Артур Хейли

Перегрузка

© Arthur Hailey, 1986

Школа перевода В. Баканова, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

«Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи».

Евангелие от Луки. Гл. 12

«О, мрак среди сиянья, мрак бескрайный…»

Дж. Мильтон. Самсон-борецПер. Ю. Корнеева

Начиная с 1974 г. темпы строительства новых энергогенерирующих мощностей в Калифорнии снизились в два раза по сравнению с темпами 1970–1974 гг. Это значит, что угроза дефицита электроэнергии с катастрофическими последствиями к 90-м годам станет весьма реальной; уже в 80-е годы ее предвосхищают временные отключения и «затемнения» со снижением напряжения в сети…

Журнал «Форчун»

Часть I

Глава 1

Жара!

Жара, удушающая, будто несколько слоев теплых одеял. Она захватила всю Калифорнию – от границы с Мексикой на юге до величественных Кламатских лесов на севере, где потихоньку переползала в Орегон. Жара угнетала и выматывала. Четыре дня назад область низкого атмосферного давления в тысячу миль длиной и три сотни миль шириной сухим, раскаленным воздухом плотно, словно курица-наседка, накрыла собой Золотой штат. Была среда, обычный июльский день – тот самый, когда, по прогнозам, тихоокеанский фронт должен был оттеснить теплые воздушные массы на восток и принести с собой немного прохлады, а на северном побережье и в горах – даже небольшие дожди. Напрасные надежды. К часу пополудни жители Калифорнии продолжали изнывать от сорокаградусной жары без малейшей надежды на облегчение.

Шесть миллионов кондиционеров мерно гудели в городах и пригородах, заводах и офисах, магазинах и жилых домах. В тысячах фермерских хозяйств Центральной долины – этой житницы мира – электрические насосы без устали перекачивали воду из глубоких скважин, чтобы напоить измученный жаждой скот и полить сохнущие посевы: зерновые, виноград, цитрусовые, люцерна, кабачки и множество других растений отчаянно жаждали влаги. На полную мощность работали холодильники и морозильные камеры, набитые продуктами. И вдобавок калифорнийцы – изнеженные, избалованные, привыкшие к комфорту, одержимые автоматизацией калифорнийцы, бездумно жгущие киловатты, – продолжали тратить электроэнергию на повседневные нужды.

К жаре Калифорнии было не привыкать: подобные времена штат переживал не раз, – но никогда еще не потреблял столько электричества.

– Ну вот и все, – сказал главный диспетчер, хотя вслух этого можно было и не произносить. – Горячий резерв закончился.

Все вокруг это уже понимали – и рядовые работники, и руководство компании, собравшееся в диспетчерском пункте «Голден стейт системс». Компания, которую обычно называли сокращенно «ГСС», была гигантской – своего рода «Дженерал моторс» на рынке коммунальных услуг. Ее колоссальные ресурсы на две трети покрывали потребность Калифорнии в электричестве и природном газе. ГСС была такой же неотъемлемой частью калифорнийской жизни, как солнце, апельсины и вино, – и именно так, как к чему-то само собой разумеющемуся, все к ней и относились. Богатая и уверенно стоящая на ногах, ГСС порой казалась настолько вездесущей, что нередко ее название в шутку расшифровывали как «Господни свет и сила».

Главный диспетчерский пункт ГСС прятался под землей, в надежно защищенном бункере, который, как выразился однажды кто-то из посетителей, напоминал помесь операционной с мостиком океанского лайнера. Самым заметным элементом был пульт управления, располагавшийся на помосте высотой в пару ступенек, там трудился главный диспетчер с шестью ассистентами. Окружающие стены представляли собой мешанину приборов и схем: блоки рубильников, подсвеченные цветными огоньками карты с линиями электропередачи и подстанциями, и индикаторы текущего статуса для двухсот с лишним генераторных установок на девяноста четырех объектах компании, разбросанных по всей Калифорнии. Благодаря особой акустике помещения здесь было тихо, хотя работа кипела вовсю: шестеро ассистентов непрерывно следили за постоянно меняющимся массивом информации.

– Вы уверены, что мы не можем закупить больше энергии? – спросил довольно высокий мускулистый мужчина без пиджака, стоявший возле помоста.

Ним Голдман, вице-президент по планированию и помощник председателя совета директоров ГСС, от жары ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы на рубашке. В просвет были видны волосы на груди – такие же черные и курчавые, как на голове, с легкой проседью. Глаза на раскрасневшемся лице смотрели с прямотой, властностью и – обычно – искрой веселья, хотя сейчас веселья не наблюдалось. Ниму Голдману было под пятьдесят, но выглядел он моложе своих лет; впрочем, и этого сегодня почти не было заметно. Вот уже несколько дней ему приходилось сидеть на работе до полуночи, а затем просыпаться в четыре утра. На выбритых до завтрака щеках успела отрасти короткая щетина. Как и все остальные в диспетчерской, Ним обливался потом – отчасти от психологической нагрузки, отчасти от того, что кондиционер последние несколько часов работал на минимальной мощности. Компания следовала собственному призыву, который настойчиво транслировали по радио и телевидению: сократить потребление электричества из-за серьезнейшего энергетического кризиса. Увы, судя по графику, очевидным образом ползущему вверх, призывы не подействовали.

Главный диспетчер – седой как лунь, он работал в компании с незапамятных времен – отреагировал на вопрос о закупках с некоторой обидой. Последние пару часов двое его подчиненных непрерывно висели на телефоне, будто городские сплетницы, пытаясь купить излишки электроэнергии в других штатах или в Канаде.

– Мы забираем у Орегона и Невады каждый свободный киловатт, мистер Голдман. Тихоокеанская линия загружена полностью. Аризона нам помогает, но у них самих проблемы. Завтра они хотели покупать у нас.

– Я сказала, что шансы равны нулю, – вставила одна из диспетчеров.

– Нам хватит ресурсов на сегодня? – нарушил молчание Дж. Эрик Хамфри, председатель совета директоров, оторвавшись от оперативной сводки, которую читал с монитора. Даже в такой момент ему не изменяла выдержка коренного бостонца: интеллигентный голос звучал негромко, а спокойствие было непроницаемым, как броня. Хамфри прожил в Калифорнии тридцать лет и построил здесь успешную карьеру, однако свойственная Западному побережью непринужденность оказалась бессильна против полученного в Новой Англии воспитания. Невысокий, худощавый, ухоженный, с контактными линзами в глазах и всегда безупречно одетый, председатель и сегодня, в изнуряющую жару, щеголял в темном костюме-тройке и, кажется, даже не взмок.

– Не похоже, сэр. – Главный диспетчер закинул в рот очередную таблетку гелусила – бог знает какую по счету за сегодняшний день. Из-за постоянного стресса на работе диспетчеры вечно глотали таблетки от изжоги, и компания, заботясь о сотрудниках, поставила для них бесплатный диспенсер.

– Разве что совсем впритык – и то, если повезет, – добавил Ним Голдман, обращаясь к председателю.

Диспетчер был прав: ГСС задействовала абсолютно весь свой горячий резерв. Никто не говорил вслух того, что и так было известно всем присутствующим: как у любой энергетической компании, резерв «Голден стейт» делился на горячий и холодный. Горячий составляли генераторы, работающие на малых оборотах, которые можно моментально разогнать до полной мощности; холодный – установки в режиме ожидания, способные выдать полную мощность за десять-пятнадцать минут.

Час назад до горячего повысили статус последнего холодного резерва – двух газовых турбин на электростанции под Фресно, по шестьдесят пять тысяч киловатт каждая.

Турбины привели в движение, и к этому моменту они также работали на максимуме. Резервы были исчерпаны полностью.

Голос подал грузный мужчина угрюмого вида, с лицом как на старинной пивной кружке и кустистыми бровями, который внимательно прислушивался к обмену репликами между председателем совета директоров и диспетчером.

– Чертовы метеорологи! Если бы нам дали нормальный прогноз на сегодня, мы бы подготовились! – Рэй Паулсен, вице-президент по энергоснабжению, в раздражении отошел от стола, где вместе с другими разглядывал кривые потребления электроэнергии, сравнивая сегодняшние показатели с показателями прошлогоднего пика жары.

– Все прогнозы говорили одно и то же, – возразил Ним Голдман. – Я читал вчера вечером газету, слушал утром радио – везде обещали похолодание на сегодня.

– Вот оттуда она все и взяла – из вчерашней газеты! Вырезала ножницами и на карточку прилепила!

Паулсен гневно уставился на Нима, а тот пожал плечами. Ни для кого не было секретом, что эти двое недолюбливали друг друга. Работа Нима, который руководил планированием и одновременно был помощником председателя, давала ему расширенные полномочия, позволявшие вмешиваться в деятельность разных департаментов ГСС. Несколько раз ему довелось, скажем так, вторгнуться на территорию Паулсена, чему тот был бессилен помешать.

– Если вы про меня, Рэй, то хотя бы уж называйте по имени. Я вам не «она».

Все обернулись. На пороге стояла Миллисент Найт – миниатюрная, уверенная в себе брюнетка, возглавлявшая корпоративную метеорологическую службу. Ее появление, впрочем, не было неожиданным: департамент метеорологии, включая кабинет мисс Найт, находился здесь же, отделенный от диспетчерской одной лишь стеклянной перегородкой.

Если кого-то и смутил приход Миллисент Найт, то точно не Рэя Паулсена. Восхождение по карьерной лестнице в «Голден стейт» далось ему нелегко: начинал он тридцать пять лет назад младшим монтажником в бригаде, дослужился до линейного мастера, потом до бригадира – и так далее, до самого верха. Однажды во время метели в горах его сдуло с опоры порывом ветра. Травмированная спина напоминала о себе до сих пор, заставляя Рэя постоянно сутулиться. Компания оплатила молодому Паулсену учебу на вечернем отделении колледжа, он получил диплом инженера, а за долгие годы работы в ГСС изучил компанию вдоль и поперек. Увы, учтивость и хорошие манеры в число его навыков так и не вошли.

– Не пори чушь, Милли! – выпалил он в ответ метеорологу. – Я сказал что думал, как всегда говорю – как мужчине бы сказал. Раз занимаешь мужскую должность, то и говорить по-мужски будь готова!

– Мужчина, женщина – при чем тут это вообще? – возмутилась мисс Найт. – Вы прекрасно знаете, что точность прогнозов у нашего департамента – восемьдесят процентов. Точнее вам не скажут нигде.

– Зато сегодня вы капитально опозорились!

– Ради бога, Рэй! – вмешался Ним Голдман. – Никакой пользы от обвинений нет.

Мистер Хамфри на протяжении стычки не повел и бровью. Иногда казалось, будто председатель совета директоров втайне не против, чтобы его советники были на ножах, если только не страдает работа, хотя сам он, разумеется, никогда бы в этом не признался. В деловом мире существовала теория, будто компании, где царят мир и покой, не развиваются; похоже, к ее сторонникам относился и мистер Хамфри. Впрочем, когда нужно, он умел обрывать все споры.

Строго говоря, в данный момент высшим чинам компании – Хамфри, Голдману, Паулсену – делать в диспетчерской было нечего. Персонала хватало. Порядок действий во внештатной ситуации был выработан давным-давно и известен всем, большинство действий выполнялось автоматически, а для верности под рукой имелись подробные инструкции. Тем не менее в таких сложных, как сейчас, ситуациях диспетчерская с ее возможностью следить за происходящим в реальном времени притягивала руководство словно магнитом.

В воздухе висел главный вопрос: превысит ли потребление электроэнергии ее выработку? Если это случится, то на подстанциях неизбежно сработают защитные выключатели, часть Калифорнии останется без света, и возникнет хаос.

С десяти часов утра ГСС уменьшила напряжение в сети на восемь процентов по сравнению со стандартным. Это позволяло немного снизить потребление, но одновременно означало, что электрические пишущие машинки, фены для волос, холодильники получали на десять вольт меньше, чем обычно, а тяжелое оборудование – на девятнадцать-двадцать. При пониженном напряжении все работало немного хуже, а электромоторы нагревались сильнее и шумели больше. Проблемы возникли и у некоторых компьютеров – те, что не были оборудованы стабилизаторами, автоматически отключились до восстановления нормального питания.

Побочным эффектом стало уменьшение картинки в домашних телевизорах – теперь изображение не достигало границ экрана. Впрочем, серьезного ущерба это не должно было нанести. Освещение тоже слегка померкло – обычные лампы накаливания светили чуть тусклее. Однако дальше снижать напряжение было нельзя. Если уменьшить его больше, чем на восемь процентов, электромоторы начнут перегреваться еще сильнее, выходить из строя и создавать опасность пожара. Так что если принятые меры не принесут эффекта, выход оставался один – ограничение нагрузки, а это значило полное отключение электричества в целых районах.

Все должно было решиться в следующие два часа. ГСС следовало продержаться до вечера, пережив послеобеденный пик нагрузки. Тогда потребление энергии упадет до завтрашнего дня, и все будет хорошо – если, конечно, завтра похолодание все-таки наступит. Но если нагрузка продолжит расти, как росла весь день… может случиться худшее.

Рэя Паулсена нелегко было сбить с выбранного пути.

– Ну так что, Милли, – настойчиво повторил он, – сегодняшний прогноз просто ни в какие ворота, правда же?

– Да, правда. Если вы настаиваете на такой несправедливой и оскорбительной формулировке. – Темные глаза Миллисент Найт сверкнули гневом. – А еще правда в том, что в тысяче миль от берега имеется область высокого атмосферного давления – называется «Гавайский антициклон». Он может влиять на погоду в Калифорнии, и тогда все прогнозы ошибаются на сутки или двое. Или вы настолько поглощены своими электрическими сетями, что не знаете этого элементарного факта? – презрительно добавила она.

– Нет, погодите! – Краска бросилась Паулсену в лицо.

Милли Найт не обратила внимания на его восклицание:

– И еще. Мой отдел добросовестно делает прогнозы. Однако прогноз, если вы забыли, – это именно прогноз, он подразумевает вероятность. Я не предлагала вам закрывать «Магалию-2» на техобслуживание: вы сами приняли решение, – а теперь пытаетесь свалить вину на меня.

Раздались смешки.

– Туше! – сказал кто-то.

То, что остановка «Магалии» усугубила сегодняшнюю ситуацию, понимали все. «Магалия-2», одна из электростанций ГСС к северу от Сакраменто, представляла собой огромный паровой генератор мощностью шестьсот тысяч киловатт. Десять лет, с момента постройки, она приносила компании головную боль. Половину времени генератор не работал вообще – то из-за разрыва труб бойлера, то из-за других, еще более серьезных поломок; последний простой, когда меняли трубы пароперегревателя, продолжался девять месяцев. И даже после этого проблемы не решились окончательно.

Как сказал один из инженеров, поддерживать работу «Магалии-2» – все равно что удерживать на плаву крейсер с пробоиной в борту.

Всю последнюю неделю управляющий станцией умолял Рэя Паулсена позволить ему заглушить «Магалию-2», чтобы починить протекающие трубы, «пока проклятый чайник не взорвался к чертям», как он выразился. Вплоть до вчерашнего дня Паулсен отказывал наотрез: еще до прихода нынешней жары мощности «Магалии-2» были необходимы – на других станциях проводился внеплановый ремонт. Вечная история: приходилось выбирать, что сделать в первую очередь, порой на свой страх и риск. Прошлым вечером, прочитав прогноз о грядущем похолодании, Паулсен дал добро. Генератор остановили немедленно, а через несколько часов, едва бойлер остыл, начались ремонтные работы. К утру «Магалию-2» полностью заглушили, а из труб бойлера вырезали поврежденные секции. И как бы отчаянно в ней ни нуждались теперь, установку не удастся ввести в строй раньше чем через два дня.

– Если бы прогноз был верным, – прорычал Паулсен, – мы бы не отключали «Магалию».

Председатель покачал головой – он услышал достаточно. Позднее можно провести служебное расследование. Сейчас не время.

Ним Голдман, совещавшийся о чем-то с диспетчерами у пульта управления, громко объявил, заглушив своим сильным голосом другие разговоры:

– Через полчаса придется начать отключения. – Он бросил взгляд на председателя. – Думаю, нужно сообщить в СМИ. Еще есть время пустить оповещения по телевизору и по радио.

– Займитесь этим, – ответил Хамфри. – И свяжите меня с губернатором.

– Да, сэр. – Помощник диспетчера взялся за телефон.

У всех в помещении вытянулись лица. За всю историю компании, насчитывавшую столетие с четвертью, она впервые по собственной инициативе отказывала потребителям в предоставлении услуг.

Ним Голдман уже звонил в отдел по связям с общественностью, находившийся в соседнем здании. Предупреждения разошлют немедленно. Пиарщики компании прекрасно знали, что делать в таких случаях; обычно последовательность отключений была известна только нескольким ответственным лицам внутри компании, сейчас же ее предстояло обнародовать. Несколько месяцев назад было решено, что отключения – если и когда они начнутся – в рамках корпоративной политики нужно называть веерными затемнениями, тем самым подчеркивая их временный характер и равные условия, в которых окажутся все районы. Термин придумала юная секретарша, после того как ее начальство, несмотря на более солидный возраст и более высокую зарплату, не смогло предложить ничего достойного. Отвергнутые варианты включали, например, «поэтапные ограничения».

– Я позвонил в офис губернатора в Сакраменто, сэр, – сообщил помощник диспетчера Эрику Хамфри. – Там говорят, что губернатор у себя на ранчо под Стоктоном. Они попробуют с ним связаться. Просят, чтобы вы оставались на линии.

Председатель кивнул, взяв в руки телефонную трубку.

– А кто-нибудь знает, где шеф? – спросил он, прикрыв ее рукой.

Слово «шеф» не требовало пояснений – так называли главного инженера компании Уолтера Толбота, тихого невозмутимого шотландца предпенсионного возраста, умевшего разрешать трудные ситуации, как никто другой.

– Да, – ответил Ним Голдман. – Он поехал взглянуть на Биг-Лил.

– Надеюсь, там все в порядке, – нахмурился председатель.

Все инстинктивно повернулись к приборному щиту с надписью «Ла Мисьон № 5». Это и была Биг-Лил – новейшая и крупнейшая генераторная установка на электростанции «Ла Мисьон» в пятидесяти милях от города.

Биг-Лил – которую прозвали так журналисты, потому что ее строила компания «Лилиен индастриз» из Пенсильвании – была настоящим монстром, вырабатывавшим миллион с четвертью киловатт. Она сжигала колоссальные объемы топлива и вырабатывала раскаленный пар, вращавший гигантскую турбину. Станция нередко подвергалась критике. Еще на стадии планирования ряд экспертов называли постройку такого мощного генератора безумием – ведь это подразумевало слишком большую зависимость от единственного источника электроэнергии; свои выводы они обосновывали путем ненаучных метафор с упоминанием яиц и корзины. С ними спорили другие эксперты, указывая на «экономию за счет масштабов»: производство электроэнергии в больших объемах всегда дешевле. Сторонники второй точки зрения одержали верх, и, казалось, не зря – по крайней мере, казалось до сих пор. За два года, прошедших с пуска Биг-Лил, стало ясно, что она действительно куда экономичнее, чем менее мощные генераторы, невероятно надежна и в целом не доставляет никаких проблем. Сегодня ленточный самописец в диспетчерском центре радовал глаз: Биг-Лил работала на максимуме, обеспечивая шесть процентов общего объема производимой электроэнергии.

– Утром был небольшой сбой – проявилась легкая вибрация турбины, – сказал Рэй Паулсен, обращаясь к председателю. – Мы с шефом посоветовались и сошлись на том, что, скорее всего, там ничего серьезного, но лучше взглянуть.

Хамфри одобрительно кивнул. Будь главный инженер сейчас здесь, в диспетчерской, это все равно бы ничего не поменяло. Пожалуй, в его отсутствие даже спокойнее.

– Губернатор на линии, – объявил оператор в трубке у Хамфри.

Секундой позже раздался знакомый голос:

– Добрый день, Эрик.

– Добрый день, сэр. Боюсь, я с не очень хорошими…

Именно в тот момент все и случилось.

Зуммер, располагавшийся среди прочих приборов под надписью «Ла Мисьон № 5», вдруг разразился несколькими короткими трелями, настойчивыми и резкими. Красным и оранжевым замигали тревожные огни. Игла самописца, соответствующая пятому генератору, замерла на мгновение, а затем ее линия круто спикировала вниз.

– Господи! – ахнул кто-то. – Биг-Лил заглохла.

В доказательство сказанного самописец и приборы показали падение мощности до нуля.

Реакция последовала немедленно. Электрическая пишущая машинка в диспетчерской внезапно ожила, застрекотала, выплевывая отчеты один за другим, – значит, по команде компьютера сработали сотни автоматов на подстанциях и распределительных узлах. Они защитят систему и не допустят повреждения других генераторов.

Но для огромных территорий в штате это означало блэкаут. За две-три секунды миллионы людей, застигнутые врасплох в самых разных местах: фабричные рабочие и офисные служащие, фермеры, домохозяйки, покупатели и продавцы в магазинах, рестораторы, печатники, автозаправщики, биржевые брокеры, гостиничные работники, парикмахеры, киномеханики и зрители, водители трамваев, телевизионщики и их зрители, бармены, сортировщики почты, виноделы, врачи, стоматологи, ветеринары, игроки в пинбол… в общем, абсолютно все – остались без света и электроэнергии, лишенные возможности доделать то, что делали в момент отключения.

Лифты в зданиях замерли между этажами. В аэропортах, где только что кипела жизнь, работа практически остановилась. На улицах и шоссе погасли светофоры, создав на дорогах невообразимый хаос.

Примерно одна восьмая Калифорнии – то есть площадь, превосходящая по размерам Швейцарию, с населением три миллиона жителей – была парализована. То, что еще несколько минут назад казалось потенциальной угрозой, вдруг стало суровой реальностью – более суровой, чем все, чего они боялись.

На пульте связи, запитанном от отдельной цепи и тем самым защищенном от частых отключений, три диспетчера уже погрузились в работу: раздавали указания, звонили на электростанции и в распределительные центры, изучали карты, выдвигаемые движением педали, и дисплеи в поисках информации. За цепочкой событий, которые запустил компьютер, теперь было не угнаться.

– Эй, – сказал губернатор в телефонную трубку Хамфри, – у нас только что все погасло.

– Знаю, – произнес председатель. – Я как раз об этом собирался сообщить.

По другому телефону – прямой линии в диспетчерскую «Ла Мисьон» – Рэй Паулсен кричал:

– Какого черта случилось с Биг-Лил?

Глава 2

Взрыва на электростанции «Ла Мисьон», принадлежавшей «Голден стейт системс», не предвещало ничто.

Всего лишь получасом ранее Уолтер Толбот, главный инженер, прибыл на «Ла Мисьон № 5» – то есть к Биг-Лил, – чтобы разобраться с зафиксированной ночью незначительной вибрацией. Высокий и поджарый, шеф неизменно выглядел хмуро, но обладал живым чувством юмора и до сих пор разговаривал с сильным шотландским акцентом, хотя уже сорок лет соприкасался с шотландской культурой разве что на обеде в честь дня рождения Роберта Бернса в Сан-Франциско. Толбот предпочитал делать все не спеша и так же не спеша и основательно исследовал сегодня Биг-Лил – вместе с управляющим станцией Даниэли, вежливым, интеллигентного вида инженером. Все это время огромный генератор продолжал работать, производя достаточно энергии, чтобы зажечь двадцать миллионов электрических ламп.

Натренированные уши главного инженера и управляющего без труда различали внутри турбины слабую вибрацию, отличавшуюся от ее обычного равномерного гудения. Тем не менее, проведя несколько тестов, в том числе прослушав опорный подшипник с помощью щупа с нейлоновым наконечником, шеф, по-шотландски глотая часть букв, объявил:

– Беспоко’ся не о чем. Красотка будет вести ся хо’ошо. А мы п’том разберемся, что к чему.

Они стояли на металлических решетках пола совсем рядом с Биг-Лил, в турбинном зале, чем-то похожем на собор. Огромный турбинный генератор, длиной в целый городской квартал, восседал на бетонных основаниях, и каждый из семи его корпусов напоминал выброшенного на берег кита.

Ниже располагался массивный паровой блок, где трубы под высоким давлением тянулись к бойлеру, а от бойлера – к турбине и служебным помещениям. На обоих инженерах были защитные каски и наушники. Увы, они не могли защитить от взрыва, прогремевшего мгновение спустя. Заложенный на полу главного турбинного зала заряд динамита, попутно сбив взрывной волной Толбота и Даниэли, разорвал паропровод диаметром три фута – один из тех, что соединяли бойлер с паровым блоком. В трубе поменьше, по которой шло смазочное масло, также образовалась пробоина. Взрыв и последовавший выброс пара произвели оглушительный грохот, и струя раскаленного пара температурой более пятисот градусов по Цельсию, под давлением более ста шестидесяти атмосфер, ударила сквозь металлические решетки пола, на которых стояли главный инженер и управляющий.

Оба умерли мгновенно – сварившись, как овощи в пароварке. Через несколько мгновений все вокруг затянуло плотным черным дымом от пробитого маслопровода, где теперь полыхало пламя, – искру, должно быть, высекли разлетевшиеся во все стороны металлические осколки.

Двое рабочих, красивших что-то высоко на лесах в турбинном зале, попытались спастись от черного дыма, но безуспешно – оба упали и разбились.

Уцелела только диспетчерская, которая находилась в двухстах футах от турбинного зала, за двойными дверями. Благодаря автоматике и быстрой реакции технолога за пультом управления Биг-Лил удалось сразу же заглушить, предотвратив дальнейшее повреждение важнейших узлов турбогенератора.

Потребовалось несколько дней расследования, во время которого специалисты кропотливо перебирали обломки, а помощники шерифа и агенты ФБР – опрашивали свидетелей, прежде чем были выяснены причины и обстоятельства взрыва. Однако подозрения на теракт возникли сразу – и позднее подтвердились.

Собранная в процессе расследования информация позволила в конечном счете составить достаточно ясную картину взрыва и событий, ему предшествовавших.

В два сорок пополудни белый мужчина среднего телосложения, чисто выбритый, с бледным, землистого оттенка лицом, в очках со стальной оправой и форме офицера «Армии спасения» пешком подошел к главному входу «Ла Мисьон».

В руках у него был «дипломат».

Охраннику у ворот он вручил письмо на официальном бланке с логотипом «Голден стейт системс», с распоряжением предоставить ему доступ на предприятия ГСС с целью сбора пожертвований для благотворительной программы «Армии спасения» – бесплатных завтраков для нуждающихся детей.

Охранник сказал, что посетителю необходимо пройти в офис управляющего электростанцией и отдать письмо ему, объяснив, где находится офис: на втором этаже основного здания, с поста охраны его не видно. Посетитель прошел в указанном направлении. Примерно через двадцать минут охранник увидел, как он идет обратно и покидает территорию станции. «Дипломат» по-прежнему был при нем.

Через час прогремел взрыв.

Как отмечалось в последовавшем коронерском расследовании, будь меры безопасности строже, посетитель не смог бы проникнуть на территорию электростанции без сопровождения. Но перед ГСС – как и перед другими предприятиями коммунального хозяйства – постоянно стояла одна и та же дилемма. Строгая охрана всех объектов – девяноста четырех электростанций, множества подсобных помещений и складов, сотен подстанций без постоянного персонала, а также разбросанных по огромной территории представительств и головного офиса, располагавшегося в двух соединенных между собой небоскребах, – стоила бы целого состояния. Сейчас, когда расходы на топливо, зарплаты и все остальное достигли небывалых высот, а клиенты постоянно жаловались на высокую стоимость электроэнергии и газа, дополнительных издержек следовало избегать как огня. Так что численность охраны была незначительной – больше для видимости; компания шла на осознанный риск.

Вот только для «Ла Мисьон» такой риск, унесший четыре человеческие жизни, оказался слишком высок.

В ходе полицейского расследования удалось установить несколько фактов. Предполагаемый офицер «Армии спасения» на самом деле таковым не являлся, а форму, вероятно, украл. Письмо, которое он показал охране, было поддельным, хотя, возможно, и напечатанным на настоящем бланке ГСС – его не так уж трудно достать. Никто из сотрудников написать письмо не мог: компания никогда не позволила бы собирать пожертвования на рабочем месте. Кем оно было подписано, охранник «Ла Мисьон» не помнил – помнил только, что в качестве подписи стояла какая-то закорючка.

Также было установлено, что, оказавшись на территории станции, посетитель не пошел в кабинет управляющего: никто его там не видел – если бы видели, то наверняка бы не забыли.

Дальше начинались предположения.

Скорее всего, человек, выдававший себя за офицера «Армии спасения», спустился по короткой металлической лестнице на служебный этаж непосредственно под главным турбинным залом. Там, как и в главном зале, отсутствовали стены, мешающие обзору, так что основания генераторов были ясно видны сквозь металлическую решетку потолка – он же пол верхнего зала. Биг-Лил – энергоустановку номер пять – ни с чем не спутаешь: она выделялась размером и конфигурацией окружающего оборудования.

Возможно, у преступника имелась карта завода, хотя без нее можно было обойтись. Планировка основного здания была несложной: фактически просто бетонная коробка. Возможно, он также знал, что «Ла Мисьон», будучи современной электростанцией, высоко автоматизирована и сотрудников там минимум, поэтому есть все шансы остаться незамеченным.

Почти наверняка злоумышленник подобрался к Биг-Лил снизу. Там он открыл «дипломат», где лежало взрывное устройство, осмотрелся, стараясь найти максимально незаметное место для установки бомбы, и в конце концов заметил удобный металлический фланец там, где сходились две паровых трубы. Приведя в действие таймер, он дотянулся до выбранного места и закрепил взрывное устройство. Здесь недостаточные технические знания его и подвели: будь преступник лучше знаком с конструкцией электростанции, он поместил бы бомбу ближе к основному валу генератора, где она произвела бы максимальные разрушения – быть может, даже вывела Биг-Лил из строя на целый год.

Эксперты по взрывотехнике подтвердили, что технически это было возможно. По их словам, подрывник использовал взрывное устройство направленного действия – коническую динамитную шашку, после детонации порождающую взрывную волну, которая сметает все на своем пути со скоростью пули. В данном случае на пути оказалась паровая труба, отходившая от бойлера.

Установив взрывное устройство, преступник никем не замеченным вышел из главного здания и дошел до ворот, через которые и покинул территорию станции, привлекая еще меньше внимания, чем при своем появлении. О его дальнейших передвижениях не было известно ничего. Не удалось следствию и установить его личность – несмотря на все предпринятые усилия. Правда, на радиостанцию поступил звонок: ответственность за взрыв брала на себя некая подпольная революционная группировка «Друзья свободы», но о ее составе или местонахождении у полиции не было никакой информации.

Все это, однако, случилось позже. Пока же, через девяносто минут после взрыва, на «Ла Мисьон» царил хаос.

Пожарным, приехавшим после того, как сработал автоматический сигнал тревоги, лишь с большим трудом удалось потушить пламя, вспыхнувшее из-за разлива масла, и обеспечить вентиляцию в главном турбинном зале и ниже, чтобы вытянуть плотный черный дым. Когда наконец воздух в достаточной степени очистился, удалось извлечь тела четырех погибших. Главный инженер и управляющий станцией были едва узнаваемы из-за ожогов горячим паром – один из сотрудников с содроганием сказал, что они напоминали отварных лобстеров.

После быстрого осмотра выяснилось: повреждения пятого генератора незначительны. Заклинивший подшипник, куда из-за взрыва перестала подаваться смазка, придется заменить – и все. Ремонтные работы, включая замену паровых труб, займут неделю, после чего гигантская установка заработает вновь. По иронии судьбы во время ремонта будет решена и проблема вибрации, разобраться с которой приезжал главный инженер.

Глава 3

– Система распределения электроэнергии, где случился незапланированный блэкаут на большой площади, похожа на детскую игру «Подбери карты», – терпеливо объяснял Ним Голдман. – Вот перед вами колода карт – а вот в следующий момент все они раскиданы по полу. И их нужно собирать одну за другой, а это требует времени.

На смотровую галерею чуть выше диспетчерской, отделенную от нее стеклянной перегородкой, несколько минут назад пустили репортеров, которых поспешили направить в ГСС всевозможные СМИ – газеты, радио, телевидение. Вице-президент «Голден стейт» по связям с общественностью Тереза Ван Бюрен попросила Нима ими заняться – так и случилась импровизированная пресс-конференция.

Некоторые из журналистов были настроены недоброжелательно: им казалось, что ответов недостаточно.

– Ой, бога ради! – воскликнула репортер из «Калифорния экземинер» Нэнси Молино. – Давайте обойдемся без ваших доморощенных метафор. Скажите толком: в чем проблема? Кто виноват? И что вы собираетесь делать – если вообще собираетесь? Когда дадут электричество?

Мисс Молино была дамой яркой, резкой и по-своему привлекательной: четко прорисованные скулы намекали на высокомерие – которое и правда было ей свойственно; на лице обычно выражалась смесь любопытства и скепсиса, граничащего с презрением. Помимо этого, она была элегантной, облаченной в дорогую одежду, которая прекрасно сидела на ее стройном теле, – и чернокожей. В профессиональном плане Нэнси заслужила репутацию бескомпромиссного расследователя и изобличителя коррупции. Ним смотрел на нее, как смотрел бы на острую, будто игла, сосульку. Мисс Молино явно не питала пиетета к ГСС.

Остальные репортеры согласно закивали.

– В чем проблема? Во взрыве на «Ла Мисьон». – Ним едва не огрызнулся. – Насколько нам известно, погибло по меньшей мере два человека, причем информация неполная – на станции горят нефтепродукты и сильное задымление.

– Имена погибших известны? – спросил кто-то.

– Да, но мы пока не можем их обнародовать. Сначала необходимо сообщить семьям.

– Известна ли причина взрыва?

– Нет.

– А когда возобновится подача электроэнергии? – вновь вмешалась мисс Молино.

– Частично мы ее уже возобновили. В остальном – в течение четырех часов, максимум шести. К сегодняшнему вечеру все будет нормально.

Все должно быть нормально, подумал Ним. Только не для Уолтера Толбота. Несколько минут назад в диспетчерской с ужасающей внезапностью прозвучала весть о том, что главный инженер находился на месте взрыва и предположительно погиб. Нима связывала с шефом долгая дружба, и он пока не мог осознать потерю – не то что оплакать. Это придет позже. С Даниэли, управляющим электростанцией «Ла Мисьон», Ним был знаком только шапочно – его смерть, хоть и трагичная, не ощущалась так остро. Сквозь звуконепроницаемую стеклянную перегородку, отделявшую смотровую галерею от собственно диспетчерской, Ним видел, что у пульта управления по-прежнему кипит работа. Ему хотелось вернуться туда как можно скорее.

– Завтра опять будут отключения? – спросил корреспондент телеграфного агентства.

– Если, как ожидается, спадет жара, то нет.

Вопросы продолжали сыпаться, и Ним пустился в объяснения по поводу пиковых нагрузок в период аномально высокой температуры.

– Вы хотите сказать, – язвительно произнесла Нэнси Молино, – что ничего не предвидели, не планировали, не готовились ни к каким внештатным ситуациям?

Краска бросилась Ниму в лицо.

– Планирование не…

Договорить ему не удалось.

В галерею вернулась Тереза Ван Бюрен, директор по связям с общественностью, – невысокая, плотная, энергичная женщина сорока пяти лет, неизменно одетая в мятые льняные костюмы и практичные коричневые ботинки. Нередко она выглядела растрепанной и непричесанной, будто загнанная домохозяйка, а не опытный профессионал из руководства крупной корпорации.

– У меня официальное заявление, – сказала миссис Ван Бюрен взволнованным голосом. Лист бумаги в ее руках дрожал. В помещении воцарилось молчание. – Мы получили информацию, что погибло четыре человека, а не два. Все они – сотрудники компании, и в момент взрыва выполняли служебные обязанности. В настоящий момент мы связываемся с родными, и через несколько минут представим вам поименный список погибших с краткими биографиями. Я также уполномочена сообщить, что по основной версии причиной взрыва стал теракт.

Пока Терезу Ван Бюрен засыпали вопросами, Ним потихоньку выбрался из комнаты.

* * *

Под руководством центральной диспетчерской электрические сети шаг за шагом возвращались к нормальной работе.

У пульта связи главный диспетчер, жонглируя двумя телефонными трубками и щелкая целой батареей кнопок, негромко отдавал распоряжения ремонтникам, пытаясь восстановить соединения с различными электростанциями, автоматически разорванные при остановке Биг-Лил.

Лишь обеспечив работу Тихоокеанской линии электропередачи, диспетчер откинулся в металлическом крутящемся кресле и выдохнул с заметным облегчением, а потом вновь вернулся к кнопкам, подавая в сеть нагрузку. Он искоса глянул на вошедшего в диспетчерскую Нима:

– Половину сделали, мистер Голдман.

Значит, на половине всей территории, где произошел блэкаут, энергоснабжение возобновилось.

Автоматика могла отрубить систему быстрее, чем любой оператор – что она и сделала, – но повторное подключение производилось вручную. Этим и занимались сейчас техники под руководством диспетчерской. В первую очередь электроэнергию подавали в города – их районы постепенно оживали один за другим, – затем дело дошло и до окраин, особенно тех, где много промышленных предприятий. Сельским поселениям придется подождать чуть дольше. Последней подключат сельскую глубинку, которая находится на нижней ступени энергетической иерархии.

Были и исключения. В больницы, на очистные сооружения и телефонные станции – то есть на жизненно необходимые предприятия – электричество подавалось вне очереди. Конечно, там обычно стояли автономные генераторы, но они покрывали потребности лишь частично, для нормальной работы требовалось питание извне. Имелись и отдельные потребители с особыми нуждами – их тоже следовало учитывать.

Главный диспетчер перевел взгляд на необычную карту подключений, усеянную цветными кружками, которую обсуждал по одному из телефонов.

Дождавшись, когда он положит трубку, Ним спросил:

– А это что?

– Вы раньше не видели? – удивился диспетчер.

Ним покачал головой. Даже вице-президент по планированию не мог запомнить – да хотя бы просто рассмотреть – все схемы и диаграммы, относящиеся к деятельности такой огромной корпорации, как ГСС: они исчислялись тысячами.

– Это карта жизнеобеспечивающего оборудования в частных домах. – Диспетчер подозвал одного из помощников и уступил ему место в кресле. – Надо передохнуть.

Он пригладил седые волосы жестом, который выдавал сильную усталость, рассеянно отправил в рот еще одну таблетку гелусила и, сбросив на минуту груз ответственности, с облегчением придвинул к себе карту, чтобы показать ее Ниму.

– Красные кружки – аппараты ИВЛ, искусственное легкое, как их еще называют. Зеленые – аппараты для гемодиализа. Вот здесь, оранжевый – кислородная станция для младенца. Такие карты есть для каждого подразделения, мы их постоянно обновляем. Данные берем у больниц.

– Я сейчас узнал много нового, – произнес Ним, завороженно погружаясь в изучение карты.

– Системы жизнеобеспечения можно переключить на аккумуляторы, если что, – продолжал диспетчер. – Но все равно отключения опасны. Мы стараемся быстро проверять, все ли в порядке, если в районе блэкаут. На крайний случай у нас есть мобильные генераторы.

– Мобильных генераторов у нас мало. Разве их хватит на всех при масштабном отключении, как сегодня?

– Не хватит. И бригад на линии не хватает. Но сегодня нам повезло. Наши ребята проверили – с жизнеобеспечивающим оборудованием проблем нигде не было. – Диспетчер указал на карту. – И мы уже подключили всех обратно.

В том, что посреди всех катаклизмов кто-то помнил и заботился о горстке нуждающихся людей, было что-то трогательное и обнадеживающее. Ним оглядел карту. Вот хорошо знакомый ему перекресток: пересечение улиц Лейквуд и Бальбоа. Красным кружком был отмечен многоквартирный дом, мимо которого он проезжал бесчисленное множество раз. Рядом шла надпись «Слоун» – видимо, фамилия больного, подключенного к искусственному легкому. «Кто такой этот Слоун? – подумал Ним. – Что он за человек?»

Долго размышлять ему не дали.

– Мистер Голдман, с вами хочет поговорить председатель. Он звонит с «Ла Мисьон».

Ним взял телефонную трубку, которую протянул ему помощник диспетчера.

– Ним, – послышался голос Эрика Хамфри, – ты ведь хорошо знал Уолтера Толбота? – Даже сейчас, в кризисной ситуации, председатель говорил в обычной невозмутимой манере. Едва поступили первые вести с «Ла Мисьон», он вызвал свой лимузин и вместе с Рэем Паулсеном выехал на место.

– Да, мы были хорошими друзьями, – сказал Ним, чувствуя, как дрогнул голос. Подступили слезы. Они с Уолтером прониклись взаимной симпатией с того самого момента, как Ним пришел работать в «Голден стейт системс» одиннадцать лет назад, и часто разговаривали по душам. Трудно представить, что таких разговоров больше не будет.

– А жену Уолтера ты хорошо знаешь?

– Ардит? Да, хорошо. – Ним почувствовал, что председатель колеблется. – Как оно там?

– Плохо. Я никогда раньше не видел паровых ожогов. И, надеюсь, не увижу. Кожа почти вся слезла, сплошные пузыри и голое мясо. Лица почти неузнаваемы. – На мгновение показалось, что Эрик Хамфри теряет самообладание, но в следующую секунду он спокойно продолжил: – Я хочу, чтобы ты как можно скорее связался с миссис Толбот. Я так понял, она очень расстроена, это естественно. Может, у тебя получится ее немного успокоить, ты ведь друг семьи. И, пожалуйста, убеди ее не ездить в морг. Нельзя, чтобы она видела тело мужа.

– Господи, Эрик. Почему я?

– Кто-то должен, а ты хорошо знал их обоих – лучше, чем все остальные. Я попросил друга Даниэли так же поговорить с его женой.

«Почему ты не сделаешь это сам? – хотелось возразить Ниму. – Ты ведь наш главнокомандующий, ты получаешь огромную зарплату – вроде бы достаточно, чтобы раз в жизни заняться грязной, неприятной работой. И разве человек, погибший при исполнении служебных обязанностей, не достоин того, чтобы его семье позвонил лично глава компании?»

Ничего этого он, однако, не сказал, прекрасно зная, что Эрик Хамфри отдает работе много сил, но очень не любит оказываться на виду, предоставляя Ниму или еще кому-то из компании принимать удар на себя.

– Хорошо. Я поговорю с ней.

– Спасибо. И, пожалуйста, передай миссис Толбот мои искренние соболезнования.

Выпустив из рук телефонную трубку, Ним погрузился в мрачные размышления. Он совсем не умел вести себя в таких ситуациях. Когда рано или поздно придет время увидеться с Ардит Толбот, его наверняка захлестнут эмоции и будет трудно найти нужные слова.

На выходе из диспетчерской он столкнулся с Терезой Ван Бюрен – судя по виду, выжатой как лимон (вероятно, поспособствовало общение с репортерами), – а кроме того, Тереза тоже была дружна с Уолтером Толботом.

– Тяжелый сегодня день, – промолвила она.

– Да, – кивнул Ним и рассказал ей, какое поручение дал ему Эрик Хамфри.

– Да уж, не завидую. Задача не из простых, – поморщилась вице-президент по связям с общественностью. – Кстати, я слышала, ты поцапался с Нэнси Молино.

– Вот же стерва! – с чувством сказал Ним.

– Не без того. Зато журналистка хорошая, смелая – куда лучше, чем куча безмозглых клоунов, которых мы то и дело видим на пресс-конференциях.

– Странно слышать это от тебя. Она ведь сразу была настроена против нас – до того даже, как выяснилось, в чем дело.

Тереза пожала плечами.

– Наша компания достаточно толстокожая – эти пращи и стрелы она переживет. И потом, может, Нэнси не просто так задирается – может, она вас провоцирует, чтобы вытянуть побольше информации. Боюсь, Ним, ты недооцениваешь женщин, видимо думаешь, что они годятся только для постельных упражнений. По слухам, с этим у тебя все в порядке. Ты у нас охотник за юбками, да? – Тереза посмотрела на него с материнским выражением. – Впрочем, наверное, зря я сейчас. Иди, удачи тебе с женой Уолтера.

Глава 4

Втиснувшись – субтильным телосложением он не отличался – за руль своего двухместного «Фиата X1/9», Ним Голдман нырнул в лабиринт центральных улиц. Уолтер и Ардит жили на северо-востоке, в пригороде Сан-Рок. Ним часто бывал у Толботов и хорошо знал дорогу.

Близились сумерки, и вечерние пробки рассосались, хотя движение еще было плотным. Стало прохладнее, но ненамного.

Ним поерзал, пытаясь поудобнее устроиться на водительском сиденье, и в который раз подумал, что в последнее время набрал вес и если его не сбросить, то отношения с «фиатом» зайдут в тупик. Менять машину он не хотел. Она олицетворяла его убежденность, что обладатели больших автомобилей зря тратят бензин, и скоро этому мнимому благополучию придет конец: грядут катаклизмы, в частности – тяжелейший энергетический кризис.

Ним не сомневался: сегодняшний блэкаут – всего лишь начало, горький аперитив, а впереди ждут гораздо более масштабные и длительные отключения, которые начнутся уже через год или два. К сожалению, больше никого это не волновало. Даже в ГСС, где у многих был доступ ко всей информации и прогнозам, царило благодушие: «Не стоит беспокоиться, все будет хорошо. Как-нибудь да справимся».

А пока что – не надо раскачивать лодку и создавать панику.

На протяжении последних месяцев только три человека в «Голден стейт» настаивали на изменении политики: он сам, Уолтер Толбот и Тереза Ван Бюрен. Действовать, считали они, нужно менее деликатно.

Все трое были уверены, что пора прямо и недвусмысленно предупреждать и население, и прессу, и политиков о подступающем дефиците электроэнергии, которого невозможно избежать, но который можно смягчить – если немедленно начать строить новые электростанции и вводить болезненные, непопулярные ограничительные меры. До сих пор, однако, верх брали сторонники другой тактики: поменьше беспокоить власти штата. В результате изменений так и не последовало. И вот теперь Уолтер, один из трех паладинов энергосбережения, погиб.

Ним вновь ощутил острый приступ горя. До сих пор слезы удавалось сдерживать; сейчас, когда рядом никого не было, он дал себе волю. По щекам побежали два ручейка. Отчаянно хотелось сделать для Уолтера хоть что-то, пусть даже совсем эфемерное. Помолиться? Ним попытался вспомнить «Кадиш скорбящих» – иудейскую молитву, которую время от времени слышал на поминальных службах: ее в присутствии десяти других иудеев обычно произносил ближайший родственник. Губы беззвучно задвигались, с трудом выговаривая слова на древнеарамейском: «Йитгадал вейиткадаш шемэ раба. Беалема ди вера хирутэ веямлих малхутэ…» Дальше он не помнил – и насколько же абсурден его порыв.

В жизни Нима случались моменты, когда он, как сейчас, инстинктивно тянулся к вере, стремясь ощутить себя частью своего народа. Но эта дверь была для него закрыта. Путь к религии, по крайней мере к активно практикуемой, ему отрезал отец, Исаак Голдман, приехавший в Америку из Восточной Европы, – юный иммигрант без гроша в кармане и пламенный социалист по убеждениям. Сын раввина, Исаак решил для себя, что иудаизм и социализм несовместимы, и отверг религию предков, чем разбил сердце родителям. Даже сейчас, в восемьдесят два года, он не переставал высмеивать иудейское Писание: «Скучный треп Авраама с Богом и дурацкие выдумки про избранный народ».

Ним вырос, принимая выбор отца как данность. Семья Голдман не отмечала священные праздники – Песах, Рош ха-Шану, Йом-Кипур; теперь уже третье поколение, Лия и Бенджи, дети Нима, росло в отрыве от еврейского наследия и культуры – так бунт Исаака против традиций аукался вновь и вновь. Предполагалось, что у Бенджи не будет бар-мицвы, и Нима порой одолевали сомнения: положим, для себя он определился, но имеет ли право лишать детей пяти тысяч лет иудейской истории?

Задумавшись о семье, Ним вспомнил: он так и не предупредил Руфь, что задержится допоздна. Он потянулся под приборную панель за радиотелефоном – эту роскошь обеспечивала компания, она же и оплачивала счета. Дождавшись ответа телефонистки, назвал домашний номер. Раздались гудки, затем детский голос:

– Резиденция Голдманов, Бенджи Голдман у аппарата.

Ним улыбнулся. В этом был весь Бенджи, такой аккуратный и организованный в свои десять лет, в противоположность Лие – та, хоть и старше его на четыре года, была ужасно безалаберной и на телефонные звонки отвечала небрежным: «Але!»

– Это папа. Звоню из машины. – Семья знала, что это значит: говорить одновременно нельзя, надо делать паузы после реплик. – Дома все нормально?

– Да, сейчас нормально. Только свет отключали. – Бенджи хихикнул. – Ну, ты, наверное, знаешь. Папа, все часы я подвел.

– Молодец. Да, про отключение знаю. Дай трубку маме.

– Тут Лия хочет…

В трубке послышалась возня, потом голос дочери:

– Привет! Мы по телику новости смотрели. Тебя там не было. – Она говорила с осуждением. Дети привыкли, что от лица ГСС по телевизору выступает отец. Вдруг, если его не будут показывать, Лию станут меньше уважать друзья?

– Прости, так вышло. Слишком много всего навалилось. Позови маму к телефону.

После очередной паузы он услышал тихий голос Руфи:

– Ним?

Он нажал кнопку приема:

– Целую ораву надо от телефона отогнать, чтобы тебя услышать.

Не прекращая разговора и держа баранку одной рукой, он перестроился. Мелькнул дорожный указатель: до поворота на Сан-Рок оставалось полторы мили.

– Потому что дети рвутся поговорить? Просто они в последнее время редко видят тебя дома.

Руфь никогда не повышала голос, ее слова всегда звучали мягко, даже когда она его упрекала. Про себя Ним признавал, что упрек справедлив. Зря он вообще поднял эту тему.

– Ним, мы слышали про Уолтера и остальных. Сказали в «Новостях». Это большое горе, я соболезную.

Она говорила искренне: Руфь знала, как близко они дружили с шефом. Она хорошо чувствовала такие вещи, пусть даже во многом другом они с Нимом расходились все дальше и дальше. Не сказать, что они стали относиться друг к другу враждебно, – совсем нет. Руфь, спокойная, невозмутимая Руфь никогда такого не допустит, убеждал себя Ним. Он видел ее мысленным взором: сдержанная, собранная, мягкий взгляд серых глаз полон сострадания. Чем-то похожа на Мадонну. Очень привлекательная женщина, Руфь отличалась и подлинной внутренней красотой. В такой момент она, конечно, рядом с Лией и Бенджи: разговаривает с ними, объясняет им все как равным. Ним всегда уважал жену, особенно за то, какой матерью она была их детям. Просто их брак стал… неинтересным. Скучным. Про себя Ним сравнивал его с гладкой дорогой в никуда. И было что-то еще – может быть, следствие их общей неудовлетворенности. В последнее время у Руфи появились какие-то свои дела, о которых она предпочитала не рассказывать. Несколько раз Ним звонил, ожидая застать ее дома, – и не заставал. Она вроде бы отсутствовала весь день, а от объяснений позже уклонялась. Неужели завела любовника? Не исключено. Интересно, сколько времени пройдет и как сильно они отдалятся, прежде чем возникнет какая-то определенность, какой-то открытый конфликт…

– Мы все потрясены, – кивнул он. – Эрик попросил меня съездить к Ардит. Я сейчас туда направляюсь. Вернусь поздно – может, совсем поздно. Не ждите меня.

Обычное дело: Ним часто задерживался на работе. Домашним приходилось либо долго ждать, либо ужинать без него. Поэтому он редко виделся с Лией и Бенджи – к его приходу они уже спали. Порой Ним чувствовал вину за то, что мало времени проводит с детьми. Руфь это тоже не нравилось, хотя жаловалась она редко.

Иногда Ниму хотелось, чтобы жаловалась почаще.

Впрочем, сегодня был другой случай. Не требовалось ничего объяснять или оправдываться – даже перед самим собой.

– Бедная Ардит, – сказала Руфь. – Уолтеру оставалось совсем чуть-чуть до пенсии. И еще этот ужас по телевизору…

– Какой ужас по телевизору?

– А, я думала, ты знаешь. В «Новостях» сказали, что террористы прислали на радиостанцию… прокламацию, так это называется? Хвастались тем, что сделали. Представляешь? Господи, что это за люди!

– На какую радиостанцию? – Ним быстро отложил телефонную трубку и включил радио, потом подобрал телефон, и как раз вовремя, чтобы услышать слова Руфи:

– Понятия не имею.

– Так, мне надо это послушать. Я сейчас отключусь, потом, если смогу, перезвоню от Ардит.

Ним положил трубку. Радио было уже настроено на «Новости». Часы показывали, что через минуту начнется следующий выпуск – они выходили каждые полчаса.

Показался съезд с шоссе на Сан-Рок, и Ним вывернул руль «фиата». Толботы жили примерно в миле отсюда.

По радио заиграли фанфары с наложенной на них морзянкой – заставка новостной программы. То, что хотел услышать Ним, шло в самом начале.

– Группировка, называющая себя «Друзья свободы», взяла ответственность за взрыв на электростанции «Голден стейт системс». В результате взрыва погибло четыре человека, произошли массовые отключения электроэнергии. Послание террористов, записанное на аудиокассету, прислали на местную радиостанцию сегодня после обеда. Полиция утверждает, что запись подлинная. Они изучают кассету на предмет наличия возможных улик.

Разумеется, подумал Ним, кассету прислали на другую радиостанцию – не ту, что сейчас в эфире. СМИ никогда не признают существование конкурентов – конечно, новость слишком важна, чтобы ее игнорировать, но радиостанцию, получившую запись, так и не назвали.

– Согласно свидетельствам, обращение записано мужским голосом. Личность говорящего пока не установлена. Оно гласит, цитирую: «Друзья свободы» преданы делу народной революции и борются против власти монополий. Электроэнергия по праву принадлежит народу!» Конец цитаты. О погибших в обращении говорится: «Гибель людей не планировалась, но начинающаяся народная революция, несомненно, повлечет жертвы среди капиталистов и их прислужников, которые должны ответить за преступления против человечества». Конец цитаты. Официальный представитель «Голден стейт системс» подтвердил, что причиной сегодняшнего взрыва стал теракт, однако отказался от дальнейших комментариев. Нас ждет повышение розничных цен на мясо. Как заявил сегодня в Вашингтоне министр сельского хозяйства…

Ним потянулся выключить радио. Новости оставили у него тяжелое ощущение бессмысленности. А как их восприняла Ардит Толбот, с которой ему предстоит встреча?..

В сгущающихся сумерках он увидел несколько машин, припаркованных возле скромного двухэтажного коттеджа Толботов, утопающего в цветах, – Уолтер всю жизнь обожал возиться в саду. На первом этаже горел свет.

Найдя местечко для парковки, Ним зашагал по дорожке к дому.

Глава 5

Дверь не была заперта, изнутри раздавался гул голосов. Ним постучал, но ответа не дождался – и вошел внутрь.

В прихожей голоса звучали отчетливее. Они доносились из гостиной справа от входа. Ним различил среди них Ардит – она что-то пыталась сказать сквозь отчаянные рыдания, он уловил лишь обрывки: «…убийцы! Боже мой… добрый, порядочный, никого не обидит… все эти оскорбления…» Слышались и другие голоса, Ардит пытались успокоить.

Ним застыл в неуверенности. Дверь в гостиную была приоткрыта, но что там творится, он не видел, и его не видел никто. Он попытался пробраться на цыпочках наружу – так же незаметно, как вошел. Внезапно из гостиной кто-то вышел, быстро закрыл за собой дверь и прислонился к ней с обратной стороны. Интеллигентное лицо с бородой было бледным и измученным. Мужчина зажмурился, словно пытаясь от всего отгородиться. Теперь звуков из-за закрытой двери почти не доносилось.

– Уолли, – тихонько позвал Ним. – Уолли!

Тот открыл глаза. Потребовалось несколько секунд, чтобы он пришел в себя.

– А, это ты, Ним. Спасибо, что приехал.

Ним знал Уолтера Толбота-младшего, единственного сына своих друзей, с тех пор, как с ними познакомился. Уолли-младший тоже работал в ГСC, линейным инженером, и жил с женой и детьми на противоположном краю города.

– Не знаю, что и сказать, – произнес Ним. – Соболезную.

Уолли кивнул.

– Понимаю. – Он извиняющимся жестом указал на дверь гостиной. – Мне просто нужно было выйти на минутку. Какой-то идиот включил телевизор, когда там передавали обращение этих чертовых террористов. Мы уже было успокоили маму, но тут она опять расклеилась. Ты, наверное, слышал.

– Да. А кто у вас сейчас?

– Мэри. Мы нашли, кто посидит с детьми, и приехали. Соседи пришли – почти все еще сидят. Я понимаю, они хотят помочь, но получается наоборот. Был бы здесь отец… – Уолли замолчал и вымученно улыбнулся. – Очень трудно привыкнуть к мысли, что он уже не вернется.

– Мне тоже. – Было ясно, что Уолли-младший сейчас не в том состоянии, чтобы управлять ситуацией в доме. – Слушай, так нельзя. Пойдем в гостиную. Я поговорю с твоей матерью, постараюсь ее успокоить. А вы с Мэри потихоньку всех выпроводите.

– Да, так и надо. Спасибо, Ним.

Определенно, Уолли нуждался в старшем.

В гостиной собралось с десяток человек, так что в удобной и светлой комнате, несмотря на ее размеры, было тесно. Стояла духота, хотя работал кондиционер. Гудели голоса: все говорили одновременно, вдобавок вещал телевизор. Ардит Толбот сидела на диване в окружении нескольких женщин. Одной была Мэри, жена Уолли, остальных Ним не знал – вероятно, соседки.

Ардит исполнилось шестьдесят – Ним и Руфь ходили на вечеринку в честь дня ее рождения, – но она оставалась поразительно красивой женщиной, стройной, с четкими чертами лица, на котором лишь начинали проявляться легкие морщинки. В модной короткой прическе среди каштановых прядей проглядывала естественная седина. Ардит постоянно играла в теннис и была в прекрасной форме. Сейчас, однако, она сидела сгорбившись, а заплаканное лицо казалось изможденным и постаревшим.

– О, Ним. – Ардит протянула к нему руки, и все расступились, давая ему подойти ближе. Он уселся рядом на диван и притянул ее к себе. – О, Ним, – повторила она. – Ты же знаешь про Уолтера?

– Да, моя хорошая, – мягко сказал он. – Знаю.

В другом конце комнаты Уолли выключил телевизор, отвел жену в сторону и что-то сказал ей вполголоса. Мэри кивнула. Они стали прощаться с собравшимися, подходя к каждому, говоря слова благодарности, провожая к выходу. Ним продолжал обнимать Ардит молча, стараясь успокоить и ободрить. Скоро в гостиной никого не осталось. В последний раз закрылась входная дверь, и Уолли и Мэри вернулись в гостиную. Проведя рукой по волосам, Уолли сказал:

– Я бы глотнул виски без льда. Кому-нибудь еще налить?

Ардит кивнула. Кивнул и Ним.

– Я принесу, – сказала Мэри.

Подав напитки, она убрала пепельницы, навела порядок в гостиной, чтобы ничто не напоминало о недавнем присутствии посетителей. Миниатюрная и деловая, похожая на подростка, до того, как выйти замуж за Уолли, Мэри работала в креативном отделе рекламного агентства и до сих пор, будучи матерью семейства, брала частные заказы.

Ардит, выпрямившись на диване, потягивала скотч – похоже, немного успокоилась.

– Я, наверное, ужасно выгляжу, – внезапно сказала она.

– Нормально, учитывая ситуацию, – заверил ее Ним.

Ардит подошла к зеркалу.

– Господи боже!.. Посидите здесь, я сейчас вернусь.

Она вышла из гостиной с бокалом виски в руке и поднялась по лестнице на второй этаж. Ним с мрачноватой иронией подумал, что мало кто из мужчин может похвастаться таким сильным характером и такой способностью к восстановлению, как эта женщина. Тем не менее лучше, наверное, сначала поговорить с Уолли, передать ему слова Эрика Хамфри: семье лучше не видеть останков Уолтера.

Мэри вышла на кухню. Теперь, когда они остались вдвоем, без женщин, Ним – так деликатно, как только мог, без лишних подробностей – объяснил Уолли ситуацию.

Реакция последовала мгновенно. Уолли проглотил остаток виски в стакане одним глотком. На глазах у него выступили слезы.

– Господи! Об этом даже слушать невозможно. Я не смогу сказать матери, придется тебе.

Ним промолчал: мысль о предстоящем разговоре наполняла его ужасом. Ардит вернулась минут через пятнадцать. Она успела сделать макияж, причесаться и переодеться, сменив платье на стильную блузку и юбку. Несмотря на глубокую печаль, сквозившую в ее взгляде, внешне она выглядела почти так же спокойно и привлекательно, как всегда. В гостиную вернулась и Мэри. Уолли вновь налил всем виски, и они неловко присели, не зная, что сказать.

Первой заговорила Ардит.

– Я хочу увидеть Уолтера, – твердо произнесла она и повернулась к Уолли. – Ты знаешь, куда его отвезли? Какие были… сделаны распоряжения?

– Тебе лучше его не видеть. Дело в том, что… – Уолли замолчал, поднялся на ноги, подошел к матери и поцеловал ее. Затем, отвернувшись, продолжил: – Есть проблема. Ним тебе сейчас расскажет. Да, Ним?

Ним подумал, что хорошо бы сейчас оказаться отсюда подальше.

– Мама, милая… – Уолли не стал садиться. – Мы с Мэри съездим домой, уложим детей. Потом вернемся. Кто-нибудь из нас останется на ночь.

Ардит, словно не слышала его, спросила:

– Какая проблема? Почему мне нельзя увидеть Уолтера? Объясните, кто-нибудь.

Уолли тихонько вышел из комнаты, Мэри выскользнула за ним, но Ардит, казалось, этого не заметила.

– Пожалуйста! Почему?..

Ним сжал ее руки в своих:

– Ардит, послушай. Уолтер умер мгновенно. Все произошло за доли секунды. Он не успел ничего осознать, не успел почувствовать боль. – Ним надеялся, что говорит правду. – Но он обезображен.

Ардит застонала.

– Я хорошо знаю своего друга. Он бы не хотел, чтобы ты видела его таким, чтобы ты его таким запомнила. – Ним замолчал, не в силах продолжать. Услышала ли его Ардит? Поняла ли?

Вновь повисло молчание.

– Ним, ты ужинал? – в конце концов спросила Ардит.

Он покачал головой:

– Не было времени. Я не голоден. – Он не успевал следить за переменами ее настроения.

Ардит встала:

– Я что-нибудь приготовлю.

Ним прошел за ней в небольшую, отлично продуманную кухню, которую Уолтер Толбот спроектировал самостоятельно. Со свойственной ему скрупулезностью Уолтер сперва не пожалел времени, чтобы тщательно изучить хозяйственную рутину, а потом расставил все так, чтобы двигаться было максимально удобно, а времени тратилось как можно меньше. Ним расположился за столом-островом, наблюдая за Ардит; помочь он не пытался, решив, что кухонные хлопоты помогут ей успокоиться. Она разогрела суп и налила его в керамические чашки, потом сделала омлет с зеленым луком и грибами. Когда омлет оказался в тарелках, Ним осознал, что все-таки голоден, и поел с большим удовольствием. Ардит сперва тоже пыталась есть, но в конце концов оставила большую часть на тарелке. За едой последовал крепкий кофе; взяв чашки, они вернулись в гостиную.

– Возможно, я все-таки буду добиваться, чтобы мне показали тело, – сказала Ардит тихо и спокойно.

– Если ты так решишь, никто тебе не помешает. Но поверь, не надо…

– Террористы, которые подбросили бомбу… которые убили Уолтера и других людей… думаешь, их поймают?

– Рано или поздно. Сумасшедших ловить трудно – они ведут себя непредсказуемо. Но если они снова попытаются сделать что-то подобное – а они скорее всего попытаются, – тогда их точно поймают, и они ответят за все.

– Наверное, я должна желать, чтобы их наказали. А мне почему-то все равно. Это плохо?

– Нет. В любом случае это уже не твоя забота.

– Какова бы ни была их судьба, ничего не изменишь. Не вернешь Уолтера… никого не вернешь. – Ардит задумалась. – Ты знаешь, что мы прожили вместе тридцать шесть лет? Наверное, я должна быть благодарна. У многих людей и этого нет, а мы по большей части были счастливы… Тридцать шесть лет… – Они тихонько заплакала. – Обними меня, Ним.

Он обнял ее за плечи и притянул ее голову к своему плечу. Она продолжала плакать, но уже без надрыва. Это были слезы принятия и прощания, памяти и любви – очищающие слезы, приходящие, когда в человеческой душе начинается процесс исцеления, такой же древний, необъяснимый и удивительный, как и сама жизнь.

Обнимая Ардит, Ним почувствовал приятный аромат ее духов. Мелькнула мысль: когда она успела надушиться? Наверное, когда уходила наверх… Господи, что за мысли!

Снаружи окончательно стемнело, лишь иногда мелькали фары проезжающих машин. В доме все замерло и воцарилась тишина.

Ардит больше не плакала и теперь прижалась к Ниму ближе. Он вновь вдохнул густой аромат ее духов – и, к своему смущению, понял, что его это возбуждает. Внезапно он очень остро почувствовал, что обнимает привлекательную женщину. Ним попытался отвлечься, подумать о другом, перечеркнуть происходящее, но безуспешно.

– Поцелуй меня, Ним. – Ардит подняла голову, и их лица оказались совсем близко.

Губы соприкоснулись – сперва осторожно, потом все смелее. Ардит целовала его жарко, требовательно, дразняще. Чувствуя, как обоих захватывает страсть, он вновь спросил себя: неужели это происходит наяву?

– Выключи свет, – тихо велела Ардит.

Он повиновался, хотя настойчивый голос внутри говорил: «Не делай этого! Остановись! Беги прочь!» – но Ним уже понимал, что никуда не уйдет, что внутренний голос протестует лишь для проформы, и сам презирал себя за это.

На диване было достаточно места. Пока Ним выключал свет, Ардит успела сбросить часть одежды, он помог ей избавиться от остального и разделся сам. Быстро стало ясно, что она и вправду возбуждена, хочет близости – и весьма искушена. Она стремилась доставить ему удовольствие, и ее легким, ловким пальцам это удавалось без труда. Он ответил тем же. Скоро Ардит застонала, потом вскрикнула:

– Боже, Ним, давай уже… пожалуйста!

Он вновь ощутил последний, смутный укол совести – и пришедшую с ним внезапную и пугающую мысль, что Уолли-младший и Мэри могут в любой момент вернуться, как собирались, и застать их врасплох. Потом все мысли растворились в волне страсти и удовольствия.

* * *

– Переживаешь?

– Да. Еще как, – признался Ним.

Прошел час. Они успели включить свет и одеться. Уолли позвонил несколько минут назад и сказал, что они с Мэри уже едут и оба останутся ночевать у матери.

– Не стоит. – Она слегка погладила его по руке, на лице ее мелькнула робкая улыбка. – Ты даже не представляешь, как помог мне.

Интуиция подсказывала, что Ардит сейчас недоговаривает: слишком хорошо им было, слишком подходили они друг другу в постели, чтобы отказываться от этого просто так, – а значит, скорее всего, встреча будет иметь продолжение. Что лишь умножало поводы для переживаний: выходит, Ним не только предал память друга в день его гибели, но и добавил проблем в собственную жизнь.

– Я хочу тебе кое-что объяснить, – сказала Ардит. – Я очень любила Уолтера. Он был хорошим человеком, добрым, порядочным. Мы прекрасно ладили, мне всегда было с ним интересно. Без него… я даже представить себе не могу, как буду жить. Однако секса у нас не было уже очень давно – лет шесть или семь. Уолтер не мог. У мужчин такое часто бывает – чаще, чем у женщин.

– Я не хочу об этом слышать… – запротестовал Ним.

– Придется. Я не хочу, чтобы ты терзался виной и рвал себе душу. И еще кое-что, Ним. Не ты сегодня начал. Начала я. Я заранее знала, к чему идет дело, и хотела тебя – когда у тебя еще и мысли ни о чем таком не было.

Духи, подумал он. Подействовали на него как афродизиак.

– Когда у женщины давно нет секса, – твердо продолжала Ардит, – она либо учится обходиться сама, либо идет на сторону. Я научилась обходиться сама. Решила довольствоваться тем, что есть: у меня был хороший муж, я его любила и не изменяла ему. Но это не значит, что мне не хотелось.

– Ардит, пожалуйста…

– Нет, подожди, дай мне договорить. Сегодня… сегодня вечером, когда я поняла, что все потеряла, мне захотелось близости сильнее, чем когда-либо. Вдруг накрыло воспоминаниями о том, чего мне не хватало семь лет. А ты оказался рядом, Ним. Ты мне всегда нравился – может, даже больше. И ты был со мной, когда я в тебе нуждалась. – Она улыбнулась. – Ты приехал, чтобы меня утешить. У тебя получилось. Вот и все. Не надо ничего усложнять, тебе не за что себя винить.

Он вздохнул.

– Не буду, раз ты так говоришь. – Легкий способ успокоить свою совесть. Быть может, слишком легкий.

– Я именно так и говорю. Поцелуй меня еще раз и поезжай домой, к Руфи.

К своему вящему облегчению, он успел уехать до того, как вернулись Уолли и Мэри.

* * *

По дороге домой Ним погрузился в раздумья о своей запутанной личной жизни. В сравнении с ней даже рабочие хитросплетения в «Голден стейт системс» казались простыми и понятными. Главным образом его беспокоила Руфь и их семейная жизнь, зашедшая в тупик, – а теперь еще и Ардит. Время от времени случались и другие романы – парочка из них еще не угасли окончательно. Приключения словно сами находили Нима – он ничего для этого не делал. Или делал – и просто обманывал себя? Быть может, он активно искал связей с другими женщинами, а потом убеждал себя, что все произошло спонтанно? Так или иначе, возможностей на этом поле у него всегда было много.

Женившись пятнадцать лет назад на Руфи, Ним принял решение хранить верность и следовал ему на протяжении четырех лет. Затем появился шанс переспать с другой женщиной – и он не стал противиться соблазну. Последовали другие – порой дело ограничивалось единственной встречей, порой взаимного энтузиазма хватало на целую интрижку, которая в конце концов угасала, как звезда после яркой вспышки. Сперва Ним считал, что сможет скрывать свои приключения от Руфи, прикрываясь рабочей загруженностью и ненормированным рабочим днем. Наверное, какое-то время так и было. Потом здравый смысл начал ему подсказывать, что Руфь, не только чуткая, но и проницательная, понимает, что происходит. Как ни удивительно, она не возражала – казалось, просто принимала все как есть. Парадоксальным образом реакция жены, точнее, отсутствие реакции, лишь раззадоривала Нима и продолжала раззадоривать сейчас. Что бы ей не обеспокоиться, не возмутиться, возможно, заплакать от злости?.. Разве его проступки не заслуживали хотя бы такой малости?

Как ни старался Ним скрывать свои похождения, слухи о них упорно расползались. Очередное подтверждение этому он получил сегодня. Как там сказала Тереза Ван Бюрен? «Боюсь, Ним, ты недооцениваешь женщин, видимо думаешь, что они годятся только для постельных упражнений. По слухам, с этим у тебя все в порядке». Тереза явно знала многое, иначе не стала бы говорить так прямо. А что знала Тереза, то знала вся компания.

Не ставит ли Ним под угрозу собственную карьеру? Зачем ему вообще все эти женщины? Дорожит он ими – или все это лишь игра?

– Провалиться мне на месте, если я хоть что-то понимаю, – произнес Ним в своей тесной машинке – и понял, что много о чем может так сказать.

В его собственном доме в пригороде свет уже погас, лишь ночник в прихожей остался включенным. Ним сам настаивал, чтобы семья экономила электроэнергию.

Поднявшись наверх, он на цыпочках пробрался в комнату Лии и Бенджи. Оба крепко спали.

Руфь заворочалась в постели, когда он вошел в спальню, и спросила сонным голосом:

– Который час?

– Немного заполночь, – тихо ответил он.

– Как Ардит?

– Утром расскажу.

Руфь, кажется, удовлетворилась этим и вновь уснула.

Ним быстро принял душ, памятуя о том, что нужно смыть духи Ардит, и забрался на супружеское ложе. Через несколько секунд накопившаяся за день усталость взяла верх, и он провалился в сон.

Глава 6

– Значит, решено, – сказал Эрик Хамфри, обводя вопросительным взглядом девятерых мужчин и двух женщин, собравшихся за столом в конференц-зале. – Мы утверждаем план, предложенный в докладе Нима, и на самом высшем уровне настаиваем на скорейшем согласовании трех проектов: угольная ТЭС в Тунипе, гидроаккумулирующая электростанция у Дьявольских Врат на реке Свитуотер и геотермальная станция в Финкасле.

Члены правления закивали и одобрительно загудели. Ним Голдман с облегчением откинулся на стуле. Сегодняшняя презентация далась ему нелегко и потребовала огромной работы – и его собственной, и других людей.

В правление ГСС входили все должностные лица компании, подчинявшиеся непосредственно председателю. Официально это был второй по важности – после совета директоров – орган в корпоративной иерархии; на практике же именно правление принимало важнейшие решения и проводило их в жизнь. В этот понедельник на повестке дня было много вопросов: заседание началось утром и не закончилось до сих пор, хотя уже миновал полдень. Некоторые из собравшихся выглядели откровенно уставшими. Пять дней назад на «Ла Мисьон» прогремел роковой взрыв и произошло аварийное отключение. С тех пор ежедневно до позднего вечера шел разбор полетов: причины, последствия, прогнозы на будущее. Отключений с прошлой среды не было – спасибо похолоданию и определенной доле везения. Тем не менее все понимали: если ГСС в ближайшем будущем не начнет наращивать генерирующие мощности, дальнейших – и куда более масштабных – отключений не избежать.

«В ближайшее время» означало в течение следующего года. Даже в этом случае возможен был серьезный дефицит: на проектирование и постройку обычной электростанции на углеводородном топливе требовалось пять лет, атомной – шесть; в каждом случае еще до начала строительства от четырех до шести лет уходило на получение необходимых разрешений.

– А помимо трех проектов, которые обсуждаем, мы по-прежнему добиваемся разрешения на строительство АЭС? – спросил Оскар О’Брайен, начальник юридической службы, ранее работавший в государственных структурах в Вашингтоне. О’Брайен, тучный мужчина, пропорциями напоминавший контрабас, непрерывно дымил сигарой. Напротив него Рэй Паулсен, исполнительный вице-президент по энергоснабжению, прорычал:

– Да уж, надеюсь!

Ним Голдман, который, сидя рядом с Паулсеном, рисовал каракули в блокноте, отметил про себя: как бы они с Паулсеном ни недолюбливали друг друга и сколько бы ни спорили по разным вопросам, в одном у них не было разногласий – оба не сомневались, что компании необходимо наращивать производство электроэнергии.

– Разумеется, атомную программу мы продолжаем, – сказал Эрик Хамфри. – Но с точки зрения пиара, я полагаю, лучше говорить о ней отдельно, не связывая с остальными планами. Атомная энергетика – дело рискованное… Я имею в виду – рискованное с точки зрения репутации компании, – добавил он поспешно. – Предвидя наше сегодняшнее решение, я договорился послезавтра встретиться с губернатором. Буду просить его нажать на все рычаги во всех регулирующих органах, чтобы ускорить процесс. Также я предложу провести по каждому из трех проектов общие слушания с представителями всех инстанций – возможно, уже начиная со следующего месяца.

– Такого никогда не делали, Эрик, – возразил Стюарт Ино, первый вице-президент, ответственный за тарифы и ставки. Старожил и ветеран компании, довольно тучный, с невыразительным лицом; надень на него брыжи и фетровую шляпу – и получится точь-в-точь страж из лондонского Тауэра. – Всегда проводятся отдельные слушания, а если их объединять, получится неразбериха.

– Переживут, чертовы бюрократы, – парировал Рэй Паулсен. – Поддерживаю Эрика. Надо сунуть им в задницу провод, пусть подергаются.

– Три провода, – предложил кто-то.

– Так еще лучше.

Лицо Ино приняло обиженное выражение.

Не обращая внимания на обмен репликами, Эрик Хамфри заметил:

– Как мы знаем, имеются убедительные аргументы в пользу принятия беспрецедентных мер. И вряд ли нам выдастся более удачный случай их выдвинуть. Блэкаут на прошлой неделе показал всем, что чрезвычайные ситуации возможны. А против чрезвычайных ситуаций нужны чрезвычайные меры. Думаю, это понимают даже в Сакраменто.

– В Сакраменто понимают только политику. Так же, как в Вашингтоне, – подал голос Оскар О’Брайен. – И давайте посмотрим правде в глаза: наши оппоненты постараются сыграть на политических мотивах, чтобы вставить нам палки в колеса, и прежде всего будут атаковать Тунипу.

В комнате загудели, неохотно соглашаясь с последним соображением. Все понимали: это, возможно, самый неоднозначный из трех предлагаемых проектов – и одновременно самый важный.

Территория у границы Калифорнии и Невады, практически необитаемая – до ближайшего городка сорок миль, – не представляла интереса ни для спортсменов, ни для туристов. Именно поэтому после тщательного рассмотрения местность и выбрали для осуществления проекта.

План «Голден стейт системс» заключался в том, чтобы построить в Тунипе огромную электростанцию мощностью более пяти миллионов киловатт – объем, достаточный для обеспечения шести таких городов, как Сан-Франциско. Она будет работать на угле, доставляемом по железной дороге, – в семистах километрах, в Юте, его имелось в избытке, и стоил он недорого. Ветку от Западно-Тихоокеанской железной дороги до ТЭС еще предстояло построить.

Уголь мог стать ответом Северной Америки на арабскую нефть. Месторождения в материковой части США составляли примерно треть разведанных мировых запасов; они могли полностью обеспечивать страну электроэнергией на протяжении трехсот лет. Считалось, что запасов Аляски хватит еще на два тысячелетия. Да, угольная энергетика была сопряжена с проблемами: во‐первых, разработка шахт, во‐вторых – загрязнение воздуха. Впрочем, для обеих проблем велся активный поиск современных технологических решений. На новых ТЭС в других штатах высокие – до трехсот метров – дымовые трубы в сочетании с электростатическими фильтрами и золоуловителями, очищающими дымовые газы от серы, позволяли снизить уровень загрязнения до приемлемых значений, а в Тунипе любые потенциальные выбросы будут максимально далеко от жилья и мест отдыха.

Кроме того, постройка ТЭС в Тунипе позволит закрыть некоторые из более старых, работающих на нефти объектов ГСС. Это поможет снизить зависимость от импортного топлива и значительно уменьшит затраты.

Все разумные доводы говорили за Тунипу. Впрочем, как энергетические компании давно узнали на практике, и разумные доводы, и ссылки на пользу для общества были бессильны, стоило найтись горстке упертых политиков. Раз за разом искусно затягивая процедуры, реализацию такого проекта, как Тунипа, можно было откладывать бесконечно. Те, кто последовательно противодействовал любым попыткам увеличить выработку электроэнергии, успешно пользовались третьим законом Паркинсона: «Отсрочка – худшая из форм отказа».

– Есть еще вопросы для обсуждения? – спросил Эрик Хамфри.

Некоторые из сидевших за столом начали складывать бумаги в портфели, считая, что собрание вот-вот закончится.

– Есть, – сказала Тереза Ван Бюрен. – Мне нужно пару минут.

Все обернулись к вице-президенту по связям с общественностью, чья невысокая плотная фигурка подалась вперед в попытке привлечь внимание. Сегодня – видимо, ради совещания – Тереза аккуратно причесала свои буйные волосы, но одета была по-прежнему в один из неизменных льняных костюмов.

– Выкрутить руки губернатору, чтобы он пошел на уступки, и потрафить самолюбию важных шишек в правительстве штата, как ты хочешь, Эрик, – это все прекрасно: я целиком и полностью за, – но чтобы добиться всего, что нам нужно, этого мало. Я объясню почему.

Ван Бюрен сделала паузу, извлекла на свет две газеты и расстелила на столе.

– Вот сегодняшний выпуск «Калифорния экземинер» – ранний тираж, я попросила, чтобы мне прислали. А вот «Хроникл-Уэст» за сегодняшнее утро, ее вы наверняка видели. Я внимательнейшим образом прочитала обе газеты и не нашла там ни слова про отключение на прошлой неделе. Вы знаете, что это была новость номер один, но буквально на следующий день она уже не главная, а потом исчезает из повестки полностью. И точно так же дело обстоит в прочих СМИ, не только в печатной прессе.

– И что? – сказал Рэй Паулсен. – Были другие новости. Люди отвлекаются.

– Люди отвлекаются потому, что никто не поддерживает их интерес. И пресса, и население, – Ван Бюрен взмахнула рукой, будто обозначая народные массы за пределами конференц-зала, – считают, что дефицит электроэнергии – это какая-то сиюминутная проблема, и ее можно решить точечными мерами. Никто не задумывается о долгосрочных последствиях дефицита, которые между тем все ближе. О том, что упадет уровень жизни, придется переносить промышленные предприятия, взлетит уровень безработицы… Все прячут голову в песок, и будут прятать, если мы не примем меры.

– А как изменить общественное мнение? – спросила вторая женщина за столом, Шарлетт Андерхилл, исполнительный вице-президент и финансовый директор.

– Я отвечу, – сказал Ним Голдман, со стуком откладывая карандаш. – Во-первых, можно и нужно начать говорить правду – ничего не скрывая, открыто, четко и громко, раз за разом…

– То есть вы хотите, чтобы вас показывали по телевизору не два, а четыре раза в неделю? – перебил Рэй Паулсен.

– Это должно стать политикой нашей компании. – Вмешательство Рэя Ним проигнорировал. – Говорить вслух о том, что все мы здесь и так знаем. На прошлой неделе на пике нагрузки потребление составило двадцать два миллиона киловатт, каждый год спрос растет на миллион киловатт. Если так будет продолжаться, через три года начнется нехватка резервов, через четыре года их не останется совсем. И как нам тогда справляться? Ответ прост: никак. Любой идиот способен понять: через три года блэкауты будут случаться каждый раз, как припечет солнце, а через шесть – каждый летний день. Необходимы новые электростанции. И нужно донести до населения, каковы будут последствия, если их не строить.

Повисло молчание, которое вновь нарушила Тереза Ван Бюрен:

– Мы все знаем, как обстоит дело, почему же мы об этом молчим? На следующей неделе, кстати, будет отличный шанс. Нима пригласили выступить во вторник в программе «Добрый вечер», у них куча зрителей.

– Жаль, что я во вторник вечером занят, – буркнул Паулсен.

– Не уверена, что нам стоит действовать так, в лоб, – сказала Шарлетт Андерхилл. – Думаю, никому не надо напоминать, что мы подали заявку на повышение тарифов, и она сейчас в процессе согласования. Мы отчаянно нуждаемся в деньгах. Меньше всего хотелось бы, чтобы что-то пошло не так.

– Честность и открытость только повысят наши шансы, – возразила Тереза Ван Бюрен.

– Сомневаюсь, – покачала головой финдиректор. – И еще: полагаю, подобные заявления должны исходить от председателя совета директоров.

– На всякий случай скажу, что в «Добрый вечер» приглашали меня, а я попросил Нима, – мягко вставил Эрик Хамфри. – У него такое хорошо получается.

– У него получится еще лучше, – сказала Тереза, – если мы дадим ему карт-бланш и разрешим открыто говорить неприятную правду, а не придерживаться умеренной линии, как обычно.

– Я по-прежнему за умеренную линию. – На сей раз голос подал Фрейзер Фентон – еще один старожил компании, сухопарый, лысеющий и аскетичный. Он отвечал в основном за газовую отрасль. – Не все согласны с твоими мрачными прогнозами, Тесс. Я тридцать четыре года работаю в энергетике и видел, как кризисы приходили и уходили. Как-нибудь справимся и с дефицитом мощностей…

– Как именно? – перебил Ним Голдман.

– Дайте договорить. Я еще хотел сказать про оппозицию. Да, сейчас многое из того, что мы делаем, вызывает возмущение – будь то строительство новых станций, повышение тарифов или выплата дивидендов акционерам. Но, думаю, большая часть проблем – и возмущение, и повышенное потребление – дело временное. Все это лишь проявления модных веяний. Постепенно все вернется на круги своя – как было, когда энергетическим компаниям никто не мешал. Поэтому я считаю, что не нужно делать никаких резких заявлений, чтобы не усугублять проблемы и не вызывать возмущения публики.

– Согласен, – сказал Стюарт Ино.

– И я, – поддержал Рэй Паулсен.

Ним встретился глазами с Терезой Ван Бюрен: они явно думали об одном и том же. В сфере коммунального хозяйства Фрейзер Фентон, Ино, Паулсен и прочие им подобные были опытными функционерами, но они сделали себе карьеру в более благополучные времена и отказывались верить в то, что те времена прошли. Они заняли высокие посты по выслуге лет – им никогда не приходилось выдерживать конкуренцию, отчаянно бороться за продвижение по службе, как принято в других отраслях. Уверенные, что лично им ничего не угрожает, они жили в своем коконе, молясь на священную корову – статус-кво. И, конечно же, были наотрез против того, чтобы «раскачивать лодку».

Разумеется, у всего имелись причины – Ним нередко обсуждал их с более молодыми коллегами. Уж таковы особенности работы в коммунальной сфере – естественная монополия не подвержена ежедневной конкуренции. Именно поэтому предприятия коммунального хозяйства, такие как «Голден стейт системс», иногда напоминали государственные органы с их бюрократией. Спрос на электроэнергию традиционно превышал предложение, поэтому компании могли продавать столько, сколько смогут произвести; к тому же дешевых источников энергии было много. Лишь в последние годы, по мере того как ресурсы стали истощаться и дорожать, функционеры в отрасли впервые столкнулись с серьезными финансовыми проблемами и необходимостью принимать непопулярные решения. Теперь, на склоне лет, им приходилось бороться с грамотно организованным сопротивлением потребителей и «зеленых».

По мнению Нима Голдмана и его единомышленников, большинство топ-менеджеров были не в состоянии даже признать существование этих проблем, не то что предложить реалистичные решения. Уолтер Толбот принадлежал к редкому исключению. Со своей стороны, партия старожилов считала Нима и его сторонников непоседливыми выскочками, доставлявшими лишние неудобства. И, поскольку старожилов было больше, их точка зрения обычно побеждала.

– Признаюсь, у меня смешанные чувства, – покачал головой Эрик Хамфри. – Не знаю, стоит ли нам высказываться более радикально. По-человечески – это не в моем характере, но порой аргументы другой стороны представляются мне разумными. – Председатель, слегка улыбнувшись, бросил взгляд на Нима. – Ты вроде хотел что-то сказать?

Поколебавшись немного, Ним все-таки произнес:

– Я хотел сказать одно. Когда начнутся серьезные отключения – я имею в виду, длительные и регулярные, что случится уже через несколько лет, – именно на нас посыплются все шишки. И именно из нас СМИ сделают козлов отпущения. Политики, как всегда, умоют руки. Население тоже будет винить нас: мол, почему не предупреждали? Я совершенно согласен с Терезой: пришло время действовать решительно.

– Вынесем вопрос на голосование, – объявил Хамфри. – Кто за более решительные меры?

В воздух взмыли три руки: Терезы Ван Бюрен, Нима и Оскара О’Брайена, начальника юридической службы.

– Кто против?

На этот раз проголосовали восемь человек.

Эрик Хамфри кивнул:

– Я соглашусь с большинством. Значит, продолжаем умеренную линию.

– И смотри там, никаких радикальных высказываний по телевизору! – предупредил Рэй Паулсен Нима.

Тот прожег Паулсена взглядом, но сдержался и промолчал. Собрание было окончено. Все разбрелись по двое-трое, обсуждая насущные рабочие вопросы.

* * *

– Поражения необходимы, – жизнерадостно заверил Нима Эрик Хамфри, выходя из конференц-зала. – Всем на пользу, когда время от времени сбивают спесь.

Ним решил не отвечать. Вплоть до сегодняшнего заседания он задавался вопросом: неужели даже с учетом последних событий старая гвардия так и не поймет, что нужно работать с населением? Теперь он получил ответ: не поймет. Жаль, что его не поддержал председатель. Ним прекрасно знал: если бы захотел Хамфри, их партия одержала бы верх независимо от результатов голосования.

– Зайди ко мне, – бросил председатель, когда они подошли к двери, располагавшейся чуть дальше по коридору, рядом с дверью Нима. – Хочу тебя кое о чем попросить.

Кабинет председателя, хоть и более просторный, чем кабинеты остального руководства, в соответствие с политикой компании был обставлен без излишеств. Интерьеры как бы говорили: деньги клиентов и акционеров здесь тратятся на дело, а не на дорогие игрушки. Ним прошел в гостиную, где стояло несколько удобных кресел и где председатель принимал посетителей. Хамфри присоединился к нему, захватив по пути папку со стола.

На улице ярко светило солнце, а из окон кабинета открывался прекрасный вид на город – точнее, мог бы открываться, потому что портьеры были плотно задвинуты, а комнату освещало только электричество. Председатель всегда уклонялся от ответов на вопросы, почему задергивает шторы; ходили слухи, что даже сейчас, после тридцати лет в Калифорнии, он скучает по панораме Бостона и не хочет видеть ничего другого.

– Полагаю, ты уже читал последний доклад. – Хамфри показал папку с надписью: «Отдел защиты собственности. Тема: Хищения энергоресурсов».

– Читал.

– Ситуация явно ухудшается. Я понимаю, что для нас это вроде бы немного, булавочный укол, но мне это совершенно не нравится.

– Двенадцать миллионов долларов в год – это довольно крупная булавка, – заметил Ним.

В упомянутом докладе, составленном главой отдела безопасности Гарри Лондоном, описывалось воровство электроэнергии и газа, которое достигло масштабов эпидемии. Для этого использовались разнообразные методы вмешательства в работу счетчиков, обычно самими потребителями, хотя, похоже, такие услуги оказывались уже и профессионально.

– Двенадцать миллионов – примерная оценка. Возможно, реальный ущерб меньше – а возможно, намного больше, – задумчиво произнес Эрик Хамфри.

– Оценка достаточно точная, – заверил Ним. – Уолтер Толбот тоже так думал. Помните, в прошлом году он рассчитал, что у нас разница в два процента между производством и потреблением – это считая продажи по финансовым документам, внутреннее потребление и линейные потери.

Главный инженер, ныне покойный, первым в ГСС забил тревогу. Он подготовил подробный доклад сразу же, как заметил происходящее, и по его же инициативе был создан отдел защиты собственности. Тогда к нему прислушались. Вот еще одна область, подумал Ним, где Уолтера будет сильно не хватать.

– Да, помню. Огромные объемы электроэнергии уходят неизвестно куда.

– И за два года они выросли в четыре раза.

Председатель побарабанил пальцами по подлокотнику:

– То же самое происходит с газом. Нельзя оставаться безучастными.

– Нам везло долгое время, – сказал Ним. – Проблемы были на Восточном побережье и на Среднем Западе, но не у нас. «Кон Эдисон» в прошлом году потеряла в Нью-Йорке семнадцать миллионов на незаконном потреблении. А их чикагский офис, где продажи меньше, чем у нас, и нет газа, отчитался о потере пяти или шести миллионов. То же самое в Новом Орлеане, Флориде, Нью-Джерси…

– Знаю, – нетерпеливо перебил Хамфри и, немного подумав, произнес: – Ладно, мы усилим меры и, если нужно, увеличим бюджет на расследования. Вот тебе новое задание: будешь действовать от моего имени. Скажи Гарри Лондону, что я тебя уполномочил. И особо подчеркни, что я лично буду следить за работой его отдела и хочу видеть результаты.

Глава 7

– Некоторые считают, будто хищения энергоресурсов – это что-то новое, – заявил Гарри Лондон. – Так вот: ничего подобного. Ты, наверное, удивишься, если я скажу, что такие случае были зафиксированы в Калифорнии еще сто лет назад? – Он говорил, будто школьный учитель, обращающийся к целому классу учеников, хотя перед ним сидел только Ним Голдман.

– Меня трудно удивить. Но тебе удалось.

– Наслаждайся. – Невысокий и грубовато скроенный, Лондон, объясняя что-либо, всегда говорил очень четко, почти педантично, как сейчас.

До того как занять пять лет назад должность заместителя начальника в отделе безопасности «Голден стейт системс», он служил в морской пехоте США, был старшим сержантом и получил Серебряную Звезду за храбрость в бою, а потом какое-то время работал следователем в полиции Лос-Анджелеса. Шесть месяцев Гарри Лондон возглавлял новое подразделение ГСС – отдел защиты собственности, специально организованный для борьбы с воровством электроэнергии. За это время они с Нимом сильно сдружились. Сейчас они беседовали в кабинете Лондона – одном из тесных отсеков со стеклянными перегородками во временном помещении, которое занимал отдел.

– В тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году в Вальехо, – продолжал Лондон, – «Газовая компания Сан-Франциско» построила газовый завод, которым заведовал Янг. А в Вальехо была гостиница, принадлежавшая некоему Джону Ли. Так вот, Ли уличили в том, что он ловчил с оплатой за газ. Оказалось, он установил трубу в обход счетчика.

– Ничего себе! В те времена?

– Слушай дальше! Янг из газовой компании попытался взыскать с Джона Ли плату за незаконно потребленный газ, но тот так взбесился, что выстрелил в него. Его посадили за вооруженное нападение и покушение на убийство.

– Это не выдумки? – недоверчиво спросил Ним.

– Написано в книгах по истории Калифорнии. Можешь последовать моему примеру и прочитать.

– Ладно, поверю на слово. Вернемся к нашим делам.

– Читал мой доклад?

– Да, и председатель тоже. – Ним передал слова Хамфри о необходимости усилить меры и желании увидеть результаты.

Лондон кивнул:

– Результаты будут. Возможно, уже на этой неделе.

– Ты про Бруксайд?

– Именно.

Спальный район Бруксайд, милях в двадцати от центра города, упоминался в докладе департамента защиты собственности. Этому району планировалось уделить особое внимание: там был отмечен целый ряд однотипных случаев хищения электроэнергии и газа.

– «День икс» для Бруксайда наступит послезавтра, – добавил Гарри Лондон.

– То есть в четверг. Не ожидал, что ты так быстро все организуешь.

В докладе говорилось, что в Бруксайде планируется рейд – без указания точной даты. Руководить операцией будет отдел защиты собственности в лице самого Лондона, его заместителя Арта Ромео и трех их помощников. Им выделят целую команду сотрудников ГСС – тридцать подготовленных инспекторов из службы по работе с потребителями, полдюжины инженеров-наладчиков и двоих фотографов для съемки улик. Ударный отряд соберется в центре города и отправится в Бруксайд на специально заказанном автобусе. С ними поедет передвижная радиостанция, которая будет служить центром связи. Все ответственные получат портативные рации. Для передвижения по району будут во множестве задействованы легковые автомобили.

До этого – в день «икс минус один» – инспекторы и инженеры пройдут инструктаж, но район, где они будут работать, им не раскроют.

Прибыв в Бруксайд в «день икс», инспекторы начнут обход всех жилых домов и предприятий, проверяя счетчики электроэнергии и газа на наличие признаков постороннего вмешательства. Некоторым типам зданий, часто используемым в мошеннических схемах, будет уделено особое внимание. Так, всегда под подозрением супермаркеты, для которых электроэнергия – вторая по значимости после рабочей силы статья расходов; среди них и раньше находились любители обойти правила. На сей раз ни один супермаркет не избежит проверки, и если у инспекторов возникнет хоть малейшее сомнение, на место приедут люди Гарри Лондона.

– Чем быстрее организуешь рейд, тем меньше риск, что про него пронюхают, – ухмыльнулся Лондон. – В морской пехоте мы и покрупнее операции проворачивали.

– Ладно, морпех, что с меня, салаги, взять. Но я хотел бы принять участие.

Сразу после окончания университета Нима призвали в армию и отправили в Корею. Их взвод провел там месяц и еще не успел вступить в ближний бой с противником, когда их накрыли огнем с воздуха свои же самолеты, – чудовищная ошибка, которая на армейском языке называется вполне безобидно: «дружественный огонь». Четверо погибших, много раненых, в том числе и Ним Голдман. Разорванная барабанная перепонка воспалилась, и он так и остался глухим на левое ухо. Вскоре его без лишнего шума комиссовали и отправили домой. Сам инцидент широкой огласки не получил. Большинству коллег и друзей было известно, что, разговаривая с Нимом, лучше садиться справа, но мало кто знал почему. Гарри Лондон был одним из немногих исключений.

– Жду тебя в четверг, – сказал Гарри.

Условившись встретиться, они заговорили о взрыве на «Ла Мисьон», в результате которого погиб Уолтер Талбот и другие сотрудники. Гарри не участвовал напрямую в расследовании, но приятельствовал с начальником отдела безопасности – они частенько заходили выпить после работы и побеседовать о делах насущных. Кроме того, Лондон по-прежнему поддерживал связь с органами правопорядка, где у него сохранились знакомые со времен службы в полиции.

– Шериф на связи с ФБР и городской полицией, – сообщил он. – Пока полный тупик. В таких делах с уликами в основном работает ФБР – так вот они считают, что это какая-то новая шайка ненормальных, которая нигде еще не засветилась, поэтому ее так трудно найти.

– А что насчет человека из «Армии спасения»?

– Ищут. Но форму много где можно достать, ее отследить трудно. Конечно, если они попытаются еще раз что-то провернуть, это сильно упростит дело. Все уже наготове, только и ждут.

– Думаешь, могут попробовать?

Лондон пожал плечами:

– Фанатики обычно очень хитрые, прямо гении, но могут запросто проколоться. Предугадать невозможно. Если что-нибудь услышу, дам тебе знать.

– Спасибо.

Именно это, осознал Ним, он сам говорил Ардит в прошлую среду. Кстати, Ардит нужно позвонить, а может, и съездить к ней в ближайшие дни. С прошлой среды он видел ее только раз – в субботу утром, на похоронах Уолтера, при куче народу из ГСС. Ним и Ардит обменялись несколькими неловкими фразами – и все. Что теперь? Требуют ли приличия, чтобы он выждал какое-то время, прежде чем звонить вдове? Или после всего, что между ними произошло, сама мысль о приличиях уже лицемерие?

– Увидимся в «день икс», – сказал он Гарри Лондону.

Глава 8

День вновь обещал быть жарким – очень жарким, как и все бесконечное нынешнее лето. Это было ясно даже в девять утра, когда Ним Голдман приехал в Бруксайд.

Ударный отряд собрался на месте за час до начала рейда. Командный пункт устроили на парковке торгового центра, удобно расположенного в центре района. Там собралось с полдюжины машин, раскрашенных в оранжевый и белый – цвета ГСС – и с логотипами компании. Три десятка инспекторов уже отправились по адресам. В основном это была молодежь, некоторые – студенты, подрабатывающие летом. Каждый получил стопку карточек с адресами, где надо проверить счетчики и прочее оборудование (их специально напечатали накануне вечером). Обычно инспекторы просто записывали показания счетчиков и передавали их в компанию; сегодня показания их не интересовали – они искали лишь следы утечек.

Из одного из фургонов на парковке показался Гарри Лондон. Одетый в рубашку с короткими рукавами, похожую на военную, бежевые брюки с тщательно заутюженными стрелками и начищенные ботинки, он пребывал в прекрасном расположении духа. Ним снял пиджак и кинул в салон «фиата». Солнце жарило вовсю, и от асфальта на парковке поднимался раскаленный воздух.

– Уже есть результаты, – сказал Лондон. – Пять очевидных случаев за первый час. И еще три ребята сейчас проверяют.

– Предприятия или частные лица?

– Четыре – частники, одно предприятие, и там просто конфетка. Воровали у нас все – и газ, и электричество. Хочешь глянуть?

– Конечно.

– Я отъеду ненадолго с мистером Голдманом, – обратился Гарри к тем, кто сидел в фургоне. – Посмотрим объект номер четыре.

– У меня вырисовываются два вывода, – сообщил он Ниму по дороге. – Во-первых, то, что мы видим сегодня, – только верхушка айсберга. Во-вторых, сдается мне, кое-где мы имеем дело с профессионалами, с организованной группировкой.

– Почему?

– Давай сперва я кое-что тебе покажу.

– Ладно. – Ним откинулся в кресле, разглядывая проплывавший за окнами Бруксайд.

Зажиточный район появился, как и многие другие, в конце пятидесятых – начале шестидесятых. Раньше здесь расстилались поля; теперь на месте фермерских плантаций выросли жилые массивы и предприятия, которые их обслуживали. Нищеты в Бруксайде не было – по крайней мере, на первый взгляд.

Даже небольшие таунхаусы, вытянувшиеся ровными рядами, казались ухоженными, а лужайки перед ними, хоть и размером с коврик, были аккуратно подстрижены. Помимо этих скромных улочек имелось еще несколько квадратных миль территории с домами побольше – вплоть до роскошных особняков с гаражами на три автомобиля и отдельными съездами с шоссе. В витринах магазинов, в том числе больших торговых центров, окруженных аллеями, красовались недешевые товары. Казалось, местность процветает. Трудно было представить, чтобы в таком месте кто-то стал воровать электроэнергию.

– Внешность часто обманчива, – произнес Гарри Лондон, словно прочитав мысли товарища, и свернул с торговой улицы к заправке, соединенной с автомастерской и туннельной автомойкой. Перед тамошним офисом припарковался и вышел из машины. Ним последовал за ним.

Неподалеку стоял фургон ГСС.

– Мы позвали фотографа, – сказал Гарри. – Наш сотрудник пока следит, чтобы никто ничего не трогал.

К ним, на ходу вытирая руки тряпкой, направился человек в сером рабочем комбинезоне, худощавый, с лисьим лицом, на котором читалось беспокойство.

– Слушайте, я ведь вам говорил, что не знаю ни про какое…

– Говорили-говорили. Это вот мистер Джексон, – представил его Лондон. – Он нас сюда пустил, чтобы мы проверили счетчики.

– Уж не знаю теперь – может, зря, – проворчал Джексон. – Я просто арендатор. У недвижимости другой владелец.

– Но бизнес-то принадлежит вам, – возразил Лондон. – Счета за газ и электричество на ваше имя приходят, так ведь?

– Да такими темпами все, считай, уже банку принадлежит.

– Вряд ли банк вам подкручивал счетчики газа и электричества.

– Я не вру. – Автомеханик еще крепче вцепился в тряпку, которую вертел в руках. – Не знаю, кто тут что подкручивал.

– Да-да. Не возражаете, если мы войдем?

Автомеханик насупился, однако останавливать их не стал. Гарри первым прошел в офис заправочной станции, затем в крошечную заднюю комнатку, которая, похоже, служила кладовкой. На стене напротив входа обнаружились переключатели, автоматы и счетчики – газовый и электрический; их как раз осматривал молодой человек в форме наладчика ГСС. Когда вошли Ним и Гарри, он поднял глаза и небрежно бросил:

– Привет!

Гарри Лондон представил Нима.

– Расскажи мистеру Голдману, что нашел.

– Ну, на счетчике электроэнергии была сломана пломба, а сам счетчик перевернут.

– То есть он либо мотает назад, либо останавливается.

Ним кивнул: этот простой, но эффективный прием был ему известен. Чтобы не платить за электроэнергию, можно аккуратно снять пломбу со счетчика, потом вынуть сам счетчик – легкая задача, потому что он не был закреплен, а просто вставлялся в разъем, – перевернуть и снова вставить на место. При потреблении электричества такой счетчик либо крутился в обратном направлении, либо просто отключался. В первом случае показатели потребления уменьшались, вместо того чтобы расти. Затем, за пару дней до визита инспектора, счетчик снова ставили как надо и аккуратно приклеивали на место пломбу.

Некоторые компании, настрадавшись от подобного, ставили счетчики нового типа, работавшие правильно даже вверх ногами. Также существовали сложные запорные механизмы, чтобы счетчик нельзя было вынуть без специального ключа. Увы, в арсенале у нарушителей имелись и другие хитрые приемы, а кроме того, у потребителей пока стояли миллионы старых счетчиков без замков. Их замена потребовала бы огромных расходов. Нарушителей спасала сама распространенность явления: все счетчики до единого не проверишь.

– С газом они сделали похитрее, – сказал наладчик, подходя к газовому счетчику рядом и присаживаясь перед ним на корточки. – Взгляните-ка.

Он провел рукой по выходившей из стены трубе длиной в пару футов, которая была подведена к счетчику.

– Вот входящая труба.

– С улицы, – добавил Гарри Лондон. – От газопровода компании.

Ним кивнул.

– А вот исходящая – к объектам клиента. – Молодой человек провел рукой дальше – к противоположной стороне счетчика. – На газе у них работает большой водонагреватель, сушки для автомобилей, плита и обогреватель в квартире наверху. Это большие объемы каждый месяц. А теперь взгляните сюда. – Он взялся обеими руками за фитинги труб – там, где обе уходили в стену. Над цементом явно кто-то поработал – на полу образовались кучки цементной крошки.

– Это я расковырял, – сказал наладчик, – чтобы посмотреть, что там. Это не просто фитинги, а Т-образные муфты – они соединены еще одной трубой, которую не видно, потому что она в стене.

– Старый способ жульничества – обходная труба, – добавил Лондон. – Надо сказать, здесь все сделано очень аккуратно. Получается, большая часть газа не проходит через счетчик, как должна бы, а идет от главной газовой трубы напрямую.

– Часть проходит через счетчик, чтобы крутился, – пояснил сотрудник. – Но газ идет по пути наименьшего сопротивления. В счетчике сопротивление есть, поэтому бесплатно, через обходную трубу, объем получается больше.

– Теперь не получится, – объявил Лондон.

В комнату вошла бойкая молодая женщина, нагруженная камерами и прочим фотооборудованием, и весело спросила:

– Фотограф нужен?

– Еще как. – Лондон указал на газовый счетчик. – Сначала здесь. – Он повернулся к Ниму. – Сфотографируем так, а потом уберем оставшийся цемент, чтобы была видна незаконно установленная труба.

Автомеханик с лисьим лицом замаячил позади них и возмущенно заявил:

– Стену ломать не имеете права! Я тут хозяин!

– Напоминаю, мистер Джексон: вы сами нас впустили и дали согласие на осмотр оборудования, принадлежащего нашей компании. Если у вас есть вопросы о ваших и наших правах, я бы рекомендовал позвонить адвокату. Думаю, он вам в любом случае понадобится.

– Не нужен мне никакой адвокат!

– Как хотите.

– Мистер Джексон, – вмешался Ним, – вы осознаете, какие серьезные проблемы вам грозят? Мошенничество со счетчиками тянет на уголовное дело, а фотографии, которые мы делаем, послужат уликами.

– Без уголовного дела не обойдется, – как по сигналу, вступил Лондон. – Хотя, конечно, если мистер Джексон кое в чем нам поможет, это может стать смягчающим обстоятельством.

Автомеханик уставился на них с подозрением:

– Это в чем же?

На протяжении их разговора фотограф не переставала щелкать затвором и сверкать вспышкой. Вслед за газовым счетчиком наступил черед электрического. Наладчик расковырял цемент сильнее, обнажая спрятанную в стене трубу.

– Во-первых, – продолжил Лондон, – вы должны полностью погасить долг – за все использованное незаконно. Я уже успел связаться с нашим расчетным отделом. Они сравнили недавние счета с более ранними. Долг составляет пять тысяч долларов – включая оплату сегодняшних работ.

Хозяин мастерской побледнел и нервно сглотнул.

– Господи, да не может такого быть! Я же всего… – Он резко замолчал.

– Продолжайте, – ободрил его Ним. – С каких пор вы взялись химичить со счетчиками?

– И раз уж мы об этом, – поддержал Лондон, – то, может быть, заодно сообщите, кто вам газовый счетчик переустанавливал? Вот второе условие.

К ним обернулся наладчик.

– Одно могу сказать: здесь точно был профессионал.

Лондон взглянул на Нима.

– Помнишь, что я тебе говорил? Многое из того, что мы видим, – работа профессионалов. – Он вновь обернулся к Джексону. – Ну так что же? Скажете нам, кто это делал?

Тот поморщился, но промолчал.

– Когда закончим здесь, мистер Джексон, отключим газ и электричество. И не подключим, пока не погасите долг.

– И как я, по-вашему, должен работать? – взорвался Джексон.

– А мы как должны работать, если каждый второй не будет платить? – парировал Лондон и повернулся к Ниму. – Ну что, тебе хватило?

– Более чем. Поехали.

– Бьюсь об заклад, он слишком глубоко залез в долги, чтобы расплатиться. И вряд ли сдаст того, кто делал работу, – посетовал Гарри Лондон, едва они вышли наружу.

Уже сидя в машине, Ним спросил:

– А мы можем его засудить, чтоб другим неповадно было?

Бывший полицейский покачал головой:

– Хотелось бы… Может, суд и вынесет приговор в нашу пользу. Впрочем, скорее всего нам придется доказывать, что именно Джексон подкручивал счетчики – или что хотя бы об этом знал, а доказательств у нас нет.

– То есть наше дело безнадежно.

– В каком-то смысле – да, в каком-то – нет. Пойдут разговоры. Уже наверняка пошли. И многие, кто собирался последовать примеру Джексона, раздумают. Кроме того, мы широко раскинули сети. Сегодня еще немало нарушителей попадется.

– Но только в Бруксайде. – Ним мрачно представил себе всю территорию, которую обслуживала ГСС: Бруксайд по сравнению с ней как единственный стручок арахиса на огромной плантации.

Через несколько минут они вернулись на парковку перед торговым центром, где располагался импровизированный командный пункт.

* * *

Как и предсказывал Гарри Лондон, на протяжении дня в Бруксайде было поймано множество нарушителей. Уже к обеду их набралось более сорока; к вечеру, по всей вероятности, наберется еще как минимум столько же. Нашлись нарушения и в супермаркетах: у местной торговой сети проверили все магазины, и незаконные обходы счетчиков нашлись в пяти из восьми точек.

Ним оставался рядом с Гарри Лондоном, наблюдая за его работой и выезжая на объекты, где нелегальные конструкции были самыми необычными и хитроумными.

Ближе к обеду они оказались возле одного из тех небольших скромных домиков, которые Ним приметил с утра. Перед домом были припаркованы два фургона ГСС. Сотрудник из отдела защиты собственности, наладчик и девушка-фотограф – та же самая, что приезжала на заправку, – обступили находившийся снаружи, у черного хода, счетчик электроэнергии.

– Дома никого нет, – объяснил Лондон. – В головном офисе мы проверили здешнего жильца. Он токарь. Это кое-что объясняет. Взгляни сюда. – Остальные посторонились, и Гарри указал на крошечное отверстие в стеклянной крышке счетчика. В отверстие был вставлен небольшой отрезок жесткой проволоки, упиравшийся в металлический диск в центре – тот самый, который вращался, когда шел расход электроэнергии. – Естественно, проволоки здесь быть не должно. Она не дает диску двигаться.

Ним кивнул.

– Получается, ток проходит сквозь счетчик, но показания не записываются.

– Именно. А сам счетчик не поврежден – стоит убрать проволоку, и все снова работает.

– Только отверстие остается.

– Если не приглядываться, вы его ни в жизнь не заметите, – сказал стоявший позади них наладчик. – Думаю, у парня было ювелирное сверло, иначе стекло бы треснуло. Умно придумано, ничего не скажешь.

– Посмотрим, кто умнее, когда он получит счет за электроэнергию, – возразил Лондон. – Кроме того, сегодня мы за ним понаблюдаем. Скорее всего, соседи ему расскажут, что мы приезжали, он занервничает и полезет вытаскивать проволоку. Тут-то мы его и накроем, чтобы он не смог отвертеться.

Известия о все новых и новых нарушениях продолжали поступать в командный пункт. Один воришка, еще более хитроумный, разобрал счетчик и подпилил несколько зубцов у шестеренки, которая вращала записывающий диск, – так он крутился медленнее, снижая показатели потребления примерно в два раза. Отдел расчетов в головном офисе, проверив цифры за прошедшие периоды, пришел к выводу, что они занижались последние три года.

Еще один потребитель наловчился менять счетчики местами. Каким-то образом раздобыв второй прибор – Гарри Лондон предположил, что клиент его просто украл, – он периодически устанавливал его вместо того, который предоставила ГСС. Разумеется, пока стоял «личный» счетчик, никакие показания не записывались, то есть электроэнергия не стоила ни гроша.

Считалось, что газовые счетчики защищены лучше, однако некоторых особо одаренных любителей дармовщины это не останавливало. Как сказал Гарри Лондон, снять или поставить газовый счетчик может любой, кто хоть немного смыслит в сантехнике; у кого руки растут откуда надо – разберется.

Один такой, с руками откуда надо, как выяснил инспектор, снял свой газовый счетчик совсем, установив на его место резиновый шланг. Способ был небезопасный – зато эффективный. Вероятно, счетчик снимали на какое-то время каждый месяц, а потом, когда приближался обычный визит инспектора для снятия показаний, ставили на место. Другой нарушитель – владелец нескольких расположенных подряд магазинов, которые он сдавал арендаторам, – поступал похожим образом. Правда, он свой газовый счетчик разворачивал лицом к стене, так что тот крутился в обратную сторону. Именно на этом объекте – единственный раз за весь день – они столкнулись с физическим противодействием. Бизнесмен, придя в ярость от того, что его махинации раскрыли, набросился на наладчика с газовым ключом и нанес ему серьезные побои. Рабочего со сломанной рукой и переломанным носом увезли в больницу, бизнесмена – в полицейский участок, где ему предъявили ряд обвинений, в том числе – в нанесении телесных повреждений. Во всех этих случаях Нима особенно озадачивал один аспект.

– Я думал, что наши компьютеры запрограммированы сигнализировать, если у клиентов резко меняется объем потребления, – сказал он Гарри Лондону.

– Запрограммированы. И да, сигнализация работает. К сожалению, люди учатся обводить компьютеры вокруг пальца. Это не так уж сложно. Если подходить к воровству разумно и уменьшать объемы потребления постепенно: чуть-чуть сейчас, чуть-чуть в следующем месяце, – а не одним махом, то компьютер никак этого не обнаружит.

– Опять-таки наше дело выглядит безнадежным.

– Это пока. Но так будет не всегда.

Ним не мог разделить его уверенность.

Самым странным за день, пожалуй, было одно происшествие после обеда. Гарри Лондону на командный пункт поступил звонок: его звали на объект, находившийся примерно в миле оттуда. Перед ними предстал большой современный дом с ландшафтным садом и длинной извилистой подъездной дорожкой, где был припаркован отполированный до блеска «мерседес». Их встретил молодой наладчик – тот самый, которого они видели утром в автомастерской.

– У нас проблемы, – сказал он, подходя к машине. – Нужна помощь.

– Что случилось?

– Женщина в доме угрожает спустить собаку, – объяснил подошедший сотрудник из отдела защиты собственности. – У нее там здоровая немецкая овчарка. Говорит, ее муж доктор, важная шишка местного масштаба. Они, мол, нас засудят, если будем их донимать.

– А почему вы решили их проверить?

– Один из инспекторов – смышленый парнишка, студент – сказал, что в счетчике подозрительный провод. Я глянул – так и есть: аварийка снята, и от нее тянутся два проводка. Я прошел по ним до выключателя в гараже – гараж был открыт, рядом никого. И тут явилась женщина с собакой.

На лице Нима, видимо, выразилась озадаченность.

– Объясни мистеру Голдману, как это устроено, – велел наладчику Лондон.

– У некоторых счетчиков сзади аварийка – аварийный блокиратор. Если его снять – выключить то есть, – счетчик перестает работать. А если вместо блокиратора поставить обычный переключатель, то счетчик можно включать и выключать когда душе угодно.

– И здесь так и сделали?

– Именно.

– Вы уверены? – осторожно спросил Ним.

– Голову даю на отсечение.

– Согласен, – подтвердил сотрудник из отдела защиты собственности. – Никаких сомнений быть не может. – Он заглянул в свою тетрадь. – Фамилия клиента – Эджкомб.

– Ну ладно, – сказал Лондон, – черт с ней, с собакой! Зовите фотографа, постараемся добыть доказательства.

Они подождали, пока наладчик вызовет подкрепление по автомобильной рации, и вслед за Гарри зашагали по дорожке к дому. Стоило им приблизиться, как из парадной двери показалась хозяйка – высокая красивая женщина за сорок, в синих льняных брюках и шелковой рубашке в тон; темные волосы были перехвачены шарфом. Немецкая овчарка у ее ног рычала и рвалась с поводка.

– Я вас предупреждала: если не уйдете, спущу собаку, – холодно заявила женщина. – За последствия я не отвечаю. Здесь частная территория!

– Мадам, советую вам держать собаку покрепче или привязать где-нибудь, – твердо сказал Гарри Лондон. – Я сотрудник службы безопасности «Голден стейт системс». – Он показал свой жетон. – А это мистер Голдман, вице-президент компании.

– Нашли чем напугать – вице-президент! – огрызнулась женщина. – Мой муж хорошо знаком и с вашим президентом, и с председателем совета директоров.

– В таком случае он поймет, что мы просто делаем свою работу. Вы миссис Эджкомб?

– Да, – гордо произнесла она.

– Наш отдел техобслуживания докладывает, что в конструкцию вашего электросчетчика незаконно внесены изменения.

– Мы ничего не знаем. Мой муж – известный хирург-ортопед, он сейчас на операции, а то я бы ему позвонила, он бы с вами разобрался.

Несмотря на ее напускное высокомерие, Ним уловил нотку тревоги в голосе и взгляде женщины. От Гарри Лондона это тоже не ускользнуло.

– Миссис Эджкомб, мы бы хотели сфотографировать счетчик и отходящие от него провода, – сказал он. – Эти провода ведут к переключателю у вас в гараже. Рекомендуем вам не чинить препятствий.

– А если я буду чинить препятствия?

– Тогда мы обратимся в суд, чтобы нам выдали ордер. Причем в таком случае дело получит огласку.

Женщина заколебалась. Интересно, подумал Ним, осознает ли она, что Гарри по большей части блефует? К тому времени как они получат ордер, все свидетельства нарушений давно уже будут уничтожены. Однако им удалось сбить ее с толку.

– Не нужно, – уступила она. – Делайте что хотите, только недолго.

– И еще одно, мадам, – продолжал Гарри Лондон. – После того как закончим, мы отключим вам электричество до тех пор, пока не погасите всю задолженность, которую вам насчитает наш расчетный отдел.

– Возмутительно! Мой муж этого так не оставит! – Миссис Эджкомб отвернулась, чтобы привязать собаку к металлическому кольцу в стене. Руки у нее дрожали.

* * *

– Зачем им это? Людям вроде Эджкомбов? – задумчиво спросил Ним, обращаясь не только к Гарри Лондону, но и к самому себе.

Они вновь сидели в машине Гарри, направляясь к командному пункту, откуда Ним, пересев в свой «фиат», отправится в центр города. Он уже насмотрелся и на Бруксайд, и на жульничество со счетчиками, впервые осознав в полной мере масштаб явления и его повсеместную распространенность.

– Причин много. Во-первых, всем нравится хвастать, какие они умные, как обвели вокруг пальца большую корпорацию. Пока одни болтают, другие слушают и мотают на ус, а потом делают то же самое.

– Думаешь, эпидемия воровства, которую мы сегодня видели, только из-за этого?

– Отчасти.

– А еще?

– Еще есть те, кто оказывает незаконные услуги, – вот их мне точно хотелось бы прижать к ногтю. Они рекламируют свои услуги по сарафанному радио: мол, за небольшие деньги поможем вам подкрутить счетчик. Люди клюют.

– Но даже это не объясняет пример Эджкомбов, – с сомнением сказал Ним. – Богатый врач – хирург-ортопед, одна из самых высокооплачиваемых специальностей. Ты видел, какой у него дом, как выглядит его жена… Почему?

– Знаешь, что я понял, пока служил в полиции? Внешность обманчива. Куча людей с огромными доходами и роскошными домами на самом деле по уши в долгах и еле сводят концы с концами. Вот они-то и готовы экономить на всем без угрызений совести. Уверен, в Бруксайде таких полно. И посмотри с такой точки зрения: еще недавно коммунальные услуги почти ничего не стоили, а теперь счета растут и растут. Так что схитрить готовы даже те, кто раньше о таком не задумывался. Ставки все выше, и люди согласны рисковать.

Ним кивнул:

– Да, и коммунальные услуги предоставляются огромными корпорациями. Люди считают, что обхитрить их – «ничего личного», не настоящее воровство. Никто не скажет ничего плохого – это же не кошелек украсть и не в дом залезть.

– Полагаю, проблема еще шире. – Лондон притормозил на перекрестке, где горел красный свет. – Мне кажется, многие насмотрелись на коррупцию в верхах и решили, что вся система прогнила, а раз так – чего им-то, простым людям, стесняться? Они рассуждают так: ну ладно, одну шайку выставили из Белого дома после Уотергейта, но и новая власть, которая изображала неподкупность, дорвавшись до кормушки, принялась делать то же самое.

– Довольно пессимистичный взгляд на вещи.

– Еще бы. Зато он многое объясняет – и не только то, что мы сами видели сегодня. Сюда же и рост преступности – любой преступности, от организованной до мелких карманников. И скажу тебе еще кое-что: бывают дни – вот как сегодня, – когда я жалею, что не остался морпехом. Там все было куда проще и честнее.

– Сейчас бы тебе так не показалось.

Гарри Лондон вздохнул:

– Может быть.

– Твой отдел хорошо поработал сегодня.

– На войне как на войне. – Гарри сбросил маску серьезности и ухмыльнулся. – Доложи главнокомандующему – своему боссу, – что этот бой мы выиграли. И выиграем еще.

Глава 9

– Не хочу, чтобы ты заболел звездной болезнью, но все-таки скажу: ты прекрасно выступил вчера по телевизору, – произнесла сидевшая напротив Руфь. Они с Нимом завтракали. – Еще кофе?

– Да, пожалуйста. – Он передал ей чашку. – И спасибо за добрые слова.

Изящным и непринужденным, как всегда, движением Руфь приподняла и наклонила кофейник. Изумрудно-зеленый домашний халат, контрастировавший с темными, аккуратно причесанными волосами, распахнулся, обнажая небольшие крепкие груди; во времена ухаживания Ним любя называл их «две экстра по 0,3». Руфь успела нанести легкий, едва заметный макияж – ровно столько, чтобы подчеркнуть нежный бело-розовый тон кожи. В любое время суток она умудрялась выглядеть безупречно. Наверное, стоит это ценить, подумал Ним, которому доводилось видеть многих женщин без прикрас наутро после бурной ночи.

Была среда – с момента бруксайдского рейда прошла неделя. Сегодня Ним проспал допоздна – слишком устал: больше месяца работал сверхурочно, напряжение зашкаливало, а вчерашний вечер прошел в телестудии, под палящим светом софитов. Лия и Бенджи убежали – у них сегодня были запланированы развлечения на целый день, – и сейчас Ним наслаждался неспешным завтраком вместе с женой, что случалось весьма редко. Он уже позвонил на работу сказать, что появится в офисе только ближе к обеду.

– Лия сидела допоздна, чтобы посмотреть, как тебя покажут в вечернем шоу, – сказала Руфь. – Бенджи тоже хотел, но уснул. Дети сами не скажут, но они ужасно тобой гордятся. Практически молятся на тебя. Любое слово из твоих уст для них как Слово Божье.

– Хороший кофе. Какой-то новый?

Руфь покачала головой:

– Это потому, что ты его пьешь не спеша. Ты слышал, что я сказала про Лию и Бенджи?

– Да, и обдумываю. Я тоже ими горжусь. – Он усмехнулся. – А что, сегодня акция «скажи мужу приятное»?

– Думаешь, у меня есть тайная цель? Нет. Разве что… хотелось бы почаще завтракать вместе, как сегодня.

– Я постараюсь.

Интересно, не оттого ли Руфь сегодня так мила, что, как и он сам, чувствует: в последнее время они отдаляются друг от друга – отчасти из-за его равнодушия, отчасти из-за ее собственных загадочных занятий, что бы под ними ни скрывалось. Ним попытался вспомнить, когда они в последний раз занимались сексом. Безуспешно. Выходит, мужчина может потерять интерес к собственной – и весьма привлекательной – жене, но при этом хотеть других женщин? Вероятно, все дело в привычке – плюс жажда новых побед, захвата новых территорий. Тем не менее нужно что-то делать, нельзя совсем махнуть рукой на секс с Руфью. Может, сегодня ночью?..

– Пару раз вчера по телевизору, ты, кажется, рассердился и готов был вспылить, – сказала жена.

– Но не вспылил. Я помню про их дурацкую политику. – Руфи не требовалось объяснять про решение компании проводить умеренную линию – он уже рассказывал ей сразу после совещания, – и она была на его стороне.

– Бердсон пытался тебя спровоцировать.

– Именно. Сукин сын! – Ним поморщился, вспоминая прошедший вечер. – Но у него ничего не вышло.

Дэйви Бердсон, возглавлявший группу потребителей-активистов под названием «свет и сила для народа» (название писалось с маленьких букв для того, чтобы – как говорил Бердсон – «дистанцироваться от капиталистической иерархии»), тоже был в числе участников телешоу. Он отпускал язвительные комментарии в адрес ГСС, приписывая компании самые неблаговидные мотивы, и намекал, что то же самое относится и лично к Ниму Голдману. Не обошел он вниманием и заявление на увеличение тарифов, поданное компанией, – решение по нему должны были принять в ближайшее время. И все же Ниму удалось сохранить самообладание и удержаться в рамках корпоративной политики, как бы ему самому ни хотелось поступить иначе.

– В утренней «Хроникл» пишут, что группа Бердсона вместе с клубом «Секвойя» выступает против строительства в Тунипе.

– Дай посмотреть.

Жена передала ему газету:

– Седьмая страница.

Руфь всегда этим отличалась: каким-то образом ей лучше, чем всем окружающим, удавалось быть в курсе событий. Вот и сейчас она умудрилась изучить содержание «Хроникл-Уэст», пока готовила завтрак. Перелистав страницы, Ним нашел коротенькую заметку – там не говорилось ничего сверх того, что он только что услышал от жены. Зато у него появилась идея, что делать. Теперь ему не терпелось отправиться на работу, и он, допив кофе одним глотком, поднялся с места.

– Вернешься к ужину?

– Постараюсь.

Руфь мягко улыбнулась, и в голове его промелькнули бесчисленные случаи, когда он говорил то же самое, а потом не приходил. В душе – как тогда, в машине, когда он ездил к Ардит, – вновь зашевелилось иррациональное желание: вот бы Руфь не мирилась с этим так легко.

– Почему ты никогда не сердишься на меня? Не устраиваешь скандалов?

– А что, поможет?

Ним пожал плечами, не зная толком, как расценить ее слова – или что на них ответить.

– О, вспомнила, – добавила Руфь. – Вчера звонила мама. Они с папой приглашают нас на ужин в следующую пятницу, вместе с Лией и Бенджи.

Про себя Ним застонал. Бывая у Нойбергеров, родителей Руфи, он неизменно чувствовал себя, будто пришел в синагогу: так старательно они подчеркивали свое еврейство на каждом шагу. Еда – это оговаривалось специально – подавалась исключительно кошерная, а для мясного и молочного была заведена раздельная посуда. Перед трапезой они произносили молитву над хлебом и вином и омывали руки, после трапезы – с величайшей серьезностью возглашали благодарность, которую по восточноевропейскому обычаю называли «беншн». Если за столом подавали мясные блюда, то Лие и Бенджи не разрешали пить молоко, как они привыкли делать дома. А еще звучали намеки – зачастую довольно откровенные, – что Ниму и Руфи тоже стоило бы соблюдать день субботний и иудейские праздники, и восторженные описания бар-мицв, которые посещали Нойбергеры, – вкупе с ожиданиями, что, конечно же, Бенджи пойдет в религиозную школу – хедер, чтобы в тринадцать лет отметить собственную бар-мицву. Дома Ниму приходилось отвечать на вопросы, которыми его засыпали дети, но на которые он пока сам не мог найти ответов.

Руфь в таких случаях неизменно помалкивала, хотя Ним иногда задавался вопросом: что, если ее молчание было знаком согласия с родителями, а не с ним. Пятнадцать лет назад, когда они только поженились, Руфь утверждала, что не придает значения соблюдению еврейских обычаев, – вероятно, так она реагировала на чрезмерную религиозную строгость в родительской семье. Но вдруг она переменила мнение? Что, если внутри ее скрывается традиционная еврейская мамочка, желающая для Лии и Бенджи всего, что предписывает вера ее родителей? В голове всплыли слова, сказанные Руфью несколько минут назад: «Они практически молятся на тебя. Любое слово из твоих уст для них как Слово Божье». Быть может, таким окольным путем она подталкивала его вернуться к вере? Ним всегда знал, что свойственная Руфи мягкость – лишь внешняя, а под ней скрывается по-настоящему сильная натура.

Тем не менее уважительных причин отказываться от приглашения родителей Руфи не было. Жена и так редко его о чем-то просила.

– Хорошо. На следующей неделе я вроде свободен. Как доберусь до офиса, проверю, как у меня с пятницей, и позвоню тебе.

– Не надо, – ответила Руфь после недолгого колебания. – Скажешь вечером.

– Почему?

Она снова замялась.

– Меня не будет дома весь день. Провожу тебя – и пойду.

– А что случилось? Куда ты собираешься?

– По делам, – рассмеялась она. – Ты мне разве докладываешь о каждом своем шаге?

Вот оно. Снова загадки. Ним почувствовал укол ревности и поспешил успокоить себя логическими аргументами: Руфь права, он тоже рассказывал ей далеко не все.

– Ладно, хорошего дня. Увидимся вечером.

В прихожей он обнял ее, и они поцеловались. У нее были мягкие губы, и ощущать близость ее тела под домашним халатиком было приятно. «Что я за дурак? – подумал он. – Сегодня вечером обязательно займусь с ней сексом».

Глава 10

Поспешив уйти из дому, Ним, однако же, повел машину в довольно расслабленном темпе, по тихим городским улочкам вместо шоссе. Все это время он размышлял о клубе «Секвойя», который упоминался в заметке «Хроникл-Уэст».

Клуб нередко выступал против проектов ГСС, причем порой весьма успешно – все-таки Ним не мог им не восхищаться. История показывала, что, не имея оппонентов, большие промышленные корпорации вроде «Голден стейт системс» переставали заботиться об окружающей среде. Следовательно, им нужна была сдерживающая сила. Именно эту роль и играл клуб «Секвойя».

Хотя штаб-квартира клуба находилась в Калифорнии, благодаря неустанным и очень эффективным усилиям по защите остатков нетронутой американской природы он был известен по всей стране. Методы клуба почти всегда были этичными, аргументы – юридически грамотными и разумными. Конечно, клуб тоже подвергался критике, но при этом пользовался заслуженным уважением, в частности, благодаря тому, что на протяжении всех восьмидесяти лет существования его возглавляли незаурядные личности. Не была исключением и нынешняя руководительница – Лора Бо Кармайкл, физик-ядерщик на покое, умелый руководитель, международно признанный специалист – и хорошая приятельница Нима.

Пожалуй, стоило обратиться к Лоре Бо Кармайкл напрямую и поговорить о Тунипе и двух других проектах «Голден стейт системс». Быть может, если он сможет представить убедительные доказательства необходимости проектов, клуб «Секвойя» не станет мешать – по крайней мере, мешать очень активно. Надо встретиться с миссис Кармайкл как можно скорее, лучше всего сегодня.

Поглощенный размышлениями, Ним не особенно задумывался, куда едет, и сейчас, остановившись у светофора, наконец заметил, что находится на пересечении улиц Лейквуд и Бальбоа. Всплыли какие-то смутные ассоциации… Какие?

Ответ возник в голове внезапно. Сразу же после взрыва и блэкаута главный диспетчер показывал ему карту с обозначениями домов, где у потребителей было жизнеобеспечивающее медицинское оборудование. Цветные кружки на ней отмечали аппараты гемодиализа, кислородные генераторы, искусственные легкие. Красный кружок на пересечении Лейквуд и Бальбоа показывал: здесь живет человек, чья жизнь зависит от «железного легкого» или другого аппарата ИВЛ. Оборудование находилось в многоквартирном доме. Почему-то эта информация запомнилась Ниму, а с ней и имя клиента – Слоун. Он вспомнил, как смотрел тогда на карту и размышлял, что за человек этот Слоун.

На перекрестке был только один многоквартирный дом – восьмиэтажный, с оштукатуренными белыми стенами, скромный, но ухоженный. Ним остановился как раз напротив него. Во дворе имелось несколько парковочных мест, два были свободны. Какой-то импульс заставил Нима свернуть во двор и припарковаться. Он вышел из машины и подошел к подъезду.

Среди прочих фамилий над почтовыми ящиками он прочитал: «К. Слоун».

Ним нажал кнопку звонка, и буквально через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге стоял морщинистый старик в мешковатых штанах и ветровке, похожий на одряхлевшую белку, и вглядывался в Нима сквозь толстые линзы очков.

– К Слоун вы звонили?

– Да.

– Я консьерж. Звонок идет и ко мне.

– Я могу увидеть мистера Слоуна?

– Нет никакого мистера Слоуна.

– Да? Значит, миссис Слоун? – Ним указал на почтовый ящик. – Или мисс?

Почему-то он предполагал, что Слоун – мужчина.

– Мисс Слоун. Карен. А вы кто?

– Голдман. – Ним показал удостоверение сотрудника ГСС. – Я правильно понимаю, что мисс Слоун калека?

– Может, и правильно. Только ей не нравится, когда ее так называют.

– А как мне следует ее называть?

– Человек с инвалидностью. Она квадриплегик. Знаете, что это значит?

– Тот, у кого парализовано все тело, не только нижние конечности?

– Вот у Карен так, с пятнадцати лет. Хотите ее повидать?

– А это удобно?

– Сейчас узнаем. – Консьерж приоткрыл дверь пошире. – Заходите. Вам туда.

Небольшое фойе производило такое же впечатление, что и здание снаружи: просто и чисто.

Старик провел Нима к лифту, махнул, чтобы тот заходил, и сам вошел следом.

– Тут, конечно, не отель «Ритц», – сказал он, пока они поднимались, – но мы стараемся держать дом в порядке.

– Сразу видно, – ответил Ним. Металлические детали внутри лифта были начищены до блеска, автоматика работала исправно.

Они приехали на шестой этаж, где консьерж, подойдя к одной из квартир, нашел в большой связке ключей нужный, отпер дверь и, постучав, провозгласил:

– Это Джимини. Привел визитера к Карен.

– Заходите, – ответили изнутри, и перед Нимом предстала невысокая плотная женщина со смуглой кожей и латиноамериканскими чертами лица. На ней был розовый синтетический халат наподобие тех, что носят медсестры.

– Что-то продаете? – спросила она весело, без недоброжелательности.

– Нет, просто проезжал мимо…

– Неважно. Мисс Слоун любит, когда к ней приходят.

Из маленькой светлой прихожей с одной стороны открывался проход на кухню, а с другой – в гостиную. Кухня была отделана в яркой бело-желтой гамме, в гостиной тона были желтыми и зелеными. Часть комнаты была скрыта из вида.

– Пожалуйста, входите, – послышался приятный голос из глубины квартиры.

– У меня работы полно, я пойду, – сказал консьерж.

Дверь за ним закрылась, и Ним ступил в гостиную.

– Здравствуйте, – произнес тот же приятный голос. – Ну, что нового и интересного расскажете?

Еще долго потом – все те месяцы, пока развивались последующие бурные события – Ним снова и снова прокручивал в памяти этот момент, момент своего знакомства с Карен Слоун, который запомнился ему ярко и до мелочей.

Карен не была юной девочкой, однако выглядела моложе своих лет и отличалась необыкновенной красотой. Ним дал бы ей тридцать шесть – на самом деле, как он узнал позднее, ей было на три года больше. Безупречный овал лица с правильными чертами, полные чувственные губы, на которых играла улыбка, большие голубые глаза, сейчас откровенно разглядывавшие гостя, слегка вздернутый задорный носик. Молочно-белая кожа казалась полупрозрачной. Лицо обрамляли светлые волосы: разделенные посередине пробором, они спадали на плечи, сияя золотом в солнечных лучах. На Карен было красивое светло-голубое платье, а ее руки с длинными ногтями, покрытыми блестящим лаком, лежали на специальной наколенной клавиатуре, потому что Карен сидела в кресле-каталке. Под платьем виднелся бугор, который показывал, что дышит она с помощью ИВЛ, а трубка, выходящая из-под подола, шла к аппарату величиной с чемодан, который располагался позади кресла и мерно гудел, периодически издавая шипение: вдох – выдох, как живые легкие.

Само кресло было подключено к электрической розетке в стене.

– Здравствуйте, мисс Слоун, – произнес Ним. – Я по электричеству.

Ее улыбка стала шире.

– Предпочитаете батарейки или розетку, как я?

Ним с некоторой робостью улыбнулся в ответ, неожиданно для себя испытывая приступ смущения. Он и сам не мог бы сказать, кого ожидал встретить, но точно не эту невероятную красавицу.

– Сейчас объясню.

– Сделайте одолжение. А присесть не хотите?

– Спасибо.

Он опустился в мягкое кресло. Карен Слоун слегка повернула голову, прижимая губы к пластмассовой трубке на гибкой стойке, и подула. Кресло быстро развернулось. Теперь она сидела лицом к Ниму.

– Ух ты! Ловко!

– Я еще много чего могу. Если я вдыхаю, а не дую, кресло движется назад.

Она показала как. Ним смотрел как завороженный.

– Никогда такого не видел. Поразительно.

– У меня двигается только голова, – сказала Карен совершенно спокойно, будто о каком-то мелком неудобстве. – Пришлось найти свои способы делать то, что мне нужно. Впрочем, мы отвлеклись. Вы что-то собирались мне рассказать. Прошу вас, продолжайте.

– Я хотел объяснить, почему пришел. Две недели назад у нас произошло аварийное отключение. И я увидел вас – то есть красную точку на карте, которая вас обозначала.

– Меня – на карте?

Ним рассказал ей о диспетчерском пункте и о том, как ГСС следит за безопасностью клиентов с «особыми потребностями» – то есть за больницами и частными домами, где есть жизнеобеспечивающее оборудование.

– Честно говоря, мне стало любопытно. Поэтому я и заехал сегодня.

– Как мило… Я хочу сказать, мило, что вы подумали обо мне. Я… прекрасно помню тот день.

– Что вы чувствовали, когда отключилось электричество?

– Конечно, я немного испугалась. У меня вдруг погасла лампа для чтения, перестали работать электроприборы. Но с аппаратом ИВЛ все было в порядке, он сразу же переключается на аккумулятор.

Аккумулятор, успел заметить Ним, был обычным, двенадцативольтным, как в автомобиле. Он стоял на полочке, также крепившейся к креслу-каталке сзади, ниже аппарата ИВЛ.

– Я всегда в таких случаях думаю, сколько продлится отключение и надолго ли хватит заряда.

– Должно хватать на несколько часов.

– Шесть с половиной при полной зарядке, если пользоваться только аппаратом для дыхания, а кресло не двигать. Но когда я выезжаю в магазин или в гости – а это почти каждый день, – то много пользуюсь аккумулятором, и он садится.

– И тогда, если будет отключение…

– Джози – она открыла вам дверь, когда вы пришли, – придется быстро что-то придумывать, – закончила за него Карен и добавила со знанием дела: – Аппарату ИВЛ нужно пятнадцать ампер, креслу, когда оно двигается, еще двадцать.

– Вы много знаете про оборудование.

– Еще бы – от него зависит моя жизнь!

– Да, вы правы. Значит, вы никогда не остаетесь одна?

– Никогда. Обычно со мной Джози, и есть еще два человека ей на замену. Джимини, консьерж, тоже много помогает. Провожает ко мне гостей – вот как вас. – Карен улыбнулась. – Он не пускает тех, кто ему кажется подозрительным. Вы прошли проверку.

Беседа шла непринужденно, словно они были давно знакомы.

Ним узнал, что Карен заболела полиомиелитом всего лишь за год до того, как в Америке начали широко применять вакцину Солка. Еще через несколько лет вакцина Сэйбина позволила полностью уничтожить заболевание в стране.

– Я заразилась слишком рано, – сказала Карен. – Не успела вскочить в вагон.

Что-то в ее простых словах тронуло Нима, и он спросил:

– Вы часто об этом размышляете?

– Раньше – да. Было время, когда я плакала, думая про этот год. Задавалась вопросом: почему мне надо было стать одной из последних заболевших? Думала: вот если бы вакцину изобрели чуть раньше, все могло бы быть иначе… Я бы гуляла, танцевала. Могла бы писать, у меня работали бы руки…

Она умолкла. Наступившую тишину нарушало только тиканье часов и тихое гудение аппарата ИВЛ.

– Терзаться бесполезно, – продолжила Карен через несколько секунд. – Все случилось так, как случилось. Ничего не изменить. Я решила: буду наслаждаться тем, что есть, день за днем. Если жить так, то любое неожиданное событие – уже радость. Вот сегодня ко мне пришли вы. – Она вновь ослепительно улыбнулась. – А ведь я даже не знаю, как вас зовут.

Он представился.

– Ним – это сокращенное от «Нимрод»?

– Да.

– Из Библии?

– Книга Бытия. «Хуш родил также Нимрода; сей начал быть силен на земле; он был сильный зверолов пред Господом», – процитировал Ним. Он слышал эти слова от своего дедушки, ребе Голдмана. Именно дедушка выбрал ему имя – одна из немногих уступок, на которые пошел Исаак, отец Нима.

– А вы, Ним, тоже зверолов? Охотник?

Он собирался было покачать головой, как вдруг вспомнил, что ему совсем недавно сказала Тереза Ван Бюрен: «Ты у нас охотник за юбками, да?» Быть может, сложись все иначе, он поохотился бы и за этой красавицей. Теперь Ним тоже пожалел, что вакцина опоздала на год, – из эгоистических соображений.

– Я не охотник, – покачал он головой.

Позднее Карен рассказала ему, что провела двенадцать лет в больнице, – большую часть времени со старой моделью «железного легкого». Потом разработали новую, портативную модель, и такие пациенты, как она, смогли жить дома. Сперва она вернулась к родителям, но это оказалось неудобно: «Нам всем было слишком тяжело». В конце концов Карен переехала в квартиру, где живет уже одиннадцать лет.

– Есть государственные пособия, которые покрывают затраты. Иногда с деньгами туго, но по большей части я справляюсь.

У ее отца была небольшая фирма, которая занималась сантехникой, а мать работала продавщицей в торговом центре. Сейчас они копили деньги на минивэн для Карен – он позволит ей свободнее передвигаться по городу. В салоне обустроят место для кресла-каталки, а за рулем сможет сидеть Джози или кто-то из родственников.

Карен почти не могла заботиться о себе сама: кто-то должен был кормить ее, мыть, укладывать спать, – и тем не менее она, как рассказала Ниму, выучилась рисовать, держа кисточку в зубах.

– А еще я умею печатать на машинке. На электрической – зажимаю палочку во рту. Иногда пишу стихи. Хотите, пришлю вам почитать?

– Да, пожалуйста. – Ним поднялся с места – и с удивлением осознал, что провел у Карен больше часа.

– Вы еще придете? – спросила она.

– Если хотите.

– Конечно… Нимрод. – Она вновь улыбнулась своей теплой, чарующей улыбкой. – Я бы хотела с вами подружиться.

Джози закрыла за ним дверь.

* * *

Остаток пути на работу Ним не мог избавиться от воспоминаний о Карен, о ее невероятной красоте, теплой улыбке и мягком голосе. Он был все еще поглощен мыслями о недавней собеседнице, когда вышел из машины на закрытой парковке в головном офисе ГСС, на минус третьем этаже.

Скоростной лифт, работавший только по карточке-ключу, поднял его с нижних парковочных этажей на двадцать второй, где располагались офисы руководства. Карточка-ключ – символ статуса в ГСС – позволяла ехать в лифте в одиночку. По пути Ним вспомнил о своем решении лично пообщаться с начальницей клуба «Секвойя».

Виктория Дэвис – его секретарь, смышленая чернокожая девушка – подняла голову, когда он вошел.

– Привет, Вики. Писем много?

– Ничего срочного. Оставили несколько сообщений – часть из них про то, как вы хорошо выступили вчера по телевизору. Я тоже так считаю.

– Спасибо. – Он усмехнулся. – Вступайте в мой фан-клуб.

– Да, пришло письмо с пометкой «Лично в руки, конфиденциально». Только что принесли. Еще есть документы на подпись. – Виктория прошла вслед за ним в кабинет. В тот же момент послышался глухой удар где-то в отдалении. Задребезжали кувшин с водой и стаканы на столе, а также стекло в окне, выходившем во внутренний двор.

Ним замер, прислушиваясь.

– Что это?

– Понятия не имею. Несколько минут назад было такое же. Как раз перед тем, как вы вошли.

Ним пожал плечами. Всякое могло быть – от небольшого землетрясения до масштабных строительных работ по соседству. Он бегло просмотрел записки с сообщениями на рабочем столе и взглянул на письмо, о котором говорила Вики, – с надписью «Лично в руки, конфиденциально». Конверт был из желтоватой бумаги вроде оберточной, запечатанный воском на обороте. Ним машинально принялся его распечатывать.

– Вики, первым делом соедини меня с миссис Кармайкл.

– Из клуба «Секвойя»?

– Да.

Секретарь положила принесенные бумаги в лоток с надписью «На подпись» и повернулась, чтобы уйти. В этот момент распахнулась дверь и в кабинет влетел Гарри Лондон, всклокоченный и красный как из парилки.

– Нет! – заорал он, увидев Нима. – Стой!

Тот застыл, ошеломленный, а Лондон бросился к нему, перепрыгнув на ходу через стол. Выхватив конверт из рук Нима, он положил его на стол.

– Все на выход! Быстро!

Гарри схватил Нима за рукав и потащил за собой, одновременно без церемоний подталкивая вперед Викторию Дэвис за пределы офиса, в коридор, не забыв, однако, захлопнуть за собой обе двери.

– Какого черта… – начал было рассерженный Ним.

Договорить ему не удалось: в кабинете рвануло. Стены дрогнули, с одной из них упала картина в раме. Стекло разлетелось вдребезги.

Секундой позже откуда-то из-под ног раздался новый глухой удар, похожий на тот, что Ним слышал ранее, только куда громче и больше похожий на взрыв. Сомнений не было: все это происходило внутри здания. Из других кабинетов в коридор стали выбегать люди.

– Господи! – простонал Гарри Лондон с отчаянием в голосе.

– Черт побери! Да что происходит? – воскликнул Ним.

Тишина сменилась криками, отчаянным звоном телефонов, приближающейся сиреной где-то внизу.

– Письма со взрывчаткой, – ответил Лондон. – Достаточно, чтобы убить человека в непосредственной близости. Сейчас был четвертый взрыв. Фрейзер Фентон погиб, есть раненые. По всему зданию объявлена тревога. Если вдруг хотите помолиться – молитесь, чтобы бомб больше не было.

Глава 11

Взяв огрызок карандаша, Йоргос Уинслоу Аршамбо, выпускник Йельского университета 1972 года, приступил к записи в дневнике:

Вчера была проведена победоносная операция против фашиствующих капиталистических угнетателей!

Один из вражеских главарей – Фентон, топ-менеджер ГСС, «Грабительских сволочных систем», – мертв. Туда ему и дорога!

Восславив имя «Друзей свободы», мы успешно атаковали оплот бессовестных эксплуататоров энергетических ресурсов, по праву принадлежащих народу. Из десяти использованных «Друзьями свободы» зарядов пять поразили цели. Неплохо!

Возможно, число попаданий даже больше – ведь проправительственная пресса всегда пытается преуменьшить масштабы народных побед.

Йоргос поудобнее перехватил огрызок карандаша. Писать было неудобно, но он всегда использовал именно огрызки, однажды прочитав, что так делал Махатма Ганди: выбросить карандаш, которым еще можно писать, значило проявить неуважение к простым рабочим, чьим трудом он был создан.

Ганди был одним из кумиров Йоргоса Аршамбо наряду с Лениным, Марксом, Энгельсом, Мао Цзэдуном, Ренато Курчо, Че Геварой, Фиделем Кастро, Сесаром Чавесом и пестрой компанией других (в том, что Махатма Ганди проповедовал отказ от насилия, он противоречия не видел).

Лакеи капитализма в прессе лицемерно сокрушаются о гибели и увечьях тех, кого провозгласили «невинными жертвами». Какая смехотворная наивность!

Подобные «невинные жертвы» есть в любой войне, и чем она масштабнее, тем больше их количество. Когда в противостоянии участвуют так называемые великие державы – как было во время Первой и Второй мировых войн и чудовищной агрессии США во Вьетнаме, – такие «невинные жертвы» отправляются на бойню тысячами, как скот. Разве кто-то протестует? Никто!

Уж конечно, не алчные фюреры буржуазной прессы и не пресмыкающиеся перед ними невежественные писаки!

Борьба за правое дело, которую сейчас ведут «Друзья свободы», – такая же война, а жертв в ней гораздо меньше.

Еще когда Йоргос учился в Йельском университете, многие преподаватели отмечали, что в письменных работах он склонен повторяться, паля эпитетами по площадям будто картечью. Впрочем, он был не филологом, а физиком, и позднее получил докторскую степень по химии. Знания химии очень пригодились впоследствии на Кубе, где он, помимо всего прочего, изучал взрывотехнику. Все это время поле его интересов постепенно сужалось, а вместе с ним личные и политические взгляды.

Даже вражеская пресса, которая послушно раздувает, а не замалчивает подобные сведения, признает, что было всего двое погибших и трое серьезно раненых. Один из погибших – представитель преступного руководства, а второй – его марионетка-охранник. Невелика потеря! Остальные – презренные лакеи: секретари, клерки и т. п., которые должны быть благодарны за то, что удостоились чести стать мучениками ради благородной цели.

Йоргос помедлил. Напряженная работа мысли отразилась на его худом, аскетичном лице.

Он всегда формулировал записи в дневнике очень тщательно, веря, что в один прекрасный день они станут важным историческим документом, не уступающим по значению «Капиталу» Маркса или цитатнику Мао Цзэдуна.

Пора перейти к следующей мысли.

В сегодняшнем заявлении «Друзья свободы» обнародуют следующие требования:

• бесплатные электричество и газ для всех безработных, стариков и получающих социальные пособия – в течение одного года; по истечении года «Друзья свободы» вернутся к этому вопросу;

• немедленное 25-процентное снижение тарифов на электроэнергию и газ для жителей небольших домов и квартир;

• отказ от строительства новых атомных электростанций; действующие АЭС должны быть немедленно остановлены.

Невыполнение данных требований повлечет за собой эскалацию военных действий.

Для начала достаточно. Угроза эскалации была реальной. Йоргос окинул взглядом тесную подвальную мастерскую, которая служила ему кабинетом. Здесь имелся достаточный запас пороха, запалов, капсюль-детонаторов, обсадных труб, глицерина, кислоты и других химикатов. Он сам и трое других борцов за свободу, признававших его лидерство, прекрасно знали, как пользоваться этим арсеналом. Йоргос улыбнулся, вспоминая хитроумные устройства, которые они применили во вчерашних письмах. В небольшом пластиковом цилиндре находился тетрил – взрывоопасное вещество – с крохотным детонатором. В непосредственной близости к нему располагался боек на пружине: когда конверт открывали, он ударял по детонатору. Просто – и смертоносно. Объема тетрила вполне хватало, чтобы адресату оторвало голову или разворотило полтела.

Марионеточная пресса и ее вечно благодушный пособник – телевидение – уже начали как попугаи повторять слова «Грабительских сволочных систем»: мол, компания не собирается менять политику «под угрозой террора».

Чушь! Беспросветная тупость! Разумеется, изменения под угрозой террора произойдут. Так всегда было, так всегда будет. Примеров в истории достаточно.

Йоргос вспомнил некоторые из них, вызубренные, когда он учился на Кубе, через пару лет после защиты докторской. Эти пару лет в нем неуклонно росла ненависть к стране, где он родился и которую считал разлагающейся тиранией. Свое презрение он выражал тем, что писал ее название с маленькой буквы – «америка».

Новости лишь усугубляли разочарование Йоргоса в окружающей действительности: его отец, богатый плейбой из Нью-Йорка, в восьмой раз развелся и вновь женился, а мать – греческая киноактриса, снискавшая международную славу, – расставшись с шестым мужем, опять пребывала в поиске. Он презирал обоих родителей и все, что они олицетворяли, несмотря на то что не видел их с девяти лет, и за прошедшие двадцать лет никто из них не пытался с ним связаться. Расходы на жизнь и учебу, включая обучение в Йельском университете, оплачивала безличная адвокатская контора в Афинах.

Говорите, террор ничего изменит?

Террор – инструмент народной борьбы. С его помощью немногие просвещенные (такие как «Друзья свободы») в состоянии разжать железную хватку реакционных сил, которые цепляются за власть, используя ее в своих интересах.

С терроризма началась революция, победившая в России.

Ирландская и израильская республики существуют благодаря терроризму. Террористическая борьба ИРА во время Второй мировой войны привела к независимости Ирландии. Теракты «Иргун» в Палестине заставили Британию отказаться от мандата Лиги Наций и позволили евреям создать Израиль.

Алжир путем терроризма добился независимости от Франции.

Организацию освобождения Палестины благодаря терроризму заметило мировое сообщество, и теперь она представлена в международных организациях и ООН.

Еще больше внимания привлекли к себе террористическими актами итальянские «Красные бригады».

Йоргос Уинслоу Аршамбо остановился. Писать было утомительно. Кроме того, он осознал, что отходит от революционной риторики, а ее использование, как его учили на Кубе, очень важно: она одновременно является психологическим оружием и позволяет дать выход эмоциям, хотя иногда придерживаться ее было непросто.

Он поднялся с места, потянулся и зевнул. Спортивный, хорошо сложенный, Йоргос поддерживал форму обязательными ежедневными тренировками. Взглянув в небольшое треснувшее зеркало на стене, он потрогал пушистые, но аккуратные усы, которые отпустил сразу же после взрыва на «Ла Мисьон», где изображал офицера «Армии спасения». Газеты на следующий день сообщали, что охранник описал его как чисто выбритого, а значит, усы могут хотя бы немного затруднить опознание, если до этого дойдет. Форму «Армии спасения» он, разумеется, давно уже уничтожил.

Воспоминания об успехе на «Ла Мисьон» грели Йоргосу душу.

Бороду, однако, он отращивать не стал – ни до ни после «Ла Мисьон». Это было все равно что повесить на себя табличку. Революционеров всегда представляют бородатыми и неопрятными, и Йоргос делал все, чтобы как можно меньше походить на стереотип. Стоило ему выйти из скромного дома, который он снимал в восточной части города, и его можно было принять за биржевого брокера или банковского служащего. Поддерживать имидж было несложно: Йоргос отличался природной аккуратностью и хорошо одевался. Суммы, которые афинский адвокат регулярно переводил на счет в чикагском банке, понемногу уменьшались, а Йоргос нуждался в средствах, чтобы вместе с «Друзьями свободы» осуществить задуманное.

К счастью, пришла помощь со стороны. Теперь ее объем надо будет увеличить.

Только одна деталь противоречила имиджу добропорядочного буржуа – его руки.

На заре своего интереса к химии – а затем и к взрывотехнике – он был беспечен и работал без перчаток, отчего на руках остались многочисленные шрамы и пятна. Теперь Йоргос стал гораздо осторожнее, но упущенного не исправишь. Операция по пересадки кожи? Слишком дорого и рискованно. Оставалось лишь держать руки подальше от чужих глаз.

Сверху донесся аппетитный запах фаршированных перцев – готовился обед. Подруга Йоргоса, Иветта, знала, какие блюда ему нравятся. А еще Иветта испытывала огромный пиетет перед его ученостью – сама она образования почти не получила.

Йоргос делил Иветту с тремя молодыми соратниками, которые жили в том же доме. Уэйд, как и Йоргос, был выходцем из научной среды и последователем Маркса и Энгельса; Ют, американский индеец, питал жгучую ненависть ко всем институциям, отнявшим страну у его предков; Феликс, уроженец детройтского гетто, хотел одного: жечь, убивать, уничтожать все за рамками известной ему беспросветной жизни.

Хотя Иветта считалась общественным достоянием, Йоргос питал к ней собственнические чувства – можно сказать, привязанность – и одновременно презирал себя за то, что нарушает «Катехизис революционера», который приписывали кому-то из русских анархистов девятнадцатого века – то ли Бакунину, то ли Нечаеву: «Революционер – человек обреченный. У него нет ни личных интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности… Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией… Он… разорвал всякую связь с гражданским порядком, и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями… нравственностью. Все нежные и ранящие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести надлежит давить в зародыше… Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель: беспощадное разрушение… Природа настоящего революционера исключает всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение… Всегда и везде он должен быть не то, к чему его побуждают влечения личные, а то, что предписывает ему интерес революции».

Йоргос закрыл дневник, напоминая себе, что заявление сегодня же должно попасть на одну из городских радиостанций. Как всегда, его оставят в безопасном месте и сообщат на радио по телефону. Идиоты-журналисты прибегут как миленькие.

Йоргос с удовольствием подумал, что содержание его заявления, несомненно, оживит вечерние «Новости».

Глава 12

– Прежде всего, – начала Лора Бо Кармайкл, едва они заказали аперитив: мартини для нее и «Кровавую Мэри» для Нима Голдмана, – я бы хотела выразить соболезнования по поводу гибели вашего топ-менеджера, мистера Фентона. Я его не знала, но считаю случившееся очень прискорбным, трагическим инцидентом. Надеюсь, виновные будут найдены и наказаны.

Председательница клуба «Секвойя» была изящной стройной женщиной под семьдесят, с резковатыми манерами и живым, острым взглядом. Строго одетая, в туфлях на плоской подошве и с коротко подстриженными волосами, она словно подчеркивала свой отказ от традиционной женственности. Возможно, дело было в том, что Лоре Бо Кармайкл, одной из первых физиков-атомщиков, приходилось отвоевывать себе место в сфере, которая – по крайней мере, в ее время – целиком принадлежала мужчинам.

Они сидели в элегантном кафе «Сквайр-рум» в отеле «Фэрхилл» – Ним предложил там пообедать. Встречу пришлось отложить на полторы недели: водоворот событий, последовавший за взрывами в ГСС, не оставлял ему ни единой свободной минуты. В головном офисе компании были внедрены драконовские меры безопасности – Ним сам участвовал в их разработке. Еще больше работы навалилось из-за повышения тарифов – меры, в которой они отчаянно нуждались и которую сейчас рассматривала Комиссия по коммунальным услугам.

– Его смерть стала для всех потрясением, – сказал он в ответ на слова Лоры о Фрейзере Фентоне, – особенно после гибели людей на «Ла Мисьон». Думаю, мы сейчас несколько напуганы.

Это была чистая правда. Руководство компании – начиная с председателя совета директоров – старалось поменьше появляться на публике. Никто не хотел мелькать в «Новостях» и тем самым привлекать к себе внимание террористов. Дж. Эрик Хамфри отдал распоряжение, чтобы его имя больше не упоминалось в официальных заявлениях компании и пресс-релизах, и отказывался общаться с прессой – по крайней мере, под запись. Из всех документов изъяли его домашний адрес: теперь это была прямо-таки секретная информация – насколько информацию в принципе можно сохранить в секрете. Большинство менеджеров старшего звена распорядились убрать свои номера из телефонного справочника. Кроме того, председателя и высшее руководство компании на всех потенциально опасных мероприятиях – включая игру в гольф по выходным – теперь сопровождали телохранители.

Единственным исключением стал Ним.

Распоряжения председателя на его счет были ясны: Ним продолжит выступать как официальный представитель компании по вопросам ее политики. Таким образом, ему предстояло появляться на публике еще чаще.

Со стоической иронией Ним отмечал про себя, что угодил на линию огня, точнее – на линию взрыва.

Председатель без лишних слов повысил Ниму зарплату. Платой за риск мысленно называл Ним эту прибавку, хотя давно уже ее заслужил.

– Фрейзер был президентом компании, но не основным руководителем, – объяснил он Лоре Бо. – Можно даже сказать, Фрейзер был в стороне от ключевых решений. И ему оставалось всего пять месяцев до выхода на пенсию.

– Еще печальнее. А как остальные?

– Одна из пострадавших скончалась сегодня. Секретарша.

Ним был с ней шапочно знаком. Женщина служила в финансовом отделе и имела полномочия вскрывать любые письма, даже те, на которых была пометка «Лично в руки». Эти полномочия стоили ей жизни – и спасли жизнь ее начальнице, Шарлетт Андерхилл, которой письмо было адресовано. Еще две из пяти разорвавшихся бомб нанесли ранения находившимся рядом людям – к примеру, восемнадцатилетний клерк из расчетного отдела потерял обе руки.

Официант принес напитки.

– Счет раздельный, пожалуйста, – распорядилась Лора Бо. – И за обед тоже.

– Не стоит беспокоиться, – сказал Ним, позабавленный такой дотошностью. – Я собираюсь подкупать тебя за счет представительских расходов.

– Не выйдет. У меня принцип: я никогда и ничего не принимаю от тех, кто может хоть как-то повлиять на клуб «Секвойя».

– Если я и буду пытаться повлиять, то только в открытую. Я просто хотел пообедать вместе, потому что за обедом удобно говорить.

– Я готова разговаривать, Ним, и мне приятно с тобой пообедать, однако за себя я заплачу сама.

Они познакомились, когда Ним заканчивал учебу в Стэнфордском университете, а Лору Бо пригласили читать там лекции. На нее произвели впечатление его острые вопросы, на него – ее готовность на них отвечать.

С тех пор они поддерживали связь и, хотя порой выступали с противоположных позиций, сохраняли уважение друг к другу и оставались друзьями.

– В первую очередь я хотел поговорить про Тунипу, – сказал Ним, пригубив «Кровавой Мэри». – И про Дьявольские Врата и Финкасл.

– Я так и думала. Возможно, мне следовало сразу сказать, что клуб «Секвойя» будет выступать против всех трех проектов. Тогда ты не стал бы терять время.

Ним невозмутимо кивнул. Поразмыслив пару секунд, он заговорил, особенно тщательно подбирая слова:

– Лора, я бы хотел, чтобы ты задумалась не просто о «Голден стейт системс», или клубе «Секвойя», или даже окружающей среде, но о более глобальных вещах. Можно назвать их «базовые цивилизационные ценности», или «уровень жизни», или «минимальные ожидания».

– На самом деле я думаю обо всем этом постоянно.

– Мы все о них думаем, но, кажется, недостаточно – или недостаточно реалистично. Потому что все, что мы так называем, сейчас в опасности. Не просто отдельные аспекты, а вся жизнь как мы ее знаем. Опасность угрожает системе целиком.

– Аргументы неновы, Ним. Обычно за ними следует что-то вроде: «Если немедленно не построить такой или этакий источник загрязнения – именно там и именно так, как мы хотим, – то нас ждет скорая и неминуемая катастрофа».

Ним покачал головой:

– Это все софистика, Лора. Разумеется, подобные вещи порой говорятся – или подразумеваются. Мы в «Голден стейт системс» тоже иногда так делаем. Однако сейчас я говорю не о конкретных проектах – и ничуть не лицемерю. Это реальность.

Вновь подошедший официант эффектным жестом протянул два элегантных меню.

Лора Бо отказалась:

– Мне салат с авокадо и грейпфрутом и стакан обезжиренного молока.

Ним также вернул меню официанту:

– Мне то же самое.

Официант отошел с обиженным видом.

– Похоже, очень немногим удается осознать кумулятивный эффект, который возникает, если сложить все: истощение ресурсов и катаклизмы – природные и политические, – которые произошли за последнее время, – продолжил Ним.

– Я тоже смотрю новости, – усмехнулась Лора Бо. – Я что-то упустила?

– Вряд ли. Но оценивала ли ты все в сумме?

– Думаю, да. Впрочем, давай поделись своей версией.

– Хорошо. Во-первых, в Северной Америке практически не осталось природного газа. Его хватит на семь-восемь лет, и даже если мы разведаем новые месторождения, максимум, что они покроют, – это снабжение уже существующих потребителей. Для новых газа не будет – ни сейчас, ни потом. Так что эпоха общедоступных и неограниченных ресурсов подходит к концу. Единственное, что мы могли бы сделать, – это переработать в газ наши запасы угля, но вопрос практически не двигается из-за непроходимой тупости тех, кто сидит в Вашингтоне. Согласна?

– Разумеется. А истощаются запасы газа потому, что большие энергетические компании вроде вашей думали не об энергосбережении, а о собственной выгоде, и разбазарили объемы, которых могло хватить еще на полстолетия.

Ним поморщился.

– Спрос рождает предложение, но не будем об этом. Я говорю строго о фактах, а то, как газ использовали в прошлом, пусть остается в прошлом. Уже ничего не поделаешь. – Ним обозначил на пальцах, что переходит ко второму пункту. – Теперь про нефть. Учитывая темпы освоения нетронутых запасов, человечество и их быстро исчерпает – возможно, к концу нынешнего столетия, то есть совсем скоро. Кроме того, промышленно развитые демократические страны все больше и больше зависят от импорта нефти, а значит, мы не защищены от политического и экономического шантажа (стоит только чертовым арабам захотеть разыграть эту карту). – Он сделал паузу, потом добавил: – Нам, конечно, стоило бы работать над производством жидкого топлива из угля, как делали немцы во время Второй мировой, но политикам в Вашингтоне проще поливать грязью нефтедобывающие компании на теледебатах, чтобы поднять свой рейтинг.

– А ты умеешь убедительно говорить, Ним. Не думал выставить свою кандидатуру на выборах?

– В клуб «Секвойя»?

– Ну, это вряд ли.

– Ладно. Достаточно про природный газ и нефть. Теперь поговорим об атомной энергетике.

– А надо?

Ним осекся, с любопытством глядя на собеседницу. Стоило произнести слово «атомный», и Лора Бо неизменно напрягалась. Она всегда была страстной противницей строительства АЭС – как в Калифорнии, так и где бы то ни было еще, – и к ее мнению прислушивались, потому что во время Второй мировой она была связана с проектом «Манхэттен», где разрабатывалась первая в мире атомная бомба.

– По-прежнему реагируешь?.. – спросил Ним, отведя глаза.

Принесли заказ. Лора Бо не отвечала, пока официант не отошел.

– Думаю, тебе известно, что у меня до сих пор перед глазами ядерный гриб.

– Да, – кивнул Ним. – Знаю и, кажется, понимаю.

– Не думаю, что понимаешь. Ты слишком молод: не помнишь – и не принимал в этом участия, а я принимала.

Она говорила очень сдержанно, но в словах Лоры Бо чувствовалась боль, которая мучила ее на протяжении многих лет. Юная Лора попала в проект по разработке атомного оружия всего за шесть месяцев до бомбардировки Хиросимы. Она мечтала двигать науку, но после того, как была сброшена первая бомба – кодовое имя «Малыш», – ее обуяли ужас и отвращение. А главное – она чувствовала вину за то, что даже после Хиросимы не протестовала против второй бомбы – кодовое имя «Толстяк», – целью которой стал Нагасаки. Да, это произошло всего лишь через три дня после Хиросимы. И никакие протесты не помогли бы добиться отказа от второй бомбардировки и спасти восемьдесят тысяч невинных душ, погибших или изувеченных лишь для того, чтобы – как многие считали – удовлетворить любопытство военных и ученых. Тем не менее она не протестовала – нигде и никак, – и теперь ничто не могло снять с нее эту ответственность.

– Вторая бомба была не нужна, – сказала она, будто размышляя вслух. – Совершенно не нужна. Японцы и так капитулировали бы после Хиросимы. Однако «Толстяк» был сделан по другому проекту, его хотели испытать – убедиться, что сработает. Сработал.

– С тех пор прошло много времени, – сказал Ним. – И нам стоит спросить себя: должно ли случившееся определять наше отношение к строительству АЭС сегодня.

– Это невозможно разделить, – ответила Лора Бо с величайшей убежденностью.

Ним пожал плечами. Он подозревал, что председательница клуба «Секвойя» не единственная в мире лоббистка, которая выступает против атомной энергии, чтобы искупить личную или коллективную вину.

– В каком-то смысле ты и твои единомышленники выиграли битву за атомную энергетику. Вы загнали ситуацию в тупик – не логическими аргументами, не потому, что убедили большинство в своей правоте, а потому, что использовали бюрократические проволочки и затягивание. Часть ограничений, на которых вы настаивали, разумны и были необходимы. Другие – абсурдны. Тем не менее в итоге вы настолько повысили ставки и сделали вопрос строительства АЭС до того сомнительным, что большинство энергетических компаний просто не могут позволить себе этим заниматься. Они не в состоянии ждать пять-десять лет, тратить десятки миллионов долларов на предварительные изыскания, а потом получить отказ. – Ним помолчал. – Таким образом, на всех этапах нам необходимо обеспечить альтернативу, план Б. И это уголь.

– Уголь загрязняет атмосферу, – сказала Лора Бо, ковыряя вилкой салат. – Для угольной ТЭС нужно выбирать место очень осторожно.

– Поэтому мы выбрали Тунипу.

– Есть возражения экологов.

– Какие именно?

– Некоторые виды растений и животных встречаются только в Тунипе. Ваш проект им угрожает.

– Например, мытник из семейства заразиховых?

– Да.

Ним вздохнул. До ГСС уже дошли слухи о проблеме мытника. Редкий цветок одно время считали исчезнувшим, но не так давно были вновь обнаружены ареалы его распространения. Из-за одного из них, в штате Мэн, «зеленые» добились заморозки проекта по строительству гидроэлектростанции стоимостью шестьсот миллионов долларов.

– Ты же знаешь, что ботаники признают: мытник не имеет ценности для экосистемы! И его даже красивым не назовешь.

Лора Бо улыбнулась:

– Пожалуй, для публичных слушаний мы найдем ботаника, у которого иное мнение. Кроме того, в Тунипе есть еще один редкий вид: микродиподопс.

– Это что за хреновина?

– Иначе – мышь-кенгуру.

– Да господи боже мой! – Перед встречей Ним давал себе слово сохранять самообладание, но теперь чувствовал, что сдерживаться все труднее. – Ты хочешь запретить проект, который принесет пользу миллионам людей, из-за какой-то мыши? Из-за мышей?

– У нас будут месяцы, чтобы обсудить все за и против.

– Не сомневаюсь! Думаю, против геотермальной станции в Финкасле и ГАЭС на Дьявольски Вратах у тебя тоже имеются возражения? Хотя и то и другое – самые экологически безвредные предприятия, какие только можно себе представить.

– Ты же не ожидаешь, что я заранее раскрою тебе нашу кухню, Ним? Заверяю тебя, у нас есть убедительные аргументы против обоих проектов.

Повинуясь эмоциональному порыву, Ним подозвал официанта:

– Еще одну «Кровавую Мэри»!

Он показал также на опустевший бокал Лоры Бо, – но та покачала головой.

– Позволь кое о чем спросить. – Ним говорил подчеркнуто сдержанно, недовольный, что на мгновение вышел из себя. – Где бы ты предложила разместить электростанции?

– Об этом вы должны думать, а не я.

– Или вы… точнее, клуб «Секвойя» – просто будете выступать против любого нашего проекта?

Лора Бо поджала губы и не ответила.

– Я не сказал еще об одном факторе, – продолжил Ним. – Погода. По всему миру меняется климат, и это усугубляет ситуацию с энергетикой – особенно с производством электроэнергии. Метеорологи говорят, что в следующие двадцать лет нас ждут похолодание и засухи в разных регионах. В середине семидесятых мы уже видели, к чему это приводит.

Вновь наступило молчание, нарушаемое лишь ресторанным шумом и звуками голосов из-за соседних столиков. Наконец Лора Бо заговорила:

– Давай кое-что проясним. Зачем ты хотел со мной встретиться?

– Чтобы призвать тебя – и клуб «Секвойя» – увидеть глобальную картину и ограничить выступления против наших проектов.

– Тебе не приходило в голову, что под глобальной картиной мы подразумеваем разные вещи?

– Такого быть не должно, – возразил Ним. – Мы живем на одной планете. Позволь вернуться к тому, с чего я начал. Если блокировать все проекты, которые предлагает наша компания, то лет через десять нас ждет катастрофа. Ежедневные многочасовые отключения электроэнергии станут нормой. Промышленные предприятия придется перемещать в другие регионы, наступит массовая безработица – до пятидесяти процентов. В городах воцарится хаос. Сейчас немногие понимают, как сильно мы зависим от электричества, но если его не будет, поймут все. Начнутся неурожаи – куда без ирригации? – возникнет нехватка продовольствия, цены взлетят до небес. Поверь мне, людям буквально станет не на что жить, будет хуже, чем во время гражданской войны. Великая депрессия покажется детской игрой. И я не выдумываю, Лора. Ничего не выдумываю. Такова суровая реальность. Неужели вас это не волнует?

Пока он говорил, официант принес «Кровавую Мэри», и теперь Ним выпил ее одним глотком.

– Хорошо, – сказала Лора Бо; ее голос звучал жестче и менее дружелюбно, чем в начале встречи. – Я дала тебе высказаться. Сейчас моя очередь, так что послушай внимательно. – Она отодвинула тарелку. Салат был съеден лишь наполовину. – Ты и тебе подобные, Ним, видят только ближайшее будущее. «Зеленые», в том числе и клуб «Секвойя», смотрят на долгосрочную перспективу. Мы пытаемся любой ценой остановить разорение Земли, которое длится триста лет.

– Отчасти вам удалось, – перебил Ним.

– Ерунда! Мы и на полшага не продвинулись, и даже то немногое, чего достигли, можно легко повернуть вспять, стоит поддаться на доводы тех, кто, как ты, упирает на «разумность» и «целесообразность».

– Я упираю только на взвешенный подход.

– То, что ты называешь взвешенным подходом, я называю шагом назад. А шаги назад не помогут сохранить мир пригодным для обитания.

Ним больше не заботился о том, чтобы сдержать эмоции, и язвительно спросил:

– И насколько же пригодным для обитания будет мир, который я только что описал, – мир, где электроэнергия все менее и менее доступна?

– Возможно, гораздо более пригодным, чем нам сейчас представляется, – спокойно ответила Лора Бо. – А главное, наша цивилизация пойдет тем путем, которым должна: меньше отходов, меньше роскоши, гораздо меньше алчности. И меньше ожиданий. – Она сделала паузу, словно взвешивая собственные слова, и продолжила: – Мы так долго жили с представлением, что развитие вширь – правильно, что больше – значит лучше, что количество – это сила. Людям промыли мозги, и они поверили, что так и есть. Все молятся на «валовый внутренний продукт» и «ликвидацию безработицы», закрывая глаза на то, что погоня за ними душит и отравляет нас. Свою «прекрасную Америку» мы превратили в уродливую бетонную пустыню, плюющуюся пеплом и кислотой в прежде чистое небо, убивающую все живое – людей, животных, растения. Вместо чистых рек – вонючие клоаки, вместо прозрачных озер – мусорные свалки. А теперь, заодно с остальным миром, мы и моря оскверняем потоком нефти и химикатов. Все это происходит постепенно. А потом, стоит указать на результаты, такие, как ты, начинают говорить о взвешенном подходе: «На этот раз мы не будем убивать столько рыбы», – или: «Мы не станем травить много растений» – или: «Мы уничтожим только малую толику красоты». По счастью, среди нас есть люди, которые видели достаточно и понимают: все это – ложь. Мы решили посвятить жизнь спасению того, что еще осталось, потому что есть более важные вещи, чем ВВП и всеобщая занятость, и одна из таких вещей – стремление сберечь хоть немного чистоты и красоты, не говоря уже о доле природных ресурсов, для будущих поколений, вместо того чтобы потратить их все здесь и сейчас. Вот почему клуб «Секвойя» будет выступать против Тунипы, против вашей ГАЭС на Дьявольских Вратах, против геотермальной станции в Финкасле. И думаю, мы победим.

– Частично я с тобой согласен, – кивнул Ним. – Ты это знаешь: мы обо всем говорили и раньше, – но совершаешь одну ошибку – ты готова огнем выжигать любое мнение, отличное от твоего, будто ты Иегова, Иисус, Магомет и Будда в одном лице. Лора, ты представляешь крохотную группу, которая верит, будто знает, как лучше для всех, и вы готовы закрыть глаза на все факты жизни и наплевать на других людей, лишь бы стало по-вашему. Как избалованные дети. Как бы, в конце концов, вы не завели нас в пропасть.

– Полагаю, нам больше нечего друг другу сказать, – холодно произнесла Лора Бо Кармайкл и подозвала официанта: – Принесите, пожалуйста, счета. Раздельные.

Глава 13

Ардит Толбот проводила Нима в гостиную и сказала:

– Я уж думала, ты никогда не позвонишь. Собиралась сама тебе звонить через день-другой.

– У нас снова проблемы, я по уши в работе. Ты, наверное, слышала.

Был ранний вечер. Ним заехал к Ардит – по дороге домой, как объяснил это себе сам. Встреча с Лорой Бо Кармайкл выбила его из колеи, он винил себя за то, что они расстались недовольными друг другом, и, поддавшись порыву, позвонил Ардит. Как он и ожидал, она говорила с ним тепло и приветливо.

– Мне одиноко, – призналась Ардит. – Я была бы рада увидеться. Заходи посидеть после работы.

Впрочем, едва он несколько минут назад появился у нее, как стало ясно, что Ардит имела в виду больше, чем «посидеть». С порога она обняла его и поцеловала, не оставляя ни малейших сомнений в своих намерениях. Ним был совсем не против продолжения, но для начала они ограничились напитками и разговорами.

– Да, слышала. Неужели мир сошел с ума?

– Наверное, он всегда был таким. Мы просто не видели, пока нас не касалось.

Про себя Ним отметил, что сегодня Ардит выглядит не в пример лучше, чем месяц назад, в тот черный день, когда узнала о гибели Уолтера. К ней словно вернулись жизнелюбие и привлекательность. Кожу покрывал свежий загар, а облегающее легкое платье соблазнительно обрисовывало тело, напоминая Ниму, как их потянуло друг к другу в прошлый раз. Когда-то, много лет назад, ему попалась книга под названием «Хвала зрелым женщинам». Он не помнил о ней ничего, кроме названия, но автора начал понимать.

– Уолтер думал, что все в мире – войны, бомбардировки, загрязнение окружающей среды, – необходимо для равновесия в природе. Он когда-нибудь тебе рассказывал?

Ним покачал головой. Они с шефом были друзьями, однако философствовали редко, обычно беседовали на более практические темы.

– Уолтер не особо этим делился, – продолжала Ардит. – Он всегда говорил: «Люди воображают, будто управляют и настоящим, и будущим, но это не так». И еще: «Так называемая свобода воли – иллюзия. Человеческое своеволие просто один из инструментов, которыми природа поддерживает равновесие». Уолтер верил, что даже войны и болезни случаются не зря: так природа сокращает население, потому что иначе Земля его не прокормит. Он как-то сказал: «Люди будто лемминги: плодятся без удержу, а потом бросаются с обрыва в море. Только люди кончают с собой более сложными способами».

Ним был поражен. Ардит, в отличие от мужа, говорила без характерного шотландского акцента, и все же он как будто слышал его голос: раздумчивый и с намеком на иронию. Как странно, что Уолтер делился самыми сокровенными мыслями с Ардит. Ним никогда не замечал за ней особенно глубокого ума. Впрочем, странно ли? Может, это и есть интеллектуальная близость между супругами, которой сам Ним никогда не знал?

Интересно, что бы сказала Лора Бо Кармайкл на предположение Уолтера, будто загрязнение окружающей среды тоже нужно для равновесия в природе – как часть некоего смутно прозреваемого общего плана? Вспомнив о собственных духовных исканиях последнего времени, Ним спросил у Ардит:

– Уолтер считал, что «равновесие в природе» то же самое, что Бог?

– Нет. Он утверждал, что это слишком простой, слишком поверхностный взгляд, что Бог – творение человека, соломинка, за которую цепляются слабые умы, боящиеся темноты… – Ардит умолкла. Ним вдруг увидел, что по ее лицу текут слезы. Она вытерла глаза. – По вечерам я особенно скучаю по Уолтеру. Мы обычно проводили это время за разговорами.

На несколько секунд в воздухе повисла неловкость, затем Ардит твердо сказала:

– Нет, я не позволю себе впадать в депрессию.

Все это время она сидела рядом с Нимом, а сейчас придвинулась еще ближе. Он вновь почувствовал аромат ее духов – тот самый, который так возбудил его в первый раз.

– Наверное, это все от разговоров об устройстве мира, – негромко проговорила Ардит и улыбнулась.

Они потянулись друг к другу.

– Люби меня, Ним! Мне это так нужно!

Он крепче прижал ее к себе, страстно целуя. Влажные губы Ардит охотно отозвались на поцелуй, а когда они с Нимом принялись ласкать друг друга, исследуя каждый уголок, она вздохнула от удовольствия. Оба помнили ту радость, которую испытали в первый раз. Ним, чувствуя, что бурлящее в нем желание вот-вот перельется через край, прошептал:

– Подожди, давай помедленнее!

– Можно пойти ко мне в спальню. Там удобнее, – прошептала она, отстраняясь.

Не отходя друг от друга, они поднялись по лестнице. В доме царила полная тишина, нарушаемая лишь шорохом их шагов. Дверь в спальню Ардит в конце короткого коридора была открыта. Ним заметил, что покрывало и одеяло на постели откинуты: Ардит определенно готовилась – еще до того, как он пришел. Помнится, в каком-то давнем разговоре всплыло, что у Уолтера с женой разные спальни. В отличие от первого свидания месяц назад Нима уже не мучили угрызения совести, но он все же был рад, что ему не придется ложиться в супружескую постель.

Он снял с Ардит облегающее платье, которое ему так понравилось, и быстро сбросил собственную одежду. Они опустились на кровать – мягкую и прохладную.

– Ты была права: здесь удобнее, – прошептал он.

Затем нетерпение взяло верх. Он вошел в нее, и она, вскрикнув, всем телом подалась к нему. Несколько минут, и страсть была утолена. Ниму приходилось слышать, что некоторые мужчины после сексуального акта чувствуют себя выжатыми и опустошенными, порой гадая, зачем добивались его ценой стольких усилий. С ним самим такого никогда не случалось – сейчас он чувствовал себя обновленным и воодушевленным.

– Ты такой милый, такой нежный, – тихонько сказала Ардит. – Может, у тебя получится остаться на ночь?

Он покачал головой:

– Не сегодня.

– Наверное, я зря спросила. – Она провела пальцем по его лицу, прослеживая складки у рта. – Обещаю, Ним, я не буду жадничать, не буду тебя донимать. Просто приезжай иногда, когда сможешь.

Он пообещал – сам не зная, как ему удастся выкраивать время, учитывая работу и прочие проблемы, которые продолжали валиться на него каждый день.

– Я разбирала бумаги Уолтера, – сказала Ардит, пока они одевались. – Хочу отдать тебе документы, которые он приносил с работы. Наверняка их нужно вернуть.

– Конечно, я заберу.

Ардит показала три больших картонных коробки, сложенных в кабинете. Две Ним открыл: там были рабочие отчеты и письма – и быстро пролистал, пока Ардит готовила кофе на кухне.

Похоже, материалы касались тем, вызывавших у Уолтера Толбота особый интерес. Большая часть хранилась несколько лет и уже устарела. В одной папке были копии доклада о незаконном использовании электроэнергии, подготовленного Уолтером, и последующая переписка. Ним вспомнил: на тот момент доклад привлек к себе большое внимание среди предприятий коммунальной сферы и разошелся далеко за пределами ГСС. В результате Уолтер приобрел репутацию специалиста: как-то раз его даже привлекли в качестве эксперта к судебному слушанию на Восточном побережье, где ему пришлось выступать в суде, а доклад был приобщен к материалам дела. Позднее – вместе с этим докладом – дело ушло в суд высшей инстанции. Ним уже не помнил, чем все закончилось. Впрочем, сейчас это не имело значения.

Бросив еще один взгляд на переписку, он сложил бумаги обратно и закрыл коробку, а потом вынес коробки в коридор, чтобы не забыть погрузить в машину, когда поедет домой.

Глава 14

Земля под ногами задрожала. Тишину нарушил громкий рев, словно одновременно пошла на взлет целая эскадрилья самолетов, а в небо резко взметнулся толстый столб пара. Несколько человек, стоявших на пригорке поблизости, инстинктивно зажали уши. Некоторые, похоже, испугались не на шутку.

Тереза Ван Бюрен, на секунду отняв руки от ушей, замахала и закричала, предлагая вернуться в автобус. Слов разобрать никто не смог, но смысл был ясен. Группа – человек двадцать мужчин и женщин – поспешно двинулась к стоявшему неподалеку транспорту.

Внутри оборудованного кондиционером автобуса, за закрытыми дверями, было гораздо тише.

– Черт бы побрал все на свете! – возмутился один из мужчин. – Кто же так делает! Если я оглох, я засужу вашу чертову компанию!

– Что вы сказали? – переспросила Тереза Ван Бюрен.

– Я сказал: если я, черт побери, оглох…

– Да-да, – перебила она. – Можете не повторять. Я лишь хотела убедиться, что вы на самом деле не оглохли.

Послышался смех.

– Заверяю вас, – сказала вице-президент ГСС по связям с общественностью, обращаясь к группе репортеров, приехавших на пресс-тур, – я понятия не имела, что это случится. Однако нам повезло: мы удостоились чести увидеть рождение новой геотермальной скважины.

Это было произнесено с энтузиазмом бурильщика, только что обнаружившего в Техасе месторождение нефти.

Из окон автобуса, по-прежнему стоявшего на месте, журналисты посмотрели на буровую установку, за которой наблюдали, когда внезапно забила скважина.

Она походила на те, что используют нефтяники, и действительно при необходимости могла быть переоборудована для добычи нефти. Буровики в касках столпились вокруг установки с такими же торжествующими, как у Терезы Ван Бюрен, улыбками.

Неподалеку имелись и другие скважины, пар из которых под естественным давлением уходил в огромные термоизолированные трубы. По целому лабиринту труб, похожему на кошмарный сон сантехника и покрывавшему несколько квадратных миль, он поступал на турбинные генераторы, расположенные в дюжине строений-коробок, разбросанных там и сям на холмах и в лощинах. Общая выходная мощность генераторов на данный момент превышала семьсот тысяч киловатт – более чем достаточно, чтобы обеспечить электроэнергией крупный город. Новая скважина дополнительно увеличит этот объем.

Внутри автобуса Тереза Ван Бюрен наблюдала, как телеоператор вставляет в камеру новую кассету.

– Сняли что хотели?

– Еще как! – В отличие от возмущавшегося – мелкого репортера, работавшего на заштатные провинциальные газеты, – телеоператор выглядел очень довольным. – Попроси водителя открыть дверь, Тесс. Хочу еще с другой точки снять.

Дверь открылась, выпуская его наружу, и салон наполнился запахом тухлых яиц. Сероводород.

– Господи, ну и вонища! – Нэнси Молино из «Калифорния экземинер» наморщила изящный носик.

– На европейских спа-курортах люди деньги платят за эту «вонищу», – сказал ей немолодой журналист из «Лос-Анжелес таймс».

– Напишите об этом! Мы высечем ваши слова в камне и будем на них молиться каждый день, – заверила его Тереза Ван Бюрен.

Журналисты выехали из города рано утром и направились в округ Севилья, где располагались действующие геотермальные станции «Голден стейт системс». Следующим пунктом назначения была долина Финкасл неподалеку, где компания собиралась разместить аналогичный объект. Назавтра было запланировано посещение ГЭС и места, намеченного для строительства еще одной.

По обоим проектам вскоре должны были начаться общественные слушания. Предполагалось, что двухдневный тур позволит журналистам лучше познакомиться с предметом.

– Расскажу про запах, – продолжала Тереза. – Содержание сероводорода в парах: слишком низкое, чтобы быть токсичным, – но к нам поступают жалобы, в основном от риелторских агентств, которые хотят продать землю здесь, в горах, под строительство курорта. На самом деле запах присутствовал всегда, потому что пар выходил сквозь почву и до того, как мы стали его использовать. Скажу больше: старожилы говорят, что сейчас пахнет ничуть не сильнее, чем раньше.

– А доказательства есть? – спросил репортер из «Сан-Хосе меркьюри».

Ван Бюрен покачала головой.

– К сожалению, никто не догадался взять пробы воздуха до начала бурения. Так что мы не можем сравнить «до» и «после», чтобы ответить критикам.

– Которые скорее всего правы, – язвительно вставил репортер из Сан-Хосе. – Ведь известно, большие корпорации вроде «Голден стейт» любят приврать.

– Будем считать, что это шутка, – ответила Тереза. – Скажу одно: мы стараемся предвосхищать критику.

– Приведите хоть один пример, – прозвучал какой-то новый скептический голос.

– Пример вы можете видеть здесь. Это как раз касается запаха. С учетом возражений, о которых я рассказала, мы расположили две новейшие станции на гребнях возвышенностей. Там сильные воздушные потоки, они быстро рассеивают запах.

– И как? – спросила Нэнси Молино.

– Критики стало только больше: теперь «зеленые» жалуются, что мы испортили природный ландшафт.

Вновь послышался смех. Несколько человек что-то записали в блокноты.

– Была еще одна патовая ситуация, – добавила Тереза. – ГСС сняла фильм о своих геотермальных станциях. Изначально в сценарии был эпизод о том, как охотник по имени Уильям Эллиот открыл это место в 1847 году. Он застрелил медведя-гризли, поднял глаза и увидел, как из-под земли бьет струя пара. Защитники дикой природы ознакомились со сценарием и заявили, что нельзя показывать убийство гризли, потому что теперь это охраняемый вид. Ну что ж, сценарий переписали: охотник промахивался, и медведь убегал.

– А с этим что не так? – спросил радиожурналист с диктофоном.

– Нам пригрозили судебным иском потомки Уильяма Эллиота. Мол, их предок был знаменитым охотником и отличным стрелком. Он бы точно не промахнулся и обязательно убил зверя. Так что фильм порочит репутацию – и его, и всей семьи.

– Помню такое, – сказал репортер из «Лос-Анджелес таймс».

– К чему я это говорю? – заключила Тереза Ван Бюрен. – Мы крупное предприятие, и что бы ни сделали, кому-нибудь это непременно не понравится – то одним, то другим, то сразу всем.

– Нам прямо сейчас прослезиться? – едко спросила Нэнси Молино.

В дверь постучались, и водитель впустил вернувшегося телеоператора.

– Если все готовы, предлагаю отправиться на обед, – сказала Тереза и махнула рукой водителю. – Поехали.

– Выпивка будет, Тесс? – поинтересовался очеркист из журнала «Нью-Уэст».

– Если все пообещают, что это останется между нами. – Она обвела журналистов вопросительным взглядом. В ответ послышались возгласы: «Идет!», «Никому ни слова!», «Договорились!» – Ну что ж, перед обедом – аперитив.

Один-два человека выкрикнули нестройное «ура!».

У диалога была предыстория.

Пару лет назад ГСС очень щедро заказала еду и алкоголь для такого же пресс-тура. Журналисты ели и пили с большим аппетитом, а после некоторые раскритиковали ГСС в репортажах за непомерные представительские расходы на фоне растущих тарифов на электроэнергию. С тех пор репортеров кормили подчеркнуто скромно, а наливали только в том случае, если все обещали молчать.

Прием сработал. Репортеры могли критиковать все подряд, но по крайней мере нареканий по поводу еды и бытовых условий больше не поступало.

Примерно милю автобус ехал по геотермальному полю: узкие дороги, порой с ухабами, петлявшие между скважинами, генераторными корпусами и вездесущими трубами, по которым с шипением прокачивался пар. Других машин вокруг почти не было: раскаленный пар представлял опасность, поэтому доступ сюда закрыли, а все посетители передвигались только с сопровождением.

Автобус проехал мимо огромной трансформаторной станции. Оттуда опоры высоковольтной ЛЭП несли электроэнергию через горы на две другие подстанции в сорока милях отсюда, через которые она поступала в систему ГСС.

На небольшой асфальтированной площадке стояли трейлеры, служившие офисными помещениями и жильем для персонала станции. Автобус остановился перед ними. Тереза Ван Бюрен проводила журналистов в один из трейлеров, где были расставлены импровизированные столы, и сказала, войдя внутрь, кухонному работнику в белом халате:

– Открываем клетку с тиграми.

Тот, моментально вытащив ключ, отпер стенной шкаф, и взорам открылась батарея бутылок: ликеры, вино, ингредиенты для коктейлей. Минутой позже принесли ведерко со льдом.

– Угощайтесь, – сказала вице-президент.

Большинство присутствующих уже успели опустошить бокалы и налить себе по второй порции, когда снаружи донесся нарастающий шум двигателей. Из окон трейлера было видно, как приземляется небольшой вертолет в корпоративных цветах ГСС, белом и оранжевом. Опустившись совсем рядом, он тотчас заглушил двигатель. В открывшейся двери возник Ним Голдман и минутой позже присоединился к журналистам.

– Думаю, большинство из вас знакомы с мистером Голдманом. Он здесь, чтобы ответить на ваши вопросы.

– У меня вопрос, – весело сказал телерепортер. – Вам налить?

– Спасибо. Не откажусь от водки с тоником, – улыбнулся Ним.

– Ах-ах! – вступила Нэнси Молино. – Настоящая важная шишка: мы-то в автобусе трясемся, а вас доставляют на вертолете.

Ним взглянул на привлекательную чернокожую девушку с опаской. Он прекрасно помнил их предыдущую встречу и возникшую стычку; помнил он и то, что Тереза Ван Бюрен называла мисс Молино выдающейся журналисткой. Сам Ним по-прежнему считал ее стервой.

– Если кому-то интересно, у меня была другая работа сегодня утром, пришлось выезжать позже – отсюда выбор транспортного средства.

Мисс Молино не смутилась:

– А что, в вашей компании все руководство катается на вертолетах, когда захочет?

– Нэнси, вам прекрасно известно, что это не так, – резко сказала Тереза Ван Бюрен.

– У нашей компании, – вступил Ним, – есть небольшой авиапарк, в том числе два вертолета. В основном их используют для патрулирования ЛЭП, мониторинга снежного покрова в горах, срочной доставки грузов и при необходимости быстрого реагирования. Иногда – крайне редко – руководство компании летает на важные мероприятия. Я полагал, что сегодня как раз такой случай.

– А теперь сомневаетесь?

– Раз уж вы спросили, мисс Молино, – да, сомневаюсь, – холодно ответил Ним.

– Эй, Нэнси, хватит! – послышался голос из другого конца комнаты. – Кому интересно это слушать?

Мисс Молино резко обернулась к коллегам:

– А мне вот интересно, куда идут деньги потребителей. Странно, что вас это не волнует.

– Цель сегодняшней поездки, – попыталась напомнить Тереза Ван Бюрен, – осмотреть геотермальные станции и обсудить…

– Нет! – перебила мисс Молино. – Это ваша цель. Пресса свои цели определяет сама. Они могут частично совпадать с вашими, но мы имеем право писать обо всем, что видим и слышим.

– Она права, – сказал интеллигентный мужчина в очках без оправы, представляющий журнал «Сакраменто би».

– Я тут осознал, Тесс, что не соглашусь поменяться с тобой должностями, – сказал Ним, обращаясь к Терезе, и сделал глоток водки с тоником.

Несколько человек засмеялись, Тереза пожала плечами.

– Когда все закончат блистать остроумием, – не унималась Нэнси Молино, – я бы хотела услышать, сколько стоит игрушка под окнами и в какую цену обходится час полета.

– Я уточню, – ответила Тереза. – Если такая информация есть и мы готовы ее раскрыть, завтра же сделаю заявление. А если мы решим, что это внутреннее дело компании и вас не касается, об этом я также объявлю.

– Тогда я и без вас найду способ выяснить то, что мне нужно, – невозмутимо парировала Нэнси Молино.

Пока шла пикировка, подали еду – обширный поднос с горячими мясными пирогами и большие керамические блюда с картофельным пюре и кабачками. В двух фарфоровых кувшинах дымилась подливка.

– Налетай! – скомандовала Тереза. – Еда для работяг, но кто любит поесть – оценит.

Все набросились на еду – горный воздух разжигал аппетит, – и повисшее было в воздухе напряжение растаяло. Когда журналисты расправились с основным блюдом, из кухни принесли несколько пирогов с яблоками, только из духовки, и бадейку мороженого, а с ними несколько кофейников с крепким кофе.

– Больше не могу, – в конце концов объявил журналист «Лос-Анджелес таймс», откидываясь от стола. Он похлопал себя по животу и удовлетворенно вздохнул. – Давай о работе, Тесс, пока мы не уснули.

Телерепортер, смешавший Ниму водку с тоником, когда тот пришел, спросил:

– А на сколько лет хватит здешних гейзеров?

Ним, который ел очень умеренно, допил черный кофе без сахара и отодвинул чашку.

– Сначала проясню один момент: то, что вы видели, не гейзеры, а фумаролы. Гейзеры извергаются кипящей водой и паром, фумаролы – только паром, что гораздо лучше для работы турбин. Сколько времени они будут действовать… скажу честно: никто не знает. Можно только строить догадки.

– Ну, озвучьте свои догадки, – сказала Нэнси Молино.

– Как минимум тридцать лет. Может быть, в два раза дольше. Может, даже еще дольше.

– Объясните нам, как работает этот безумный котел под землей, – попросил репортер «Нью-Уэст».

Ним кивнул:

– Когда-то вся Земля состояла из раскаленных масс – жидких и газообразных. По мере остывания образовалась кора, поэтому мы живем на планете и не поджариваемся. Внизу, в двадцати милях под поверхностью, Земля до сих пор горячая. Из-за остаточного жара образуется пар и вырывается на поверхность там, где кора тоньше. Например, здесь.

– И насколько тонкая здесь кора? – спросил представитель «Сакраменто би».

– Думаю, раскаленная магма сейчас милях в пяти у нас под ногами. А над ней, внутри поверхностного слоя, множество разломов, где аккумулируется основной объем пара. При бурении мы стараемся попасть в такой разлом.

– Сколько существует подобных электростанций?

– Немного. Старейшая геотермальная станция находится в Италии, недалеко от Флоренции. Еще одна, Вайракей, в Новой Зеландии. Есть станции в Японии, Исландии, России, но не такие масштабные, как в Калифорнии.

– Однако у геотермальной энергетики большой потенциал, – вмешалась Тереза Ван Бюрен. – Особенно в нашей стране.

– Где именно? – спросил журналист из «Окленд трибюн».

– По всему Западному побережью, – ответил Ним. – От Скалистых гор до Тихого океана.

– К тому же это самый экологически чистый и безопасный способ получения электроэнергии, не загрязняющий окружающую среду, – добавила Тереза. – И – на данный момент – дешевый.

– Вам бы чечетку танцевать дуэтом, – заметила Нэнси Молино. – Ладно, два вопроса. Первый: Тесс сказала «безопасный». Но здесь ведь были несчастные случаи. Да?

Все репортеры навострили уши. Большинство записывали сказанное в блокнот или на диктофон.

– Верно, – согласился Ним. – Было два серьезных инцидента за последние три года, и каждый раз – из-за взрыва скважины. Иными словами, происходили неконтролируемые выбросы пара. Одну из скважин нам удалось запломбировать. Другую, под названием «Олд Десперадо»… нет, не до конца. Это вон там.

Он подошел к окну и указал на огороженную территорию в четверти мили от них. Там, за оградой, из бурлящей грязи в десятке с лишним точек периодически вырывались струи пара. Надпись крупными красными буквами предупреждала: «Опасная зона. Не входить!» Все привстали, посмотрели, куда показывает Ним, затем вновь уселись на места.

– Когда произошел выброс на Олд Десперадо, – продолжал Ним, – в радиусе мили вокруг с неба лилась горячая грязь, камни падали градом. Ущерб был большим. Грязь покрыла ЛЭП и трансформаторы, вызвала массовые короткие замыкания. Нашу работу парализовало на неделю. К счастью, все случилось ночью, когда здесь почти никого не было, поэтому пострадали только два человека и никто не погиб. Второй выброс, на другой скважине, был куда слабее. Там никто не пострадал.

– На Олд Десперадо может снова случиться выброс? – спросил корреспондент из провинции.

– По нашим данным, нет. Но, поскольку мы говорим о природных явлениях, гарантий нет.

– По сути вопроса: несчастные случаи происходят, – настойчиво повторила Нэнси Молино.

– Несчастные случаи происходят везде, – сухо бросил Ним. – Тесс совершенно права: статистика происшествий действительно очень мала. Какой второй вопрос?

– Вот какой: если все, о чем вы говорили, правда, то почему геотермальная энергетика так мало развита?

– Элементарно, – вмешался репортер из «Нью-Уэст». – Сейчас они скажут, что виноваты «зеленые».

– Неправда! – резко возразил Ним. – Да, у «Голден стейт системс» были несогласия с «зелеными» – и наверняка еще будут. Однако в том, что геотермальная энергетика развивается так медленно, виноваты не они, а политики. А именно – конгресс Соединенных Штатов.

Тереза Ван Бюрен бросила на него грозный взгляд.

– Погодите-ка! – сказал один из телерепортеров. – Хочу это снять. Если я сейчас запишу в блокнот, вы потом сможете повторить то же самое снаружи?

– Да, смогу, – подтвердил Ним.

– Боже ты мой! Ну, нам, настоящим журналистам, одного раза будет вполне достаточно. Давайте уже к делу! – потребовал представитель «Окленд трибюн».

Ним кивнул:

– Огромные территории, где давно стоит провести изыскания, чтобы выявить геотермальный потенциал, находятся в федеральной собственности.

– В каких штатах? – раздался вопрос.

– Орегон, Айдахо, Монтана, Невада, Юта, Колорадо, Аризона, Нью-Мексико… И множество участков в Калифорнии.

– Продолжайте! – потребовал другой голос.

Все, склонив головы, строчили в блокнотах.

– Так вот. Ленивые, лицемерные политики в конгрессе потратили десять лет на то, чтобы принять закон, разрешающий аренду государственных земель для производства геотермальной энергии. Потом ввод его в действие задержали еще на три года – нужно было подготовить природоохранные стандарты и подзаконные акты. И даже сейчас договоров аренды заключается единицы, потому что девяносто процентов поданных заявок оседают на столах бюрократов.

– Правильно ли мы понимаем, – подал голос «Сан-Хосе меркьюри», – что это все происходило, пока наши патриоты-политики убеждали народ экономить электроэнергию, отказываться от импортной нефти, платить все более высокую цену за топливо и все более высокие налоги?

– Пусть сам скажет, – прорычал «Лос-Анджелес таймс». – Мне нужна прямая цитата.

– Можете считать, что она у вас есть. Я готов подписаться под теми словами, которые сейчас были сказаны.

– Довольно! – твердо вмешалась Тереза Ван Бюрен. – Поговорим о долине Финкасл. Как только закончим здесь, все вместе выезжаем туда.

– Тесс старается не дать мне сказать лишнего, – усмехнулся Ним. – У нее не всегда получается. Кстати, вертолет в скором времени вылетает обратно, а я остаюсь с вами до завтра. Итак – Финкасл. – Он вытащил из портфеля карту и закрепил ее на доске. – Финкасл, как видно на карте, находится к востоку отсюда, через две долины. Это ничья земля, и нам известно, что там есть геотермальные источники. Геологи утверждают, что потенциал огромный: возможные объемы производства электроэнергии в два раза больше, чем здесь. Общественные слушания по проекту в Финкасле начнутся в ближайшее время.

– Можно я скажу? – попросила Тереза.

Ним отступил на шаг, давая ей слово.

– Хочу проговорить некоторые вещи вслух, – обратилась к журналистам вице-президент по связям с общественностью. – Заверяю, мы не пытаемся повлиять на ваше мнение в преддверии слушаний или подорвать позицию наших оппонентов. Мы просто хотим внести ясность: что именно предлагается и где. Спасибо, Ним.

– Скажу вам честно по поводу Финкасла, – вновь заговорил Ним. – И заодно про Дьявольские Врата, где мы побываем завтра: эти проекты способны заменить целую Ниагару арабской нефти. В противном случае эту нефть придется импортировать. Сейчас наша геотермальная станция экономит десять миллионов баррелей нефти в год. Мы можем утроить объем, если только…

Брифинг продолжался: справки, сводки, дотошные расспросы, перемежаемые шуточной пикировкой.

Глава 15

Конверт бледно-голубого цвета был адресован «Нимроду Голдману, эсквайру, лично».

К нему была прикреплена скрепкой записка от секретаря Нима, Вики Дэвис: «Мистер Лондон собственноручно пропустил письмо через металлоискатель. Говорит, можно открывать».

Записка успокаивала в двух отношениях: во‐первых, она означала, что письма, доставляемые в головной офис ГСС с пометкой «лично» (или «конфиденциально», как были помечены письма со взрывными устройствами) тщательно проверяются, во‐вторых – что при этом используется новый металлоискатель.

Ниму был известен и еще один аспект происходящего: Гарри Лондон, похоже, решил взять на себя роль персонального ангела-хранителя – с того драматического дня, когда, по всей видимости, спас им с Вики жизнь. Вики же, которая теперь смотрела на начальника отдела защиты собственности с величайшим пиететом, подыгрывала ему, заранее отправляя расписание всех встреч и передвижений своего босса. Ним выяснил это случайно и сам не знал, как реагировать: смешит ли это его, раздражает ли, или он чувствует благодарность?

Так или иначе, прямо сейчас он был далеко от Гарри и его всевидящего ока.

Ним, Тереза и журналисты переночевали на форпосте «Голден стейн системс» – в лагере «Дьявольские Врата», куда их доставил автобус из долины Финкасл. Дорога заняла четыре часа и местами пролегала по невероятным природным красотам заповедника Плумас.

Лагерь располагался в тридцати пяти милях от ближайшего городка, в расселине между горами, и состоял из полудюжины принадлежавших компании домов для старшего персонала – инженеров и бригадиров с семьями; небольшой школы, сейчас закрытой на летние каникулы, и двух напоминающих мотели общежитий – одного для сотрудников ГСС, другого для посетителей. Высоко над лагерем на стальных опорах протянулась ЛЭП – напоминание о том, зачем существует это маленькое поселение.

Журналистов поселили по четверо в общежитии для посетителей, раздельно мужчин и женщин. Жилье было скромным, но вполне удобным. Некоторые ворчали насчет общих номеров – видимо, будь номера приватными, не все спали бы в своих постелях. Ним ночевал один – в общежитии для сотрудников. После ужина он еще какое-то время выпивал с журналистами, пару часов поиграл с ними в покер, а незадолго до полуночи пожелал всем спокойной ночи. Утром он проснулся свежим и бодрым и готов был отправиться на завтрак, который начинался в 07:30, через несколько минут

Сейчас, сидя на веранде общежития, Ним рассматривал голубой конверт, так и этак вертя его в руках.

Письмо доставил курьер ГСС: он, будто Фидиппид, гнал всю ночь, чтобы привезти почту на Дьявольские Врата и другие отдаленные подразделения ГСС. Внутренняя почта работала так всегда, поэтому письмо, адресованное Ниму, никому не доставило лишних хлопот. И все равно, мрачно подумал он, узнай Нэнси Молино, что ему привезли личную корреспонденцию, придралась бы и к этому – вот же стерва. К счастью, она не узнает.

Про Нэнси, к неудовольствию Нима, напомнила Тереза Ван Бюрен, которая и принесла письмо. Тесс сказала, что тоже получила весточку – запрошенную вчера информацию о расходах на вертолет. Ним, неприятно пораженный, скептически уточнил:

– Ты что, правда собираешься дать в руки этой потаскушке оружие против нас?

– Можешь обзывать ее как угодно, от этого ничего не изменится, – вздохнула Тереза. – Иногда вы, большие боссы, совершенно не способны понять, как строится работа с общественным мнением.

– Если это пример такой работы – то да, не способны!

– Смотри. Мы не можем угодить всем. Признаю, Нэнси и меня вчера разозлила. Но потом я подумала и поняла: она в любом случае напишет про вертолет, что бы мы ни сказали и ни сделали. А раз так, пусть лучше у нее будут реальные цифры – иначе она начнет наводить справки, собирать догадки, и эти догадки обязательно окажутся преувеличенными. И еще: я сейчас веду себя честно, и Нэнси это знает. Значит, в другой раз она будет мне доверять – и, может быть, тогда это будет важнее, чем сейчас.

– Так и представляю, как эта злобная змеюка вдруг начинает нас хвалить, – саркастично бросил Ним.

– Увидимся на завтраке. И мой тебе совет – остынь немножко.

По-прежнему внутренне кипя, он вскрыл голубой конверт.

В нем лежал единственный лист бумаги – такого же оттенка, что и сам конверт. Надпись сверху гласила: «От Карен Слоун».

Ним вдруг вспомнил: «Иногда я пишу стихи. Хотите, пришлю вам почитать?» Он ответил ей «да».

Текст был аккуратно напечатан на машинке.

Сегодня у меня находка – друг.

А может, это я – его находка?

Что это – совпадение, судьба,

Случайность,

Предрешенность?

И правда ли,

Что мы

Как звезды во Вселенной,

Чьи орбиты,

Заложены от века – для того,

Чтобы однажды пересечься?

Нам не узнать —

Что ж, пусть!

Зато я знаю: дружба будет крепнуть,

Лелеемая бережно.

Как много в нем того, что мило мне:

И мягкий нрав, и теплота руки,

Игра ума,

Открытое лицо,

Глубокий взгляд,

Улыбка…

Что значит «друг»?

Какая из примет поможет распознать?

Нет, все приметы вместе

И значат – «друг»,

Соединившись в том,

Кого я жду,

Считая дни

До новой встречи.

Что еще говорила в тот раз Карен? «А еще я умею печатать на машинке. На электрической – держа палочку в зубах».

Неожиданно растроганный, Ним представил, как она медленно, терпеливо набирает письмо, крепко сжимая в зубах палочку, как с усилием нажимает на каждую из букв на клавиатуре, а потом вновь поднимает светловолосую головку – единственную часть тела, которой доступно движение. Сколько черновиков испортила Карен, прежде чем без помарок напечатать текст и отправить ему?

Ним с удивлением осознал, что дурное настроение улетучилось и теперь в душе царили теплота и благодарность.

* * *

По пути на завтрак, где он собирался присоединиться к группе журналистов, Ним неожиданно столкнулся с Уолтером Толботом-младшим, которого не видел со дня похорон. Ним смутился, вспомнив недавнее свидание с Ардит, но тут же успокоил себя тем, что Уолли и его мать жили совершенно разной жизнью, отдельно друг от друга.

Уолли, кажется, был рад его видеть.

– Привет, Ним. Какими судьбами?

Ним рассказал ему о двухдневном пресс-туре.

– А ты?

Уолли бросил взгляд на ЛЭП у них над головой.

– С вертолета заметили разбитые изоляторы на одной из опор – наверное, охотники стреляли для тренировки. Нам надо заменить их без отключения ЛЭП. Надеемся сегодня закончить.

Пока они разговаривали, подошел еще один мужчина. Уолли представил его как Фреда Уилкинса, техника.

– Приятно познакомиться, мистер Голдман. Много о вас слышал – и много видел по телевизору.

Фреду было под тридцать. В глаза бросалась копна ярко-рыжих волос и здоровый загар.

– Фред здесь живет – по нему это сразу видно, – пояснил Уолли.

– И как вам в лагере? Не скучаете? – спросил Ним.

Уилкинс решительно замотал головой.

– Ни я, ни жена – ничуть. И детям здесь нравится. – Он вдохнул полной грудью. – Воздух-то какой! В городе такого нет. Солнце почти каждый день, рыбалки – сколько угодно!

– Может, я приеду сюда в отпуск, – засмеялся Ним.

– Папа! – донесся детский голос. – Папа, почтальон уже приезжал?

Все трое обернулись. К ним бежал маленький мальчик. Покрытое веснушками задорное лицо и ярко-рыжая шевелюра не оставляли сомнений в том, к кому он обращался.

– Только наш, из компании, сынок, – ответил Фред. – Обычную почту привезут через час. – Остальным он объяснил: – У Дэнни сегодня день рождения; есть шанс, что почтальон принесет ему что-нибудь интересное.

– Мне восемь, – заявил мальчуган. Для своего возраста он выглядел крепким и сильным. – Подарки я уже получил. Но, может, почтальон еще принесет.

– С днем рождения, Дэнни! – хором сказали Ним и Уолли.

Они распрощались, и Ним зашагал в гостевое общежитие.

Глава 16

– Если переживу эти два дня, попрошусь на неделю в отдел некрологов, посидеть в тишине! – заорал журналист «Окленд трибюн», перекрикивая рев воды в полумраке спускного туннеля.

Несколько человек, стоявших рядом, улыбнулись, но замотали головами, показывая, что ничего не слышат – отчасти из-за перекрывающего все грохота воды, отчасти из-за берушей. Вату, чтобы заткнуть уши, всем перед входом раздала Тереза Ван Бюрен. Потом им пришлось осторожно спуститься по крутой каменной лестнице к тому месту, где из туннеля станции «Дьявольские Врата-1» вода с высоты двадцать футов падала в реку Пайндридж.

Пока они затыкали уши, готовясь войти в туннель, кто-то спросил:

– Эй, Тесс, а чего вы нас заводите с черного хода?

– Служебного, – парировала она. – А вы считаете, вам положен парадный подъезд? И потом, вы вечно жалуетесь, что вам нужна фактура для материалов. Вот вам фактура, пользуйтесь.

– Фактура? Там, внутри? – скептично вопросил «Лос-Анджелес таймс», вглядываясь во тьму, где горели лишь несколько тусклых лампочек. Круглый в сечении туннель был вырублен в скале, на неотделанных стенах сохранились следы грубой обработки.

Лампочки светили под самым потолком, а над бурлящей водой шли узкие мостки, куда предстояло ступить гостям. Мостки были огорожены веревками, заменяющими перила. После завтрака Ним Голдман рассказал всем о цели экскурсии: «ГЭС целиком находится под землей, в горе. Потом мы вам расскажем о проекте гидроаккумулирующей станции, который мы предлагаем, – она тоже расположится под землей, так что с поверхности ее видно не будет. Спускной туннель, куда мы зайдем, – это конечная точка технологического процесса. Он даст вам представление о тех природных силах, с которыми мы работаем. Вы увидите, как вода вращает лопасти турбин, а потом ревущим водопадом сливается в реку».

Теперь, в туннеле, картина стала понятнее. Некоторые из журналистов перегнулись через металлические поручни, глядя на поток, низвергавшийся в яростный водоворот внизу.

– Ну и ну. Не хотел бы я туда свалиться, – заметил репортер с радио KFSO и, повернувшись, к Терезе, поинтересовался: – А были такие случаи?

– Нам известен один. Работник поскользнулся. Он хорошо плавал, даже получал медали на соревнованиях, как мы потом узнали, но его затянуло на глубину. Тело нашли только через три недели.

Все, кто стоял у поручней, инстинктивно отступили назад.

Ранее Ним поведал о некоторых уникальных особенностях туннеля: треть мили длиной, прорублен в горе горизонтально; ширина такая, что при строительстве, до того как пустили воду, могли разъехаться два грузовика.

Тогда, слушая его, Нэнси Молино демонстративно подавила зевок:

– Офигеть! У вас тут длинный туннель с водой. Это что, информационный повод?

– Не весь пресс-тур состоит из информационных поводов. Предполагается, что эти два дня помогут вам разобраться в сути вопроса, – заметила Тереза. – И мы заранее об этом говорили, в том числе с вашими редакторами.

– Вы сказали «вопроса» или «вброса»? – переспросила мисс Молино.

Остальные засмеялись.

– Неважно, – ответил Ним. – Я уже все сказал.

Через двадцать минут, когда они вышли из автобуса, он повел журналистов в спускной туннель.

Влажная прохлада внутри резко контрастировала с нагретым солнцем воздухом на улице. Шли плотной группой. Под ногами неслась вода с гребнями пены, и круг света позади все уменьшался, пока не превратился в точку. Ряд тусклых лампочек над головой, казалось, продолжался бесконечно. Периодически кто-нибудь останавливался, чтобы посмотреть вниз, крепко держась за веревки.

В конце туннеля стал слышен новый звук – все нарастающий гул генераторов, мощный рев. Открытый люк вел в генераторный зал, откуда по винтовой лестнице группа поднялась в залитую светом комнату двумя этажами выше, к пульту управления. Здесь, ко всеобщему облегчению, было тише.

Сквозь толстое стекло непосредственно под ними виднелись два гигантских работающих генератора.

За пультом управления единственный техник вносил записи в журнал, посматривая на множество разнообразных циферблатов, огоньков и самописцев, полностью занимавших ближайшую стену. Техник обернулся, услышав вошедших, однако Ним узнал его еще раньше – по копне рыжих волос.

– А, Фред Уилкинс.

– Приветствую, мистер Голдман. – Техник коротко пожелал журналистам доброго утра и вернулся к работе.

– Мы находимся на глубине без малого пятисот футов. Чтобы построить эту электростанцию, был пробит вертикальный колодец, как при разработке шахты. Отсюда на поверхность есть лифт. И есть еще один колодец, по которому идут высоковольтные провода.

– Персонала немного, – заметил репортер «Сакраменто би», вглядываясь сквозь стекло в генераторный зал внизу.

Техник, закрыв журнал, улыбнулся.

– Через пару минут вообще никого не будет.

– На станции все автоматизировано, – объяснил Ним. – Мистер Уилкинс делает регулярный обход… как часто? – спросил он, обращаясь к технику.

– Раз в день, сэр.

– В остальное время здесь все заперто и людей нет за исключением периодического техобслуживания или устранения каких-то неполадок.

– А что насчет включения и отключения? – спросил «Лос-Анджелес таймс».

– Управление дистанционное, из контрольного центра в ста пятидесяти милях отсюда. Большинство современных ГЭС спроектировано именно так. Это практично, и мы экономим на трудовых затратах.

– А если произойдет авария, возникнет паника? – спросил «Нью-Уэст».

– От генератора, где произошел сбой (или даже от обоих, если оба неисправны), – идет сигнал в контрольный центр, а сам генератор автоматически отключается до приезда ремонтников.

– Такой же проект, экологически чистый и экономичный, предполагается реализовать при постройке ГАЭС «Дьявольские Врата-2» – все под землей, чтобы не портить пейзаж.

Нэнси Молино заговорила в первый раз с того момента, как вошла внутрь:

– Вы упускаете один крохотный моментец, когда все это расписываете, Тесс. Там нужно будет строить здоровенное водохранилище и затапливать природные территории.

– Озеро в здешних горах – а по сути, это именно озеро – тоже естественный природный объект, – парировала вице-президент. – Кроме того, там можно будет ловить рыбу…

– Позволь мне, Тесс, – мягко вмешался Ним. Сегодня он был полон решимости не дать Нэнси Молино – или кому бы то ни было – вывести его из равновесия. – Мисс Молино права, – сказал он, обращаясь к собравшимся, – в том смысле, что проект предусматривает водохранилище. Оно будет в миле отсюда, высоко в горах, видное только с самолета, ну или если какие-то любители природы захотят совершить длительное и тяжелое восхождение. При его постройке мы учтем все природоохранные…

– Клуб «Секвойя» иного мнения, – перебил его мужчина-телерепортер. – Почему?

Ним пожал плечами.

– Понятия не имею. Полагаю, мы все узнаем во время общественных слушаний.

– О’кей, – сказал телерепортер, – продолжайте пропагандировать.

Ним вспомнил о своей решимости не выходить из себя и проглотил резкий ответ. Общение с прессой часто ставило представителей промышленности или бизнеса в изначально невыгодную позицию: даже будучи совершенно откровенным, приходилось преодолевать недоверие собеседников. Фора была только у разного рода радикалов: их слова СМИ цитировали дословно, не подвергая сомнениям, как бы далеко они ни отходили от истины.

Ним терпеливо объяснил принцип действия ГАЭС: это единственный известный метод накопления больших объемов электроэнергии для использования в периоды пиковой нагрузки, то есть в каком-то смысле ГАЭС «Дьявольские Врата-2» можно было считать гигантским аккумулятором.

Далее Ним описал устройство ГАЭС: водоемы на двух уровнях – новый резервуар вверху и река Пайнридж внизу, между ними система подземных труб – турбинные водоводы и спускные туннели. Электростанция находится между водохранилищем и рекой, по турбинным водоводам вода к ней поступает, по спускным туннелям – сливается. Когда станция производит электроэнергию, вода из водохранилища течет вниз, вращая турбины, а потом сбрасывается в реку ниже поверхности воды. В остальное время – наоборот. В периоды сниженного энергопотребления – в основном ночью – производство электроэнергии останавливается. Вместо этого вода со скоростью триста галлонов в час перекачивается из реки наверх, в водохранилище, чтобы подготовиться к следующему дню.

– Ночью предприятия ГСС производят избыток электроэнергии, поэтому мы будем использовать его для питания насосов.

– «Консолидейтед Эдисон» в Нью-Йорке уже двадцать лет пытаются продвинуть подобный проект, – сказал «Нью-Уэст». – «Сторм Кинг» называется. Против выступают экологи и еще много кто.

– Но есть и ответственные лица, которые за, – возразил Ним. – К сожалению, к ним не прислушиваются.

Он рассказал об одном из требований Федеральной комиссии по энергетике: доказать, что «Сторм Кинг» не окажет негативного влияния на рыбу в реке Гудзон. Продолжавшееся в течение нескольких лет исследование пришло к выводу, что популяция взрослых особей сократится лишь на четыре-шесть процентов.

– Тем не менее проект «Консолидейтед Эдисон» до сих пор не утвержден, – заключил Ним. – Рано или поздно население Нью-Йорка об этом пожалеет.

– Это лишь ваше мнение, – сказала Нэнси Молино.

– Разумеется. У вас, наверное, тоже есть мнения по разным вопросам, мисс Молино.

– Ну что вы, у нее ничего подобного нет, – возразил «Лос-Анджелес таймс». – Вы же знаете – мы, пресса, служим только истине и абсолютно беспристрастны.

– Я заметил, – усмехнулся Ним.

Ранее, говоря о рыбе в реке Гудзон, он едва удержался, чтобы не процитировать слова Чарлза Льюса, председателя совета директоров «Консолидейтед Эдисон», который однажды, выйдя из себя, публично заявил: «Рано или поздно приходит момент, когда среда обитания людей становится важнее, чем среда обитания рыбы. По-моему, у нас в Нью-Йорке такой момент уже наступил». Осторожность все-таки возобладала: на Чарлза Льюса тогда посыпались все шишки, включая поток оскорблений от экологов и не только. Стоило ли идти по его стопам?

К тому же репутация Нима и так пострадала из-за чертова вертолета. Тот снова должен был прилететь к Дьявольским Вратам после обеда, чтобы увезти Нима обратно в город, где его ждала гора работы. Он специально велел прилетать после того, как уедут журналисты.

Пока же Ним продолжал отвечать на вопросы – без всякого удовольствия и мечтая о скором освобождении.

* * *

В два часа пополудни последние отстающие наконец-то садились в автобус, который уже завел двигатель и готов был отъезжать. Журналистов покормили обедом, их теперь и ожидала четырехчасовая дорога обратно в город. В пятидесяти ярдах от автобуса Тереза Ван Бюрен, собравшаяся уезжать вместе с прессой, сказала Ниму:

– Спасибо тебе за все, хотя, думаю, тебе самому ужасно не понравилось.

– Мне платят за то, чтобы я время от времени занимался тем, что мне не нравится, – улыбнулся он. – Как ты думаешь, мы чего-нибудь добились?..

Ним умолк, сам еще не понимая почему, лишь инстинктивно чувствуя: вокруг что-то не так. Погода по-прежнему была прекрасной, солнце играло в пышных кронах деревьев и зарослях диких цветов, в свежем горном воздухе проносился легкий ветерок. Отсюда было видно оба общежития – перед одним стоял автобус, на балконе другого загорала пара отработавших смену сотрудников. Напротив, возле домиков персонала, играла группа детей; несколькими минутами ранее Ним заметил там и рыжую шевелюру Дэнни, своего утреннего знакомца. Тот запускал воздушного змея – возможно, свой подарок на день рождения. Сейчас, правда, ни его, ни змея не было видно. Ним перевел взгляд на большой грузовик, возле которого столпилась группа рабочих в спецовках. В одном из них, поджаром бородаче, он узнал Уолли Толбота-младшего. Вероятно, это и была бригада по ремонту ЛЭП, о которой говорил Уолли. На дороге, ведущей в лагерь, показался небольшой торговый фургон синего цвета.

– Тесс, ты где там? – нетерпеливо позвал кто-то из автобуса.

– Ним, что случилось? – с любопытством спросила она.

– Сам не знаю. Я…

Над лагерем, заглушив все остальные звуки, внезапно разнесся истошный, панический крик:

– Дэнни! Дэнни! Не двигайся! Замри!

Ним и Тереза одновременно обернулись, заозирались и остальные.

Крик – уже почти вопль отчаяния – раздался снова:

– Дэнни! Ты меня слышишь?

– Вон там! – Тереза указала на тропинку, круто уходящую вверх от дальнего конца лагеря и частично скрытую из вида деревьями. По тропинке бегом несся рыжеволосый техник Фред Уилкинс и кричал на ходу:

– Дэнни! Слушай меня! Стой! Не шевелись!

К этому моменту все дети бросили игру, и встревоженные, повернулись в направлении крика. Посмотрел туда и Ним.

– Дэнни! Замри на месте! Я иду! Не двигайся!

– Господи боже! – ахнул Ним.

Теперь он увидел, что происходит. Высоко над землей по одной из опор ЛЭП карабкался вверх мальчик – Дэнни Уилкинс. Крепко цепляясь за стальные перекладины, преодолев уже больше половины высоты, он продолжал восхождение. Цель была видна: над ним в проводах запутался воздушный змей. Что-то блеснуло на солнце, и Ним осознал, что насторожило его несколько мгновений назад: тонкий алюминиевый прут с крюком на конце в руках у мальчика. Этим прутом Дэнни явно собирался подцепить воздушного змея. С решимостью на юном лице он упорно лез вверх и вверх. Криков отца он, похоже, не слышал.

Ним и остальные свидетели пустились бежать к мачте ЛЭП, одновременно осознавая, что сделать ничего не могут. Мальчик продолжал взбираться выше и выше – к проводам под напряжением пятьсот тысяч вольт.

Фред Уилкинс рванул вперед с удвоенной скоростью. Лицо его было искажено отчаянием.

– Дэнни! Провода опасны! Не двигайся! Замри на месте! – закричал теперь и Ним.

Ребенок остановился и посмотрел вниз. Потом снова перевел взгляд на змея и продолжил взбираться, хотя и медленнее, вытягивая перед собой алюминиевый прут. До ближайшего провода оставалось несколько футов.

Ним увидел, что к опоре приближается еще одна фигура, находившаяся ближе, чем остальные: Уолли Толбот несся огромными прыжками, будто спринтер-олимпиец, почти не касаясь земли.

Репортеры высыпали из автобуса.

Все опоры ЛЭП на территории лагеря, включая ту, на которую полез Дэнни, были окружены высоким забором из проволочной сетки. Позднее выяснилось, что мальчик перелез через забор, вскарабкавшись на дерево рядом и спрыгнув внутрь с нижней ветки. Теперь до ограждения добежал Уолли. Подпрыгнув, он схватился за верхнюю перекладину забора и нечеловеческим усилием подтянулся. Когда он спрыгнул по другую сторону, стало видно, что он порезал руку и по ней течет кровь. Уолли тем временем уже лез вверх по опоре.

Репортеры и остальные невольные зрители столпились внизу и, затаив дыхание, следили за происходящим. Подбежали трое рабочих из бригады Уолли. Перебрав несколько ключей, они отперли калитку в ограждении и тоже полезли вверх, но Уолли был далеко впереди – дистанция между ним и рыжим мальчуганом быстро сокращалась.

Наконец подбежал и Фред Уилкинс, запыхавшийся и трясущийся. Он тоже попытался взобраться на мачту, но его удержали.

Все глаза теперь были прикованы к двум фигурам на вершине – Дэнни Уилкинсу в одном футе от проводов и почти нагнавшему его Уолли Толботу.

Дальше все произошло очень быстро – настолько, что очевидцы впоследствии не могли прийти к согласию, что именно они видели. Дэнни, оседлав перекладину в нескольких дюймах от изолятора, отделявшего высоковольтный провод от опоры, потянулся к воздушному змею алюминиевым прутом. Подоспевший Уолли Толбот, крепко схватив мальчика сзади и сбоку, рывком оттащил его от провода. Мгновение спустя оба качнулись, ребенок соскользнул вниз и ухватился за балку, а Уолли, кажется, потерял равновесие. Быть может, инстинктивно, чтобы удержаться, он схватился за алюминиевый прут – ровно в тот момент, как Дэнни его отпустил. Прут описал дугу и мгновенно с оглушительным треском исчез в ярко-оранжевой вспышке. Фигуру Уолли охватило прозрачное пламя – и тут же погасло. Тело повисло на перекладине без движения будто тряпичная кукла.

Как ни странно, никто не упал. Несколькими секундами позже до них добрались двое рабочих и начали аккуратно спускать Уолли вниз. Третий прижал Дэнни к балке; мальчик, похоже, не пострадал. Снизу были слышны его рыдания.

Где-то на другом конце лагеря отрывисто завыла сирена.

Глава 17

Пианист в баре, доиграв «Хэлло, молодые влюбленные!», окончательно подался ностальгии и перешел к «Что будет, то будет».

– Если он будет и дальше играть ретро, у меня слезы польются в пиво, – сказал Гарри Лондон. – Еще водки, приятель?

– Почему нет? Можно сразу двойную. – Язык слегка заплетался, и неудивительно. Ним выпил слишком много, и сам это понимал, но также понимал, что ему все равно. Нашарив в кармане ключи от машины, он подтолкнул их к Гарри по небольшому черному столу.

– Возьми. Я поеду на такси.

Гарри Лондон положил ключи в карман.

– Оставайся ночевать у меня, если хочешь.

– Нет, Гарри, спасибо.

Ним хотел домой, только надо было дождаться, когда алкоголь еще сильнее притупит чувства. Лия и Бенджи все равно уже лягут спать и его не увидят, а Руфь, всегда понимающая и сочувствующая, простит.

– Тест, тест, – произнес Ним, желая услышать собственный голос, прежде чем обратиться к собеседнику. Слова звучали членораздельно. – Знаешь, что я думаю? Думаю, для Уолли было бы лучше погибнуть.

Прежде чем ответить, Гарри Лондон отхлебнул пива:

– Может, сам Уолли так не думает. Ну да, он получил сильные ожоги, лишился мужского органа. Но есть же и другие…

– Да черт побери, Гарри! – повысил голос Ним. – Ты сам понимаешь, что говоришь?

– Потише, – предостерег тот: на них стали поглядывать – и тихо признал: – Конечно, я понимаю.

– Со временем… – Ним перегнулся через стол, осторожно составляя фразы. – Со временем ожоги затянутся. Можно сделать пересадку кожи. А новый член по каталогу не закажешь.

– Что верно, то верно. Спорить не стану. – Гарри сокрушенно покачал головой. – Не повезло парню!

Пианист заиграл тему Лары из «Доктора Живаго», и Гарри Лондон смахнул слезу.

– Двадцать восемь! – сказал Ним. – Ему только двадцать восемь, черт бы побрал все на свете! Да у мужчины в его возрасте еще вся жизнь впереди, чтобы…

– Не надо мне расписывать, – сухо произнес Гарри, допил пиво и махнул официанту, чтобы принесли еще. – Ты вот о чем не забывай, Ним: не все мужики такие жеребцы, как ты. Случись такое с тобой – я понимаю, это был бы конец жизни. По крайней мере, ты бы сам, наверное, так решил… Кстати, ты подсчет не ведешь? Может, тебя уже пора заносить в Книгу рекордов Гиннеса?

– Есть один писатель в Бельгии, – ответил Ним, отвлекаясь от темы разговора. – Жорж Сименон. Так вот, он говорит, что переспал с десятью тысячами женщин. Я и близко к такому количеству не подобрался.

– Ладно, бог с ним, с количеством. Что я хочу сказать… может, у Уолли, в отличие от тебя, не вся жизнь вращается вокруг его стержня.

Ним покачал головой:

– Сомневаюсь.

Он видел Уолли-младшего с его женой Мэри, и инстинкт ему подсказывал, что у них с сексуальной жизнью все в порядке. Интересно, подумал Ним печально, что теперь будет с их браком.

Принесли пиво и двойную водку.

– Когда пойдете обратно, повторите заказ, – велел Ним официанту.

Был ранний вечер. Бар, где они сидели, «Эзи Даззит» – маленький, темный, с сентиментальным пианистом, который как раз завел «Лунную реку», – находился неподалеку от офиса ГСС. Ним и Гарри зашли сюда после окончания рабочего дня, третьего по счету рабочего дня.

Прошедшие три дня стали худшими в жизни Нима.

В первый день, на Дьявольских Вратах, шок после трагедии длился недолго – максимум несколько секунд. Потом Уолли спустили с опоры – и все пошло по протоколу, предусмотренному для несчастных случаев.

В любой крупной энергетической компании удары током не то чтобы обычное дело, но периодически происходят. Это либо результат единичной неосторожности, сводящей на нет все дорогостоящие и сложные меры безопасности, либо случайности из серии «одна на миллион» – вроде той, которая так внезапно развернулась перед глазами журналистов.

Парадокс! «Голден стейт системс» активно продвигала программу по информированию родителей и детей: их предупреждали о том, как опасно запускать воздушных змеев под опорами ЛЭП. Компания потратила тысячи долларов на плакаты и комиксы для школ и прочих учреждений. Как позднее сокрушенно признал рыжеволосый техник Фред Уилкинс, сам он знал про социальную программу, но его жена, мать Дэнни, не знала. Заливаясь слезами, она сказала, что вроде бы что-то слышала, но толком не помнит, где и когда, и никакие воспоминания не шевельнулись, когда почтальон в то утро привез посылку – воздушного змея, подарок от бабушки с дедушкой. Она сама помогла Дэнни собрать его и подготовить к запуску. Что до решения Дэнни забраться на опору, – все, кто знал мальчика, в один голос называли его упрямым и бесстрашным. Алюминиевый прут с крюком на конце он позаимствовал у отца – это была снасть, с которой Фред иногда ходил рыбачить в открытом море. Снасть хранилась в сарае, и мальчик часто ее видел. Все это, впрочем, выяснилось гораздо позже. Первым делом, услышав сирену, на место примчалась медицинская бригада и бросилась к Уолли Толботу, который лежал без сознания и не дышал.

Санитары во главе с лицензированной медсестрой, которая руководила в лагере медицинской помощью, смогли правильно сделать искусственное дыхание «рот в рот» и непрямой массаж сердца. Не прекращая реанимации, Уолли перенесли в крошечный, на одну койку, медпункт. Там медсестра, консультируясь по радиотелефону с врачом из города, применила дефибриллятор, чтобы восстановить работу сердца. Успешно. Благодаря своевременно принятым мерам жизнь Уолли удалось спасти.

К тому времени на Дьявольские Врата уже направлялся вертолет – тот самый, на котором должен был улетать Ним. Уолли в сопровождении медсестры отправили в больницу. Лишь на следующий день появилась уверенность в том, что он выживет, и стали известны подробности о полученных им травмах. Тогда и поднялась газетная шумиха – тем более что многие репортеры лично присутствовали на месте происшествия. Утренняя «Хроникл-Уэст» опубликовала на главной полосе статью под заголовком «ТОК ПОРАЗИЛ ГЕРОЯ».

Ближе к вечеру, однако, новость стала менее актуальной, и в «Калифорния экземинер» авторский материал Нэнси Молино под названием «Жертва ради спасения ребенка» оказался лишь на третьей полосе. В «Экземинер» также разместили две колонки биографической справки об Уолли Толботе-младшем и столько же о Дэнни Уилкинсе. На фотографии у мальчика было забинтовано лицо: содрал кожу, когда соскользнул с опоры, – но в остальном остался невредим.

Телевидение и радио, дав оперативные сводки предыдущим вечером, продолжали говорить о происшествии и на следующий день. История привлекла большое внимание не только в Калифорнии, но и по всей стране.

На второй день вскоре после полудня дежурный хирург в городской больнице Маунт-Иден прямо в коридоре провел импровизированную пресс-конференцию.

Ним, который уже заходил раньше, вернулся послушать, оставаясь на заднем плане.

– Состояние мистера Толбота стабильно тяжелое, – объявил молодой хирург, как две капли воды похожий на Роберта Кеннеди. – У него тяжелые ожоги двадцати пяти процентов тела. Кроме того, он получил иные травмы.

– Не могли бы вы высказаться более конкретно, доктор? – спросил один из дюжины присутствовавших репортеров. – Какие именно травмы?

Хирург бросил взгляд на стоявшего рядом мужчину постарше, знакомого Ниму, – представителя администрации больницы.

– Господа журналисты, – вступил тот, – обычно мы не даем подробностей из уважения к частной жизни пациента. В данном случае, однако, после обсуждения с семьей было принято решение раскрыть информацию прессе, чтобы – скажу честно – положить конец слухам. Прежде чем ответить на ваш вопрос… прошу уважать чувства пациента и его родных и соблюдать корректность в высказываниях и текстах. Спасибо. Пожалуйста, продолжайте, доктор.

– Последствия удара током всегда непредсказуемы, – сказал хирург. – Сильные разряды электричества нередко проходят через внутренние органы, прежде чем уйти в землю, и приводят к летальному исходу. Мистер Толбот остался жив: ток ушел в землю по металлической опоре… пройдя через пенис.

Аудитория ахнула. Последовало шокированное молчание – казалось, никто не хотел задавать дальнейших вопросов. В конце концов заговорил пожилой репортер:

– И что же, доктор, каково состояние?..

– Орган сгорел. Потерян полностью. А теперь простите – мне нужно идти…

Журналисты начали расходиться. Все вели себя необычно тихо.

Ним остался. Представившись администратору, он спросил про семью Уолли – Ардит и Мэри. Ним не видел их после случившегося, но понимал, что в ближайшее время встретиться с ними необходимо.

Как выяснилось, Ардит была в больнице, ей дали успокоительное.

– Она в шоке, – сказал администратор. – Полагаю, вы знаете, что совсем недавно погиб ее муж.

Ним кивнул.

– Молодая миссис Толбот у больного; других посетителей к нему пока не пускают.

Администратор подождал, пока Ним напишет записку для Мэри: он на связи, если ей что-нибудь понадобится, и в любом случае придет в больницу на следующий день.

Ночью Ниму почти не удалось уснуть: перед глазами вновь и вновь, словно повторяющийся кошмар, всплывал эпизод в лагере.

Утром на третий день он наконец увиделся с Мэри, а потом и с Ардит.

Мэри вышла к нему в коридор из реанимационной палаты, где до сих пор находился Уолли.

– Он в сознании, но не хочет никого видеть – по крайней мере, пока. – Она выглядела бледной и усталой, хотя отчасти сохраняла свою обычную деловую манеру держаться. – А вот Ардит хотела с тобой встретиться. Она знает, что ты придешь.

– Слова, конечно, бессильны. Мне жаль, что так случилось, Мэри, – тихо произнес Ним.

– Как и всем нам. – Она проводила его к другой палате поблизости и открыла дверь. – Ним пришел, мама. – Обернувшись к нему, Мэри сказала: – Я пойду к Уолли. Оставлю вас одних.

– Заходи, Ним, – послышался голос Ардит. Полностью одетая, она полулежала на постели, опираясь на подушки. – Правда, странно, что я тоже лежу в больнице?

В голосе проскользнули истерические нотки. Глаза у Ардит неестественно блестели, щеки слишком уж разрумянились. Администратор говорил Ниму, что она в шоке и под успокоительными, но в данный момент, кажется, успокоительные не действовали.

– Я правда не знаю, что сказать… – робко начал он и, умолкнув, наклонился, чтобы ее поцеловать.

Как ни странно, Ардит напряглась и отвернулась. Ему пришлось неловко коснуться губами ее щеки, горячей на ощупь.

– Нет, – запротестовала Ардит. – Пожалуйста… не трогай меня.

Неужели он ее чем-то обидел? Ним не мог понять. Он подвинул стул и сел у кровати.

Некоторое время они молчали, потом она задумчиво произнесла:

– Доктора говорят, Уолли будет жить. Вчера сомневались. Значит, сегодня уже получше. Ты, наверное, знаешь… я имею в виду – что именно с ним случилось.

– Да, – подтвердил он. – Знаю.

– Ты думаешь о том же, о чем и я, Ним? Почему это произошло?

– Ардит, я там был. Я видел.

– Я не про то. Я про истинную причину.

Не понимая, о чем она говорит, Ним помотал головой.

– Со вчерашнего дня я много думала, Ним, и пришла к выводу, что это не просто несчастный случай. Может быть, это из-за нас – нас с тобой.

– Умоляю, ты сейчас не в себе! У тебя ужасное горе, причем сразу после Уолтера… – возразил Ним, по-прежнему не очень понимая, что хочет сказать Ардит.

– В том-то и дело, – напряженно проговорила она. – Мы предались греху – сразу после смерти Уолтера. Мне кажется, это мне наказание. Уолли, Мэри, дети – все они страдают из-за меня.

На секунду Ним утратил дар речи, затем принялся горячо возражать:

– Бога ради, Ардит, перестань! Это нелепо!

– Да ну? Подумай, когда останешься наедине с собой. Ты сейчас сказал «бога ради». Ты ведь еврей, Ним. Разве ваша вера не учит, что Бог может разгневаться на человека и наказать его?

– Даже если и учит – я не верю.

– И я не верила, – скорбно промолвила Ардит. – А теперь сомневаюсь.

– Послушай. – Он отчаянно искал слова, которые смогут ее переубедить. – Иногда на какую-то семью вдруг обрушиваются несчастья, в то время как у окружающих все благополучно. В этом нет логики, нет справедливости. Просто так случается. Мне известны примеры – тебе наверняка тоже.

– Откуда мы знаем, вдруг и они несут наказание?

– Не может такого быть. Жизнь полна неопределенности. Мы сами создаем неопределенность – иногда это наши ошибки, иногда просто совпадение, несчастная случайность, когда кто-то оказывается не в то время не в том месте. Вот и все, Ардит. Винить себя за то, что случилось с Уолли, – безумие.

– Хотелось бы мне верить, – бесцветным голосом сказала она. – Но я не могу. А сейчас иди, Ним. Меня сегодня выписывают.

– Я заеду к тебе в ближайшие дни.

Она покачала головой:

– Думаю, не стоит. Тем не менее звони.

Он наклонился было, чтобы поцеловать ее в щеку, потом вспомнил, что она просила этого не делать, и, сдавшись, тихо вышел из палаты.

В мыслях царило смятение. Ардит явно нуждалась в помощи психиатра. Но если Ним заговорит об этом с Мэри – или с кем бы то ни было еще, – ему придется подробно объяснить, в чем дело.

Весь день он носил эту тяжесть, не в силах ее стряхнуть, и не мог перестать думать об Уолли, об Ардит – и о своей дилемме.

И в тот же день на Нима обрушилась критика «Калифорния экземинер».

Он вообразил было, что с учетом заслуги вертолета при транспортировке Уолли Нэнси Молино откажется от намерения критиковать.

Как бы не так.

Ее статья красовалась прямо напротив передовицы.

БОГАТЫЕ И ЗНАМЕНИТЫЕ… И МИСТЕР ГОЛДМАН ИЗ ГСС

Вы когда-нибудь задавались вопросом, каково иметь личный вертолет и порхать на нем с места на место, удобно устроившись в кресле?

Большинству из нас подобные экзотические удовольствия недоступны.

В отличие от немногих избранных: президента Соединенных Штатов, шаха Ирана, покойного Говарда Хьюза, папы римского – и отдельных привилегированных руководителей вашей любимой энергетической компании, «Голден стейт системс». Например, мистера Нимрода Голдмана.

Возможно, у вас возникнет вопрос, как в ряды избранных попал Голдман.

Похоже, мистер Голдман, вице-президент ГСС, – слишком важная персона, чтобы ездить на автобусе, даже когда такой автобус, заранее заказанный компанией, едет тем же маршрутом, и в нем достаточно свободных мест. Мистер Голдман предпочитает вертолет…

Далее шли подробности, включая фотографию принадлежащего ГСС вертолета и неудачную фотографию Нима, которую мисс Молино, кажется, извлекла из архива газеты.

Особенно чувствительный удар по репутации наносил следующий абзац:

Потребителей нефти и газа, чьи кошельки страдают от высоких тарифов на коммунальные услуги, уже оповестили о том, что грядет дальнейшее повышение. Возможно, они будут удивлены, узнав, как тратит их деньги ГСС – компания, которая делает вид, что выполняет социальную функцию. Кто знает, если бы Нимрод Голдман и его высокопоставленные коллеги снизошли до того, чтобы путешествовать как простые смертные, а также нашли другие способы экономии, они смогли бы не повышать тарифы так регулярно.

После обеда Ним пометил статью, сложил газету и передал ее секретарю Эрика Хамфри.

– Скажите председателю: я решил, пусть лучше от меня узнает, все равно ничего не скрыть.

Уже через несколько минут Хамфри влетел в кабинет Нима и бросил газету на стол. Ним еще не видел его таким рассерженным, и более того: председатель повысил голос, чего никогда не делал.

– О чем, черт побери, ты только думал? Как ты мог заварить такую кашу? Ты что, не знаешь, что мы подали заявку на повышение тарифов и ждем решения комиссии со дня на день? Только этой шумихи нам не хватало, чтобы заявку отклонили!

Ним тоже отчасти дал волю раздражению.

– Разумеется, знаю. – Он махнул рукой в сторону газеты. – Я не меньше вас расстроен. Но эта чертова баба-репортерша специально за мной охотилась. Не будь вертолета – нашла бы другой повод придраться.

– Необязательно. Не было бы к чему придраться – не придралась бы. А ты, летая на вертолете у нее перед носом, сам дал ей оружие!

Ним с трудом удержался, чтобы не огрызнуться. Вероятно, в служебные обязанности помощника председателя входила обязанность мириться с несправедливыми обвинениями. Всего две недели назад на неформальной встрече председатель сказал своим высокопоставленным подчиненным:

– Если можете не тратить полдня на дорогу и делать работу быстрее и эффективнее, берите вертолет компании – в конечном счете так вы экономите деньги. Я понимаю, что вертолеты у нас для патрулирования ЛЭП и вылетов на аварии, но когда основной работы нет, дополнительные полеты стоят не намного больше, чем простой на земле.

Кроме того, Эрик Хамфри, похоже, забыл, что сам просил Нима принять участие в двухдневном пресс-туре и выступить от имени компании на важном совещании в торгово-промышленной палате в день, когда пресс-тур начинался. Оказаться в двух местах в один день без вертолета Ним никак не мог.

Впрочем, Хамфри – человек справедливый, и наверняка вспомнит об этом, немного успокоившись.

Однако после всего, что навалилось за эти три дня, Ним чувствовал себя вымотанным и подавленным. Так что когда Гарри Лондон, знавший некоторые – хотя и не все – причины его подавленности, зашел в кабинет и предложил выпить после работы, Ним с готовностью согласился.

Теперь, когда осознавал, что пьянеет, чувства притуплялись, и в чем-то становилось легче. Тем уголком сознания, который еще мыслил ясно, Ним презирал самого себя за такое проявление слабости. Он даже не мог вспомнить, когда напивался в последний раз. Быть может, если позволять себе время от времени расслабиться и послать все к черту, это только на пользу?

– Скажи мне кое-что, Гарри, – хрипло проговорил он. – Ты религиозный человек? В Бога веришь?

Гарри Лондон вновь сделал большой глоток, потом обтер губы носовым платком.

– На первый вопрос скажу – нет. На второй… я не готов утверждать, что не верю.

– А как насчет вины? Есть вещи, за которые ты чувствуешь вину? – Ним вспомнил про Ардит и ее вопрос: «Разве ваша вера не учит, что Бог может разгневаться на человека и наказать его?» Тогда он отмахнулся от этого вопроса, но мозг с навязчивым упорством к нему возвращался.

– Каждый человек чувствует себя за что-то виноватым. – Гарри, кажется, хотел этим ограничиться, затем передумал и добавил: – Я иногда вспоминаю двух парней в Корее – мы близко дружили. Нас послали на разведку к реке Ялуцзян. Они шли впереди. И тут по нас открыли огонь. Те двое не могли вернуться. Я командовал группой. Мне бы повести остальных за ними, пока еще была возможность, но я медлил, колебался, и их обнаружили, бросили гранату – парней разорвало в клочья. Вот за это я чувствую вину. Ну и еще за пару случаев. – Он еще выпил. – Видишь, что ты творишь, дружище? Из-за тебя мы ударились в… как оно называется?

– Сентиментальность, – подсказал Ним, с трудом выговорив слово.

– Точно! Сентиментальность. – Гарри Лондон с величайшей серьезностью кивнул.

Пианист заиграл «По прошествии времени».

Часть II

Глава 1

– А где же личная председательская сауна? Ну и золотой унитаз? – поддел Дэйви Бердсон, с интересом разглядывая роскошный офис клуба «Секвойя».

– Ничего подобного нет, – суховато ответила Лора Бо Кармайкл. Она чувствовала себя не в своей тарелке рядом с бородатым, грузным, отпускавшим шуточки Бердсоном, который, хоть и получил много лет назад американское гражданство, так и не расстался до конца со своими грубоватыми австралийскими манерами. Лора Бо несколько раз встречалась с ним на мероприятиях в других организациях, и ей он представлялся тем самым «веселым бродягой» из австралийской песенки «Вальсируя с Матильдой».

Впрочем, впечатление обманчиво. Дэйви Бердсон мог сколько угодно напускать на себя вид простачка и одеваться соответственно – сегодня, например, он щеголял в мешковатых заплатанных джинсах и кроссовках с веревочками вместо шнурков, – но председатель клуба «Секвойя» прекрасно знала, что он известный ученый с магистерской степенью по социологии и читает лекции в калифорнийском университете Беркли. Кроме того, он организовал коалицию потребительских, церковных и левых политических групп, которая называлась «ссдн» – «свет и сила для народа».

Ссдн заявляла цель: «Сражаться с алчным корпоративным монстром ГСС по всем фронтам». До сих пор «все фронты» включали повышение тарифов на газ и электроэнергию, лицензию на строительство АЭС и пиар-акции компании – последние Бердсон и ссдн именовали «бессовестной пропагандой, оплаченной из кармана потребителей без их ведома». Помимо этого, ссдн выступала за принудительную национализацию компании местными органами самоуправления. Сейчас движение Бердсона стремилось объединить усилия с престижным клубом «Секвойя», чтобы противодействовать последним планам расширения ГСС. Это и предстояло обсудить на встрече с руководством клуба, которая должна была вот-вот начаться.

– Ну что, Лора, детка, – заметил Бердсон, продолжая оглядывать богатый, обшитый деревом зал для заседаний, где происходил их разговор. – Полагаю, духоподъемно работать в таких шикарных интерьерах. Видели бы вы мою халупу. По сравнению с вашими хоромами у меня просто бомжатник.

– Офис получен по завещанию много лет назад. Мы должны были занять здание, иначе лишились бы денежного содержания, которое к нему прилагалось. – Иногда – как сейчас, например, – Лора Бо испытывала смущение за внушительный особняк на Кейбл-хилл, где располагался клуб «Секвойя». Здесь все дышало роскошью – когда-то это была городская резиденция миллиардера. Сама Лора Бо предпочла бы помещение попроще, однако с финансовой точки зрения переезд был бы безумием. – И я бы попросила не называть меня «Лора, детка», – добавила она.

– Запишу, чтоб не забыть. – Ухмыляясь, Бердсон достал блокнот, вынул шариковую ручку и сделал какую-то пометку.

Затем, убрав блокнот и глядя на стройную, миниатюрную фигурку миссис Кармайкл, задумчиво сказал:

– Завещание. Хм… От покойных благодетелей. Вот, значит, почему вы тут, в клубе «Секвойя», такие богатые. Ну и благодаря живым благодетелям – важным шишкам – тоже.

– Богатство – понятие относительное. – Лоре Бо Кармайкл очень хотелось, чтобы поскорее пришли остальные трое ее коллег. – Нашей организации посчастливилось снискать международную поддержку. Но и расходы у нас значительные.

Бородач усмехнулся.

– Ну, не такие уж значительные – порой вы свободно делитесь средствами с другими организациями по вашей линии.

– Прошу, не считайте нас наивными и не думайте, будто достаточно изобразить бедного родственника, чтобы что-то получить, – твердо сказала миссис Кармайкл и заглянула в записи, которые собиралась извлечь на свет позже. – Например, нам известно, что у вас в ссдн около двадцати пяти тысяч членов, и они платят членские взносы в размере трех долларов ежегодно – взносы собирают нанятые обходчики. В сумме получается семьдесят пять тысяч долларов. Из них вы начисляете себе зарплату – двадцать тысяч долларов в год, плюс неизвестную сумму на расходы.

– Всем надо на что-то жить.

– И неплохо жить, скажу я вам. – Лора Бо продолжила зачитывать. – Кроме того, вы получаете вознаграждение за чтение лекций в университете, зарплату от обучающего центра для активистов, гонорары за статьи – в общей сложности протестная деятельность приносит вам около шестидесяти тысяч долларов личного дохода в год.

Дэйви Бердсон все больше расплывался в улыбке, слушая эти подсчеты, и, казалось, ничуть не смутился.

– Неплохо вы все раскопали.

Теперь улыбнулась председатель клуба «Секвойя».

– У нас отличный отдел расследований. – Она сложила листы с записями и убрала их прочь. – Разумеется, эти материалы только для внутреннего пользования. Они лишь для того, чтобы показать вам: мы знаем, что профессиональные активисты – такие, как вы – отлично себя чувствуют. Взаимопонимание в таких вопросах поможет нам не тратить время попусту, когда мы начнем говорить о деле.

Дверь бесшумно отворилась, и в зал вошел аккуратный пожилой мужчина с седыми волосами, в очках без оправы.

– Мистер Бердсон, полагаю, вы знаете нашего ответственного секретаря, мистера Притчетта.

Дэйви Бердсон протянул ему навстречу большую мясистую ладонь.

– Мы прошли вместе пару боев. Привет, Притчи.

– Я бы не назвал общественные слушания боями – хотя, наверное, можно и так на них посмотреть, – сухо ответил тот, пока Бердсон яростно тряс его руку.

– Еще как, Притчи! Когда я иду в бой – особенно против такого народного врага, как ГСС, – то палю из всех пушек до победы. Стоять до конца – вот как надо. Не скажу, что такая оппозиция, как вы, не нужна. Всему свое место! У вас как-никак статус. Зато про меня пишут в газетах. Кстати, вы, ребятки, видели телепередачу со мной и с этим козлом из ГСС, Голдманом?

– «Добрый вечер»? Да, видел, – признался ответственный секретарь. – Вы выступали весьма колоритно, хотя, объективно говоря, Голдману удавалось довольно успешно избегать ваших провокаций. – Притчетт снял очки и протер их. – Как вы сказали, всему свое место, вот и у вас, видимо, свое место в протестном движении. Пожалуй, мы можем быть друг другу полезны.

– Так держать, Притчи!

– Правильно произносится «Притчетт». Впрочем, если хотите, можете называть меня Родериком.

– Запишу, чтоб не забыть, Родди, старина! – Расплывшись в улыбке и глядя на Лору Бо, Бердсон снова сделал запись в своем блокноте.

Пока они разговаривали, пришли остальные, которых Лора Бо Кармайкл представила как Ирвина Сондерса и миссис Присциллу Куинн – двух оставшихся членов правления клуба «Секвойя». Сондерс – лысеющий адвокат со скрипучим голосом – занимался бракоразводными процессами знаменитостей и нередко появлялся в «Новостях». Миссис Куинн, модно одетая привлекательная женщина под пятьдесят, супруга преуспевающего банкира, прославилась ярко выраженной гражданской позицией и нежеланием водить дружбу с другими богатыми и влиятельными людьми. Она протянула руку Дэйви Бердсону с некоторой неохотой, глядя на него со смесью любопытства и неприязни.

– Давайте сядем и приступим к делу, – предложила Лора Бо.

Все пятеро расселись с одного края длинного стола красного дерева. Место во главе заняла Лора Бо.

– Нас тревожат новые проекты «Голден стейт системс», – сказала она. – Клуб «Секвойя» уже пришел к выводу, что они нанесут ущерб окружающей среде. Мы намерены активно выступать против них на запланированных слушаниях.

Бердсон громко хлопнул по столу:

– Троекратное «ура!» чувакам из клуба «Секвойя», черт побери!

Ирвин Сондерс, похоже, был позабавлен. Миссис Куинн подняла брови.

– Мистер Бердсон предложил заключить некие договоренности о сотрудничестве между нашей организацией и его, – продолжала председательница. – Я передаю ему слово, чтобы он изложил суть этих договоренностей.

Все посмотрели на Дэйви Бердсона. Пару секунд тот доброжелательно разглядывал четверку своих визави, переводя взгляд с одного на другого, потом заговорил:

– Противодействие, о котором мы все говорим, – по сути война, война, где ГСС – враг. Не признавать этого – верный путь к поражению. А раз мы на войне, атаковать нужно по всем фронтам. – Было заметно, что Бердсон отказался от кривлянья и развязной манеры. – Развивая метафору с войной: помимо боевых стычек по конкретным вопросам, мы не должны упускать шанса поразить противника, то есть ГСС, где и как только сможем.

– Скажу честно, – перебила его миссис Куинн, – я, конечно, понимаю, что это фигура речи, но разговоры о войне в таком ключе кажутся мне неприемлемыми. В конце концов…

Сондерс, адвокат, положил руку ей на рукав:

– Пусть договорит, Присцилла.

Она пожала плечами:

– Хорошо.

– Слишком большая мягкость, миссис Куинн, – заявил Бердсон, – часто приводит к крупным поражениям. Как и отказ признавать суровую реальность.

– В этом есть зерно истины, – кивнул Сондерс.

– Давайте конкретнее, – предложил ответственный секретарь Притчетт. – Мистер Бердсон, вы упомянули о «всех фронтах». О каких именно?

– Верно! – Бердсон снова заговорил по-деловому. – Направления один, два и три – публичные слушания по заявленным проектам: Тунипа, долина Финкасл и Дьявольские Врата. Вы намерены выступать против. Старая добрая ссдн – тоже.

– Позвольте полюбопытствовать, – подала голос Лора Бо, – какие аргументы вы собираетесь приводить против этих проектов?

– Пока не знаю. Ничего, успеем что-нибудь придумать.

Миссис Куинн, казалось, была шокирована. Сондерс улыбнулся.

– Кроме того, последуют слушания по тарифам – четвертое направление. Ссдн категорически против повышения – так же как в прошлый раз. Должен сказать, не без успеха.

– Какого успеха? – спросил Родерик Притчетт. – Насколько мне известно, решение комиссии еще не объявлено.

– Верно, не объявлено, – многозначительно улыбнулся Бердсон. – Однако у меня есть друзья в Комиссии по коммунальным услугам. Так вот: через два-три дня их решение станет ударом под дых для ГСС.

– А компания уже знает? – с любопытством спросил Притчетт.

– Сомневаюсь.

– Давайте дальше, – сказала Лора Бо Кармайкл.

– Пятое направление – и очень важное, – это ежегодное собрание акционеров «Голден стейт системс»: оно пройдет через две с половиной недели. Я кое-что запланировал, но буду благодарен, если вы воздержитесь от вопросов.

– То есть нам лучше не знать? – вставил Сондерс.

– Верно, господин адвокат.

– В таком случае что вы имели в виду, говоря о сотрудничестве? – спросила Лора Бо.

Ухмыльнувшись, Бердсон сложил три пальца в щепоть и многозначительно потер.

– Вот что я имел в виду. Деньги.

– Я так и думал, – вздохнул Притчетт.

– И еще насчет нашей совместной работы… – продолжил Бердсон. – Полагаю, лучше ее не афишировать. Все между нами, конфиденциально.

– И какую же пользу это принесет клубу «Секвойя»? – спросила миссис Куинн.

– Позвольте, отвечу я, – вступил Ирвин Сондерс. – Дело в том, Присцилла, что любой удар по репутации ГСС в любой сфере помогает ослабить компанию и уменьшить ее шансы на успех в других сферах. – Он улыбнулся. – Адвокаты нередко пользуются этим приемом.

– Зачем вам деньги? – спросил Притчетт у Бердсона. – И о каких суммах идет речь?

– Деньги нужны потому, что ссдн не в состоянии сама оплатить подготовку и людей, чтобы наши объединенные – официально и неофициально – усилия увенчались успехом. – Бердсон повернулся и посмотрел в лицо председательнице. – Как вы отмечали ранее, у нас есть ресурсы, но для такого большого дела их недостаточно. – Он вновь перевел глаза на остальных. – Предлагаю клубу «Секвойя» внести пятьдесят тысяч долларов, разделив эту сумму на два взноса.

Ответственный секретарь снял очки и внимательно осмотрел линзы на предмет чистоты.

– А вы на мелочи не размениваетесь.

– Не размениваемся – и вам не советуем, учитывая, как высоки ставки. С вашей точки зрения, речь идет о значительном ущербе для окружающей среды.

– Меня смущает, что игра подразумевается грязная. А мне бы этого не хотелось, – заметила миссис Куинн.

Лора Бо кивнула:

– У меня то же самое ощущение.

– Необходимо смотреть в лицо фактам, – вновь вмешался адвокат Сондерс, обращаясь к коллегам. – Когда мы, клуб «Секвойя», будем выступать против новых проектов ГСС – Тунипы, Финкасла, Дьявольских Врат, – то приведем рациональные аргументы. Однако, учитывая настроения в обществе и потребность в больших объемах энергии, не факт, что рациональные аргументы будут услышаны. Что же тогда? Нужен союзник, который будет более ярким, более напористым, сумеет привлечь внимание, что, в свою очередь, повлияет на регулирующие органы – ведь чиновники вышли из тех же политиков. На мой взгляд, мистер Бердсон и его группа – как там ее…

– «Свет и сила для народа», – подсказал Бердсон.

Сондерс махнул рукой, показывая, что такие мелочи не имеют значения.

– …Думаю, они могут стать тем самым недостающим ингредиентом, как до, так и во время слушаний.

– ТВ и пресса меня обожают, – кивнул Бердсон. – Я даю им шоу, я ворошу их болото и оживляю обстановку. Что бы я ни сказал, все идет в печать или в эфир.

– Это так, – подтвердил ответственный секретарь. – Пресса печатает любые его слова, даже самые радикальные, – а наши комментарии или комментарии ГСС иногда опускает совсем.

– Правильно ли я понимаю, что вы поддерживаете идею сотрудничества? – спросила Притчетта председательница.

– Да, – ответил тот. – Тем не менее я хотел бы получить от мистера Бердсона заверения, что его группа ни в коем случае не будет применять насилие и шантаж.

Бердсон с такой силой хлопнул по столешнице, что массивный стол для конференций задрожал.

– Заверяю! Наша организация осуждает насилие.

– Рад слышать, – ответил Притчетт. – Кстати, наверное, все читали сегодняшний репортаж в «Хроникл-Уэст» – про новые взрывы на объектах ГСС.

Остальные закивали. В заметке описывались разрушения в автомобильном терминале компании, где этой ночью две дюжины грузовиков пострадали при пожаре, возникшем после взрыва. Несколькими днями ранее произошел взрыв на подстанции; впрочем, там ущерб оказался незначительным. В обоих случаях ответственность взяла на себя подпольная группировка «Друзья свободы».

– Есть еще вопросы к мистеру Бердсону? – спросила Лора Бо.

Вопросы нашлись – о тактике, которая будет применяться против ГСС («Постоянная дискредитация в информационном поле» – так звучал ответ Бердсона), и целях, на которые пойдут деньги от клуба «Секвойя».

– Не уверен, что нам следует настаивать на полной отчетности… Хотя, разумеется, нам понадобятся доказательства, что средства расходуются эффективно, – задумчиво сказал в какой-то момент Родерик Притчетт.

– Доказательством послужат результаты, – ответил Бердсон.

Все согласились, что какие-то аспекты придется принять на веру. Наконец Лора Бо Кармайкл объявила:

– Мистер Бердсон, попрошу вас сейчас нас оставить, чтобы мы могли обсудить предложение в своем кругу. В любом случае мы с вами свяжемся.

Дэйви Бердсон расплылся в улыбке и встал, нависая над столом.

– Ладно, чуваки, для меня было большой честью и все такое. Еще увидимся!

Собравшись уходить, он вновь натянул на себя образ грубоватого простачка, который обычно являл публике. Когда за Бердсоном закрылась дверь, миссис Куинн первой нарушила молчание.

– Мне все это совершенно не нравится. Человек мне неприятен, а интуиция говорит, что ему нельзя доверять. Я категорически против любых связей с его организацией.

– Печально, – покачал головой Ирвин Сондерс. – По-моему, его подрывная деятельность – именно то, что нам нужно против новых проектов ГСС.

– Должен сказать, миссис Куинн, – заметил Притчетт, – я согласен с Ирвином.

Присцилла Куинн решительно покачала головой:

– Никакие ваши слова не заставят меня изменить мнение.

– Вы, Присцилла, слишком правильная и чопорная, – вздохнул адвокат.

Краска бросилась ей в лицо.

– Возможно. Но у меня есть принципы, а у этого омерзительного субъекта, похоже, нет!

– Воздержимся от пререканий, – резко сказала Лора Бо.

– Позвольте напомнить, – спокойно вмешался Притчетт, – что мы как правление клуба уполномочены принять окончательное решение и при необходимости выделить оговоренную сумму.

– Госпожа председатель, – сказал Сондерс, – насколько я понимаю, у нас двое за и один – против. Значит, решающий голос у вас.

– Да, – согласилась Лора Бо. – Понимаю. И, признаюсь, у меня есть сомнения.

– В этом случае позвольте мне назвать ряд причин, почему, как я думаю, вам следует принять нашу с Родериком точку зрения, – предложил Сондерс.

– А когда вы закончите, я приведу контраргументы, – парировала Присцилла Куинн.

Спор продолжался следующие двадцать минут.

Лора Бо Кармайкл внимательно слушала, время от времени вставляя свои соображения, и все это время не переставала раздумывать, как ей проголосовать. Если она выскажется против сотрудничества с Бердсоном, получится два на два – патовая ситуация, равносильная отказу, а если проголосует за, предложение будет принято с перевесом три против одного. Она склонялась к тому, чтобы проголосовать против. Лора Бо отдавала должное прагматизму Сондерса и Притчетта, но интуиция говорила ей про Дэйви Бердсона то же самое, что Присцилле Куинн. Увы, самой Лоре Бо не хотелось становиться на сторону Присциллы, – в той соединялось многое из того, что Лоре Бо было отвратительно: неприкрытый снобизм, благотворительность напоказ, освещаемая в светской хронике, выгодное замужество с представителем старинной калифорнийской семьи…

Было и еще одно соображение: если выступить заодно с Присциллой, водораздел пройдет по гендерному признаку – женщины против мужчин. На самом деле женская солидарность была ни при чем. Но потом никого не убедишь. Лора так и представляла, как отреагирует Ирвин Сондерс с его мужским шовинизмом: может, и не скажет вслух, но подумает: «Ну конечно, чертовы женщины всегда друг за дружку и против мужчин». Сондерс не поддержал кандидатуру Лоры Бо, когда выбирали председателя: голосовал за кандидата-мужчину. Теперь Лора Бо – первая женщина, возглавившая клуб, – хотела доказать, что может работать на посту не менее – а может, и более – эффективно и беспристрастно, чем мужчина.

И все же… И все же интуиция подсказывала, что связываться с Бердсоном не стоит.

– Мы ходим по кругу, – сказал Сондерс. – Предлагаю перейти к итоговому голосованию.

Присцилла была непоколебима:

– Я по-прежнему против.

– Обеими руками – за, – проворчал Сондерс.

– Простите, миссис Куинн… Я – за, – сказал Притчетт.

Все трое теперь смотрели на Лору Бо. Она по-прежнему колебалась, вновь перебирая в голове свои сомнения и возможные последствия, затем решительно произнесла:

– Я голосую за.

– Решено! – Ирвин Сондерс потер руки. – Присцилла, умейте проигрывать – присоединитесь к нам, и пусть решение будет единогласным.

Миссис Куинн, поджав губы, покачала головой:

– Думаю, вы все об этом пожалеете. Прошу занести мое несогласие в протокол.

Глава 2

Пока в клубе «Секвойя» шли дебаты, Дэйви Бердсон вышел из его штаб-квартиры и зашагал по улице, мурлыкая веселый мотивчик. В исходе дела он не сомневался. Эта баба, Куинн, будет против, зато остальные трое – каждый по своим мотивам – встанут на его сторону. Можно считать, что пятьдесят тысяч зеленых у него в кармане.

Он дошел до своей машины – побитого «шевроле», оставленного на парковке неподалеку, – и, проехав через центр города, отправился на юго-восток, а через несколько миль остановился на неприметной улочке: в таком месте можно припарковать машину на несколько часов, и ее никто не заметит. Бердсон запер автомобиль, запомнил название улицы, затем прошел пешком несколько кварталов до более оживленной магистрали – по ней, как он успел заметить, пока сюда ехал, пролегало несколько автобусных маршрутов, – и сел в первый автобус, что шел на запад, как только тот подошел.

По пути от машины до автобусной остановки Бердсон надел шляпу, которую никогда не носил, и очки в роговой оправе, которые тоже с его зрением ему не требовались. Удивительно, насколько эти два аксессуара меняли внешность: те, кто привык видеть Бердсона по телевизору или в жизни, теперь едва ли смогли бы его узнать.

Через десять минут он вышел из автобуса, взял такси и велел водителю ехать на север, периодически бросая взгляд в заднее окно, на автомобили позади. Удовлетворенный результатами проверки, Бердсон попросил водителя остановиться, расплатился и через несколько минут сел в другой автобус – на этот раз в тот, что шел на восток. Траектория его движения после ухода из клуба «Секвойя» теперь описывала квадрат.

Выйдя из второго автобуса, Бердсон внимательно осмотрел других выходивших пассажиров и быстро зашагал прочь. Несколько раз он поворачивал за угол, каждый раз оглядываясь. Минут через пять маршрут привел его к небольшому таунхаусу. Он спустился к двери на уровне полуподвала и, стоя там, где его будет видно в крошечный односторонний «глазок», нажал на кнопку звонка. Дверь почти сразу отворилась, и Бердсон вошел внутрь.

Он был в обиталище «Друзей свободы». В тесной темной прихожей Йоргос Аршамбо спросил:

– Ты соблюдал осторожность, когда сюда шел?

– Естественно. Я всегда осторожен, – прорычал Бердсон и добавил обвиняющим тоном: – Вы завалили задание с подстанцией!

– Были причины, – ответил Йоргос. – Пойдем.

Они спустились по бетонной лестнице в подвальную мастерскую, как всегда заваленную всевозможным снаряжением.

На импровизированной лежанке вдоль стены вытянулась девушка лет двадцати пяти. Маленькое круглое лицо – в обычной жизни, наверное, симпатичное – выглядело мертвенно-бледным. Спутанные светлые волосы рассыпались по грязной подушке. Правая рука у девушки была во много слоев перемотана бинтом, на повязке местами проступили бурые пятна засохшей крови.

– На хрена она здесь? – взорвался Бердсон.

– Это я и хотел объяснить, – ответил Йоргос. – Она помогала мне на подстанции, в руках взорвался детонатор. Ей оторвало два пальца, кровь хлестала ручьем. Было темно. Я опасался, что нас услышали. Пришлось доделывать все в спешке.

– Бомбу установили по-идиотски! – сказал Бердсон. – Вреда было как от хлопушки.

Йоргос побагровел. Прежде чем он успел что-то ответить, девушка пожаловалась:

– Мне нужно в больницу.

– Никакой больницы. – В тоне Бердсона не звучало и намека на его фирменное добродушие. – Ты помнишь наш уговор. Пусть убирается, – злобно бросил он Йоргосу.

Тот кивнул на дверь, и девушка, встав с лежанки, печально побрела наверх. Йоргос понимал, что допустил еще одну ошибку, позволив ей остаться. Уговор, о котором говорил Бердсон, заключался в том, что видеться они будут наедине. Вполне разумная предосторожность. Про контакты с Дэйви Бердсоном не знал больше никто из подпольщиков – ни Уэйд, ни Ют, ни Феликс; каждый раз, когда приходил Бердсон, служивший их связью с внешним миром, они либо уходили из дома, либо не показывались на глаза. Проблема заключалась в том, что Йоргос слишком привязался к своей женщине, Иветте. Ничего хорошего в этом не было. Вот и на задании, когда взорвался детонатор, Йоргос больше думал о ее ранении, чем о деле. Именно поэтому он спешил, и именно поэтому все завалил – ему хотелось побыстрее доставить ее в безопасное место.

Дождавшись, пока девушка уйдет, Бердсон сказал вполголоса:

– Заруби на носу: никаких больниц, никаких докторов. Начнутся вопросы, а она слишком много знает. Если надо, избавься от нее. Есть способы.

– Не волнуйся, все будет нормально. И потом, она полезна. – Под цепким взглядом Бердсона Йоргос чувствовал себя не в своей тарелке и поспешил сменить тему. – В автомобильном терминале прошлой ночью все прошло хорошо. Видел новости?

Здоровяк неохотно кивнул:

– Так надо выполнять все задания. У нас нет лишних денег и времени, чтобы тратить впустую.

Йоргос, глава «Друзей свободы», снес упрек молча, хотя мог бы этого не делать. Роль Дэйви Бердсона была второстепенной: он только обеспечивал внешние связи, особенно со «светскими марксистами» – сторонниками революции, которые не желали рисковать сами. Однако Бердсон, похоже, предпочитал верховодить – и порой Йоргос ему позволял: тот был полезен, а особенно полезны были его деньги.

Именно потому Йоргос не стал ввязываться в спор: когда прежние источники дохода внезапно оказались перекрыты, ему нужно было в два раза больше средств. Эта сучка, его мать – греческая киноактриса, которая на протяжении двадцати лет регулярно оплачивала его содержание, – теперь, кажется, сама оказалась на мели, лишившись ролей: божественная красота померкла, и никакой грим не мог больше скрыть почтенного возраста. Йоргос думал об этом со злорадством, надеясь, что дела у матери и дальше будут идти все хуже и хуже. Пусть умирает с голоду – он ей и черствой корки не подаст. В общем, от адвоката в Афинах поступило уведомление, что деньги на счет Йоргоса в чикагском банке больше поступать не будут. А деньги были нужны – на текущие расходы и реализацию дальнейших планов. Имелась, например, задумка сделать небольшую ядерную бомбу и взорвать ее рядом с головным офисом «Голден стейт системс». Здание будет полностью разрушено, а те, кто внутри – эксплуататоры трудового народа и их прислужники, – будут уничтожены. Отличный урок капиталистическим угнетателям!

Вот тогда «Друзья свободы» станут еще более влиятельной силой! С ними будут считаться, их будут бояться.

План создания ядерной бомбы… Да, смелый план, даже, возможно, фантастичный. И все же не совсем фантастичный. В конце концов, Джон Филлипс, молодой студент Принстона, в своей нашумевшей курсовой уже продемонстрировал, что все инструкции есть в открытом доступе, – и любой, у кого хватит упорства, может ими воспользоваться. Йоргос Уинслоу Аршамбо с его познаниями в химии и физике выжал из исследования Филлипса все, что можно, и, также опираясь на библиотечные источники, сделал собственную подборку. Наличествовала там и десятистраничная методичка для полиции, выпущенная Калифорнийским агентством по чрезвычайным ситуациям, где описывались методы реагирования при угрозе ядерного взрыва, – такая информация тоже была полезна. Йоргос уже вплотную подошел к созданию детального чертежа, но, чтобы сделать бомбу, необходимы были делящиеся материалы, а для этого требовались деньги, много денег, тщательное планирование и удача. Тем не менее шанс был. Случались в мире и более удивительные вещи.

– Раз уж ты про время и деньги – нам нужны деньги.

– Деньги будут. Причем немало. – Бердсон впервые позволил себе широкую улыбку. – Я нашел еще одно денежное дерево.

Глава 3

Было утро – начало восьмого, четверг, конец августа. Ним брился.

Руфь минут десять назад спустилась на первый этаж, чтобы приготовить завтрак. Лия и Бенджи еще спали. Теперь Руфь вернулась наверх и появилась в дверях ванной со свежим номером «Хроникл-Уэст».

– Прости, что я с плохими новостями с утра, – сказала она, – но для тебя это актуально.

– Спасибо. – Отложив бритву, Ним мокрыми руками взял газету и пробежал глазами по первой странице. В нижней половине помещалась заметка на одну колонку.

ГСС ЗАПРЕТИЛИ ПОВЫШАТЬ ТАРИФЫ

Роста цен на электроэнергию и газ не будет.

Такое заключение огласила вчера Комиссия по коммунальным услугам Калифорнии, приняв решение отклонить запрос «Голден стейт системс» о повышении тарифов на газ и электроэнергию на 13 %, которое увеличило бы прибыль огромной корпорации на 580 миллионов долларов в год.

«В данный момент мы не видим необходимости в повышении тарифов», – говорится в решении комиссии, утвержденном тремя голосами против двух.

Во время общественных слушаний ГСС утверждала, что дополнительные средства необходимы, чтобы компенсировать рост расходов вследствие инфляции, а также реализовать инфраструктурные проекты.

Руководство ГСС не давало комментариев, хотя официальный представитель компании выразил сожаление и озабоченность дальнейшим развитием ситуации в энергетической отрасли Калифорнии. Однако Дэйви Бердсон, глава объединения потребителей под названием «свет и сила для народа», приветствует данное решение как…

Ним положил газету на бачок унитаза, чтобы закончить бритье. Заметка подтвердила то, что стало ему известно еще вчера после обеда. Когда он спустился на первый этаж, Руфь уже подала завтрак – бараньи почки и яичницу-болтунью – и устроилась напротив с чашкой кофе.

– Что значит решение комиссии на самом деле? – спросила она.

Ним поморщился.

– Оно значит, что три человека, которые получили должности благодаря политическим играм, имеют право диктовать большому бизнесу вроде ГСС или телефонных компаний, как ему делать свою работу.

– На тебя это повлияет?

– Еще как, черт побери! Придется перекроить всю программу строительства, отменять или откладывать проекты, пойдут увольнения. И даже с учетом этого денег не будет хватать. Ну и еще сегодня утром все будут недовольны. Особенно Эрик. – Ним разрезал почку и подцепил кусочек вилкой. – Очень вкусно. Никто не умеет их готовить так, как ты.

Поколебавшись, Руфь сказала:

– Послушай… ты сможешь какое-то время готовить себе завтрак сам?

Ним был ошарашен:

– Смогу, но почему?

– Наверное, мне придется уехать… Нет, мне точно придется уехать. На неделю, может, подольше.

Отложив нож с вилкой, Ним уставился на жену:

– Зачем? Куда?

– Лия и Бенджи в мое отсутствие погостят у мамы, миссис Блэр будет приходить и убираться, как всегда. Тебе только на ужин придется куда-то ходить, но это тебе не в новинку.

Укол Ним проигнорировал.

– Ты не ответила на вопрос, – повысил он голос. – Куда и зачем ты едешь?

– Не надо кричать. – Руфь держалась спокойно, однако он вдруг почувствовал под этим фасадом жесткость, какой раньше в ней не замечал. – Я слышала. С учетом наших отношений, не думаю, что должна отчитываться. Ты мне разве отчитываешься?

Ответить было нечего. Ним прекрасно понимал, что имеет в виду Руфь: с какой стати двойные стандарты? Если сам он не соблюдает супружеских обетов, крутит романы с другими женщинами, где-то развлекается по вечерам – почему Руфь не может пользоваться такой же свободой и так же ничего не объяснять? С этой точки зрения ее заявление о равенстве казалось совершенно оправданным. И все же Ним почувствовал укол ревности: теперь он был уверен, что у Руфи появился другой мужчина. Поначалу он эту мысль отвергал, но больше уже не сомневался, а принять брак с открытыми отношениями никак не мог.

– Мы оба знаем, – продолжала Руфь, – что наш брак давно формальность. Мы об этом не говорили, хотя, возможно, стоило бы. – Тут ее голос дрогнул, хотя она старалась сохранить твердость.

– Хочешь поговорить сейчас?

Руфь покачала головой:

– Лучше когда я вернусь. Я кое-что выясню и скажу, когда именно уезжаю.

– Хорошо, – бесцветным голосом произнес Ним.

– Ты не доел.

– Что-то больше не хочется. – Он отодвинул тарелку.

* * *

По дороге на работу Ним думал только о разговоре с Руфью, но в самом офисе происходящее быстро вытеснило из головы перипетии личной жизни.

Основной проблемой на данный момент было решение Комиссии по коммунальным услугам.

С утра в кабинет председателя с озабоченными лицами потянулось руководство финансового и юридического отделов. Сплошной чередой шли совещания, где обсуждался один и тот же главный вопрос: как избежать банкротства, одновременно продолжая инфраструктурные проекты и не повышая тарифы для потребителей? Без серьезного сокращения расходов – никак: таков был общий вывод.

В какой-то момент Дж. Эрик Хамфри, расхаживая по ковру возле письменного стола, спросил в воздух:

– Когда из-за инфляции дорожают хлеб, мясо, билеты на бейсбол, проезд в метро – почему никто не удивляется? Почему все это принимают без вопросов? Но когда мы честно говорим, что не можем производить электроэнергию по старым ценам, потому что растут расходы, нам никто не верит!

Ответил ему Оскар О’Брайен, юрист, закуривая неизменную сигару:

– Потому что политики заискивают перед избирателями и ищут виноватого. И роль виноватого всегда достается предприятиям коммунальной сферы.

– Политики! Политики отвратительны! – фыркнул председатель. – Они изобрели инфляцию, создали ее, усугубили и продолжают гнуть свою линию, увеличивая госдолг. И все для того, чтобы, цепляясь за должности, покупать голоса избирателей. Эти лицемеры, эти лгуны обвиняют в инфляции всех подряд – профсоюзы, бизнес, кого угодно, только не себя. Не было бы политиков, мы не просили бы о повышении тарифов, потому что не было бы нужды.

– Аминь, – негромко заключила Шарлетт Андерхилл, финансовый директор и четвертый участник собрания. Высокая брюнетка за сорок, отличный профессионал, миссис Андерхилл обычно сохраняла невозмутимость – от которой сегодня, однако, не осталось и следа. Какие бы финансовые решения ни были приняты по следам заключения Комиссии по коммунальным услугам, они непременно будут непопулярными, а на Шарлетт Андерхилл ляжет бремя их исполнения.

– У кого-нибудь есть версии, почему наш запрос отклонили? Неумело сделали профайлинг? Что-то не так с нашей стратегией? – спросил Эрик Хамфри, наконец прекратив расхаживать.

– Думаю, со стратегией все в порядке, – ответил О’Брайен. – И профайлинг был хороший, и действовали мы соответственно.

Профайлинг, о котором шла речь, был обычной практикой в сфере коммунальных услуг, но о нем старались помалкивать.

При назначении нового члена комиссии все корпорации, деятельность которых зависела от решений комиссии, тщательно собирали информацию о его личности – включая психологический профиль. Собранную информацию тщательнейшим образом изучали эксперты-психологи, анализируя, какие подводные камни следует обходить и на каких слабостях можно сыграть.

Затем кто-нибудь из руководства компании старался завязать дружбу с объектом. По ходу дела того звали в гости, приглашали поиграть в гольф, дарили билеты на спортивные мероприятия, куда трудно попасть, возили в горы Сьерра ловить форель. Времяпрепровождение предполагалось приятное, неофициальное, подальше от лишних глаз – и без чрезмерной роскоши. Во время неформального общения порой обсуждалась ситуация в отрасли, однако не звучало никаких просьб: воздействие должно было быть завуалированным.

Зачастую подобная тактика себя оправдывала. Но не всегда.

– Мы знали, что двое в любом случае будут голосовать против, – пожал плечами юрист. – И также знали, что еще двое – на нашей стороне. Значит, все решил голос Сирила Рида. Мы с ним работали: думали, что сможем убедить его… Не получилось.

Ниму был известен Сирил Рид: доктор экономических наук, бывший университетский профессор с нулевым опытом в сфере бизнеса. Зато он работал в штабе действующего губернатора Калифорнии на протяжении двух предвыборных кампаний. Знатоки утверждали, что, если надежды губернатора оправдаются и он переедет из калифорнийского офиса в Белый дом, Сирил Рид станет главой аппарата. В засекреченном досье на Рида, с которым успел ознакомиться Ним, говорилось, что прежде тот был ярым приверженцем кейнсианства, затем поменял убеждения и теперь считал, что учение Джона Мэйнарда Кейнса об увеличении расходов с целью стимулирования экономики привело к масштабному экономическому кризису во всем мире. В недавнем докладе Стюарта Ино, первого вице-президента ГСС, который обхаживал Рида, говорилось, что тот «смог трезво оценить объективную реальность, отраженную в бухгалтерском балансе и отчетах о прибылях и убытках, в том числе в сфере коммунальных услуг». Вероятно, Сирил Рид, истинный политик, все это время радовался тому, как ловко водит их за нос, и продолжает радоваться сейчас.

– А пока вопрос был на рассмотрении, – продолжал настаивать председатель, – разве мы не вели приватные переговоры с аппаратом комиссии? Разве мы не достигли компромисса?

– Ответ на оба вопроса – «да», – сказала Шарлетт Андерхилл.

– Тогда что произошло?

Миссис Андерхилл пожала плечами:

– Никакие закулисные договоренности на самом деле ни к чему не обязывают. Трое из членов комиссии, включая Рида, проигнорировали рекомендации своего аппарата.

Подавляющее большинство людей, подумал Ним, не осознают, какой объем переговоров проходит за кулисами общественных слушаний. Такие предприятия, как ГСС, стремясь увеличить доходы путем повышения тарифов, зачастую запрашивали больше, чем было необходимо, и больше, чем ожидали получить. Следовал сложный ритуал торга. Члены комиссии снижали сумму, показывая, что бдительно служат обществу, компания вроде бы шла на уступки, но на деле получала столько, или почти столько, сколько ей было нужно изначально.

Детали компромисса прорабатывались в приватных переговорах – сотрудниками аппарата комиссии с одной стороны и представителями компании – с другой. Однажды Ниму довелось участвовать в таких переговорах, проходивших в небольшом закрытом кабинете. Представитель комиссии тогда спросил: «Так на сколько вам на самом деле нужно повысить тарифы? Я не про то, что вы болтаете на слушаниях. Просто скажите нам правду, а мы вам скажем, что можем сделать». Последовал разговор начистоту, и исход дела был решен – гораздо быстрее, чем на общественных слушаниях.

Система была достаточно разумной и в целом работала. К сожалению, не всегда.

– Мне кажется, что поиск причин не совсем то, что нужно прямо сейчас, – осторожно сказал Ним, видя, что председатель все еще кипит.

Хамфри вздохнул:

– Ты прав. Шарлетт, что у нас с финансами на будущий год?

– Вариантов немного, – ответила миссис Андерхилл. – Сейчас расскажу.

И расстелила на столе несколько листов со сложными финансовыми выкладками.

Обсуждение продолжалось весь день. Для консультаций вызвали еще несколько сотрудников. В конце концов стало ясно, что пути всего два: либо свернуть запланированные инфраструктурные проекты, урезать расходы на техобслуживание и сократить клиентскую поддержку, либо не выплачивать дивиденды акционерам. Все были согласны, что первое – немыслимо, а второе будет катастрофой, так как приведет к падению акций компании и ударит по ее перспективам. В то же время – с этим также были согласны все – никаких иных выходов не просматривалось.

Ближе к вечеру Эрик Хамфри, уставший и подавленный, вынес неизбежный, как с самого начала понимал узкий кружок топ-менеджеров, вердикт:

– Мы будем рекомендовать совету директоров немедленно и на неопределенный срок приостановить выплату дивидендов по простым акциям.

Решение было историческим. С тех пор как три четверти века назад несколько компаний-предшественников слились и образовали «Голден стейт системс», с финансовой точки зрения компания всегда работала как часы. Ни разу за прошедшие годы она не нарушала обязательств и не прекращала выплату дивидендов. Инвесторы, большие и малые, называли ее «старая добрая ГСС» и «опора вдов и сирот». Пенсионеры в Калифорнии и других штатах уверенно вкладывали накопления в акции компании, полагаясь на стабильный доход от регулярных выплат. То же делали и попечители разнообразных фондов и трастов. Невыплата дивидендов, таким образом, ударит по множеству людей не только в краткосрочной перспективе – лишая их доходов, но и в долгосрочной – съедая сбережения при неизбежном падении акций.

Незадолго до того, как председатель сокрушенно объявил о принятом решении, у него вновь собрались все четыре участника утреннего совещания: сам Эрик Хамфри, Оскар О’Брайен, Шарлетт Андерхилл, Ним – плюс Тереза Ван Бюрен. Последнюю подключили потому, что ожидался широкий резонанс.

Очередное заседание совета директоров было запланировано на десять утра в следующий понедельник, комитет по финансам встретится на полчаса раньше. Вероятно, на обоих заседаниях решение будет одобрено, после чего о нем сразу же объявят официально. А до тех пор нужно не допустить утечек информации, которые могут вызвать взрыв биржевых спекуляций.

– До официального заявления – ни слова за пределами этой комнаты, даже шепотом, – предупредила остальных Шарлетт Андерхилл. – Как финансовый директор я обязана вас предупредить: поскольку мы пятеро владеем инсайдерской информацией, любые частные сделки с акциями компании, совершенные до официального заявления в понедельник, будут считаться уголовным преступлением согласно законодательству о ценных бумагах и биржевой деятельности.

– О’кей, Шарлетт, мы не будем срочно распродавать акции, чтобы сберечь наши миллиарды, – сказал Ним в попытке разрядить обстановку.

Никто, однако, не засмеялся.

– Полагаю, все помнят, что ежегодное собрание акционеров через две недели, – заметила Тереза Ван Бюрен. – Нам придется иметь дело с толпой недовольных.

– Недовольных! – проворчал О’Брайен, вновь поднося огонек к погасшей сигаре. – Да они будут в ярости! Придется вызывать спецназ для охраны.

– Разберемся, – сказал Эрик Хамфри и в первый раз за эти несколько часов улыбнулся. – Хотя… может, в самом деле надеть бронежилет?

Глава 4

Ним дважды говорил по телефону с Карен с тех пор, как ее письмо нагнало его в лагере у Дьявольских Врат. Он обещал заехать вновь, как только сможет. Но день, когда он получил письмо, оказался омрачен трагическим происшествием с Уолли Толботом, а с тех пор случилось столько, что визит пришлось отложить. Карен, однако, про него не забыла: от нее пришло новое письмо. Именно его Ним читал сейчас у себя в кабинете, пользуясь минутой затишья. Сверху листа все той же изысканной голубой бумаги она напечатала заглавными буквами: «МНЕ ЖАЛЬ, ЧТО С ТВОИМ ДРУГОМ СЛУЧИЛОСЬ НЕСЧАСТЬЕ. Я ЧИТАЛА О ЕГО ТРАВМАХ».

Ниже шел текст, набранный без единой помарки палочкой, зажатой в зубах:

Передай ему – от той,

Кто знает, о чем говорит:

Как неверный,

Дрожащий,

Тусклый

Огонек свечи

Все же светлее, чем тьма, —

Так жизнь,

Любая,

Всегда,

Везде

Лучше, чем небытие.

И да – «ах если бы!» —

Несбыточные,

Призрачные,

Напрасные мечты

Всегда будут рядом, нашептывая на ухо:

Ах если бы – в тот день

Или в другой

Все пошло бы чуть-чуть иначе,

На час раньше,

На дюйм ближе,

Если бы я сделал так,

Или не сделал этак,

И тогда, быть может,

Исход был бы иным, а тот, в свою очередь,

Привел бы к иному исходу… и так до бесконечности.

«Если бы» и «быть может» – два побега вьюнка

из одного корня,

Опутывающие мозг, чтобы цвести в нем вечно.

Что же, прими и их.

А с ними – все остальное.

Ним долго сидел неподвижно, вновь и вновь перечитывая письмо Карен. В конце концов до сознания дошел звонок – и он понял, что телефон трезвонит уже третий раз.

– Я вас разбудила? – раздался в трубке бодрый голос секретаря.

– В каком-то смысле.

– Вас хотел видеть мистер Лондон, – сказала Вики. – Готов зайти сейчас, если вы не заняты.

– Пусть заходит.

Ним убрал голубой листок в ящик стола, где держал личные бумаги; когда придет время, он покажет его Уолли Толботу. Подумав об этом, Ним вспомнил, что ни разу не говорил с Ардит со времени их нескладной встречи в больнице, но эту проблему он решил пока не трогать.

Дверь кабинета отворилась.

– А вот и мистер Лондон, – объявила Вики.

– Заходи, Гарри.

В последнее время начальник отдела защиты собственности к нему зачастил. Ним, впрочем, не возражал. Он был рад, что они сошлись ближе, и ему нравились их разговоры.

– Только что прочитал о невыплате дивидендов, – сказал Гарри, устраиваясь в кресле. – Подумал, что тебе для разнообразия не помешают хорошие новости.

Решение об отмене выплаты дивидендов, которое был вынужден утвердить совет директоров, со вчерашнего дня оставалось главной новостью. Финансовый мир волновался, а акционеры уже начали протестовать. Паническая распродажа акций компании на Нью-Йоркской и Тихоокеанской биржах, начавшаяся после четырехчасовой приостановки торгов, понизила цену акции на целых девять долларов – то есть на треть исходной цены.

– Какие хорошие новости? – спросил Ним.

– Помнишь «день икс» в Бруксайде?

– А как же.

– Мы добились четырех обвинительных приговоров в суде.

Ним перебрал в уме все случаи жульничества, которые видел в тот день лично.

– Это какие?

– Во-первых, тот парень с заправкой и автомойкой. Может, ему бы и удалось отвертеться, но его адвокат дал маху и позволил ему давать показания в суде. Во время перекрестного допроса он с полдюжины раз выдал себя с головой. Потом еще тот токарь. Помнишь?

– Да. – Ним порылся в памяти: маленький типовой домишко, где никого не было дома и где Гарри установил наблюдение. Как они и надеялись, соседи рассказали хозяину о проверке ГСС, и он был застигнут при попытке убрать следы незаконного вмешательства в работу счетчика.

– По обоим делам – и еще по двум, которых ты не видел, – суд приговорил нарушителей выплатить пятьсот долларов штрафа.

– А что насчет врача – это там, где из счетчика были выведены провода с выключателем?

– Жена с понтами и собакой?

– Именно.

– Мы не стали подавать в суд. Она говорила, что у них влиятельные друзья, – так и оказалось. Они нажали на все рычаги, в том числе внутри компании. В результате юридический отдел усомнился, что сможет доказать виновность врача. Мол, он мог и не знать про выключатель и счетчик. По крайней мере, мне так сказали.

– Получается старая история: есть два вида правосудия – смотря кто ты сам и с кем знаком.

– Есть такое, – согласился Лондон. – Я многого навидался, пока служил в полиции. Но все равно врач полностью погасил долг перед нами, и со многих других мы тоже взыскиваем. Будут новые судебные дела – там, где у нас достаточно улик… И это не все хорошие новости.

– Что еще?

– Я говорил, что во многих случаях работают профессионалы – те, кто знает, как делать правильно и все спрятать, чтобы наши ребята не нашли. И я предполагал, что они действуют группами – может, даже одной большой группой. Помнишь?

Ним кивнул, стараясь не показывать нетерпения и дать Гарри подобраться к главному – в любимой его нравоучительной манере.

– Так вот, у нас наконец прорыв. Мой заместитель, Арт Ромео, получил наводку на большое офисное здание в центре города: мол, там подшаманили трансформаторы и систему обогрева для всего здания – она на газе. Арт проверил и выяснил: так и есть. Я тоже туда ездил. Арт завербовал тамошнего вахтера, он теперь работает на нас. Мы ему платим, чтобы он держал ухо востро. Поверь моему слову, Ним, это крупная рыба, и сделано все на таком уровне, какого я еще не видел. Без наводки, которую получил Арт, мы бы никогда ничего не обнаружили.

– А кто дал наводку? – Ним видел Арта Ромео – скользкого человечка, который сам был похож на вора.

– Послушай, – сказал Лондон, – не спрашивай о таких вещах полицейского или агента из отдела защиты собственности. Бывает, что у информаторов личные мотивы, бывает, что они просто хотят денег, – в любом случае мы должны их защищать. А это значит – не трепаться. Я Арта даже не спрашивал.

– Ладно. Но если вы знаете, что там незаконное оборудование, почему сразу с этим не разберетесь?

– Тогда мы накроем одно гнездо ворья и потеряем ниточки к остальным. Давай-ка я тебе расскажу, что мы еще нашли.

– Не теряю надежды услышать, – сухо улыбнулся Ним.

– Офисное здание принадлежит «Зако пропертис», – продолжил Гарри. – У них еще куча недвижимости – жилые дома, офисы, площади под магазины, которые снимают супермаркеты. Мы полагаем, что, раз у них в одном месте получилось, они везде попробуют то же самое сделать. Или уже сделали. Арт Ромео сейчас потихоньку проверяет другие здания. Я его освободил от остальной работы.

– Ты сказал, что вы платите вахтеру в том, первом здании, чтобы он держал ухо востро. А что вы хотите узнать?

– Когда дело делается с таким размахом – любое, даже незаконное, – потом обязательно будут проверять оборудование, настраивать время от времени.

– То есть ты хочешь сказать, что те, кто делал установку в обход счетчиков, рано или поздно там появятся?

– Именно. А вахтер нас известит. Он давно там работает и все видит. Много чего уже порассказал. Работодателей он недолюбливает – вроде они его как-то обидели. Когда все только устанавливали, приезжали четверо, хорошо подготовленные, на двух грузовиках с полной амуницией. Три раза были на объекте. Вот мне бы хотелось получить номера этих грузовиков и описание мастеров.

Очевидно, вахтер и был тем самым информатором, который дал наводку. Впрочем, говорить это вслух Ним не стал.

– Допустим, ты получишь все улики – ну или бо́льшую часть… Что тогда?

– Нагрянем с полицией и окружным прокурором. Я знаю, кому звонить и там и там, на кого можно положиться. Пока рано. Чем меньше народу знает, где мы копаем, тем лучше.

– Да, похоже, тема перспективная, – признал Ним. – Только не забывай о двух вещах. Во-первых, предупреди своего Ромео, чтобы вел себя осторожно. Если они действуют с таким размахом, с ними может быть опасно связываться. И второе: держите меня в курсе. Насчет всего.

Начальник отдела защиты собственности расплылся в улыбке.

– Есть, сэр!

У Нима возникло отчетливое ощущение, будто Гарри Лондон едва удержался, чтобы не отдать честь.

Глава 5

Ежегодное собрание акционеров «Голден стейт системс» обычно проходило спокойно, даже, пожалуй, скучно. Из пятисот сорока тысяч держателей акций в действительности собиралось не больше пары сотен. Остальные мероприятие игнорировали: их, видимо, интересовали лишь дивиденды, которые выплачивались раз в квартал – так же регулярно и предсказуемо, как сменяют друг друга сезоны.

По крайней мере, до этого момента.

В полдень, то есть за два часа до начала собрания, в банкетный зал отеля «Сент-Чарлз», где во избежание накладок были подготовлены стулья для двух тысяч участников, потянулся ручеек акционеров, по очереди предъявлявших свои документы и занимавших места. Уже к 12:15 ручеек превратился в реку. К 12:30 река стала напоминать цунами.

Большинство участников были людьми пожилыми – некоторые с тросточками, другие на костылях, с полдюжины – в инвалидных колясках. Одеты они были в основном бедно. Многие принесли с собой термосы с кофе и сандвичи, чтобы перекусить до того, как все начнется.

Настроение собравшихся охватывало весь диапазон эмоций от недовольства до ярости. Люди едва удерживались от грубости в адрес сотрудников ГСС, которые проверяли документы на входе в зал; те, кому удалось войти не сразу, вели себя воинственно.

К часу дня, то есть за час до собрания, все две тысячи мест оказались заполнены, а люди продолжали прибывать. В банкетном зале стоял неумолчный гул голосов – бесчисленных разговоров и дискуссий, порой весьма горячих, где собеседники переходили на повышенные тона. Из общего гудения время от времени можно было вычленить отдельные фразы:

– …сказали, что это безопасная инвестиция, и мы вложили все свои сбережения…

– …плохое, некомпетентное руководство…

– …вам-то все равно – я так и сказал парню, который пришел проверять счетчик: а я на что буду жить? Воздухом питаться?..

– …цены зашкаливают, так хоть бы дивиденды выплатили тем, кто…

– …кучка толстосумов в правлении, плевать им на все!..

– …а если мы просто тут сядем и откажемся уходить, пока…

– …на столбе бы их повесить, сволочей, вот тогда бы поняли…

Фразы повторялись на множество ладов и вариаций, но общая идея звучала ясно: все считали руководство ГСС своим врагом.

Стол для прессы в передней части зала тоже был наполовину занят, и два репортера отправились бродить по залу в поисках сюжетов, способных зацепить аудиторию. У седой женщины в светло-зеленом брючном костюме брали интервью. Она провела четыре дня в дороге, добираясь сюда из города Тампа во Флориде, «потому что на автобусе дешевле, а денег у меня осталось мало, сейчас и подавно». Она рассказала, как пять лет назад оставила работу продавщицы, переехала в пансион для пожилых людей и на все свои небольшие сбережения купила акции ГСС: «Мне сказали, что это так же надежно, как положить деньги в банк. Теперь мне ничего не платят, придется выехать из пансиона, а идти мне некуда». О приезде в Калифорнию она сказала: «Сидеть дома я не могла. Хотела посмотреть в глаза тем, кто такое со мной сотворил». Она говорила и говорила, захлебываясь эмоциями, а фотокорреспондент из телеграфного агентства снимал крупным планом. Назавтра картина ее отчаяния появится в газетах по всей стране.

В зале, где проводилось собрание, разрешили только фото-, но не телекамеры. Две телевизионные съемочные группы, обосновавшиеся в гостиничном фойе, уже выразили возмущение Терезе Ван Бюрен.

– Собрание акционеров не цирк, чтобы транслировать его по телевизору, – ответила та.

– А похоже именно на цирк, – проворчал один из телевизионщиков.

Тереза Ван Бюрен забила тревогу, когда примерно в полпервого стало окончательно ясно, что площадь зала и количество мест абсолютно недостаточны для имеющегося количества участников. ГСС быстро собрала совещание с участием администрации отеля. Решили открыть еще один зал, поменьше, где сможет разместиться еще полторы тысячи человек, не вошедших в первый. Из большого зала в малый будет вестись трансляция через колонки. Команда гостиничного персонала начала расставлять там стулья.

Однако новоприбывшие немедленно запротестовали.

– Еще чего! Не собираюсь я сидеть в загоне для второго класса, – громко заявила полная женщина с раскрасневшимся лицом. – Я акционер и имею право присутствовать на ежегодном собрании. Никуда я не пойду. – Пухлой рукой она оттолкнула пожилого охранника, другой рукой отстегнула шнур, который перегораживал ей проход, и прошагала в полный людей зал. Еще несколько человек последовали ее примеру. Охранник лишь беспомощно пожал плечами, затем вновь перегородил вход шнуром и попытался направить очередную партию участников в дополнительное помещение.

– Безобразие! – обратился к Терезе Ван Бюрен сухощавый мужчина с серьезным лицом. – Я прилетел из Нью-Йорка. У меня есть вопросы, и я хочу их задать на собрании!

– Во втором зале поставят микрофоны, – заверила она. – Все вопросы будут слышны в обоих залах, и на них ответят.

Мужчина с отвращением посмотрел на толпу прибывающих.

– Большинство тут – мелкие акционеры. У меня десять тысяч акций.

– А у меня двадцать акций, мистер, но прав не меньше, чем у вас! – выкрикнули у него из-за спины.

В конце концов обоих убедили пройти в малый зал.

– Он прав насчет мелких акционеров, – заметила Тереза, обращаясь к Шарлетт Андерхилл, которая ненадолго вышла в фойе.

Финдиректор кивнула:

– У многих десяток акций или еще того меньше. Не так много держателей, у которых больше сотни.

Неподалеку от них Нэнси Молино из «Калифорния экземинер» тоже наблюдала за прибывающей толпой.

– Слышали? – обратилась к ней Тереза Ван Бюрен. – Вот доказательство, что мы не гигантский корпоративный монолит! Компания принадлежит людям, которых вы видите вокруг.

– Есть и много крупных акционеров, – скептически сказала Нэнси.

– Не так много, как вы думаете, – вмешалась Шарлетт Андерхилл. – Больше половины акционеров – мелкие инвесторы, сотня акций или того меньше. А самый крупный – фонд, который управляет акциями сотрудников компании. Ему принадлежит восемь процентов. Такая же ситуация в других компаниях коммунальной сферы.

На журналистку это, кажется, не произвело впечатления.

– Мы с вами, Нэнси, не виделись с тех пор, как вы написали ту несправедливую, злую статью про Нима Голдмана, – сказала Тереза Ван Бюрен. – Зачем? Ним – порядочный человек, трудяга.

Нэнси Молино слегка улыбнулась.

– А что, вам не понравилось? – сказала она с наигранным удивлением. – Моему редактору – очень даже. – Она вновь с невозмутимым видом осмотрела гостиничное фойе. – «Голден стейт» везде умудрилась облажаться. Многие здесь недовольны одновременно и счетами за электричество, и отсутствием дивидендов.

Тереза Ван Бюрен проследила за ее взглядом: у стойки расчетного отдела толпились люди. Зная, что многие акционеры одновременно являются и клиентами компании, ГСС устанавливала такую стойку на каждом ежегодном собрании, чтобы прямо на месте отвечать на вопросы о счетах за газ и электроэнергию. Сейчас трое клерков разбирались с жалобами непрерывно растущей очереди.

– Говорите что хотите, но такой суммы быть не может! Я живу одна, расходую столько же, а счет за два года вырос вдвое!

Молодой сотрудник, глядя на монитор, продолжал объяснять, из чего складывается счет, но женщина оставалась непоколебимой.

– Люди хотят тарифов пониже и дивидендов повыше – и все одновременно, – сказала Тереза Нэнси Молино. – Им трудно объяснить, почему это нереально.

Журналистка отошла не ответив.

В 13:40, за двадцать минут до начала собрания, во втором зале тоже остались только стоячие места, а люди продолжали идти.

– Меня это все очень тревожит, – признался Ниму Гарри Лондон.

Они стояли на полпути между основным и дополнительным залами и почти не слышали друг друга из-за гвалта в обоих помещениях. Гарри и нескольких его сотрудников направили сюда как подкрепление для службы безопасности на время собрания. Нима Эрик Хамфри только что попросил лично оценить обстановку. Обычно председатель перед ежегодным собранием неформально общался с акционерами, но на сей раз начальник службы безопасности рекомендовал ему воздержаться – из-за враждебного настроя толпы. Сейчас Хамфри скрывался за кулисами вместе с другими топ-менеджерами компании и членами совета директоров, которым предстояло в два часа выйти на сцену банкетного зала.

– Меня это тревожит, – повторил Гарри Лондон. – Боюсь, все закончится беспорядками. Ты был снаружи?

Ним покачал головой. Затем, повинуясь знаку Гарри, последовал за ним в гостиничное лобби и дальше на улицу. Они вышли в боковую дверь и обошли здание, оказавшись перед фасадом.

Телевизионщики, которых не пустили в зал, снимали происходящее снаружи.

Над толпой виднелись лозунги: «Поддержи «силу и свет для народа»!», «Народ требует снижения тарифов на газ и электроэнергию!», «Долой ГСС капиталистического монстра!», «ссдн требует передать ГСС народу!», «Люди важнее прибыли!»

Акционеры ГСС, проходя по полицейскому коридору, смотрели на лозунги с возмущением. Невысокий, просто одетый мужчина со слуховым аппаратом остановился и сердито крикнул демонстрантам:

– Я такой же народ, как и вы! Всю жизнь работал как вол, чтобы купить эти несколько акций!

Бледный юноша в очках и толстовке Стэнфордского университета презрительно бросил в ответ:

– Проваливай, жадный капиталист!

Еще одна из подошедших – моложавая привлекательная женщина – парировала:

– Если бы вы не бездельничали и немного отложили…

Конец ее фразы потонул в волне криков: «Долой спекулянтов!» и «Свет для народа!»

Женщина сделала несколько шагов к демонстрантам, замахнувшись кулаком.

– Слушайте, лентяи, я не спекулянтка! Я работаю, состою в профсоюзе…

– Спекулянтка! Капиталистка-кровосос!

Один из плакатов качнулся вперед, просвистев рядом с ее головой. Сержант полиции, подскочив, оттолкнул плакат и поспешил проводить женщину и мужчину со слуховым аппаратом внутрь. Вслед неслись крики и оскорбления. Демонстранты вновь стали напирать, но полицейское оцепление выдержало натиск.

Теперь к телевизионщикам присоединились коллеги из других СМИ. Ним заметил Нэнси Молино.

– Видишь вон там своего друга Бердсона? Он это все координирует, – шепнул Гарри Лондон.

– Он мне не друг, – ответил Ним.

Грузная бородатая фигура Дэйви Бердсона – с неизменной улыбкой до ушей – маячила позади демонстрантов. На глазах у Нима и Гарри он поднес к губам портативную рацию.

– Наверное, разговаривает с кем-то внутри, – сказал Гарри. – Он уже дважды входил и выходил. Я проверял, на его имя записана одна акция.

– Одной достаточно, – пожал плечами Ним. – Она дает право присутствовать на ежегодном собрании.

– Знаю. Похоже, у некоторых из его людей тоже есть акции. Они что-то задумали, я уверен.

Ним и Гарри вернулись в отель незамеченными. Митингующие снаружи шумели все сильнее.

* * *

Дж. Эрик Хамфри нервно расхаживал по небольшой переговорной комнате, выходившей в коридор за сценой банкетного зала. Он все еще дорабатывал речь, которую вот-вот предстояло произнести. За последние три дня было подготовлено и переделано около дюжины вариантов, последний – лишь час назад. И даже теперь Хамфри, беззвучно повторяя на ходу слова и переворачивая страницы, иногда останавливался и вносил карандашом последние исправления.

Чтобы не отвлекать председателя, все остальные – Шарлетт Андерхилл, Оскар О’Брайен, Стюарт Ино, Рэй Паулсен и еще несколько членов совета директоров – сидели молча, двое смешивали напитки у передвижного бара.

Дверь распахнулась, в проеме возник охранник, а за его спиной Ним, который вошел, закрыв дверь за собой.

– Ну что? – спросил Хамфри, откладывая речь.

– Там как будто толпа для линчевания собралась. – Ним кратко описал, что видел в банкетном зале, малом зале и перед гостиницей.

– А нельзя как-то перенести собрание? – нервно спросил один из членов совета директоров.

– И речи быть не может, – решительно покачал головой Оскар О’Брайен. – Собрание созвано официально.

– К тому же, если его отменить, будет бунт, – добавил Ним.

– А если не отменить, можно подумать, не будет! – съязвил тот же член совета директоров.

Председатель подошел к бару и налил себе минералки: ему отчаянно хотелось виски, но он соблюдал свой же запрет на алкоголь в рабочие часы.

– Мы заранее это предвидели, так что говорить о переносе бессмысленно. Будем справляться как можем, – раздраженно сказал он и отхлебнул воды. – Акционеры имеют право злиться – и вообще из-за дивидендов, и конкретно на нас. Я бы тоже злился на их месте. Что сказать людям, которые сделали безопасные, по их мнению, вложения – и вдруг обнаружили, что они совсем не безопасные?

– Скажем правду. – Лицо Шарлетт Андерхилл залилось краской от нахлынувших эмоций. – А правда в том, что в этой стране людям, которые честно работают и экономят, просто некуда вложить деньги так, чтобы они не потеряли ценность. Компании, подобно нашей, больше не могут ничего гарантировать. И сберегательные счета не могут, и ценные бумаги – проценты не успевают за инфляцией, которую провоцирует правительство. Мошенники и лгуны в Вашингтоне обесценили доллар и продолжают делать то же самое, с идиотской улыбкой глядя, как мы нищаем. Вместо денег нам подсунули пустые бумажки! Бумажки, обеспеченные лишь лживыми обещаниями политиков. Финансовая система рушится. Система страхования вкладов – одна видимость. Социальное страхование – мошенники без гроша в кармане; если бы они были частной конторой, руководство давно бы сидело в тюрьме. А порядочные компании вроде нашей, которые реально работают, загнаны в угол и вынуждены идти на крайние меры, причем вся вина ни за что ни про что ложится на нас!

В комнате одобрительно зашумели, кто-то зааплодировал.

– Наверное, тебе стоит выступить вместо меня, Шарлетт, – сухо сказал председатель. – Разумеется, все, о чем ты говоришь, правда. К сожалению, мало кто пока готов ее услышать и принять.

– Кстати, Шарлетт, позволь полюбопытствовать, а где ты держишь сбережения? – спросил Рэй Паулсен.

– В Швейцарии, – отрезала финдиректор. – Одна из немногих стран, где финансовое законодательство пока вменяемое. И на Багамах. В золоте и швейцарских франках – это единственные оставшиеся честные валюты. Советую всем обратить сбережения в них, если вы этого еще не сделали.

Ним глянул на часы и, подойдя к двери, открыл ее:

– Без одной минуты два. Пора идти.

– Кажется, я начинаю понимать, как себя чувствовали христиане перед встречей со львами, – сказал Эрик Хамфри, первым выходя из комнаты.

* * *

Руководство компании и члены совета директоров быстро вышли на сцену; председатель направился к трибуне, остальные расселись на стульях. Банкетный зал сперва затих, но очень скоро из передних рядов раздалось несколько нестройных голосов: «Долой!» Другие подхватили, и по залу прокатилась волна неодобрительных криков и свиста. Эрик Хамфри невозмутимо стоял за трибуной, ожидая, пока шум уляжется. Когда стало чуть тише, он наклонился к микрофону:

– Леди и джентльмены, не буду долго распространяться о ситуации в компании. Я знаю, что многим не терпится задать вопросы…

Следующие слова потонули в общем гвалте. Слышались крики: «Еще как не терпится!», «Сразу к вопросам!», «Нечего нам лапшу вешать!», «Говорите о дивидендах!»

Дождавшись, когда его станет слышно, Хамфри начал:

– Я, разумеется, скажу о дивидендах, но сперва есть несколько моментов, которые…

– Господин председатель, можно вопрос по регламенту? – перебил его новый голос по громкой связи. Говорящего не было видно: на трибуне загорелась красная лампочка, показывая, что работает микрофон в дополнительном зале.

– Что именно по регламенту? – так же, в микрофон, громко спросил Хамфри.

– Господин председатель, я возражаю против того, как…

– Представьтесь, пожалуйста, – перебил тот.

– Меня зовут Гомер Ф. Ингерсолл. Я адвокат, у меня триста акций – и еще двести у клиента, которого я представляю.

– Так что вы хотели сказать о регламенте, мистер Ингерсолл?

– Я как раз начал говорить, господин председатель. Я возражаю против неудовлетворительной и неэффективной организации сегодняшнего собрания. Я и еще многие участники вынуждены сидеть в другом зале, будто граждане второго сорта. Отсюда мы не можем полноценно участвовать…

– Но вы прямо сейчас участвуете, мистер Ингерсолл! Сожалею, что из-за необычайно большой явки сегодня…

– Я говорил о регламенте, господин председатель, и еще не закончил. – Гремящий из колонок голос вновь перебил Эрика Хамфри, и тот обреченно уступил.

– Заканчивайте, только быстро, прошу вас.

– Возможно, вы не знаете, господин председатель, но второй зал уже тоже набит битком, а многие ждут снаружи, не в состоянии попасть ни в один из залов. Я сейчас говорю от их имени, потому что они лишены своего законного права.

– Да, я этого не знал, – согласился Хамфри. – Приношу искренние извинения и признаю, что мы не подготовились должным образом.

В банкетном зале с места поднялась женщина.

– Уходите в отставку, все! – закричала она. – Вы даже собрание акционеров нормально организовать не способны!

– В отставку! В отставку! – подхватили другие голоса.

Эрик Хамфри поджал губы, потеряв на мгновение привычное самообладание. Затем с видимым усилием овладел собой и сделал новую попытку обратиться к аудитории:

– Вы же понимаете, что на сегодняшнем собрании гораздо больше людей, чем обычно.

– «Обычно» нам платят дивиденды! – раздался пронзительный голос.

– Могу лишь сказать… Я собирался перейти к этому позже, но скажу сейчас… Решение не выплачивать дивиденды для меня и моих коллег в совете директоров было очень непростым…

– А свою огромную зарплату урезать не пробовали? – крикнул тот же голос.

– … и мы осознаем, – упорно продолжал Хамфри, – что оно будет неприятным, даже болезненным для…

Метко брошенный помидор, крупный и спелый, попал председателю в лицо. От удара плод лопнул, мякоть вместе с соком потекли, пачкая костюм и рубашку.

Тут же, будто по сигналу, последовал целый град из помидоров и яиц, забрызгав сцену и трибуну. Многие вскочили на ноги – одни смеялись, другие, шокированные и не одобрявшие происходящее, озирались в поисках бросавших. Из-за дверей доносился нарастающий шум голосов – что-то явно происходило и там.

Ним, стоя в центре зала, куда ретировался, когда правление вышло на сцену, тоже высматривал метателей помидоров, готовый, если что, вмешаться. Практически сразу он увидел Дэйви Бердсона: тот вновь что-то говорил в портативную рацию. Ним догадался: дает команды. Он попытался протолкнуться к Бердсону, но не смог – к этому моменту в зале царил полный хаос.

Внезапно Ним оказался лицом к лицу с Нэнси Молино. На мгновение она смутилась.

– Полагаю, вы в восторге – будет о чем написать очередной пасквиль! – не выдержал Ним.

– Я просто стараюсь придерживаться фактов, мистер Голдман. – Мисс Молино улыбнулась, вновь обретя привычную уверенность. – И копаю глубже, когда необходимо.

– Да уж, копаете – в ту сторону, куда вам нужно! – Ним, повинуясь порыву, указал на стоявшего в другом конце зала Дэйви Бердсона с его рацией. – Что ж вы про него не накопаете?

– А с какой стати?

– Беспорядки здесь организованы, и организовал их он!

– Вам это точно известно?

– Нет, – признал Ним.

– Тогда послушайте вот что. Даже если он внес свою лепту, беспорядки начались потому, что множество людей недовольны руководством «Голден стейт системс». Вы вообще не желаете смотреть фактам в лицо?

Бросив на Нима насмешливый взгляд, Нэнси Молино удалилась.

Шум снаружи, смешивавшийся с какофонией в зале, стал еще громче, и в зал ворвались несколько человек, за которыми маячила целая толпа – многие с плакатами и лозунгами против ГСС.

Как выяснилось позже, несколько акционеров, не попавших ни в один из залов, сумели организоваться, чтобы проникнуть внутрь силой. Вместе они прорвались сквозь кордон, состоявший из охраны и сотрудников ГСС. Практически одновременно на полицейское оцепление перед гостиницей ринулись демонстранты – и тоже смогли его прорвать, заполнив гостиничное фойе. Оттуда они двинулись в банкетный зал, так что инициативные акционеры стали своего рода авангардом штурма.

Как подозревал – но не мог доказать – Ним, все эти маневры, начиная с забрасывания помидорами, были организованы Дэйви Бердсоном, который командовал происходящим по рации. Ссдн не только спланировала митинг перед отелем, но и разместила своих людей в зале, воспользовавшись простым и совершенно законным приемом: дюжина участников за несколько месяцев до собрания купила по одной акции ГСС.

В наступившем хаосе немногие слышали объявление, сделанное Дж. Эриком Хамфри по громкой связи:

– Объявляется перерыв. Собрание будет продолжено примерно через полчаса.

Глава 6

Карен встретила Нима ослепительной улыбкой.

– Знаю, у вас была трудная неделя, – сказала она сочувственно. – Я читала и смотрела про ваше собрание акционеров.

Ним невольно поморщился. Телевидение показало в основном беспорядки – совершенно игнорируя серьезную работу, которая шла на протяжении пяти часов собственно собрания, возобновленного после вынужденного перерыва: вопросы, дискуссии, голосование. Впрочем, у телевизионщиков были только кадры снаружи – теперь, задним числом, Ним осознал, что их зря не пустили в зал. За полчаса порядок был восстановлен, и начался пятичасовой марафон. В конечном счете он не поменял ничего – только вымотал участников, зато удалось открыто обсудить многое, что нужно было проговорить вслух. К удивлению Нима, самый полный и объективный репортаж опубликовала корреспондент «Калифорния экземинер» Нэнси Молино.

– Если не возражаете, про наш ежегодный цирк я хотел бы пока забыть, – вздохнул Ним.

– Считайте, что уже забыли, Нимрод. Какой ежегодный цирк? В жизни не слышала.

Он засмеялся.

– Мне понравились ваши стихи. Вы никогда не публиковались?

Карен покачала головой, и он, глядя на нее, сидящую напротив в инвалидном кресле, вновь осознал, что остальное тело у нее парализовано.

Сегодня Ним пришел потому, что хотел хоть ненадолго отвлечься от драматических событий, происходящих в ГСС. Но ему действительно очень хотелось увидеть Карен Слоун, и теперь, любуясь ее поразительным очарованием, он понимал почему. Она была именно такой, какой он ее помнил: блестящие светлые волосы до плеч, идеально правильные черты лица, полные губы и гладкая белая кожа.

В голову начали закрадываться фантазии: не влюблен ли он? Тогда его ждет интересный перевертыш: секс без любви не был для Нима новостью, но с Карен придется узнать любовь без секса.

– Я пишу для себя, – сказала она. – Когда вы пришли, как раз работала над текстом выступления.

Он уже заметил позади нее электрическую пишущую машинку и разложенные на столе бумаги.

– Выступления перед кем? И о чем?

– Выступления на съезде юристов. Рабочая группа в адвокатской ассоциации штата готовит доклад о законах в отношении людей с инвалидностью – в разных штатах и разных странах. Одни эффективны, другие – нет. Я подготовила небольшое исследование.

– Вы будете рассказывать юристам о законах?

– А почему нет? Им нужен практический взгляд на то, как законы и правила на самом деле выглядят в жизни. Поэтому они обратились ко мне. Да я и раньше этим занималась. В основном я рассказываю о частично или полностью парализованных людях и заодно развенчиваю некоторые заблуждения.

– Какие заблуждения?

Пока они разговаривали, из кухни доносились звуки готовки. Когда Ним позвонил утром, Карен пригласила его на обед. Теперь Джози, ее помощница и заодно домработница, которую Ним видел в прошлый раз, готовила еду.

– Прежде чем я отвечу… – сказала Карен. – Правой ноге неудобно. Не могли бы вы помочь мне ее подвинуть?

Ним встал и нерешительно приблизился к креслу. Карен сидела, положив правую ногу на левую.

– Просто поменяйте их местами – левую на правую. Пожалуйста. – Она сказала это как нечто само собой разумеющееся, и Ним потянулся к ней, внезапно осознавая, как стройны и красивы ноги в капроновых чулках. На ощупь они были теплыми, и он почувствовал мгновенное волнение.

– Спасибо, – поблагодарила Карен. – У вас мягкие руки. – И, увидев его удивление, добавила: – Это как раз одно из заблуждений.

– Что именно?

– Что все парализованные люди ничего не ощущают. Да, у некоторых так и есть, однако те, кто перенес полиомиелит, как я, сохраняют чувствительность. То есть конечности у меня не двигаются, но все ощущения на месте. Поэтому рука или нога может затекать, ее можно отсидеть. Тогда нужно менять положение, как вы сейчас сделали.

– Вы правы. Я подсознательно заблуждался, как вы и сказали, – кивнул Ним.

– Вижу. – Она лукаво улыбнулась. – Я чувствовала ваши руки, когда вы дотронулись до моей ноги. И, если хотите знать, мне понравилось.

В голову пришла внезапная и ошеломляющая мысль, но он ее поспешно изгнал.

– А еще какое-нибудь заблуждение?

– Что парализованных нельзя просить рассказать о себе. Вы не поверите, окружающие нас стесняются, порой даже боятся.

– Неужели?

– Сплошь и рядом. На прошлой неделе моя сестра Синтия пригласила меня в ресторан пообедать. Пришел официант, записал заказ Синтии, а потом, не глядя на меня, спросил: «А она что будет?» Синтия, умничка, сказала: «Может, спросите ее саму?» И все равно, когда я заказывала, он на меня не смотрел.

Ним помолчал, затем потянулся к Карен и взял ее за руку.

– Мне стыдно за всех нас.

– Не стоит. Вы компенсируете несовершенство многих, Ним.

– Когда я приходил в прошлый раз, вы немного рассказывали о своей семье, – сказал он, выпуская ее руку.

– Сегодня мне не придется этого делать – по крайней мере, говорить о родителях. Они зайдут после обеда. Надеюсь, вы не возражаете? У мамы сегодня выходной, а у отца тут недалеко какой-то заказ по сантехнической части.

Карен рассказала, что родители – австрийцы по происхождению и приехали в США вместе с семьями еще в подростковом возрасте, в середине тридцатых, когда над Европой сгустились тучи, предвещавшие войну. Здесь, в Калифорнии, они познакомились, поженились и родили двух дочерей: Синтию и Карен. Фамилия отца была Слонгаузер, поэтому при получении гражданства ее записали на английский манер – Слоун. Карен и Синтия выросли американками и почти не знали своего австрийского наследия.

– Синтия старше вас?

– На три года. Настоящая красавица. Моя большая сестричка. Я бы хотела, чтобы вы с ней познакомились.

Звуки на кухне стихли, и в дверях появилась Джози, толкая перед собой сервировочный столик. Она поставила перед Нимом небольшой раскладной столик и установила поднос в держатель на кресле Карен, затем разложила по тарелкам еду: холодную лососину, салат, теплый багет. Джози также налила в два бокала вино – охлажденное пино шардонне «Луи Мартини».

– Я не могу себе позволить пить вино каждый день, – сказала Карен. – Но сегодня особый случай, потому что вы снова у меня в гостях.

– Мне покормить вас, или это сделает мистер Голдман? – спросила Джози.

– Хотите, Нимрод? – обратилась к нему Карен.

– Да, только скажите, если я сделаю что-то не так…

– Это несложно. Я открываю рот – вы кладете в него еду. Просто будет в два раза больше работы, чем если бы вы ели один.

Бросив взгляд на Карен, Джози с понимающей улыбкой удалилась на кухню.

– Ну вот, у вас прекрасно получается, – сказала Карен во время обеда, отпив глоток вина. – Вытрите мне губы, пожалуйста. – Она повернулась к нему, и он промокнул ей губы салфеткой.

Во всем этом была некая особая близость – ни на что не похожее ощущение сопричастности и совместного проживания момента, думал он, продолжая кормить Карен. И даже какой-то оттенок чувственности. Ближе к концу трапезы, когда благодаря выпитому вину переживания стали острее, Карен произнесла:

– Я много вам рассказала о своей жизни. Расскажите и вы о себе.

Он начал с ни к чему не обязывающих подробностей: детство, семья, работа, брак с Руфью, дети – Лия и Бенджи. Затем, подталкиваемый вопросами, перешел к своим нынешним сомнениям: что делать с религией и нужна ли детям связь с наследием предков, куда движется его жизнь, какое будущее ждет его брак…

– Пожалуй, хватит, – сказал наконец Ним. – Не хочу вас утомлять.

Карен с улыбкой покачала головой.

– Не думаю, что вы способны меня утомить, Нимрод. Вы сложный человек, а сложные люди всегда интересны. И потом, вы мне нравитесь – больше, чем кто-либо еще за долгое время.

– Я чувствую то же самое по отношению к вам.

На щеках Карен проступила легкая краска.

– Не хотите меня поцеловать, Нимрод?

– Очень хочу, – сказал он, поднимаясь с места, чтобы преодолеть несколько шагов между ними.

Ее губы были мягкими и нежными. Поцелуй длился и длился: ни он, ни она не хотели его прерывать. Ним решил было притянуть Карен ближе, как вдруг тишину нарушила резкая трель дверного звонка, за которой последовал звук открывающейся двери и голоса. Ним поспешно отдернул руки и отодвинулся.

– Черт! Вот что называется «не вовремя»! – шепнула Карен. – Входите! – крикнула она и мгновением позже объявила: – Нимрод, познакомься с моими родителями.

Пожилой представительный мужчина с копной седеющих волнистых волос и обветренным лицом протянул руку, проговорив глубоким звучным голосом, в котором еще чувствовался австрийский акцент:

– Я Лютер Слоун, мистер Голдман. Это моя жена Генриетта. Карен нам о вас рассказывала, мы даже видели вас по телевизору.

Рука, которую пожал Ним, мозолистая и грубая, явно принадлежала работяге, но была тщательно выскоблена. Лютер Слоун был в спецодежде и явно только что с заказа, но за видавшим виды рабочим комбинезоном, похоже, заботливо ухаживали – он был аккуратно залатан в нескольких местах.

Мать Карен тоже пожала Ниму руку.

– Очень мило с вашей стороны, мистер Голдман, проведать нашу дочь. Я знаю, она очень ценит это. И мы ценим.

Миссис Слоун, миниатюрная опрятная женщина, скромно одетая, казалась старше мужа. Вероятно, когда-то она была красавицей и передала красоту Карен, однако сейчас постарела, а в глазах отражались усталость и напряжение – по всей вероятности, накопившиеся за долгое время.

– Я прихожу, потому что мне действительно нравится общаться с Карен, – заверил Ним.

Он вернулся на место, старшие Слоуны тоже уселись, и Джози принесла кофейник и четыре чашки. Миссис Слоун налила кофе Карен и помогла ей пить.

– Папа, как твоя работа? – спросила Карен.

– Не так хорошо, как хотелось бы, – вздохнул Лютер Слоун. – Материалы дорожают изо дня в день – вы наверняка знаете, мистер Голдман. А когда я выставляю за них счета и добавляю туда работу, клиенты думают, что я стараюсь содрать лишнее.

– Понимаю, – кивнул Ним. – Нас в «Голден стейт системс» обвиняют в том же самом по той же причине.

– У вас большая корпорация, большой запас прочности. А у меня бизнес маленький. Три человека, мистер Голдман, да сам я еще работаю. И честно говоря, иногда сомневаюсь, что оно себя окупает. Зато буквально закидывают бумагами – их больше и больше; понятия не имею, зачем правительству столько про меня знать. У меня все вечера и выходные уходят, чтобы их заполнить, причем за это никто не платит.

– Лютер, ты уверен, что про твои проблемы интересно слушать? – упрекнула Генриетта.

Ее муж пожал плечами:

– Меня спросили, как работа, – я ответил правду.

– В любом случае, Карен, – сказала Генриетта, – на тебе это все никак не отразится, и на покупке машины для тебя – тоже. Мы почти накопили денег на начальный взнос, осталось немного занять.

– Мама, я же говорила, нет нужды спешить, – возразила Карен. – Я бываю на улице. Со мной ходит Джози.

– Ты могла бы выходить чаще. И ездить дальше. – Мать решительно поджала губы. – Машина будет. Я обещаю тебе, милая. Скоро.

– Я тоже об этом думал, – сказал Ним. – В прошлый раз, когда я был у Карен, она говорила, что хочет фургон, куда поместится кресло-каталка, и чтобы Джози сидела за рулем.

– Давайте вы все перестанете беспокоиться об этом, – твердо сказала Карен. – Пожалуйста!

– Я и не беспокоюсь. Просто вспомнил, что ГСС часто выставляет небольшие фургоны на продажу, их списывают через пару лет использования и покупают новые. Многие в прекрасном состоянии. Если хотите, я попрошу последить за распродажами – можно найти хорошую цену.

Лицо Лютера Слоуна просветлело.

– Было бы здорово! Конечно, фургон, даже если он как новый, надо будет переоборудовать, чтобы поставить и закрепить кресло-каталку.

– Может, и с этим удастся помочь, – сказал Ним. – Я пока не знаю, но выясню.

– Мы дадим вам наш телефон, – проговорила Генриетта. – Тогда вы сможете нам сразу позвонить, если будут новости.

– Нимрод, ты действительно чудесный и очень добрый человек!

Непринужденная беседа продолжалась, пока Ним, бросив взгляд на часы, не обнаружил с удивлением, сколько успело пройти времени.

– Мне пора, – объявил он.

– Нам тоже, – сказал Лютер Слоун. – Я ремонтирую газопровод в старом здании недалеко отсюда, и нужно сегодня закончить.

– И не думайте, что мне делать нечего: нужно дописать речь! – подхватила Карен.

Родители ласково попрощались с дочерью. Вместе с ними собрался и Ним.

Перед этим они с Карен на минутку остались одни, и он вновь поцеловал ее – хотел в щеку, но она повернула голову, и их губы встретились. Ослепительно улыбнувшись, она прошептала:

– Приходи поскорее.

Слоуны и Ним вошли в лифт вместе. Поначалу все трое молчали, потом Генриетта сказала ровным голосом:

– Мы стараемся делать для Карен все возможное. Иногда переживаем, что можем так мало. – В ее глазах вновь застыли усталость и напряжение, которые Ним заметил ранее.

– Мне кажется, сама Карен так не думает, – тихо возразил он. – Судя по ее рассказам, она очень ценит вашу поддержку и все, что вы для нее сделали.

Генриетта отчаянно замотала головой, качнув волосами, стянутыми в узел на затылке.

– Мы не в силах исправить то, что случилось с Карен – из-за нас, из-за того, как мы поступили тогда, давным-давно.

Лютер мягко положил ладонь ей на рукав.

– Либхен, мы множество раз говорили… Не терзай себя. От этого никакой пользы нет, один вред.

Она резко повернулась к нему.

– Ты ведь со мной согласен!

Лютер вздохнул, потом вдруг спросил Нима:

– Карен говорила вам, что болела полиомиелитом?

– Да.

– А говорила, как заразилась? И почему?

– Нет.

– Она обычно никому не рассказывает, – заметила Генриетта.

Лифт достиг первого этажа, и они вышли. Там, в небольшом безлюдном лобби Генриетта Слоун продолжила:

– Карен было пятнадцать, она заканчивала школу. Круглая отличница, занималась спортом. Ее ждало светлое будущее.

– Главное, что хочет рассказать моя жена, – вступил Лютер, – это что тем летом мы с ней собрались в Европу: вместе с группой из нашей лютеранской церкви в паломничество, а Карен должна была поехать в летний лагерь. Мы решили, что ей полезно провести какое-то время за городом. Тем более что и Синтия, наша старшая дочь, ездила в тот же лагерь двумя годами ранее.

– Говоря по правде, мы думали о себе, а не о Карен, – вмешалась Генриетта.

Ее муж продолжал, словно не слышал:

– Карен в лагерь не хотела. Она встречалась с мальчиком, а тот проводил лето в городе. Карен тоже хотела остаться, чтобы не разлучаться с ним, но Синтия к тому моменту съехала, так что ей пришлось бы жить одной.

– Карен спорила и спорила с нами, – подхватила Генриетта. – Говорила, что не боится жить одна, а что до мальчика – мы должны ей доверять. Говорила даже, что у нее плохое предчувствие: мол, если она поедет, как мы настаиваем, что-то случится. Никогда не забуду…

Лютер заговорил вновь, торопливо, будто желая поскорее закончить рассказ:

– В итоге произошла ссора – мы с женой настаивали на своем, Карен на своем. Мы требовали, чтобы она поехала в лагерь, она в конце концов уступила. Пока мы были в Европе, в лагере началась эпидемия полиомиелита. Заразилась и Карен.

– Если бы она осталась дома, как хотела… – начала Генриетта.

– Хватит! – перебил ее муж. – Думаю, мистеру Голдману все ясно.

– Да, – мягко сказал Ним. – Думаю, ясно. – Он вспомнил стихи, которые прислала ему Карен после несчастного случая с Уолли Толботом-младшим.

Ах если бы – в тот день

Или в другой —

Все пошло бы чуть-чуть иначе,

На час раньше,

На дюйм ближе,

Если бы я сделал так,

Или не сделал этак…

Ему стало понятнее, что имела в виду Карен. Наверное, полагалось что-то сказать, но что?

– Мне кажется, вам не стоит винить себя за те обстоятельства…

– Прошу вас, мистер Голдман. – Взгляд Лютера заставил его замолчать. Ним мог бы догадаться сразу: все уже проговорено, все доводы приведены и категорически отвергнуты. Нет – и никогда не было – никакого способа освободить этих двоих от давившей на них вины или хотя бы облегчить ее.

– Теперь вы понимаете, – добавила Генриетта. – Все наши усилия, в том числе фургон для Карен, – капля в море.

– Совсем не капля, – возразил Ним. – Что бы ни было в прошлом, ваши усилия сейчас стоят многого.

Они вышли из подъезда на улицу, к припаркованной машине Нима.

– Спасибо за откровенность, – сказал он. – Я постараюсь что-нибудь решить насчет фургона.

* * *

Через два дня прибыли новые стихи от Карен. Ним уже ждал их с нетерпением.

Помнишь детство?

Ты бегал тогда по плитам,

Стараясь не наступить на щели —

Или, быть может, наоборот, наступить?

Или потом, позже —

Переступал границы? Нарушал правила? Заглядывал

в пропасть —

Так, что захватывало дух

От ужаса перед непоправимостью падения?

Непоправимостью?

Нет, не то!

Ведь есть иные падения,

Иные пропасти,

В которых нет непоправимости,

Но есть полет и легкость…

И любовь.

И все же

Падение есть падение,

Говорит нам мудрость.

А значит, боли не избегнуть,

Ее можно лишь отложить.

Ха!

Умолкни, мудрость!

Да здравствуют щели между плит, взгляд с обрыва,

полет над пропастью!

Кто променяет их на мудрость?

Не я!

А ты?

Глава 7

Речь шла про Тунипу.

– Разговаривать с губернатором – все равно что совать руку в ведро с водой, – произнес Эрик Хамфри с отчетливым бостонским акцентом. – Вынимаешь ее – и вода снова такая же.

– Только рука мокрая, – добавил Рэй Паулсен.

– Склизкая, – поправил председатель.

– Я предупреждала, – пожала плечами Тереза Ван Бюрен. – Я говорила еще тогда, два месяца назад, после блэкаута: память у людей короткая, все мгновенно забудут и дефицит электроэнергии, и его причины. В том числе политики.

– Проблема с губернатором не в том, что у него память короткая, – возразил Оскар О’Брайен. Он как начальник юридической службы вместе с Эриком Хамфри недавно побывал на заседании парламента штата, где обсуждали предложения по строительству новых электростанций, включая Тунипу. – Проблема с губернатором – что он метит в президенты Соединенных Штатов. Так этого хочет, что ни о чем другом думать не в силах.

– Кто знает – может, он будет неплохим президентом, – сказал Ним Голдман.

– Может, – согласился О’Брайен. – Но пока что Калифорния плывет без руля и без ветрил, а у первого лица штата – ни позиции, ни готовности что-то решать. Боится, видите ли, потерять голоса избирателей.

– Не без некоторого преувеличения, но примерно в этом и есть суть наших затруднений, – сказал Эрик Хамфри.

– Более того, – продолжил О’Брайен, – то же самое (по разным причинам) можно сказать о каждом чиновнике в Сакраменто.

Они впятером сидели в кабинете председателя, расположившись в неформальной «гостиной» зоне.

Меньше чем через две недели начинались публичные слушания по проекту угольной ТЭС в Тунипе. И хотя объект был жизненно важным для Калифорнии, с чем в личных разговорах соглашались и губернатор, и его помощники, и представители законодательной власти, – в силу политических причин никто из них не спешил выражать поддержку публично. Компания должна была отстоять проект самостоятельно, несмотря на сильное сопротивление оппонентов.

Помимо этого, губернатор ответил отказом на просьбу ГСС, чтобы ввиду срочности вопроса регулирующие органы, ответственные за лицензирование ТЭС в Тунипе, провели общие слушания. Процедуры пойдут обычным порядком, что означало долгий и мучительный процесс подачи документов и их обоснования в четырех разных государственных структурах, отдельно по каждому аспекту строительства, хотя эти аспекты зачастую пересекались.

– Есть ли надежда, что губернатор – или еще кто-нибудь – передумает? – спросила Тереза Ван Бюрен.

– Только если какой-нибудь сукин сын увидит выгоду для себя, – прорычал Рэй Паулсен. – А они не увидят. – В последнее время из-за обескураживающих проволочек в реализации проектов Паулсен преисполнился мрачного пессимизма. Именно ему, главному ответственному за электроснабжение, выпадет непопулярная задача – запуск отключений, если это станет необходимым.

– Рэй прав, – согласился О’Брайен. – Мы все помним, как политиканы из Сакраменто приватно сказали, что АЭС нужны, а потом сдрейфили и оставили нас одних отдуваться перед публикой.

– Ну, нравится нам это или нет, а они снова делают то же самое, – язвительно сказал Эрик Хамфри. – Вернемся к слушаниям по Тунипе. Нам необходимо показать себя там с наилучшей стороны – опираться на факты, аргументировать разумно, держаться спокойно и с достоинством. На перекрестных допросах все должны говорить одно и то же, подчеркнуто вежливо и терпеливо. Оппоненты будут стараться вывести нас из себя – такова их тактика. Мы не должны поддаваться на провокации. Необходимо всех об этом проинструктировать.

– Будет сделано, – сказал Оскар О’Брайен.

Рэй Паулсен мрачно посмотрел на Нима:

– К тебе это тоже относится.

– Я прямо сейчас практикую самоконтроль, Рэй, – поморщился Ним.

Ни один из них не забыл стычку на заседании правления, где Ним и Тереза Ван Бюрен отстаивали более решительный подход и более открытое обсуждение проблем энергетической отрасли, а Паулсен и большинство остальных выступили против. Судя по тому, что сейчас сказал председатель, «умеренная линия» все еще была актуальна.

– Оскар, ты по-прежнему уверен, что мне самому нужно выступать на этих слушаниях? – спросил Эрик Хамфри.

– Совершенно уверен, – кивнул тот.

За этим вопросом, разумеется, стояло стремление Хамфри избежать публичности. В последние десять дней произошло еще два взрыва на объектах ГСС. Большого ущерба они не причинили, но напомнили о том, что угроза для компании и ее сотрудников сохраняется. Только вчера на радиостанцию вновь звонили с предупреждением, что «руководство «Грабительских сволочных систем» в скором будущем заплатит за свои преступления перед народом».

– Эрик, нам нужно, чтобы твои слова были занесены в протокол.

– Хорошо, – вздохнул председатель.

Ним со сдержанной иронией отметил, что ему самому, как обычно, избежать публичности не светит. На грядущих слушаниях он выступит в качестве основного спикера компании: остальные будут давать показания только по техническим вопросам, он же представит проект в целом. Руководить выступающими будет Оскар О’Брайен.

Ним и О’Брайен уже провели несколько репетиций, на которых присутствовал и Рэй Паулсен. Работая втроем, вместе с О’Брайеном, Ним и Паулсен на время забывали о взаимной неприязни и иногда вели себя почти по-приятельски. Воспользовавшись этим, Ним спросил, не найдется ли у компании подержанного фургона для Карен Слоун – транспортом тоже занимался отдел энергоснабжения.

К удивлению Нима, Паулсен согласился помочь. Не прошло и двух суток с момента их разговора, как Рэй нашел подходящий автомобиль, в скором времени выставлявшийся на продажу. Более того, он сам разработал ряд модификаций, которые позволят размещать и фиксировать в салоне инвалидное кресло. Карен позвонила Ниму с рассказом, что к ней приходил механик из ГСС, чтобы обмерить кресло и уточнить, как оно подключается к электрической сети.

– То, что ты увидел красную точку на карте и решил зайти, – одна из самых больших удач в моей жизни, – сказала Карен в том телефонном разговоре. – Кстати, драгоценный Нимрод, когда ты придешь снова? Надеюсь, что скоро.

Пообещав навестить ее, Ним позвонил и родителям Карен, Лютеру и Генриетте. Те были счастливы услышать про подходящий фургон и теперь оформляли в банке кредит, чтобы его выкупить.

Голос Оскара О’Брайена вернул Нима в реальность:

– Надеюсь, вы все понимаете, как долго будут тянуться согласования по Тунипе.

– Слишком долго, – мрачно сказал Паулсен.

– А ты как считаешь, Оскар? В лучшем случае?

– Если исходить из того, что все слушания пройдут для нас успешно, с учетом всех процессуальных задержек и проволочек, к которым обязательно прибегнут наши оппоненты, – я бы сказал, шесть-семь лет. – Начальник юридической службы порылся в бумагах. – Возможно, вас интересуют затраты. Наш департамент посчитал: подача заявки на получение лицензии независимо от исхода дела – это пять с половиной миллионов долларов. Экологическая экспертиза будет стоить еще несколько миллионов. И все это до того, как мы вобьем хоть одну сваю.

– Обязательно проследите, Тесс, чтобы эта информация разошлась как можно шире, – обратился Эрик Хамфри к пиар-директору.

– Постараюсь, – ответила та. – Хотя не уверена, что кому-то, кроме присутствующих, не все равно.

– Будет не все равно, когда отрубят свет, – резко сказал Хамфри. – Ладно, давайте обсудим, как идут дела – если они вообще идут – с ГАЭС на Дьявольских Вратах и с геотермальной станцией в Финкасле.

– «Если вообще идут» – это верная формулировка, – заметил О’Брайен и объяснил, что пока сделаны лишь первые шаги по лесу бюрократических рогаток – бесчисленное количество ждало впереди. Тем временем протесты против строительства станций набирали силу…

Ним чувствовал, как в нем поднимается злость на неэффективную, неповоротливую систему и на трусость самой компании, которая не борется более активно. Он знал, что на слушаниях по поводу Тунипы ему придется нелегко – трудно будет сохранять сдержанность, трудно проявлять терпение, трудно проглатывать готовые сорваться с языка резкие слова, которые обрисовали бы ситуацию правдиво.

Глава 8

Дж. Эрик Хамфри, красный как рак, сидел на высоком свидетельском стуле с жесткой спинкой, ощущая себя крайне неловко. Он уже провел здесь полдня – на несколько часов больше, чем «совсем недолго», которое обещал ему Оскар О’Брайен.

В трех футах от него, нависая над свидетельским местом, как в суде, стоял Дэйви Бердсон. Он слегка покачивался, перенося свой немалый вес с носков на пятки и обратно.

– Вы, видимо, плохо слышите. Я повторю. Сколько вы получаете в год?

Хамфри, замявшийся после того, как услышал вопрос в первый раз, взглянул на O’Брайена. Тот едва заметно пожал плечами.

– Двести сорок пять тысяч долларов, – процедил председатель совета директоров ГСС.

Бердсон небрежно отмахнулся:

– Нет, старина, вы меня не поняли. Я спрашивал не про капитализацию ГСС. Я спрашивал про вашу зарплату.

– Столько, сколько сказал, – холодно ответил Хамфри.

– Поверить не могу! – Бердсон картинно хлопнул себя ладонью по лбу и присвистнул – Я даже не представлял, что человек может столько зарабатывать! Ничего себе!

Свист и разноголосые «ого!» послышались и из зала, где было жарко и многолюдно.

– А все потому, что мы, потребители, слишком много им платим! – крикнул кто-то. Раздались одобрительные аплодисменты и топот.

Председательствующий член комиссии, который наблюдал за происходящим со скамьи на возвышении, потянулся за молотком и, слегка постучав им по столу, призвал:

– К порядку!

Лет тридцати пяти, с розовым мальчишечьим лицом, он был бухгалтером по образованию и получил должность год назад, сделав карьеру в правящей партии. Поговаривали, что он родственник губернатора.

Одновременно на ноги поднялся О’Брайен.

– Господин председатель, обоснованы ли подобные издевки над свидетелем?

Председательствующий смерил взглядом Бердсона: привычные потертые джинсы, распахнутая на груди цветастая рубашка, кеды. В противоположность ему, Хамфри был одет с иголочки: он заказывал свои костюмы-тройки в «Де-Лизи» в Нью-Йорке и ездил туда на примерки.

– Вы задали вопрос и получили ответ, мистер Бердсон, – сказал председательствующий. – Обойдемся без театральных жестов. Продолжайте.

– Конечно, господин председатель. – Бердсон вновь повернулся к Эрику Хамфри. – Вы сказали «двести сорок пять тысяч долларов»?

– Да.

– Полагаются ли еще какие-то бонусы такой важной шишке? – В аудитории засмеялись. – Простите… председателю компании, оказывающей коммунальные услуги? Может, персональный лимузин?

– Да.

– С шофером?

– Да.

– И кругленькая сумма на представительские расходы?

– Я не назвал бы ее кругленькой, – свысока возразил Хамфри.

– Назовем гигантской?

Снова смех.

Растущее раздражение Эрика Хамфри становилось очевидным. Высококвалифицированный администратор, он не был бойцом по натуре, и теперь, вынужденный противостоять клоунским выходкам Бердсона, оказался не в своей стихии.

– Мои обязанности подразумевают определенные расходы, оплату которых я имею право проводить через компанию.

– А то как же!

О’Брайен привстал со стула, но председательствующий остановил его движением руки:

– Ограничьтесь вопросами, мистер Бердсон.

– Есть! – ухмыльнулся бородатый здоровяк.

Ним, сидя в зале, потихоньку кипел от злости. Почему Хамфри не отвечает более открыто, не перехватывает инициативу? Это его право – и было бы верным ходом. Он мог бы сказать: «Размер моей зарплаты, мистер Бердсон, является открытой информацией – отчеты подаются в надзорные органы, сведения легкодоступны. Уверен: сумма была вам известна до того, как вы задали вопрос, – поэтому разыгрывать сейчас удивление – это ложь и лицемерие. Кроме того, такая зарплата нормальна для председателя совета директоров и топ-менеджера одной из крупнейших корпораций в стране; на самом деле, она даже меньше, чем у других компаний аналогичного масштаба. Сумма такова, в частности, потому, что промышленные предприятия вроде ГСС прекрасно знают: они должны предлагать конкурентоспособную компенсацию, чтобы нанимать и удерживать эффективных руководителей. Говоря предметно, мой опыт и моя квалификация позволили бы мне получать столько же или даже больше в другой компании. Вы можете не одобрять эту систему, мистер Бердсон, но так будет, пока у нас в стране рыночная экономика. Что касается автомобиля с шофером – его мне предложили одновременно с зарплатой, в качестве конкурентного преимущества, а также потому, что мои время и усилия как руководителя компании стоят дороже, чем расходы на машину и шофера. И еще про автомобиль. Как и многие занятые бизнесмены, я часто использую время в дороге для работы и крайне редко – для отдыха. И наконец: если совет директоров компании и акционеры недовольны тем, как я отрабатываю свою зарплату, меня могут уволить…»

Но нет! – мрачно думал Ним. Только «умеренная линия»! Будем заботиться о своем эфемерном имидже, будем ходить на цыпочках и никогда не ответим Бердсону и ему подобным на их собственном языке.

Шел второй день первого этапа слушаний по вопросу лицензирования проекта в Тунипе. Предыдущий день был целиком посвящен формальностям: в частности, юрист ГСС приобщил к материалам дела гигантский пятисотстраничный документ «Протокол о намерениях», отпечатанный в трехстах пятидесяти экземплярах, – первый из множества подобных документов, которые еще предстояло подать в разные инстанции. Как саркастически заметил О’Брайен, «к тому времени, как все закончится, на бумагу для нас уйдет целый лес, а самих бумаг хватит, чтобы заполнить библиотеку – или потопить корабль».

Сегодня со стороны заявителя первым вызвали Дж. Эрика Хамфри.

О’Брайен быстро задал заранее отрепетированные вопросы: почему необходима ТЭС в Тунипе, каковы преимущества его местоположения? Это и было пресловутое «совсем недолго», о котором изначально шла речь. Затем последовал более продолжительный опрос со стороны юриста, представляющего Комиссию по коммунальным услугам. Потом очередь задавать вопросы перешла к Родерику Притчетту, ответственному секретарю клуба «Секвойя». Оба опроса, хоть и заняли по часу каждый, проходили достаточно мягко и конструктивно. Следом, однако, слово взял Дэйви Бердсон, представлявший ссдн, и изрядко оживил процесс, к вящему удовольствию аудитории.

– Так что же, мистер Хамфри, – продолжил он. – Вы, наверное, с утра просыпаетесь и сразу начинаете думать, чем заняться, чтобы оправдать свою громадную зарплату. Да?

– Протестую! – немедленно воскликнул О’Брайен.

– Протест принят, – сказал председатель комиссии.

Бердсона это не смутило.

– Спрошу по-другому. Считаете ли вы, дружище Эрик, что в ваши служебные обязанности входит выдумывание проектов, которые принесут огромные прибыли вашей компании, – ну вот как этот, в Тунипе?

– Протестую!

Бердсон повернулся к юристу ГСС.

– Может, вам на магнитофон это записать? Тогда и рот открывать каждый раз не придется, знай жми на кнопку!

В зале раздался смех. Молодой председательствующий наклонился к сидевшему рядом коллеге – пожилому судье по административным делам, у которого за плечами был долгий опыт участия в слушаниях. Тот что-то ему шепнул.

– Протест отклонен. – Повернувшись к Бердсону, председательствующий добавил: – Мы здесь многое спускаем с рук, мистер Бердсон. Однако потрудитесь обращаться к выступающим с уважением и называть их полным именем, а не… – Он попытался удержаться от улыбки. – …«старина» и «дружище Эрик». И еще одно: хотелось бы убедиться, что ваши вопросы направлены на выяснение значимых для дела обстоятельств.

– О, еще каких значимых! – заверил Бердсон и внезапно, будто переключив скорости, взял просительный тон: – Прошу вас, господин председатель, примите во внимание, что я – простой человек и представляю простых людей, я не дорогой адвокат наподобие старины Оскара. – Он указал на О’Брайена. – И если я вдруг веду себя слишком фамильярно, делаю ошибки…

– Давайте дальше. Прошу вас, – вздохнул председательствующий.

– Есть! Конечно, сэр! – Бердсон вновь повернулся к Хамфри. – Слышали? Вы тратите время комиссии. Хватит юлить, отвечайте на вопрос.

– На какой вопрос? Я сам уже не помню. Уверен, что свидетель тоже, – вмешался О’Брайен.

– Секретарь, зачитайте заданный вопрос, – велел председательствующий.

Наступила пауза: сидящие на жестких стульях и скамьях заерзали, пытаясь устроиться поудобнее, пока стенотипист, ведущий официальную запись происходящего, листал протокол в поисках нужного места. В задних рядах уселись несколько новоприбывших, только что вошедших в зал, в то время как несколько человек, напротив, вышли. Как было прекрасно известно участникам, на протяжении следующих месяцев и даже лет, пока не будет вынесено решение, такие эпизоды будут повторяться еще бесчисленное количество раз.

Заседания проходили в обшитом дубовыми панелями зале, который располагался в двенадцатиэтажном здании в центре города – штаб-квартире калифорнийской Комиссии по энергетике, организатора слушаний. Рядом находилась калифорнийская Комиссия по коммунальным услугам, которой впоследствии предстоит провести собственные слушания, в значительной мере повторяющие первые. Между двумя комиссиями царила отчаянная конкуренция, так что порой перипетии их отношений начинали напоминать эпизоды из «Алисы в стране чудес».

Вскоре к процессу должны были подключиться еще два государственных органа, которым также предстояло проводить слушания: калифорнийский Совет по качеству водных ресурсов и Совет по качеству воздуха. Каждая из четырех инстанций получит все доклады и другие документы, подготовленные тремя остальными, – и проигнорирует большинство из них.

Затем необходимо будет пройти проверку Окружного отдела по контролю за загрязнением воздуха, известного тем, что порой он накладывал даже более строгие ограничения, чем прописано в стандартах штата.

Как заметил в частном разговоре О’Брайен, «кто ни разу в этом не участвовал, никогда не поверит, насколько все дублируется и насколько бессмысленно. Весь этот цирк – и участников, и организаторов – впору сдавать в психушку. Наше содержание в дурдоме обошлось бы бюджету дешевле, да и для дела было бы полезнее».

– …которые принесут огромные прибыли вашей компании, ну вот как этот, в Тунипе? – дочитал вопрос стенотипист.

– Цель проекта в Тунипе, – ответил Хамфри, – предвосхитить рост спроса на электроэнергию и дать нам возможность обеспечить бесперебойное энергоснабжение – в интересах наших потребителей и общества в целом. Прибыль в данном случае вторична.

– Но ведь прибыль будет, – настаивал Бердсон.

– Разумеется. Мы акционерная компания, и у нас есть обязательства перед инвесторами…

– Большие прибыли? Миллионные?

– Это масштабный проект с огромными инвестициями, под него будут выпускаться акции и облигации, которые инвесторы не купят, если…

– Отвечайте «да» или «нет». Будут миллионные прибыли? – резко перебил Бердсон.

Краска бросилась председателю ГСС в лицо.

– Вероятно, да.

Его мучитель вновь принялся раскачиваться с носка на пятки:

– Таким образом, в вопросе о том, что первично, прибыль или оказание услуг потребителям, мы можем полагаться только на ваши слова, мистер Хамфри, на слова человека, который во всех смыслах выиграет, если удастся втюхать публике эту чудовищную аферу со строительством в Тунипе.

– Протестую! – устало произнес О’Брайен. – Это не вопрос, а бездоказательное, оскорбительное, предвзятое утверждение!

– Как много громких слов!.. Хорошо, снимаю свое высказывание, – откликнулся Бердсон прежде, чем председательствующий успел что-то сказать, и ухмыльнулся. – Не смог сдержать эмоций.

О’Брайен, кажется, собирался вновь заявить протест, но промолчал.

Как прекрасно было известно участникам слушаний, слова Бердсона войдут в протокол заседания несмотря на то что он их «снял». Да и журналисты оживленно застрочили в блокнотах. Ремарки колоритного предводителя ссдн будут цитировать в завтрашних репортажах, – подумал Ним, по-прежнему наблюдая за происходящим из зала.

Среди репортеров он заметил чернокожую Нэнси Молино.

Она пристально смотрела на Бердсона, сидя прямо и неподвижно. Поза выгодным образом демонстрировала ее высокие скулы, красивое неприступное лицо, подтянутую стройную фигуру.

Ранее сегодня мисс Молино и Ним столкнулись в коридоре перед залом заседания. В ответ на его сдержанный кивок она подняла бровь и насмешливо улыбнулась.

– Скажите мне, Эрик, старина… Ой, простите! Мистер Хамфри! Вы никогда не слышали про энергосбережение?

– Слышал, конечно.

– Многие считают, что нам не были бы нужны проекты вроде Тунипы, если бы вы всерьез пеклись об энергосбережении. Не просто играли в него для галочки, а добивались внедрения – так же упорно, как сейчас добиваетесь разрешения на строительство новых электростанций, чтобы ваша прибыль продолжала расти.

О’Брайен привстал, но вновь опустился на стул, услышав слова Хамфри.

– Я отвечу. Мы в «Голден стейт системс» не пытаемся увеличить продажи электроэнергии. Это осталось далеко в прошлом. Мы как раз пропагандируем энергосбережение – и подходим к делу всерьез. Однако энергосбережение, хоть и приносит пользу, не способно полностью компенсировать постоянный рост энергопотребления. Именно поэтому нам нужна Тунипа.

– Это ваше мнение? – поинтересовался Бердсон.

– Разумеется, это мое мнение.

– Настолько же предвзятое, как ваши призывы поверить, будто вы не заботитесь о прибыли от Тунипы?

О’Брайен вновь заявил протест:

– Намеренное искажение! Выступающий не утверждал, что не заботится о прибыли.

– Не буду настаивать. – Бердсон резко развернулся к О’Брайену и словно стал выше ростом, а голос его зазвучал громче. – Нам прекрасно известно, что вы в «Голден стейт системс» очень даже заботитесь о прибыли – об огромных, чудовищных, раздутых, чрезмерных прибылях, достигаемых за счет мелких потребителей, простых законопослушных граждан штата, которые платят по счетам и которым придется оплачивать расходы на Тунипу, если…

Конец его речи потонул в одобрительных криках, аплодисментах и топоте аудитории. Посреди всего этого хаоса председательствующий забарабанил молотком, призывая: «К порядку! К порядку!»

Сосед Нима, который тоже одобрительно кричал, заметил, что Ним помалкивает, и задиристо спросил:

– А тебе, парень, что – все равно?

– Нет, не все равно, – ответил Ним.

На обычном судебном заседании Бердсона скорее всего уже оштрафовали бы за неуважение к суду, но на общественных слушаниях судебный антураж оставался лишь антуражем: они изначально проводились с пониманием, что здесь позволено больше и что на отдельные нарушения будут закрывать глаза. Причину объяснил О’Брайен на одном из предварительных инструктажей:

– Общественные комиссии в наше время до смерти боятся, что если не дадут всем и каждому шанса высказать свою позицию без цензуры, то их потом завалят исками за сокрытие важных доказательств. А каждый иск может означать отмену итогового решения комиссии, и тогда годы работы пойдут коту под хвост только потому, что какому-нибудь клоуну велели заткнуться. Никто этого не хочет – и мы не хотим. Так что на слушаниях все демагоги и юродивые могут разглагольствовать сколько влезет.

О’Брайен объяснил и еще кое-что: юристы сторон на слушаниях, в том числе и он сам, протестуют реже, чем в суде.

– Мы заявляем протест, только если слышим что-то совсем уж из ряда вон, и хотим, чтобы опровержение занесли в протокол.

Ним подозревал, что, когда Бердсон опрашивал Эрика Хамфри, О’Брайен протестовал в основном, чтобы умаслить начальника, который с самого начала не горел желанием здесь появляться.

Когда дойдет очередь до самого Нима, О’Брайен наверняка предоставит ему отдуваться самостоятельно.

– Вернемся к огромным прибылям, о которых мы говорили, – продолжал Дэйви Бердсон. – Посмотрим, как они отразятся на счетах, ежемесячно приходящих потребителям…

Глава ссдн вел опрос еще полчаса: задавал тенденциозные вопросы, не основанные на фактах, а в промежутках кривлялся, не забывая вбивать в головы слушателям главную мысль: реализация проекта в Тунипе принесет огромную прибыль, и именно эта прибыль является основной мотивацией для компании. Про себя Ним признал: бесконечное повторение в стиле Геббельса работало вполне эффективно, хотя само обвинение было совершенно беспочвенным.

Слова Бердсона, разумеется, щедро процитируют в СМИ – и многие поверят, а значит, цель будет достигнута.

– Благодарю вас, мистер Хамфри, – сказал председательствующий, и Эрик Хамфри наконец удалился с видимым облегчением.

Далее опросили еще двух представителей ГСС, специалистов-инженеров.

Их выступления прошли без инцидентов, но продлились два полных дня, после чего слушания прервались на выходные, до следующего понедельника. Когда они возобновятся, следующим со стороны ГСС будет приглашен Ним. Ему предстояло выдвинуть основные аргументы компании.

Глава 9

Когда Руфь Голдман три недели назад поразила мужа сообщением, что собирается на некоторое время уехать, он поначалу надеялся, что она передумает. Этого, однако, не случилось. Сейчас, вечером в пятницу, во время перерыва, объявленного в слушаниях на выходные, Ним остался дома один: Лию и Бенджи забрали к себе родители жены, жившие на другом конце города.

О своем возвращении Руфь говорила расплывчато – как и о том, куда именно и с кем уезжает.

«Наверное, недели на две – может, меньше, может, больше», – сказала она Ниму несколько дней назад. Зато ничего расплывчатого не было в ее отношении к нему: холод и деловитость. Казалось, для себя она уже приняла решение, и теперь оставалось только его выполнить. Что это было за решение, и как оно могло повлиять на Нима – бог весть. Сперва он пытался себя убедить, что это его тревожит, но был принужден с печалью признать, что это не так, и поэтому не стал возражать, когда Руфь сказала ему, что определилась с планами и уедет в конце недели.

Вообще Ним не привык смиряться с неизбежным и плыть по течению. По натуре он был склонен решать все быстро и планировать заранее: именно на этих качествах он и построил успешную карьеру. И только в браке почему-то ничего не предпринимал: вероятно, не хотел смотреть в лицо фактам. Пока инициатива была в руках Руфи. Если после возвращения она подаст на развод – что казалось естественным развитием событий, – он не станет спорить и переубеждать, хотя сам этого шага делать не будет, по крайней мере сейчас.

Накануне он спросил Руфь, не готова ли она поговорить об отношениях, памятуя ее слова: «…уже долгое время наш брак лишь формальность. Мы об этом не говорили. Но, возможно, стоило бы… когда я вернусь». – «Зачем ждать?» Но жена ответила деловым тоном: «Нет, я скажу, когда буду готова». И положила разговору конец.

Размышляя о возможности развода, Ним часто думал о Лие и Бенджи. Его печалила мысль, что им будет больно. Тем не менее развод не самое страшное, что бывает в жизни. Ним знал многих, кто принимал развод родителей довольно спокойно. И ничто не помешает ему проводить время с Лией и Бенджи – может, он будет видеть их даже чаще. Такое случалось с разведенными отцами.

Но сперва нужно дождаться, когда вернется Руфь, – так думал Ним, бродя в пятницу вечером по опустевшему дому.

Полчаса назад он говорил с Лией и Бенджи по телефону, вопреки возражениям Аарона Нойбергера, который – за исключением экстренных случаев – не одобрял звонков в шабат. Ним слушал гудки до тех пор, пока тесть не сдался и не поднял трубку.

– Я хочу поговорить со своими детьми, и мне плевать, что сегодня за день – хоть именины Микки-Мауса, – сказал Ним, не утруждая себя условностями.

Лия, подойдя к телефону через несколько мгновений, мягко его упрекнула:

– Папа, ты расстроил дедушку.

«И прекрасно!» – едва не ляпнул Ним. Они поговорили о школе, о грядущих соревнованиях по плаванию, об уроках балета. Ни слова про Руфь. Ним чувствовал: Лия понимает, что что-то не так, но стесняется касаться этой темы.

Потом наступил черед Бенджи, и родители жены в очередной раз вызвали у Нима раздражение.

– Папа, а у меня будет бар-мицва? – спросил Бенджи. – Дедушка говорит, что она нужна обязательно. А бабушка сказала, что иначе я не смогу стать настоящим еврейским мужчиной.

Чертовы Нойбергеры, вечно лезут не в свое дело! Почему нельзя быть просто любящими бабушкой и дедушкой – позаботиться о Лие и Бенджи пару недель, не пытаясь воспользоваться моментом и начиная лить им в уши проповеди? В том, как они поспешили ухватиться за этот шанс, было даже что-то неприличное – они словно посягали на родительскую власть Нима. Он хотел отдельно поговорить с Бенджи: спокойно, разумно, по-мужски, – а не отвечать на внезапные вопросы, как сейчас.

«Так почему же не поговорил? – проснулся внутренний голос. – Времени было достаточно. Обсудил бы все с сыном – не пришлось бы теперь ломать голову».

– Бар-мицва не нужна, – резко ответил Ним. – У меня ее не было. Дедушка не прав.

– А еще дедушка говорит, что мне надо многому учиться, – с сомнением добавил Бенджи. – Мол, надо было начинать уже давно…

Не звучит ли в звонком детском голосе упрек? Очень возможно – даже, пожалуй, вероятно, – что Бенджи в свои десять лет понимает гораздо больше, чем думают взрослые. Очевидно, его вопросы – знак того, что он инстинктивно ищет связь со своим наследием, так же как и сам Ним, который так и не смог до конца подавить в себе это стремление. И все же раздражение Нима не утихло, хотя он удержался от очередного резкого ответа: пользы от него не будет – только вред.

– Послушай, сын, дело обстоит совсем не так. Если мы решим, что тебе нужна бар-мицва, будет бар-мицва, времени хватает. Понимаешь, твои дедушка и бабушка верят в некоторые вещи, в которые мы с мамой не верим. – Ним и сам не знал, правду ли он говорит про Руфь, но ее рядом не было и возразить она не могла, поэтому он продолжил: – Как только приедет мама и вы вернетесь домой, мы все обсудим. Хорошо?

– Хорошо, – неохотно согласился Бенджи, и Ним понял: обещание придется сдержать – или сын перестанет ему верить. Может, пригласить из Нью-Йорка отца, чтобы пожил у них? Пусть бы изложил Бенджи альтернативную точку зрения! Старый Исаак Голдман, хотя ему было за восемьдесят и здоровье начинало сдавать, нисколько не утратил ни цинизма, ни язвительности и по-прежнему лихо обличал иудаизм, с наслаждением развенчивая аргументы ортодоксов.

Впрочем, это будет таким же нечестным ходом, как то, что сейчас делали Нойбергеры.

Пока Ним после разговора с детьми наливал себе виски, его взгляд упал на портрет Руфи – картину маслом, нарисованную несколько лет назад. Художнику удалось очень точно передать спокойную, гармоничную красоту. Ним подошел ближе, изучая портрет. Лицо, особенно мягкий взгляд серых глаз, получилось прекрасно – как и волосы, блестящие, цвета воронова крыла, собранные в безупречно уложенную, неизменно аккуратную прическу. Руфь позировала в открытом вечернем платье и на одном плече виднелась маленькая черная родинка, которую – уже после того, как был закончен портрет, – она удалила в клинике.

Ним вновь подумал о свойственном Руфи спокойствии – именно это ее качество лучше всего воплотилось в портрете. Ниму сейчас очень пригодилось бы немного спокойствия! Тянуло поговорить с Руфью про Бенджи и его бар-мицву. Черт побери! Куда она рванула на две недели? Кто ее любовник? Наверняка Нойбергерам что-то известно. По крайней мере, они знают, как связаться с Руфью: Ним не мог себе представить, чтобы она полностью отказалась от контакта с детьми. А ее родители вполне способны скрывать правду. Внутри снова поднялось раздражение.

Выпив еще виски и немного походив по комнате, Ним вернулся к телефонному аппарату и набрал номер Гарри Лондона. Они не общались уже неделю.

– Не хочешь заглянуть ко мне выпить? – спросил Ним, когда Гарри поднял трубку.

– Прости, с удовольствием бы, но не получится – ужинаю кое с кем, сейчас ухожу. Ты слышал про последний взрыв?

– Не слышал. Когда?

– Час назад.

– Есть пострадавшие?

– Нет. Но это единственное, что радует.

Гарри рассказал, что два мощных взрывных устройства были заложены на подстанции ГСС в пригороде. В результате диверсии шесть тысяч домов остались без электроэнергии. Сейчас туда на автоплатформах везли переносные трансформаторы, но подачу вряд ли удастся возобновить до утра.

– Маньяки становятся все изобретательнее, – сказал Лондон. – Разобрались, где у нас уязвимые места и куда закладывать свои хлопушки, чтобы ущерб был больше.

– Та же самая группировка? Уже известно?

– Да. «Друзья свободы». Звонили в «Новости» на Пятом канале прямо перед взрывом – сообщили, где он будет. Я тут посчитал… Получается одиннадцать взрывов за два месяца.

– Полиция или ФБР что-нибудь накопали? – спросил Ним, зная, что у Гарри есть свои каналы информации.

– Не-а. Говорю же, эти парни все изобретательнее. Уверен, что они тщательно изучают цели – планируют, как быстро и незаметно проникнуть в периметр, выбраться наружу, как нанести больше вреда. «Друзья свободы» не хуже нас знают: чтобы все охранять, нам бы пришлось содержать целую армию.

– И никаких улик?

– Ни единой. Помнишь мои слова? Полиция сможет их найти, только если повезет. Или если кто-нибудь проколется. Это не телесериал и не детективный роман, где преступление всегда раскрывают. В реальном мире куча висяков.

– Знаю, – сухо ответил Ним. Порой Гарри Лондон начинал вещать, будто учитель перед классом.

– Но есть еще кое-что, – задумчиво произнес начальник отдела защиты собственности.

– Что?

– Одно время взрывы почти прекратились, а потом начались снова, будто ребята нашли источник денег или взрывчатки – или и того и другого.

Ним повертел этот факт в уме, потом спросил о другом:

– Нет ли новостей про хищения электроэнергии?

– Не так чтобы. То есть, конечно, мы работаем, ловим всякую мелкую шушеру. Доведем до суда еще пару дюжин случаев мошенничества со счетчиками. Но это все равно что затыкать дыры в решете: сто заткнул – вот тебе десять тысяч других.

– А что с тем офисным зданием, за которым ты наблюдал?

– «Зако пропертис»… Продолжаем наблюдать. Пока ничего. Похоже, у нас не самая светлая полоса.

Гарри Лондон демонстрировал необычный для себя пессимизм. Неужели меланхолия заразна и Ним передал ему свой мрачный настрой?.. С этой мыслью он попрощался и повесил трубку.

Ним по-прежнему был один в пустом доме и не знал, чем себя занять. Позвонить Ардит? Нет! Он не был готов принять ее внезапную религиозность. От Ардит мысли перешли к Уолли-младшему, которого Ним за последнее время дважды навещал в больнице. Опасность для жизни миновала, и Уолли перевели из реанимации в обычную палату, но ему предстояли тяжелые, болезненные хирургические операции и месяцы, а то и годы, реабилитации. Неудивительно, что Уолли был подавлен. Его сексуальную функцию они не обсуждали.

Размышляя про Уолли, Ним невольно подумал и о том, что его-то собственные способности при нем. Не позвонить ли какой-нибудь из подружек?

Несколько женщин, с которыми он не виделся в последние месяцы, наверняка будут готовы составить ему компанию, чтобы выпить, поужинать – и не только. Стоило чуть постараться – и ему не придется проводить ночь в одиночестве.

Почему-то, однако, эта перспектива не вызывала энтузиазма.

Позвонить Карен Слоун? Он с удовольствием с ней общался, но сейчас настроение было неподходящее.

Тогда еще поработать? На его столе в головном офисе ГСС скопилась гора бумаг. Ним мог поехать туда – ему и раньше случалось оставаться в кабинете на ночь. Пользуясь тишиной и безлюдьем, он успевал сделать больше, чем в дневные часы. Неплохая идея. Сейчас его полностью поглотили общественные слушания по Тунипе – нужно найти время и для своих основных обязанностей.

Впрочем, и это не то: сидеть за столом не хотелось. Может, найдется другая работа?

В понедельник ему предстояло первое выступление на слушаниях. Хотя инструктаж Ним уже прошел, всегда можно приложить чуть больше усилий и подготовиться к неожиданностям.

Внезапно в голову пришла мысль – ниоткуда, просто выпрыгнула, как ломтик хлеба из тостера.

Уголь.

Тунипа – это уголь. Без угля, который нужно будет везти из Юты в Калифонию, проект реализовать невозможно. Ним много знал об угольных технологиях, но практического опыта у него не было, и по очень простой причине: до сих пор в Калифорнии не строили угольные ТЭС. Тунипа станет первой.

Значит, подумал он вдруг, до утра понедельника необходимо побывать на аналогичном предприятии – это будет своего рода паломничеством. Оттуда он вернется на слушания со свежими впечатлениями о том, что такое уголь: звуки, запахи, вкус, вид. Интуиция – а она частенько была права – подсказывала Ниму, что так его выступление станет ярче и сильнее.

Не говоря уже о том, что поездка поможет занять себя в выходные.

Но на какую ТЭС отправиться?

Простой ответ пришел, когда Ним налил себе виски. Опять усевшись у телефона, он позвонил оператору в Денвере, Колорадо.

Глава 10

Рейс номер четыреста шестьдесят авиакомпании «Юнайтед» вылетел с Западного побережья по расписанию, в 07:15 утра. По мере того как «Боинг 727/200» поднимался все выше и выше в небо, утреннее солнце окрашивало пейзаж в мягкие розово-золотые тона. Мир, казалось, блистал чистотой и свежестью, как всегда на заре, – иллюзия, которая возникает каждый день, но продолжается не больше часа.

Самолет лег на курс, направляясь на восток, и Ним откинулся в удобном кресле первого класса. Угрызений совести по поводу поездки и связанных с ней расходов он не испытывал: еще раз обдумав все, пока ехал в предрассветной тьме в аэропорт, он окончательно убедился, что вчерашний порыв подсказал ему правильное решение. Прямой рейс летит до Денвера два часа сорок минут. Там его встретит Терстон Джонс, старинный приятель.

Задорная и решительная юная стюардесса – в «Юнайтед», похоже, таких подбирать умели – подала на завтрак омлет и убедила Нима, несмотря на утренний час, заказать бокал калифорнийского вина.

– Да ладно! – подначила она, заметив, что он колеблется. – Вы только что сбросили оковы земного притяжения – расслабьтесь! Получайте от жизни удовольствие!

Он действительно получил удовольствие от пусть и не выдающегося, но вполне недурного рислинга. К моменту прилета в Денвер Ним чувствовал себя куда лучше, чем прошлой ночью.

Терстон Джонс тепло пожал ему руку и сразу повел к машине: багажа Ним не брал, при нем был только маленький чемоданчик. Терстон и Ним вместе учились в Стэнфорде и жили в одной комнате. В то время они делились всем, включая девушек, и все знали друг о друге. Дружба сохранилась до сих пор, хотя сейчас они нечасто встречались и так же нечасто обменивались письмами.

Внешне друзья были совсем непохожи – что тогда, что сейчас. Терстон – тихий ботаник и умница, довольно симпатичный – выглядел моложе своих лет. Держался он скромно, хотя при необходимости мог взять на себя роль лидера, и обладал природной веселостью и чувством юмора. Так совпало, что он выбрал ту же отрасль, что и Ним, и его карьера сложилась сходным образом: сейчас он тоже был вице-президентом по планированию в компании «Паблик сервис» в Колорадо – одном из ведущих производителей и дистрибьюторов электричества и природного газа в США.

А еще у Терстона было то, чего недоставало Ниму, – огромный практический опыт в сфере угольной энергетики.

– Как дела дома? – спросил Ним, пока они шли к машине. Его старый друг уже восемь лет был женат на веселой англичанке по имени Урсула, к которой Ним всегда относился с искренней симпатией.

– Нормально. Надеюсь, у тебя тоже.

– Так себе. – Ниму хотелось деликатно обозначить, что он не хочет обсуждать свои отношения с Руфью. Очевидно, это удалось, потому что Терстон не стал развивать тему, сказав лишь:

– Урсула будет рада тебя видеть. Остановишься у нас.

Ним пробормотал благодарности, пока они устраивались в машине Терстона «форде-пинто». Друг тоже не одобрял автомобили, которые расходуют много бензина.

День был безоблачным, ярко светило солнце. Дорога в Денвер пролегала мимо прекрасных пейзажей – на западе ясно виднелись покрытые снежными шапками Скалистые горы.

– Здорово, что ты приехал, Ним, давно не виделись, – чуть смущенно произнес Терстон и улыбнулся: – Даже если тебя привел только интерес к углю.

– Считаешь, слишком безумная затея, да, Терс?

Прошлым вечером по телефону Ним объяснил ему, почему внезапно решил посетить угольную ТЭС.

– Кто знает, что безумно, а что нет? По мне, безумие – бесконечные слушания. По крайней мере, то, во что они превратились. У нас в Колорадо те же проблемы, что в Калифорнии. Никто не хочет, чтобы мы строили новые электростанции, а через пять-шесть лет, когда начнутся отключения, мы же будем виноваты в том, что ничего не предусмотрели и не подготовились к кризису.

– А вы хотите угольные строить?

– А как же! Когда Бог распределял ресурсы, то Колорадо не обделил: у нас тут угля – как у арабов нефти. И не просто угля, а отличного – содержание серы низкое, сгорает без отходов, запасы на поверхности, добывать легко!.. Да ты это и так знаешь.

Ним кивнул – действительно знал.

– Запасов угля к западу от Миссисипи нашей стране хватит на триста пятьдесят лет. Если нам позволят их разрабатывать.

Терстон продолжал петлять по шоссе между машинами, немногочисленными в субботнее утро, заметив:

– Поедем сразу на север, в Чероки. Там наша самая большая ТЭС. Жрет уголь как голодный бронтозавр.

* * *

– В день мы сжигаем около семи с половиной тысяч тонн угля, – пояснял Ниму управляющий ТЭС, стараясь перекричать грохот угольных мельниц, вентиляторов и насосов. Это был энергичный молодой человек с шевелюрой песочного цвета. На красной каске виднелась фамилия – Фолджер. Ниму дали белую, с надписью «Посетитель». Терстон Джонс привез свою.

Они стояли на металлическом полу возле гигантского бойлера, куда поток воздуха нагнетал измельченный в пыль уголь. Огромные объемы угля. Внутри бойлера уголь моментально загорался, раскаляясь добела, – это было видно сквозь прозрачное смотровое окошко, казавшееся окном в ад. От высокой температуры вода в отходящем от бойлера трубопроводе превращалась в пар и под давлением поступала в отдельный пароперегреватель. Температура на выходе составляла более пятисот градусов Цельсия. Пар, в свою очередь, вращал турбинный генератор, который – вместе с остальными бойлерами и турбинами станции Чероки – производил почти семьсот пятьдесят тысяч киловатт для постоянно растущих нужд Денвера и его городов-спутников.

Взгляд охватывал только часть бойлера; целиком он был высотой с пятнадцатиэтажное здание.

Пол покрывала угольная пыль. Ним уже чувствовал, как она скрипит на зубах и проникает в ноздри.

– Мы тут все чистим очень часто, – сказал Фолджер. – Но от угля всегда грязно.

– Гораздо грязнее, чем от нефти, – громко добавил Терстон и улыбнулся. – Вам точно это нужно в Калифорнии?

Ним утвердительно кивнул, не пытаясь перекрыть грохот вентиляторов и конвейеров. Затем, передумав, все-таки закричал:

– Присоединимся к угольной мафии. У нас нет выбора.

Он уже понял, что приехал не зря. Важно было понять, каково работать с углем. От этого напрямую зависело его выступление на следующей неделе по проекту в Тунипе.

Король Уголь! Ним читал где-то недавно, что «его угольное величество возвращается на трон». Альтернатив не существовало. За последние несколько десятков лет Америка отошла от использования угля – того самого угля, который в свое время, когда страна была совсем молодой, подарил ей дешевую энергию, рост и процветание. Другие источники энергии, в первую очередь нефть и газ, пришли ему на смену – ведь они чище, проще в обращении, доступнее и дешевле. По крайней мере, были дешевле. Но эта эпоха прошла.

Вопреки всем очевидным и неизбежным недостаткам угля, его гигантские подземные запасы по-прежнему могли стать спасением Америки, ее самым важным природным ресурсом, последним козырем в рукаве.

Терстон замахал рукой, предлагая двинуться дальше.

Они еще целый час исследовали лабиринты шумной, засыпанной угольной пылью ТЭС. Надолго задержались возле гигантских электростатических фильтров, установленных по требованию природоохранного законодательства: фильтры собирали золы уноса, которые в противном случае вылетали бы в дымоходы, загрязняя атмосферу.

Осмотрели и похожие на соборы генераторные залы, где звучал знакомый оглушительный рев, напоминая, что главной целью любой электростанции, независимо от топлива, было производство электроэнергии в объемах, достойных Бробдингнега[1].

В конце концов Ним, Терстон и Фолджер вышли на верхнюю открытую галерею под самой крышей, в двух сотнях футов над землей. Крутые стальные лестницы соединяли галерею с сетью других переходов под ней, а сквозь металлическую решетку пола было прекрасно видно все, что происходит внизу. Рабочие на нижних ярусах казались не больше мухи. Сперва Ним смотрел на свои ноги и бездну под ними с опаской, но через несколько минут привык. Решетки, как пояснил Фолджер, удобнее зимой: так на переходах не скапливается снег и лед.

Даже здесь было шумно. Из градирен поднимались облака пара, которые уносило порывами ветра. Внезапно поменяв направление, ветер бросил такое облако прямо на них. На мгновение Ним оказался один в тумане, не видя дальше полутора футов. Затем новый порыв сдул туман прочь, и Ниму открылся вид на окраины Денвера внизу и центр города с его небоскребами в отдалении. Хотя ярко светило солнце, ветер здесь, наверху, был ледяным и пронизывающим, так что Ним начал ежиться. На высоте возникало ощущение одиночества, изолированности и опасности.

– Вот она, земля обетованная, – сказал Терстон. – Вот что будет у вас в Тунипе, если вы реализуете свой проект. – Он указал на площадку акров в пятнадцать, которая располагалась прямо под ними и была полностью занята огромной угольной кучей.

– Здесь примерно на четыре месяца угля, почти миллион тонн, – сообщил Фолджер.

– А раньше был прекрасный луг, – добавил Терстон. – Сейчас на территорию больно смотреть, не поспоришь, но нам это нужно. Вот такое противоречие.

По железнодорожным путям подъехал дизельный локомотив с длинной вереницей полувагонов, груженных углем. Каждый из вагонов, не отцепляя, перевернули с помощью вагоноопрокидывателя и высыпали уголь на решетки колосников. Под ними, в свою очередь, двигались конвейерные ленты, доставлявшие уголь на ТЭС.

– Процесс не останавливается, – сказал Терстон. – Никогда.

Ним уже понимал, что идея построить подобное среди нетронутой природы Тунипы вызовет много возражений. На первый взгляд возражения вполне обоснованные, но электроэнергия, которую будет вырабатывать ТЭС в Тунипе, необходима, сказал он себе, а значит, вмешательство в природу – неизбежное зло.

По одной из наружных металлических лестниц они спустились со смотровой площадки на уровень ниже. Здесь ветер чувствовался меньше, зато усилился шум.

– Надо еще кое-что учитывать, когда работаете с углем, – сказал управляющий ТЭС. – К сожалению, больше несчастных случаев, чем при работе с нефтью или газом или, если уж на то пошло, с атомной энергией. У нас отличная программа производственной безопасности. И все равно…

Ним не слушал.

По удивительному совпадению, какое можно встретить только в реальной жизни, но никак не в художественном произведении, прямо у него на глазах едва не произошел несчастный случай.

Футах в пятидесяти под местом, где стоял Ним, проходил угольный конвейер; его сопровождающие смотрели в другую сторону и поэтому ничего не видели. Конвейерная лента из резины и стали двигалась по цилиндрическим роликам к дробилке. Там уголь измельчали, чтобы затем смолоть в мелкодисперсный, мгновенно сгорающий порошок. На конвейере, куда смотрел Ним, большие глыбы создали затор. Лента тем временем продолжала двигаться, и уголь начал сыпаться через край. Один из рабочих, неосторожно свесившись с решетки над конвейером, тыкал в место затора металлическим шестом, пытаясь сдвинуть крупные куски.

Делать так, как позднее узнал Ним, было запрещено. Правила безопасности гласили, что, прежде чем расчищать затор, конвейер необходимо остановить. Однако необходимость подачи угля непрерывно создавала привычку порой закрывать на правила глаза.

Еще пара секунд – и рабочий потерял равновесие, соскользнул вниз, на мгновение схватился в полете за край решетки, не удержался и упал на конвейерную ленту. Мелькнул открытый рот, но крик потонул в шуме. Упавший явно получил травму; меж тем лента тащила его к квадратному коробу дробилки, способному разрезать человека на куски. Рядом никого не было, и никто, кроме Нима, не заметил инцидента.

Нельзя было терять время. Ним прыжком бросился вперед, крикнув на ходу:

– Остановите конвейер!

Терстон и Фолджер обернулись, когда он проскочил между ними, быстро оценили обстановку и ринулись следом, но Ним уже был далеко впереди.

Ближайший участок конвейера находился на высоте нескольких футов и направлялся вверх. Ним прыгнул и, на четвереньки упав на движущуюся ленту, порезал руку об острый осколок угля. Не обращая внимания на боль, он пополз вперед и вверх по осыпавшемуся под ним углю, подбираясь к рабочему, который, видимо, был оглушен и лишь слабо шевелился, лежа на конвейерной ленте. Между ним и пастью дробилки оставалось меньше фута, и расстояние продолжало сокращаться.

Дальше все произошло так быстро, что отдельные события слились воедино.

Дотянувшись до рабочего, Ним попытался оттащить его. Сперва получилось, потом раздался треск рвущейся ткани: в дробилку попала одежда. Ним рванул снова – безуспешно. Лязгающий механизм был уже совсем близко. Ним боролся отчаянно, понимая, что это последний шанс.

Дробилка добралась до ближайшей к ней части тела – правой руки рабочего. Раздался леденящий душу треск костей, полетели брызги крови. Конвейер продолжал ползти.

В этот момент Ним с непередаваемым ужасом осознал, что затянуло и его собственную одежду, – теперь он не мог даже спастись сам.

Конвейер внезапно остановился, затем чуть отъехал в обратном направлении.

Как оказалось, Фолджер сразу бросился к пульту управления, который располагался уровнем ниже, и нажал на красную кнопку «Стоп».

К Ниму потянулись руки, помогая ему слезть. Раздались крики и топот: кто-то еще прибежал на помощь. Рабочего в полубессознательном состоянии сняли с конвейера – он стонал, из руки хлестала кровь. Где-то на нижних уровнях зазвенел тревожный звонок. Фолджер, опустившись на колени рядом с пострадавшим, сорвал с себя кожаный ремень, чтобы наложить турникет. Терстон Джонс, открыв металлический короб с аварийным телефоном, отдавал в трубку распоряжения.

– Скорую и врача сюда, немедленно! – услышал Ним.

Глава 11

– Может, я и не герой, как ты, но кое-какой вес в городе имею, – бодро заявил Терстон. Позвонив куда-то по телефону из другой комнаты, он вернулся в гостиную, где в одолженном у него халате сидел Ним. Левая рука у Нима была забинтована, в правой он держал стакан с виски, слегка разбавленным водой.

– Костюм тебе почистят срочно – хотя не так-то просто этого добиться в субботу вечером, скажу я тебе, – продолжал Терстон. – Привезут сюда чуть позже.

– Спасибо.

Следом за мужем в комнату вошла жена Терстона, Урсула, а с ней – ее младшая сестра Дафна, которая вместе с маленьким сыном приехала в Денвер из Англии погостить. Урсула с сестрой оказались поразительно похожи: обе не красотки в привычном понимании этого слова, высокие, ширококостные, с высокими лбами и большими ртами – немного чересчур, чтобы считаться идеальными. Но живые, веселые характеры делали сестер привлекательными. Ним познакомился с Дафной всего полчаса назад, и она ему сразу понравилась.

– Еще одна хорошая новость, – сообщил Терстон. – Тому парню, которого ты спас, не придется ампутировать руку. Хирурги говорят, что сумеют ее собрать. Возможно, для работы на ТЭС и не сгодится, но для того, чтобы обнять жену и детей – у него их трое, – вполне. Ах да! Его жена передает, что сегодня пойдет с детьми в церковь, помолится какому-то там своему святому за некоего Н. Голдмана, эсквайра, и поставит свечку за его здоровье. Говорю на всякий случай – вдруг ты в такое веришь.

– Ой, Терс, остановись, я сейчас расплачусь… – сказала Урсула.

– Ну, если честно, я сам чуть не прослезился, – пожал плечами ее муж.

– Я ведь почти ничего не сделал, – запротестовал Ним уже не в первый раз. – Это ваш Фолджер – он остановил конвейер…

– Слушай, ты первым все увидел и мгновенно отреагировал, – перебил Терстон. – Очень может быть, что, оттащив парня на полфута, ты спас ему жизнь. И потом, миру нужны герои. Не возражай!

Начиная с тех драматичных минут на галерее утром, события развивались стремительно. Пострадавшему – его имени Ним до сих пор так и не узнал – оказали первую помощь, после чего унесли на носилках, которые доставили на место двое других рабочих. Прошло будто лишь несколько секунд с момента, когда Терстон вызвал скорую помощь, а издалека, со стороны Денвера, уже донеслась сирена и показался красный маячок – его было видно с высоты, хотя машина находилась еще в нескольких милях от ТЭС.

К тому моменту когда скорая добралась до Чероки, носилки спустили на грузовом лифте, и пострадавшего сразу же отвезли в больницу.

Когда с серьезной травмой разобрались и скорая уехала, настал черед осмотреть руку Нима. Терстон отвел его в санчасть, где на порез у основания большого пальца наложили несколько швов.

Ним был с головы до ног в угольной пыли, и потом они отправились к Терстону домой, где Ним снял грязный костюм – смену он с собой не брал – и погрузился в горячую ванну. После ванны, одетый в халат Терстона, он и познакомился с Дафной, которая умело обработала ему рану и наложила новую повязку. Как выяснилось, Дафна была медсестрой, недавно развелась и приехала к сестре развеяться.

Урсула промокнула глаза платком.

– Ну, теперь, когда мы знаем, что все закончилось хорошо, можно успокоиться. – Подойдя через комнату к Ниму, она импульсивно обняла его и поцеловала. – Вот! Это вместо того, чтобы ставить свечку.

– О! Другим тоже можно? – спросила Дафна.

– А как же! – усмехнулся Ним.

Последовал поцелуй и от Дафны. Нежное прикосновение теплых губ было приятно; приятен был и аромат ее духов.

– Героям полагается награда, согласны они или нет, – объявила Дафна.

– На такое согласен, – решительно кивнул Ним.

– Не помешает хорошенько расслабиться и повеселиться, – заявила Урсула. – Терс, какие у нас планы на вечер? – повернулась она к мужу.

– Хорошо, что ты спросила, – улыбнулся он. – В программе ужин и танцы. Проявив недюжинную предусмотрительность, я заказал столик на четверых в «Сан-Марко» в отеле «Браун-палас».

– Прекрасно! – сказала Дафна. – А можно будет найти няню для Кита?

– Не беспокойся, я все сделаю, – заверила Урсула.

– Привезут мне костюм или нет, а танцевать я собираюсь, – пообещал Ним.

* * *

Зажигательная живая музыка, вино и вкусный ужин привели всех в прекрасное расположение духа. Ниму успели подвезти костюм, ничуть не пострадавший от соприкосновения с угольным конвейером. Одновременно с костюмом явились репортер и фотограф из «Денвер пост», которые желали взять интервью и сфотографировать героя.

Вскоре, когда они с Дафной втиснулись на заднее сиденье принадлежащего Терстону «форда-пинто», она сжала его локоть и прошептала:

– А ты очень даже ничего. Мне нравится, что ты такой решительный, такой уверенный в себе – и такой скромный.

Не зная, что ответить, он взял ее за руку и не выпускал всю дорогу, размышляя про себя, что еще подарит этот вечер.

Ним и Дафна несколько раз станцевали друг с другом, мало-помалу сокращая дистанцию, – Дафна ясно дала понять, что не против.

Когда они вернулись за столик, а Терстон и Урсула ушли танцевать, Ним спросил, почему Дафна развелась.

Она ответила со свойственной обеим сестрам откровенностью:

– Он был старше, чем я. Не особенно интересовался сексом, и частенько у него не стоял. Были и другие проблемы…

– Полагаю, дело было не в тебе.

Она расхохоталась, откинув назад голову:

– И как ты только догадался?

– И все же ребенка вы родили?

– Да. Один из редких случаев, когда все получилось. Чуть ли не единственный. Я рада, что у меня есть Кит. Ему почти два года, я его обожаю. Кстати, он ночует со мной в комнате, но спит очень крепко.

– Все равно к нему в комнату я не пойду.

– Понимаю. Оставь свою дверь приоткрытой.

Когда Ним для разнообразия пригласил на танец Урсулу, та сказала:

– Я рада, что Дафна здесь. Мы всегда были хорошими подругами. В одном только я ей завидую – у нее Кит.

– А вы с Терсом не хотели детей? – спросил Ним.

– Хотели и до сих пор хотим. Но не можем, – словно через силу промолвила Урсула, и Ним не стал расспрашивать дальше.

Позднее, когда обе сестры ненадолго вышли из-за стола, Терстон произнес:

– Я так понимаю, Урсула тебе сказала, что у нас не может быть детей.

– Да.

– А она говорила почему?

Ним покачал головой.

– Дело во мне. Мы оба сдавали анализы, целую кучу. Похоже, со стволом у меня все в порядке, но стреляет он холостыми. И боевых патронов не будет – так врачи говорят.

– Сочувствую.

Терстон пожал плечами.

– Наверное, нельзя иметь сразу все. У нас с Урсулой в жизни много хорошего… Мы думали и об усыновлении… Оба сомневаемся.

За столик вернулись женщины, все выпили еще вина, потом вновь отправились танцевать.

Во время танца Дафна прошептала Ниму на ухо:

– Я тебе уже говорила, что ты мне очень нравишься?

В ответ он обнял ее крепче, надеясь, что они скоро отправятся домой.

* * *

С момента возвращения из ресторана прошло полтора часа. Терстон отвез няню домой, потом Урсула с Дафной заварили чай, и все некоторое время сидели на кухне и разговаривали. В конце концов пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам. Теперь Ним засыпал.

Из полудремы его вывел скрип: явно открылась дверь спальни, которую он оставил приоткрытой, как просила Дафна. Скрип повторился, затем последовал щелчок – дверь закрыли на щеколду. Ним поднял голову и тщетно попытался хоть что-то рассмотреть в темноте.

Послышались мягкие шаги и шорох ткани – похоже, кто-то раздевался. Затем невидимая фигура откинула одеяло, и в постель скользнуло теплое мягкое обнаженное тело. Нима обвили чьи-то руки, и губы – ищущие, волнующие – прижались к его губам. Поцелуй становился все более страстным. Они сплелись в объятиях, Ним почувствовал, как все в нем откликается, как возбуждение нарастает до предела и ищет выход. Скользя руками по чужому телу и наслаждаясь этим моментом чувственности, он удовлетворенно выдохнул:

– Дафна, милая, я весь день этого ждал.

В ответ послышался мягкий смех, и ему на губы предостерегающе лег палец.

– Молчи, глупый! – тихо сказали из темноты. – Это не Дафна. Это Урсула.

Шокированный, Ним выпустил женщину из объятий и сел на постели. Хотелось спастись бегством, но его удержали.

– Послушай, – торопливо, успокаивающе заговорила Урсула. – Я хочу ребенка. И если я не могу иметь его от Терса – я знаю, он тебе сказал, – то из всех остальных я предпочту тебя, Ним.

– Урсула, я не могу… не могу поступить так с Терсом.

– Можешь. Он знает, что я пошла к тебе, и знает зачем.

– И он не против? – не веря своим ушам, сказал Ним.

– Не против, я тебе клянусь. Мы оба хотим ребенка. И оба решили, что это лучший выход. – Она вновь тихонько засмеялась. – Вот Дафна против. Она ужасно на меня разозлилась. Хотела сама тебя заполучить.

Нима разрывали противоречивые чувства. В конце концов он осознал комичность ситуации и рассмеялся.

– Вот, уже лучше. – Урсула притянула его к себе, и он прекратил сопротивляться. Они вновь слились в объятиях, женщина прошептала:

– Сейчас как раз нужные дни. Я знаю, что это возможно. Ним, милый, помоги мне забеременеть! Я так этого хочу!

«Интересно, – подумал Ним, – чем я только заслужил все эти удивительные события?»

– Я постараюсь, – шепнул он в ответ, а когда они стали целоваться и к нему вернулась эрекция, не смог удержаться от легкой подначки: – Ничего, если я и удовольствие получу заодно?

Она не ответила, только обняла его крепче. Дыхание у обоих участилось. Урсула тихонько застонала, когда он, после предварительных ласк, наконец вошел в нее.

Они занимались любовью несколько раз – к обоюдному удовлетворению. Забинтованная рука, как выяснил Ним, совсем не мешала. В конце концов он провалился в сон, а когда проснулся, уже светало и Урсулы в комнате не было.

Он решил попробовать снова заснуть, однако дверь вновь отворилась, пропуская фигуру в бледно-розовом пеньюаре.

– Я не согласна, чтобы мне вообще ничего не досталось, – сказала Дафна, снимая пеньюар. – Подвинься, Ним. Надеюсь, у тебя еще остались силы.

К счастью для обоих, выяснилось, что остались.

* * *

Рейс на Западное побережье, также авиакомпанией «Юнайтед», отправлялся вечером в воскресенье. Терстон отвез Нима в аэропорт, Урсула и Дафна поехали с ними, к тому же Дафна взяла с собой маленького Кита. По дороге все весело болтали о том о сем, не упоминая о событиях прошедшей ночи. Ним поцеловал на прощание обеих сестер, и они остались ждать в машине, пока Терстон провожал его до аэровокзала.

У пункта досмотра друзья остановились, чтобы пожать друг другу руки на прощание.

– Спасибо тебе за все, Терс, – сказал Ним.

– И тебе. Удачи завтра – и вообще во время слушаний.

Не выпуская руку Нима, Терс поколебался мгновение, потом сказал:

– Если у тебя остались вопросы… Знаешь, иногда человеку приходится что-то делать, потому что так надо и потому что это лучший вариант из немногих имеющихся. И еще. Есть просто друзья, а есть лучшие друзья. Ты лучший друг, Ним. И всегда будешь, так что давай не теряться.

Повернувшись, чтобы взойти по трапу, Ним понял, что в глазах у него стоят слезы.

Несколько минут спустя, когда он устроился в кресле первого класса, дружелюбная стюардесса поинтересовалась:

– Что из напитков вам принести после взлета, сэр?

– Шампанского, – с улыбкой ответил он. Безусловно, только этот напиток достоин его необычайных успехов в минувшие выходные.

Глава 12

Молодой председательствующий легонько постучал по столу молотком:

– Прежде чем начнется опрос следующего свидетеля, я полагаю, будет уместно отдать должное его заслугам за последние два дня: его своевременные действия и личная храбрость помогли спасти жизнь работнику электростанции в другом штате.

В зале раздались редкие аплодисменты.

– Благодарю вас, – сказал Ним с некоторым смущением.

Вплоть до сегодняшнего утра он думал, что новости об инциденте с угольным конвейером выйдут только в Денвере, и был очень удивлен, обнаружив, что стал героем сообщения Ассошиэйтед Пресс, которому уделила большое внимание сегодняшняя «Хроникл-Уэст». Не слишком удачное стечение обстоятельств: поездка на угольную ТЭС стала достоянием публики. Ним задавался вопросом, попытаются ли противники использовать этот факт против него, и если да, то каким образом.

Как и в предшествовавшие дни, обшитый дубовыми панелями зал для заседаний заполняли сотрудники Комиссии по коммунальным услугам, юристы сторон, ожидающие своей очереди свидетели, представители заинтересованных организаций, репортеры и просто зрители – по большей части оппозиция, выступающая против проекта.

На скамье рядом с председательствующим по-прежнему сидел пожилой судья по административным делам.

В аудитории Ним заметил Лору Бо Кармайкл и Родерика Притчетта из клуба «Секвойя», Дэйви Бердсона из ссдн – его грузная фигура, как всегда, была облачена в потертые джинсы и расстегнутую на груди рубашку, а за столом для прессы – надменную и элегантно одетую Нэнси Молино.

Ним уже принес присягу, поклявшись говорить «правду, только правду и ничего, кроме правды». Теперь на ноги поднялся юрист компании, дородный Оскар О’Брайен, и, повернувшись к Ниму, приготовился задавать вопросы.

– Мистер Голдман, – начал О’Брайен, как они и репетировали, – пожалуйста, опишите те обстоятельства и те исследования, которые заставляют вас думать, что поданное на рассмотрение комиссии предложение является необходимым и отвечает интересам общества.

Ним поудобнее устроился в свидетельском кресле, понимая, что выступление будет долгим и утомительным.

– Исследования, проведенные «Голден стейт системс», – начал он, – как и данные государственных органов, показывают, что к середине следующего десятилетия промышленный и демографический рост в Калифорнии значительно превысят средние показатели по стране. Конкретные цифры я приведу позже. Одновременно с этим будет расти спрос на электроэнергию, значительно превышая имеющиеся энергетические мощности. Именно для того, чтобы покрыть этот спрос…

Ним старался говорить живым, непринужденным тоном, удерживая внимание слушателей. Все факты и мнения, о которых он собирался сказать, имелись в документах, представленных комиссии уже несколько недель назад, но устные показания считались особенно важными. Возможно, это было косвенным признанием того факта, что растущую изо дня в день гору бумаг в конечном счете никто не станет читать.

О’Брайен подавал отрепетированные реплики с уверенностью опытного актера в давно шедшей на подмостках пьесе.

– Что касается влияния на окружающую среду – не могли бы вы объяснить…

– Можете ли вы более детально описать поставки угля, которые…

– Ранее вы сказали, что негативное влияние на флору и фауну будет ограниченным, мистер Голдман. Думаю, комиссия хотела бы заверений в том, что…

– Пожалуйста, расскажите подробнее о…

– Давайте обратимся к…

Опрос занял чуть больше полутора дней – в общей сложности Ним находился на свидетельском месте и в центре внимания около семи часов. Он знал, что честно и объективно представил позицию ГСС, однако настоящее испытание – череда перекрестных допросов – начнется позже.

На второй день, уже после обеда, Оскар О’Брайен повернулся к президиуму.

– Благодарю вас, господин председатель. На этом я заканчиваю опрос свидетеля.

– Думаю, мистер Голдман заслужил передышку, да и остальным она понадобится. – Председатель ударил по столу молотком. – Объявляется перерыв до десяти утра завтрашнего дня.

* * *

На следующий день заседание началось неспешно и без напряжения – так машина плавно катит по ровной дороге. Первым вопросы задавал юрист комиссии – бесцветный адвокат средних лет по фамилии Холиоук.

– Мистер Голдман, комиссия хотела бы прояснить ряд вопросов…

Холиоук держался нейтрально – не дружелюбно, но и не агрессивно. Ним отвечал в той же манере, и весьма компетентно. Опрос занял час. Следующим был Родерик Притчетт – и напряжение возросло.

Манеры сухощавого и аккуратного ответственного секретаря клуба «Секвойя» как нельзя лучше гармонировали с его внешним видом. В темном костюме-тройке строгого покроя, Притчетт иногда поднимал руку и трогал голову, будто желая удостовериться в сохранности прически. Он встал и подошел к свидетельской трибуне, и в глазах под очками без оправы блеснул огонек. Незадолго до начала опроса Притчетт о чем-то сосредоточенно совещался с Лорой Бо Кармайкл – она сидела рядом с ним за одним из трех столов, предназначенных для выступающих и их юристов.

– Мистер Голдман, пожалуйста, взгляните на фотографию. – Притчетт взял со своего стола глянцевый снимок величиной восемь на десять дюймов. – Посмотрите внимательно и скажите, что на ней вам знакомо.

Ним взял фото в руки, и пока он изучал его, сотрудник клуба «Секвойя» раздал копии председательствующему, судье по административным делам, юристам, включая Оскара О’Брайена, Дэйви Бердсону и прессе. Еще несколько копий он передал зрителям, чтобы пустили их по рядам.

Поначалу Ним ничего не понял: большая часть снимка была просто черной. И все же в этой черноте проглядывало нечто знакомое…

– Не торопитесь, мистер Голдман, – улыбнулся ответственный секретарь клуба «Секвойя».

– Я не уверен… – покачал головой Ним.

– Возможно, я смогу вам помочь. – Интонации Притчетта подсказывали, что он играет с Нимом в кошки-мышки. – Если верить газетам, вы лично видели то, что изображено на фото, в прошедшие выходные.

Озарение наступило мгновенно: на снимке была угольная куча на ТЭС в Чероки, Денвер. Вот откуда эта чернота. Ним мысленно чертыхнулся по поводу огласки, которую получила его поездка.

– Ну что ж, полагаю, это фотография угля, – сказал он.

– Поясните более подробно, мистер Голдман. Какого угля и где?

– Это запасы угля, используемого компанией «Паблик сервис» на ТЭС в Денвере, Колорадо, – неохотно ответил Ним.

– Совершенно верно. – Притчетт снял очки, быстро протер их и вновь водрузил на нос. – Для информации скажу: снимок сделали вчера и доставили сюда самолетом. Не слишком красивый пейзаж, правда?

– Да.

– Возможно, даже уродливый?

– Наверное, можно и так сказать, но суть в том…

– Суть в том, – перебил его Притчетт, – что на вопрос вы уже ответили, когда произнесли: «Наверное, можно и так сказать». Иными словами: вы согласны, пейзаж уродлив. Это все, о чем я спрашивал. Благодарю.

– Тогда следует учесть… – запротестовал Ним.

Притчетт предостерегающе поднял палец.

– Достаточно, мистер Голдман! Прошу не забывать: вопросы тут задаю я. Продолжим. У меня есть еще одна фотография для вас – и для комиссии.

Пока Ним внутренне кипел, Притчетт вернулся к столу, на сей раз взял оттуда красочное цветное фото и передал его Ниму, а клерк, как и ранее, раздал присутствующим копии.

Пейзаж на снимке не был знаком Ниму, но сомнений быть не могло: это Тунипа – очевидно, где-то рядом с предполагаемым местом строительства ТЭС. Фотографировал явно профессионал.

Кадр запечатлел нетронутые, дикие просторы Калифорнии, раскинувшиеся под чистым синим небом. От красоты пейзажа захватывало дух. Над группой величественных сосен возвышался скалистый утес. У подножия деревьев, в густой траве, струился бурный ручей, ближний берег которого покрывало разноцветье полевых цветов. Чуть дальше, в тени, настороженно поднял голову олененок, вспугнутый фотографом.

– Прекрасный вид, не правда ли, мистер Голдман? – спросил Притчетт.

– Да.

– Вам известно, где это снято?

– Предположу, что в Тунипе. – Ним решил, что не имеет смысла притворяться и оттягивать момент, когда Притчетт скажет то, что собирался.

– Верно предполагаете, сэр. У меня еще один вопрос. – Голос Притчетта зазвучал резче и громче. – Вас не тревожит то, что ваша компания предлагает сделать с Тунипой: заместить вот этим уродством, – помахал он снимком с угольной кучей, – эту безмятежную, первозданную красоту, – он поднял в воздух второй, разноцветный снимок, – один из немногих оставшихся нетронутыми природных ландшафтов в штате и в стране?

Вопрос, сформулированный намеренно драматично, вызвал одобрительный гул в аудитории. Некоторые зааплодировали.

– Разумеется, тревожит, – тихо ответил Ним. – Но я считаю это необходимостью – своего рода компромиссом. Кроме того, по сравнению с общей площадью территории вокруг Тунипы…

– Достаточно, мистер Голдман, не стоит произносить целый монолог. В протокол занесут, что вы ответили «да». – Притчетт сделал небольшую паузу, готовясь к новой атаке. – Возможно ли, что ваш визит в Колорадо в прошлые выходные был вызван именно угрызениями совести: вы хотели своими глазами увидеть, как уродливо производство, перерабатывающее большие объемы угля, – а именно такое предлагается разместить в Тунипе, – посреди некогда прекрасного ландшафта?

– Протестую! – вскочил на ноги О’Брайен.

Притчетт резко развернулся к нему:

– На каком основании?

Не обращая внимания на вопрос, О’Брайен обратился напрямую к председательствующему:

– В этом вопросе передергиваются слова свидетеля. Более того, в нем делаются допущения о ходе мыслей свидетеля.

– Протест отклонен, – ровным голосом сказал председательствующий. О’Брайен, нахмурившись, опустился на место.

– Нет, причина была не такой, как вы сформулировали. Я поехал туда потому, что хотел ознакомиться с техническими аспектами угольной энергогенерации перед тем, как выступать на этих слушаниях. – Ответ показался неубедительным даже самому Ниму.

– Вероятно, найдутся люди, которые вам поверят, – заметил Притчетт тоном, в котором ясно читалось: «Но не я».

Опрос продолжался, но с меньшим накалом. Искусно сыграв на контрасте двух фотоснимков, клуб «Секвойя» сумел заметно качнуть чашу весов в свою пользу, и Ним винил в этом себя.

В конце концов ответственный секретарь вернулся на место.

Председательствующий заглянул в лежащий перед ним документ.

– Организация «свет и сила для народа» желает провести опрос свидетеля?

– А то как же! – отозвался Дэйви Бердсон.

Председательствующий кивнул, и Бердсон, неуклюже поднявшись на ноги, решил не терять время и сразу взять быка за рога:

– Как вы здесь оказались?

Вопрос поставил Нима в тупик.

– Вы имеете в виду – кого я представляю?

– Всем известно, кого вы представляете: богатую и алчную корпорацию, которая эксплуатирует народ, – резко ответил Бердсон, хлопнув мясистой ладонью по барьеру перед скамьей свидетеля. – Я имею в виду то, что сказал: как вы здесь оказались?

– Ну… я приехал на такси.

– На такси? Такая важная шишка, как вы? Неужели вы не воспользовались личным вертолетом?

Ним вымученно улыбнулся: как будет проходить опрос, стало понятно с самого начала.

– У меня нет личного вертолета. И уж конечно, сегодня я не летал.

– И все же порой летаете, так?

– В некоторых – особых – случаях…

– Не надо! – перебил Бердсон. – Вы порой летаете на вертолете – да или нет?

– Да.

– На вертолете, оплаченном деньгами от продажи газа и электроэнергии, заработанными потребителями тяжелым трудом?

– Он не оплачивается из доходов от потребителей, по крайней мере, напрямую.

– Пусть не напрямую – но потребители ведь за него платят? Верно?

– Так можно сказать про любое оборудование.

Бердсон снова хлопнул рукой по барьеру.

– О другом оборудовании речи нет. Я спрашиваю про вертолет.

– У нашей компании есть несколько вертолетов, которые…

– Несколько! То есть вы еще можете выбирать – типа «линкольн» или «кадиллак»?

– Они в основном используются для технических нужд, – с раздражением сказал Ним.

– Но вы и сами их используете, когда нужно, – точнее, когда считаете, что нужно? Так? – Не ожидая ответа, Бердсон полез в карман и достал сложенный газетный лист. – Помните это? – спросил он, развернув газету.

Там красовалась статья Нэнси Молино в «Калифорния экземинер», опубликованная вскоре после пресс-тура на Дьявольские Врата.

– Помню, – безнадежно произнес Ним.

Бердсон зачитал дату публикации и выходные данные газеты для занесения их в протокол, потом развернулся к Ниму.

– Здесь говорится: «Мистер Голдман… слишком важная персона, чтобы ездить на автобусе, даже когда такой автобус, заранее заказанный компанией, едет тем же маршрутом и в нем имеется достаточно свободных мест. Мистер Голдман предпочитает вертолет». – Бердсон поднял глаза, сверля взглядом Нима. – Это правда?

– Были особые обстоятельства.

– Неважно. Я спрашиваю: это правда?

Ним видел, что Нэнси Молино наблюдает за происходящим из-за стола прессы и слегка улыбается.

– Статья очень предвзятая, однако более или менее правдивая, – сказал Ним.

– Господин председатель, нельзя ли призвать свидетеля отвечать просто «да» или «нет»? – воззвал Бердсон.

– Мы все сэкономим много времени, если вы последуете призыву, мистер Голдман, – сказал председательствующий.

– Да, – произнес Ним с каменным лицом.

– Пришлось попотеть! Прямо как будто зуб клещами тянешь. – Бердсон вновь повернулся к председательствующему и, словно хамелеон, мгновенно перешел от суровости к добродушию. – Мы наконец получили от свидетеля подтверждение, что содержание этого смелого репортажа соответствует действительности. Я бы хотел, чтобы статью приобщили к материалам дела: она демонстрирует, какую роскошную жизнь привыкли вести за счет потребителей высшие чины компании вроде мистера Голдмана или их председателя, как там его. Теперь ясно, зачем населению исподволь навязывают дорогостоящие проекты вроде Тунипы: их цель – поддержка подобного стиля жизни и дальнейшее увеличение прибыли.

– Протестую, – устало сказал вновь поднявшийся на ноги О’Брайен. – Протестую против приобщения репортажа – он не имеет отношения к данному делу. Кроме того, последние заявления не обоснованы ни доказательствами, ни показаниями свидетеля.

Председательствующий, посовещавшись с судьей по административным делам, объявил:

– Ваше возражение занесут в протокол, мистер О’Брайен. Документ – репортаж из газеты – будет приобщен к материалам дела как вещественное доказательство.

– Спасибо, сэр! – Бердсон вновь переключил внимание на Нима. – Вы лично владеете акциями «Голден стейт системс»?

– Да, – подтвердил Ним, недоумевая, что за этим последует. У него было сто двадцать акций, которые он покупал постепенно, по несколько штук, на отчисления с зарплаты в рамках специальной программы для сотрудников. Рыночная ценность на данный момент составляла чуть более двух тысяч долларов – гораздо меньше, чем при покупке: за последний месяц, после решения о невыплате дивидендов, акции ГСС сильно упали в цене. Ним, впрочем, решил ограничиться ответом на вопрос – как оказалось, зря.

– И если проект в Тунипе будет реализован, – продолжал Бердсон, – акции «Голден стейт системс», видимо, подорожают?

– Необязательно. Могут и подешеветь. – Говоря это, Ним задавался вопросом, стоит ли углубляться в тему: учитывая масштабное строительство, средства для которого будут привлекаться путем продажи ценных бумаг, в том числе новых акций по цене ниже номинальной, ранее выпущенные акции ГСС будут размываться и, вполне возможно, упадут в цене. Подробности требовали сложных объяснений, которые в нынешней ситуации, вероятно, будут выглядеть как увиливание от ответа. К тому же Ним не был уверен, что знает, как отнесется к публичным заявлениям на эту тему казначей компании, поэтому решил промолчать.

– Необязательно, – повторил Бердсон. – Но могут и подорожать. Это-то вы признаете?

– На рынке ценных бумаг может случиться что угодно, – напряженно сказал Ним.

Бердсон театрально вздохнул, повернувшись к аудитории.

– Видимо, раз свидетель не желает сотрудничать, лучшего ответа я не добьюсь. Придется сказать самому: ценность акций, вероятно, увеличится. – Он вновь обратился к Ниму. – Значит, вы напрямую заинтересованы в Тунипе и получите прибыль от проекта, так?

Утверждение было настолько нелепым, что Ниму хотелось рассмеяться. В обозримом будущем лучшее, на что он мог надеяться для своего небольшого пакета акций, это что цена вернется на уровень, который был на момент покупки.

– Раз не хотите отвечать, я спрошу иначе, – продолжил Бердсон. – Если акции «Голден стейт системс» вырастут в цене благодаря реализации проекта в Тунипе, ваши акции тоже вырастут в цене?

– Послушайте, – начал Ним, – я только…

– Это несложный вопрос, мистер Голдман. Просто ответьте «да» или «нет», – раздраженно сказал со своей скамьи председательствующий.

Ним, готовый взорваться от возмущения творящейся несправедливостью, увидел, как Оскар О’Брайен со своего места осторожно качает головой, напоминая, что нужно проявлять терпение и не поддаваться на провокации.

– Да, – кивнул Ним.

– У нас снова есть подтверждение! – объявил Бердсон. – Господин председатель, я хочу, чтобы это занесли в протокол: свидетель лично финансово заинтересован в исходе слушаний, что следует учитывать при рассмотрении его показаний.

– Вы уже сделали так, чтобы это занесли в протокол. – В голосе председательствующего по-прежнему звучало раздражение. – Может, продолжите уже наконец?

– Есть! – Глава ссдн потеребил бороду, как бы задумавшись, затем вновь повернулся к Ниму. – Теперь у меня есть несколько вопросов про то, как проект в Тунипе повлияет на счета за электричество, которые получают простые люди – те самые, что…

Опрос тянулся и тянулся. Бердсон – как и во время опроса Эрика Хамфри – сосредоточился на том, чтобы доказать, будто проект в Тунипе нацелен исключительно на прибыль, и потребителям придется оплачивать его, не получая ничего взамен. Ним старался сохранять спокойствие, но внутренне не мог не злиться: ни разу за время опроса ничего не было сказано о по-настоящему важных вещах – грядущей потребности в электроэнергии с учетом индустриальной экономики, промышленного роста, поддержания уровня жизни и тому подобного. Все, что говорилось, было поверхностной популистской риторикой.

А ведь именно она всем запомнится – как ясно показывала активность за столом прессы.

Ним также признал про себя, что атака сразу по двум фронтам – когда клуб «Секвойя» сосредоточился на вопросах экологии, а ссдн, пусть и очень поверхностно, на тарифах и финансовых аспектах, оказалась эффективной. Интересно, не сговорились ли они между собой? Сомнительно. Лора Бо Кармайкл и Дэйви Бердсон интеллектуально принадлежали к разным мирам. Ним по-прежнему уважал Лору Бо, хоть они и были не согласны друг с другом, но Бердсона презирал как мошенника.

Во время небольшого перерыва, объявленного после того, как Бердсон закончил, Оскар О’Брайен предупредил Нима:

– Не расслабляйся. Когда опросят других свидетелей, я хочу вызвать тебя повторно – и тогда другие тоже смогут задать вопросы, если захотят.

* * *

Следующей место свидетеля заняла Лора Бо Кармайкл.

Женщина миниатюрная, председательница клуба «Секвойя», однако, восседала в кресле с самым величественным видом. На ней был строгий костюм из бежевого габардина, седые волосы, как всегда, подстрижены очень коротко, никаких украшений или аксессуаров. Держалась Лора Бо серьезно, а на вопросы Родерика Притчетта отвечала четко и авторитетно.

– Вы слышали, миссис Кармайкл, – начал Притчетт, – как предыдущий свидетель утверждал, что потребность общества в электроэнергии оправдывает строительство угольной ТЭС в районе Тунипы. Вы согласны с этим?

– Нет, не согласна.

– Не могли бы вы пояснить комиссии причины, по которым вы – и клуб «Секвойя» – выступаете против строительства?

– Тунипа – одна из очень немногих нетронутых территорий, еще сохранившихся в Калифорнии. Ее природа необыкновенно богата – это и деревья, и травы, и цветы, и ручьи, и уникальные геологические формации, и животные, птицы, насекомые. Некоторые виды уже исчезли в других регионах. А прежде всего – эти места необычайно красивы. Разорить их ради того, чтобы построить огромное, уродливое, загрязняющее все вокруг промышленное предприятие, которое будет обслуживать железная дорога – сама по себе вмешательство в природу и источник загрязнения, – это святотатство, надругательство над Богом и природой, а с точки зрения экологии – гигантский шаг назад, в прошлое столетие.

Лора Бо говорила спокойно, не повышая голоса, и благодаря этому ее слова производили особенно сильное впечатление. Притчетт сделал паузу, давая всем время осмыслить сказанное, прежде чем прозвучит следующий вопрос.

– Мистер Голдман, представляющий «Голден стейт системс», заверяет комиссию, что вмешательство в природу в Тунипе будет минимальным, – сказал Притчетт. – Можете ли вы это прокомментировать?

– Я знакома с мистером Голдманом много лет, – ответила Лора Бо. – Намерения у него добрые. Возможно, он сам искренне верит в то, что говорит. Но правда такова, что в Тунипе невозможно построить ТЭС, чтобы не нанести огромного, непоправимого ущерба природе.

Ответственный секретарь клуба «Секвойя» улыбнулся.

– Правильно ли я понимаю, миссис Кармайкл, что вы не доверяете заверениям ГСС о минимальном ущербе?

– Да, правильно, – даже если бы такое обещание можно было выполнить в принципе, что не так. – Лора Бо повернулась к председательствующему и его коллеге, которые внимательно прислушивались к ее словам. – В прошлом «Голден стейт системс», как и другие промышленные предприятия, не раз демонстрировала: в том, что касается защиты окружающей среды, верить ей нельзя. Пока их никто не контролировал, они отравили наш воздух и нашу воду, разорили наши леса, истощили минеральные ресурсы, изуродовали природные ландшафты. Теперь мы живем в другую эпоху, когда все это недопустимо, но те же компании говорят: «Доверьтесь нам. Мы не повторим прошлых ошибок». Так вот – это мы не собираемся повторять ошибок, доверяя им вновь. Ни в Тунипе, ни где бы то ни было еще.

Слушая ее, Ним признавал: в словах Лоры Бо есть определенная логика. Он мог спорить – и спорил – с ее представлениями о будущем; он действительно считал, что ГСС и другие предприятия вынесли уроки из своего опыта и научились быть ответственными природопользователями – хотя бы потому, что в наше время это важно для деловой репутации. Однако никто по справедливости не мог оспаривать то, что Лора Бо говорила о прошлом. Находясь в кресле свидетеля, она подняла уровень дискуссии на недосягаемую высоту – по сравнению с придирками Дэйви Бердсона, который пытался угодить условной «галерке».

– Чуть раньше вы сказали, что в Тунипе имеются виды, которые уже исчезли в других регионах, – сказал Притчетт. – Можете ли вы их назвать?

Председательница клуба «Секвойя» кивнула и веско сказала:

– Мне известны два – это дикий цветок под названием «мытник» и микродиподож, или мышь-кенгуру.

«Здесь мы расходимся», – подумал Ним и вспомнил спор с Лорой Бо за обедом больше двух месяцев назад и свое возмущение: «Ты хочешь запретить проект, который принесет пользу миллионам людей, из-за какой-то мыши? Из-за мышей?»

Очевидно, о чем-то подобном подумал и Родерик Притчетт, потому что задал следующий вопрос:

– Как вы считаете, не навлечете ли вы на себя критику, защищая мытник и микродиподопса? Не скажут ли многие, что люди и их потребности важнее?

– Я уверена, что навлеку на себя критику – и даже оскорбления, – ответила Лора Бо. – И все же допускать сокращение численности редких видов – а то и полное их исчезновение – крайне близорукий, неразумный подход.

– Не могли бы вы пояснить?

– Конечно. Это дело принципа, основополагающего принципа жизни и смерти, который мы раз за разом бездумно нарушаем. Наша цивилизация породила города, урбанизацию, промышленность, шоссе, трубопроводы и все прочее – при этом мы нарушили равновесие, уничтожили растительность, природные водные системы и плодородные почвы, изгнали диких животных из среды обитания или убили их в огромных количествах, сломали естественные жизненные циклы. И мы совершенно забыли, что все в природе взаимосвязано, что все элементы необходимы друг другу для жизни и продолжения рода.

– Но, миссис Кармайкл, ведь природе свойственна гибкость? – вмешался со своего места председательствующий.

– До определенной степени. Однако этой гибкостью неизменно злоупотребляют сверх всякой меры.

– Пожалуйста, продолжайте.

Лора Бо, столь же величественная, заговорила вновь:

– Я хочу сказать, что в прошлом все решения, касающиеся окружающей среды, принимались исходя из целесообразности в краткосрочной перспективе. Почти никогда не учитывали более широкую картину. Современная наука – и я это говорю как представитель научных кругов – часто замыкается в узких рамках отдельных дисциплин, игнорируя то, что «прогресс» в одной сфере может быть вреден жизни и природе в целом. Так произошло с автомобильными выхлопами – продуктом научных изобретений; именно ради целесообразности мы позволяем им отравлять нас. Другой пример – избыточное использование пестицидов, которые, сохраняя одни виды, полностью уничтожили многие другие. То же касается и вреда от аэрозолей. Список длинный. Мы долгое время двигались – и двигаемся сейчас – к самоубийству путем разрушения своей среды обитания.

Пока говорила председательница клуба «Секвойя», все в зале благоговейно молчали. И сейчас, затаив дыхание, ожидали продолжения.

– Все это – пресловутая «целесообразность». – Она впервые повысила голос. – Если мы позволим реализовать чудовищный проект в Тунипе, целесообразность станет смертным приговором для мытника и микродиподопса – и не только для них. Если это не остановить сейчас, рано или поздно наступит день, когда ради очередного промышленного проекта, подобного Тунипе, мы лишимся последнего кустика нарциссов.

Заключительные слова вызвали в аудитории взрыв аплодисментов. Пока зал хлопал, Ним раздраженно думал о том, как Лора Бо использует статус ученого, чтобы протолкнуть ненаучные, апеллирующие к эмоциям аргументы.

Он продолжал тихо кипеть еще целый час – на протяжении всего опроса, продолжавшегося в том же ключе.

Последовавший перекрестный допрос Лоры Бо, проведенный Оскаром О’Брайеном, ничуть не помог делу – в некоторых аспектах Лора Бо даже усилила свою позицию. Когда юрист ГСС с улыбкой поинтересовался, неужели она и правда считает, что несколько мышиных норок с их обитателями и невзрачный дикий цветочек – практически сорняк – важнее, чем потребность нескольких миллионов людей в электроэнергии, она язвительно ответила:

– Высмеивать легко, мистер О’Брайен, – и ничего не стоит. Это один из древнейших приемов, который используют законники. Я уже сказала, почему клуб «Секвойя» считает, что Тунипа должна остаться природной территорией, и те аспекты, которые вас так забавляют, – лишь один из многих аргументов. Что касается потребности в электроэнергии, о которой вы говорите, – многие считают, что самая большая наша потребность сейчас – это потребность в сохранении ресурсов и более разумном использовании того, что имеем.

Покраснев, О’Брайен запальчиво бросил:

– Если вы так хорошо разбираетесь в вопросе – лучше, чем все эксперты, исследовавшие Тунипу, – то где именно вы предлагаете строить электростанцию?

– Это ваша проблема, а не моя, – спокойно ответила Лора Бо.

Дэйви Бердсон отказался от перекрестного допроса, с пафосом заявив:

– «Свет и сила для народа» поддерживает позицию клуба «Секвойя», которую так красноречиво выразила миссис Кармайкл.

На следующий день, когда завершался опрос последнего из свидетелей со стороны противников проекта, О’Брайен шепнул сидевшему рядом Ниму:

– Соберись. Ты следующий.

Глава 13

Ним был вымотан – перспектива вновь занять кресло свидетеля и пережить еще один раунд перекрестного допроса совершенно не радовала.

Спал он прошлой ночью плохо, а когда все-таки провалился в сон, ему приснилось, что он в помещении вроде тюремной камеры, без окон и дверей, где все четыре стены сплошь заняты рубильниками. Ним добивался, чтобы все они оставались включенными и ток продолжал идти: он знал, что это необходимо, – но Дэйви Бердсон, Лора Бо Кармайкл и Родерик Притчетт, окружив его, старательно их выключали. Ниму хотелось кричать, спорить, умолять, однако голос не слушался. В отчаянии он пытался двигаться быстрее, пытался достать до переключателей ногами, чтобы угнаться за противниками, которые действовали в шесть рук. Увы, тело не слушалось тоже: конечности двигались с раздражающей медлительностью, будто вязли в жидком клее. Ним начал с отчаянием осознавать, что проигрывает – противники быстрее, чем он, – и скоро все рубильники будут отключены. В этот момент он проснулся, весь в поту, и заснуть больше не смог.

Теперь Ним вновь сидел на свидетельском месте.

– Напоминаю свидетелю, что он уже принес присягу… – раздался голос председательствующего.

Когда с предварительными формальностями было покончено, слово взял Оскар O’Брайен:

– Мистер Голдман, каким количеством акций «Голден стейт системс» вы владеете?

– Ста двадцатью.

– Какова их суммарная рыночная стоимость?

– На сегодняшнее утро – две тысячи сто шестьдесят долларов.

– Значит, предположение, что вы лично получите значительную прибыль от проекта в Тунипе является…

– …нелепым и оскорбительным, – отрезал Ним, прежде чем О’Брайен закончил фразу. Он лично просил юриста добиться, чтобы это занесли в протокол, и надеялся, что СМИ его процитируют – как цитировали Бердсона, когда тот обвинял Нима в желании нажиться. Впрочем, насчет СМИ Ним сомневался.

– Совершенно верно. – О’Брайен, похоже, был несколько удивлен резкостью Нима. – Теперь вернемся к вопросу о влиянии проекта в Тунипе на окружающую среду. Миссис Кармайкл в своем выступлении доказывала, что…

Таким образом О’Брайен хотел уравновесить показания свидетелей противоположной стороны, не соответствовавшие действительности, слишком предвзятые или неполные. Отвечая на вопросы, Ним размышлял, будет ли от этой затеи хоть какой-то прок, – и приходил к выводу, что вряд ли.

О’Брайен опрашивал его меньше получаса. После него вопросы задавали юрист комиссии Холиоук и Родерик Притчетт – впрочем, в обоих случаях повторные опросы также были краткими и не слишком суровыми.

Оставался Дэйви Бердсон.

Теперь глава ссдн, привычным жестом теребя бороду, стоял перед Нимом и сверлил его взглядом.

– А вот эти ваши акции, Голдман… вы сказали, что они стоят, – Бердсон заглянул в бумажку, – две тысячи сто шестьдесят долларов. Верно?

– Да, – осторожно согласился Ним.

– Вы так об этом говорили – я был рядом, я сам слышал, и не только я, – будто это какие-то гроши. «Всего» две тысячи – так вы вроде сказали. Ну конечно, такие, как вы, ворочают миллионами, летают на вертолетах…

– Это вопрос, мистер Бердсон? – перебил председательствующий. – Переходите к сути.

– Есть! – Здоровяк лучезарно улыбнулся. – Просто не могу удержаться, как вижу Голдмана, то ли он такая важная шишка, то ли просто притворяется, будто ему непонятно, как много эти деньги значат для обычных людей…

Председательствующий решительно постучал молотком по столу:

– Продолжайте опрос!

Бердсон вновь ухмыльнулся: ему ничего не угрожало – несмотря на все призывы к порядку, слова его вряд ли лишат. Он вновь повернулся к Ниму.

– Ладно, вот мой вопрос: вам не приходит в голову мысль, что для простых людей, которые будут оплачивать проект в Тунипе из своего кармана, такие деньги – «всего» пара тысяч – целое состояние?

– Во-первых, я не говорил «всего пара тысяч» – и не подразумевал, – возразил Ним. – Во-вторых, да, мне такая мысль приходила, потому что для меня они тоже много значат.

– Если они так много для вас значат, – быстро сказал Бердсон, – может, вы хотели бы удвоить эту сумму?

– Может, и хотел бы. Это что, плохо?

– Вопросы здесь задаю я. – Бердсон недобро улыбнулся. – Значит, вы признаете, что хотели бы удвоить эту сумму, и, быть может, вам это удастся, если проект в Тунипе будет реализован. Так? – Он небрежно махнул рукой. – Не трудитесь отвечать. Мы сами сделаем выводы.

Ним был в бешенстве – и видел, что на него пристально смотрит О’Брайен, будто говоря: «Смотри! Бдительность и умеренность!»

– Вы также говорили про энергосбережение, – продолжил Бердсон. – О нем я тоже хотел спросить.

Энергосбережение вскользь упоминалось во время повторного опроса, который проводил О’Брайен, – что давало ссдн право сейчас поднять тему.

– Известно ли вам, Голдман, что если бы такие огромные и богатые корпорации, как «Голден стейт системс», больше тратили на энергосбережение вместо многомиллионных прожектов вроде Тунипы, то мы могли бы сократить энергопотребление на сорок процентов?

– Нет, мне неизвестно, – огрызнулся Ним, – потому что сорокапроцентное сокращение потребления посредством энергосбережения – это нереальные показатели. Вы их просто выдумали – так же как бо́льшую часть остальных своих обвинений. Максимум, на что способно энергосбережение – и что оно уже делает, – это частично компенсировать рост потребления и дать нам немного времени.

– Времени для чего?

– Для того, чтобы большинство людей поняли: они стоят на пороге энергетического кризиса, который может полностью изменить их жизнь – изменить к худшему, так, как им и не снилось.

– А разве это правда? – издевательски спросил Бердсон. – Разве правда не в том, что «Голден стейт системс» не хочет заниматься энергосбережением, потому что энергосбережение уменьшает ее прибыли?

– Нет, не правда и не имеет ничего общего с правдой, и только такое извращенное сознание, как ваше, способно предположить подобное. – Ним осознавал, что его провоцируют – и что он поддается на провокацию, как, видимо, и планировал Бердсон.

– Я не стану обращать внимания на ваш выпад и задам следующий вопрос, – сказал Бердсон. – Почему ваша компания не пускает все силы на развитие солнечной и ветряной энергетики, хотя ресурсы доступны прямо сейчас? Разве не потому, что они дешевы и не принесут тех прибылей, которых вы ожидаете от Тунипы?

– Ответ – «нет», а ваш вопрос – полуправда, да еще и вывернутая наизнанку. Объемы доступной солнечной энергии невелики, и их не удастся увеличить до конца столетия. Ее получение сопряжено с огромными расходами – куда более высокими, чем строительство угольной ТЭС в Тунипе. И, кроме того, солнечная энергетика загрязняет окружающую среду больше, чем все остальное. А что касается ветрогенерации – можете вообще о ней забыть: она годится только для побочного использования в незначительных объемах.

Председательствующий наклонился к Ниму со своего возвышения.

– Правильно ли я понял, мистер Голдман, что солнечная энергетика загрязняет окружающую среду?

– Да, господин председатель. – Это утверждение часто удивляло тех, кто был мало знаком с предметом. – С нынешними технологиями солнечная электростанция, вырабатывающая объемы, аналогичные ТЭС в Тунипе, займет сто двадцать квадратных миль – и это только для размещения солнечных батарей. Сравните площадь – семьдесят пять тысяч акров, две трети озера Тахо – с тремя тысячами акров, на которых можно разместить обычную электростанцию, как предлагаем мы. И учтите: территорию, где будут солнечные батареи, больше ни подо что использовать не удастся. Если это не загрязнение окружающей среды… – Ним не стал договаривать, потому что председательствующий кивнул.

– Интересное соображение, мистер Голдман. Полагаю, многие об этом не думали.

Бердсон, который на протяжении их диалога нетерпеливо переминался с ноги на ногу, вновь бросился в бой:

– Вы сказали, Голдман, что солнечная энергия станет доступна только в следующем столетии. С какой стати нам верить?

– Не верьте. – Ним заговорил в прежней манере, с явным сарказмом в адрес Бердсона. – Вы вольны верить или не верить во что угодно. Эксперты в области технологий в один голос говорят, что сколько-нибудь масштабное использование солнца будет возможно лишь через двадцать с лишним лет. И даже тогда – не факт, что оно оправдает сегодняшние ожидания. А до тех пор нам нужна Тунипа – и еще много ТЭС, подобных Тунипе, которые позволят противостоять надвигающемуся кризису.

– Ах, мы снова о выдуманном кризисе, который нам якобы угрожает! – глумливо произнес Бердсон.

– Да, и когда он наступит, можете перечитать протокол и подавиться своими словами, – запальчиво ответил Ним.

Председательствующий потянулся за молотком, однако заколебался и опустил руку – как будто заинтересовавшись, что за этим последует.

Лицо Бердсона налилось кровью, он злобно поджал губы.

– Я никакими словами не подавлюсь. Это вы подавитесь! – бросил он Ниму. – Вы захлебнетесь в словах, вы и ваша шайка капиталистов в «Голден стейт системс». Слова, слова, слова! Захлебнетесь в слушаниях, куда мы, ваши противники, будем ходить до бесконечности. А потом… потом будет еще больше слов, потому что мы ваш мошеннический проект протянем через все суды, завалим вас апелляциями, судебными решениями, используем все юридические препоны. А если этого будет недостаточно, найдем новые основания для протеста, и весь цикл начнется заново и продлится, если надо будет, двадцать лет. Народ не даст вам себя обдирать, и народ победит! – Он на мгновение умолк, тяжело дыша, потом добавил: – Так что, может быть, солнечная энергия и опередит уголь, мистер Голдман. Потому что – зарубите себе на носу – угольные ТЭС вам построить не удастся. Ни в Тунипе, нигде. Ни сейчас, ни потом.

Председательствующий вновь заколебался, буквально завороженный этой вербальной схваткой, а часть зрителей зааплодировали.

И тут Ним взорвался. Ударив по подлокотнику кресла кулаком, он вскочил на ноги и горящими глазами уставился в лицо Дэйви Бердсону.

– Может, всеми этими методами вам и удастся остановить строительство ТЭС – и в Тунипе, и в других местах. С АЭС получилось – может, и с углем получится. Но если удастся, то только потому, что наша безумная система работает против себя самой и развязывает руки самовлюбленным эгоистам, городским сумасшедшим и мошенникам вроде вас.

В зале внезапно наступила полная тишина. Голос Нима зазвучал еще громче.

– Только избавьте нас от фарисейских рассуждений о том, как вы якобы представляете народ, Бердсон. Ничего подобного. Это мы представляем народ – обычных, простых, порядочных людей, которым нужны энергетические компании вроде нашей, чтобы в домах были свет и тепло, чтобы заводы работали, чтобы был комфорт, которого вы в своем эгоизме и близорукости хотите их лишить. – Теперь Ним повернулся к судейской скамье, обращаясь уже напрямую к председательствующему и судье. – В нашем штате, как и в других, требуется разумный компромисс – между теми, кто, как клуб «Секвойя» и Бердсон, выступает за «ограничение роста любой ценой», и теми, кто говорит «даешь максимальный рост, и черт с ней, с окружающей средой». Так вот, я – и вся наша компания – признаем, что компромисс нужен, мы готовы на него пойти и призываем к тому же других. Мы понимаем, что нет простых и легких решений, и хотим найти срединный путь, а именно: пусть будет рост в каких-то пределах. Только, ради всего святого, дайте же нам возможность обеспечить этот рост электроэнергией! – Он вновь повернулся к Бердсону: – В конечном счете вы заставите людей страдать: от отчаянной нехватки электроэнергии, от массовой безработицы, от того, что множество вещей, больших и малых, просто не будут работать без электричества. Вот что случится, когда разразится кризис: не выдуманный, а реальный, – который грозит всей Северной Америке, и скорее всего не только.

– И где тогда будете вы, Бердсон? – спросил Ним у оппонента, который от удивления, кажется, лишился дара речи. – Наверное, где-нибудь спрячетесь от людей, которые наконец поймут, что на самом деле вы лжец и лицемер и морочили им голову.

Говоря это, Ним уже понимал, что зашел слишком далеко, нарушил и нормы публичных слушаний, и инструкции ГСС. Возможно, даже наговорил достаточно, чтобы Бердсон подал на него иск за оскорбление. Но внутренний голос настаивал, что все это должно было прозвучать, что терпению и умеренности есть пределы, и что порой нужно просто сказать правду: прямо, без страха, – и будь что будет.

Поэтому он продолжил свою гневную речь:

– Вы тут вещаете о сорокапроцентном энергосбережении, Бердсон. Это не «сбережение» – это лишения. Это будет уже совершенно другая жизнь, гораздо более тяжелая. Да, конечно, некоторые считают, что всем нам нужно снизить ожидания, что мы живем слишком хорошо и лишения пойдут на пользу. Может, это правда, может – нет. В любом случае решать не нам, не энергетическим компаниям вроде ГСС. Наша задача – поддерживать уровень жизни, которого – посредством избранного правительства – требует население. И мы будем поддерживать этот уровень, Бердсон, пока нам не прикажут от него отказаться, – но официально, а не устами таких, как вы, выскочек и ханжей с раздутым самомнением.

Ним замолчал, чтобы перевести дыхание, и услышал невозмутимый вопрос председательствующего:

– Вы закончили, мистер Голдман?

Ним обернулся к нему:

– Нет, господин председатель, не закончил. Я хотел бы еще кое-что сказать, пока у меня есть возможность.

– Господин председатель, предлагаю сделать перерыв, – вступил Оскар О’Брайен, пытаясь отвлечь внимание на себя.

– Я договорю, Оскар, – твердо заявил Ним.

Журналисты за столом прессы старательно записывали, пальцы стенотиписта в бешеном темпе бегали по клавиатуре стенографической машинки.

– Перерыва пока не будет, – объявил председательствующий, и О’Брайен, пожав плечами, с несчастным видом опустился на место.

Бердсон стоял перед Нимом, по-прежнему молча, но на губах у него теперь играла легкая улыбка – возможно, он решил, что вспышка Нима на руку ссдн и повредит «Голден стейт системс». Ну что ж, Ним зашел слишком далеко и не собирался сдавать. Он обратился к председательствующему и судье по административным делам, которые смотрели на него с любопытством:

– Все происходящее, господин председатель – я имею в виду и эти слушания, и другие подобные, – бесполезное и дорогостоящее представление, бессмысленная трата времени. Бессмысленная потому, что годы тратятся на вещи, которые можно было бы сделать за неделю. Иногда уходит и больше – а в итоге не достигается ничего. Трата времени – потому что мы, промышленники, а не бюрократы, чья жизнь проходит в перекладывании бумажек, могли бы использовать бесконечные часы, которые проводим здесь, с гораздо большей пользой и для компании, и для общества в целом. Дорогостоящая – потому что налогоплательщики и потребители электроэнергии – те самые, интересы которых якобы представляет Бердсон, – вынуждены платить миллионы, чтобы содержать безумную, неэффективную, нелепую пародию на систему. И наконец, это представление – потому что все здесь притворяются, будто занимаются чем-то осмысленным и разумным, хотя на самом деле мы, со своей стороны, прекрасно видим, что ничего подобного не происходит.

Председательствующий залился краской. На сей раз он решительно схватил молоток и ударил по столу.

– Достаточно! – воскликнул он, сверля Нима взглядом. – И предупреждаю вас, мистер Голдман: я внимательно перечитаю протокол заседания и обдумаю, не стоит ли принять меры. – Столь же холодно он обратился к Бердсону: – Вы закончили опрос свидетеля?

– Да, сэр! – радостно осклабился тот. – Если спросите меня – он только что выстрелил себе в ногу.

Молоток со стуком опустился на стол.

– Не спрошу.

Оскар О’Брайен вновь поднялся с места, но председательствующий лишь нетерпеливо отмахнулся от него.

– В слушаниях объявляется перерыв.

* * *

Все покидали зал: воздух наполнился взволнованным гулом голосов. Ним не разделял общего возбуждения. Он бросил было взгляд в сторону О’Брайена, который засовывал бумаги в портфель, но тот лишь печально покачал головой с таким видом, будто до сих пор не верит своим ушам, и зашагал к выходу в одиночку.

Дэйви Бердсона с шумными поздравлениями окружили его сторонники, и вся группа, смеясь, отправилась прочь.

Лора Бо Кармайкл и Родерик Притчетт, а с ними еще несколько членов клуба «Секвойя», уходя, бросали на Нима заинтересованные взгляды, но также не проронили ни слова.

Стол для прессы быстро опустел – там оставалась лишь Нэнси Молино, которая, кажется, перечитывала свои заметки и что-то в них дописывала. Когда Ним проходил мимо, она подняла голову и негромко сказала:

– Да, дорогуша, устроили вы себе веселую жизнь.

– Ну, вы наверняка выжмете из этого все, что сможете, – ответил Ним.

Она лишь покачала головой.

– Тут и выжимать ничего не нужно. Вы сами себя подставили. С ума сойти! Увидите, что напишут завтрашние газеты.

Ним ничего не ответил, и мисс Молино осталась за столом со своими записями, видимо, выискивая красноречивые цитаты, чтобы использовать против Нима. Он был уверен: эта стерва вывернет историю как хочет, лишь бы выставить его в самом неприглядном свете, – и сделает это с радостью еще большей, чем когда написала тот репортаж про вертолет.

Выходя из зала для заседаний, он вдруг почувствовал себя ужасно одиноким.

Снаружи, к его удивлению, поджидали несколько телерепортеров с мини-камерами. Он и забыл, как быстро телевидение реагирует на резонансные истории, стоит им получить наводку.

– Мистер Голдман, – окликнул один из телевизионщиков, – мы кое-что слышали про ваше выступление. Не могли бы вы повторить его на камеру для вечернего выпуска новостей?

Ним поколебался пару секунд. Можно было отказаться, но он уже так основательно себя утопил, что интервью погоды не сделает: семь бед – один ответ. Почему бы и нет?..

– Хорошо. Сейчас повторю.

Едва включились камеры, он снова заговорил – горячо и уверенно.

Глава 14

– С настоящего момента, – сказал Эрик Хамфри ледяным тоном, – не мни себя пресс-секретарем компании. Никаких выступлений по радио и телевидению. Никаких интервью, никаких ответов на вопросы журналистов – даже если спросят, который час. Ясно?

– Вполне, – ответил Ним.

Он сидел перед председателем, по другую сторону стола. Обычно Хамфри предпочитал более неформальную обстановку и беседовал с ним в «гостиной» части кабинета.

Шла вторая половина рабочего дня. Меньше суток прошло с тех пор, как Ним вышел из себя на публичных слушаниях Калифорнийской комиссии по энергетике.

– Что касается слушаний, – продолжал Хамфри, – ты, естественно, в них больше участвовать не будешь. На этот счет сделаны распоряжения.

– Если хочешь, чтобы я уволился, Эрик, я уволюсь.

Ним обдумывал эту перспективу весь день: возможно, его уход пойдет на пользу репутации ГСС, – а он чувствовал, что в долгу у компании, от которой до сих пор видел только хорошее. Да и хочет ли он сам продолжать здесь работать, будучи черной овцой? Ведь именно на это намекали наложенные на него ограничения. Не лучше ли уйти, раз задета его гордость?

В одном Ним был уверен: он без труда устроится на руководящую должность в другую компанию. Множество предприятий из той же отрасли с радостью ухватятся за шанс нанять сотрудника с таким послужным списком и таким опытом. Ниму и прежде поступали предложения от конкурентов. Конечно, ему не хотелось покидать Калифорнию: как и многие другие, Ним считал ее самым комфортным и интересным местом для жизни и работы. Существовала даже поговорка: «И хорошее, и плохое – все начинается в Калифорнии». И не стоило забывать про Руфь, Лию и Бенджи. Захочет ли Руфь переезжать, например, в Иллинойс, учитывая, как обстоят дела между ними? Вряд ли.

– Про увольнение речи не было, – чопорно произнес Эрик Хамфри.

Ним удержался от неуместной улыбки. Несмотря ни на что, он – без ложной скромности – отлично понимал, что представляет для компании большую ценность, и отнюдь не в качестве пресс-секретаря. Он, например, руководит планированием. На самом деле функция пресс-секретаря вообще не входила в его обязанности, когда он пришел в ГСС. В каком-то смысле Ним был рад сложить с себя этот груз – так что, возможно, в конечном счете его карьера пострадала не так уж сильно. В любом случае принимать поспешные решения он не собирался.

– Пока все, – холодно сказал Хамфри, возвращаясь к бумагам, которые изучал, когда Ним явился на вызов.

* * *

В кабинете Нима ждала Тереза Ван Бюрен.

– Хочу, чтобы ты знал, – сказала она, – я сегодня утром битый час убеждала Эрика пересмотреть решение насчет твоих публичных выступлений. В какой-то момент он даже разозлился на меня не меньше, чем на тебя.

– Спасибо, Тесс. – Ним упал в кресло, вымотанный как физически, так и морально.

– Больше всего наш драгоценный председатель взбесился из-за того, что ты после слушаний стал общаться с телевизионщиками. Из-за этого он и уперся – потому что телевидение гарантировало максимальную огласку. – Тереза Ван Бюрен усмехнулась. – Если хочешь знать, я не вижу в этом криминала, хотя ты мог бы и потактичнее – и во время интервью, и на самих слушаниях. Но главное – думаю, жизнь покажет, что ты был прав.

– А пока мне заткнули рот.

– Тебя это смущает? – Не дожидаясь ответа, Тереза извлекла на свет «Калифорния экземинер». – Видел сегодняшний номер?

– Только утренний.

Во время обеда Ним успел прочитать статью Нэнси Молино на первой странице под заголовком:

РЕЧЬ ГОЛДМАНА, ПРЕДСТАВЛЯЮЩЕГО ГСС,

СОРВАЛА СЛУШАНИЯ ПО ЭНЕРГЕТИКЕ

Нимрод Голдман, вице-президент «Голден стейт системс», выйдя из себя, обрушился на свидетелей другой стороны и саму Калифорнийскую комиссию по энергетике, поставив вчера под угрозу ход публичных слушаний по проекту угольной ТЭС в Тунипе.

Хью Г. Форбс, председательствовавший на слушаниях, был шокирован и позднее назвал ремарки Голдмана оскорбительными и неприемлемыми, подчеркнув, что, возможно, подаст в суд.

В более позднем номере газеты, который принесла Тереза, текст и заголовок изменились:

ГСС НАКЛАДЫВАЕТ ВЗЫСКАНИЕ НА ГОЛДМАНА

И ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ЕГО СЛОВ

Нимрод Голдман, который прежде был любимчиком «Голден стейт системс», теперь опозорен. Его будущее в энергетической корпорации под вопросом из-за вчерашней вспышки гнева. Тем временем руководство ГСС поспешило дистанцироваться от злобных нападок Голдмана на…

И так далее.

– Скрыть, что ты больше не лицо компании, было невозможно, – извиняющимся тоном объяснила Тереза Ван Бюрен. – Я просто отвечала на вопросы, и если бы этого не сказала я, обязательно сказал бы кто-то другой.

– Понимаю, – мрачно кивнул Ним.

– Кстати, всю эту ерунду про то, что Комиссия якобы подаст иск, в голову не бери. Я разговаривала с юридическим отделом – это сотрясание воздуха, ничего сделать они не могут.

– Да, я уж догадался.

– Эрик все равно настоял на том, чтобы компания отказалась от твоих заявлений. И пишет в комиссию письмо с извинениями от своего имени.

Ним вздохнул: о том, что высказался, не жалел, это он тоже успел обдумать вчера, – но ему неприятно было становиться изгоем среди коллег. И была какая-то несправедливость в том, что пресса – взять хоть утренний выпуск «Хроникл-Уэст» или другие калифорнийские газеты – сосредоточилась на скандальном аспекте вчерашнего происшествия, предпочитая игнорировать серьезные факты, о которых говорил Ним. Журналисты ничего не написали и про поведение Дэйви Бердсона: оскорбления и провокации с его стороны, видимо, не заслуживали ни упоминания, ни – тем более – критики. Пресса и ее двойные стандарты – во всей красе. Ничего нового.

Тереза Ван Бюрен вновь бросила взгляд на «Калифорния экземинер»:

– Нэнси разошлась не на шутку и написала жестче всех. Она умеет быть беспощадной. Похоже, вы с ней друг друга невзлюбили.

– Я бы душу вытряс из этой стервы, – с чувством сказал Ним. – Если бы у нее была душа.

Тереза нахмурилась.

– Сильно сказано, Ним.

– Возможно. Но это то, что я чувствую.

Потом он подумал, что, пожалуй, строчка Нэнси Молино «Нимрод Голдман опозорен» задела его сильнее всего, и не в последнюю очередь потому, что так и было.

Часть III

Глава 1

– Папа, ты теперь чаще будешь дома по вечерам? – спросила во время ужина Лия, сидевшая по другую сторону стола.

На мгновение наступила тишина. Бенджи тоже, отложив нож с вилкой, внимательно смотрел на отца, безмолвно присоединяясь к вопросу сестры.

Руфь, которая потянулась было за мельницей для перца, казалось, передумала и вместе с детьми ждала его ответа.

– Возможно, – ответил Ним. Внезапный вопрос – и три пары устремленных на него глаз – выбили его из равновесия. – Ну, то есть, если меня не завалят другой работой.

Бенджи просиял.

– А в выходные? В выходные тоже чаще будешь с нами, да, папа?

– Не исключено.

– По-моему, эти вопросы неспроста, – вмешалась Руфь, улыбнувшись, – редкое зрелище после ее возвращения домой несколько дней назад.

Руфь стала серьезнее и временами словно была поглощена какими-то своими мыслями. Они так и не поговорили откровенно – Руфь явно этого избегала, и Ним, подавленный недавними событиями, не хотел делать первый шаг.

Ранее он задавался вопросом: как общаться супругам после возвращения жены, которая отсутствовала две недели – и, очевидно, провела это время с другим мужчиной? Как оказалось, в их случае ответ был прост: ровно так же, как всегда.

Руфь приехала тихо, забрала детей от родителей и продолжила как ни в чем не бывало заниматься обычными делами. Они с Нимом по-прежнему спали в одной спальне, – но не в одной кровати: с тех пор, как Ним в последний раз навещал постель жены, прошло уже много времени, – а в остальном в доме возобновилась нормальная жизнь.

Ним напоминал себе, что нечто подобное, только наоборот, случалось и в прошлом, когда он возвращался после интрижек на стороне, о которых Руфь не знала, как он думал тогда, или знала, как стал подозревать сейчас. Еще одна причина затишья заключалась в уязвленном – хоть и в другой сфере – самолюбии Нима: он пока не был готов к новым эмоциональным потрясениям.

Сейчас вся семья собралась дома, за ужином – в третий раз за последние три дня, что само по себе было необычно.

– Как вы знаете, – объявил Ним, – на работе произошли некоторые изменения. К чему все это приведет, я пока сказать не могу. – Заметив, что Бенджи выглядит как-то не так, Ним наклонился к сыну, всматриваясь в его лицо. – А это что такое?

Бенджи замялся, потянувшись прикрыть синяк на левой щеке и ссадину на подбородке.

– Да так, в школе кое-что…

– Что значит «кое-что»? Ты подрался?

Бенджи смутился.

– Да, подрался, – вмешалась Лия. – Тодд Торнтон сказал, что ты жулик, папа, потому что не заботишься об окружающей среде и хочешь ее загрязнять. И Бенджи его ударил. Но Тодд сильнее…

– Что бы и кто бы ни говорил, лезть в драку – неправильно и глупо, – строго сказал сыну Ним.

– Да, папа, – с убитым видом ответил тот.

– Мы уже поговорили, – заметила Руфь, – и Бенджи все понял.

В глубине души Ним был неприятно поражен: до сих пор ему не приходило в голову, что осуждение, которое он навлек на себя, может отразиться и на семье.

– Мне очень жаль, что я невольно причинил вам неприятности, – промолвил он.

– Все нормально, – заверила Лия. – Мама нам объяснила: ты поступил достойно.

– А еще мама сказала, что ты, папа, не сдрейфил в отличие от всех остальных! – с готовностью добавил Бенджи. По его мимике было видно, что ему ужасно нравится произносить слово «сдрейфил».

– Мама так сказала? – спросил Ним, глядя на Руфь.

– Это же правда? – уточнил Бенджи.

– Ну конечно, правда, – ответила Руфь, слегка покраснев. – Но папа не может говорить так сам о себе. Поэтому говорю я.

– Мы так всем и отвечаем, если к нам пристают, – добавила Лия.

На мгновение Нима захлестнули эмоции: он представил, как Бенджи, размахивая маленькими кулачками, бросается в драку, чтобы отстоять доброе имя отца, и как Руфь, несмотря на все их разногласия, защищает его честь в глазах детей. К горлу подступили слезы. К счастью, от дальнейшей неловкости его спасла Руфь, призвав:

– Так, давайте-ка все доедим обед!

Позже, когда дети отправились смотреть телевизор, а они с Руфью сидели за столом, прихлебывая кофе, Ним произнес:

– Я ценю то, что ты сказала Лие и Бенджи.

Руфь лишь отмахнулась:

– Сказала что думаю. Если мы с тобой больше не Ромео и Джульетта, это не значит, что я перестала читать и анализировать.

– Я предложил уволиться. Эрик ответил, что нужды нет. Но я, может быть, все равно уволюсь.

Он рассказал о разных вариантах, которые обдумывал, включая возможность перехода в другую энергетическую компанию – например, на Среднем Западе. Если он так решит – готова ли Руфь с детьми поехать туда?

– Нет, – ответила она быстро и решительно.

– Почему, скажи на милость?

– По-моему, это очевидно. С какой стати мы трое – Лия, Бенджи, я – должны все бросать и ехать куда-то ради твоего удобства, в то время как мы с тобой еще даже не говорили о нашем будущем. Если оно у нас вообще есть… что маловероятно.

Итак, слова сказаны – видимо, подошло время для того самого серьезного разговора. Не странно ли, что произошло это в тот самый миг, когда они как будто вновь стали ближе?

– Что с нами сталось? – с грустью произнес он.

– Тебе прекрасно известно что, – парировала Руфь. – Мне одно интересно: сколько женщин у тебя было за пятнадцать лет брака? – Она говорила с какой-то новой жесткостью, которую Ним стал замечать в ней с недавних пор. – Или ты им счет потерял? Я вот потеряла. Поначалу я всегда чувствовала, когда у тебя возникало что-то новое – или, точнее, кто-то, – потом различать стало сложнее. Наверное, на смену одной сразу появлялась другая, или они просто были одновременно – по две, по три… Так, да?

– Иногда, – ответил Ним, не решаясь посмотреть жене в глаза.

– Что ж, по крайней мере с этим разобрались. Значит, я была права. И все же ты не ответил на мой вопрос: сколько всего женщин?

– Понятия не имею, – безрадостно признался он.

– Не очень-то лестно для всех этих особ. Предполагается же, что ты питал к ним какие-то чувства, хоть и недолго. Не знаю, что это были за женщины, но такой забывчивости они не заслужили.

– Ничего серьезного у меня не было! Ни с кем. Ни разу.

– Вот этому я верю! – От гнева краска бросилась Руфи в лицо. – Если уж на то пошло, у тебя и со мной ничего серьезного не было!

– Неправда!

– Почему? Учитывая, что ты сейчас сам признал? Ладно, я могла бы понять одну любовницу. Может, двух. Любая женщина знает: такое случается, иногда даже в самых крепких браках, – но не десятки же, как у тебя!

– Ты говоришь ерунду. Никаких десятков не было.

– Штук двадцать уж точно. По меньшей мере.

Ним промолчал.

– Может, это была оговорка по Фрейду – когда я сказала про десятки, – задумчиво сказала Руфь. – Для тебя же это вроде спорта, да? Главное – попасть в десятку, а женщины пусть продолжают меняться.

– Возможно, в этом есть доля правды, – признал он.

– Я знаю, что есть… Для женщины, для жены слышать такое от мужчины, которого любила – или думала, что любишь, – значит чувствовать себя униженной, грязной, обманутой.

– Если ты так себя чувствуешь, и уже давно, почему говоришь только сейчас? Почему мы не обсудили все раньше?

– Вопрос справедливый. – Руфь помолчала, обдумывая ответ. – Наверное, надеялась, что ты изменишься, перерастешь желание уложить в постель каждую привлекательную женщину в округе. Как ребенок перерастает желание съесть все конфеты разом. Но я ошибалась. Ты так и не изменился. Да, и раз уж мы говорим откровенно – имелась и другая причина. Я была трусихой: боялась остаться одна, не знала, как это отразится на Лие и Бенджи, боялась – или, может, из гордости не хотела признавать, – что мой брак, как многие другие, не работает. – Голос Руфи в первый раз за все время дрогнул. – Так вот. Я больше не боюсь, и гордость меня не удерживает. Я хочу все это закончить.

– Правда хочешь?

По щекам Руфи скатилось две слезинки.

– А какие еще есть варианты?

В душе у Нима вспыхнула искра протеста. Неужели он должен смиренно соглашаться? Разве ответственность не лежит на обоих?

– А что насчет твоего собственного романа? Если мы разойдемся, твой приятель сразу к тебе переедет или как?

– Какой приятель?

– С которым ты встречаешься. К которому ездила.

Руфь промокнула глаза, и теперь смотрела на него со смесью жалости и насмешки.

– Ты и правда в это веришь? Что я ездила к мужчине?

– А что, нет?

Она медленно покачала головой.

– Нет.

– Я думал…

– Я знаю. Я тебя не переубеждала – возможно, зря. Решила, видимо, назло, что тебе не повредит… даже, возможно, пойдет на пользу: хоть раз испытаешь на своей шкуре то, что я чувствовала постоянно.

– А остальное? Куда ты уходила каждый раз?

– Никакого другого мужчины нет, – ответила Руфь, вновь начиная злиться. – Уяснишь ты наконец? Нет и никогда не было. Я вышла за тебя девственницей – ты должен это помнить, если еще не путаешь меня от своими подружками. И с тех пор у меня никого, кроме тебя, не было.

Ним поморщился: он помнил, – однако продолжал настаивать:

– Тогда где ты пропадала?..

– Это мое личное дело. Главное я сказала: мужчины не было.

Он не сомневался: она говорит правду.

О господи! Все в жизни рушилось одновременно – все, что он делал или говорил в последнее время, оказывалось ошибкой. Что касается брака… Ним и сам не знал, чего хочет. Наверное, Руфь права, и развестись – лучший выход для них обоих. Мысль о свободе грела душу. В то же время ему многого будет не хватать – детей, дома, стабильности, даже жены, несмотря на нынешнюю отчужденность между ними.

Не желая, чтобы его принуждали к решению, стремясь отсрочить перемены, Ним спросил почти жалобно:

– И что теперь?

– Судя по тому, что говорят мои друзья с подобным опытом, – тон Руфи снова стал холодным, – каждый из нас нанимает адвоката и начинает искать, чем подкрепить свою позицию.

– Нам точно надо делать это сейчас? – умоляюще спросил Ним.

– Назови мне хоть одну причину, зачем ждать.

– Причина эгоистическая, признаю. Мне в последнее время пришлось тяжело… – Он не закончил, понимая, как все это звучит.

– Знаю. Мне жаль, что все так сошлось. Но наши отношения уже не исправятся – слишком много всего накопилось.

– Видимо, так, – обреченно сказал Ним. Бессмысленно обещать измениться: он и сам не знает, под силу ли ему это, – да хочет ли он, собственно говоря, меняться.

– Ну, тогда…

– Слушай… можешь подождать месяц? Или два? Нам ведь придется рассказать все Лие и Бенджи, а так у них будет время привыкнуть. – Он и сам не знал, есть ли смысл в его доводах. Едва ли эта задержка что-то поменяет. Однако чутье подсказывало, что и Руфь не спешит сделать последний, решительный шаг и поставить точку в их браке.

– Ну… – Она поколебалась, потом согласилась: – Хорошо. Я подожду еще немного – потому что у тебя сейчас трудный период. Не обещаю, что буду ждать два месяца… или даже месяц. Если решу закончить раньше, скажу.

– Спасибо. – От мысли, что у него будет передышка, пусть даже короткая, стало легче.

– Эй! – В дверях столовой показался Бенджи. – Я взял новую видеокассету у Мередитов. Там фильм. Хотите посмотреть?

Мередиты жили по соседству. Ним бросил взгляд на Руфь:

– Почему бы и нет?

На цокольном этаже, где стоял телевизор, Руфь и Ним уселись бок о бок на диван, а Лия растянулась на ковре. Бенджи ловко вставил кассету в видеомагнитофон, подключенный к цветному телевизору. В последнее время стали популярными импровизированные видеоклубы: несколько соседей объединялись, чтобы записывать телепрограммы. Обычно этим занимались дети или беби-ситтер: нажимали на «стоп» каждый раз, как начиналась реклама, – и в результате получались качественные записи без перебивок, которыми потом обменивались, чтобы смотреть в удобное время.

Ним иногда задумывался, скоро ли эта популярность начнет влиять на прибыли телеканалов. Быть может, уже влияет? В каком-то смысле телеканалы сейчас столкнулись с теми же проблемами, с которыми ГСС и другие энергетические компании сталкивались до них. Телевизионщики долгое время злоупотребляли своими возможностями, засоряя эфир рекламой и низкопробными программами. Теперь производители видеомагнитофонов восстановили справедливость: люди могут сами выбирать, что смотреть, и обходиться без рекламы. Возможно, рано или поздно руководство телеканалов поймет, что несет перед зрителями ответственность за свой продукт.

Двухчасовым фильмом на одолженной кассете оказалась «Мэри Уайт» – трогательная и трагическая история о семье, в которой погибла горячо любимая дочь-подросток. Ним, кажется, еще никогда не чувствовал так остро, что его собственная семья рядом с ним, – одновременно понимая, как мало времени им осталось проводить вот так, вместе. Он был рад, что в комнате царит полумрак и никто не видит ни его печали, ни выступивших на глазах слез.

Глава 2

В пригороде под названием «Милфилд» Йоргос Уинслоу Аршамбо полз по-пластунски по пустынному склону холма, направляясь к сетчатому забору вокруг подстанции ГСС. Наверное, можно было так не стараться: подстанция работала без персонала, а ночь была безлунной, и ближайшая оживленная дорога, пересекавшая холм с редкой застройкой, проходила в полумиле отсюда. Но в последнее время «Грабительские сволочные системы» наняли больше свиней-охранников, и патрули обходили периметр разными маршрутами и в разное время, чтобы их появление было непредсказуемым. Так что осторожность не помешает, хотя ползти со всеми инструментами и взрывчаткой неудобно.

Октябрьская ночь выдалась холодной, сильный ветер пронизывал открытые пространства между скалами на каменистом склоне, заставляя Йоргоса жалеть, что не надел под голубой джинсовый комбинезон два свитера вместо одного.

Оглянувшись, он увидел, что Иветта не отстает, держась в нескольких ярдах позади.

Это было важно. Во-первых, она несла провода и детонаторы, во‐вторых, Йоргос уже выбивался из графика, потому что попал в пробку по дороге из города, за двадцать миль отсюда. Теперь требовалось наверстывать: во время сегодняшней операции силами «Друзей свободы» планировалось уничтожить три подстанции. На второй подстанции работали в связке Ют и Феликс, на третьей – Уэйд, в одиночку. Все три взрыва должны были произойти одновременно.

Добравшись до забора, Йоргос отцепил от пояса тяжелые ножницы по металлу и начал кромсать сетку. Работая, он видел внизу широкое поле мерцающих огней – там расстилался Милфилд. Что ж, огни скоро погаснут – как и многие другие, дальше на юг. Йоргос знал окрестные городки: рассадники буржуазии, обиталище тех самых капиталистов и их лакеев, которые работали в центре города. Какая радость им досадить!

Отверстие в заборе было уже почти готово. Еще пара минут – и они с Иветтой протиснутся внутрь. Судя по подсвеченному циферблату часов, времени оставалось совсем мало. Оказавшись внутри, им придется спешить.

Цели для сегодняшней тройной атаки были выбраны очень тщательно. В прежние времена «Друзьям свободы» случалось взрывать опоры ЛЭП: повалив две-три, рассчитывали обесточить большой район. Такие ошибки остались в прошлом: Йоргос и его товарищи давно поняли, что энергетическая компания просто пускает электричество другим путем, поэтому подача восстанавливается быстро – иногда буквально за минуты. Да и сами поваленные опоры срочно заменяют временными столбами, так что ЛЭП тоже моментально возвращается в строй.

Другое дело – большие подстанции. Там важное – и уязвимое! – оборудование, и на то, чтобы его отремонтировать или заменить, уходят недели.

Если все пойдет по плану, сегодняшняя атака приведет к масштабному блэкауту, простирающемуся далеко за пределы Милфилда, и, чтобы восстановить подачу электроэнергии в полном объеме, понадобится несколько дней, если не больше. Тем временем перебои со светом вызовут хаос, и финансовые потери будут огромны. Йоргос думал об этом со злорадством. Может, тогда «Друзей свободы» наконец начнут воспринимать всерьез? Их маленькая, но славная армия многому научилась с тех пор, как впервые планировали атаки на подлого врага. Сейчас задолго до самой операции они внимательно изучали расположение объектов ГСС и методы работы компании, вычисляя, где и как нанести ущерб.

Очень полезным оказалось сотрудничество с бывшим инженером ГСС, которого уволили за воровство и который с тех пор ненавидел компанию. Он не вошел в число активных участников «Друзей свободы», но его удалось подкупить деньгами, полученными от Бердсона. Новые запасы качественной взрывчатки также были куплены на деньги из того же источника.

Бердсон однажды проговорился, откуда сам берет средства: их выделил клуб «Секвойя», считая, что финансирует деятельность ссдн. Йоргоса это позабавило: известное сборище толстосумов, работающее на систему, вслепую оплачивало революцию. В каком-то смысле было даже жаль, что эти идиоты никогда не поймут, что творят.

Чик! – последняя проволока перерезана, и кусок сетки выпал из забора. Йоргос протолкнул внутрь ограды три пакета пластита и, наконец, пролез сам.

Иветта по-прежнему следовала за ним по пятам. Ее ладонь, пострадавшая от взрыва детонатора, уже зажила – ну, более-менее. Обрубки пальцев выглядели страшновато, да и швы были наложены далеко не так аккуратно, как сделал бы врач, но Йоргос очень постарался дезинфицировать рану, и – в большей степени благодаря везению – она не воспалилась. Зато они избежали лишних вопросов, которые стали бы задавать в больнице.

Черт! Комбинезон зацепился за край сетки. Йоргос услышал, как рвется ткань, и почувствовал укол – проволока проткнула белье и вонзилась в бедро. Он так старался сделать отверстие незаметным, что оно получилось маловатым. Дальше удалось пролезть без проблем. Иветта, которая была меньше, проскользнула легко.

Двигались молча: они достаточно тренировались и прекрасно знали, что надо делать. Йоргос осторожно прилепил скотчем пластит к трем большим трансформаторам, составлявшим основное оборудование подстанции. Иветта передала ему детонаторы и размотала провод.

Через десять минут все три заряда были готовы. Оставалось подключить таймеры на батарейках, которые он аккуратно собрал вчера для себя и двух остальных команд. По одному взяв их из рук Иветты, Йоргос с величайшей осторожностью, чтобы устройства не сработали раньше, соединил провода.

Он вновь посмотрел на часы. Немного время наверстали, хотя и не полностью.

Все три взрыва произойдут более или менее одновременно – через одиннадцать минут. Значит, времени у Йоргоса и его помощницы в обрез, а им еще нужно спуститься к подножию холма, где в стороне от дороги среди деревьев был спрятан автомобиль. Если поторопиться – если проделать большую часть пути назад бегом, – то, пока на обширный блэкаут отреагируют, они уже будут ехать в город.

– Пошли! Быстрее! – скомандовал он Иветте. На этот раз она пролезла через дыру в заборе первой.

Выкарабкиваясь сам, Йоргос услышал неподалеку звук мотора.

Сомнений не было: машина ехала по гравийке – частной дороге, принадлежащей ГСС и ведущей на подстанцию.

Патруль! Наверняка патруль. Только они могли приехать сюда так поздно ночью. Несколько деревьев ниже по склону отразили свет автомобильных фар. Дорога была извилистой, поэтому машина еще не появилась на виду.

Иветта, которая тоже все видела и слышала, начала было что-то говорить, однако Йоргос, жестом остановив ее и прошипев: «Сюда!» – пустился бежать к гравийке – и дальше, к кустам на ее противоположной стороне, где упал и вжался в землю. Иветта рядом с ним сделала то же самое. Ее трясло. Ну конечно, она ведь во многом еще ребенок. К тому же, несмотря на всю преданность Йоргосу, после травмы руки Иветта так толком и не пришла в себя.

Фары показались в поле зрения – машина, преодолев последний изгиб дороги перед подстанцией, теперь медленно приближалась. Водитель, вероятно, осторожничал: на гравийке не было светоотражающей разметки, и край дороги терялся в темноте. Машина подъехала ближе, и Йоргос вжался в землю. Про себя он прикинул: есть неплохие шансы, что их просто не заметят.

Беспокоило то, что до взрыва оставалось совсем чуть-чуть.

Восемь минут.

Машина затормозила в нескольких футах от Йоргоса и Иветты, и с пассажирского сиденья кто-то выбрался. Когда фигура попала в свет фар, Йоргос увидел форму охранника. Тот направил мощный фонарь на забор подстанции и, водя лучом по сторонам, пошел вдоль периметра. Теперь Йоргос видел и второго – водителя, который, видимо, не собирался выходить из машины.

Первый охранник преодолел часть пути и вдруг остановился, опустив луч фонаря вниз – туда, где в заборе зияло отверстие. Приблизившись, он внимательно осмотрел все по ту сторону отверстия. Затем луч скользнул дальше, по проводам, изоляторам и трансформаторам, и замер, осветив одно из взрывных устройств, откуда проследовал по проводам до таймера.

– Эй, Джейк! – развернувшись, закричал охранник. – Объявляй тревогу! Здесь что-то есть.

Йоргос понял: пора действовать. Счет шел на секунды, и выбора не было.

Он вскочил на ноги, одновременно хватаясь за охотничий нож, висевший на поясе в ножнах. Длинное лезвие, острое и опасное – то, что надо для дела, – выскользнуло без труда. Одним прыжком Йоргос оказался у машины. Еще шаг – и он распахнул водительскую дверь. Шофер, пожилой и седоволосый, тоже в форме охранника, в испуге обернулся, держа у рта микрофон автомобильной рации.

Йоргос бросился вперед. Левой рукой он рванул водителя из машины, одновременно разворачивая, а правой мощным ударом всадил ему в грудь нож. Жертва разинула рот, но крик тут же оборвался, сменившись бульканьем. Тело повалилось на землю.

Йоргос с усилием выдернул нож и вернул его в ножны. У падавшего водителя он заметил пистолетную кобуру – и теперь, расстегнув ее, вытащил оружие. На Кубе Йоргос изучал стрелковое дело. Перед ним был револьвер смит-вессон 38-го калибра. Барабан был заполнен патронами. Йоргос взвел курок и снял револьвер с предохранителя.

К машине подходил первый охранник, услышав шум.

– Джейк! Что случилось? Ты в порядке?

Пистолет был у охранника в руках, но воспользоваться им он так и не успел.

Йоргос тенью скользнул вокруг машины, пользуясь царившей вне светового круга темнотой, опустился на колено и тщательно прицелился, положив дуло пистолета на левый локоть для устойчивости. Правый указательный палец уже потихоньку давил на спуск.

Он подождал, пока жертва подойдет достаточно близко, чтобы точно не промахнуться, и сделал три выстрела. Второй и третий были, пожалуй, излишними. Охранник без звука повалился навзничь и остался лежать.

Теперь времени не было совсем – даже чтобы смотреть на часы. Йоргос схватил за руку Иветту, которая, услышав звуки выстрелов, вскочила на ноги, и толкнул ее перед собой. Они побежали – вниз по склону холма, рискуя пропустить в темноте дорогу. Дважды он оступался, однако каким-то чудом сохранял равновесие; один раз из-под ноги выскользнул камень, и Йоргос подвернул лодыжку, но, несмотря на боль, продолжал бежать. А еще он следил, чтобы не отставала Иветта – ее дыхание, перемежающееся всхлипами, все время слышалось рядом.

Они успели преодолеть примерно треть пути вниз, когда их догнал звук взрыва. Сперва задрожала земля, потом раздался оглушительный грохот. Пару секунд спустя последовал второй взрыв, затем третий. Небо осветилось долгой желто-голубой вспышкой, а потом ей на смену пришли отсветы пламени – посылая в небо всполохи, факелом горело масло из трансформаторов. В окружающей картине что-то изменилось. Ответ пришел через пару мгновений: цель была достигнута.

Йоргос не стал останавливаться – надо было срочно выбираться. Кто знает, не успел ли водитель вызвать подкрепление.

Совершенно выбившись из сил, они наконец добрались до машины, которую оставили под деревьями у подножия холма, и помчались в город, оставляя позади погрузившийся во тьму Милфилд.

* * *

– Ты их убил! Убийца!

Голос Иветты, сидевшей рядом, на переднем сиденье, еще срывался после бега – и в нем звучали истерические нотки.

– Пришлось.

Йоргос ответил напряженно, не поворачивая головы и не сводя глаз с шоссе, куда они только что выехали. Он вел машину очень осторожно, стараясь ни в коем случае не превышать скорость. Сейчас не хватало только, чтобы за какое-нибудь мелкое нарушение их остановила дорожная полиция. На одежде осталась кровь убитого, на ноже тоже. Кроме того, оказалось, что рана на левом бедре сильно кровоточит. Распухла и подвернутая на камне лодыжка.

– Не надо было их убивать! – прорыдала Иветта.

– Заткнись! – свирепо крикнул Йоргос. – А то отправишься вслед за ними!

Он перебирал в памяти каждую деталь произошедшего, пытаясь понять, остались ли какие-то улики, по которым можно вычислить его или Иветту. Оба были в перчатках, когда проникали за забор и устанавливали взрывные устройства. Свои перчатки он снял, чтобы подсоединить таймер, и потом, когда стрелял из револьвера, но когда заколол водителя ножом, был в перчатках, так что на ручке двери отпечатков остаться не должно. На револьвере? Да, но он сообразил забрать его с собой.

Иветта вновь заныла:

– Тот, в машине, был совсем старым, я видела!..

– Он был грязной фашистской свиньей! – Йоргос говорил с нажимом, отчасти стараясь убедить себя самого, потому что тоже думал о седом водителе и безуспешно пытался изгнать из головы воспоминания: открытый в ужасе рот, захлебнувшийся крик, когда в тело вошел нож. Несмотря на обучение в лагерях анархистов и на опыт подрывника, Йоргосу до сих пор не приходилось убивать в ближнем бою – и теперь на душе было муторно.

– Тебя посадят за убийство!

– Тебя тоже! – огрызнулся он.

Разве ей объяснишь, что за убийство его могли осудить и так: на нем висела гибель семи человек в результате взрыва на «Ла Мисьон» и начиненных взрывчаткой писем в ГСС? Зато он мог вправить ей мозги насчет сегодняшнего вечера.

– Заруби себе на носу, тупая шлюха: ты увязла по уши! Ты была там, ты соучастница убийства; с таким же успехом ты могла сама прикончить этих свиней. Что будет со мной – будет и с тобой! Не забывай!

Похоже, ему удалось до нее достучаться: теперь она, рыдая, что-то невнятно бормотала – мол, не хотела. На мгновение в нем шевельнулась жалость, однако самодисциплина взяла верх: все это слабость и контрреволюционная зараза. До сознания наконец дошло то, чего он не заметил сразу: они давно миновали Милфилд, а пригороды, обычно ярко освещенные, погружены в темноту. Не горели даже уличные фонари. Значит, остальные борцы за свободу тоже выполнили задачу и выиграли эту битву – под его командованием!

Йоргос замурлыкал мелодию, уже сочиняя в уме очередную прокламацию, которая поведает миру о славных победах «Друзей свободы».

Глава 3

– Мы с Джози как раз возвращались домой в Хампердинке, когда отключили свет, – сказала Карен Слоун из своего кресла-каталки.

– В Хампердинке? – озадаченно переспросил Ним.

Карен улыбнулась своей теплой, чарующей улыбкой:

– Хампердинк – это мой прекрасный, самый лучший на свете фургон. Я его так люблю, что дала ему имя – не могу называть просто машиной.

Они сидели у Карен в гостиной. Был ранний вечер в начале ноября. Ним принял приглашение на ужин – не сразу, пришлось отложить несколько раз из-за работы. Теперь Джози, помощница и домработница Карен, хлопотала на кухне.

В маленькой квартирке, залитой светом, было тепло и уютно – по контрасту с тем, что творилось на улице, где третьи сутки бушевал шторм, пришедший в северную Калифорнию с Тихого океана и принесший с собой сильный ветер и проливной дождь. Пока они разговаривали, потоки воды струились по оконным стеклам.

Звуки непогоды сливались с остальными – мерным гудением аппарата Карен, с шипением всасывавшего и выпускавшего воздух, тихим звоном посуды, стуком открывающихся кухонных шкафчиков.

– Так вот, про отключение, – продолжила Карен. – Я как раз была в кино, в кинотеатре, куда можно заехать в инвалидном кресле, – я теперь столько всего могу сделать, чего не могла раньше, без Хампердинка! А потом – Джози вела машину – и вдруг уличные фонари и окна в домах погасли.

– Почти сто квадратных миль, – вздохнул Ним. – Все отключилось. Все.

– Вот, а мы тогда еще не знали, но видели, что света нет много где, и Джози направилась прямиком в больницу «Редвуд-Гроув» – я туда всегда езжу, когда мне что-то нужно, – у них есть аварийный генератор. Они мне помогли, и я провела три дня в больнице, пока не восстановили подачу электричества.

– Я позвонил тебе сразу, как только смог, после взрывов и блэкаута, – сказал Ним. – Меня вызвали на работу из дома. У тебя никто не ответил, и я велел позвонить в больницу, номер которой записан в твоем досье. Они сказали, что ты у них, я успокоился и смог заняться делами.

– Ужасно, Нимрод! Не только отключение, но и то, что двух человек убили…

– Это были наши ветераны. Они уже вышли на пенсию, и их попросили временно вернуться на работу, потому что в охране не хватало людей. Увы, как выяснилось, прежде они сталкивались максимум с мелкими воришками или хулиганами, а против убийцы оказались бессильны.

– Его до сих пор не поймали?

Ним покачал головой.

– И мы, и полиция ищем его уже давно.

– Это же какая-то группировка – «Друзья свободы»?

– По мнению полиции, скорее всего совсем маленькая, а убийца – их главарь и вдохновитель. Причем у него свой почерк – между терактами много общего.

Ним говорил с большим чувством. Последние взрывы ударили по ГСС куда больнее, чем предыдущие. Отключение затронуло всех: дома, магазины, заводы – на очень большой территории и продолжалось три-четыре дня, а где-то и целую неделю. Невольно вспомнились слова Гарри Лондона: «Эти парни становятся все изобретательнее».

Чтобы оперативно восстановить энергоснабжение, потребовались огромные – и дорогостоящие – усилия со стороны ГСС: запасные трансформаторы, займы электроэнергии у других компаний, переброска на ремонтные работы всего имеющегося персонала. И все равно компанию продолжали критиковать за то, что плохо охраняет свои объекты. «Население имеет право поинтересоваться, – написали в передовице «Калифорния экземинер», – принимает ли «Голден стейт системс» адекватные меры, чтобы предотвратить новые инциденты. Судя по имеющимся свидетельствам, ответ – «нет».

К сожалению, газета не предлагала ничего, что помогло бы обеспечить круглосуточную охрану многочисленных, разбросанных по огромной территории сооружений.

Не меньше удручало и отсутствие улик, за которые можно было бы ухватиться. Правда, правоохранительные органы получили еще одну аудиозапись – очередную кассету, присланную на радиостанцию после взрывов, – и голос на ней совпадал с предыдущими. Также на обрезанных краях сетки на месте двойного убийства обнаружились клочки джинсовой ткани – по всей видимости, с одежды преступника. На проволоке была и засохшая кровь – судя по группе, не принадлежавшая никому из погибших охранников. Но, как признался Ниму опытный полицейский следователь в минуту откровенности, все это работает, когда есть один или несколько подозреваемых и можно сопоставить улики. Здесь они не приблизились к разгадке ни на шаг.

– Нимрод, – сказала Карен, прерывая цепочку его размышлений, – мы не виделись два месяца, я по тебе очень скучала.

– Прости, – произнес он виновато. – Мне очень жаль.

Теперь, рядом с ней, Ним и правда не понимал, как обходился без ее общества.

Карен была так же красива, как в его воспоминаниях, а ее губы, когда дело дошло до долгого поцелуя, так же нежны. Казалось, в этот момент все, что было между их встречами, перестало существовать – словно затянулась прореха во времени. Ним осознавал еще кое-что: рядом с Карен он чувствовал умиротворение – а такое действие на него оказывали очень немногие люди. Возможно, Карен, смирившись с ограничениями в собственной жизни, излучала спокойствие и мудрость, и это наводило на мысль, что все другие проблемы тоже так или иначе разрешимы.

– Тебе пришлось нелегко. Я читала, что про тебя писали в газетах, видела репортажи по телевизору.

Ним поморщился:

– Слушания по Тунипе. По мнению многих, я опозорен.

– Ты сам в это не веришь, и я тоже не верю, – отрезала Карен. – Ты говорил разумные вещи, но большинство СМИ обошло их вниманием.

– Не хочешь стать моим пресс-секретарем?

Она помолчала.

– Когда все случилось, я написала для тебя стихи. Собиралась отправить, но потом подумала: а вдруг ты хочешь ото всех отдохнуть?

– Не ото всех, только от большинства. А ты их сохранила – те стихи?

– Да. – Карен мотнула головой. – Там. Второй ящик сверху.

Ним встал и подошел к трюмо под книжными полками. Открыв ящик, о котором говорила Карен, он увидел ее фирменный голубой листок и, вытащив, прочитал:

Перелистнув страницу,

Мы порой

К ней возвращаемся:

Нет, не переписать – перечитать.

И то, что было

Отвергнуто – зачеркнуто – осмеяно,

Вдруг через месяц – или два,

А может, через год – и даже годы

Нам кажется и мудрым, и достойным.

Когда мы знаем: предсказанье было

И вправду предсказаньем

И сбылось,

А тот, кто произнес его, – храбрец,

Ведь он не побоялся говорить

Перед лицом иных,

Кто мудр не так,

Но скор на осужденье.

Дражайший Нимрод! Помни:

Пророка, что пророчит на рассвете —

И изрекает истины, не всем

Приятные, – признают на закате,

Не ранее.

Но если – но когда —

Тебя постигнет та же участь,

Да будет так, чтоб ты в момент триумфа

Сумел простить – понять —

И быть великодушным,

Чтоб оценить иронию судьбы

И улыбнуться.

Ведь, увы, немногих

Природа наделила при рожденье —

А не потом, у гробовой черты

Дарами зрелости:

Уменьем видеть глубже (дальше, дольше)

И понимать яснее,

И предвидеть.

Не говоря ни слова, Ним перечитал стихотворение еще раз.

– Карен, ты не перестаешь меня удивлять: я опять растроган и благодарен.

В этот момент в комнату с подносом вошла Джози – плотная женщина небольшого роста, с широкой улыбкой на смуглом лице – и объявила:

– Леди и джентльмен, прошу к столу.

Обед был простым, но вкусным: вальдорфский салат, запеканка с цыпленком, а на десерт – лимонный шербет. Ним принес вино – каберне совиньон от «Хайтс Селлар», довольно редкое. Как и в прошлый раз, он сам кормил Карен, и между ними вновь возникло особое ощущение близости.

Подавив угрызения совести, дома пришлось солгать: мол, назначен деловой ужин, поэтому вернется поздно. Впрочем, Ним нашел себе оправдание: поездка к Карен не то же самое, что прикрывать свои измены. По крайней мере, в его пользу говорило то, что за последние четыре недели он всего раз не поужинал с семьей – и только потому, что действительно работал допоздна.

На протяжении трапезы, все более интимной, Ним и Карен не прекращали непринужденной беседы.

Когда Джози убрала посуду и подала кофе, они вновь заговорили о Хампердинке – фургоне Карен. Модифицированный под руководством Рэя Паулсена, он был выкуплен у ГСС ее родителями.

– На самом деле Хампердинк мне не по карману. Пришлось зарегистрировать его на отца, хотя пользуюсь им я.

Причина заключалась в стоимости страховки.

– Для человека с инвалидностью сумма астрономическая, а если записать на моего отца, выходит дешевле. Кроме страховки, я беспокоилась – и до сих пор беспокоюсь – из-за того, что папе пришлось влезть в долги, чтобы купить фургон. Банк ему отказал, и он пошел к контору, которая выдает потребительские кредиты, а там выше проценты. Я знаю, ему тяжело платить: дела в бизнесе идут не очень, и к тому же они с мамой уже помогают мне деньгами, когда пособия недостаточно, – но они настаивали, что обо всем позаботятся и чтобы я не волновалась.

– Может, я смогу что-то сделать, – задумался Ним. – Например, внесу какую-то сумму, а потом наша компания сделает пожертвование…

– Нет! Ни в коем случае! – резко перебила Карен. – Нимрод, наша дружба – чудо, я очень ею дорожу. Я никогда не возьму от тебя денег. И просить за меня тоже не надо. Когда помогает семья – это другое, мы разберемся между собой. И потом, ты и так нам очень помог с Хампердинком. – Ее голос смягчился. – У меня есть гордость, и я дорожу своей независимостью. Надеюсь, ты поймешь.

– Да, – кивнул он. – Понимаю и уважаю тебя.

– Хорошо. Уважение – это очень важно. А теперь, дражайший Нимрод, я хочу тебе показать, как сильно изменил мою жизнь Хампердинк. Ты не поверишь. Позволишь тебя кое о чем попросить?

– О чем угодно.

– Мы можем куда-нибудь выбраться вместе? Послушать классическую музыку, например?

Он замялся, но лишь на мгновение:

– Почему бы и нет?

Лицо Карен озарилось улыбкой.

– Тогда скажи, когда свободен, и я все устрою! О, как я счастлива! – Повинуясь порыву, она выпалила: – Поцелуй меня еще.

Ним приблизился, и она подалась к нему, с готовностью отвечая на поцелуй.

Его рука скользнула ей на затылок, пальцы зарылись в длинные светлые волосы, и Карен прильнула к его губам с еще большим жаром. Ним почувствовал, как в нем отзывается все – и эмоционально, и физически. Как много обещали бы эти мгновения, если бы Карен владела своим телом. Он отогнал эту мысль и прервал поцелуй. Еще пару мгновений он перебирал волосы Карен, потом вернулся на место.

– Я бы сейчас замурлыкала, если бы умела, – сказала она.

Ним услышал тихое покашливание и, обернувшись, увидел в дверях Джози, сменившую белый форменный халат, в котором подавала обед, на коричневое шерстяное платье. Интересно, как долго она там стоит?

– А, Джози, – сказала Карен, – ты уже уходишь? – Ниму она пояснила: – Джози сегодня собиралась навестить родственников.

– Да, ухожу. Я только подумала… не уложить ли мне вас перед уходом?

– Да, наверное. – На щеках Карен проступил легкий румянец.

– Или, может быть, мистер Голдман согласится сделать это позже.

– Буду рад, если мне объяснят как, – ответил Ним.

– Тогда договорились, – сказала Джози. – Я пошла, спокойной ночи!

Через пару минут они услышали, как закрылась входная дверь.

Карен вновь заговорила – с некоторой неуверенностью в голосе:

– Джози ушла до завтра. Обычно вместо нее приходит другая помощница, но та заболела, поэтому придет моя старшая сестра. – Карен бросила взгляд на часы на стене. – Синтия будет часа через полтора. Посидишь пока со мной?

– Конечно.

– Если ты занят, может прийти Джимини – консьерж, ты его видел в первый раз.

– К черту Джимини, – твердо сказал Ним. – Я здесь, и я никуда не ухожу.

– Хорошо. – Карен улыбнулась. – Там еще оставалось вино. Допьем?

– Отличная идея.

Ним отправился на кухню, нашел бокалы и вновь открыл каберне, а вернувшись в комнату, разлил его по бокалам и поднес один к губам Карен.

– Я чувствую приятнейшее опьянение, – сказала она. – От вина – и не только.

Поддавшись порыву, Ним наклонился и, приподняв ее подбородок, вновь поцеловал. Она ответила так же охотно, как раньше. Теперь поцелуй продлился дольше. В конце концов Ним неохотно отодвинулся, хотя их лица по-прежнему были очень близко.

– Нимрод… – прошептала она.

– Да, Карен.

– Я готова лечь в постель.

Ним почувствовал, как сердце забилось чаще:

– Скажи мне, что делать.

– Отключи кресло.

Ним обошел его и вынул вилку из розетки. Провод втянулся в короб – теперь кресло работало от аккумулятора.

По лицу Карен пробежала лукавая улыбка.

– Иди за мной!

Карен удивительно быстро и ловко выехала из гостиной и преодолела короткий путь до спальни. Возле аккуратно заправленной односпальной кровати горел тусклый энергосберегающий ночник. Карен остановила кресло в изножье кровати, спиной к ней.

– Вот! – Она выжидательно посмотрела на Нима.

– Хорошо, что дальше?

– Подними меня и повернись, как будто в гольф играешь. И положи на кровать. С Джози мы пользуемся специальной лямкой вроде подъемного крана. Но ты сильный, Нимрод. Ты можешь поднять меня на руках.

Он так и сделал, отмечая про себя, каким теплым и мягким было тело в его руках. Карен объяснила ему, что делать с ее оборудованием. Небольшой аппарат ИВЛ у кровати сразу же загудел, циферблат показал давление – пятнадцать фунтов, и частоту – восемнадцать вдохов в минуту. Ним вставил Карен в рот трубку. Когда она начала дышать, давление на циферблате поднялось до тридцати. Теперь она могла обойтись без пневмопояса, который носила под одеждой.

– Потом я попрошу тебя надеть на меня «железное легкое», – сказала Карен. – Чуть позднее.

Она лежала на кровати, длинные волосы рассыпались по подушке. Боттичелли наверняка захотел бы ее написать, подумал Ним.

– Что мне делать дальше? – спросил он.

– Дальше… – начала она, и в тусклом свете ночника он вновь увидел румянец на ее щеках. – Дальше, Нимрод, раздень меня.

Карен прикрыла глаза. У Нима дрожали руки. Неужели это именно то, о чем он думает? Совсем недавно он говорил себе, что с Карен его может ждать только любовь без секса – в отличие от секса без любви, которого у него в жизни хватало и раньше. Выходит, он ошибался и с Карен может быть и любовь, и секс? Но разве это не низко с его стороны, разве он не злоупотребит таким образом ее беспомощностью?

Ним чувствовал, что погружается в лабиринт неразрешимых этических вопросов.

Он расстегнул на Карен блузку и приподнял ей плечи, чтобы высвободить руки из рукавов. Бюстгальтер она не носила. Маленькая грудь была идеальной формы, крошечные соски слегка топорщились.

– Прикоснись ко мне, Нимрод.

Он провел руками по ее груди, лаская кончиками пальцев, потом опустился на колени и прильнул к ней, целуя. Соски мгновенно напряглись.

– Как приятно, – прошептала Карен. И мгновением позже: – У юбки застежка слева.

По-прежнему осторожно он расстегнул и снял с нее юбку.

Теперь девушка перед ним была полностью обнажена, однако Нима по-прежнему мучали вопросы и сомнения. Тем не менее он провел руками по ее телу, медленно, чувственно, умело – он уже знал, что она хочет именно этого. Ей явно нравилось, судя по ее тихим вздохам. Чуть позже Карен прошептала:

– Я хочу тебе кое-что сказать.

– Слушаю, – шепнул он в ответ.

– Я не девственница. В пятнадцать лет у меня был один парень, как раз перед тем, как… – Она умолкла, по щекам покатились слезы.

– Карен, не надо!

Она покачала головой:

– Нет, ты должен знать: с тех пор у меня больше никого не было, все эти годы – до тебя.

Он помолчал, осознавая весь смысл ее слов:

– То есть…

– Я хочу тебя, Нимрод. Всего тебя. Сейчас!

– Господи! – выдохнул Ним.

Его собственное желание рвалось наружу. Он отбросил философствования и принялся раздеваться. Наверное, он был далеко не единственным, кому приходили в голову вопросы: может ли здоровый мужчина заняться сексом с парализованной женщиной? Будет ли женщина просто лежать? Придется ли мужчине делать все самому, не получая никакого отклика? Что в конце – испытает ли удовольствие только он, или оба, или никто?

Теперь ему предстояло узнать ответы – и все они оказались неожиданными.

Карен была требовательной, отзывчивой, волнующей – и близость с ней приносила несказанное удовольствие.

Да, в каком-то смысле она «просто лежала»: ее тело за исключением головы оставалось неподвижным. И все же Ним ощущал отклик: откликалась ее кожа, грудь, женское естество, откликалась она вся – поцелуями и страстными стонами. Ему пришла в голову причудливая мысль: кто-то может решить, будто это все равно что секс с манекеном. Ничего подобного! Наслаждение не было кратким – оно длилось и длилось, и ни один из них не хотел быстрого завершения. Ним вновь и вновь ощущал чувственность момента, ему казалось, что он плывет, парит в волнах любви и удовольствия, пока наконец не наступила развязка, вершина, кода симфонии, кульминация прекрасного сна. Для обоих.

Может ли парализованная женщина испытать оргазм? О да, еще какой!

И вновь – после всего – нахлынули нежность и желание заботиться.

Ним лежал неподвижно, блаженствующий, выбившийся из сил, думая о Карен. Что она чувствует? Вдруг она пожалеет о случившемся?

Казалось, сработала телепатия, потому что она пошевелилась и сказала сонным, счастливым голосом:

– Нимрод, сильный зверолов пред Господом… Это лучший день в моей жизни.

Глава 4

– Не самый удачный день. Я бы чего-нибудь выпила, – сказала Синтия. – Здесь обычно есть виски. Вы как?

– Поддержу, – ответил Ним.

Прошел час с тех пор, как он занимался любовью с Карен. Сама она уже уснула. Он чувствовал, что тоже не отказался бы от алкоголя.

Старшая сестра Карен вошла в квартиру минут двадцать назад, открыв дверь своим ключом. К тому времени Ним успел полностью одеться.

Она представилась:

– Синтия Вулворт.

– Позвольте предвосхитить ваш вопрос: нет, мой муж – к большому сожалению – никак не связан с Вулвортами, которым принадлежат магазины. Я полжизни отвечала на этот вопрос. Теперь говорю сразу. С фамилией Слоун мне было проще.

Синтия была одновременно и похожа, и непохожа на Карен. Карен была тоненькой блондинкой, Синтия – брюнеткой с более пышными формами. Она казалась более открытой и энергичной, хотя, возможно, дело было в постигшем Карен несчастье и в том, как по-разному сложилась жизнь сестер. Роднила их редкостная природная красота – одни и те же тонкие, правильные черты, полные губы, большие голубые глаза, безупречная кожа и – в большей степени у Синтии – изящные тонкие руки. Ниму пришло в голову, что сестры Слоун, вероятно, унаследовали внешность от матери Генриетты, в ком и теперь проглядывали следы былой привлекательности. Синтия, как помнил Ним, была на три года старше Карен, значит, ей сорок два; впрочем, выглядела она моложе.

Синтия нашла виски, лед, содовую и ловко смешала им обоим напитки. Выверенные, быстрые движения показывали, что она привыкла заботиться о себе сама. То же самое проявлялось во всем, что она делала с момента появления в квартире: сняла промокший насквозь плащ, повесила сушиться в ванной, затем, после того как они представились друг другу, сказала:

– Ладно, садитесь, отдохните, я принесла вечернюю газету, а я пока займусь сестрой.

Она прошла в спальню Карен и закрыла дверь. Ним слышал звук голосов, но не мог разобрать слов. Минут через пятнадцать, тихонько выйдя из комнаты, Синтия сообщила, что Карен снова уснула.

Сидя теперь напротив Нима, она поболтала стаканом с виски и льдом.

– Я знаю, что между вами произошло сегодня: Карен мне рассказала.

– Понял, – пробормотал он, застигнутый врасплох ее прямотой.

Синтия, запрокинув голову, расхохоталась.

– Вы испугались, – сказала она, обличающе наставив на него палец. – Думаете, я кинусь мстить за честь младшей сестры, того и гляди вызову полицию и закричу: «Изнасилование!»

– Не уверен, что я хочу и могу обсуждать с вами…

– Ой, хватит! – Синтия внезапно оборвала смех. Теперь ее лицо было серьезным. – Послушайте, Нимрод – да будет мне позволено так вас называть, простите, если я вас смутила. Вижу, что смутила. Скажу вам кое-что. Карен считает, что вы добрый, милый, заботливый, любящий и что знакомство с вами – лучшее, что случилось с ней в жизни. Если вам интересно, я с ней полностью согласна.

Ним уставился на нее – и понял, что второй раз за сегодняшний вечер видит, как женщина перед ним плачет.

– Черт! Я не хотела. – Синтия вытерла слезы крохотным носовым платком. – Наверное, я так же рада и довольна, как Карен. – Она посмотрела на Нима с откровенным одобрением. – Ну, почти.

Напряжение мгновенно рассеялось. Ним усмехнулся:

– Ну что я могу сказать… Кто бы мог подумать!

– Я могу сказать больше. И скажу, – ответила Синтия. – Выпьем еще?

Не дожидаясь ответа, она подхватила стакан Нима и налила им обоим. Усевшись на место, она отхлебнула виски и заговорила, тщательно подбирая слова:

– Поймите, Нимрод, не только ради Карен, но и ради самого себя: то, что произошло сегодня между вами и моей сестрой, – чудо. Вы, быть может, не знаете и не поймете, что для некоторых парализованные все равно что прокаженные. Поэтому в моих глазах вы – хороший человек. Вы все время видели в ней женщину – и обращались с ней соответственно. О господи!.. Ну вот, я снова расклеилась. – Крошечного платка Синтии явно было мало, и Ним передал ей свой. Она бросила на него благодарный взгляд. – Всякие мелочи, которые вы делаете… Карен сказала мне, что…

– Знаете, все началось случайно – я просто пришел взглянуть на Карен…

– Так обычно и бывает.

– И сегодня… я не планировал. Я даже не думал… – Ним замолчал. – Все произошло само собой.

– Знаю. И, раз уж мы об этом говорим, скажите мне… Вы чувствовали – чувствуете – вину?

– Да, – кивнул он.

– Не стоит. Я однажды искала информацию, как можно помочь Карен, и кое-что прочитала. Милтон Даймонд, профессор медицины на Гавайях, исследовал секс у людей с инвалидностью. Я уже не помню точной формулировки, но по сути он писал следующее: у этих людей и так достаточно проблем, не надо нагружать их еще и моральными догмами с обязательным чувством вины. Испытывать удовольствие от секса для человека важнее, чем пользоваться одобрением общества, поэтому долой угрызения совести. В сексуальном плане для людей с инвалидностью любые средства хороши. – Синтия добавила почти с яростью: – Так что и вам не нужно терзаться виной. Долой ее!

– По-моему, я уже устал удивляться за сегодняшний вечер, – сказал Ним. – Как бы то ни было, я рад, что мы поговорили.

– Всему приходится учиться – я тоже постепенно училась жить с Карен, как вы сейчас. – Отхлебнув виски, Синтия задумчиво добавила: – Вы поверите, что, когда Карен было восемнадцать, а мне двадцать один, я ее ненавидела?

– С трудом.

– Тем не менее это правда. Я ее ненавидела, потому что ей все уделяли внимание – наши родители, наши друзья. Иногда казалось, что меня просто не существует. Вечно: «Карен то, Карен се! Что нам еще сделать для бедняжки Карен?» Никогда: «Что нам сделать для здоровой, нормальной Синтии?» Мне исполнялся двадцать один. Я хотела большую вечеринку, но мама сказала, что это «не подобает» – из-за Карен. Так что мы обошлись маленьким семейным чаепитием – только родители и я, Карен была в больнице; какой-то паршивый чай и жалкий дешевый тортик. И в подарок я получила дешевые безделушки, потому что угадайте, куда уходили все деньги, каждый цент. Мне стыдно признаваться, но в тот вечер я молилась, чтобы Карен умерла.

Наступило молчание. Даже сквозь закрытые шторы Ним слышал, как под порывами ветра по стеклам хлещет дождь. Он понимал, что хочет сказать Синтия, и был тронут. Однако какой-то частью сознания одновременно радовался дождю: для энергетиков дождь или снег означали запас воды в водохранилищах на грядущий сухой сезон.

– И когда ваши чувства изменились?

– Годы спустя – и то постепенно. Сперва я тоже мучилась виной. Я чувствовала себя виноватой за то, что здорова, а Карен – нет. За то, что могла делать все, ей недоступное: играть в теннис, ходить на вечеринки, обжиматься с мальчиками… – Синтия вздохнула. – Плохая была из меня сестра.

– Зато теперь хорошая.

– Насколько могу – учитывая, что на мне еще муж, дом и дети. Я начала понимать и ценить сестру, когда у меня родился первый ребенок и мы сблизились. Теперь мы хорошие, любящие подруги, делимся мыслями и секретами. Я бы сделала для Карен все. И она мне все рассказывает.

– Это я уже понял, – сдержанно произнес Ним.

Беседа продолжалась. Синтия рассказала о себе. Она вышла замуж в двадцать два года – не в последнюю очередь для того, чтобы съехать от родителей. Муж много раз менял работу и сейчас торговал обувью. Как понял Ним, дела в браке шли не очень, и Синтия продолжала жить с мужем ради детей. До замужества она брала уроки пения и теперь четыре дня в неделю пела во второсортном ночном клубе, чтобы заработать денег в дополнение к скудному жалованью мужа. Сегодня у нее выдался свободный вечер, который она собиралась провести с Карен, пока муж сидит дома с тем из детей, кто еще жил с родителями.

Пока они разговаривали, Синтия дважды наливала себе виски. Ним отказался. Через какое-то время язык у собеседницы стал слегка заплетаться.

В конце концов Ним поднялся на ноги.

– Уже поздно. Мне нужно идти.

– Я подам вам плащ, – сказала Синтия. – Он понадобится – даже чтобы дойти до машины, – а можете оставаться: диван раскладывается.

– Спасибо. Лучше пойду.

Она помогла ему надеть плащ и в дверях квартиры поцеловала в губы.

– Это отчасти за Карен, а отчасти – за меня.

По пути домой Ним безуспешно пытался отделаться от мысли, казавшейся потребительской и бесчестной: сколько же в мире привлекательных, соблазнительных женщин – и как много среди них доступных и готовых разделить с ним постель. Его опыт, интуиция, явные сигналы, которые он считывал, подсказывали: одной из них была и Синтия.

Глава 5

Помимо всего прочего Ним Голдман был ценителем вина: обладал развитым обонянием и вкусом, – и ему особенно нравились сортовые вина из долины Напа – лучшие в Калифорнии, в удачные годы они не уступали марочным французским. Так что перспектива посетить долину с Эриком Хамфри его радовала, пусть даже ехать предстояло в конце ноября. Правда, он не совсем понимал, зачем председатель взял его с собой.

Поводом было празднование – пышное и трогательное: один из наиболее заслуженных сынов Калифорнии с честью и победами возвращался домой.

Речь шла про достопочтенного Пола Шермана Йеля, еще две недели назад занимавшего пост судьи в Верховном суде Соединенных Штатов.

Если представить человека, который наиболее полно олицетворял бы собой Калифорнию, то это, несомненно, был бы Пол Шерман Йель. В его блестящей карьере, теперь близившейся к завершению, воплотилось все, о чем мог мечтать и на что мог надеяться житель штата.

Начиная с двадцати с небольшим, когда он – на два года раньше, чем большинство сверстников, – с отличием окончил юридическую школу Стэнфордского университета, и до восьмидесятилетия, которое он недавно отпраздновал, Пол Йель последовательно занимал все более высокие публичные посты. Еще молодым адвокатом он прославился во всем штате как защитник бедных и бесправных. Выставив свою кандидатуру на выборах, он прошел в нижнюю палату калифорнийского парламента, а затем, проведя там два срока, стал самым молодым в истории сенатором штата.

В обеих палатах Пол Йель добился выдающихся успехов на законотворческом поприще, став, например, автором одного из первых законопроектов по защите национальных меньшинств и запрету потогонных производств. Он также лоббировал законы о поддержке калифорнийских фермеров и рыбаков.

Следующей ступенькой в карьере Пола Шермана Йеля стало избрание главным прокурором штата. На этой должности он объявил войну организованной преступности и отправил за решетку нескольких крупных мафиозных боссов. Логично было бы ожидать, что он станет губернатором, – и действительно, пост был у Йеля в кармане, стоило только захотеть. Вместо этого он принял предложение президента Трумэна занять освободившееся место в Верховном суде. Сенат утвердил кандидатуру в рекордно быстрые сроки: результат был известен заранее, ибо ни тогда, ни сейчас ни малейшая тень скандала или подозрения в коррупции не запятнала имени Пола Йеля, которого порой называли «мистер Неподкупность».

Работая в Верховном суде, Йель написал много заключений, проникнутых духом подлинного гуманизма – и одновременно превозносимых профессионалами как «слова истинного юриста». Даже его возражения постоянно цитировались и порой приводили к изменениям в законодательстве. А главное, достопочтенный судья Йель никогда не забывал о том, что он сам и его жена Бет – калифорнийцы, и при каждом удобном случае заявлял о любви к родному штату.

В конце концов решив, что его работа закончена, он тихо уволился и без лишнего шума – как и все, что делал, – вернулся в Калифорнию. «Домой, на запад», как выразился сам Пол Йель в интервью журналу «Ньюсуик». Он отказался от пышного ужина в Сакраменто в свою честь, но согласился присутствовать на скромном приветственном обеде в долине Напа, где они с супругой планировали поселиться.

По желанию Йеля в список гостей включили председателя совета директоров «Голден стейт системс», а Хамфри в свою очередь попросил – и получил – еще одно приглашение для своего помощника и заместителя.

Пока лимузин председателя с личным водителем за рулем вез их в долину Напа, Хамфри обсуждал рабочие вопросы и планы. Похоже, председатель преодолел свое недовольство Нимом, однако про цель нынешней поездки ничего так и не говорилось.

Даже сейчас, накануне зимы, когда урожай был несколько недель как собран, долина отличалась невероятной красотой. Только что прошли дожди, и наступивший день был ясным, солнечным и свежим. Среди виноградных лоз, сейчас голых и лишенных листьев – скоро их подрежут, подготовят к следующему сезону, – начали пробиваться ранние побеги полевой горчицы с ее ярко-желтыми цветами. В течение следующих нескольких недель горчица разрастется, а потом ее запашут: она удобряет почву и, как говорят, придает местному винограду и вину особую терпкую нотку.

– Обрати внимание, как редко посажены лозы, – сказал Хамфри, отложив работу, когда они въехали в центральную часть долины, где виноградники простирались, насколько хватало глаз, по поросшим пышной зеленью склонам с обеих сторон. – Раньше их сажали чаще. Это для машинного сбора – так виноградари борются с профсоюзами. Профсоюзные лидеры своим честолюбием и упрямством добились того, что теперь здесь все автоматизировано, людей будет минимум, а эффективность повысится.

Лимузин миновал городок Йонтвилл, через несколько миль, между Оквиллом и Рутерфордом, свернул на извилистую дорогу вдоль кирпичных стен и въехал на построенную в испанском колониальном стиле винодельню Роберта Мондави.

Почетный гость с супругой прибыли заранее и теперь приветствовали посетителей в элегантно обставленном Винном зале. Хамфри, несколько раз встречавшийся с Йелем ранее, представил Нима.

Невысокий, подтянутый, с редеющими седыми волосами и пронзительным, буквально сверлящим взглядом серых глаз, Пол Шерман Йель в свои восемьдесят лет отличался удивительной живостью. К удивлению Нима, Йель обратился прямо к нему:

– Я ждал знакомства с вами, молодой человек. Пока вы здесь, надо будет нам найти укромный уголок и хорошенько поговорить.

Бет Йель – радушная, приятная женщина, которая вышла за своего мужа пятьдесят лет назад, когда он еще был молодым членом парламента, а она его секретарем, – сказала Ниму:

– Думаю, вам понравится работать с Полом. Обычно его все любят.

При первой же возможности Ним отвел Хамфри в сторонку и спросил вполголоса:

– Эрик, что происходит? К чему это все?

– Я дал слово, – ответил Хамфри. – Не могу его нарушить. Наберись терпения.

По мере того как прибывали все новые гости, а к Йелю выстроилась очередь желающих пожать руку, становилось понятно, что сегодняшний обед – важное событие. Казалось, вся долина Напа съехалась сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Ним узнал многих из тех, кто олицетворял калифорнийское виноделие: Луи Мартини, Джо Хайтс, Джек Дэвис из «Шрамсберга», хозяин – Роберт Мондави, Питер Мондави из «Круга», Андре Челичефф, брат Тимоти из «Христианских братьев», Донн Шаппелле и многие другие. Губернатор Калифорнии был в командировке, но прислал своего заместителя. Присутствовало и множество журналистов, включая телевизионщиков с камерами.

Репортаж об обеде – который анонсировался как частный и неформальный – сегодня вечером или завтра утром прочитает или посмотрит большая часть Калифорнии.

За трапезой, где, разумеется, подавались вина долины Напа, последовали речи – к счастью, короткие. Выпили за здоровье Пола и Бет – присутствующие в едином порыве встали, чтобы приветствовать их овациями. В ответ почетный гость с улыбкой тоже поднялся на ноги и проговорил около получаса – душевно, тепло, красноречиво, будто непринужденно беседовал с друзьями. В самой речи не было ничего резонансного, никаких неожиданных откровений, лишь простые слова человека, который наконец-то вернулся домой.

– На тот свет я пока не собираюсь, – сказал Йель. – А кто собирается? Но когда придет мой черед, я хотел бы отправиться в вечность автобусом из долины Напа.

Сюрприз он приберег на конец речи.

– А пока этот автобус за мной не прибыл, я намерен вести активную и, надеюсь, небесполезную жизнь. Есть одна работа, которая, как меня уверяют, мне по силам и может принести пользу Калифорнии. После долгих раздумий, посоветовавшись с женой – которая беспокоилась, что иначе ей придется весь день терпеть мое общество (смех в зале), – я согласился занять пост в «Голден стейт системс». Не в качестве инспектора по счетчикам – к сожалению, зрение у меня уже не то (снова смех), – но в качестве члена правления и пресс-секретаря компании. Из почтения к моим сединам мне разрешили самому определять свои рабочие часы, так что в те дни, когда решу выйти на работу, я, пожалуй, буду приезжать сразу к обеду – тем более что он входит в соцпакет (громкий смех). Мой новый начальник, мистер Эрик Хамфри, сегодня здесь – наверное, приехал записать мой номер социального страхования (смех и одобрительные возгласы).

Позже Хамфри сказал Ниму:

– Старик настаивал на том, чтобы держать все в секрете, пока мы вели переговоры, а потом хотел объявить обо всем сам – так, как считал нужным. Вот почему я не мог сказать заранее. Придется тебе с ним поработать, чтобы ввести его в курс дела.

Тем временем достопочтенный судья Йель (звание сохранялось до конца жизни) завершил выступление и под продолжительные аплодисменты уселся на место, а вокруг Эрика Хамфри собрались репортеры.

– Детали еще прорабатываются, – сообщил им Хамфри, – но в целом мистер Йель будет играть именно ту роль, которую обозначил: пресс-секретаря, представляющего компанию как перед общественностью, так и перед комиссиями и законодательными органами.

Отвечая на вопросы журналистов, Хамфри выглядел довольным – и не без повода. Заполучить Пола Шермана Йеля на работу в ГСС было невероятной удачей. Йель не только пользовался огромным кредитом доверия – перед ним были открыты все двери калифорнийской верхушки, начиная с губернатора. Очевидно, что он станет своего рода лоббистом – и притом высочайшего калибра, хотя, разумеется, само слово «лоббист» никто и никогда не осмелится произнести в его присутствии.

Телевизионщики уже просили нового пресс-секретаря ГСС встать перед камерой, чтобы сделать официальное заявление – первое из многих. Некоторые из этих заявления мог бы сделать сам Ним, если бы не пустил по ветру свой шанс. Теперь, наблюдая со стороны, он ощутил укол зависти и сожаления.

Глава 6

– Помимо всего прочего нам пригодятся деньги, – сказала Ниму Бет Йель с откровенностью, которая, как он позднее понял, была ее отличительной чертой. – В Верховном суде не заработаешь, а жизнь в Вашингтоне дорогая, так что откладывать у нас почти ничего не получалось. Дедушка Пола основал семейный трастовый фонд, но им плохо управляли и там царит бардак. Вы не могли бы подбросить еще полешко?

Они сидели перед камином из природного камня, в небольшом уютном коттедже на винодельне, примерно в миле от зала, где проходил обед.

Владелец, пользовавшийся коттеджем только в летние месяцы, одолжил его Йелям, пока те не обустроят постоянное жилище.

Ним подкинул полено в камин к двум другим, частично обгоревшим, и раздул пламя, заплясавшее веселыми язычками.

Достопочтенный судья Йель полчаса назад покинул их, чтобы, как он выразился, «вздремнуть для подзарядки», пояснив: «Пользуюсь этим приемом уже много лет каждый раз, как чувствую, что внимание начинает рассеиваться. Некоторые коллеги делают то же самое прямо во время судебных заседаний».

До этого они часа два беседовали о том, как обстоят дела в «Голден стейт системс».

«Поговорить в уголке», как обещал Пол Йель, им с Нимом не удалось: на винодельне Мондави Йель нигде не мог укрыться от поклонников, – поэтому пригласил Нима к себе.

– Я, молодой человек, привык сразу брать быка за рога. Эрик сказал, что вы лучше всех сможете ввести меня в курс дела, – так давайте начнем.

И они начали. Пока Ним описывал текущую ситуацию в ГСС, корпоративную политику и насущные проблемы, Пол Йель время от времени задавал вопросы – проницательные и по делу.

Беседа оказалась для Нима бодрящим интеллектуальным упражнением – чем-то вроде игры в шахматы с сильным соперником. Память Йеля его поразила. Несмотря на возраст, тот прекрасно помнил молодость в Калифорнии, а его осведомленность об истории ГСС порой превосходила познания самого Нима.

Пока муж «подзаряжался», Бет Йель сервировала перед камином чай. Вскоре к ним вновь присоединился Пол.

– Я слышал: ты говорила про семейный трастовый фонд.

Жена подлила свежей воды в чайник и поставила перед Полом чашку.

– Я всегда знала, что у тебя необычайно длинные уши.

– Выросли за годы, проведенные в суде, пока я слушал, как мямлят адвокаты. Вы бы удивились, как много адвокатов мямлят, будто у них каша во рту. – Он повернулся к Ниму. – Фонд, про который говорит Бет, учредил дед в надежде, что государственная служба станет семейной традицией. Он считал, что тот, кто ее выбрал, не должен быть стеснен в финансах. В наши дни это не слишком популярная точка зрения, но я с ним согласен: слишком много видел на высоких должностях в Вашингтоне людей, еле сводивших концы с концами. В такой ситуации человек особенно падок на соблазны. – Судья отпил чаю, который налила ему жена, и заметил: – Послеобеденный чай – великое достижение цивилизации. Мы в долгу перед англичанами. За него и за наше законодательство. – Он поставил чашку на стол. – Так вот. Как верно сказала Бет, трастовым фондом управляли из рук вон. Пока служил в Верховном суде, я ничего не мог сделать, но сейчас пытаюсь понемногу все наладить.

– Мы не для себя стараемся, – вставила Бет Йель. – У нас есть внуки, и они, похоже, тоже собираются на государственную службу.

Ним понял, что трастовый фонд в семье Йель был больной темой.

Будто подтверждая это, Пол Йель проворчал:

– Фонду принадлежат винодельня, пастбище, два многоквартирных дома в городе… И можете себе представить? Все убыточное! Долги копятся, капитал уменьшается. На прошлой неделе я надавил на управляющего – поставил ему ультиматум, чтобы сократил расходы. – Он вдруг оборвал себя. – Ладно, Бет, мы уже утомили молодого человека своими семейными проблемами. Вернемся к «Господним свету и силе».

Услышав прозвище, которое ГСС дали калифорнийские старожилы, Ним рассмеялся.

– Я крайне обеспокоен терактами и убийствами, – сказал Пол Йель. – Как там называют себя те, кто взял ответственность?

– «Друзья свободы».

– Ах да. Интересный логический кульбит: «Или будьте свободными, как мы велим, или мы вас взорвем». Не знаете, полиция хоть немного продвинулась в расследовании?

– Не похоже.

– Зачем они это делают? – спросила Бет Йель. – Вот что не укладывается в голове.

– Мы кое с кем из коллег много думали и обсуждали, – произнес Ним.

– И что надумали? – поинтересовался Пол.

Ним замялся. Слова были сказаны импульсивно, и теперь, под пронизывающим взглядом судьи Йеля, он уже пожалел, что открыл рот. Однако на вопрос нужно было как-то отвечать.

Ним рассказал о возникшей у полиции версии, что «Друзья свободы» – маленькая группа, где главарем и идейным вдохновителем является один человек.

– Если предположение верно, получается, что если мы поймем, как мыслит главарь – мы называем его Икс, – то у нас будет больше шансов его поймать. А может, нам повезет и мы сумеем разгадать его планы и подготовиться.

Ним не стал говорить, что это ему пришла в голову такая идея – после последнего теракта, когда были убиты охранники. С тех пор он, Гарри Лондон, Тереза Ван Бюрен и Оскар О’Брайен уже трижды устраивали долгие мозговые штурмы, и, хотя пока не достигли конкретных результатов, все четверо чувствовали, что начинают лучше понимать логику неведомых подрывников и Икса. О’Брайен, который до сих пор винил Нима за слушания по Тунипе, поначалу был против, называя их собрания пустой тратой времени, но в конце концов присоединился к команде. Его обширная эрудиция и свойственная юристам привычка к анализу оказались очень полезными.

– Вы исходите из того, что Икс – мужчина, – пожал плечами Пол Йель. – А не думали, что группой руководит женщина?

– Думали, но мужчина более вероятен, и в первую очередь из-за магнитофонной записи, которую прислали после первого взрыва: на ней мужской голос. Логично предположить, что это и есть Икс. И потом, почти все вооруженные восстания в истории возглавляли мужчины. По мнению психологов, женщины привыкли мыслить логично, а планы революций обычно логикой не отличаются. Жанна д’Арк – исключение.

Пол Йель улыбнулся:

– Какие еще у вас предположения?

– Ну, хотя главарь не женщина, мы уверены, что женщина среди «Друзей свободы» есть – и скорее всего она близка с Иксом…

– Это почему?

– Причин несколько. Во-первых, Икс крайне тщеславен: это понятно по магнитофонным записям – мы их слушали много раз. Во-вторых, он очень маскулинный. Мы пытались уловить какие-нибудь намеки на гомосексуальность в словах или интонациях. Ничего. Напротив – тон, выбор слов… В общем, после многократного прослушивания записей мы сформулировали описание: «молодой энергичный мужчина».

Бет Йель, которая внимательно прислушивалась к рассказу Нима, сказала:

– Допустим, ваш Икс – мачо. И к чему это нас приводит?

– К женщине, – ответил Ним. – Рядом с таким мужчиной, как Икс, обязательно должна быть женщина – без нее он просто не сможет жить. И он должен ей доверять – как из практических соображений, потому что она всегда рядом, так и из тщеславия. Икс, судя по его записям, видит себя героем. Значит, он хочет, чтобы женщина тоже видела в нем героя. Для этого ей надлежит знать, чем он занимается, и, очевидно, в какой-то степени помогать ему.

– Что ж, в версиях у вас, похоже, недостатка нет, – кивнул Пол Йель. Похоже, выводы Нима его развлекли, но вызвали скепсис. – Я бы сказал, вы довели искусство предположения, чистой спекуляции до предела и сверх него.

– Наверное, да, – согласился Ним. Он был смущен и чувствовал себя глупо. В свете реакции достопочтенного судьи все, о чем он говорил, казалось неубедительным и абсурдным – особенно сейчас, когда он был один, без поддержки трех единомышленников. Он решил, что не станет рассказывать об остальных умозаключениях «аналитической группы».

Полиция, исходя из методов работы террористов и намеков в последней магнитофонной записи, была убеждена, что именно пресловутый Икс, главарь «Друзей свободы», убил двух охранников. Ним, Лондон, Ван Бюрен и О’Брайен, обсудив факты, пришли к тому же выводу. Кроме того, они после долгих дискуссий заключили, что и подруга Икса присутствовала на месте убийства. Рассуждали они так: последние взрывы были самой смелой на сегодняшний день затеей Икса, и, безусловно, он – осознанно или неосознанно – захотел бы, чтобы подруга видела его в действии. Таким образом, она становилась не только свидетельницей, но и соучастницей убийств.

Как это знание, точнее – эти умозаключения, помогут раскрыть личность Икса?

Ответ: никак. И все же они обнаружили его потенциальную слабость, уязвимость, которой теоретически можно воспользоваться.

Правда, теперь Ниму казалось, что все эти выводы не имеют ничего общего с реальностью. Завтра он обдумает, не стоит ли вовсе отказаться от идеи организовать мозговой центр. Пусть следствие ведут те, кому за это платят: полиция, ФБР, управление шерифа, – тем более что они все уже занимаются «Друзьями свободы».

Его мысли прервала вошедшая домработница Йелей.

– За мистером Голдманом приехала машина.

Эрик Хамфри прислал за ним второй служебный лимузин. Сам Хамфри уехал сразу же после обеда – у него была назначена другая встреча.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – сказал Ним Йелям. – Я на связи, сэр, в любой момент, как вам понадоблюсь.

– Уверен, это случится уже скоро, – ответил Пол Йель. – Мне понравилась наша беседа. – Его глаза лукаво блеснули. – По крайней мере, ее доказательная часть.

Ним решил про себя, что в дальнейшем, разговаривая с Полом Шерманом Йелем, будет строго придерживаться фактов.

Глава 7

Большой прорыв у Гарри Лондона произошел быстро и неожиданно.

Начальник отдела защиты собственности сидел в своем маленьком отсеке со стеклянными перегородками – постоянного помещения отделу до сих пор не дали, – когда услышал, что у секретаря снаружи звонит телефон. Мгновением позже трезвонить стал внутренний телефон на его собственном столе. Гарри Лондон лениво – потому что пребывал именно в таком настроении – поднял трубку. За последние пару месяцев его энтузиазм несколько увял: в плане расследования краж энергоресурсов ровным счетом ничего не происходило. В конце лета компьютерное исследование выявило целых тридцать тысяч потенциальных случаев незаконного использования ресурсов, и с тех пор Гарри Лондон, его заместитель Арт Ромео и остальные сотрудники отдела – теперь их имелось аж пять – проверяли всех подозрительных клиентов одного за другим. Как он прекрасно знал со времен службы в лос-анджелесской полиции, именно так по большей части и выглядели расследования – кропотливые, однообразные, утомительные.

Результаты радовали далеко не всегда.

Примерно в десяти процентах случаев удавалось собрать достаточно доказательств, чтобы обвинить клиента в мошенничестве и потребовать с него задолженность согласно расчетам компании. Еще в десяти процентах выяснялось, что потребитель ни в чем не виноват, а объем потребления низкий по другим причинам – например, благодаря честному энергосбережению. В остальных случаях прийти к однозначному выводу не удавалось. И даже там, где доказательства имелись, их далеко не всегда хватало, чтобы обратиться в суд. В целом процесс – для всех причастных – шел медленно и казался бесконечным. Вот почему в послеобеденные часы в середине декабря Гарри Лондон сидел в офисе, положив ноги на стол и откинувшись на стуле, и отчаянно скучал.

– Да? – сказал он в телефонную трубку.

– Мистер Лондон? – раздался из трубки едва слышный шепот.

– Да, я слушаю.

– Это Эрни, уборщик из «Зако». Мистер Ромео велел звонить ему или вам, если те парни снова объявятся. Так вот, они тут.

Гарри Лондон сбросил ноги со стола так быстро, словно они были на пружинах, и выпрямился на стуле.

– Те, кто делал подключения в обход счетчиков?

– Они, они самые. Приехали на грузовике, как тогда. Сейчас работают. Только я долго болтать не могу.

– И не надо, – сказал Лондон. – Слушайте внимательно. Запишите номер грузовика.

– Уже.

– Отлично! Мы сейчас приедем. Пока нас нет, ничего не делайте, чтобы не спугнуть. Если соберутся уезжать, попытайтесь задержать разговорами.

Лондон тем временем нажал на кнопку вызова секретаря.

– Попробую. – В шепоте звучало сомнение. – А вот мистер Ромео говорил, мне заплатят, если…

– Вы получите свое, дружище, обещаю. Сделайте, как я говорю. Скоро буду. – Лондон бросил трубку.

Его секретарь, молодая умница китаянка по имени Сьюзи, уже стояла в дверях.

– Позвоните лейтенанту полиции Винески. Если его нет, попросите кого-нибудь другого из следственного отдела: пусть приедут к «Зако». Скажите, у нас прорыв по тому делу, о котором я говорил Винески. Потом попробуйте дозвониться до Арта Ромео. Скажите ему то же самое. Пусть поднимает задницу и дует в «Зако». Ясно?

– Ясно, мистер Лондон.

– Молодец! – Лондон поспешил на выход, буквально вбежав в лифт, чтобы отправиться на подземную парковку.

По пути вниз он прикинул, что если поедет быстро и избежит заторов на дороге, то доберется до «Зако» за десять минут, а то и меньше.

* * *

В своих расчетах Гарри Лондон не учел два фактора: начинающиеся вечерние пробки на выезд из города и предрождественский шопинг, из-за которого в центре было полно народу. К его величайшей досаде, дорога до «Зако», находившегося на другом краю делового района, заняла двадцать минут. У здания он увидел полицейскую машину без опознавательных знаков, подъехавшую буквально секундами раньше. Оттуда выбрались двое полицейских в штатском. Одним из них был лейтенант Винески, и Лондон порадовался удаче: они с Винески дружили, так что можно было не тратить время на объяснение ситуации.

Лейтенант Винески тоже заметил Гарри Лондона и остановился его подождать. Вторым полицейским был следователь Браун, которого Лондон знал плохо.

– Что у тебя, Гарри? – Молодой, сообразительный и честолюбивый, Винески держал себя в форме и – в отличие от большинства коллег-следователей – хорошо одевался. Кроме того, он питал слабость к необычным делам, потому что они зачастую получали большой резонанс.

В полицейском управлении поговаривали, что Борис Винески взлетит высоко – возможно, на самый верх.

– Информация из первых рук, Борис. Пошли.

Втроем они поспешили к зданию.

Лет двадцать назад двадцатитрехэтажное железобетонное здание «Зако» было современным и модным – в таких бизнес-центрах частенько арендовали по несколько этажей преуспевающие брокерские компании или рекламные агентства. Теперь оно, как и другие в подобном стиле, выглядело «уставшим», и часть статусных арендаторов переехали в более новые постройки из стекла и алюминия. «Зако» по большей части не пустовало, но арендаторы были попроще и менялись чаще. Наверняка владельцы получали от него меньше денег, чем на пике процветания.

Фойе, отделанное искусственным мрамором, с шеренгой лифтов напротив главного входа, начинало заполняться уходящими с работы сотрудниками. Уворачиваясь от встречного людского потока, Лондон повел спутников к неприметной металлической двери, которую запомнил со времени своего первого, тайного визита сюда. За дверью была лестница на три подземных этажа.

По пути Гарри Лондон кратко пересказал двум полицейским, что услышал по телефону двадцать пять минут назад. Теперь, торопливо спускаясь по ступеням бетонной лестницы за пожарной дверью, он молился про себя, чтобы те, за кем они приехали, еще были на месте.

Электрическое и газовое оборудование – счетчики и контрольные панели – находилось в самом низу. Оттуда можно было следить за энергопотреблением здания – обогревом, лифтами, кондиционерами, светом.

У подножия лестницы тощий долговязый мужчина в комбинезоне, с растрепанными русыми волосами и щетиной на щеках, как будто что-то высматривал в мусорных баках. Он поднял голову, отошел от баков и направился к Гарри Лондону и детективам.

– Мистер Лондон? – Этот тихий голос Гарри слышал по телефону.

– Верно. Вы Эрни, уборщик?

Мужчина в комбинезоне кивнул:

– А вы не торопились.

– Неважно. Они еще здесь?

– Там, внутри. – Уборщик махнул рукой в сторону металлической двери – такой же, как на этажах выше.

– Сколько их?

– Трое. Слушайте, а деньги где?

– Да черт побери! – нетерпеливо воскликнул Лондон. – Получите вы свои деньги!

– Кто-нибудь еще здесь есть? – вмешался лейтенант Винески.

Уборщик с угрюмым видом покачал головой:

– Никого тут нет, кроме меня.

– Ладно. – Винески выступил вперед, показывая, что теперь главный он. – Действуем быстро. Гарри, ты замыкаешь. Когда зайдем, оставайся у двери до команды. – Уборщику он сказал: – Ждите здесь. – Винески взялся за металлическую дверь и скомандовал: – Вперед!

Дверь распахнулась, и все трое ворвались внутрь.

Внутри, у дальней стены в двадцати пяти футах от них, работали трое – позднее Гарри Лондон с удовольствием отмечал: «Прям как по заказу – все доказательства на блюдечке! Будто специально для нас постарались».

Трансформаторный шкаф, собственноручно установленный и собственноручно же запертый работниками ГСС, был открыт. Несколько переключателей, как выяснилось потом, были вскрыты, заизолированы внутри и вновь собраны. В результате объем потребления, фиксируемый счетчиком, снизился на треть. В нескольких футах от трансформатора частично виднелся нелегальный обвод газового счетчика. Вокруг были разложены рабочие инструменты: плоскогубцы, торцевые ключи, свинцовые пломбы для опечатывания и механический пресс для них (и то и другое – украденное в ГСС), а также кожух трансформаторного шкафа с ключом – также украденным.

– Полиция! – громко и четко объявил Винески. – Не двигаться! Ничего не трогать!

Двое из работников обернулись на звук открывающейся двери.

Третий, который, растянувшись на полу, возился с перепускной трубой газового счетчика, перекатился на бок, чтобы увидеть, что происходит, и быстро вскочил на корточки. На всех троих были аккуратные, напоминающие униформу комбинезоны с нашивками на плечах, где переплетались буквы К. Э. Г. Р. – как оказалось, обозначавшие: «Куэйл: электрические и газовые работы».

Ближе всего к дверям находился огромный бородатый детина с телосложением борца. Закатанные рукава обнажали выпуклые мышцы. Второй выглядел совсем юным, почти мальчишкой; узкое лицо было искажено страхом.

Бородач испугался меньше. Не обратив внимания на приказ не двигаться, он схватил тяжелый разводной ключ и, замахнувшись им, рванул вперед.

Гарри Лондон, который, как ему было велено, держался позади, увидел, что рука Винески скользнула под куртку. Мгновением позже в ней блеснул пистолет.

– Я отлично стреляю! – рявкнул детектив. – Только дернись – ногу прострелю! – И, видя, что нападавший заколебался, скомандовал: – Железку на пол, живо!

Второй следователь, Браун, тоже вытащил пистолет, и бородач неохотно повиновался.

– Эй ты, у стенки! – гаркнул Винески. Третий работник, постарше остальных, уже выпрямился и готов был улизнуть. – Никаких фокусов! Лицом к стене! Вы двое, встать рядом с ним!

Бородатый, злобно скалясь и с ненавистью глядя на полицейского, отступил. Молодой, побелевший и с трясущимися руками, поспешил выполнить приказ.

В наступившей тишине защелкнулись три пары наручников.

– Эй, Гарри, – позвал Винески, – теперь расскажи нам, что здесь к чему.

– Это те самые железные доказательства, которые мы искали, – заверил его начальник отдела защиты собственности. – Доказательства масштабных краж электроэнергии и газа.

– Готов поклясться в суде?

– Еще как. И не только я. Приведем столько экспертов, сколько понадобится.

– Отлично. Стоять как есть, не поворачиваться. Слушать меня, – обратился Винески к троим в наручниках. – Вы арестованы, и я обязан зачитать вам ваши права…

Произнеся все положенные формулы, он поманил рукой Брауна и Лондона, и, когда они подошли к входной двери, вполголоса сказал:

– Хочу разделить этих молодцев. Пацан, похоже, струсил. Наверняка расколется. Браун, звони в участок, пусть пришлют еще одну машину.

– Будет сделано. – Второй детектив убрал оружие и направился наружу.

Дверь на лестницу осталась открытой, и через несколько мгновений сверху послышался топот – кто-то спускался бегом. Лондон и Винески бросились было на звук, но тут же расслабились, когда появился Арт Ромео.

– Заплати уборщику. И взгляни на это, – сказал Гарри Лондон своему заместителю.

Коротышка с обычным жуликоватым видом огляделся вокруг и присвистнул.

– Если у тебя там фотоаппарат, начинай снимать, – посоветовал лейтенант Винески, знакомый с Ромео с тех пор, когда тот еще не работал в ГСС.

– Слушаюсь, лейтенант. – Ромео открыл черный кожаный кофр, висевший у него через плечо, и стал собирать фотовспышку.

Пока он фотографировал оборудование и следы незаконных работ, делая несколько дюжин снимков под разными углами, вернулся Браун с подкреплением – двумя полицейскими в форме.

Через несколько минут задержанных увели – молодого парнишку, по-прежнему напуганного, отдельно от других. Оставив одного из полицейских охранять место преступления, Винески двинулся следом, подмигнув Гарри Лондону.

– Хочу сам допросить пацана. Буду держать в курсе.

Глава 8

– Винески попал в точку, – сказал Гарри Лондон Ниму. – Пацан – ему, кстати, всего восемнадцать, только школу окончил, – раскололся и все выложил. А Винески и Браун с помощью этой информации раскрутили двух остальных.

С момента задержания в офисном центре «Зако» прошло четыре дня. Лондон сразу же сообщил Ниму о произошедшем, но вкратце. Теперь Ним пригласил его пообедать в столовую для руководителей, и Гарри дополнял историю подробностями.

– Давай, расскажи побольше, – сказал Ним. Они ненадолго сделали перерыв, чтобы отдать должное еде – тушеной баранине, которая была популярным «блюдом дня» и отлично удавалась повару.

– Так вот, Борис Винески говорит, что здоровяк – по фамилии Каснер – в основном помалкивает. Он тертый калач, есть приводы. Старший, который химичил с газовым счетчиком, кое-что выболтал, но потом закрылся. Впрочем, к тому времени это уже не имело значения. У полиции есть вся информация, и их машина в придачу.

– Верно, машина. Полиция ее забрала?

– А то! – В последнее время Лондон пребывал в приподнятом настроении. – Машина тоже набита уликами под завязку – там их еще больше, чем осталось в «Зако». Счетчики, пломбы, замки и ключи, перемычки для счетчиков – что душе угодно. И почти все, естественно, краденое: просто так этого не купишь. Очевидно, ребятам из «Куэйл» помогает кто-то в компании. Теперь мы ищем сообщника.

– А эта компания, «Куэйл», – про них что-то известно? – спросил Ним.

– До хрена всякого. Во-первых, улик в грузовике и в «Зако» хватило, чтобы Винески получил ордер на обыск в их офисе. Его дали так быстро, что полиция добралась туда раньше, чем они прознали про арест своих людей.

– Ешь, а то остынет, – сказал Ним. – Вкусная баранина.

– Отличная. Приглашай меня сюда почаще, ладно?

– Если будешь работать так же, как на прошлой неделе, в скором времени станешь обедать здесь регулярно.

Столовая для высшего – начиная от вице-президентов – руководства компании и их гостей была небольшой и скромно обставленной, чтобы не создавать у сторонних посетителей впечатления, будто компания тратит деньги на роскошь. Зато кормили здесь отлично – не в пример изысканнее, чем внизу, в столовой для персонала.

– Так вот, про «Куэйл», – продолжил Лондон. – Во-первых, они работают легально – большая компания, двадцать пять грузовиков. Дают заказы куче субподрядчиков помельче. Похоже – я сейчас передаю слова Винески – «Куйэл» использует легальный бизнес как прикрытие для воровства энергоресурсов, которым занимается с большим размахом. У них в офисе еще масса подозрительного – примерно то же, что было в грузовике в «Зако».

– Любопытно… Допустим, есть компания вроде «Куэйл», которая изначально работала по закону. Как вообще так получилось, что они занялись хищениями?

Лондон пожал плечами:

– Причина стара – деньги. Мы не все знаем, кое-что просто догадки, но, вероятно, «Куэйл», как многие сейчас, перестала приносить прибыль из-за высоких расходов. Зато если заниматься нелегальным бизнесом, с прибылями все в порядке. Почему? Потому что за незаконные работы можно получить в пять, шесть, семь раз больше, чем за обычные. А клиенты – такие, как «Зако», – рады платить, потому что для них все равно получается экономия. Плюс до недавнего времени им все сходило с рук, так что это были легкие деньги.

– Значит, там еще распутывать и распутывать? – спросил Ним.

– Огромный клубок, – кивнул Гарри. – Наверное, до выяснения полной картины пройдет еще несколько месяцев. Сейчас нам на руку вот что: во‐первых, делом заинтересовались в окружной прокуратуре, поставили на него прокурора, Винески с ним работает. Во-вторых, в «Куйэл» подробно фиксировали все выполненные заказы – и свои, и субподрядчиков.

– И эти записи теперь у полиции?

– Именно. Или уже в прокуратуре. Обнаружились при обыске. Единственная проблема – там нигде не обозначено, какие работы законные, а какие нет. Поэтому мой отдел помогает.

– Помогает?

– Проверяем все, что в «Куэйл» сделали за последний год. У них в нарядах на работы везде указаны материалы. Если мы сумеем доказать, что они краденые или использовались в незаконных целях – а во многих случаях это можно сделать, – то прокуратура получит отличное дело, готовое для суда.

Ним обдумал услышанное.

– А что насчет владельцев «Зако» и других клиентов «Куэйл»? Их тоже будем преследовать?

– Еще как! У «Зако» и у прочих должны быть финансовые документы об оплате счетов «Куэйл», и это целая новая ветка. – Лондон говорил со все возрастающим энтузиазмом. – Ним, мы разворошили осиное гнездо! Прогнозирую, что к концу расследования у нескольких важных персон в городе сильно пострадает репутация.

– Председатель захочет подробный отчет: сейчас – и дальше по ходу дела.

– Сделаем. Для тебя тоже.

– Как обстоят дела с персоналом? Тебе достаточно тех, кто есть?

– Пока не знаю, Ним. Может понадобиться больше. Скажу на следующей неделе.

– А что с тремя арестованными?

– Вышли под залог. Молодой под защитой полиции, его прячут. Пойдет на суде свидетелем обвинения. Кстати, он еще сказал, что в «Куэйл» не все бригады занимались незаконными заказами – только самые доверенные. Если удастся выяснить, какие именно, расследование сильно упростится.

– Меня одно удивляет, – покачал головой Ним. – В «Зако» все нелегальное оборудование уже было установлено, зачем бригада «Куэйл» приехала снова?

– Это жутко смешно. Точнее, для них-то грустно. Как пацан объяснил Винески, кто-то в руководстве «Зако» прослышал о нас с Артом Ромео – мол, что-то разнюхиваем. Они забеспокоились и решили воровать поменьше. И бригада приехала подшаманить то, что ставили до этого. Если бы они просто ничего не делали, мы бы так и ждали их там как бараны.

– Кстати, про баранину, – сказал Ним. – Возьми еще.

* * *

После обеда в тот же день, зайдя в кабинет Эрика Хамфри, Ним в общих чертах поведал председателю про отчет, который тому предстояло получить от начальника отдела защиты собственности.

– Можно считать, что это небольшой рождественский подарок.

Хамфри коротко улыбнулся, услышав про рождественский подарок – до Рождества оставалось пять дней, – и заговорил о другом. Ним знал, что у председателя сейчас на уме более серьезные проблемы: во‐первых, проект в Тунипе; во‐вторых, вода; в‐третьих, нефть.

Слушания Калифорнийской комиссии по энергетике о лицензировании ТЭС в Тунипе шли еще неспешнее, чем ожидалось: как выразился за день до этого Оскар О’Брайен, «улитка по сравнению с ними мчится со сверхзвуковой скоростью». Было ясно, что даже нынешний, первый этап слушаний займет еще несколько месяцев, а дальнейшие и вовсе растянутся на годы, не говоря уже о том, что прочие слушания: в Комиссии по коммунальным услугам, Совете по качеству водных ресурсов, Совете по качеству воздуха – даже не начинались.

О’Брайен пересмотрел первоначальный прогноз, что лицензирование займет шесть-семь лет.

– Такими темпами, как сейчас, разрешение на строительство мы получим только через восемь, а то и десять лет. Если вообще получим, – сказал он вчера.

Ситуация с другими проектами – ГАЭС на Дьявольских Вратах и геотермальной станцией в Финкасле – развивалась так же медленно.

Все это время Эрик Хамфри, Ним и остальное руководство ГСС чувствовали приближение судного дня – когда потребность в электроэнергии намного превысит имеющиеся мощности. Тогда и выяснится, что все непостроенные электростанции – в Тунипе, в Финкасле, на Дьявольских Вратах, где угодно, – отчаянно нужны. Но, увы, их нет.

Второй проблемой, беспокоившей председателя, была вода. Хотя с начала зимы прошло уже два урагана с дождем, сезонный объем осадков в Калифорнии был пока крайне мал, и это не могло не тревожить. Запасы воды в водохранилищах, опустошенных недавней засухой, на третью неделю декабря опустились гораздо ниже привычного уровня. А снегопадов, обычных для гор Сьерра-Невада и других районов, еще почти не было.

В год с хорошим объемом осадков зимние снега для большой энергетической компании вроде «Голден стейт системс» были чем-то вроде вклада в банке. Весной снег растает, полноводные реки и ручьи потекут с гор в долины и наполнят водохранилища, а летом обеспечат водой многочисленные ГЭС.

В следующем году, согласно прогнозам, которые получил Эрик Хамфри, объем электроэнергии, вырабатываемой ГЭС, может упасть на двадцать пять процентов из-за нехватки талых вод.

Далее – нефть.

Для «Голден стейт системс», как и для других энергетических компаний, нефть представляла собой огромный знак вопроса и самую большую потенциальную проблему.

Cегодня утром бизнес-колонка в «Хроникл-Уэст» описывала ситуацию так:

Угроза, связанная с зависимостью от нефти, подкрадывалась к нам исподтишка, как тигр, пока мы старательно ее не замечали – или не хотели замечать.

Все началось с падения курса доллара несколько лет назад. Наша «зелень», когда-то уважаемая, сильно ослабела и уже не была «на вес золота», потому что золотой стандарт для доллара упразднили во время президентства Никсона.

По мере того как из-за некомпетентности и политических игр в Вашингтоне курс стремительно снижался, государства – экспортеры нефти на Ближнем Востоке, в Северной и Западной Африке, а также Индонезия и Венесуэла, – поднимали долларовые цены в попытке компенсировать потери.

Это не сработало. Доллар продолжал падать и стоить меньше и меньше, потому что США платили (и продолжают платить) за импортную нефть гораздо больше, чем зарабатывают на экспорте. И чем больше долларов утекало в Саудовскую Аравию, Иран и другие страны, тем более активно их печатало казначейство США, продолжая удешевлять национальную валюту.

Затем наступил период экспериментов – таких, как оплата нефти с помощью «мультивалютной корзины» («мультивалютная корзина» – претенциозный термин, подразумевающий комбинацию немецких марок, голландских гульденов, французских и швейцарских франков, фунтов стерлингов, иен и долларов). Это тоже оказалось неэффективным, потому что слабый доллар и фунт тянули корзину вниз.

В конце концов экспортеры нефти потребовали, чтобы им платили в единственной валюте, которая за долгую историю человеческой цивилизации никогда не теряла ценности, – в золоте.

США отказались – и отказываются до сих пор (аргументация казначейства понятна: у США осталось не так много золота, поскольку огромные объемы были потрачены на попытки его «демонетизировать»; фактически в Форт-Ноксе и Федеральном резерве его хватит лишь на оплату годового импорта нефти – с небольшим избытком).

Вместо этого казначейство США, на протяжении десяти с лишним лет полагавшееся для оплаты счетов на печатный станок, предлагает снова пустить его в дело, напечатав еще больше бумажных долларов.

Однако на сей раз экспортеры нефти непреклонны. По сути, они заявляют: «Бумажные деньги мы можем напечатать сами, не отдавая за них нефть». И как анекдотический китаец из прачечной, который говорил: «Нет бумаська – нет рубаська», – ставят нам ультиматум: «Нет золота – нет нефти».

Похоже, ситуация патовая.

Да, поставки нефти пока не прекращены – это факт. Но есть и другой факт – через какой-нибудь год они вполне могут прекратиться.

Тем временем межправительственные переговоры продолжаются – а значит, компромисс возможен.

Поживем – увидим.

Общая неопределенность по поводу нефти нависла над ГСС зловещей тучей: больше половины генерирующих мощностей компании зависело от жидкого топлива, в первую очередь импортного.

Природный газ – прежде доступный энергоноситель – становился дефицитом.

Возможность одновременной нехватки нефти, газа и воды представляла собой кошмар, о котором и Эрик Хамфри, и Ним, и остальное руководство компании предпочитало лишний раз не думать. Или думать с содроганием.

* * *

– Как вы считаете, есть шанс, что губернатор публично поддержит проект в Тунипе? – спросил Эрик Хамфри у Пола Шермана Йеля. – В конце концов, на дворе нефтяной и газовый кризис; какие еще нужны аргументы в пользу строительства угольной ТЭС?

Пол Йель присоединился к Хамфри и Ниму вскоре после того, как Ним закончил доклад о воровстве энергоресурсов. Предыдущий день достопочтенный судья, он же новоиспеченный пресс-секретарь ГСС, провел в Сакраменто, в администрации штата.

– Губернатор все понимает, – сказал Йель, – и колеблется. Я виделся с ним вчера и убеждал сделать заявление в поддержку Тунипы. Я бы сказал, шансы – шестьдесят процентов против сорока.

– Рад слышать. – Хамфри моментально просветлел лицом, и Ним подумал: вот очередное доказательство, что председатель, наняв Пола Йеля, поступил мудро.

– Заверяю, джентльмены, в Сакраменто очень встревожены ситуацией с нефтью. Все, с кем я вчера разговаривал, включая губернатора, сознают, что независимо от того, удастся ли справиться с нынешним кризисом, продажу бензина придется ограничивать.

– По мне, так неплохо бы, – сказал Хамфри. – В Северной Америке привыкли к отвратительной расточительности в плане транспорта – огромные машины, жгущие бензин, будто его запас бесконечен. Европейцы считают нас безответственными, и они правы.

Ним подавил в себе желание напомнить, каких размеров автомобиль у самого председателя, но вместо этого обратился к Йелю:

– Надеюсь, в Сакраменто понимают, что использовать нефть для выработки электроэнергии гораздо рациональнее, чем расходовать ее как автомобильное топливо?

Пол Шерман Йель улыбнулся:

– Заверяю вас, я твержу про это при каждом удобном случае, как публично, так и приватно.

Ним вспомнил, что с неделю назад Йель как раз выступал в телепередаче «Встреча с прессой». Учитывая, как мало времени прошло с его назначения, бывший судья продемонстрировал удивительно глубокую осведомленность о делах ГСС. Ним, который смотрел программу дома, вновь ощутил сожаление, что больше не является пресс-секретарем компании, хотя, положа руку на сердце, не мог не признать, что его преемник справляется превосходно.

– Полагаю, у «Голден стейт системс» имеются планы и в области атомной энергетики? – спросил Пол Йель.

– Официально – да, – ответил Ним. – Две АЭС строятся – мы получили лицензии до того, как их фактически перестали выдавать. И мы подавали заявки на получение еще двух разрешений, но по ним все замерло. Так что на деле… – Он пожал плечами.

– Проблема в том, что шансов на утверждение новых АЭС в Калифорнии все меньше, – добавил Эрик Хамфри. – Единственное, в чем можно быть уверенным, это что дебаты по атомной энергетике с аргументами за и против будут идти и идти, причем безрезультатно. Мы не можем столько ждать. – Председатель вернулся к теме про нефть. – На месте арабских шейхов я бы тоже не стал продавать нефть за бумажки и потребовал золота – или по крайней мере обеспеченной золотом валюты. Может, США пойдет на компромисс и решится потратить часть золотого запаса, хотя надолго его не хватит?

– А у нас точно есть это золото? – спросил Ним. – Похоже, имеются сомнения.

Хамфри, кажется, был удивлен, а вот Йель, по чьим губам скользнула легкая улыбка, нет.

– Я подписан на рассылку финансовых новостей «Международный бюллетень Гарри Шульца», – сказал Ним. – Там много правдивой информации, которую газеты по каким-то причинам не хотят печатать. Так вот, Шульц писал о докторе Питере Бетере, адвокате из Вашингтона, который работал юристом в Экспортно-импортном банке США, и Эдварде Дюрелле, американском промышленнике. Они оба заявляют, что пресловутый золотой запас в Форт-Ноксе – надувательство, и на самом деле золота там гораздо меньше, чем все думают.

Пол Шерман Йель кивнул:

– В Вашингтоне многие о них слышали, хотя предпочитают не признаваться. Кстати, я тоже подписан на бюллетень Шульца.

– Бетер и Дюрелл утверждают, что в Форт-Ноксе не проводили аудит с тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, – объяснил Ним председателю. – И еще они говорят, что оставшееся золото не чистое, мол, это переплавленные монеты с примесью серебра, меди и сурьмы, те самые, которые отозвал президент Рузвельт, когда частный оборот золота в США объявили незаконным. Одно только это автоматически снижает его ценность на двадцать процентов, если не больше.

– Никогда о таком не слышал, – покачал головой Хамфри. – Интересно.

– И это еще не все, – продолжал Ним. – Есть мнение, что во время долларового кризиса в тысяча девятьсот шестидесятом году значительная часть золотого запаса была использована для поддержания курса доллара. Золото планировалось позднее возместить, однако ничего не сделали.

– Но зачем это скрывать? – спросил Хамфри.

– Ну, это как раз понятно, – вмешался Йель. – Если мир убедится, что у США меньше золота, чем мы утверждаем, начнется паническая продажа долларов. – Он задумчиво добавил: – Болтают, будто каждый министр финансов обязан дать подписку о неразглашении – и только потом узнает правду. Ясно одно: правительство не позволяет провести независимый аудит в Форт-Ноксе. Понятия не имею, правду ли пишут Бетер и Дюрелл, но случались истории и похлеще, особенно в Вашингтоне.

Эрик Хамфри вздохнул.

– Порой я жалею, что мой помощник так эрудирован, столько читает и обладает таким пытливым умом. Мало мне было тревог по поводу Тунипы, угля, воды, газа и нефти – теперь еще и золото к списку добавилось.

Глава 9

В обшитом красным деревом кабинете в штаб-квартире клуба «Секвойя» на Кейбл-хилл Лора Бо Кармайкл колебалась, задержав ручку над лежавшим на столе чеком на двадцать пять тысяч долларов.

Выплатить сумму предстояло из бюджета клуба, выделенного на специальные проекты, в адрес «света и силы для народа».

Это был второй платеж из общей суммы в пятьдесят тысяч, обещанной Дэйви Бердсону пять месяцев назад, в прошлом августе. Первую половину выплатили немедленно после конфиденциального соглашения между клубом «Секвойя» и ссдн. Теперь пришла пора выплатить вторую.

Чек уже подписал Родерик Притчетт, ответственный секретарь клуба «Секвойя». Чуть выше предстояло расписаться председательнице. Одной чернильной загогулиной – подпись Лоры Бо обычно была неразборчивой – она могла придать чеку официальную силу. И тем не менее медлила.

Решение о сотрудничестве между клубом «Секвойя» и ссдн повергало ее в мучительные сомнения – и тогда, сразу после принятия решения, и сейчас.

Сомнения лишь усилились после начала слушаний по Тунипе, где Дэйви Бердсон, по мнению Лоры Бо, вел себя отвратительно. Все ее существо восставало против низкопробных приемов, клоунады с игрой на публику, циничной апелляции к наименее интеллектуальной аудитории.

Теперь председательница вновь задавалась вопросом: неужели она ошиблась, подав решающий голос за сотрудничество и передачу денег? Что, если всеми уважаемый клуб «Секвойя» запятнал и опозорил себя этим союзом, ответственность за который ляжет на Лору Бо, если правда выплывет наружу – чего исключать нельзя?

Быть может, ей все же следовало занять сторону Присциллы Куинн, которая открыто высказала, что думает о Бердсоне? Ее слова врезались в память – и по-прежнему больно царапали: «Интуиция подсказывает, что доверять ему нельзя… у меня есть принципы – а у этого омерзительного субъекта, похоже, нет!» И еще: «Думаю, вы все пожалеете о своем решении. Прошу занести мое несогласие в протокол».

Лора Бо уже жалела. Так и не подписав чек, она отложила ручку и потянулась за трубкой интеркома.

– Родерик, вы не могли бы зайти ко мне?

Ответственный секретарь явился через пару минут.

– Не стоит ли нам пересмотреть решение о выплате второй половины суммы? Если первая была ошибкой, то мы по крайней мере могли бы ее не усугублять.

Притчетт, как всегда франтоватый и ухоженный, принял удивленный вид. И, чтобы выиграть время, прибег к излюбленному приему: снял очки без оправы и тщательно протер носовым платком.

– Не приходит ли вам в голову, госпожа председатель, что, отказавшись от выплаты, мы нарушим соглашение, которое другая сторона честно выполнила? – спросил он, когда наконец надел очки.

– А она выполнила? Что мы получили за наши двадцать пять тысяч – юродство Бердсона на слушаниях по Тунипе?

– Я бы не стал описывать поведение Бердсона как «юродство», – сказал Притчетт, очень аккуратно выбирая слова. – Его приемы, конечно, грубоваты – куда грубее, чем мы можем позволить себе, – но весьма действенны. Он добился, что внимание СМИ сосредоточилось на оппонентах проекта в Тунипе, в то время как доводы «Голден стейт системс» упоминались лишь вскользь. Он также успешно избавился от их главного свидетеля Голдмана – когда сначала спровоцировал его, а затем устранился и позволил ему настроить против себя всех, включая собственную компанию.

– Мне жаль его, – заметила Лора Бо. – Я давно знаю Нима Голдмана: он может заблуждаться, но это честный и искренний человек и не заслужил того, что случилось.

– В подобных делах нередко страдают участники – и их репутации, – чопорно проговорил Притчетт. – С точки зрения клуба «Секвойя», главное – победить. И полагаю, в отношении Тунипы победа будет за нами.

– Я никогда не считала, что побеждать нужно любой ценой, – ответила Лора Бо. – Такие доводы я уже слышала. И до конца жизни буду жалеть о том, что тогда не спорила.

Ответственный секретарь удержался от вздоха. Он не в первый раз сталкивался с преследующим миссис Кармайкл чувством вины за Хиросиму и Нагасаки и научился с этим справляться. Пришла пора поменять тактику.

– Я неправильно выразился. Я хотел сказать, что соглашение с Бердсоном поможет нам достичь наших целей – в высшей степени достойных, как мы оба знаем.

– Но куда именно идут наши деньги?

– Сколько-то – самому Бердсону, разумеется. В конце концов, он тратит свое личное время – ходит на слушания каждый день, опрашивает свидетелей, поддерживает интерес СМИ к себе и к противникам Тунипы. Далее, есть его сторонники. Он успешно заполняет ими зал на слушаниях, и это само по себе создает впечатление, что общественность активно и по собственной инициативе выступает против Тунипы.

– А вы хотите сказать, что это не так? Что Бердсон платит им за присутствие?

– Не всем. – Притчетт вновь очень аккуратно подбирал слова. Он разговаривал с Бердсоном и знал, как в действительности обстоят дела со зрителями, но не хотел вдаваться в подробности. – Скажем так: эти люди тоже несут расходы, пропускают работу и так далее. Кстати, те же самые сторонники – или другие, которых привлек Бердсон, – провели демонстрацию во время собрания акционеров «Голден стейт системс». Вы помните, он рассказывал нам о своих планах, когда мы встречались.

Лора Бо, похоже, была шокирована:

– Проплаченные демонстранты! Проплаченные беспорядки во время собрания акционеров! И все – на наши деньги. Мне это не нравится.

– Позвольте вам кое о чем напомнить, госпожа председатель, – сокрушенно заметил Притчетт. – Мы знали, на что идем, заключая соглашение с ссдн. Когда проводили заседание правления – мистер Ирвин Сондерс, миссис Куинн, вы, я, – мы понимали, что методы Бердсона могут быть… хм… нетрадиционными по сравнению с нашими. Несколько дней назад я просматривал записи с того августовского обсуждения; мы договорились, что о кое-каких вещах нам лучше не знать. Это, собственно говоря, прямая цитата мистера Сондерса.

– А Ирвин в тот момент понимал, какими методами пользуется Бердсон?

– Полагаю, – сухо произнес Притчетт, – как опытный юрист, он имел некоторое представление.

С этим было трудно спорить. И друзьям, и недругам Ирвина Сондерса было известно, что в суде он предпочитает побеждать любой ценой и не слишком разборчив в средствах.

Ответственный секретарь также держал в уме еще один факт, касающийся Сондерса, хотя и не упоминал об этом в разговоре с Лорой Бо.

В скором времени Родерик Притчетт собирался на покой. Сондерс, пользовавшийся большим влиянием, возглавлял в клубе «Секвойя» комитет по финансам – тот самый, которому предстояло решать, как высоко оценить деятельность Притчетта.

Пенсия в клубе не была гарантированной и не имела фиксированного размера: сумму устанавливал комитет, сообразуясь со стажем и заслугами будущего пенсионера. Родерику Притчетту, который за годы работы нередко подвергался критике, очень хотелось быть на хорошем счету у Сондерса в эти последние месяцы. Слушания по Тунипе и Дэйви Бердсон могли иметь решающее значение.

– Мистер Сондерс в восторге от усилий Бердсона по противодействию Тунипе. Бердсон обещал «атаковать «Голден стейт системс» по всем фронтам». Ссдн так и сделали. Также у нас была договоренность о неприменении насилия – как вы, возможно, помните, я особо это оговаривал. Бердсон и здесь сдержал слово.

– А вы не говорили с Присциллой Куинн? – спросила Лора Бо.

– Нет, – улыбнулся Родерик Притчетт. – Разумеется, миссис Куинн будет радоваться – торжествовать, я бы сказал, – если вы разорвете договор и откажетесь от второй выплаты. Полагаю, она расскажет всем и каждому, что была права, в то время как вы ошибались.

Это был ловкий ход.

Если сейчас отступить от договоренностей, все вспомнят, что именно голос Лоры Бо был решающим. Она попадет в крайне неловкое положение – не в последнюю очередь потому, что придется признать: двадцать пять тысяч долларов из бюджета клуба потрачены неразумно. И Присцилла Куинн с ее острым языком не обойдет это вниманием.

Женщина против женщины. И пусть Лора Бо отрицала женственность и твердо верила, что пол не должен влиять на ее позицию, в конечном счете исход дела решила именно ее женская гордость.

Она взяла ручку и, поставив подпись на чеке для ссдн, вручила его улыбающемуся Притчетту.

Чек был отправлен Бердсону по почте в тот же день.

Глава 10

– Нужно больше насилия! Больше, больше, больше! – крикнул Бердсон, яростно грохнув по столу кулаком. – Хренова куча насилия, чтобы всех встряхнуть! Кровь, грязь, жертвы, много жертв! Только так можно заставить тупое быдло поднять задницу и начать что-то делать. Ты не понимаешь?

Худое, аскетичное лицо Йоргоса Уинслоу Аршамбо, сидевшего напротив за грубым деревянным столом, вспыхнуло при последнем обвинении.

– Я понимаю, – возразил он, подавшись вперед. – Но нужны время и подготовка. Мы не можем взрывать по объекту каждую ночь.

– Не можете? – Бородатый здоровяк свирепо уставился на Йоргоса. – Мать вашу! Вы до сих пор только хлопушками баловались, а потом отдыхали тут целый месяц!

Беседа, которая быстро перешла в спор, происходила в подвальной мастерской арендованного дома, служившего убежищем для «Друзей свободы». Мастерская, как всегда, была завалена потенциально разрушительными инструментами и материалами: проводами, химикатами, часовыми механизмами и взрывчаткой. Бердсон явился минут десять назад, по пути предприняв все обычные меры предосторожности, чтобы остаться незамеченным.

– Я тебе уже говорил – денег достаточно, – продолжал лидер ссдн, и по его лицу пробежало подобие улыбки. – И я только что получил еще.

– Деньги важны, – согласился Йоргос. – Но мы рискуем собой. В отличие от тебя.

– Черт побери! Вы и должны рисковать. Вы – солдаты революции! И потом, я тоже рискую, только по-другому.

Йоргос поерзал. Разговор ему не нравился – так же как не нравилось растущее влияние Бердсона, который забирал все больше власти с тех пор, как его деньги пришли на замену иссякшим финансам самого Йоргоса. Никогда еще он не испытывал такой ненависти к матери-актрисе, которая поначалу, сама того не зная, спонсировала деятельность «Друзей свободы», а потом, перестав платить пособие через адвокатскую контору в Афинах, лишила их средств к существованию.

Недавно Йоргос прочитал в газете, что она серьезно больна, и понадеялся, что болезнь будет мучительной и сведет ее в могилу..

– Последняя атака была очень успешной. Мы добились отключения электричества на площади почти ста квадратных миль.

– Ну да. И какой прок? – На свой вопрос Бердсон тут же язвительно ответил сам: – Ни-ка-ко-го! Выполнили хоть одно наше требование? Нет! Ты замочил двух жалких марионеток-охранников. Кого это колышет? Никого!

– Признаюсь, я удивлен и обескуражен тем, что требования…

Бердсон перебил его:

– Да не будут их выполнять! Не будут, пока мы не завалим улицы трупами. Кровавыми, разлагающимися трупами. Пока мертвые не вгонят в панику живых. Каждая революция преподает нам этот урок! Потому что стадо тупых послушных буржуа ничего другого не понимает!

– Я знаю. Может, у тебя есть идеи получше…

– Еще какие! Слушай. – Бердсон заговорил тише, уже без гнева и насмешки в голосе, словно директор школы, отчитавший нерадивого ученика, теперь спокойно переходил к теме урока. – Во-первых, вспомним о своем кредо. Зададимся вопросом: почему мы делаем то, что делаем? Ответ прост: потому что существующие устои насквозь испорчены, прогнили, коррумпированы и духовно ничтожны. И что хуже всего, их невозможно поменять – попытки были, не получилось. Поэтому все, что есть, всю капиталистическую систему, которая служит богачам и душит бедняков, нужно разрушить, чтобы мы, борцы за идеалы и настоящие альтруисты, смогли построить новую, лучшую. Революционеры – единственные, кто видит это ясно. Именно к полному разрушению системы сейчас – вместе с другими единомышленниками – приступают «Друзья свободы».

Дэйви Бердсон вновь демонстрировал феноменальную способность менять облик, достойную хамелеона: теперь он напоминал то ли красноречивого университетского профессора, от ли восточного гуру, обращающегося к внутреннему «я» – не только Йоргоса, но и своему собственному.

– С чего же должно начаться разрушение? – продолжал он. – В идеале со всего. Но поскольку нас пока мало, мы выбираем общий знаменатель – электричество. Оно влияет на жизнь каждого. Оно – смазка на шестеренках капитализма. С его помощью угнетатели становятся еще богаче, а пролетариат получает мелкие удобства – подачки, которые создают у народа иллюзию свободы. Это инструмент влияния капитализма, это наркотик. Отрежь электричество, разрушь само ядро системы – и нанесешь смертельный удар прямо в сердце врага.

Йоргос просветлел.

– Ленин говорил: «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация…»

– Не перебивай! Я прекрасно помню, что сказал Ленин, – совершенно в другом контексте!

Йоргос затих. Таким он Бердсона еще не видел, хотя наблюдал его в разных образах. К тому же сейчас было не совсем понятно, кто из них главный.

– Мы убедились, что нарушить электроснабжение недостаточно. – Бердсон вскочил на ноги и принялся расхаживать взад и вперед. – Чтобы привлечь больше внимания к «Друзьям свободы», к нашим целям, мы должны ударить по людям, которые обеспечивают электроснабжение!

– Уже ударяли, – заметил Йоргос. – Когда взорвали электростанцию «Ла Мисьон», когда рассылали письма со взрывчаткой. Мы убили их главного инженера, их…

– Мало! Это капля в море! Я имею в виду что-то масштабное – чтобы жертв было не одна и не две, а сотни. Чтобы пострадали и посторонние – это покажет, что никому не отсидеться в стороне от революции. Вот тогда к нашим требованиям прислушаются! Тогда придет страх, а за ним и паника! И все – от власти до ее лакеев – бросятся выполнять наши приказы!

Дэйви Бердсон устремил глаза куда-то вдаль – явно за пределы мрачного, захламленного подвала. Казалось, он видел перед собой мечту, образ будущего – и на Йоргоса это действовало пьяняще и заразительно.

Перспектива новых жертв тоже будоражила. В ту ночь в Милфилде, убив двух охранников, он почувствовал было, что его мутит: в конце концов, он впервые убил кого-то своими руками, – однако тошнота быстро прошла, сменившись душевным подъемом и – к его удивлению – сексуальным возбуждением. В ту ночь он взял Иветту жестко, яростно, вновь и вновь проживая ощущение, которое испытал, когда снизу вверх мощным ударом вонзал нож в грудь первому охраннику. И теперь, слушая, как Бердсон разглагольствует о массовых убийствах, Йоргос почувствовал, что его мужской орган вновь подает признаки жизни.

– Возможность нам скоро представится.

Бердсон вытащил сложенный листок бумаги – страницу «Калифорния экземинер» двухдневной давности с обведенной красным карандашом заметкой в один абзац.

ВСТРЕЧА СВЕТЛЫХ ГОЛОВ

Угроза дефицита электроэнергии по всей стране будет обсуждена в следующем месяце на четырехдневной конференции Национального института электроэнергии, которая пройдет в отеле «Христофор Колумб». На мероприятие съедутся тысяча делегатов от предприятий коммунальной отрасли и производителей электроэнергии.

– Я разузнал подробности. Вот точные даты конференции и предварительная программа. – Он бросил на стол два машинописных листка. – Уточненную программу можно легко достать потом. Так мы будем знать, когда и где они собираются.

В глазах Йоргоса горел интерес, он уже и думать забыл о своем раздражении на Бердсона.

– Все эти важные шишки виновны в преступлениях против общества! Можно выбрать кандидатов и разослать им письма со взрывчаткой. Если начать сейчас…

– Нет! Так ты уничтожишь от силы полдюжины, а то и меньше, потому что после первого же взрыва они поймут, что происходит, и примут меры.

– Пожалуй, верно, – согласился Йоргос. – Тогда что?..

– Есть идея получше. Гораздо лучше. И масштабнее. – Бердсон позволил себе мрачноватую усмешку. – На второй день конференции ты со своими людьми установишь в отеле «Христофор Колумб» две группы взрывных устройств. Первая группа зарядов должна сработать точно по таймеру – скажем, в три утра. Они будут расположены на первом этаже и на галерее. Их цель – блокировать или разрушить выходы из здания, а также лестницы и лифты. Чтобы никто не смог эвакуироваться с верхних этажей во время второй серии взрывов.

Йоргос кивнул, сосредоточенно слушая указания.

– Через несколько минут после первой серии сработает вторая группа взрывных устройств – тоже точно по таймеру. Это будут зажигательные бомбы – сколько получится установить. От них начнется пожар, и все запылает.

На лице Йоргоса появилась широкая улыбка предвкушения.

– Гениально! – воскликнул он, задохнувшись от восторга. – Великолепно! И вполне нам по силам.

– Если все правильно организовать, с верхних этажей не спасется никто, – кивнул Бердсон. – К трем ночи уснут даже поздние пташки. Мы уничтожим всех до единого: участников конференции, их жен, детей и всех в отеле, кто окажется на пути у революции.

– Потребуется взрывчатка, много взрывчатки. – В мозгу Йоргоса бешено крутились шестеренки. – Я знаю, где и как ее достать, но это стоит денег.

– Я уже сказал – денег у нас куча. И для этого дела, и для других.

– Только часовые механизмы – я согласен, взрывы должны быть синхронизированы по времени – нужно закупать подальше, не в городе, понемногу и в разных местах, чтобы не привлекать внимания.

– Я куплю, – заверил Бердсон. – Поеду в Чикаго – это достаточно далеко. Составишь список необходимого.

Йоргос кивнул, все еще напряженно думая.

– Надо достать поэтажный план гостиницы. По крайней мере, первого этажа и галереи, которые будем минировать.

– Прямо точный план?

– Хотя бы общее расположение.

– Тогда сами нарисуем. Туда можно свободно зайти.

– И еще кое-что, – сказал Йоргос. – Несколько дюжин огнетушителей – переносных, красных.

– Огнетушители? Зачем? Мы ведь хотим устроить пожар, а не наоборот.

Йоргос хитро улыбнулся – настал его черед смотреть на собеседника сверху вниз.

– Огнетушители будут пустые, а внутрь поместим взрывные устройства. Я как раз думал… Огнетушитель можно поставить куда угодно – никто ничего не заподозрит, особенно в гостинице. И даже если заметит, решит, что руководство перестраховывается, вот и все.

Бердсон расцвел улыбкой и, потянувшись к Йоргосу, хлопнул по плечу.

– Коварный план! Коварный – и крутой!

– Потом найдем способ доставить их в гостиницу. – Йоргос по-прежнему размышлял вслух. – Вряд ли это сложно. Можно арендовать или купить грузовик, нанести поддельный логотип компании – будет выглядеть вполне официально. Напечатаем соответствующие документы – к примеру, заявку из гостиницы, – и раздадим нашим людям на случай, если их остановят и начнут расспрашивать. Дальше. Нужна форма – для меня, для остальных…

– С формой и с грузовиком – проблем никаких, – сказал Бердсон. – Заявку из гостиницы вместе состряпаем. – Он задумался. – Я прямо чувствую, как все складывается! Если сработаем гладко, все увидят нашу силу и будут из кожи вон лезть, чтобы выполнить наши требования.

– Насчет взрывчатки. Мне понадобятся десять тысяч долларов наличными, мелкими купюрами, в течение нескольких дней, а потом…

Со все возрастающим энтузиазмом они погрузились в планирование.

Глава 11

– Твои родители умудряются сделать событие из любого еврейского праздника, – сказал Ним за рулем «фиата», обращаясь к жене.

Руфь, сидевшая рядом на пассажирском сиденье, засмеялась. Вернувшись вечером с работы и собираясь в гости, Ним обратил внимание на то, что жена весела и пребывает в приподнятом настроении, хотя несколько последних недель была не в духе, а иногда выглядела совсем подавленной.

Стояла середина января – с момента разговора о разводе прошло три месяца. Тогда Руфь согласилась подождать немного, однако с тех пор ни один из них не поднимал тему вновь.

В целом их отношения – которые можно было охарактеризовать как «зыбкое перемирие» – не изменились. Впрочем, Ним старался вести себя внимательнее и продолжал проводить дома, с детьми, больше времени, чем обычно. Наверное, именно то, как счастливы в обществе отца Лия и Бенджи, удерживало Руфь от решительного шага. Сам Ним по-прежнему толком не понимал, как хотел бы разрешить ситуацию со своим браком. Тем временем разнообразные проблемы в ГСС обеспечивали ему такую нагрузку, что на другие заботы времени не оставалось.

– Я эти еврейские праздники совершенно не могу запомнить, – пожала плечами Руфь. – Как там говорил отец, что за день сегодня?

– Рош ха-Шана ла’Иланот – еврейский день деревьев. Я поискал в библиотеке на работе – название буквально переводится как «Новый год деревьев земли израильской».

– Новый год для еврейских деревьев? Или вообще любых?

– Лучше спроси у отца.

Они направлялись на другой конец города, на запад; Ним ловко лавировал между полосами в потоке машин, который, похоже, не иссякал ни в какое время суток.

Неделю назад Аарон Нойбергер позвонил ему на работу, чтобы пригласить на вечеринку в честь Ту би-Шват – это было другое, более распространенное название праздника. Ним сразу же согласился – отчасти потому, что тесть разговаривал с ним необычно тепло, отчасти потому, что чувствовал вину за то, как вел себя с Нойбергерами в прошлом, – и хотел воспользоваться шансом хоть немного ее искупить. Впрочем, все это не меняло его скептического отношения к их почти фанатичному следованию еврейским канонам.

К тому моменту как они подъехали к дому Нойбергеров, которые жили в просторной комфортабельной квартире в таунхаусе на две семьи в престижном западном пригороде, несколько машин уже было припарковано снаружи, а когда Ним и Руфь подошли ближе к дому, то услышали гул голосов, доносившийся из окон второго этажа. Ним с облегчением выдохнул, поняв, они не единственные гости: может, в присутствии чужих людей на него не обрушится обычная лавина личных вопросов, включая неизбежный – про бар-мицву Бенджи.

На входе Руфь коснулась мезузы на косяке двери и поцеловала руку, как делала всегда из почтения к родителям. Ним, который прежде отмахивался от этого обычая как от очередного суеверия, повинуясь внезапному порыву, сделал то же самое.

Стоило войти, как стало ясно: им здесь рады, особенно Ниму.

Аарон Нойбергер – коренастый, румяный и совершенно лысый – раньше поглядывал на Нима с плохо скрытым подозрением, но сегодня, когда пожимал зятю руку, взгляд из-под толстых стекол очков лучился дружелюбием. Рахиль, пышная женщина, с большим неодобрением относившаяся к диетам, сжала Нима в объятиях, а потом, отступив, окинула оценивающим взглядом.

– Моя дочь тебя совсем не кормит? На ощупь одни кости. Ладно, сегодня мы над этим поработаем.

Ниму было смешно – и одновременно он был тронут. Нойбергеры наверняка в курсе, что у них с Руфью не все благополучно, но все же переступили через себя, чтобы попытаться укрепить их брак. Ним искоса посмотрел на жену, которая улыбалась, глядя на это демонстративное радушие.

Руфь надела платье из серо-голубого шелка с мягкой драпировкой и жемчужные сережки в тон. Черные волосы были уложены в элегантную прическу, кожа бархатистая и чистая – хотя и бледнее обычного.

Когда они проходили внутрь, чтобы поздороваться с другими гостями, Ним прошептал:

– Ты сегодня прекрасно выглядишь.

Она бросила на него цепкий взгляд и вполголоса спросила:

– Ты хоть понимаешь, как давно ничего подобного мне не говорил?

Продолжить они не успели: их окружили люди, нужно было с кем-то знакомиться, кому-то пожимать руки. Из двух дюжин собравшихся Ним знал всего несколько человек. Большинство уже приступили к трапезе и держали в руках тарелки, наполненные вкусностями.

– Пойдем, Нимрод! – Теща сжала его руку железной хваткой и потащила из гостиной в столовую, где был сервирован роскошный фуршетный стол. – С остальными потом познакомишься. Пока подкрепись, а то скоро в обморок упадешь от голода, – скомандовала Рахиль и принялась накладывать ему еду на тарелку так щедро, будто завтра наступал Йом-Киппур, когда надо поститься. Стол ломился от разновидностей книшей, кишке в чолнте, кугеля с лапшой, голубцов и холодца. Было выставлено и сладкое – медовый торт, штрудель, пирожки с яблоками.

Ним налил себе белого израильского вина с виноградников Кармель.

Когда он вернулся в гостиную, стало ясно, зачем они сегодня собрались. Как объяснил хозяин дома, Рош ха-Шана ла’Иланот в Израиле отмечают, высаживая деревья, а в Северной Америке – угощаясь фруктами, которых еще не ели в этом иудейском году. Аарон Нойбергер и другие гости угощались фигами с расставленных по комнате блюд.

Помимо этого, Нойбергеры собирали пожертвования на посадку деревьев в Израиле. Несколько пятидесяти- и двадцатидолларовых купюр уже лежали на специальном серебряном подносе. Ним положил двадцать долларов и тоже взял с блюда плод.

– Да простится мне чудовищный каламбур, но, похоже, всем нам не по фигу, – донесся голос позади него.

Ним обернулся. Голос принадлежал маленькому пожилому человечку с пухлым жизнерадостным лицом и копной совершенно седых волос. Ним узнал его – врач-терапевт, к которому иногда обращались Нойбергеры.

– Добрый день, доктор Левин. – Ним отсалютовал ему бокалом. – Лехаим!

– Лехаим… Как ты, Ним? Тебя нечасто увидишь на наших еврейских сборищах. Удивлен, что ты заинтересовался Святой землей.

– Я не религиозен, доктор.

– Я тоже, Ним. В смотровом кабинете я ориентируюсь куда лучше, чем в синагоге. – Доктор доел фигу, которую держал, и выбрал на блюде еще одну. – Но мне нравятся ритуалы и церемонии – и древняя история нашего народа. Знаешь, евреев ведь связывает не религия, а ощущение общности, которому уже пять тысяч лет. Долгий, очень долгий срок. Никогда об этом не думал?

– Раз уж вы спрашиваете – думал, и в последнее время довольно много.

Старик бросил на него острый взгляд.

– Не находишь себе покоя, да? Все пытаешься понять, насколько ты еврей? Точнее, насколько можно быть евреем, если не погружаться в церемониальные хитросплетения, как старина Аарон?

Ним улыбнулся при упоминании тестя. Тот, в противоположном конце комнаты, отвел новоприбывшего гостя в уголок и с величайшей серьезностью расписывал ему историю Ту би-Шват: «…берет свое начало в Талмуде…»

– Что-то вроде того.

– Тогда позволь мне дать тебе совет, сынок. Ни о чем не тревожься. Делай как я: радуйся тому, что ты еврей, гордись достижениями нашего народа, а что до остального – выбирай, что тебе по душе. Если хочешь, отмечай священные праздники – лично я в эти дни беру выходной и еду на рыбалку, – а не хочешь, по мне, и в этом ничего зазорного нет.

Ним почувствовал, как в нем растет симпатия к жизнерадостному маленькому доктору.

– Отец моего отца был раввином – я хорошо его помню, такой добрый дедушка, – но отец порвал с религией.

– И ты задумываешься, не стоит ли тебе вновь к ней обратиться?

– Пожалуй, хотя не слишком всерьез.

– В любом случае – забудь. Ни тебе, ни мне не удастся так вывернуть мозги, чтобы стать практикующим иудеем. Попробуй сходи в синагогу – и тут же это поймешь. То, что ты чувствуешь, – просто ностальгия, тоска по прошлому. Ничего дурного в ней нет, но не стоит искать более глубоких причин.

– Может быть, – задумчиво сказал Ним.

– Скажу тебе еще кое-что. Такие, как мы, вспоминают об иудаизме примерно так же, как вспоминают старых друзей. Да, мы их любим и нам порой неловко, что мы давно не виделись… Я тоже все это испытал, когда ездил с группой в Израиль.

– С религиозной группой?

– Нет. Поехали бизнесмены, несколько врачей вроде меня, пара адвокатов. – Доктор Левин усмехнулся. – Почти ни у кого не было с собой кипы. Мне пришлось одолжить ее, когда я пошел к Стене плача в Иерусалиме. И все равно, сильное было переживание. Я ощутил единение, гордость… Ощутил, что я – еврей и всегда им буду!

– А у вас есть дети? – спросил Ним.

Доктор покачал головой:

– Нет. Моя дорогая жена – упокой Господь ее душу!.. – мы с ней всегда сожалели, что не получилось.

– У нас двое: девочка и мальчик.

– Да, помню. Ты из-за них стал задумываться о религии?

Ним улыбнулся:

– Похоже, вы сами знаете все ответы.

– Видимо потому, что все их не раз слышал. Я давно живу на свете. Не тревожься о детях, Ним. Научи их быть порядочными людьми – уверен, ты так и делаешь. В остальном они сами разберутся.

Следующий вопрос напрашивался. Ним поколебался, потом все-таки спросил:

– Поможет ли бар-мицва моему сыну разобраться?

– Ну, хуже ему не будет, правда? Не то чтобы ты подвергал его какой-то опасности, отправляя в хедер? И потом, после бар-мицвы всегда бывает отличная вечеринка. Встречаешься со старыми друзьями, ешь и пьешь больше, чем следует, зато получаешь удовольствие.

Ним широко улыбнулся:

– Самые разумные слова, которые я слышал на эту тему!

Доктор Левин кивнул со знающим видом:

– Скажу еще кое-что. Твой мальчик должен иметь выбор – это его право, его наследие. Подготовка к бар-мицве даст ему выбор. Это все равно что открыть дверь – а дальше ему решать, заходить или нет. Потом, позже, он может пойти по пути Аарона, а может – по твоему и моему. Или выбрать какой-нибудь третий. Что бы он ни решил, это уже не наше дело.

– Спасибо, – сказал Ним. – Вы мне сильно помогли.

– Я рад. Консультация бесплатная.

Пока они разговаривали, гостей прибавилось, и гул голосов стал громче. Добродушный собеседник Нима улыбался и кивал – очевидно, был знаком почти со всеми. Его взгляд упал на Руфь Голдман, которая беседовала с какой-то женщиной – Ним узнал в той профессиональную пианистку, часто дававшую благотворительные концерты в пользу Израиля.

– Твоя жена сегодня прекрасно выглядит, – заметил доктор Левин.

– Да, – ответил Ним, – я ей так и сказал, когда мы пришли.

Доктор кивнул.

– Она прекрасно скрывает свои проблемы и свою тревогу. – Он замолчал, потом добавил: – Это и моя тревога.

Ним посмотрел на него с удивлением.

– Вы сейчас про Руфь?

– Конечно. – Левин вздохнул. – Иногда мне жаль, что я вынужден лечить пациентов, которые мне небезразличны. Я знаю твою жену с тех пор, как она была маленькой девочкой. Надеюсь, ты понимаешь: мы делаем все возможное. Все.

– Доктор… – Ним почувствовал внезапный укол страха, холодный спазм где-то в животе. – Доктор, я ни малейшего понятия не имею, о чем вы говорите.

– Да? – Теперь был удивлен его собеседник, на лице которого отразилась смесь замешательства и вины. – Ты не в курсе?

– В курсе чего?

– Друг мой. – Доктор Левин положил руку ему на плечо. – Я совершил ошибку. Врачебная тайна – святое право пациента, каждого пациента. Он должен быть защищен от болтливых врачей. Но ты муж Руфи. Я думал…

– Господи, да что за тайна? – не выдержал Ним.

– Прости. – Доктор Левин покачал головой. – Спроси у Руфи. И скажи ей, что я сожалею о своей несдержанности, но также – что, по моему мнению, тебе нужно знать.

Смущенный, доктор поспешно отошел в сторону.

Следующие два часа были пыткой. Ним соблюдал все социальные ритуалы, знакомился с людьми, участвовал в разговорах, отвечал на вопросы тех, кто знал о его работе в ГСС, и все это время думал только про Руфь. Что подразумевал Левин, когда сказал: «Она прекрасно скрывает свои проблемы и свою тревогу» и «…мы делаем все возможное»?

Дважды он проталкивался сквозь толпу болтающих гостей к жене, но убеждался, что побеседовать без посторонних ушей не удастся. Ним понял, что придется подождать, пока они не окажутся вдвоем в машине по дороге домой.

Наконец вечеринка стала подходить к концу. На серебряном подносе выросла горка пожертвований на посадку деревьев в Израиле. Аарон и Рахиль Нойбергер, стоя в дверях, прощались с гостями, желали им спокойной ночи.

Руфь принесла из спальни свой палантин, и они засобирались домой.

К этому моменту гости почти разошлись, и им удалось улучить минутку наедине с родителями Руфи.

– Может, еще посидите? – спросила мать, когда Руфь целовала их на прощание.

Руфь покачала головой:

– Уже поздно, мама, мы оба устали. Ним в последнее время много работает.

– Если он много работает, корми его получше! – парировала Рахиль.

Ним усмехнулся.

– Я сегодня съел столько, что хватит на неделю. – Он протянул руку тестю. – Пока мы не ушли, хочу вам кое-что сказать. Я решил записать Бенджи в хедер – пусть у него будет бар-мицва.

На несколько секунд наступило молчание, потом Аарон Нойбергер молитвенно воздел руки вверх:

– Слава Господу, создателю Вселенной! Дай нам всем дожить в здравии до этого славного дня! – Глаза его за толстыми стеклами очков увлажнились.

– Мы еще поговорим подробнее… – начал было Ним, однако договорить не смог – родители Руфи разом сжали его в объятиях.

Руфь ничего не сказала, но несколькими минутами позже, когда они уже сидели в машине и Ним тронулся с места, повернулась к нему.

– Ты прекрасно поступил, хоть тебе и пришлось отказаться от своих убеждений. Что тебя сподвигло?

Он пожал плечами.

– Иногда я уже и сам не знаю, каковы мои убеждения. Твой друг, доктор Левин, помог мне привести мысли в порядок.

– Да, – кивнула Руфь. – Я видела, как ты с ним разговаривал. Долго.

Ним крепче сжал руль.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Ты о чем?

– О том, почему ходила к доктору Левину, почему встревожена и почему скрываешь это от меня. Ах да, твой доктор попросил передать, что он извиняется за свою несдержанность, но что мне нужно это знать… что бы это, черт побери, ни было!

– Да. Наверное, пора, – согласилась. В безжизненном голосе не осталось и следа от прежней веселости. – Только можно подождать до дома? Я тебе все расскажу, как приедем.

Остаток пути они провели в молчании.

* * *

– Я бы выпила виски с содовой, – сказала Руфь. – Нальешь?

Они сидели дома, в маленькой уютной гостиной, приглушив свет. Был уже почти час ночи, и Лия и Бенджи давно спали наверху.

– Конечно.

Просьба была необычной: Руфь редко пила что-то крепче вина. Ним прошел к буфету, служившему у них баром, смешал напиток для нее и плеснул себе коньяку. Затем, вернувшись к жене, сел напротив. Она отхлебнула треть стакана одним глотком и, поморщившись, поставила на столик.

– Ладно, выкладывай, – сказал Ним.

Руфь набрала воздуха в грудь:

– Помнишь, шесть лет назад я удаляла родинку?

– Помню. – Как ни странно, Ним думал про эту родинку совсем недавно – той ночью, когда Руфь уехала, а он остался дома один и решил отправиться в Денвер. Он заметил ее на портрете жены в гостиной, где Руфь была изображена в вечернем платье с открытыми плечами. Ним снова бросил взгляд на картину: памятная ему родинка все так же чернела на левом плече. – И что с ней?

– Это была меланома.

– Что?

– Меланома – родинка, в которой могут быть раковые клетки. Поэтому доктор Миттельман – он меня лечил тогда – посоветовал ее удалить. Я согласилась. Другой врач, хирург, сделал операцию. Вроде бы ничего страшного, они оба меня заверили, что все чисто и процесс не успел пойти дальше.

– Да, я помню, Миттельман это говорил. – Ним тогда встревожился, но врач утверждал, что все в порядке, а удаление всего лишь предосторожность, не больше. Как только что сказала Руфь, это было шесть лет назад. Подробности уже изгладились у Нима из памяти.

– Они оба ошибались, – едва слышно промолвила Руфь. – Там были злокачественные клетки. И их не удалили полностью. Теперь… пошли метастазы… в других местах. – Последние слова она выдавила с трудом. И будто прорвалась плотина – Руфь полностью утратила контроль над собой. Вместо выдоха у нее вырвался вой, и все тело затряслось от рыданий.

Несколько секунд Ним сидел неподвижно – беспомощный, онемевший, не в силах осознать услышанное и тем более поверить в это. Постепенно слова дошли до его сознания. Он бросился к Руфи и прижал ее к себе, охваченный бурей разнообразных эмоций: ужасом, виной, болью, жалостью, любовью.

Крепко обняв жену, он попытался ее успокоить:

– Милая моя, почему ты мне ничего не говорила? Господи, почему?

Она ответила приглушенно, сквозь рыдания:

– Мы отдалились… не было любви, как раньше… я не хотела просто жалости… у тебя была другая жизнь… другие женщины…

Нима захлестнула волна стыда и отвращения к себе. Выпустив Руфь из объятий, он не раздумывая упал перед ней на колени и, взяв ее руки в свои, произнес:

– Знаю, теперь поздно, но я прошу у тебя прощения. Я вел себя как идиот – слепой, эгоистичный…

Руфь покачала головой: она, как было ей свойственно, уже отчасти овладела собой.

– Не надо, зачем ты так!

– Но так и есть. Раньше я не понимал. А теперь понял.

– Я уже сказала: не хочу одной жалости, без любви…

– Посмотри на меня! – взмолился Ним, а когда она подняла голову, мягко сказал: – Я люблю тебя.

– Ты уверен, что говоришь это не потому…

– Я сказал, что люблю тебя, и это правда. Наверное, всегда любил – просто запутался и наделал глупостей. Может, нужно было что-то такое, чтобы я понял… – Он осекся, потом снова взмолился: – Еще ведь не слишком поздно?

– Нет. – На лице Руфи появилось подобие улыбки. – Я не смогла тебя разлюбить, хотя ты и вел себя как скотина.

– Признаю.

– Что ж, возможно, мы в долгу у доктора Левина.

– Послушай, милая… – Он отчаянно искал слова, желая ее ободрить. – Мы будем бороться вместе. И никаких больше разговоров о том, чтобы разъехаться или развестись.

– Я никогда этого не хотела, – сказала она громко и уверенно. – Ним, дорогой, обними и поцелуй меня!

Он так и сделал – и пропасть между ними вдруг схлопнулась, будто ее никогда не было.

– Ты не слишком устала, чтобы мне все рассказать? Сегодня? Сейчас?

Руфь покачала головой:

– Мне самой этого хочется.

Весь следующий час она говорила, а Ним слушал, время от времени вставляя вопросы.

Месяцев восемь назад Руфь обнаружила на шее слева небольшое уплотнение. Доктор Миттельман в прошлом году отошел от дел, и она отправилась к доктору Левину.

Доктору уплотнение не понравилось, и он направил ее на анализы, включая рентген груди, КТ печени и остеосцинтиграмму. Именно из-за процедур, занявших долгое время, Руфь и стала частенько отсутствовать дома днем, что заметил Ним. Анализы показали: злокачественные клетки, которые спали в течение шести лет, внезапно распространились по телу.

– Я не знала, что думать и делать.

– Надо было сказать мне, пусть даже у нас были не лучшие времена! – запротестовал Ним.

– Ты был занят другим. Как раз произошел взрыв на «Ла Мисьон» и погиб Уолтер. В общем, я решила молчать. Сама заполнила документы на страховку и обо всем позаботилась.

– И твои родители не знают?

– Нет.

Получив результаты исследований, Руфь стала раз в неделю посещать местную больницу, где амбулаторно проходила химиотерапию и иммунотерапию. Из-за этого она снова уходила днем из дома.

Иногда ее тошнило, она похудела, но ей все удавалось скрывать, в том числе и потому, что Ним был безучастен.

Он обхватил голову руками – стыд нахлынул с новой силой. Он-то считал, что Руфь встречается с другим мужчиной, а она…

Позднее доктор Левин сказал Руфи, что в Нью-Йорке, в Онкологическом центре имени Слоуна – Кеттеринга разработали новый метод лечения. Он рекомендовал съездить туда и разузнать. Руфь отправилась в Нью-Йорк на две недели, чтобы пройти обследование.

Это был тот самый отъезд, который Ним воспринял так равнодушно – максимум как досадное неудобство. Он не знал, что сказать.

– Что было, то было, – пожала плечами Руфь. – Ты ведь не знал.

Ним задал вопрос, ответа на который страшился больше всего:

– И что они обещают? Какой прогноз?

– Во-первых, лечения нет. Во-вторых, операцию делать поздно. – Голос Руфи звучал спокойно: она вновь овладела собой. – Возможно, я проживу много лет – хотя сколько именно, никто не знает. И еще: я сомневаюсь насчет центра Слоуна – Кеттеринга. Они там разрабатывают терапию с применением СВЧ-излучения: нагревают опухоль, а потом облучают радиацией, – так есть шанс ее уничтожить… или нет. – Она устало усмехнулась. – Думаю, ты понимаешь: я выяснила что могла.

– Я бы хотел сам поговорить с доктором Левином – завтра, – сказал Ним и тут же поправился: – То есть, получается, уже сегодня. Ты не возражаешь?

– Возражаю? – Руфь вздохнула. – Нет, я не возражаю. Так здорово, когда можно на кого-то опереться. Ах, Ним, ты мне был так нужен!

Он снова обнял ее, а вскоре, потушив свет, повел наверх.

Впервые за долгие месяцы Ним и Руфь спали в одной постели, а ранним утром, когда забрезжил рассвет, занялись любовью.

Глава 12

Сверкнуло лезвие ножа. Брызнула кровь. Ним, наблюдавший за процедурой кастрации, почувствовал легкую тошноту.

– Радуйтесь, что вам выпало быть мужчиной, а не евнухом, – усмехнулся рядом с ним судья Йель.

Они шли по узкому мостику над загоном на скотооткормочной ферме в самом сердце сельскохозяйственных угодий Калифорнии – долине Сан-Хоакин. Ферма в числе прочих объектов принадлежала трастовому фонду семьи Йель.

– Меня угнетает сама мысль, что существо лишают его мужественности, – признался Ним.

Он прилетел рано утром, чтобы ввести Пола Йеля в курс дела относительно использования электроэнергии в сельском хозяйстве. Калифорнийские фермеры потребляли ее в огромных объемах: одну десятую всей выработки ГСС. Не будет электричества – фермерство зачахнет, а без фермерства, в свою очередь, прекратится процветание Калифорнии.

Позднее в тот же день бывшему члену Верховного суда надлежало представлять ГСС на региональных слушаниях по проекту в Тунипе. На сессию, организованную Комиссией по энергетике, приглашали местную администрацию и жителей, чтобы заслушать их мнения об энергетических потребностях данной местности. Некоторые называли подобные заседания бродячим шапито. Фермеры долины Сан-Хоакин, видевшие, что дефицит электроэнергии угрожает их работе, были одними из самых ярых сторонников строительства ТЭС в Тунипе.

Разумеется, ожидались и оппоненты.

По-прежнему наблюдая за происходящим внизу, Йель сказал Ниму:

– Я понимаю, что вы имеете в виду, говоря о лишении мужественности – даже у животных. Хотя если ты фермер, о таких вещах вообще не думаешь.

– Вам нравится быть фермером?

– Фермером выходного дня? Не уверен. – Старик нахмурился. – В основном я сижу над бухгалтерскими книгами, пытаясь понять, почему ферма не приносит прибыли – как и остальная собственность трастового фонда.

– Все, что я здесь вижу, вроде бы работает эффективно, – пожал плечами Ним.

– Эффективно, но затратно.

Телят, рожденных на пастбище и подрощенных там же до шести месяцев, привезли на откормочную ферму, чтобы набрали вес к продаже. Приемом телят заправляли пятеро ковбоев – одетых в джинсы мужчин средних лет.

Для начала полдюжины бычков загоняли в круглый загончик. Потом, тыкая электрическими погонялками, их заставляли идти в узкий проход с высокими бетонными стенами и открытым верхом. Каждое животное щедро поливали дезинфицирующим раствором, чтобы избавить от паразитов.

Проход с ужасавшей Нима неизбежностью вел к гидравлическому зажиму – устройству наподобие металлической клетки. Когда бычок входил внутрь, она сжималась, крепко удерживая его на месте и оставляя свободной только голову. Бычка поднимали над землей, причем он отчаянно мычал – не без оснований, как выяснялось в следующие минуты. Сперва в каждое ухо выдавливали из спринцовки машинное масло – от клещей. Затем в мычащий рот вливали здоровенный шприц микстуры от глистов. После этого тяжелыми ножницами отрезали концы рогов, оставляя обнаженной их мягкую, кровоточащую сердцевину. Одновременно воздух наполнял резкий, тошнотворный запах жженой шерсти и мяса – к боку животного прижимали раскаленное докрасна клеймо.

Движение рычага – и раздавалось шипение сжатого воздуха, а зажим поворачивался на девяносто градусов вбок. Там, где был «низ», ковбой открывал небольшое окошко. Через это окошко он вставлял баллон с антисептиком, распылял его на гениталии бычка, потом ставил баллон на место и брал нож. Протянув руку внутрь клетки, ковбой разрезал ножом мошонку, вытаскивал яички, нащупав их пальцами, отрезал и кидал в стоявший рядом контейнер. На открытую кровоточащую рану вновь распыляли антисептик. И все было кончено.

Вол, лишенный теперь иных желаний, кроме пищевых, будет быстро нагуливать вес.

Гидравлический зажим открывался, и животное, все еще истошно мычащее, выбегало в следующий загон.

Процедура занимала не более четырех минут.

– Все стало быстрее и проще, чем раньше, – сказал Йель. – Во времена моего дедушки – да и потом, еще сравнительно недавно – бычка сперва нужно было заарканить и подтянуть к себе на веревке. В наше время ковбои редко ездят на лошади, а большинство и не умеют.

– Современные технологии дешевле? – спросил Ним.

– На самом деле – нет. Нас губят взвинченные цены на все – людской труд, материалы, корма, электроэнергию… особенно на электроэнергию. К примеру, на электричестве работает мельница, которая смешивает корм для сорока тысяч голов скота. А вам известно, что загоны ярко освещены всю ночь?

– Насколько я понимаю, чтобы бычки видели корм и у них просыпался аппетит, – сказал Ним.

– Верно. Они меньше спят, больше едят и быстрее набирают вес. Но счета астрономические.

– Где-то я это слышал… – пробормотал Ним.

Йель засмеялся:

– Я прямо как недовольный потребитель, да? Ну что ж, сегодня я уже велел управляющему трастовым фондом, Иэну Норрису, урезать затраты: экономить, уменьшать отходы, беречь ресурсы. У нас нет иного выхода.

Норриса Ним видел ранее тем же утром: мрачный мужчина под шестьдесят, державший офис в городе и управлявший еще несколькими объектами помимо трастового фонда Йелей. Что-то подсказывало Ниму, что Норрису больше нравилось, когда Пол Шерман Йель сидел в Вашингтоне и не вмешивался в дела фонда.

– Вообще я хотел бы продать эту ферму, – продолжил Йель, – и еще кое-что из дедушкиного наследства. Только время неподходящее.

Пока они разговаривали, Ним продолжал смотреть на проходивших внизу бычков. Кое-что его удивило.

– Вот этот, последний… И тот, что прошел до него… Их не кастрировали. Почему?

Стоявший рядом ковбой обернулся, услышав вопрос Нима. Смуглое мексиканское лицо расплылось в широкой улыбке. Улыбнулся и судья Йель, а потом, доверительно наклонившись, сказал:

– Ним, сынок, открою тебе секрет: два последних – телочки.

* * *

Они пообедали во Фресно, в ресторане «Виндзор» отеля «Хилтон». Во время обеда Ним продолжал рассказывать Йелю о делах. Задача оказалась достаточно легкой. Стоило привести какой-то факт или статистическую информацию, как судья Йель немедленно их запоминал. Он редко просил что-либо повторить, а его пытливые, острые вопросы выдавали быстроту ума и отличное умение схватывать общую картину. Ниму оставалось надеяться, что, когда ему самому исполнится восемьдесят лет, он будет соображать не хуже.

Значительная часть беседы была посвящена воде. Девяносто процентов электроэнергии, потребляемой фермерами плодородной долины Сан-Хоакин, использовалось для того, чтобы качать из скважин воду для ирригации. Соответственно перебои в энергоснабжении означали бы катастрофу.

– Я еще помню времена, когда большую часть долины занимала пустыня, – задумчиво произнес Пол Йель. – Никто не верил, что здесь что-нибудь будет расти. Индейцы называли окрестности Пустой долиной.

– Они не слышали об электрификации сельской местности.

– Да, она творит чудеса. Как там сказано в Книге пророка Исайи? «И возрадуется страна необитаемая и расцветет как нарцисс». – Йель усмехнулся. – Наверное, мне следует упомянуть об этом на слушаниях. Цитата-другая из Библии всегда повышает уровень выступления, да?

Прежде чем Ним успел ответить, к их столику подошел метрдотель.

– Мистер Йель, вам звонят. Если угодно, можете поговорить со стойки администратора.

Йель отсутствовал несколько минут. Ним видел его в другом конце зала – он что-то записывал в блокнот, внимательно слушая телефонную трубку. За столик судья вернулся с тем же самым блокнотом – и с широкой улыбкой.

– Хорошие новости из Сакраменто, Ним. Отличные новости, я бы сказал. Помощник губернатора будет присутствовать на слушаниях сегодня после обеда. Он зачитает обращение губернатора с решительной поддержкой ТЭС в Тунипе. Администрация губернатора сейчас рассылает пресс-релиз. – Йель заглянул в свои заметки. – Там говорится про «основанную на внимательном изучении вопроса личную убежденность в том, что проект в Тунипе имеет ключевое значение для роста и процветания Калифорнии».

– Однако… Вы действительно этого добились! Поздравляю! – сказал Ним.

– Признаюсь, я очень рад. – Йель посмотрел на часы. – Может, пройдемся до слушаний пешком, чтобы размяться?

– Прогуляюсь с вами с удовольствием, но внутрь не пойду. – Ним усмехнулся. – Я до сих пор персона нон грата для Комиссии по энергетике.

* * *

Местный капитолий был расположен в десяти минутах пешком от гостиницы.

День выдался погожий и солнечный, и Пол Йель, демонстрируя в ходьбе такую же энергичность, как и в других своих занятиях, быстро шагал вперед. После оживленного разговора во время обеда собеседники погрузились в молчание.

Мысли Нима вновь – как очень часто в последнее время – вернулись к Руфи. С момента того пронзительного ночного разговора, когда он узнал, что злокачественные клетки угрожают ее жизни, прошло полторы недели. Ним ни с кем, кроме доктора Левина, ситуацию не обсуждал: не стоило превращать происходящее с Руфью в предмет сплетен и пересудов, как на его глазах нередко происходило в других семьях.

Доктор Левин не проявлял ни оптимизма, ни пессимизма.

– Возможно, у твоей жены впереди еще много лет, – сказал он. – Но не забывай: состояние может ухудшиться внезапно и очень быстро. Впрочем, лечение – химиотерапия или иммунотерапия – увеличивает шансы на успех.

Что до иных способов лечения – Руфь в скором времени предстояло вновь поехать в Нью-Йорк. Там решится вопрос, способен ли ей помочь новый, отчасти экспериментальный метод, разработанный в Центре Слоуна – Кеттеринга. Тем временем Ним и Руфь жили словно на краю обрыва, постоянно задаваясь вопросом, обрушится тот или нет.

– Могу посоветовать одно, – добавил доктор Левин. – Твоей жене я говорил то же самое: надо жить здесь и сейчас и получать от жизни все. Не позволяй ей откладывать то, что она хочет – и может – сделать. В конце концов, это любому из нас на пользу. Помни: ты или я можем завтра умереть от инфаркта или в автомобильной аварии, и твоя жена переживет нас на много лет. – Доктор вздохнул. – Прости, Ним. Возможно, для тебя все это пустые слова. Знаю, ты хотел бы услышать что-то определенное: все хотят, – но лучше совета я дать не могу.

Ним последовал рекомендациям доктора Левина и стал проводить с Руфью больше времени. Вот сегодня, например, он мог бы остаться во Фресно на ночь: здесь имелись предприятия, с работой которых ему было бы полезно ознакомиться, – но вместо этого Ним заказал билет на послеобеденный рейс, чтобы поспеть домой к ужину.

Из задумчивости его вывело замечание судьи Йеля:

– Удивительно много народу для такого часа.

Ним, до этого погруженный в себя, огляделся.

– Вы правы. Очень много.

Улицы вокруг были полны пешеходов – похоже, все направлялись к зданию администрации. Некоторые явно спешили, будто торопясь обогнать остальных. Подъезжали и машины – уже образовалась пробка. Как среди пешеходов, так и среди пассажиров и водителей преобладали женщины и подростки.

– Может, стало известно, что здесь будете вы? – предположил Ним.

Старик усмехнулся:

– Боюсь, моей харизмы недостаточно для такого столпотворения.

Они дошли до газона перед входом, целиком заполненного людьми.

– Не спросишь – не узнаешь, – сказал Йель и потрогал за рукав мужчину средних лет в рабочей одежде. – Простите. Мы тут любопытствуем, почему собралось столько народу.

Тот воззрился на него с удивлением.

– А вы что, не знаете?

– Потому и спрашиваю, – улыбнулся Йель.

– Так ведь Камерон Кларк сюда приедет.

– Киноактер?

– Ну а кто ж? Будет речь толкать на каком-то важном заседании. По радио все утро говорили, и по телику тоже – моя старуха слышала.

– На каком важном заседании? – спросил Ним.

– А я почем знаю? Кого вообще колышет? Просто хочется посмотреть.

Пол Йель и Ним обменялись взглядами: обоим в голову пришла одна и та же мысль.

– Скоро узнаем, – покачал головой Йель.

Они начали протискиваться ко входу в здание – безликой функциональной постройке с крыльцом с фасада. Одновременно с другой стороны подъехал черный лимузин с эскортом из полицейских мотоциклов. Вокруг поднялся шум.

– Это он! Это он!

Толпа ринулась вперед.

С помощью появившегося подкрепления полицейские расчистили дорогу, чтобы лимузин подъехал к крыльцу. Едва он остановился, как выпрыгнул шофер в форме и открыл заднюю дверь. Из салона вышел невысокий худенький молодой человек с копной светлых волос и в легком бежевом костюме.

– Камерон! Привет, Камерон! – закричал кто-то. Остальные подхватили.

Камерон Кларк помахал рукой с видом английского принца.

Кларк был восходящей звездой Голливуда – гарантией кассовых сборов для любого фильма. Пятьдесят миллионов поклонников от Кливленда до Калькутты, от Сиэтла до Сьерры-Леоне, от Бруклина до Багдада знали это юное, располагающее к себе лицо. Как только что продемонстрировал Пол Шерман Йель, даже почтенные члены Верховного суда не оставались в неведении. Одного присутствия Камерона Кларка хватало, чтобы ввергнуть собравшихся в состояние экстаза, граничащего с буйным помешательством. Полиция Фресно, прекрасно понимавшая ситуацию, сейчас делала все возможное, чтобы сдерживать толпу.

Фотографы из пресс-корпуса, которые начали щелкать камерами, едва лимузин остановился, продолжали снимать с таким энтузиазмом, будто имели бесконечный запас пленки. Съемочная группа с телевидения, ожидавшая своего часа, придвинулась ближе.

Началось интервью.

Интервьюер (очень почтительно). Мистер Кларк, почему вы здесь?

Камерон Кларк. Как скромный рядовой гражданин, хочу заявить свой протест против непродуманного, вредного и совершенно ненужного проекта, который осквернит красивейший первозданный уголок Калифорнии, известный как Тунипа.

Интервьюер. Это достаточно радикальные слова. Не объясните ли свою позицию подробнее?

Камерон Кларк. Конечно. Проект в Тунипе непродуман, потому что не учитывает вопросы экологии. Он вреден, потому что его цель – принести больше прибыли компании «Голден стейт системс», без чего она вполне может обойтись. И он не нужен – потому что есть альтернативный источник энергии, а энергосбережение позволит сберечь больше, чем Тунипа будет вырабатывать.

Ним и Пол Йель стояли достаточно близко, чтобы слышать каждое слово.

– Он просто повторяет то, что ему сказали, – сердито пробормотал Ним.

Интервьюер. О каком альтернативном источнике вы говорите, мистер Кларк?

Камерон Кларк. О солнечной энергии.

Интервьюер. Вы верите, что мы можем ее использовать уже сейчас?

Камерон Кларк. Конечно, верю! Хотя никакой спешки нет – даже для солнечных батарей. Все, что нам рассказывают про дефицит электроэнергии, – это попытка запугать, пропаганда со стороны энергетических компаний.

– Молодчина, Камерон! – крикнул кто-то из зрителей. – Скажи этим сволочам! Задай им жару!

Актер поднял глаза, вновь помахал рукой в знак признательности и улыбнулся.

– Думаю, я слышал достаточно, – произнес Ним. – Если не возражаете, мистер Йель, я отправлюсь обратно на север и оставлю слушания вам. Похоже, ожидается настоящее шоу.

– И главной звездой буду не я, – сокрушенно покачал головой Йель. – Ладно, Ним, езжайте. Спасибо за помощь.

Ним начал проталкиваться на свободу, к дороге, а Йель подозвал полисмена и представился, чтобы его сопроводили в здание.

Толпа неистовствовала. Интервью с Камероном Кларком продолжалось.

* * *

– Вообще Камерон Кларк парень неплохой, – сказал на следующий день Оскар О’Брайен. – Я с ним общался. И знаю пару его друзей. У Кларка крепкий брак и трое детей, которых он обожает. Проблема в том, что стоит ему открыть рот на публике, и любые его слова воспринимаются будто глас небесный.

Глава юридической службы, посетивший слушания во Фресно, теперь отчитывался перед Эриком Хамфри, Терезой Ван Бюрен и Нимом.

– Выяснилось, – продолжил он, – что у Кларка там собственность: загородный дом, где его семья отдыхает летом. Ездят верхом на лошадях, рыбачат, иногда живут в палатках. Он боится, что строительство ТЭС в Тунипе все разрушит. И, наверное, не зря боится.

– А никто не возразил, что благополучие миллионов калифорнийцев важнее, чем возможность одного человека расслабляться на природе? – спросил Эрик Хамфри.

– Еще как возразил, – ответил О’Брайен. – Видит Бог, я сам пытался во время перекрестного допроса. Думаете, кому-то было интересно? Как бы не так! Камерон Кларк против Тунипы! Бог голубого экрана сказал свое веское слово. Больше ничто значения не имело. – Юрист замолчал, что-то припоминая, потом добавил: – Когда на слушаниях Кларк произносил свой монолог об осквернении природы – и, честное слово, я не могу не признать, говорил он здорово, прямо как Марк Антоний над телом Цезаря, – так вот, в аудитории были люди, которые плакали. Я не преувеличиваю – плакали!

– Я по-прежнему думаю, что речь ему кто-то написал, – сказал Ним. – Судя по тому, что я о нем слышал, у него не слишком широкий кругозор.

– Это уже неважно, – пожал плечами О’Брайен. – Представьте, когда Кларк закончил выступление и собрался уезжать, председательствующий передал, что хочет автограф. Якобы для племянницы. Врал как сивый мерин – для себя он его хотел!

– Как ни крути, а Камерон Кларк нам сильно навредил, – произнесла Тереза Ван Бюрен.

Никто не сказал о том, что не нуждалось в проговаривании: репортажи ТВ, радио и печатной прессы о появлении кинозвезды на слушаниях напрочь затмили собой остальную повестку, касающуюся Тунипы. В «Хроникл-Уэст» и «Калифорния экземинер» обращение губернатора Калифорнии удостоилось одного жалкого абзаца в конце материала, почти целиком посвященного Кларку. По телевидению губернатора и вовсе не упоминали. Что до Пола Шермана Йеля – его присутствие осталось незамеченным.

Глава 13

Интуиция подсказывала Нэнси Молино, что она наткнулась на золотую жилу. Возможно, выйдет полноценное журналистское расследование – хотя пока оно не обрело ни формы, ни содержания. Проблем было много. Во-первых, она и сама толком не знала, что ищет. Во-вторых, никуда не исчезала другая работа – а именно обязанности репортера для «Калифорния экземинер», – что сильно ограничивало время, которое она могла посвятить своим туманным изысканиям. Дополнительно затрудняло задачу то, что Нэнси пока никому о ней не рассказывала – особенно редактору городского отдела «Экземинер»: он всегда гнался за результатами и не понимал, как важны порой для хорошего репортера терпение и скрупулезность.

Нэнси обладала и тем и другим и активно применяла их на практике с тех пор, как на общем собрании акционеров «Голден стейт системс» Ним Голдман сказал ей: «Что ж вы про него не накопаете?» – подразумевая Дэйви Бердсона.

Голдман, конечно, выпалил это в порыве раздражения и не ожидал, что она воспримет предложение всерьез. Однако Нэнси, хорошенько все обдумав, поступила именно так.

Личность Бердсона интересовала ее и раньше. Нэнси никогда не доверяла тем, кто нарочито боролся за правду и защищал обездоленных – или, по крайней мере, старался произвести такое впечатление. Подобные либералы-популисты и «светлые человечки» обычно пекутся в первую очередь о собственной выгоде – все прочие для них далеко в конце списка и могут рассчитывать разве что на жалкие крохи. Нэнси видела много подобных примеров – как среди чернокожих, так и среди белых.

Мистер Майло Молино, отец Нэнси, не был ни либералом, ни «светлым человечком». Строительный подрядчик, он всю жизнь следовал одной простой и четко сформулированной цели: пройти путь от бедного чернокожего мальчугана из глубинки Луизианы до успешного бизнесмена. Он преуспел, и преуспел честным трудом, и теперь действительно был очень и очень обеспечен.

При этом Нэнси видела, что отец делает для людей своей расы больше, чем тысяча политических активистов, которым никогда не приходилось сводить бухгалтерский баланс.

Некоторых из либералов она презирала – например, тех белых, которые как напоказ пытались самолично искупить три сотни лет рабовладения. Эти идиоты делали вид, что любой чернокожий всегда прав. С такими Нэнси развлекалась, вела себя грубо и оскорбительно; они молча сносили ее самые непростительные выходки только из-за цвета кожи, а тем временем ее презрение к ним лишь росло.

Нима Голдмана, однако, она не презирала. Он, пожалуй, очень удивился бы, но на самом деле она постепенно прониклась к нему восхищением и симпатией.

Голдман терпеть ее не мог – Нэнси это знала. Он ненавидел ее открыто, не пытаясь замаскировать свои чувства, ненавидел как репортера и как женщину. И Нэнси была уверена, что дело не в цвете кожи: Голдман ненавидел бы ее так же, будь она белой, желтой или фиолетовой. В том, что касалось отношения к Нэнси Молино, Голдман действительно не различал цветов.

Собственно, так и должно быть. Эрго – Нэнси его уважала.

Некоторое извращенное удовольствие она находила в том, чтобы злить Голдмана. Отличная разминка! Тем не менее всему должен быть предел. Дважды она прищучила его уместно и по делу; продолжать было бы несправедливо. По крайней мере этот сукин сын не лишен мужества и честности в отличие от сомнительных моралистов на слушаниях, где Голдман сказал что думает, а ему заткнули рот.

О слушаниях Нэнси написала: истинный профессионал, она гордилась способностью на определенную долю безжалостности и умением задвинуть подальше личные эмоции и переживания. И все же ей было жаль Голдмана, и про себя Нэнси желала ему удачи. Возможно, когда-нибудь она скажет об этом ему лично – если познакомится ближе. Что, впрочем, маловероятно.

А пока, пожалуй, лучше оставить в покое Голдмана и обратить внимание на Дэйви Бердсона. Вот уж кто у нее восхищения не вызывал: она сразу поняла, что он лицемер и, скорее всего, жулик.

Через некоторое время после общего собрания акционеров ГСС Нэнси попробовала тихонько прощупать организацию Бердсона. На это ушло несколько месяцев: действовать приходилось в свободное от основной работы время, а таковое имелось не всегда. Но, хотя продвигалось все медленно, результаты были достаточно интересны.

Как выяснилось, Бердсон основал ссдн четыре года назад, в период резкого повышения тарифов на электроэнергию и газ, вызванного инфляцией и растущими ценами на нефть. Безусловно, взлет тарифов сильно ударил по мало- и среднеобеспеченным слоям населения, – и Бердсон провозгласил себя борцом за их интересы.

Своими экстравагантными манерами он моментально привлек к себе внимание СМИ и воспользовался им, чтобы завербовать в ссдн несколько тысяч новых членов. Для этого Бердсон нанял целую армию студентов, которые занимались агитацией. Нэнси удалось разыскать нескольких – все они уже закончили университет, и все без исключения остались недовольны своим опытом.

– Мы считали, что делаем добро, помогаем обездоленным, – сказал один из бывших агитаторов, ныне работающий архитектором. – Увы, как выяснилось, на самом деле мы помогали Дэйви Бердсону. Когда мы агитировали, у нас были с собой петиции, которые он напечатал, на имя губернатора, сената и палаты представителей Калифорнии, Комиссии по коммунальным услугам… в общем, всех подряд. Там говорилось о необходимости снижения неподъемных тарифов на коммунальные услуги для населения, и мы обходили дома и квартиры, собирая подписи. Еще бы! Кто откажется выступить против снижения тарифов? Подписывали почти все.

Историю подхватила еще одна его бывшая коллега, молодая женщина, которая согласилась побеседовать с Нэнси:

– А как только человек ставил подпись – ни в коем случае не до, только после, – мы объясняли: организация кампании стоит денег, так что не могли бы вы пожертвовать три доллара, а бонусом вам предоставят годовое членство в ссдн? К этому моменту человек уже понимал, что нам надо что-то дать за старания. Ловкий психологический ход, Бердсон в таком разбирается. Так что почти все отдавали эти три доллара, даже совсем бедные семьи.

– Не могу сказать, что мы напрямую кого-то обманывали, – заметил молодой архитектор. – Правда, собирали мы гораздо больше, чем нужно было для деятельности ссдн. Но вот где Бердсон точно жульничал – так это со студентами, которых нанимал.

– Бердсон обещал нам по одному доллару из каждых трех собранных, – сказала девушка. – Только требовал, чтобы сначала все деньги сдавали ему – как он говорил, для отчетности, – а нам, мол, заплатит потом. «Потом» наступало очень не скоро. И получали мы только четверть обещанного – по двадцать пять центов с каждых трех долларов, а не по доллару. Если же мы пытались качать права, Бердсон твердил, что его неправильно поняли.

– Никаких письменных договоров не было, да? – спросила Нэнси.

– Нет. Мы ему доверяли. Он же боролся за бедных, против больших корпораций… Ну, мы так думали.

– К тому же Бердсон вел себя осторожно и разговаривал с каждым наедине, – добавил архитектор. – В общем, ни одного свидетеля. Но если считать, будто кто-то неправильно понял, получается, все разом неправильно поняли.

– Правильно мы все поняли, – отрезала девушка. – Бердсон просто жулик.

Нэнси Молино спросила и у двух своих собеседников, и у других их коллег, сколько всего было собрано денег. В публичных заявлениях Бердсон утверждал, что в ссдн состоит двадцать пять тысяч человек. Респонденты Нэнси в основном говорили, что настоящие цифры выше – возможно, тысяч тридцать пять. Если так, то за вычетом зарплаты агитаторов в первый год своего существования ссдн должна была получить около ста тысяч долларов, по большей части наличными.

– Ну и ну, – покачал головой архитектор, когда Нэнси поделилась с ним своими прикидками. – Прибыльное дельце у Бердсона… Кажется, я чем-то не тем занимаюсь в жизни, – добавил он сокрушенно.

Нэнси выяснила и еще кое-что: ссдн продолжала собирать взносы.

Дэйви Бердсон по-прежнему нанимал на работу студентов – их ряды постоянно обновлялись, и им всегда были нужны деньги и временные подработки, чтобы записывать в ссдн новых и новых членов, а также продлевать членство уже существующих. Похоже, агитаторов Бердсон больше не обманывал – наверное, понял, что бесконечно проворачивать свой трюк не удастся. Как бы то ни было, приток денег в ссдн не прекращался.

Что делал Бердсон с деньгами? Да, он активно противодействовал «Голден стейт системс» по нескольким фронтам, порой успешно, так что многие члены ссдн считали, что платят взносы не зря. Однако Нэнси не была в этом так уверена.

Обратившись за помощью к бухгалтеру и произведя некоторые расчеты, она выяснила: даже с учетом жалованья самого Бердсона и очень щедрого финансирования всевозможных расходов как минимум половина суммы все равно остается неучтенной. Что происходит с этой половиной? Скорее всего, ее присваивает Бердсон, который полностью контролирует ссдн. Но у Нэнси не было доказательств. По крайней мере, на данный момент.

Бухгалтер, с которым она советовалась, сказал, что рано или поздно налоговая инспекция может потребовать отчета от ссдн и лично от ее руководителя. Впрочем, в налоговой вечно не хватало кадров, поэтому многие так называемые некоммерческие организации никто никогда не проверял и финансовая нечистоплотность сходила им с рук.

Не желает ли Нэнси, чтобы он конфиденциально уведомил налоговую службу, поинтересовался бухгалтер.

Она ответила однозначно: нет. Пока не время.

Возможность получить консультацию бухгалтера имелась у Нэнси потому, что ее отец был важным клиентом для той же бухгалтерской конторы. У компании Майло Молино имелся и адвокат. Нэнси отвела к нему бывших агитаторов, чтобы они дали письменные показания.

Нэнси тщательно готовила досье и знала, что Бердсон получал гонорары за статьи и чтение лекций в университете. Самая обычная и уважаемая практика. И все же на что Дэйви Бердсон тратил все эти средства?

Ходил еще туманный слух, который Нэнси зацепила краем уха на фуршете, будто Бердсон и ссдн обращались за финансовой поддержкой к клубу «Секвойя». Честно говоря, не верилось, что богатый и престижный клуб «Секвойя» может связаться с таким человеком, как Дэйви Бердсон. Тем не менее Нэнси привыкла проверять любые наводки и попыталась осторожно навести справки. Пока что безрезультатно.

С главной загадкой Нэнси столкнулась в январе, когда, проезжая по одной из центральных улиц на своем «Мерседесе-450SL», вдруг заметила Дэйви Бердсона и, не задумываясь, решила проследить за ним. Нэнси оставила машину на ближайшей парковке и отправилась за своим объектом пешком, держась на почтительном расстоянии. То, что за этим последовало, напоминало эпизод из шпионского романа.

Нэнси была уверена, что Бердсон ее не видел, однако вел он себя так, будто ожидал слежки – и намеревался от нее ускользнуть.

Сперва он зашел в оживленное гостиничное фойе, где, оглядевшись по сторонам, нырнул в мужской туалет и через несколько минут вышел оттуда в темных очках и мягкой фетровой шляпе. Прежде Бердсон был с непокрытой головой. Уловки не обманули Нэнси, однако изменили внешность Бердсона, и будь он одет так с самого начала, она, возможно, его бы не узнала. Из отеля он вышел через боковую дверь. Нэнси, дав ему отойти достаточно далеко, двинулась следом. На улице она чуть было его не потеряла: пройдя немного, Бердсон сел в автобус, который тут же закрыл двери и укатил.

К счастью, мимо проезжало такси. Нэнси показала чернокожему парнишке за рулем двадцатку.

– Езжай за автобусом, но так, чтобы никто не заметил, что мы за ним следим. И мне нужно будет видеть, кто выходит на остановках.

– Будет сделано, леди! – мгновенно ответил водитель. – Сядьте и расслабьтесь. Я обо всем позабочусь.

Парнишка оказался весьма толковым. Дважды он обгонял автобус, а затем, перестроившись в крайний правый ряд, пропускал по выделенной полосе. Пока они были рядом, Нэнси отворачивалась, но когда автобус останавливался, впуская и выпуская пассажиров, такси притормаживало, давая возможность всех рассмотреть. Долгое время Бердсона не было видно, и Нэнси уже начала сомневаться, не пропустила ли его каким-то образом, но затем, милях в четырех от места, где сел в автобус, он наконец вышел.

Нэнси увидела, как он озирается.

– Вот этот, бородатый, – сказала она водителю.

– Ясно! – Водитель прибавил скорости, чтобы проехать мимо, не глядя на Бердсона, потом остановился у обочины. – Не оборачивайтесь, леди. Я вижу его в зеркало – он улицу переходит. – И через пару минут: – Оба-на, да он в другой автобус полез.

Они поехали за вторым автобусом – тот шел в противоположную сторону, отчасти повторяя в обратном порядке маршрут первого. На этот раз Бердсон вышел через несколько кварталов и снова начал оглядываться по сторонам, а потом сел в такси. Когда машина отъезжала, Бердсон внимательно смотрел в заднее стекло.

Нэнси подумала и сказала:

– Пусть едет. Отвезите меня обратно в центр.

Злоупотреблять удачей не стоило. Она надеялась, что Бердсон не заметил, как она за ним следовала, но если продолжать, то наверняка заметит. Чтобы разгадать эту загадку – куда и зачем он направлялся, – требовались иные методы.

– Ну, леди, вас не поймешь, – пожаловался водитель, когда они повернули в центр. – То вы следите за этим перцем: и вроде нормально же получалось, – а потом вдруг бросаете. Даже не подъехали поближе, чтобы увидеть номер той тачки.

Парень очень старался ей помочь, и Нэнси решила объяснить ему, почему не захотела приближаться, рискуя быть замеченной. Внимательно выслушав, водитель кивнул:

– Понял. – А еще через пару минут обернулся к ней. – А вы еще не раздумали узнавать, куда ездит этот бородатый?

– Не раздумала.

Чем больше Нэнси размышляла об ухищрениях Бердсона, тем больше убеждалась в том, что видела нечто важное, и об этом лучше бы разузнать подробнее.

– Знаете, где он обычно зависает?

– Домашний адрес? Нет, но узнать нетрудно.

– Мы могли бы договориться, – предложил водитель. – У меня два другана без работы сидят, у них машины с рациями. У меня тоже рация. Мы могли бы втроем следить за бородатым, а тачки менять, чтобы он не заметил. Разговаривать по рации. Один отъезжает – зовет следующего.

– Тогда вам придется караулить его все время, – заметила Нэнси.

– Не вопрос. Я ж говорю: друганы без работы.

Идея была многообещающей.

– И сколько возьмете?

– Надо подумать, леди. Не беспокойтесь, не разорим.

– Подумайте и позвоните мне. – Нэнси написала домашний номер на обороте визитки.

Он позвонил тем же вечером. К тому времени Нэнси нашла домашний адрес Бердсона в телефонной книге.

– Двести пятьдесят в неделю, – сказал водитель. – На троих.

Нэнси задумалась. Стоит ли дело всей возни и затрат? Чутье говорило, что да.

Попросить, чтобы расходы оплатила «Экземинер»? Вряд ли имеет смысл. Придется рассказать в редакции, что она успела накопать, и тогда газета, разумеется, захочет сразу же сделать материал про Дэйви Бердсона и ссдн. По мнению Нэнси, это было преждевременно: она не сомневалась, что еще многое предстоит раскрыть и потому с публикацией лучше подождать. К тому же руководство газеты очень не любило тратить деньги без острой необходимости.

Нэнси решила пока действовать в одиночку: заплатить самой, – а там, может, деньги удастся вернуть. Если нет – не страшно, хотя это и нарушало один из ее принципов. Нэнси Молино была весьма обеспеченной женщиной. Несколько лет назад ее отец учредил трастовый фонд, который приносил ей неплохой регулярный доход, однако из гордости она всегда разделяла свои личные финансы и профессиональный заработок. Тем не менее ради такого случая гордостью можно было и поступиться.

Водитель – вполне справедливо – сказал, что хочет задаток, и Нэнси велела ему заехать за деньгами.

Взяв задаток, Викери – так звали парнишку – на шесть дней исчез, а затем явился с отчетом – к удивлению Нэнси, подробным и аккуратно составленным. В отчете были расписаны все передвижения Бердсона, совершенно обычные и невинные. Он ничем не выдавал, что знает про слежку и, главное, ни разу не попытался стряхнуть хвост.

– Выходит, одной недели мало, – пожал плечами Викери. – Будете брать еще одну?

Почему бы и нет? – подумала Нэнси.

Викери вернулся еще через семь дней с новым отчетом, столь же подробным – и столь же безрезультатным.

– Ладно, хватит. Пора завязывать, – сказала разочарованная Нэнси.

Парнишка посмотрел на нее с нескрываемой насмешкой.

– И что, вот так сдадитесь? Подумайте, сколько вы вложили! – Увидев, что она колеблется, он добавил: – Давайте уже, пойдите ва-банк! Еще неделю!

– Тебе бы в торговые представители, а не таксистом работать, – заметила Нэнси.

Она обдумала ситуацию. У нее были доказательства, что Бердсон нечист на руку. Считает ли она, что он занимается чем похуже? Если узнать, куда он так загадочно ездил, поможет ли это написать статью? И, наконец, что делать: пойти ва-банк, как советует юное дарование, или списать убытки и закрыть тему?

Чутье вновь подсказало: ответ на все три вопроса – «да».

– Ладно, умник. Еще неделя. Но только одна, – сказала она Викери.

На четвертый день они сорвали джекпот.

Вечером Викери ей позвонил, а потом и приехал лично.

– Я подумал, вы захотите узнать сразу. Сегодня после обеда бородатый пытался запутать след, как в тот раз. – Парнишка ухмыльнулся, явно довольный собой. – Мы этого сукина сына раскололи.

– Да уж надеюсь – учитывая, сколько я заплатила, – вздохнула Нэнси.

Викери с улыбкой до ушей протянул ей очередной отчет. Вот что в нем говорилось: Дэйви Бердсон выехал с подземной парковки своего дома на собственном автомобиле, затем оставил его на другом конце города. Перед тем как выйти из машины, он надел темные очки и шляпу, сел в такси и направился обратно – снова через весь город, потом проехал на двух автобусах в противоположных направлениях и, наконец, окольными путями добрался до небольшого домика в восточной части города.

Адрес прилагался.

– Бородатый просидел там три часа, – сказал Викери.

Затем, согласно отчету, Бердсон вновь сел в такси, откуда вышел в нескольких кварталах от места, где была припаркована его машина. Дойдя до нее пешком, он направился домой.

– Хотите, последим за ним еще? – с надеждой спросил Викери. – Мои кореша по-прежнему без работы.

– С таким другом, как ты, им беспокоиться не о чем, – сказала Нэнси и покачала головой. – Хватит.

Теперь, два дня спустя, она сидела в машине и наблюдала за домом, который в такой тайне посещал Дэйви Бердсон. Время шло к полудню.

Вчера, получив последний отчет от Викери, она весь вечер дописывала большую статью для «Экземинер» – которую, впрочем, пока не сдала в редакцию.

Дом находился по адресу: Крокер-стрит, 117, – один из дюжины одинаковых старых таунхаусов, которые лет десять назад отремонтировал оптимистичный застройщик, решивший, что район ждет возрождение и подъем. Застройщик ошибся. Крокер-стрит оставалась такой же, как всегда: безликой унылой улочкой, где люди жили только потому, что не могли себе позволить ничего лучше. Отремонтированные дома постепенно возвращались к исходному состоянию: щербатые стены, разбитые окна и облупившаяся краска. Дом номер 117, на взгляд Нэнси, ничем не отличался от остальных.

Она осмотрительно припарковала свой «мерседес» в полутора кварталах, откуда дом было прекрасно видно, а ее саму, как она надеялась, нет. К счастью, вокруг стояли и другие автомобили. Нэнси взяла с собой бинокль, однако использовать его не решалась, чтобы не привлечь внимание прохожих.

До сих пор на улице почти ничего не происходило, в доме номер 117 было тихо. Нэнси и сама не знала, чего ждет. План действий у нее тоже отсутствовал. По мере того как шло время, ей захотелось увидеть кого-нибудь из жильцов пресловутого дома, но они не спешили показываться. Она задавалась вопросом: может, не стоит больше здесь стоять? Может, лучше уехать и вернуться в другой день?

Мимо проехала машина – видавший виды фургон «фольксваген», выкрашенный коричневой краской, с разбитым боковым стеклом, которое было грубо заделано картоном и изолентой. Нэнси моментально насторожилась. «Фольксваген» прижался к обочине и остановился возле дома номер 117. Из машины кто-то вышел, и Нэнси рискнула вытащить бинокль. Это был поджарый мужчина лет тридцати, подстриженный под «ежик», с густыми усами. По контрасту с обшарпанным «фольксвагеном» мужчина был одет прилично – в темно-синий костюм с галстуком. Он обошел машину и открыл дверь. В бинокль с большим увеличением – в него Нэнси из своей квартиры наблюдала за судами в порту, – она смогла разглядеть даже ладони незнакомца, покрытые пятнами.

Мужчина достал из машины большой и, похоже, тяжелый цилиндр красного цвета. Поставив его на тротуар, он вновь нырнул в салон и достал еще один, после чего унес оба цилиндра в дом. Тут Нэнси поняла, что это огнетушители.

Мужчине пришлось сходить к фургону еще дважды, и каждый раз он брал по два огнетушителя. Значит, всего шесть. После того как занес в дом последнюю пару, он пробыл внутри минут пять, после чего сел в машину и скрылся из виду.

Нэнси решила за ним не ехать. Какое-то время она просто сидела и размышляла, зачем в таком маленьком доме столько противопожарного оборудования, как вдруг ее поразила внезапная мысль. Черт! Она не записала номер «фольксвагена», а ведь легко могла бы. Теперь слишком поздно. Она мысленно отругала себя за то, что из нее такой плохой сыщик. Может, все-таки стоило проследить за фургоном?

И не пора ли уезжать в любом случае? Наверное, да. Нэнси потянулась к ключу зажигания и вдруг замерла: в доме номер 117 наблюдалось какое-то движение.

Из дома вышла женщина: молодая, худенькая, небрежно одетая – в вытертые джинсы и куртку наподобие бушлата. Женщина торопливо огляделась и быстро зашагала в противоположном от «мерседеса» направлении.

На этот раз Нэнси не стала колебаться: завела машину и тронулась с места, не теряя из виду девушку, – медленно, осторожно, время от времени прижимаясь к обочине, чтобы ее не обогнать.

Девушка не оборачивалась. Когда она повернула за угол, Нэнси выждала, сколько могла, прежде чем повернуть тоже, – и как раз успела заметить, как обитательница дома 117 входит в маленький супермаркет. Возле него была парковка, которой Нэнси воспользовалась. Закрыла машину и пошла в магазин.

Супермаркет был загружен средне – человек двадцать покупателей. Незнакомка стояла у противоположного конца стеллажа и загружала в тележку консервы. Нэнси тоже взяла тележку, бросила туда наугад несколько товаров с ближайших полок и, будто случайно, приблизилась к девушке.

Теперь стало видно, что та еще моложе, чем казалось издалека, – почти ребенок. Бледная кожа, непричесанная, без макияжа. На правой руке было что-то вроде самодельной перчатки, явно скрывавшей травму или увечье, потому что девушка пользовалась только левой.

Дотянувшись до полки, она взяла стеклянную бутылку с растительным маслом и принялась изучать этикетку.

Нэнси объехала ее тележкой, затем внезапно обернулась, будто что-то забыла, и, широко улыбнувшись, бодро сказала:

– Эй, а мы раньше не встречались? У нас есть общий знакомый – Дэйви Бердсон.

Реакция была мгновенной и неожиданной. Девушка побледнела как смерть, и вздрогнула. Бутылка масла, выпав у нее из рук, вдребезги разбилась.

В наступившей тишине растительное масло быстро растекалось по полу. Прибежал менеджер, кудахтая, словно вспугнутая курица:

– Ну и бардак! Что тут произошло?

– Это я виновата, – моментально ответила Нэнси. – Прошу прощения, я заплачу за товар.

– А за уборку не хотите заплатить? – вскинулся менеджер.

– Нет, – возразила Нэнси. – Зато у вас будет шанс размяться. – Она взяла под руку девушку, которая до сих пор стояла неподвижно, будто в шоке. – Идем отсюда.

Девушка в джинсах и бушлате, бросив свою тележку, без всякого сопротивления последовала за ней.

На парковке Нэнси подвела ее к «мерседесу», но, стоило его отпереть и открыть дверь с пассажирской стороны, как девушка вдруг встрепенулась:

– Я не могу! Мне нельзя! Мне нужно обратно домой. – Голос звучал нервно, срываясь на визг. Глаза, устремленные на Нэнси, были дикими. – Вы кто?

– Я ваш друг. Слушайте, за углом есть бар. Может, зайдем, выпьем? Вам не помешало бы.

– Я же сказала: не могу!

– Можете – и пойдете, – повысила голос Нэнси. – Иначе я сегодня же позвоню вашему другу Бердсону и скажу…

Нэнси и сама не знала, как собиралась закончить фразу, но эффект та произвела: девушка села в машину без дальнейшего сопротивления. Нэнси закрыла за ней дверь, обошла «мерседес» и устроилась на водительском сиденье.

До места они добрались за несколько минут. Нэнси поставила машину на парковку, и они вошли в бар. Там было темно и пахло плесенью.

– Господи, да тут нужна собака-поводырь! – воскликнула Нэнси, буквально на ощупь пробираясь к столику в углу, подальше от других посетителей.

Девушка шла за ней.

– Мне нужно как-то к вам обращаться, – сказала Нэнси, когда они уселись. – Как?

– Иветта.

Подошел официант. Иветта заказала пива, Нэнси – дайкири. Пока не принесли напитки, они сидели в молчании.

Девушка заговорила первой:

– Вы мне так и не сказали, кто вы.

Скрывать правду смысла не было.

– Я Нэнси Молино, репортер.

У Иветты отвисла челюсть, стакан выскользнул из руки, и, если бы Нэнси его не подхватила, с ним случилось бы то же, что с растительным маслом.

– Успокойтесь, – сказала Нэнси. – Мы, репортеры, не едим людей – разве что когда голодны, – а я не голодна.

– Чего вы от меня хотите? – с трудом прошептала девушка.

– Информации.

Иветта облизнула губы:

– Например?

– Например, кто живет в доме, откуда вы вышли? Что там происходит? Почему вас навещает Дэйви Бердсон? Для начала…

– Не ваше дело.

Глаза Нэнси потихоньку привыкали к темноте, и она видела, что, несмотря на попытку бунта, девушка, напротив, очень напугана.

– Ладно. Видимо, мне надо было сразу пойти в полицию и… – сказала она наугад.

– Нет! – Иветта приподнялась с места – и тут же снова упала на стул, а потом вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась.

Нэнси потянулась к ней через стол:

– Похоже, вы попали в беду. Разрешите мне помочь.

– Никто мне не поможет, – проговорила Иветта сквозь рыдания. Мгновение спустя она, сделав над собой усилие, поднялась на ноги. – Я пойду.

– Послушайте, давайте договоримся, – сказала Нэнси. – Если вы согласитесь снова со мной встретиться, я до того времени ничего никому не скажу.

Девушка заколебалась:

– Когда?

– Через три дня. Здесь же.

– Через три дня – нет. – В голосе Иветты вновь звучала смесь сомнения и страха. – Давайте через неделю.

Ну что ж, пусть так.

– Хорошо. Ровно через неделю, в следующую среду, – в то же время, на том же месте.

Кивнув в знак согласия, Иветта скрылась.

Уезжая из бара, Нэнси и сама не знала, правильно ли себя повела. В чем вообще дело? Что связывает Дэйви Бердсона и Иветту? Про полицию в разговоре с Иветтой Нэнси сказала импульсивно, наобум. Но у девушки чуть истерика не началась – видимо, что-то нечисто. Если так, то насколько нечисто?

Нэнси была растеряна. Слишком много вопросов, слишком мало ответов – будто собираешь пазл, не имея ни малейшего понятия, что должно получиться в результате.

Глава 14

Еще один кусочек паззла встал на место на следующий день. Он касался смутных, подслушанных разговоров, которым Нэнси до этого не верила, будто ссдн, организация Бердсона, обращалась за финансовой помощью к клубу «Секвойя».

Нэнси все-таки решила прощупать тему. И одна из ниточек внезапно принесла результаты.

Сотрудница клуба «Секвойя», которая занималась сортировкой корреспонденции, пожилая чернокожая женщина по имени Грейс, как-то попросила Нэнси Молино помочь ей получить социальное жилье от города. Тогда, чтобы Грейс оказалась в первых строках официального листа ожидания, Нэнси потребовалось сделать один телефонный звонок и воспользоваться влиянием, которое имела «Калифорния экземинер». Грейс была благодарна Нэнси и настаивала, что она в долгу и с радостью окажет ответную услугу, когда понадобится.

Несколько недель назад Нэнси позвонила ей домой и упомянула про слухи, связанные с ссдн и клубом «Секвойя». Не удастся ли Грейс выяснить, насколько обоснованы эти слухи и каким был результат обращения ссдн?

Недавно Нэнси получила от нее информацию: насколько могла судить Грейс, слух был необоснованным. Однако женщина добавила: «Возможно, они это скрывают. Тогда никто ничего не узнает, кроме деятелей из самой верхушки вроде Прилитчетта» (так сотрудники клуба «Секвойя» называли Родерика Притчетта).

Сегодня Грейс использовала перерыв на обед, чтобы прийти в редакцию «Калифорния экземинер» и добраться до отдела новостей. Нэнси как раз была в офисе и отвела ее поговорить в звуконепроницаемую комнату. Пышная Грейс в слишком обтягивающем платье с ярким набивным рисунком и широкополой шляпе на голове пошарила в своей мягкой сумке на завязках.

– Я тут кое-что нашла, мисс Молино. Касается ли оно того, что вы хотели узнать, или нет, но вот принесла…

«Оно» было копией служебной записки из клуба «Секвойя».

Грейс объяснила: ей поступило три исходящих письма, все под грифами «Лично, конфиденциально». Обычное дело. Необычным было то, что один из конвертов остался незапечатанным – вероятно, ошибка секретаря. Грейс тихонько отложила его в сторону и позже, когда никто не видел, ознакомилась с содержимым. Нэнси улыбнулась: интересно, сколько еще писем подобным образом попадало в чужие руки?

Письмо Грейс скопировала на одном из имевшихся в клубе «Секвойя» ксероксов.

Нэнси внимательно прочитала конфиденциальную записку:

От кого: от ответственного секретаря

Кому: членам правления клуба

Доводим до вашего сведения, что второй платеж в адрес организации Б. был выполнен в соответствии с решением собрания от 22 августа, из резервного фонда для непредвиденных расходов.

В качестве подписи стояли инициалы Р.П.

– Кому это адресовано? – спросила Нэнси.

– Мистеру Сондерсу. Он член правления и…

– Я в курсе. – Ирвин Сондерс был известным юристом и занимал высокую должность в клубе «Секвойя». – А остальные два конверта?

– Один для миссис Кармайкл, нашей председательницы, второй – для миссис Куинн.

Присцилла Куинн. Нэнси немного ее знала: сноб и светская львица.

– Это то, что вы хотели? – забеспокоилась Грейс.

– Не уверена.

Нэнси вновь перечитала записку. Конечно, Б. могло значить «Бердсон», но необязательно. С буквы Б, например, начиналась фамилия мэра, а он возглавлял организацию под названием «Спасем старинные здания», которую активно поддерживал клуб «Секвойя». В таком случае записка имела бы гриф «Лично, конфиденциально»? Не исключено. Клуб «Секвойя» никогда не афишировал свои расходы.

– Вы же не расскажете, кто вам принес записку? – спросила Грейс.

– Я вообще с вами не знакома, – заверила Нэнси. – И сюда вы не приходили.

Пожилая женщина улыбнулась и кивнула:

– Мне нужна эта работа. Хотя они не больно-то много платят… Ну ладно, пойду обратно.

– Спасибо! – сказала Нэнси. – Я ценю вашу помощь. Если что-нибудь понадобится, дайте знать.

Как она давно уже выяснила, принцип «услуга за услугу» был одним из двигателей журналистской работы.

Вернувшись к рабочему столу, Нэнси, все еще погруженная в размышления о том, относится ли служебная записка к Бердсону и ссдн, столкнулась с редактором.

– Что за бабуля к тебе приходила, Нэнси?

– Старая знакомая.

– Материал готовишь?

– Может быть.

– Расскажи.

Она покачала головой:

– Рано.

Редактор пытливо посмотрел на нее. Он был уже немолод – ветеран газетной службы, профессионал, достигший, как нередко случается, пика своей карьеры.

– Предполагается, что мы тут одна команда, Нэнси, а я – ваш тренер. Я знаю, ты любишь все делать сама, и до сих пор тебе это сходило с рук, потому что добиваешься результатов. Только не заиграйся.

– Ну, уволь меня, – пожала она плечами.

Оба прекрасно знали, что он этого не сделает.

Оставив редактора – как многих других мужчин в своей жизни – обескураженным, Нэнси вернулась к столу и засела за телефон.

Первым делом она попробовала позвонить Сондерсу.

Секретарь сказал было, что тот занят, но стоило Нэнси упомянуть «Экземинер», как Сондерс тут же объявился на другом конце провода.

– Чем могу помочь, мисс Молино?

– Я хотела бы поговорить о пожертвовании, сделанном клубом «Секвойя» в адрес организации «свет и сила для народа», возглавляемой мистером Бердсоном.

На пару секунд воцарилось молчание.

– Какое пожертвование?

– Насколько я понимаю…

Сондерс расхохотался:

– Чушь! Нэнси… позволите мне так вас называть?..

– Конечно.

– Нэнси, такие вот заходцы: «Я уже все знаю, но мне нужно подтверждение» – самый древний прием в арсенале репортеров. А вы разговариваете со стреляным воробьем, который на старый трюк не клюнет.

Она рассмеялась вместе с ним:

– Вы очень догадливы, мистер Сондерс.

– Еще как, юная леди.

– И все-таки что насчет сотрудничества клуба «Секвойя» и ссдн? – настойчиво спросила она.

– По этому вопросу я вряд ли что-то смогу вам сообщить.

«Один – ноль в мою пользу», – подумала Нэнси. Он не сказал: «Я не знаю». Он сказал: «Вряд ли смогу сообщить». Позднее, если понадобится, он заявит, что не лгал. И он наверняка записывает разговор.

– У меня есть информация, что на заседании правления клуба «Секвойя» было решено…

– Расскажите мне про это заседание, Нэнси. Кто присутствовал? Назовите хоть одно имя.

У нее в мозгу завертелись шестеренки. Если она назовет тех, кто ей известен: Кармайкл, Куинн, – он моментально позвонит им и предупредит. А Нэнси хотела успеть первой.

– Имен у меня нет, – соврала она.

– Иными словами, никакой конкретики. – Голос Сондерса вдруг утратил значительную долю дружелюбия. – Я адвокат, мисс Молино, у меня много работы. Клиенты за мое время платят, а вы тратите его просто так.

– Хорошо, больше не буду.

Он повесил трубку, не попрощавшись.

Пока они разговаривали, Нэнси листала телефонный справочник, в поисках фамилии Куинн. Наконец она нашлась – Куинн, Демпстер У. Р. Наверняка это муж Присциллы Куинн – у него должно быть больше имен, чем у нормальных людей. Нэнси набрала номер и после второго гудка услышала мужской голос: «Резиденция Демпстера Куинна».

Она ощутила себя героиней «Вверх и вниз по лестнице» – популярного сериала про жизнь британской аристократии.

– Позовите миссис Куинн, пожалуйста.

– Простите, мадам обедает и просила ее не беспокоить.

– А вы побеспокойте. Скажите, что в «Калифорния экземинер» собираются на нее сослаться и хотят уточнить некоторые факты.

– Секундочку, пожалуйста.

На самом деле прошло несколько минут, прежде чем спокойный женский голос произнес:

– Да?

Нэнси представилась.

– Что вам нужно?

– Миссис Куинн, когда в прошлом августе правление клуба «Секвойя», куда входите и вы, приняло решение сотрудничать с ссдн, организацией Дэйви Бердсона, что было…

– Решения этого заседания огласке не подлежат! – резко ответила Присцилла Куинн.

Бинго! В отличие от Сондерса с его адвокатским опытом миссис Куинн стреляным воробьем не была. Теперь у Нэнси имелось подтверждение, которое она никогда бы не получила, задавая прямые вопросы.

– Как видите, кто-то огласил. Может, Бердсон?

На другом конце провода, кажется, фыркнули.

– Вполне вероятно. Я никогда не доверяла этому человеку, ни в малейшей степени.

– Тогда позвольте спросить, почему вы поддержали…

– Я не поддерживала: единственная, кто проголосовал против, – но оказалась в меньшинстве. – В голосе Присциллы Куинн зазвучала тревога. – Вы готовите публикацию?

– Разумеется.

– Боже мой, только меня не нужно цитировать.

– Миссис Куинн, когда вы подошли к телефону, я представилась, но вы не предупредили, что говорите не для печати, – заметила Нэнси.

– Предупреждаю сейчас.

– Поздновато.

– Я позвоню вашему издателю! – с негодованием заявила ее собеседница.

– Он только скажет мне, чтобы я продолжала работу над материалом, – парировала Нэнси. – Но мы можем договориться, – предложила она пару секунд спустя.

– О чем?

– Мне придется назвать вас в числе прочих членов правления клуба «Секвойя». Этого я избежать не могу, зато могу не упоминать о нашем разговоре, если вы скажете мне, какую сумму клуб заплатил ссдн.

– Это шантаж!

– Скорее честный обмен.

После некоторой паузы тихий голос сообщил:

– Пятьдесят тысяч долларов.

Нэнси вытянула губы, будто собираясь присвистнуть.

Трубку она повесила в уверенности, что лишила миссис Демпстер У. Р. Куинн аппетита.

Через пару часов, завершив рутинную работу, Нэнси села за стол и погрузилась в раздумья, перебирая в уме то, что ей стало известно.

Факт первый: Дэйви Бердсон обманывал студентов и собирал значительно больше денег, чем требовалось для деятельности ссдн.

Факт второй: клуб «Секвойя» оказывал Бердсону материальную поддержку, причем весьма значительную. Это само по себе могло у многих вызвать осуждение и, безусловно, запятнало бы репутацию престижной, элитарной организации.

Факт третий: Бердсон занимается чем-то таким, что очень хочет скрыть, – отсюда разнообразные предосторожности для поездок в дом в восточной части города. Вопрос номер один: что он там делает? Связано ли это с крупными суммами денег, которые он получает? Что происходит в доме? Информации – ноль.

Факт четвертый: девушка из того дома, Иветта, чем-то до смерти напугана. Вопрос номер два: чем? Информации столько же, сколько по первому вопросу.

Факт пятый: дом номер 117 на Крокер-стрит принадлежит компании «Редвуд реалти» – это Нэнси выяснила сегодня в налоговой. Затем она, притворившись менеджером кредитного бюро, позвонила в «Редвуд реалти» и узнала, что последний год дом снимает некий мистер Й. Аршамбо, который всегда вовремя вносит арендную плату. Вопрос номер три: кто такой Аршамбо, и чем он занимается? См. вопрос номер один.

Вывод: паззл пока не складывается, не хватает материала. Видимо, придется терпеливо ждать встречи с Иветтой. Шесть дней – слишком долгий перерыв, но слово надо держать.

А не опасно ли возвращаться на место встречи с Иветтой после того, как она сказала девушке, чем интересуется? Вряд ли. Как бы то ни было, Нэнси не привыкла бояться последствий своих поступков.

И все же… Не давала покоя мысль, что лучше бы поделиться с кем-то собранной информацией, поговорить, посоветоваться о дальнейших действиях. Логично было бы пойти к редактору городского отдела. Возможно, Нэнси так и сделала бы, если бы чуть раньше он не вздумал донимать ее своей чушью про «командного игрока». «Я – ваш тренер!..» Теперь, если к нему обратиться, он решит, будто она испугалась и подлизывается. Идите-ка к чертовой матери, мистер Богатый Белый Мужчина!

Нэнси решила, что пока никому ни о чем рассказывать не станет.

Позднее она сильно об этом пожалеет.

Глава 15

Ним просматривал утреннюю почту у себя в кабинете. Его секретарь, Виктория Дэвис, уже вскрыла и рассортировала бо́льшую часть писем и служебных записок, разложив их по двум папкам, зеленой и красной. Последняя предназначалась для важных и срочных сообщений. Сегодня красная папка была заполнена под завязку. Отдельно также лежали несколько неоткрытых писем, помеченных грифом «Лично». Среди них Ним узнал и знакомый бледно-голубой конверт с напечатанным на машинке адресом – письмо от Карен Слоун.

В последнее время Ним терзался угрызениями совести, связанными с Карен, – по двум причинам. С одной стороны, он и правда был к ней неравнодушен и чувствовал вину, потому что не навещал ее после того раза, когда они занялись любовью, хотя несколько раз говорил с ней по телефону. С другой стороны, существовала Руфь. Как сочетаются роман с Карен – и обретенное после примирения взаимопонимание с женой? Ответ прост: никак. И все же он не мог отбросить Карен в сторону, как смятую салфетку. Будь на ее месте другая женщина – смог бы, отбросил. Мгновенно. Но с Карен все было по-другому.

Ним раздумывал, не стоит ли рассказать Руфи о Карен, однако решил, что лучше никому от этого не станет. К тому же у Руфи сейчас хватало и своих проблем. В конечном счете с Карен придется разбираться самому. К собственному стыду, Ним пока что задвинул Карен на какую-то дальнюю полку, и потому не торопился открывать письмо.

– Вики! – позвал он в открытую дверь кабинета. – Удалось забронировать гостиницу?

– Да, вчера. – Она вошла, указывая на зеленую папку. – Я вам написала записку. В отеле «Колумб» отменилось другое бронирование, и вам дали люкс с двумя спальнями. Обещали, что на верхних этажах и с хорошим видом.

– Отлично! А как там с правками к моему выступлению?

– Если перестанете по несколько раз задавать одни и те же вопросы, будет готово сегодня после обеда, – сказала Вики.

– Все, быстро отсюда! – ухмыльнулся он.

Через неделю Ниму предстояло выступать на ежегодной конференции Национального института электроэнергии. Его речь, которую правили уже несколько раз, была посвящена потреблению электроэнергии в будущем и называлась «Перегрузка».

Большая конференция НИЭ, куда съезжались участники со всей страны, была важным событием в сфере коммунальных услуг и энергетики и проводилась ежегодно в отеле «Христофор Колумб». Мероприятия продолжались четыре дня. Планировалась также богатая развлекательная программа, и Ниму пришло в голову, что семья будет рада сменить обстановку и присоединиться к нему. Он предложил это Руфи, Лие и Бенджи, и все восприняли идею с энтузиазмом.

Ним решил снять номер наверху, с панорамным видом: дети наверняка будут счастливы.

Выступить на конференции он обещал еще год назад – задолго до того, как его сместили с поста пресс-секретаря компании. Когда Ним недавно поднял эту тему в разговоре с Эриком Хамфри, тот сказал: «Поезжай, только не говори ничего провокационного». На самом деле доклад планировался узкоспециальный, с кучей технических подробностей, предназначенных для коллег – специалистов по планированию. Ним взвешивал про себя, не стоит ли – несмотря на предостережение председателя – сдобрить его толикой спорных высказываний.

Когда за Вики закрылась дверь кабинета, он взялся было за красную папку, но решил все-таки открыть письмо Карен. Наверняка там стихи – строки, которые Карен терпеливо набирала на машинке, зажав в зубах палочку. Нима вновь растрогала мысль, что она готова посвятить ему столько времени и усилий.

В письме и правда обнаружилось стихотворение.

Совершенно секретно —

так пишут военные —

лично,

конфиденциально,

только для тебя, драгоценный Нимрод.

Не для чужих глаз,

лишь для твоих (прекрасных)

эта депеша —

личная,

конфиденциальная,

без важных известий,

с одной лишь любовью.

Знай: аромат наслаждения

не покидает меня —

будоражащий, пьянящий, всепроникающий,

легкий, как дуновение тайны,

осязаемый как сама плоть.

Все мое существо

чувствует твои прикосновения:

кожа, губы, пальцы…

Все во мне помнит —

о мой возлюбленный! —

твою нежность, которую я испила до дна.

Теперь я готова написать на щите:

«Вперед, дорогою наслаждений!»

Ведь ты оказался и вправду рыцарем

в сияющих доспехах,

чей славный меч

(о, этот меч!)

дарует счастье девам.

И я готова славить его —

и тебя,

пока дышу.

«Карен, ты заводишь меня, – подумал Ним, дочитав. – О, как ты меня заводишь!»

От благих намерений не осталось и следа. Что бы ни случилось, он увидится с Карен – и как можно скорее. Однако для начала предстояло переделать гору работы – включая подготовку выступления на конференции. Он снова взялся за деловую корреспонденцию, однако через несколько секунд зазвонил телефон, и Вики сказала:

– Мистер Лондон на линии, хочет поговорить с вами.

Ним покосился на распухшую от писем красную папку.

– Спросите: это важно?

– Я спросила. Говорит, что важно.

– Ладно, соединяйте.

В трубке послышался щелчок, потом голос начальника отдела защиты собственности.

– Ним?

– Гарри, я сейчас по уши в работе. Это не может подождать?

– Вряд ли. Возникла одна проблемка – по-моему, ты должен быть в курсе.

– Хорошо, выкладывай.

– Не по телефону. Надо увидеться.

Ним вздохнул. Иногда Гарри Лондон вел себя так, будто его отдел – главный в ГСС, а остальные занимаются ерундой.

– Давай. Поднимайся ко мне.

Через пять минут явился Гарри.

Отъезжая на стуле от стола, Ним предупредил:

– Я слушаю. Только покороче.

– Постараюсь.

Гарри Лондон по-прежнему одевался и выглядел как франтоватый отставной морпех, но за последние месяцы, заметил Ним, на его лице прибавилось морщин.

– Помнишь, после того как мы замели «куэйлов» в «Зако», я тебе говорил, что мы разворошили осиное гнездо? Я предсказывал, что это только начало и ниточки потянутся к большим людям.

Ним кивнул.

– Как насчет такого большого человека: достопочтенный Пол Шерман Йель?

Ним выпрямился в кресле.

– Ты шутишь?

– Увы, нет, – сокрушенно произнес Гарри. – Не шучу.

Ним моментально забыл о срочных делах:

– Выкладывай все, что знаешь. Ничего не упускай.

– Мы с тобой тогда обедали, и я еще сказал, что мой отдел поднимет всю отчетность компании «Куэйл» и вместе с прокуратурой проверит объекты, где они работали за последний год, а потом мы будем выяснять, что из этого делалось нелегально.

– Помню.

– Мои ребята вкалывали как проклятые и много чего нашли. Подробности посмотришь в отчете, который я пишу. Суть в том, что у прокуратуры теперь полно новых дел, где фигурируют крупные суммы.

– Переходи к мистеру Йелю. При чем тут он?

– Я к этому и веду.

Как выяснилось, особенно много работ компания «Куэйл» выполняла для одного заказчика – некоего Иэна Норриса.

Имя казалось смутно знакомым, но идентифицировать его Ним не мог.

– Норрис – адвокат, который занимается чем-то вроде финансового консультирования, – пояснил Лондон. – У него в городе офис – представь себе, в здании «Зако», – и он работает с разными трастовыми фондами и семейной собственностью. В том числе с трастовым фондом семьи Йель.

– Я слышал про этот фонд.

Теперь Ним вспомнил Норриса. Они встречались на скотооткормочной ферме под Фресно.

– У нас есть железные доказательства, что Норрис по самую маковку увяз в хищениях энергоресурсов, – продолжал Гарри Лондон. – Он управляет кучей недвижимости – офисные здания, предприятия, многоквартирные дома, магазины. Видимо, в какой-то момент этот тип понял, что может сэкономить денежки клиентов и подзаработать сам, если начнет мухлевать и снижать платежи за электроэнергию и газ. Похоже, ему все сходило с рук, и он решил не мелочиться, а действовать с размахом, с помощью компании «Куэйл».

– Не факт, что клиенты Норриса что-то знали о происходящем, – заметил Ним, чувствуя некоторое облегчение.

Может, трастовый фонд и замешан в мошенничестве, но лично Пол Шерман Йель никогда бы не стал участвовать ни в чем подобном!

– Все верно, – кивнул Лондон. – А даже если знали, не думаю, что мы сможем это доказать. Но в прокуратуре завели дело на Норриса, и там стопроцентно будет фигурировать и Йель, поэтому я и решил, что ты должен быть в курсе. Боюсь, ни Йелю, ни нам это репутацию не улучшит.

Гарри был прав: это имя теперь связано с «Голден стейт системс». Наверняка найдутся те, кто, несмотря на все доказательства, решит, что существовал некий сговор, хотя смысла в нем не было никакого. Пойдут сплетни и слухи, возникнут крайне неудобные для всех ситуации…

– Я еще не все сказал, – продолжил Гарри Лондон. – Осталось, между прочим, самое важное.

Ним навострил уши.

– Многое из того, что «Куэйл» делала для Норриса – точнее, для его клиентов, – выполнялось около года назад. Но работы для трастового фонда Йелей – два многоквартирных дома в городе, винодельня в долине Напа, скотооткормочная ферма возле Фресно – сделаны за последние три месяца. То есть, если ты не заметил, примерно тогда, когда достопочтенный судья Йель ушел из Верховного суда и пришел работать в «Голден стейт системс».

– Подожди-ка минутку, Гарри. – Ним, шокированный, и сам не знал, что думать. – Дай мне переварить.

– Не торопись. Я сам долго переваривал.

В голове не укладывалось. Невозможно было поверить, что Пол Шерман Йель участвует в махинациях с энергоресурсами – даже косвенно, даже как молчаливый свидетель. Тем не менее… Ним с тревогой вспомнил разговор на ферме. Что там говорил Пол Йель? «Нас губят взвинченные цены на все… особенно на электричество. На электричестве работает мельница… для сорока тысяч голов скота… загоны ярко освещены всю ночь… счета астрономические». И еще: «Я уже велел управляющему трастовым фондом Иэну Норрису урезать затраты, экономить… У нас нет иного выхода».

А еще раньше, когда он впервые познакомился с Йелями в долине Напа, Бет обмолвилась, как они с мужем разочарованы тем, что семейный трастовый фонд стал жертвой плохого менеджмента и терпит убытки.

– У меня вопрос, – сказал Ним. – Ты не знаешь, кто-нибудь из твоего отдела, или из полиции, или из прокуратуры обращался к мистеру Йелю по этому делу?

– Знаю. Никто не обращался.

Ним помолчал, еще раз прокручивая в голове то, что услышал, и в конце концов объявил:

– Гарри, вопрос слишком серьезный. Я передам председателю, пусть разбирается.

Начальник отдела защиты собственности кивнул.

– Я так и думал.

* * *

В одиннадцать часов утра на следующий день они собрались в кабинете председателя: Эрик Хамфри, Ним, Гарри Лондон, Пол Шерман Йель.

Достопочтенный судья Йель, которого личный водитель только что привез из долины Напа, был в особенно хорошем настроении. На морщинистом лице играла улыбка.

– Чувствую себя моложе и счастливее с тех пор, как вернулся в Калифорнию. Давно следовало это сделать. – Тут он заметил, что никто, кроме него, не улыбается, и повернулся к Хамфри. – Эрик, что-то случилось?

Хамфри, внешне, как всегда, спокойный, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Ним знал, что председатель не ждет от этой встречи ничего хорошего.

– Честно говоря, сам не знаю. До меня дошла некоторая информация… Полагаю, нужно довести ее до вашего сведения. Ним, пожалуйста, расскажи мистеру Йелю, в чем дело.

В нескольких фразах Ним объяснил, как распространены хищения электроэнергии и газа и какую роль играет в компании Гарри Лондон, с которым судья Йель до сих пор не был знаком.

Слушая Нима, пожилой джентльмен все больше и больше морщил лоб. Он, похоже, был удивлен, и в конце концов, воспользовавшись паузой, спросил:

– А какое отношение все это имеет к моей работе?

– К работе, к сожалению, никакого, – ответил Хамфри. – Скорее касается… вас лично.

Йель недоуменно покачал головой:

– Теперь я совсем ничего не понимаю. Может, кто-нибудь объяснит?

– Гарри, тебе слово, – велел Ним.

– Полагаю, вам знаком некий Иэн Норрис, сэр, – сказал Лондон, обращаясь к Йелю.

Действительно ли по лицу бывшего судьи на долю секунды пробежала тень тревоги? Или показалось? Не стоит пытаться высмотреть то, чего нет, сказал самому себе Ним.

– Конечно, я знаю Норриса, – пожал плечами Йель. – Мы связаны деловыми отношениями. Почему вы о нем спрашиваете?

– Потому что Норрис – жулик. И у нас есть железные доказательства.

Гарри Лондон рассказал все, что описывал вчера Ниму: про мошенничество Норриса с энергоресурсами и про то, как в этом замешан трастовый фонд семьи Йель.

На сей раз не было никаких сомнений: на лице Йеля сменилась целая череда эмоций – сперва недоверие, потом шок и в конце концов гнев.

Когда Гарри Лондон закончил рассказ, Эрик Хамфри добавил:

– Надеюсь, вы понимаете, Пол, почему я решил, что нужно обратить на проблему ваше внимание, как бы неприятно это ни было.

Йель кивнул. На его побагровевшем лице отражалась внутренняя борьба.

– Да, понимаю. Но в остальном… – Он сурово обернулся к Гарри Лондону. – Это серьезное обвинение. Вы уверены?

– Да, сэр. Совершенно уверен. – Лондон, не дрогнув, встретил взгляд старого судьи. – И прокурор штата уверен. Он считает, что у них есть все доказательства для обвинительного приговора.

– Должен сказать вам, Пол, мистер Лондон наилучшим образом зарекомендовал себя в нашей компании, – вмешался Эрик Хамфри. – Он ответственный руководитель, и при нем наконец-то по-настоящему заработала программа защиты собственности. Он не склонен обвинять кого-либо без оснований.

– Особенно когда речь идет о таком серьезном деле, – добавил Ним.

– Дело, безусловно, серьезное. – Судья Йель пришел в себя и вновь заговорил ровным, размеренным тоном, будто со скамьи Верховного суда. – Пока я принимаю к сведению все, что вы говорите, джентльмены, но позднее внимательнейшим образом ознакомлюсь с доказательствами.

– Разумеется, – кивнул Эрик Хамфри.

– Надеюсь, – продолжал Йель, – все понимают: до сего момента я понятия не имел о том, что вы описываете.

– Не стоит и говорить, – заверил его Хамфри. – Никто в вас не сомневается. Мы лишь не хотели, чтобы вы оказались в неудобном положении.

– Равно как и «Голден стейт системс», – вновь добавил Ним.

Йель бросил на него быстрый проницательный взгляд.

– Да, нужно подумать… – Он позволил себе слегка улыбнуться. – Что ж, благодарю за доверие.

– Мы никогда его не утрачивали, – сказал Хамфри.

«Не слишком ли скор на уверения председатель?» – на секунду задался вопросом Ним. Впрочем, он тут же выбросил эту мысль из головы.

Пол Йель явно был не прочь поговорить еще.

– Если отвлечься от этого прискорбного происшествия, мне кажется интересной сама идея воровства электроэнергии. Честно говоря, я понятия не имел, что подобное существует. Никогда не слышал. И не знал, что в энергетических компаниях есть такие сотрудники, как мистер Лондон. – Он повернулся к Гарри. – Было бы интересно как-нибудь послушать про вашу работу.

– Обращайтесь в любой момент, сэр.

Они продолжали разговаривать, и висевшее в воздухе напряжение рассеялось. Договорились, что позднее в тот же день Гарри Лондон передаст судье Йелю доказательную базу, собранную на Иэна Норриса и трастовый фонд семьи Йель.

Йель сказал, что посоветуется с частным адвокатом, чтобы защитить свои интересы в деле с Норрисом.

– В нашем семейном фонде непросто сменить попечителя. Дед установил очень негибкие условия, которые со временем стали доставлять много неудобств. Чтобы уволить Норриса, требуется решение суда, но в данных обстоятельствах я готов пойти этим путем.

Ним по большей части молчал. Его что-то тревожило – какая-то смутная мысль в глубине сознания, не желавшая выплывать на поверхность.

* * *

Гарри Лондон явился вновь пару дней спустя.

– Есть интересные новости по делу Норриса. Тебе понравится.

Ним поднял глаза от последней версии выступления на конференции НИЭ.

– Что там?

– Иэн Норрис дал показания. Клянется, что твой приятель Пол Шерман Йель ничего не знал. Так что у нас есть подтверждение тому, что говорил старикан.

– А зачем бы Норрису давать показания? – с любопытством спросил Ним.

– Подковерные игры. Не уверен, что Фемида всегда слепа. Адвокат Норриса вел переговоры с прокуратурой. Первым делом условились, что будет выплачен долг перед ГСС – точнее, все, что мы считаем долгом, – а это очень большая сумма. Затем Норрис откажется от оспаривания обвинений в краже по статье 591.

– Это что?

– Статья Уголовного кодекса Калифорнии. Предусматривает наказание за кражу у предприятий коммунальной сферы и телефонных компаний: штраф и тюремное заключение сроком до пяти лет. Прокуратура потребует максимальный штраф, но не станет настаивать на тюремном заключении. Сложи все – и получается, что в суде не будут представлены никакие доказательства. А значит, нигде в протоколе не упомянут и трастовый фонд семьи Йель.

Гарри Лондон замолчал.

– Из тебя добывать информацию – все равно что пробку из бутылки тянуть, – пожаловался Ним. – Расскажи, о чем еще договорились.

– Я не все знаю – и, наверное, не узнаю. Одно ясно: у нашего мистера Йеля влиятельные друзья. На прокуратуру надавили, чтобы добиться досудебного соглашения и избежать огласки для Йелей. – Гарри Лондон пожал плечами. – Думаю, и для старой доброй ГСС так лучше.

– Да, – согласился Ним. – Лучше.

После ухода Гарри Лондона Ним еще некоторое время сидел молча, погрузившись в размышления. Репутация компании действительно пострадала бы, если бы выяснилось, что один из ее директоров и по совместительству пресс-секретарь замешан в махинациях с электроэнергией – даже при условии, что он лично ни в чем не виноват. Вероятно, Ниму следовало бы радоваться, однако что-то продолжало его беспокоить уже два дня, какая-то заноза в подсознании – подспудная убежденность, будто он знает нечто важное, но не может вспомнить что.

Было и еще одно соображение – на этот раз вполне сознательное. Почему достопочтенный судья Йель на той встрече с Эриком Хамфри, Гарри Лондоном и Нимом так настаивал, что вообще никогда не слыхивал о воровстве электроэнергии? Конечно, исключить этого нельзя. Да, в прессе или на ТВ иногда появлялись репортажи, но никто, даже член Верховного суда, не может следить за всеми новостями. И все равно уверения Йеля казались несколько преувеличенными.

Ним мысленно вернулся к тому, о чем думал раньше: к неуловимой причине своей тревоги. Что же он такое знает? Может, если не пытаться так старательно напрягать память, воспоминание всплывет само?

Да, лучше еще поработать над текстом выступления на конференции НИЭ – до него оставалось всего четыре дня.

Глава 16

Приближается день нашей славы!

«Друзья свободы», отважная народная армия, сражающаяся со злобными капиталистами, поработившими Америку, нанесет удар, который войдет в историю.

Вся подготовка сделана в лучшем виде.

Йоргос Уинслоу Аршамбо, делавший запись в дневнике, замер, затем огрызком карандаша (уже слишком коротким для письма – еще немного, и его придется выкинуть, что бы там ни говорил Ганди) вычеркнул последние четыре слова: в них звучали какие-то буржуазные нотки – и написал по-другому:

…безукоризненно выполнена командованием «Друзей свободы».

Лучше. Гораздо лучше! Он продолжил писать:

Враги народа, которые собираются на сходку под позорным, фашистским знаменем Национального института электроэнергии, начнут съезжаться через два дня.

Их ждет большой сюрприз – и заслуженная кара.

Отложив огрызок карандаша, чтобы отдохнуть от письма – оно всегда истощало его морально, – Йоргос с удовольствием осмотрел подвальную мастерскую, заставленную недавно добытыми припасами и снаряжением. Затем встал, потянулся, разминая спортивное тело, упал на пол на заранее расчищенный пятачок и быстро сделал сорок отжиманий. Упражнение получалось легко, дыхание не сбилось даже к концу. Возможно, через три дня настанет время радоваться, что он в такой хорошей спортивной форме.

Теперь пора возвращаться к дневнику. Учитывая, какой важный момент истории наступает, забрасывать дневник нельзя – однажды он займет почетное место в архивах революции.

Все связанное с грядущей операцией складывалось идеально: планирование, припасы, доставка фугасных и зажигательных бомб в отель «Христофор Колумб». Первая серия взрывов (фугасные) раздастся в три часа утра на вторые сутки конференции НИЭ; зажигательные заряды сработают пять-десять минут спустя. Обе группы взрывных устройств, замаскированных под огнетушители, будут размещены в отеле днем ранее, примерно за шестнадцать часов до взрыва.

Благодаря умелому руководству Йоргоса, все работало как… он задумался над метафорой… как безупречные часовые механизмы, которые Дэйви Бердсон раздобыл в Чикаго и привез сюда.

Йоргос пересмотрел свое прежнее мнение о Бердсоне и проникся к бородатому здоровяку восхищением.

Во-первых, сам замысел был гениальным, да и автор замысла принимал активное участие в подготовке и не боялся рисковать. Помимо поездки в Чикаго Бердсон помог приобрести здесь, на месте, огнетушители, по несколько штук в разных местах. Теперь их скопилось в подвальной мастерской около трех дюжин – более чем достаточно, чтобы реализовать разработанный «Друзьями свободы» план. Йоргос соблюдал крайнюю осторожность, доставляя их в дом, и в основном работал в темное время суток. Один раз ему пришлось пойти на осознанный риск и привезти огнетушители днем: срочно требовалось освободить место в «фольксвагене», – но он был очень внимателен и действовал быстро. Вряд ли его кто заметил.

Все тридцать шесть огнетушителей были не просто доставлены в мастерскую – Йоргос уже успел подготовить половину из них. Первым делом он удалял содержимое и протачивал корпус изнутри, чтобы сделать стенки более хрупкими. В зажигательные бомбы он вкладывал пластиковые бутылки с бензином, в фугасные, которые будут блокировать выходы из гостиницы, вместо бензина шло по четыре фунта динамита.

Скоро, закончив запись в дневнике, он вернется к работе над огнетушителями. На это уйдут оставшиеся сорок восемь часов, причем действовать нужно очень аккуратно, потому что взрывчатки уже достаточно, чтобы стереть с лица земли весь квартал. Но Йоргос не сомневался: у него все получится.

Тонкое аскетичное лицо загорелось злорадным предвкушением. Вспомнились слова Бердсона, сказанные, когда они впервые обсуждали план перекрыть выходы и устроить сильный пожар на верхних этажах: «Если все сделать правильно, никто не спасется».

Еще одно очко в пользу Бердсона: он действительно обеспечил финансирование – столько, сколько просил Йоргос, – хотя затраты в итоге оказались весьма значительными.

Бердсон также продумал, как отвлечь внимание, чтобы подрывники без риска доставили бомбы в отель.

Йоргос начал проигрывать в голове сценарий, как делал уже много раз.

На деньги Бердсона он купил пикап «додж» – не новый, но в хорошем состоянии и, по счастливому стечению обстоятельств, красного цвета. Йоргос заплатил наличными и предъявил фальшивые документы, так что отследить покупку было невозможно. Сейчас пикап стоял в запертом частном гараже при еще одной тайной квартире «Друзей свободы» – Йоргос недавно снял ее в районе Норт-Касл и пока был единственным, кто знал о ее существовании. Там можно будет скрыться, если по каким-нибудь причинам не выйдет вернуться в дом на Крокер-стрит.

На красный пикап с двух сторон уже были нанесены надписи: «Служба пожарной безопасности». Вишенкой на торте служило то, что это был автомобиль с открытым кузовом, а не закрытый фургон: так все могли видеть его груз – огнетушители, совершенно безобидно. Гениально!

Личный автомобиль Йоргоса – старый «фольксваген» – стоял в частном гараже неподалеку от Крокер-стрит. Его не планировалось использовать во время операции.

Суть отвлекающего маневра, предложенного Бердсоном, заключалась в следующем: когда огнетушители – они же бомбы – подвезут к служебному входу и начнут выгружать, он с сотней сторонников организует перед отелем митинг протеста против действий ГСС. Митингующие будут вести себя достаточно агрессивно, отвлекая на себя внимание охраны и полиции, – таким образом, красный пикап никто не заметит. Бердсон, как и обещал, раздобыл схемы первого этажа и галереи отеля «Христофор Колумб». Изучив их, Йоргос сам трижды съездил на место, чтобы прояснить детали и наметить точное расположение фугасов, которые взорвутся первыми.

Он понял: обслуживающий персонал отеля так загружен работой, что буквально сбивается с ног, и в дневное время кто угодно может пройти через служебные помещения незамеченным, стоит только сделать вид, что ты знаешь, куда идешь. Чтобы проверить свое предположение, Йоргос оделся в серо-голубой рабочий комбинезон с вышитым логотипом «Служба пожарной безопасности», какие он и другие бойцы собирались надеть через три дня. Проблем не возникло. Никого не заинтересовало его присутствие, служащие отеля лишь дружелюбно кивали. Йоргос, со своей стороны, практиковался в роли, которую предстояло разыгрывать через три дня. Ему с соратниками придется изображать подобострастных лакеев – капиталисты обожают, чтобы обслуга перед ними пресмыкалась. Все солдаты революции, отлично владея навыками перевоплощения, будут мило улыбаться и бормотать всякую ерунду: «Простите», «Пожалуйста», «Да, сэр», «Нет, мадам»… Задача унизительная, но необходимая.

Намеченная цель того стоит!

В качестве дополнительной меры безопасности на случай, если кого-то из них остановят и начнут расспрашивать, Бердсон распечатал наряды на выполнение работ от компании «Служба пожарной безопасности»: требовалось доставить в гостиницу и установить новые огнетушители. Бердсон также подготовил на бланке отеля письмо, разрешающее персоналу компании «Служба пожарной безопасности» доступ в отель. Бланки он позаимствовал в один из своих визитов в «Христофор Колумб» – они лежали в номерах и на столах в галерее для нужд постояльцев.

Эти два документа решено было использовать вместо заказа на поставку от имени отеля, как первоначально намеревался Йоргос, – сделать последний оказалось слишком сложно. При внимательном рассмотрении, разумеется, подделку быстро раскроют, но, возможно, в какой-то момент именно эти бумажки качнут весы в нужную сторону. По мнению Йоргоса, они продумали все. Лишь одно смутно тревожило – поведение Иветты, его женщины. С той ночи четыре месяца назад, когда он расправился с двумя капиталистическими свиньями-охранниками на холме в Милфилде, а Иветта его осудила, он перестал ей доверять. Поначалу он подумывал ее устранить – задача несложная, как отмечал и Бердсон, – но все же Йоргос решил повременить. Женщина была полезна. Она хорошо готовила и годилась для удовлетворения сексуальных потребностей – что требовалось все чаще по мере того, как перспектива массового уничтожения врагов становилась ближе.

Из осторожности Йоргос не стал рассказывать Иветте о планируемой диверсии в отеле «Христофор Колумб», но она едва ли могла не замечать, что готовится нечто серьезное. Возможно, именно из-за того, что ее исключили из круга посвященных, она в последние несколько недель была так молчалива и подавлена. Пусть! В данный момент есть проблемы и поважнее, однако в скором времени от Иветты, наверное, придется избавиться, хотя и лишив себя некоторых удобств.

Поразительно! Стоило подумать о том, чтобы убить эту женщину, – и уже эрекция!

Чувствуя приятное возбуждение, Йоргос вернулся к дневнику.

Часть IV

Глава 1

В номере люкс на двадцать пятом этаже отеля «Христофор Колумб» Лия подняла глаза от тетрадки, в которой что-то писала.

– Папа, можно задать тебе личный вопрос?

– Да, конечно, – ответил Ним.

– У вас с мамой теперь все хорошо?

Ниму понадобилась пара секунд, чтобы в полной мере осознать смысл вопроса. И тогда он тихо ответил:

– Да, все хорошо.

– И вы не… – Лия запнулась. – Не будете расходиться?

– Если ты об этом переживала, то больше не стоит. Не будем. Надеюсь, никогда.

– Ой, папа! – Лия бросилась к нему с распростертыми объятиями и крепко прижалась к груди. – Папа, я так рада!

Он почувствовал, как мягкая детская щека, влажная от слез, прижалась к его щеке, и, обняв дочь, нежно погладил по голове.

Они были в номере одни: Руфь и Бенджи спустились в фойе – продегустировать меню в гостиничном кафе, знаменитом своим мороженым. Лия предпочла остаться с Нимом, сказав, что ей нужно закончить домашнее задание, которое она привезла с собой. Может, она задержалась специально, чтобы задать важный для себя вопрос?

Кто из взрослых, подумал Ним, понимает, что происходит в головах детей и как их ранит эгоизм и равнодушие родителей? Он вспомнил, как Лия старательно избегала упоминаний про отъезд Руфи, когда они с Бенджи оставались у Нойбергеров и разговаривали с отцом по телефону. Каким мучительным, наверное, все это было для нее – тонко чувствующей, склонной к рефлексии девочки-подростка четырнадцати лет! Воспоминания повергали Нима в пучину стыда.

Однако вставал вопрос: когда сказать детям правду о болезни матери? Вероятно, скоро. Конечно, они встревожатся – так же как по-прежнему тревожился он сам. Но уж лучше пусть узнают правду сейчас, заранее, чем она обрушится на них, когда наступят тяжелые времена, – а они могут наступить. Ним решил, что в ближайшие дни обсудит это с Руфью.

Лия, будто прочла его мысли, сказала:

– Все хорошо, папа. Все будет хорошо. – И, мгновенно успокоившись, как свойственно юности, высвободилась из объятий и ускакала прочь.

Ним подошел к окну в гостиной их люкса и всмотрелся в совершенно открыточный панорамный вид: закатное солнце озаряло золотом историческую часть города, оживленную гавань, наполненную судами, и два всемирно известных моста.

– Вид фантастический, да? – сказал он через плечо.

– Это точно, – с улыбкой подтвердила Лия.

По крайней мере одно было ясно: он поступил правильно, что взял семью с собой на начавшуюся сегодня конференцию. Когда они утром заселились в номер, дети пришли в полный восторг.

Лию и Бенджи отпустили из школы на четыре дня, но задали домашнее задание, и среди прочего – написать о конференции сочинение. Чтобы собрать материал, Бенджи изъявил желание послушать отцовское выступление завтра утром. Хотя присутствие ребенка на деловой части НИЭ, конечно, было делом необычным, Ниму удалось все устроить. Помимо этого в программе было предусмотрено много семейных развлечений: морская прогулка по заливу, экскурсии в музеи, закрытые кинопоказы, куда он сможет взять Руфь и детей…

Через некоторое время Руфь и Бенджи вернулись в номер и с радостным смехом объявили, что каждому пришлось продегустировать по два рожка с мороженым, прежде чем поставить кафе заслуженных три звезды.

* * *

Шел второй день конференции.

День выдался ясным и безоблачным, и солнечные лучи ярко освещали комнату, где Ним, Руфь и дети наслаждались поданным прямо в номер завтраком.

После завтрака Ним еще раз пробежался по тексту своей речи – больше времени не будет. Выступление поставили на десять часов утра. Без нескольких минут девять он вышел из номера и спустился на лифте в фойе. На то были причины: из окна люкса Ним видел, что перед отелем собрались митингующие, и ему хотелось узнать, кто они и каковы их требования. Выйдя из главного входа, он понял, что компания все та же – «свет и сила для народа». Вокруг расхаживали, скандируя лозунги, около сотни человек разного возраста. Интересно, неужели они сами не устают от всего этого и не способны ничего понять за пределами собственных, крайне ограниченных взглядов?

Надписи на плакатах тоже были знакомыми: «ГСС обманывает потребителей»; «ГСС – народу, а не толстосумам»; «ссдн за национализацию коммунального комплекса»; «Национализация для снижения тарифов».

Интересно, чего ссдн надеются добиться от Национального института электроэнергии? Ним мог бы заранее сказать им, что результат будет нулевой. Впрочем, они, разумеется, хотели привлечь к себе внимание – и у них это прекрасно получалось. Ним заметил вездесущие телекамеры. Ах да, тут же был и Дэйви Бердсон, который, радостно скалясь, управлял происходящим.

Похоже, протестующие попытались перекрыть подъезд автотранспорта к гостинице. Главный вход заблокировала шеренга сторонников ссдн, которые сцепили руки, мешая приблизиться нескольким машинам, включая такси. Еще одна группа таким же образом перегородила находящийся рядом служебный вход. Там ожидало два грузовика: один – доставка молочных продуктов, второй – открытый пикап, груженный огнетушителями. Из обеих машин вышли водители, пытаясь добиться, чтобы их пропустили.

На место прибыли несколько полицейских и прошли вдоль шеренги демонстрантов, пытаясь их успокоить. Возникла короткая перепалка между полицией и митингующими, к которой присоединился и Бердсон. В конце концов он пожал плечами и махнул своим людям рукой, чтобы освободили оба проезда, в то время как полиция для ускорения процесса сопроводила к гостинице сначала грузовики, а затем такси и частные автомобили.

– Как можно быть настолько безответственными? – в сердцах вскликнул другой участник конференции, стоявший рядом с Нимом. – Кучка идиотов готова лишить гостиницу молока и защиты от пожара. Господи, вот зачем?

– Да уж, смысла маловато, – кивнул Ним.

Быть может, так решили и сами демонстранты, потому что начали расходиться.

Ним, вернувшись в гостиницу, поднялся на лифте на галерею, где проходили основные мероприятия.

Будучи, как и другие подобные собрания, своеобразным ритуалом для посвященных, конференция НИЭ объединяла под своей эгидой несколько сотен бизнесменов, инженеров и ученых, которые съезжались, чтобы обсудить общие проблемы, обменяться новостями о развитии отрасли, пообщаться и завязать знакомства. Считалось, что все это поможет делегатам в профессиональном развитии. Оценить подобные инициативы в денежном эквиваленте было сложно, хотя и такие попытки существовали.

В холле перед главным конференц-залом уже собирались участники, чтобы, как водится, в неформальной обстановке пообщаться за чашкой кофе.

Ним влился в ряды ранних пташек, приветствуя руководителей других энергетических компаний.

Значительная часть разговоров вертелась вокруг нефти. Судя по новостям на начало рабочего дня, страны ОПЕК твердо стояли на своих требованиях: оплата нефти в будущем должна производиться золотом, а не валютами, ценность которых падает практически ежедневно, что особенно относится к доллару. Переговоры между США и ОПЕК зашли в тупик, и перспектива нового нефтяного эмбарго обрела пугающую реальность.

Если это произойдет, то станет катастрофой для энергетических компаний.

Через несколько минут Ним почувствовал чью-то руку на локте и, обернувшись, увидел Терстона Джонса, своего друга из Денвера. Они обменялись теплыми рукопожатиями.

– Как дела с Тунипой? – спросил Терстон.

Ним поморщился:

– Пирамиды в Египте быстрее строились.

– Потому что фараонам не нужно было получать разрешения, да?

– Верно! Как дела у Урсулы?

– Отлично. – Лицо Терстона озарилось улыбкой. – Мы ждем ребенка.

– Это прекрасно, поздравляю! Когда счастливая дата? – Ним говорил, чтобы выиграть время и хоть немного восстановить порядок в мыслях. Очень ярко вспоминался уикенд в Денвере и то, как Урсула пришла к нему в постель и призналась, что они с мужем хотят иметь детей, но не могут. Терстон объяснил ситуацию так: «Мы оба сдавали анализы… Похоже, со стволом у меня все в порядке, но стреляет он холостыми. И боевых патронов не будет».

– Доктор говорит, в конце июня.

Господи! Ниму не нужен был калькулятор, чтобы посчитать: ребенок его. В душе, словно водоворот в блендере, поднялась буря эмоций. Как вообще полагается на такое реагировать?

Ответ подсказал сам Терстон, приобняв Нима за плечи.

– У нас с Урсулой есть одна просьба. Когда ребенок родится, мы хотим, чтобы ты стал его крестным.

Ним начал было говорить, что согласен, но слова застряли в горле. Вместо этого он снова крепко сжал Терстону руку и кивнул, а про себя поклялся: у ребенка Джонсов будет самый лучший, самый вовлеченный крестный на свете.

Друзья договорились до конца конференции еще встретиться.

Ним отошел к коллегам, представителям «Консолидейтед Эдисон» в Нью-Йорке – на взгляд Нима, самой эффективной компании отрасли во всей Северной Америке, несмотря на навязанную ей обязанность собирать налоги в Нью-Йорке и ушаты грязи, которые выливали на нее политики-популисты, «Флорида пауэр энд лайт», «Коммонуэлс Эдисон» из Чикаго, «Хьюстон лайтинг энд пауэр», «Эдисон» из Южной Калифорнии, «Аризона паблик сервис» и других. На конференции присутствовали и с дюжину специалистов из самой «Голден стейт системс» – они активно общались с гостями, приехавшими издалека. Среди делегатов ГСС был Рэй Паулсен, и они с Нимом обменялись, как всегда, сдержанными приветствиями. Эрик Хамфри еще не приехал.

Ним увидел знакомое лицо: проталкиваясь сквозь все более многочисленную и шумную толпу, приближалась Нэнси Молино из «Калифорния экземинер». Как ни странно, она направилась именно к нему.

– Привет!

Хоть Нэнси улыбалась и говорила дружелюбно, воспоминания Нима были слишком свежи и слишком неприятны, чтобы отвечать в тон. Приходилось признать, однако, что она очень привлекательна – не в последнюю очередь благодаря высоким скулам и надменной манере держаться. Кроме того, она всегда стильно – и, судя по всему, дорого – одевалась.

– Доброе утро, – холодно ответил Ним.

– Только что взяла в пресс-центре распечатку вашего выступления. – Молино держала в руках пресс-релиз и полный текст речи. – Скучновато. Будете говорить что-то сверх напечатанного?

– Если и так, то не собираюсь облегчать вам работу и рассказывать заранее.

Она рассмеялась: ей как будто понравился его ответ.

– Папа, – донесся голос, – мы идем наверх.

Бенджи протиснулся к отцу сквозь толпу участников по пути на небольшой, на несколько зрителей, балкон в конференц-зале. Ним увидел у лестницы Руфь и Лию. Они помахали ему, и Ним помахал им в ответ.

– Отлично, – сказал он сыну, – ступайте займите там места.

Нэнси Молино увиденное, кажется, позабавило.

– Вы приехали с семьей?

– Да, – сухо ответил Ним и тут же добавил: – Жена и дети остановились в отеле вместе со мной. Если намерены что-то из этого раздуть, говорю сразу: их проживание я оплачиваю сам.

– Боже-боже, ну и репутация у меня! – сказала она насмешливо.

– Примерно как у ядовитой кобры, – ответил Ним.

* * *

А этот Голдман, похоже, всегда режет правду-матку, подумала Нэнси, отходя.

Сегодня она приехала по заданию редакции – неожиданному и совершенно ее не радовавшему. Редактор городского отдела, увидев в программе фамилию Голдман, отправил Нэнси в надежде, что она найдет какой-нибудь компромат и продолжит вендетту. Что ж, старый добрый «я-ваш-тренер» ошибался. Нэнси собиралась написать про выступление Голдмана объективно – даже похвалить, если материал будет стоящим (текст распечатки ее немного разочаровал, поэтому она и задала свой вопрос). В остальном – она хотела улизнуть отсюда как можно скорее. Сегодня предстояла встреча с той девушкой, Иветтой, в баре, где они коротко пообщались неделю назад. Времени было в обрез, и следовало поторопиться. Только бы девушка пришла – и помогла разрешить хоть какие-то из многочисленных загадок.

В ожидании доклада Голдмана Нэнси направилась в конференц-зал, где заняла место за столом для прессы.

* * *

Уже в процессе доклада Ним мысленно согласился с Нэнси Молино: речь, столь щедро уснащенная техническими подробностями, с точки зрения репортера не представляла большого интереса. Однако, когда он описывал текущие и будущие проблемы нагрузок и мощностей в «Голден стейт системс», аудитория слушала с таким пристальным вниманием, что сразу становилось ясно: проблемы, тревоги и страхи, о которых шла речь в докладе, озаглавленном «Перегрузка», более чем актуальны для большинства собравшихся. На них лежала задача обеспечивать в своих регионах бесперебойное энергоснабжение. И все понимали, что времени меньше и меньше: масштабный дефицит электроэнергии начнется уже через несколько лет, – но изо дня в день их предупреждениям не верили, их честность подвергали сомнению, а предоставляемую ими тревожную статистику попросту отметали.

Ближе к концу заготовленного текста Ним вытащил из кармана пачку заметок, которые набросал лишь вчера. Они понадобятся ему для заключительных выводов.

– Большинство из нас – вероятно, даже все – разделяют два важнейших убеждения, – сказал он. – Во-первых, экология. Окружающая среда должна стать чище, чем сейчас, и те, кто ответственно работают над этим, заслуживают поддержки. Второе убеждение касается демократических принципов. Я верю в демократию и всегда верил, хотя в последнее время с рядом оговорок, что вновь приводит меня к вопросу экологии. Некоторые из «зеленых» перестали быть разумными сторонниками благородной идеи и превратились в фанатиков. Их меньшинство, но своими громогласными, бескомпромиссными, зачастую невежественными выступлениями они умудряются навязывать волю большинству. Тем самым они опошляют демократический процесс и извращают его назначение, используя инструменты демократии, чтобы достичь собственных локальных целей в ущерб всему остальному. Когда у них не получается победить с помощью логики и рациональных аргументов, они прибегают к затягиванию и бюрократическим рогаткам. Эти люди даже не пытаются притворяться, будто принимают принцип большинства, потому что считают свое мнение более правильным. Иными словами, они признают только те аспекты демократии, которые идут на пользу им самим.

В ответ на последние слова раздался взрыв аплодисментов. Ним поднял руку, призывая к тишине, и продолжил:

– Такой тип «зеленых» выступает против всего. Любое предложение, исходящее от энергетических компаний, вызывает гнев и проклятия, становится поводом для яростного противодействия и ханжеского осуждения. Однако фанатики не одиноки. У них есть союзники.

Ним на секунду умолк, охваченный внезапным сомнением: если он продолжит, не приведет ли это к тем же проблемам, что его речь на слушаниях по Тунипе? К тому же он явно нарушит указание Эрика Хамфри: «Поезжай, только не говори ничего провокационного». Впрочем, что с ним могут сделать? Повесить?

И Ним бросился в омут с головой:

– Эти союзники – многочисленные назначенцы, которые попадают в регулирующие органы только по политическим причинам.

Ним почувствовал, как аудитория мгновенно навострила уши, прислушиваясь с жадным интересом.

– Были времена, как в нашем штате, так и в других, когда бюро и комиссии, регулирующие деятельность в отрасли, были немногочисленны и подходили к делу справедливо и беспристрастно. Сейчас, увы, не так. Во-первых, комиссий стало слишком много, их функции пересекаются, и они вынуждены конкурировать за сферы влияния. Большинство членов комиссий получают посты как поощрение за политическую деятельность. Крайне редко попадают они на свое место благодаря заслугам или опыту. В результате многие почти ничего не знают о мире бизнеса, а некоторые и вовсе не скрывают предубеждения против бизнесменов, зато у всех имеются политические амбиции, которые диктуют каждое их действие и каждое решение. Именно они становятся союзниками наших радикальных критиков и оппонентов. Все оттого, что пресса и широкая публика обращают внимание на тех, кто выражает крайние, популистские точки зрения, выступая против энергетических компаний. Высказывания менее яркие, хоть и более уравновешенные и продуманные, остаются незамеченными, и те члены комиссий, о которых я говорю, прекрасно это выучили. Скажу иначе: работа, суть которой заключается в беспристрастности и заботе о гражданах, сейчас теряет смысл и обращается против нужд общества. У меня нет простых рецептов для разрешения двух этих серьезнейших проблем; полагаю, у вас тоже нет. Лучшее, что мы можем сделать, – по мере сил разъяснять населению, что их интересы страдают по вине меньшинства и пагубного союза фанатиков с эгоистичными политиками.

На этом Ним решил закончить.

Пока он задавался вопросом, как отреагирует на его выступление Эрик Хамфри и другие коллеги из ГСС, весь зал поднялся на ноги и устроил ему овацию.

* * *

«Поздравляю!.. Нужна смелость это сказать, но все правда», «Теперь многие поймут…», «Нам бы текст речи, чтобы его распространить», «Отрасли нужны такие честные люди, как вы», «Если вдруг решите уйти из «Голден стейт системс», дайте знать»…

Нима окружили участники конференции: похоже, он внезапно стал героем дня. Президент гигантской энергетической компании «Мидуэст» заверил его:

– Надеюсь, в ГСС вас ценят по заслугам. Обязательно скажу Эрику Хамфри, как вы прекрасно выступили.

Вдруг почувствовав усталость, Ним осторожно выбрался из толпы, ускользая от дальнейших рукопожатий и поздравлений. Лишь одно омрачало его радость: нахмуренное, недовольное лицо Рэя Паулсена. Тем не менее вице-президент ничего не стал говорить и просто ушел из конференц-зала.

Ним уже подходил к открытой части галереи, когда услышал позади негромкий голос:

– Я приехал специально, чтобы послушать тебя. И оно того стоило.

Ним обернулся и с удивлением увидел Уолли Толбота-младшего, на костылях и с забинтованной головой, но с бодрой улыбкой на лице.

– Уолли! Ужасно рад тебя видеть! Не знал, что тебя выписали.

– Да, пару недель назад, только не насовсем. Еще много чего надо будет починить. Есть минутка?

– Конечно. Давай найдем где потише. – Ним собирался встретить Руфь и детей, но это могло подождать, увидятся в номере.

Они с Уолли спустились на лифте на первый этаж. В углу возле лестницы стояло два свободных кресла, и друзья направились к ним. Уолли передвигался на костылях с трудом, но явно предпочитал обходиться без посторонней помощи.

– Осторожно! – Рабочий в аккуратном серо-голубом комбинезоне провез мимо них тележку, на которой балансировало три красных огнетушителя. – Минуточку, джентльмены. Надо сюда один поставить. – Парень отодвинул кресло, поставил позади него огнетушитель и вернул кресло на место, после чего улыбнулся Ниму. – Вот и все, сэр. Простите, что помешал.

– Ничуть не помешали. – Ним вспомнил, что уже видел его сегодня утром – за рулем пикапа, который полиция сопровождала ко входу во время митинга ссдн.

Конечно, странно прятать огнетушитель за креслом, подальше от глаз… Впрочем, рабочий наверняка знает, что делает. На его комбинезоне была надпись: «Служба пожарной безопасности».

Ним и Уолли присели.

– Видел, какие у него руки? – спросил Уолли.

– Да. – Ним успел заметить, что кисти рук у парня в каких-то пятнах, будто от химических ожогов.

– Он мог бы сделать пересадку кожи. – Уолли снова улыбнулся, на этот раз грустновато. – Я скоро стану экспертом.

– Бог с ним. Лучше расскажи о себе.

– Ну… пересадка кожи требует много времени. Делают каждый раз по чуть-чуть.

Ним сочувственно кивнул.

– Понимаю.

– У меня хорошие новости. Подумал, тебе будет интересно. Мне сделают новый член.

– Что?

– Ты не ослышался. Помнишь, старый-то у меня сгорел…

– Естественно, помню!

Ним не мог забыть слова врача на следующий день после несчастного случая: «Ток прошел по поверхности тела и ушел в землю… пройдя через пенис. Орган потерян. Сгорел. Полностью».

– Там сохранилась чувствительность, – пояснил Уолли. – Это можно использовать как основу. Так что на прошлой неделе меня отправили в Хьюстон, в Техасский медицинский центр. Для таких, как я, в центре творят чудеса. Есть один доктор, Брэнтли Скотт, вот он и сделает мне новый орган. Обещает, что все будет работать.

– Уолли, я очень за тебя рад! Но как такое вообще возможно?

– Пересадка кожи плюс одна штука – ее называют протезом полового члена. Типа маленького насоса с несколькими трубками и крошечным резервуаром, который вшивают прямо в тело. Все сделано из органического каучука, как в электрокардиостимуляторах. Замещает то, что дала нам природа.

– И правда работает? – с интересом спросил Ним.

– Еще как! – Уолли лучился энтузиазмом. – Я видел. Подобную операцию уже делали сотням пациентов, и все прошло успешно. И я тебе еще кое-что скажу, Ним…

– Что?

– Это не только для людей вроде меня, у кого была травма. Мужчины постарше часто делают – у них все нормально, только пар кончился, и они уже не могут быть с женщиной. А тут они прямо новую жизнь начинают. Как у тебя с этим, Ним? Помощь не нужна?

– В этой сфере – нет, во всяком случае – пока, слава богу!

– Кто знает: вдруг еще понадобится. Только подумай – никаких неудач в постели! Можно в могилу лечь с эрекцией.

– И что с ней в могиле делать? – усмехнулся Ним.

– Вот и Мэри! – воскликнул Уолли. – Приехала за мной. Я пока сам не вожу.

На другом конце фойе Ним увидел Мэри Толбот, жену Уолли, а рядом – Ардит Толбот. Он не встречался и не разговаривал с ней после того раза в больнице, когда она в истерике винила их с Нимом «грех» в том, что случилось с Уолли. Интересно, угас ли ее религиозный пыл?

Перенесенные испытания наложили отпечаток на обеих женщин. Мэри, которая всегда, сколько ее помнил Ним, была худышкой, заметно прибавила в весе, выглядела старше и уже не походила на подростка. Наверное, это от тревог и переживаний. Ним надеялся, что операция, про которую рассказывал Уолли, пройдет успешно – так будет лучше для обоих супругов.

Ардит выглядела получше, чем в их последнюю встречу, но не намного. До гибели Уолтера красивая, стильная, спортивная, сейчас она превратилась в обычную пожилую женщину. К облегчению Нима, Ардит улыбнулась и поприветствовала его дружелюбно. Мэри сказала, что по дороге сюда слышала про его успешное выступление. Ардит же сообщила, что нашла еще несколько папок с бумагами Уолтера и хотела передать их в ГСС. Ним предложил заехать за ними.

– Не стоит, – быстро ответила Ардит. – Я тебе пришлю. Там не так много, как в прошлый раз, и… – Она умолкла. – Ним, в чем дело?

Он замер, пораженный.

«В прошлый раз». Бумаги Уолтера Толбота!

– Ним, – повторила Ардит, – что-то случилось?

Мэри и Уолли тоже смотрели на него с любопытством.

– Нет, – выдавил он. – Просто кое-что вспомнил…

Это был тот самый недостающий кусочек пазла, который никак не хотел вставать на место и тревожил его все время с того дня, когда они с Гарри Лондоном и судьей Йелем разговаривали в кабинете у председателя. Бумаги Уолтера Толбота, которые в нескольких картонных коробках передала Ниму Ардит после гибели мужа. В тот раз Ним лишь бегло просмотрел их и отправил в архив ГСС.

– Мы, наверное, пойдем, – сказал Уолли. – Был раз тебя повидать, Ним.

– И я. Уолли, удачи тебе во всем!

Толботы ушли, а Ним остался стоять на месте, напряженно размышляя. Он знал, что там, в папках. И знал, что делать. Но сначала нужно проверить, верны ли его воспоминания.

Он займется этим через три дня. Сразу после конференции.

Глава 2

«Быстрее, быстрее, быстрее! Вот так всегда», – думала Нэнси Молино, пока с превышением скорости петляла по трассе среди других машин, одновременно проверяя в зеркале заднего вида, нет ли там полиции.

Ни дня без спешки.

Она быстро надиктовала по телефону репортаж о Голдмане для дневного выпуска, а теперь, уже опаздывая на десять минут, ехала на встречу с Иветтой. Хорошо бы, девушка догадалась подождать.

После обеда нужно будет вернуться в редакцию – кое-что сделать по работе. И еще каким-то образом выкроить время для визита в банк, чтобы снять деньги. На четыре часа запись к стоматологу, а вечером она пообещала прийти на две вечеринки: одна была пораньше и «просто заглянуть», зато другая могла затянуться до утра.

Впрочем, Нэнси нравился безумный ритм жизни, как в работе, так и вне ее, пусть даже иногда, как сегодня, расписание получалось слишком плотным.

За рулем она с улыбкой вспоминала свой сегодняшний репортаж о выступлении Голдмана – максимально объективный, без какой-либо тенденциозности.

Несколько сотен человек – топ-менеджмент американской энергетической отрасли – сегодня приветствовали овациями Нимрода Голдмана, вице-президента «Голден стейт системс». А все потому, что он заявил: регулирующие органы под влиянием политической повестки злоупотребляют доверием граждан и «конкурируют за сферы влияния».

Он сказал это, обращаясь к участникам проходящей в городе конференции Национального института электроэнергии.

До этого Голдман подверг критике некоторых «зеленых», которые, как он выразился, отвергают любые проекты – «любое предложение, исходящее от энергетических компаний…»

И так далее.

Нэнси также процитировала несколько высказываний Голдмана о дефиците электроэнергии. Так что если он опять будет недоволен, пусть пеняет на себя.

Черт, как все эти тугодумы за рулем вообще получили водительские права?.. На светофоре перед Нэнси стояла одна машина, но загорелся зеленый, а парень впереди и не думал трогаться с места. Он там что, уснул? Нэнси нетерпеливо нажала на клаксон. Черт! На светофоре зажегся желтый, потом – к тому моменту как подъехала Нэнси – красный. Однако перекресток был свободен, поэтому она решила рискнуть и проскочить, несмотря на запрет. Еще несколько минут – и вот он, тот самый бар. Насколько сильно она опаздывает? Нэнси глянула на циферблат «Одемар Пиге». На восемнадцать минут. И что же? Еще и на парковке нет мест!.. Нэнси припарковалась за пару кварталов, заперла машину и поспешила в бар.

Внутри было так же темно и пахло плесенью. Нэнси подождала, чтобы глаза привыкли к полумраку. За неделю в баре не изменилось ничего – казалось, даже посетители были прежними.

Иветта сидела одна, с кружкой пива, за тем же столиком, где они беседовали в прошлый раз. Девушка подняла глаза, но никак не показала ни интереса, ни хотя бы узнавания.

– Привет! – сказала Нэнси. – Простите, я опоздала.

Иветта слегка пожала плечами.

Нэнси махнула рукой официанту:

– Еще одно пиво!

Она подождала, пока принесли напиток, тем временем украдкой рассматривая продолжавшую молчать девушку. Иветта выглядела еще хуже, чем на прошлой неделе: нечесаные волосы, прыщи на лице, грязная одежда, мятая, как будто в ней неделю спали. На правой руке была уже знакомая Нэнси самодельная перчатка, предположительно скрывавшая увечье.

Нэнси отхлебнула пива, оказавшегося неплохим, и решила сразу взять быка за рога.

– Вы хотели сегодня мне рассказать, что происходит в доме на Крокер-стрит и что там делает Дэйви Бердсон.

Иветта подняла глаза:

– Не хотела. Вы на это надеялись.

– До сих пор надеюсь. Может, тогда для начала скажете мне, чего так боитесь?

– Я больше не боюсь, – монотонно произнесла девушка. Лицо ее ничего не выражало.

Это тупик, подумала Нэнси. Может, не стоило сюда приезжать? Она попробовала зайти по-другому:

– Что произошло с нашей прошлой встречи, почему такие перемены?

Иветта молчала, словно взвешивая что-то в уме, и при этом машинально и явно не осознавая, что делает, терла левой рукой правую – сперва поверх перчатки, потом стянув ее.

Нэнси с ужасом уставилась на открывшуюся картину.

Кисть руки была вся покрыта красными рубцами и шрамами. Двух пальцев не хватало – остались лишь обрубки разной длины с торчащими ошметками плоти. Остальные, хоть и на месте, были сильно искорежены. Один палец изгибался под неестественным углом, обнажая участок пожелтевшей, высохшей кости.

Нэнси затошнило.

– Господи боже, что у вас с рукой?

Иветта опустила глаза и, спохватившись, быстро натянула перчатку.

– Что произошло? – настаивала Нэнси.

– Это… несчастный случай.

– Но кто так все оставил? Врач?

– Я не ходила к врачу, – сказала Иветта, едва сдерживая рыдания. – Они мне не позволили.

– Кто? – Нэнси почувствовала, как в ней поднимается гнев. – Бердсон?

Девушка кивнула:

– И Йоргос.

– Йоргос – это еще кто такой? И почему они не отвезли вас в больницу? – Потянувшись через стол, Нэнси взяла Иветту за здоровую руку. – Я хочу вам помочь! И могу! Руку еще можно вылечить, пока не поздно.

Иветта покачала головой. Ее лицо вновь стало равнодушным и лишенным выражения, как будто она полностью смирилась со своей участью.

– Поговорите со мной, – умоляла Нэнси. – Расскажите, что происходит.

Иветта выдохнула, затем вдруг потянулась за лежавшей на полу потертой коричневой сумкой. Вытащив две кассеты, она положила их на стол и пододвинула к Нэнси.

– Все там, – сказала она и, допив одним глотком пиво, встала, собираясь уйти.

– Эй! – запротестовала Нэнси. – Не уходите! Мы же только начали. Поясните мне, что там, на кассетах, и мы обсудим…

– Все там, – повторила девушка.

Секундой позже отворилась входная дверь, на мгновение впустив лучи света, и Иветта скрылась из виду.

Нэнси с любопытством повертела кассеты в руке. Дешевые, по доллару за упаковку. На кассетах стояли цифры 1, 2, 3, 4 на разных сторонах. Ладно, можно их послушать дома сегодня вечером и разобраться, есть ли там что-то стоящее. Жаль, конечно, лучше бы Иветта сама рассказала что-то определенное.

Допив пиво, Нэнси расплатилась и вышла из бара. Через полчаса она уже была в редакции «Экземинер» и погрузилась в текущую работу.

Глава 3

Сказав Нэнси Молино, что больше не боится, Иветта не солгала. Вчера она приняла решение, положившее конец ее сиюминутным тревогам и освободившее от всех сомнений, волнений, боли и, главное, всепоглощающего страха, в котором она жила месяцами, – страха, что ее арестуют и дадут пожизненное.

Решение заключалось в том, что, передав кассеты чернокожей журналистке, которая наверняка во всем разбирается и знает, что с ними делать, Иветта покончит с собой. Сегодня утром, в последний раз уходя из дома на Крокер-стрит, она взяла все необходимое.

Кассеты были переданы по адресу – аккуратно и кропотливо сведенные Иветтой записи с доказательствами вины Йоргоса и Дэйви Бердсона, где раскрывались все их прошлые и нынешние замыслы, включая сценарий теракта, запланированного на сегодняшний вечер – точнее, на три часа ночи – в отеле «Христофор Колумб». Йоргос думал, она про это не знает, но она знала.

Сейчас, уходя из бара после того, как все было сделано, Иветта чувствовала умиротворение.

Наконец-то.

Ничего подобного она не испытывала давно. Уж точно не за время жизни с Йоргосом. Конечно, поначалу отношения с ним ее захватили: слушать умные разговоры, помогать в важных делах… Все остальное отступило на второй план. И только потом – слишком поздно, как оказалось, – она начала задумываться: а может, Йоргос не в себе, может, несмотря на весь его ум и ученые степени, он стал… как это называется? Извращенцем?

Теперь она окончательно убедилась, что так и есть: Йоргос – больной. Или вовсе ненормальный.

И все же Иветта по-прежнему была к нему привязана. Даже сейчас, сделав то, что сделала. Она надеялась, что ему не будет очень больно и не придется слишком страдать; хотя кто знает, что с ним сделают, когда журналистка послушает кассеты и расскажет про них кому следует.

Что до Дэйви Бердсона… Иветте было плевать. Его она никогда не любила. Он злой и жестокий, никогда не проявляет доброты даже в мелочах, как Йоргос, хотя Йоргосу и не положено, ведь он революционер. С Бердсоном пусть делают что угодно – убьют хоть сегодня или отправят гнить в тюрьму. Собственно, на что-то подобное она и рассчитывала. Иветта винила его во всех несчастьях, которые на них обрушились. Нападение на «Христофор Колумб» тоже придумал Бердсон – про это было в магнитофонных записях.

Тут она поняла: а ведь ей никогда не узнать, что в итоге случится с Бердсоном или с Йоргосом, потому что сама она будет уже мертва.

Господи, ей ведь всего двадцать два, она только начала жить!

Но провести всю жизнь в тюрьме еще хуже. Лучше уж смерть.

Иветта продолжала шагать вперед. Она знала, куда направляется, – идти было примерно полчаса.

Впервые она поняла, во что вляпалась, меньше четырех месяцев назад – примерно через неделю после той ночи на холме в Милфилде, когда Йоргос прикончил двух охранников.

Сначала Иветта не поверила: решила, что Йоргос просто пытается ее напугать, когда он заявил по пути в город: «Ты увязла по уши! Ты была там, ты соучастница убийства; с таким же успехом ты могла сама прикончить этих свиней. Что будет со мной – будет с тобой!»

Но через несколько дней она прочитала в газете про суд в Калифорнии: трех преступников обвиняли в предумышленном убийстве. Они проникли в здание, и главарь застрелил ночного сторожа. Остальные двое не были вооружены и жертву не трогали, однако всех троих признали виновными и вынесли одинаковый приговор: пожизненное без права на досрочное освобождение. Иветта поняла, что Йоргос не лгал, и пришла в отчаяние: пути назад нет, сделанного не отменишь.

Иногда по ночам, лежа в темноте рядом с Йоргосом в унылом домишке на Крокер-стрит, она представляла, что возвращается обратно, на ферму в Канзасе, где родилась и выросла. По сравнению с ее жизнью сейчас то время казалось светлым и беззаботным.

Полная чушь, конечно.

Двадцать акров каменистой почвы едва позволяли отцу Иветты – вечно недовольному, сварливому, вздорному человеку – прокормить шесть ртов и наскрести платежи по ипотеке. Теплом и любовью в доме и не пахло. Постоянные скандалы родителей были нормой жизни, которую усвоили и дети. Мать Иветты, жаловавшаяся на все подряд, постоянно твердила ей, младшей из детей, что не хотела ее рожать и жалеет, что не сделала аборт.

Иветта последовала примеру старших братьев и сестры: уехала навсегда, как только смогла. Она понятия не имела, где сейчас семья и живы ли родители, и говорила себе, что ей все равно, хотя все же задавалась вопросом: узнает ли кто-то из них о ее смерти, прочитают ли в газетах – и шевельнется ли в них хоть что-нибудь?

Разумеется, легко было списать случившееся на трудное детство, но это было бы несправедливо. Приехав на Западное побережье, Иветта со своим минимальным образованием тем не менее устроилась продавщицей в универсальный магазин – в отдел одежды для малышей. Там ей нравилось. Она любила помогать родителям, которые выбирали обновки для карапузов, и частенько представляла, как было бы здорово обзавестись своими – и, конечно, относиться к ним лучше, чем относились дома к ней самой.

Если говорить о том, что в конце концов привело ее к Йоргосу и заставило пойти по его пути, так это собрания политического кружка, куда ее пригласила девочка с работы. Дальше все получилось само собой: она познакомилась с Йоргосом, и… Нет никакого смысла снова в этом копаться!

Иветта прекрасно знала, что не слишком умна. Ей всегда было непросто разобраться, что к чему, и в маленькой сельской школе учителя откровенно намекали, что считают ее туповатой. Видимо, поэтому она не сообразила, во что ввязывается, когда Йоргос убедил ее бросить работу и уйти в подполье, создав вместе с ним «Друзей свободы». Тогда это все казалось веселым и интересным приключением.

Понимание того, что теперь она, как Йоргос, Уэйд, Ют и Феликс, преступница, за которой охотится полиция, пришло постепенно. Осознав это в полной мере, Иветта пришла в ужас. Что с ней сделают, если поймают? Вспомнилась Патти Херст – сколько той пришлось перенести, а ведь она вообще была жертвой! Что же станет с Иветтой – соучастницей? Йоргос и остальные трое смеялись, когда над Патти Херст шел суд, – смеялись, что ханжеская система тратит столько усилий на преследование девушки из правящего класса, просто чтобы другим неповадно было. Как сказал потом Йоргос, будь Херст из бедной семьи или чернокожей, как Анджела Дэвис, ей бы пришлось легче и сочувствовали бы ей больше. То, что у отца водились деньги, сыграло против нее. Но как же смешно!.. Перед глазами стояла картинка, как их маленькая группа смотрела телевизор, покатываясь от хохота каждый раз, как в новостях освещали процесс.

А теперь на месте Патти Херст вот-вот окажется сама Иветта. Страх, нависший над ней, рос, как раковая опухоль, заполняя каждую минуту жизни.

К тому же недавно она поняла, что Йоргос ей больше не доверяет.

Он странно поглядывал на нее, меньше общался, скрывал, чем сейчас занимается. Иветта чувствовала, что так или иначе ей недолго осталось быть его женщиной.

Именно тогда она, сама толком не зная зачем, начала подслушивать и делать записи на пленку. Это было несложно. Йоргос показывал, как пользоваться оборудованием. Установив скрытый микрофон, Иветта могла записывать разговоры Йоргоса с Бердсоном из соседней комнаты. Прослушивая одну из пленок, она узнала про бомбы-огнетушители в отеле «Христофор Колумб». И записи на кассетах она передала журналистке, приложив собственный, длинный и путаный, рассказ, где Иветта описывала все от начала и до конца.

Зачем она это сделала?

Трудно сказать. Не от угрызений совести – бессмысленно было себя обманывать. И не потому, что жалела людей в отеле – она их не знала и зашла уже слишком далеко, чтобы переживать о таких вещах. Возможно, ей хотелось спасти Йоргоса – спасти его душу от злодейства, которое он собирался совершить. Если такая штука, как душа, вообще существовала.

Иветта почувствовала, что устала. Так случалось всегда, когда она слишком напряженно думала.

Ей по-прежнему не хотелось умирать!

Однако выхода не было.

Иветта огляделась. Все это время она шагала, не замечая ничего вокруг, и теперь уже видела место, куда направлялась. Оставалось совсем немного.

Ее целью был покрытый травой холм, возвышавшийся над городом. Последние две сотни ярдов, где заканчивались дома и улицы, нужно было пройти по узкой крутой тропинке. Иветта поднималась медленно – и все равно оказалась на вершине, которой страшилась, слишком быстро.

Днем поднялся сильный холодный ветер, а здесь, на холме, и вовсе пронизывал насквозь. Вдалеке за городом виднелся серый и хмурый океанский простор.

Иветта села на траву и вновь открыла сумочку. Последний раз она открывала ее в баре, когда доставала кассеты. Теперь она извлекла оттягивавший сумку увесистый предмет, который несколько дней назад стащила из мастерской Йоргоса и прятала вплоть до сегодняшнего утра. Это была «бангалорская торпеда» – простое, но смертоносное устройство, динамитная шашка внутри отрезка трубы. На концах трубы стояли заглушки с небольшим отверстием в одной – для капсюля-детонатора. Детонатор Иветта вставила сама – этому тоже научил ее Йоргос, – а к нему прикрепила короткий запал, который теперь торчал из трубы. Его хватит на пять секунд. Достаточно.

Вновь порывшись в сумке, она достала небольшую зажигалку. Руки дрожали.

Зажечь огонь на ветру было нелегко. Иветта положила бомбу рядом на траву, чтобы прикрыть зажигалку ладонью, и после нескольких осечек огонек загорелся.

Она вновь взяла трубу и с трудом, потому что руки тряслись еще сильнее, поднесла запал к зажигалке. Тот вспыхнул мгновенно. Одним быстрым движением Иветта выпустила из рук зажигалку и прижала бомбу к груди. Закрыв глаза, она взмолилась: чтобы не было слишком…

Глава 4

Второй день конференции подходил к концу.

Все официальные мероприятия на сегодня были завершены, и залы заседаний в отеле «Христофор Колумб» опустели. Большая часть делегатов с супругами, в том числе те немногие, кто приехали с детьми, разошлись по номерам. Многие успели уснуть.

Некоторые – в основном молодежь, а с ними и немногочисленные пожилые гуляки – еще были в городе: в барах и ресторанах, на дискотеках или в стрип-клубах, – но даже они потихоньку возвращались в «Христофор Колумб», а чуть позже, после двух часов ночи, когда закроются злачные места, подтянутся и остальные.

* * *

– Спокойной ночи, бандиты. – Ним поцеловал на ночь Лию и Бенджи и выключил свет в отведенной им спальне люкса.

Лия, засыпая, что-то пробормотала. Бенджи, более бодрый, сказал:

– А круто жить в отеле, пап.

– Но дороговато, если тут задержаться, – ответил Ним. – Особенно когда некий Бенджамин Голдман подписывает направо и налево чеки за доставку еды в номер.

– Мне нравится, – засмеялся Бенджи.

Ним позволил ему расписаться на счете за завтрак этим утром, а потом Бенджи сделал то же самое вечером, когда они с Лией ужинали в номере стейками, в то время как Ним и Руфь были на фуршете НИЭ. После ужина вся семья сходила в кино и лишь недавно вернулась в номер.

– Теперь спать! – велел Ним. – А то завтра не хватит сил расписываться.

Когда Ним вернулся в гостиную, Руфь, которая слышала весь диалог через приоткрытую дверь, улыбнулась:

– Возможно, я повторяюсь, но дети тебя обожают.

– Разве они одни?

– Ну… – Руфь напустила глубокомысленный вид. – Раз уж ты спрашиваешь… Возможно, найдутся исключения. Рэй Паулсен, например.

Ним расхохотался:

– Вот уж точно! Видела бы ты его лицо, когда он вернулся на конференцию с Эриком Хамфри, ожидая, что председатель мне голову откусит за мое утреннее выступление, а тот вдруг отреагировал совершенно наоборот.

– Что он сказал в точности?

– Что, услышав столько комплиментов моей речи, не может идти против общего мнения и ругать меня, поэтому приносит свои поздравления.

– Если уж у Эрика открылись глаза, то, может, политика компании поменяется, как ты хотел, и разрешат высказываться более откровенно?

Ним покачал головой.

– Сомневаюсь. Партия противников «раскачивания лодки» с Рэем во главе по-прежнему сильна. Далеко не все у нас понимают, что энергетический кризис практически неизбежен. – Он потянулся и зевнул. – Но хватит о грустном на сегодня!

– Уже завтра, – поправила его Руфь. – Почти час ночи. В любом случае ты отлично себя показал, и я рада, что пресса отдала тебе должное.

Она указала на послеобеденный выпуск «Калифорния экземинер», который лежал рядом с ней.

– Вот где настоящий сюрприз. – Ним прочитал репортаж в «Экземинере» несколько часов назад. – Не могу понять эту Молино. Я-то был уверен, что она хорошенько на мне оттопчется.

– Ты еще не понял, что мы, женщины, – существа непредсказуемые? – сказала Руфь и лукаво добавила: – Я думала, ты провел всесторонние исследования и на основании собственного богатого опыта имел возможность сделать выводы.

– Как ты могла заметить, предмет моих исследований в последнее время значительно сузился. – Он наклонился чмокнуть ее в шею, потом уселся напротив. – Как ты себя чувствуешь?

– Почти нормально. Только устаю быстро. Раньше у меня было гораздо больше энергии.

– Я хотел тебя кое о чем спросить… – Ним рассказал о разговоре с Лией и своих размышлениях: нужно ли сообщить детям о болезни матери. – Я, разумеется, надеюсь, что ухудшения не будет, однако следует, наверное, подстраховаться, чтобы у них не было потом шока.

– Я тоже об этом думала, – ответила она. – Положись на меня. Я выберу время в ближайшие дни и поговорю с ними.

Он мог бы догадаться: Руфь с ее здравым смыслом и умением справляться с трудностями обязательно сделает все так, как лучше для семьи.

– Спасибо тебе, – сказал Ним.

Они еще некоторое время беседовали – тихо, непринужденно, наслаждаясь обществом друг друга. В конце концов Ним потянулся к жене и взял ее руки в свои.

– Ты устала, я тоже. Пойдем спать.

Рука об руку они направились в спальню. Прежде чем выключить свет, Ним успел заметить время на часах – 01:30.

Они с Руфью уснули, обнявшись, почти мгновенно.

* * *

В четверти мили от гостиницы Йоргос Уинслоу Аршамбо в одиночестве сидел в красном пикапе с надписью «Служба пожарной безопасности». Он не мог дождаться трех ночи, когда начнутся взрывы. Волнение, кипевшее в нем подспудно, вылилось в сексуальное возбуждение столь сильное, что ему пришлось прибегнуть к мастурбации.

Невероятно, насколько удачно и гладко все прошло. С того момента как полиция расчистила пикапу «Друзей свободы» путь к отелю – о, сколько же в этом было иронии! – революционерам всего дважды задавали какие-либо вопросы. Юта наскоро опросил охранник в гражданском, а Йоргоса – младший менеджер, с которым тот столкнулся в служебном лифте. В обоих случаях революционерам пришлось немного понервничать, но они сразу же показали распечатки с нарядом на работы. На документы взглянули и отдали их обратно без дальнейших вопросов. Письмо на бланке отеля даже не понадобилось.

Похоже, никто, как и ожидалось, не хотел мешать установке огнетушителей. Мало кто вообще обращал внимание на столь рутинные работы.

Теперь оставалось только ждать – а это было труднее всего. Йоргос специально припарковался на некотором расстоянии от отеля – отчасти для того, чтобы его не заметили, отчасти – чтобы быстро уехать, когда будет нужно. Перед тем как начнется веселье, он подойдет ближе пешком.

Как только в гостинице запылает пожар, блокируя людей на верхних этажах, Йоргос позвонит на радиостанцию и продиктует написанное заранее заявление. К прежним требованиям добавились новые. Их, конечно, немедленно выполнят, стоит только фашистской правящей системе наконец понять всю силу и изобретательность «Друзей свободы». Йоргос уже буквально видел, как перед ним пресмыкаются сильные мира сего…

Смущало одно – внезапное исчезновение Иветты. Он тревожился, понимая, что виновен в преступной слабости. Женщину следовало убрать еще несколько недель назад. Когда она вернется – а он был уверен, что она вернется, – больше никаких промедлений. Хорошо, что Иветта по крайней мере не посвящена в планы сегодняшнего решительного наступления.

О, что за день, и как его будут чтить в истории!

Йоргос вновь – раз в двадцатый с тех пор, как приехал сюда, – посмотрел на часы – 01:40. Оставалось ждать еще час и двадцать минут.

* * *

В качестве дополнительной меры предосторожности – сам он не верил, что она понадобится, – Дэйви Бердсон обеспечил себе алиби.

Он был за городом, в двадцати с лишним милях от отеля «Христофор Колумб», и собирался оставаться там, пока все не закончится.

Несколько часов назад Бердсон закончил читать часовую (не бесплатную) лекцию «Идеалы социализма» для политического кружка. Дискуссия после лекции заняла еще полтора часа. Потом члены кружка – дюжина смертельно скучных остолопов – отправились к одному из них домой, где продолжили болтать о международной политике, не имея о ней ни малейшего представления. За разговорами они поглощали большие объемы пива и кофе, и в целом было понятно, что все это может продолжаться до утра. Ну и прекрасно! Бердсон время от времени вставлял в разговор реплики – нужно было убедиться, что о его присутствии не забыли.

Помимо этого он заранее напечатал на машинке официальное заявление для прессы. Копия лежала у него в кармане. Заявление начиналось так:

Объединившее многочисленных потребителей движение «свет и сила для народа» вновь заявляет о своем неприятии насилия.

«Мы осуждаем любое насилие – в особенности взрывы в отеле «Христофор Колумб» прошлой ночью», – заявил Дэйви Бердсон, лидер ссдн. Ссдн продолжит свою мирную деятельность на благо…

Бердсон улыбнулся и украдкой взглянул на часы – 01:45.

* * *

Нэнси Молино допоздна задержалась на вечеринке. Она хорошо провела здесь время, но пора было уходить. Во-первых, она устала: день выдался тяжелый, расписанный по минутам. Кроме того, болела челюсть: чертов дантист рассверлил дупло в зубе так, будто собирался строить метро, а когда она пожаловалась, лишь рассмеялся в ответ. Несмотря на боль, Нэнси была уверена, что уснет без труда, и буквально мечтала о своей мягкой постели с простынями из французского шелка.

Попрощавшись с хозяевами, она покинула пентхаус в центре города и спустилась на лифте вниз. Портье уже подогнал ко входу машину. Дав ему чаевые, Нэнси посмотрела на часы: 01:50. До дома десять минут езды; в начале третьего можно будет упасть в постель.

Нэнси вдруг вспомнила, что собиралась сегодня вечером послушать полученные от Иветты пленки. Правда, она так долго работала над этим материалом, что еще один день ничего не изменит. Лучше встать пораньше и послушать их перед тем, как поехать в редакцию.

Глава 5

Нэнси Молино любила роскошь – и квартира в престижном современном небоскребе отлично отражала ее вкус.

Роскошный, с длинным ворсом бежевый ковер от «Старк» гармонировал с вертикальными льняными жалюзи на окнах. Перед глубоким диваном, обшитым бархатистой замшей от «Кларенс-хаус», стоял модный кофейный столик из коллекции «Пэйс» – дымчатое стекло, хромированный металл и выбеленный дуб. Гостиную украшал оригинал Колдера – акриловые краски, в спальне висела работа Роя Лихтенштейна – масло, холст.

Раздвижные окна в пол вели из столовой на террасу с собственным садиком и видом на залив.

При необходимости Нэнси могла бы жить в квартире попроще и обходиться собственными заработками, но давно уже перестала бунтовать и приняла тот факт, что отец хорошо ее обеспечил. Деньги имелись, причем честно заработанные, – что плохого в том, чтобы ими пользоваться? Ровным счетом ничего.

Нэнси старалась, однако, не слишком демонстрировать состоятельность перед коллегами и поэтому, в частности, никого из них сюда не приглашала.

Расхаживая по квартире и готовясь ко сну, она наткнулась на кассеты, о которых недавно вспоминала, и положила их перед аудиосистемой, чтобы послушать с утра.

Зайдя домой, Нэнси включила радио, всегда настроенное на круглосуточную станцию, где в основном передавали музыку. Она почти не слушала, что играет, пока, во время чистки зубов в ванной, до нее не донесся обрывок новостного выпуска:

– …в Вашингтоне. На фоне растущего пессимизма по поводу неминуемого нефтяного кризиса госсекретарь прибыл в Саудовскую Аравию, чтобы возобновить переговоры… Вчера вечером сенат одобрил повышение потолка для госдолга… Кремль обвинил западных журналистов в шпионаже… Местные новости: новые обвинения в коррумпированности мэрии… После договоренностей о повышении заработной платы стоимость проезда в автобусах и городских электричках неизбежно вырастет… Полиция просит помощи в опознании молодой женщины, предположительно покончившей с собой. Тело обнаружили сегодня во второй половине дня на Одиноком холме… фрагменты взрывного устройства на месте происшествия… хотя тело сильно пострадало, установлено, что на руке у женщины отсутствовали два пальца и имелись другие повреждения – по всей видимости, из-за предшествовавшей травмы…

Зубная щетка выпала у Нэнси из рук.

Не послышалось ли ей?

Позвонить на радиостанцию и уточнить последнюю новость? Нет нужды: она разобрала достаточно, хоть и слушала вполуха. Речь явно про Иветту. Мысли Нэнси заметались: господи, она ведь дала этой девочке уйти – и не пошла за ней. Можно ли было ей помочь? Как выразилась Иветта?.. «Я больше не боюсь». Теперь понятно почему.

Что же там, на кассетах?..

Внезапная мысль заставила Нэнси напрочь забыть про усталость. Накинув халат-кимоно, она включила в гостиной свет и вставила в магнитофон первую кассету. Сперва пленка крутилась вхолостую, и Нэнси уселась в кресло, положив на колени карандаш и записную книжку, потом в колонках послышался неуверенный голос Иветты.

При первых же словах Нэнси резко выпрямилась.

– Я хочу рассказать про «Друзей свободы», про все эти взрывы и убийства. «Друзья свободы» живут в доме на Крокер-стрит, сто семнадцать. Главный – Йоргос Аршамбо, второе имя Уинслоу, он часто его использует. Я его женщина. Я тоже во всем участвовала. И Дэйви Бердсон дает деньги на взрывчатку…

У Нэнси отвисла челюсть. По коже побежали мурашки. Карандаш застрочил по бумаге.

Иветта продолжала рассказ. За ним последовал диалог двух мужских голосов – один, по всей видимости, принадлежал Йоргосу, о котором говорила Иветта, во втором Нэнси без всяких сомнений опознала Бердсона.

Запись на одной стороне кассеты закончилась, и магнитофон автоматически стал проигрывать вторую.

Вновь зазвучал голос Иветты: она описывала случившееся на холме в Милфилде, взрыв на подстанции, убийство двух охранников.

Волнение Нэнси росло. Какая удача: это будет величайший материал в ее карьере! Продолжая прислушиваться, она делала заметки.

Снова Йоргос и Бердсон – они что-то обсуждали… планировали… отель «Христофор Колумб»… взрывные устройства, замаскированные под огнетушители… красный пикап с надписью «Служба пожарной безопасности»… вторые сутки конференции Национального института электроэнергии… три часа ночи…

Нэнси пробил холодный пот. Она бросила взгляд на часы, мгновенно посчитала в уме и кинулась к телефону.

Материал внезапно перестал казаться таким уж важным.

Трясущимися руками она набрала номер 911.

Глава 6

Дежурный лейтенант понимал: нужно что-то решать – и быстро.

Несколько секунд назад сотрудник на телефоне, ответивший на звонок Нэнси Молино и записавший информацию, дал знак, что нужно взять трубку. Послушав немного, лейтенант задал несколько вопросов – женщина назвалась и сообщила, что работает репортером в «Калифорния экземинер», рассказала про кассеты, как получила их – и что в них содержалась информация, которую она сейчас в срочном порядке сообщает полиции.

– Я вас знаю, мисс Молино, – сказал лейтенант. – Вы звоните из редакции?

– Нет, из дома.

– Адрес, пожалуйста.

Она назвала адрес.

– Ваш номер есть в телефонной книге?

– Да, под «Молино Н.»

– Пожалуйста, повесьте сейчас трубку, – сказал лейтенант. – Вам сразу перезвонят.

Сотрудник колл-центра – один из двадцати, отвечавших на вызовы, – уже нашел номер в городской телефонной книге и записал на клочке бумаги, который передал лейтенанту. Тот набрал номер, прислушиваясь к гудкам в трубке.

Нэнси ответила после первого.

– Мисс Молино, вы сейчас звонили в полицию?

– Да.

– Спасибо. Нужно было удостовериться. Где вас найти, если вы понадобитесь позже?

– В отеле «Христофор Колумб», конечно, – сказала Нэнси. – Где же, черт побери, еще?

Она повесила трубку.

Лейтенант задумался, не зная, как лучше действовать. Он убедился, что сообщение реальное и звонит не какой-нибудь ненормальный. Но достаточно ли имеющейся информации, чтобы среди ночи объявить полную эвакуацию в крупнейшем отеле города – учитывая, какой хаос возникнет в результате?

Обычно, если в полицию поступал звонок о минировании – а таких ежегодно было сотни, – сперва выезжала группа первичного реагирования из трех-четырех человек с сержантом во главе, и они разбирались на месте. Если что-то казалось подозрительным и выяснялось, что сообщение обоснованное, они звонили в оперативный центр, и дальше вводился в действие план для чрезвычайных ситуаций. Рациями в этом случае не пользовались по двум причинам: во‐первых, если взрывное устройство существовало, оно могло сработать от радиоволн, а во‐вторых, переговоры по рации прослушивали все, кому не лень, а полиция старалась оттянуть момент, когда на месте появятся пресса и зеваки.

Но если нынешнее сообщение – правда, и опасность реальна, то для обычных процедур времени уже нет.

Днем при совместной работе полиции и пожарных большую гостиницу вроде «Христофора Колумба» можно было эвакуировать за полчаса. Ночью уйдет больше – не меньше часа, и то, если действовать быстро и если повезет. Эвакуация в ночное время всегда сопряжена с проблемами: непременно найдутся те, кто слишком крепко спит, пьяные, недоверчивые, тайные любовники, которые прячутся от всех, – и чтобы выгнать их на улицу, нужно обходить номера и пользоваться мастер-ключом.

Однако часа в запасе не было. Лейтенант бросил взгляд на большое цифровое табло над головой: 02:21. Журналистка сказала, что взрывное устройство – или устройства – сработают в три. Правда? Ложь? Лейтенанту чертовски хотелось, чтобы рядом был кто-то из вышестоящих, кто выслушал бы все и взял на себя ответственность. Увы, времени обратиться к старшим тоже не оставалось.

Приняв единственное возможное решение, он приказал:

– Начинаем эвакуацию отеля «Христофор Колумб» из-за угрозы взрыва. Немедленно.

Полдюжины телефонных линий в оперативном центре ожили мгновенно: первым делом нужно было позвонить в полицию Центрального округа и пожарные части – все свободные машины сразу же выедут на место. Затем поднять на ноги начальника ночной полицейской службы и заместителя начальника пожарной охраны, которые вместе будут координировать эвакуацию. Предупредить полицейский спецназ, где имелась группа взрывотехников, – они быстро окажутся на месте. Звонок на близлежащий военный склад – тамошний саперный взвод тоже пришлет специалистов по разминированию. Помощь саперов запросят и у полиции в соседних населенных пунктах. Наверняка понадобятся резервные машины «Скорой помощи». Далее по списку: все крупные чины правоохранительных органов, пожарных частей и мэрии, большинство из которых придется будить.

Дежурный лейтенант тем временем звонил ночному менеджеру «Христофора Колумба».

– К нам поступил сигнал, что в гостинице заложены взрывные устройства. Рекомендуем немедленно эвакуировать здание. Полиция и пожарные уже выехали.

Слово «рекомендуем» употреблялось не зря: строго говоря, лейтенант не имел полномочий отдать приказ об эвакуации – такое решение могло принять только руководство гостиницы. К счастью, ночной менеджер не был ни педантом, ни дураком.

– Я включу в здании тревожную сигнализацию. Персонал выполнит все ваши распоряжения, – сказал он.

Боевая машина пришла в движение: эффект сделанных распоряжений быстро ширился, каждая из шестеренок набирала обороты, по-своему внося вклад в общее дело. Эпицентр действия вышел из оперативного центра полиции, который теперь превратился в передаточное звено. Между тем без ответа оставались два главных вопроса. Первый: действительно ли в три часа ночи взорвутся бомбы? И второй: если считать, что взрывы произойдут, успеют ли все находящиеся в гостинице эвакуироваться за оставшиеся крохи времени – тридцать шесть минут?

Ждать оставалось недолго. Ответы на оба вопроса скоро станут известны.

* * *

Пожалуй, для спасения человечества уже все сделано, решила Нэнси Молино. Теперь можно вновь заняться журналистикой.

Второпях одеваясь, Нэнси позвонила ночному редактору «Экземинера» и быстро изложила ему суть дела. Тот задал несколько вопросов, и она уловила нотки предвкушения: впереди маячил громкий, сенсационный материал.

– Я еду в отель, – сказала Нэнси. – Потом приеду в редакцию писать текст. – Она знала, не спрашивая, что все свободные фотографы немедленно отправятся на место происшествия. – Да, и еще: у меня две кассеты. Мне пришлось сказать про них полиции, их наверняка изымут как улики. Надо срочно их скопировать.

Они договорились, что курьер встретит Нэнси у отеля, заберет кассеты, а оттуда помчится домой к редактору развлекательной колонки – тот был музыкальным фанатом с пунктиком на качестве звучания, поэтому держал дома целую студию звукозаписи.

Копии записей и портативный магнитофон будут ждать в редакции к тому моменту, как туда приедет Нэнси.

Она уже готова была выскочить за дверь, как вдруг вспомнила кое-что еще. Бросившись обратно к телефону, Нэнси набрала коммутатор «Христофора Колумба» и сказала оператору:

– Соедините меня с номером Нимрода Голдмана.

* * *

Ниму снилось, что в ГСС аврал: генераторные установки отключались одна за другой, пока не осталась единственная – Биг-Лил, «Ла Мисьон № 5». И тут – точно так же, как прошлым летом, в тот день, когда погиб Уолтер Толбот, – на пульте в диспетчерской загорелись тревожные лампочки, и раздался пронзительный звон. Лампочки вскоре погасли, но звон продолжался, заполняя сознание Нима, пока тот не проснулся. На прикроватной тумбочке надрывался телефон. В полусне он потянулся за трубкой.

– Голдман! Это вы, Голдман?

– Да, – ответил он, еще не проснувшись до конца.

– Это Нэнси Молино. Слушайте!

– Нэнси Молино? Вы в своем уме? – Сквозь сон пробилась злость. – Молино, вы вообще понимаете, что сейчас ночь…

– Заткнитесь и слушайте! Возьмите себя в руки, проснитесь. Ваша семья в опасности. Поверьте…

Приподнявшись на локте, Ним начал было:

– Не верю я… – но вспомнил ее вчерашний материал и умолк.

– Голдман, выводите семью из отеля! Сию минуту! Чего бы это ни стоило! Отель заминирован.

Теперь он уже полностью проснулся.

– Вы меня разыгрываете? Если да, то…

– Никаких розыгрышей! – Голос Нэнси звучал умоляюще. – Да поверьте же мне, ради бога! Ублюдки из «Друзей свободы» заминировали отель, бомбы замаскировали под огнетушители. Берите жену и детей…

Упоминание «Друзей свободы» его убедило. Тут он вспомнил, что отель забит участниками конференции.

– А остальные?

– Тревога объявлена. Давайте двигайте!

– Хорошо!

– Увидимся снаружи, – сказала Нэнси, но Ним ее уже не слышал. Бросив трубку, он изо всех сил тряс Руфь.

Через минуту Ним вытолкал всех из номера. Дети плакали – сонные, ничего не понимающие, в пижамах. Руфь замыкала процессию. Ним бросился к пожарной лестнице; в чрезвычайной ситуации от лифтов нужно держаться подальше – в них можно застрять. Начиная долгий спуск на двадцать шесть этажей вниз, он услышал снаружи вой сирен – сперва слабый, он неуклонно приближался.

Они успели спуститься на три этажа, когда по всей гостинице зазвенела сигнализация.

* * *

Той ночью нашлось место и храбрости, и героизму. Иногда их видели все, иногда они оставались незамеченными.

Эвакуация прошла стремительно и по большей части спокойно. Полиция и пожарные пробежали по этажам: стучали в двери, кричали, понукали, отмахиваясь от лишних вопросов, – и гнали людей на лестницы, не забывая предупреждать, чтобы те не пользовались лифтами. Другая группа спасателей вместе с сотрудниками гостиницы открывала мастер-ключом номера, где никто не отвечал. Все это время непрерывно звучала сирена тревоги.

Часть постояльцев были недовольны и протестовали, некоторые даже пытались сопротивляться физически, но под угрозой ареста, в конце концов, тоже двигались на выход. Почти никто толком не понимал, что происходит, однако, проникшись мыслью о грозящей опасности, люди торопились, натягивая на себя минимум одежды и оставляя вещи в комнатах. Один мужчина, в полусне повинуясь приказу, дошел до выхода с этажа на лестницу и только там осознал, что покинул номер совершенно голым. Пожарный, посмеиваясь, разрешил ему вернуться за брюками и рубашкой.

Эвакуация шла вовсю, когда у гостиницы с визгом тормозов остановились три грузовика: прибыли саперы. Бросившись в гостиницу, они моментально принялись за работу, проверяя каждый огнетушитель. Если он казался подозрительным, саперы накидывал на него веревочную петлю и, травя веревку, отходили за угол, по возможности дальше. Убедившись, что поблизости нет людей, огнетушитель роняли, дернув за веревку, – так можно было активировать мину-ловушку. К счастью, ни один не взорвался, и после проверки саперы вручную вынесли их из гостиницы.

Перед гостиницей огнетушители грузили в наспех подогнанные грузовики и быстро увозили на пирс, где бросали в море.

Вскоре к полицейской команде по разминированию присоединились военные эксперты – с полдюжины офицеров и сержантов немедленно включились в работу.

Через тридцать минут после объявления тревоги стало ясно, что эвакуация проходит гладко и даже быстрее, чем ожидалось. Похоже было, что до трех ночи людей удастся вывести.

К этому моменту улицы, ведущие к «Христофору Колумбу», были запружены машинами – пожарными, полицейскими, «скорой помощью» – все с работающими мигалками. Огромный фургон из городского управления по чрезвычайным ситуациям только что подъехал и сейчас разворачивал полевой командный пункт. Два ремонтных грузовика ГСС тоже прибыли на место: одна из бригад перекрывала газ на основной линии трубопровода, вторая дежурила на случай проблем с электроэнергией.

Репортеров из газет, радио и телевидения становилось все больше; они атаковали вопросами любого, кто мог хоть что-то им сообщить. Две местные радиостанции вели трансляцию в прямом эфире. Новость уже стала международной, попав в оперативные сводки Ассошиэйтед Пресс и Юнайтед Пресс.

Среди журналистов особым вниманием пользовалась Нэнси Молино – вокруг нее собралось несколько полицейских детективов, специальный агент ФБР и молодой заместитель окружного прокурора (он был среди тех, кому позвонили из оперативного центра). Отвечая на вопросы, о двух кассетах Нэнси говорила уклончиво: их, как было условлено, уже забрал курьер. Заместителю прокурора пришлось отбросить любезность и практически пригрозить ей, прежде чем она пообещала в течение двух часов передать пленки следствию. После короткой консультации с вышестоящими один из детективов отошел, чтобы отдать по телефону приказы: провести облаву в доме 117 по Крокер-стрит, арестовать Йоргоса Аршамбо и Дэйви Бердсона.

Все это время полиция и пожарные продолжали эвакуацию.

По мере того как отель пустел, неизбежно происходили и несчастные случаи. Одна пожилая женщина споткнулась на бетонных ступенях пожарной лестницы и, упав, сломала бедро и запястье. Санитары унесли ее, стонущую, на носилках. У топ-менеджера энергетической компании из Новой Англии случился инфаркт после того, как он пробежал двадцать лестничных пролетов вниз, и по дороге в больницу он умер. Еще одна женщина при падении получила сотрясение мозга. Были и мелкие травмы, порезы и синяки из-за спешки и столпотворения на лестнице.

Незнакомые люди помогали друг другу, почти никто не вел себя грубо или эгоистично. Некоторые сильные духом даже шутили, подбадривая тех, кому было особенно страшно.

Эвакуированных отводили на боковую улицу, где в двух кварталах от гостиницы полицейские машины сформировали заграждение. К счастью, ночь была теплой. Через некоторое время приехал фургон Красного Креста. Волонтеры стали наливать кофе и, как могли, успокаивать людей.

Ним Голдман и его семья попали за заграждение одними из первых. К этому моменту Лия и Бенджи уже полностью проснулись, и теперь им было очень интересно. Убедившись, что Руфь и дети в безопасности, Ним, несмотря на протесты жены, вернулся в гостиницу. Позднее он понял, что вел себя крайне неосмотрительно, но в тот момент его подтолкнуло общее возбуждение и два всплывших в голове воспоминания. Во-первых, Нэнси Молино вскользь упомянула в телефонном разговоре, что бомбы замаскировали под огнетушители, а во‐вторых – только вчера на глазах Нима и Уолли Толбота молодой человек поместил огнетушитель позади одного из кресел в фойе. Учитывая, что в отеле оставалось еще много людей, Ним хотел убедиться, что именно этот конкретный огнетушитель нашли.

Было уже почти три ночи.

Хотя из гостиницы по-прежнему вытекал поток взбудораженных постояльцев, Ниму удалось протолкнуться ко входу. Внутри, в фойе, он попытался привлечь внимание пожарного, однако тот лишь отмахнулся от него со словами: «Не сейчас, приятель», – и бросился по лестнице на галерею.

Все ответственные за эвакуацию, похоже, были заняты, поэтому Ним направился к тому месту, где видел огнетушитель, сам.

– Мистер Голдман! Мистер Голдман! – раздался справа крик, и к нему кинулся маленький человечек в гражданском, с металлической бляхой на нагрудном кармане. Ним узнал ушлого Арта Ромео, заместителя Гарри Лондона из отдела защиты собственности. На груди у него был значок службы безопасности ГСС; казалось, что Ромео облечен каким-то особыми полномочиями.

Потом, гораздо позже, Ним узнал, что Арт Ромео приехал в отель, собираясь провести вечер за игрой в покер с приятелями из другой энергетической компании, гостившими в городе. Когда сработала тревожная сигнализация, он немедленно приколол на грудь значок службы безопасности, чтобы помочь организовать эвакуацию.

– Мистер Голдман, немедленно уходите!

– Не сейчас! Мне нужна помощь. – Ним быстро рассказал про огнетушитель, который, как он подозревал, был начинен взрывчаткой.

– Где он, сэр?

– Вот здесь. – Ним подошел к тому месту, где сидел вчера, и отодвинул кресло. Красный огнетушитель стоял там же, где его оставил молодой человек в комбинезоне.

Голос Арта Ромео стал более властным:

– Отойдите! Прочь отсюда!

– Нет, его нужно…

Дальнейшее произошло так быстро, что Ниму потом было трудно вспомнить всю последовательность событий.

Он услышал крик Ромео: «Полиция! Сюда!» Двое дюжих полицейских в мгновение ока оказались рядом с Нимом.

– Этот человек не желает выходить. Выведите его! – приказал Ромео.

Не задумавшись ни на секунду, полицейские схватили Нима и, заломив ему руки, грубо вытолкали через главный вход. Он успел кинуть взгляд назад и увидеть маленький силуэт Арта Ромео: тот схватил огнетушитель и тоже направлялся к дверям.

Не обращая внимания на протесты Нима, полицейские довели его до эвакуационной площадки в двух кварталах от гостиницы и там выпустили.

– Только попробуйте вернуться, мистер, – мы вас арестуем, отвезем в отделение, и будете отвечать по закону. Это для вашей же пользы, – сказал один из полицейских.

Раздался оглушительный взрыв, и сразу же вслед за ним – звон разбитого стекла.

В последующие дни цепочку событий удалось восстановить по показаниям свидетелей и отчетам официальных лиц.

Благодаря информации, полученной от Нэнси Молино, ее записям и магнитофонным пленкам, саперы знали, что на первом этаже и на галерее нужно искать фугасные бомбы, а на этажах выше – зажигательные. Обнаружив первые, они, как считалось, с помощью военных вынесли их все из здания.

Представитель отряда по разминированию сказал на следующий день:

– В имевшихся обстоятельствах мы и наши армейские коллеги пошли на риск, на который не пошли бы в нормальной обстановке. Мы сделали ставку на то, что все успеем, и она оправдалась. Если бы мы допустили ошибку при расчете времени, последствия могли быть катастрофическими.

Саперы, однако, допустили ошибку в другом: нашли не все фугасные бомбы – упустив ту единственную, о которой вспомнил Ним.

К тому моменту как Арт Ромео храбро схватил ее и с трудом вытащил из отеля, к месту погрузки в саперные автомобили, все взрывотехники были на верхних этажах в поисках зажигательных бомб. Когда он поставил ношу на землю, рядом не оказалось никого из специалистов. Спустя секунду бомба взорвалась. Ромео погиб мгновенно. Взрывная волна вынесла все стекла в близлежащих кварталах, в том числе в припаркованных автомобилях. Чудом, однако, никто больше не пострадал.

Когда грохот стих, стали слышны крики женщин и ругань мужчин.

Взрыв стал поворотной точкой: никто больше не сомневался в необходимости эвакуации. Оказавшиеся на улице постояльцы заметно притихли. Отказавшись от мысли вернуться в свои номера, некоторые стали потихоньку расходиться, чтобы найти другое пристанище на остаток ночи.

Но в самом отеле работа по-прежнему кипела, хотя гостей уже не было.

Из двадцати пяти взрывных устройств, которые Йоргос Аршамбо и его боевики разместили на верхних этажах, саперы не успели обезвредить восемь. Они взорвались вскоре после трех ночи, вызвав сильный пожар.

Чтобы локализовать огонь, понадобилось около часа – к тому времени этажи, где произошло возгорание, превратились в выжженные и залитые водой руины. Без своевременного предупреждения и эвакуации число жертв было бы чудовищным.

Во время спасательной операции погибли двое полицейских и трое пожарных, еще двое пожарных получили серьезные ранения. Все пострадавшие находились рядом с зажигательными бомбами в момент взрыва.

Небо начинало светлеть. Ликвидация последствий продолжалась.

Для большинства постояльцев отеля «Христофор Колумб» нашли места временного размещения. Днем те, кто может, вернутся за вещами, чтобы начать невеселый путь домой.

Всем было ясно, что конференция НИЭ окончена.

Ним отвез Руфь, Лию и Бенджи домой на такси. Ему хотелось поблагодарить Нэнси Молино, но он видел, что она по какой-то причине окружена людьми, и решил поговорить с ней потом.

Когда они отъезжали, к месту происшествия прибыли фургоны из морга.

* * *

Вскоре после взрыва, который убил Арта Ромео, Йоргос Аршамбо с рыданиями подбежал к пикапу с надписью «Служба пожарной защиты».

Все пошло не так! Все!

Что же случилось?

Тридцать пять минут назад, примерно в 02:25, он с удивлением услышал многочисленные сирены, приближавшиеся к месту, где был припаркован пикап. Через несколько секунд мимо пронеслась целая вереница пожарных и полицейских машин, явно направлявшихся к отелю «Христофор Колумб». Минуты шли, а суета все возрастала, и спецмашины продолжали прибывать. Йоргос не на шутку встревожился.

Без двадцати три он понял, что больше ждать не в состоянии, поэтому запер пикап и отправился к отелю пешком, подойдя так близко, как смог, прежде чем был вынужден остановиться перед полицейским кордоном.

Оттуда он с ужасом увидел поток людей – в пижамах или полуголых, – устремившийся из отеля наружу. Их подгоняли полиция и пожарные.

Все они должны были оставаться внутри, когда произойдут взрывы и начнется пожар! Внутри – пока не станет слишком поздно!

Отчаянно хотелось замахать руками и закричать: «Назад! Назад!» Увы, это бесполезно, так он лишь выдаст себя… Затем на его глазах из отеля начали выносить заботливо установленные огнетушители. Кто дал этим людишкам право вмешиваться? Огнетушители увезли куда-то в грузовиках, разрушая столь тщательно разработанный Йоргосом план. Если бы он только потратил чуть больше усилий и оборудовал их минами-ловушками! Тогда никто не смог бы их передвинуть! Но он был уверен в том, что ничего не случится. И вот – случилось, лишая «Друзей свободы» заслуженной славной победы.

Йоргос разрыдался.

Даже взрыв фугасной бомбы на улице стал слабым утешением. Йоргос отвернулся.

Как это могло произойти? Почему их постигла неудача? Какая хитрость помогла врагам раскрыть его замысел? Он глядел на пожарных и полицию – слепых, невежественных рабов фашиствующего капитала – с горечью и гневом. Тут Йоргос понял, что, возможно, его личность уже установлена, и ему грозит опасность; пора бежать. Пикап стоял там, где он его оставил. Никто не заметил, как Йоргос отпер его и отъехал прочь, хотя в близлежащих домах зажигались окна, и зеваки спешили к отелю, привлеченные шумом и суетой. Йоргос машинально направился на Крокер-стрит – и вдруг задумался: безопасно ли это?

Ответ пришел быстро. Повернув на Крокер-стрит с дальнего от дома номер 117 конца, он увидел кордон из полицейских машин. Мгновением позже раздалась оружейная пальба – череда выстрелов, пауза, затем выстрелы с другой стороны.

Йоргос понимал: Уэйд, Ют и Феликс, которые предпочли сегодня остаться дома, попали в ловушку. Ему отчаянно хотелось быть сейчас с ними – и, если придется, погибнуть с честью, – однако ни пробиться к дому, ни вырваться оттуда сейчас не мог никто.

Стараясь не привлекать внимания, Йоргос развернулся и уехал тем же путем, каким приехал. Оставалось лишь одно место, куда он мог податься, – квартира в Норт-Касле, подготовленная именно для такого случая.

По пути Йоргос лихорадочно думал. Полиция будет его искать. Возможно, они раскидывают сети прямо сейчас – значит, нужно скрыться как можно быстрее. Еще одно: наверное, копы знают и про пикап с надписью «Служба пожарной безопасности». Ближе к конспиративной квартире в Норт-Касле машину придется бросить. Решив положиться на удачу, Йоргос прибавил скорость.

Чрезмерно рисковать не стоит, сказал себе он. Нельзя оставлять пикап слишком близко – так можно выдать свое местоположение. Где провести границу? Йоргос решил: не ближе одной мили. Прикинув расстояние, он припарковался у бордюра, заглушил двигатель и вышел, не тратя времени, чтобы запереть дверь или вынуть ключ из замка зажигания. Полиция вполне может предположить, что, припарковав машину, он пересел в другую, или в ночной автобус, или в такси. Любое из этих предположений оставляло большой простор для догадок о его местонахождении.

Йоргос не знал, что напротив, прислонившись к дверям, стоит пьяница, употребивший кварту дешевого вина и теперь пытавшийся протрезветь. Тот, однако, соображал достаточно, чтобы заметить и пикап, и уходившего водителя.

Улицы были тихи и почти пустынны, поэтому одинокий пешеход наверняка бросался в глаза. Впрочем, никто его не побеспокоил. Через четверть часа он открыл дверь квартиры и с облегчением вошел внутрь.

Примерно в то же время патрульная машина заметила красный пикап, на который чуть раньше получила ориентировку. Полицейский, сообщая об этом по рации, обратил внимание, что радиатор еще теплый.

Почти сразу он увидел и пьяного у дверей напротив. Опросив его, патруль узнал, что водитель ушел пешком – и в каком направлении. Они поехали следом, но Йоргоса не нашли.

Тогда патруль вернулся к пикапу и там, проявив черную неблагодарность, оштрафовал своего информатора за нахождение в нетрезвом виде в общественном месте.

* * *

Дэйви Бердсона арестовали примерно в половине шестого утра перед его собственным домом.

Он только что вернулся на машине после лекции и собрания, которые проходили на другом конце города и затянулись на всю ночь.

Бердсон был неприятно поражен и горячо протестовал, когда его задержали два детектива в штатском. Один из них напомнил Бердсону, что он имеет право хранить молчание, однако тот, несмотря на предупреждение, заявил:

– Слушайте, ребята, я понятия не имею, что случилось, но хочу сказать: меня со вчерашнего дня здесь не было. Я ушел из дома в шесть вечера и вернулся только сейчас. У меня куча свидетелей.

Детектив, который напоминал Бердсону о его правах, записал утверждение, и по иронии судьбы «алиби» Бердсона окончательно подтвердило его виновность.

Когда Бердсона доставили в отделение и обыскали, в кармане пиджака обнаружился пресс-релиз ссдн, осуждавший «взрывы в отеле «Христофор Колумб» прошлой ночью». Как позже доказала экспертиза, текст был напечатан на машинке, стоявшей в квартире Бердсона, – той самой, где он, как утверждал сам, последний раз был в шесть вечера предыдущего дня, то есть за девять часов до теракта. На случай, если оставались какие-то сомнения, в квартире нашлись обрывки двух черновиков.

Были и другие, столь же бесспорные улики. Аудиозаписи его разговоров с Йоргосом Аршамбо совпали со спектрограммой голоса Бердсона, сделанной после его ареста. Викери, молодой чернокожий водитель, которого нанимала Нэнси Молино, также подтвердил под присягой, что видел, как Бердсон, используя различные ухищрения, посещал дом номер 117 на Крокер-стрит. Доказано было и то, что Бердсон покупал огнетушители, которые использовались при минировании отеля.

Бердсону предъявили обвинения в шести предумышленных убийствах, заговоре с целью совершения тяжкого преступления и целом списке других деяний. Суд установил сумму залога в миллион долларов. Ее Бердсон собрать не мог, и никто не горел желанием ему помогать, поэтому до суда он остался под стражей.

* * *

Что касается остальных «Друзей свободы». Молодой марксист-интеллектуал Уэйд и уроженец детройтского гетто Феликс погибли в перестрелке с полицией в доме 117 на Крокер-стрит. Ют, жаждавший мщения индеец, застрелился во время полицейского штурма.

Все имевшиеся в доме улики, которые изобличали деятельность революционной группировки, попали в руки полиции, включая дневник Йоргоса Уинслоу Аршамбо.

Глава 7

В редакции «Калифорния экземинер» и баре пресс-клуба уже начали поговаривать, что Пулитцеровская премия, считай, у Нэнси Молино в кармане.

Она достигла всего.

Слышали, как ответственный редактор сказал издателю:

– Эта шикарная штучка принесла нам на блюдечке готовый материал – самую сенсационную историю на десятилетия вперед.

Приехав в редакцию из отеля «Христофор Колумб», Нэнси работала без отдыха до половины седьмого – дедлайна для утреннего номера, затем все утро и часть дня обновляла и дополняла материал для трех остальных выпусков. Любая вновь поступавшая информация проходила через Нэнси.

Стоило кому-то задать вопрос про «Друзей свободы», Йоргоса Аршамбо, Дэйви Бердсона, ссдн, деньги клуба «Секвойя», взрывы в отеле, жизнь и смерть Иветты – ответом было неизменное: «Спросите у Нэнси».

Ей досталась почти вся первая полоса – мечта любого репортера. Любое СМИ – телеканал, радиостанция или газета, – которые использовали ее эксклюзивный материал, обязаны были ссылаться на «Калифорния экземинер».

И поскольку Нэнси сама непосредственно участвовала в истории: нашла дом 117 на Крокер-стрит, встречалась с Иветтой, получила единственные существующие копии аудиозаписей, – она мгновенно стала знаменитостью.

В день, когда все случилось, у нее прямо за рабочим столом в редакции взяли интервью для телевидения. И транслировали по самым крупным общенациональным каналам.

В редакции «Экземинер», однако, клокотавших от возмущения телевизионщиков заставили подождать, пока Нэнси не закончит работу над репортажем и не будет готова с ними общаться.

Явившихся вслед за съемочной группой журналистов из «Ньюсуик» и «Тайм» ожидала та же участь.

В редакции «Хроникл-Уэст» – другой местной утренней газеты, которая конкурировала с «Экземинером», – откровенно умирали от зависти и лихорадочно пытались наверстать упущенное. И все же редактор «Хроникл» был достаточно великодушен, чтобы на следующий день отправить Нэнси на работу полдюжины роз (дюжина, решил он, будет уже слишком) и поздравительную записку.

Последствия, вызванные сенсационным материалом, расходились даже не как круги по воде, а как настоящее цунами.

Самым шокирующим откровением для многих читателей Нэнси Молино стало то, что взрывы в отеле «Христофор Колумб», пусть и косвенно, профинансировал клуб «Секвойя».

Возмущенные члены клуба по всей стране звонили, писали и слали телеграммы, сообщая о прекращении своего членства.

– Никогда больше я не смогу верить этой одиозной организации и прислушиваться к тому, что она пропагандирует! – громогласно заявил давний представитель Калифорнии в сенате США, давая интервью «Вашингтон пост». И тысячи голосов готовы были вторить его словам.

Общее мнение сходилось на том, что клубу «Секвойя» едва ли удастся оправиться от постигшего его позора и восстановить влияние.

Лора Бо Кармайкл немедленно ушла с поста председателя клуба и удалилась в добровольное затворничество, отказываясь отвечать на телефонные звонки от журналистов и от кого бы то ни было еще. Ее личный секретарь зачитывал звонящим короткое заявление, которое заканчивалось словами: «Публичная карьера миссис Кармайкл завершена».

Из руководства клуба «Секвойя» не пострадала лишь репутация миссис Присциллы Куинн, как написала Нэнси, единственной, кто выступил против выплаты ссдн пятидесяти тысяч долларов. Нэнси не преминула с удовлетворением указать, что широко известный адвокат Ирвин Сондерс голосовал за.

Поговаривали, что если клуб «Секвойя» будет пытаться себя реабилитировать, то Присцилла Куинн станет новым председателем, а сам клуб сосредоточит усилия на социальной работе, а не на защите экологии.

Когда Нэнси раскрыла личность Йоргоса Аршамбо и стало известно, что он скрылся, целая армия полицейских детективов и специальных агентов ФБР прочесала район Норт-Касл в поисках главаря «Друзей свободы». Увы, безрезультатно.

Тщательный обыск в доме номер 117 на Крокер-стрит дал в руки следователям множество улик против Йоргоса и Дэйви Бердсона. Среди одежды Йоргоса обнаружился джинсовый комбинезон. Лабораторные исследования показали, что ткань в том месте, где комбинезон был порван, совпадает по своим характеристикам с волокнами, обнаруженными на заборе подстанции в Милфилде в ту ночь, когда погибли два охранника. В доме имелись и многочисленные письменные материалы, включая дневник; все они были переданы окружному прокурору. О существовании дневника узнала пресса, хотя его содержание не раскрывалось.

После того как пресса подробно осветила участие в деле Дэйви Бердсона, его – для его же собственной безопасности – перевели в одиночную камеру.

Но еще прежде, чем все это произошло, Нэнси Молино пришлось пережить собственный кризис. Он настиг ее незадолго до полудня в тот день, когда вышел сенсационный материал.

Нэнси не спала ночью и писала все утро, засев за работу еще до рассвета, чтобы успеть к дедлайну; подкрепляла силы лишь кофе и апельсиновым соком. Она была вымотана, и усталость брала свое.

Несколько раз, начиная с половины восьмого, когда редактор городского отдела пришел на работу, чтобы возглавить подготовку второго за день выпуска, он – старый добрый «я-ваш-тренер» – подходил к ее столу с подбадривающими словами. Особых обсуждений не требовалось. Нэнси умела работать с фактами – теми, которые раскопала сама, и теми, которые поступали от других. Все знали, что ее материалы почти не требуют правки.

Отрываясь иногда от печатной машинки и поднимая глаза, Нэнси замечала, что редактор на нее посматривает. Выражение на его лице было нечитаемым, но она догадывалась, о чем он думает: о том же, что она сама старательно вытесняла из сознания на протяжении последних нескольких часов.

Последним, что видела Нэнси, перед тем как покинуть отель «Христофор Колумб», были накрытые с головой тела: погибших полицейских и пожарных на каталках вывозили из отеля, чтобы погрузить в припаркованные рядом фургоны из морга. На улице двое мужчин собирали что-то в пластиковый пакет. Ей понадобилась минута, чтобы понять: это останки еще одного, шестого погибшего, разорванного взрывом на куски.

В этот момент пришло осознание простой и неприглядной правды, на которую Нэнси закрывала глаза: на протяжении целой недели у нее была информация, которая могла предотвратить гибель этих шестерых и еще много других событий. Могла – если бы Нэнси с кем-нибудь поделилась.

Та же самая мысль пронзала ее сознание каждый раз, когда она ловила на себе взгляд редактора. Вспоминались его слова, сказанные неделю назад: «Предполагается, что мы тут одна команда, Нэнси, а я – ваш тренер. Я знаю, ты любишь все делать сама, и до сих пор тебе это сходило с рук, потому что ты добиваешься результатов. Только не заиграйся». В тот момент она отмахнулась от его слов, сказав мысленно: «Идите к черту, мистер Богатый Белый Мужчина!» Теперь она раскаивалась – отчаянно и запоздало.

Когда до дедлайна последнего за этот день выпуска оставалось два часа двадцать минут, Нэнси почувствовала, что близка к срыву: избавиться от мыслей о шести мертвых телах не удавалось.

– Прервись. Пойдем со мной, – услышала она тихий голос и, подняв глаза, увидела рядом с собой редактора. – Приказ начальства, – добавил он.

С нехарактерным для себя смирением Нэнси поднялась и вышла за ним из новостного отдела.

Чуть дальше по коридору располагался небольшой кабинет, обычно запертый, где иногда проходили совещания руководства. Редактор открыл его своим ключом и придержал дверь, пропуская Нэнси внутрь.

Обстановка была удобной, но простой: стол для собраний, обитые тканью кресла, пара одинаковых книжных шкафов орехового дерева, мягкие коричневые портьеры.

Еще одним ключом редактор отпер один из шкафов и знаком пригласил Нэнси сесть.

– Тут есть бренди и скотч. Не лучшие – мы не отель «Ритц». Рекомендую бренди.

Нэнси кивнула, не в силах что-либо сказать.

Начальник налил в два стакана калифорнийского бренди и сел перед ней, когда они сделали по глотку, сказал:

– Я за тобой наблюдал.

– Знаю.

– Мы оба думали об одном и том же. Да?

Она опять кивнула молча.

– Нэнси, я вижу, что к концу дня у тебя останется два варианта: либо ты окончательно себя накрутишь, у тебя случится нервный срыв, и дальше будешь бесконечно ходить к психотерапевту и по два раза в неделю лежать у него на кушетке, либо возьмешь себя в руки и оставишь прошлое в прошлом. Про первый вариант скажу одно: свою жизнь ты испортишь, а пользы не будет никому, кроме психотерапевта. Что касается второго – по-моему, у тебя достаточно ума и характера, чтобы справиться. Но ты должна проявить волю, а не пускать все на самотек.

– Я виновата в том, что случилось прошлой ночью, – сказала Нэнси, испытывая облегчение от того, что может наконец произнести это вслух. – Если бы я кому-нибудь рассказала, полиция могла бы отреагировать и разобраться с домом на Крокер-стрит раньше.

– Первое утверждение неверно, – возразил редактор. – Второе – правда. Не стану говорить, что тебе не придется всю оставшуюся жизнь жить с воспоминаниями о прошлой ночи. Думаю, придется. Но ты не первая, кто совершил ошибку, из-за которой пострадали люди. И не последняя. И вот еще в твою защиту: ты не могла знать, что произойдет; если бы знала, действовала бы по-другому. Мой совет, Нэнси: посмотри правде в глаза, прими то, что сделала и чего не сделала, извлеки урок. В остальном – перешагни и иди дальше. – Нэнси молчала, и он продолжил: – Скажу тебе еще кое-что. Я уже давно в журналистике – порой мне кажется, что слишком давно, – и считаю, что ты лучший репортер из всех, кого мне довелось видеть.

И тут Нэнси Молино сделала то, что делала крайне редко и никогда – при посторонних: обхватила голову руками и, больше не сдерживаясь, разрыдалась.

Старый «я-ваш-тренер» подошел к окну, деликатно отвернулся и, глядя на улицу, произнес:

– Дверь за нами я запер, Нэнси. Отпирать не буду, пока не придешь в себя. Не спеши. И еще: обещаю, что никому не расскажу про то, что здесь происходило.

Через полчаса Нэнси вернулась за рабочий стол – лицо было умыто, макияж поправлен. Полностью овладев собой, она вновь погрузилась в работу.

* * *

Ним Голдман дозвонился до Нэнси Молино утром следующего дня. Он пытался и раньше, но безуспешно.

– Хотел вас поблагодарить за то, что предупредили.

– Может, я хотела восстановить справедливость, – ответила она.

– Так или иначе, я благодарен вам. – Ним смущенно добавил: – Вы написали отличный материал. Поздравляю.

– Что вы обо всем этом думаете? О самой истории, я имею в виду? – с любопытством спросила Нэнси.

– Что касается Бердсона – мне его совсем не жаль, и я хочу, чтобы он получил по заслугам. Надеюсь, мы больше не услышим про эту фальшивку – ссдн.

– А клуб «Секвойя»? К нему вы так же относитесь?

– Нет.

– Почему?

– Клуб «Секвойя», как часть системы сдержек и противовесов в обществе, играл важную роль. Да, у меня были разногласия с его представителями, и не только у меня: полагаю, они перебарщивали, выступая против всего подряд, – но клуб «Секвойя» был также чем-то вроде коллективной совести: они заставляли нас задумываться, помнить об окружающей среде, удерживали от ошибок. – Ним помолчал. – Я знаю, сейчас клуб «Секвойя» в немилости, и мне искренне жаль Лору Бо Кармайкл, которая, несмотря на все наши споры, была моим другом. И все же я надеюсь, что организация не прекратит своего существования. Это будет потерей для всех.

– Что ж, день полон сюрпризов, – сказала Нэнси (пока Ним говорил, она записывала). – Можно вас процитировать?

Ним колебался недолго.

– Почему бы и нет?

В следующем выпуске «Экземинер» Нэнси так и сделала.

Глава 8

Гарри Лондон сидел в глубокой задумчивости, глядя на бумаги, которые ему показал Ним.

В конце концов он мрачно произнес:

– Знаешь, что я чувствую?

– Могу догадаться, – ответил Ним.

Начальник отдела защиты собственности продолжал, словно не слышал его:

– Так хреново, как на прошлой неделе, мне давно не было. Арт Ромео был отличным парнем. Ты, конечно, плохо его знал, Ним, но он был честным, преданным, и мы дружили. До того муторно стало, когда мне сказали, что случилось! Я-то думал, после того как вернулся из Кореи и демобилизовался из морской пехоты, мне больше не придется слышать, что кого-то из знакомых разнесло в клочки.

– Гарри, мне тоже очень жаль Арта Ромео, – кивнул Ним. – Я никогда не забуду, что он сделал той ночью.

Гарри Лондон лишь отмахнулся:

– Дай договорить.

Ним замолчал, ожидая продолжения.

Это было утром в среду, в начале марта, через шесть дней после трагедии в отеле «Христофор Колумб». Они сидели в кабинете Нима, закрыв дверь, чтобы никто не слышал.

– Так вот. Теперь ты показываешь мне это – а я, честно говоря, предпочел бы этого не видеть, потому что, по мне, так чему вообще теперь можно верить?

– В жизни много хорошего, и верить можно много чему. Однако честность судьи Йеля в список не входит.

– Держи. – Гарри Лондон сунул бумаги ему в руки.

Документы представляли собой переписку – восемь писем, некоторые с копиями приложений, из архива покойного Уолтера Толбота, до своей гибели в прошлом июле исполнявшего обязанности главного инженера ГСС. Три картонные коробки, где находились письма, стояли открытыми в кабинете Нима, а их содержимое было разложено вокруг.

Поиск писем, о которых Ним внезапно вспомнил на конференции НИЭ, пришлось отложить на неделю из-за разыгравшейся трагедии и ее последствий. Сегодня Ним наконец велел принести коробки из расположенного в подвале хранилища. Понадобилось больше часа, чтобы отыскать нужное: письма, которые видел семь месяцев назад, когда Ардит передавала коробки ему на хранение.

И все-таки он их нашел. Воспоминания его не обманули.

Теперь письма будут использованы как вещественные доказательства при разбирательстве.

Ровно две недели назад, когда они встречались – Эрик Хамфри, Ним, Гарри Лондон и достопочтенный Пол Шерман Йель – и обсуждали хищение энергоресурсов, бывший член Верховного суда четко и ясно сказал: «…мне кажется интересной сама идея воровства электроэнергии. Честно говоря, я понятия не имел, что подобное существует. Никогда не слышал. И не знал, что в энергетических компаниях есть такие сотрудники, как мистер Лондон».

Переписка, которую нашел Ним, доказывала: все четыре утверждения не соответствуют действительности. Классическая «неопровержимая улика» – как аудиозаписи в Уотергейтском скандале.

– Конечно, мы никогда не узнаем, давал ли старик «добро» на то, чтобы трастовый фонд воровал электроэнергию, или просто знал об этом и не принял мер, – вдруг сказал Гарри Лондон. – Единственное, что мы можем доказать, – это что он солгал.

– И был очень встревожен, – добавил Ним. – Иначе не стал бы все отрицать и загонять себя в ловушку.

Фактическая сторона дела была очень проста.

Уолтер Толбот первым привлек внимание к огромным финансовым потерям, которые несут электрические и газовые компании в результате незаконного использования их услуг. Он писал на эту тему статьи, делал публичные доклады, давал интервью СМИ и выступал в качестве эксперта на уголовном процессе в штате Нью-Йорк, дошедшем вследствие череды апелляций до судов высшей инстанции. Процесс получил широкую огласку и стал предметом обширной переписки.

Часть переписки представляла собой обмен корреспонденцией с членом Верховного суда Соединенных Штатов, достопочтенным Полом Шерманом Йелем.

С самого начала становилось понятно, что Уолтер Толбот и Пол Йель хорошо знали друг друга с давних времен, когда оба жили в Калифорнии.

Первое письмо было на бланке с внушительной шапкой:

Верховный суд Соединенных Штатов Америки

Вашингтон, Округ Колумбия 20543

«Дорогой Уолтер», – начиналось оно.

Автор письма, будучи юристом, выражал интерес к новой многообещающей области права, а именно вопросам незаконного использования электроэнергии и газа. Он просил более подробной информации о типах нарушений и методах борьбы с ними, а также интересовался примерами преследования нарушителей и их исходами в разных регионах страны. Помимо этого, автор письма справлялся о здоровье Ардит. Послание было подписано «Пол».

Уолтер Толбот, соблюдая декорум, начал письмо более формально: «Дорогой судья Йель». Его ответ занимал четыре страницы, к нему прилагалась копия одной из опубликованных статей Уолтера.

Через несколько недель Пол Йель написал снова: поблагодарил за письмо и статью и задал несколько разумных вопросов, показывая, что внимательно изучил присланные материалы.

Переписка продолжалась еще восемь месяцев, на протяжении которых было отправлено пять писем. В одном из них Уолтер Толбот описал работу отдела защиты собственности в типичной энергетической компании и обязанности его главы – например, Гарри Лондона.

Пол Шерман Йель демонстрировал в письмах острый, пытливый ум и живой интерес к окружающему.

Происходило все это лишь за два года до ухода судьи Йеля в отставку. Мог ли он попросту забыть о переписке? Ним уже думал над этим и решил, что ответ однозначен: нет. Бывший судья слишком часто демонстрировал поразительную память как в серьезных проблемах, так и в мелочах, чтобы можно было поверить в подобную избирательную амнезию.

Главный вопрос, над которым размышлял и Ним, задал вслух Гарри Лондон:

– Зачем старик это сделал? Зачем он нам лгал?

– Уолтера не было в живых, и он считал, что мы трое – председатель, ты, я – не знаем о письмах, – задумчиво произнес Ним. – Шансов на то, что они обнаружатся, было один на миллион.

Гарри кивнул:

– Интересно, а сколько еще раз достопочтенный судья Йель проворачивал подобное и сколько раз ему это сходило с рук?

– Этого мы никогда не узнаем.

Начальник отдела защиты собственности указал на письма:

– Ты, естественно, покажешь их председателю?

– Да, сегодня же после обеда. Кстати, сегодня должен приехать мистер Йель.

– Да, и еще на ту же тему. – В голосе Гарри Лондона звучала горечь. – Мы собираемся и дальше делать все возможное, чтобы драгоценное имя судьи Йеля не прозвучало на судебном процессе? Или в свете новой информации «Мистеру Неподкупность» придется идти на общих основаниях?

– Понятия не имею, – вздохнул Ним. – И в любом случае это не мне решать.

* * *

Разговор с судьей Йелем состоялся в начале пятого в кабинете у председателя.

К тому моменту как пришел Ним, которого вызвал секретарь Эрика Хамфри, в воздухе уже повисло напряжение. Выражение на лице председателя можно было описать так: «коренной уроженец Бостона оскорблен в лучших чувствах»: взгляд холодный, губы поджаты. Пол Йель, хоть и не знал пока, что именно его ждет, явно понял, что разговор будет не из приятных, и хмурился, утратив обычный бодрый вид. Оба сидели у стола для совещаний в молчании.

Ним уселся слева от Эрика Хамфри, напротив судьи Йеля, и положил на стол перед собой папку с пресловутой перепиской.

Как построить разговор, они с председателем договорились заранее, решив, в частности, не привлекать к нему Гарри Лондона.

– Пол, – начал Хамфри, – в предыдущую нашу встречу мы говорили об определенных проблемах с незаконным использованием электроэнергии и газа. А конкретно – о проблемах, касающихся трастового фонда семьи Йель. Полагаю, вы помните.

Судья Йель кивнул:

– Конечно.

– В тот раз вы утверждали, что до нашего разговора не подозревали о таком явлении, как хищение энергоресурсов.

– Стоп! – От гнева Пол Йель зарделся. – Мне не нравится ваш тон и ваши намеки, Эрик. И я не собираюсь терпеть допрос о том, что я предположительно говорил или не говорил.

– Никаких «предположительно», – ядовито перебил Хамфри. – Вы говорили ясно и недвусмысленно. И повторили несколько раз. Я прекрасно это помню, и Ним тоже.

Было ясно, что в голове у Пола Йеля с бешеной скоростью крутятся шестеренки.

– Что бы я ни говорил, – начал он сурово, – из этого не следует…

– Ним, покажи мистеру Йелю наш архив, – велел председатель.

Открыв папку, Ним подвинул через стол стопку вынутых оттуда писем и документов. Самое раннее письмо на бланке Верховного суда, с датой, лежало сверху.

Пол Йель взял его в руки, глянул – и тут же выронил, будто обжегшись. Остальные он не стал даже смотреть. Его лицо, еще до этого раскрасневшееся, теперь и вовсе побагровело.

Позднее, мысленно проигрывая эту сцену, Ним понял: Йель наверняка готовился к неприятному разговору, но даже мысли не допускал, что ему могут предъявить старую переписку.

Старик облизнул губы, не в силах подобрать слова, но в конце концов заговорил – неловко, словно оправдываясь:

– Иногда, особенно в Вашингтоне… столько всего происходит, так много бумаг, бесконечная переписка… легко забыть… – Он умолк, не закончив фразы, явно понимая не хуже собеседников, как фальшиво и неубедительно она звучит. – Забудьте, – сказал он вдруг и поднялся. Отодвинув стул, Пол Йель отошел от стола и, не глядя на Нима и Хамфри, произнес: – Дайте мне минутку собраться с мыслями.

Какое-то время старик расхаживал по ковру, затем, не садясь обратно за стол, повернулся к ним.

– Джентльмены, документы ясно показывают, что я виновен в обмане, который – совершенно заслуженно – сейчас раскрыт. – Голос Пола Йеля звучал ниже обычного, а на лице отражалась душевная боль. – Не буду усугублять свои прегрешения объяснениями и оправданиями, описывая глубокую встревоженность во время нашего предыдущего разговора или естественное желание защитить свое доброе имя.

«Однако ты именно это и делаешь, – подумал Ним, – и объясняешься, и оправдываешься, уверяя, будто не станешь этого делать».

– Тем не менее, – продолжал Йель, – я клянусь, что никогда не участвовал в хищениях электроэнергии трастовым фондом Йелей и не знал о нем до нашего первого разговора.

Эрик Хамфри, который, как прекрасно помнил Ним, в прошлый раз с готовностью принял заверения Пола Йеля, не проронил ни слова. Вероятно, председатель, как и сам Ним, думал, что тот, кто для защиты своей репутации солгал один раз, так же и по той же причине солжет вновь.

Ним не мог не вспоминать вопрос, заданный Гарри Лондоном: «А сколько еще раз достопочтенный судья Йель проворачивал подобное, и сколько раз ему это сходило с рук?»

Все продолжали молчать. Боль во взгляде Йеля усугубилась.

– Ним, – тихо сказал Эрик Хамфри, – думаю, твое присутствие больше не требуется.

Ним с облегчением собрал со стола бумаги и сложил их в папку. А затем, по-прежнему в тишине, вышел из кабинета.

Так закончилась его последняя встреча с судьей Йелем. Впрочем, сам Ним в тот момент этого не знал.

* * *

Не узнал он и о том, что происходило после его ухода в кабинете председателя. Ним не спрашивал, Эрик Хамфри тоже ничего не рассказывал, но результаты стали ясны на следующий день.

В одиннадцать утра Хамфри вызвал к себе Нима и Терезу Ван Бюрен. Встретил он их за столом с письмом в руках.

– Пол Шерман Йель подал в отставку с постов пресс-секретаря и члена совета директоров. Я с прискорбием принимаю его заявление об уходе. Прошу немедленно выпустить пресс-релиз.

– Нужно будет указать причину, Эрик, – сказала Тереза Ван Бюрен.

– По состоянию здоровья. – Хамфри заглянул в письмо, которое держал в руках. – Лечащие врачи мистера Йеля считают, что в его возрасте новая работа в ГСС представляет… слишком большую нагрузку. Они рекомендовали от нее отказаться.

– Никаких проблем, – кивнула пиар-директор. – Сегодня же разошлю всем информацию. Но у меня вопрос.

– Да?

– Получается, мы лишились пресс-секретаря. Кто займет пост?

Председатель улыбнулся – впервые с тех пор, как они вошли.

– Я слишком занят, чтобы кого-то искать, Тесс, так что выбора у нас нет. Заново взнуздаем Нима.

– Аллилуйя! – сказала Тереза. – Вы знаете, что я думаю по этому поводу. Его не надо было смещать.

* * *

Когда они вышли из кабинета председателя, она вполголоса спросила:

– Ним, давай про Йеля начистоту. Что случилось? Ты же знаешь, я все равно рано или поздно выясню.

Ним покачал головой:

– Ты слышала, что сказал председатель. Проблемы со здоровьем.

– Вот ты гад! – бросила она. – Раз ты так, не дам тебе на этой неделе выступать по телевизору.

* * *

Гарри Лондон, прочитав официальное заявление об отставке Пола Йеля, на следующий день пришел к Ниму.

– Не будь я таким слюнтяем, уволился бы в знак протеста против всего этого вранья про слабое здоровье и «с прискорбием» принятую отставку, – заявил он. – Получается, мы постоянно лжем – так же как он.

– Ну так вперед, увольняйся, – с раздражением ответил Ним, не выспавшийся ночью.

– Мне это не по карману.

– Тогда нечего делать вид, что ты святее папы римского, Гарри. Ты сам сказал: мы никак не можем доказать виновность Йеля в хищениях электроэнергии.

– Но он виновен, – кисло произнес Гарри. – Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь.

– Не забывай: Иэн Норрис, который управлял их трастовым фондом, поклялся, что Йель ни при чем, – заметил Ним.

– Да, и это чертовски похоже на сделку. С Норрисом так или иначе рассчитаются: наверное, даже оставят попечителем фонда. И потом, Норрис ничего не выиграл бы, впутывая в дело большого человека.

– Мы можем думать что угодно. Вопрос закрыт. Иди работай, лови новых расхитителей электричества.

– Уже. У меня куча свежих дел и новые эпизоды из расследования «Куэйл». Но знаешь, Ним, я тебе одно скажу на будущее.

– Давай, – вздохнул тот.

– Мы с тобой – соучастники в сокрытии преступления. Все ради того, чтобы защитить важную шишку – могущественного мистера Йеля. Как всегда: для людей влиятельных и со связями свои законы и правила.

– Слушай, Гарри…

– Нет уж, позволь договорить. Я официально заявляю: в следующий раз, если будут явные доказательства, кто бы ни был замешан, меня не остановят.

– Ладно, ладно. Если будут явные доказательства, я сам тебя поддержу. А теперь, если с этим разобрались, иди, пожалуйста, и дай мне поработать.

Оставшись один, Ним пожалел, что излил на Гарри Лондона свое раздражение. Большая часть из того, что тот говорил – про лживое заявление об уходе и про сокрытие преступления, – уже приходило в голову самому Ниму. Именно поэтому он не мог уснуть прошлой ночью. Существует ли большая и маленькая ложь? В его глазах ложь была ложью – и точка. А раз так, то разве ГСС – в лице Эрика Хамфри, который одобрил публичное вранье, и Нима, который не протестовал, – не несет такую же ответственность, как Пол Шерман Йель?

Ответ был один: да, несет.

Ним все еще размышлял об этом, когда ему позвонила секретарь Вики Дэвис:

– Председатель хочет немедленно вас видеть.

* * *

Эрик Хамфри, как сразу отметил Ним, был необычайно возбужден и – что случалось с ним редко – нервно расхаживал по кабинету. Не присаживаясь, Хамфри заговорил:

– К тебе есть разговор, Ним. Сейчас объясню. В последнее время ряд происшествий у нас в компании вызвали у меня стыд и отвращение. А мне не нравится стыдиться организации, которая платит мне зарплату и которую я возглавляю. – Хамфри помолчал. Ним тоже не говорил ни слова, задаваясь вопросом, что за этим последует. – С одной постыдной ситуацией мы за последние сутки разобрались. Но другая, более масштабная проблема никуда не уходит – чудовищные нападения на сотрудников и собственность компании.

– ФБР и полиция… – начал было Ним.

– Ничего не добились, – резко оборвал Хамфри. – Абсолютно ничего!

– Бердсон арестован, – заметил Ним.

– Да, но благодаря чему? Умная и решительная журналистка действовала эффективнее, чем целая армия профессиональных правоохранителей. И не забывай: она же добыла информацию, которая помогла уничтожить негодяев с Крокер-стрит. Слава богу, их настигло возмездие.

Ним никогда не видел, чтобы председатель столь открыто проявлял эмоции: «негодяи», «возмездие»… Вероятно, эти эмоции долгое время копились у Хамфри в душе.

– Ты только подумай, – продолжал тот. – Уже целый год мы страдаем от того, что какие-то подонки-террористы смеют устраивать взрывы на наших объектах – и даже здесь, в головном офисе! Хуже того, теракты стоили жизни девяти нашим достойным сотрудникам – и это не считая мистера Ромео, который погиб в отеле «Христофор Колумб». Ужасно! Мне стыдно за то, что мы не смогли ничего сделать, чтобы предотвратить это безумие – в нашем городе, на конференции НИЭ, которую мы организовывали.

– Эрик, вряд ли кто-то будет винить ГСС за то, что произошло в «Христофоре Колумбе», – сказал Ним.

– Я сам виню и нас, и себя за то, что не проявил больше настойчивости и не добился конкретных действий от правоохранительных органов. Даже сейчас эта мразь, их главарь Аршамбо, до сих пор на свободе. – Хамфри повысил голос. – Прошла целая неделя. Где он? Почему его до сих пор не нашли?

– Насколько я понимаю, по-прежнему ищут – и считают, что он скрывается где-то в районе Норт-Касл.

– Наверняка снова замышляет убить и покалечить людей, нанести ущерб нашей компании. Ним, я требую, чтобы преступника нашли. Если угодно, я требую, чтобы его нашли мы – ГСС.

Ним хотел было указать на то, что энергетическая компания не может заменять собой полицию, но воздержался, спросив лишь:

– Эрик, как ты это себе представляешь?

– У нас много высококвалифицированных сотрудников и огромный интеллектуальный потенциал. Судя по результатам, у полиции и ФБР нет ни того ни другого. Поэтому вот мои распоряжения: задействуй мозги – свои собственные и не только, чтобы решить эту проблему. Привлекай всех, кто нужен, я даю тебе все полномочия. Но обеспечь результаты. Ради погибших, ради их семей и ради остальных, кто гордится своей работой в ГСС, я хочу, чтобы этот выродок, Аршамбо, был пойман и получил по заслугам. – Раскрасневшийся председатель наконец умолк и лишь чуть погодя неловко добавил: – На этом все.

* * *

После разговора с председателем Ним задумался: по странному совпадению он тоже размышлял о пресловутом «интеллектуальном потенциале».

Четыре месяца назад он отказался от «аналитической группы», с которой они пытались разрешить проблему терактов, организованных так называемыми «Друзьями свободы». После критики судьи Йеля – «довели искусство чистой спекуляции до предела и сверх него» – Ним перестал собирать для мозговых штурмов их маленькую команду, состоявшую из Оскара О’Брайена, Терезы Ван Бюрен, Гарри Лондона и его самого. Однако в свете того, что стало известно сейчас, выходило: их догадки были поразительно близки к правде.

По справедливости, думал Ним, ему некого винить, кроме самого себя. Если бы он проявил больше настойчивости и не позволил пиетету перед Йелем сбить себя с толку, они могли бы предвидеть – и даже, возможно, предотвратить – некоторые из последних трагических событий.

Возможно, теперь, при поддержке Эрика Хамфри, они все-таки смогут добиться осязаемых результатов.

Изначально, обсуждая главаря «Друзей свободы», о котором тогда еще ничего не было известно, аналитическая группа называла его Иксом. Сейчас личность Икса была известна – как и то, что этот человек, Йоргос Аршамбо, опасный преступник, представляющий угрозу и для ГСС, и для общества в целом, по всей вероятности, прячется где-то в городе.

Смогут ли они с помощью мозговых штурмов и анализа каким-то образом обнаружить его убежище?

Сегодня пятница. Ним решил, что в выходные он – если понадобится, ссылаясь на авторитет председателя, – вновь соберет вместе своих аналитиков.

Глава 9

– Как выяснилось, наши выкладки были удивительно точны, – сказал Ним, заглядывая в свои записи. – Позвольте вам напомнить.

Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть виски с содовой, которые ему пару минут назад, перед тем как они начали работу, налил Оскар О’Брайен.

Было воскресенье, середина дня. Аналитическая группа, воспользовавшись приглашением начальника юридической службы, собралась у него дома, удобно расположившись в уютной комнате с выходом в сад. Все трое участников сразу откликнулись на предложение Нима – тем более когда узнали, что таково пожелание Эрика Хамфри.

Из дома О’Брайена, расположенного высоко над берегом с раскинувшимся внизу пляжем, открывался великолепный вид на море, где крепкий западный ветер сейчас гнал белые барашки, а среди них, будто играя в салочки и удивительно ловко уворачиваясь друг от друга, сновало множество парусных лодок – это развлекались «воскресные яхтсмены».

Как и раньше на встречах аналитической группы, происходящее записывалось на аудиопленку.

– На основе информации, которая была доступна на тот момент и, мягко говоря, неточной, – продолжал Ним, – мы предположили, что главой и мозговым центром «Друзей свободы» является один человек – Икс, что он очень маскулинный и тщеславный и что у него есть близкая подруга и соратница, которой он доверяет. Мы также сделали вывод, что Икс лично убил двух охранников в Милфилде, но женщина присутствовала на месте преступления. Более того, мы заключили, что женщина – слабое звено, и может стать причиной провала Икса.

– Я уже кое-что из этого забыла, – перебила Тереза Ван Бюрен. – До чего же ловко мы все разгадали!

Пиар-директор, казалось, пришла на встречу прямо в том, в чем проводила спокойные выходные дома: ее пышную фигуру скрывало мятое зеленое платье свободного кроя, а волосы, как всегда, были в беспорядке – возможно, потому, что, задумавшись, она имела привычку запускать в них пальцы. Кроме того Тереза сидела босиком – заношенные сандалии валялись возле кресла.

– Да, верно, – согласился Ним. – Признаюсь: в том, что мы все забросили, виноват я. Видимо, я в какой-то момент разуверился – и напрасно. – Он решил не говорить ничего про судью Йеля, ведь тот в конечном счете лишь высказал свое мнение. – Теперь, когда нам известна личность Икса и еще много чего о нем, нам, может быть, удастся использовать те же методы, чтобы вычислить, где он скрывается. – Ним на секунду умолк. На него были устремлены три пары очень внимательных глаз. – Конечно, может, и не удастся. Но председатель считает, что попытаться стоит.

Оскар О’Брайен хмыкнул и вынул изо рта сигару, которая неизменно торчала между его полными губами. В комнате уже столбом висел дым, что Ниму совсем не нравилось. Однако, сидя в гостях у О’Брайена, протестовать казалось неуместным.

– Я за то, чтобы попробовать, – произнес юрист. – С чего начнем?

На нем были старые серые штаны, висевшие на ремне под выпирающим брюшком, мешковатый свитер и лоферы на босу ногу.

– Я подготовил выжимку. – Ним открыл портфель и раздал присутствующим бумаги. В документе содержалась вся информация о «Друзьях свободы» и Йоргосе Аршамбо, опубликованная после конференции НИЭ. Основная часть была взята из репортажей Нэнси Молино. Ним подождал, пока остальные дочитают. – Вам известна какая-нибудь дополнительная информация, которая сюда не попала?

– Кое-что есть, – откликнулся Гарри Лондон.

Начальник отдела защиты собственности сегодня при встрече с Нимом вел себя холодновато – вероятно, памятуя их стычку два дня назад, – однако теперь заговорил нормальным тоном:

– Мои друзья в правоохранительных органах иногда мне кое-что рассказывают…

По контрасту с остальными, включая Нима, который тоже был одет неформально, Гарри Лондон выглядел безупречно: бежевые брюки с идеально отглаженными стрелками, накрахмаленная рубашка-сафари, носки в тон и начищенные до блеска кожаные туфли.

– В газетах упоминалось, что найден дневник Аршамбо, – сказал Гарри Лондон. – Тут об этом говорится. – Он постучал пальцем по составленному Нимом резюме. – Но здесь не говорится о содержании дневника – его не публиковали, потому что окружной прокурор надеется им воспользоваться в суде.

– А ты видел дневник? – спросила Тереза Ван Бюрен.

– Мне показывали ксерокопию.

Гарри Лондон, отметил про себя Ним, рассказывал в своей обычной манере – спокойно и методично.

– Так что там было-то, в этом чертовом дневнике? – не выдержал О’Брайен.

– Не помню. – Все разочарованно вздохнули – и вновь напряглись, когда Гарри продолжил: – Точнее, помню не все. – Последовала еще одна пауза. – По дневнику можно сказать две вещи. Во-первых, автор действительно тщеславен и самолюбив – все как мы говорили, может, даже больше. Во-вторых, когда начинаешь читать его писанину, сразу понимаешь: он, что называется, графоман – не может не писать.

– Но таких множество, – сказала Тереза. – Это все?

– Да.

Лондон, казалось, был разочарован реакцией, и Ним быстро заступился за него:

– Не отмахивайся от информации, Тесс. Каждая деталь потенциально важна.

– Скажи, Гарри, а ты что-нибудь можешь сказать про почерк в дневнике? – спросил Оскар О’Брайен.

– Что именно?

– Ну, он узнаваемый?

Гарри Лондон задумался:

– Я бы сказал да.

– Я вот что имею в виду, – продолжал юрист. – Если, например, взять дневник и сравнить его с другим образцом почерка, легко будет определить, один ли человек писал?

– Понял, – ответил Лондон. – Уверен, что да. Легко.

– Хм. – О’Брайен задумался, поглаживая подбородок. – Говорите, – махнул он рукой остальным. – У меня есть сырая идея, нужно ее додумать.

– Ладно, – кивнул Ним. – Обсудим Норт-Касл – район, где нашли брошенный пикап с надписью «Служба пожарной безопасности».

– Радиатор был еще теплый, – напомнила Тереза Ван Бюрен. – И водителя видели – вряд ли он ушел далеко.

– Возможно, – согласился Гарри Лондон. – Но в Норт-Касле сам черт ногу сломит. Полиция все прочесала и ничего не нашла. Если хочешь исчезнуть с радаров – скрывайся в Норт-Касле.

– Судя по тому, что я слышал и читал, у Аршамбо там скорее всего было еще одно убежище, на всякий случай, и он сейчас в нем прячется, – добавил Ним. – Известно, что денег у него достаточно, так что он вполне мог подготовить место заранее.

– Под фальшивым именем, естественно, – сказала Тереза Ван Бюрен. – Так же, как покупал пикап.

Ним улыбнулся:

– Да, сомневаюсь, что мы его найдем в телефонной книге.

– Кстати, про пикап, – вступил Гарри Лондон. – Регистрацию проверяли, но там тупик.

– Гарри, а кто-нибудь прикидывал площадь района, где может скрываться Аршамбо? – спросил О’Брайен. – Иными словами, если нарисовать на карте круг с пометкой «преступник скрывается здесь», каков диаметр получится у круга?

– Насколько я понимаю, полиция прикидывала, – ответил Гарри. – Но это все догадки.

– Расскажи, – подтолкнул его Ним.

– Ну, они рассуждают примерно так: Аршамбо очень спешил, когда бросал пикап. Если он направлялся в свою берлогу, то не стал бы подъезжать слишком близко, но и не стал бы оставлять машину слишком далеко. Скажем, максимум в полутора милях. Так что если принять место, где обнаружили пикап, за центр, у нас получается круг с радиусом полторы мили.

– Если я правильно помню школьные уроки геометрии, то площадь круга – это пи, помноженное на квадрат радиуса, – задумчиво сказал О’Брайен, подошел к небольшому письменному столу, взял электронный калькулятор и через пару секунд объявил: – Чуть больше семи квадратных миль.

– То есть примерно двенадцать тысяч домов и коммерческой недвижимости. В таком круге будет около тридцати тысяч жителей, – дополнил Ним.

– Я понимаю, территория большая, – сказал О’Брайен. – И искать там Аршамбо все равно что иголку в стоге сена. А вот если бы нам удалось сделать так, чтобы он себя выдал… Вот вам идея для обсуждения.

Ним, Гарри Лондон и Тереза Ван Бюрен навострили уши. Все помнили, что, когда они собирались до этого, именно идеи Оскара О’Брайена оказывались самыми плодотворными.

– Гарри говорит, что Аршамбо – графоман, – продолжал тот. – Связав это с прочей информацией о нем, получаем, что он эксгибиционист, которому время от времени нужно о себе заявить, пусть даже локально. Вот что я думаю: если бы мы запустили на этих семи квадратных милях какой-то опрос для населения – что-то вроде анкеты, где нужно писать ответы на разные вопросы, – наш приятель, возможно, не удержался бы и заполнил ее.

Повисло недоуменное молчание. Потом Тереза Ван Бюрен спросила:

– А о чем будут вопросы?

– Об электроэнергии, конечно. Что-то, что заинтересует Аршамбо, а то и заденет за живое. Типа: «Как вы оцениваете услуги, которые ГСС оказывает населению?», «Согласны ли вы, что поддержание качества услуг в скором времени потребует повышения тарифов?», «Считаете ли вы, что предприятия коммунальной сферы должны оставаться в частных руках?» В таком роде. Набросок, конечно, очень примерный. Настоящие вопросы надо будет тщательно продумать.

– Я так понимаю, Оскар, идея в том, что мы получим заполненные анкеты и сможем сравнить их с почерком в дневнике? – задумчиво произнес Ним.

– Верно.

– А вдруг Аршамбо будет печатать на машинке?

– Тогда мы не сможем его распознать, – пожал плечами юрист. – Слушайте, я же не говорю, что это вариант с гарантией. Но варианта с гарантией нет вообще.

– Допустим, почерк в одной из анкет совпал, – подхватила Тереза Ван Бюрен. – Что дальше? Как мы узнаем, откуда она пришла? Даже если Аршамбо клюнет на эту удочку и ответит на вопросы, свой адрес он точно не напишет.

О’Брайен пожал плечами:

– Я уже признал, что идея сырая, Тесс.

– Подождите, – вмешался Лондон. – Отследить анкеты можно. Невидимые чернила.

– Поясни, – велел Ним.

– Невидимые чернила – это не просто детская игрушка. Их используют чаще, чем вы думаете, – сказал Гарри Лондон. – Работает так: анкеты нумеруются, но номеров не видно. Печатаем их люминесцентным порошком, растворенным в гликоле; жидкость впитывается в бумагу, и все исчезает. Если анкету подсветить ультрафиолетом, номер становится виден. Убираете из-под ультрафиолетовой лампы – и опять ничего.

– Однако! – воскликнула Тереза.

– Так часто делают, – объяснил Гарри Лондон. – Например, на лотерейных билетах – как доказательство, что билет настоящий, а не какие-то мошенники его напечатали. Кстати, и половина опросников, которые рассылаются всем подряд, не очень-то анонимные на самом деле. Никогда не верьте, если вам говорят, что документ нельзя отследить.

– Чем дальше, тем интереснее, – сказал О’Брайен.

– Есть серьезное затруднение, – предупредил Ним. – Как распространить анкеты, при этом зная, куда отправляется каждая? Я пока не вижу способа.

Тереза Ван Бюрен выпрямилась в кресле.

– А я вижу. Ответ у нас под носом. Наш собственный расчетный отдел.

Остальные уставились на нее.

– Смотрите, – сказала пиар-директор. – Каждое здание, каждое жилое помещение на этой территории площадью семь квадратных миль – клиенты ГСС, и вся эта информация хранится в компьютерах у нашего расчетного отдела.

– Понимаю, – кивнул Ним, размышляя вслух. – Можно запрограммировать компьютер, чтобы он распечатал адреса на этой территории, и только.

– Можно сделать даже лучше, – вмешался О’Брайен, похоже, взволнованный перспективой. – Компьютер напечатает анкеты, готовые к рассылке, а та часть, где указаны имя и адрес потребителя, будет отрывной, чтобы они могли отправить обратно только то, что не идентифицируется.

– На их взгляд – не идентифицируется, – подсказал Гарри Лондон. – Помимо обычного текста будет номер, напечатанный невидимыми чернилами.

О’Брайен воодушевленно хлопнул себя по колену.

– Провалиться мне на этом месте! Мы что-то придумали!

– Идея хорошая, – одобрил Ним. – И попробовать стоит. Но давайте смотреть на вещи реально. По-первых, даже если Аршамбо получит анкету, ему может хватить ума просто выбросить ее, так что шансы далеко не стопроцентны.

– Верно, – кивнул О’Брайен.

– И еще одно, – продолжал Ним. – Может случиться, что этого Аршамбо – или как он там себя сейчас называет – нет в базе данных нашего расчетного отдела. Может, он снимает комнату. Тогда счета за газ и электричество приходят кому-то другому – и он же получит нашу анкету.

– Не исключено, – согласилась Тереза Ван Бюрен, – но мне так не кажется. Поставьте себя на место Аршамбо. Чтобы никто не мог найти убежище, оно должно быть полностью изолированным. Арендованная комната таковой не является. Скорее всего он занимает дом или квартиру целиком. Значит, там есть отдельные счетчики и приходят отдельные счета. Так что анкету он тоже получит.

– По-моему, разумно, – вновь кивнул О’Брайен.

Со все возрастающим интересом и энтузиазмом они обсуждали эту идею еще около часа.

Глава 10

Компьютерный центр ГСС, на взгляд Нима, чрезвычайно походил на декорации к фильму «Звездные войны».

Все на тех трех этажах, которые центр занимал в главном здании компании, было футуристичным, минималистичным и функциональным.

Любые украшательства, как в других отделах – мебель «для солидности», ковры, картины, шторы, – здесь были под строгим запретом. Окон тоже не имелось, освещение было только искусственным. Даже воздух отличался: влажность строго контролировалась, а температура поддерживалась на уровне двадцати одного градуса Цельсия. Все, кто работал в компьютерном центре, находились под наблюдением камер – и никто не знал, когда именно на него направляет взор корпоративный Большой Брат.

За каждым прибытием и убытием бдительно следили охранники из пуленепробиваемых прозрачных будок, откуда они разговаривали с сотрудниками посредством громкой связи. Должностные инструкции предписывали им проверять все. Даже тот, кого они знали и с кем были дружны, кого видели каждый рабочий день, должен был предъявить документы.

Каждый проходивший через КПП (всегда в одиночку – больше одного человека одновременно не пускали) попадал в «воздушный шлюз» – фактически в маленькую тюремную камеру, также из пуленепробиваемого стекла. После того как человек туда заходил, позади него закрывалась и автоматически блокировалась электронным замком тяжелая дверь. Другая дверь, впереди, была такой же неприступной и открывалась только тогда, когда охранник убеждался, что все в порядке. Если, как порой случалось, что-то казалось ему подозрительным, обе двери оставались запертыми, пока не прибывало подкрепление или документы, удостоверяющие личность.

Исключений не существовало. Даже председатель совета директоров, Дж. Эрик Хамфри, проходил проверку на общих основаниях и мог попасть внутрь только с бейджем временного посетителя.

Все эти меры предосторожности легко объяснялись. Компьютерный центр хранил в себе подлинные сокровища: электронную базу данных восьми с половиной миллионов потребителей ГСС за несколько лет – с показаниями счетчиков, выставленными счетами и собранными платежами, – а кроме того, сведения об акционерах, сотрудниках и оборудовании, описи имущества, технические данные и еще множество разнообразной информации. Одна ручная граната, грамотно заложенная в компьютерном центре, нанесла бы корпорации больший ущерб, чем целая тележка взрывчатки на ЛЭП и подстанциях. Данные в компьютерном центре хранились на сотнях пакетов магнитных дисков – по двадцать в пакете, каждый в два раза больше обычной долгоиграющей пластинки. На одном диске содержалась информация о ста тысячах потребителей.

Компьютерное оборудование стоило около тридцати миллионов долларов. Информация была бесценна.

Ним пришел в компьютерный центр с Оскаром О’Брайеном, чтобы понаблюдать за рассылкой анкет – официально «Опроса потребителей», а на самом деле ловушки, предназначенной для главаря «Друзей свободы» Йоргоса Аршамбо.

Был четверг – с воскресного собрания аналитической группы в доме начальника юридической службы прошло четыре дня. За это время они провели немало часов, разрабатывая вопросы для анкетирования. Ним и О’Брайен решили, что в анкете будет восемь пунктов. Сначала шли простые вопросы: «Удовлетворены ли вы качеством услуг, предоставляемых «Голден стейт системс»? Пожалуйста, ответьте «да» или «нет».

Дальше требовались более развернутые ответы: «В чем, на ваш взгляд, работу «Голден стейт системс» следует улучшить?» и «Трудно ли вам понимать выставляемые «Голден стейт системс» счета? Если да, то опишите проблему подробнее».

И наконец: «Голден стейт системс» сожалеет о неудобствах, возникающих из-за нападений мелких террористов-недоучек, жертв идеологической обработки, которые трусливо под покровом ночи наносят ущерб нашим объектам. Если вы знаете, как положить этому конец, просим изложить свои идеи ниже».

Как сказал Оскар О’Брайен, «если уж тут Аршамбо не взбесится и не захочет написать ответ, то его вообще ничто не способно достать».

Правоохранительные органы – полиция, ФБР, окружная прокуратура, – узнав об инициативе ГСС, отреагировали положительно. Офис окружного прокурора даже предложил помощь в обработке анкет, когда они начнут поступать, – ответов ожидались тысячи.

Шарлетт Андерхилл, финдиректор, руководившая и компьютерным центром, встретила Нима и О’Брайена внутри, после КПП. Одетая в элегантный светло-голубой костюм строгого покроя, миссис Андерхилл приветствовала их словами:

– Сейчас работаем над вашим опросником. Сегодня вечером разошлем все двенадцать тысяч экземпляров по адресам.

– Из них одиннадцать тысяч девятьсот девяносто девять нам не нужны, – ответил О’Брайен. – Мы надеемся на один.

– Расходы были бы куда меньше, если бы вы заранее знали, на который.

– Тогда, дорогая Шарлетт, нас бы вообще здесь не было.

Пройдя между рядами тихонько гудящих шкафов из металла и стекла, они остановились возле лазерного принтера IBM-3800, который один за другим выплевывал опросники, готовые к отправке, едва их сложат в конверты с прозрачным окошком.

Сверху по центру было напечатано:

«Голден стейт системс»

ОПРОС ПОТРЕБИТЕЛЕЙ

Заранее благодарим за честные ответы на ряд важных вопросов.

Цель опроса – повышение качества услуг.

Ниже указывались имя и адрес, а еще ниже проходила отрывная линия с инструкцией под ней:

Для сохранения анонимности оторвите и выбросьте верхнюю часть страницы. опрос не требует подписи или иных способов идентификации. Спасибо!

К каждому опроснику прилагался готовый предоплаченный конверт для отправки ответа.

– А где невидимые чернила? – спросил Ним.

– Ты их не видишь, тупица. Потому что они невидимые, – усмехнулся О’Брайен.

Шарлетт Андерхилл шагнула к принтеру, открыла крышку и, склонившись над аппаратом, указала на перевернутый флакон с прозрачной, маслянистой на вид жидкостью, от которого отходила трубка.

– Сделано специально для этого случая. Трубка подходит к специальному устройству для нумерования, которое подключено к компьютеру. На каждой странице внизу проставляется невидимый номер. Одновременно компьютер фиксирует, какой номер соответствует какому адресу.

Миссис Андерхилл закрыла крышку принтера и, взяв с лотка сзади одну из распечатанных анкет, подошла с ней к металлическому столу рядом, где включила небольшую настольную лампу.

– Это ультрафиолетовый свет.

Стоило ей поднести к лампе лист бумаги, как на нем проявились цифры: 3702.

– Ловко! – покачал головой О’Брайен. – Допустим, мы знаем номер. Что теперь?

– Я введу его в компьютер вместе с секретным кодом, который знают только два человека: один из доверенных старших программистов и я, – объяснила миссис Андерхилл. – Компьютер немедленно выдаст нам информацию об адресе, с которого была отправлена данная анкета.

– Если у нас вообще будет номер для идентификации, – заметил Ним.

Шарлетт Андерхилл смерила посетителей стальным взглядом.

– Будет или не будет, я хочу, чтобы вы понимали две вещи. Мне не нравится вся эта затея, потому что в конечном счете наше оборудование и наши базы данных используются для обмана. Я говорила о своих возражениях председателю, но у него мнение однозначное и он настоял на своем.

– Да, мы знаем, – перебил О’Брайен. – Но, бога ради, Шарлетт, это же особый случай!

Миссис Андерхилл ничуть не смягчилась.

– Позвольте договорить. Вы дадите мне номер – только один номер, больше я не приму! – и с помощью секретного кода выведу информацию о нем. В этот момент компьютер получит команду удалить из памяти остальные номера и их корреляцию с адресами. Я хочу, чтобы вы четко это понимали.

– Понимаем, – согласился юрист. – Справедливо.

– Я о другом, Шарлетт, – сказал Ним. – Трудно было твоим людям выделить зону в семь квадратных миль, которую мы обозначили?

– Совсем не трудно. Наши методы программирования позволяют делить потребителей на любые категории и подкатегории, в том числе и по географическому принципу. – Заговорив на тему, которая явно была ей интересна, финдиректор просветлела. – Современный компьютер – очень чуткий и гибкий инструмент, если им правильно пользоваться. И очень надежный. – Тут она заколебалась. – Ну, почти всегда.

Произнося последние слова, миссис Андерхилл бросила взгляд на другой принтер, рядом с которым за столом сидели двое сотрудников и, похоже, проверяли распечатки вручную, страница за страницей.

– А там что происходит? – с любопытством спросил О’Брайен.

Шарлетт Андерхилл улыбнулась – впервые с тех пор, как они вошли.

– А это наша VIP-защита от дурака. У многих компаний в коммунальной сфере такая есть.

– Я здесь работаю и никогда о таком не слышал, – покачал головой Ним.

Они подошли к столу, о котором шла речь.

– Это счета на основе последних показаний со счетчиков. Завтра они пойдут потребителям. Расчетный компьютер выделяет в отдельную категорию клиентов из особого списка – их несколько сот человек, туда входят мэры, руководители надзорных органов, члены местных советов в разных населенных пунктах, высшие чины администрации штата, конгрессмены, газетные редакторы, радио- и тележурналисты, судьи, именитые адвокаты и тому подобные. Каждый счет, как видите, внимательно проверяют – нет ли в нем чего-нибудь необычного. Если есть, его отправляют в другой отдел, чтобы там еще раз сверили информацию. Так мы избегаем лишней суеты и неловких ситуаций, если вдруг произойдет ошибка – по вине компьютера или программистов.

Проверка тем временем продолжалась: некоторые счета вытаскивали из общей стопки и откладывали в сторону. Шарлетт Андерхилл погрузилась в воспоминания:

– Как-то раз компьютер распечатал счет за месяц для члена городского совета. В программе возник сбой, и добавились лишние нули. Счет был на сорок пять долларов, а в итоге получилось четыре миллиона пятьсот тысяч, – в таком виде счет и ушел.

Все засмеялись.

– И что дальше? – спросил Ним.

– В том-то и дело. Если бы он прислал счет обратно или позвонил, все бы посмеялись, выбросили счет и еще наверняка сделали бы ему скидку в качестве извинения. Вместо этого он организовал пресс-конференцию и стал показывать счет в качестве доказательства, что мы в ГСС не умеем работать и что нас нужно передать в собственность муниципалитету.

– Ушам своим не верю, – покачал головой О’Брайен.

– Честно слово, так и было, – сказала миссис Андерхилл. – Политики хуже всего: норовят раздуть любую мелочь, хотя доходы у них побольше нашего. И не только политики. В общем, именно после того случая мы и создали VIP-защиту от дурака. Я про нее услышала от «Консолидейтед Эдисон» в Нью-Йорке, у них тоже такая есть. Теперь мы заносим в особый список всех высокопоставленных клиентов, а также тех, кто слишком о себе возомнил. В список даже кое-кто из нашей компании попал.

– Я иногда тоже этим грешу, – признался О’Брайен. – Есть у меня такой недостаток. Я тоже в списке? – Он указал на стопку счетов.

– Этого, Оскар, ты никогда не узнаешь, – ответила Шарлетт Андерхилл, провожая их на выход.

Глава 11

Руфь Голдман была в Нью-Йорке – уехала на две недели, чтобы начать лечение в Онкологическом центре Слоуна – Кеттеринга. Планировалось, что в будущем такие поездки понадобятся еще не раз.

Решение принял доктор Левин, тщательно изучив результаты анализов и посоветовавшись по телефону со специалистами из Нью-Йорка.

– Ничего не могу обещать – и никто не может, тут нет гарантий, – сказал он в совместной беседе с Нимом и Руфью. – Хотя я и коллеги из Центра Слоуна – Кеттеринга сошлись на том, что есть основания для осторожного оптимизма.

Добиться от него большего они не смогли.

Вчера рано утром Ним отвез Руфь в аэропорт, на прямой рейс «Америкэн эйрлайнз». Прощание было трогательным.

– Я тебя люблю, – сказал Ним перед тем, как Руфь пошла на посадку. – Буду по тебе скучать. Молиться не обещаю, но придумаю что-нибудь взамен.

Она засмеялась и опять его поцеловала:

– Странно, наверное, несмотря ни на что, я никогда себя не чувствовала такой счастливой.

В Нью-Йорке Руфь поселилась у друзей и собиралась несколько дней в неделю проходить в онкоцентре амбулаторные процедуры.

Лия и Бенджи снова остались с бабушкой и дедушкой; поскольку отношения с Нойбергерами в последнее время потеплели, Ним обещал заходить на обед, чтобы общаться с детьми.

А еще, исполняя давнее обещание, он пригласил Карен Слоун на концерт классической музыки.

Несколько дней назад она прислала ему письмо:

Дни бегут.

Иногда я вижу тебя в «Новостях»:

Там же мелькают Картер и Брежнев, Менахем Бегин

и Анвар Садат,

Президенты, министры, кинозвезды,

Но в моих глазах

Нимрод Голдман —

Единственный стоящий новостной повод.

И если мне в радость читать о тебе —

Насколько же больше будет радость

Видеть тебя и слышать

Здесь, рядом с собой,

Чувствовать твои руки

И дарить тебе свою нежность.

Прочитав письмо, Ним вздохнул: ему и правда хотелось увидеть Карен. Вслед за этим пришло чувство вины: все проблемы в личной жизни он создал себе сам. С того памятного свидания, когда они с Карен занялись любовью, он дважды заезжал проведать ее днем, пока ездил по делам, однако каждый раз оставался недолго, торопясь уйти. Он знал, что ей хотелось провести с ним побольше времени – и более интимно.

Отъезд Руфи давал возможность уделить Карен больше внимания, а поход на концерт вместо визита к ней домой был своего рода сделкой с совестью.

* * *

Когда он заехал, Карен уже собралась. Бордовое платье и нитка жемчуга на шее очень ей шли. Длинные светлые волосы, тщательно причесанные и блестящие, рассыпались по плечам. На полных губах и в мягких голубых глазах играла приветливая улыбка. Руки с длинными пальцами, лежавшие на клавиатуре, сияли свежим маникюром.

Они поцеловались, наслаждаясь моментом близости, и Ним почувствовал, как в нем вновь просыпается уснувшее влечение. Он был рад, что им пора выходить.

Пару минут спустя, когда пришедшая на помощь Джози отключала кресло-каталку от розетки, чтобы оно обрело мобильность, Карен сказала:

– Я вижу, что у тебя непростой период, Нимрод.

– Много чего случилось, – признался он. – Частично ты уже знаешь – читала, – но сегодня пусть будет только музыка. И мы.

– И я, – сказала Джози, выходя из-за кресла. Она широко улыбнулась Ниму, к которому явно питала слабость. – Впрочем, я вас только отвезу и попрощаюсь. Спускайтесь с Карен через пару минут, мистер Голдман, а я пока подгоню Хампердинк.

– А, Хампердинк! – засмеялся Ним. – Как поживает твой фургон с собственным именем?

– Все так же отлично. – Тут ее лицо омрачилось. – Но я беспокоюсь за папу.

– Почему?

Карен покачала головой:

– Давай сейчас не будем. Может, потом расскажу.

Как обычно, Ним восхитился ловкостью, с какой Карен, маневрируя с помощью одной лишь воздушной трубки, проехала по квартире и добралась до лифта.

– А на сколько хватает аккумулятора? – спросил он, пока они собирались.

Карен улыбнулась:

– Сейчас полный заряд. Если пользоваться и креслом, и аппаратом ИВЛ, хватит часа на четыре. Потом снова нужно подключаться к старой доброй сети ГСС.

Ним опять поразился про себя, как хрупка жизнь Карен: электричество питало ее в самом буквальном смысле.

– Кстати, про ГСС… Как у вас там дела?

– Ни дня без новостей, – отмахнулся Ним. – Проблемы появляются, как грибы после дождя.

– Я серьезно. Мне хочется знать.

– Сейчас нас главным образом заботит нефть. Ты слышала, что сегодня были приостановлены переговоры между ОПЕК и США?

– Да, по радио передавали. Экспортеры нефти утверждают, что больше не будут принимать бумажные деньги, только золото.

– Они так угрожали уже несколько раз. – Ним вспомнил разговор с Эриком Хамфри и судьей Йелем незадолго до Рождества. Тогда ситуация с нефтью внушала опасения; теперь, в марте, она стала критической. – Но на сей раз все, похоже, всерьез.

– Насколько плохо будет без импортной нефти? – спросила Карен.

– Гораздо хуже, чем многие думают. Мы ввозим больше половины общего объема, и из этого восемьдесят пять процентов – из стран ОПЕК… И даже сейчас, когда обсуждают дефицит нефти, говорят в основном про нехватку бензина для автомобилей, а не про электричество.

Ним вернулся мыслями к тому, о чем думал по дороге сюда: за последние сорок восемь часов разногласия со странами ОПЕК обострились как никогда, и последствия могут быть куда страшнее, чем нефтяное эмбарго 1973–1974 годов. Многие знали про эту угрозу, однако немногие принимали ее всерьез. Оптимисты – некоторые из них весьма высокопоставленные – по-прежнему считали, что открытого конфликта так или иначе удастся избежать, и ниагарский водопад импортной нефти не иссякнет. Ним этой уверенности не разделял.

Ему в голову пришло кое-что касательно Карен, но сказать он ничего не успел – открылась дверь лифта.

Внутри находились дети – девочка и мальчик, веселые, со свежими лицами, лет девяти-десяти.

– Привет, Карен! – сказали дети, когда они оказались в лифте.

– Привет, Филипп и Венди, – ответила Карен. – Далеко собрались?

– Просто во двор, поиграть. А это кто? – Мальчик перевел взгляд на Нима.

– Мой спутник. Его зовут мистер Голдман. – Она обратилась к Ниму: – А это мои друзья и соседи.

Все поздоровались друг с другом. Лифт продолжал ехать вниз.

– Карен, можно потрогать тебя за руку? – спросил мальчик.

– Конечно.

Он осторожно провел пальцами по ее коже.

– Ты чувствуешь?

– Да, Филипп. У тебя мягкие руки.

Мальчик, испытывавший живой интерес, явно обрадовался.

Девочка тоже не захотела отставать:

– Карен, хочешь, я помогу тебе переложить ногу?

– Ну… давай.

Похоже, девочка делала это не в первый раз. Она осторожно приподняла правую ногу Карен и переложила ее так, чтобы она лежала на левой.

– Спасибо, Венди.

Внизу дети попрощались и убежали играть.

– Это было очень мило, – сказал Ним.

– Знаю. – Карен тепло улыбнулась. – Дети такие искренние. Они не боятся, не мучаются сомнениями, как взрослые. Когда я сюда переехала, местные ребятишки сразу начали меня расспрашивать: «Что с вами случилось? Почему вы не можете ходить?» Родители, когда это слышали, начинали на них шипеть. Потом все поняли, что я не против расспросов: они мне даже нравятся, – и все равно некоторым взрослым дискомфортно – они аж отворачиваются, когда меня видят.

На улице, прямо перед подъездом, их ждал фургон с Джози на рулем – «форд», выкрашенный в приятный зеленый цвет. Раздвижная дверь в салон была открыта. Карен подъехала ближе и остановилась лицом к ней в нескольких футах от машины.

– Смотри, что придумал мистер Паулсен, чтобы мне было легче забираться в Хампердинк.

Джози вытащила два отрезка металлического желоба, установив их одним концом в пазы под дверью, а второй спустив на землю. Теперь в салон вел пандус из двух направляющих шириной как раз с кресло Карен.

Джози забралась в салон и достала стальной трос с крюком на конце, другим концом закрепленный на лебедке с электроприводом. Она зацепила крюк за специальную петлю на кресле и нажала на кнопку лебедки.

– Поехали! – сказала Карен, и кресло плавно втянулось в салон. Там Джози развернула его, вставив колеса в гнезда в полу, где они закреплялись болтами.

– А вы садитесь вперед, мистер Голдман, рядом с личным шофером, – усмехнулась Джози.

Машина тронулась, выезжая со двора на оживленную улицу. Ним обернулся с переднего сиденья к Карен, возвращаясь к тому, о чем собирался сказать, когда подъехал лифт.

– Если возникнет нехватка нефти, нам придется вводить веерные отключения. Знаешь, что это такое?

Карен кивнула:

– Вроде знаю. В разных районах по очереди будут отключать свет на несколько часов.

– Да. Для начала, наверное, по три часа в день, потом, если ситуация ухудшится, то и дольше. Если такое начнется, я тебя предупрежу, чтобы ты могла поехать в больницу, где есть генератор.

– В «Редвуд-Гроув». Мы с Джози ездили туда, когда «Друзья свободы» взорвали подстанции и света не было.

– Завтра выясню, какой генератор в «Редвуд-Гроув». Порой их обслуживают халтурно, и они превращаются в бесполезную рухлядь. Когда в Нью-Йорке случились блэкауты, в некоторых местах генераторы вообще не завелись.

– Я не стану беспокоиться, раз ты так заботишься обо мне, Нимрод, – сказала Карен.

Джози вела машину аккуратно, и Ним расслабился, пока они ехали во Дворец искусств, где сегодня играл городской симфонический оркестр. У главного входа, пока Джози выгружала кресло Карен, к ним на помощь подошел капельдинер в форме и моментально провел Карен и Нима через боковой вход – к лифту, который довез их до бельэтажа. Передвижной пандус помог Карен добраться до места в переднем ряду ложи. Дворцу искусств было явно не в новинку принимать зрителей в инвалидных креслах.

Уже в ложе Карен, оглядываясь по сторонам, сказала:

– Вот это выход в свет, Нимрод! Как тебе удалось?

– Старая добрая ГСС, как ты ее называешь, кое-что может.

Места в ложе и помощь для Карен по просьбе Нима заказала Тереза Ван Бюрен. Когда он предложил их оплатить, Тесс ответила:

– Даже не думай! Это одна из немногих привилегий, которые остались у топ-менеджмента. Наслаждайся, пока можешь.

Ним поднес Карен программу, но она покачала головой.

– Музыку я обожаю, а что до критики и текстов в программках… я всегда думала, будто их авторы озабочены лишь тем, как блеснуть интеллектом.

– Согласен, – усмехнулся он.

Когда в зале уже приглушили свет, а на подиум под аплодисменты взошел дирижер, Карен вполголоса спросила:

– Нимрод, между нами что-то изменилось, да?

Пораженный ее проницательностью, он не успел ответить – зазвучала музыка.

Программа концерта состояла преимущественно из произведений Брамса. Сперва – «Вариации на тему Гайдна», за ними последовал «Фортепианный концерт № 2 си-бемоль мажор», где великолепно солировал Юджин Истомин. Этот концерт Ним особенно любил, и Карен, судя по тому, как завороженно слушала, разделяла его чувства. Во время третьей части с ее трогательной и тревожной мелодией для виолончели он потянулся к Карен и накрыл ее руку своей. Она повернулась к нему, и он увидел у нее в глазах слезы.

Музыка затихла, и зал взорвался аплодисментами, которые не утихали долгое время. Аплодировал и Ним.

– Пожалуйста! Хлопай за нас обоих! – сказала Карен.

В зале зажегся свет – начался антракт. Ним с Карен остались на местах, когда остальные зрители разошлись. Сперва оба молчали, потом Карен заговорила:

– Можешь ответить на мой вопрос сейчас, если хочешь.

Не было нужды спрашивать, про какой вопрос идет речь.

– Все меняется, – вздохнул Ним.

– Глупо ожидать обратного, – согласилась Карен. – Конечно, иногда приятно помечтать, хотеть невозможного, представлять, что все хорошее будет длиться вечно… Однако жизнь научила меня смотреть на вещи реально. Скажи честно, Нимрод: что изменилось со времени нашей последней встречи?

Он рассказал ей обо всем: про Руфь, про злокачественную опухоль, которая захватывала ее тело, угрожая жизни, и про то, как под влиянием этой угрозы они с женой вновь обрели друг друга.

Карен слушала молча.

– Как только ты пришел сегодня, я поняла: что-то не так, у тебя что-то на душе – важное и личное. Теперь я знаю, в чем дело. В каком-то смысле я за тебя рада – и в то же время мне жаль, в особенности жаль твою жену.

– Может, нам повезет, – сказал он.

– Надеюсь. И такое случается.

Оркестр вновь выходил на сцену – антракт заканчивался. Зрители заняли свои места.

– Нам больше нельзя быть любовниками. Это было бы несправедливо и неправильно. Но я надеюсь, что мы продолжим дружить и иногда видеться.

Ним вновь коснулся ее руки.

– Мы друзья, навсегда, – успел сказать он, прежде чем зазвучала музыка.

* * *

По дороге домой они были задумчивы и молчаливы.

Джози заметила перемены и тоже молчала. Она навестила друзей, пока Ним с Карен слушали музыку, и ждала их перед концертным залом в Хампердинке.

Через какое-то время Ним обернулся с переднего сиденья к Карен.

– Ты сказала, что беспокоишься об отце, но не хотела говорить почему. Сейчас не расскажешь?

– Расскажу, – ответила Карен. – Хотя рассказывать особо нечего. Насколько я понимаю, у папы какие-то проблемы – денежные, видимо. Он говорит намеками, толком ничего не объясняет. Скорее всего, Хампердинк у меня ненадолго.

– Почему? – спросил Ним, неприятно пораженный этим сообщением.

– Родителям трудно платить ежемесячные взносы. По-моему, я говорила: банк отказал папе в кредите, и он пошел в финансовую компанию, а там выше проценты. Наверное, в этом причина – ну и в том, что в бизнесе дела идут плохо.

– Послушай, я бы хотел помочь…

– Нет! Повторяю, я никогда не возьму у тебя денег, Нимрод. Я серьезно. У тебя есть семья, ты должен заботиться о ней. И потом, как бы я ни любила Хампердинк, я обходилась без машины раньше и смогу обходиться дальше. Я беспокоюсь о папе.

– Мне бы очень хотелось что-то для тебя сделать.

– Оставайся моим другом, Нимрод. Это все, чего я прошу.

Они попрощались перед домом Карен, обменявшись поцелуями – нежными, но уже не страстными. Она, сославшись на усталость, не захотела, чтобы он поднимался, и Ним печально побрел к машине, припаркованной в квартале от здания.

Глава 12

В последнюю неделю марта перипетии внезапно разразившегося нефтяного кризиса затмили собой все остальные события и заняли первые строки в новостях.

– Как перед войной, – сказал кто-то на заседании правления ГСС. – Думаешь, что ничего не будет, потому что невозможно поверить в реальность, пока не начнут стрелять пушки.

Впрочем, не верить в реальность единогласного решения ОПЕК было трудно. Все члены – страны Ближнего Востока, Иран, Венесуэла, Индонезия, Нигерия – несколько дней назад заявили: после того как танкеры, находящиеся в данный момент в открытом море и в портах США, выгрузят нефть, дальнейшие поставки в Соединенные Штаты будут прекращены до разрешения разногласий по поводу оплаты.

Страны ОПЕК утверждали: долларовых резервов, чтобы выдержать эмбарго, у них достаточно – гораздо больше, чем нефтяных резервов у США.

– К сожалению, это чистая правда, – в ответ на вопросы репортеров ответил госсекретарь, утомленный перелетом и на мгновение утративший дипломатическую сдержанность.

В «Голден стейт системс», как и везде по стране, принимали срочные решения. Теперь для ГСС вопрос уже не стоял о том, будут ли веерные отключения; предстояло понять, когда и насколько масштабными они будут.

Проблему усугубляло то, что последние два года лето в Калифорнии выдалось засушливым, а зимы в горах Сьерра-Невады – малоснежными, и воды в водохранилищах оставалось значительно меньше, чем обычно. Ним, который как вице-президент компании отвечал за вопросы планирования, оказался в эпицентре событий и участвовал в одном совещании за другим: требовалось пересмотреть меры на случай чрезвычайных ситуаций и расставить приоритеты. На федеральном уровне и на уровне штата приоритеты уже были заявлены: президент приказал немедленно ввести ограничения на продажу бензина. В ближайшие дни в действие вступала заранее разработанная система купонов на топливо, а в период с вечера пятницы до утра понедельника продавать бензин запрещалось.

В Вашингтоне также готовился указ о приостановке всех крупных спортивных и развлекательных мероприятий с присутствием публики, а также закрытии для посещения национальных парков. Таким образом предполагалось уменьшить объем туризма, в особенности автомобильного. Утверждали, что в дальнейшем не исключено закрытие театров и кинотеатров.

Всем энергетическим компаниям, использующим нефть, было отдано распоряжение понизить напряжение в сети на пять процентов.

Предприятиям угольной энергетики – в основном расположенным в центральной части США – надлежало перебросить максимальное количество электроэнергии на Восточное и Западное побережья, по которым нефтяное эмбарго ударило особенно сильно и где ожидался резкий рост безработицы из-за остановки ТЭС и сворачивания промышленности. Программа перераспределения получила название «Уголь по проводам». Впрочем, ее возможности были ограничены – отчасти потому, что большая часть энергии, производимой в центральных регионах, нужна была местным предприятиям, а отчасти потому, что в стране не хватало достаточно протяженных ЛЭП.

Во многих районах закрывались школы – им было дано распоряжение вновь открыть двери летом, когда потребность в отоплении и освещении будет значительно ниже.

Разрабатывались ограничения на использование пассажирского воздушного транспорта – о них должны были объявить в скором времени.

Население также предупредили, что, если ситуация с нефтью не разрешится, возможны более жесткие меры – например, ввод одного или даже двух дополнительных выходных в неделю.

Помимо мер на государственном уровне постоянно звучали призывы к индивидуальной экономии электроэнергии в любой форме.

В «Голден стейт системс» все обсуждения омрачались осознанием того, что запаса нефтепродуктов в компании хватит лишь на тридцать дней нормальной работы.

Поскольку часть нефти, доставляемой танкерами, была еще в пути, веерные отключения решили отложить до второй недели мая. На первом этапе они будут длиться по три часа каждый день. Позднее потребуются более радикальные меры.

Все понимали, что даже на раннем этапе блэкауты нарушат привычный ритм жизни и ударят по экономике штата. Ним знал, насколько серьезна ситуация; знали и остальные, кто непосредственно занимался вопросом. Но что до широкой публики – она, на взгляд Нима, до сих пор не понимала или не желала понять значения происходящего.

Отвечавший за планирование Ним, как вновь назначенный пресс-секретарем компании, был нарасхват у всех, кто желал комментариев по поводу текущей ситуации и перспектив. Две этих роли легли на него непосильным бременем, поэтому он сказал Терезе Ван Бюрен:

– Важные мероприятия я готов взять на себя, однако для более мелких задействуй своих людей.

Она пообещала. И все же на следующий день пиар-директор вновь явилась к нему в кабинет:

– Есть дневная телепередача, называется «Обеденный перерыв».

– Ты, возможно, не поверишь, Тесс, но я ее не смотрю.

– Да-да, очень смешно. Однако не стоит так сразу отмахиваться от дневных телепрограмм. Их смотрят миллионы домохозяек, и завтра там хотят сделать сюжет про энергетический кризис, с объяснением, что это такое.

– Со мной в главной роли, надо полагать.

– Естественно. Кто, если не ты?

Ним усмехнулся.

– У меня к тебе встречная просьба. Телевизионщики обожают тратить чужое время. Просят прийти пораньше, а потом ты сидишь там и ждешь целую вечность. Я чертовски занят. Попробуй сделать так, чтобы хоть в этот раз все началось и закончилось быстро.

– Я поеду с тобой, – сказала Тереза. – Обещаю, я все улажу.

Обещание исполнено не было.

«Обеденный перерыв» длился час и выходил в эфир в полдень. Ним с Терезой приехали в телестудию к 11:50. В фойе их встретила молодая ассистентка – как многие ее коллеги, одетая и выглядевшая так, будто неделю назад закончила школу. В руках она держала стандартную папку-планшет, очки были сдвинуты на макушку.

– Да, мистер Голдман. Вы пойдете последним, без десяти час.

– Эй, погодите! – запротестовала Тереза Ван Бюрен. – Меня заверили, что мистер Голдман идет первым. Он один из наших руководителей, его время очень ценно, особенно сейчас.

– Понимаю, – мило улыбнулась ассистентка. – Но продюсер передумал. Тема, на которую будет говорить мистер Голдман, очень серьезная, она может встревожить нашу аудиторию.

– Она и должна тревожить! – сказал Ним.

– Пусть тревожатся в конце, тогда не переключат канал посреди программы, – твердо заявила девушка. – Вы можете присутствовать на съемках, пока ждете. Посмотрите все шоу целиком.

Тереза Ван Бюрен воздела руки к небу, как бы говоря, что ничего не в силах поделать.

– Ладно, – кивнул Ним, смирившись – и понимая, сколько срочной работы успел бы сделать за этот час.

– Следуйте за мной, пожалуйста, – пригласила ассистентка, которой все это явно было не впервой.

Декорации к программе, красочные и ярко освещенные, имитировали гостиную в доме. В центре стоял оранжевый диван, где сидели два постоянных ведущих – Джерри и Джин, молодые, энергичные, красивые, всегда в курсе актуальной повестки. Три телекамеры располагались перед ними полукругом. Гости выходили под софиты, к ведущим, по очереди.

Первые десять минут программы были посвящены танцующему медведю из заезжего цирка, следующие – семидесятилетней бабуле, которая приехала из Чикаго на роликовых коньках.

– Я сносила пять пар, – похвасталась она. – Доехала бы быстрее, но полиция не разрешила мне ехать по автострадам.

Непосредственно перед Нимом шла постоянная рубрика «Домашний доктор».

– Выходит каждый день, очень многие ее смотрят, – прошептала ассистентка. – Зрители специально включают телевизор, чтобы послушать доктора. А вы пойдете после него, так что вас тоже обязательно послушают.

Доктор, седой и солидный мужчина за пятьдесят, с большим опытом выступлений на телевидении, знал все приемы – как очаровывать улыбкой, когда проявить отцовскую заботу, в какой момент показать упрощенную схему желудка.

– Сегодняшняя моя тема – запор, – объявил он невидимой аудитории.

Ним замер, слушая как завороженный.

– Многие люди беспокоятся понапрасну. Не следует глотать слабительные. Ежегодно их продажи составляют миллионы долларов, и это пустая трата денег; к тому же некоторые слабительные вредят здоровью… Большая часть запоров – фикция. Ежедневное опорожнение кишечника может стать неоправданным фетишем… Доверьтесь своему природному циклу. Для некоторых отсутствие стула в течение пяти-семи дней – это норма. Будьте терпеливы и ждите. Настоящая проблема вот в чем: некоторые не сразу откликаются на зов природы. Они заняты, они откладывают. Это плохо. Кишечник устает от ожидания и становится вялым… Ешьте богатую клетчаткой пищу, пейте побольше воды, чтобы не было обезвоживания…

– Господи, Ним, извини! – наклонилась к нему Тереза.

– Не стоит, – тихонько заверил ее он. – Как я только жил без этого знания? Надеюсь только, что мое появление следом не слишком разочарует публику.

Доктор закончил, и в эфир пошла реклама. Ассистентка режиссера взяла Нима под локоть.

– Ваша очередь, мистер Голдман.

Она проводила его в центр площадки и усадила на место. Пока шла реклама, Ним успел пожать руку ведущим.

– Мы запаздываем, времени мало, так что отвечайте кратко, – нахмурившись, предупредил его Джерри. Он взял из рук помощника лист с заметками – и вдруг расцвел улыбкой, будто кто-то щелкнул выключателем.

– Последний наш гость сегодня знает очень много об электричестве и нефти. Это…

После приветствия Джин обратилась к Ниму с жизнерадостной улыбкой:

– Нас действительно ждут отключения, или это просто очередная страшилка, которая так и не сбудется?

– Это не страшилка, и она сбудется.

Джерри заглянул в свои записи.

– Насчет предполагаемого дефицита нефти…

– Он не предполагаемый, – быстро перебил Ним.

Ведущий улыбнулся шире.

– Ха-ха. – Он вновь заглянул в заметки. – В любом случае разве в Калифорнии в последнее время не было избытка нефти? А как же трубопровод с Аляски?

– Были некоторые излишки на местах, временно, – согласился Ним. – Но сейчас вся страна отчаянно нуждается в топливе, поэтому любые излишки моментально перераспределят.

– Да не сочтут меня эгоисткой… нельзя ли нам оставить эту аляскинскую нефть себе? – спросила Джин.

– Нет, – покачал головой Ним. – Ею ведает федеральное правительство, и у него уже есть программа распределения. Каждый штат и каждый город в стране оказывают давление на Вашингтон, чтобы получить свою долю. В итоге каждый из регионов получит крохи.

– Насколько я понимаю, – сказал Джерри, – у «Голден стейт системс» имеется запас нефти на тридцать дней. Не так уж мало.

– В каком-то смысле, да, – признал Ним. – И тем не менее. Во-первых, невозможно полностью использовать объем нефти в резервуаре. Во-вторых, не вся нефть находится там, где она больше всего нужна. На одной электростанции ее может совсем не быть, на другой – есть запас на несколько дней, а возможности транспортировки больших объемов ограничены. Поэтому правильнее сказать, что запаса хватит на двадцать пять дней.

– Что ж, будем надеяться, что за это время ситуация улучшится, – сказал Джерри.

– Никаких шансов, – возразил Ним. – Даже если мы придем к соглашению со странами ОПЕК, потребуется…

– Простите, у нас мало времени, а у меня есть еще один вопрос, мистер Голдман, – перебила Джин. – Разве ваша компания не могла предвидеть эту ситуацию и заранее подготовиться?

Ним буквально онемел – так поразила его наглость, несправедливость и невероятная наивность вопроса. Захлестнувший гнев он подавил усилием воли.

– «Голден стейт системс» уже десять лет пытается это сделать. Но все, что мы предлагали: АЭС, геотермальные станции, гидроаккумулирующие, угольные, – встречало сопротивление, откладывалось или наталкивалось на препятствия из-за тех, кто…

– Как ни жаль, у нас закончилось время, – перебил Джерри. – Спасибо, что были с нами, мистер Голдман. – Он повернулся к камере. – Завтра в «Обеденном перерыве» вас ждет встреча с новыми интересными гостями – индийским гуру и…

– Даже сейчас никто не верит, да? – печально сказала Тереза Ван Бюрен, когда они выходили из телестудии.

– Скоро поверят, – ответил Ним. – Когда пощелкают выключателями, а свет не зажжется.

* * *

Пока шли приготовления к масштабным веерным отключениям, а по ГСС расползалось ощущение надвигающейся катастрофы, театр абсурда продолжался.

В частности, продолжались слушания энергетической комиссии по проекту в Тунипе – без малейших изменений, в том же неторопливом темпе.

– Пришелец с Марса, который привык опираться на здравый смысл, мог бы предположить, что ввиду текущего энергетического кризиса процедура лицензирования для таких проектов, как Тунипа, Финкасл или Дьявольские Врата, пойдет быстрее, – заметил О’Брайен, обедая с Нимом и Эриком Хамфри. – Так вот, здравомыслящий марсианин был бы очень далек от истины.

Некоторое время юрист мрачно поглощал обед, потом добавил:

– Когда сидишь там и наблюдаешь за опросами свидетелей и навязшими в зубах спорами о регламенте, такое ощущение, что никто то ли не знает, то ли не думает о событиях в реальном мире. А кстати, у Тунипы новые противники. Называют себя «БЛЭП» – «Борцы против лишних энергетических проектов». Послушать, в чем они нас обвиняют, так Дэйви Бердсон покажется нашим фанатом.

– Оппозиция как гидра: отрубишь одну голову, появляется две, – задумчиво произнес Эрик Хамфри. – Поддержка Тунипы со стороны губернатора тоже не сильно помогла.

– Все потому, что бюрократия сильнее, чем губернаторы, президенты, чем любой из нас, – сказал О’Брайен. – Сделаю прогноз: когда отключения дойдут до здания Комиссии по энергетике, слушания по Тунипе как ни в чем не бывало продолжатся при свечах.

Что до геотермальной станции в Финкасле и ГАЭС на Дьявольских Вратах, государственные органы вообще не определились с датой начала публичных слушаний.

Оскар О’Брайен, да и сам Ним так прониклись пессимизмом, что разуверились даже в задумке с опросом потребителей в Норт-Касле. Тщательно разработанная анкета была разослана адресатам уже три недели назад. Очевидно, попытка найти главаря террористов Йоргоса Аршамбо провалилась, став пустой тратой времени и денег.

В течение нескольких дней пришли сотни ответов – и продолжали поступать в последующие недели. Для их обработки в подвале головного офиса ГСС выделили большую комнату, где работали восемь сотрудников: шестеро из разных отделов ГСС и еще двое – из окружной прокуратуры, – тщательно проверяя каждую анкету.

Прокуратура прислала увеличенные фотографии с образцами почерка из дневника Йоргоса Аршамбо, и они были размещены на виду у персонала. Чтобы исключить возможность ошибки, с каждой анкетой последовательно работали три человека. Увы, ни один почерк не совпадал с образцами. Сейчас количество сотрудников сократили до двух – остальные вернулись к обычным обязанностям. Ответы по-прежнему приходили, и их регулярно проверяли, но то, что на опрос откликнется Йоргос Аршамбо, уже казалось маловероятным. В любом случае для Нима вся затея отошла на второй план по сравнению с проблемой нефтяного кризиса, занимавшей все его время днем и ночью.

Во время позднего совещания по нефтяному вопросу с участием директора по топливному снабжению, ведущего специалиста по прогнозу нагрузки и двух начальников отделов раздался звонок, который никак не был связан с обсуждавшейся темой.

Виктория Дэвис, секретарь, тоже работала допоздна и набрала номер Нима во время совещания.

– Да? – бросил он в трубку, раздраженный тем, что их прерывают.

– По первой линии звонит мисс Карен Слоун, – сообщила Вики. – Я бы не стала вас беспокоить, но она настаивает, что это важно.

– Передайте ей… – Ним собирался сказать, что перезвонит позже или на следующее утро, но передумал. – Ладно, я возьму.

Извинившись перед остальными, он нажал светящуюся кнопку на аппарате.

– Привет, Карен.

– Нимрод, у моего отца серьезные проблемы, – проговорила она без предисловий; голос звучал напряженно. – Я хотела спросить, не сможешь ли ты помочь.

– Какие именно проблемы? – Ним вспомнил, что Карен упоминала об этом, когда они ходили на концерт классической музыки, но так и не объяснила, в чем дело.

– Я надавила на маму, и она мне рассказала. – Карен умолкла, видимо, пытаясь успокоиться. – Ты знаешь, у моего отца небольшой бизнес, сантехнические работы.

– Да.

Лютер Слоун говорил о своем бизнесе, когда они столкнулись в квартире Карен. Именно тогда ее родители поведали ему, что на них лежит вина за болезнь дочери.

– Так вот: папу несколько раз опрашивали люди из вашей компании, а теперь – детективы из полиции.

– О чем опрашивали?

Карен замялась:

– По словам мамы, у папы было много заказов по субподряду от компании под названием «Куэйл». Работа с газовым оборудованием, что-то про подводку к счетчикам.

– Как называлась компания? – переспросил Ним.

– «Куэйл». Ты про нее слышал?

– Да, слышал, – подтвердил он, понимая, что Лютер Слоун, похоже, замешан в хищениях газа. Карен неосознанно выдала его фразой про «подводку к счетчикам», равно как и упоминанием компании «Куэйл», чьи масштабные махинации с газом и электроэнергией сейчас служили предметом расследования в отделе Гарри Лондона. Что там недавно говорил Гарри? «У меня куча свежих дел и новые эпизоды из расследования «Куэйл».

Внезапное известие – и все его возможные последствия – сильно опечалили Нима. Зачем отец Карен это делал? Вероятно, причина обычная – деньги. Тут Ним понял, что ему известно, куда эти деньги пошли.

– Карен, если это то, о чем я думаю, вопрос очень серьезный, и я не уверен, что сумею помочь, – аккуратно подбирая слова, сказал Ним. В кабинете сидели его подчиненные и делали вид, что не прислушиваются, ожидая конца разговора. – Я выясню утром, что можно предпринять, и перезвоню.

Поняв, что его слова звучат слишком формально, он объяснил, что сейчас на собрании.

– О, прости, Нимрод! – принялась извиняться Карен. – Не следовало тебя беспокоить.

– Можешь беспокоить меня в любое время, – заверил он. – Завтра займусь.

Дискуссия о запасах нефти возобновилась, и Ним постарался сосредоточиться, но мысли постоянно уходили в сторону. Неужели жизнь, которая так жестоко обошлась с Карен в прошлом, готовит ей новые испытания?

Глава 13

Одно и то же воспоминание мучило Йоргоса Уинслоу Аршамбо то во сне, то наяву.

Это было далеким летним днем в Миннесоте, вскоре после того, как Йоргосу исполнилось десять лет. На каникулах он гостил на ферме – почему и как он туда попал, в памяти не отложилось. Вместе с сыном хозяев они отправились в старый амбар охотиться на крыс и нескольких убили – жестоко, насаживая на острые зубья граблей. Одна большая крыса оказалась загнана в угол. Йоргосу запомнились маленькие блестящие глаза, устремленные на приближавшихся мальчишек. В отчаянии крыса вдруг сжалась и прыгнула, вцепившись второму парнишке в руку. Тот завопил. Крыса отсрочила свою участь ненадолго: в следующую секунду Йоргос ударом граблей сшиб ее на землю – и тут же заколол зубьями.

Тем не менее последняя отчаянная попытка воспротивиться неминуемому концу произвела впечатление. Теперь, в своем логове в Норт-Касле, Йоргос ощущал, что сам сродни той крысе.

Он скрывался уже почти два месяца. Поразительно. Йоргос не ожидал, что проживет так долго: после взрывов в отеле «Христофор Колумб» и он сам, и «Друзья свободы» не сходили со страниц прессы. Ориентировка на него была разослана повсюду, а фотографии, найденные в доме на Крокер-стрит, печатали в газетах и транслировали по ТВ. Судя по новостям, в Норт-Касле – и не только там – устраивали масштабные облавы. С тех пор как перешел на подпольное положение, Йоргос каждый день ждал, что его найдут, а квартиру окружат и возьмут штурмом.

Сперва сменявшие друг друга часы и дни приносили облегчение. Затем, когда дни превратились в недели, Йоргос стал задаваться вопросом: а вдруг еще можно возродить «Друзей свободы»? Найти новых сторонников взамен погибших Уэйда, Юта и Феликса? Привлечь деньги, отыскать кого-то вроде Бердсона для внешних контактов? Быть может, еще удастся возобновить войну против ненавистной системы?

На несколько дней Йоргос погрузился в мечты о будущем, затем, взглянув в лицо фактам, неохотно признал, что будущего нет. Последние недели – неожиданная, но краткая передышка, отсрочка перед неизбежным, не более.

Ему осталось недолго.

За ним охотились все правоохранительные органы – и продолжат охотиться, пока он жив. Его имя и внешность известны; руки в пятнах от химических ожогов описаны – рано или поздно кто-нибудь где-нибудь его опознает. Не осталось ни ресурсов, ни союзников, идти некуда, а главное – подходили к концу деньги. Арест был неминуем – если только Йоргос не решит предвосхитить его, покончив с собой на своих условиях, назло системе.

Именно это он и намеревался сделать. Словно та крыса из детского воспоминания, он вступит в последнюю схватку и, если понадобится, умрет так же, как жил, – борясь с системой, которую всегда ненавидел. Йоргос решил взорвать ключевой узел на электростанции ГСС, причем рассчитав все так, чтобы нанести максимальный ущерб.

Задумка постепенно обретала форму. За основу он взял замысел, который разрабатывал вместе с другими борцами за свободу до того, как Дэйви Бердсон подал идею о диверсии на конференции НИЭ. Теперь Йоргос решил вернуться к первоначальному плану, хотя делать придется все в одиночку. Отчасти он продвинулся к цели, смело пойдя на риск в тот день, когда скрывался. Обдумывая тогда свое положение, Йоргос понял, что ему нужен транспорт. Автомобиль. Красный пикап с надписью «Служба пожарной безопасности» он бросил: тот был слишком узнаваем, – и требовалось найти что-то на замену. Купить машину не представлялось возможным: во‐первых, это было слишком рискованно, во‐вторых – не хватало денег, так как основной запас наличных, имевшийся у «Друзей свободы», остался на Крокер-стрит. Единственный выход – попробовать забрать «фольксваген», несмотря на вероятность, что его нашли копы и он под наблюдением.

Фургон находился в частном гараже неподалеку от Крокер-стрит. Понимая, что идет на риск, но надеясь опередить полицейских, Йоргос тем же утром отправился туда пешком – по возможности переулками. Он добрался без происшествий, расплатился с владельцем гаража и уехал. Никто не задавал ему никаких вопросов, никто не остановил его по дороге в Норт-Касл. Еще до полудня «фольксваген» оказался в закрытом гараже, примыкавшем к тайной квартире. Вдохновленный успехом, Йоргос решился на новую вылазку и вечером, когда стемнело, вышел купить продуктов и вечерний выпуск «Калифорния экземинер». Из газеты он узнал, что журналистка по имени Нэнси Молино дала полиции описание «фольксвагена» и его уже ищут. На следующий день в газете появилась новая информация: полицейские наведались на парковку через полчаса после того, как Йоргос ее покинул.

Выезжать на машине Йоргос опасался, понимая, что ее описание разошлось везде. Он воспользуется фургоном еще всего раз – для своего замысла, возможно последнего.

«Фолькскваген» был ценен и еще по ряду причин. Например, под дверью имелось секретное отделение, где, аккуратно обернутые в пенополиуретан, лежали двенадцать цилиндрических бомбочек с часовым механизмом. Также в фургоне находилась миниатюрная надувная лодка, плотно упакованная в небольшой сверток, и снаряжение для подводного плавания, купленные месяц назад в спортивном магазине.

Все эти предметы были необходимы для его смелой задумки.

После возвращения фургона Йоргос в основном сидел в квартире, только время от времени выходил за продуктами, причем из осторожности в разные магазины. Он также носил легкие перчатки, чтобы скрыть пятна на руках, и, желая хоть немного изменить внешность, сбрил усы. А еще он пристально следил за газетными материалами о «Друзьях свободы» и взрывах в отеле – во‐первых, ему нравилось читать о себе, а во‐вторых, нужно было черпать информацию о действиях полиции и ФБР. Брошенный в Норт-Касле пикап «Службы пожарной безопасности» упоминался несколько раз, но все чаще встречались предположения, что террористу удалось ускользнуть из города и теперь он уже на Восточном побережье. В одной из сводок говорилось, будто его видели в Цинциннати.

Отлично! Все, что отвлекает внимание, – хорошо и полезно.

Читая в первый день «Калифорния экземинер», Йоргос с удивлением осознал, как много стало известно о его деятельности благодаря репортеру Нэнси Молино, а в последствии понял: Иветта каким-то образом прознала о его планах и предала. Иначе битва в отеле «Христофор Колумб» (про себя Йоргос называл произошедшее именно так) стала бы для «Друзей свободы» не позорным поражением, а славной победой.

Йоргосу следовало бы ненавидеть Иветту, но почему-то не удавалось: ни сразу, ни потом. Вместо этого он, сам стыдясь своей слабости, ощущал, что ему жаль ее, покончившую с собой на Одиноком холме (судя по статье в газете).

Как ни удивительно, он скучал по Иветте. Быть может, приближение конца туманило разум и навевало сентиментальность. Если так, то оставалось порадоваться, что соратники ничего об этом не узнают.

Газеты многое раскопали и про жизнь самого Йоргоса. Предприимчивый репортер разыскал в Нью-Йорке запись о его рождении и выяснил, что Йоргос – внебрачный сын греческой кинозвезды и богатого американского плейбоя Уинслоу, внука одного из пионеров автомобильной индустрии.

Постепенно, фрагмент за фрагментом, картина сложилась целиком. Кинозвезда не желала признавать, что родила ребенка, дабы не нарушать образ вечно юной девы. Плейбой заботился лишь о том, чтобы избежать любой ответственности. Йоргоса убрали с глаз подальше и все детство передавали от одних приемных родителей другим. Фамилия Аршамбо принадлежала одному из ответвлений материнской семьи. К девяти годам Йоргос видел отца всего раз, мать – три, а после – уже никого ни разу. Ребенком он отчаянно стремился узнать родителей поближе, они же – по разным, но одинаково эгоистичным причинам – так же отчаянно стремились этого избежать.

Пожалуй, можно было сказать, что мать Йоргоса все же вела себя порядочнее, чем отец: по крайней мере поддерживала Йоргоса материально, переводила ему значительные суммы через юридическую фирму в Афинах. Эти деньги позволили молодому человеку закончить Йельский университет и получить докторскую степень, а позднее – финансировать «Друзей свободы».

Теперь бывшая киноактриса, давно утратившая красоту и юность, отвечала на вопросы журналистов: мол, была шокирована, узнав, куда шли ее деньги. Впрочем, она явно наслаждалась тем, что вновь находится в центре внимания: в последнее время она жила в безвестности, в обшарпанной квартирке на окраине Афин, и пристрастилась к алкоголю. Здоровье ее также пошатнулось, хотя природу своих недугов престарелая актриса не раскрывала.

Услышав в подробностях, чем занимался Йоргос, она воскликнула: «Он мне не сын, он злобное чудовище!»

Однако когда женщина-репортер спросила, не считает ли она, что в случившемся во многом повинно ее собственное равнодушие к ребенку, бывшая кинозвезда плюнула журналистке в лицо.

Стареющий плейбой – отец Йоргоса – в течение нескольких дней избегал прессы. Затем, когда репортер обнаружил его в баре на 59-й улице Манхэттена, сперва вообще отрицал свою связь с греческой актрисой, а потом, когда ему предъявили документальные доказательства отцовства, пожал плечами и заявил: «Мой совет полицейским – стрелять в ублюдка на поражение».

Йоргосу довелось прочитать слова родителей. Они его не удивили, только еще больше разожгли ненависть ко всему сущему. Теперь, в последнюю неделю апреля, он решил, что настала пора действовать. С одной стороны, нельзя было надеяться, что ему долго удастся скрываться: всего два дня назад, покупая вечером продукты в небольшом супермаркете, он заметил, что другой покупатель как будто рассматривает его слишком пристально. Йоргос поспешно ушел. С другой стороны, наверное, к этому времени первоначальная шумиха немного поутихла, фотографии исчезли из СМИ, и люди могли о нем позабыть.

План Йоргоса состоял в том, чтобы взорвать насосы, качающие воду для охлаждения турбин «Ла Мисьон» – той самой станции, где почти год назад он, переодевшись офицером «Армии спасения», заложил бомбу, которая повредила Биг-Лил.

Про насосы он узнал, когда изучал учебники по энергетике, выявляя наиболее уязвимые точки ГСС. Он также посетил Инженерную школу в Калифорнийском университете в Беркли, где в открытом доступе имелись чертежи Ла Мисьон и других электростанций.

Йоргос, как всегда, трезво оценив обстановку, понимал, что шансов пробраться в главный корпус «Ла Мисьон», как в первый раз, у него мало: теперь станцию слишком тщательно охраняли, зато, при некоторой изобретательности и с долей удачи, могло получиться попасть на насосную станцию.

Одиннадцать громадных мощных насосов, находившихся там, работали на пять энергоустановок, включая Биг-Лил. Уничтожив насосы, он на несколько месяцев выведет электростанцию из строя. Это все равно что перерезать артерию.

Подобраться было проще всего со стороны реки Койот. «Ла Мисьон» построили прямо на берегу, что позволяло брать воду для охлаждения из реки и спускать ее туда же. Чтобы приблизиться к электростанции по воде, понадобится резиновая лодка. Потом Йоргос воспользуется аквалангом – в тренировочном лагере на Кубе он изучал подводную взрывотехнику и был прекрасным ныряльщиком.

Изучив карты, он понял: следует подъехать к реке выше по течению и там в уединенном месте спустить на воду лодку. Течение отнесет его к станции. Сложнее будет добраться обратно до машины и скрыться, но эту часть Йоргос намеренно опускал.

На насосную станцию он проникнет под водой, прорезав отверстия в металлической решетке и сетчатом фильтре. Инструменты хранились вместе со снаряжением для подводного плавания. Цилиндрические бомбы с водно-гелевой взрывчаткой можно привязать к поясу. Пробравшись внутрь, он быстро и без труда – цилиндры были магнитными – установит их на насосы. План надежен и осуществим.

Оставался единственный вопрос: когда?

Взвесив все, Йоргос выбрал вторник. Он покинет Норт-Касл сразу после наступления темноты, проедет на своем «фольксвагене» пятьдесят с лишним миль до «Ла Мисьон», а добравшись до места, немедленно пересядет в лодку.

Теперь, когда решение было принято, он не мог найти себе места. Тесная, мрачная, почти без мебели квартира угнетала, особенно днем. Впрочем, Йоргос понимал, что рисковать и выходить наружу крайне неблагоразумно. Собственно говоря, он собирался сидеть в квартире до вечера воскресенья – тогда нужно будет купить каких-нибудь продуктов.

Ему не хватало дневника, который служил своего рода интеллектуальным упражнением. Несколько дней назад он подумывал завести новый, раз первоначальный утрачен и попал в руки врагу. И все же не решился.

Вновь и вновь – как бесчисленное количество раз до этого – он мерил шагами три маленькие комнатушки: гостиную, спальню, кухню со столовой.

Взгляд Йоргоса упал на конверт, лежавший на кухонном столе. Бланк так называемого «опроса потребителей» несколько дней назад прислали из – кто бы мог подумать! – «Грабительских сволочных систем». Конверт был адресован Оуэну Грейнджеру – закономерно, ведь именно под этим именем Йоргос снял квартиру, заплатив на три месяца вперед, чтобы избежать вопросов о своей кредитной истории. (Йоргос всегда оплачивал аренду и прочие счета сразу же, отправляя наличные по почте. Своевременная оплата счетов была стандартным приемом террористов, которые хотели остаться незамеченными: долги могли привлечь внимание и стать причиной лишних расспросов.)

Один из вопросов в этой чертовой анкете привел Йоргоса в такое бешенство, что он швырнул в стену чашку, которую держал в руках. Чашка разлетелась вдребезги. Вопрос был следующим: «Голден стейт системс» сожалеет о неудобствах, возникающих из-за нападений мелких террористов-недоучек, жертв идеологической обработки, которые трусливо, под покровом ночи наносят ущерб нашим объектам. Если вы знаете, как положить этому конец, просим изложить свои идеи ниже».

Йоргос тогда немедленно уселся и написал решительный, хлесткий ответ: «Террористы, которых вы смеете называть мелкими, трусливыми и жертвами обработки, таковыми не являются. Они герои, занятые важнейшим делом, просвещенные и мужественные. Вы же – преступные эксплуататоры трудового народа. Вам не уйти от правосудия! Предупреждаю: вас ждут не какие-то «неудобства», но кровь и смерть, когда славная революция…»

На странице быстро закончилось место, и он взял новый лист бумаги, чтобы дать волю красноречию.

Как жаль, что ответ он не отправил! Йоргос уже готов был это сделать в один из вечерних выходов, но внутренний голос сказал: не надо, вдруг ловушка? Заполненный опросник остался лежать там же, на кухонном столе.

Предоплаченный конверт не был заклеен, и Йоргос вынул из него анкету. Текст получился гениальный. Может, все-таки стоит отправить его по адресу? В конце концов, анкета анонимная. Он уже оторвал и уничтожил ту часть страницы, где стояло имя Оуэна Грейнджера и адрес квартиры. Они, впрочем, были напечатаны на компьютере – безлично, как и все автоматически рассылаемые письма.

Его ответ достоин прочтения – пусть адресат получит встряску и против воли восхитится глубиной мысли того, кто написал эти строки.

Решено! Бросит конверт в почтовый ящик, когда пойдет за покупками в воскресенье вечером.

Йоргос вновь принялся расхаживать по квартире, невольно вспоминая давний день на ферме и загнанную в угол крысу.

Глава 14

Примерно в то же время, когда Йоргос Аршамбо продумывал повторную атаку на «Ла Мисьон», Гарри Лондон спорил с Нимом Голдманом.

– Нет! – воскликнул Гарри. – Нет, черт побери! Ни для тебя, Ним, ни для кого другого.

– Все, чего я прошу, – это принять во внимание особые обстоятельства, – терпеливо сказал Ним. – Так случилось, что я знаю семью Слоун…

Разговор шел в кабинете у Нима. Гарри Лондон перегнулся через разделявший их стол.

– Ты знаешь его семью, а я знаю его дело. Все здесь. Почитай! – Начальник отдела защиты собственности, раскрасневшись, шарахнул по столу пухлой папкой.

– Успокойся, Гарри, мне не нужно читать дело. Я верю тебе на слово – и про то, о чем оно, и насколько там все серьезно.

Незадолго до этого разговора Ним, памятуя обещание, данное вчера Карен, позвонил Гарри Лондону, чтобы спросить, знает ли тот про дело о хищении энергоресурсов, где фигурировал бы Лютер Слоун.

– Еще как знаю! – ответил тот.

Когда Ним сказал, что у него есть личный интерес, Гарри Лондон объявил:

– Сейчас поднимусь к тебе.

Теперь он настаивал:

– Все предельно серьезно! Твой приятель Слоун больше года ставил обводы счетчиков – множество обводов!

– Он мне не приятель, – с раздражением сказал Ним. – Я дружу с его дочерью.

– У тебя таких подружек пруд пруди!

– Прекрати, Гарри! – Ним тоже начинал злиться. – Карен парализована. – Он рассказал, что знает о семье Слоун: как оба родителя помогали Карен деньгами, и как Лютер Слоун влез в долги, чтобы купить для Карен специально оборудованный фургон. – Я уверен в одном: отец Карен тратил деньги не на себя.

– И что, это оправдывает воровство? – язвительно спросил Лондон. – Не оправдывает, сам прекрасно знаешь.

– Да, знаю. Но если уж нам известны смягчающие обстоятельства, можно подойти к делу менее сурово?

– Что конкретно ты имеешь в виду?

Ним решил не замечать язвительного тона.

– Ну, потребуем возмещения, дадим Слоуну время: пусть компенсирует убытки, – но уголовное преследование не начнем.

– Ним, вот уж никогда бы не подумал, что мне придется от тебя такое услышать, – холодно произнес Гарри Лондон.

– Ой, бога ради, Гарри! У всех бывают особые обстоятельства.

– У меня не бывает. И я с полной ответственностью говорю: дело Слоуна пойдет как положено, и в ближайшие дни будет предъявлено уголовное обвинение. Или можешь меня уволить и сделать все по-своему.

– Не городи чушь, – устало сказал Ним.

Наступило молчание. Потом Гарри спросил:

– Ты думаешь про Йеля, да?

– Да.

– Думаешь, раз старику Йелю удалось уйти от ответственности за хищения – или по крайней мере за соучастие, – то почему то же самое не может сделать Лютер Слоун? А то, мол, один закон для важных шишек, а другой – для простого человека вроде отца твоей подруги. Верно?

Ним кивнул:

– Да, примерно об этом я и думал.

– Ты, конечно, прав. Так и есть, и я видел подобное в разных местах и в разное время. Привилегированные, облеченные властью богатые могут найти в законе лазейку или договориться о снисхождении. Не всегда, но достаточно часто, чтобы правосудие нельзя было назвать справедливым. Так работает система. Мне это не нравится, но не я устанавливал правила. Однако имей в виду: если бы против судьи Йеля у меня были такие железобетонные улики, как против Лютера Слоуна, я бы не уступил.

– А есть железобетонные улики?

Лондон криво улыбнулся:

– Боялся, что ты и не спросишь.

– Ну, расскажи.

– Лютер Слоун отвечал у «Куэйл» за газ. Ему шло большинство нелегальных заказов – видимо, он большой умелец. Отчетность компании его изобличает однозначно. И еще. Ты вот сейчас предложил, чтобы он возместил ущерб. По нашим подсчетам, его незаконное вмешательство в оборудование стоило ГСС около двухсот тридцати тысяч долларов упущенной выгоды от реализации газа. Судя по твоим словам, у Слоуна такие деньги не водятся.

Ним поднял руки:

– Ладно, ты победил.

Гарри медленно покачал головой:

– Никто тут не побеждает: ни я, ни ты, ни ГСС – и, конечно, не Лютер Слоун. Я просто делаю свою работу.

– Ты делаешь ее честно. В отличие, может быть, от остальных Соединенных Штатов. – Ним уже жалел о состоявшемся разговоре. Вряд ли теперь они с Гарри смогут дружить, как прежде.

– Ладно, увидимся, – сказал Лондон и, забрав свою папку, вышел из кабинета.

Надо было позвонить Карен и рассказать ей плохие новости. Мысль об этом страшила. Не успел, однако, Ним взяться за трубку, как дверь кабинета распахнулась и вошел Рэй Паулсен.

– Где председатель? – бросил исполнительный вице-президент.

– Поехал к зубному, – сказал Ним. – Я чем-то могу помочь?

– Когда вернется?

Ним взглянул на часы:

– Через час, наверное.

Паулсен выглядел уставшим и измученным, сутулился больше обычного, а в его волосах и густых бровях за последний месяц прибавилось седины. Неудивительно. Все они были в большом напряжении – и Рэй Паулсен, на котором лежала огромная ответственность, не в последнюю очередь.

– Рэй, прости, что-то ты неважно выглядишь. Может, сделаешь передышку хоть на несколько минут? Садись, выдохни, я попрошу, чтобы принесли кофе.

Паулсен бросил на него мрачный взгляд и, кажется, собирался огрызнуться, но передумал и тяжело упал в кожаное кресло:

– Давай.

Ним позвонил Вики и велел принести два кофе, потом, обойдя стол, сел в кресло напротив Паулсена.

– Скажу тебе то, с чем шел к председателю, – проворчал Паулсен. – Мы потеряли Биг-Лил.

Ниму изменило спокойствие.

– Мы… что?

– Ты оглох? – раздраженно бросил Паулсен.

– Мы потеряли Биг-Лил! – повторил Ним. – Насколько?

– На четыре месяца минимум. А скорее на полгода.

Раздался стук, и вошла Вики с двумя кружками кофе. Ним встал и принялся нетерпеливо расхаживать по кабинету. Теперь он понимал, чем так обеспокоен Паулсен, и сам был обеспокоен не меньше. Биг-Лил, энергоустановка «Ла Мисьон № 5», была в компании крупнейшим генератором и давала миллион с четвертью киловатт – то есть шесть процентов максимальной выработки ГСС. Ее внезапная остановка стала бы большой проблемой в любое время, как уже показал взрыв в прошлом июле, а в нынешних обстоятельствах это была катастрофа.

– Люди! – воскликнул Паулсен. – Чертовы люди и их тупость! Ты думаешь, что все предусмотрел, все прописал четко, до последней буквы, а потом приходит какой-то клоун-неумеха и все портит. – Он потянулся за кружкой и отпил кофе.

– Что произошло? – спросил Ним.

– Мы заглушили Биг-Лил на неделю для регулярного техобслуживания. Ты это знаешь.

– Да. Должны были сегодня включить.

– И включили бы. Если бы не идиот-оператор. – Паулсен ударил кулаком по ладони. – Я бы шкуру спустил с ублюдка!

Мрачно, с желчным возмущением он постепенно поведал все печальные подробности.

Процедура включения такого оборудования, как Биг-Лил – огромной паровой турбины, работавшей на жидком топливе, – была сложной и требовала точного соблюдения. Операторы на пульте управления имели дело со множеством приборов и проходили специальную подготовку, где учились четко, шаг за шагом следовать инструкции. У каждого имелся распечатанный чек-лист для проверки. Спешить запрещалось. В обычных обстоятельствах весь процесс занимал несколько часов.

У Биг-Лил, как и у других аналогичных энергоустановок, первым делом активировался бойлер, который вырабатывал пар. В бойлер на разной высоте входили кольца топливных форсунок, распыляющих топливо. Горелки зажигались дистанционно, оператором на пульте управления, один уровень за другим, начиная с нижнего. Это делалось по соображениям безопасности: нижние уровни должны были работать, когда загорались верхние.

Сегодня оператор, не проверив приборы, решил, что нижний уровень форсунок уже горит. Он ошибался. Загорелись уровни выше, в то время как самый нижний продолжал впрыскивать топливо, и оно, вместо того чтобы сразу сгорать, стало собираться на дне бойлера.

В конце концов скопившееся топливо и его пары взорвались.

– Но я думал, что есть блокировка… – начал Ним.

– Конечно, есть, черт побери! – Паулсен, кажется, готов был разрыдаться. – Специально, чтобы такого не случалось. А теперь представь: этот чертов недоумок ее вручную деактивировал. Говорит, хотел включить генератор побыстрее.

– Господи боже! – Теперь было ясно, почему Паулсен вне себя от гнева и досады. – Большой ущерб от взрыва?

– Более чем: и внутренность бойлера, и паропровод с дымоходом, и больше половины водогрейных труб.

Ним присвистнул. Он сочувствовал Паулсену, но понимал, что слова тут не помогут. И еще – что рассчитывать на завершение ремонта через четыре месяца весьма оптимистично.

– Это все меняет, Рэй. Особенно насчет веерных отключений.

– Мне ли не знать!

Ним прикинул про себя проблемы и возможные пути их решения. Биг-Лил работала на жидком топливе, и по ней в любом случае ударило бы нефтяное эмбарго. Но она также была самой экономичной из энергоустановок компании. В ее отсутствие ту же мощность должны будут вырабатывать другие генераторы, и на это понадобится больше нефти. Следовательно, запасов не хватит на столько, на сколько ожидалось.

Необходимость экономить ресурсы возросла.

– Отключения надо начинать в ближайшие дни, – сказал Ним. – Рэй, я дам тебе знать, как только председатель вернется.

* * *

– Рекомендую начать отключения в понедельник, – сказал Ним на поспешно созванном совещании в пятницу после обеда.

– Слишком скоро! – запротестовала Тереза Ван Бюрен. – Мы всех оповестили, что они начнутся через две недели. А ты хочешь начать на десять дней раньше. Нельзя предупреждать население в последний момент.

– К черту предупреждения! – выпалил Паулсен. – У нас чрезвычайная ситуация!

Ним с иронией отметил, что, как ни странно, сейчас они с Паулсеном на одной стороне – и против остальных.

Вокруг большого стола в кабинете председателя собрались пять человек: Дж. Эрик Хамфри, Паулсен, Ван Бюрен, Ним и Оскар О’Брайен.

Последнего пригласили, чтобы обсудить юридические аспекты отключений.

Ним уже провел несколько встреч с начальниками отделов, уточняя последние данные о запасах нефти. Выходило, что запасы тают быстрее, чем ожидалось: возможно, из-за необычно теплой погоды, приводившей к более активному использованию кондиционеров.

Ним позвонил в Вашингтон адвокату-лоббисту, представлявшему ГСС в Капитолии. В переговорах США и ОПЕК никакого прорыва и никакой надежды на прорыв – был ответ. «Идут разговоры о планах по выпуску новой валюты – доллара для внешней торговли, обеспеченного золотом, который удовлетворил бы ОПЕК. Но это всего лишь разговоры, и их недостаточно для того, чтобы экспорт нефти возобновился».

Ним передал вести из Вашингтона председателю и остальным.

– Я согласен с Тесс, – сказал Оскар О’Брайен. – Об отключениях нужно предупреждать как можно раньше.

– Допустим, мы подождем до следующей среды – и тогда начнем отключения? – предложил Эрик Хамфри. – Это еще пять дней, у людей будет время подготовиться.

После недолгого обсуждения они сошлись на среде.

– Я немедленно созову пресс-конференцию, – сказала Тереза Ван Бюрен и спросила Нима: – Ты сможешь через час?

– Да, – кивнул он.

Остаток дня прошел в том же сумасшедшем ритме.

* * *

Из-за бесконечных совещаний и необходимости принимать неотложные решения Ним все откладывал и откладывал звонок Карен, и только ближе к вечеру в пятницу нашел время набрать ее номер.

Трубку сперва сняла Джози, затем он услышал голос Карен. Ним уже знал, что у нее имелся легкий обруч на голову с наушником, микрофоном и мини-выключателем, который можно было нажимать головой, – гарнитура давала ей возможность пользоваться телефоном без посторонней помощи. Согласно особому договору с телефонной компанией, Карен могла связаться напрямую с оператором и попросить его набрать нужный номер.

– Карен, я звоню по поводу твоего отца, – сказал Ним. – Я наводил справки – выяснял, могу ли что-то сделать… Увы, не могу. Дело зашло слишком далеко. Мне очень жаль, – добавил он, надеясь, что это не прозвучит слишком банально.

– Мне тоже, – безнадежно промолвила Карен. – Но спасибо, что попытался, Нимрод.

– Мой совет – пусть твой отец найдет себе хорошего адвоката.

Повисла пауза, потом Карен спросила:

– Все так плохо?

Скрывать правду не было смысла.

– Боюсь, да. – Ним решил не передавать услышанное от Гарри Лондона: что в течение нескольких дней будет предъявлено обвинение по уголовному делу и что предполагаемый ущерб составляет двести тридцать тысяч долларов. И то и другое и так станет скоро известно.

– Так странно… Я всегда считала папу самым честным человеком в мире, – сказала Карен.

– Что ж, я не хочу… не могу оправдывать твоего отца, но, думаю, иногда обстоятельства толкают людей на не самые благовидные поступки. В любом случае, я уверен, в суде учтут его мотивы, каковы бы они ни были.

– Во всем этом не было никакой необходимости – вот что ужасно. Да, я пользовалась тем, что покупали родители в последнее время – включая Хампердинк, однако могла бы без всего этого обойтись.

Ниму не хотелось говорить Карен о том, что ее отец явно пытался искупить деньгами свою вину – как он ее видел. Разбираться в хитросплетениях мотивации и оценивать их должен психолог или суд. Вместо этого Ним спросил:

– Хампердинк еще у тебя?

– Да. Пока не забрали.

– Отлично. Тебе он понадобится на следующей неделе.

Ним рассказал о новом расписании веерных отключений, которые начнутся в среду.

– Твой район отключат в три часа дня в среду, как минимум на три часа. Лучше с утра поезжай в больницу «Редвуд-Гроув». На всякий случай.

– Хорошо, Джози меня отвезет.

– Если что-нибудь поменяется, я тебе позвоню. О других отключениях поговорим потом. Кстати, я спрашивал про аварийный генератор в «Редвуд-Гроув». Он в хорошем состоянии, топливный бак полон.

– Здорово, когда о тебе так заботятся! – сказала Карен, к которой вернулась ее обычная жизнерадостность.

Глава 15

– Кажется, люди наконец начинают верить в реальность энергетического кризиса, – заметила Руфь Голдман, листая воскресный номер «Хроникл-Уэст».

– Если бы они слушали папу, давно бы поняли! – заявил Бенджи.

Руфь, Ним и Лия хором рассмеялись.

– Спасибо, – сказал Ним. – Я ценю, что ты всегда за меня горой.

– Значит, ты теперь реабилитирован, – добавила Лия.

– О, а занятия по культуре речи и впрямь идут тебе на пользу, – заметила Руфь.

Лия зарделась от удовольствия.

Было воскресное утро, и вся семья собралась в спальне Нима и Руфи. Руфь, все еще в постели, только что доела завтрак, который ей принесли на подносе. Ним встал пораньше, чтобы приготовить для всех их любимое блюдо – яйца пашот и картошку с мясом.

Два дня назад Руфь прилетела из Нью-Йорка после второго курса лечения в Онкологическом центре Слоуна – Кеттеринга. Она до сих пор была бледнее обычного, под глазами залегли темные круги. Явно утомленная, Руфь призналась, что, как и в прошлый раз, страдает от побочного действия процедур.

Пока прошло слишком мало времени, чтобы судить, эффективно ли лечение. Через три недели Руфи предстояло снова ехать в Нью-Йорк, однако она весело сообщила, что врачи настроены очень оптимистично.

Ним рассказал про веерные отключения, которые начнутся в среду и затронут в том числе их дом.

Руфь ответила в своей манере:

– Не страшно. Мы все спланируем и справимся.

Договорились, что Рахиль, ее мать, будет приходить несколько раз в неделю и помогать по дому, давая дочери возможность отдохнуть.

– Послушай. – Руфь открыла передовицу «Хроникл-Уэст» и стала читать вслух: – «Борьба за огонь. Наша редакция, стремясь, как всегда, прямо и честно строить диалог с читателями, признает, что готова пересмотреть свое мнение по ряду вопросов.

В прошлом мы, как и многие другие, выступали против развития атомной энергетики. Тревожась о возможных последствиях для окружающей среды, мы поддерживали противников угольных ТЭС. Мы выражали солидарность с защитниками дикой природы, требовавшими запретить строительство плотин для новых ГЭС и не нарушать водную экосистему. Мы сомневались в желательности лицензирования геотермальных электростанций, боясь, что они повредят экономике развитых туристических регионов.

Мы не просим прощения за то, что высказывали эти мнения: они отражали – и во многом отражают – наши убеждения, – однако в рамках общей картины вынуждены теперь признать правоту местных энергетических компаний, не раз указывавших, что у них связаны руки и они не в состоянии обеспечить наши требования.

Вместо того чтобы идти на компромиссы, как полагается в цивилизованном обществе, мы отвечали «нет» на все.

Давайте вспомним об этом, когда в следующую среду погаснет свет.

Возможно, мы это заслужили. Так или иначе, пришло время всерьез пересмотреть взгляды – и свои, и чужие». Вот! – объявила Руфь, откладывая газету. – Что думаешь?

– Я думаю, они должны были упомянуть папу, – важно произнес Бенджи.

Руфь потянулась к нему и ласково взъерошила волосы.

– Складно пишут, – заметил Ним. – К сожалению, пока, кроме слов, ничего нет. И с опозданием на пять лет.

– Ну и бог с ними, – сказала Руфь. – Наверное, мне следовало бы больше всем этим интересоваться… Однако сейчас меня интересует одно: что я дома и что я вас всех люблю.

Хотя было воскресенье, после обеда Ним поехал в офис ГСС. Там кипела работа, и множество вопросов требовали решения. В каком-то смысле – учитывая грядущие отключения – компания ступала на неизведанную территорию. Именно это сказал главный диспетчер, когда Ним пришел в диспетчерский пункт.

– Мы делаем все от нас зависящее и рассчитываем, что сбоев не будет. Но всегда есть фактор «Н» – «неожиданность», мистер Голдман. Я слишком часто видел, как она смешивает карты, и больше не полагаюсь на то, что все удастся предусмотреть.

– Да, в последнее время мы пережили довольно много неожиданностей, – заметил Ним.

– И всегда найдется место для еще одной, а то и двух, – бодро ответил диспетчер.

Позже, по дороге домой, Ним долго размышлял о том, что их ждет на следующей неделе, и о пресловутом факторе «Н».

* * *

Через пару часов после того, как Ним уехал домой, Йоргос Аршамбо отважился выйти из квартиры в Норт-Касле. Теперь, когда близился вторник – решающий день, – Йоргос чувствовал себя как на иголках. За каждым углом, в любой тени ему мерещился соглядатай или преследователь. Подозрения, впрочем, не подтвердились. Он без происшествий купил в кулинарии еду – достаточно, чтобы хватило до отъезда на «Ла Мисьон» во вторник вечером.

Он также приобрел воскресную газету и на обратном пути отправил конверт с идиотским опросом потребителей для «Грабительских сволочных систем». У почтового ящика Йоргос немного поколебался, задумавшись, стоит ли рисковать, но увидев, что в воскресенье – когда письма вынимали один раз – почту уже забрали, а в следующий раз заберут только с утра в понедельник, все-таки бросил конверт в ящик.

Глава 16

Понедельник прошел сравнительно тихо, чего нельзя было сказать о вторнике – начиная с самого утра.

Природа, будто решив, что ГСС недостает проблем, атаковала геотермальную станцию в горах округа Севилья.

Глубоко под землей, ниже Олд Десперадо – гейзера, который однажды произвел неконтролируемый выброс и который так окончательно и не запломбировали, – произошло оседание грунта и горной породы, что высвободило геотермальный пар. Пар под огромным давлением устремился к поверхности, и высоко в воздух взметнулись массы раскаленной грязи и камней, являя картину, достойную дантовского ада.

Повинуясь непреложному закону природы – а именно «что взлетает вверх, упадет вниз», – тонны грунта и камней покрыли собой значительную часть геотермального поля.

По счастливой случайности выброс случился около двух ночи, когда работников на месте почти не было, а кто был, находились в помещении, поэтому обошлось без пострадавших. Случись выброс днем, жертв было бы не избежать.

Увы, контрольному центру и трансформаторной подстанции повезло меньше. Они оказались густо облеплены глиной. То же случилось и с окрестными ЛЭП. Глина прекрасно проводит электричество, поэтому везде пошли короткие замыкания, мгновенно блокировавшие подачу тока от энергоустановок геотермальной станции в систему ГСС. В целом ущерб был не слишком большим, и его легко было ликвидировать. Требовалось два дня работ. Что до Олд Десперадо, гейзер, в очередной раз устроив вокруг себя хаос, успокоился и теперь лишь время от времени, словно чайник, выпускал безобидные струйки пара.

Однако на сорок восемь часов, пока не будет очищено оборудование, ГСС лишалась семисот тысяч киловатт от казавшейся такой надежной геотермальной станции. Объем требовалось чем-то компенсировать, а следовательно, придется активировать больше энергоустановок, работавших на жидком топливе. Что, разумеется, еще сильнее истощит его запасы.

Был и еще один фактор, угрожавший работе компании во вторник.

Из двухсот энергетических установок компании многие – больше, чем в иные периоды, – были заглушены для обслуживания и профилактики в преддверии лета с его пиковыми нагрузками. Соответственно, с внезапной потерей Биг-Лил четыре дня назад, а теперь еще и геотермальной станции, общей мощности ГСС даже без учета дефицита нефти едва-едва хватало на следующие два дня.

* * *

О приостановке работы геотермальной станции и потенциальной нехватке мощностей Ним узнал, когда пришел на работу во вторник утром.

Первой мыслью было: поразительно, насколько прав оказался главный диспетчер – в дело действительно вмешался фактор «Н». За первой мыслью пришла вторая: пока работа геотермальной станции не восстановлена, с еще одной неожиданностью ГСС не справится.

С утра Ним позвонил Карен Слоун.

– Карен, – сказал он, услышав ее голос, – ты договорилась о том, чтобы завтра поехать в больницу «РедвудГроув»?

– Да, – ответила она. – Приеду туда заранее, до послеобеденного отключения.

– Лучше поезжай сегодня. Сможешь?

– Конечно, Нимрод. Но почему?

– У нас возникли проблемы – в том числе неожиданные, – и возможны незапланированные отключения. Может, их и не будет – даже скорее не будет, – но мне было бы спокойнее, если бы ты оставалась в больнице, поближе к аварийному генератору.

– То есть мне надо ехать туда сейчас?

– Ну да, и поскорее. Просто на всякий случай.

– Хорошо, – сказала Карен. – Джози здесь, мы быстро соберемся. И, Нимрод…

– Да?

– У тебя усталый голос.

– Так и есть, – признал он. – Мы все здесь устали. Тяжелый период.

– Благослови тебя Бог, Нимрод, дорогой!

Повесив трубку, Ним подумал еще кое о чем – и набрал свой домашний номер.

Ответила Руфь. Он рассказал ей про Олд Десперадо, про приостановку работы на геотермальной станции, про возможный дефицит мощности.

– Прямо все разом навалилось, – сочувственно вздохнула она.

– Такова жизнь. В общем, тут столько всего, да еще и веерные отключения с завтрашнего дня, лучше я сегодня домой не поеду: переночую в офисе на диване.

– Понимаю, – сказала Руфь. – Только отдохни обязательно. И помни: ты еще нужен мне и детям.

Он пообещал, что так и сделает.

* * *

Две недели назад специальную команду сотрудников, сформированную для обработки опроса потребителей в Норт-Касле, полностью распустили. Помещение в цокольном этаже, куда стекались ответы, передали на другие нужды.

Время от времени в компанию еще приходили заполненные анкеты – иногда одна-две в день, иногда ни одной.

Из отдела обработки корреспонденции их передавали Элси Янг, немолодой женщине-секретарю отдела по связям с общественностью. Ранее она тоже входила в специальную команду, но теперь вернулась к обычным обязанностям. Анкеты в узнаваемых конвертах клали ей на рабочий стол, и она, когда находилось время и было желание, распечатывала их и проверяла, по-прежнему сравнивая каждую с образцом почерка из дневника Йоргоса Уинслоу Аршамбо.

Мисс Янг от души надеялась, что проклятые опросники наконец закончатся. Их тоскливый просмотр отвлекал от более интересной работы.

В первой половине дня во вторник Элси Янг увидела, что курьер положил в ее лоток со входящими письмами очередной конверт с опросником, а с ним и объемную пачку внутренней корреспонденции, и решила сначала разобраться со служебной почтой.

* * *

Едва Карен закончила разговор с Нимом, вспомнила о том, что напрочь вылетело из головы во время звонка.

Они с Джози сегодня утром собирались по магазинам. Следует ли все же отправиться за покупками, а потом уже ехать в «Редвуд-Гроув», или отложить покупки и двинуться в больницу сейчас?

Карен хотела было перезвонить Ниму и попросить совета, но вспомнила, какой усталый был у него голос и как напряженно он сейчас работает. Надо решать самостоятельно.

Как там он говорил о возможном внеплановом отключении сегодня? «Может, и не будет – даже скорее не будет». И еще – «просто на всякий случай».

Что ж, ясно: самое разумное – съездить за покупками: Карен и Джози это любят, – потом вернуться домой ненадолго, и оттуда уже отправиться в больницу. Они приедут туда сразу после обеда – может, даже раньше.

– Джози, милая, – крикнула Карен в направлении кухни. – Мне сейчас звонил Нимрод. Иди сюда, я расскажу про наши планы.

* * *

Йоргос Аршамбо отличался звериным чутьем на опасность. В прошлом оно его не раз выручало, и он привык на него полагаться.

Ближе к полудню во вторник, когда он расхаживал взад-вперед по тесной квартирке в Норт-Касле, пресловутое чутье подсказало ему, что угроза рядом. Возникал важный вопрос: нужно ли послушаться интуиции и рискнуть ехать немедленно на «Ла Мисьон», к насосной станции, которую он собирается взорвать, или, возможно, просто отмахнуться от предчувствия и остаться в квартире, а выехать после наступления темноты, как изначально планировалось?

И второй вопрос, не менее важный: в нем действительно говорит чутье, или просто шалят нервы?

Йоргос мысленно взвешивал все за и против.

Если он благополучно достигнет берега реки вблизи от ТЭС, то дальше поплывет под водой, и риска, что его заметят, будет куда меньше, даже средь бела дня. К тому же при дневном свете под водой легче ориентироваться, чем в полной темноте.

Но сможет ли он остаться незамеченным, пока спускает лодку и забирается в нее с аквалангом? Место, которое он для этого выбрал, в полумиле от «Ла Мисьон», обычно было безлюдным, но в дневное время кто-нибудь всегда мог явиться… Йоргос оценил риск: средний.

По-настоящему значительным – огромным – риском была поездка на «фольксвагене» через Норт-Касл, а потом еще пятьдесят миль по шоссе. Описание фургона – и номер наверняка тоже – имелось у всех: в отделах полиции, управлениях шерифов, дорожном патруле. Уйти от погони, если его увидят, он не сможет. Однако прошло уже два месяца, и копы могли о нем забыть. И еще один плюс в его пользу: старых битых фургонов «фольксвагенов» на дорогах множество, так что бросаться в глаза он не будет.

Тем не менее, если выезжать сейчас, риск первого этапа Йоргос оценил как высокий.

Решение пришло внезапно: чутью стоит доверять.

Решившись, Йоргос немедленно вышел из квартиры и направился в гараж. Надо тщательно проверить снаряжение.

Он торопился: ощущение приближающейся опасности не оставляло.

Глава 17

– Вам звонят, миссис Ван Бюрен, – объявила официантка. – Просили сказать, что это важно.

– Каждый считает, что его звонок исключительно важный, только в большинстве случаев это не так, – проворчала пиар-директор, но тем не менее встала из-за стола – они с Эриком Хамфри и Нимом Голдманом обедали в столовой для руководства ГСС – и направилась к телефону снаружи.

Через пару минут она вернулась с горящими глазами.

– Пришел еще один заполненный опросник, и почерк совпадает с почерком Аршамбо. Одна идиотка у меня в отделе полдня продержала конверт у себя на столе. Я с ней попозже разберусь, а сейчас она понесла анкету в компьютерный центр. Я сказала, что мы тоже туда подойдем.

– Позовите Шарлетт, – сказал, поднимаясь, Эрик Хамфри. – Обед подождет.

Финдиректор сидела за другим столиком неподалеку.

Пока Ван Бюрен разговаривала с Шарлетт, Ним вышел из столовой, чтобы позвонить Гарри Лондону. Тот был у себя в кабинете и, услышав, в чем дело, сказал, что тоже придет в компьютерный центр.

Оскар О’Брайен, последний член аналитической группы, был в командировке.

Ним нагнал остальных – председателя, Шарлетт Андерхилл и Терезу Ван Бюрен – на площадке перед лифтами.

* * *

Чтобы попасть в компьютерный центр, они прошли обычную проверку, и теперь все впятером стояли вокруг стола. Тереза Ван Бюрен развернула анкету и вынула фотографию с образцом почерка, которые получившая нагоняй Элси Янг принесла несколько минут назад.

Первым молчание нарушил Эрик Хамфри – сказал то, что было и так ясно всем:

– Никаких сомнений. Почерк тот же.

Даже если бы сомнения оставались, подумал Ним, содержание говорило само за себя:

Террористы, которых вы смеете называть мелкими, трусливыми и жертвами обработки, таковыми не являются. Они герои, занятые важнейшей работой, просвещенные и мужественные. Вы же – невежды и преступные эксплуататоры трудового народа. Вам не уйти от правосудия! Предупреждаю: вас ждут не какие-то «неудобства», но кровь и смерть, когда славная революция…

– Какого же черта он так долго тянул с этим опросником? – задал риторический вопрос Гарри Лондон.

Шарлетт Андерхилл протянула руку.

– Дайте мне.

Тереза Ван Бюрен передала ей анкету, и финдиректор подошла к столу с переносной ультрафиолетовой лампой, которую Ним видел, когда приходил сюда в прошлый раз. Включив ее, миссис Андерхилл поднесла к ней лист. В верхней части четко проступил номер: 9386.

Теперь она направилась к компьютерному терминалу – клавиатуре с монитором.

Присев в кресло перед экраном, миссис Андерхилл ввела персональный код: 44SHAUD – ее возраст и комбинация букв имени и фамилии.

На экране мгновенно появилась надпись: «Авторизация успешна. Введите запрос».

Она набрала название проекта – «Опрос в Норт-Касле», а следом секретный пароль для доступа к информации, известный только ей самой и еще одному сотруднику. Слова «Опрос в Норт-Касле» появились на экране, но пароль нет – на случай если кто-то попытается его подсмотреть и запомнить.

«Введите номер анкеты», – выдал компьютер.

Шарлетт Андерхилл ввела цифры: 9386, и в ответ мгновенно высветилось: «Оуэн Грейнджер. Уэксам-роуд 12, кв. 11».

Далее шли город и индекс.

– Есть! – сказал Гарри Лондон, бегом бросаясь к телефону.

* * *

Через час с небольшим Гарри Лондон явился с докладом к Эрику Хамфри и Ниму, ожидавшим в кабинете председателя.

– Аршамбо сбежал, – сообщил он. – Если бы только эта тетка проверила анкету сразу, с утра…

– В обвинениях никакого проку нет, – резко оборвал его Хамфри. – Что обнаружила полиция по адресу?

– Свежий след, сэр. Сосед сказал, что мужчина, которого он видел там время от времени, уехал на «фольксвагене» за полчаса до приезда полиции. Полиция дала ориентировку на фургон и установила за зданием наблюдение на случай, если Аршамбо вернется. – Гарри Лондон пожал плечами. – Но до сих пор ему успешно удавалось уходить.

– Он наверняка чувствует, что загнан в угол, – произнес Ним.

Эрик Хамфри кивнул.

– Я тоже об этом думал. – Немного поразмыслив, он обратился Ниму: – Распорядись, чтобы на все станции, руководству и отделам безопасности, разослали предупреждения. Пусть им сообщат о случившемся и снова приложат описание Аршамбо; также получите в полиции описание его автомобиля. Проинструктируй всех, чтобы усилили бдительность и немедленно сообщали обо всем подозрительном или необычном. Преступник уже нападал на нас раньше. Не исключено, что попытается снова.

– Немедленно этим займусь, – сказал Ним, задаваясь вопросом: сколько еще всего может навалиться за один день?

* * *

Йоргос Аршамбо замурлыкал простенькую мелодию. Похоже, сегодня его день.

После часа с четвертью за рулем он почти доехал до места в окрестностях «Ла Мисьон», где собирался спустить на воду резиновую лодку. «Фольксваген» внимания не привлек – возможно, в том числе и потому, что Йоргос ехал осторожно, соблюдая все правила. Он также избегал скоростных магистралей, где встреча с дорожным патрулем была более вероятной. Теперь его путь лежал по грунтовке. До первой намеченной цели оставалось меньше мили.

Через несколько минут в густом кустарнике, которым поросли берега, мелькнула река Койот; скоро она открылась взору почти вся. Йоргос остановил машину ярдах в тридцати от кромки воды.

К его облегчению, вокруг не было ни машин, ни людей.

Он принялся выгружать из машины лодку и прочее снаряжение; чтобы перенести все к реке, потребовалось сходить туда и обратно шесть раз. Йоргос сделал это с удовольствием, чувствуя растущий подъем и воодушевление.

Выгрузив на берег первую порцию вещей, он вытащил из чехла резиновую лодку, надул ее с помощью прилагавшегося насоса, а затем, столкнув в воду, привязал к дереву и стал загружать снаряжение: баллон со сжатым воздухом (на час пребывания под водой) и регулятор, маску, ласты, трубку для неглубокого погружения, водонепроницаемый фонарик, надувную подушку и баллон с углекислым газом, чтобы сохранить плавучесть при погружении с тяжелым снаряжением, гидравлический резак по металлу и кусачки для проволоки.

Последними Йоргос погрузил бомбы. Он привез восемь штук, каждая весила пять фунтов и пристегивалась к поясу. Бомб хватит, чтобы уничтожить восемь из одиннадцати насосов и вывести из строя бо́льшую часть энергоустановок на «Ла Мисьон», а то и все.

В каком-то смысле Йоргос жалел, что Биг-Лил, как он прочитал в воскресной газете, уже выведена из строя и нуждается в многомесячном ремонте. Что ж, после сегодняшнего дня срок ремонта сильно увеличится.

Когда все снаряжение было погружено в лодку и закреплено, Йоргос, выбросив старую одежду, уже в гидрокостюме отвязал трос. Лодка сразу же отплыла от берега и не спеша двинулась вниз по течению. Йоргос подгребал небольшим веслом.

День выдался теплый и солнечный. В иных обстоятельствах речная прогулка могла бы стать приятной, но сейчас наслаждаться пейзажами было некогда.

Держась ближе к берегу, Йоргос смотрел, нет ли вокруг людей. Пока он никого не видел. Вдалеке, ниже по течению, мелькали другие лодки, однако слишком далеко, чтобы его оттуда кто-то рассмотрел.

Через десять минут за поворотом реки выросла электростанция «Ла Мисьон» с высокими трубами и большим производственным корпусом, где размещались бойлеры и турбогенераторы. Еще через пять минут Йоргос подгреб к берегу, заплыв в небольшую мелкую заводь, и там привязал лодку к дереву. Потом надел акваланг и прочую экипировку, закрепил на теле остальной груз, открыл подачу воздуха и побрел к фарватеру. Через несколько секунд он погрузился на глубину и в десяти футах под поверхностью поплыл к «Ла Мисьон».

Насосная станция была длинным и низким бетонным строением, одним концом врезавшимся в реку. Йоргос знал, что внутри у нее два уровня: один – надводный, соединенный с другими помещениями ТЭС, в котором размещались электромоторы, приводившие в движение насосы; второй – практически полностью находившийся под водой, как и сами насосы. Его целью был второй, подводный уровень. По пути к ТЭС Йоргос дважды всплывал на поверхность – ненадолго, чтобы сориентироваться, – после чего вновь погружался под воду. Вскоре перед ним выросла бетонная стена насосной станции.

Практически на ощупь он двинулся вдоль стены в поисках металлической решетки, которую предстояло разрезать, чтобы проникнуть внутрь. Почти сразу обнаружилось подводное течение, приведшее его прямо к ней. Решетка задерживала крупные объекты, которые могут повредить насосы; внутри, за ней, находился фильтр из проволочной сетки, имевший форму большого, горизонтально расположенного цилиндра, который задерживал более мелкий мусор. Иногда, когда фильтр нужно было очистить, его приводили в движение, и он вращался вокруг своей оси.

Йоргос принялся за работу, кромсая решетку гидравлическим резаком (компактный инструмент длиной восемнадцать дюймов очень любили охотники за подводными сокровищами). Вскоре был вырезан большой круг. Йоргос вытянул его наружу и бросил на дно. Видимость была отличная: сверху падали яркие солнечные лучи.

Теперь открылся доступ к проволочному фильтру. Требовалось прорезать отверстие снаружи, а потом еще одно – с другой стороны цилиндра, чтобы попасть внутрь насосной станции. Расстояние между этими отверстиями, составлявшее диаметр цилиндра, было около десяти футов.

Йоргос взялся за стенки фильтра. Здесь он использовал кусачки, что висели на петле у него на запястье, меньшие по размеру, чем гидравлический резак. Через несколько минут лаз был готов. Йоргос вынул вырезанный участок и осторожно пробрался внутрь, следя за тем, чтобы ни один из его инструментов не зацепился за край. Немного проплыв вперед, он стал резать другую стенку; вскоре и та поддалась, и путь был открыт.

Теперь Йоргос был внутри насосной станции. В тусклом свете, проникавшем сквозь отверстия в полу верхнего этажа, он видел прямо над собой массивный корпус первого насоса. Что его затянет, Йоргос не боялся. Согласно техническому описанию, вода забиралась из глубины, а погружаться глубоко он не собирался.

При свете фонарика он приступил к выбору места для размещения первого взрывного устройства.

Но едва место – плоская поверхность на кожухе насоса – было найдено, как вода вокруг пришла в движение. Йоргос повернулся. Света было как раз достаточно, чтобы увидеть: проволочный фильтр, сквозь отверстия в котором он проник, когда тот был неподвижен, теперь равномерно и непрерывно вращался.

* * *

Управляющим на «Ла Мисьон» был молодой способный инженер по имени Боб Острандер. Он работал заместителем при прежнем управляющем, Даниэли, когда тот вместе с Уолтером Толботом стал жертвой теракта, организованного «Друзьями свободы» в прошлом июле.

Не о таком повышении мечтал амбициозный и решительный Боб Острандер. Они с Даниэли были хорошими друзьями и прекрасно сработались. Их жены также близко дружили, а дети до сих пор проводили время то в одной, то в другой семье, как у себя дома.

После гибели Даниэли Острандер проникся жгучей ненавистью к террористам в целом и к «Друзьям свободы» – ироничное название! – в частности.

Соответственно, получив во вторник после обеда телетайпное сообщение о том, что Йоргос Аршамбо, главарь «Друзей свободы» и основной подозреваемый по делу о прошлогоднем взрыве на Биг-Лил, может совершить новое нападение на объекты ГСС, Боб Острандер мгновенно насторожился и объявил режим повышенной готовности.

По его распоряжению территорию электростанции «Ла Мисьон» немедленно осмотрели на предмет нахождения там посторонних. Никого не нашли и переключили внимание на территорию вокруг. Острандер отправил две пары дозорных постоянно патрулировать периметр, распорядившись, чтобы они немедленно сообщили по рации, если увидят какую-то необычную активность или признаки проникновения. Охране на главном входе также приказали не пропускать без ведома управляющего никого, кроме сотрудников компании. Связался Боб Острандер и с людьми окружного шерифа – там тоже получили информацию о Йоргосе Аршамбо и его «фольксвагене».

По настоянию Острандера шериф отправил две патрульные машины осмотреть дороги вблизи «Ла Мисьон» в поисках фургона, соответствующего описанию. Не прошло и получаса, как Бобу Острандеру позвонили. Шериф рассказал, что фургон, в котором опознали машину Аршамбо, нашли брошенным на берегу реки Койот, в полумиле от ТЭС вверх по течению.

Рядом с машиной обнаружили насос и упаковку, где ранее, по всей видимости, находилась резиновая лодка. Теперь помощники шерифа прочесывали местность в поисках Аршамбо, причем один из них собирался пройти по реке на собственной моторной лодке. Острандер немедленно перебросил нескольких сотрудников на патрулирование территории со стороны берега, проинструктировав их, чтобы объявляли тревогу, если заметят любое плавсредство.

Сам управляющий оставался у себя в кабинете, превращенном в координационный центр. Минут через десять шериф перезвонил: по рации ему сообщили, что пустую резиновую лодку нашли в заводи, прекрасно известной им обоим, – за излучиной реки перед ТЭС.

– Похоже, злоумышленник сошел на берег и намерен забраться на территорию через забор, – сказал шериф. – Я отправил к вам всех своих людей: они работают на местности, – и сам сейчас выезжаю. Не беспокойтесь! Подонок у нас в ловушке.

Повесив трубку, Боб Острандер почувствовал, что не разделяет уверенности шерифа. Главарь «Друзей свободы» показал себя человеком хитрым и изобретательным. Перелезать через забор средь бела дня, чтобы попасть на территорию?.. Глупость несусветная.

Внезапно пришло озарение.

– Акваланг! – громко произнес Острандер. – Вот зачем ему нужна была резиновая лодка. Этот сукин сын плывет под водой. Насосная станция!

Он бросился вон из кабинета.

Начальник смены вместе с другими патрулировал берег реки.

– Вы что-нибудь видели? – спросил его прибежавший Острандер.

– Ничего.

– Идем.

Они направились к насосной станции. По пути Острандер изложил свою догадку про подводное нападение. На выходившем к реке торце насосной станции имелась открытая галерея, и управляющий поспешил прямиком туда. В полу посреди галереи был смотровой лючок – как раз над проволочным фильтром. Открыв лючок и склонившись над ним, они всмотрелись в воду, где виднелась верхняя часть цилиндрического фильтра. Казалось, все в порядке.

– Иди внутрь и медленно поверни фильтр, – велел Острандер начальнику смены.

Поворотный механизм с электрическим приводом можно было включить и с насосной станции, и с главного пульта управления.

Через пару секунд цилиндр начал вращаться. Почти сразу Острандер увидел первое из вырезанных в нем отверстий. Он продолжал наблюдать. Когда показалось второе, подозрения подтвердились. Бросившись в помещение станции, управляющий закричал:

– Он внутри! Не выключай фильтр, пусть вращается!

Решение требовалось принять быстро, осознанно и тщательно оценивая вероятности.

Ум инженера работал четко, как часы. Где-то под ним в воде находился Аршамбо – вероятно, с одной или несколькими бомбами. Куда будет направлен удар?

Возможных целей было две: насосы или конденсаторы.

Ущерб в случае повреждения насосов будет велик: «Ла Мисьон» не сможет работать, возможно, несколько месяцев, – а вот взрыв конденсаторов станет катастрофой: чтобы их восстановить, понадобится год.

Боб Острандер кое-что знал о взрывотехнике: изучал ее и в инженерной школе, и потом, после ее окончания. Пятифунтовая шашка динамита размером не больше батона хлеба могла свободно пройти сквозь насосы и достичь конденсаторов. Террористу надо лишь включить часовой механизм и оставить взрывное устройство в воде: течение само затянет его в насосы и дальше – в конденсаторы.

Необходимо остановить всю электростанцию. Немедленно.

На стене висел телефон. Боб Острандер набрал 2 – внутренний номер контрольного центра.

За первым гудком последовало щелчок.

– Старший оператор.

– Это Острандер. Немедленно отключите генераторы и остановите циркуляцию воды.

Реакция была мгновенной – оператор запротестовал:

– У нас все разрывные диски полетят! И потом, нужно предупредить главную диспетчерскую…

– Не спорить, черт побери! – заорал Острандер, вцепившись в трубку: в любой момент насосная станция или конденсаторы могли взлететь на воздух. – Я знаю, что делаю. Отключить все! Живо!

* * *

Йоргос понятия не имел, что творится у него над головой, и видел одно: цилиндрический фильтр продолжает вращаться, отрезая ему путь к спасению. Не то чтобы он всерьез рассчитывал спастись: с самого начала знал, что миссия скорее всего окажется самоубийственной, – просто не хотелось умирать так – в ловушке…

Внутри поднялась паника. Может, цилиндр остановится? Тогда, если прорезать другие отверстия… Йоргос развернулся, чтобы взглянуть на фильтр.

В этот момент кусачки, державшиеся на шнурке вокруг запястья, сорвались – развязался узел.

Желтые рукоятки – яркие, чтобы их было легче разглядеть, – мелькнули внизу.

Инстинктивно Йоргос перевернулся и, оттолкнувшись ластами, нырнул вслед за желтым пятнышком, протянул руку и почти поймал инструмент.

Внезапно вода потянула его за собой, и он понял, что оказался слишком глубоко: его тащило к насосу. Йоргос рванулся назад. Напрасно! Мощное течение не отпускало.

Он попытался крикнуть, выпустив изо рта загубник и трубку, – и в легкие хлынула вода. А в следующие секунды его затянуло в лопасти насоса семи футов в диаметре и разрубило на куски.

Та же участь постигла воздушный баллон. Бомбы, лишенные взрывателей и поэтому безвредные, прошли сквозь насос неповрежденными.

Лишь несколько секунд спустя механизм насоса замедлил работу и остановился.

* * *

В контрольном центре старший оператор, который только что одну за другой нажал четыре красные кнопки, был рад, что ответственность лежит не на нем. Острандеру стоит позаботиться о внятном объяснении: почему он внезапно остановил четыре энергоблока «Ла Мисьон», лишив сеть трех миллионов двухсот тысяч киловатт, не говоря уже о выводе из строя всех разрывных дисков, на замену которых уйдет восемь часов.

Оператор едва успел записать время – 15:02, когда раздался звонок по прямой линии из Главного диспетчерского пункта.

– Какого черта происходит? Вы устроили полный блэкаут! – донесся из трубки требовательный голос.

* * *

Боб Острандер не сомневался: решение заглушить генераторы было правильным. Разрывные диски всего лишь расходник, предохранительное устройство; их замена – ничтожная цена за спасение конденсаторов.

Отдав приказ об экстренной остановке, Острандер и начальник смены покинули насосную станцию, чтобы осмотреть конденсаторы. Почти сразу им в глаза бросились несколько металлических предметов. Не зная, опасны ли они, инженеры вручную собрали цилиндрические бомбочки и бегом бросились к реке, чтобы выбросить их в воду.

Вернувшись к конденсаторам для продолжения осмотра, Острандер успел сообразить, что с насосной станцией пока ничего не случилось. Вероятно, Аршамбо по-прежнему находился под водой и был способен нанести ущерб, хотя, возможно, ему мешает вращающийся фильтр. Управляющий решил вернуться на насосную станцию и подумать, как быть дальше.

Уже собираясь уходить, он заметил какие-то посторонние объекты, которые, видимо, прошли через насосы. Присматриваясь к одному из них, Острандер потянулся было, чтобы подобрать его и разглядеть получше, но внезапно застыл на месте и сглотнул, борясь с приступом тошноты. Перед ним была человеческая кисть с покрытой странными пятнами кожей.

Глава 18

До чего же быстро бежит время! Карен с удивлением поняла, что уже третий час дня.

Казалось, она буквально только что разговаривала с Нимродом, обещая ему поехать в больницу на Редвуд-Гроув, а на самом деле прошло несколько часов. Конечно, на шопинг, как всегда, ушло больше времени, чем планировалось! Зато она купила со скидкой прелестное платье, пару туфель, разную нужную канцелярию и нашла милое ожерелье из стразов, по счастью, недорогое. Ожерелье было как будто создано для Синтии, сестры Карен, – у нее как раз скоро день рождения. У Джози имелся целый список всего, что нужно купить в аптеке, и на это тоже ушло время. К счастью, со всеми делами они справились, а Карен получила большое удовольствие, гуляя по большому торговому центру всего в двух кварталах от дома.

Продуктов они сегодня не покупали: на время отключений Карен будет в больнице. Видимо, блэкауты станут регулярными, пока как-нибудь не разрешится весь клубок проблем с нефтью и ОПЕК. Карен от души надеялась, что это произойдет поскорее.

Она не позволяла себе задумываться, каково будет в больнице, но точно знала, что ее потянет домой. Хотя генератор, конечно, давал ощущение безопасности, в больнице все было казенное, обстановка весьма спартанская, а уж еда… фу!

Как раз из-за нелюбви к больничной еде они сейчас и опаздывали.

Джози предложила пообедать дома, перед тем как ехать в больницу, и Карен согласилась. Да и в любом случае обед на «Редвуд-Гроув» наверняка закончится к тому времени, как они туда доберутся. Так что, когда они покончили с покупками и вернулись, Джози готовила еду, а Карен тем временем работала над новым стихотворением, которое собиралась послать Нимроду.

Теперь, когда они расправились с обедом, Джози собирала ей чемодан с вещами для больницы.

Ощутив прилив нежных чувств к своей помощнице, Карен воскликнула:

– До чего же ты все-таки милая, Джози! Ты так много для меня делаешь… Я никогда не смогу тебе отплатить!

– Мне ничего и не нужно, я рада быть с вами рядом, – сказала Джози, не отрывая глаз от чемодана.

Карен знала, что ее помощница и домработница стесняется открыто проявлять чувства, но ее это ничуть не смущало.

– Джози, бросай все, иди сюда. Дай я тебя поцелую!

Та со смущенной улыбкой подошла.

– Обними меня, – сказала Карен и, когда Джози повиновалась, чмокнула ее. – Милая Джози, я очень тебя люблю.

– И я вас люблю, – ответила та, прежде чем разомкнуть объятия и вернуться к сборам.

Покончив с чемоданом, Джози объявила:

– Все готово. Я спущусь и подъеду ко входу на Хампердинке. Посидите одна?

– Конечно. А пока сделаю пару звонков.

Джози надела на Карен телефонную гарнитуру и вышла. Через минуту-другую, услышав, что за Джози закрылась дверь, Карен дотронулась головой до мини-выключателя. В наушнике раздался гудок, потом голос:

– Оператор. Чем могу помочь?

– Я на ручном обслуживании, оператор. Не могли бы вы набрать номер? – Карен продиктовала свой телефон, потом домашний номер родителей, куда звонила.

– Минуточку.

Послышалась серия щелчков, потом снова гудок. Карен ждала ответа – обычно трубку брали после второго или третьего гудка – но, к ее удивлению, гудки шли и шли. Утром Карен разговаривала с матерью, и та сказала, что плохо себя чувствует и поэтому не пойдет на работу, а весь день будет дома.

Наверное, оператор ошибся и набрал не тот номер, решила Карен.

Нажав на выключатель и разъединившись, она попробовала снова. Вновь одни гудки и никакого ответа.

Карен попробовала позвонить Синтии. То же самое.

В душе зашевелилась смутная тревога. Карен редко оставалась в квартире совсем одна и предпочитала в такие моменты разговаривать с кем-нибудь по телефону.

Она не задумалась над тем, что делает, отпуская Джози, и теперь жалела об этом.

Внезапно свет в квартире погас, затих и кондиционер под окном. Карен почувствовала легкий сбой ритма в аппарате ИВЛ – он переключился на питание от аккумулятора.

Вздрогнув, Карен вспомнила, что они с Джози упустили из виду: аккумулятор в инвалидном кресле, который почти разрядился за время шопинга, нужно было заменить сразу же, как только они пришли домой. Вместо этого Джози подключила кресло к розетке и нажала на аккумуляторе кнопку «Зарядка».

Для зарядки, однако, требовалось не меньше шести часов. Теперь же прошло не больше часа, а с отключением сети зарядка и вовсе прекратилась.

Рядом с креслом стоял запасной аккумулятор, полностью заряженный и готовый к установке: он предназначался для поездки в больницу. Карен видела его, однако сама ничего не могла сделать. Оставалось надеяться, что через несколько минут электричество включится вновь. А еще – что скоро придет Джози, этого Карен ждала больше, чем когда-либо.

Она решила позвонить Нимроду. Очевидно, внеплановое отключение, про которое он говорил «возможно» и «вряд ли», все-таки произошло. Но, нажав на переключатель, Карен услышала лишь записанное сообщение: «Все линии заняты. Пожалуйста, перезвоните позже».

Она попробовала опять: «Все линии…»

Снова. Тот же результат.

Она читала, что при масштабных отключениях все начинают звонить друг другу, и телефонные линии часто перегружены. Многие звонят оператору спросить, что происходит, – поэтому с ним тоже трудно связаться.

Теперь она встревожилась не на шутку. Где Джози, почему не идет? И почему Джимини, консьерж, не приходит посмотреть, все ли у нее в порядке, как делает всегда, когда случается что-то из ряда вон выходящее?

* * *

Переделку, в которой оказалась Карен, в тот день предопределило несколько обстоятельств. Утром, в 10:45, когда Карен и Джози собирались за покупками, был арестован Лютер Слоун. Ему предъявили обвинение в шестнадцати уголовных преступлениях согласно статье 693С Уголовного кодекса Калифорнии, относившейся к хищению газа.

С того момента Генриетта Слоун – в шоке и отчаянии, совершенно неопытная в таких делах – пыталась добиться, чтобы ее супруга выпустили под залог.

Незадолго до полудня она позвонила старшей дочери. Синтия попросила соседку присмотреть за младшим ребенком, когда он придет из школы, и отправилась к матери. Муж Синтии находился на работе и должен был вернуться только вечером.

Пока Карен пыталась дозвониться матери и сестре, обе носились между следственным изолятором, куда отправили Лютера Слоуна, и поручительским агентством. Во время блэкаута обе находились в помещении для посетителей следственного изолятора, но ничего не заметили: местный аварийный генератор включился автоматически, когда упало напряжение, и лампочки на доли секунды мигнули.

Лишь за пару минут до этого Генриетта Слоун и Синтия обсуждали, не стоит ли позвонить Карен, но решили ее не тревожить.

И они, и Лютер Слоун узнали о блэкауте только через два часа, когда был наконец решен вопрос с залогом и все трое отправились домой.

* * *

За несколько минут до того, как в квартире Карен погас свет и ее аппарат переключился на питание от аккумулятора, Боб Острандер закричал старшему оператору станции «Ла Мисьон»: «Отключить все! Живо!»

Как только оператор повиновался, сеть ГСС немедленно и без предупреждения лишилась трех миллионов двухсот тысяч киловатт энергии – в период, когда резервов было очень мало, а теплый майский день побуждал людей не по сезону интенсивно использовать кондиционеры, что сильно увеличивало нагрузку.

Компьютер, осуществлявший мониторинг сети, распознал, что объем потребления превышает имеющуюся мощность, и мгновенно активировал высоковольтные выключатели. На значительной части территории сети ГСС возник блэкаут.

Здание, где жила Карен, находилось именно в такой зоне.

* * *

Джози и Джимини застряли в лифте и отчаянно кричали, стараясь привлечь к себе внимание.

Выйдя из квартиры Карен, Джози быстро дошла до автомастерской, где Хампердинк был припаркован на ночь: тамошний арендатор знал Карен и не брал с нее денег за парковку. Чтобы подъехать к дверям дома, откуда будет удобно загрузить кресло Карен, ушло меньше десяти минут. Морщинистый старик консьерж, работавший на улице, подновляя краску на стенах дома, спросил:

– Как наша Карен?

– Хорошо, – ответила Джози и рассказала, что Карен собирается в больницу на «Редвуд-Гроув» из-за завтрашнего отключения электричества.

Джимини отложил кисть и краску и сказал, что он тоже поднимется на случай, если им понадобится помощь.

В лифте Джимини нажал на кнопку шестого этажа, и кабина пришла в движение. Между третьим и четвертым этажами лифт замер. Погас свет. На полке имелся аварийный фонарик на батарейках, Джимини достал его, включил и в тусклом свете принялся нажимать на все кнопки подряд – безрезультатно.

Вскоре и они с Джози стали кричать, звать на помощь, и кричали уже минут двадцать. Ответа не было.

В потолке имелся небольшой люк, но, к сожалению, и Джози и Джимини были невысокого роста и, даже встав друг другу на плечи, могли разве что пошевелить крышку, но никак не пролезть в нее. И даже если бы им это удалось, вряд ли кто-то из них смог бы выбраться из шахты.

Джози давно вспомнила про разряженный аккумулятор в кресле Карен и кричала особенно отчаянно, пока совсем не охрипла. По ее щекам катились слезы.

В тот момент ни Джози, ни Джимини не знали, что им придется провести в лифте почти три часа, пока энергоснабжение не восстановят.

* * *

Позднее телефонная компания обнародовала отчет, где говорилось, что, хотя ее собственные аварийные генераторы во время блэкаута работали, в первый час было зафиксировано рекордное количество звонков. Тысячи из них не прошли – установить соединения не удалось, и многие, кто пытался дозвониться до операторов в поисках информации, так и не смогли это сделать.

* * *

Ним Голдман, со всех сторон осаждаемый неотложными вопросами из-за внезапного блэкаута, вскользь подумал о Карен – и порадовался, что она рано утром согласилась поехать в больницу на «Редвуд-Гроув». Он решил позвонить туда позже, когда выдастся свободная минутка.

* * *

Теперь ей стало страшно всерьез: Карен побледнела, на лбу выступила испарина.

Произошло явно что-то серьезное, из-за чего Джози не может вернуться.

Карен вновь и вновь пыталась дозвониться до оператора. Подумала было о том, чтобы подъехать к двери и начать биться о нее креслом: вдруг кто-нибудь пройдет мимо и услышит? Но так аккумулятор сядет еще быстрее.

По опыту Карен знала: оставшегося заряда хватит совсем ненадолго, даже если работать будет только аппарат ИВЛ. Оставалось четверть часа, не больше. Во время шопинга аккумулятор разрядился даже сильнее, чем она ожидала. Хотя Карен никогда не была особенно верующей, сейчас принялась молиться, чтобы пришли Джози, или Джимини, или родители, Нимрод, Синтия… кто-нибудь!

– Милый Боженька, нужно только подключить другой аккумулятор. Вот там, внизу! Кто угодно может это сделать! Я объясню как. Пожалуйста, Боженька! Пожалуйста…

Она продолжала молиться, когда почувствовала, что аппарат ИВЛ начал сбоить.

В отчаянии она вновь попыталась позвонить. «Все линии заняты. Пожалуйста…»

Раздался пронзительный звук – сработала сигнализация о скором отключении аппарата, питавшаяся от отдельной маленькой батарейки. Карен услышала его словно издалека, сквозь туман: сознание мутнело.

Она начала задыхаться, отчаянно хватая ртом воздух, который не могла вдохнуть. Лицо сперва покраснело, потом стало синюшным, глаза вылезли из орбит, рот беспомощно открывался. Затем воздух перестал поступать совсем – и наступило удушье. Грудь Карен пронзила острая боль.

Заряд аккумулятора кончился – а с ним и жизнь Карен.

За мгновение до смерти ее голова склонилась набок и коснулась кнопки телефона.

– Оператор. Чем я могу вам помочь? – раздался голос.

Глава 19

Как будто повтор старого фильма, подумал Ним: он вновь стоял перед группой журналистов и рассказывал об инциденте на «Ла Мисьон», который привел к блэкауту. Неужели прошло всего десять месяцев с тех пор, когда Биг-Лил была повреждена взрывом, а Уолтер Толбот и еще несколько человек погибли? Казалось, пролетело больше – столько событий произошло с тех пор!

Впрочем, кое-какие изменения Ним видел: отношение журналистов. Сегодня, похоже, все понимали, какие проблемы стоят перед ГСС, и были полны сочувствия, чего раньше не наблюдалось совсем.

– Мистер Голдман, – начал репортер «Окленд трибюн», – если вам сейчас дадут зеленый свет на строительство необходимых электростанций, сколько времени понадобится, чтобы ликвидировать отставание?

– Десять лет, – ответил Ним. – Ну, если очень торопиться, то восемь. Но прежде чем мы начнем, нужна куча разрешений и лицензий, а пока ими даже не пахнет.

Он пришел на пресс-конференцию в смотровой галерее над главным диспетчерским пунктом по просьбе Терезы Ван Бюрен – вскоре после остановки «Ла Мисьон» и последовавшего блэкаута. Ним понял, что что-то случилось, когда погас – и тут же зажегся – свет у него в кабинете: в головном офисе компании была своя электрическая сеть, чтобы жизненно важные центры – например, та самая диспетчерская – не пострадали в случае отключения.

Догадавшись, что свет мигал неспроста, Ним отправился именно в диспетчерскую, и Рэй Паулсен, который пришел на несколько минут раньше, поведал ему о случившемся.

– Острандер все сделал правильно, я его полностью поддерживаю, – сказал Паулсен.

– Хорошо, Рэй, – согласился Ним. – Я так и скажу, когда буду разговаривать с прессой.

– Можешь еще добавить, что электричество мы подключим часа через три или даже меньше. А завтра с первого по четвертый энергоблоки «Ла Мисьон» и все на геотермальной станции вернутся к работе в обычном режиме.

– Спасибо. Передам журналистам.

Под влиянием последних событий неприязнь между Нимом и Паулсеном заметно поутихла. Возможно, они оба были слишком заняты.

Теперь, на пресс-конференции, Нэнси Молино спросила:

– Есть ли какие-то изменения в запланированных блэкаутах?

– Нет, – ответил Ним. – Они начнутся завтра, по графику, и будут проходить каждый день.

– Мы вправе рассчитывать, что они будут не дольше трех часов? – спросил журналист «Сакраменто би».

– Вряд ли. По мере истощения запасов нефти продолжительность придется увеличивать – вероятно, до шести часов в день.

Кто-то присвистнул.

– Вы знаете, что уже прошли протесты-митинги против «зеленых»?

– Слышал. По моему мнению, они ничего хорошего не несут – ни для кого, включая Соединенные Штаты.

Митинги прошли вчера вечером, Ним прочитал об этом в утренних «Новостях». В окна клуба «Секвойя» и штаб-квартиры Лиги противников атомной энергии полетели камни. Возле обоих зданий произошли стычки между полицией и протестующими, которые называли себя простыми гражданами. Несколько человек арестовали, однако позднее выпустили, не предъявив обвинений. Было понятно, что протесты и митинги продолжатся, вероятно, по всей стране, потому что отключения электроэнергии спровоцировали рост безработицы. Прежние критики и оппоненты ГСС в этой ситуации стали на удивление молчаливы.

Под конец пресс-конференции кто-то спросил:

– Что вы посоветуете населению, мистер Голдман?

– Выключить все, без чего можно обойтись, – устало ответил Ним.

К себе в кабинет он вернулся только через два часа, ближе к шести.

– Позвоните в больницу на «Редвуд-Гроув» и попросите к телефону мисс Слоун, – велел он Вики, которая тоже задерживалась на работе – это уже входило у них в привычку.

Она набрала его по интеркому пару минут спустя.

– В больнице говорят, что мисс Слоун к ним не поступала.

– Точно? – удивился Ним.

– Я попросила их убедиться, и проверили дважды.

– Попробуйте позвонить ей домой.

Он знал, что у Вики есть ее номер. Впрочем, ему не верилось, что Карен осталась дома и не поехала в больницу.

На этот раз секретарь, вместо того чтобы воспользоваться интеркомом, появилась в дверном проеме. Лицо у нее было серьезным.

– Мистер Голдман, мне кажется, вам лучше поговорить самому.

Он с недоумением взял телефонную трубку.

– Карен, это ты?

Голос, захлебнувшийся рыданием, ответил:

– Нимрод, это Синтия. Карен умерла.

* * *

– А можно быстрее? – спросил он водителя.

– Я стараюсь, мистер Голдман, – с упреком в голосе ответил тот. – Движение плотное, и людей больше обычного.

Чтобы не терять времени, Ним не пошел за своим «фиатом», а велел подать к главному входу служебный автомобиль. Буквально выбежав из здания, он назвал шоферу адрес Карен. Теперь они направлялись туда.

В мыслях царило смятение. Синтия не рассказала ему никаких подробностей, только сам факт: Карен погибла из-за отключения электроэнергии. Ним уже винил себя: не проследил, не удостоверился, что Карен добралась до больницы «Редвуд-Гроув».

Спешить было некуда: он опоздал безвозвратно, – но изнутри жгло нетерпение.

Пытаясь отвлечься, Ним взглянул в окно, на улицы, где опускался вечер. В голове всплыли слова, сказанные водителем: людей и правда было удивительно много. Ним вспомнил, что читал про блэкауты в Нью-Йорке: все тогда высыпали на улицу, и никто не мог сказать зачем. Возможно, в трудный час люди инстинктивно стремились быть поближе друг к другу.

Впрочем, в Нью-Йорке нашлись и те, кто вышел на улицу, чтобы поджигать и мародерствовать. Пожалуй, и здесь подобное не за горами.

Что бы ни происходило дальше, ясно одно: жизнь изменилась.

Огни города уже зажглись – или вот-вот зажгутся. Скоро восстановят подачу и в те немногие районы, где пока темно, по крайней мере, восстановят до завтрашнего планового отключения.

И послезавтрашнего.

Кто знает, надолго ли нарушен привычный ритм жизни, насколько масштабными будут перемены?

– Приехали, мистер Голдман, – объявил водитель.

Ним попросил его подождать.

* * *

– Не ходите туда, – сказала Синтия. – Не сейчас. Это слишком тяжело.

Она вышла к нему в коридор, закрыв за собой дверь. Ним успел услышать истерические рыдания Генриетты Слоун и вой Джози. У Синтии были красные глаза.

Она рассказала ему то, что знала о череде несчастных случайностей, которые в совокупности привели к трагедии – страшной, одинокой смерти Карен. Ним начал было говорить о том, как он винит себя, однако Синтия его остановила.

– Нет! Мы все делали, что могли, Нимрод, но уже очень давно никто не давал Карен столько, сколько вы. Она бы не хотела, чтобы вы мучились и казнили себя. Там кое-что для вас осталось. Подождите!

Синтия скользнула за дверь и вернулась с листом голубой бумаги.

– Он был заправлен в печатную машинку. Карен всегда печатала долго и, видимо, работала над ним, когда… когда… – Ее голос сорвался.

– Спасибо. – Ним сложил листок и положил во внутренний карман. – Я могу что-нибудь сделать?

Синтия помотала головой.

– Не сейчас. – Когда он собрался уходить, она спросила: – Нимрод, мы еще увидимся?

Он остановился. Это было приглашение – явное и недвусмысленное. И он уже слышал подобное.

– Господи, Синтия, я не знаю.

Самое ужасное, что он хотел ее – такую открытую, красивую, готовую поделиться любовью. Хотел – несмотря на примирение с Руфью и всю свою преданность ей.

– Вы знаете, где меня найти, Нимрод, – сказала Синтия.

Уходя, он кивнул.

* * *

В машине по дороге в офис Ним вынул и развернул листок такой знакомой бумаги, только что полученный от Синтии. Поднеся его ближе к лампе на потолке, он прочитал:

Не странно ли, милый Нимрод,

Что огонь обречен погаснуть?

Свеча дрожит на ветру —

Любой огонь, что мы зажигаем,

Горит ярко,

Сгорает дотла,

И вот его нет.

Но свет, как и жизнь, вечен:

Малая спичка, фитиль, лучинка

Заключают в себе…

Заключают в себе – что? Что было там, в последних строках, которые подсказала Карен любовь? Теперь ему никогда не узнать.

Глава 20

В кабинет к Ниму по его просьбе принесли раскладушку. Когда он вернулся, она стояла заправленной, с простыней, одеялом и подушкой.

Вики уже ушла домой.

Ним по-прежнему думал о Карен. Несмотря на слова Синтии, чувство вины не отпускало: на нем лежала не только личная ответственность, но и ответственность за ГСС. Компания подвела Карен. Современный мир зависит от электричества, а в случае таких людей, как Карен, зависимость совершенно буквальная. Обрубать эту нить нельзя. Для любой энергетической компании надежность – главный принцип в работе, залог доверия – почти сакрального – со стороны потребителей. Увы, завтра этот принцип придется нарушить вновь – и не только завтра. Пострадают множество людей – бессмысленная жертва, которой вполне можно было избежать. И если отключения продолжатся, таких внезапных, непредвиденных потерь предстоит еще много.

Удастся ли ему когда-нибудь избавиться от вины за смерть Карен? Быть может. Но не скоро.

Хотелось облегчить душу, поговорить с кем-то, кому он доверял. Однако Руфи он о Карен не рассказывал, а теперь уже поздно.

Ним сел за стол и закрыл лицо руками. Просидев так какое-то время, он понял: нужно занять чем-то голову, чтобы отвлечься. Хотя бы ненадолго.

Весь день несчастья сыпались одно за другим, и он даже не прикоснулся к скопившимся на столе бумагам. Если не разобрать их сегодня, завтра их станет в два раза больше. Ним принялся за работу – больше, впрочем, не из практических соображений, а в попытке переключиться. Не прошло и десяти минут, как зазвонил телефон в приемной. Ним ответил по параллельной линии.

– Ты, наверное, думаешь, что на сегодня обязанности пресс-секретаря уже выполнены, – сказала Тереза Ван Бюрен.

– Ну, была такая мысль, Тесс.

Она усмехнулась.

– Увы, пресса никогда не спит! К тебе посетители. Представитель Ассошиэйтед Пресс с дополнительными вопросами для материала о веерных отключениях, который пойдет на всю страну. И Нэнси Молино – она не признается, какого черта ей нужно, но что-то нужно. Поговоришь?

– Давай веди их сюда, – вздохнул Ним.

Время от времени он искренне жалел, что мистер Йель покинул пост.

– Я пошла, – сказала пиар-директор несколько минут спустя, представив репортера из Ассошиэйтед Пресс, пожилого мужчину со слезящимися глазами и типичным кашлем курильщика. Нэнси Молино предпочла подождать. Репортер работал методично, задавал профессиональные вопросы и записывал ответы Нима, используя собственный вариант стенографии. Наконец он закончил:

– Попросить ту куколку зайти?

– Да, пожалуйста.

Дверь закрылась, снова открылась, и в кабинет вошла Нэнси Малино.

– Привет! – сказала она.

Нэнси, как всегда, была просто и одновременно стильно одета: шелковое отрезное платье кораллового цвета идеально оттеняло гладкую черную кожу. Красивое лицо с высокими скулами, казалось, утратило значительную долю надменности – возможно потому, что с момента их встречи в отеле «Христофор Колумб» и последовавших драматических событий Нэнси была настроена более дружелюбно.

Присев напротив, она скрестила длинные стройные ноги. Ним невольно бросил на них взгляд и отвел глаза в сторону.

– Привет! – ответил он. – Чем могу служить?

– Во-первых, вот. – Поднявшись с места, Нэнси положила на стол перед Нимом длинную бумажную ленту – копию телетайпного сообщения. – Пришло только что. Будет в утренних газетах. Мы хотели бы дополнить материал комментариями специалистов; ваш поместим в послеобеденном выпуске.

– Дайте я прочитаю. – Ним развернул кресло к свету.

– Да уж, прочитайте, если собираетесь комментировать, – лениво сказала она. – Не торопитесь.

Ним быстро пробежал глазами новость, потом вернулся к началу и прочитал более внимательно.

Вашингтон, Федеральный округ Колумбия, 3 мая. Для разрешения текущего нефтяного кризиса правительство США идет на решительные меры: готовится выпуск новой валюты, которая получит название «новый доллар». Новый доллар, равный десяти существующим, будет обеспечен золотым запасом.

Президент объявит о запуске в обращение нового доллара на завтрашней пресс-конференции в Белом доме.

Отдельные официальные лица в Вашингтоне уже назвали новую денежную единицу честным долларом.

Правительство предложит членам ОПЕК принимать платежи за нефть в новых долларах; ценовые вопросы станут предметом переговоров.

Предварительно страны ОПЕК выражают осторожный оптимизм, однако, по словам пресс-секретаря ОПЕК шейха Ахмеда Мусаеда, необходимо провести независимый аудит золотого запаса США, прежде чем будет достигнуто какое-либо соглашение, связанное с новой денежной единицей.

«Мы далеки от мысли, что США распространяли ложную информацию о своем золотом запасе, – сказал шейх Мусаед на сегодняшней встрече с журналистами в Париже, – однако ходят упорные слухи, что этот запас не столь велик, как сообщается официально, и мы не вправе их игнорировать. Мы хотели бы удостовериться, что обеспечение нового доллара золотом реально, а не эфемерно».

Как ожидается, президент объявит рядовым американцам, что новые доллары можно будет приобрести путем обмена старых по курсу десять к одному. Предполагается, что на первом этапе обмен будет добровольным, однако законодательство подразумевает обязательный переход на новую валюту в течение пяти лет. После этого старые доллары будут изъяты из обращения и сохранят свою ценность лишь как объект коллекционирования.

Во время пресс-конференции президента, несомненно, спросят…

Значит, вот она, та самая возможность, о которой говорил вашингтонский лоббист на прошлой неделе.

Нэнси Молино ждала его реакции.

– Я не специалист в области финансов, – начал Ним. – Однако, мне кажется, не надо быть гением, чтобы понять, что это, – он постучал пальцами по листу с новостью, – рано или поздно должно было случиться. Все к тому вело: сначала инфляция, потом зависимость от импортной нефти. К сожалению, эти меры сильнее всего ударят по среднему классу, честным труженикам, которые работали и копили деньги, а теперь будут вынуждены обменивать их по курсу десять к одному. И даже это – лишь полумера, способ получить отсрочку, чтобы перестать покупать нефть, которая нам не по карману, тратить деньги, которых у нас нет, и начать разрабатывать собственные, пока не освоенные энергетические ресурсы.

– Спасибо, отлично, – сказала Нэнси и отложила блокнот. – У нас в редакции вас считают Нострадамусом. И кстати, о прогнозах… В воскресном выпуске мы перепечатаем то, что вы говорили на слушаниях в прошлом сентябре, когда вышли из себя и на вас посыпались все шишки. Сейчас та речь кажется куда более разумной, чем казалась тогда. – Ее осенила мысль: – А вы не хотите мне сказать – под запись, – что чувствуете по этому поводу?

Повинуясь порыву, Ним выдвинул ящик стола и вынул папку. Оттуда он вытащил лист голубой бумаги и зачитал вслух:

… в момент триумфа

Сумел простить – понять —

И быть великодушным,

Чтоб оценить иронию судьбы

И улыбнуться.

– Неплохо, – кивнула Нэнси. – Кто написал?

– Близкий человек. – Ним вдруг почувствовал, что ему трудно говорить. – Близкий человек, который сегодня умер.

Повисла пауза. Потом Нэнси сказала:

– Можно мне прочитать целиком?

– Почему бы и нет? – Он передал ей листок.

Дочитав, Нэнси подняла взгляд.

– Женщина?

– Да, – кивнул Ним.

– Поэтому вы так выглядели, когда я пришла… будто по вам потоптались?

По лицу Нима пробежала улыбка.

– Если я так выглядел… видимо, поэтому.

Нэнси положила листок на лежавшую на столе папку.

– Может, расскажете? Не под запись, если хотите.

– Да, не под запись. Ее звали Карен Слоун. Она была парализована с пятнадцати лет. – Он умолк.

– Продолжайте, я слушаю.

– По-моему, она была самым прекрасным – во всех смыслах – человеком, которого я когда-либо знал.

Снова повисла пауза.

– Как вы с ней познакомились?

– Случайно. Сразу после блэкаута в прошлом июле.

Всего час назад Ним мечтал о том, чтобы побеседовать с кем-нибудь по душам. Теперь он выговаривался Нэнси. Она слушала, иногда задавала вопросы, но по большей части молчала. Когда он дошел до рассказа о смерти Карен, она встала, прошла по комнате, негромко проговорила:

– Ох, бедный, бедный…

– Наверное, неудивительно, что я выгляжу, будто по мне потоптались.

Нэнси вновь подошла к столу.

– Тогда почему вы до сих пор тут сидите с этим дерьмом? – Она указала на разложенные бумаги.

– Работа…

– Ерунда! Бросьте все и идите домой.

Он покачал головой и взглянул на раскладушку.

– Сегодня я ночую здесь. У нас по-прежнему куча проблем, а завтра – помните? – начнутся веерные отключения.

– Тогда поехали ко мне.

У него, вероятно, был очень удивленный вид, поэтому Нэнси мягко добавила:

– Я живу в пяти минутах отсюда. Можешь оставить номер телефона, чтобы тебя вызвали, если понадобится. А если не вызовут, обещаю приготовить утром завтрак.

Они стояли лицом к лицу. Ним чувствовал терпкий аромат духов с нотками мускуса, видел стройное, гибкое, желанное тело. Ему хотелось узнать ее ближе. Гораздо ближе. Он понимал: вот уже второй раз за сегодняшний вечер – и бог знает какой за всю его жизнь – его соблазняет женщина.

– Второй раз предлагать не стану, – резко сказала Нэнси. – Так что решай. Едешь или нет?

Он колебался лишь долю секунды.

– Конечно, еду.

1

Бробдингнег – согласно роману Дж. Свифта «Путешестие Гулливера», фантастическая страна великанов. – Примеч. пер.

Content

Артур Хейли
Перегрузка

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

1