Крейг Джонсон

Холодное блюдо

Craig Johnson

COLD DISH

Copyright © 2012 by Craig Johnson.

By arrangement with the Author.

© Алина Ардисламова, перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Дизайн обложки: Светлана Сапега

* * *

Один из самых популярных детективных циклов в США за последние пятнадцать лет.

Бестселлер New York Times

Как и все великие авторы детективов, Джонсон – настоящий знаток человеческой природы. Уолт Лонгмайр – сильный, но способный ошибаться герой, чей бесшабашный стоицизм лишь еще больше оттеняет те ужасы, которые ему придется увидеть.

Los Angeles Times

Великолепные пейзажи и внушительная фигура главного героя – вот что заставляет снова и снова возвращаться к жестким и выверенным романам Крейга Джонсона.

The New York Times Book Review

Посвящается молочной принцессе округа Уэйн и знатоку Кейбелла…

Благодарности

Писатель, подобно шерифу, – это воплощение целой группы людей, и без их поддержки оба попали бы в затруднительное положение. Мне посчастливилось жить среди близких друзей и помощников, благодаря которым эта книга появилась на свет. Они знают, о ком я, но по традиции перехвалить хороший ансамбль просто невозможно.

Спасибо шерифу Ларри Киркпатрику за то, что вот уже четверть века он сражается за правое дело, Сэнди Мэйс из Отдела расследования убийств Вайоминга и пицце Гарри, которая не настолько плоха. Спасибо Генри Стоящему Медведю за магию и все остальное, Маркусу Красному Грому за пот, Чарльзу Маленькому Старине за слова, Дороти Колдуэлл Кислинг за поощрение, Донне Даброу за мотивацию и Гейлу Хохману за веру. Спасибо Кэтрин Корт, Кларе Фарраро, Саре Мэнгес и Эли Ботуэлл Манчини, моему свирепому прайду львиц в «Викинг Пенгуин».

И наконец, моей жене и музе Джуди я посвящаю всю мою любовь за то, что она встречает меня с терпением и благодушием каждый день, когда я возвращаюсь из округа Абсарока. Без тебя я бы уже давно опустел.

Месть – это блюдо, которое подается холодным.

Пьер Амбруаз Франсуа Шодерло де Лакло. Опасные связи

1

– Боб Барнс сказал, что у БЗР нашли труп. Боб на первой линии.

Может, она и стучала, но я не слышал, потому что наблюдал за гусями. Я часто смотрю осенью на гусей, когда дни становятся короче, а скалистые берега реки Клир-Крик покрываются льдом. В нашем округе офис шерифа находится в старом здании Карнеги. Мой отдел переехал сюда, когда в библиотеку округа Абсарока привезли столько книг, что тем пришлось искать новое помещение. Портрет Энди до сих пор висит у главной лестницы. Предыдущий шериф отдавал честь старому барону-разбойнику[1] каждый раз, как выходил на улицу. У меня большой кабинет со стороны южного залива, справа от которого открывается прямой вид на горы Бигхорн, а слева – на долину у реки Паудер. Именно через эту долину гуси летят на юг, спиной ко мне, и обычно я тоже сижу спиной к окну, но иногда все-таки поворачиваюсь на стуле – последнее время это происходит все чаще.

Я уставился на нее, это один из моих излюбленных приемов на работе. Руби – высокая, стройная женщина с твердым характером и ясно-голубыми глазами, которые заставляют людей нервничать. Мне нравятся такие черты у секретарей – это помогает отгонять от офиса всякий сброд. Руби прислонилась к дверному проему и перешла на стенографию:

– Боб Барнс, труп, первая линия.

Я перевел взгляд на мигающий красный огонек на столе и отстраненно попытался придумать способ отделаться от этой проблемы.

– Он казался пьяным?

– На моей памяти он ни разу не казался трезвым.

Я положил на грудь папку с документами и фотографиями, которые изучал, принял звонок и включил громкую связь.

– Привет, Боб. В чем дело?

– Привет, Уолт. Ты в эту хрень просто не поверишь… – Не то чтобы он казался пьяным, но Боб – профессионал, так что сразу и не поймешь. На какое-то время он замолчал. – Я не шучу, у нас тут жмурик.

– Всего один? – подмигнул я Руби.

– Да я же серьезно. Билли перегонял овец Тома Чатэма по БЗР на зимнее пастбище, и эти паршивцы столпились вокруг чего-то… Там жмурик.

– Ты его не видел?

– Нет. Его нашел Билли.

– Передай ему трубку.

Послышалось мимолетное шуршание, а потом прозвучала молодая версия голоса Боба.

– Ал-л-ло, шер-р-риф?

Невнятная речь. Супер.

– Билли, ты сказал, что видел труп?

– Да, видел.

– И как он выглядел?

Тишина.

– Как труп.

Мне сразу захотелось побиться головой о стол.

– Это кто-то знакомый?

– А, да я не подходил близко.

Вместо этого я просто натянул шляпу на лоб и вздохнул.

– И насколько близко ты подходил?

– Метров на двести. Через долину течет ручей, и там крутой склон. У него овцы и собрались вокруг чего-то. Я не хотел ехать туда, потому что недавно помыл машину.

Я смотрел на красный огонек до тех пор, пока не понял, что это был конец фразы.

– Может, это была мертвая овца или ягненок? – Вряд ли койот, раз другие овцы не побоялись подойти. – Где вы находитесь?

– Где-то в километре от старого моста Хадсон на 137-й.

– Ладно, оставайтесь там. Кто-нибудь приедет через полчаса.

– Есть, сэр… Шер-р-риф? – Я подождал. – Папа просит привезти пиво, наше почти закончилось.

– Еще бы. – Я нажал кнопку и взглянул на Руби. – Где Вик?

– Ну, она точно не сидит в кабинете и не смотрит на старые рапорты.

– Пожалуйста, скажи, где она.

На этот раз вздохнула Руби, а потом, так и не взглянув мне в глаза, подошла ближе, подняла потертую папку с моей груди и поставила обратно в шкаф с картотекой – как и всегда, когда заставала меня за чтением этого рапорта.

– Тебе не кажется, что надо сегодня выйти из кабинета? – Руби не отвела взгляд от окна.

Я задумался.

– Я не потащусь к 137-й, чтобы посмотреть на мертвую овцу.

– Вик на улице, регулирует движение.

– У нас всего одна дорога. Зачем ей это?

– Вешает огоньки на Рождество.

– Еще даже не День благодарения.

– Это решение городского совета.

Я отправил ее вчера на собрание и благополучно забыл об этом. У меня два выбора: поехать на 137-ю, выпить пива и поглазеть на мертвую овцу с пьяным Бобом Барнсом и его сыном-недоумком или позволить Вик высказать все, что она обо мне думает.

– В холодильнике есть пиво?

– Нет.

Я поправил шляпу и попросил Руби приказать всем, кто будет обращаться по поводу трупов, перезвонить на следующей неделе, потому что на пятницу больше мест нет. Она привлекла мое внимание упоминанием моей дочери, единственном лучике солнца в моей жизни.

– Передавай Кади привет и попроси, чтобы она мне позвонила.

Как подозрительно.

– Зачем?

Руби просто махнула рукой. Мои отточенные навыки детектива сочли это странным, но у меня не было ни времени, ни энергии разбираться.

Я запрыгнул в Серебряную Пулю[2] и покатил в магазин Дюрана за упаковкой пива из шести бутылок. Официальные лица не должны полностью потакать вредным привычкам Боба Барнса, поэтому я открыл одну и сделал глоток. Ах, горная свежесть. Мне придется проехать мимо Вик и выслушать, насколько сильно она на меня злится, и вот я вырулил на главную дорогу, встроился в ряд из трех машин и уставился на вытянутую ладонь заместителя шерифа Виктории Мориетти.

Вик родилась в большой семье профессиональных патрульных из Южной Филадельфии. Ее отец был копом, ее дяди были копами, ее братья были копами. Проблема только в том, что ее муж не был копом. Он был полевым инженером в корпорации «Консолидейтед Коул», и его перевели в Вайоминг, чтобы он работал на шахте примерно на полпути отсюда до границы с Монтаной. Когда он согласился на новую должность чуть меньше двух лет назад, Вик все бросила и уехала с ним. Около двух недель она сидела дома и строила из себя домохозяйку, а потом приехала в офис, чтобы подать заявление.

Вик не была похожа на полицейского, по крайней мере, на здешних – точно. Я решил, что она одна из тех ребятишек, что получили гранты от Фонда Кроссроудс и скачут по окружным дорогам в кроссовках за 150 баксов и бейсболках «Янки Нью-Йорка». Дорожный патруль забрал у меня одного из постоянных помощников, Ленни Роуэлла. Я мог бы вернуть Терка из Паудера, но хуже этой идеи было только бриться тупым лезвием. Дело не в том, что Терк плохой помощник; просто вся эта ковбойская чушь меня выматывает, как и его подростковый нрав. Никто другой не просился на эту работу, поэтому я и позволил Вик заполнить заявление.

Я читал «Дюран Курант», пока она сидела в приемной и полчаса царапала что-то на этой чертовой бумажке. Рука с ручкой начала дрожать, и под конец лицо Вик стало веселого цвета асфальта. Она бросила листок на стол Руби, прошипела «Ну на хрен» и ушла. Кому мы только не звонили, чтобы получить рекомендации – от следователей по баллистике до начальника полиции Филадельфии. С такими успехами пришлось считаться: одна из лучших выпускниц академии, степень бакалавра в области правоохранительных органов в университете Темпл, отсидела курс в магистратуре по баллистике, две благодарности и четыре года службы. Она быстро продвигалась по карьерной лестнице и в следующем году уже стала бы детективом. Я бы тоже психанул.

Я приехал по адресу, который оставила Вик, – к маленькому домику на колесах рядом с пересечением шоссе, вокруг которого не было ничего кроме грязи и голых кустов полыни. У домика стояла «субару» с пенсильванским номерным знаком и наклейкой флоридской футбольной команды, так что ошибки быть не могло. Когда я поднимался по ступенькам, Вик уже открыла дверь и смотрела на меня через сетку.

– Что?

Я был женат четверть века, а еще у меня есть дочь, так что я знаю, как вести себя в таких ситуациях: не отходить от сути, говорить только по фактам. Я скрестил руки, прислонился к перилам и слушал, как они скрипят, пока металлические винты силились вырваться из обшивки.

– Тебе нужна эта работа?

– Нет.

Вик смотрела сквозь меня в сторону шоссе. На ней не было обуви, и пальцы ее ног словно кошачьи когти цеплялись за старый ковер, чтобы Вик не растворилась в эфире. Она была немного ниже и тоньше среднего, с оливковой кожей и короткими черными волосами, которые будто встали дыбом от унижения. Вик явно плакала, ее глаза были цвета потертого золота, и мне так хотелось открыть сетчатую дверь и обнять ее. В последнее время на меня тоже навалилась куча проблем, так что мы оба могли бы просто постоять и вместе поплакать.

Я опустил глаза на свои коричневые ботинки и наблюдал, как на крыльце появляются полоски грязи.

– Сегодня хорошая погода. – Она не ответила. – А моя работа тебе нужна?

Вик рассмеялась.

– Возможно.

Мы оба улыбнулись.

– Она будет твоей где-то через четыре года, но сейчас мне нужен заместитель. – Вик снова перевела взгляд на шоссе. – Причем такой, который не убежит в Питтсбург через две недели.

Это сразу же привлекло ее внимание.

– В Филадельфию.

– Да пофиг. – После этого потемневшее золото одарило меня всем вниманием, с которым я едва мог справиться.

– А мне придется носить такую же дурацкую шляпу, как у тебя?

Я нарочито поднял взгляд на края шляпы, а потом снова опустил.

– Только если захочешь.

Вик посмотрела мне за спину и кивнула в сторону Пули.

– А мне дадут такой же Бэтмобиль?

– Еще бы.

С тех пор я врал еще не раз.

Я сделал большой глоток, допил первую бутылку и засунул ее обратно в упаковку. Желваки Вик заиграли, как бицепсы. Ей пришлось постучать по моему окну перед тем, как я его опустил.

– Какие-то проблемы, патрульный?

Она наигранно опустила взгляд на часы.

– Сейчас 16:37, куда, черт возьми, ты собрался?

Я откинулся на широкую спинку сиденья.

– Черт меня не взял, но ты близка. Я еду домой. – Вик просто стояла и ждала. У нее это отлично получалось – спрашивать и просто стоять и ждать, пока ей ответят. – Ну ладно, позвонил Боб Барнс, говорит, они нашли труп между участком Джима Келлера и Бюро по управлению земельными ресурсами.

Она откинула голову назад и оскалилась.

– Труп они нашли. Тогда я хренов камикадзе.

– Ага, похоже, это тот самый овцецид, которого мы все боялись.

День подходил к концу, и бутылка пива помогла поднять мне настроение. Небо было все еще идеально голубым, но с северо-запада шел целый ряд облаков, который только начал заслонять горы. Ближайшие облака были белыми и пушистыми, но сзади виднелись более темные, от которых на большой высоте точно появится рассеянный снег.

– Выглядишь отстойно.

Я искоса на нее посмотрел.

– Хочешь сама поехать?

– Тебе же по пути.

– Нет, еще дальше, на 137-ю.

– Все равно тебе ближе, тем более, раз уж ты ушел пораньше…

Ветер становился все сильнее. А разговор все затягивался.

– Ну, раз ты не хочешь…

Вик снова на меня зыркнула.

– Ты весь день протирал штаны в кабинете.

– Мне нехорошо, кажется, у меня грипп или типа того.

– Может, иногда надо выходить и заниматься? Сколько ты уже весишь? Сто двадцать?

– Какая ты злая. – Она продолжала на меня смотреть. – Сто тринадцать.

Звучало намного лучше, чем сто пятнадцать.

Вик сосредоточенно уставилась на мое левое плечо, видимо, обдумывая планы на вечер.

– Глен приедет домой поздно. – Она взглянула на себя в зеркало заднего вида и сразу же отвернулась. – Где они?

– 137-я, где-то в километре от старого моста Хадсон, – кажется, разговор налаживался. – В машине Билли.

Вик уже собиралась уходить, но я добавил:

– Они просили захватить с собой пиво.

Она повернулась и постучала по моему пассажирскому окну.

– Если бы я повезла ему пиво, то захватила бы вашу вскрытую упаковку, мистер. Вообще-то у нас в штате действует закон об открытой таре.

Я наблюдал, как от ее размашистой походки от бедра отскакивал пистолет шестнадцатого калибра.

– У меня почти всегда с собой открытый контейнер, независимо от моего состояния.

Она улыбалась, когда захлопывала дверь своей пятилетней патрульной машины. Приятно, когда ты можешь осчастливить коллегу. Я направил свою огромную машину к западной части города, но Вик обогнала с сиреной и мигалками. Она показала мне средний палец, когда проезжала мимо.

Я не мог не улыбнуться. Сегодня пятница, у меня с собой пять бутылок пива, и вечером мне позвонит дочь. Я проехал мимо долины Волф, не обращая внимание на незаконно припаркованные у дороги машины с номерными знаками других штатов. Под конец охотничьего сезона эта сторона равнин превращается в Диснейленд для всех мальчиков с большими игрушками. Но я просто наблюдал, как облака медленно закрывали горы Бигхорн. На верхушках лежал первый снег, и заходящее солнце окрашивало его в лиловый вместо ледяного голубого. Я прожил здесь всю жизнь, не считая учебы в Калифорнии и службы во флоте во Вьетнаме. Во время отъезда я постоянно думал об этих горах и поклялся, что буду смотреть на них каждый день, когда вернусь. По большей части так и происходило.

К тому времени, как я выехал на перекресток, дорогу уже слегка припорошило снегом, он кружился вокруг полыни и пастбища. Когда я остановился у почтового ящика, тени уже были длинными. Там лежало только объявление о распродаже у «Доктора Леонарда», и меня испугало то, что я этим заинтересовался. Я подъехал к дому, минуя оросительную канаву.

Марта выросла на небольшом семейном ранчо недалеко от Паудера и ненавидела жить в городе. Поэтому три года назад мы купили небольшой участок Фонда, а также кучу бревен, которые называют набором, пробурили колодец и установили септик. Мы продали дом в городе, потому что Марта настолько не хотела там жить, что переехала в трейлер, который я одолжил у Генри Стоящего Медведя, владельца «Рыжего пони» и по совместительству моего самого старого друга. К осени мы закончили стройку и подключили отопление. А потом Марта умерла.

Я припарковал машину на гравийной дорожке, достал пиво и прошел по участку грязи, ведущему к двери. Все хотел посадить траву, но снег мешал. Я толкнул дверь и переступил со шлакоблока на фанеру. Здесь еще есть над чем поработать. В доме были стены, но в основном просто каркасы. Если включить свет – висящие голые лампочки, – то освещение лилось сквозь деревянные прутья и рисовало на полу узоры. Электричество еще не провели, поэтому у меня были восемь розеток, подключенных к генератору, и работало все от него. Вода была, но вместо двери в ванной висела занавеска для душа – соответственно, гости у меня появлялись нечасто. Еще в доме стояло пианино моей свекрови, «Генри Ф. Миллер» довоенных времен, на котором я иногда мог что-то забацать, но со смерти Марты я к нему не притрагивался. Все книги были сложены в коробках из-под пива у задней стены, и в позапрошлое Рождество мы с Кади в порыве праздничного оптимизма купили торшер, кресло и цветной телевизор «Сони Тринитрон». Торшер и кресло служили исправно, а вот телевизор – нет. Без тарелки можно было поймать лишь 12-й канал, по которому показывают только черно-белые точки под успокаивающее шипение. Я смотрел его каждый день.

Я опустил телефон на картонную коробку рядом с креслом, чтобы не пришлось вставать, когда он зазвонит. С другой стороны находился переносной холодильник для пива. Затем бросил пальто и шляпу на коробки, включил торшер и сел в кресло с «Доктором Леонардом» на коленях. Я открыл каталог на третьей странице и раздумывал над покупкой чехла из искусственной овчины для всех стандартных кресел. Я взглянул на сложенные бревенчатые стены и попытался выбрать между цветом слоновой кости и каштановым. На самом деле все это не важно. За четыре года мне так и не удалось по-настоящему продвинуться в области декора интерьера. Возможно, мне судьбой предназначено обходиться обычным полиэстеровым акриловым флисом «Доктора Леонарда». Эта мысль была достаточно тревожной, чтобы открыть четвертую бутылку пива, которая была чуть теплее, чем первые три. Я отвинтил крышку, зажав ее между большим и указательным пальцами, и бросил в ведро из гипсокартона – единственную мусорку в этом доме. Я хотел было позвонить Доку по номеру 1-800, но боялся помешать звонку Кади. Она пыталась уговорить меня установить перенаправление вызовов, но я решил, что этого добра мне хватает и на работе, незачем платить за такую же привилегию дома. Я нажал на пульт и переключился с основного четвертого на двенадцатый канал: призрачное шоу. Моя любимая программа – черные капли разного размера передвигались сквозь метель, не производя при этом слишком много шума. Самое оно, чтобы хорошенько подумать.

Я вернулся по проторенной мысленной дорожке к отчету, который лежал у меня на груди, когда Руби вошла в кабинет. Мне даже не нужна была сама папка. Я помнил в ней каждый клочок бумаги. Там есть черно-белая обрезанная фотография – такая же, как и многие другие. С их помощью мы наделяем человека определенным клеймом страдания. «Место для фотографии». Пустой белый фон, нарушенный только тенью электрошнура, потому в нашем округе профессиональных фотографий не делали. В другой ситуации такие портреты могли бы смотреться не так уныло.

Мелисса была северной шайеннкой. На фотографии у нее темная копна густых волос, завивающихся к плечам, но внизу они слегка потускнели, на шее виднелись несколько синяков, а на скуле – ушиб. Я прямо слышу, как появлялись эти травмы. Натренированному глазу ее черты могут показаться слишком мелкими, как лепестки еще не раскрытого бутона. Миндалевидные глаза непроницаемо смотрят в камеру. Я все время вспоминаю эти глаза и эпикантус во внутренних уголках. Никаких слез. Она могла бы стать азиатской моделью в одном из этих до смешного надушенных гламурных журналов, но вместо этого была бедной девочкой, которую притащили в подвал и изнасиловали четверо подростков, наплевавших на то, что у нее фетальный алкогольный синдром.

Три года назад. После бесконечных разбирательств, переразбирательств, подачи и передачи заявлений дело поступило в суд в мае. Я запомнил, потому что начала цвести полынь, и этот запах раздирал мне слизистую носа. Девочка с фотографии ерзала и суетилась на стуле, вздыхала, закрывала глаза руками и пропускала волосы через пальцы. Она скрещивала ноги, садилась на разные стороны и опускала голову лицом вниз на трибуну свидетеля.

– Я запуталась… – это все, что она говорила. – Я запуталась…

В папке есть и другие фотографии, цветные, которые я вырезал из школьного ежегодника Дюран. Я оставил описания, прикрепленные к фотографиям, в качестве глупой шутки: Коди Притчард, футболист, бегун; Джейкоб и Джордж Эсперу, близнецы как по крови, так и по футболу, члены охотничьего клуба и будущие фермеры Америки; Брайан Келлер, футболист, гольфист, член студенческого совета, почетный ученик школы.

Они вставили в девушку метлу, бутылку и бейсбольную биту.

Меня назначили следователем по этому делу, и я знал Мэри Реблинг еще с детства. Мэри – учительница английского в средней школе Дюран, а также тренер женской баскетбольной команды. Она сказала, что спросила Мелиссу Маленькую Птичку об отметинах на лице и руках, но не смогла получить внятного ответа. Позже Мелисса пожаловалась на боли в животе и кровь в моче. Когда Мэри потребовала рассказать, что произошло, Мелисса ответила, что поклялась никому не рассказывать. Она боялась, что мальчиков может это обидеть.

Руби говорит, что со дня суда я достаю эту папку раз в неделю. Она считает, что это ненормально.

По просьбе Мэри Реблинг я пришел в школу во время тренировки по баскетболу. Пока девушки бегали, я снял значок, вытащил наручники и пистолет и спрятал их в свою шляпу за столом. Я сидел в кабинете и играл с карандашами, пока не заметил двух девушек в дверях. В Мэри было сто восемьдесят два сантиметра, и она прямо сказала мне, что пошла со мной на выпускной только потому, что я был одним из немногих мальчиков в классе выше ее. Мэри возвышалась над Маленькой Птичкой и не давала ей отступить, положив руки на плечи Мелиссы. На молодой индианке блестел юношеский пот, и, если бы не синяки на лице и плечах и признаки фетального алкогольного синдрома, она смотрелась бы просто идеально. Я поднял один из карандашей и сказал:

– Не понимаю, как им удается засовывать грифель внутрь.

К моему удивлению, ее лицо помрачнело, когда она задумалась над этим вопросом.

– Наверное, есть такие деревья, которые уже растут с грифелем.

Ее лицо просияло от облегчения, что она смогла разгадать загадку.

– Вы шериф. – Ее голос был таким детским и концентрировал в себе все доверие мира. Меня словно отбросило на двадцать пять лет назад, когда Кади по субботам смотрела «Полицейские – наши друзья» в «Улице Сезам».

– Да, он самый. – Она обвела меня взглядом от ботинок с закругленными носками до спутанных серебристых волос, которые точно торчали во все стороны.

– Синие джинсы.

Мы были третьим округом в Вайоминге, где синие джинсы считались за униформу, но у нас правоохранительные органы обычно сидели в транспорте, так что городское население редко видело нас ниже пояса.

– Да, в ширину такие же, как и в длину.

Мэри попыталась подавить смех, и Мелисса посмотрела на нее, а потом снова на меня. Такие проблески чистой любви увидишь нечасто, ведь умные люди хранят ее в себе на черный день. Я начал вставать, но потом передумал.

– Мелисса, твой дядя – Генри Стоящий Медведь? – я решил, что лучше начать с какой-то личной связи.

– Дядя Медведь. – Улыбка на ее лице была просто огромной. Генри был одним из самых недооцененных пророков и лично заинтересованных людей, которых я когда-либо знал.

Я жестом попросил ее сесть напротив и закатал левый рукав рубашки, чтобы показать едва заметные перекрестные шрамы на левой руке.

– Однажды я играл в бильярд с твоим дядей Медведем в Джимтауне и поранился…

Девушка округлила глаза, когда села на стул напротив меня, и инстинктивно потянулась, чтобы дотронуться указательным пальцем до мраморной плоти моего предплечья. Ее пальцы были прохладными, а ладони до странности лишены всяких линий, будто ее судьба еще не была определена. Я медленно потянулся через стол, скользнул ладонью под подбородок девушки и приподнял, чтобы подчеркнуть сильный ушиб на линии скулы.

– У тебя тоже есть ранения. – Она коротко кивнула, тем самым освободив лицо, и опустила глаза на рабочий стол, где лежало письмо о президентской награде за физическую подготовку. – Как это произошло?

Маленькая Птичка прикрыла ушибленную челюсть, быстро повернувшись в сторону, а потом бросила косой взгляд на Мэри.

– Мелисса, я не хочу никому причинять вред, но еще хочу, чтобы никто не причинял вред тебе. – Она кивнула и начала мягко раскачиваться взад-вперед, крепко зажав руки между ногами. – Тебя кто-то обидел?

Девушка не отводила взгляд от стеклянной поверхности стола Мэри.

– Нет.

Я изучал отражение Мелиссы и пытался представить ее такой, какой она должна была быть. Мелисса относилась к сильным, ясноглазым шайеннам из северной резервации, а предки ее матери были кроу. Я силился вообразить, как выглядела бы Мелисса, если бы мать не отняла у нее искру любопытства из глаз, когда употребляла слишком много коктейлей из дезинфицирующего «Лизола» и дешевого спирта во время беременности. Мелисса должна была быть прекрасной индианкой, стоящей на холмистых, поросших травой холмах Литтл-Бигхорна, протянув руки к свободному, безопасному будущему. Когда я поднял глаза, то подумал, что девушка прочитала мои мысли, увидела ту же картину. Она перестала раскачиваться и смотрела на бриллиантовые застежки моей рубашки.

– Было романтично, – спокойно сказала Мелисса, будто эмоции сделают ее заявление менее важным. Она снова перевела глаза на стол.

Я откинулся на спинку стула, позволив кончикам пальцев оставаться на краю срезанного стекла.

– Что было романтичным, Мелисса?

– Прогулка, – ответила она столу.

Пиво кончилось, Кади так и не позвонила, и я отказался от чехла «Доктора Леонарда», который мог бы спасти будущий продуманный интерьер дома. Мне нужны еще пиво и какая-нибудь компания, поэтому я с силой надел шляпу, плотно застегнул куртку из овчины и шагнул в горизонтальные снежные вихри, вылетающие из-за угла дома. Самое время проехать километр по мощеной дороге до «Рыжего пони». Я немного постоял на досках, прислушиваясь к чему-то выше ветра – всего в десяти метрах от земли хлопали крылья, и гуси предупреждающе кричали друг другу, пока летели на юг. Может, они отправлялись слишком поздно. И, может, не они одни.

Вдалеке виднелись очертания скачущего неонового пони в темноте и нескольких грузовиков, припаркованных на гравийной стоянке. Подъехав ближе, я заметил, что в самом баре не горит свет, и меня накрыла паника при мысли о том, что за пивом придется ехать обратно в город. Я припарковался и разглядел в затемненном окне движение нескольких фигур. Пробки выбить не могло, ведь красный неоновый пони все еще скакал на моем капоте и лобовом стекле. Я пробивался сквозь ветер, чтобы дойти до стеклянной двери бара, и только чудом не столкнулся с владельцем и директором «Рыжего пони» – Генри Стоящим Медведем.

Мы с Генри знали друг друга с начальной школы, когда подрались у питьевого фонтана, и он расшатал два моих зуба хуком слева, которому научился на Блэк-Хиллс. Мы постоянно соревновались в силе с самого детства и до старшей школы, а потом я закончил университет Калифорнии, из-за чего снова стал годен, попал в армию и уехал во Вьетнам. Генри незаинтересованно попытался оценить образовательную систему белых в Беркли и успел понять, что она ему не нужна еще до того, как КОВПВ наградило его оплаченным четырехлетним отпуском в Анкхе. Именно там Генри признал, что окончательно понял суть белых – они способны убивать как можно больше людей самыми эффективными способами.

По возвращении в Штаты Генри пытался поступить в колледж, но быстро понял, что больше не может слушать лекции. В семидесятых он вернулся к политике и следующие десять лет был в сердце каждого движения коренных американцев. Но придя к выводу, что революция – это дело молодых людей, Генри вернулся в округ Абсарока на похороны бабушки, которая его вырастила, и раздобыл где-то деньги, чтобы вместе с Фондом превратить старую станцию Синклер, единственное общественное здание Кроссроудс, в своеобразный бар, который потом назвал «Рыжий пони». Генри просто обожал Стейнбека. Фонду было выгодно открыть бар – хотя бы для того, чтобы уберечь конференц-залы с восточными коврами от заляпанных дерьмом резиновых сапог местных жителей.

Мы посмотрели друг на друга, и на его лице отразилась тень самоуничижения, которая обычно таила за собой какой-то скрытый смысл.

– Пива, Тонто? – спросил он, протягивая мне открытую бутылку и проходя мимо с чем-то вроде монтировки в другой руке. Я заглянул через бильярдную в сам бар и разглядел около восьми человек на табуретах, очерченных флуоресцентным светом пивных холодильников. Это много. Я сделал глоток и последовал за ним в дальний конец комнаты, где Генри, видимо, собирался уродовать стену. Прислонившись к ней, Генри просунул плоский конец монтировки за деревянную панель, из которой состояла внутренняя отделка бара.

– Ты опять забыл оплатить счета? – он на мгновение замер, чтобы бросить на меня презрительный взгляд, а потом навалился всеми ста килограммами на монтировку, чтобы вырвать панель вместе с гвоздями, и вскоре та с грохотом свалилась у наших ног. Я наклонился, чтобы осмотреть кольцевые отверстия в штукатурке, которые раньше прятались за панелью. Лицо Генри оставалось бесстрастным, как и всегда.

– Черт. – Он без слов просунул монтировку под следующую панель и сорвал ее на пол. То же самое. – Черт.

Я решил, что самое время спросить.

– У тебя ремонт, или мы ищем что-то определенное?

Генри махнул на стену рукой одновременно спокойно и угрожающе.

– Блок предохранителей.

– Ты заделал его панелью?

Очередной взгляд исподлобья.

– У меня хотя бы есть стены.

Генри был одним из избранных, кому довелось побывать у меня дома. С его заявлением сложно было спорить.

– Я тут подумал купить чехол для кресла из искусственной овчины.

За это я получил долгий взгляд.

– Ты пьян?

Я обдумал вопрос.

– Нет, но я над этим работаю. – Он хрипло хохотнул и отодрал новую панель; у наших ног уже образовывалась кучка.

– Черт. – Генри сунул монтировку под следующую панель. – Кади звонила?

– Нет, чертовка.

– Хм… Она звонила мне. – Он снял панель, за которой скрывался старинный блок предохранителей. – Есть.

– Что? – повернулся я к Генри.

Он постучал по маленькой металлической дверце и глянул на меня.

– Блок предохранителей.

– Кади тебе звонила? – Его глаза были темными и ясными, и дальний от меня частично скрывался за большим носом, который был сломан как минимум трижды, и один раз мной.

– Да.

Я попытался сдержаться и казаться небрежным, но Генри застал меня врасплох и прекрасно это понимал.

– Когда она звонила?

– Ну, не так давно… – У него небрежность получалась гораздо лучше.

Он указательным пальцем открыл маленькую металлическую коробочку с четырьмя предохранителями, которые выглядели так, будто застали Эдисона еще ребенком. Металл сзади проржавел, став жертвой давней протечки крыши. Провода вокруг прогнили, раскрывая потрепанные черно-зеленые завитки также проржавевшего кабеля. Четыре предохранителя были покрыты толстым слоем пыли и окружены гнездами со странным налетом из белых и зеленых кристаллов. Было похоже на две пары сердитых глаз в стене, которые только и ждали, как бы пустить 220 вольт во все, что к ним приблизится.

Генри положил руку на неровную поверхность штукатурки в том месте, где разобрал бо́льшую часть стены, и навалился на нее всем весом. Другой рукой он откинул через плечо волосы цвета воронова крыла, слегка тронутые серебром, которые доставали до поясницы.

– Один из четырех, шансы неплохие.

– Она не говорила, что позвонит мне?

– Нет. И вообще… – Он ощетинился, изображая негодование, и показал на блок. – У меня тут серьезное дело.

Я попытался помочь.

– Там есть маленькие щитки, по ним понятно, что выбило.

Генри наклонился, заглядывая в блок.

– Не то чтобы я не доверял твоим ремонтным навыкам, хоть я и знаю, что у тебя их нет, – он аккуратно стер пыль с четырех предохранителей, – но они все черные.

– А запасных у тебя нет?

– Конечно же нет. – Он достал пачку пенни, спрятанную в нагрудном кармане рубашки. – Зато есть это.

Генри улыбнулся, как койот – эта самая улыбка могла приструнить задиристых рядовых, вызвать холодок по спине у офицеров во Вьетнаме, а обычно умных женщин – заставляла сесть поближе, за бар. Ему дашь палец – откусит руку.

Я с большим опасением наблюдал, как его пальцы начали выкручивать один из ржавых предохранителей из проржавевшего зеленого отверстия. Мышцы на его предплечье извивались, как змеи под обожженной солнцем землей. Насколько мне известно, Генри никогда в жизни не приходилось таскать тяжести, но в нем все равно чувствовался дух воина, и его выдавали лишь ненатренированные бицепсы. Когда его усилия возымели плоды, а стеклянная ручка повернулась, остальная часть здания погрузилась во тьму.

– Черт.

Из бара донесся хохот, пока мы пытались разглядеть друг друга во тьме.

– Видимо, это был не тот.

Генри вздохнул, вернул предохранитель на место, и свет от холодильников снова озарил дальнюю комнату. Посетители вяло захлопали.

– Она ничего не говорила о звонке. – Он все еще смотрел на блок; теперь его шансы значительно выросли.

– А о чем говорила?

– Да ни о чем особенном. Мы обсуждали тебя.

– Что именно?

На протяжении всего разговора Генри не прекращал изучать блок предохранителей с полуулыбкой, которая свидетельствовала о том, что он не воспринимал серьезно ни электрический кризис, ни мою семейную жизнь. У Кади и Генри были симбиотические, дружеские отношения, благодаря которым она начала вести квази-богемный образ жизни. Кади профессионально играла в бильярд и дартс, изучала историю коренных американцев в Беркли, несостоявшейся альма матер Генри, потом поступила на юридический факультет Вашингтонского университета и теперь работала адвокатом в Филадельфии. Большую часть времени вместе они перешептывались, показывали на меня пальцем и хихикали. Меня тревожила сама мысль о том, что они сговорились на расстоянии, но раз в этом замешана еще и Руби, что-то точно не так.

Выбрав предохранитель по диагонали от первого, Генри протянул руку и смело повернул. Красные неоновые лошадки, радостно скачущие по припаркованным снаружи машинам, исчезли под одобрительные возгласы из обители арахиса. Генри не отреагировал, и я не понял, заметил ли он.

– Там пони…

– Черт.

Он снова ввинтил предохранитель. Неоновый скакун замер, а затем запрыгал по капоту Пули. Шквалы ветра стихали, плохая погода решила отправиться дальше по тропе Бозмен к железнодорожным путям. В баре царил какой-то необъяснимый уют благодаря приглушенному свету холодильников, просачивающемуся сквозь щели в перегородке. Отголоски бесед служили фоном для пейзажа, который теперь покрылся снежинками.

– Так что вы обсуждали?

Генри сердито постучал указательным пальцем по одному из предохранителей.

– Она переживает, что ты до сих пор в депрессии.

– Из-за чего?

Он посмотрел на меня, но потом передумал и снова повернулся к блоку. Я оттолкнулся от стены и аккуратно зашагал через панели, разбросанные по полу.

– Мне нужно еще пиво.

– Ты знаешь, где оно. – Я уже начал поворачиваться, но Генри задержал меня, снова постучав по одному из оставшихся двух предохранителей. – Ты ведь прямо убиваешься в неизвестности, да?

Я скорчил гримасу, поставил пустую бутылку на край бильярдного стола и нагнулся, чтобы поднять одну панель. Затем расставил широко ноги и схватился двумя руками за деревяшку на плече. После такой выходки на меня недоверчиво уставились.

– Ты мне врежешь, если меня тряхнет током?

Я пожал плечами.

– Для этого и нужны друзья. К тому же, я хочу узнать, есть ли в этом округе человек, которому не везет еще больше, чем мне.

– Пока что нет.

Генри открутил предпоследний предохранитель, и, к нашему удивлению, ничего не произошло. Мы оба огляделись в поисках пропавшего света и прислушались, не затихли ли холодильники, обогреватели или вентиляторы. Генри задумчиво уставился в потолок.

– Ну, мне хотя бы не пришлось бить тебя панелью.

– Да, но теперь нужно провернуть трюк с пенни. – Он вытащил монетку из бумажной упаковки и поднял ее так, чтобы я увидел.

– Где ты нахватался этой фигни, Кемосабе?

– Ты ни разу так не делал?

Я осторожно опустил панель с плеча, чтобы не задеть гвозди.

– Нет. – Теперь наступила теоретическая часть проекта, поэтому Генри подошел ко мне и тоже оперся на бильярдный стол. – А ты?

Он скрестил руки на груди и задумался о платежном средстве с самым низким показателем.

– Нет, но я слышал, что так можно.

– От кого?

– От стариков вроде тебя.

– Я даже не на год старше тебя.

Генри пожал плечами и прочел надпись:

– «На Бога уповаем». Я хотел использовать старые добрые пять центов, но ток проводится через медь, это я точно знаю.

Я со стуком кинул панель на пол.

– Я знаю ровно столько, чтобы охренеть как этого бояться. Что, обязательно заниматься этим сегодня? – Он скорчил рожицу. – В смысле, холодильники работают, обогреватели – тоже, даже лошадь горит…

– Пони.

– Да пофиг.

Генри вздохнул и заглянул в бар.

– Только если кто-то захочет сыграть в бильярд.

– Твоя жизнь стоит игры в бильярд? – пихнул его плечом я.

Он на мгновение задумался.

– Видимо, так и есть, – Генри положил пенни на выставленный ноготь большого пальца. – Орел – рискнем, решка – идем к остальным в темноту.

Я кивнул, и он подбросил монетку в мою сторону – я не поймал, поэтому она свалилась в кучу с панелями. Мы уставились друг на друга.

– Я не знал, что надо было ловить.

Он вытащил вторую монетку из пачки.

– Не переживай, их тут еще сорок девять штук. Уж одну ты точно поймаешь.

Генри подкинул следующую монетку, и я выхватил ее в воздухе и положил на тыльную сторону ладони. Вторая ладонь какое-то время продолжала накрывать пенни, пока я накалял напряжение.

– Убиваешься в неизвестности?

– Не совсем, потом мы будем подкидывать монетку, чтобы решить, кто будет засовывать пенни в блок. – Я раскрыл монетку и поблагодарил Бога, на которого мы уповаем, что там была решка.

– Идем, куплю тебе колу.

Я неторопливо последовал за Генри, пока тот шел к остальным у бара. Стены были увешаны работами разных художников, которым Фонд давал место жительства. Картины были очень разными, но каждая напоминала мне о человеке, занимавшем соседний стул, а с художниками всегда интересно разговаривать, если ты готов обсуждать их искусство.

В углу бара собралась небольшая группа, лишь слегка озаряемая единственным источником тусклого света. Пара бродячих охотников, все еще облаченные в камуфляж и оранжевые жилеты; видимо, олени в этом году носили синее. Я узнал Бака Морриса, одного из местных ковбоев, который отвечал за крупный рогатый скот Фонда. Его было легко заметить из-за шляпы – потертый от непогоды «Резистол», который какой-то нефтяной чиновник предложил купить за 250$. Все говорили, что тогда Бак опоздал на пароход. Молодой человек рядом с Баком был одет в потрепанную джинсовую куртку, а черты лица сразу же выдавали в нем шайенна. Видимо, он из другого округа, потому что я его не знал.

Следующим был Роджер Рассел, электрик из Паудера в южной части округа, который приехал сюда, чтобы расширить бизнес. Терк сказал, что Роджер был паршивой овцой в семье и расклеил листовки по всей округе: «Радуйся, Паудер, мы решим все твои проблемы». Я задумался, почему мы с Генри ставили на кон свои жизни, когда в соседней комнате находился эксперт.

Напротив него сидела та, что, наверное, и привела сюда Роджера. Вайоминг был у Вонни Хайес в крови; ее дед владел двенадцатью тысячами гектаров земли. Мы с Вонни общались в детстве, но потом ее отец совершил самоубийство, Вонни отправили в интернат, а затем искусство перетянуло ее на восток на несколько лет, где она стала профессиональным скульптором. Уже позднее Вонни вернулась, чтобы заботиться о пожилой матери. Они с Мартой заведовали библиотекой и участвовали в нескольких общественных проектах округа, и одним летом моя дочь помогала Вонни по дому. После смерти Марты Кади пыталась свести нас с Вонни, к чему мы оба отнеслись с юмором и откровенным флиртом. Я мог разглядеть Вонни даже в тусклом свете – резкие черты лица, волчьи глаза и волосы цвета песка, как всегда забранные в пучок.

Я облокотился на барную стойку рядом с Вонни и слегка пихнул Роджера, выставляя свой солидный зад.

– Господи, Родж, – я оглянулся в темноте, – ты что, не понял, что у нас проблемы с электричеством?

Он медленно поставил свою выпивку на стойку и отодвинул ее кончиками пальцев.

– Я… на пенсии.

Генри встал по ту сторону стойки, протянул мне пиво и наклонился к Роджеру.

– А что насчет этой фишки с пенни?

Роджер перевел взгляд на него, задумавшись над ответом. А я же повернулся к Вонни.

– Боже, какие люди сидят тут в темноте.

Она сделала глоток своего шенен блан. Генри всегда хранил для нее в холодильнике бутылку белого вина. Я давно хотел попросить у нее попробовать, но так и не набрался смелости. Ее глаза мягко замерцали, а уголки губ образовали теплую, но грустную улыбку.

– Привет, Уолтер.

Генри уже давно научился разговаривать с пьяницами, поэтому продолжил:

– Есть такие старые большие предохранители; если засунуть туда пенни, то они проведут ток?

Роджер рассмеялся.

– Да, это возможно, как возможно и то, что так ты расплавишь всю дешевую проводку в этой дыре и сожжешь нас всех заживо.

Я почти что прислонил Роджера к стойке, чтобы он не потерял равновесие во время разговора, взял свободный стул у края бара и сел между Роджером и Вонни.

– Вонни… – Ее глаза раскрывались немного шире, если ты обращался к ней напрямую, а потом прикрывались, будто она запоминала то, что ей говорили, и обдумывала это.

Я уже начал вспоминать, почему она мне нравилась, и продолжил:

– Видишь этого языческого красного дьявола за стойкой? – Ее взгляд на мгновение упал на Генри, а затем вернулся ко мне. – Они с Кади плетут какой-то заговор против меня.

Ее глаза снова округлились, и она второй раз повернулась к Генри.

– Это правда, Медведь? – Меня раздражало, что все местные женщины спокойно обращались к нему по имени.

– Этот белый несет какую-то хрень, – кивнул он в мою сторону.

Теперь мы словно в сериале. Я был Рэндольфом Скоттом, а он… не знаю, таким громадным индейцем, которого либо избили, либо убили к концу третьей серии.

– Это правда, он прошел государственную подготовку для участия в подобных тайных операциях.

Я указал на рамки на стене за баром, среди которых была обгоревшая карта Северного и Южного Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. На этой карте были медали Генри из спецназа, «Пурпурное сердце», «За выдающуюся службу», «За храбрость» из Вьетнама и еще за несколько кампаний. Еще там висели черно-белые фотографии Генри с командирами пехотных взводов и его товарищем по службе Ло Чи, которого он перевез в Лос-Анджелес. Там даже была фотография со мной – мы были одеты в самые уродливые на свете гавайские рубашки в Сайгоне, во время трехдневной увольнительной в 1968 году.

– Видишь все эти медали на стене? На войне его обучили действовать всем на нервы. Обычный солдат вроде меня ни за что не сможет противостоять такой закаленной в боях занозе в заднице.

Мало кто знал темную историю группы спецназа, действовавшей за пределами Лаоса, но цифры говорили сами за себя: на каждого погибшего американского солдата приходилось по 100–150 вьетнамских военных. Медведь был деталью в одной из самых эффективных машин для убийства по обе стороны войны.

Лицо Генри приподнялось и наклонилось в сторону, когда выставленная рука приняла на себя вес его головы.

– Простой солдат? За время войны он всего лишь раз был близок к настоящей драке – когда проводил со мной три дня в Сайгоне. – Потом он заговорил шепотом, но я был почти уверен, что кроме меня этого никто не услышал. – Кроме Тета…

Я позволил Генри выбивать из Роджера бесплатную консультацию по починке электричества, а сам снова переключился на Вонни. Она смотрела в стеклянные глаза одной из антилоп за стойкой бара.

– Они красивые, – сказала она, не отводя взгляд. – Как думаешь, они чувствуют боль так же, как и мы?

– Нет.

– Правда? – повернулась она ко мне с явным раздражением.

– Правда.

На секунду Вонни продолжила смотреть на меня, а потом перевела разочарованный взгляд на бокал с вином.

– Значит, ты считаешь, что они не чувствуют боль.

– Нет, я сказал, что они не чувствуют боль так, как мы.

– А. – Улыбка медленно вернулась на место. – Я уж подумала, что ты стал идиотом.

– Нет, сыном кузнеца.

Улыбка так и не спа́ла, и Вонни кивнула.

– Раньше ты приходил к нам со своим отцом… Ллойдом.

– Его имени уже никто не помнит. – Я внимательно следил за ней.

– Мне кажется, он нравился моей маме.

– Очередной Лонгмайр на поприще обольщения. Иногда я помогал ему подковывать лошадей, когда был совсем маленьким. Мне казалось, что это больно, поэтому я спросил.

– И что он ответил?

– Папа часто сыпал библейскими изречениями, но тогда он сказал, что скот не чувствует боль так, как люди. Это цена за то, что мы можем думать.

Вонни снова глотнула вина.

– Приятно осознавать, что из всех животных мы чувствуем боль сильнее всех.

Я прикрыл глаза и посмотрел на нее.

– Это что, сарказм с Восточного побережья?

– Нет, это восточная жалость к себе.

– А. – Мне уже приходилось наступать себе на горло. Я умело и с ходу заводил подобные беседы, но они очень быстро меня утомляли. Сначала я их поддерживаю, но потом становится все труднее.

Вонни накрыла мою руку своей, и мне показалось, что я никогда в жизни не ощущал таких горячих ладоней.

– Уолтер, у тебя все хорошо?

Начиналось всегда с этого – с прикосновения и добрых слов. Раньше я чувствовал жар в области глаз и спертость дыхания, но теперь осталась только пустота. Предохранители желаний давно сгорели, и их не спасут никакие пенни.

– Так ты правда хочешь поговорить?

– Ну да, нам все равно больше нечем заняться.

Ее глаза были такими грустными, такими открытыми, поэтому я наклонился ближе и сказал правду:

– Я… почти никогда ничего не чувствую.

Она моргнула.

– Я тоже.

Картина словно в кино – я поворачиваюсь к другу в окопе и спрашиваю, сколько у него осталось патронов. У меня еще две обоймы, а у тебя?

– Я знаю, что у меня есть дела, но мне просто не хватает энергии. В смысле, я уже три недели хочу перевернуть подушку.

– Понимаю… – Вонни отвернулась. – Как Кади?

Вот он я, плыву по Тихому океану жалости к себе, и Вонни кидает мне спасательный круг, чтобы я не опозорился. А все из-за тебя, бармен…

– Отлично. – Я перевел взгляд на Вонни, чтобы убедиться, что ей действительно интересно. Так и было. – Уже освоилась в Филадельфии.

– Она всегда была особенной.

– Да, это правда. – Какое-то время мы сидели молча, пока мой пожар родительского самодовольства медленно успокаивался до мягкого свечения дружеской беседы. Рука Вонни до сих пор покоилась на моей, когда зазвонил телефон.

– Похоже, она тебя нашла. – И рука пропала.

Я наблюдал за тем, как Генри дождался второго звонка – его телефонная фишка – и схватил трубку.

– В «Рыжем пони» очередной прекрасный вечер и непрерывная светская беседа, чем могу помочь? – Его лицо скривилось в одну сторону, будто говоривший только что ему врезал. – Да, он здесь.

Генри протянул провод через весь бар и передал мне телефон. Его взгляд не отпускал мой.

Одной рукой я уложил трубку между подбородком и плечом, а другой поднес бутылку к губам, чтобы сделать глоток.

– Привет, цветочек…

– Привет, идиотина, – сказал голос на другом конце. – Это не дохлая овца.

Я замер, чувствуя, как мир слегка накренился, но затем взял себя в руки и понизил голос:

– Что у нас?

Все посетители бара уставились на меня.

В голосе Вик звучали неведомые для меня ранее нотки – что-то похожее на возбуждение, скрываемое за деловой скукой.

– Мужчина, белый, около двадцати одного года… одно входное отверстие, похоже на 7,62×63.

Я потянулся, чтобы потереть глаза, заметил, как дрожит моя рука, и убрал ее в карман.

– Ладно… позвони в магазин, пусть пришлют Маленькую леди.

Последовала короткая пауза, и я прислушался к помехам на 137-й линии, подключенной к телефону в Дюране.

– А кассиров не надо?

– Нет, только упаковщиков. У меня надежный персонал.

Вик рассмеялась.

– Это ты еще ничего не видел. Сраные овцы тут по всему прошлись; думаю, некоторые даже съели часть его одежды. А еще он весь в дерьме.

– Класс… У моста Хадсон. Мигалки включены?

– Да. – Она ненадолго замолчала, и я снова слушал помехи. – Уолт?

Я уже начал убирать телефон.

– Да?

– Привези пива тихому Бобу и Билли.

Такое я услышал впервые.

– Обязательно. – Я снова начал опускать трубку.

– Уолт?

– Что?

– Это Коди Притчард.

2

Труп, как ничто другое, может заставить почувствовать тебя… ну, отстраненно. Наверное, парни из крупных городов, которым приходится записывать по сорок-пятьдесят убийств в год, уже привыкли к этому, но я – нет. За долгую жизнь бок о бок с дикими животными и скотом я уже давно понял, что механика смерти довольно проста. Есть целая религия, строящаяся на этом переходе, последнем шаге, после которого из вертикального существа ты превращаешься в горизонтальное. Вчера ты был никем, а сегодня ты почетный покойник с обернутыми в мешки руками. Я оберегал остатки моей человечности, нелепо притворяясь живым и до глупости уверенным в себе, будто я три метра ростом и пуленепробиваемый. И хоть я иду долиной тени, я буду жить вечно. И даже если нет, я точно не стану бесхозным трупом в штате Вайоминг, обосранным овцами.

Мы почти закончили работу – оцепили и осветили территорию, сделали фотографии. В присутствии усопших в людях вспыхивает какая-то самоуверенность, что-то типа «ты мертв, а я вот – нет». По какой-то причине туши таких же животных, их пустые смертные оболочки пробуждают худшие мои черты, и мне начинает казаться, что я умею шутить.

– Можно сформировать поисково-спасательный отряд из овец. – Я отковырял засохшее дерьмо от штанины и вытащил его из-под ногтей. – Я так понял, что овцы согласны и в бурю работать. Заодно избавимся от этого молочая.

Я оглянулся на заледеневшее желтоватое растение, погрызенное блеющими свидетелями, которых теперь оттеснили в загон у подножия холма. Я простоял тут уже девять часов, и солнце начало рассеивать серые глыбы восточного горизонта. Место преступления представляло собой небольшое углубление у холма, похожего на венец.

– Что думаешь?

Ти-Джей вздернула бровь, выглядывая из-за своего планшета.

– Коди Аллен Притчард. – Она опустила бровь и перевела взгляд на охотничью лицензию и удостоверение личности, прикрепленные сверху документов. – Дата рождения: 01.08.81. Запоминается.

Коди был не в лучшем виде. Тот, кто убил его, сделал это одним выверенным выстрелом. Со спины выглядело так, будто кто-то просверлил между лопаток Коди идеальное отверстие; спереди же казалось, что по нему проехалась карета. Труп лежал лицом вниз, конечности естественно вытянуты, руки по бокам ладонями к бледному небу. Меня подмывало посмотреть, короткая ли у Коди линия жизни, но его руки были уже в мешках. В отдел забрали зеленую шляпу «Джон Дир» с регулируемым ремешком и нетронутый «Винчестер» 30–30 94-й модели, найденный рядом с телом. Одежда Коди была в плохом состоянии, даже учитывая, что через него прошло больше десяти кубических сантиметров свинца со скоростью семьсот пятьдесят метров в секунду. Овцы тоже знатно его потрепали. Оранжевый жилет был порван в местах, где они пытались его съесть, рукава фланелевой рубашки превратились в лоскуты, даже ботинки выглядели так, будто их погрызли. Затем овцы на нем поспали, забирая себе последнюю энергию покойного Коди Притчарда, пока его тело остывало. И наконец, к большому неудовольствию криминалистов, труп был обосран.

Я махнул на овец у холма.

– Полагаю, вам надо допросить свидетелей.

Ти-Джей Шервин была начальницей лабораторного отдела уголовных расследований уже около семнадцати лет. Я всегда называл ее Маленькой леди, хотя в правоохранительных органах Вайоминга у нее было множество других кличек: Сучка на колесах, Злая ведьма Запада и Леди-мешок. Последняя кличка намекала на ее отдаленный от остальных отдел уголовного розыска – переоборудованный продуктовый шайеннов, который теперь все называли «магазин». Следовательно, криминалистов нарекли упаковщиками, а следователей по уголовным делам – кассирами.

На первой же встрече с Ти-Джей она сообщила мне, что я отношусь к тому типу динозавров, которых она лично собирается уничтожить, то есть выгнать с работы. Шли годы, мы вместе раскрывали дела, и я так и остался динозавром, но перешел в число любимчиков.

– Ну, какие мысли? – Она наконец опустила планшет.

– Он не похож на оленя, – рассмотрел я Коди еще раз.

– Уолт, давай только без вот этой фигни типа «Да подумаешь». Это один из тех парней, что был вовлечен в дело по изнасилованию два года назад. – Ти-Джей буквально провела меня за руку через расследование изнасилования Маленькой Птички и открыла для меня мир секретеров, мазков и гинекологических осмотров.

– Ну да, он точно не был ангелом. Надо проверить все записи, надеюсь, наткнемся на какого-нибудь идиота из Миннесоты, которому захотелось пострелять.

– Думаешь, это не несчастный случай?

Я ненадолго задумался.

– Как я уже сказал, парень не был святым.

– У тебя предчувствие?

Я только хотел затереть ей старую как мир лекцию по праву, но передумал.

– Нет.

Когда мы вернулись, упаковщики уже убрали Коди в мешок и положили на носилки; некоторые все еще складывали улики в пакеты. Один парень как раз опускал в пластиковый конверт орлиное перо. Он поднял голову, когда мы подошли.

– Похоже, беднягой кто только не обедал.

Ти-Джей повернулась ко мне.

– Уолт, ты будешь главным в этом деле?

– Ты про то, потащусь ли я с вами в этой старинной повозке пять часов до магазина?

– Да.

– Нет. – Я указал на несколько машин, у которых Вик складывала фотоаппарат. – У подножия холма стоит немного взволнованный, но квалифицированный главный следователь.

Ти-Джей улыбнулась. Вик ей нравилась.

– У нее сейчас есть какие-то дела?

– Ну, сегодня она развешивала рождественские украшения, но так уж и быть, я отпущу ее на пару дней.

– Еще даже не День благодарения.

– Так решил городской совет.

Мы последовали за трупом туда, где собралась остальная часть нашей маленькой оперативной группы. Кто-то принес термосы с горячим кофе и несколько коробок пончиков. Кофе я взял, но пончики я не ем. По другую сторону машины стоял Джим Фергюсон, один из моих заместителей и руководитель поисково-спасательной службы, и я спросил, нашли ли они что-нибудь во время обыска. Его рот был полон начинки, но в мычании явно слышалось «нет». Потом я сообщил ему, что найму овец вместо его людей.

– Мы осмотрели триста метров, но было темно. Как только все выпьют кофе и поедят пончиков, мы пойдем снова. Думаешь, где-то остались патроны?

– Надеюсь.

Я забрал кофе и отошел в ту сторону, где на откидном борте сидели Ти-Джей и Вик. Они рассматривали что-то из улик, и я надеялся, что пойму тему их разговора.

– Один выстрел в центр, грудина почти не пострадала. – Вик подняла пакет к солнцу и посмотрела на маленький кусочек металла. – Черт, не знаю.

Ти-Джей похлопала ладонью по месту сбоку от нее, и я сел. Вик продолжила:

– Похожа на ружейную. Может, 12 калибр или больше.

– Базука?

Она опустила пакет и встретилась со мной взглядом.

– Ты меня выгоняешь?

– Ага, – кивнул я.

– Почему?

– Потому что ты заноза в заднице.

– Иди к черту.

– Еще и ругаешься.

Вик отдала пулю в пакете Ти-Джей.

– Ты застрянешь с Терком.

– Ну, может, мы вместе развесим рождественские огоньки. – Вик фыркнула и поправила оружейный пояс. – К тому же, ты забываешь об этих неведомых внеземных технологиях. Теперь можно быстро передавать информацию.

Потертое золото непрерывно следило за мной.

– Ты будешь там не дольше двух дней. Вряд ли понадобится больше, чтобы собрать всех подозреваемых. – Хоть я и был стариком, но кое-чему научился, так что логичнее всего мне было работать с людьми.

Вик ткнула меня в живот. Ее палец попал в одну из моих складок, и она тыкала с каждым словом, чтобы делать на них акцент.

– Если поисковики ничего не найдут, ты позвонишь Омару?

– И это еще одна причина, почему тебе надо уехать – ты не любишь Омара.

– Будь осторожен, хорошо? – ткнула она меня снова.

Из уст Вик это звучало крайне странно, но я воспринял как проявление заботы и пихнул ее в плечо.

– Я всегда… – Но она оттолкнула мою руку.

– Я серьезно. – У Вик были недобрый, но честный взгляд, который она редко отводила. Мне такое только на руку. – У меня странное предчувствие.

Я оглянулся на заросли полыни и заметил, как солнце выбралось из плена красных холмов.

– Ну, у тебя будет пять часов, чтобы обсудить с Ти-Джей женскую интуицию.

На этот раз она ткнула больнее.

Я задержался на месте преступления до окончания второго осмотра – сидел на Пуле и заполнял отчеты. Ферг подошел ко мне с чашкой кофе и новым пончиком.

– Нашли что-то?

К счастью, в этот раз я попал в перерыв между жеванием.

– Нет. Сплошные тропинки и овечье дерьмо.

– Есть подозрительные тропинки?

– Нет даже подозрительного дерьма. Там как будто скотный двор.

Я задумался о том, что жертву убивают лишь раз, а место преступления может умереть тысячью смертей. Оставалось надеяться, что вся полезная информация, которую можно было выудить из этой крошечной дыры, уже отправлялась в пакетах в отдел. Мотив – это, конечно, хорошо, но если не узнать «как», то выяснить «кто» будет практически невозможно. У меня было неприятное предчувствие, что придется звонить Омару.

По дороге к Притчардам я вспоминал мою последнюю встречу с живым Коди. Он был коренастым парнем – идеальная фигура для защитника – с кудрявыми светлыми волосами и голубыми глазами. Лицом он пошел в маму, характером – в папу, а мозгами – ни в кого. Мне три раза пришлось иметь с ним дело; изнасилование было последним. Коди завоевал расположение местных коренных американцев, когда его процитировали в газете Шеридана: «Ну да, она отсталая краснокожая, но она сама напросилась».

Притчарды жили на окраине Дюрана, и к тому времени, как я туда добрался, на пороге дома стояло уже восемь или девять машин. В маленьких городках новости разлетаются быстро. Когда я выключил двигатель, осознание того, что мне предстоит сделать, сбило меня, как товарный поезд. Как сказать родителям, что их ребенок мертв? Они точно уже что-то слышали, но мое заявление будет официальным. Я позволил себе глубоко вздохнуть.

Рядом с Пулей кружили ласточки. Видимо, я потревожил и их семью. Наверное, у меня сегодня такой день. Я не спал уже больше двадцати четырех часов. Ночью работать легко, потому что тогда не светит солнце, но как только оно встает, у меня болят глаза, и я становлюсь дерганым. Так было всегда. Я сфокусировал взгляд, когда услышал грохот входной двери и увидел, как Джон Притчард идет по подъездной дорожке. Мне никогда не нравился Джон – он был одним из тех, кто любит все контролировать. Разговор прошел не так ужасно, как мог бы. Он сообщил мне, что Коди ушел из дома двадцать семь часов назад с лицензией на охоту. Я сообщил ему, что Коди не вернется.

Я сделал все возможное, проехал десять километров до дома, посидел на крыльце – ну, у входной двери, – но недолго, потому что было холодно. У меня хватило сил завалиться в дом, а не вывалиться из него. Я то и дело просыпался и засыпал снова, пока не зазвонил телефон, а потом зазвучал автоответчик, который заставила меня купить дочь.

– Это дом Лонгмайров. Сейчас никто не может взять трубку, потому что мы ловим преступников или восстанавливаем справедливость. Если вы оставите сообщение после сигнала, мы ответим вам, как только сможем. Хорошего дня!

Ей было очень весело записывать сообщение, напечатанное в инструкции, разумеется с небольшими поправками. Я улыбался каждый раз, как слышал его.

– День панкейков! – закричал голос в двадцати километрах. Джим Фергюсон был не только главой поискового отряда и моим старейшим заместителем на полставки, но еще и тем человеком, который раз в год разъезжал на рассвете по Дюрану на пожарной машине и кричал в мегафон: «День панкейков! День панкейков!»

В округе Абсарока всего три главных дня для избирателей, и два других я что-то не припоминал.

– О боже, нет. День панкейков.

Я подумывал застрелиться. Так и вижу заголовок: «САМОУБИЙСТВО ШЕРИФА! ОН ИСПУГАЛСЯ ПАНКЕЙКОВ».

– День панкейков! – Фергу очень нравилась эта работа. – Я целый час пытаюсь до тебя дозвониться, чтобы напомнить. Но если ты правда уйдешь через год на пенсию, то кому не пофиг?

Я проковылял до телефона возле кресла.

– Он правда сегодня?

– Ну разумеется. – Последовала пауза. – Слушай, Уолт, если хочешь, я скажу всем, что мы всю ночь работали.

Ферг поддерживал кампанию Терка, но у меня были другие планы. Если я хотел, чтобы Вик стала первой женщиной-шерифом в Вайоминге, то у меня оставался всего год, чтобы сделать для этого все. Я вынесу час Дня панкейков с Лосями, Орлами, Львами, Группой молодежи, Дочерями американской революции и, разумеется, Ассоциацией пенсионеров.

– Приеду через полчаса.

– Не забудь, в этом году мы собираемся в католической церкви.

– Точно.

Я включил кофемашину, насыпал туда столько кофе, что хватило бы на восемь чашек, а воды – только на четыре. Пока кофе готовился, я пошел мыться. Водопровод мы проводили сами, но вода текла сверху и уходила вниз. В этом помогала ванна, которую Генри нашел мне за двадцать долларов. Кто-то в резервации стрелял по ней 22-м калибром, но только облупил покрытие. А еще была проблема со шторкой. Не знаю, что за физика заставляла ее прилепляться к телу, когда включаешь воду, но так как мою ванну со всех сторон окружали шторки, во время душа я превращался в буррито-шерифа в вакуумной упаковке.

Я сел за руль Пули и проехал двадцать километров до города. Дюран расположен вдоль гор Бигхорн, и, поскольку здесь в изобилии водятся рыба и дичь, он стал пенсионерской столицей штата Вайоминг. В округе Абсарока игнорировать голоса стариков – значит всю жизнь пахать на бензоколонке Синклер. В Дюране практически нет работы кроме сферы обслуживания, из-за чего все люди старше девятнадцати сразу же уезжают; зато пенсионеры продолжают наплывать из Миннесоты, Висконсина, Иллинойса и Айовы, а еще парочка процентов из Техаса и Калифорнии. Они приезжают в поисках романтики Запада, которую показывают по субботам в мерцающем черно-белом цвете. Эти люди полвека штамповали свои бамперы и ждали осуществления западной мечты; они платили за нее и хотели осуществить во что бы то ни стало. Большинство в итоге собирали вещи и уезжали во Флориду, Аризону или куда-нибудь еще с более мягким климатом. Мне нравились те, кто оставался. Они выходят после метели, убирают снег и машут Пуле с такой радостью, будто в город приехал цирк. Черт, а я останавливался и говорил с ними. В Вайоминге шерифов избирают, так что мы должны нравиться народу. Наверное, если бы обычных полицейских избирали так же, текучка кадров была бы сильнее Ниагарского водопада.

На заре моей карьеры эта часть работы нравилась мне меньше всего – завоевывать всеобщую любовь. Но время шло, и я наоборот стал наслаждаться этим больше всего. Марта была права, когда сказала, что мне нужна наклейка на бампер «РОЖДЕН ВЕШАТЬ ЛАПШУ». Дебаты были просто потрясающими. В 81-м старый шериф Конналли задумал уйти на покой. Он пошел против меня, чтобы никто другой не встал на его место, и его речь была настолько нелепой, что к окончанию дебатов я чувствовал себя президентом всего мира. Меня избрали. Люциан вышел на пенсию и начал вести светскую жизнь в комнате 32 в Доме престарелых Дюрана. Я до сих пор хожу к нему вечером по вторникам играть в шахматы, и он до сих пор разбивает меня в пух и прах, к его огромному удовольствию.

Я посмотрел на трехсантиметровый слой снега, покрывшего полынь. Было похоже на азбуку Морзе из белых точек и черточек, ведущих по дороге. Если бы я мог расшифровать это сообщение, рассказало бы оно интересную историю? Правда по-прежнему заключалась в том, что меня избрали шерифом благодаря культу личности, и если эта тенденция сохранится, мою наследницу точно не изберут. Может, я впаривал округу Вик просто потому, что мог? Нет, она была лучшим кандидатом на эту должность, именно поэтому я не сдамся. День панкейков, День панкейков.

Я переключился на вторую передачу на углу главной улицы и Бигхорн и увидел вдалеке «Транс-Ам» Терка, припаркованный у офиса. От одного вида его машины у меня заныла задница. Мне не хотелось встречаться с ним на пустой желудок. Я надеялся, что он уже получил всю возможную информацию о ночном инциденте у Лаванды Бегущей Лошади из отдела по охоте. Я быстро обогнул здание суда так, чтобы меня не заметили, и направился прямиком к католической церкви. Там была огромная толпа и ни одного места для парковки. Я выкатил Пулю на бетонную площадку рядом с кондиционером и заглушил двигатель. Вряд ли святой отец сегодня приедет.

– Неужели это сама длинная рука закона. – Старая шутка, но я не против. – Лонгмайр, возьми стул и сядь сюда.

Стив Брандт был мэром Дюрана и де-факто президентом Торгово-промышленного комитета – группы враждующих племен, составляющих коммерческое сердце города. Также он владел конторой, занимающейся печатью на главной улице, и делал футболки для ежегодного соревнования по софтболу между отделом шерифа и пожарной охраной, но чем меньше об этом говорить, тем лучше. Рядом с ним сидел Дэвид Филдинг из спортивного магазина, Элейн Гири, заведующая художественной галереей, Джо из магазина «Скобяных изделий и пиломатериалов Джо Бенхэма», Дэн Кроуфорд из ассоциации гольфистов и Руби.

– Что ты тут делаешь? – Руби уперлась подбородком в ладони, ее пальцы гладили впадинку за скулами. Насколько я понял, скулы появляются только в том случае, если ты ходишь больше пяти километров в день.

Я снял плащ и сел на него.

– Пришел поддержать отважных добровольцев Дюрана из пожарного отдела в противопожарном нейлоне… Как думаешь, их шляпы круче наших?

– Разве ты не должен спать у себя в кроватке?

Я снял шляпу и нацепил ей на голову. Смотрелось броско. Потом я повернулся к остальным за столом.

– Я постоянно натыкаюсь на эту проблему со всеми женщинами – они хотят затащить меня в постель. – По столу прошлось несколько смешков, а Руби сняла мою шляпу и повесила на край стола. – А все потому, что я похож на Гэри Купера.

Весь стол пришел к общему кинематографическому мнению, что я больше похож на Хута Гибсона, и я сменил тему:

– Ну что, как панкейки?

– Мы не знаем. Сидим тут уже двадцать минут и не видели ни одного чертового панкейка. – Джо Бенхэм казался сердитым и голодным.

– Может, оно и к лучшему. Сегодня же не снова пожарные готовят?

– Надо было понять, что они не умеют работать с огнем, – Дэвид намекал на печально известный инцидент с маслом, когда пожарники подожгли старую дровяную печь в зале Будущих фермеров Америки, в результате чего панкейки того года на вкус напоминали черепицу.

– Интереснее всего было, когда они чуть не подожгли свою же машину на том полевом пожаре недалеко от твоего дома, – сказала Элейн, которая, как хранительница искусства, всегда ценила зрелищность.

Руби поставила передо мной дымящийся стаканчик с кофе. Я даже не видел, как она уходила.

– Спасибо, мэм. – Я сделал глоток и слушал разговор, вливая в желудок еще больше тех четырех чашек. Мне хотелось есть, а это плохой знак на Дне панкейков.

– Мы как раз обсуждали украшения города на Рождество, Уолт. Как думаешь, они худшие в Вайоминге? – Глаза Элейн замерцали. Как член городского совета, она уже шесть лет просила сделать новые украшения. Проблема в том, что отец Джо создал это «произведение искусства» в виде Сант, эльфов, оленей, колокольчиков, венков, свечей, деревьев, омелы, елок, звезд и разных игрушек двадцать пять лет назад. Кто бы что ни говорил, но сантиметровый слой этого уродства держится веками.

– В Джиллетте хуже, – заявил я.

– Мы слышали, у тебя была тяжелая ночка. – Дэн Кроуфорд взял свой кофе и подул на него, наблюдая, как сливки образуют маленькую волну на другой стороне стаканчика. Все затихли.

Все утро люди будут говорить только об этом, так что можно спокойно сделать официальное заявление.

– Ничего особенного. Несчастный случай во время охоты у 137-й на БЗР. – Я попытался сказать это так, чтобы больше тема не поднималась.

– Говорят, погиб мальчик. – Дэн не сводил глаз с кофе.

– А еще что говорят? – Стало тише. – Без обид, Дэн, но я не буду играть здесь с тобой в угадайки. Лучше скажи все, что знаешь, и я соглашусь с этим либо опровергну. – Он покраснел; я хотел добиться не такого эффекта.

– Я не хотел вмешиваться, Уолт. Мне просто интересно.

Это правда. Я провел руками по лицу и оглянул стол.

– При всем уважении к ведущемуся расследованию, похоже, прошлой ночью некий Коди Притчард отправился в далекую страну, откуда не возвращается ни один путник.

Элейн сразу уловила отсылку.

– Ты сузил круг подозреваемых до пары сотен тысяч, то есть «что-то подгнило в Дании» или Айове?

– Вряд ли город объявит публичный траур, – кивнул Джо.

Элейн рискнула предположить, что кто-то устроит парад, но затем спасла меня, сменив тему и спросив, не хочу ли я играть Дух грядущего Рождества в постановке «Рождественской песни» в местном театре. Я был уверен, что она выбрала меня из-за роста, а не из-за актерских способностей. Эта теория подтвердилась, когда Элейн заверила меня, что мне не придется говорить ни слова, а только показывать пальцем.

Я отлучился по важному делу и пошел в мужской туалет в дальнем конце зала. По дороге я заглянул в приоткрытую щелку на кухню и удивился, когда увидел, как Вонни Хайес передает полную тарелку панкейков ожидающему пожарному. Она выглядела так же, как и вчера, хотя это было словно в другой жизни. Ее пальцы откинули назад прядь волос, выбившуюся из свободного пучка. Так странно, как настолько простые движения становятся чем-то индивидуальным и фирменным. Такое вращение запястья и потягивание двух пальцев. Меня возбуждало даже это. Я помахал ей, и, кажется, она меня заметила, но это неточно. Вонни улыбнулась молодому пожарному и скрылась на кухне. Эти пожарные только так соблазняют женщин.

Я сделал в туалете свои дела, вымыл руки, нажал кнопку на сушилке и вытер руки о джинсы под тихий шум современных технологий. Только тогда я понял, что оружие до сих пор при мне. Я не ношу его на общественные мероприятия и по выходным. Вообще-то все знали, что я мог снять пистолет и забыть его где-нибудь. Иногда Вик приносила его мне из туалета в офисе или с пассажирского кресла Пули. Она любила подшучивать над моим старинным пистолетом и называла его мушкетоном. Этим тяжелым оружием, из которого сложно стрелять и целиться, я пользовался во Вьетнаме и успел привыкнуть.

У кольта 1911 было жуткое, но надежное прошлое. Во время филиппинских операций островитяне принимали наркотики и заворачивались в сахарный тростник. Военнослужащие США задорно пытались отстреливать этих местных, но все безрезультатно, пока их не перерезали мачете. Очевидно, американцам требовалось что-то посерьезнее обычного оружия. Нужен был 38-й. Автоматическое однозарядное дитя Джона Браунинга выросло до 45-го калибра, и филиппинцы только так вылетали из своих окопов. Прицел этого оружия был примерно таким же, как у баскетбольного мяча, но если им попасть хоть во что-то, велики шансы, что противник повержен.

Я расстегнул кобуру и вытащил пистолет, чтобы проверить – старая привычка. Матовое покрытие давно стерлось на выступах у ствола. Полностью заряженный, каким он сегодня и был, кольт обычно весит чуть больше килограмма, но сегодня он будто весил все сто. Какого черта я ношу его с собой? Чтобы отвечать на какую-то скрытую угрозу? Может, об этом меня просило подсознание? Примерно в этот момент я услышал, как открывается дверь в туалет, и пожарный при полном параде окинул взглядом меня и оружие.

– Я и не думал, что панкейки настолько ужасные.

– Привет, Рей. – Это его я видел рядом с Вонни через кухонное окно. – Тебе надо в туалет?

Он ответил не сразу.

– Мисс Хайес послала за тобой, тебе позвонили на кухню.

Наверное, тогда Рей первый раз в жизни произнес слово «мисс». Он так и не двинулся с места.

– Что-то еще?

Рей смущенно улыбнулся.

– Ты хочешь кого-то застрелить?

Я ненадолго задумался и вздохнул.

– А в кого-то надо стрелять?

– Нет, насколько я знаю. – Рей на секунду отвернулся. – Похоже, тот, кто этого заслуживает, вчера сбежал.

Он был примерно одного возраста с Коди Притчардом и, наверное, ходил вместе с ним в школу. Я кивнул и начал проталкиваться к выходу мимо Рея.

– А что там… с Коди?

Я встал, и мы так и застыли в дверях. Я перевел взгляд на Рея.

– Ну… – Я немного помолчал для театральности. – Он умер.

Я смотрел на Рея и ждал, скажет ли он что-то еще. Он не сказал, поэтому я улыбнулся.

– Лучше вам доставить панкейки майору за столом Комитета деловых партнеров, пока вы там все не начали тушить пожары.

– Точно. – Всегда приятно знать, какой стороной к тебе повернут панкейк.

Я размышлял о том, что меня поймали в туалете с оружием в руках, пока шел на кухню. Класс, как будто все в округе и так не думают, что меня давно надо закрыть в палате с мягкими стенами. Когда я дошел до двери на кухню, Вонни уже держала ее открытой.

– Не сидится на месте?

– Да хотелось бы. – Боже, она была такой красивой, когда капли пота блестели в ложбинке у основания ее шеи.

– Телефон у раковины в конце комнаты.

Я пронесся мимо нее, стараясь излучать профессионализм и компетентность, и схватил трубку с сушилки.

– Лонгмайр.

– Господи, ты опять там жрешь? – Отдаленный вой шайеннов на том конце провода меня не удивил; судя по моему опыту, почти все, что было связано с шайеннами, так или иначе выло.

– Я мотивирую избирателей и не съел еще ни одного панкейка. Почему ты еще не спишь?

– Медэксперт только что закончил первичное обследование.

– Дай угадаю. Свинцовое отравление?

– Да, говорят, он умер где-то в половину седьмого. Это аргумент в пользу несчастного случая на охоте – тогда начинает темнеть и все такое, но…

А вот это уже интересно.

– «Но»?

– Множество полостей с рентгеноконтрастными вкраплениями.

Перед глазами сразу же встала картина рядовой охотничьей амуниции. Очевидно, сейчас мы говорили о чем-то серьезнее.

– Не военное оружие?

– Возможно, пуля полуоболоченная, возможно, нет. Калибр очень странный и большой.

– Какой?

– Мы пока не знаем.

Это уже что-то. Раз Вик изучала баллистику в Филадельфии, я сразу принял ее первую теорию, что пуля была калибра 30–06.

– А ты что думаешь? – На том конце ненадолго повисла тишина.

– Я думаю, это не охотничье ружье.

Я вскинул бровь.

– Правда?

– Я знаю, как выглядит хреново ружье для оленей.

Мы оба замолкли, обдумывая эту фразу.

– Тебе надо поспать. – Было приятно говорить эту фразу кому-то другому. Тишина.

– Он ел чизбургер с перцем халапеньо.

– Я закажу себе бургер и поговорю с Дороти. Что-нибудь еще? – Тишина.

– Поговори с Омаром. Он поехавший на голову, но знает свое дело. – Тишина. – Ну что, скучаешь по мне?

Я рассмеялся. Когда я повесил трубку, ко мне подошла Вонни с тарелкой дымящихся панкейков.

– Я подумала, что только так ты сможешь поесть. – Она расслабилась и прислонилась к стене. В фартуке и с забранными волосами она казалась самим воплощением амишей. – В твоей жизни слишком много женщин.

– Это хорошо или плохо? – спросил я в перерыве между жеванием.

Вонни смотрела в свою чашку кофе. У нее были огромные глаза.

– Зависит от женщин. – Я кивнул и продолжил жевать. – Наверное, это так сложно. Я не знаю, как ты справляешься.

– Ну, такое происходит не каждый день – бегать по пятнадцать километров на рассвете, триста раз приседать… – Она фыркнула от смеха, извинилась и прижала руку к лицу.

– Как тебе панкейки?

Я сделал глубокий вдох.

– Прекрасно, спасибо.

– Я слышала, что раньше ты пек панкейки в виде животных, – хитро улыбнулась Вонни.

– Ты говорила с одной из женщин в моей жизни.

– Да, это правда. Я узнала о тебе много разного, пока она на меня работала.

Я кивнул, раздумывая на этим «разным», и взял последний панкейк.

– Мы договаривались так: если она ходит в церковь по воскресеньям с мамой, то ей не приходится есть завтраки ее грешного отца. Удивительно, что такими темпами она не стала повернутой методисткой.

– А я слышала совсем другое. Мне она говорила, что любила оставаться с тобой наедине.

– А теперь только так. – Слова вылетели до того, как я успел их обдумать. Я уже так привык шутить насчет смерти Марты, но здесь это казалось неправильным. – Прости.

– Тебе бывает одиноко, Уолтер?

– Ну конечно. – Я пытался придумать, что сказать, но все казалось недостаточно откровенным. В голову лезли мысли лишь о том, какой красивой была Вонни. Перед глазами стоял размытый образ Вонни, моей кровати на ранчо и исполнения всех моих желаний сразу. О таком тоже не стоит говорить.

– Давай как-нибудь встретимся?

А может, и стоит.

– Боже, мисс Хайес, вы ко мне пристаете? – я сделал ударение на слове «мисс». Ее глаза загорелись.

– Возможно, мистер Лонгмайр, хотя должна признать, что ваше безразличие и толпы женщин, с которыми мне придется иметь дело, немного пугают.

– Ну что ж, они достаточно агрессивные, так что я понимаю.

– На ум приходит слово «гордость». – Она сделала глоток кофе. – Может, начнем просто с ужина?

Я быстро вернулся в офис и припарковался за музыкальным автоматом, который Терк называл своей машиной. Она была марки «Транс-Ам», по крайней мере так было написано. Но это далеко не все, что было на ней написано, – каждая доступная поверхность автомата была покрыта какой-то наклейкой. На бампере красовались стикеры, провозглашающие каждую необдуманную политическую мысль, которая когда-либо посещала аполитичный разум Терка. Стикеры советовали поддерживать бывшего президента, его семью, свободное владение оружием, «ПроРодео», государственный национализм и сигналить, если возбужден. На заднем стекле были мультяшные персонажи, писающие друг на друга и на эмблемы других машин. Казалось, после взгляда на эту машину обиженными останутся все люди на планете. Это так похоже на Терка.

Когда я открыл дверь, в приемной никого не было. Я стоял, не выпуская дверную ручку, и прислушивался. Из моего кабинета донеслось шарканье, а потом закрылся один из моих картотечных шкафов. Через секунду в дверном проеме образовался Терк. Он не сводил глаз с того, как я закрывал за собой дверь.

– Черт, ну наконец-то. Я целую вечность тут сижу. – Я не знал, была ли это тактика «нападение – лучшая защита» или его обычное состояние. – Бегущая Лошадь звонила. Сказала, что несколько охотников спрашивают про БЗР у реки Паудер рядом со 137-й, сектор 23. Они остановились в мотеле «Деревянная хижина». Хочешь с ними поговорить?

Я помолчал пару секунд.

– Что ты делал в моем кабинете?

Он был красивым парнем, в любовных романах его описали бы как «чертовски привлекательный». Смуглый, с волнистыми черными волосами и козлиной бородкой Ван Дайка, выводящей басков по материнской линии на первый план его внешности. Почти два метра ростом и с широкими плечами, он был мне полезен, когда скрещивал руки на груди и бросал грозные взгляды у меня за спиной во время разбирательств, но, помимо этого, я не знал, что с ним делать. Я взял его на работу в качестве одолжения Люциану. Ему он тоже не нравился, но Терк был его племянником, и я не мог иначе.

– Кое-что проверял.

– В моем кабинете? – Его лицо стало темнее обычного.

– Эй, однажды он может стать моим. – Терк бросил взгляд на маленький кабинет Вик без окна через коридор от моего. На стенах ничего не висело. Там были лишь книги, шкафы и шкафы с книгами. Надо протянуть руку через синие папки уголовного судопроизводства Вайоминга на третьей полке рядом с дверью, чтобы включить свет.

– Терк, я не спал уже два дня, так что становлюсь нервным. Понимаешь, куда я клоню?

– Есть, сэр, – выпрямился он.

Так-то лучше.

– Так, если ты кое-что сделаешь в ближайшие несколько дней, я буду легче тебя выносить. И первое в этом списке – слушаться меня, как можно больше молчать и не ходить в мой кабинет. Ясно?

– Есть, сэр.

– Еще я хочу, чтобы ты заехал в «Пчелу» и спросил Дороти Колдуэлл, когда последний раз она видела Коди.

– Мне надо взять показания?

– Она не подозреваемая, – опустил я голову, – так что не надо так с ней обращаться, или она всадит тебе по первое число. Просто спроси, когда последний раз она видела Коди Притчарда, ладно?

– Есть, сэр.

– Хватит уже называть меня «сэр».

– Да я буду звать тебя, как скажешь, лишь бы ты нормально ко мне относился. – Я попытался сдержаться, но улыбка сама заиграла на лице. – Уверен, что мне не надо идти с тобой к охотникам?

Я вздохнул, пока Терк доставал маленький виниловый черный блокнот и карту штата.

– Я уже заходил к ним и записал номерные знаки – Мичиган, на них нет ни заявлений, ни ордеров. Уиллис сказал, их там четверо. – Терк на мгновение замолк. – Они будут вооружены.

– Значит, я надену оранжевый жилет перед тем, как пойти к ним. – Я протянул руку, вырвал страницу из его блокнота и взял карту. Ему не понравилось, что я забрал его улики, но он все равно прошел со мной к двери. Я показал на машину Вик. – Возьми эту.

– Нет, спасибо, моя уже разогрета.

Мы застыли у его машины.

– Я с гордостью могу сказать, что этот автомобиль не олицетворяет собой отдел шерифа округа Абсарока. – Наверное, я его обидел.

– Она разгоняется до двухсот шестидесяти.

– Я сомневаюсь, и даже если так, надеюсь, это происходит не в моем округе. И вообще, мне кажется, Дороти на такое не поведется. – Я кивнул в сторону офиса. – Ключи у двери с брелком «Филлис».

Чертов идиот. Терк сгорбился и поплелся назад, но остановился, чтобы спросить:

– Встретимся снова здесь?

– Конечно, поделимся данными.

До мотеля «Деревянная хижина» на 16-й улице, ведущей в горы, было шесть кварталов. Это старая бревенчатая постройка, едва мерцающая красным неоном. Я припарковал Пулю и пошел поговорить с Уиллисом, который сообщил мне, что мичиганцы допоздна праздновали свою последнюю ночь в городе. Убийцы обычно так себя не ведут, но никогда не знаешь наверняка. Уиллис спросил, кто убил Коди Притчарда, и я спросил в ответ, почему все говорят как Джон Гарфилд каждый раз, как в городе кто-то умирает.

Охотники были в домиках 7 и 8, и я зашагал к ним вдоль следов шин Терка 50-й серии. Первоклассная детективная работа. Уверен, с усилителями двигателя его машина была в тысячу раз неприметнее. Между двумя домиками был припаркован новенький «Субурбан» с мичиганскими номерами. Поверить не могу, что Терк так просто сюда приперся. Я постучал в дверь ближайшего домика и услышал приглушенный стон. Я постучал еще раз.

– О боже…

Я постучал еще раз.

– Отдел шерифа. Пожалуйста, откройте дверь.

– Ренди, это не смешно… – Я прислонился к зеленому, блестящему дверному косяку и постучал снова. Через несколько секунд дверь открыл молодой человек в трусах и камуфляжной футболке.

– Ты хоть знаешь, который час?!

Он был низким и даже полноватым, со светло-русыми волосами и двухнедельной щетиной. До него быстро дошло, что я не Ренди.

– Доброе утро, я шериф Лонгмайр и хотел бы с вами поговорить.

Сначала он не шевелился, и я прямо видел, как он судорожно пытался понять, что такого сделал, чтобы обрушить на себя такую беду. Именно эти несколько моментов вначале зачастую могут сказать обо всем, что нужно. Многие говорят о бегающих глазах, чесании носа и прочей ерунде, но на самом деле главное – чутье. Тихий голосок в голове просто говорит: «Да, это тот самый». Мой же голос воздержался от комментариев, и я понял, что этот парень – не убийца. В любом случае мне наверняка надо искать преступника, который действовал один. Я сказал парню, чтобы он надел штаны.

Я ждал у внедорожника и наблюдал за проезжающими машинами. С утра дул морозный ветерок, и я пожалел, что оставил пальто в Пуле. Дрожащие листья осин вокруг домиков и прилегающего участка были ярко-розовыми. Они упрямо выстояли небольшую снежную бурю накануне вечером и пытались пережить осень. Только несколько опавших листьев кружили по гравию в сторону переулка за мотелем. Этим утром ярко светило солнце, и все вокруг будто сияло.

Парень, в отличие от меня, надел куртку. Он закрыл дверь в домик, штора немного поднялась, а затем снова опустилась.

– Моим друзьям тоже выйти?

Я использовал свою самую заискивающую улыбку.

– Нет, думаю, вас будет достаточно. – Ему не понравился такой поворот событий. – Боюсь, вы не представились в ответ. Мистер?..

– Андерсон, Майк Андерсон. – Он ответил быстро, и имя совпадало с именем владельца автомобиля.

– Мистер Андерсон, вы не могли бы немного со мной пройтись? – Я показал в сторону офиса Уиллиса, где стояла Пуля, а самое главное – лежало мое пальто. Он вздрогнул, и я догадался, что этот парень никогда не имел дело с полицейскими, не считая штрафов за парковку. Я решил начать издалека. – Расскажите мне о прошлом вечере.

Майк прикусил губу и кивнул в знак согласия.

– Мне очень жаль насчет всего этого шума.

– Мгм, – это мычание было моим секретным оружием. Я мог выдать уклончивое «мгм» на любую фразу.

– Уиллис действительно говорил об этом… Но я здесь не поэтому. – Теперь парень казался испуганным. – Расскажите, где вы охотились за время вашего здесь пребывания.

Мы дошли до Пули, и я открыл дверь, достал пальто и надел его.

– Простите, с утра похолодало. Так где? И мне нужно ваше разрешение на охоту.

Майк не сводил глаза с машины – он окинул взглядом радио, радар и особенно «Ремингтон 870», прикрепленный к бардачку. Спустя мгновение он заговорил:

– Вам нужен номер?

– Да, было бы неплохо. – Я подождал. – Вы не помните цифры?

– Нет, но разрешения у меня в машине.

На обратном пути тон диалога стал немного спокойнее. Я прокомментировал погоду, и Майк ответил, что они с друзьями удивились вчерашней буре и тому, что дороги заледенели от снега, сходящего с гор.

– Так вы охотились в горах?

– Да, сэр. – Он открыл свой «шевроле», порылся в центральной консоли, где я мельком увидел красную коробку «Федеральной амуниции». Через несколько секунд он достал четыре новеньких разрешения на охоту с луком.

Разрешения на охоту с луком. Я поджал губы и выдохнул.

– Так вы охотитесь с луком?

– Да, сэр. – Я проверил разрешения; все они были на горную охоту, 24, 166, 25.– Слушайте, нас в чем-то обвиняют? Мне нужно искать адвоката?

– Надеюсь, до этого не дойдет, мистер Андерсон. У кого-то из вас есть огнестрельное оружие?

– Нет.

Может, он просто нервничал.

– Точно?

– Да. Ну… – Момент истины. – У Ренди есть 38-й в бардачке.

– Он заряжен?

– Возможно.

– Вы в курсе, что заряженное, сокрытое в автомобиле оружие является мелким правонарушением в этом штате? – «Сокрытое в автомобиле» – так вообще говорят? Откуда я это взял? Я снова улыбнулся, чтобы парень понял, что я не считаю его Аль Капоне. – Давайте заключим с вами сделку? Я не стану проверять пистолет легендарного Ренди, чтобы посмотреть, заряжен ли он, а вы ответите на несколько моих вопросов.

Майку понравилась эта сделка. Я достал карту из кармана пальто, разложил ее и, с помощью Майка, прислонил к капоту. Он сказал, что они интересовались секторами 23 и 26, потому что отец Андерсона охотился там много лет назад и заявил, что олени у реки Паудер были намного больше, чем в горах. Отец Андерсона прав, но я не стал об этом говорить – в этих секторах стоит мое ранчо. Они приехали туда днем в пятницу, объехали реку Паудер и вернулись через Арваду, Клермонт и Кроссроудс.

– Вы съезжали с главной дороги?

– Э-э, три раза. Один раз, чтобы понаблюдать за антилопой на вершине холма после того маленького городка у главной дороги.

– Арвада.

– Второй раз у старого моста, который ведет на юг.

Это уже что-то.

– Старый Кингс-Бридж? – Лицо Майка выражало недоумение. – Эстакада из стальных балок, которая проходит через дорогу, со старой машиной на дальней стороне?

– Да, сэр. Теперь я вспомнил.

– Вы видели там что-нибудь или кого-нибудь? – Он замолчал. Придется говорить со всеми. Я хоть когда-нибудь посплю?

– Нет.

– Точно?

– Да, сэр.

– А вас кто-то видел?

– Нет. В смысле, мимо проезжали машины… – Майк о чем-то серьезно думал, но молчал.

– Но вы ни с кем не говорили?

– Нет.

– А что насчет третьей остановки? – Его лицо просияло. Видимо, он решил, что на сегодня он отстрелялся.

– Мы пообедали в баре где-то в тридцати километрах от дороги.

– «Рыжий пони»?

Андерсон показал на меня пальцем, и я начал догадываться, что он работает в сфере продаж.

– Точно.

Я спросил, что они ели, и он ответил, что чизбургеры. Я спросил, понравилось ли им, и Майк ответил, что они были неплохими.

– Просто неплохими?

– Да, сэр. А что? Это важно?

Поток ветра потрепал карту.

– Нет, просто хочу передать слова критики местному шефу, бармену и по совместительству посудомойщику. Вы обедали там на обратном пути из города? В какое примерно время это было?

– Около полудня, может в час. – Я достал ручку и сделал пометку на карте.

– Ваша фотография висит на стене. У бара, рядом с медалями, картами и всем прочим. Да? – Я продолжил писать. – Вы вместе служили на войне? С этим индейцем?

– Да, на войне, что начала все войны. – Кажется, он меня не понял.

– В смысле, еда была не такой уж плохой… – Теперь тон Андерсона был извиняющимся. Я мечтал поскорее рассказать все Генри. – Он долго ее нес, но, наверное, бар только открылся. Своих денег еда точно стоит. Индеец резал картошку прямо на баре, перед нами, и у меня был чизбургер с очень щедрой порцией халапеньо.

Я перестал писать.

3

Послышался грохот, когда кто-то попытался вытащить что-то вроде кастрюль и сковородок из одной из многочисленных коробок, выстроившихся вдоль кухонной стены. Я вдавил голову в подушку; почти четырнадцать часов сна, а состояние все равно дерьмовое. Хотя, похоже, за окном стоял погожий день. С моего ракурса почти с пола хорошо было видно ярко-голубое небо без единого облачка. Из кухни снова донеслись шум и свист. Если я не ошибся, это была Симфония номер один Прокофьева, и ее нещадно уродовали. Я кое-как принял наклонное сидячее положение и вытянул спину, позволив маленькой мышце, расположенной слева от моего позвоночника и чуть ниже, решить, какой у меня сегодня будет день. Прогноз был неплохим.

Я посмотрел сквозь непрозрачное пластиковое покрытие, которое все еще цеплялось за стеклянную дверь между спальней и кухней, поднялся на ноги и заковылял. Потом повернул стеклянную ручку, украденную почти десять лет назад из нашего арендованного дома в городе, и предстал перед великим шайенном, который был великолепен в своей старой майке вождей Канзас-Сити, а на спине красовалась надпись «ВАШЕ ИМЯ».

– Вообще-то тут люди спят.

– После четырнадцати часов объявляют клиническую смерть. – Он открыл банку печенья на краю стойки из деревянной стружки и выкладывал его на старую форму для пирога.

– Ты ее помыл?

– А надо было? – замер он.

– Ну, почти на всех вещах тут мышиное дерьмо.

Его плечи поникли, пока он вытаскивал печенье и осматривал его с внутренней стороны.

– Как ты можешь так жить? – повернулся ко мне Генри. – Пожалуйста, надень какую-нибудь одежду.

Я ушел в спальню, снял халат с гвоздя в стене и неторопливо зашагал обратно на кухню.

Сел на табурет у стойки и налил кофе в чашку «Денвер Бронкос». Мне показалось, что этим днем моя работа – как можно сильнее раздражать Генри. Мне стало лучше.

– Что на бранч?

– Кроме мышиного дерьма? – Он кинул почти килограмм свиных сосисок в сковородку, которую я никогда раньше не видел. Я сделал глоток французского кофе – казалось, я только и делаю, что это пью. Кади прислала мне дорогой кофе в зернах из Филадельфии в закрывающихся пакетиках, но я даже не купил кофемолку.

– Игровой день – это традиция. Два раза в году нас втягивали в смертельную схватку Западного дивизиона АФК: «Бронкос» против «Чифс». День панкейков и Игровой день в одни выходные.

– Да, я знаю. Сегодня вам зададут жару.

– Ой, да конечно… – Я снова попробовал кофе; он был ничего. – Где ты достал кофемолку?

Он не обратил на меня внимания и продолжил осматривать старую банку из-под кофе, в которой хранилась моя немногочисленная утварь, поэтому я спросил:

– Лопаточка?

– Да.

Я посмотрел на разбросанные контейнеры у стены и на бесконечные ряды ящиков из-под пива. Было сложно, но он нашел сковородку.

– Коробка.

– Господи.

Сосиски начали шипеть. Генри подошел к коробкам и начал методично их осматривать, сверху вниз, слева направо.

– Уолт, нам надо кое-что обсудить. – Звучало зловеще. – Было время, когда такой образ жизни можно было объяснить: скорбящий вдовец отважно бороздит море депрессии и картона. Это поинтереснее, чем быть эксцентричным юристом, но теперь, Уолт, друг мой, ты просто разгильдяй.

Я притянул свою чашку с кофе чуть ближе и расправил халат.

– Очаровательный разгильдяй.

Генри проверил первый ряд и теперь двигался через коробки к черному ходу.

– Я рискую снова окунуть тебя в депрессию, но Марта мертва уже четыре года.

– Три.

Он замер и прислонился лицом к двери, прижав другую руку к боку.

Сосиска лопнула, пустив мелкие брызги на фанерный пол. Я посмотрел на след от брызг; он был относительно небольшим, с несколькими зубчатыми краями из-за высоты траектории, маленькие лучи-усики тянулись к центру комнаты. Если объект, испускающий брызги, находится в движении, капли получатся овальными и будут иметь маленькие хвостики, выступающие в горизонтальном направлении, в котором двигалась капля. Когда верхняя часть капли приземляется последней, по брызгам на стене можно понять, был ли нападающий левшой или правшой. Я много знал о брызгах. Мне было интересно, как дела у Вик. Я посмотрел на нераспечатанный толстый конверт на моем кресле – секретный набор фотографий, иллюстрирующих предпоследнее место упокоения Коди Притчарда. Я так устал к тому моменту, как вернулся домой, что просто бросил их на кресло, не в силах сосредоточиться. Почерк Руби казался витиеватым и неуместным: «Фотографии с места происшествия, 29.09, 02:07».

– Четыре. – Генри не отводил глаз, а в его голосе слышалась усталая готовность к битве. – Уолт, пора жить дальше… В смысле, дети в колледже и те лучше живут.

Я не знал, что сказать; моя дочь была в колледже, а потом в университете, и она жила лучше.

– Но у меня есть четырехэтапный план твоего возрождения.

Я еще отхлебнул кофе и уставился на пол.

– Он включает поиск женщины? – Генри достал лопатку из ближайшей коробки. Я посоветовал ее помыть, что он и сделал после того, как состроил рожицу, а затем начал разбивать замороженное мясо в сковороде.

– Поиск женщины – это третий этап.

– Мне нравится твой план, но, думаю, надо сразу перейти к третьему этапу.

– Сначала надо дойти до состояния, в котором ты будешь достоин какой-нибудь женщины.

– Почему я чувствую, что остальные этапы мне не понравятся?

– Уолт, твоя жизнь – кавардак, твой дом – кавардак, и ты сам – кавардак. Пора нам прибраться. – Он оглядел мой дом. Уверен, это было ради драматического эффекта.

– Начнем с легкого. Это был хороший дом, когда ты только его построил, но то было пять лет назад. – Я думал, прошло четыре. – Надо сделать несколько желобов, чтобы сток перестал прорезать ров вокруг дома. Еще нужен отбеливатель, чтобы все вокруг перестало быть серым, а потом придется нанести на все защиту от ультрафиолета. Тебе нужно крыльцо, а еще лучше – веранда на заднем дворе…

Голова сильно разболелась.

– У меня нет на это времени, я уже не говорю об энергии.

Генри нашел открывашку и занялся несколькими маленькими баночками.

– Сейчас мы говорим не о времени, энергии и деньгах, это будет другой этап. Сейчас мы говорим о желании. У меня на примете есть два молодых человека…

– Ну нет. Я не пущу сюда краснокожих воришек в мое отсутствие.

Он подавился смехом, широко расставив руки, чтобы охватить все помещение.

– И что они могут здесь украсть? – В этом был смысл. – Эти ребята только открыли свою фирму, они хотят работать, мало берут, и они хороши. Я могу попросить их прийти сюда завтра в восемь.

Я оглядел комнату с ее голыми стенами, торчащими проводами и грязным полом и вздохнул.

– Ладно. А какой второй этап?

– Мы приведем тебя в форму.

Я сделал очередной глоток кофе; он уже начал остывать.

– О, меня уже не спасти.

– А ты думай о третьем этапе, – улыбнулся Генри. – Думай о нем, пока мы работаем над первым и вторым.

Он пихнул меня плечом, и я разлил немного кофе. Еще брызги. Генри повернулся и опрокинул маленькую банку зеленого перца чили в сковородку.

– Вряд ли весь этот план родился после твоих возможных разговоров с Кади, Руби и Вик.

Он готовил мясо, и запах зеленого перца становился опьяняющим.

– Я говорю со многими людьми на многие темы.

– А почему ты не сказал мне о последнем обеде Коди Притчарда в «Пони»?

Генри прислонил лопаточку железной стороной к сковородке, чтобы она не расплавилась, и уперся бедром в стойку. Я слушал его дыхание и осознал, как сильно он постарел за последние двадцать лет или две секунды. Через полминуты он потянулся через стойку и твердой рукой налил мне еще кофе.

– Я не думал, что это важно. Вечером в пятницу ты убежал оттуда и ничего никому не сказал, и я знал, что мы сегодня увидимся. Нам было о чем поговорить и помимо этого. – Генри налил себе кофе и вернул чайник на место. Он посмотрел мне в глаза, чтобы разрядить обстановку. – Итак, шериф… двадцать восьмого сентября примерно в 18:02 вышеупомянутый некий Притчард, Коди, зашел в заведение под названием «Рыжий пони». Свидетели сего действа – господа Чарли Маленькая Лошадь, Клел Филлипс и допрашиваемый Генри Стоящий Медведь. На тот момент мистер Притчард был в состоянии сильного опьянения, из-за чего ему отказали в алкогольном напитке и подали один мексиканский чизбургер делюкс, картошку и колу. Двадцать пять минут спустя между мистером Притчардом и мистером Маленькой Лошадью произошла словесная перепалка, в результате которой мистера Притчарда сопроводили к выходу и попросили удалиться. В последний раз, когда я видел Коди, он развернул свой сраный огромный фургон на моей парковке, раскидал повсюду гравий и направился на восток в самое лучше место на земле. Ну что, запишешь все или пойдешь помоешься? – Генри глотнул кофе.

– Ты как будто защищаешься.

– Да ладно? Просто хочу сохранить свою репутацию и дать точный отчет. – Он улыбнулся немного натянуто. – Что-то еще?

– Нет, ты все рассказал. Наверное, мне надо помыться. – Я встал и прошел мимо него в ванную. По дороге я захватил чашку кофе, потому что тот начал мне нравиться. Я надеялся, что Генри что-нибудь скажет – хоть что-то, лишь бы я обернулся.

– Не пойми меня неправильно, Уолт, мне не нравился этот парень, но я не знаю ни одного человека, которому бы он нравился. Если ты ищешь подозреваемого, просто открой телефонную книгу. – Он наблюдал за шкворчащими сосисками. – Есть какие-то зацепки?

Я вздохнул и наклонился к холодильнику.

– Анализы показали высокое содержание пивоваренного ячменного солода, злаковых, хмеля и дрожжей…

– В народе это называют светлым нефильтрованным.

– Говяжий фарш, халапеньо и американский сыр.

– Мексиканский чизбургер. Что-то еще?

– Из лаборатории – все. Из баллистики сказали, что на теле нет никаких следов, а деформация при ударе о грудину значительно затрудняет идентификацию оружия.

Это сразу заинтересовало Генри.

– Гладкоствольный?

– Кто знает? – пожал я плечами. – Но если так, то поиск сужается до десяти метров.

– А значит, стрелял какой-то знакомый этого недоноска. – Он снова натянуто улыбнулся. – По крайней мере, тот подпустил его близко с ружьем.

Генри нагнул сковородку за ручку так, чтобы жир стек на ближайшую к нему сторону.

– Это должен быть хороший знакомый.

– Да.

– С ним никого не было, никаких следов?

– Нет.

– Ему было где прятаться?

Пришла моя очередь улыбаться.

– В городе Паудер за каждым деревом прячется красотка… – Остальное мы сказали вместе: – Вот только там нет деревьев.

– Значит, возвращаемся к началу. Следы распыления?

– Нет. Как и пороха.

– Может, патроны?

– Ферг и его ребята ничего не нашли.

– Хм-м-м… – прокряхтел Генри. – Я воздержусь от комментария по поводу того факта, смогут ли Ферг и его ребята найти свою же задницу.

Он нахмурился в сковородку, налил скопившийся жир в мерный стаканчик, которым, видимо, распределял томатную пасту, и вылил большую часть содержимого.

– Метеорит?

– Чем больше людей я встречаю, тем сильнее убеждаюсь, что это могло быть деяние Бога, – улыбнулся я против воли.

– Не хотелось бы, чтобы Всевышнего за это наказали.

– Он отвечает даже за смерть маленького воробья.

– И даже тот был бы лучше погибшего, но разве не все должны чтить закон?

– Может быть. – Атмосфера стала легче, и я не мог упустить такой случай. – Кстати.

– М-м? – Генри посмотрел на меня, и его лицо выражало искреннюю заботу о друге, который практически обвинил его в препятствовании расследованию убийства. Я не хотел задавать этот вопрос, но не мог иначе. – Ты знаешь, о чем говорят в резервации?

– А что, ты переживаешь за голоса индейцев? – Он улыбнулся, чтобы я посмеялся его шутке, но мне было не до этого. – Что?

– Дело по изнасилованию Маленькой Птички…

– Мелиссы.

– Мелиссы. – Мне становилось все хуже. – Что о нем говорят в резервации?

На лице Генри проступило раздражение, когда он откинул волосы назад, вытащил из заднего кармана джинсов маленькую полоску из кожи и собрал то, что вполне бы сошло за густой конский хвост.

– Там говорят, – выделил он эту фразу, чтобы мне стало еще более неловко, – что ты мог бы поработать и лучше.

– И в чем причина моей неудачи?

Генри повернулся и уставился вдаль – то есть в деревянную стену всего в двух метрах.

– Два года условного, два года досрочного.

– Там не считают, что к этому были причастны Верн Селби и присяжные?

– В резервации всем плевать на судью и присяжных, потому что никто из них не был… индейцем, а на тебя – не плевать. – Он замолчал. – Считай это серьезным комплиментом.

Медведь открыл пакетик на молнии с тертым сыром и протянул мне. Я взял немного и засыпал себе в рот. Сыр с перцем.

– В любом случае добрая часть этих людей никак тебе не поможет. Только один человек мог бы отпустить тебе все грехи, и с ним тяжело иметь дело… он прощает всех, кроме себя, и ничего не забывает. – Мы молча смотрели друг на друга, пока жевали. – Тебе надо помыться. Третий этап сказала, что придет сюда в два к началу игры.

Генри открыл духовку, чтобы проверить печенье. Запах был восхитительным.

– Третий этап?

– Вонни Хайес изъявила желание участвовать сегодня в ритуале социального сближения. Я подумал, что к вечеру это может привести к более желанному ритуалу.

Я немного помолчал перед тем, как ответить.

– Я видел ее вчера утром. Она ничего не сказала.

– Похоже, женщины любят тебя удивлять. Наверное, потому, что это так просто.

Я окинул взглядом кипы книг, засохшую грязь на полу, стены и полоток.

– Вот черт…

Генри проследил за моим взглядом и покачал головой.

– Да, все очень плохо, но мы ей скажем, что у тебя ремонт. Фирма «Ред Роуд», те ребята, о которых я говорил, приедут завтра утром. – Он достал печенье из духовки и поставил его на одну из передних конфорок. – Иди помойся.

Я зашагал, но повернулся.

– А какой четвертый этап?

– Духовность, но этим займется другой человек.

Я включил воду в душе и, пока она нагревалась, осматривал свои пулевые ранения. У меня их было четыре: одно в левой руке, одно в правой ноге и два в груди. Я посмотрел на левую руку, так как это ранение было ближе всего. Оно было от 357-го с двумя мраморно-белыми точками по обе стороны. Та, что с внутренней стороны, имела четко очерченные края и была размером примерно с десятицентовик. С другой стороны точка была размытой, с хвостом как у головастика, повернутым к локтю, и размером с долларовую монету. Вода уже нагрелась, поэтому я ступил под нее и схватил кусок овсяного мыла, который прислала мне Кади. Мне оно понравилось, потому что у него не было запаха. Я отпихнул медленно сжимающиеся занавески.

То был срано-коричневый «Олдс Дельта 88» с двумя покрышками и облупившимся верхом. Я видел, что там сидели детишки, и просто включил на секунду фары, чтобы они остановились. Но они сделали это далеко не сразу. Водитель распахнул дверь и поехал задом к моей прошлой машине; мне казалось, он взбесился, потому что я остановил его просто так. Я ошибся. Он взбесился, потому что они с другом ограбили винный магазин в Каспере и сбежали с 943$, а я остановил их по дороге в Канаду.

Я намылился, ополоснулся и почувствовал себя так, будто сбросил старую кожу. Флакон с шампунем показался мне слишком легким, поэтому я сделал мысленную пометку купить еще. Таких невыполненных мной пометок хватит на целую книгу.

Насколько мы поняли, пуля срикошетила от окна машины и прошла через мою левую руку. Люди всегда спрашивают, на что это похоже, и я смог это сравнить только с раскаленной кочергой, которой тебе протыкают плоть. Жжет и чертовски больно, но только после. Я праздно размышлял, сочтет ли Вонни эти пулевые ранения сексуальными. Марта не сочла; она их ненавидела. Красивая женщина в моем доме; женщина, которая оглядывала тебя с головы до ног, была уверена в себе и заинтересована. Мне стало тоскливо.

Я вытер зеркало, чтобы посмотреть в глаза Дориану Грею. То, что я там увидел, не прибавляло уверенности. Мои волосы – хоть мокрые, хоть сухие – обычно топорщились во все стороны. Какое-то время я с ними боролся, но потом решил, что мне повезло выбрать профессию, в которой шляпа смотрелась адекватно. У меня были большие, глубоко посаженные серые глаза – подарок от матери; и слишком широкий подбородок – подарок от отца. Чем старше я становился, тем больше считал, что походил на куклу из «Маппет-шоу». Кади рьяно отрицала это определение, но она и сама боролась с теми же генетическими проблемами.

Я серьезно запаниковал, когда услышал смех, доносившийся через дальнюю часть гипсокартонной стены ванной комнаты и занавешенный дверной проем. До спальни было недалеко, где-то четыре шага, но вряд ли меня не заметят. Я обернул вокруг талии старую ткань в черную шотландскую клетку, надел поношенные мокасины из шкуры лося и шагнул в прохладный, свежий рассвет личного позора.

Как и всегда, она выглядела великолепно. Длинные пальцы обхватили одну из моих кружек «Денвер Бронкос» – старую, с белой лошадью, фыркающей в оранжевой букве «Д». На ней была простая бейсболка цвета хаки, где поверх регулируемого ремешка сзади аккуратно струился конский хвост, падающий на серую толстовку с логотипом «ВАССАР», далее синие джинсы и пара неоновых кроссовок. Она излучала здоровье, яркий интеллект и секс, хотя последнее, возможно, было моим личным мнением. Она сидела на моем раскладном табурете и смеялась, пока Генри тщетно пытался настроить прием на телевизоре.

– Ладно, я сдаюсь. Какого черта мне надо сотворить, чтобы эта штука нормально показывала?

Мы всегда смотрели игру в баре по спутниковому телевидению Генри, но сегодняшний день он решил провести с комфортом у меня дома. Генри стоял на коленях у телевизора, настраивая антенну с тем же изяществом, какое он продемонстрировал с блоком предохранителей два дня назад.

– Это и есть «нормально».

Генри повернулся, чтобы посмотреть, как привычные капли беспорядочно двигаются по экрану.

– Ты издеваешься?

Я пересек комнату и наклонился к стене.

– Вонни, добро пожаловать в поместье «Тайвек».

– Мне тоже надо было так прийти?

Генри был прав, придется что-то менять.

– Нет, это я просто так накинул. – Я перевел взгляд на великого шайенна. – Какой счет?

Он встал, уперев руки в бока, пока на экране два расплывчатых футбольных шлема столкнулись и разлетелись на миллион осколков под торжественную музыку.

– Игра еще не началась. Мне кажется, или последнее время футбол все больше стал походить на реслинг?

Вонни сжала мою руку.

– Медведь сказал, что он не возражает против использования спортивными командами в качестве маскота символов коренных американцев.

Я обратил внимание, что он не поправил ее использование термина «коренные американцы».

– Я ничего не имею против коренных элементов. Если команда хочет использовать наши инструменты, чтобы вселить страх в сердца врагов, то кто я такой, чтобы им в этом отказывать?

И это говорит человек, который четыре года в Юго-Восточной Азии носил на шее амулет в виде лошадиной головы. Китайские разведывательные группы и монтаньяры считали, что тот был вырезан из грудины какого-то несчастного почившего полковника. Генри никак не опровергал эту теорию, и только мы с ним знали, что кость была из ноги старой дойной коровы его матери, которую им пришлось усыпить.

– Как там дела с обедом?

– Я тебе кто, горничная? – Он открыл духовку и заглянул внутрь. – Почти готов. Тебе как раз хватит времени, чтобы одеться.

Вонни так и не убрала руку до тех пор, пока я не зашагал в спальню.

– Не стоит утруждаться просто потому, что я здесь.

Я не остановился, чтобы она не видела, как краснеет мое лицо. Я оглядел спальню, и передо мной предстала вся моя жизнь. Края матраса были потертыми и грязными, а простыни – непривлекательного серого цвета. На полу рядом с кроватью стояла потрепанная лампа на гибкой ножке, рядом с «Ногой доктора Псабоди», уже давно открытой на семьдесят третьей странице. У дальней стены стояли вездесущие пивные коробки, а голые лампочки выставляли напоказ всю эту нищую убогость. Здесь словно проводились археологические раскопки. Я подумал о женщине в соседней комнате, и мне захотелось вылезти в окно. Вместо этого я подошел к ящику, который служил мне прикроватной тумбочкой, и нажал кнопку чуть ниже мигающей красной лампочки на автоответчике. Очевидно, я не слышал звонка.

– После сорока восьми часов серьезной баллистической экспертизы мы не продвинулись ни на хренов миллиметр. – Ее голос был резким и раздраженным, и я был рад, что между нами пять часов езды. – Соотношение материалов довольно странное: 30 к 1, свинец к олову. Но вот загвоздка. Там есть какое-то странное химическое вещество… Помнишь те безопасные пули «Глейзер»? ГСС? Если это они, то Коди не повезло.

Вот же черт.

– Можешь представить, чтобы кто-то отстреливал этого парня тефлоновыми пулями?

Нет.

– Вот и я тоже. – Последовала пауза. – В любом случае, я сделала здесь все, что могла, а пицца у Ларри отстойная. Так что завтра я буду дома. Вопросы есть?

Я уставился на телефон и покачал головой.

– Вот и хорошо. Завтра я беру выходной. Ты не против?

Я продолжил трясти головой.

– Отлично. – Пауза. – Возможно, мы все равно завтра увидимся.

Когда я зашел на кухню, Генри держал фотографии из конверта на расстоянии вытянутой руки.

– Тебе нужны новые очки или руки подлиннее?

– И то, и другое.

Вонни смотрела на телевизор и спрашивала его:

– Двадцать пять процентов бытовых убийств в год остаются нераскрытыми? – Она подвинулась на табуретке и улыбнулась мне.

Я налил себе еще кофе и протянул чайник ей. Она покачала головой и ждала ответа, уставившись на меня этими глазами.

– Не раскрывают около пяти тысяч дел. – Ее глаза распахнулись еще шире. – И где-то шестьдесят два процента убийств в США происходят с помощью огнестрельного, а значит, я и мои товарищи каждый год не находим каких-то там три тысячи сто убийц.

– Похоже, ребята по телику всегда всех ловят, а настоящие копы не справляются с работой. – Генри опустил фотографии, и я заметил, что Вонни даже не пыталась смотреть на них.

– Лично я никогда не пропускаю «Облаву».

Вонни наклонила голову и сузила глаза.

– Это большая цифра. До тебя шерифом был Конналли, да? – Она ухмыльнулась и повернулась к входной двери.

– Ты знаешь Люциана?

– Да, давным-давно у меня были с ним некоторые несогласия. – Она рассмеялась, и ее волчий зуб сверкнул, как в рекламе зубной пасты. – Мы с подругами прихватили ирландский виски моего отца и потащились в открытый кинотеатр Дюрана.

Генри встрял в разговор:

– Кажется, я об этом слышал. Это не тогда вы со Сьюзан Миллер танцевали голыми на крыше 65-го «Мустанга» во время «Доктора Живаго»?

Вонни слегка покраснела вокруг горла.

– Я была юна и впечатлительна.

– Черт, я бы тоже впечатлился. – Генри сунул фотографии обратно в конверт и передал его мне. – Удачи.

Улыбка Вонни померкла.

– Ты не думаешь, что это был несчастный случай?

– Вообще-то нет. – Генри шагнул за мной и открыл холодильник, чтобы достать кувшин, который я ни разу не видел, наполненный темно-коричневой жидкостью со льдом, лимонными и апельсиновыми дольками. Я бросил конверт обратно на стойку и уставился на него. – Я очень надеюсь на это, но улики указывают на обратное.

– Какие?

– Парня убили из оружия ближнего боя, а на той местности с таким невозможно подкрасться. Рискну предположить, что не так уж много людей охотится на оленей из двенадцатого калибра. И есть еще другие факты, которые просто не складываются.

Генри помешал содержимое кувшина.

– Пороховые ожоги.

Вонни улавливала суть, но мне показалось, надо объяснить детали.

– Когда ты стреляешь из дробовика на любом расстоянии… – Я замолчал и обдумал свой следующий вопрос. – Ты знаешь, что такое дробовик?

Она не отвела глаза, чтобы показать, что не обиделась.

– Мой отец раньше стрелял по тарелкам.

– Ясно. Ну, похоже, пуля была с нарезами для гладкоствольного ружья.

– С нарезами? Звучит противно.

– Так и есть. Такие пули превращают дробовики почти что в крупногабаритные винтовки с достаточной мощностью, чтобы пробивать блоки автомобильных двигателей.

– И зачем кому-то стрелять по человеку из такого оружия?

– Именно.

В груди у Генри заурчало, и я задумался обо всех людях, которые обрадовались, что мир избавился от Коди Притчарда.

– Коди не очень-то любили в… – я искоса на него взглянул, – индейском сообществе.

Вонни положила руку на стойку, чтобы привлечь внимание Генри.

– Теперь надо говорить не «индейцы», а «коренные американцы». Да, Медведь? – кивнула она в подтверждение своих слов.

Он поднял взгляд и задумчиво поджал губы.

– Точно. – Затем он едва заметно повернул голову ко мне. – Тебе надо больше разбираться в вопросах коренных американцев.

Сволочь.

– Проблема в том, что эти пули уменьшают и так короткий радиус стрельбы.

– Но разве ему выстрелили не в спину?

– Да, но все равно надо стоять близко.

– Может, он был пьян или спал?

– Определенно пьян. – Генри подошел к телевизору, чтобы всмотреться в двигающиеся размытые пятна. Я уже и забыл об игре. – Даже с учетом осложнений из-за обширного повреждения тканей, скорее всего, он стоял прямо. И так как Генри последний подавал ему еду и видел его живым, я так понимаю, Коди был как минимум в состоянии вести машину и ходить.

Вонни повернула свой табурет.

– Ты видел его последним?

Генри так и смотрел на экран телевизора со скрещенными руками.

– Не спрашивай, откуда я знаю, Уолт, но мне кажется, твоя команда выигрывает.

Вонни повернулась ко мне, а затем снова к Генри.

– Я сказала что-то не то, Медведь?

– Нет, все нормально… Давай просто сойдемся на том, что я видел мистера Притчарда живым предпоследним. – Он улыбнулся сам себе и снова подошел к стойке. – Кому сангрию?

Генри разлил напиток по трем стаканам и протянул каждому из нас.

– Как насчет тоста? – поднял он свой стакан. – За три тысячи сто человек, что сбежали от закона.

– Тяжела доля королей.

Я заглянул в большие карие глаза с вкраплениями цвета ириски.

– За «Доктора Живаго».

Игра была довольно скучной, и, насколько мы поняли, «Бронкос» выиграли двумя очками. К половине седьмого мы справились с запеканкой, и Генри ушел под предлогом проверить бар. К тому моменту я массировал ногу Вонни с противоположного табурета, а мягкое тепло сангрии проникало в каждую расслабленную мышцу моего тела. Тогда был один из тех впечатляющих закатов Вайоминга, который, как все думают, бывает только на обложке журналов. Обжигающие волны маленьких костров плыли до самого горизонта, а чуть выше на небо наслаивались разнообразные пурпурные пятна.

– Так я его не обидела?

– Нет, гарантирую, дело не в этом. – Ногти на ее ногах были темно-коричневого цвета; этот цвет соответствовал сангрии, и, насколько я понял, Вонни регулярно красила ногти в Денвере.

– Наверное, ты знаешь его лучше всех?

Я задумался о том, что значит знать Генри Стоящего Медведя лучше всех, и понял, что этот факт открыл для меня много нового.

– Не знаю, можно ли так сказать. – Я снова задумался, но ей этого не хватило. – Около десяти лет назад мы были в Стерджисе, чтобы посмотреть это их ежегодное фиаско с мотоциклами. Они отчаянно просили о помощи, и полицейские не на службе могли хорошо там подзаработать. Я копил деньги на машину для Кади и решил, что лишняя тысяча мне не помешает. Генри никогда не был на таких мероприятиях, поэтому решил поехать со мной. И вот мы сидим в этой грязной дыре рядом с музеем мотоциклов на следующее утро, и я прошу Генри долбануть меня гаечным ключом, если мне в голову снова придет такая гениальная мысль. И тогда один индеец…

– Коренной американец.

– …один коренной американец подходит к нашему столу и просто стоит. Он такой огромный, как и Генри, и я быстро вспоминаю людей, которых закрывал за вождение в нетрезвом виде, публичное непристойное поведение, нападение при отягчающих обстоятельствах и нарушение правил пешеходного перехода за последние выходные. Я не могу его вспомнить, но чем дольше я смотрю на лицо того парня, тем больше понимаю, что уже где-то его видел. И в тот момент Генри перестает жевать бекон и спрашивает, все еще глядя в тарелку: «Как дела?» Я так и смотрю на этого парня, но не могу его вспомнить. Он хорош собой, может, лет тридцати, но, очевидно, многое повидал в жизни. И он говорит: «Хорошо. А у тебя?» Я поворачиваюсь к Генри, а он просто отвечает: «Не жалуюсь». Ты же знаешь, он никогда не лезет на рожон. Так вот, этот парень постоял еще минуту, достал сигарету и закурил. Потом он сказал: «А кто стал бы слушать?» И на этих словах он просто поворачивается и уходит. Я смотрю на него, и до меня доходит. У него походка точно как у Генри. Я поворачиваюсь к тому, начинаю что-то говорить, но Генри меня перебивает: «Сводный брат». Это все, что он сказал. Он не говорил о нем пятнадцать лет. И, насколько я знаю, ни разу не заговорил после.

– Они поссорились? – озадаченно спросила Вонни.

– А кто знает?

Я сжал ее ногу и откинулся назад.

– Вряд ли ты его обидела. Скорее всего, он просто не умеет разговаривать. – Она рассмеялась. – А еще, наверное, какая-то часть Генри жалеет, что это сделал не он.

– Ты шутишь?

Я слегка пожалел, что затронул эту тему, потому что ее трудно объяснить.

– Нет.

– Ты правда думаешь, что он способен на такое?

– Думаю, при особых обстоятельствах все способны на такое.

Вонни поменяла ноги, подобрав одну под себя, и на какое-то время задумалась.

– Наверное, я бы не смогла, но я и не видела всего того, что видел ты. – Она твердо посмотрела мне в глаза. – А в тебе есть частица, которая жалеет, что это сделал не ты?

Я ненадолго задумался, но Вонни меня подловила.

– Да, пожалуй, маленькая злобная часть меня правда жалеет об этом.

Я выглянул в окно и увидел, как большой тополь в конце дороги раскачивается на только что поднявшемся ветру. Пока было не очень холодно, но к концу ночи точно будет. Наверное, температура упала до десяти, и я видел иней на окнах, хотя его там и не было. Зима почти наступила, а я еще даже не осознал, что пришла осень.

Казалось, Вонни тоже была погружена в свои мысли, уставившись на мои руки, обхватившие ее ногу; но пока я ее не отпускал, она не могла уйти.

– Ну, раз уж мы рассказываем свои самые страшные секреты…

Она зажала нижнюю губу между зубов, медленно выпустила и продолжила:

– Помнишь, пару лет назад Кади пыталась нас свести? – Я ждал. – Наверное, маленькая часть меня надеялась, что все получится. – Она замолчала. – Я говорю это, потому что не хочу тебя запутать.

У меня было плохое предчувствие, но я так и не отпустил ее ногу.

– Просто я не хочу спешить. Мои последние отношения не сложились, и мне кажется, по большей части из-за того, что я торопила события. – Ее глаза потухли, а лицо выражало грусть. – Мне казалось, что я хорошо его знала, но на самом деле я просто раскрашивала недостающее своими красками. – Ее взгляд снова сфокусировался на мне. – Я не могу поступить так с тобой, ты мне слишком нравишься.

– Спасибо. – Я так и не вернул ей ногу. – А что, если тебе не понравится, как я сплю с открытым ртом?

Мы оба рассмеялись.

– Я готова рискнуть.

Я шмыгнул и тоже закусил губу.

– Вонни…

Она спародировала Джин Тирни:

– Уолтер?

Мы снова рассмеялись.

– Пусть моя сногсшибательная юная внешность тебя не обманывает. Мне больше не семнадцать, и ожидания у меня уже другие. – Я допил свою сангрию. – Я… – Я прокашлялся и продолжил: – У тебя хотя бы были отношения… – Я снова прокашлялся. – У меня не было никого со смерти Марты. Так что я точно хранил свою добродетель…

И, к моему несказанному шоку, из ее глаза по лицу покатилась слезинка, как вспышка молнии. Я подавил жжение в глазах и сжал ее ногу. Это была красивая нога, длинная и узкая, с пальцами почти как на руке. Аристократическая. Моя мама всегда говорила, что это признаки королевских особ; это, а еще то, что человек ест по одному кусочку за раз. Не знаю, как часто мама встречалась с королевскими особами, ела ли с ними за одним столом и рассматривала ли их ноги, но ее было тяжело переубедить. Это семейная черта.

Я поднял одну из своих мозолистых лап и провел мягкой частью тыльной стороны руки по ее щеке, размазывая морскую воду у линии ее волос. Она прерывисто всхлипнула, заправила выбившуюся прядь за ухо, а потом поймала мою руку и положила себе на колено. Вонни была не маленькой, но мою ладонь она могла накрыть только своими двумя. Она расставила мои пальцы, обернула их вокруг своей икры и закрепила там. Совсем как ребенок, довольный проделанной работой. Она отстранилась, растопырила пальцы, чтобы оценить свою работу, и улыбнулась, борясь с сокращениями диафрагмы. Я хотел ее больше всего на свете. Но я сжал челюсть и просто смотрел. Этого было более чем достаточно.

Я вез ее домой сквозь туман, наползавший с Пайни-Крик, который отчаянно пытался пробиться в город, а я, в свою очередь, в Паудер. Один ручей начинался в верховьях дикой местности Бигхорн, на самой вершине Клауд-Пик, опускаясь на пару тысяч метров, чтобы пронестись мимо озера Десмет через долину Лоуэр-Пайни и повернуть налево у дома Вонни. Другой расправлял свои водяные конечности от реки Паудер на юг, расширяясь, словно река, на равнинах через Дюран до тех пор, пока не встречался со своим братом примерно в километре от моего дома. Последний снег таял в закатном тепле дня, но потом наступит ночь, и низко лежащий туман уже начал плыть по земле, как облака.

Я переключил передачу, поворачивая на Кроссроудс, и посмотрел в сторону «Рыжего пони». Свет горел, и я подумал о том, как мой друг терпеливо слушает очередную пьяную историю пьяницы о том, как тот напился. Вонни тихо простонала, а затем повернула голову поудобнее. Я положил руку ей на плечо, и она уютно устроилась под моим пальто из овечьей кожи, поджав ноги на пассажирском сиденье. Я слушал шуршание тепла через вентиляторы, гул большого шоссе и думал о случившемся.

Сначала она спорила, но сангрия и эмоции сильно ее утомили. Вонни оказалась на удивление легкой, а я оказался на удивление умным и открыл дверь грузовика до того, как вынести ее. Я подумал, что она могла бы приехать на следующий день за своим маленьким красным джипом или прислать кого-нибудь.

Дорога до ее дома заняла около десяти минут, и за все это время я не встретил ни одной машины. Когда я въезжал в кованые железные ворота, у меня возникло ощущение, что я участвую в какой-то тайной операции. Меня удивили размеры ее дома, спрятанного на склоне холма в Португальском ущелье. Кади рассказала мне о нем – о крытом бассейне, винтовых лестницах, массивных каменных каминах и всевозможных скульптурах. Но дом выглядел не просто большим; он словно был довольно обычным, но потом геометрически разрастался по мере развития образа жизни Вонни. Немного поразмыслив, я задался вопросом, куда такой образ жизни может привести.

Я поставил Пулю у входной двери самой большой части. Загорелось несколько галогенных ламп, активируемых движением, но в других частях дома не было света. Я вылез из машины и подошел к входной двери; такая заумная электрическая система защиты дома стоит примерно четыре тысячи долларов, а дверь была не заперта. Она была большой, в испанском стиле, и с громким щелчком открыла передо мной просторную гостиную с многочисленными кожаными диванами. Я решил, что Вонни может поспать на одном из них. Я вернулся к машине, взял Вонни, осторожно протащил через дверной проем и спустился по трем ступенькам, которые вели в просторную часть комнаты. Стены были покрыты штукатуркой, которая выглядела так, словно ее накладывали, а потом переделывали многочисленные старые мастера. Три арочных прохода вели в столовую на возвышении, откуда открывался вид на бассейн, а плитка в мексиканском стиле сияла блеском полированного красного дерева. На всех стенах висели картины, в основном абстракции, и я почувствовал себя так, словно на самом деле жил в одной из своих картонных коробок.

Я опустил ее на самый большой из диванов и положил ее голову на одну из подушек с индийским узором. Я растерялся и не знал, что делать дальше, – оставить записку или что-то в этом роде? Но потом решил, что будет достаточно и моего пальто. Я натянул этот неряшливый кошмар из овчины ей на подбородок и встал на колени, глядя на Вонни. Она действительно была удивительной женщиной, и на нее было приятно смотреть, даже несмотря на маленькие морщинки, которые теперь образовались на переносице; вероятно, ее смущал запах пальто. Я встал и попятился к двери, сожалея, что вечер закончился так быстро. В груди плескалось очень нежное чувство, и я не знал, как скоро снова смогу почувствовать то же самое. А потом я увидел его.

Он стоял примерно на полпути к столовой на возвышении, в арке слева, и смотрел на меня. Он не издал ни звука, когда мы подъехали, когда я открыл дверь, даже когда я принес Вонни и положил ее на диван. Это меня и беспокоило. Здесь, в Португальском ущелье, среди тумана Пайни-Крик стояла собака Баскервилей. Вонни не говорила мне, что у нее есть пес. Наверное, он весил около семидесяти килограммов, большая часть веса приходилась на грудину и голову. Желтое отражение в его глазах на мгновение исчезло, а потом он медленно зашагал к краю лестницы. Чтобы получше тебя видеть, моя хорошая.

Он казался помесью немецкой овчарки, волка и определенно сенбернара. Морда и уши были темного цвета и отдавали красным, на груди красовалось белое пятно. Его правая губа приподнялась, чтобы освободить клык палеозойского периода, и пес зарычал так низко, что это было похоже на гром, прокатывающийся по долине. Я взглянул на Вонни, которая все еще крепко спала, и решил, что она точно проснется, когда услышит мой последний сдавленный крик. Должен признать, моя рука опустилась туда, где обычно висело оружие, но затем с досадой легла на невооруженную ногу. Пес не двинулся дальше, и я услышал, как мой напряженный голос выдал: «Хороший мальчик, хороший песик… Вот так».

Я боролся с желанием убежать, зная, что перед таким соблазном волки и шайенны просто не могут устоять. Пятясь к двери, я споткнулся на нижней ступеньке, и пес радостно покачал головой от такой возможности. Мы встретились взглядами, и, кажется, между нами возникло взаимопонимание. Он мог убить меня и съесть, но это еще не значит, что я был вкусным. На подставке у двери лежал зонт и набор из трех клюшек для гольфа. Я подумал, что могу попытаться сдержать пса клюшкой, но тогда мне точно понадобится божественное вмешательство, потому что все знают, что на такие подвиги способен только Господь.

– Спокойно, песик, спокойно…

Он не двигался, просто смотрел. Я задом дошел до двери и медленно закрыл ее перед собой. На какой-то момент я подумал снова открыть дверь и запереть ее, но потом послал эту идею к черту. Кто бы ни решил влезть в этот дом, получит то, что заслуживает. Я тихо шагал по красно-сланцевому гравию, когда снова зажглись галогенные лампы. Этот дом был похож на какую-то бесконечную дискотеку. Я развернул машину и направился к воротам, через которые приехал. Я бездумно переключал радио, внезапно почувствовав желание услышать голоса, на которые мне необязательно отвечать. А потом мне пришла в голову ужасная мысль. Я включил микрофон.

– Отдел шерифа округа Абсарока, группа один, база, прием.

У него был сонный голос. Я его не винил – я тоже был бы сонным.

– Господи, да. Это база, да, говори.

– Ты в порядке? – подавил я смешок.

Помехи.

– Да, в порядке, а ты?

– Да… тоже. – Я посмотрел в лобовое стекло, чтобы проложить себе путь через туман. – Поговорим с утра.

– Вас понял. – И на этом он пропал.

И я действительно был в порядке. Я представлял себе несколько иной вечер. Но если честно, мне было спокойнее. Непредсказуемые ожидания моего первого свидания за четыре, а даже не за три года, выбили меня из колеи. Когда я свернул на Кроссроудс, свет в баре уже не горел, и я был рад, что там никто не делится военными историями. Пришло время возвращаться в мою маленькую хижину с голыми стенами, фанерными полами и не защищенными от ультрафиолета бревнами. Генри был прав. Пришло время что-то менять.

Когда я приехал домой, на автоответчике снова мигал красный огонек, поэтому я нажал на кнопку.

– Привет, пап…

4

– Ты не умираешь.

– А тебе откуда знать? Ты никогда не умирал. – Я вдавил позвоночник в углубление столба с отметкой километра и перенес весь свой вес на его зеленую поверхность.

– Я умирал много раз.

– Вот черт.

– Вставай.

Я дернул пучок травы с дороги из красного сланца, и она вырвалась целым стеблем с корнями. Они тоже были холодными. Иней цеплялся за каждую поверхность растения, окутывая его, как тысячелетний янтарь – тех стрекоз в старых музеях. Если мы будем заниматься этим каждое второе утро, придется купить перчатки. Я поднял голову и посмотрел на Генри, который встал перед восходящим солнцем, словно какой-нибудь летчик-истребитель перед смертельной миссией. Он пихнул меня ногой.

– Вставай.

Я сильно замахнулся на его ноги, но Генри проворно отпрыгнул в сторону, ловко балансируя на мысках, а потом снова встал на полную стопу. Сухожилия и вены торчали на его голых лодыжках, как у лысой кошки, и я отвернулся, похолодев еще больше от одного вида его ног без носков. Он вернулся и пихнул меня той же ногой, когда я снова уселся перед столбом.

– Если не перестанешь меня пихать, то правда узнаешь, что значит умирать.

– Этого я о тебе не знал – ты раздражительный по утрам.

Генри вглядывался в легкие дуновения ветра, шелестящие сухими листьями, что так и не ослабили хватку на тополях вдоль Пайни. На открытом небе, окутанном серыми полосами, нарисованными по лавандовым и кремовым краям, словно волны, отступающие от высокого берега, над вершинами холмов только начинало подниматься солнце. Я не умру, так что мне стало немного лучше.

– Почему ты улыбаешься?

– Отстань, я наслаждаюсь моментом.

– Да уж, такое нельзя прерывать, – уставился на меня Генри.

Я кинул в него сланец и промахнулся на добрых пару метров.

– У тебя вот несколько жизней, а я наслаждаюсь моментами.

– А вчера ты насладился моментом? – проворчал он.

– Да, можно сказать и так. – Я ненадолго задумался. – Скорее, насладился правдой.

Генри закивал.

– Хорошо, такое случается реже. – Он поморщился, растягивая сухожилия на правой ноге; может, он все же не железный. – Значит, она оставила джип?

– Ага.

– И ты отвез ее домой?

– Ага.

Генри потянулся еще минуту, прислонился к столбу с отметками, у которого я сидел, и вздохнул.

– Ладно…

– Что «ладно»?

– Нам необязательно об этом говорить.

– Но мы уже говорим.

– Нет, я говорю, а ты повторяешь «ага».

Я изобразил отстраненную улыбку и перевел взгляд на холмы в долине.

– Ага…

Генри снова меня пихнул.

По дороге ехал потрепанный черно-бордовый дизель в три четверти тонны с роликовым устройством и надписью «РАНЧО МАККЕЙ»; он замедлился, подъезжая к мосту, и остановился возле нас. Клел Филлипс был главным водителем Билла Маккея и, наверное, гадал, почему индеец стоит у дороги возле шерифа, который валяется рядом с канавой. Клел опустил стекло грузовика и уперся плечом в дверь.

– Привет.

Он налил кофе из старого термоса и предложил его Генри, от чего тот вежливо отказался, а потом мне, и тогда я решил насладиться не моментом, а дымящимся стаканчиком растворимого. Мои ноги просто убивали меня.

– Привет.

Кофе был хорошим на вкус, и другой рукой я оттянул мокрые треники между ног. Клел налил кофе уже себе.

– Чем вы тут занимаетесь?

– Бегаем.

Клел внимательно оглядел дорогу.

– От чего? – Он сделал еще один глоток. – Кстати, шериф…

У него ко мне дело. Я никогда не перестану восхищаться тем, как ковбои ведут дела. Они как животные, постоянно заглядывают тебе в глаза, чтобы понять, грозит ли им какая-то опасность. Это лучшая часть характера ковбоев – этакая животно-хозяйская. Они ночами не спали, оставаясь в замерзших сараях, стараясь успокоить и утешить будущих матерей. Жизнь коров зависела от ковбоев, а жизнь ковбоев зависела от коров. Это нелегкая жизнь, но в ней есть свои преимущества.

– У меня небольшие проблемы с Джеффом Троем.

– Какие проблемы?

– Помнишь тот участок земли между его домом и Маккея? Так вот, он пускал туда охотников на птиц, и теперь мы не можем определить, где заканчивается территория Троя и начинается наша.

Сбежавшие из местных птицефабрик и от неудачливых охотников фазаны, куропатки и кеклики заполоняли всю долину. У нас лучшее место для охоты на птиц в штате, и время от времени об этом узнавали чужаки. Я не охотился со времен Вьетнама; почему-то после войны это перестало приносить удовольствие. К тому времени, как я начал прислушиваться, Клел уже заканчивал свою сагу:

– …и Билл сказал, что пульнет в них солью за такое.

– Ну… – Генри уже подпрыгивал на месте, но я ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. Как шериф я был против того, чтобы люди стреляли друг в друга, а Билл Маккей был как раз той сволочью, которая будет с радостью стрелять солью в охотников просто ради мести. – У Билла висят предупреждения на заборе?

Клелу это совсем не понравилось – еще одно задание в его и так огромном списке дел.

– Нет, у нас не висят знаки. Я думал, самого забора и так достаточно.

– Видимо, нет. – Закон штата обязывал граждан ограждать свою территорию забором, если они не хотели видеть там посторонних, но, судя по всему, двуногим этого было мало. – Зайди в «Шиптон», возьми там желтые металлические знаки «Охота запрещена» и прикрепи их к забору.

– И что потом?

– Позвони мне.

Клел обдумал это предложение.

– Шериф Конналли разрешил бы нам их подстрелить.

Я потянулся и забрал у него кофе.

– Да, Люциан, наверное, и сам бы так сделал, но темным временам пришел конец. – Я осушил его стаканчик и протянул обратно. – Разве это не здорово?

Я оттолкнулся от грузовика и небрежно обрушил все свои 102 килограмма, плечом вперед, на грудь Генри, выбивая воздух из его легких и сваливая в морозную траву. Я повернулся, улыбнулся и помахал Клелу, а потом срезал за его грузовиком и побежал, спасая свою жизнь. Мимо границы округа, сотня метров до моей подъездной дорожки, а потом еще сотня до домика. Слишком много. Я начал прислушиваться к ритму своего дыхания, напрягая каждую мышцу, которых у меня не было. Может, именно этого мне и не хватало каждое утро – бегства от того, кто хочет меня убить. Это легко можно устроить. Не первый раз какой-то белый в этой части страны оказывался в подобной ситуации. Видимо, Генри упал дальше, чем я полагал, потому что скрежет его ботинок о сланец на обочине дороги только теперь стал различимым.

Берегитесь, Стоящий Медведь приближается.

Кровь стучала в моей голове, а ноги ощущались так, будто я оставил их на ночь на улице. А что еще хуже, липкие спортивные штаны теперь собирались в заднице. Я задумался, сталкивалась ли Седьмая кавалерия с той же проблемой, пока бежал изо всех сил и прислушивался к нарастающим шлепкам его мягких кроссовок. Я подумал о том, чтобы повернуться ему навстречу, но звук, казалось, все еще доносился издалека, поэтому я решил играть до конца.

На моей подъездной дорожке светило солнце, и я побежал осторожнее, чтобы не поскользнуться на тающем льду, когда срезал угол к финишной прямой. Стихающий ветер приподнял сухие листья в знак приветствия, когда я пробегал мимо, и я даже начал думать, что справлюсь. Зря. Это было просто – всего лишь небольшой толчок, и моя левая нога оказалась перед правой как раз перед тем, как мы добежали до моего великого оросительного канала. Результат был фатальным – моя и без того тяжелая инерция унесла меня в единственную полупустую канаву.

К тому моменту, как я добрался до хижины, Генри стоял с двумя молодыми людьми у юго-восточного угла дома, примерно в трех метрах от передней бревенчатой стены. Одним из них был парень с резкими чертами лица, которого я недавно видел в баре. Я прошел мимо полутонны 69 года на моей подъездной дорожке и взглянул на самодельную надпись на двери. Надеюсь, ремонт они делают лучше, чем рисуют.

– Если вы сделаете крыльцо на три метра, то крышу можно свесить на четыре. – Генри повернулся ко мне. – Пусть крыльцо идет по всей передней части дома.

– Крыльцо? – Ребята окинули меня взглядом, но, видимо, решили, что я каждый день хожу весь в грязи.

– Да, большинство людей строят что-то вокруг своих домов, чтобы проводить время на улице. – Генри скрестил руки и посмотрел на меня. – Чарли Маленькая Лошадь, Дэнни Претти, это шериф Уолтер Лонгмайр.

Претти был из кроу, так что за дело взялись два племени.

– Сколько это будет стоить? – Мне хотелось побыстрее со всем разобраться; мои штаны уже начали затвердевать.

– Хорошо, что вы задали этот вопрос, потому что мы хотим разобраться с финансами сразу. Тогда потом не возникнет никаких вопросов. – Он посмотрел на фасад и представил крыльцо, которое станет первым шагом к благоустройству дома за последние годы. – Если брать простой материал, получится где-то полторы тысячи, не считая креплений. Плюс работа. – Мы с Чарли Маленькой Лошадью явно поладим.

После душа с мылом вместо шампуня я прошел мимо ребят к Пуле. Они уже закрепили стойки и протянули веревки, чтобы обрисовать будущую конструкцию, а Чарли Маленькая Лошадь снимал верхний слой замерзшей почвы ломом. Он остановился и улыбнулся, когда я осторожно переступил через ярко-зеленую бечевку.

– Вы правда шериф? – склонил он голову набок.

Я опустил глаза на форменную рубашку и распахнул пальто, чтобы показать значок.

– Да, по крайней мере до выборов. – Я сунул руки в карманы. – Не против, если я кое-что спрошу?

– Вы же шериф, – улыбнулся он.

– Насколько я понимаю, у вас с Коди Притчардом произошла ссора?

– С кем? – перевел он взгляд на лом.

Я на секунду замер.

– С Коди Притчардом, парнем, которого мы нашли у моста Хадсон в пятницу.

– А, с ним…

– Да, с ним. Вы повздорили с ним в баре?

– Да.

– Из-за чего?

Чарли взял лом поудобнее.

– Ему не нравились индейцы.

– И как ты это понял?

– Как и всегда. – Чарли начал ковырять землю. – Он сидел там и кидал на меня недовольные взгляды до тех пор, пока не собрался с духом.

– Он что-то сказал?

– Да.

– Что?

– Да обычную хрень.

– И ты что-то ответил?

– Да.

– Что?

– Да обычную хрень, – ухмыльнулся он, обнажая плохие зубы.

Так странно, что в моем доме кто-то работал. Странно уже то, что там вообще кто-то был. Я взглянул на красный джип и решил позвонить Вонни чуть позже.

Это был один из тех идеальных дней на высокогорных равнинах, когда небо мерцает бесконечно-голубым, глядя на землю, и приходится напоминать себе смотреть наверх. Все повторно собранное с полей было аккуратно уложено и накрыто брезентом, и идеально круглые тени тюков сюрреалистично простирались до Клир-Крик, словно скошенное поле на праздник урожая. По дороге в Дюран мне не встретилась ни одна машина. Было чуть больше восьми, когда я добрался до офиса, и Руби наклеила уже пять стикеров на дверной косяк моего кабинета. Я сразу заметил их, когда подошел к двери.

– Сегодня уже день пяти стикеров?

– Вик приходила.

– Я думал, ее сегодня не будет, – присел я на край ее стола.

– Так и есть, она принесла кое-что тебе. – Руби подняла взгляд и тут же прикрыла рот рукой. – Что с твоим лицом?

Я и не думал, что так сильно поцарапался, но в канаве были перекати-поле.

– Долгая история. Терк поехал обратно в Паудер?

– После того как продумал новый дизайн кабинета, когда станет шерифом в следующем году.

Я закатил глаза, встал с ее стола и пошел к себе в кабинет, срывая желтые стикеры по дороге. Руби разработала эту систему, чтобы я не забывал все то, что обязан делать в течение рабочего дня. На моем столе лежал конверт из Федерального бюро расследований, отправленный через «ФедЭкс». Я до сих пор радовался как мальчишка, когда получал какие-то материалы из Бюро, и говорил себе, что работаю с большими людьми: с моим «другом по переписке», Эллиотом Нессом. Видимо, Вик принесла конверт. Она вот терпеть не могла федералов и считала их тупицами с научными степенями. Я разорвал нейлоновую ленту и вытащил завернутый, словно мумия, контейнер, кинув конверт обратно на стол. Отдел общего химического анализа, файл номер 95 A-HQ 7 777 777. Черт, со всеми этими семерками нам просто не могло не повезти. Так и было. Лаборатория ФБР заявляла, что непонятное химическое соединение в баллистических образцах было идентифицировано как смазка для пуль или «Черное золото Лаймана».

Твою мать, это сокращает круг поиска. Значит, тот, кто застрелил Коди Притчарда, использовал дробовик с черным порохом. Хотя в этом не было смысла. Я даже не знал, что такими пулями можно стрелять из старых дробовиков так, чтобы они не отдавали в лицо. И зачем стрелять из старого дробовика? По меньшей мере тринадцать американских фирм производили мушкеты с черным порохом, винтовки, пистолеты и дробовики, включая кремневые и ударные оружия чисто из ностальгии. Некоторые все еще охотятся с дульнозарядниками, но черный порох чаще встречается на праздниках пионеров, традиционных стрельбах по индюшкам и на реконструкциях Гражданской войны. У такого оружия есть старые недостатки: медленная перезарядка, неудобные боеприпасы и много дыма. С другой стороны, поскольку они сертифицированный антиквариат, их продажа и владение, как правило, не регулируются законодательством об огнестрельном оружии. Две стороны медали, и ни одна не помогает. У кого могут быть антикварные дробовики в этой части страны? Ответ пришел сразу: у всех. Даже у меня был старый двуствольный Паркер, принадлежавший деду, и старая тренировочная Итака 10-го калибра. Ладно, круг не сузился. Я поднял взгляд и увидел, как Руби прислонилась к дверному косяку.

– Да?

– Просто хотела увидеть твою реакцию.

– На это? – поднял я письмо.

– На то, что ниже, – улыбнулась она.

Я отодвинул конверт и взял то, что было похоже на спортивные штаны. На них было напечатало синими буквами: «СПОРТИВНЫЙ ОТДЕЛ ЧАГВОТЕР XXXXL». Чагвотер – это городок на полпути к шайеннам, известный за свои острые орешки и «Хижину Гувера», магазин у заправки. Я поднял штаны, чтобы рассмотреть повнимательнее.

– Они в три раза меня больше.

– Может, она купила тебе на вырост.

– Все такие умные. – Я кинул штаны на стул. – Как думаешь, сможешь найти Омара?

– Сейчас сезон охоты.

– Я знаю.

Ее плечи немного поникли.

– Я бы ответила «да», если бы мы владели данными инфракрасного сканирования.

Я принял сидячее положение, чтобы дать отдохнуть больным ногам.

– Я имел в виду, можешь ли ты позвонить и разузнать, в городе он или в Сафари?

– Конечно, но ничего не обещаю. – Руби уже зашагала к себе без прощального кивка. – Прочти стикеры, тебя ждет тяжелый день.

Я отбросил письмо от ФБР и взял небольшую стопку записок. Первая гласила об автомобильной инспекции на Свейбек-роуд, к югу от города. Никто ее не провел, потому что для этого надо делать тридцатикилометровую петлю туда, где больше ничего не было. И как мне защищать Готэм, если я в какой-то дыре буду проверять идентификационные номера? Следующая записка была от Кайла Страуба, окружного прокурора; наверное, он хотел знать, почему я открыл место преступления, не посоветовавшись с ним. Следующая была от Верна Селби, судьи окружного суда, о судебном разбирательстве в среду, а еще от Эрни Брауна, Местного жителя, который просил показания по делу «Дюран Курант». Последняя записка просто гласила: «ЗА РЕШЕТКОЙ ЧЕЛОВЕК». Черт.

– Кто там? – крикнул я Руби вслед.

– Жюль Белден.

Отстой.

– Нападение или пьяный дебош?

– И то, и то, а еще нападение на полицейского. У меня тут рапорт.

Я встал, вышел из кабинета и снова сел на ее стол. Не успел я усесться, как документ был уже у меня под носом. Я быстро пробежался по нему взглядом, бесясь из-за детских каракулей Терка, и сунул бумажку под мышку.

– Его кто-то кормил?

– Нет, насколько я знаю.

– Можешь забежать в «Пчелу» и купить ему что-нибудь?

– А ты можешь закончить эти рапорты?

– Сейчас вернусь, – встал я.

– Я сообщу прессе.

Пока я шагал через заднюю дверь, то размышлял о нашей маленькой гостинице за всеми кабинетами – две камеры заключения наверху и обычная клетка внизу. Не все знают разницу между клеткой и тюрьмой. Клетки бывают в округах и муниципалитетах, а тюрьмы – это государственные учреждения. В клетку сажают два типа жильцов: тех, кто ожидает суда как за тяжкие, так и за мелкие преступления, и тех, кому дали срок не более года. В тюрьмы же сажают только тех, кого приговорили к заключению на год и больше. Следовательно, на мой взгляд, главная разница между мелким и тяжким преступлением заключается в том, что ты либо сидишь с полицейскими и ешь стряпню Дороти, либо делишь комнату три на три с каким-то подонком у черта на рогах.

Минус человека в клетке был в том, что мы должны были предоставлять еду три раза в день. Плюс же заключался в том, что «Занятая пчела» была всего в сотне метров – мимо отеля «Оуэн Вистер», парикмахерской, вниз по старым ступенькам за зданием суда. Трудно было только по воскресеньям, когда Дороти закрывалась, и нам приходилось прибегать к разнообразному выбору пирогов из нашей морозилки.

Я зашел за здание, глянул в окна суда и понадеялся, что ни Кайл Страуб, ни Верн Селби меня не увидят. Их машины стояли на стоянке, и я сделал мысленную пометку разобраться с этими главарями чуть позже, может, даже очаровать их личным визитом. К тому времени, как я прошел мимо парикмахерской, мысль о булочках в соусе значительно ускорила мой унылый шаг. «Пчела» располагалась рядом с мостом вдоль Клир-Крик и винтажно наклонялась в сторону воды. Колокольчик на двери возвестил о моем появлении, и на меня посмотрела пара охотников – все незнакомцы. Я сел на один из крайних табуретов у кассы и взял газету. Там была фотография Ферга и поискового отряда, которые стояли у моста Хадсон, ели пончики и пили кофе. Я был рад, что «Курант» уловил дух этого дня. Над фотографией средним шрифтом был заголовок: «МЕСТНЫЙ ПАРЕНЬ ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ ИНЦИДЕНТА СО СТРЕЛЬБОЙ». Инцидент, какое хорошее слово; по крайней мере, никто в городе не будет говорить про гангстерские разборки. Пожалуй, я должен Эрни Брауну чашку чая и интервью. Я снова сложил газету и положил на стойку, чтобы почитать, и передо мной возникла чашка с дымящимся кофе.

– Оттуда вырвали анекдоты.

– Обычно для меня вся газета – анекдот.

Похоже, в этой стране полно красивых пожилых женщин, хоть старики и издевались над женщинами и лошадьми. Дороти Колдуэлл было около шестидесяти пяти, насколько я мог судить, и она управляла «Пчелой» с тех пор, как я себя помнил. Заведение получило свое название из-за известной любви Дороти к императорскому знаку Наполеона и впечатляющей коллекции пчел, появившейся в результате этой самой любви; эта коллекция покоилась на полках над разделочной доской. Там были деревянные пчелы, керамические пчелы, чучела пчел, стеклянные пчелы, все, что только можно было представить. Весь наш маленький город считал своей миссией снабдить Дороти пчелами со всех уголков земного шара, и я с радостью отметил маленькую фарфоровую пчелку с краю, которая проделала долгий путь из Токио через Вьетнам. Название было также связано с тем фактом, что Дороти знала каждую сплетню во всем округе. Если мне нужно было знать, какого черта творится вокруг, я говорил с ней. Черт, она, наверное, знала, кто убил Коди Притчарда. Поэтому я с ходу спросил:

– Кто убил Коди Притчарда?

– А не Кока Робина?

– А он тоже пропал?

Дороти положила руки на стойку и наклонилась ко мне.

– Меня уже второй раз за неделю об этом спрашивают. Я что, подозреваемая?

Я закусил губу и задумался.

– Так же, как и все остальные.

– Хорошо. А то здесь стало так скучно, мне нравится эта опасная тайна. – Она взглянула на мою подмышку; это не первый рапорт, который я захватил в «Пчелу». – Кто это?

– Жюль Белден.

– О боже, – вздохнула она и подняла взгляд. – Тебе как обычно?

– Даже я не знал, что ем одно и то же.

– Все едят.

– Тогда мне как обычно.

Я сделал глоток кофе, положил папку на стойку и начал читать газету.

– В холодный, серый рассвет двадцать девятого сентября… – Диккенс. – …Скользкий берег, где жизнь Коди Притчарда так позорно оборвалась… – Фолкнер. – Общество задается простым вопросом: почему? – Стейнбек. – Мертв. – Хемингуэй.

Эрни изучал литературу в Университете Вайоминга, а в 1951 году устроился на работу одиноким сотрудником и главным редактором «Дюран Куранта». У меня были две любимые части газеты: «Местный житель» на редакционной полосе, которым был тот же Эрни; и «Обзор» – вклад Руби в четвертую власть. Там расшифровывались полицейские отчеты в довольно сюрреалистическом стиле. В результате чего появлялись такие заявления, как «Сообщается, что на Кроу-стрит нашли свинью, туда отправился полицейский. Свинью не нашли». Я считал эти заметки своей ежедневной медитацией.

Поверх газеты появилась тарелка с булочками под острым соусом с сосисками, рядом с ними быстро возникли столовые приборы, завернутые в салфетку. Как обычно. Дороти потянулась к кофейнику и налила мне новую порцию.

– Как я полагаю, виновный – Жюль Белден.

– Только если обвинение – алкогольное отравление. – Я отрезал кусочек булочки, с которой капал соус настолько же густой, как обойный клей. Только здесь во всем штате можно заказать соус с сосисками, и он будет вкусным.

По папке постучал накрашенный ноготь.

– Не против?

– Нет, давай.

Дороти открыла папку и начала читать рапорт Терка. Спустя несколько мгновений:

– Что этот паршивец имеет в виду под?..

– Не надо… Я еще не читал. Не говори, чем все закончилось. – Она облокотилась на столешницу и уперлась подбородком в кулаки, холодные карие глаза смотрели на меня не отрываясь. – Что?.. Я слишком громко жую? Что?

– Просто смотрю, как ты ешь.

– Зачем?

– Тебе так нравится моя еда. Это видно.

– Да, слишком видно, – погладил я живот.

– Да ладно, Уолт. За тобой теперь бегают все женщины в городе. Представь, что было бы, будь ты еще и красавчик.

Какое-то время я молча жевал.

– Ладно, я даже не знаю, на какую часть этой фразы мне обижаться сначала.

Мы немного помолчали.

– Я слышала, что теперь за тобой бегает Вонни Хайес.

Я поднял голову и увидел хитрый блеск в глазах напротив.

– Вообще-то я тут завтракаю.

– Ой, простите. – Дороти ушла в притворном негодовании наливать кофе охотникам, а я покачал головой, поражаясь, с какой скоростью в этой чертовой дыре разлетаются новости. Я развернул папку к себе и начал расшифровывать каракули Терка.

Инцидент Жюля Белдена, как теперь он будет зваться, начался в баре «Эскади», в центре Дюрана, примерно в двадцать один двадцать прошлым вечером. По крайней мере, именно там произошла стычка в переулке у бара. Обнаружив, что мужской туалет занят, Жюль решил воспользоваться улицей и облегчиться наиболее удобным способом. Должно быть, облегчался он долго, потому что Терк успел подъехать, выйти из машины, прогуляться, сказать пару слов Жюлю и испачкаться им же. Черт, я бы даже заплатил, чтобы увидеть, как Терка обливают мочой.

Я опустил папку и начал думать о других парнях, вовлеченных в дело по изнасилованию Маленькой Птички: Брайан Келлер и Джордж и Джейкоб Эсперы. Мне придется позвонить им, чтобы спросить, как давно они говорили с Коди Притчардом. Думал ли я, что дела как-то связаны? Хотел ли я этого? Мне просто нужно рассмотреть все внимательно, чтобы найти какие-то зацепки. Лучше всего я работал, когда не думал, а иногда даже считал свой мозг водоемом, где вода протекала лучше всего, как только все опустилось на дно. Главное – не увязнуть в грязи.

Я понес контейнер с булочкой и соусом обратно к клеткам. Джулс снова сделала как обычно. Я прошел мимо перегородки между мужской и женской камерами, оставшейся с грозных пятидесятых годов, и на секунду остановился. Осторожно, чтобы не пролить кофе и не выронить еду, я наклонился и пристально посмотрел на фотографии, вывешенные на доске объявлений. Стандартный способ отслеживания людей в камерах. Там стоит Жюль, улыбаясь и держа в руках номер с его именем, нацарапанным Терком на листе бумаги. Но не это привлекло мое внимание.

Я взял ключи, завернул за угол и включил свет в маленьком коридоре. Бугор под одеялом на койке зашевелился.

– Привет, Джулс, – сказал я самым мягким голосом. – Пора завтракать.

Бугор снова сдвинулся и перевернулся, когда я отпер и широко распахнул дверь. Я вошел и сел на койку напротив, поставив еду на пол между нами. Жюль лежал лицом ко мне, но все еще был укрыт одеялом.

– Давай, приятель. У меня тут булочка с соусом, и она невкусная, когда застынет.

Он наклонился в сторону с тяжелым стоном, едва поддерживая себя худой рукой. Я протянул руку и помог ему сесть прямо, когда одеяло отдела шерифа округа Абсарока соскользнуло с его лица.

Я скривился. Правый глаз покрывала засохшая корка, выступающая скула и нос были ободраны, обнажая болезненно-желтую кожу. Из носа текла кровь, и Жюль вставил в левую ноздрю свернутую туалетную бумагу. Она вся пропиталась и затвердела, из-за чего его голос был даже выше обычного.

– Доброе утро, Уолт.

– Жюль… – я хотел сказать около сотни вещей, пока поднимал еду и передавал ему, – ешь свой завтрак.

Я открыл стаканчик с кофе, пока он вгрызался в булочку. Я наблюдал, как пар клубится над свежей чашкой, которую заварила для него Дороти, и передал Жюлю, когда тот начал глотать с трудом.

– Пасиба… – После нескольких глотков и вздрагиваний он прокашлялся. – Наверно, выгляжу дерьмово, да?

Его десны кровоточили, когда он улыбнулся, но трудно было сказать, что тому виной – побои или алкоголизм, его избранная профессия. Жюль Белден был трудолюбивым ковбоем и плотником с большой репутацией. Я видел его в городе с самого детства; он при каждой встрече давал мне четвертак и конфетку. Единственное преступление, в котором он был виновен, – слишком доброе сердце. Жюль был низким и жилистым, его кожа выглядела так, будто ее подожгли. Видимый глаз был ярко-голубого цвета.

– Кто тебя так?

Он отхлебнул еще кофе.

– Я не хочу устраивать проблем.

– Ты выдвинешь обвинение? – Фраза вырвалась из моей груди, как лавина, которая немного оттолкнула Жюля, но потом он пожал плечами и опустил взгляд на еду.

– Вкусная булочка. – Я подождал, но он передал мне стаканчик и откусил еще кусочек. – Я правда не хочу устраивать проблем.

– Мы говорим о проблемах с законом, и это ничто по сравнению с теми проблемами, которые ждут этого подонка, когда я до него доберусь.

Жюль не отводил от меня взгляд, а в его голос закрались патриархальные нотки:

– Да ладно, Уолт… не трогай этого парня.

Я выпрямился, негодуя. В моей клетке лежал человек, которому даже не дали умыться после того, как избили. Я даже не помню, когда последний раз был таким злым.

– Черт, я же его всего обоссал… – Жюль улыбнулся шире от этого воспоминания. – А потом обоссал его крутую тачку.

Я попытался сохранить серьезное выражение лица, но мысль о том, что кто-то обоссал эту рухлядь, наполняла мое сердце радостью. Я вспомнил все эти наклейки с писающими человечками на заднем окне Терка. По идее, он должен с юмором относиться к таким вещам. Я невольно рассмеялся с Жюлем.

– Кажется, я снова на него нассал, когда он привел меня сюда.

– На входе правда липкий пол, Жюль. – Мы посмеялись еще немного. – Но мне кажется, тебе надо выдвинуть обвинение.

Он потянулся к стаканчику, не прекращая жевать, и ответил:

– Хватит, ты портишь мне аппетит.

К тому моменту, как я дошел до кабинета, моя злоба перешла в расчетливый гнев. Как только я переступил порог, Руби сказала:

– Верн Селби на первой линии.

– Что? – Я и сам не заметил, как подошел к ее столу.

Она замерла и распахнула глаза чуть шире.

– Верн Селби…

Не дав ей договорить, я схватил трубку, Руби нажала на первую линию, и я накричал на судью окружного суда на другом конце провода:

– Что?

Последовала пауза.

– Уолт, это Верн.

– Да?

– Я позвонил, чтобы напомнить тебе о явке в суд в среду и спросить, не хочешь ли ты пообедать.

– Да.

Снова пауза.

– «Да» – «да» или «да» – «нет»?

– Да. Я пообедаю, черт возьми.

Новая пауза.

– Я знаю, что тебя искал Кайл Страуб. Он хотел узнать, не нашел ли ты что-то по делу Коди Притчарда.

Я медленно выпустил пар.

– Нет, я еще не опросил всех дворецких.

Самая длинная пауза.

– Еще я знаю, что Кайл хотел с тобой поговорить, но я скажу ему, чтобы сегодня он занялся чем-нибудь другим.

– Мудрое решение. – Руби не смотрела на меня, когда я швырнул трубку обратно. – Омар?

– Будет в аэропорту в четыре часа, он забирает охотников. – Я только и смог выдавить «спасибо». – Боюсь попасть под раздачу, но я могу что-то сделать?

В точку.

– Достань большую аптечку и дай ее Жюлю, чтобы он привел себя в порядок. Если захочет поспать – пусть спит. Дверь там открыта. Если попросит обед – принеси ему что-нибудь. Я вернусь чуть позже и отвезу его домой… Сделай мне одолжение? – Руби улыбнулась, и мне стало немного лучше. – Позвони Эсперам…

– В смысле, Джейкобу и Джорджу? – Улыбка немного сникла.

– Да, а еще Келлерам.

– Что-то случилось?

– Надеюсь, что нет. Просто хочу проверить, кто говорил с Коди до того, как он отправился на тот свет. – На этот раз «спасибо» далось проще.

Я поехал на Свейбек-роуд, чтобы немного остыть. Руководствуясь здравым смыслом, я выехал на съезд и направился в сторону каньона мимо двух рыбацких водохранилищ, Мадди-Гард-Один и Мадди-Гард-Два. Ах, эти красочные контрасты Дикого Запада. Я потратил целых двадцать минут, пока ползал по залатанному пикапу «Студебеккер» 48 года выпуска, пытаясь найти идентификационный номер, который соответствовал бы любому из тех, что были на бумаге. После третьего номера мы с мистером Флетчером потеряли интерес к этому занятию и остановились на первом, потому что он был самым разборчивым.

Когда я вернулся в город, Руби сообщила мне, что Жюль куда-то ушел. Она поговорила с Джимом Келлером и попросила привезти сюда Брайана. Еще она оставила сообщение на автоответчике Эсперов и пока не получила ответ.

– Во сколько им сюда прийти?

Я задумался об Омаре и аэропорте, Эрни Брауне и газете, а еще Верне Селби и суде.

– Может, в пять? И позвони снова Эсперам, лучше уж убить двух зайцев одним выстрелом.

– Неудачная фраза. – Руби потянулась за телефоном и нажала на вызов.

Я подошел к суду и вошел через заднюю дверь возле публичной библиотеки. Наше здание суда было одной из первых построек на этой территории, что придавало его внешнему виду непоколебимое постоянство. Изнутри же, напротив, все разваливалось из-за многочисленных изменений. Дешевые панели, потолки из звукоизолирующей плитки и потертый зеленый ковер простирались по всему периметру освещенного флуоресцентным светом пространства. Я называл это место «пристройкой для вздохов». Кабинет Верна находился на втором этаже, поэтому я помахал чопорным дамам в кабинете заседателя дальше по коридору, подошел к разваливающейся лестнице и поднялся по ступенькам.

Я сел на один из стульев Верна и подождал, пока он закончит разговор. Верн – опрятный пожилой мужчина лет семидесяти с тонкими прядями серебристых волос, из-за которых он походил на растрепанного Сесила ДеМилля. Как раз такого человека вам бы захотелось увидеть в зале суда: аристократичный, спокойный, даже немного величественный. Верн определял судьбы людей, но это не мешало ему постоянно путать дни недели.

– Сегодня вторник?

– Понедельник, Верн.

– Похоже, у меня где-то потерялся день.

Я задумался, куда он мог запропаститься между воскресеньем и понедельником.

Верн облокотился на стол и аккуратно уперся подбородком в сложенные руки.

– Этот Притчард…

– А ты не слышал? – откинулся я на стуле. – Он уже не проблема.

В меня вперился этот норвежский взгляд.

– Мне кажется, проблемы только начинаются.

– Ты знаешь то, что не знаю я? – расставил я руки.

Верн не отводил взгляд.

– Я думаю лишь о том, что этот прискорбный случай мог усугубить старые недовольства по поводу дела Маленькой Птички.

– Усугубить. Таким словам учат в университете? – Я зевнул и откинулся еще сильнее. – И что мне делать с этим усугублением?

Глаза все еще смотрели на меня.

– У тебя есть возможность быстро с этим разобраться?

– Могу признать свою вину и арестовать себя.

Верн тоже откинулся в кресле, и я слушал тихий свист, пока из кожаной обивки выходил воздух. На моем стуле не было обивки. Это усугубляло ситуацию.

– Уолтер, уверен, не мне тебе говорить, что это дело вполне может выйти всем нам боком. – Он положил кончики пальцев на край стола и вздохнул. – То было громкое дело, после которого осталось много недомолвок как в резервации, так и за ее пределами. – Верн ненадолго замолчал. – Почему ты все усложняешь?

– У меня плохой день, – развалился я на стуле.

– Я уже понял. Это как-то связано с делом Коди?

– Не совсем, – покачал я головой.

– Наверное, нам надо решать проблемы по одной. Ты говорил с семьей девочки?

Я внимательно посмотрел на него.

– Ты собрался учить меня, как работать, Верн? – Он поднял руки в знак поражения. Мы молча смотрели друг на друга. – Лонни Маленькая Птичка – диабетик, ему ампутировали обе ноги. Мне показалось, это ставит его на последнее место в списке подозреваемых.

Мы снова поиграли в гляделки.

– Это он сидел в инвалидном кресле в проходе во время суда.

Верн слегка качнул головой и велел мне идти взмахом руки.

– Мы поговорим в среду.

– Среда будет послезавтра, Верн, – разрядил я обстановку, когда уходил.

Время близилось к четырем, когда я ехал в аэропорт. Мне казалось, Омар придет пораньше – он всегда так делал. Местный аэропорт был знаменит Фестивалем реактивных самолетов, проводившимся в честь одного события в начале восьмидесятых: 737-й «Вестерн Эйрлайнз» перепутал наш аэропорт с аэропортом Шеридана и остановился всего в рекордных полутора тысячах метрах. Город отпраздновал это чудо авиации шумной вечеринкой. Пилота, Эджера Лоуэлла, приглашали сюда ежегодно. И он так же ежегодно отказывался. Мы никогда не считались центром, но к нам все равно приезжали игроки в поло, простые мужики, богачи и охотники. Игроков в поло привлекал Конноспортивный центр; мужиков – игра в ковбоев за пару тысяч в неделю; богачи просто сбегали от мира, который сами и строили; а охотники приходили к Омару. До сих пор никто не смог до него добраться, но попытки не прекращались.

Омар был местной загадкой, этакой знаменитостью Бигхорна. Если пройтись по всей длине хребта вдоль гор, то можно увидеть собственность семи человек, одним из которых был Омар Роудс. Его ранчо находилось на северной развилке Рок-Крик в верхней части округа, простиралось от I-90 до дикой местности Клауд-Пик и было размером с половину Род-Айленда. Омар был родом из Индианы и унаследовал ранчо от богатого дяди, который презирал остальных членов семьи. Омар знал абсолютно все об охоте и огнестрельном оружии. Его личная коллекция была известна во всем мире, а из международных охотников, приезжавших к Омару в качестве клиентов, можно создать легион. У Омара был личный аэропорт на ранчо, но после того, как власти сократили длину его взлетно-посадочной полосы, охотники на больших самолетах приземлялись здесь.

Я проехал через сетчатый забор и припарковался рядом с диспетчерской. Старые залатанные бетонные площадки тянулись по плоской поверхности обрыва, а рядом с ними на сильном ветру дрожал потрепанный конус. Я прошел мимо белого шлакоблочного здания, на котором было указано «ДЮРАН, ВАЙОМИНГ, ВЫСОТА 1510»; пожалуй, название штата было приписано на тот случай, если кто-то очень сильно заблудится. Я просто обожал парочку старых «Вентур», стоящих вдоль конца взлетно-посадочной полосы, которые затмевали три «Сессны-150», прикованных цепью к асфальту перед зданием. На этих железных птичках никому нельзя было летать, поэтому они просто стояли, пока их капоты и носы со временем выцветали. Из двигателей медленно вытекало на бетон авиационное топливо, а наклейки «Бюро лесного хозяйства» уже начали отклеиваться. На углу здания я посмотрел вдоль полосы и увидел то, что искал: Джорджа Армстронга Кастера, прислонившегося к кабине экипажа.

Нельзя сказать, что он выглядел как генерал, частично не обидев Омара, – тот был красивее и минимум на голову выше нашей Златовласки. Искусственно потрепанная шляпа с серебристыми краями свисала с его головы, а руки были вложены в карманы длинного пальто «Хадсон» с серебристым воротником из койота. Местные считали его настоящим денди, но мне казалось, что у него просто есть стиль. Мы познакомились из-за длительных бытовых разборок. Омар и его жена Майра пытались убить друг друга из-за восьмилетнего разваливающегося брака; инцидент начался с кухонной утвари и закончился, насколько мне было известно, парочкой пуль 308-го калибра – выпущенных из свадебного подарка дяди. Оба были отличными стрелками, и им невероятно повезло, что оба промахнулись; они не могли жить ни вместе, ни порознь. На данный момент они все же разошлись, и на Рок-Крик стало значительно тише. Омар всегда выглядел сонным, но никогда не спал.

– Если человек хочет здесь убить невинное животное, как ему поступить?

– Да иди ты. Нет такого понятия, как «невинное животное», особенно здесь.

Я прислонился к сверкающему «Шевроле» и задумался, почему у него всегда все такое чистое. Наверное, на него работают как минимум человек двенадцать.

– Ты что, не смотрел канал «Дисней»?

– Мне больше нравилось «Дикое королевство Омахи». – Омар зевнул и сдвинул шляпу. Его кобальтовые глаза оценивали расстояние до гор, и, если прислушаться, можно было услышать щелчки его внутренних приборов, пока они считали километры и выверяли траекторию. – В любом случае животное, которое тебя интересует, никогда не было невинным.

Я вытащил пакет из внутреннего кармана пальто и поднял на уровень глаз. Содержимое было похоже на свинцовый тест Роршаха.

– Поэтому я и здесь.

Омар перевел взгляд на пакет и стал похож на льва. Он снова зевнул.

– А ты не шутишь.

Омар протянул руку, и я передал ему самую главную улику в нашем деле. Он немного помял пакет, а потом потряс между своим золотым «Ролексом» и тремя бирюзовыми кольцами на правой руке. Омар был амбидекстром. Это стильно.

– Мягкая?

– 30 к 1, свинец к олову.

– Это все?

– Какое-то химическое вещество, смазка или «Черное золото Лаймана».

– Смазка, изготовленная специально для стрельбы патронами с черным порохом.

– Патроны с черным порохом?

Омар первый раз взглянул на меня.

– Сколько людей это видели?

– Вик, Ти-Джей Шервин из разведки, люди из химической лаборатории и Генри.

Он моргнул, но не отвернулся.

– И Медведь не узнал, что это?

Я помолчал.

– Мы решили, что это пуля с черным порохом для старого дробовика.

– Хм-м-м… – Он неоднозначно мычал почти так же хорошо, как и я.

– Ну что?

Омар отдал мне пакет и снова сунул руки в карманы.

– Я мог бы сказать, но лучше покажу.

– Ты настолько уверен?

Он опустил взгляд на острые носки своих эксклюзивных ковбойских сапог из крокодиловой кожи.

– Настолько.

Я обдумал свое расписание.

– После 17:30?

Омар снова поднял взгляд к небу над Клауд-Пик.

– Лучше завтра утром, шериф, у меня есть дела.

– Во сколько?

– Неважно, я никогда не сплю.

К тому времени, как я вернулся в офис, к зданию подъехал зеленый «Додж» с плоским кузовом и пятым колесом, и женщина на переднем сиденье сделала вид, что не видит меня, когда я прошел мимо. Барбара Келлер не верила и никогда не поверит, что ее ребенок может быть в чем-то виновен. Я вошел в кабинет и жестом пригласил двух мужчин следовать за мной.

– Принести вам кофе? – Джим Келлер покачал головой, а Брайан изучал свои руки. – Точно? Он варится примерно с восьми утра. Наверное, сейчас самое оно.

– Чем мы можем помочь, Уолт?

Из всех опрошенных молодых людей меньше всего я причислял к изнасилованию Брайана. Не знаю, всегда ли он выглядел таким грустным или все стало только хуже после суда.

– Джим, тебе принадлежит та земля рядом с БЗР, где Боб Барнс пасет овец Тома Чатэма?

– Да.

– Там мы нашли Коди Притчарда. – Я взглянул на Брайана. – Вы не разговаривали за последние пару недель?

– Нет. – Я повернулся к Джиму, который, в свою очередь, повернулся к Брайану, который все так же изучал свои руки. – Так ведь?

Видимо, Брайан нашел на руках что-то очень интересное.

– Нет, сэр.

– Джим, твоя жена в машине, кажется, чем-то очень расстроена, может, ты ее проведаешь?

Он снова посмотрел на Брайана.

– Отвечай на все его вопросы, и уж лучше тебе говорить правду.

Я позволил этому приказу висеть в воздухе, пока дверь тихо не закрылась. Брайан Келлер был красивым парнем с широкими скулами, волевым подбородком и маленьким, закругленным шрамом у шеи. Он бросил жизни вызов, и та в ответ надрала ему задницу. Я посмотрел на этого юного сорванца, и мне тоже стало грустно.

– Брайан? – Он вздрогнул и на секунду встретился со мной взглядом. – Ты разговаривал с Коди?

– Нет, сэр.

– Совсем?

– Да, сэр.

Я ему поверил. Пустые оболочки, как правило, не врут. Я потянулся и сцепил руки за головой.

– Вы вообще общались после суда?

– Нет, сэр.

– Может, ты знаешь про какие-то угрозы в его сторону? У него были враги? – После этого послышался резкий вдох. – Помимо очевидных.

– Я бы с радостью убил этого подонка.

– Правда? – Мои брови сами поползли вверх.

Брайан вернулся к изучению своих рук.

– У меня будут проблемы, если я скажу «да»?

– Не больше, чем у всех нас. – Я прошел в приемную и налил себе кофе. – Точно не хочешь? Он правда неплохой.

Брайан согласился, наверное, потому, что его учили соглашаться на все, что тебе предложили дважды. В машине у окна, похоже, велась серьезная беседа, и я задумался о своей дочери. Как заставить детей делать правильный выбор? Как не дать им закончить там, где сейчас находился парень в моем кабинете?

Я принес Брайану кофе и сел на стул рядом с ним, снимая шляпу и кидая ее на стол. Кобура впивалась в бок, но я не обращал на это внимания. Как и Брайан. Я отхлебнул кофе.

– Брайан… Чисто для справки, я не думаю, что ты убил Коди Притчарда… Насколько я помню, твои заявление и показания указывают на то, что ты не был вовлечен в изнасилование.

– Так и есть. – Он поднял на меня взгляд, и лучше бы я был мойщиком машин.

– Тебя обвинили только как соучастника с условным сроком.

– Да, сэр.

– Ну, это же хорошо.

Брайан сделал глоток кофе и скорчил рожицу.

– В некоторые дни я просто не могу этого выносить.

Теперь он открыто плакал, и я наблюдал, как слезы текут по его лицу и капают на рубашку.

– Чего выносить?

Брайан утер лицо рукавом свой фланелевой рубашки.

– Окружающих… то, как они смотрят на меня… будто я хуже куска дерьма.

– Ну, боюсь прозвучать банально, но тебе просто придется показать всем, что они ошибаются.

– Да, сэр.

– Хватит уже сэркать.

– Да, сэр.

Я купил шампунь по дороге домой. Там фундамент крыльца тянулся уже по всей ширине хижины. Шесть балок два на два не уступали усиливающемуся ветру, а маленького красного джипа уже не было.

5

Я вышел из дома около 5:30 утра, сумев избежать встречи и с «Ред Роуд», и с Генри. Может, он и не собирался заставлять меня бегать два дня подряд, но лучше не рисковать. Было немного облачно, но солнце отважно пыталось расчистить небо и обещало всем тепло, какого не было за последние несколько дней. Иногда я подумывал о том, чтобы отправиться на юг вслед за гусями, прорваться через перевал Ратон Пасс и узнать, нежны ли в Нью-Мексико шерифы. К северу от Денвера трудно было найти хорошую мексиканскую еду. Мне нравился Таос, но Хатч, наверное, подходил мне больше.

Я поехал по 14-й до Лоуэр-Пайни и срезал по 267-й до Рок-Крик, медленно продвигаясь вверх по предгорьям. Я подумал о Вонни и понял, что мне ее не хватало. Но, пожалуй, для этого было еще слишком рано. Я немного переживал, что сказал или сделал что-то не так и она больше не захочет со мной встречаться. Я встречался с собой каждый день, и мне с собой было не очень-то интересно. Я пообещал себе, что позвоню ей и приглашу на настоящее свидание, может, на обед, чтобы снизить ожидания.

Насколько я знал, Эсперы не ответили Руби. Придется на обратном пути от Омара заехать к ним и решать вопросы на месте, если только я не позвоню и не попрошу об этом Вик. Раз Терк в Паудер, у меня мало людей. После мыслей о Терке я заставил себя думать о чем-то другом. Было сложно. Я добрался до вершины одного из хребтов и только потом позвонил Руби, чтобы она послала к Эсперам Ферга. Она напомнила мне, что я не забрал спортивные штаны и что Вик, наверное, обидится.

– Она там?

– Говорит по телефону с шайеннами.

– Так рано? Скажи ей, что информация по уликам на моем столе и…

– Она уже все взяла.

– А. – Я подождал, но Руби молчала. – Тебе еще что-то нужно?

– Тебе нравится там у Омара?

– Да, я в восторге.

– А нам все равно. – Кажется, на заднем плане послышался смех, но это не точно.

Дворец Омара был сделан из бревен, как и мой, но на этом все сходство заканчивалось. В отличие от дома Вонни, здесь надо было парковаться в круглой зоне перед домом после того, как машину пускали через ворота, которые находились примерно в паре километров по асфальтированной дороге. Никто ничего не сказал, но ворота медленно поднялись, и я улыбнулся и помахал маленькой черной камере. Я посмотрел на дом и задумался, сколько камер сейчас меня снимало. Это место впечатляло, как и полагается многомиллионным особнякам. Архитекторы из Монтаны использовали комбинацию массивных бревен ручной работы и стружки, чтобы создать сочетание старого и нового, а главное – дорогого.

Я постучался и скорчил рожу перед камерой наблюдения у двери, но мне никто не ответил. Мне не хотелось заходить к Омару без приглашения, но где-то в глубине дома звучал телевизор, и я решил рискнуть. Я открыл дверь, прислушался к приятному стуку закрывающихся металлических стержней и вошел в двухэтажный атриум. Я посчитал головы, свисающие в коридоре до самой кухни. Их было двадцать три. Я хорошо знал этот дом; мне приходилось бегать за Омаром и Майрой, прислушиваясь к их истеричным монологам о том, как они убьют друг друга.

Пока я шел в сторону кухни, звуки телевизора становились все более отчетливыми, и я был почти уверен, что на экране драматично занимались любовью. Разумеется, телевидение у Омара было лучше, чем у меня. Когда я добрался до кухни, Джей Шерл, главный ковбой Омара, стоял у стойки и смотрел измененную версию «Любовника леди Чаттерлей», место действия которой, как я понял, было где-то на сеновале. Каждый раз, когда главную героиню охватывала страсть, камера перемещалась к небрежно развевающимся занавескам на окне. Джей был полностью одет, включая гамаши со шпорами. Я спросил, проснулся ли Омар. Джей не отрывал глаз от экрана.

– Я работаю здесь семь лет и ни разу не видел, чтобы этот засранец спал.

Я кивнул и немного понаблюдал, как Джей смотрит на плоский экран под кухонными шкафами. Не знаю, узнал бы Д. Г. Лоуренс свое произведение, но пластический хирург по увеличению груди точно узнал бы свое.

– Где он?

– Сзади, готовится.

Я повернулся к экрану, там снова была занавеска.

– К чему?

– Черт, да если бы я знал… он взял с собой тыкву. – Он снова заговорил после паузы. – Ты когда-нибудь видел сарай с таким количеством занавесок?

Я прошел через французские двери, на которые Джей указал подбородком, пересек просторную террасу и спустился по каменной дорожке во внутренний двор, огороженный двумя метрами покрытой мхом скалы, увенчанной красным гранитом, но не увидел Омара. Я уже собирался идти обратно, когда заметил пару мешков с песком, очки для стрельбы и оптический прицел на столе для пикника по другую сторону скалы. Я посмотрел наверх и увидел Омара у подножия холма примерно в полукилометре. Он наблюдал за мной и медленно поднял руку. Не знаю, что он хотел этим сказать, но я зашагал к нему, и от моего дыхания в теплом восточном бризе все еще поднимались облачка тумана.

Когда я добрался, Омар аккуратно разместил тыкву в шезлонге и поставил сзади толстый кусок резины. Рядом с ним на земле лежал чехол от винтовки индейцев сиу, украшенный от края до приклада орлиными перьями. Если бы в охране природы знали, что у Омара есть настоящие орлиные перья, их бы конфисковали, а Омару всучили штраф на 250$. Но, пожалуй, Омар каждый день теряет и больше, просто забывая купюры в штанах перед стиркой. Чехол был из дубленой кожи, мягкой, как лошадиный нос, цвета тающего на солнце масла. По краям сияли мельчайшие стеклянные бусины горчичного оттенка, по которому стало понятно, что им больше ста лет. Омар поднял чехол, и мы направились обратно к дому.

– Как далеко мы отошли? – На нем была черная нейлоновая куртка и новая шляпа.

– Понятия не имею.

– Держи дальномер.

Я навел маленький оптический прицел на тыкву в старом шезлонге. Расстояние никак не меняло нелепость этой картины, особенно учитывая маленькие зеленые цифры, прыгающие в правом нижнем углу. Я опустил прицел и посмотрел на Омара.

– Ты скажи мне, великий охотник.

Он оглянулся через небольшой уклон на овощ, валяющийся у подножия холма.

– Двести семьдесят пять метров.

– Почти, – улыбнулся я. – Двести семьдесят четыре.

– Встань на мое место.

Омар продолжил идти, а я встал там, где он был, и обернулся. Теперь прицел показывал двести семьдесят пять метров, и волоски на моей шее встали дыбом. Он остановился, посмотрел на меня, отстегнул три индейские пуговицы и медленно вытащил винтовку из защитного чехла. Тот был похож на сброшенную кожу змеи, а то, что сверкало в лучах утреннего солнца, было вдвое опаснее любой гадюки.

Пацифист восьмого века Ли Чуань считал пороховое оружие дурным знаком.

– Тысяча восемьсот семьдесят четвертый?

– Да.

– 45-70-й калибр?

– Да. – Омар передал мне винтовку и скрестил руки. – Ты видел когда-нибудь такой?

– Только муляж.

Она была тяжелой; если промахнешься по мишени, вполне можно было просто забить этой штукой врага до смерти. Ствол был чуть меньше метра длиной. Я осторожно опустил рычаг и блок, чтобы заглянуть в шесть семидесятисантиметровых пазов и один сорокапятисантиметровый, сворачивающий вправо. С этой точки зрения мир действительно казался очень маленьким. Затвор был плавным и аккуратным, и я восхитился мастерством стадвадцатипятилетней давности. Конструкция этого старого монстра представляла собой однозарядный блок. Старожилы очень гордились тем фактом, что одного выстрела всегда было достаточно. Спусковой крючок был двойным, а прицелы сделаны в виде диафрагмы сзади и шара – спереди. Я снял оружие с плеча и прочитал надпись на верхней части ствола: «Специальный заказ».

Какой такой специальный заказ поступил Кристиану Шарпсу: В 1874 году винтовка была частью военного обмундирования, потому что из нее можно убить лошадь на расстоянии пятисот пятидесяти метров – шести футбольных полей. Конгрегационалистский священник Генри Уорд Бичер пообещал предоставить своей плимутской церкви в кровавом Канзасе двадцать пять винтовок Шарпса. Как ни странно, возможно, этот проповедник своими библиями сделал больше для аболиционизма, чем его сестра Гарриет своей «Хижиной дяди Тома». Но именно Джон Браун дал винтовкам их кровавую репутацию в Харперс-Ферри, и в Геттисберге нация потеряла свою невинность. После Гражданской войны частным охотникам бесплатно раздавали винтовки, чтобы те расстреливали огромные, неконтролируемые стада бизонов. Потом были индейцы. Хорошо это или плохо, но все эти действия сделали винтовки Шарпс чуть ли не самым значимым оружием в истории.

– А с чего ты взял?

– Количество свинца, смазка, отсутствие пороховых ожогов… Я просто чувствую. – Омар повернулся и зашагал к дому, перекинув винтовку в чехле на плечо. Через какое-то время он остановился. – Триста тридцать восемь.

Выпендрежник.

Я сидел за столом для пикника и раздумывал о скорости и траектории стрельбы на расстоянии в четыреста метров. Винтовка теперь была зажата между тремя маленькими мешками с песком, а у моего локтя на высоком пьедестале стоял огромный оптический прицел. По моей просьбе Омар вернулся с двумя чашками кофе. Они были компании «Буффало Чина» с фирменным клеймом, а кофе был правда хорошим.

– Джей все еще смотрит спектакль?

– Знаешь, я видел, как мужчин убивает алкоголь, наркотики, старые машины, но первый раз на моих глазах мужчину убивает легкое порно. – Омар подвинул свою чашку вперед и облокотился на стол. – Как будто он никогда раньше не видел сисек.

– Удивительно, что делают спецэффекты. – Я опустил глаза на длинный ствол. – Траектория?

– Как у радуги, и пуля бьет как пятикилограммовая кувалда со скоростью сто двадцать метров в секунду.

– Звучит медленно и мучительно.

– Прямо как мой брак, – злобно фыркнул он.

Я осмотрел двор и расстегнул верхнюю пуговицу формы. Солнце поднималось все выше и приятно грело спину.

– Думаешь, это орудие убийства?

– Почти уверен.

– Надо расширять поиск.

– И неслабо. – Омар отодвинул чашку еще дальше; может, он не пил кофе. – Если хочешь, я могу приехать и посмотреть там все. Наверняка будет больше толку, чем от поисковиков.

Я задумался, с чего бы ему быть таким вежливым.

– Тебя заинтересовало дело?

– Немного.

– Кто-нибудь пойдет с тобой.

– Значит, я в списке? – рассмеялся он.

– Не зазнавайся, пока что там все, у кого есть два уха и указательный палец.

– Может, я помогу тебе его сократить. – Омар обернулся на обреченную тыкву. – Итак…

– Что «итак»?

Он подтолкнул кончиками пальцев приклад винтовки в мою сторону.

– Я уже из нее стрелял. Твоя очередь.

К тому времени, как я вернулся на асфальтированную окружную дорогу, солнце окончательно встало и температура поднялась до двадцати градусов. Я пожалел, что не снял куртку до того, как залезть в Пулю, и включил кондиционер. Дом Эсперов стоял неподалеку от свалки к югу от города, так что я выехал на шоссе и проехал мимо Дюрана. Я уже был у выезда с шоссе, когда вспомнил, что попросил Руби послать туда Джима. Я решил не останавливаться и по рации попросить Руби сообщить Фергу новое положение дел.

– Я оставила ему сообщение. Но сейчас даже не полдень, наверное, он на рыбалке. – Помехи. – Когда ты купишь себе мобильный телефон?

– Но тогда мы не сможем обмениваться крутыми фразочками типа «вас понял».

Снова помехи.

– Я готова этим пожертвовать. – Помехи. – Лучше приезжай сюда, а к Эсперам поедет Ферг. Вик говорит, у нее есть новости от разведки.

Я уже искал поворот и заметил его в конце следующего подъема.

– И она не хочет говорить об этом по рации?

Тишина.

– Она сказала, что сообщит тебе по телефону.

– Буду через несколько минут. – Я проскочил через официальное транспортное пересечение, проверил скорость и машинально огляделся в поисках камер; шерифов так любят штрафовать.

Я припарковал Пулю и потянулся к пассажирскому сиденью, чтобы забрать маленькую сумку, которую дал мне Омар. Вик сидела напротив Руби на одном из наших пластиковых стульев, положив ноги на стол Руби. Их длины едва хватало, чтобы дотянуться до столешницы. Выглядело неудобно, но в этом вся Вик.

– Как дела, жиртрест? – широко улыбнулась она.

– Мне жаль, что время, проведенное в залах уголовного розыска с хорошей акустикой, никак не помогло тебе избавиться от вульгарности.

Они с Руби обменялись взглядами, и Вик вскинула брови.

– Ничему тебя в колледже не научили.

Я шлепнул ее по короткой ноге и прошел в свой кабинет. Вик шагала за мной и наблюдала, как тяжело я опускаюсь в кресло.

– Что это с тобой?

– Бегал. – Я наблюдал за ней, но выражение ее лица не изменилось.

– Гонишь.

– Честно. – Она же не спросила сколько.

– Сколько? – Я улыбнулся. – Потому что от Пули до кабинета не считается.

– Считается.

– Как и до магазина, чтобы купить пива.

– Разве у бега не кумулятивный эффект? – Вик бросила мне на стол еще один заказной конверт; этот из магазина. – Что это?

– Ты же сегодня разбрасываешься громкими словами, сам и скажи. – Она развернулась и прошествовала к двери. – Я налью себе еще кофе. Тебе тоже налить, или ты добежишь до кофейника?

Я читал сопроводительное письмо, когда Вик поставила передо мной кружку. Она села напротив моего стола и закинула на него ноги. Я посмотрел на походные, полностью зашнурованные ботинки и поднял взгляд до самых глаз цвета потертого золота, один из которых подмигнул над фирменной кружкой полиции Филадельфии.

– Ты рад, что я вернулась, правда ведь?

Я прокряхтел и перевернул письмо, чтобы она его увидела.

– У нас есть государственный орнитолог?

– Аж гордость берет, да? – попивала она кофе.

– Haliaeetus leucocephalus?

– Звучит грозно.

– Боже, какая ты сегодня дерзкая, – покачал я головой.

– Я действительно выспалась, тебе тоже надо как-нибудь попробовать.

Вик продолжила смотреть на меня с края кружки.

– Ты поможешь мне с этой абракадаброй, или мне правда придется самому читать?

– Haliaeetus leucocephalus, национальная птица Соединенных Штатов Америки.

Я прочитал дальше.

– Meleagris gallopavo?

Золото закатилось к потолку.

– День благодарения.

– Индейка?

– Это перо они нашли там, где умер Коди Притчард.

– Получается, это было перо не орла, а дикой индейки? – Я обдумал эту мысль. – Я и не знал, что орлы или индейки могут быть подозреваемыми. Мы вроде как все согласились, что с причиной смерти как-то связана огнестрельная рана.

Вик подобрала ноги, вернула их на пол и поставила кружку на край стола.

– Подожди, это еще не все.

– Если ты скажешь про Кока Робина, я пошлю тебя обратно к шайеннам.

– Это индейка, замаскированная под орла. – Вик потянулась через стол, снова открыла большой конверт, достала оттуда перо в пакете и передала его мне. – Это подделка.

Я включил настольную лампу и изучил его при свете. Как по мне, выглядело натурально.

– Их повсюду продают, даже в ломбарде, с ракушками, бусинками и всякой фигней. – Я вспомнил перья орла, свисающие с чехла Омара. – Эти перья используются для украшений и всякого прочего. В оперение индейки можно просунуть ноготь, но в оперение хищной птицы, как орел, – нельзя.

И правда, мой ноготь легко туда проходил.

– И что Коди Притчард делал с поддельными перьями? – Вик откинулась на стуле. – Ты же не думаешь, что?..

– Думаю.

Я снова посмотрел на перо – около тридцати сантиметров длиной и сантиметр толщиной. Оно было на три четверти темным, а затем совершенно белым, будто его отбелили.

– Визитная карточка.

– Зная любовь Коди ко всему индейскому, я бы сказала, что это разумная теория.

Я так и смотрел на поддельное перо.

– Черт, мне не нравится, куда это все ведет.

Вик опустила взгляд; ей тоже это не нравилось.

– Я забрала несколько перьев из ломбарда и отправила в Магазин, чтобы они проверили отбеливатель, но нам советовали не надеяться. Если верить им, большинство коренных американцев сами отбеливают перья. – Вик сложила пальцы и нагнулась ко мне. – Я могу забрать еще несколько перьев из Шеридана. У Злого Буйвола на главной улице такие тоже продаются. Не знаю насчет Джиллетта.

Я поднял перо и осмотрел его.

– Если верить предположению, что это визитная карточка, то что это значит?

– Хороший вопрос. Наверное, то, что нам не надо расслабляться.

– Да уж, дела пойдут в гору. – Я повернул перо между пальцев. – Ладно, если так, то перед нами убийство.

– Да. – Вик покорно кивнула.

– Но сначала нам нужно расспросить про перо у семьи Коди, его друзей и так далее.

– Дай догадаюсь, кто этим займется.

– Могу поручить это Фергу. Хватит ему уже рыбачить.

Я протянул перо ближе к Вик.

– Это сразу же указывает на индейцев. – Я так и не отвел от него взгляд. – Ну, если не копать.

– Но это подделка.

– Поддельный индеец? – пожал я плечами.

– Я запуталась. Если предположить, что это настоящий индейский амулет…

– В этом нет смысла. Я ничего не знаю об индейских ритуалах, но вряд ли им нужны подделки. Особенно в таких вопросах.

– А в чем важность пера?

– Без понятия, но есть у меня кое-кто на примете… – Я нажал кнопку «два» на автонаборе, чтобы позвонить Генри в «Пони». – Как там у шайеннов?

Вик отхлебнула кофе.

– Веселого мало. – Никто не ответил. Думаю, он стоит у моего дома, чтобы заставить меня бегать. – Тишина?

– Наверное, занят. Потом с ним поговорю. – Я отдал ей перо.

– Черт.

– Ага. Похоже, нам придется разбираться с индейцами.

– Черт.

– Ага.

– Что в сумке?

Я потянулся, открыл холщовую сумку и бросил Вик патрон. Он был длиной с ее указательный палец и примерно такой же толщины. Ее глаза метнулись к моим, а затем вернулись к патрону.

– Черт.

– Ага.

Я поручил Вик разыскать все винтовки Шарпс, зарегистрированные в Вайоминге как антиквариат. Это необязательное требование, но, может, кто-то зарегистрировал их ради страховки. Затем она проверит все оружейные магазины в этом районе и обзвонит компании, которые производили и продавали подобное оружие или пули. Я подумал, что нам будет легче найти виновного через пули, но всегда была вероятность, что патроны заряжались вручную. А это значит, надо искать амуницию и все необходимое для больших калибров. Работы было море, но Вик улыбалась, когда я передал ей пулю из винтовки Омара, чтобы сравнить ее с уликой. Улыбка быстро исчезла, когда я сказал Вик, что днем ей придется пойти с Омаром на осмотр места преступления.

– Как поживает Майра?

– Насколько я знаю, она наслаждается Парижем, половиной состояния Омара и отсутствием его самого.

Вик забрала пустую чашку из-под кофе и зашагала к своему кабинету.

– Вот бы Глен был богатым.

Я представил богатую Вик. Она и так была заносчивой, а с деньгами ее точно никто не смог бы выносить. Я поплелся за ней и спросил Руби, ответил ли ей Ферг.

– Нет. Наверное, все еще клюет.

– Видимо, придется мне ехать к Эсперам.

Руби замерла и посмотрела на меня.

– Вряд ли. Думаю, Ферг рыбачит на севере города; как только он выедет на шоссе, то получит сообщение и заедет к Эсперам. Ему по пути.

– Есть еще стикеры?

– Вик все забрала.

Я немного постоял.

– Может, надо карандаши поточить?

– Поговори с Эрни Брауном, Местным жителем. Он звонил уже шесть раз со вчерашнего дня. – Она снова начала что-то печатать. – Может, он боится, что его арестуют.

Я бросил на Руби суровый взгляд и вышел из офиса, поджав хвост.

– Мне позвонить и сказать, что великий и ужасный едет к нему, раз уж тебе все равно нечего делать?

Я не стал хлопать дверью, потому что это унизительно. Погода ни капли не испортилась, поэтому я решил дойти до «Дюран Курант» пешком – один квартал и еще немного. Пусть они там удивятся.

Мы с Омаром быстро обсудили практические аспекты того, что я все еще не хотел считать убийством. Кто мог это сделать? В чем смысл стрелять из винтовки почти 50-го калибра почти в пятистах метрах? У Омара была теория.

– Я могу сузить круг поиска почти до десятка человек, которые легко могут совершить такой выстрел.

– В стране?

– В стране. – Он погладил свою козлиную бородку и потянул за длинные волоски на конце. – Я, ты, Роджер Рассел из Паудера, Майк Рубин, Кэрролл Купер, Дуайт Джонсон из Дюрана, Фил ла Ванте, Стэнли Фогел, Арти Короткая Песня из резервации, твой друг Генри Стоящий Медведь и…

Он пожал плечами.

– Давай пока остановимся на «и».

– Тихоня. Тот, кто в этом хорош, но никто о нем не знает.

– Тогда перейдем к тебе.

Омар без улыбки перевел взгляд на тыкву.

– Я мог бы и смолчать, но я не лжец и не идиот. У меня есть навыки и есть оружие, но нет мотива.

– Ты не против, если я проверю пули в твоей винтовке?

– Иначе я бы обиделся.

– Я.

– Да.

– Роджер Рассел умеет стрелять?

– Да. Слышал про это состязание в стрельбе по индейке на Типперери-роуд? – Я кивнул. – Он выиграл его три раза подряд.

Последний раз я видел Роджера Рассела в «Рыжем пони» в ночь происшествия. Надо спросить Генри, как часто Роджер у него бывает.

– Майк Рубин?

– Лучший оружейник в штате, он бы смог.

– Кэрролл Купер?

– Он с ума сходит по реконструкциям, как и Роджер. В Литтл-Бигхорне много чокнутых.

– Дуайт Джонсон?

– Пьет, но раньше был чертовски хорошим стрелком. В конце семидесятых он состоял в команде национальной стрелковой ассоциации.

– Филу ла Ванте семьдесят два года.

– Но этот старый баск до сих пор хорошо стреляет.

– Стэнли Фогел? Дантист?

– Он стрелок.

– Арти Короткая Песня?

– Я мало знаю про парней из резервации, но он с Генри сразу же пришли на ум. Мне нравится Арти, раньше он мне помогал. Он хорош, и на состязаниях все любят индейцев.

– Генри? – сжал я челюсть.

– Я знал, что тебе это не понравится, но он определенно мог бы это сделать. Боже, Уолт, этот засранец был в тылу врага в Лаосе и приводил офицеров на допрос. Ты никогда не думал, сколько из них не пережили эти допросы?

Да, я думал об этом.

– Как считаешь, сколько человек из этого списка способны на убийство?

– Половина. – Омар не задумался даже на секунду.

– Мы входим в эту половину?

– Один из нас – да, – взглянул он на меня.

Я повернул на углу моста, борясь с желанием заскочить на ранний обед в «Пчелу», перешел улицу и спустился с холма к маленькому зданию из красного кирпича, в котором «Курант» обитал с начала прошлого века. Когда я толкнул старинную дверь со скошенным стеклом, звякнул колокольчик.

– Я хочу поговорить с редактором этой вшивой газетенки!

Эрни посмотрел поверх своих трифокальных очков и улыбнулся. Я подошел к его поезду. В нашем округе о нем знали все, потому что он проезжал по точной копии нашего города, направлялся в горы, где исчезал в лабиринте туннелей, а потом снова появлялся на восточных равнинах, следовал за течением реки Паудер и возвращался в город. Я наклонился над Дюраном, рядом со своим офисом, где я выходил из Пули, и посмотрел на небольшое предприятие не так далеко от гор.

– Что-то новенькое.

Эрни встал и протиснулся ко мне.

– Вряд ли.

Я взглянул на грузовики, миниатюрную лесопилку и маленьких лесорубов.

– Похоже, это ответственные рабочие, если только не вырубают слишком много.

– Пожалуй… – В голосе Эрни слышалась неуверенность, но он встретился со мной взглядом. – Прости, что беспокою, Уолтер. Я понимаю, что ты сейчас занят. – Он улыбнулся. – Не хочешь сесть?

– Спасибо, Эрни, но если это не займет много…

Он легко махнул рукой.

– Всего лишь пара заявлений.

Эрни подошел к столу и вернулся с маленьким блокнотом на кольцах и карандашом, который был заточен, наверное, еще со вчерашнего утра. Я не мог не улыбнуться из-за серьезного выражения лица Эрнеста.

– У меня пара вопросов. – Он поджал губы и занес карандаш над блокнотом. – Как продвигается расследование?

Я щелкнул переключателем и перешел в режим оратора.

– Мы очень довольны сотрудничеством с Отделом уголовных расследований Шайенна и с Федеральным бюро расследований Вашингтона…

А откуда еще-то, из Африки, что ли?

– …нам удалось добиться значительного прогресса в расследовании дела с помощью лучших баллистических лабораторий страны.

– Это чудесно. Люди будут спать спокойнее, зная, что этому инциденту уделяют должное внимание.

Я взглянул на Эрни, чтобы убедиться в отсутствии сарказма на его лице.

– Мы направили все средства на это дело и делаем все, чтобы оно было закрыто как можно скорее.

А что еще я мог сказать? Что нас в отделе всего три с половиной и мы будем тянуть это дело до последнего, чтобы нам было чем заняться? Я боялся этих продолжительных монологов, которые неизбежно приходят с публичными заявлениями, и жил в страхе, что однажды из моего рта выскочит правда. Пока что этого не произошло, и это меня не успокаивало. Когда я снова поднял взгляд, Эрни замолчал.

– Прости, Эрни.

– Все в полном порядке. Я даже представить не могу, сколько у тебя всего на уме. – Спасибо хотя бы и на том. – Есть какие-то новости по делу?

– Я ничего не могу сказать, пока расследование не будет закрыто.

– Разумеется.

– Никто не говорил ничего интересного?

Эрни моргнул от неожиданности; возможно, я сбил его с толку, задав вопрос. Я наблюдал, как он следит за маленькими железнодорожными путями.

– В отношении этого молодого человека было сделано несколько неприятных заявлений. Но это же несчастный случай, верно?

Я задумался.

– Да. Пока что нет достаточно весомых улик, чтобы мы считали иначе.

Это было вполне себе официальным заявлением. Я уже повернулся к двери.

– Это все?

– А, да.

Погруженный в свои мысли, Эрни постучал по блокноту огромным розовым ластиком на другом конце карандаша.

– Тебе не кажется, что мир утомился, Уолтер? – Я замер, не зная, что на это ответить. Эрни, казалось, смутился. – Прости. Иногда я забываюсь и сыплю философскими высказываниями.

Я подошел к двери, открыл ее и ненадолго задержался, прислонившись к дверной раме.

– Не знаю насчет мира, но я точно утомился. – Он улыбнулся, я улыбнулся в ответ и ушел. Было всего лишь одиннадцать сорок пять.

Я поднялся на холм, повернул за угол на главную улицу и тут же забыл об усталости. У обочины сразу за книжным магазином стоял маленький красный джип. Я подошел и сел, прислонившись к бамперу. До офиса еще долго идти, мне нужно было отдохнуть. Вонни вышла примерно через три минуты.

– Привет.

На ней был черный кашемировый свитер, модная куртка с бахромой, винтажные джинсы и ботинки на высоком каблуке. Ее волосы были распущены и немного взъерошены. Она выглядела великолепно.

– Я неправильно припарковалась?

Вонни открыла дверцу и бросила бумажный пакет с книгами на переднее сиденье, но не подошла ко мне. Я продолжал улыбаться, но забеспокоился.

– Как там твой пес? – Эта фраза вызвала хотя бы легкую улыбку.

– Он тебя напугал?

– Да.

Вонни улыбнулась молодой паре, которая шла по улице.

– Он умеет произвести впечатление. – Она вытащила ключи от машины из сумки, кинула их на сиденье к книгам и подняла на меня твердый взгляд. – Ты правда хочешь поговорить о моей собаке?

Я хотел поговорить о чем угодно. И я хотел сбежать.

– Слушай… – Я боялся женских высказываний, которые начинались со слова «слушай». Судя по моему небольшому опыту, после них никуда не спрячешься. – Наверное, последнее время ты очень занят…

– Похоже, так все считают.

Вонни откинула назад волосы цвета ириски и снова вперилась в меня своим откровенным, волчьим взглядом.

– Я подумала, что сейчас неподходящее время, чтобы заводить отношения.

Я кивнул, оттолкнулся от бампера и захотел схватить Вонни в охапку и поцеловать прямо на главной улице. К счастью, я не такой смелый, поэтому сунул кулаки поглубже в карманы куртки и встал, расставив ноги, по другую сторону двери, рассматривая женщину передо мной.

– Я думал, мы уже все обсудили.

Я сказал не то и понял это сразу же. Ее взгляд стал холоднее, как и голос.

– Возможно, ты не до конца понял. – Я огляделся, чтобы проверить, не было ли поблизости зевак, которые увидят, как в приближающийся полдень убивают шерифа. – Уолт…

– Пока ты ничего не сказала, дай мне закончить, потому что у меня может больше не быть такого шанса или ты не захочешь меня слушать… – Я ринулся вперед, к свету. – Эта никчемная, незначительная, жалкая попытка завязать роман, я даже не хочу говорить «отношения», – все, что было у меня за последние три года. Может, для тебя это ерунда, но я считаю это огромными шагами, и если ты вздумала отнять это у меня парочкой коротких фраз на тротуаре, то у тебя ничего не получится.

Судя по моему небольшому опыту, женщины боялись мужских высказываний, которые заканчивались словами «у тебя ничего не получится». Обычно они значили, что за этим последует какое-то действие, хотя в этом случае все было не так. Мне потребовались все силы, чтобы выудить из себя эти слова, поэтому я просто стоял и смотрел, как вокруг меня разваливается утомленный мир.

Не знаю, чего я надеялся добиться этим высказыванием. Я просто сказал правду, и, к моему глубочайшему удивлению, Вонни прижала руку к моей шее, наклонилась через дверь на носочках и медленно, нежно поцеловала в губы. Когда наши лица отдалились друг от друга и я смог открыть глаза и вообще что-то увидеть, Вонни прошептала:

– Позвони мне как можно скорее.

Пока маленький красный джип уплывал прочь, я подумал, что мобильный телефон – не такая уж плохая идея.

На обратном пути в офис я купил три обеда с курицей в «Пчеле» и отбивался от вопросов Дороти о том, что произошло на главной улице прямо напротив ее ресторана. Она напомнила мне, что владеет семейным предприятием, поэтому такие неприкрытые проявления похоти лучше сохранять для закрытых помещений, а именно – для снятых комнат.

Руби забрала один пластиковый контейнер и один чай со льдом из моих рук.

– Продолжай в том же духе, и даже я за тебя проголосую.

Я продолжил идти к кабинету Вик. Раз в сто лет она закинула ноги на свой стол, от ее бедер до лодыжек простирались папки и планшеты с блокнотами. Она писала на одном из планшетов, зажав телефон между подбородком и плечом. Я аккуратно поставил на стол ее обед и чай. Вик кивнула в знак благодарности, и я сел напротив, открывая свой. Только тогда я понял, что забыл салфетки, и Руби появилась в дверях, передавая мне рулон бумажных полотенец из нашей кухни – самая что ни на есть изысканная сервировка. Из контейнера валил пар, пока я готовился съесть знаменитую курицу Дороти по бруквилловскому рецепту из Канзаса. Это был почти божественный ритуал.

Вик кивнула и пробормотала парочку «да» перед тем, как повесить трубку.

– Веселую ты мне подкинул работенку. – Она снова подняла на меня взгляд. – У тебя что, помада на лице?

Я вытерся бумажным полотенцем и взял куриное бедро.

– Не смеши меня. Что там у нас?

Вик задержала на мне взгляд, но потом продолжила:

– Угадай, где производят большинство копий этих винтовок?

Я ненадолго замер над масляным бедром.

– Нью-Джерси?

Вик начала раскладывать по столу папки и планшеты. Она разложила перед собой собранную информацию, поставила свой контейнер себе на колени, открыла крышку и сделала глоток чая. Вик никогда не пользовалась трубочками.

– В Италии. Эти чертовы штуки производит итальянская фирма под названием Pedersoli.

– Звучит грозно.

Вик бросила на меня убийственный взгляд. Я продолжил есть. Она взяла грудку.

– Что?

– Вот все, что я знаю об итальянских военных винтовках, – они дешевые, никогда не стреляют и падают лишь раз. – Вик вздернула бровь и вгрызлась в свою курицу. – Прости, это старая шутка времен Второй мировой.

Она протянула руку, и я оторвал ей бумажное полотенце.

– У меня сегодня шахматы с Люцианом, так что я тут подумал, – кивнул я в сторону стола, – что у тебя еще, кроме страны-производителя?

У Вик появилось хищное выражение на лице, которое усугублялось тем, как она расчленяла бедную курицу.

– Некоторые делают у нас, самая знаменитая фирма – «Шило Шарпс» в Биг-Тимбер.

– Нью-Джерси?

– Монтана. – Ее взгляд стал еще злее. – Может, будешь вести себя нормально, чтобы мы быстрее с этим разобрались?

– Куда делось твое хорошее настроение?

Вик вытерла пальцы о штаны и взяла один из планшетов.

– Мой босс дал мне дерьмовое задание. – Она сделала еще один глоток чая. – Копии «Шило» самые лучшие, лист ожидания – четыре года. В наших краях зарегистрирован только один: два года назад у некоего Роджера Рассела. – Я прекратил жевать. – Бинго?

– Он в списке Омара и был в баре тем вечером, когда ты позвонила.

– Правда? А кто еще в списке?

– Кажется, я, но это не точно.

Вик повернулась к планшету.

– Ну, твое имя не всплывало.

– А имя Роджера Рассела?

– Оформил спецзаказ из спортивного магазина в нашем городе, калибр 45–70. Тебе это о чем-то говорит?

– Я поговорю с Дэвидом Филдингом, я все равно уже собирался. – Дэйв лучше разбирается в таких калибрах, чем ФБР и АТО, вместе взятые.

– А потом с Роджером Расселом?

– Как и с остальными.

Вик повертела пластиковую вилку во рту и вытащила ее, чтобы заговорить:

– Похоже, список Омара тебя встревожил.

Я сделал глубокий вдох и удивился, как быстро вес моей груди вытеснил воздух из легких.

– Немного.

– Кто там еще? – Я сказал ей, пока она ела второй кусок курицы. – Учитывая наш предыдущий разговор, меня больше волнуют подозреваемые-индейцы. – Я согласился. – Тебе придется получить федеральный ордер на обыск.

– Знаешь, Бальзак как-то описал бюрократию как гигантский механизм, управляемый пигмеями.

– А что твой дружок Бальзак говорил о недопустимых доказательствах?

– Не много. Думаю, эта тема казалась ему недостойной. – Она потрясла головой, пока я ей улыбался. – Что еще у тебя есть?

– У нас есть несколько зарегистрированных оружий.

– Антикварных?

– Ты думаешь, у Омара все зарегистрировано?

– Наверное, по страховке.

– Оружие есть у Майка Рубина.

– Уже два из списка. – Я отложил курицу и вытер руки. – Я буду невероятно взбешен, если Омар окажется прав.

– Зато тебе не придется устраивать с ним днем сраный пикник. Во сколько мне надо там быть?

Я взглянул на свои карманные часы.

– В три.

Я не поймал ее взгляд, потому что к тому времени, как я поднял голову, Вик вернулась к блокноту; из уголка ее рта торчала вилка, словно рыболовный крючок.

– Ты правда скучал по мне.

Это правда.

Я припарковал Пулю напротив спортивного магазина. За сегодня меня больше никто не увидит на главной улице – это слишком опасно для психики. Я прошел мимо рыболовного отдела, миновал ряды флисовой одежды и остановился перед главным прилавком. Там стоял тощий рыжий парень, который читал «Курант» и не сразу меня заметил. Я был единственным посетителем в магазине.

– Чем могу помочь?

– Дэйв здесь?

– Он в кабинете. – Я подождал. – Хотите, чтобы я его позвал?

– Да, пожалуйста. – Парень неуверенно на меня посмотрел. – Не переживай, я ничего не украду.

Он повернул за угол и прошел в сторону склада.

Я посмотрел на стойку с оружием вдоль правой стены, вспомнил мнение, согласно которому наша страна стала такой, какая она есть, благодаря оружию, и задался вопросом, хорошо это или плохо. Мы были воинственным народом. Впрочем, я не судил нас строго; в этом не было необходимости, история сделала это за меня. Десять крупных войн и бесчисленные стычки за последние двести лет говорили ярче любых слов. Но это политическая история, а не личная. Я вырос на ранчо, но из-за отца не перенял романтику оружия. Он считал оружие инструментом, а не каким-то полубожеством. Люди, которые давали своему оружию имена, вызывали у нас подозрения.

Я шел по проходу и смотрел на полированные ореховые рукоятки и блестящие синеватые стволы. Там висели и красивые охотничьи ружья с ручной гравировкой, и уродливые винтовки AR-15, похожие на игрушки. Между спусковыми скобами вились маленькие цепочки, которые заканчивались в каждом ряду небольшими бронзовыми замками. Как будто оружие в кандалах. Некоторое могло быть хорошим, некоторое – плохим, но понять можно только после того, как возьмешь в руки.

К тому времени, как я вернулся в начало прохода, Дэйв уже ждал меня.

У него было умное лицо, обрамленное очками в металлической оправе, которые подчеркивали его бледные глаза. Он был похож на сову-баскетболиста в расстегнутой рубашке. Дэйв родился в Миссури и умел говорить непринужденно-деловито, что всегда мне нравилось. А еще он умел держать рот на замке.

– Тебе нужна винтовка?

– Нет, мне хватает. – Я бросил взгляд на парня, облокотившегося на прилавок.

– Мэтт, помоги разгрузить поставку, хорошо? – Тот ушел. – Что-то серьезное?

– Может быть. – И я обрисовал ситуацию без имен, мотивов и точных данных.

– Шарпс?

– Или что-то подобное?..

Дэйв сжал подбородок рукой и посмотрел на свою стену с ружьями и винтовками.

– У нас есть несколько копий.

– Итальянских?

– Да.

– Pedersoli? – Мне захотелось выпендриться.

Дэйв отпустил подбородок и поправил очки на носу.

– Вообще-то, так и есть.

Мы пошли по проходу, и Дэйв открыл замок на конце цепи. Я ждал, что винтовки так и посыплются.

– Это старые Pedersoli, как раз после того, как купили «Гарретт». – Я глубокомысленно закивал. – Вряд ли они стали выпускать что-то новое.

Я еще немного покивал. Забавно быть экспертом по итальянским винтовкам, в чем-то конкретном. Дэйв протянул мне винтовку. Она походила на оружие Омара размером и весом, но на этом сходство заканчивалось. Металл ствола был искусственного мутно-синего старинного цвета, а ручка казалась твердой и пластиковой. Несправедливо было сравнивать это с музейным экспонатом, из которого я стрелял утром, но иначе никак.

Я поставил курок на предохранительный взвод и открыл затвор, как будто внутри были гильзы и надо было аккуратнее обращаться с ударником. Удивительно, чему можно научиться, если общаться с Омаром. Винтовка была хорошей, но совсем не такой, какую я видел утром.

– Какая у нее точность стрельбы?

– Довольно хорошая.

Я приложил узкий приклад к моему синяку на плече. Он идеально вписывался. Я поднял ствол в сторону окна и представил себе буйвола, который сидит за столиком на улице и попивает кьянти.

– Четыреста шестьдесят метров?

– Боже, нет.

– Не дойдет? – опустил я винтовку.

– Дойдет, но точность явно пострадает. Особенно у копий.

– Их много купили? – Я отдал ему оружие.

– Не то чтобы.

– Можешь сказать, кто их купил?

Дэйв медленно выдохнул, вытягивая губы.

– Я могу кого-то вспомнить, но лучше дойти до компьютера и распечатать список.

– Отлично. – Он снова закрыл замок, и я пошел за ним к компьютеру у прилавка. – А настоящие ты продавал?

– Нет.

– Сколько стоит хорошая 45–70?

– Примерно столько же, сколько отпуск в Тоскане, – снова выдохнул Дэйв.

– А как насчет патронов… их ты много продал?

– Кто знает?

– Можешь найти?

– Это займет больше времени.

Я многого просил и знал это.

– Мне это очень поможет.

– Ничего, если я отдам все завтра? – Дэйв потянулся и включил принтер.

– Да, все хорошо.

Какое-то время он наблюдал за тем, как принтер прожевывает бумагу, потом вытащил лист и отдал мне, не опуская на него взгляд.

– Ты не хочешь посмотреть? – спросил его я.

– Это не мое дело.

Я сложил лист вдвое и протянул руку.

– Спасибо, Дэйв.

Руби сказала, что надвигается холодный фронт, и к утру должно было выпасть более десяти сантиметров белого вещества. Я бросил куртку на пассажирское сиденье. Если хорошая погода скоро закончится, надо наслаждаться ею, пока есть возможность. Я завел Пулю, опустил окно и положил руку на дверь. Приятно расставить локти пошире.

Компьютер винить нельзя – наверное, он выдал три имени в алфавитном порядке. И первым был Брайан Конналли-Терк.

6

В 1939 году мама попросила Люциана Конналли подмести крыльцо пыльного дома на ранчо. Он отказался, и когда у него спросили, что он собирается делать, тот ответил: «Уеду в Китай». Так он и сделал.

Люциан не любил семью.

Окончив армейскую летную школу в Калифорнии, он сразу же присоединился к Американской группе добровольцев, состоящей из ста военных не призывных пилотов США, которые служили наемниками и оснащали китайские националистические военно-воздушные силы. Политическое рвение Люциана подкреплялось обещанными китайцами зарплатой в 750$ в месяц и премией в 500$ сверху за каждый сбитый японский самолет. Люциан понял, что в этом деле у него талант, и к 6 августа 1941 года, когда он покинул Китай, у него накопилось целое состояние. Чуть больше года спустя он вернулся к Тихому океану на авианосце «Хорнет», разбомбил Токио на огромном B-25, упал в Желтое море, был схвачен японцами и приговорен к пожизненному заключению.

Люциан не любил японцев.

На стене частной комнаты № 32 в доме престарелых Дюрана висел пожелтевший от солнца, разлагающийся круг в причудливой золотой рамке. Под зернистой фотографией пяти мужчин в летной форме и затейливым шрифтом был перевод: «Жестокие, бесчеловечные, зверские американские пилоты во время решительного вторжения на священную территорию Империи 18 апреля 1942 года сбросили зажигательные средства и бомбы на гражданские больницы, школы и частные дома и обстреляли школьников. Они были схвачены, преданы суду и строго наказаны в соответствии с военным законодательством». Двоих из пяти вывели на улицу сразу после мнимого судебного разбирательства и казнили на месте; оставшихся троих ждали сорок месяцев пыток и голода. Люциан был самым низким, в центре, с дерзким выражением лица и широкой улыбкой.

После войны Люциан вернулся в Вайоминг, а потом – в округ Абсарока. Его быстро назначили шерифом, потому что круче не было никого в четырех ближайших штатах. И он доказал это, когда в середине пятидесятых баски-контрабандисты чуть ли не взорвали его правую ногу.

Люциан не любил басков.

Он обвязал вокруг взорванной ноги ремень от M1903, которую держал на заднем сиденье своего «Нэша», и сам доехал 50 километров до Дюран из Джик-Крик-Хилл. Ноги́ он лишился.

Люциан не любил хирургов.

Говорят, той ночью ему спасла жизнь минусовая температура, но я знал правду. Почти четверть века он посвятил войне, и в Вайоминге его все боялись. Проще говоря, Люциан был самым высокопоставленным сотрудником правоохранительных органов в отставке во всей стране.

– Как твой заместитель, все с такими же большими сиськами?

А еще он был ужасным извращенцем.

Я поднял голову, не убирая руки со слона.

– Люциан…

– Я просто спросил.

Это была его любимая тактика – удивить и сбить с мысли. Возможно, именно поэтому я не выигрывал у него в шахматы с весны 1988-го. Я сдвинул слона на доске, пока он смотрел на меня из-под густых бровей.

– В чем дело?

Я откинулся на спинку кресла с подлокотниками из конской кожи и огляделся, пока проигрывал. Люциану разрешили привезти свою мебель в «дом для стариков», как он его называл, и меня смущал резкий контраст западного антиквариата и стерильной обстановки. Я приходил сюда играть в шахматы с Люцианом с тех пор, как он поселился здесь восемь лет назад. Я никогда не пропускал этих вторников, надеясь, что Люциан станет не таким внимательным, но за эти восемь лет он совсем не изменился. Я же, напротив, старел на глазах.

– Ни в чем. Почему ты спрашиваешь?

– Ты ни черта не сказал с той самой минуты, как пришел. – Он сделал ход.

– Я пытаюсь сосредоточиться, – перевел я взгляд на доску.

– Да какая разница, я все равно разобью тебя в пух и прах. – Он сунул палец в ухо, осмотрел ушную серу на мизинце и вытер его об обрезанные выцветшие джинсы на конце его культи. – Поверить не могу, что ты не принес пива.

Я тоже не мог в это поверить. Я почти десять лет таскаю пиво и черничное бренди «Брайер» Люциану по вторникам.

– Мне надо с тобой кое о чем поговорить.

– Это и так понятно, я все ждал, пока ты начнешь. – Он снова сделал ход. – Важное дело?

– По работе.

– А, вот срань. – Он наблюдал, как я двигаю коня в самое пекло, и покачал головой. – Ладно, давай поговорим и забудем об этом, чтобы хотя бы поиграть как следует.

– Это касается твоего племянника.

– Что он теперь натворил? – поднял голову Люциан.

– Избил Жюля Белдена.

– Сильно? – Его руки замерли.

– Довольно.

Он откинулся на спинку кресла, перенося вес, и уставился на свое отражение в темном стекле раздвижной двери позади меня. Он был красивым стариканом, похожим на кинозвезду, как и судья, но несколько суровее. Паутинка морщин тянулась от уголков его глаз к неизменной линии роста ухоженных платиново-белых волос. Судья был более эстетичным; на Люциане все было угловатым, даже его «площадка», которая наверняка не менялась со времен Рузвельта. Я никогда не видел карих глаз темнее, чем у него, чернота зрачков, казалось, сливалась с этой темнотой. Я уверен, что его глаза отражали всю темноту снаружи и внутри. У Люциана не было детей, и ответственность за продолжение рода лежала исключительно на Терке. Ему не понравился такой поворот событий, и сжатая челюсть ясно давала это понять.

– Хочешь выпить?

– Если ты забыл после того, как сам же столько раз напомнил, я ничего не принес.

Люциан поскреб легкую щетину на подбородке ногтями, срезанными до корней.

– Слава небесам, я на тебя сильно не рассчитываю. – Он показал на угловой шкафчик. – На нижней полке за одеялом стоит бурбон.

Я встал и достал выпивку – «Паппи Ван Винкл», в доме престарелых Дюрана хранится только лучшее. Я поставил на стол бутылку, заполненную на три четверти.

– У тебя есть стаканы?

– А что, воспитание не позволяет пить из горла?

Я протянул ему бутылку и смотрел, как он сделал глоток, а потом, явно оживившись, вытер горлышко рукавом фланелевой рубашки, которую явно носил не меньше недели.

– Спасибо.

Вообще, мне не нравился бурбон, но этот был исключением. Я даже не мог передать богатый сливочный вкус во рту, и у меня возникло ощущение, что мне надо жевать. Пожар в горле казался очищающим, как будто его одобрили по политике выжженной земли.

– Жюль сейчас в отделе?

– Да.

– Он выдвинет обвинения?

Я сделал еще один глоток и вернул бутылку не вытирая.

– А ты не жалеешь мой бурбон, учитывая, что сам ни черта не принес.

Я сел, а Люциан продолжил смотреть в стекло. Меня поражала жизненная сила этого человека. Аристотель говорил, что некоторые умы – не сосуды, которые надо заполнять, а огни, которые надо поджигать. Даже не считая бурбон, Люциан горел уже давно, и глаза летающего тигра до сих пор светились жизнью.

– Были бы у меня две ноги, я и сам врезал бы этому засранцу. – На этот раз палец указал на меня. – Ты сам с этим разберешься?

– Думаю, да.

Люциан еще сильнее развалился в кресле. Мы будто обсуждали заказное убийство. Он шмыгнул, немного поработал желваками и сделал еще один глоток.

– Что тебе нужно от меня?

– Официальное отпущение грехов.

Люциан снова отпил и передал бутылку.

– Боже, к этому быстро привыкаешь. Сделаем еще по глотку и вернем на место. – Он рыгнул. – Пока не нажрались как свиньи. Местные сволочи сопрут все, что не прибито к полу… Что?

– Работа.

– Еще?

Теперь он смотрел на меня, а я развернулся к стеклу.

– Не знаю, сколько ты захочешь услышать…

– Вот черт, мне завтра с утра надо делать поделки шпателем. Даже не знаю, захочу ли забивать себе голову делом об убийстве.

Я сразу развернулся.

– С чего ты взял, что это убийство?

– А с чего ты взял, что это не оно? – Я стоял и смотрел на него. – Сядь, у меня уже шея болит. – Я послушался. – Не смотри так удивленно, я же читаю газеты.

– Это мог быть несчастный случай, Люциан.

Он скрестил руки, задумавшись.

– Хрень полная. Насколько я понял, куча людей желали этому парню смерти, видимо, кто-то из них решил сам совершить правосудие. – Я рассказал ему про баллистику. – Господи боже, от этого ублюдка вообще что-то осталось?

– Конечности.

– Куда стреляли?

– В центр.

– Спереди или сзади?

– Сзади.

– А спереди все разнесло, я так понимаю?

– Ага.

– Свинец?

– Да. Точных данных нет, но все сводится к тому, что стреляли из большого калибра.

– Шарпс.

– Ну, есть и другие…

– Шарпс.

Он положил подбородок на ладонь, а короткие пальцы обхватили челюсть. Старые, скрюченные, они выглядели так, словно без труда могли раскалывать грецкие орехи. О хватке Люциана ходили легенды, и если вам не повезло настолько, что он добрался до вас, вы не будете думать ни о чем, кроме этих пальцев. Было забавно наблюдать, как запускается его механизм, как Люциан словно летает над округом Абсарока, спускается с гор, обходит овраги и предгорья и заглядывает на каждый чердак, в каждый сундук, шкаф и оружейный тайник на сотне квадратных километров. Он добавил к списку еще пять имен, ни одно из которых не относилось к индейцам. Я рассказал ему о пере.

– Черт. Это все?

– Да. – Люциан жевал губы, но в остальном казался неподвижным и заговорил только спустя какое-то время. – О чем ты думаешь?

– О том, чтобы снова достать бурбон.

Я аккуратно убрал фигурки на их законное место внутри доски. Пожалуй, на сегодня с шахматами покончено.

– Ты все еще общаешься со своим индейцем Плывущая Сельдь?

– Стоящий Медведь.

– Да, с ним.

Люциан издевался над индейскими именами так, что это можно было считать преступлением. Он говорил Глубокие Норы вместо Большие Вороны, и Подбитая Скула – вместо Красная Стрела. Этих кличек был миллион, и не важно, сколько раз я его поправлял, Люциан просто усмехался и говорил дальше. Даже несмотря на это, индейцам он нравился. Они уважали его за твердый характер и любовь к справедливости. Однажды Люциан устроил кампанию против публичного пьянства на мосту, на котором я вчера занимался спортом, когда затормозил на своем корыте и потребовал у отважных пьяных мужчин отдать бутылку. Они сделали еще по глотку, выкинули оставшееся в Пайни-Крик и сказали: «Какую бутылку?»

Люциан отстегнул свою деревянную ногу, снял шляпу, прыгнул в залив и выплыл через минуту.

– Вот эту сраную бутылку.

Мужчины помогли Люциану пристегнуть ногу, подали ему шляпу и покорно сели в машину, которая повезла их в город. Старейшины шайеннов дали ему точное имя – Nedon Nes Stigo, Тот, Кто Снял Ногу.

Люциан знал, кто такой Генри и как его зовут.

– Наверное, он поможет тебе понять, откуда взялось это перо на резервации. Господи, наверное, все мои знакомые индейцы уже ссохлись и развеялись по ветру. Но тебе надо начать с семьи той девочки.

– Генри – ее родственник.

Он снова покачал головой.

– И кем Плывущая Сельдь приходится Птахам?

– Маленьким Птичкам. Отец Мелиссы – кузен Генри.

– Значит, девочка – его двоюродная племянница.

– Да, но он просто зовет ее племянницей.

– А ее отец – тот самый мужик, который лишился ног, Лонни?

– Диабет.

– Да уж, жестко.

Я окинул взглядом одну его ногу.

– Мать пила, поэтому девочка родилась с отклонениями…

Люциан накрыл лицо рукой и выдохнул со змеиным шипением.

– Все равно поговори со своей Сельдью.

– Ты не считаешь его подозреваемым?

Его глаза сразу же стали похожими на дуло двуствольного дробовика.

– А ты?

– Нет.

Люциан не отводил взгляд.

– Он твой лучший друг, наверное, ты бы понял, что есть проблемы.

– Ага.

Он склонил голову набок и прищурил ближайший ко мне глаз, оценивая меня.

– Ты как будто не уверен.

– Так и есть. – Люциан продолжал наблюдать за мной, пока я тянулся к дивану, чтобы взять куртку. – Кого еще мне добавить в список?

– А мне откуда знать, – пожал он плечами. – Я на пенсии.

На улице было все еще тепло. Я всегда пользовался аварийным выходом у будки консьержа в конце коридора. Я никогда не смотрел вниз на раздвижные окна, когда пересекал парковку; Люциан считал это ужасной трусостью. Краем глаза я видел, что свет еще горит – наверняка Люциан смотрел, как я ухожу, и ждал следующего вторника. Я развернулся.

– Какого черта тебе надо теперь?

Обратно я вернулся быстро. Я прислонился к дверному косяку, загораживая почти весь вход, и немного отодвинул шляпу.

– Ты не думал о работе диспетчера, которую я тебе предложил?

Люциан расстегнул рубашку и запрыгал до перегородки, держась за стену.

– Два года назад?

– Да. – Он смотрел на меня из-под бровей. – Мы сейчас очень заняты, а мне бы не помешала помощь.

– Два дня в неделю?

– Да, по выходным.

– Мне надо подумать. – Он не двинулся, явно смущенный тем, что его застали прыгающим к кровати.

– Ты прыгал к бурбону, так ведь?

Он редко улыбался, но в те моменты показывал идеальные зубы. Я праздно гадал, его ли они.

К офису я ехал с опущенными окнами. Если ночью правда пойдет снег, погода этого не раскрывала. Луна сияла снежно-белым, выглядывая за тонкими ивами у Клир-Крик. Поздно вечером было слышно журчание залива, и летом я открывал окна в офисе, чтобы слушать. Было только половина девятого, но город уже готовился ко сну.

Руби оставила мне записку, что Ферг заходил к Эсперам, но дома никого не было. Он сам им позвонит и еще раз заедет завтра. К записке был дополнительный стикер с пояснением, что теперь Ферг будет работать целый день. Она написала, что Ферг не был в восторге от этой новости, но не до такой степени, чтобы не оставить мне в холодильнике четыре жареных форели. Я прошел мимо офиса Вик и заглянул, косясь на ураган из блокнотов. Зрелище было устрашающим, но мне точно нельзя было рушить этот однозначно тщательно продуманный беспорядок. Нас немного, но мы сильны. Я подумал о Дон Кихоте, который был слишком силен, чтобы воевать с простыми смертными и договариваться с великанами.

Я сел за свой стол и посмотрел на телефон, пока над головой маячила ветряная мельница. Вонни точно еще не легла спать, но я уже растратил сегодняшние запасы храбрости. Рядом лежал лист бумаги из блокнота Вик с ее сердитыми каракулями, растекшимися по верхней части. Я взял листок, включил настольную лампу и начал читать… «Где тебя черти носят? Винт прочесывал место преступления маленьким гребешком. Все пятьсот пятьдесят метров, и ты хоть представляешь, сколько это заняло? Идиотина решил, что на одном из холмов, примерно в четырехстах метрах, есть порох в траве, так что нам пришлось соорудить укрытие. Ты хоть представляешь, сколько это заняло? И он уже у нас мастер съемки. Ух ты, ах ты. Пригласил меня выпить. Ты хоть представляешь, сколько это заняло?» Ниже была подпись «ВИК», а потом дополнение: «P. S. – завтра подкинем баллистике больше работы, но не волнуйся, твоя насыщенная социальная жизнь от этого не пострадает». И еще: «P. P. S. – я отнесла пленку в студию, сказали, что фотографии доставят утром первым делом. Читай: в полдень».

Вик еще ни разу не писала мне записки как минимум без двух дополнений. Я продолжал держать желтый блокнотный лист и заметил маленькие дырки, через которые просвечивал свет, во всех местах, где она поставила точку. Я отложил бумажку и снова посмотрел на телефон. Потом в мое поле зрения попало перо, я взял его и завертел в руках так же, как оно весь день вертелось у меня в голове. Я поднял трубку, но она просто зависла у меня в руке, в полуметре. Послышался гудок – значит, телефон работал. Я аккуратно вернул трубку на место и выглянул в окно; как и предполагалось, над горами начали сгущаться облака. Я понадеялся, что все найденное Вик и Омаром надежно спрятано или накрыто пластиком.

Я снова снял трубку, набрал номер и слушал гудки. После четвертого раздался механический писк автоответчика, и я оставил то же сообщение, что и каждый день всю прошлую неделю:

– Это твой отец, скажи мне, пожалуйста, ты сбежала или мне придется платить выкуп?

Тишина, поэтому я повесил трубку.

Мои попытки поднять себе настроение не увенчались успехом, поэтому я зашагал к холодильнику у клетки, чтобы забрать свою форель, и там, на верхней полке среди пирогов и упакованной в фольгу рыбы, гордо стояла горная свежесть в виде бутылки пива в 350 мл. К горлышку бутылки была приклеена желтая записка с аккуратным почерком Руби: «В честь твоих занятий спортом». Ох уж эта Руби.

Я открутил крышку, бросил ее в мусорное ведро, вернулся в свой кабинет и снова сел. После глотка пива мне стало намного лучше. Я снова поднял трубку, а потом вспомнил, что сначала мне нужно найти ее номер. Наконец я откопал потрепанную телефонную книгу в нижнем ящике стола и начал проверять все Х. Майкл Хайес. Я набрал номер, и она ответила после второго гудка.

– Да?

Это «да» меня удивило, но я быстро взял себя в руки.

– Я же еще ничего не спросил.

Ответ прозвучал очень мягко:

– Привет, Уолтер.

Я прямо видел, как она свернулась на одном их тех кожаных диванов у камина рядом с телефоном. Я так давно не занимался подобным, что у меня закружилась голова уже на второй фразе.

– А можно мне потом принять это «да» в качестве ответа?

– Разве шерифу можно делать подобные звонки?

Я поставил бутылку на стол и начал отдирать наклейку ногтем большого пальца.

– Какому шерифу?

– Я хотела пригласить тебя на ужин. – Пауза. – Как насчет завтрашнего вечера?

– Идеально. Что мне принести?

– Бутылку хорошего вина и хорошего себя.

– Это я могу. Завтра день суда, но я просто буду бегать как курица с отрубленной головой, стандартная процедура.

Она засмеялась, и ее смех звучал тепло и мелодично. Надо было перенести ужин на сегодня. Вонни попросила меня присмотреть за своей головой до завтра и обещала, что мы увидимся, когда свет блеснет в окне. Это сложно объяснить, но ухаживания за Вонни возносили меня к облакам. Мне не хотелось походить на влюбленных подростков, но мир вокруг стал лучше, будто в воздухе было что-то опьяняющее.

Я допил пиво, взял перо и рыбу и направился к Пуле. На небе луна зажигала пятно из облаков. Они холодно висели над горами. Стоял пятый год цикла засухи, и владельцы ранчо были бы рады любой влаге. Весной с обрывов стекала живительная вода, которая выращивала траву, поила коров, делала котлетки и платила зарплату шерифу. Все это естественный круговорот, или так мне говорили владельцы ранчо… а потом еще раз.

Я завел машину и дал ей разогреться, пока закрывал окна и смотрел в зеркале заднего вида на свой правый глаз. То был красивый правый глаз, лукавый, но в то же время добродушный. В зеркале также виднелось правое ухо, вполне красивое, отчетливое, с отдельной мочкой. На висках было немного седины, достаточно для разнообразия, и она хорошо сочеталась с серебристыми краями шляпы. Чертовски красивый мужчина, ну, или мужские глаз и ухо. Я поборол соблазн испортить все впечатление и повернуть зеркало для полного обзора.

У меня было свидание. Первое свидание за… еще до того, как я женился. Вино, надо не забыть про вино. Сейчас открыт только винный прилавок на станции Синклер. Вряд ли там продавались изысканные сорта, которые были мне нужны. Если Генри еще в баре, он сможет меня снабдить. Я дал задний ход и поехал в нужном направлении.

Когда я добрался до бара, мое настроение немного испортилось – огни были выключены, и в поле зрения не было ни одной машины. Генри часто закрывался пораньше, если никто не приходил. Видимо, он считал, что ухаживать за присутствующими пьяницами по ночам – это одно, но ждать их – совсем другое. Я развернулся и направился домой. Я подумывал заехать к нему, но потом решил просто позвонить ему завтра в «Пони». Я посмотрел на прекрасную рыбу на пассажирском коврике и задумался, как погреть ее так, чтобы не испортить. Я немного расслабился, когда, подъезжая к своей хижине, заметил вспышку отраженного заднего света. Там стоял светло-голубой кабриолет «Ти-берд» с опущенным верхом и девственно-белой отделкой.

Отец Генри купил эту машину в Рапид-Сити еще в 1959 году, примерно за три месяца до того, как ему диагностировали рак. Тогда этой болезни боялись едва ли меньше Черной смерти. Я наклонился над дверью и считал показания одометра: 53 804 километра. Когда старик скончался, в семье было много споров о том, кому достанется кабриолет. Генри разрешил спор, выудив ключи из последней пары штанов отца, которые кучей лежали рядом со смертным одром. Генри завел «Ти-берд», проехал на старушке шестьдесят километров и припарковал ее в секретном гараже где-то в Шеридане. В семье больше никогда не спрашивали о машине. Генри назвал ее Лола.

– Эй, прочь от машины.

Во тьме раздался низкий голос, примерно из-под новенькой крыши над крыльцом. Я поднялся по небольшому склону к передней части моей преобразованной бревенчатой хижины. Крыльцо тянулось по всей длине дома и издавало чарующий запах свежесрубленного красного дерева. Крыша состояла из шпунта и паза; зеленая каемка обвивала края и плавно соединялась со старой крышей. Это действительно хорошая работа, даже я понимал. Грубо вырезанные балки смотрелись как что-то постоянное, теперь хижина была похожа на дом. В центре на земле лежала пара бетонных блоков, по которым можно было пройти между перилами.

Я встал рядом с блоками и прислонился к одной из балок.

– Черт.

– Неплохо, да? – Генри сел у входной двери и откинулся к стене, скрестив ноги и вытянув их перед собой. Сквозь поношенную лосиную шкуру его мокасин можно было рассмотреть форму стоп. Он наклонился, вытащил бутылку пива из упаковки и бросил ее мне; она почти выскользнула, но я смог ее поймать. – Я хотел привезти тебе три, но ты поздно приехал. Осталось только две.

Я открыл бутылку и сделал глоток.

– Они хорошо поработали.

– Завтра они вернутся, чтобы доделать перила и сделать ступени.

– А они знают, что пойдет снег?

Генри пожал плечами и выпрямил спину, прислонившуюся к бревенчатой стене.

– Только после полуночи.

Я повернулся к кабриолету и понадеялся, что Генри прав. Потом сделал еще один глоток, подошел к краю крыльца и кивнул в сторону машины.

– Особый повод?

– Проводы. Вряд ли я еще смогу ездить на ней в этом году. – Он задержал взгляд на машине, и в свете луны та казалась очень бледной; очередной призрачный пони Генри.

– В баре пусто?

– Да. А что в фольге?

– Парочка форелей. – Я протянул руку, чтобы Генри встал. – Тебе помочь поднять верх машины?

Он посмотрел мимо меня на холмы по ту сторону долины.

– Я же сказал, что снег пойдет только после полуночи.

Я положил рыбу на стойку у раковины, а пакет с пером – ближе к краю. Генри подошел к холодильнику и достал молоко и яйца, которые, наверное, принес в воскресенье. Он открыл коробку и понюхал.

– У тебя все еще есть кукурузная мука?

Я подошел к нижнему шкафу у двери и достал оттуда картонный контейнер; угол уже был проеден насквозь.

– Прости, – пожал я плечами, протягивая муку.

Генри покачал головой, разбил два яйца в миску, взбил их вилкой и добавил немного молока. Он достал сковороду, которой пользовался в начале недели, проверил, нет ли на ней мышиного дерьма, включил переднюю конфорку и бросил ложку масла на медленно нагревающийся металл. На кухне за ним забавно наблюдать – его движения были легкими и плавными. Вдруг меня осенило, что надо спросить:

– Мне чем-нибудь помочь?

– Нет, я люблю форель меньер без говна. – Генри снял фольгу и оценил рыбу. – Прекрасно. Где ты ее взял?

– А почему ты решил, что я не сам ее поймал?

Он не удостоил это заявление ответом, а лишь высыпал в тарелку муку и еще немного взбил тесто. Закончив это, Генри взял свое пиво и поднес к губам.

– Наверное, у тебя нет арахисового масла, петрушки и белого вина?

– Нет, но у меня есть назначенное свидание на завтра.

Генри кивнул, протянул руку и вылил часть пива в тесто. Он покрыл рыбу слоем кукурузной муки, затем взял кухонное полотенце, висевшее на выдвижном ящике под раковиной, и наклонил ручку сковороды.

– Хорошо.

– Мне нужна помощь.

Генри смотрел, как масло ползет к низу сковородки, добавил еще немного, а потом поставил обратно на плиту.

– Какая?

– Вино.

– Да, вино – это хорошо.

Он не увидел саркастичный взгляд, который я на него бросил.

– Мне нужна помощь с выбором.

– Ужин будет у нее дома? – Генри не отводил взгляда от рыбы.

– Да.

– Что будете есть?

– Не знаю. – Он медленно покачал головой и сделал еще глоток – я довел его до пьянства. Я тоже отпил и улыбнулся, чтобы сгладить предыдущий сарказм. – Она не сказала.

Он кивнул, все так же занимаясь ужином.

– Красное с говядиной, белое с рыбой, а дешевое пиво – со всем. – Генри облокотился на стойку одной рукой. – Это подарок или вино к ужину?

– А это важно?

– Да. Если вино к ужину и белое, то оно должно быть охлажденным. Если подарок, то нет.

– А если я просто не позволю ей дотронуться до бутылки?

Генри глубокомысленно кивнул.

– А ты позволишь ей дотронуться до вина?

– А, точно. – Он допил свою бутылку и достал последнюю из упаковки. – Я думал, это мне.

– Ты не заслужил. – Генри открыл пиво и отпил до того, как я успел его отнять. – А еще есть курица.

– И что с ней?

– С ней можно все.

– Да, курицы этим славятся.

Генри снова покачал головой.

– Вся суть вина – это дополнение к еде. Есть сухие вина, полусухие, десертные, аперитивы, игристые, крепленые, херес, портвейн…

– И дешевые? – услужливо подсказал я.

– Есть бесконечное множество белых и красных вин: сотерн, шардоне, пино гриджио, совиньон блан – это белые; бордо, бургунди, божоле, пино нуар, зинфандель, шираз, мерло, сира – это красные; я не говорю уже о виноградниках и виноделах. Вино года – каберне-совиньон из прибрежного региона Болгери. «Антинори» посадили шестьдесят процентов под каберне-совиньон, тридцать пять процентов под мерло и пять процентов под каберне фран. Есть и другие производители: «Сент-Эмильон», «Марго», «Бароло», «Барбера», «Кьянти»…

– А какие продаются в пакетах?

Генри пихнул пустую упаковку своей бутылкой.

– Может, принесешь старое доброе пиво?

– Я хочу быть изысканнее.

– Да, я тоже этого хочу, вот только тебя не изменить. – Он взял две рыбины и положил их на сверкающее масло; они зашипели, пока сковородка возвращалась к плите. Больше двух филе положить было нельзя.

– А как насчет шенен блан, которое она пьет в баре?

– Это хороший выбор, как и мерло. На всякий случай.

– Ты мне подсобишь? – Это словечко я подхватил у Вик.

– Да.

Я начал есть и раздумывал, какую тему поднять первой, пока Генри готовил следующую порцию.

– В баре совсем никого?

Он перевернул свой ужин на тарелку и присоединился ко мне.

– Да, так что я смог уйти оттуда.

– Тебя это не достает?

– Каждый день, но потом я смотрю на свой счет в банке, и это проходит.

Генри начал ужинать, и какое-то время я позволил ему спокойно поесть, не отвлекая своими вопросами. Я знал, зачем он открыл бар и почему так любил его. Все ради сообщества. В каком-то смысле мы оба этим занимались – присматривали за остальными, убеждались, что все идет своим чередом.

– Как рыба?

Видимо, это значило, что он готов к разговору.

– Вкусно, спасибо.

– Это же твоя рыба.

– Джима Фергюсона, если быть точным. – Генри всегда был таким, любил ободрять остальных. – Роджер Рассел часто бывает у тебя в баре?

Генри задумался.

– Нет.

– Той ночью он пришел первый раз?

– Да. – Генри склонил голову набок и немного откинулся назад, чтобы волосы не попали в еду.

– Он в списке подозреваемых Омара.

– А кто еще там? – Генри не переставал жевать.

Я сказал, но его лицо ничего не выражало.

– Прокомментируешь?

– Я отказываюсь говорить без адвоката, – пробурчал он.

Мы немного обсудили список, и предположения Генри были схожи с моими. Он нечасто бывал в городе, чтобы хорошо знать всех упомянутых. По очевидным причинам его заинтересовало только одно имя – Арти Короткая Песня.

– Он работал на Омара.

– Да, Омар сказал.

Я наблюдал, как его легкие заполнялись воздухом, и поражался, как тяжесть груди не вытесняла его. Я никогда не буду таким, как Генри, – с выбором «бей или беги». Мне оставалось только «бей», но, возможно, я смогу стать выносливее. Мои ноги до сих пор побаливали, а еще место глубоко в животе – там, где у большинства людей находятся мышцы брюшного пресса. Я сел поудобнее на стуле, и Генри поднял глаза.

– Арти был в баре в тот вечер, когда застрелили Коди Притчарда.

Черт.

– В то же время, до или после?

– До, – едва заметно кивнул он.

– Насколько до?

– Где-то за час, ушел в то же время, когда пришел Коди.

Я отложил вилку и нож, потому что аппетит резко испарился.

– Ты видел, куда он направился?

– Нет.

Мы посидели какое-то время молча.

– Скажи мне, о чем ты думаешь. – Генри встал, подошел к окну, положив руки на бедра, и уставился на свою машину под порывистым ветром. – Помочь тебе опустить верх?

Он не обернулся, и его голос будто доносился издалека:

– Я же сказал, снег пойдет только после полуночи. – Я ждал, казалось, целую вечность. – Ты должен понять, что все это ставит меня в крайне неудобное положение.

– Может, я позвоню Биллинсу или Хардину?

– Может, ты напишешь вопросы на листочке, засунешь в бутылку и кинешь ее в реку Паудер? Результат будет тем же. – Я подождал еще, наблюдая за дыханием Генри.

– Ты вполне можешь мне отказать.

– Да, знаю, и это одна из многих причин, по которым я так и сделаю.

– Думаешь, он будет сотрудничать?

– Нет. Если начнет что-то подозревать. – Мне не нравилось так использовать Генри, но я убедил себя, что все это во благо. Уверен, та же мысль вертелась в голове, на которую я смотрел.

– Ты его хорошо знаешь?

– Достаточно.

Я как всегда незаметно сменил тему:

– Ты знаешь, у кого в резервации есть винтовки «Шерп»?

Ответ последовал моментально.

– У Лонни Маленькой Птички.

– Что?

Он развернулся вполоборота и улыбнулся.

– Она есть у Лонни.

Я откинулся на стуле и скрестил руки.

– Знаешь, для редкого оружия эта штуковина слишком часто появляется в поле зрения.

Его руки переместились в карманы.

– Много лет назад ее подарил мой двоюродный дедушка.

– А он где ее взял?

– От отца, который получил ее от белого.

– Мертвого белого?

– Спустя какое-то время. – Генри все еще стоял ко мне боком.

– 45–70?

– Да. – Он глянул в окно, а я развернулся к стойке. Меня было идеально видно в отражении стекла. Я уже устал изучать людей через отражение, и настолько уже устал от того, что так смотрят на меня. – Тебе придется поговорить с семьей Мелиссы. Я пойду с тобой.

– У меня есть кое-что еще. – Я достал конверт от разведки и отбросил на его сторону стойки. Генри повернулся и посмотрел на меня. – Еще одна причина, по которой мне придется ехать в резервацию.

Он вернулся ко мне, сел, открыл конверт и достал оттуда завернутое перо. Его глаза чуть сузились, но на этом все.

– Индейка.

– Как, черт возьми, ты понял так быстро?

Генри рассмеялся и осмотрел перо так, словно держал оружие.

– Изгиб. – Он поднял перо так, чтобы оно было между нами. – Перья индейки странно изогнуты, а это распрямили, погнули, перевернули и погнули снова.

– Как?

– Обычным утюгом, лампочкой или паром, хотя паром намного сложнее.

– Но зачем?

– Перья орла прямые. – Я вспомнил перья на чехле Омара; они были прямыми. – А еще оперение не такое плотное. Можно открыть пакет?

– Конечно, там нет отпечатков.

Генри снова улыбнулся.

– А потом ты не повесишь на меня убийство?

– Да не, я хотел снять твои отпечатки с бутылки.

Он открыл пакет, вскрыв скотч с одной стороны. Генри был тем человеком, который оставляет рождественские обертки на подарках. Он взял перо за кончик и провел пальцами по краям, тонкие, они проплывали между его указательным и большим пальцами. Генри смотрел на что-то, но я не знал, на что именно.

– Некоторые торговцы используют воск, чтобы добиться нужного цвета. У пера более насыщенный оттенок, чем у индейки. Может, это краска для мебели из красного дерева, нанесли с помощью губки. Могу я спросить, откуда взялось это перо?

– От Коди Притчарда.

Генри не отвел глаза.

– Лежало на теле?

– Да, мы подумали, что это просто выпало из местной птицы, но…

– Да, – снова посмотрел он на перо. – Да…

– У него не было ничего такого в баре?

– Нет. – Генри покрутил перо в руках, прямо как я весь день. – Это хорошая работа. Такие можно купить только в парочке мест.

Я закивал.

– Ты можешь написать мне список?

– Я могу сам все проверить. – Он вздохнул и отложил перо.

– Думаешь, это ритуал доблести?

– Вряд ли ты понимаешь суть этого действия, – пожал он плечами. – Когда мы воевали с другими племенами или с армией, ритуал доблести был самым почитаемым элементом. Это прикосновение к вооруженному врагу, полностью контролирующему свою силу. Прикосновение – не удар, оно служит лишь для того, чтобы показать врагу доблесть; такой поступок считался вершиной величия, проявлением абсолютной храбрости и некоторого озорства.

– Что ж, это все объясняет. – Я наблюдал за Генри, а тот снова изучал перо, пока его глаза туда-сюда бегали по всей его длине.

– Все это странно по многим причинам.

Я сделал последний глоток пива и отставил бутылку.

– Например?

– Знак смерти – это совиные перья, вестники из потустороннего мира. А орлиное перо – это символ жизни, связанный со всеми видами деятельности живых существ: призывом дождя, посевом и сбором урожая, успехом в рыбной ловле, защитой домов и лечением болезней. Такое перо считается дыханием жизни, передающим силу и дух птицы, к которой оно когда-то относилось.

Иногда я забывал, каким духовным был Генри. Меня воспитывали как методиста, и для нас высшим таинством была распродажа выпечки.

– Орел олицетворяет духовность. Символизирует жизнь, смелость, свободу и единство всего. В племенах орлиное перо сначала должно быть благословлено. Оно должно быть чистым, чтобы его обладатель не перенял на себя зло от неосвященного пера. Знахарь обязан благословить перо, и только тогда его можно кому-то передавать.

Мы никуда не продвигались.

– Но в нашей конкретной ситуации это все равно не имеет смысла.

Генри взял тарелки и положил в раковину, потом оперся о стойку и скрестил руки.

– Это ненастоящее орлиное перо.

– И что это значит?

– Не знаю. Может, индеец хочет сбить вас со следа или?..

– Или что?

– Белый хочет сделать вид, что виноват индеец. – Я думал об этом. – Или же вернемся к началу – не все индейцы смогут увидеть разницу между этим пером и настоящим, – пожал он плечами.

– Ты сильно помог.

– Это задачка посложнее, чем вино. Здесь нам придется задавать вопросы. – Генри оглядел кухню. – Тебе нужна помощь с уборкой?

– Думаю, я справлюсь. Ты уходишь?

– Мне завтра рано вставать.

Паника медленно, но верно поднималась у меня в груди, а ноги заныли сильнее.

– Мы же не пойдем опять бегать?

Генри не ответил, а просто повернулся и вышел за дверь.

Я подошел к окну и наблюдал, как он заводит «Ти-берд» и осторожно разворачивает ее вокруг моей машины. Два задних фонаря подпрыгнули, пронеслись по гравийной подъездной дорожке и растворились в ночи, как красные турбины. Казалось, что погода еще не испортилась, поэтому я вынес остатки его пива на свое новое крыльцо и прислонился к одной из балок. Они были грубо вырезаны, и края на ощупь были похожи на вздыбленную шерсть. Я поднял бутылку и сделал глоток. Она оказалась почти полной, поэтому я улыбнулся. Какой подарок.

Я посмотрел на все эти маленькие точечки в небесах и подумал о записке Вик с ее крошечными дырочками. Потом я немного подумал о своей дочери и Вонни, но мои мысли все же пришли к Мелиссе Маленькой Птичке. Я снова ее увижу. Мы с ней не разговаривали с самого суда, я только один раз видел ее на реконструкции в Литтл-Бигхорн, и это было больше года назад.

Она сидела в машине своей тети Арбутус и ждала, когда можно будет уехать с одной из огороженных веревкой стоянок, которые всегда были переполнены во время этого ежегодного мероприятия. Был конец июня, и волны жары от послеполуденного солнца мешали что-либо разглядеть, но я все же увидел ее. Тогда я поднял голову и рассмеялся над шуткой Генри, пока мы тащились по этой жаре, думали о тех, кто от нее умер, и гадали, витают ли где-то поблизости их призраки. Я верил в это, потому что, когда мы поднялись на холм, мой взгляд остановился на Мелиссе Маленькой Птичке, и все произошло как в замедленной съемке.

На ней был шайеннский головной убор для танцев с бисером и перьями. Таких я раньше не видел – на нем были три петли из бисера, свисающие под глазами Мелиссы. Золотые бусины проходили по ее ушам к чокеру из раковин мидий и нагруднику из лосиной кости. На ее шее висел картонный красный номер 383. Я сразу задумался о всех тех часах, что семья готовила Мелиссу к танцевальным соревнованиям. Я надеялся на ее победу. Она повернула голову в ту сторону, где медленно ехала машина. Ее глаза были добрыми и в то же время оживленными, но они застыли, когда заметили меня. Ее рука поползла вверх по стеклу, тесно прижимаясь к поверхности. Мелисса приоткрыла губы ровно настолько, чтобы я увидел идеальную белизну ее зубов, и она исчезла.

Среди всех этих размышлений я заметил, как маленькая толстая снежинка проплыла через мое поле зрения, упала на бетонный блок и исчезла. Теперь я заметил, что были и другие, мягко плывущие в прохладном ночном воздухе. Ученые говорят, что, когда снежинки приземляются на воду, они издают шум, похожий на вой койота; этот звук достигает кульминации, а затем затихает, и все это занимает примерно одну десятитысячную секунды. Ученые заметили это, когда использовали гидролокатор для отслеживания миграции лосося на Аляске. Снежинки так сильно шумели, что заглушали сигналы рыбы, и эксперимент пришлось прервать. Хлопья плавают по воде, и снизу почти ничего не слышно; но как только они начинают таять, вода всасывается капиллярным действием. Ученые полагают, что пузырьки воздуха высвобождаются из снежинки или остаются в поднимающейся воде. Каждый из этих пузырьков вибрирует, пытаясь достичь баланса с окружением, и пускает звуковые волны – настолько тихие и высокие, что человеческое ухо не может их уловить.

Я поднял взгляд на несколько оставшихся звезд. Казалось, в моей жизни было слишком много настолько же тихих и высоких голосов, которых не ловит человеческий слух.

Я достал карманные часы, чтобы проверить время – 00:01.

7

У всех у нас есть список автомобилей, которых мы ненавидим. Мой начинается с тускло-желтого «студебеккера» 50 года, на котором я учился водить. У него была идеально отточенная подвеска и управляемость булыжника. Следующим в списке был джип «виллис» M-151A1, на котором меня заставили ездить во Вьетнаме, он часто переворачивался и имел отвратительную привычку бить меня по колену каждый раз, когда я переключался на третью скорость. Но вечной занозой в моей автомобильной заднице всегда был семьсотпятидесятикилограммовый пикап 63-го года, которым управлял Генри. Я был с ним в тот день, когда он его купил. Мы смотрели футбол в Денвере в маленьком мексиканском ресторанчике за стадионом Майл Хай, который, как ни странно, не был похож на торговый центр. Я читал спортивный раздел в «Пост», а Генри читал объявления.

Семьсот пятьдесят килограммов, восьмицилиндровый двигатель, четыре скорости, ручная ступица колеса, решетчатое ограждение, отвратительная надставка, седловидный бак и самая тяжелая подвеска, которую когда-либо делали. Ценник в тысячу долларов казался слишком подозрительным, и не зря. Нам сказали, что на машине перевозили ели с фермы у перекрестка; но не сказали, что на ней же их валили. На этом пикапе словно въехали в уродливый лес и врезались в каждое уродливое дерево. Если на нем и был прямой кусок металла, я не знал где. Эту машину словно плохо нарисовали детскими фломастерами. Она была в основном зеленого цвета, но ограждение и надставка были флюоресцентно-оранжевыми. Он назвал этот пикап «Танк», а я назвал его «Убожество». На каждой нашей поездке он ломался, вставал, перегревался или неожиданно загорался.

– Залезай.

– Нет.

Генри заставил меня бегать. По снегу.

– Залезай.

– Нет.

Он хотел пораньше поехать в резервацию, поэтому мне пришлось отложить суд и отменить обед с судьей.

– Залезай.

– Нет.

А еще он заставил меня переодеться. Дважды.

– Слушай… – Его руки сжимали руль, а почти все лицо скрывали волосы. – Мы же работаем под прикрытием.

Я с тоской посмотрел на свой сравнительно новый пикап с рабочими мотором, подвеской и обогревателем; но еще на его дверях были большие золотые звезды. Они были красивыми, с заснеженными горами Бигхорн, возвышающимися над открытой книгой, но уж точно не были неприметными.

Генри открыл пассажирскую дверь, и я смотрел сквозь дыры в полу на тающий снег. Часть приборной панели была бирюзовой, часть – белой, а большой микрофон устаревшего радиоприемника был прикреплен к переднему краю над рычагом передач. В этом корыте были переключатель, рычаг раздаточной коробки, изношенный белый руль и бесконечное число хромированных ручек и рычагов, которые однозначно покалечат, ударят или обожгут все, к чему прикоснутся. Большинство окон были разбиты, а ремней безопасности не было вовсе. На вершине антенны, которой не мешало отсутствие радио, торчал грязно-белый шарик из пенопласта с надписью «КАПИТАН АМЕРИКА».

– Он сломается.

– Он не сломается. Садись, мне холодно.

Пар от дыхания Генри оседал на стекле, и я посмотрел на обогреватель, держащийся исключительно на скотче.

– Насколько я помню, обогреватель, как и все остальное, не работает.

– Я его починил. – Генри действительно подготовился к прикрытию: оделся в серую худи, армейскую куртку и бейсболку цвета хаки с надписью «ФОРТ-СМИТ, МОНТАНА, РЫБОЛОВНОЕ СОРЕВНОВАНИЕ БИГ-ЛИП». – Садись уже.

Я сдался и залез на многослойное сиденье, недавное заклеенное эластичными шнурами и старой занавеской для душа.

Этот пикап всегда был загадкой в тщательно организованной жизни Генри, но для него он был чем-то первобытным и важным. Генри мог бы починить эту машину, в смысле, нормально починить, но не стал. Каким-то образом вся эта уродливая красота олицетворяла знания тощего парня с горящими глазами, которые мне были не даны. Как бы далеко он ни зашел, что бы ни делал, Генри никогда не забудет, с чего начал.

Машину не заносило. Я увидел, как его рука в перчатках без пальцев держала ключ справа, и рядом были две красные лампочки на приборной панели с надписями «ТОПЛИВО» и «МАСЛО». Генри понимающе кивнул, как будто все понял.

– У тебя есть соединительный кабель?

После того как мы вывели мою машину и завели Танк, Генри медленно выехал, потому что Танк быстрее не мог. Мы как улитка поплелись по мосту, отделявшему округ от резервации, и в мгновение ока оказались в другой стране, целой суверенной нации. Топография не так уж сильно изменилась. Солнце уже взошло, и свет падал под прямым углом, отчего хребты и вершины смотрелись как на поздравительной открытке. Острые края пастбищ указывали на трудовую этику проезжающих владельцев, некоторые из которых были готовы к наступающей зиме, а вот некоторые – нет.

В резервации мне всегда приходят на ум цифры – социальные и серийные номера, а еще показатели продолжительности жизни: среднестатистический индеец умирает на одиннадцать лет раньше белого. Когда я был с Генри, то постоянно старался игнорировать эти цифры – они мешали видеть людей, а я уже давно понял, что видеть людей очень важно.

– Ты вооружен?

Я почувствовал себя виноватым от того, что мне в копчик упиралась кобура.

– Да, а что?

– Просто хотел знать, – пожал он плечами и продолжил вести машину. – Не стреляй ни в кого, ладно?

– Ладно.

Я наблюдал за проплывающими мимо тополями и кустами полыни.

– Куда сначала? – спросил Генри.

– Ты мне скажи.

– Ну нет. Я в этой вылазке всего лишь скаут.

– А я думал, вы эту должность оставили кроу.

Генри наклонился ближе к рулю и недовольно хмыкнул. В целом он относился так ко всем кроу; большинство шайеннов так и не простили кроу за то, что их скауты помогали полковнику Кастеру. Насколько я знал, почти все индейские племена не прощали других за что бы то ни было. Этот факт явно не укрылся от государства, раз они с завидной регулярностью распределяли враждующие племена рядом друг с другом.

– Где можно достать кофе?

– У Белого Бизона.

Я кивнул и прислушался к тому, как завизжал мотор обогревателя, когда несколько капель антифриза капнули на дырявый резиновый коврик и потекли тошнотворно-зеленой струйкой к моему ботинку.

– Обогреватель включен?

– Да.

– Ну, я не хочу начинать с Маленьких Птичек. Давай сначала попробуем заехать к Арти Короткой Песне?

Станция Синклер располагалась по диагонали напротив общественного центра «Хромой олень», а рядом с ней находилась пекарня. Я задумался, стоит ли нам проезжать мимо общественного центра, поскольку там же находилось бюро по вопросам индейцев, и эта мысль только подтвердилась, когда за углом здания показался зеленый джип «Чероки». В бюро обожали все технологичное, и изящный маленький джип в полной мере передавал эту любовь. В их машинах можно было заметить антенны, защитные клетки, решетки, разделительные экраны, радары, лазеры, рации и множество огнестрельного оружия, которое висело по всей внутренней части. Сбоку располагались орлы, кончики их перьев касались панелей, и казалось, что крылья развевались на ветру, хоть джип и стоял неподвижно. Но никаких звезд. Я ничего не сказал, пока Генри осторожно вел свою колымагу мимо центра и парковался рядом с Синклером, но потом не смог удержаться:

– Что-то не так?

– Нет, просто я не люблю копов, – сказал он, выходя из машины.

Когда я глянул на Брэндона Белого Бизона за прилавком, то перестал чувствовать вину за большое потребление холестерина. Я никогда не умел угадывать на глаз, но, наверное, он весил около ста семидесяти килограммов. Он был намного выше нас и казался вдвое шире и толще. Его голова была размером с тыкву, в которую я стрелял вчера, и он даже немного походил на хеллоуинские украшения. Та самая улыбка. Вряд ли я когда-нибудь еще видел такую широкую улыбку. Как и все остальное в нем, улыбка заполняла всю комнату; с ней не могло тягаться никакое флуоресцентное освещение. Сетка для волос, сдерживающая огромную иссиня-черную копну, совсем не казалась смешной, когда Бизон вышел из-за прилавка в своем ярко-зеленом фартуке. Я заметил прозрачные перчатки на его массивных руках и предплечьях размером со свиные окорока. Брэндон Белый Бизон готовил сэндвичи на завтрак и захватил с собой парочку, когда направился к нам. Просто стоять, пока он проходил мимо, было все равно что наблюдать за проезжающим поездом. Его голос был похож на голос Генри – обаятельно хриплый, но такой же глубокий, как бас в классической опере.

– Давно не виделись, братик. – Я наблюдал, как Бизон обнял Медведя и легко поднял. Генри не уворачивался и не протестовал; это бесполезно, когда имеешь дело с такой всепоглощающей теплотой. Он просто повис, его ноги застыли где-то в пятнадцати сантиметрах от земли. – Ты наверняка впутывался в передряги.

Генри стал отвечать, но прозвучало нерешительно. Руки Бизона начали смыкаться, покрытые пластиком ладони скрестились на копчике Генри, все еще аккуратно держа сэндвичи. Я смотрел, как сухожилия и мышцы Брэндона стали более выпуклыми, но его взгляд при этом все еще выдавал спокойствие и озорство. Лицо Медведя медленно начало краснеть, но он не смел выпускать последний воздух из легких. В таком случае его ребра развалятся, как хрупкая конструкция из деревянных палочек. Лицо Генри немного возвышалось над Брэндоном, подбородок Медведя был на пять сантиметров выше лба Бизона. Генри с легкостью мог бы ударить Брэндона головой, но, наверное, в этом не было смысла. Я задумался, каждый ли раз так происходит – может, Генри витает в воздухе при каждом посещении станции Синклер. Придется заправляться где-нибудь еще.

Я знал историю о Брэндоне Белом Бизоне; все случилось несколько лет назад, и в деле был замешан дом его матери недалеко от границы с Монтаной. Там не было воды, и у старушки не хватало денег, чтобы пробурить скважину, поэтому Брэндон послушно ходил в общественный парк Дюрана каждое субботнее утро на муниципальную водопроводную станцию, где стояла машина, распределяющая воду. Будучи подростком, Терк гулял там со своими друзьями, когда Брэндон снял двухсотлитровую бочку с задней части своего грузовика и начал наполнять ее из шланга. Они были еще маленькими, поэтому начали пихать друг друга локтями и смеяться, пока стальная бочка становилась все полнее и полнее. Брэндон услышал смех и повернулся со своей поразительной улыбкой. Шланг выскользнул и забрызгал ему штаны в районе паха, после чего Терк и его друзья засмеялись еще громче. Брэндон посмеялся с ними, качая головой. Потом Белый Бизон спокойно присел на корточки, схватил бочку и поставил в багажник опустившегося пикапа. Он одним толчком отправил бочку вглубь грузовика и закрыл задний борт. Брэндон улыбнулся, немного повертелся, чтобы подсушить штаны, помахал горожанам и уехал. К тому моменту, как сказал мне Терк, никто уже не смеялся.

Так что я никак не мог помочь Генри, разве что достать пистолет и пристрелить Брэндона. Хотя, скорее всего, Бизон просто прожует и выплюнет пулю, как и все свои проблемы.

– Брэндон, тебе не кажется, что он не выдержит?

Бизон глянул на меня, а потом снова перевел взгляд на Медведя.

– Нет, он очень крепкий. Генри лишил девственности мою сестру, так что он тот еще силач.

– Тебе… ли… не… знать… – Это был вымученный, прерывистый ответ сквозь стиснутые зубы, но его хватило. Я наблюдал, как у основания огромной спины Брэндона образовывались сейсмические толчки, нарастая и наполняя его легкие, а потом вырывались короткими взрывами, от которых волосы Генри отбрасывало назад, пока Бизон не завелся настолько, что уронил Медведя и продолжил смеяться от радости, сотрясающей стойки. Когда он восстановил дыхание, то встал над Генри, разведя руки в стороны.

– Братик, я сделал чудесные сэндвичи!

Мы сели за пластиковый столик у окна, Генри и я с одной стороны, а Брэндон занял всю скамейку с другой. Потом съели сэндвичи и выпили кофе из стаканчиков с надписью «ВСЕГДА СВЕЖИЙ». Я молчал, пока Генри интересовался произошедшим за последний месяц.

– Как там дела у Лонни?

Бизон сдвинулся и положил руку на спинку скамейки.

– У Маленьких Птичек грустная история. Марджи пила так много, что в семье всегда были проблемы, но, может, им стало даже проще после ее смерти? – Потом он посмотрел на меня. – Ты тоже потерял жену, легавый?

– Да, – удивленно ответил я.

– Это так ужасно – потерять жену?

Бизон общался вопросами, отчего разговор приобретал философский оттенок.

– Да, – повторил я.

– Говорят, это как потерять часть себя, только хуже?

– Как это? – В эту игру могут играть двое.

– Когда она умирает, ты остаешься таким, каким стал за время вашей общей жизни, но иногда ты не узнаешь этого человека?

Бизон похлопал по столу между нами, как бы показывая, что не обиделся.

– У тебя все будет хорошо, легавый. Ты ведь остался хорошим человеком? – Но он повернулся к Генри еще до того, как я успел ответить. – Тебе надо зайти к Лонни, он спрашивал о тебе. Ты не уважаешь семью?

Медведь не обратил внимания на попытку его отчитать и улыбнулся в свой кофе.

– Зайду. Он сегодня дома?

– У него нет ног, куда ему идти? Он каждый день дома. Смотрит телевизор? Все подряд. Как будто он считает, что телевизор перестанет работать, если его не смотреть?

– Возможно, он прав.

– Мгм, да. Так и есть… – После этого они лукаво захихикали, не встречаясь взглядом. Я немного подождал, и потом Бизон повернулся ко мне. – Ты знаком с Лонни?

Я ответил «да». За несколько лет до суда мне пришлось объяснять Лонни, что если автомобиль оставили на улице заведенным, это еще не значит, что на нем можно прокатиться.

– Мгм, да, так и есть. – Они снова рассмеялись, и Лонни наверняка присоединился бы к ним, будь он там.

Разговор стал вестись на шайеннском, и Генри пояснил мне, что теперь Мелисса живет не с отцом, а с одной из множества теток, дом которой располагался ближе к городу. Через какое-то время они вернулись к нормальному языку.

– Значит, он живет с мамой? – Теперь они говорили об Арти Короткой Песне.

– Да, та девушка из агентства кроу, с которой он встречался? Ее не устраивают его проблемы с алкоголем?

– Он снова пьет?

Большая сетчатая голова слегка покачнулась.

– Да. – Он снова взглянул на меня и продолжил кивать, улыбаясь. – Тебе нравится сэндвич, легавый?

Я снова откусил и прожевал, было очень вкусно.

– Лучший в резервации.

Его кулаки отскочили от стола, и по темной жидкости в наших стаканчиках пошли волны.

– Лучший в мире!

Я кивнул в знак согласия, и Бизон снова улыбнулся, пока Генри разворачивался к окну.

– Его мама все еще живет у Рэббит-Тауна?

Большие руки скрестились поверх зеленого фартука, но улыбка не сошла с лица.

– Братик, я начинаю подозревать, что ты пришел сюда не ради моих прекрасных сэндвичей и не потому, что ты меня любишь?

Генри закатил глаза, но затем быстро перевел их на Бизона. Я уже видел этот взгляд. Его невозможно было долго выносить; он обжигал. И так происходило, потому что Генри было не все равно. Я наблюдал за Бизоном, чтобы посмотреть, какой эффект такой взгляд производил на него, но лишь услышал барабаны где-то вдалеке. Наверняка они были только в моей голове, но сразу после этой мысли голова Бизона начала едва заметно качаться в такт моим барабанам. Они с Генри не отводили друг от друга глаз, и я уверен, что он тоже их слышал.

Когда мы вышли на улицу, одну из шин спустило, поэтому я одолжил Генри четвертак, и мы снова ее накачали. Он сказал, что шина выдержит, а я проклял тот день, когда был собран этот пикап. Когда мы выехали со стоянки, я заметил, что «Чероки» уже исчез. С нашим жалким бюджетом мы не могли позволить себе навороченные джипы. Моему пикапу было два года, но машинам остальных сотрудников полиции было не меньше пяти, либо же они ездили на своих, как Джим Фергюсон, и получали компенсацию за пробег. Я хотел позвонить в офис от Бизона, но забыл – первоклассное ведение расследования убийства.

Дело Маленькой Птички перешло в суд в 14:50 16 сентября, Йом-кипур, день искупления. Уверен, кроме меня ни один человек в округе не заметил эту дату в календаре, который висел на доске объявлений за стойкой свидетеля. Судебный процесс и его атрибуты проходили во всех традициях дешевой программы по телевизору. Мне пришлось напоминать себе, что все по-настоящему.

Присяжные должны были принять решение по девяти пунктам обвинения: одно обвинение в сговоре; четыре обвинения в нападении при отягчающих обстоятельствах, включая использование метлы и биты и акт орального секса, и четыре обвинения в сексуальном насилии из-за того, что обвиняемые ласкали груди Мелиссы и заставляли ее им мастурбировать. Также присяжным был выдан список из пятнадцати менее тяжких обвинений. Я вспомнил, как Верн Селби склонился над столом и сложил руки в кулак. Он поручил присяжным обдумать два основных вопроса: применялось ли насилие по отношению к Мелиссе Маленькой Птичке; и была ли шайеннка умственно неполноценной; и, вдобавок, знали или должны ли были об этом знать Коди, Джордж, Джейкоб и Брайан?

Судья объяснил, что насилие – это не только грубая сила, но и более тонкие процессы; присяжным надо решить, вынудили ли Мелиссу спуститься в подвал, являлась ли она более уязвимой из-за своего психического состояния, пугали ли ее размеры и конфигурация подвала, а также количество мальчиков или то, что они могли ей сказать.

Верн не поднимал глаз, когда переходил к следующему вопросу; он просто продолжал смотреть на свой кулак и говорить, как аукционист на аукционе, где никто ничего не покупает. Он сказал, что официальный термин «умственно неполноценный» не означает, что кто-то глупый или отсталый. Это означает, что человек не понимает, что у него есть право отказаться от секса, или не знает как; и для вынесения приговора по этому обвинению присяжные должны решить, знали или должны ли были знать обвиняемые о состоянии Мелиссы Маленькой Птички.

У нас с Люцианом был долгий разговор после суда; он сказал, что мы должны делать то, что можем и как можем, и если все выходит не так, нужно просто забыть. Если продолжать бороться, можно нарваться на неприятности. Я не забыл. Так вот, почему я попал в страну неприятностей? Я здесь один, или Мелисса была со мной, пока мы вместе гребли на красной лодке через кольца брошенных лагерей на высоких равнинах? И кто еще был с нами под этими черно-синими небесами с винтовкой большого калибра?

– О чем думаешь, чемпион? – Я не ответил, а лишь продолжил смотреть в окно на проплывающий пейзаж. – Думаю, я назову это «выражение Маленькой Птички».

Я уставился на ветхую хромированную антенну, дрожащую со скоростью примерно семьдесят километров в час. Там висел Капитан Америка. Да, воистину, хоть я и шел по долине неприятностей… Мне предстояло вытянуть Терка из Паудера, и какая-то темная частичка моей души с нетерпением ждала этого момента. Я велел этой темной частичке заткнуться и забиться в угол, и она послушалась, но не совсем. Я никогда не мог полностью ее контролировать.

– Тогда у тебя немного выпучены глаза, а в уголках рта появляются две морщинки. – Генри снова повернулся к дороге. – Это очень мужественно. – Я продолжал смотреть в окно и попытался сузить глаза. – Я тоже хочу себе такое выражение…

Мне нужно было сменить тему.

– У тебя так и остались лошади?

Он выдохнул чуть сильнее, когда ответил.

– Да, они дядины. – Генри никогда не звал их своими, хоть и ухаживал за ними больше десяти лет. А все потому, что они аппалуза. К ним он относился так же, как я – к его пикапу: они просто его бесили. Генри считал, что шайенны всегда отправлялись в бой верхом на аппалузах потому, что за время пути на этих лошадях они злились так сильно, что готовы были убивать всех подряд.

– Надо как-нибудь покататься.

Он снова ко мне повернулся, и на этот раз немного выпучил глаза.

– Ты ненавидишь лошадей.

Это неправда, я просто их не любил. И не хотел на них кататься, я просто надеялся, что Генри удивится настолько, что сменит тему.

– Отцы-основатели считали, что езда верхом благотворно влияет на пищеварение.

– Чьи отцы-основатели?

– Мои. У твоих вообще не было лошадей, пока они не украли их у испанцев… Мы едем в Миссию?

– Да, – улыбнулся и закивал он.

Как и в большинстве домов в резервации, в школе «Миссия Сент-Лабре» была баскетбольная площадка на заднем дворе. Такое унылое место, по краям которого отваливались большие куски асфальта размером с футбольные мячи. Те немногие места, где краской обозначались зоны площадки, фолов и трехочковых, давно выцвели и слились с темно-серым. На стальном баскетбольном щите был нарисован боевой щит в тусклых и потрескавшихся красных, черных, желтых и белых тонах. Там был обруч без сетки, и, несмотря на холод, четверо молодых людей играли в футболках; на одной из них было написано «МОИ ГЕРОИ ВСЕГДА УБИВАЛИ КОВБОЕВ», а на другой – «МЫ ПРОТИВ БЕЛЫХ» шрифтом пятидесятых годов. Эти парни были типичными шайеннами – высокими и худощавыми, с легкой аурой небрежности, выдававшей их возраст. Я задался вопросом, почему они здесь, а не в школе, но решил, что у меня много дел и без всяких прогульщиков. Генри заглушил мотор и начал вылезать из машины.

– Сделай мне одолжение, останься тут.

Я встретился с ним взглядом, изображая волнение на лице.

– Даже учитывая то, что они не умеют давать пас открытому игроку?

Генри закрыл дверь, и я наблюдал, как он неспешно направился во двор. Слово «беззаботность» явно создали для Генри, и подростки не могли с этим конкурировать. Медведь изображал винтажного Джеймса Дина, из-за чего мальчики стали похожими на кучку играющих в баскетбол Пэтов Бунов. Мне стало интересно, знакомы ли они Генри. В резервации каким-то непонятным образом все были родственниками. Я задумался, скольким людям помог Медведь. Он неоднократно совершал при мне переводы на различные счета, сто долларов туда, сто долларов сюда. А еще я знал, что не все продукты, которые он покупал в городе, оказывались в баре. Из всех этих действий образовывалась витиеватая сеть знакомств, которая никак не била по самоуважению.

Генри остановился на краю тротуара и прислонился к отверстию в провисшей сетке забора, сунув большие пальцы в карманы джинсов. Ребята смотрели на него украдкой, позволяя Генри самому разбираться со своими проблемами. Было бы интересно посмотреть, как быстро его проблемы станут их. Все произошло очень быстро. После броска из дальнего угла мяч отскочил от обруча и покатился прямо к Генри. Он не двинулся с места, а просто остановил мяч одним ботинком.

Парни расступились, когда подошли, прямо как койоты, впервые увидевшие волка. Один из них, самый высокий, что-то сказал, и Генри кивнул, немного откинув голову назад и приглашая подойти поближе. Высокий начал наклоняться к мячу, но потом резко выпрямился. Видимо, Медведь что-то сказал. Никто не двигался, потом голова Генри немного склонилась, и подростки рассмеялись, все кроме высокого. Он тоже склонил голову и что-то ответил, готов поспорить, это было что-то грубое. Прошло несколько мгновений, Генри нагнулся и пошел вперед с мячом, крутя его в обеих руках. По движению его головы я понял, что он подначивал парня. Высокий кивнул, повернулся и направился обратно к площадке, Генри шагнул за ним, занял позицию и сделал бросок. Это было не так уж поразительно, примерно восемь метров, мяч дважды отскочил от кольца и провалился внутрь, но если учитывать, что Генри не касался мяча вот уже десять лет, то бросок был неплохим. Высокий повернулся и посмотрел на Генри. Медведь развел руками, как бы извиняясь, и подошел к парню. Обняв его лапой за плечи, Генри повел его обратно к группе. Теперь все они разговаривали и смеялись, а подростки указывали на дорогу за индийской школой. Они снова бросили Генри мяч, когда он начал идти обратно к машине. Я видел, как он остановился, посмотрел на гораздо большее расстояние до кольца, а затем пожал плечами и бросил мяч обратно высокому. Наверное, выпендривался. Парни помогли ему запустить Танк, и мы снова отправились в путь.

– А я помню времена, когда ты попал бы отсюда сразу в кольцо.

Мать Арти Короткой Песни жила недалеко от грунтовой дороги, ведущей в национальный лес Кастер. В каменные стены маленького каньона были втиснуты заброшенные дома на колесах и разбитые машины. Место было просто великолепное, хоть и немного забитое, и чем дальше мы ехали по дороге, тем древнее становились машины. К тому моменту, как мы подъехали к трейлеру с маленькой дымоходной трубой, из которой по небу плыл след дыма, я ожидал увидеть повозки на лошадях. Я попросил Генри припарковать пикап, который уже начал катиться вниз по склону, и он поворчал, но согласился. Я снова остался в машине и задавался вопросом, почему я вообще здесь.

Я опустил окно на максимум – примерно наполовину – и вздохнул. В воздухе был резкий контраст запахов каньона и затхлого тепла грузовика. В машине Генри мне нравилось только одно, хоть я никогда ему этого и не говорил: она всегда приятно пахла старым железом, землей и кожей. Я вырос в подобных старых пикапах, и от них веяло безопасностью, нерушимыми воспоминаниями, которых не затмят современные марки. Я оглядел всевозможные типы автомобилей вокруг и задумался о переменчивости западных стремлений. Ни одна из машин уже никогда не поедет, но, может, за выцветшими сиденьями, в глубине этих ржавых тел все еще тлеет огонек жизни? Вряд ли, но надежда, как мне говорили, умирает последней.

Генри стоял на самодельном крыльце и разговаривал с пожилой женщиной через закрытую сетчатую дверь. Его руки свободно свисали по бокам; через какое-то время вторая дверь закрылась, и он вернулся. Генри несколько раз пытался завести машину, а затем в тишине повернул руль и покатил вниз по склону – уже никаких надежд.

– Ну?

Когда пикап все-таки завелся, Генри пробормотал:

– Новая подружка.

Мы поехали обратно по грунтовой дороге, повернули направо и направились на север.

– Может, винтовка осталась у его мамы?

Ответ прозвучал несколько зловеще:

– Арти всегда берет винтовку с собой.

Последняя девушка Арти Короткой Песни жила не так далеко от границы, которая вела обратно к «Хромому оленю». Элис Крепкое Плечо училась в колледже Шеридана на дантиста, но проводила выходные в резервации с Арти. Генри сказал, что сегодня, в среду, Элис вряд ли была дома, но Арти мог прийти просто так. У нее был небольшой белый домик с деревянными дощатыми стенами и голым грязным двором, где рядом с фундаментом, под крыльцом, спали несколько собак. Когда мы подъехали, они набросились на нас со всех сторон и неустанно пытались атаковать пикап. Там была одна помесь австралийской пастушьей и бордер-колли; о породе остальных можно только догадываться. Генри опустил свое окно, когда припарковался, и очень громко крикнул: «Wahampi!» Собаки встали, взвизгнули и так далеко забежали обратно под крыльцо, что их было не видно. Открыв дверь, Генри замер и взглянул на меня.

– Это «мясо» на языке лакота. Эти собаки – сиу из Пайн-Риджа.

– Откуда ты знаешь?

– Собаки шайеннов будут тихо ждать, пока ты выйдешь из машины, – ответил он, постучав. Никто не открыл, поэтому Генри постучал снова. На этот раз сила его ударов открыла дверь на несколько сантиметров, и мы переглянулись. – В резервации это считают приглашением.

Я думал о нарушении многочисленных законов, как федеральных, так и местных, пока крался за ним в дом. Там было довольно пусто – только несколько предметов мебели и фотография Элис в рамке, скорее всего с ее выпускного бала. По гостиной было разбросано множество коробок, заполненных охотничьей одеждой, старыми ботинками на шнуровке, видеокассетами и амуницией. Трудно было понять, въезжает Арти или выезжает.

– Может, Элис здесь больше не живет, – сказал я, после чего Генри закатил глаза и зашагал к маленькой кухне.

Я сел на корточки возле коробки с амуницией и посмотрел на гильзы; на тех, что снаружи, было написано «223». Генри вернулся и пошел дальше по коридору, проверяя каждую комнату. Я продолжал внимательно осматривать коробку и вытащил маленький деревянный футляр с упаковками патронов, третья из которых была такой старой, что не имела пометок. Я на автомате потянулся к кобуре у меня за спиной. К тому времени, как я расстегнул ее и вытащил свой 45-й, Генри вернулся из коридора. Когда он увидел пистолет, то замер и быстро оглядел маленький дом, наконец, снова переведя взгляд на меня.

– Что?

– Что?

– Пистолет?

– Проверяю калибр патронов.

Он размял плечи.

– Господи, я чуть не обосрался.

Я улыбнулся и снял предохранитель, нажав на кнопку, отчего в другую руку выпал магазин. Я положил обойму на закрытый деревянный футляр и приложил гильзу из кольта. Окружности были одинаковыми. Арти Короткая Песня мог бы зарядить Шарпс 45–70.

– Так, будь я винтовкой в этом доме, где бы я прятался?

После этого мы одновременно ответили:

– В шкафу.

Я аккуратно положил обоймы обратно в коробку так, как было. Затем я вставил пулю обратно в магазин, перезарядил оружие и убрал его в кобуру. Я пошел за Генри по коридору в единственную спальню, завернул за угол и увидел, что он стоит, уперев руки в бедра.

– Взгляни-ка на это.

Я подошел к открытой двери шкафа и заглянул. Всем тем оружием можно было спокойно вооружить небольшой взвод. Там были FAL 308, АК-47, МАК-10 и М16, прислоненные к внутренней стене. Там был даже Армалит М-50 и коллекция Моссбергов 12-го калибра – короткоствольных и боевых дробовиков. Они казались смертоносными даже в шкафу дантиста. Там были и гражданские версии, но также автоматические и профессиональные. Я прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди.

– Ничего себе.

– Да. – Генри казался расстроенным. – Вряд ли у Арти есть разрешение на хранение всех этих автоматов.

– Может, он хочет открыть магазин?

– Ага. «Пушка для всех». – Он нагнулся, чтобы рассмотреть все повнимательнее. – Это М-50?

– Судя по всему. – Я сунул голову в шкаф, чтобы посмотреть в другой угол. – Наверное, в тех ящиках лежит парочка 45 ACP, которым подойдут те обоймы в гостиной. Может, поговорим об этом в пикапе?

Генри следом за мной вышел из дома после того, как мы закрыли шкаф, и мне стало намного лучше, когда я ступил на крыльцо. Кажется, из-под ступеней послышался низкий рык, но за нашими ногами никто не погнался. Мы оперлись о переднюю решетку пикапа и начали обсуждать. День оказался чудесным, и температура быстро доросла до семи градусов. Я расстегнул куртку и положил руку на капот.

– Ну что ж, это достойная коллекция…

– Да. Похоже, отношение Арти к оружию стало au courant.

– Рад, что уроки французского в старшей школе не прошли даром, – повернулся я к нему.

– Oui, – ответил Генри, не отворачиваясь от дома.

– Что ты знаешь об Арти помимо того, что мамочка больше его не любит?

Я ждал, пока он соберется с мыслями. Не знаю, было ли дело в новой любви Арти к военному снаряжению или же в неприятном предположении, что он мог убить Коди Притчарда, но Генри сжал челюсть и сузил глаза.

– Арти – сердитый молодой человек. – Он помолчал. – Что ты о нем знаешь?

Я заранее все о нем посмотрел, поэтому не стал увиливать:

– У него два обвинения за нападение при отягчающих обстоятельствах, одно находится на рассмотрении. Занимался общественными работами за жестокое обращение с супругой в Южной Дакоте, и у него два неоплаченных штрафа за превышение скорости здесь, в Вайоминге. – Я немного подождал. – Похоже, ты принимаешь это близко к сердцу.

– Это реакция на утраченные возможности, – покачал он головой.

– Да уж, тебе точно неизвестно, каково быть сердитым молодым человеком.

Мы оба покачали головой.

– Нет.

На этот раз мне дважды пришлось толкать пикап. В первый раз он подскочил, когда Генри отпустил сцепление, и содрал всю кожу с моей правой голени. Во второй раз, когда я выпрямил руку, пытаясь сдвинуть двухтонное чудовище, оно пихнуло меня в плечо и выпустило в лицо облако дыма и чистого газа. Я забрался в кабину и закрыл дверь.

– Я ненавижу эту машину.

Мы поехали обратно в сторону «Хромого оленя» на 39-й, и я снял куртку и положил ее на сиденье между нами. А потом задумался о том, куда мы направлялись – о Лонни.

Интересно, как быстро ко мне вернется выражение Маленькой Птички.

Джим Фергюсон пришел на суд с пистолетом; обычно я от одного этого вида мог рассмеяться, но из-за происходящего ни о каком чувстве юмора не было и речи. Вик тогда еще не приехала, так что моими двумя заместителями были Джим и Ленни Роуэлл. Джим все возился со своим ремнем, а Ленни пытался вздремнуть, прислонившись к книжным шкафам с судебными индексами цитирования в бордовой кожаной обложке. Я попросил Джима поскорее разобраться с ремнем, потому что простым жителям не нравится, когда помощники шерифа дергают оружие, и пошел в туалет. Когда я пришел туда, Лонни Маленькая Птичка пытался заехать на коляске в одну из кабинок. В округе так и не поставили кабинки для инвалидов, и Лонни не помещался. Он поднял взгляд за круглыми очками и улыбнулся.

– Мгм, да, у меня проблемы, так и есть.

Я оглянулся, потому что сначала никого не заметил.

– Лонни, тебе никто не может помочь?

– Мгм… мгм, – продолжал он улыбаться. – Ты.

Он был невысокого роста, даже не считая ампутированных ног, и мне было довольно легко поднять и держать его, пока он расстегивал брюки. Я усадил его на унитаз. Улыбка так и не сходила с его лица. У него была большая голова с оттопыренными ушами. Нос был плоским и выглядел так, словно его неоднократно ломали. Поговаривали, что старик играл в профессиональный бейсбол за одну из команд Среднего Запада, но, насколько я знал, это были только слухи. Он заговорил, когда я уже начал закрывать дверь кабинки.

– Мм, шериф?

– Да, Лонни? – замер я.

– Ты знаешь, сколько мне лет, шериф?

Я прикинул, что где-то шестьдесят пять.

– Нет, Лонни, не знаю.

– Мм, пятьдесят три. Да, так и есть.

Боже.

– Лонни, да ты совсем молодой. – Последовала тишина, и я испугался, что сказал что-то не то. – Лонни?

– Мм, иногда я считаю себя слишком старым. – Снова пауза, и я застегнул ширинку и подошел к раковине, чтобы помыть руки. – Иногда мне кажется, что я живу уже слишком долго.

Я вытащил бумажное полотенце и вытер руки.

– Да, мне иногда тоже так кажется, Лонни.

– Парни, которые сотворили такое с моей дочерью? – У меня сперло дыхание. – Они ужасно поступили, да?

Я прислонился к раковине и посмотрел на дверцу кабинки.

– Да, они ужасно поступили. – Последовала длительная тишина, и я был рад, что никто не увидел злость и разочарование в моих глазах. – Просто ужасно.

Мне ответил очень тихий голос.

– Мм, иногда я чего-то не понимаю, поэтому хотел уточнить.

К дому Лонни была прикреплена маленькая тарелка, которая транслировала весь мир, и у меня была хорошая догадка, кто ее привез и заплатил за нее. Глаза Генри начали затуманиваться, пока Лонни излагал нам свою версию того, что происходило в этом конкретном дневном сериале, но я изо всех сил старался слушать.

– Все проблемы начались в клинике, там Дирк умолял Каталину не делать аборт. Кэт согласилась и сказала, что поскорее хочет завести семью, мгм, мгм… Но я так не думаю. После того как они уехали из клиники, возникли сложности, но врачи сказали, что все хорошо, поэтому Дирк привез ее в особняк, а сам уехал встречаться с Латишей. Но когда он приехал, Латиша сказала, что ему надо быть с Каталиной, раз теперь она беременна, и вот он ушел, но ничего страшного, ведь теперь Латиша с Беном, а он, кажется, хороший парень. Мгм. Да, так и есть.

Лонни смотрел мыльные оперы, потому что в ноябре не показывали бейсбол. Слухи о том, что Лонни играл в команде, оказались правдой. По дому были разбросаны бейсбольные принадлежности – биты по углам, старые перчатки на полках. Также были фотографии Лонни рядом с Кабсами, Билли Уильямсом и Фергюсоном Дженкинсом; Кардиналами, Лу Броком и Джо Торри; Редсами, Тони Пересом и Джонни Бенчем, которого он винил в гибели своей карьеры.

– После того как появился он, я просто не видел причин продолжать играть. Он ведь тоже наполовину индеец. Чокто. Мгм… Да, так и есть.

Больше фотографий с бейсбола здесь было только фотографий Мелиссы. В моем распоряжении были только плохие ее снимки. Поэтому повнимательнее рассмотрел особенно красивую фотографию Мелиссы в традиционном танцевальном костюме, сидящей на лошади паломино перед расписным вигвамом. Рамка явно некогда была золотой, но теперь проржавела и потускнела по краям. Скорее всего, ее очень часто держали в руках. Я думал о дефектах, об изнасиловании, о суде и о реконструкции в Литтл-Бигхорн, где я видел Мелиссу в последний раз. Наверное, Лонни тоже часто думает об этом.

Время близилось к часу дня, и Лонни выкатился на кухню, чтобы объяснить Генри, как приготовить сэндвичи с солеными огурцами, американским сыром и с соусом на белом хлебе, что и будет нашим обедом. Я ел такое неоднократно, но вот гурманская душа Генри истекала кровью.

– Лонни, я покупаю тебе еду, почему ты ее не ешь?

– Твоя еда сложная, и ее долго готовить. Мм… Соленые огурцы вон на той полке на дверце.

Генри вздохнул, вернулся к холодильнику, достал банку с огурцами, а потом лед из морозилки.

– Лонни, ты опять купил замороженную еду из того грузовика Швана?

Лонни посмотрел на меня сквозь толстые очки в металлической оправе, явно нуждаясь в союзнике. И даже если бы он сказал, что эти шесть упаковок с пирожками ему принесли зеленые человечки, я бы согласился.

– Мне так жалко, когда он тащится до этого места. – Я кивнул, и он продолжил: – Мы всегда разговариваем, он из Кентукки.

Я снова закивал.

Лонни жил в одноэтажном домике, который, наверное, построили еще в пятидесятых, и я не чувствовал себя переместившимся в один из тех старых ситкомов только благодаря индейским украшениям и бетонным пандусам, ведущим к дверям безупречно чистого дома. Лонни неустанно пытался выманить свою дочь из логова теток, живущих ближе к городу. Это значило, что Лонни не пил, не курил и не упоминал имя Господа всуе, по крайней мере, когда тетки были близко. В холодильнике рядом с маринованными свиными ножками стояло имбирное пиво, и именно его нам и предстояло пить. Я уже доедал второй сэндвич.

– Когда Арти продал ту винтовку, Лонни?

– Мгм. Где-то год назад. Предложил ее оружейному музею в Коди. Тогда была зима, и ему не хватало денег. – Он глотнул пива и какое-то время изучал столешницу. – Не у всех есть такой хороший дом, как у меня…

Лонни взглянул на Генри. У меня было подозрение, что Лонни обожал секреты. Прошло несколько мгновений.

– Шериф?

– Да, Лонни?

– Ты думаешь, что это Арти напал на того парня?

Я взял банку из-под имбирного пива и уставился на него – если я не ошибался, последний раз я пил его около двадцати лет назад.

– Пока что я просто проверяю, все и всех.

– Мгм, – улыбнулся он. – И меня тоже?

Я заметил слабый огонек за очками и не смог сказать, что без ног Лонни особо не котировался как преступник.

– Я узнаю как можно больше, Лонни.

Он продолжал улыбаться, но посмотрел на Генри и сказал короткую фразу по-шайеннски. Генри взглянул на меня, затем снова на своего двоюродного брата, а потом встал и вышел, свернув за угол в коридор. Я снова повернулся к Лонни с вопросом в глазах, но тот просто сидел и смотрел на меня сквозь очки с настолько толстой оправой, что по краям можно было разглядеть маленькую радугу. Через пару минут я услышал, как Генри возвращается по коридору, его ботинки мягко ступали по ковролину от стены до стены. Когда он снова завернул за угол, то держал в руках старый чехол для винтовки с отстегнутыми ремнями, которые крепятся к седлу. Благодаря недавно полученным знаниям я узнал торчащий приклад Шарпса. Когда Генри подошел к столу, то протянул мне оружие. Я посмотрел на Лонни, и тот жестом велел мне достать винтовку.

Я осторожно вынул винтовку из обшитого шерстью чехла, положил приклад на колено и увидел самое красивое оружие на свете. Она была в худшем состоянии, чем та, что у Омара, приклад и часть цевья были поцарапаны, но каждый из этих шрамов любовно смазали маслом и отполировали до блеска. Металлу повезло меньше. В какой-то момент кто-то приложил к нему стальную мочалку, и красноватый оттенок первоначального цвета выделялся только в небольших изгибах, остальное было бледно-серым. На прикладе красовался простой крест из серебряных гвоздей, нечто похожее было на боку грузовика «Ред Роуд», и десять отчетливых зарубок вдоль верхнего края приклада. Передняя рукоятка была три раза обернута красной шерстяной тканью и украшена вышивкой и перьями, которые я видел на чехле Омара и в пластиковой упаковке. Я дотронулся до перьев и посмотрел на Генри.

– Сова.

Вот уж точно посланник из мира мертвых.

Я повернул винтовку и увидел там великолепный узор из бисера. Лонни посмотрел на меня сквозь свои лупы.

– Мгм. Этот узор называют «Мертвое тело». Да, так и есть.

8

Днем 25 июня 1876 года, когда из травы выходили волны жары, создавая впечатление несуществующего ветерка, полковник Джордж Армстронг Кастер и пять рот седьмой кавалерии въехали в долину Литтл-Бигхорн. А еще в тот же день Дэйви Форс, питчер «Филадельфия Атлетикс», вышел шесть на шесть против Чикаго, совершил четыре забега и одержал победу со счетом 14:13. Кастеру повезло меньше.

В отчете военного министра говорится, что у пяти отрядов было 405 карабинов «Спрингфилд» 45-го калибра, а также 396 револьверов одинарного действия Кольт 45-го калибра. Вот чего у седьмого кавалерийского полка не было, так это Шарпсов. Когда началась битва, только у половины индейцев было оружие, и оно оказалось самым разнообразным: дульнозарядники, карабины «Спенсер», старомодные винтовки Генри и неопределенное количество Шарпсов. У армии не было шансов, когда они без подкрепления оказались в ловушке на склоне этого прекрасного холма. Я подумал о том, как пахли и смотрелись эти пологие склоны в чудесный летний день, о том, как они могли пахнуть и выглядеть в тот июньский день 1876 года. А еще я подумал о тыкве, которая взорвалась на очень большом расстоянии на заднем дворе Омара.

Когда Маленький Волк привел разрозненный отряд из тридцати трех воинов северных шайеннов к капитуляции два с половиной года спустя, 25 марта 1879 года, они сдали двадцать различных винтовок и карабинов, многие из которых, то есть девять, были Шарпсами. Я держал в руках десятый.

– Значит, твой прапрадедушка не сдал свою?

Генри продолжал смотреть в лобовое стекло, пока вел машину.

– Наверное, он так и не доверился белым. Кто знает.

Я посмотрел вниз на винтовку, приклад которой покоился на носке моего ботинка; я не хотел ставить ее на дно пикапа.

– Эти десять маленьких зарубок вдоль гребня означают именно то, что я думаю?

– Еще один любитель картошки закопан с ней же. – Генри притормозил, когда в паре сотен метров перебежал дорогу чернохвостый олень и, как он и предполагал, появились другие. – Нет, это номер винтовки. Так они их различали. – Он увидел, что я изучаю бисер, перья и серебряные гвозди. – Все это добавили уже потом.

Шайенны заполучали оружие с помощью обмена или как трофей; я не стал спрашивать, как появились эти десять.

– Получается, твой прапрадед сдался в 1879-м, но спрятал этого засранца в укромном месте?

– И покрыл его пятисантиметровым слоем медвежьего жира.

– И когда его отмыли?

– Насколько я знаю, никогда.

Я вскинул брови.

– А когда его отпустили солдаты?

– Где-то через полгода, тогда близилась зима и они не хотели кормить лишние рты.

– И он вернулся и забрал винтовку через полгода?

– Да, – улыбнулся Генри про себя. – Тогда мы были сильными.

– Не знаешь, когда из нее стреляли последний раз? – снова перевел я взгляд на винтовку.

Улыбка стала чуть шире.

– В прошлую пятницу?

– Как смешно. А почему она у твоего двоюродного брата?

– Она семейная, и это главное. Винтовка не принадлежит никому конкретному, хотя вряд ли кто-то будет против, если я возьму ее себе.

– Как Лолу? – вспомнил я «Ти-берд».

– Как Лолу. – Он продолжил улыбаться. – В любом случае, винтовку преследуют призраки.

Вокруг темнело, и мягкое небо Вайоминга погружалось в ночь. Я достал часы, чтобы проверить, который час – 17:30. У меня оставалось время съездить домой и принять душ, чтобы смыть с себя пикап. Я с нетерпением ждал встречи с Вонни – с кем-то, кто не имел никакого отношения к этому делу.

Когда мы забирали вино из «Пони», Генри не глушил двигатель. Дена Большой Лагерь вышла со мной поговорить, пока Генри рылся в винных холодильниках. Она работала в баре Генри, когда его самого там не было, была одной из бильярдных протеже Генри и хорошей подругой Кади, хоть и на четыре года старше. Девушку красивее ее будет непросто найти. В ее движениях чувствовалась порочная грация, словно пантера с кием.

– Как дела, проказник? – Дена всегда называла меня проказником, хотя я уверен, что она устраивала больше проблем, чем я смогу за всю свою жизнь.

– Неужто это сама краса пустыни. – Она писала стихи и выиграла стипендию в Дартмуте, но решила посвятить себя бильярду. Наверное, так Дена стала зарабатывать больше, но мне было интересно, жалела ли она, что не пошла учиться. – Чем занимаешься помимо удачных разводов мужчин на деньги?

Она положила руки на край окна, легко постукивая пальцами по открытым плечам.

– Мне нравится медленно их мучить. И вообще, надо же девушке как-то жить, а на его зарплату это невозможно. – Губы Дены расплылись в широкой улыбке, и стало понятно, что она говорила не со зла. – В Вегасе проводят соревнование по бильярду, я уеду через неделю.

Я посмотрел на белую бахрому на шелковой кокетке ее западного платья-рубашки. Она всегда носила яркую западную одежду, когда участвовала в турнирах. Почему-то это казалось несправедливым. Дена оглянулась на бар.

– Что он там делает?

– Достает мне вино.

– Вино… тебе?

– А что, не похоже, что я пью вино?

Дена протянула руку и потрогала перья кончиками пальцев.

– Сова. – Она пригляделась, и ее рука застыла. – Ohohyaa…

– Это значит «сова»?

– Нет, – покачала она головой. – Нет, это значит… ужасно. Sehan…

Дена сузила глаза и отдернула руку так, словно винтовка кусалась.

– Это оружие из лагеря мертвых.

– Вообще-то оно от Лонни Маленькой Птички. – Ее руки метнулась к волосам, и мне показалось, что она стала расплетать косу не просто так. – Надо провести баллистический анализ.

Дена встретилась со мной взглядом, не переставая расплетать длинную косу.

– Это оружие призраков, мертвые послали его, чтобы забрать.

– Что?

– Не что… а кого.

– А что, им там кого-то не хватает?

Ее глаза стали не шире замочной скважины.

– Не смешно. Это черная магия.

– Черная магия. – Я уже придумал очередную колкость в ответ, но передумал. – Просто…

– Тебе его дал Лонни Маленькая Птичка?

– Для анализа, надо сравнить его с тем, что убило Коди Притчарда.

Дена расплела косу и потрясла головой, отчего темные волосы рассыпались по ее плечам.

– Отдай его обратно.

– Отдам, когда выстрелим. – Я потянулся к ее руке, но она отдернулась. – А что с волосами?

– Это знак уважения и защиты. Вокруг этого оружия витают духи, и они легко могут забрать душу живого в свой мир, чтобы та их развлекала.

Моя рука, которая держала винтовку, вдруг похолодела, поэтому я сменил ее на другую.

– Я сразу же отдам его, как только мы проведем анализ.

Генри вышел из бара с двумя бутылками вина и открыл дверь пикапа, встретившись взглядом с Деной.

– Как дела, красотка? – Генри забрался в машину, но ее глаза продолжали сверлить его, пока он закрывал дверь и возился с переключателем. Наконец Генри склонил голову набок и снова взглянул на Дену. – Что?

– Ты позволил Лонни отдать это оружие?

– Это его работа, – проворчал он.

Прошло целых пятнадцать секунд, прежде чем Дена выдохнула, развернулась и зашагала к «Рыжему пони», не оборачиваясь; бахрома на ее платье покачивалась в такт волосам. Я повернулся к Генри.

– Женщины. – Он повернулся, отъехал от бара, ударив по уставшим тормозам, переключился на первую передачу и направился ко мне домой. Я не сводил взгляд. – Что?

– «Что»? У меня тут шайеннская винтовка смерти!

– Типа того, – покачал головой Генри, взглянув на меня. – Тебя это пугает?

– Только если призраки вылетят из дула и утащат меня в лагерь мертвых. – На это он открыто и громко рассмеялся. – Что?

Генри посмеялся еще, и только потом ответил:

– Твоя душа не такая уж интересная.

Винтовка, Генри, призраки и я приехали к моему дому. Мы с винтовкой пошли внутрь, Генри выехал обратно на дорогу, а куда полетели призраки, никто не знал. Я аккуратно положил винтовку на подлокотники моего кресла и взглянул на нее.

Оружие смерти. Эта штука стоила миллион долларов – наверное, даже больше, – и оставлять ее валяться в моем домике без замков казалось не лучшей идеей. Придется взять ее с собой к Вонни, но лучше оставить в Пуле. Я с трудом выбрался из душевых шторок и надел чистую одежду. На телефоне в спальне мигал огонек, но я его проигнорировал. Винтовка все еще лежала на кресле, когда я вернулся в гостиную, поэтому я огляделся в поисках призраков и немного разочаровался, когда никто не пришел. Может, Генри прав, и я был паршивой компанией даже для мертвецов. Я вернулся в спальню и уставился на автоответчик. Было бы здорово, если это Кади, но маленький красный огонек выглядел злобным. Может, призраки оставили сообщение, поэтому я нажал на кнопку.

– Итак, вот сводка: в Рок-Крик предположительно взломали три почтовых ящика; пожаловались на какого-то парня, который гонялся за лошадьми на снегоуборочной машине, но оказалось, что это его лошади, и нет никакого закона, который запрещал бы пасти скот с помощью снегоуборочной машины… преступнику одиннадцать лет. Эрл Уолтерс съехал с дороги у Клондайка и Клир-Крик и снес дорожный знак; так и знала, что этот старикан не умеет читать. И преступление дня – старая леди Гроссман сообщила, что кто-то украл снеговика с ее двора. Ферг установил подозреваемого, который оказался ее племянником, решившим пошутить.

Вряд ли мы войдем в книгу рекордов с такими преступлениями, но сводка была действительно что надо.

– И еще, из того списка амуниция есть только у Майка Рубина и Стэнли Фогела.

Дантист.

– Дантист. – Последовала пауза, пока машина записывала ее размышления. – Разве будет не смешно, если окажется, что это дантист? Конечно, это не то что мясник, но люди все равно удивятся.

Я кивнул, соглашаясь.

– Короче, я поехала к нему. Он милашка. Наверное, я сменю дантиста.

Господи. Послышался шорох бумаг, и Вик продолжила:

– А еще я ездила к Майку Рубину, пока ты покорял резервацию. Он такой придурок, да?

Я кивнул.

– Не знаю, что его больше растревожило – то, что к нему пришел заместитель шерифа, или то, что к нему пришла женщина. Он не часто выходит на улицу?

На этот раз я покачал головой.

– Я у обоих взяла образцы, и ни один не совпадает с нашим. Ферг наконец-то удосужился съездить к Эсперам, и он сказал, что на снегу не было следов, ведущих к дому. Я позвонила на почту, и все сошлось – они попросили придержать их почту до завтра. Потом позвонила на шахту. Там мне сказали, что Эспер в Колорадо, навещает сестру, номера не оставил. Сестра замужем, и, похоже, никто здесь не знает ни ее имени, ни адреса в Колорадо, так что у нас ничего. Я заскочу к ним вечером и проверю, вернулись ли они из другого квадратного штата.

Все затихло, затем автоответчик пискнул, и Вик снова заговорила:

– Так, я заехала к Эсперам и оставила записку под дверью с просьбой позвонить нам как можно скорее. Ферг прав, там несколько дней никого не было. Если они позвонят, я тебе сообщу. Вечером я буду здесь, если понадоблюсь. Всю ночь. Мы с Гленом поссорились, так что я ночую здесь.

Я уставился на аппарат.

– Не переживай, ничего серьезного, просто обычная хрень. Не звони, чтобы проведать, как я, и не приезжай. Я в норме. А, и кстати, Фил ла Ванте умер где-то три месяца назад, так что я вычеркну его из списка?

Я кивнул, и запись закончилась. Я ненавидел семейные раздоры, когда был женат. Я часто пытался понять брак Вик. Были времена, когда они с Гленом отлично ладили, но большую часть времени они словно вели разные, но неравные жизни. Вик не первую ночь проводит в отделении. Конечно, не так часто, как я, но всего месяц назад я сидел как-то вечером в кабинете и занимался бумажной волокитой, как вдруг услышал звук открывающейся входной двери. Когда она прошла в свой кабинет напротив моего, то просто отрезала: «Не спрашивай» и захлопнула дверь. Но через некоторое время Вик появилась с кружкой полиции Филадельфии и бутылкой текилы, села на стул у моей двери, закинула ноги на мой стол, налила себе и прошипела:

– Все мужчины козлы, да?

Я активно закивал и продолжил доделывать отчеты, пока она пила, а потом испуганно выполз из кабинета, прижимаясь спиной к стене.

Я поборол желание позвонить ей и направился в гостиную, чтобы забрать две бутылки и винтовку; мне хватало одних призраков. Тяжелые эмоции этого дня сильно меня утомили, и я задумался, не переместился ли я уже в лагерь мертвых. Или, может быть, я там последние несколько лет. Я поставил бутылки и вытащил старушку из чехла, глядя на потертости. Ствол был круглым – тяжелая военная модель, а не восьмигранная, как у Омара. Я посмотрел на бусины, прикрепленные к покрытию на передней рукояти.

«Мертвое тело» было затейливым узором из треугольников, точек и геометрических фигур, которые составляли не только само тело, но и раны с шипами, от которых наступила смерть. Генри объяснил, что узор больше походил на сиу, но, возможно, именно поэтому его и выполнили, – чтобы лакота не смели относиться к союзу с шайеннами легкомысленно. Там были маленькие венецианские бусины в виде семян, которые распространились примерно в 1840 году и были ярче, чем другие. Строчка была накладной, а не корявыми швами, которые встречаются в наши дни, и, если поднести винтовку к свету, между рядами не было пробелов. Я представил все эти маленькие бусины, плывущие из Италии через Атлантику. Возможно, предки Вик снабдили Генри этими украшениями шесть бисерных поколений назад.

Я улыбнулся и пообещал себе стать лучшей компанией для древних шайеннов, а потом в доказательство поднял винтовку высоко над головой и издал самый угрожающий боевой клич, на который только был способен. Скорее всего, в семь лет у меня получилось бы лучше, но этот крик сотряс мой маленький дом, из-за чего мне стало лучше, поэтому я прокричал так еще четыре или пять раз. Последний разодрал мне горло, но получился лучше всех. Я чувствовал себя второстепенным персонажем из дешевого фильма пятидесятых, поэтому убрал винтовку обратно в чехол, взял вино и направился к машине.

Температура быстро опускалась, и было похоже на то, что может выпасть больше снега. Я нашел погодную сводку на радио и слушал, как сгенерированный на компьютере норвежец сообщал о том, что в горах ожидается от пяти до десяти сантиметров, но здесь только два. Пока не упало ни одной снежинки, но всегда можно позвонить Генри, уж он точно в этом разбирается.

Я начал переваривать устный доклад Вик, Эсперы меня напрягали. Если Реджи Эспер и его жена уехали в Колорадо, и я помнил, что она жила в Лонгмонте, поехали ли с ними близнецы? Вряд ли двое зрелых парней отправятся с родителями к тетке на неделю. Я честно верил, что смерть Коди была несчастным случаем, по крайне мере в основном, но потом мне сказали про перо. У меня возникло неприятное, ноющее чувство, что в этом деле мне аукнутся все мои нерешенные вопросы. Старая полицейская пословица гласит: когда ты полностью закрыл дело, начни сначала. И вот я здесь, смотрю на начало и пытаюсь понять, что же пропустил в первый раз.

Я повернул к Вонни, проехал через передние ворота и припарковался перед домом. Огни, реагирующие на движение, снова зажглись, и тогда я взял все свои вещи и направился ко входу. К тому моменту, как я поднялся на крыльцо, Вонни открыла дверь.

– Ты все равно выглядишь усталым.

– Все настолько плохо? – Из прихожей лил теплый, желтовато-коричневый свет, отражая рыжеватые блики ее волос, пока она стояла в дверном проеме.

– У тебя хриплый голос. Все хорошо?

– Да, просто пришлось сегодня покричать. Прости.

– Ничего, мне нравится. Звучит сексуально, – взяла она меня за руку.

Мне стало лучше, и когда Вонни закрыла дверь, я передал ей две бутылки вина.

– Вот, я принес вино. Сам выбирал.

Сначала она посмотрела на меня, но потом ее взгляд опустился к чехлу.

– А это что?

Я поднял винтовку и пожал плечами.

– Очень длинная история…

– Это оружие?

– Да…

– Не в моем доме.

Я изучал ее лицо на предмет ожидаемой обиды или злобы, но ничего не было. Вонни просто констатировала факт, и в ее глазах все еще сияло гостеприимное тепло. Мне показалось, что надо объясниться.

– Это дорогая вещь, и она не моя, поэтому я решил, что здесь она будет в безопасности. – Вонни снова посмотрела на винтовку, но ничего не сказала. – Положу ее обратно в пикап.

Я уже начал поворачиваться, но Вонни схватила меня за руку.

– Нет.

Какое-то время она пыталась оценить все варианты.

– Все нормально, я просто запру машину.

– Нет. Прости. – Вонни подняла лицо с немного грустной, но доброй улыбкой. – Ее можно оставить здесь, у двери?

Я улыбнулся в ответ.

– Да, отлично. – Я поставил винтовку в угол и впервые заметил свое пальто, накинутое на стул. Я повернулся и посмотрел на Вонни. – Отправишь меня обратно с вещами?

Она наклонила голову и сразу же стала выглядеть в тысячу раз привлекательнее.

– Нет, мне нравится, как оно пахнет, так что если ты не заберешь его сегодня, то вряд ли уже когда-то увидишь.

На этом Вонни повернулась и зашагала по коридору в гостиную, где я оставил ее в прошлый раз. На ней были туфли на низком каблуке, брюки из оленьей кожи со шнуровкой и белоснежная шелковая блузка с западными узорами. Вид сзади перехватывал дыхание. Я оставил шайеннскую винтовку мертвых впитывать запах моего пальто, а сам отправился к живой душе.

Между арками возвышалась столовая, а с другой стороны от нее находилась кухня. Через дверной проем доносился превосходный аромат – мягкий, с остротой, но также с какими-то морскими нотками, от которых у меня свело живот. Сэндвичи уже давно переварились.

Кухня пестрела контрастами. Полы были выложены мексиканской плиткой, а стены – такой же переделанной штукатуркой, как и в других частях дома, вот только разных оттенков красного. Под потолком красовались массивные балки ручной работы, а шкафы выглядели так, словно их вытащили из чьей-то лачуги. Кухонная техника представляла собой огромных монстров из нержавеющей стали, которые напомнили мне шайеннскую лабораторию патологоанатома. На плите с восемью конфорками кипело несколько кастрюль, но мое внимание привлек центральный островок, где стояла маленькая стеклянная ваза с тюльпанами рядом с празднично расписанными тарелками и столовым серебром, которым вполне могли пользоваться на коронации королевы. Из серебряных колец торчали льняные салфетки, и возникло неприятное чувство, будто меня позвали снять показания счетчиков.

– Надеюсь, ты не против, если мы будем есть на кухне?

Вонни подошла к плите, сняла с чего-то крышку и помешала длинной деревянной ложкой, которую достала из глиняного горшка с утварью, стоявшего в углу. Пар поднимался и расплывался вокруг блестящей обработанной поверхности балок. Я готов был поспорить, что в этом доме не надо бояться мышиного дерьма. Вонни повернулась и посмотрела на меня.

– Просто здесь уютнее. Если мы будем есть в столовой только вдвоем, будет похоже на ту сцену из «Гражданина Кейна». – Я кивнул, пытаясь вспомнить такую сцену, но на ум шел только кричащий какаду. – Раз обещали снег, я приготовила горячий коктейль с ромом, или ты хочешь начать с этого замечательного вина?

– Кажется, снега выпадет совсем немного, – Генри владел магией, а я слушал виртуального норвежца, – но давай будем пить коктейль.

Вонни насыпала сахар, гвоздику и мускатный орех в два стакана из толстого граненого стекла, налила сверху коктейль, добавила пару палочек корицы, горячую воду, а сверху – большую ложку из бутылки, на обертке которой было написано «ИРЛАНДСКОЕ МАСЛО».

– Оставим вино на потом. Это успокоит твое горло. – Вонни прислонилась к стойке и подняла свой коктейль. – За наше первое официальное свидание.

Мы чокнулись стаканами, и я почувствовал тепло в груди еще до того, как сделал глоток.

– У него была клиническая депрессия?

– Недиагностированная.

Ужин был просто мечтой для моего желудка: паста с тушеным шпинатом, томатами, моллюсками, мидиями и домашним хлебом, которым мы оба собирали остатки соуса. На десерт Вонни подала домашний яблочный пирог с шариком ванильного мороженого и продолжала делать коктейли, вино мы так и не тронули. Мне было так тепло и спокойно, я даже начал бояться, что могу свалиться с итальянского стула прямо на пол.

– Я помню, как в детстве приезжал сюда с папой. Он подковывал лошадей твоего отца, и я ходил с ним.

– Да. Я все пыталась вспомнить, была ли здесь.

– Да, была.

– И я была маленькой соплячкой? – опустила она глаза в стакан.

– Да, была.

– Все закончилось, даже не начавшись, – рассмеялась Вонни.

– Я приходил летом, а в остальное время года тебя не было. Ты куда-то уезжала, да?

– В Мэн.

– Мэн. Это как-то нечестно, летом в Вайоминге тяжело.

– У меня тогда не было выбора, – сказала она, помешивая коктейль палочкой корицы.

Я попытался как можно вежливее сменить тему.

– С чего может начаться депрессия у самого богатого человека из трех округов?

Вонни улыбнулась, закрывая глаза на мою неудачную попытку.

– Думаю, он никогда о себе не думал.

– А ты?

– Думала ли о нем? – Она помолчала, серьезно раздумывая над вопросом. – Наверное, нет, но чем больше я живу, тем яснее вижу, что наши с ним отношения повлияли на все решения в моей жизни… в хорошем и плохом смысле. – Вонни уставилась на свечи, расплавившиеся в подставках, и задула их. – Он был бы счастлив.

Она протянула руку через стол, и я вытащил свою лапу навстречу. Вонни сжала мою ладонь и перевернула, изучая морщинки. Когда она погладила меня кончиками пальцев, вверх по рукам поползли электрические разряды.

– Мне нравятся твои руки – большие и сильные, но очень аккуратные, как у художника.

– Это все игра на фортепьяно.

– Правда?

– Еще в детстве, я хотел играть буги-вуги.

– О боже. Наверное, ты берешь целую октаву. – Прошло несколько секунд. – Теперь понятно, откуда у тебя дома фортепьяно. Ты должен мне сыграть.

– Я немного разучился играть, как и все остальное в этой жизни.

Последовала длинная пауза.

– Один из ковбоев нашел его в сарае. Наверное, он не хотел пачкать дом. – Вонни продолжала смотреть на мои руки, и я уже подумал, что она вот-вот расплачется, но вместо этого она коротко хохотнула и подняла взгляд. – Папенькина девочка, не лучший психологический портрет, да?

– Как он мог оставить такую, как ты?

Слова вылетели до того, как я смог обдумать их и понять, как клишированно они звучали, но Вонни не засмеялась. Она прерывисто выдохнула, после чего вытерла нос и провела большим пальцем по уголку глаза, чтобы не дать туши потечь. Я протянул ей свою салфетку, но не отпускал другую руку. На этот раз она рассмеялась и слегка выпрямилась.

– А где твоя собака?

Вонни шмыгнула носом и снова засмеялась.

– Он в прихожей, дуется.

– Может, мне с ним познакомиться?

Она стерла салфеткой несуществующие разводы в уголках глаз.

– Я думала, ты не любишь собак.

– Вовсе нет. А он любит людей?

– Он редко их встречает, – вытерла она нос.

– Отлично, тогда я пойду за винтовкой. – На этот раз смех был натянутым. – Ты не любишь оружие из-за папы?

– Нет, просто не люблю. Мне кажется, что оно неизменно ведет к чему-то плохому. Я считаю, что раз его придумали исключительно для этой цели, оно не может вести к добру. – Какое-то время мы смотрели друг на друга, а потом Вонни продолжила: – Я понимаю, что в твоей работе это необходимое зло, но я не позволю ему находиться в моем доме.

Я прочистил горло и кивнул.

– А в твоей жизни?

Мы встретились взглядами.

– Я подумаю.

– Ладно. – Я отпустил ее руку. – Кстати о необходимом зле, где прихожая?

Вонни встала и постучала по столу так же, как Брэндон Белый Бизон с утра.

– Наверное, мне лучше вас представить.

Я ждал, попивая коктейль и доедая остатки десерта. Ради таких пирогов можно спокойно сдать значок, пистолет и медленно становиться ходячим минивэном в джинсах. Я отложил вилку и прислушался к скрежету больших когтей, пытавшихся зацепиться за мексиканскую плитку. Обладатель когтей явно сопротивлялся и громко топал, и если бы не постоянный смех, я бы испугался.

Пес был больше, чем я его запомнил, а запомнил я его очень большим. Он удивился, что в доме был кто-то кроме Вонни, это было видно по его голове размером с двадцатилитровую канистру, которая вертелась из стороны в сторону. Вонни все еще держала кожаный ошейник, наверное, в противном случае монстр сразу же на меня набросился бы. Из его горла поднимался предупреждающий рык, пока я отчаянно пытался вспомнить слово «мясо» и надеялся, что пес понимает язык лакота.

Вонни шлепнула его по голове и рыкнула сама:

– Прекрати. Сейчас же!

Перемена была молниеносной – брови выпрямились, а голова опустилась. Он походил на прилежного медведя кадьяка. Пес начал пыхтеть и пристально посмотрел на меня с дружелюбным интересом, выставив уши. Вонни немного потрясла ошейник, но не отпустила.

– Ну вот, можешь подойти и поздороваться.

Я встал, и его глаза проследили за моим движением, но он все еще казался спокойным. Я вспомнил слова Генри о собаках и понадеялся, что этот не относился к шайеннам. Когда я пересек центр комнаты, пес завилял хвостом. Я знал, как надо себя вести, поэтому подошел и выставил руку ладонью вниз, пальцами – к носу. Он вытянул свою большую голову, понюхав, а затем костяшки моих пальцев лизнул язык размером со всю мою руку. Я погладил пса по мохнатой голове и почесал за ушами, пока по керамической поверхности стучали передние лапы не меньше моих ступней.

– Большой малыш.

Мы перенесли свои напитки в гостиную, и Вонни прихватила телефон – ей должны были позвонить из Скоттсдейла. Она ждала меня на диване, пока я разжигал огонь в камине из мшистого камня. Пес прилежно поворчал и растянулся на ковре навахо перед очагом. Иногда он поглядывал на винтовку в углу комнаты. Это случилось больше одного раза, поэтому наверняка он видел там что-то скрытое.

Я думал об Эсперах и Арти Короткой Песне, когда заметил на себе пристальный взгляд.

– Как оно продвигается?

– Что, прости?

– Дело. Уверена, именно о нем ты и думаешь. – Вонни отхлебнула из стакана и ждала ответ, пока я пытался придумать, как аккуратнее ее отвлечь. – Все нормально. На твоем месте я бы только о нем и думала.

Я улыбнулся, кивнул и опустил взгляд.

– Я надеялся провести вечер с тем, кто никак не связан с этим делом.

– Хорошие ожидания, – ответила она, выглядывая из-за ободка стакана.

Я тоже отпил из своего и обдумал ситуацию.

– Я провел день в резервации с Генри.

Зазвонил телефон, Вонни ответила и стала говорить с брокером в Аризоне о какой-то недвижимости, которую она хотела купить недалеко от Уайт-Маунтинс. Я слушал односторонний разговор, пока они обсуждали сделку, которая будет стоить больше годового бюджета нашего округа. Когда она повесила трубку, я спросил:

– Договорилась?

– Она мне перезвонит. Мне не хотят уступать права на минеральные ресурсы. – Вонни ненадолго замолчала. – Прости, это ужасно грубо, но если я не займусь этим сейчас, то уже вряд ли получу этот дом.

– Ничего, – улыбнулся я. – А ты тот еще делец.

– Я слежу за ситуацией. Я сейчас покупаю много недвижимости в южной части Паудер. Даже купила участок у семьи тех парней.

– У Эсперов?

– Там хотят построить электростанцию… – Я улыбнулся шире. – Что?

– Просто я видел в тебе барона-разбойника.

– Баронессу-разбойницу, – ответила Вонни, а потом посмотрела на огонь.

– Что-то не так?

Она ответила не сразу.

– Нет, просто вспомнила ту девочку.

– Мелиссу?

Вонни повернулась ко мне.

– Да. Летом она убиралась здесь с тетей, но недолго. – Казалось, она расстроилась, а потом сменила тему. – Уолтер, как тебя угораздило работать в правоохранительных органах?

– В морской пехоте, во Вьетнаме.

Я долго смотрел на нее, впитывая все детали. Ее волосы были распущены, и я заметил, какими густыми и здоровыми они были, с одной стороны лица их удерживала одна серебряная заколка с гравировкой, создавая за ухом красноватый занавес. Как в театральной ложе перед главным представлением. Открытая серьга представляла собой что-то вроде шпоры, усыпанной маленькими бирюзовыми и коралловыми камнями и свисающими цепочками. У Вонни были прекрасные уши, даже лучше, чем мои. Вблизи я разглядел морщинки вокруг ее глаз, и они тоже были красивыми. Из-за них волчий прищур немного смягчался, а приятный карий цвет ее глаз казался манящим, как ил на берегу ручья, призывающий снять обувь и походить по нему босиком.

Я немного поежился и начал:

– Я выпустился в 66-м, лишился отсрочки и попал в морскую пехоту. Когда мне прислали письмо, я до жути испугался. Черт, я даже не знал, что тебя могут вот так определить в пехоту. Я прошел подготовку на Пэррис-Айленде, и из-за высокого роста меня перевели в военную полицию морской пехоты, а это означало, что мне поручат такие невероятные миссии, как работа в зоне контроля дорожного движения, обеспечение безопасности конвоев, расследование дорожно-транспортных происшествий и патруль запретных зон. Ну и, конечно, традиционное поддержание порядка и дисциплины в батальоне. – Я повернулся, взглянул на Вонни и выпрямил спину для пущего эффекта.

– Пожалуй, такое не забывается.

Я рассмеялся и снова посмотрел на огонь.

– Это точно. Оглядываясь назад, я понимаю, что был просто глупым пацаном из Вайоминга, но все это так пугало.

– Война?

– Война, армия, другая страна, черт, да я и к Калифорнии не успел привыкнуть. Так вот, я решил посвятить себя полицейскому аспекту. Казалось, только в нем был какой-то смысл. Было трудно, потому что морская полиция – не официально оформленная специальность. Мы были всего лишь копами на ротации, действовавшими под командованием офицеров морского флота. Мне повезло, и через какое-то время я набрался опыта и авторитета как следователь.

– Каким образом?

– Раскрыл пару дел.

– Ты не хочешь об этом говорить?

Я снова начал наблюдать за огнем.

– Это нехорошие истории.

– Не «хорошие»?

– Не «счастливые».

– А. – Вонни заерзала и добавила в наши коктейли рома. – А похоже, что я люблю слушать только счастливые истории?

– Может и нет, но я не хочу рассказывать печальные. – Она продолжала держать мой стакан и не отдавала его, и я рассмеялся. – Ладно, убедила.

Я отпил практически чистый ром и задумался, вспоминая все события.

– В январе 68-го меня направили переговорщиком в 379-ю эскадрилью воздушной полиции, 379-ю группу боевой поддержки, назначенным офицером отдела расследований воздушной полиции. Несколько военнослужащих проходили через базу ВВС Таншоннят, и многие из них, так скажем, занимались самолечением.

– Получается, воздушная полиция попросила помощи у пехоты?

– Нет, все совсем не так. Меня вызвали не они, а офис начальника морской пехоты. Так я смог бы пройти обучение, не прекращая работать на своего офицера следственных операций, он был кадровым офицером ВВС и, соответственно, ненавидел меня до глубины души, потому что я был морским пехотинцем.

– А никто не сказал ему, что мы сражаемся с Северным Вьетнамом?

– Только как второстепенный фронт. – Я рассмеялся над абсурдом этой старой ситуации. – Меня приставили к нему, но он не считал меня своим протеже. Я часто разнимал драки, патрулировал отдаленные районы вроде Лаоса и Камбоджи…

– Ты шутишь?

– Да, но зато я встречал Марту Рей. – На этот раз Вонни искренне расхохоталась. – Не пойми меня неправильно, многие из сотрудников воздушной полиции были профессионалами, но их перегружали работой, а иногда взгляд со стороны правда помогает. Вьетнамцы продавали свой товар прямо на базе в обмен на товары черного рынка. В основном лидерами были представители из вьетнамской военной полиции. Я сообщил о проблеме ВВС.

– Наверное, тебя за это погладили по головке.

– Я всегда начеку.

– Что еще? Ты сказал, дел было несколько.

– Да. – Я снова отпил и поставил стакан на колено, чистый ром с остатками сахара и палочкой корицы был на удивление хорош. – На базе убили проститутку. У нас не было никакой юрисдикции, но я создал свою личную компанию.

Вонни положила руку на спинку дивана рядом с моей головой.

– Как ты выжил на такой работе? В смысле, тебе не все равно. – Она чуть прикрыла глаза. – Такое часто происходит после тридцати лет в подобной профессии?

Я ненадолго задумался.

– Нет, никто не может себе этого позволить. Не существуют пуленепробиваемых жилетов для души, поэтому приходится носить пули в себе.

Вонни надолго замолчала.

– Наверное, ты суровый человек.

Я повернулся в ее сторону.

– Нет. Это одно из моих секретных оружий. – Она улыбнулась. – В деревне, недалеко от отеля «Калифорния», такой французский форт, где размещалась компания RVAN в северной части авиабазы Таншоннят, жила проститутка. Все было словно из «Бо Жеста». Отель состоял из стен побеленного бетона шесть метров в длину и метр в толщину, которые образовывали идеальный прямоугольник. Перед ним стояли крепкие железные ворота, через которые можно было пройти в огромный двор со всеми этими маленькими хижинами. За линией забора находилась небольшая деревня, гражданский морг и кладбище с тысячами крошечных белых надгробий…

Я вспомнил ее, пока рассказывал эту историю, и удивился, насколько хорошо помню все детали, будто моя память была тщательно упакованным сундуком, который выдержал проверку временем.

– Ее звали Май-Ким, и я познакомился с ней за кружкой пива в деревенском баре «Привет, ковбой». Нам говорили не пить местную воду, так что я не стал… по привычке.

– Ты был ее клиентом?

– Нет, это нам тоже говорили не делать, а юным пехотинцем я еще слушался взрослых. – Вонни снова рассмеялась. – Но она была хорошенькой. У нее были крепкие зубы, это редкость в тех краях. Она была крохотной и любила говорить об Америке. Всегда хвасталась, что у нее много друзей-американцев.

– Все, у кого были деньги?

– Да, но она правда была хорошим человеком.

– Прости, я не хотела…

– Ничего, понимаю. – Я пустился рассказывать дальше, показывая, что не обиделся. – В том баре стояло старое пианино, и я один довел Вьетнам до исступления Фэтсом Уоллером и Питом Джонсоном. – Я немного помолчал. – В перерывах между клиентами она читала ежедневную газету Минобороны США, а я помогал ей с произношением и объяснял неизвестные слова. После всей этой истории с наркотиками никто из ВВС не хотел со мной разговаривать, как и вьетнамская полиция, поэтому я говорил с ней. – Я снова помолчал, вспоминая. – У нее был отличный голос, такой же хриплый, как у тебя. Как будто она только что встала с кровати, – кивнул я. – Оглядываясь назад, вероятно, так и было. – Очередной смешок.

– Она умерла?

– Да. Это было ужасно.

Я снова отвернулся к камину и слушал собачье пыхтение.

– Тело нашли в одном из заброшенных бункеров. Ее изнасиловали и задушили. Я до сих пор помню место преступления. Убийца снял несколько мешков с песком, чтобы соорудить кровать, и все выглядело обычно, пока мы не увидели ее глаза и отметины на шее. – Я уже хотел сделать глоток рома, но так и не поднес стакан к губам, а вместо этого просто понюхал напиток. – Тогда никто не разговаривал. И вот он я – на последнем форпосте последней войны, расследую убийство, до которого никому не было дела. – Я коротко выдохнул, смеясь над собой. – Моя маленькая попытка внести порядок в хаос.

Вонни ждала, но в итоге просто не могла не спросить.

– Ты раскрыл дело?

Пес громко зевнул и перевернулся на спину. Я наблюдал, как огромный хвост опустился на пол.

– Ох уж эти военные истории, даже собака заскучала.

– Кто ее убил?

Я сделал очередной глоток и начал увиливать:

– Я не буду рассказывать тебе все истории, тогда ты не пойдешь со мной на второе свидание. – Вонни пихнула меня в плечо, а я продолжил разряжать обстановку. – Она хотела жить в Теннесси. Наверное, один из клиентов убедил ее, что это самое лучшее место на земле. Добрый штат, родина Элвиса, она знала о Теннесси все, что возможно.

Я смотрел на перевернутую морду пса, но Вонни так ничего и не сказала.

– Ну что ж, теперь поговорим о тебе.

– О нет.

– О да, теперь твоя очередь.

– У меня нет таких интересных историй, как у тебя.

Я бросил на нее недоверчивый взгляд.

– Расскажи про Нью-Йорк. Разве не там ты жила все эти годы?

Вонни рассмеялась.

– У меня была галерея в верхнем Ист-Сайде, рядом с Восемьдесят Шестой улицей.

– Что ты продавала?

– Отвратительные и дорогие работы.

– Ты как будто защищаешься.

– Я художница. – Вонни помешала сахар на дне стакана. – Мы всегда защищаем отвратительные работы, потому что боимся, что сами дойдем до такого.

– Ты до сих пор делаешь скульптуры?

Она говорила в свой стакан, избегая моего взгляда, поэтому я положил руку на спинку дивана и мягко коснулся ее волос, и тогда снова зазвонил телефон. Вонни грустно мне улыбнулась, потерлась щекой о мою руку, а потом наклонилась и ответила на звонок.

Я немного послушал, потом встал и подошел к огню. Открылся один собачий глаз, и с вытянутыми ушами эта голова казалась еще больше, но пес не шевельнулся. Я наклонился, похлопал его по животу, и глаз закрылся. Думаю, я ему нравился или, по крайней мере, он мне доверял. Я сел на край камина, вытащил кочергу из подставки справа и подтолкнул поленья в центр огня. Пылающие красные угли образовали шахматную доску на горящем дереве, и маленькие искры исчезли в темноте дымохода.

В трубе продолжал завывать ветер, и я подумал о том, чтобы поехать домой. Завтра мне предстоит вернуться к началу. Первым пунктом будет место преступления; если Коди убили, то убийца стартовал именно там. Я пересмотрю все улики: перо, оружие и образец баллистики. Потом будут повторные допросы. Придется съездить и забрать Терка. Я посмотрел на пса, а он снова изучал винтовку у двери.

Прошло чуть больше двух лет, два года с момента условных приговоров всем четырем парням. Почему сейчас? Это так странно. И зачем выделять Коди Притчарда? На суде он вел себя отвратительнее всех, но зачем убивать его сейчас? Перо путало только больше, но мне надо было каким-то образом найти в нем все ответы.

Я обернулся на шайеннскую винтовку смерти. Она о чем-то говорила? И слышал ли ее пес? В этом деле винтовка должна была понимать гораздо больше меня. Хотел бы я командовать военным отрядом из древних шайеннов, которые ходили бы за мной по пятам и шептали на ухо о жизни и смерти. Помогут ли Маленькая Птичка или Стоящий Медведь найти убийцу мальчика, который изнасиловал их прапраправнучку? Не знаю почему, но я верил, что помогут. Люциан рассказывал мне о них – об их чести, милосердии и стремлении к шайеннским добродетелям.

Как-то в 49-м Люциан остановил пожилую индейскую пару, которая ехала недалеко от Дюрана и направлялась в резервацию. Он сказал, что тогда была чудесная зимняя ночь – ветер стих, и снег был похож на глазурь на ванильном торте. Полная луна светила достаточно ярко, чтобы Люциан заметил, как старый «Додж» проскочил знак «стоп», повернул направо и направился в резервацию без задних фар. Люциан развернул свой «Нэш» и поехал за «Доджем», чтобы предупредить о выключенных фарах. Он сказал, что они съехали на обочину только через три километра, хотя ехали всего около тридцати в час.

Я прямо видел, как этот кривоногий парнишка поправляет ремень, застегивает старую военную куртку и подходит на двух тогда еще крепких ногах к древнему черному «Доджу». Люциан сдвинул назад ковбойскую шляпу большим пальцем, как делал раньше, и оперся на дверь «Доджа», пока опускалось окно.

– Здравствуйте, вождь. – Это не шутка; Фрэнк Красный Щит был вождем северных шайеннов. – Я остановил вас, чтобы вы включили задние фары.

Люциан сказал, что тогда глаза старого вождя заблестели, и он похлопал Люциана по руке, которая лежала на машине.

– А, ну хорошо. Я уж думал, ты остановил нас, потому что у меня нет прав.

Люциан сказал, что он чуть не откусил себе губу, пытаясь сдержать смех, и тогда миссис Красный Щит хлопнула мужа по груди и сказала:

– Не обращайте на него внимание, шериф. Он вообще не контролирует свою речь, когда выпьет.

Я улыбнулся и рассмеялся про себя. Может, старики внутри винтовки уже помогали мне. Краем глаза я заметил движение у дивана, поднял взгляд и увидел, как Вонни протягивает мне телефон. Меня так отвлекли воспоминания, что я не услышал новый звонок. Ее лицо застыло, а плечи тряслись, словно ей было холодно.

– Это тебя.

Я посмотрел на телефон, затем снова на Вонни, протянул руку и забрал его. Она казалась напуганной, а я вдруг почувствовал ужасную усталость.

– Шериф, – сказал мой голос.

Я слушал помехи на линии и яростную битву с ветром, где бы она сейчас ни была. Голос Вик был напряженным, и она изо всех сил старалась перекричать вой, который, казалось, идеально подпевал своему собрату в камине.

– Ну… мы нашли одного из Эсперов.

9

– Добро пожаловать в Гувервилль.

Время близилось к полуночи, и Вик была похожа на черепаху, пока втягивала голову в коричневый меховой ворот служебной куртки.

– Где он?

Она развернулась к потоку ветра, не вытаскивая рук из глубоких карманов куртки, и повела меня к месту, где горели огни. Пульсирующие синие и красные, они отражались на замерзшем гравии импровизированной парковки рядом с забором из колючей проволоки.

Гувервилль – это место с множеством лачуг, окружавших озеро Далл-Найф в южной части гор Бигхорн, местные жители называли его Югом. За пределами юрисдикции дикого заповедника Клауд-Пик и правительства было куплено, продано и застроено столько участков, что окружающая береговая линия стала напоминать скопление курятников. Некоторые из домиков выглядели неплохо, но большинство представляли собой старые охотничьи трейлеры с небольшими пристройками. Рыба хорошо клевала везде, но в северной части был наилучший вид – там берег становился круче, а озеро утекало в густой лес. Я подумал о первом Гувервилле в Вашингтоне, округ Колумбия, куда согнали ветеранов Первой мировой войны, и решил, что наш тоже очистить под силу только молодым Паттону и Макартуру.

Я посветил фонариком на тропинку и увидел, что единственная цепочка следов, ведущих к телу, медленно заполняется снегом. Я дал Вик свои ключи и попросил ее припарковать Пулю так, чтобы та образовала заслон, который мешал бы своенравным хлопьям портить место преступления.

Да, там правда был Джейкоб Эспер – сидел, поджав под себя одну ногу, а другую выставив вперед. Он был прислонен к заднему колесу своего грузовика, и на его лице застыло недоуменное выражение. В центре его зимней куртки зияла небольшая дырка, а вокруг красовалась замерзшая жидкость с коричневым отливом. Засохшая кровь, не учитывая температуру, прошло от тридцати минут до двух часов. На спину можно было не смотреть – большая ее часть стала замерзшим пятном на боку грязного грузовика. Оно начиналось с кусков за дверью и продолжалось до того места, где сидел Джейкоб. Его глаза были открыты, но пятна Лярше уже проявились. Три часа. Я вытянул руку и потянул его за ботинок; тело дошло до полного окоченения. От шести до двадцати четырех часов. Нужна температура тела, а ее нельзя будет определить еще семь часов.

Прямо за желтым нейлоновым барьером Вик был один из следов, поэтому я подул на него и осмотрел отпечаток: где-то девятый размер, ширина средняя. На изгибе остался товарный знак SKYWALK в ободке с надписью по краям и миниатюрным горным хребтом. Свет фар на мгновение скрылся в тени.

– Где они?

– Там, в «Хаммере». У них заканчивается бензин из-за обогревателя, так что они торопятся.

– Неужели?

– Я сказала, что ты будешь переживать. – Вик потопала ногами, чтобы согреться. – Я не знала, как огородить здесь все, мы с Фергом подумали натянуть брезент и прикрепить его к двум машинам. Наверное, его будет развевать как флаг, но…

– Да, – я огляделся, стараясь впитать увиденное, потому что через час эта сцена может быть похожа на Сталинград. От некоторых конечностей Джейкоба уже тянулись снежные дюны. – Следы шин?

Вик присела на корточки рядом со мной.

– Только от тех парней – они въехали, сделали круг и выехали.

– Как они позвонили?

– По мобильнику.

– Почему они выехали?

– Здесь не ловила связь.

– Ты видела следы от ботинок?

– Да, Васк. Как и у нашего покойного и одного из свидетелей.

– Популярная фирма.

– Популярный размер.

Мы оба пожали плечами и посмотрели на Джейкоба.

– Овец не было?

Вик поджала губы и покачала головой.

– Нет. Предварительная триангуляция указывает на область по ту сторону озера, может, даже над тем местом, где стоят эти сраные хижины.

Я повернулся в противоположную от грузовика сторону и вгляделся в темноту и снег. Фары машины Вик не особо помогали. Мы встали, чтобы они не светили в глаза, и изучали темноту.

– Откуда ты выстрелила бы?

– С вершины того хребта, вдоль деревьев.

– Здесь что-то происходило? – повернулся я к ней.

– Парни сказали, что слышали крики с другой стороны, когда они приехали, было около девяти.

– Что они здесь делали в девять вечера?

– Вроде как хотели снять хижину у Дэйва МакКлюра; приехали из Каспера после работы. Теперь им кажется, что они перепутали день.

– Сегодня вторник.

– Этот факт установили и подтвердили, – кивнула Вик. – Ферг уточняет планы Дэйва.

Я задумался, что нам делать дальше.

– Привяжите брезент, как только вернется Ферг.

Она снова потопала.

– Разведка уже в Уитланде?

– Судя по погоде, да.

Вик смотрела на мой профиль, пока я изучал Джейкоба.

– Они точно приедут. – Я не отворачивался от Джейкоба. – Уолт?

– Попроси Ферга установить брезент. Потом попроси его привезти из дома металлоискатель и проверить тот холм, когда он вернется…

– Вернется?

– А потом садись в машину, надень зимнюю одежду и погрейся. – Она перестала топать, еще какое-то время смотрела на меня, а потом пошла к Фергу.

Вик права. Дело переросло из скучного несчастного случая в двойное убийство, и Отдел уголовных расследований точно отхватит себе большой кусок посмертной плоти. Назойливый голос разума напоминал мне, что их опыт и технические возможности помогут им раскрыть дело, но затем раздался голос погромче, который категорически заявил, что это мое дело и мой округ. И кроме того, теперь все стало личным. Первым делом мне нужно вывезти двух оставшихся парней из округа, из штата, из страны – все, что потребуется. Люциан сказал бы, что в курятнике пряталась лиса, а я сказал бы, что этих куриц пора спасать. Я снова повернулся к Джейкобу. Он не сильно изменился. Мертвецы не рассказывают сказок, но мне всегда хотелось, чтобы они вскочили и сказали, что это просто шутка. За тридцать лет работы в правоохранительных органах никто меня так и не обрадовал.

В грузовике Джейкоба горел свет, но очень тускло. Дверь была приоткрыта, из зажигания торчала цепочка ключей. Я заглянул под грузовик, изучая выхлопную трубу, на дне которой замерзло несколько капель конденсата. На снегу был мелкий отпечаток от выхлопа, и большой кусок льда под двигателем. Я взглянул на бампер в поисках какой-то эмблемы, и нашел надпись «дизель». Джейкоб завел грузовик, чтобы дать ему прогреться, и что бы ни случилось потом, это произошло в тот момент, когда он выходил или садился в машину. Судя по положению тела, скорее всего, он выходил. Я почти уверен, что пока Джейкоб вот так сидел, в грузовике закончилось топливо.

Вокруг не валялись удочки, и на Джейкобе не было жилета, резиновых сапог или любого другого рыбацкого снаряжения. Я встал и обошел грузовик, чтобы заглянуть внутрь. Дверь со стороны пассажира была заперта; в Вайоминге это большая редкость. На внутренней стороне окон был иней, но все же можно было рассмотреть парочку алюминиевых чехлов для удочек, лежащих вдоль сиденья, два жилета и небольшой холодильник. Он был старым, потрепанным, а сверху красовалась наклейка с надписью: «ЧАРЛТОН ХЕСТОН – МОЙ ПРЕЗИДЕНТ».

Основываясь на предварительных наблюдениях, без проверки цвета правой и левой сторон живота, я предполагал, что жертва была мертва от четырнадцати до шестнадцати часов, а значит, самое раннее время смерти – пять часов утра. Если в холодильнике лежала форель, наверное, Джейкоб отправился на раннюю рыбалку. До рассвета? Я оглядел остальную часть грузовика в поисках палатки, спального мешка или любых других свидетельств того, что он мог провести здесь не один день. Еще есть хижины, но нам в любом случае придется их проверять.

Я обошел грузовик и посмотрел на то место, где кровь из сердца и части легкого Джейкоба брызнула на край кузова. Значит, на склоне холма, примыкающем к гравийной площадке, в грузовике или в Джейкобе была пуля. Возможно. Под грузовиком что-то шевельнулось, и я опустил глаза, пытаясь найти источник движения. Черную ковбойскую шляпу Джейкоба занесло под раздаточную коробку, и она застряла напротив переднего колеса. Сбоку из ленты торчало несколько перьев. Я оглянулся на тусклые глаза парня, посветил фонариком вдоль его тела и задумался. Затем я встал, склонился над телом, поднес фонарик к тому месту, где куртка была расстегнута, и отодвинул ее ровно настолько, чтобы увидеть нетронутый кончик отбеленного, выпрямленного, натертого воском индюшачьего пера.

– Какого черта здесь творится?!

Я почти уверен, что тогда встал и развернулся быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Мужчина был немного старше меня, значительно ниже среднестатистического роста, но далеко не среднестатистического телосложения. У него было лицо, как у старого боксера, сплошь бугристое и узловатое. Как будто жизнь показывает себя, даже если обстоятельства загоняют ее внутрь, но в данный момент обстоятельства явно не имели никакой силы. Эти самые обстоятельства также демонстрировали порванные сосуды и вялость лица; передо мной был не какой-то любитель, а профессиональный алкоголик. Когда мой взгляд скользнул вниз по открытой парке оливкового цвета, мимо полиэстерового меха вокруг капюшона и майки в красно-белую полоску до выпуклого живота, я заметил плавки с цветочным принтом и тонкие, птичьи ножки, переходящие в незашнурованные меховые ботинки. Также я заметил выпивку в его руке, в бокале для мартини, вместе с кусочком зеленого яблока и зеленым коктейльным зонтиком.

– Кто вы?

Он проигнорировал меня и наклонился, чтобы получше рассмотреть место преступления.

– Твою мать!

Я отошел вперед, загораживая вид.

– Вы меня слышите?

Мужчина посмотрел на меня и отдал честь.

– Простите, генерал. Что случилось?

Я вздохнул и повторил свой вопрос.

– Ал Монро, живу в одной из хижин у озера. – Он наклонился чуть дальше. – Господи, да он мертвее скелета.

– Мистер Монро, давно вы здесь?

– Последние три дня, я там устроил себе вечеринку, а потом увидел все эти огни и подумал, что кто-то умер. – Мужчина отпил свой мартини и задумчиво посмотрел на меня. – Похоже, я ни хрена не ошибся.

Пока я переваривал это зрелище под названием «Ал Монро», у меня возникла идея.

– Ал, вы можете сварить кофе у себя в хижине?

– Ну еще бы. Лучший кофе на горе.

– Вы не могли бы сварить побольше? Судя по всему, мы не скоро отсюда уйдем.

– Разумеется! – Он снова отдал честь и зашагал к озеру.

– Ал, – мужчина повернулся, когда ко мне подошла Вик, – какая хижина ваша?

Он указал в неопределенном направлении на одну из полуразрушенных лачуг по ту сторону воды. Потом еще раз отдал честь, забрался на огромного мула с одной лишь веревкой и исчез в темноте, не пролив ни капли своего мартини.

– Это еще что за мужик? – наблюдала Вик за этой картиной.

– Вы с ним поладите, – повернулся я к ней.

Двое парней в «Хаммере» успокоились, когда я заверил их, что у шерифа округа Абсарока всегда есть свободные спальные места для главных свидетелей убийства. Я пообещал приютить и кормить их от трех до шести недель. Они вежливо отказались. Может, кто-то рассказал им про пироги по выходным, но, в любом случае, после этого парни стали намного сговорчивее, а большего я и не просил.

Они приехали из Каспера после наступления темноты и увидели грузовик, когда проезжали мимо в первый раз. У них была назначена встреча с Дэйвом МакКлюром, но они не знали, где его хижина; потом они увидели грузовик и повернули к нему, чтобы спросить дорогу. К тому времени, как они подъехали, двигатель заглох. Они заехали на стоянку, и один из свидетелей вышел, чтобы поговорить с парнем, который будто просто отдыхал на земле. Они ни к чему не прикасались и сказали, что проехали полпути до станции «Мадди-Гарди» только для того, чтобы поймать связь и позвонить. 911 направил их к нам, потом ответила Вик, и вот мы стоим на ветру и в снегу.

Я спросил парней про крик, и они сказали, что, когда они только приехали, с той стороны озера кто-то заорал. Судя по направлению и интересным выражениям, это вполне мог быть наш «старый» знакомый Ал Монро. Он спрашивал, не хотят ли они бокальчик или двенадцать яблочного мартини.

Ферг дошел до сонного Дэйва МакКлюра, который не только подтвердил слова парней, но еще и описал, где находится его хижина, и передал, что ключ спрятан в верхнем отсеке гриля. Я отпустил свидетелей греться в хижину и присоединился к Вик с Фергом, которые установили освещение и принялись фотографировать место преступления. Вик опустила камеру и расправила плечи.

– У него из куртки торчит то, что я думаю?

– Да. – Я скрестил руки и начал командовать. – Ферг?

Тот подошел к нам после того, как поправил фонари, и моя спина грелась в свете галогена.

– Тебе придется поехать.

Он ответил, что не против. Ферг был моим верным мулом, и я не променяю его на самых лучших скакунов мира.

– Попроси Руби собрать нам что-нибудь, сэндвичи и кофе. Потом попроси ее договориться с Люцианом на раннюю смену и вызвать Терка из Паудера.

– Люциана?

– Да, Люциана, – кивнул я. – Также возьми Брайана Келлера и Джорджа Эспера под предупредительное заключение.

– В отделение?

– Нет, – рявкнула Вик, – в сраный мотель.

Мы все были очень напряжены, и когда я убедился, что вызвал на работу всех, кого мог, то повел Ферга к его машине.

– Позвони Эсперам, возможно, придется к ним заехать. Если они так и не приехали, сестра Реджи Эспера живет в Лонгмонте, штат Колорадо. Позвони в полицию города Лонгмонт и скажи им, что нам нужны все зарегистрированные автомобили Эсперов кроме этого бордового дизеля.

– А что потом?

– Возвращайся сюда.

Он спешно запрыгнул в свою маленькую синюю «тойоту».

– Ферг? – Он опустил окно и наклонился ко мне. – У тебя с собой электронный алкотестер? – Ферг передал его мне с вопросительным взглядом. – Не забудь про металлоискатель. И спасибо.

Я сунул устройство в карман и зашагал обратно, где Вик все еще делала фотографии.

– Когда закончишь, садись в машину и погрейся еще немного. Нас ждет длинная ночь. Я пойду возьму показания у Ала Монро.

– Удачи, – кивнула она и встала подальше для нового снимка.

Оказалось, что нужная хижина находится в километре от восточного берега. Неудивительно, что Ал ездил на муле. Его хижина была самодельной; она не выглядела так, будто изначально задумывалась как туристическая. Первоначальное сооружение представляло собой строение размером четыре на четыре, окруженное панелями Т-111 и разноцветной жестяной крышей. Остальная часть хижины была сделана из навесов, которые до такой степени наслоились друг на друге, что внешний периметр лежал на земле. Не знаю, кем работал Ал, но можно было с уверенностью заявить, что явно не строителем. Мул стоял в одном из вертикальных навесов рядом с хижиной, и я постарался не наступить так, чтобы все развалилось. Рядом с дверью были сложены добрых три связки дерева. Резкий пропановый свет падал на окна и пятисантиметровую щель под дверью. Я постучал. А потом еще раз.

– Да подождите, черт возьми! – За дверью продолжали раздаваться спотыкания, грохот и ругательства. Ал рванул на себя дверь, и из хижины хлынули волны тепла и запахов. – Заходите, генерал. Кофе готов.

Изнутри хижина Ала выглядела намного хуже, чем снаружи, этакий испорченный шкаф Фиббера МакГи. Вдоль стены стоял ветхий диван неопределенных цвета и формы, кресло примерно того же образца и серый пластиковый кухонный стол, вокруг которого стояли три складных стула – два коричневых, один некогда коричневый. В центре комнаты стояла самодельная печь, которая обычно работает только с двумя стальными бочками; дно нижней бочки светилось оранжевым, и я удивился, как она еще не расплавилась. Ал предпринял попытку создать стиль тики, повесив соответствующие картинки обнаженных женщин и расставив резные деревянные скульптуры в качестве украшений. У стен возвышались неимоверные стопки журналов и каталогов; видимое большинство составляли National Geographic и American Rifleman. Хижина походила на заброшенное почтовое отделение на Фиджи.

Я пошел за Алом и с грустью закрыл за собой дверь, пока Ал шел на кухню. На нем не было майки, и вся верхняя часть его тела была покрыта татуировками. Когда он вернулся с дымящейся чашкой кофе, я ожидал увидеть на его шее мертвого альбатроса. Ал уселся в кресло и жестом указал мне сесть на диван. Я сдвинул шляпу назад и посмотрел на Ала.

– Морской флот?

Он поднял свой мартини со стопки журналов.

– Хренов одиннадцатый инженерный. А вы?

– Первая дивизия.

– Вот же черт, – Ал потянулся вперед, и мы пожали друг другу руки как старые друзья. – Всегда готов служить. Наверное, вы насмотрелись там всякого дерьма.

– Ал, у меня к вам есть просьба.

– Конечно, – он с трудом попытался состроить серьезную мину.

Я вытащил электронный алкотестер из кармана куртки и протянул ему, после чего снял куртку и положил рядом с собой.

– Пожалуйста, подуйте в трубочку.

Ал посмотрел на устройство, затем на меня, а потом пожал плечами.

– Ни один закон не запрещает мне пьяным водить мула.

– Я бы только таким и водил.

Ал подул в алкотестер и отдал мне.

– Ну как я, генерал?

Я постучал по устройству, но оно так и показывало 4.2.

– Стремительно приближаетесь к алкогольной коме. – Он приподнял бокал с мартини и увеличил процент сложных углеводов в своей кровеносной системе. – Ал, почему я вас не знаю?

Он снова пожал плечами – видимо, это его любимая форма коммуникации.

– Не знаю. Черт, а почему я вас не знаю?

Я посмотрел на свою гражданскую одежду, на куртку из овчины и на поля моей безукоризненной шляпы с серебряными краями.

– Ал, я шериф округа Абсарока.

– Правда? – Какое-то время он обдумывал эту информацию. – А где это?

– Вы сейчас в нем.

Он оглянулся как будто в поисках указателя.

– Я думал, мы в округе Бигхорн.

Я внимательно на него посмотрел.

– Вы бармен, Ал?

– Сраных тридцать два года.

– Почему вы этим занялись?

– Мы с другом объединились и купили бар у какого-то дебила в Кеммерере.

– Там вы и живете весь остальной год?

– В точку.

Ал снова сделал глоток мартини, а я первый раз попробовал кофе – он был неплохим и горячим.

– Мне надо задать вам несколько вопросов. – Я старался не сильно задумываться о том, что мой свидетель пил все последние три дня. – Вы не слышали никаких громких звуков этим утром?

– Например, хренов пушечный выстрел прямо перед рассветом?

Наши взгляды пересеклись.

– Вы это слышали?

– Черт, сейчас же охотничий сезон, так что в лесу как будто идет маленькая война. Даже пришлось повесить бантики на Салли, чтобы какой-нибудь недоумок ее не застрелил. – Ал ненадолго замолчал, вспоминая. – Но на этот раз все было иначе, ближе, и тогда было рано, очень рано.

– Вы не запомнили время?

– Ноль пять двенадцать, – шмыгнул носом он.

Я выпучил глаза, когда понял, что услышал верно.

– Вы уверены?

– Ну еще бы, – Ал показал на огромный заводной будильник на столе, – я проверил часы.

– А потом что?

– Я пошел туда, – махнул рукой он, – к двери и заорал, чтобы они там угомонились.

– Почему вы пошли к этой двери?

– Оттуда доносился шум.

– С востока или с запада?

– Прямо с холма, – покачал головой Ал, и я закивал, пока он продолжал попивать мартини. – Так и умер парнишка?

– Возможно, – я наклонился и поставил чашку с кофе на колено, она была очень горячей. – Когда вы дошли до двери, вы открывали ее и выглядывали на улицу?

– Да.

– И вы что-нибудь увидели?

– Кто-то шел между деревьев спиной ко мне. – Наверное, мое выражение лица ничего не выражало. – Это вам как-то поможет?

– Еще как. Как он выглядел?

– Это кто-то большой, насколько я мог судить. Тогда еще не вышло солнце, было темно.

– Какие-нибудь отличительные черты? Волосы?

Ал отрицательно покачал головой.

– Стоп. – Я чувствовал, как барабанит мое сердце. – Длинные.

А после этого оно остановилось.

– Длинные волосы…

– Да, я сейчас повспоминал. Точно.

– Вы в этом уверены?

– Да, длинные волосы.

– Насколько?

– Минимум до плеч.

– А цвет?

– Темные? – Но потом Ал покачал головой. – Было слишком темно, но мне кажется, темные волосы.

– Шляпа?

– Нет.

– Вы можете вспомнить одежду?

Ал медленно закивал.

– Спецодежда, такое теплое обмундирование. – Он ненадолго замолчал. – Вы в порядке?

Я не сразу вспомнил, как ответить, а потом пытался смочить слюной рот.

– Да. Этот человек нес оружие?

– Да, большое.

– Какое?

– Не могу сказать. В смысле, он точно что-то нес и, судя по положению…

– Двумя руками?

– Нет, одной. Оно свисало сбоку.

– Тогда почему большое?

Ал поставил бокал с мартини и расставил руки больше чем на метр.

– Длинное.

– Что-нибудь еще? Деревянный приклад? – Ал покачал головой и пожал плечами. – Что-то свисало с винтовки?

– Простите, – продолжал он качать головой.

– Может, что-то еще? Не важно что. – Ал уставился на подлокотник своего кресла и снова покачал головой. – Вы хотите пересмотреть или дополнить что-то в показаниях?

– Чего? – смутился он. – Меня что, арестовывают?

Я тоже мотнул головой и улыбнулся.

– Нет, вы дали очень важное показание в расследовании убийства. Я просто хочу убедиться, что вы ничего не забыли.

Ал огляделся в поисках невидимых указаний, которые сообщили бы ему, где он, что ему делать и когда. Я начал понимать, почему Ал любит часы.

– Может, я что-то вспомню.

– Все нормально. Когда вы заметили тот заведенный грузовик?

– Никогда.

– Вы весь день не замечали?

– Почти, я вернулся к дивану и снова уснул. – Он замер, а затем оглядел выкрашенный бетонный пол в поисках потерянной мысли. – Но потом заметил его в обеденное время. Я встал и разогрел рагу. – Ал начал вставать. – Вам не разогреть?

Я остановил его жестом.

– Может, позже. Который был час?

– Двенадцать сорок семь.

Я взглянул на кухонный стол, и две стрелки сообщили мне, что сейчас был час ночи.

– Вы часто смотрите на часы, Ал.

– Тридцать два сраных года я проверяю время до закрытия.

Он подтвердил тот факт, что кричал двум парням в «Хаммере» в двадцать один двенадцать. Я встал, чтобы пойти проверять холм, и попросил Ала запрячь мула и отвезти моему пылкому заместителю кофе и рагу. Он сказал, что будет охренеть как рад.

Холм был крутым, и мои ковбойские сапоги совсем не помогали. Снегопад прекратился, но ветер настойчиво дул в лицо, и к тому времени, как я добрался до вершины, я сильно вспотел. Я стоял и переводил дыхание, глядя вниз на свет из хижины Ала и на красно-синие аварийные огни, мигающие от наших автомобилей на стоянке. Единственными постоянными звуками были ветер, чавканье Салли и вращающийся щелчок наших фонарей. Это было прекрасное место, спокойное, особенно для Джейкоба Эспера.

Выстрел был сделан примерно с трехсот семидесяти метров. Этим утром было холоднее, вероятно, встречный ветер был незначителен, и на таком расстоянии высота составляла примерно двадцать пять метров. Я глубоко вздохнул и смотрел, как пар ударяет мне в лицо. Даже с оптическим прицелом выстрел был чертовски сложным.

Я начал с первых нескольких деревьев на краю хребта, светя фонариком вниз вдоль частично покрытой земли. Ал сказал, что стрелок был большим, но сам он невысокого роста, так что я начал задаваться вопросом, что это слово значило для него. В жесткой траве не было никаких явных улик, поэтому я пошел дальше по тропе, обыскивая окрестности с обеих сторон. Если бы я стрелял в кого-то, пошел бы я по тропе? Скорее всего, нет. Я опустился на колени у поворота, который вел к озеру, и осмотрел каждую травинку. Если бы я стрелял в кого-то с четырехсот метров, стал бы я ложиться? Возможно. Справа от меня было немного странное углубление в траве, поэтому я отошел от своей безопасной зоны и оглянулся назад, где трава, казалось, составляла странный узор. Я опустился на колени и уставился на гипотенузу тонкого треугольника: все травинки склонялись в мою сторону.

Выброс. Тут все и началось, каждая цифра калибра 45–70. Кто-то явно прошелся ногой по этому участку в попытке скрыть следы, но, видимо, появление Ала Монро сильно отвлекло убийцу. Я попытался мыслить в перспективе и посмотрел назад сквозь деревья. Пожалуй, кто-то моего роста мог бы справиться с такой задачей, но тогда преступник стрелял значительно лучше меня. Я вернулся на свою тропинку и начал пробираться глубже в лес, обыскивая узкую местность в поисках следов, но ничего не нашел. Если стрелявший и был большим, то явно с легкой походкой. Я поднял глаза повыше и начал высматривать улики в ветвях сосен. Ничего.

Я подумал о Генри и первый раз глубоко вдохнул с того момента, как Ал выдал свое неточное описание. Я стоял и пытался убедить себя, что человек с уровнем алкоголя в крови 4.2 едва ли сможет успешно отличить своего мула. Но ничего не вышло; он слишком четко излагал другие детали. Может, Ал и профессиональный алкоголик, но внимательный.

Зачем Генри это делать? Моя первая мысль была о семье; самый древний мотив – месть. Если бы кто-то сотворил такое с моей племянницей, как бы я отреагировал? Я вспомнил комментарии Омара о Генри; продуктивно ли рассматривать тех, кто уже убивал, когда ты ищешь убийцу? Это непростой акт – забрать чью-то жизнь. Генри убивал людей, но и я тоже. Сколько бы я ни пытался, я не мог принять точку зрения Омара, поэтому вернулся к любимому ходу мыслей: объяснению того, почему убийца – не обязательно Генри.

Учитывая предвзятое описание Ала, мы ищем крупного человека, скорее всего мужчину, возможно индейца. Если задуматься о мотивации, убийца должен быть связан с жертвой жертв – Мелиссой Маленькой Птичкой. А это указывало на Арти Короткую Песню и Генри Стоящего Медведя. Придется допросить Арти Короткую Песню.

Указывали ли длинные волосы на индейца? У Омара были длинные волосы, как и у половины моего персонала. У Вик и Терка волосы как минимум до плеч. Вик отращивала их уже два года, а Терк носил свои патлы вечно. Я всегда старался определять подозреваемых непредвзято. Служащие в правоохранительных органах – тоже люди, а значит, способны на убийство. Если уж я решил играть в игру, пусть участвуют все.

Зачем Вик это делать? Она довольно воинственная женщина, мастер обращения с оружием, а также была первой на обоих местах преступления. Я уговорил ее присоединиться к нам около двух лет назад, когда этим парням вынесли условные приговоры. Я посмотрел вниз на мигающие огни, мерцающие тени, отбрасываемые по бокам автомобилей, и недвижимое пятно тени Джейкоба. Вик не стала бы так вершить правосудие. У нее не было мотива, и она все равно миниатюрная, хоть и с длинными волосами.

Зачем Терку это делать? Не все козлы обязательно должны считаться убийцами, и тот факт, что я жду нашей встречи, как Грант битву при Геттисберге, не должен влиять на мое расследование. Неужели он так сильно хочет занять мое место, чтобы выставить меня идиотом? Ничего из этого не сходилось, но Терк большой, он в списке Дэйва, и у него длинные волосы.

Зачем Омару это делать? Омар способен на такой выстрел, но какая у него мотивация? Я начал гадать, какой второсортный актер мог бы сыграть Омара в фильме, и быстро отбросил эту мысль. Но он достаточно крупный, у него есть длинные волосы, винтовка Шарпс и навыки в стрельбе.

Зачем Арти Короткой Песне это делать? И почему он не использовал гранатомет или базуку? Это указывало на жестокость убийства, и Арти – родственник Маленькой Птички. Все базовые методы расследования кричали во все горло, что Арти виновен. Он крупный, мог владеть нужным оружием и с длинными волосами.

Зачем Генри это делать? Я в это не верил, и на этом все. Но… он опоздал вчера утром, а приехал только позже восьми. Я попытался вспомнить, который был час, но у меня не было дара Ала запоминать все поминутно. Если он воспользовался шайеннской винтовкой смерти, то как успел вернуть ее Лонни? Как гласила старая пословица, двое могут хранить тайну, если один из них мертв, но я не думаю, что можно за три часа доехать отсюда до резервации, а потом до моего дома.

Я оглянулся последний раз, убедившись, что сделал все возможное, и начал спускаться с холма. К тому моменту, как я дошел до дороги, Ал возвращался обратно к хижине.

– Ал, сколько вы еще будете здесь? – Он действительно выглядел эпично на муле в своих плавках в цветочек.

– Я думал уже завтра убраться отсюда на хрен, но раз уж такое произошло, наверное, останусь еще ненадолго.

– Ну, если все же решите уезжать, можете заехать в мой офис? Он в Дюране, за зданием суда, или можете просто позвонить. – Я дал ему визитку. – Там есть мой домашний телефон, как и рабочий. Если вы вспомните еще хоть что-нибудь, пожалуйста, позвоните. Наверное, чуть позже к вам придут, чтобы задать те же вопросы и записать личную информацию. Или лучше подождать до утра?

– Который сейчас час?

Я хохотнул и достал часы.

– Ноль два ноль ноль.

– Черт, еще только вечер. Пусть приходят.

Я отошел, чтобы пропустить мула, и начал свой долгий путь вокруг озера. Когда я добрался до места преступления, Вик грелась в своей машине. Потом я подошел и присел возле Джейкоба Эспера. Меня что-то беспокоило, причем последние несколько часов. Я посмотрел на тело и оглянулся через плечо. В него стреляли издалека, и парень прижался прямо к борту грузовика. Как преступник оставил перо на теле? Разумеется, Ал столько потратил на пьяный сон, что убийце хватило бы времени вытряхнуть на Джейкоба целый вольер, но это значит, что Генри потребовалось бы еще больше времени. Еще одно доказательство, что мой друг невиновен, и мне стало немного лучше. Но даже несмотря на это, чувство беспокойства никуда не делось и было похоже на зуд посередине спины. Что-то здесь не так, но я никак не мог понять что. Я уставился на Джейкоба Эспера точно так же, как недавно – на Коди Притчарда, и ужасно надеялся, что на этот раз найду нужные ответы.

– Открой дверь. – Вик потянулась, зевая, и нажала на кнопку. Видимо, я ее разбудил. Ее машина была похожа на гнездо – повсюду валялись клочки бумаги и снаряжение. Я вытащил стопку блокнотов из-под задницы, бросил их на пол напротив своих мокрых ботинок и задумался, как сильно ее пикап напоминал мне оазис Ала по ту сторону озера. У рычага переключения передач с полным приводом стояли два термоса – очевидно, Вик не оставила мне кофе. Я устроился поудобнее и посмотрел на своего заместителя, чье лицо покоилось на двери. Видимо, она снова уснула.

Вик не похожа на убийцу. Ее гладкая итальянская кожа контрастировала с темным блеском волос, и даже во сне одна бровь была приподнята словно в недоумении. Под таким углом можно было разглядеть маленький вздернутый кончик ее носа, из-за которого мне всегда хотелось взять Вик на руки и обнять. Я никогда этого не делал, опасаясь получить удар в причинное место. Далеко не в первый раз я заметил, что мой заместитель – очень красивая женщина.

– Ну так что, тебе перепало?

Как я и предполагал, даже сон не заставит ее замолчать.

– Что, прости?

– А, ты один из тех, кто не любит рассказывать. Ладно, тогда буду спать дальше. – Я смотрел на облако пара на окне рядом с ее ртом.

– Перепало?

– Да, я пыталась позаботиться о твоем чувстве прекрасного. Ты ее трахнул?

– Не на это я надеялся, когда садился к тебе в машину.

– Ничего не поделаешь… терпи или выметайся. – Вик заерзала и улыбнулась, довольная своей колкостью.

– Правда слишком скучная.

– Этого я и боялась. – Я продолжал наблюдать, как на окне то появлялся, то пропадал конденсат в такт с ее дыханием. – Похоже, в этом округе никто не занимается сексом.

Я ждал, пока она продолжит, но этого не произошло.

– У вас с Гленом проблемы?

– Какие? То, что у нас не было секса уже три месяца? С чего ты взял? – Вик до сих пор не сдвинулась с места, и я уже подумывал выйти, чтобы пройтись. – Ты считаешь меня привлекательной?

– Тебя? – В ответ на это Вик приоткрыла один глаз. Комплимент ей не повредит, и она чувствовала себя неуверенно, что бывает, наверное, один раз за високосный год. – Только пару секунд назад я думал, какая ты импозантная женщина.

– Импозантная?

– Не то слово? – затаил я дыхание.

– Так говорят мужчинам. – Глаз снова приоткрылся. – Думаешь, я слишком мужественная?

– Нет, и только пару секунд назад я думал, какая ты красивая женщина.

Глаз закрылся, а губы расплылись в улыбке.

– Молодец.

– Но потом ты заговорила…

Вик попыталась пнуть меня, но только скользнула по педали акселератора и завела двигатель. Она уставилась на приборную панель.

– Заткнись. – Взгляд метнулся ко мне. – Как часто вы занимались сексом с женой?

– В начале брака или в конце?

– Забудь, что я спрашивала. – Вик снова прислонилась к двери и взбила свернутое одеяло, которое использовала в качестве подушки. – Почему ты ни разу ко мне не подкатывал?

Я не мог не рассмеяться – когда вокруг женщины, жизнь становилась намного интереснее.

– Ну, я… решил, что это можно будет назвать рабочей халатностью.

– Нет, это Глен поступает халатно.

– Вот и еще одна проблема. Ты замужем, а я не в состоянии мыслить гипотетически в три утра.

– Через шесть недель все будет не гипотетически. – Я замер, пытаясь это переварить. – Ему предложили какую-то хренову должность на Аляске, и я не поеду. Мне хватило и одного раза, второго мне не надо. – Она так и лежала не двигаясь. – Я все еще буду тебе нужна как одинокий заместитель?

– Не знаю, переживет ли такое округ. – Я вытянул руку и сжал ее плечо. – Ты что, забыла, что ты моя преемница?

Вик опять заерзала и улыбнулась шире.

– Нет, но мне нравится, когда ты это повторяешь. – Улыбка не спала, но глаза так и не открылись. – Так что, будем трахаться или мне придется извиняться?

Мне казалось, я очень давно так хорошо не смеялся. А потом я тоже прислонился к двери, накрыл лицо шляпой и быстро погрузился в глубокий, спокойный сон.

Ферг вернулся в шесть тридцать с металлоискателем. Ему нравились гаджеты, и это хорошо, потому что мне – нет. Ветер немного стих, и весь выпавший снег скопился на восточной стороне в виде длинных белых хвостов с острыми как лезвие ножа краями. Было все еще относительно холодно, но тепло уже маячило на горизонте, и мое лицо обращалось на восток без всякой команды мозга.

Пока Ферг выгружал оборудование и еду, я снял свой наряд для свидания и переоделся в зимнюю форму, которую всегда держал за сиденьем Пули. Примерно такую же экипировку описал Ал вчера вечером: зимний рабочий комбинезон и подходящая куртка с капюшоном. Коричневый выцвел до светлого хаки, а швы немного потерлись, но маленькая звездочка все еще крепко держалась, неся на себе мое имя. У всех остальных в отделе была такая же одежда, просто выглядела лучше. Я сидел на кузове своей машины, переодеваясь в ботинки Sorel, когда Ферг подошел с металлоискателем.

– Что там Эсперы?

Он разобрал свой гаджет и проверял уровень зарядки.

– Я позвонил в транспортный отдел, узнал номера и описания всех автомобилей и сообщил полиции Лонгмонта, что это относится к расследованию убийства.

– Они заинтересовались?

– Еще как.

Я уперся ботинком в борт грузовика и начал зашнуровываться; ноге сразу стало теплее. Надо было сделать это еще ночью, но мне было не до того. Я убрал ногу с машины и повернулся лицом к Фергу.

– У дома ничего?

– Нет.

– Возможные жертвы?

– Я забрал Брайана, – казалось, ему не хотелось это обсуждать.

– А остальную семью?

– Миссис Келлер была с ним, но Джим не дома.

– Наверное, тебя приняли с распростертыми объятиями. – Я поискал перчатки в карманах куртки и натянул жесткую кожу, пытаясь ее размять. – И где он в четыре часа утра?

– На охоте.

Джим Келлер охотится? Интересно.

– Где?

– Мне не сказали.

– Еду принес? – сменил я тему.

– В холодильнике. Я договорился с «Южным охотничьим домиком», они привезут нам что-то горячее.

– Что насчет Терка?

– Я с ним не говорил, но оставил сообщение.

– А он где в пять часов утра?

– Наверное, в кровати у какой-нибудь девчонки. – Ферг защелкнул пластиковую закрылку, перевернул устройство и нажал кнопку. Загорелся маленький светодиодный дисплей.

– Завидуешь? – улыбнулся я, хоть это было и тяжело, когда речь идет о Терке.

– Да, немного, – встретился со мной взглядом Ферг.

– Я тоже. – Я соскользнул с кузова Пули и встал, разминая затекшие мышцы плеч и шеи. Было приятно, и моим ногам было тепло впервые за последние двенадцать часов. Я показал на металлоискатель. – Это штука сработает, или мне придется устроить сверхдраматичную и душещипательную сцену, когда я буду выбрасывать ее в озеро?

– Думаю, она сработает.

Вик подошла к нам, когда я выглянул из-за края кузова грузовика Джейкоба и повернулся, чтобы посмотреть на заснеженный склон холма позади нас.

– Ну, пуля не в грузовике, и, судя по состоянию Джейкоба, вряд ли в нем. – Я вытянул палец в направлении прямой траектории. – Ищи там.

Я побрел к озеру, чтобы не мешать поискам, и не увидел света в хижине Ала – наверное, он все еще спит. Я был неправ. Через мгновение открылась дверь, из-под навеса вышла знакомая фигура, и через озеро раздался крик:

– Эй, принести вам чертов кофе?!

– Было бы здорово! – рассмеялся я.

По озеру пронеслось эхо моего ответа, и мой голос звучал хорошо, будто я был бодрым. Однако тревожная мысль никуда не делась, и чуть меньше четырех часов сна оказалось недостаточно, чтобы она всплыла на поверхность. Я утешал себя мыслью, что делаю все возможное для раскрытия подобных дел: стучусь во все двери, заново просматриваю фотографии с места преступления, звоню всем подряд, предпринимаю очередные попытки. Я вернулся к телу Джейкоба и нырнул под брезент, чтобы посмотреть еще раз. Очевидно, Вик тоже что-то беспокоило. Там стоял табурет-стремянка, поэтому я пододвинул его и сел лицом к Джейкобу. Я поставил ногу на первую ступеньку и оперся локтем о колено, положив подбородок на ладонь. Наконец-то мне было комфортно, чего нельзя сказать о Джейкобе. И вот они мы, Джейкоб и я, уставились друг на друга, но видел только один из нас. Что-то не так, и будь я проклят, если не смогу понять, что именно.

Я слушал, как Вик и Ферг совещались по ту сторону грузовика.

– Кажется, мы что-то нашли, – его голос звучал неуверенно.

– По предполагаемой траектории выстрела?

– Сигнал идет чуть правее.

– Ищите там.

Несколько мгновений тишины.

– Ты не хочешь подождать разведку?

– Может, они сейчас в мотеле в Каспере, – мой голос звучал злее, чем было на самом деле, из-за того, что я вымещал на заместителях свое раздражение. Я постарался исправиться. – Так что давайте искать.

Джим Келлер охотился – почему меня это беспокоило? Потому что, насколько я помнил, он не охотится. Я вспомнил день, когда он привел Брайана и был с ним чересчур строг. Помню, тогда я думал, как тяжело все это для парня и как странно, что они просто не переехали. Насколько мне известно, у них нет никакой родни в округе, поэтому кроме пыток для Брайана оставаться им тут незачем. Джейкобу, должно быть, очень тяжело, но Коди с Джейкобом – не легче. Кто-то разрушил твою жизнь, жизнь твоего ребенка, его будущее… Довольно серьезный мотив.

– Мы кое-что нашли, – голос Вик был тихим и монотонным.

Я еще немного посмотрел на Джейкоба, а затем встал и обошел грузовик. Ферг стоял у дальнего конца, прислонившись к кузову и поддерживая металлоискатель ногой. Я занял место прямо перед пассажирским окном и наблюдал за работой Вик. Потом перевел взгляд на Ферга.

– Приведем сюда четверых или пятерых ребят из разведки и будем все вместе тут стоять, зато по законам государства.

Он улыбнулся, и я снова перевел глаза на сиденье грузовика Джейкоба. Там был ужасный беспорядок; я что, один на планете убираю все в машине на место? Потом я посмотрел мимо Ферга на его маленькую «Тойоту» и пластмассовые контейнеры, прикрепленные к днищу его тачки.

– Ферг, сколько удочек ты берешь с собой, когда едешь на рыбалку?

Он ненадолго задумался.

– Семь, может восемь.

– А сколько жилеток?

– Одну.

Я посмотрел в окно грузовика на две жилетки, и тревога пропала.

10

– Если провалить одно расследование убийства – это ошибка. Но два – это уже халатность. Или еще хуже – идиотизм.

Ти-Джей не привела с собой следователей, потому что хорошо меня знала, но зато привезла все остальное в своем передвижном отделе, включая кухонную раковину справа от меня.

– Надо напечатать такие стикеры на следующие выборы: «ГОЛОСУЙТЕ ЗА ЛОНГМАЙРА, ОН ИДИОТ».

– За это не переживай. Если провалишь это дело, о выборах можно вообще не думать – тебя просто бросят в первый поезд отсюда.

Я глотнул ее кофе и постарался не скорчить рожицу.

– Без обид?

– Эй, – улыбнулась она, из-за чего в уголке ее рта появилась морщинка, – это же твой округ.

Пленка Вик и цифровая камера разведки лежали на столе в трейлере рядом с баллистическим образцом, который Ферг откопал на склоне холма. При ударе он расплющился до грибовидного диска размером с мою ладонь. А у меня большая рука. Перо лежало рядом. Я протянул руку и взял пакет со стола.

– Можно? – Ти-Джей кивнула, и я сунул улику в куртку.

– Тебе могут позвонить в конце недели.

– Мне много кто звонит, я популярный.

Солнце пробралось в брешь между облаками на голубом небе и одинокими снежинками, плывущими с большой высоты. Компьютеризированный голос NOAA предупреждал, что приближается настоящая буря, которая дойдет до нашего округа сегодня вечером. Сильный ветер и снегопад. Я был рад, что Ти-Джей Шервин приехала на передвижном отделе. Мне придется уехать, но зато Вик будет удобно.

– Так что там с Джорджем Эспером? – спросила Ти-Джей.

– В машине Джейкоба два рыболовных снаряжения.

– Может, он просто возит его с собой?

– Возможно, но заядлые рыболовы заботятся о своих жилетах, это важный атрибут. Не думаю, что Джордж мог вот так оставить свои вещи в машине брата.

– Значит, они могли быть вместе?

– В холодильнике две очищенные рыбы, один начатый сырный сэндвич и две пустых банки светлого пива.

– Недостаточно для двоих.

– Да, мало пива и мало еды. К тому же, дверь с пассажирской стороны была закрыта. Судя по моему опыту, в этом округе люди запирают машины только в том случае, когда едут к шайеннам. – После этого на меня укоризненно посмотрели. – С пассажирской стороны никого не было.

– Тогда какая у тебя теория?

– Думаю, Джейкоб и Джордж Эсперы должны были где-то встретиться. Джейкоб приехал сюда, переночевал, завел вчера с утра грузовик, чтобы поехать к брату, а в итоге обрел желаемый покой.

– «Ромео и Джульетта»?

– «Гамлет». Все, что связано со смертью, – это всегда «Гамлет», по крайней мере, когда над смертью надо думать. – Я расстегнул куртку, потому что пропановый обогреватель успешно продолжал поднимать температуру в фургоне. – Джордж мог быть и со своими родителями, но мы ничего не узнаем, пока не свяжемся с ними. Мы получили данные об их автомобилях в Колорадо и Вайоминге. Я бы позвонил хоть в Тринидад и Тобаго, будь от этого какая-то польза.

Мы сидели в окружении всех этих чудес технологии, надеясь, что какой-то патрульный проедет в Лонгмонте по нужной трассе. Неважно, насколько мощными становятся современные девайсы, почему-то все всегда упирается в удачливого человека.

– А еще я попросил лесничих, полицейских и всех зверушек в лесу искать черную «Мазду Навахо» с надписью на знаке «Крутой перец».

Ти-Джей смотрела на меня так, будто я был ее научным экспериментом.

– Выглядишь усталым.

– Ну… – вздохнул я. – Сейчас будто ожили все мои худшие кошмары. Счет два-ноль.

Какое-то время я смотрел на нее, а потом встал и направился к двери, стараясь не наступить Ти-Джей на ноги.

– Я тебе не нужен, Вик опять будет главной. У тебя есть все для баллистики в этой волшебной машине?

– Да.

– У меня в пикапе лежит винтовка, которую надо протестировать, я оставлю ее Вик.

– Откуда она взялась?

Я замер, сжав дверную ручку.

– Ты все равно не поверишь.

– Уолт?

– Да? – подождал я.

– Тебя не наказывают за грехи.

Снаружи было свежо, и я как раз почувствовал новую волну ветра. Ярче всего проявлялся запах сосновых иголок – такой резкий, который не могут воспроизвести освежители воздуха и гигиенические средства. А еще дело было в высоте; на трех километрах, казалось, воздух был чище. Я быстро осмотрелся, использовав ступеньку в качестве пункта наблюдения, и позвал Вик.

– У меня в машине винтовка, которую надо протестировать, и в фургоне есть все необходимое.

Вик поравнялась со мной, и мы зашагали вместе.

– А ты куда поедешь?

– Обратно. Разберусь со всем в офисе, а потом вернусь. – Я открыл дверь, взял шайеннскую винтовку смерти с сиденья и передал Вик.

Она взяла ее, внимательно рассматривая чехол, а затем сжала губы и посмотрела на меня.

– Генри?

– Лонни, но через Генри.

Вик медленно выдохнула, а затем вытащила винтовку, чтобы рассмотреть ее в утреннем свете.

– Я не хочу бегать по лесу.

– Зато хоть чем-то займешься.

Она не обратила на это внимания и продолжила:

– У меня очень плохое предчувствие.

– Про это оружие только так все и говорят.

– Оно прекрасно.

– Оно с призраками. Считается, что вокруг него летают старые шайенны и ищут подходящих людей, которых можно утащить себе в лагерь мертвых.

– Круто, – ответила Вик, изучив винтовку еще внимательнее.

Она пошла к моей машине, а я направился обратно к разведке, где Ферг и Ал Монро оживленно обсуждали преимущества крючка с нимфой в сравнении с крючком с ручейником из волоса лося. Я всегда поражался людям, которые изо всех сил пытались предвидеть и познать рыбу в мире, где люди не предвидели и не знали даже друг друга. Казалось, люди так неоправданно невежественны, если считают, что могут мыслить как рыба. А все эти крючки – хитрый, коварный обман, созданный и популяризированный только для того, чтобы заманить опасливую, робкую рыбу на верную смерть. Эти люди были не лучше наркоманов, живущие в своем темном мире водных интриг.

Иногда я ездил на рыбалку, но всегда отпускал рыбу и брал с собой книгу.

– Ферг, ты изучил его снаряжение?

– Да, – он посмотрел на Ала, что-то подтверждая, и они оба серьезно кивнули. – Желтые и королевские мушки, адамс парашют, кэхилл, и несколько простых, в основном серых.

– Что может быть лучше королевских мушек. Есть идеи, куда мог поехать Джордж?

– Да. – Я подождал. – Медоу-Ларк, запад Тенслип-Крик, Медисин-Лодж, Крэйзи-Вумен, может, даже север Паудера.

– Ну, это снижает круг поиска где-то до восьмисот квадратных километров. Как думаешь, сколько у тебя это займет?

Ферг понуро посмотрел на западное небо.

– Немало…

Я проследил за его взглядом до темных линий облаков, сходящихся над горами Бигхорн и хребтом Уинд-Ривер. Это был знак окончания осени. Те, кто жили тут достаточно долго, могли это чувствовать. Затрепетали последние листья на осинах, и вокруг прямо чувствовалось барометрическое течение, пока собиралась буря. Облака казались плоскими и суровыми и тянулись вдаль; от этого у меня заболели глаза. У меня и так хватало проблем с расследованием убийств, куда еще бушующая метель над головой. Когда Ферг направился к машине, я наклонился к нему.

– У тебя в машине есть винтовка?

Он замер как вкопанный и повернулся ко мне.

– Что?

Я посмотрел на Ала, который внезапно начал с интересом наблюдать за работой разведки.

– У тебя в машине есть винтовка?

– Э-э, нет.

– Возьми 243 Вик. Если мы не знаем, где Джордж Эспер, это еще не значит, что никто не знает.

Поездка с горы была не такой уж и плохой – лед застыл только на равнинах, куда ветер постоянно заносил свежий слой тающего снега. В любое другое время такой полет над пологими холмами высокого луга помог бы мне забыть о проблемах, но мой взгляд зацепился за очертания вигвама в национальном лесу Бигхорн. Генри был прав, в жюри присяжных не было индейцев.

В среду пришли присяжные, и все мы верили, что после восьми дней размышлений вердикт наконец-то будет вынесен. Я до сих пор помню выражение наших лиц, когда загорелся красный свет. Члены семьи заняли свои места в первых трех рядах, так тихо, будто мы были в церкви, будто уровень шума мог повлиять на судьбу их близких. Эсперы, Притчарды и миссис Келлер сели в первом ряду, Джим Келлер так и не пришел; Лонни Маленькая Птичка – в проходе, как всегда доверчиво улыбаясь, блеск его инвалидной коляски смотрелся неуместно. Также там сидели обвиняемые, трое из них ухмылялись, а Брайан Келлер выглядел грустным.

– Прошу встать, – голос Верна был твердым и отдавал аристократическими нотками, соответствующими этой горячей молитве, отчаянной мольбе о справедливости. Именно это нам и предстояло выяснить. Брайан закрыл глаза, Джейкоб и Джордж оставались бесстрастными, а Коди сверлил взглядом Верна. Коди Притчарда признали виновным по двум пунктам обвинения в сексуальном насилии первой степени при отягчающих обстоятельствах: за нападение на психически неполноценную женщину и за применение силы или принуждение при нападении. Также его признали виновным в сговоре второй степени. У Джейкоба Эспера был тот же вердикт. Джорджа Эспера признали виновным по одному пункту обвинения в сексуальном насилии при отягчающих обстоятельствах второй степени и в сговоре второй степени. Брайана Келлера оправдали по серьезным обвинениям, но признали виновным в сговоре второй степени.

После того как Верн закончил читать вердикт, Коди наклонился к Джейкобу и что-то прошептал, и они оба рассмеялись. Мне захотелось подойти к ним. Я сделал мысленную заметку внимательно следить за ними и, если будет такая возможность, проявлять личный интерес к их страданиям. Приговор вынесут через три недели. Всех четверых освободили под номинальный залог, и спустя два года свободы после преступления они так и остались безнаказанными.

Когда я в последний раз осмотрел теперь уже пустующий зал суда, там остался только один человек.

– Вот это шоу. Мгм, да. Так и есть.

Я стоял там в своей униформе из хлопка и полиэстера, смотрел мимо него на дешевые панели на стенах и думал о провале человеческих институтов. Глаза Лонни не отпускали меня, не позволяли мне вывезти его и покончить уже с этим делом, поэтому я подошел и сел на подлокотник кресла перед ним. Он улыбнулся, глядя сквозь толстые линзы очков, и похлопал меня по ноге.

– Тяжелый день?

– Да, – улыбнулся я в ответ.

Лонни оглянулся, не убирая руки с моей ноги.

– Все так быстро ушли, да?

– Ага.

– Мм. В фильмах совсем не так.

– Тебе кто-то поможет, Лонни?

– Да. Арбутус пригоняет машину.

– Тебе помочь спуститься?

– Нет. Я приехал на лифте.

Мы сидели в тишине, пока радиаторы щелкали и стонали. Глаза Лонни переместились на пистолет, который тоже лежал на моей ноге.

– Те мальчики? – Я ждал. – Они поехали домой?

Я прочистил горло.

– Да, Лонни. Поехали.

Лонни не сводил глаз с пистолета.

– Ты же за ними поедешь?

Я помолчал.

– Они вернутся сюда через три недели для приговора. Тогда Верн решит, что с ними делать.

Лонни поднял взгляд, и его глаза выражали глубину.

– Этот судья, да, он похож на Рональда Колмана. Мгм. Так и есть.

К тому времени, как я добрался до офиса, во мне пылал праведный гнев; Пуля резко затормозила на стоянке. Мое эмоциональное состояние не улучшилось, когда я увидел машину Терка рядом с дверью. Он вышел из офиса, когда я вылезал из машины, его большие пальцы держались за пояс с оружием, когда он спускался по ступенькам. Я заметил, каким он был большим и молодым.

– Черт, если ты будешь так водить, мне придется…

Терк этого не ожидал, никто бы не ожидал. Он привык к моей вспыльчивости и посчитал, что застал меня в неудобный момент. Так и было. Я поднял руку, с размаху ударил его сбоку по голове и толкнул лицом вперед в его машину, сбивая с ног правым ботинком. Удар был оглушительным, и Терк оставил на крыле своего автомобиля значительную вмятину. Он не вставал, просто лежал рядом с задним колесом, а сбоку от его лица растекалась небольшая лужица крови.

Я перешагнул через его ноги, перекатил на бок, смахнул с него шляпу и схватил за рубашку, притянув его лицо близко к моему.

– Если ты еще хоть раз тронешь пальцем моих заключенных…

Но он не слушал, его вырубило. Я несколько секунд подержал его голову, а затем мягко опустил обратно на бетон. Меня затошнило. Это все адреналин, или, по крайней мере, так я себя оправдывал. Он всегда меня настигал. Потом мне придется пройтись, чтобы стало легче. Я почувствовал какое-то движение позади, когда встал, отошел и продолжил подниматься по ступенькам в свой кабинет. Кто бы это ни был, очевидно, этот человек решил, что сегодня его вопрос не так уж и важен.

Дверь в офис была открыта, когда я до нее дошел. Руби сжимала ручку одной рукой, а другую прижимала к сердцу, я еще никогда не видел ее глаза такими круглыми.

– О боже…

Я пронесся мимо нее в приемную и почти что врезался в Люциана. Он отшатнулся и чуть не упал, но я успел его поймать.

– Ты что-то хочешь сказать? – Лучшая защита – нападение.

Он широко улыбнулся.

– Черт, какой удар!

Я не ответил, продолжил путь по коридору, а потом открыл дверь, ведущую к камерам заключения. Я захлопнул дверь, ворвался в открытую кабинку, сел на одну из коек, прислонившись спиной к стене, сжал трясущиеся руки и стиснул челюсть. Я сосредоточился на своих руках, пытаясь унять дрожь; на это потребовалось время. Дыхание приходило в норму, и жар начал спадать. Я облизнул губы и выдохнул, пытаясь протолкнуть остаток адреналина через кровоток. Меня бесило все – видеть это, слышать это, совершать это. Я поднял голову и увидел испуганного Брайана Келлера, который смотрел на меня с другой койки. Мне нечего было сказать. Он свернулся в углу, подтянув ноги и обхватив их руками, над коленными чашечками виднелись только глаза.

Мы слушали, как шум из приемной разносился по коридору и отражался от каменных стен. Я и понятия не имел, что из камер все так хорошо слышно. Входная дверь была закрыта, но сверху доносились звуки отодвигаемых стульев и приглушенные голоса. Голос Люциана был громче остальных:

– Тащи его сюда, Плывущая Сельдь…

Новое бормотание и голоса.

– Ну что, понравилось, сукин сын? Давай, попробуй встать, и я сам тебе вмажу…

Все затихло вместе с гулом в моих ушах. Я будто был под водой и на мгновение позволил себе плыть, наслаждаясь чувством погружения в плечах. Я устал.

Через какое-то время Генри высунулся из-за перегородки. Его волосы свисали, а на меня смотрел один глаз.

Я снял шляпу и положил на койку сбоку, проводя руками по лицу.

– Что?

Видимо, в крови еще остался адреналин.

– Ничего.

Мы еще помолчали.

– Он в порядке?

Генри вышел из-за перегородки и нагнул голову, чтобы смотреть на меня через решетку.

– Он никогда не сможет играть на скрипке носом, если ты об этом спрашивал.

– Надо вызвать скорую.

– Он уже уехал, Руби везет его в больницу. Это было лучшим решением, потому что дядя продолжал его пинать.

Я снова помолчал.

– Думаешь, я переборщил?

Генри нарочито серьезно помотал головой.

– Нет, что ты. Это абсолютно нормальная реакция, когда кто-то паркуется на твоем месте.

Генри подошел ближе к двери.

– Может, позавтракаем? – Он перевел взгляд на Брайана. – Ты с нами?

К моему облегчению, Брайан отказался, и мы с Генри вышли через задний ход.

– Интересные навыки руководства, что-то вроде философии: «Жестокость – это не ответ, поэтому я выбью из тебя всю дурь».

Я посмотрел на небо – все еще ничего, но буря уже близилась. Мой взгляд продолжал обводить снежные горы над деревьями, я искал Джорджа Эспера.

– Почти как индейская прелюдия.

Он должен быть где-то там.

– Знаешь, что общего у десяти индианок с фингалами?

Рыболовные снасти были главной уликой, и если Ферг может связать специфичные приманки с конкретными местами, у нас еще был шанс.

– Они просто не слушались.

Если Джордж знал о прогнозе, он бы уехал? Или поехал искать брата?

– Как твое вчерашнее свидание?

Чем больше текло времени, тем больше была вероятность, что он уже мертв. Придется уговорить какого-нибудь приятеля Ферга поехать к Эсперам и ждать кого-нибудь.

– Ты не позволил ей касаться вина, так ведь?

И что за чертовщина творится в Лонгмонте? Если так будет продолжаться, я сам поеду их искать. Хотя бы Брайан в безопасности, но надо поговорить с его отцом. Возможно, мы что-то узнаем.

– Кстати, у меня есть информация об Арти Короткой Песне.

– Что? – остановился я.

– Так и знал, что это тебя заинтересует, – улыбнулся Генри и покачал головой. – Звонила его мама и сообщила, что Арти в Биллингсе, в тюрьме округа Йеллоустон, еще с субботы.

Круг поиска сузился.

– За что?

– Ношение незарегистрированного оружия без разрешения.

Я кивнул Дороти, пока мы обходили троих или четверых местных за стойкой, и сел на крайний стул у выхода. Они посмотрели на меня, но я не улыбнулся.

– Так зачем ты за мной ходишь?

– Думал, тебе нужна будет информация об Арти, а еще я кое-что узнал о пере. – Генри облокотился на стойку и наклонился. – Что-то случилось?

– С чего ты взял?

– Ты ведешь себя резко и взволнованно.

– Джейкоб Эспер мертв. – Я внимательно следил за ним, но видимой реакции не последовало.

– Теперь кое-что прояснилось.

– Ты не особо расстроен.

– Я вообще не расстроен. А должен быть?

Я продолжал смотреть на Генри.

– Пожалуй, нет.

Дороти принесла нам кофе и два меню. Она посмотрела на мою зимнюю форму и улыбнулась.

– Работа в самом разгаре?

Я бросил меню обратно.

– Как обычно.

Дороти вскинула бровь и повернулась к Генри.

– Я буду то же, что и он.

Поднялась вторая бровь.

– Но он не знает, что будет.

– Мне все равно.

Она посмотрела на нас, пожала плечами и вернулась к грилю.

– Расскажи мне про перо.

Генри выпрямился и сделал глоток кофе, заставляя меня ждать, а потом, наконец, повернулся ко мне и посмотрел в глаза.

– Ванда Ярый Волк. Раньше она возглавляла шайеннский кооператив художников.

– Который обанкротился?

– Да. Гораздо проще заставить всех индейцев сотрудничать, чем художников.

– Это ее перья?

– Перья, во множественном числе? – Я сжал челюсть и кивнул, а Генри смотрел на меня. – Интересно. Оно у тебя с собой?

Я вытащил перо из куртки и передал ему. Генри перевернул пакет в свете, льющемся из окон, и изучил содержимое.

– Оно тоже может быть Ванды.

– Вряд ли Ванда записывает, кто покупает у нее перья?

Он положил пакет между нами и сделал второй глоток кофе.

– Что еще хуже, она не продает их отдельно, а только вместе с предметами, которые делает сама или ее родные.

– Например?

– Ловцы снов, флейты, трубки, головные уборы, что-то типа того.

– Не думаю, что у нее мало клиентов.

– Популярные туристические магазины по всему округу.

– Класс. То есть эти перья могут взяться не пойми откуда?

– Да. Я спросил, можно ли как-то определить расположение продукции или время изготовления, но она ответила «нет».

Я поднес чашку ко рту, чтобы сделать глоток, но понял по запаху, что с меня хватит.

– Есть возможность понять, на чем именно висели эти перья?

– Ванда сказала, что маленькая дырочка на кончике значит, что, скорее всего, перья висели на ловцах снов или ритуальных трубках. – Генри заметил, что я смотрю на перо между нами. – Такая дырочка есть и на этом. Но, боюсь, это не сужает круг поиска.

– Да. – Я взял перо и положил его обратно в карман.

Генри молча ждал.

– Это не все?

Я взвесил все свои варианты и решил, что лучше идти напрямую.

– Почему ты вчера опоздал?

Генри отставил чашку, и в его глазах загорелся озорной огонек.

– Я стрелял в белых мальчиков.

– Я серьезно.

Тогда он повернулся, чтобы посмотреть на меня прямо.

– Знаю, и это начинает меня бесить.

Момент истины.

– Где ты был?

Он повернулся на своем стуле, выпрямился и опустил руку вниз, чтобы слегка опереться на ногу. Улыбка исчезла, и его взгляд стал непроницаемым.

– Ты меня ударишь?

– На сегодня мне хватит ударов, – мой голос звучал механически. – Где ты был?

Длинная пауза.

– Я спал с Деной Большой Лагерь.

Нам под нос сунули две дымящиеся тарелки с канадским беконом и яичницей поджаренной стороной верх, посыпанной кукурузной крупой. Я посмотрел на это, а затем снова поднял взгляд.

– Это «как обычно»?

– Я же говорила, – взглянула Дороти на Генри. На этом она подлила нам кофе и пошла обслуживать других посетителей. Надо отдать ей должное – Дороти всегда знала, когда оставить клиента в покое.

Я начал есть свое «как обычно», но Генри все еще смотрел на меня, и мне стало стыдно.

– Она моложе тебя в два раза.

– И что, посадишь меня за это? – рассмеялся он, а потом повернулся и начал есть.

– Тебе должно быть стыдно.

– Это не добрачный секс, если мы не поженимся.

– Тебе должно быть стыдно еще больше, – сказал я с полным ртом.

Генри продолжил есть и ответил между вилками:

– Ты такой ханжа.

– Извращенец.

– Завистник.

Я передал ему, как Ал описал стрелявшего, и Генри ненадолго замолчал. Я рассказал ему про два жилета, наживку и Ала Монро. Генри согласился с теорией, что братья должны были встретиться. Он спросил, проверял ли я, кто регистрировался у лесничих. Я ответил «да». Он задумался.

– Крупный с длинными, возможно темными волосами?

– Мгм.

– Интересно, – Генри продолжил есть свой завтрак. – Они самодельные или купленные?

– Что?

– Наживки. Если они новые и купленные, может, Эсперы кому-то говорили, куда направляются?

– Я свяжусь с Фергом и спрошу его.

Мы доели, и я попросил Дороти приготовить «как обычно» для заключенного. Она положила завтрак в контейнер и протянула мне с усталой улыбкой, но без вопросов. Я попытался загладить вину.

– Наверное, я вернусь к ужину.

– Я приберегу тебе место.

Мы поднялись по лестнице за судом; погода еще не испортилась, и я уже начал думать, что нам дали отсрочку. Когда мы дошли до офиса, Люциана уже не было, но Руби ждала меня. Я передал ей завтрак Брайана.

– У него сломан нос.

– Мне и так плохо, не ругай меня.

– Уж ему-то в тысячу хуже. Врачи сделали все возможное, но Терку придется ехать в Биллингс, чтобы нос выправили как надо.

– Есть, мэм. – Я ждал продолжения, но оно не наступило. – Ты можешь попробовать вызвать Ферга?

Она щелкнула выключателями на консоли и потянулась за наушниками, поднеся одну сторону к уху.

– Зачем, хочешь и его побить?

Я пошел в свой кабинет, Генри – следом за мной. Он сел за мой стол и улыбнулся. Я сел напротив.

– Так что, хотите быть заместителем?

Генри окинул взглядом хаос на моем столе, как и во всем кабинете. Должен признать, со стороны это выглядело не очень привлекательно.

– Наверное, мне лучше работать там, где есть свобода воли.

– Да, аморальность у нас действительно карается.

На моем телефоне замигал красный огонек, и я только тогда понял, насколько Руби разозлилась – она никогда не говорила со мной по внутренней связи, а подходила к двери. Я поднял трубку и опасливо ответил:

– Да?

– Ферг, первая линия. – И Руби отключилась.

Я нажал на кнопку.

– Ферг? – Связь была плохой, но я его слышал. – Куда ты съездил?

Ответом мне были помехи.

– Я начал с Крэйзи-Вумен, центральная развилка Клир-Крик, теперь еду к Севен-Бразерс.

– У меня есть вопрос. Те наживки были ручной работы или купленные?

– Определенно купленные. – Ферг помолчал. – Думаю, они из спортивного.

– Отлично. Спасибо, – я повесил трубку и посмотрел на Генри.

– Я могу поехать к Эсперам и подождать кого-нибудь.

– А кто будет подавать пиво пьяницам?

– Они все равно мало платят. – Генри осмотрел кабинет. – У тебя тут есть книги?

– Кажется, где-то тут лежало «Преступление и наказание»… – Я порылся на полках. – А еще у меня была «Лолита».

– Я что-нибудь выберу.

Когда Генри уходил, в дверях стояла Руби, и я заметил, что он обошел ее стороной.

– Мне надо с тобой поговорить.

Я изо всех сил постарался натянуть на лицо выражение раскаяния, но оно не очень мне подходило.

– Да?

– Поговори с Брайаном. Мне кажется, он не понимает, зачем его сюда привезли.

Я прошелся по списку всех моих дел.

– Ладно. – Руби так и стояла, прислонившись к дверному проему, и смотрела на меня. – Что?

– Ты шериф. Поэтому должен предотвращать такие инциденты, а не создавать их. – Я совершил ошибку, когда улыбнулся. – Это не смешно.

Теперь Руби по-настоящему разозлилась, ее голубые глаза светились неоном.

– Ты мог ему позвонить, мог с ним поговорить, мог его уволить… Вариантов бесконечное множество, но нет, ты ждал, спланировал и совершил. Твои действия были намеренными и продуманными.

Я подождал, вздохнул и двинулся навстречу своей гибели.

– Ты закончила?

– Нет, не закончила, – она за одну секунду оказалась напротив моего стола и будто возвышалась надо мной минимум на пять метров, – думаю, мне надо уволиться.

– Руби, прости. – Она сверлила меня взглядом, не отступая. – Мне очень жаль.

Я откинулся на спинку кресла, чтобы просто отодвинуться подальше от Руби.

– Я в ужасе, меня тошнит. – Я снова вздохнул и выглянул в окно, чтобы не встречаться с этим взглядом. – Как он?

– Выглядит отвратительно, под обоими глазами фингалы, а нос… оттуда торчат трубки.

– Руби, пожалуйста…

Я встал, обошел стол, но она отступила назад и свирепо выплюнула:

– Не трогай меня.

Я не послушался, шагнул ближе, расставил руки и прижал ее к себе. Руби не вырывалась, и я обнял ее покрепче.

– Прости меня. Мне правда жаль. – Я чувствовал, какой худой и хрупкой она была, ее лопатки торчали как крылья воробья.

– Мне за тебя стыдно.

– Знаю, знаю, – я продолжал держать ее и слушал ее дыхание.

– Ты же знаешь, что это могут истолковать как сексуальное насилие?

– Надеюсь… Как там Люциан?

Я почувствовал, как она напряглась.

– Этим вопросом ты только добавишь себе проблем.

Я отпустил ее и отошел немного, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Есть, мэм. – В коридоре зазвенел колокольчик, когда кто-то вошел, и мы оба повернулись к двери. – Ты разберись с этим, а я пойду к Брайану.

Я быстро чмокнул ее в лоб и направился к камерам. Там на одной из коек лежал Брайан, остатки завтрака валялись на полу рядом с ним, а дверь клетки была все еще открыта. Я зашел и снова сел на противоположную койку.

– Не понравился завтрак?

Он лежал, сложив руки за головой, но повернул лицо ко мне, когда я уперся ботинками в край его кровати.

– Просто я не голоден.

– Я бы налегал на хорошую пищу, по выходным тут подают только пироги.

Его внимание снова сместилось к потолку.

– Я все еще буду здесь в выходные?

– Только если мы не найдем убийцу твоих друзей. – Я немного подождал, наблюдая за ним. – Джейкоб Эспер мертв.

Брайан сначала не шевельнулся, но потом убрал руки из-под головы и накрыл ими лицо. Я официально вычеркнул его из списка.

– Видимо, мистер Фергюсон тебе не сказал, – я не отводил взгляд. – Вы с Джорджем когда-нибудь рыбачили?

Брайан задумался.

– Да, когда-то.

– Где? – Он понял, как важен для меня его ответ, поэтому убрал руки и посмотрел на меня. – Может, есть какое-то особое место? Любимое озеро в горах?

Брайан отвернулся от меня и посмотрел на пол.

– Лост-Твин, его любимое место.

Я даже не понял, как встал и вышел из камеры, но потом вспомнил.

– Брайан?

Он уже садился и повернулся ко мне.

– Да, сэр?

– Ты здесь не потому, что совершил какое-то преступление, ты здесь потому, что кто-то пытается тебе навредить, и я этого не допущу.

Я вылетел через дверь и помчался по коридору, но у входа резко остановился. Он действительно выглядел ужасно, из ноздрей торчали трубки и свернутая вата, на переносице и скуле наклеены марлевые повязки, а оба глаза были черными. Терк сидел на краю стола Руби, когда я вошел, и начал вставать, но я остановил его.

– Что ты здесь делаешь?

– Работаю, если ты меня не уволил.

Его голос звучал приглушенно и гнусаво, очевидно, ему было тяжело дышать.

– Разве ты не должен быть в больнице или ехать в Биллингс?

Терк встал, хоть я и протянул руку, пытаясь снова его остановить.

– Я приехал работать.

– А ты сможешь?

Он попытался встать прямее.

– Не так уж сильно и болит.

Я все пытался увидеть в нем Люциана, такой проблеск благородного козлиного упрямства, который еще мог бы его спасти. Может, Люциан тоже стал бы таким, не живи он в столь интересные времена. Возможно, пара лет в японском лагере для военнопленных – как раз то, что нужно Терку, но у меня не было времени строить мост через реку Квай, поэтому приходилось довольствоваться Паудером.

– Езжай к Эсперам и смени Генри Стоящего Медведя. Скажи ему, чтобы возвращался в офис. – Терк ничего не ответил, просто медленно направился к двери.

Когда я развернулся, Руби стояла напротив, скрестив руки.

– Это твоя форма извинения?

– Я же его не уволил. – Она закатила глаза. – Можешь связать меня с Фергом, пожалуйста? – После этого я сам на нее уставился. – А потом, если можешь, попробуй дозвониться до Джима Келлера. – Новый вопросительный взгляд. – А, и еще позвони в тюрьму округа Йеллоустон и спроси, сидит ли у них в камере Арти Короткая Песня.

Пока она поднимала трубку, я подошел к окну и посмотрел на долину. Облака только начинали наползать на нижние вершины гор и не сулили ничего хорошего. Сейчас все было спокойно, но, по моим расчетам, это продлится не больше пяти часов. Мне нужна была помощь – насколько я мог судить, в виде суммы около семи миллионов долларов.

– Он на линии.

Я повернулся и взял микрофон.

– Ферг, где ты?

Помехи.

– В охотничьем лесу.

– Разворачивайся.

Длинная пауза.

– Почему?

– Думаю, он у Лост-Твин, – я пожал плечами и выдал неудачную шутку: – Потерянный близнец, звучит подходяще.

Эта пауза была еще длиннее.

– Я не успею доехать туда до темноты, а учитывая погоду…

Я поправил микрофон и поднес ко рту.

– Да, знаю, – я повернулся к Руби. – Попробую найти помощников. Скоро перезвоню. Главное, чтобы ты доехал до парковки на западе Тенслип.

Помехи.

– Только до парковки?

Снова помехи.

– Эй, Ферг?

– Что?

– Кто бы там ни был… схвати их. – Я отдал микрофон Руби, как всегда наслаждаясь моментом, когда она не знала, что у меня на уме. – Добавишь в список звонков еще Омара?

– А его-то зачем?

Я немного подождал, захлопал ресницами и выдал очевидное:

– Мне надо с ним поговорить.

Я пересек комнату, достал ключи и повесил их на крючок на тот случай, если кому-нибудь понадобится переставить машину. Руби покачала головой и набрала номер, пока я возвращался в свой кабинет. Я сел за стол и начал мысленно готовиться к предстоящим разговорам и к плану, который только начинал формироваться. Я оглянулся на дверной проем, а потом повернулся к сейфу, где мы хранили оружие. Я знал, что там было, и перечислил то, что нам понадобится – все оружие дальнего действия. Там была пара старых потрепанных «Ремингтонов 700» и «Винчестеров 70». Если я не ошибался, у «Ремингтона» был калибр 30–06, а у «Винчестера» – 270-й. Все это хорошие винтовки, но я думал об «Уэзерби Марк V 308» на дне сейфа. Омар пожертвовал его для библиотечного розыгрыша около пяти лет назад, и, к моему стыду, я его выиграл; с тех пор винтовка спрятана в сейфе. Наверное, у меня даже не было для нее амуниции. Я вспомнил вывеску в школе снайперов-разведчиков морской пехоты в Квантико, на которой было написано: «СРЕДНЕЕ КОЛИЧЕСТВО ПАТРОНОВ, ИЗРАСХОДОВАННЫХ НА УБИЙСТВО ИЗ М16, СОСТАВЛЯЕТ ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ. СРЕДНЕЕ ЧИСЛО ВЫСТРЕЛОВ СНАЙПЕРА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ НА УБИЙСТВО – 1,3. РАЗНИЦА В СТОИМОСТИ – 2300 ДОЛЛАРОВ И 27 ЦЕНТОВ». Как смешно.

Мне захотелось набрать Вонни, но ее автоответчик сказал, что она сейчас недоступна, лучше оставить сообщение и тогда она перезвонит как только сможет. Когда я сбросил, Руби подошла к двери – видимо, меня почти простили.

– Да, мэм?

– Миссис Келлер сказала, что Джим уехал с другом на охоту в Небраску. Еще она сказала, что привезет Брайану обед и еще несколько вещей, а также спросила, сколько мы собираемся его тут держать.

– О боже… – я положил локти на стол и поставил подбородок на сведенные кулаки.

– Ты еще пожалеешь, что сунул руку в это осиное гнездо.

Я посмотрел на мигающий красный огонек на телефоне.

– Думаешь, она соврала?

Руби скрестила руки и накрыла ладонью рот, серьезно задумавшись.

– Но все сходится, так ведь?

– Да, так.

Она отвернулась к коридору, в сторону камер, подсознательно пытаясь скрыть свои мысли.

– Когда вернется Генри, скажи ему поехать к Дэйву и взять зимнюю экипировку, снаряжение для похода в горы и парочку «Винчестеров 308». – Руби машинально кивнула и зашагала к своему столу. – Это Омар на первой линии?

– Да, – крикнула она из коридора, но потом снова появилась в дверях. – Кстати, Арти Короткая Песня с субботы в тюрьме округа Йеллоустон. Местные спросили, не хотим ли мы его забрать, говорят, он ест как лошадь.

– Передай им, что это чудесное предложение, но мы отказываемся. – Руби кивнула и снова скрылась, когда я поднял трубку и нажал на первую линию. – Омар?

– Да? – и это было не счастливое «да».

Я ненадолго задумался.

– Ты знаком с термином posse comitatus[3]?

– Да.

Я послушал тишину на линии, но потом перешел к плану.

– У тебя остался тот вертолет «Неймана Маркуса»?

11

– Не таким я запомнил свой последний полет на такой штуке.

Я оглядел роскошный интерьер из итальянской кожи с тиснением, но мое внимание снова привлекла быстро сменяющаяся сельская местность, пока мы поднимались по восточному склону со скоростью более 250 километров в час – факт, который ужасно не нравился моему желудку.

– Не говори со мной, я стараюсь не блевать.

– Я не знал, что тут бывают двери, и все эти вазочки мило смотрятся.

– Тогда я сначала блевану на тебя, а потом в них.

Генри улыбнулся и выглянул в другое окно, слегка балансируя «Уэзерби Марк V» на своих мощных руках, совершенно не обращая внимания на скорость и высоту. Он совершил набег на небольшой склад армейских излишков в магазине Дэйва возле отдела спортивных товаров и был одет в старую светоотражающую зеленую куртку-бомбер с подкладкой из натурального меха; комбинезон Кархартт; шерстяные перчатки без пальцев и новую пару ботинок Сорель. Он был похож на эскимоса с дискотеки.

– Омар правда купил этот вертолет в «Неймане Маркусе»?

Я вздохнул и попытался утихомирить свои внутренние органы.

– Он был в контракте развода с Майрой.

– Значит, это она купила вертолет в «Неймане Маркусе»?

Я рыгнул и положил руку на живот.

– Он купил его ей, когда они еще ладили. А после развода забрал обратно.

После этого Генри замолчал, но я знал, что такая роскошь не продлится долго.

– А где именно в «Неймане Маркусе» отдел вертолетов?

Я опустил голову и положил ее на ствол «Ремингтона», который взял с собой.

– Пожалуйста, заткнись.

Генри посмотрел на свою винтовку.

– А эти винтовки изготовляет «Нордстром»?

Металл охладил мой лоб, пока я слушал вой компрессора двигателя, который помогал проносить нас сквозь тепловые потоки, создаваемые скалистыми вершинами под нами. Я обдумал свой план. Мне приходилось постоянно напоминать себе, что эту безрассудную вылазку придумал не кто-то другой и я сам виноват в своих страданиях, но мы ни за что не смогли бы преодолеть такое расстояние пешком. Если мы что-то увидим, например Джорджа Эспера, то спустимся, схватим его живым или мертвым и уберемся отсюда куда подальше. От одной только мысли о спуске и подъеме мой желудок снова перевернулся.

Видимо, Генри заметил, что я закрыл глаза.

– Хочешь, расскажу тебе про свой первый раз?

– Надеюсь, он был не с Деной Большой Лагерь.

Он улыбнулся, играясь с прицелом винтовки, но потом настроил его обратно.

– Я помню, когда первый раз полетел на такой штуке. В 68-м мы экстренно эвакуировали полковника из Лаоса, чтобы отвезти в красивую рыбацкую деревушку на побережье. Мы потеряли около половины топлива и летели очень низко, в зоне радаров, где-то в тридцати метрах над водой. Тот полковник был уверен, что мы хотим вышвырнуть его, причем настолько, что решил взять все в свои руки. Он сам пытался выброситься из вертолета раз пять. На шестой попытке он врезал мне под дых. И тогда я сложил руки и решил, что если этот мужик снова ринется к двери, пусть учится летать.

Я открыл глаза и посмотрел на Генри.

– И?

– Он не научился, – ответил Генри, не отворачиваясь от окна.

– Что?

– Летать.

Я обдумал эту историю.

– И от этого мне должно стать легче?

Я поднял взгляд на макушку Омара. Ему тоже не нравилась эта ситуация. Мы проплывали мимо лугов в долине, и верхушки деревьев раскачивались, когда большие винты отбрасывали их в стороны. Я посмотрел поверх деревьев на небо и снова попытался предугадать погоду. Потом взял гарнитуру рядом со мной, поднес один наушник к уху и настроил микрофон.

– Омар?

Он слегка подвинулся, поэтому я видел, как он ответил:

– Да?

– Наверное, шторм начнется через два часа?

Омар изучил горизонт.

– Может три, кто знает.

– Будем считать, что два, мне нужно расписание.

Он кивнул, и мой желудок сделал прыжок с полным переворотом. Я подумал обо всех авиакатастрофах, которые расследовал за время работы шерифом; казалось, что они случались минимум раз в два года. Профессиональные пилоты, хорошие вертолеты, но погоду в горах невозможно предсказать. Учитывая температуру, нисходящие потоки и странные ветра, я считал, что вертолеты держатся в воздухе исключительно с помощью позитивного мышления.

– Тебя это не беспокоит? Вообще нисколько?

Генри посмотрел на меня, слегка покачиваясь из-за движений вертолета.

– Это – нет, – ответил он, но не отвел взгляд.

– А что тогда?

– То, что ты считаешь, что я способен на убийство.

Я посмотрел на него через дуло своего дробовика и попытался понять, действительно ли он хотел поговорить об этом или просто старался меня отвлечь. В итоге я решил, что это неважно.

– Ты правда на это способен.

– Физически – да, пожалуй, – кивнул Генри и нагнулся. – Но ты думаешь, что я бы так поступил?

– В таком случае стал бы я брать тебя с собой?

Генри задумался.

– Есть такое выражение: «Держи друзей близко, а врагов – еще ближе».

– Ты считаешь себя врагом?

– Я пытаюсь понять твое мнение. – Он снова откинулся на кремовую кожу и посмотрел на мониторы на потолке. – Сауэрдо-Крик.

Мы пролетели больше половины.

– Попытайся посмотреть на это с моей точки зрения.

Он закрыл глаза. Генри мог мыслить гипотетически, даже если для этого нужно признать себя подозреваемым в открытом расследовании убийства. Он всегда рассматривал проблему на нескольких уровнях.

– Давай разберем это дело.

– Сначала мотив.

– От одного до трех?

Мы играли в эту игру тысячу раз, но Генри никогда не выступал в качестве преступника.

– Один.

Он говорил быстро и с закрытыми глазами.

– Невозможно доказать, что я когда-либо встречался с Коди Притчардом или Джейкобом Эспером и имел какие-то основания плохо к ним относиться.

Ну конечно.

– Два.

– Я не только встречался с Коди Притчардом и Джейкобом Эспером, но и ненавижу их с тех пор, как они отвели мою племянницу в подвал и неоднократно изнасиловали ее своими крошечными, обрезанными членами, бутылками и бейсбольными битами.

По моему позвоночнику пополз холодок.

– Три.

– Некоторые видели, как я шел после суда с Шарпсом 45–70 под мышкой и бормотал о том, что Коди Притчард и Джейкоб Эспер скоро познают индейский гнев. – Генри открыл глаза. – Я ставлю мотиву два.

– Два с половиной.

– Почему? – Он правда казался обиженным.

– Ал Монро сказал, что убийца крупный и с длинными темными волосами.

Генри вздохнул, прижал винтовку к груди и сложил вокруг нее руки.

– Ладно, два с половиной, но следующие факторы я тебе не уступлю.

– Средства.

Он задумался.

– Один: я заболел необычной тропической болезнью, которая парализовала оба указательных пальца.

– Ага. Два.

– Обоих парней убили оружием, которое у меня есть.

– Три.

– Баллистическая экспертиза сопоставляет это оружие с пулями, убившими жертв. – Генри пожал плечами и выглянул в окно. – Два.

– Средства – два. – Я наблюдал за выражением его лица и понял, что на этот раз ему не так сильно нравится игра. – Возможность?

– Один: в это время я был в Ватикане с Папой.

– Два.

– Меня видели на обоих местах преступления, но никто не может это доказать.

– Три.

– Меня нашли, пока я стоял над телами с вышеупомянутой винтовкой в руках, а Коди и Джейкоб стонут, испуская последнее дыхание. – Он повернулся ко мне. – Тоже двойка?

– Один с половиной, – покачал я головой. – Ты спорил с Коди в баре, не так далеко от моста Хадсон, но никто не видел тебя на горе.

– А описание Ала Монро?

– Это не точные данные, и вообще, мы использовали это для мотива.

– А что насчет перьев?

– Это косвенно, я считаю, что поддельные перья указывают на поддельного индейца.

– Я вчера опоздал, – улыбнулся он, а я уставился в ответ. – Нет смысла играть, если ты не следуешь правилам. Два.

Мы сидели, смотря друг на друга. Теория была такая: три из девяти – надо искать нового подозреваемого; девять из девяти – можно слать письма подозреваемому сразу в тюрьму. Прокуроры шли в суд, если подозреваемый набирал больше шестерки, так что Генри висел на волоске.

– Похоже, ты не виновен, по крайней мере в убийствах. – Я помолчал. – Если честно, как ты думаешь, кто убийца?

– Честно? – Он шмыгнул носом и опустил подбородок на грудь. – Думаю, это тот, кого мы не знаем. Или о ком мы не подумали.

– Тихоня?

– Да. И у него есть веские причины, но мы их пока не понимаем.

Я кивнул.

– Ты хорошо знаешь Джима Келлера?

Генри очень медленно поднял голову.

– Нет.

– Кого из парней ты винишь меньше всего и считаешь, что ему досталось практически ни за что?

– Брайана. – Он не отводил взгляд. – На твоей работе надо думать головой, да?

– Иногда.

– Джим Келлер хорошо стреляет?

– Вроде как он охотится с друзьями в Небраске.

Я наблюдал, как в его голове прокручиваются мысли.

– Ты бы уехал, если твоему сыну грозила опасность?

– И он не пришел в суд.

– Как и я, – смотрел на меня Генри.

– Ее там тоже не было.

– Ну еще бы.

Я не хотел думать об этом.

– Значит, мы вернулись к тебе. Ты знаешь свои права?

– Да, но это не мешает мне чинить беспорядки, шериф.

Мы посмотрели на проплывающие деревья под нами, пока Омар и вертолет из магазина вели нас к Лост-Твин с помощью приборов и глаз. Я задумался и осознал, что мой желудок успокоился. Озеро Тенслип лежало у подножия высокой долины, которая поднималась вверх по хребту до самого Клауд-Пик, главной жемчужины Бигхорн. Индейцы назвали эту вершину облачной, потому что, как и большинство рельефных массивов суши, она задавала свои погодные условия. Большую часть времени она пряталась от равнин снизу, иногда выглядывая на нас из-за дымки высотных кучевых облаков.

Омар срезал по краям, чтобы выжать максимум из своего пятисоткилометрового пробега. Мы летели уже около часа, и через переднее окно с пассажирской стороны я мог разглядеть несколько хижин, построенных до того, как правительство приобрело эту землю. Технически мы теперь находились в округе Бигхорн, но чем меньше об этом говорить, тем лучше. К тому времени, когда мы проследуем по Тенслип до Мазер-Пик, мы снова вернемся в округ Абсарока и окажемся под моей юрисдикцией. Вертолет слегка менял высоту и трясся, пока летел к озеру Миррор и продолжал подниматься по небольшой долине к нашему конечному пункту назначения – Лост-Твин. Два больших озера. В этот момент Омар помахал рукой в кабине пилота. Я взял гарнитуру и настроил микрофон.

– Да?

– Тебе звонят, я сейчас переведу.

Секунда помех, и в моем ухе зазвучал голос Руби:

– Уолт, звонили из отдела по охоте. Сказали, что никто не регистрировался на поход к Лост-Твин, но на парковке у Тенслип стоит черная «Мазда Навахо» с надписью «Крутой перец» на знаке.

– Это хорошие новости. Что-нибудь еще?

– Подтверждаю.

– «Подтверждаю»? У тебя неплохо получается.

– Уолт, я просматривала записи дежурных, чтобы написать недельный отчет. Вчера утром поступила какая-то подозрительная жалоба.

– Какая?

– Звонила Трейси Робертс, сестра Кента, у них есть дом на 115, Меса-роуд. Вчера утром они с отцом кормили коров, и тогда ее отец увидел дикобраза и попросил Трейси отойти, чтобы он его застрелил.

– Прямо на дороге?

– Знаю, и Трейси не знала, стоит ли звонить, но она очень разозлилась. Сказала, что кто-то ехал по дороге так быстро, что чуть не сбил ее старика. – Я ждал. – Трейси сказала, что это был зеленый пикап, очень старый.

Я посмотрел на Генри, который продолжал наблюдать за проплывающим в окне пейзажем.

– Во сколько?

– Чуть позже рассвета. – Я продолжил смотреть на своего друга, который теперь набрал больше шестерки. – Уолт, ты все слышал?

– Да, они рассмотрели водителя?

– Нет.

Пара секунд помех.

– Вас понял. Конец связи.

Я снял наушники, положил их на колени и посмотрел на Генри. Через какое-то время он повернулся.

– Есть новости?

– Да, – медленно кивнул я и рассказал про черную «Мазду» и отсутствие регистрации, но не стал упоминать о том факте, что кто-то видел зеленый пикап совсем как у него.

– Лост-Твин, как драматично, – улыбнулся он.

Мы продолжили путь, пока я пытался обуздать мысли, которые расшатывали меня посильнее тысячи вертолетов. Я выглянул в боковое окно и посмотрел вниз. Вся кровь в моем теле будто подалась вперед, когда Омар сбросил скорость вертолета с двухсот пятидесяти до нуля и завис над небольшим хребтом, разделявшим два озера. На поверхности воды отчетливо проступал рисунок от винтов – спиралевидные углубления, которые вращались наружу и образовывали перистые волны, накрывающие окружающие берега. Не дожидаясь моей просьбы, Омар начал медленно вращаться по часовой стрелке, чтобы дать нам максимальный обзор. Генри подошел к двери с другой стороны, а я прислонился к окну из оргстекла и осмотрел местность в поисках каких-либо признаков человеческого присутствия.

Озера располагались у подножия хребта Мазер-Пик, высота которого составляет чуть меньше четырех тысяч метров. Уйти отсюда можно было только через долину, мимо которой мы пролетали, а она была на северо-западе – именно оттуда надвигалась буря. До сих пор та никак не дала о себе знать, и я уже начал надеяться, что одной проблемой меньше, но мое внимание привлекли более высокие хребты на западе. Нет, буря никуда не делась; она просто ненадолго остановилась, чтобы перевести дыхание, а потом взбежать по западному склону Бигхорн. Незадолго до наступления темноты все окрестности погрузятся в ледяной водоворот. Я намеревался убраться отсюда намного раньше, но, на всякий случай, на полу между мной и Генри лежали два столитровых рюкзака. Там были дополнительная одежда, еда, палатка, два спальных мешка и достаточно предметов первой необходимости, чтобы продержаться чуть меньше недели. Каждый раз, когда я смотрел на надвигающиеся облака, я прижимал ботинок к рюкзакам, и мне становилось легче.

– Эй, – так и знал, что Генри заметит что-то первым. Я повернулся к кабине пилота; Омар тоже что-то заметил и показывал на участок в небольшом овраге среди деревьев рядом с дальним озером. Его руку украшали три бирюзовых браслета. Стильно. Нос вертолета опустился, когда мы набрали скорость и зависли над верхушками деревьев. Там была маленькая двухместная зеленая палатка с чехлом от дождя, вбитым в землю. Он держался даже несмотря на работу винтов.

Я вытянул руку и похлопал Омара по плечу. Он сдвинул один наушник и наклонил голову в мою сторону.

– У этой штуки есть громкоговоритель?

Он кивнул, щелкнул нужными переключателями на верхней консоли и жестом велел мне взять гарнитуру, чтобы говорить в микрофон. В этом вертолете стоят маленькие вазочки, ну конечно же тут есть громкоговоритель. Я прокашлялся и слушал, как этот звук эхом отражается от окрестных горных склонов. Я поднял глаза, когда Омар и Генри посмотрели на меня.

– Черт, – и это тоже эхом разнеслось по вершинам.

Генри покачал головой.

– Думаешь, он не слышит шум вертолета?

Я нахмурился и продолжил:

– Джордж Эспер? – такая громкость придала мне авторитета, так что я продолжил: – Это шериф Уолт Лонгмайр из округа Абсарока. Если ты внизу, пожалуйста, покажись.

Мы внимательно смотрели, но ничего не произошло, а я думал лишь о том, как трудно будет искать труп во время бури. Мы продолжали осматривать местность, но внизу ничего не двигалось, кроме снега и листьев из-за настойчивого нисходящего потока от вертолета. Я снова похлопал Омара по плечу, но он указал на гарнитуру и щелкнул переключателями.

– Ты не видел подходящего места, где можно сесть?

Он повернул голову, и вертолет последовал за ней налево. Мы как будто находились в голове Омара, и я не знал, хорошо это или плохо. Он снова поднял руку, указывая на небольшую поляну на северной стороне озер, где тропа сворачивала и шла вдоль берега.

– Там.

Нос снова опустился, и мы скользнули вбок к небольшому выступу скалы, где к твердой земле прижимались трава и мелкие горные растения. Там было не так уж много места, и кончики винтов подрезали большие сосны, окружавшие участок с северной стороны. Я оглянулся на Омара, но тот по-прежнему был сосредоточен на полозковых шасси, пока те опускались на голую вершину скалы, примерно в метре от острого выступа, ведущего к берегу озера внизу. Хорошо, что мне не надо ему платить, потому что я не мог позволить себе ни его, ни вертолет. Омар снял наушники и повернулся на сиденье, чтобы посмотреть на нас; когда он открыл замки на дверях вертолета, раздался громкий стук.

– Я хочу внести ясность: мы израсходовали ровно половину топлива, и, учитывая нынешние условия, у вас есть где-то около сорока пяти минут на поиски Джорджа Эспера, а затем нам надо успеть избежать этот армагеддон.

Я выбрался из вертолета на склоне холма и подождал, пока Генри бросит мне «Уэзерби» и спрыгнет вслед за мной. Омар показал на рюкзаки.

– Избавьтесь от них; либо вы ими воспользуетесь, либо оставите здесь. Когда мы будем взлетать, нужно скинуть как можно больше груза.

Генри потянулся в роскошный грузовой отсек и вытащил рюкзаки по изысканному ковру вслед за нами. Бросив их на покрытый мхом гранит, он забрал свою винтовку и отсалютовал Омару через окно пилота.

– Сэр, есть, сэр.

Омар не обратил на него внимания и посмотрел на меня.

– Сорок пять минут. Идите ищите парня, а я проверю этого монстра.

Мы накинули рюкзаки на плечи и, пригнувшись, направились к ближайшему озеру. Когда мы прошли под медленно вращающимися винтами, Генри наклонился ко мне.

– Кажется, я ему не нравлюсь.

– К тебе сначала надо привыкнуть.

Всю северную сторону покрывали снежные заплаты, поэтому мы решили пойти не по занесенной тропе, а по берегу озера и быстро направились к хребту. Дальше нам предстоял короткий переход на другую сторону, где стояла палатка. Я оглянулся, пока мы шли наверх. Каким-то образом Генри умудрился отстать. Я остановился и подождал, пока он поднимался по моим следам; если потом кто-то будет его выслеживать, то подумает, что Генри просто исчез. Он протянул руку, и я потянул его вверх; к моему удивлению, Генри тяжело дышал, поэтому я придержал его, когда он переложил винтовку в другую руку.

– Ты в порядке?

Генри осмотрел горные хребты вокруг; мы стояли практически в самой низине.

– Не хочу подавлять твой дух, но это прекрасное место для смерти.

– Мы как будто стоим в унитазе. – То была открытая местность под густым покровом сосен, темнеющих в окрестностях, и у меня было нехорошее предчувствие. – Идем.

В конце хребта тропа разделялась на две, а эти тропинки огибали большой валун и шли в разные стороны: одна тянулась по дороге вокруг дальнего озера, а другая спускалась во впадину, где была разбита палатка. Это было хорошее место, сухое, но близко к воде. Отсюда открывался не слишком хороший обзор, но зато хребты защищали от ветра. Я оглянулся на долину на северо-западе и смог четче разглядеть темную линию облаков, которые все так же поглощали западное небо. Все было тихо, но пересекающиеся треугольники черного гранита и свежего снега, казалось, затаили дыхание, готовясь к буре. Они были похожи на длинные зубы.

Генри вытянул руку, чтобы остановить меня, и посмотрел на тропинку.

– Следы, – он опустился на одно колено, отводя плечи назад, чтобы вес рюкзака не свалил его с холма. – Какого телосложения Джордж Эспер?

Я выдохнул, вспоминая.

– Около ста восьмидесяти, может, килограммов восемьдесят.

– Походные ботинки Васк девятого размера?

– Что? – замер я.

Генри поднял взгляд, его лицо выглядело очень сосредоточенным.

– Походные ботинки Васк, думаю, девятый размер. Говорит о чем-то?

– Там есть рисунок на сгибе в виде горного хребта?

– Да, – ответил он, не опуская глаз. Его шея напряглась, пока он осматривал окрестности. Я перегнулся через его плечо и посмотрел на отпечаток. – Ты хочешь мне что-то сказать?

Теперь я тоже оглядывался.

– Такие следы были на месте преступления, где убили Джейкоба.

– Значит, Джордж был там? – встал Генри.

– Мы все проверили, но у одного из свидетелей были Васк девятого размера.

– А что было на Джейкобе?

– То же самое, – вспомнил я.

– Девятого размера?

– Они близнецы.

– Ну, следы в одну сторону лучше, чем в две, хотя я все равно не замечу разницы.

Мы продолжили спускаться по тропе к палатке. Дождевик был застегнут на молнию, а к дереву был прислонен рюкзак с накинутым на него дождевиком. Маленькое кольцо костра остывало среди камней примерно в трех метрах от палатки; на одном из плоских камней стояла алюминиевая сковорода и упаковка кукурузной муки. Среди пепла лежали головы форелей и полоски костей с хвостами. Генри опустился на колени и залез рукой в пепел, осторожно надавливая. Через пару секунд он посмотрел на меня.

– Костер старый, но еще теплый. Может, с утра.

– Есть еще следы?

– Васк, девятый, – кивнул Генри.

Мы молча смотрели друг на друга.

– Мне это не нравится. А тебе?

– Тоже.

Он вытащил руку и отряхнул ее, а я направился к палатке, положил рюкзак на землю, затем присел на корточки и расстегнул дождевик и сетку на палатке. Я отстранился и повернулся, чтобы посмотреть на Генри.

– Он здесь ночевал.

– Но рыболовного снаряжения нет?

– Нет.

Генри осмотрел территорию.

– Я буду искать у того озера, а ты – у этого. Вот, – он протянул мне «Уэзерби» и потянулся к дробовику, улыбаясь. – Ты стреляешь лучше меня. На всякий случай, вдруг там кто-то есть.

И он снова осмотрел близлежащие хребты. Я кивнул.

– У тебя с собой амуниция?

Генри похлопал по карманам и пожал плечами.

– Хватит и одной пули, верно? – На этом он повернулся и исчез среди сосен, ведущих к восточному озеру.

Я посмотрел на винтовку и подумал, заряжена она или нет. Может, Медведь просто стоял вне поля зрения и прислушивался, не проверяю ли я оружие. Я покачал головой из-за нелепости всей этой ситуации и закинул винтовку на плечо. Если он правда там стоял, то я не собираюсь доставлять ему такое удовольствие. Вместо этого я поправил забытый пистолет на бедре и скорчил рожу мужчине, который наверняка уже начал поиски у своего озера. Я стал обходить свое, думая о сообщении Руби. То, что старый зеленый пикап проехал с утра по дороге, еще не означало, что Генри был убийцей. Опыт показал мне, что зачастую дым действительно бывает без огня.

В окрестностях дома Робертсов велись работы по добыче метана из угля. Для этих людей время означало деньги, а в наших краях время означало вождение, что, в свою очередь, вело к превышению скорости. По финансовой необходимости многие из рабочих ездят на старых машинах, и любой из них мог в тот утренний час мчаться к одному из многочисленных станков в этом районе или от него. Я знал, что просто оправдываю эту ситуацию, но тот факт, что грузовик был зеленым и старым, не означал, что он принадлежал Генри. Тем не менее, у меня снова возникло желание открыть затвор и проверить, заряжена ли винтовка. Я оглянулся на другое озеро, но держал винтовку на плече, считая это победой здравого смысла, и задался вопросом, сколько бедных идиотов погибло из-за таких мыслей. Я остался на тропинке, которая огибала озеро, стараясь избегать влажных участков, где растаявший снег пропитал землю, но следов больше не было видно. Я приободрился, напомнив себе, что также не было видно трупов.

Васк, девятый размер. Джордж был с Джейкобом? Если да, то почему? И как он мог быть на месте смерти своего брата, а потом уехать рыбачить? Может, Коди Притчард все же знал убийцу. У меня закружилась голова от всех этих вариантов, но кое-что начало проясняться: жертва может также оказаться преступником.

Я подумал о Джиме Келлере. Миссис Келлер пришла в отдел, чтобы проведать своего маленького сыночка, и несколько удивилась, когда нашла его в моем кабинете с задранными на стол ногами. Он пил имбирный эль и листал стопку каталогов полицейской экипировки. Наверное, она полагала, что мы посадим его на цепь в подвале. Я спросил ее про Джима, и миссис Келлер ответила, что он охотился в Небраске с друзьями, на гусей. Она сказала это как-то нерешительно, из-за чего мне показалось, что это не вся правда. Поэтому я применил один из старых полицейских трюков и спросил ее, не хочет ли она сказать что-то еще. На это миссис Келлер использовала один из старых материнских трюков и просто ответила «нет». Против материнских приемчиков у полицейских трюков нет никаких шансов.

Я оглянулся на полукруг гор в виде серпа и задумался, как поступил бы, если бы захотел убить здесь кого-нибудь. Наверное, заманил бы его куда подальше, чтобы там размазать, как спелую тыкву. Примерно в тот момент я решил получше изучить пейзаж. Лост-Твин очень похожи на сотни других нетронутых озер в Бигхорн, которые только и ждали фотографов для календарей. Они расположены в одной из немногих горизонтальных долин горы; можно с легкостью представить, как ледник мягко разрезал эту скрытую местность. Со своими каменными ложами Лост-Твин мало чем уступали силам эрозии. Их сердца словно разбил отступающий ледник, и с тех пор они рьяно защищаются от новых подобных атак. Эти ледники образовывали что-то вроде ступеней, каждая последующая выше предыдущей. Я видел фотографии Колизея в Риме, и это сходство ничуть меня не успокаивало. Подул ветер, и я автоматически оглянулся на долину. Облака начали двигаться с неведомой скоростью; очевидно, они уже успели передохнуть. Может, все дело в высоте, но почему-то всегда казалось, что в горах погода менялась быстрее.

Мое внимание вернулось к деревьям, где я заметил движение. Не единичное, а скорее совокупность движений, которую я быстро списал на ветер.

Омар все еще возился с вертолетом, когда я добрался до холма, ведущего к хребту. Там был очень чистый воздух. Я ненадолго остановился, чтобы вдохнуть запахи сосен, скал и воды. На южной стороне небольшого хребта было большое пятно изящных высушенных желтых цветов. Генри знал бы их название. Он пробирался по усеянному щебнем берегу другого озера, вероятно, обыскивая все гораздо тщательнее меня. Я наблюдал, как Генри присел на корточки и изучал неглубокий участок между камнями. Акриловый мех обвивал его шею, а дробовик, который Генри держал за рукоятку, покоился на плече. Генри так и не поднялся, и у меня возникло ощущение, что передо мной открылось уникальное зрелище атапаскской расы, которая преодолела Берингов пролив в поисках двух самых сильных мастодонтов. Вряд ли Генри так уж был доволен положением дел. Я не совсем понимал, почему выбрал дробовик, не учитывая того факта, что он уравновешивал дальнобойность 308-го калибра; как хороший скаут, я всегда старался быть готовым, или как там. Я продолжал наблюдать за ним, пока он изучал неглубокий участок между скалами, а потом повернулся в сторону палатки. Когда Генри дошел до вершины хребта, я спросил:

– Нашел что-то?

Он помотал головой и повернулся в ту сторону, откуда пришел, как будто с расстояния в километр сможет увидеть все, что пропустил. Ветер все усиливался, и между порывами уменьшался промежуток.

– Следы от тех же ботинок, но ничего свежего.

– Что думаешь?

Генри потянул ноги и сунул дробовик под мышку; я заметил, что тот стоял на предохранителе.

– Из-за щебня сложно что-то понять, он мог пойти куда угодно.

– Похищение инопланетянами?

– Возможно, но маловероятно. Как правило им нужна разумная жизнь.

Я выдохнул весь этот приятный запах, и мы оба посмотрели вниз на тропу в долине.

– Он рыбачит.

– Да, или лежит и разлагается.

Я повернулся.

– Давай пока сосредоточимся на теории с рыбалкой, ладно?

– Давай, – Генри продолжал смотреть на тропу. – Но для этого нужна вода.

Последовала долгая пауза, и он наконец-то посмотрел на меня.

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Три часа, при хорошей погоде?

Генри посмотрел на облака, они стали еще ближе.

– Вряд ли она будет хорошей. Но с рюкзаками – четыре.

Я постарался ответить как можно мягче:

– Я не планировал брать их с собой.

Генри вскинул брови.

– Хочешь, чтобы у тебя яйца замерзли и потрескались?

– Всего три часа…

– При хорошей погоде, которой не будет. – Он посмотрел на свои наручные часы, в то время как особенно сильный порыв ветра заставил нас поежиться. – И даже так, все равно будет темно. – Я не отводил от него взгляд. – Если останемся здесь без рюкзаков, то однозначно умрем.

– Да, но как романтично! – мне нравилось строить из себя крутого раз в столетие.

– Вряд ли тебя это утешит, когда у тебя отвалятся пальцы.

– Мне надо найти этого парня, живым или мертвым.

Я наблюдал, как Генри потянулся и посмотрел на Омара, стоящего у носа вертолета со скрещенными руками. Мое сорокапятиминутное окно возможностей уже закрыли штормовые ставни, которые даже не собирались подниматься. Я подумывал попросить Генри возвращаться без меня, но он оскорбился бы. Поэтому я просто стоял и ждал.

– Если найдем его мертвым, то оставим.

– Согласен, – соврал я.

– Надо взять что-то из рюкзаков. Я отказываюсь уходить без еды и воды.

– Мы всегда можешь съесть Джорджа, если найдем его.

Я смотрел на Генри, пока он пересекал холм и шел к палатке, где мы оставили рюкзаки. Его походка, казалось, утратила свою естественную грацию. Я крикнул ему вслед:

– Когда пойдет снег?

– А мне откуда знать? – крикнул он в ответ, не оборачиваясь.

Может, мы все же умрем. Я пошел вверх по холму к Омару и вертолету.

– Улетай отсюда.

– А ты что будешь делать? – Он поправил на носу свои «Рэй-Бэны».

– Мы пойдем к озеру Тенслип. Этот парень где-то здесь, и логичнее всего будет выйти к воде.

– Ты и индеец?

Я посмотрел на свое отражение в его поляризованных очках.

– Да.

Я не хотел говорить так, будто защищаюсь, но так уж вышло. Омар ничего не ответил, просто открыл дверь кабины и потянулся, чтобы достать коммуникатор, который он отдал мне. Винты слегка качнулись, когда вверх по долине пронесся еще один порыв ветра.

– Там все настроено на твою частоту, так что проблем быть не должно, если только будет связь.

– Спасибо.

Какое-то время Омар просто смотрел на меня, будто запоминая, и это было крайне неприятно.

– Вижу, теперь винтовка у тебя.

– Мы поменялись.

Он обдумал мой ответ.

– Следи за тем, чтобы он шел впереди тебя, – его выражение лица было суровым. – Я не шучу.

Я посмотрел на него и хотел уже сказать несколько слов.

– Все будет хорошо. – Я снова замолчал. – Позвони Фергу и Вик и скажи им, чтобы встретили нас на парковке Тенслипа, хорошо? – Мы оба оглянулись на тучи. – Попроси их захватить кофе.

Омар глубоко вздохнул, забрался в вертолет и ногой придержал дверь открытой. Он начал щелкать переключателями, и из центра двигателя раздался высокий вой, медленно приводящий винты в движение. Омар уже начал надевать наушники, но вдруг остановился, наклонился через все еще открытую дверь и крикнул так, чтобы его можно было услышать за нарастающим ревом двигателя:

– Скажи этому индейцу, если он выйдет отсюда один…

Я ждал.

– Я его убью.

Я опустил голову, взял винтовку обеими руками и быстро пошел вперед. На озере появились глубокие выемки от вертолета; он быстро поднялся со скал и повернул к центру долины, срезая обломки сосен на своем пути. Сильный порыв надвигающейся бури зацепил борт, чуть наклонив его и угрожая сбросить весь вертолет в озеро. Омар сменил траекторию движения и сделал плавный поворот, пересекая долину. Всю следующую минуту я продолжал наблюдать, как он проскользнул через ущелье и спускался по горе к безопасному аэропорту Дюрана. Я прошел остаток пути вниз по склону и встретил Генри на хребте.

– «Нейман Маркус» не удостоил нас чести быть постоянными клиентами.

– Вот что дают пассажирам экономкласса, – он передал мне облегченный рюкзак. – Верхнюю часть можно отсоединить, тогда будет поясная сумка. У нас обоих по две бутылки воды и немного еды, но это все.

– Пшеничный хлеб, вино, да песня на устах…

Генри ничего не ответил, а просто повернулся и направился по берегу западного озера к тропе, которая в конечном итоге выведет нас к долине. Там, где исчезала тропа, холмы уже не было видно. Туман из низких облаков начал пожирать горы, и мы направлялись в самую его сердцевину. Я не знал, почему был в таком хорошем расположении духа. Может, потому что решил согласиться бросить вызов или же потому что другого выбора не было. Но мне было хорошо, и я не хотел портить момент упреками. Я нагнал Генри и зашагал рядом.

– Он не может быть так уж далеко, раз оставил все вещи у озера.

– Или он мертв.

– Хватит уже так говорить.

Генри слегка повернул ко мне голову, не замедляя шаг.

– Ты бы пошел сюда рыбачить, оставив все вещи у палатки?

– Он не самая яркая звездочка на рождественской елке.

– Может быть.

– И что это значит?

Я заметил, что Генри привязал несколько ремешков от рюкзака к дробовику и теперь поправил оружие на плече.

– Ты помнишь, как выглядит Джордж Эспер?

Я ненадолго задумался.

– Да.

– Я помню, как выглядит Коди Притчард, я помню, как выглядит Брайан Келлер, и я припоминаю внешность Джейкоба Эспера, но почему-то Джорджа я не могу вспомнить совсем.

Я подумал о фотографиях, которые хранил в деле Маленькой Птички, тех самых, что мне пришлось вырезать из школьного ежегодника Дюрана. За последние несколько лет я смотрел на них так часто, что должен был запомнить каждую черту лица Джорджа Эспера, но не запомнил. Я покачал головой.

– Слушай, может, мы утрируем. Может, он просто ждет своего брата.

– Ему придется еще долго ждать, – сказал Генри через плечо, ступая по тропинке.

Мы поднялись по склону холма зигзагом, как и предполагала Лесная служба, и пришли к гранитному выступу, где озера стекали к скалам внизу. Ветер снова поднялся, и холодный воздух кусал каждый обнаженный сантиметр кожи на моих руках, ушах и шее. Я посмотрел вниз на нужную тропу в долине, и тут снег начал поглощать все в радиусе нескольких сотен метров. Через две минуты он дойдет и до нас. Генри тоже остановился, чтобы натянуть капюшон казенной парки и оглянуться на озера.

– Учитывая ситуацию, – пихнул я его в плечо, – может, поговорим о чем-нибудь радостном?

Я наблюдал, как он завязывает веревки на шее.

– Я об этом и говорил.

Генри снял дробовик с плеча и сжал его в руках, сначала посмотрев вниз на приближающуюся стену снега, затем на далекие озера. Его взгляд смягчился при виде этого зрелища, и он будто погрустнел.

– Эти… молодые люди… Когда они сотворили такое с моей племянницей? Тогда они перестали для меня существовать. Хорошо это или плохо, но они исчезли. – Генри посмотрел на меня и не отводил взгляд. – Ты понимаешь? И это лучший вариант.

Я молчал, но, кажется, Генри ждал от меня каких-то слов.

– Хорошо.

Он улыбнулся и снова перекинул самодельный ремешок дробовика через плечо.

– Ничего не хорошо, но у меня нет выхода. – Генри продолжал улыбаться, затем отстегнул пуговицы на своих перчатках и засунул пальцы в варежки. Эта улыбка грела меня, даже несмотря на снежинки, жалящие мое лицо. Генри вскинул лапу и дважды хлопнул меня по плечу.

– В любом случае… Месть – это блюдо, которое подается холодным.

С этими словами он повернулся и направился в облака и снежный вихрь, наконец дошедший до нас.

Я слушал тихий стук барабанов и наблюдал, как широкие плечи осторожно пробираются вниз по тропе. Весь мир начал белеть, и Медведь исчез.

12

Даже несмотря на снежную бурю и большое расстояние я услышал выстрел.

Мы пробивались сквозь ветер и снег; буря только началась, так что хлопья были размером с долларовые монетки и, учитывая силу ветра, били примерно так же сильно. Мы с Генри забрались на небольшой холм по тропе у русла ручья, держась правее, и безрезультатно прошли мимо озера Миррор. Вода продолжала быстро бежать из висячей долины, и когда ветер стихал, шум потока был хорошо слышен, но это происходило все реже и реже. Началась метель, теперь видимость составляла не больше шести метров, и почти весь этот радиус занимал ручей.

Выведенная тропа не исчезала из виду, поскольку петляла вдоль бассейна ручья, но уже через час ее впадина заполнится валящим снегом. Я утешал себя тем, что та часть тропы, которая вела к стоянке Тенслип, была не только спрятана за деревьями, но и спускалась вниз, и до этой самой части нам оставалось не так уж долго. Но чем дальше мы шли, тем больше я сомневался, что мы найдем Джорджа Эспера. Я уже представил, как мы найдем кости Джорджа к весне, разбросанные по всему лесу дикими животными, их белизна будет ярко контрастировать с зеленью свежей травы. Генри передо мной то исчезал, то снова появлялся в белом вихре снега. Каждый раз, как он пропадал из виду, я ускорял шаг, потому что его темная фигура впереди меня успокаивала.

Был ли убийца рядом? Два предыдущих убийства произошли недалеко от дороги – быстрого способа сбежать, – так что вряд ли. Но как же отпечатки ботинок? Это популярная фирма и очень распространенный размер, и тот факт, что Джордж, Джейкоб и какой-то парень из Каспера носили одинаковые ботинки, были тому доказательством. Я уже почти убедил себя, что все это лишь совпадение, когда услышал выстрел. И он принадлежал не «Ремингтону», который сейчас был у Генри.

Стреляли близко – до такой степени, что я даже представил вспышку из дула в метели. Услышать неожиданный выстрел – все равно что сунуть палец в розетку, но от этого выстрела ощущения были такие, будто я засунул тот самый палец в блок предохранителей. Я точно подпрыгнул, потому что мне пришлось удерживать равновесие на мерзлой земле, чтобы не упасть в ледяную воду.

Я не осознал, что начал бежать, и уж тем более не отдавал себе отчет, как быстро, но не успел я опомниться, как увидел две отчетливые фигуры в клубящейся снежной дымке. Одна сидела на тропинке, вытянув перед собой ноги и наклонившись вперед, а другая стояла над первой и держала что-то в руках. Из-за рева ветра они не услышали, как я подошел, хотя мне казалось, что от моего топота и прерывистого дыхания даже мертвые проснулись бы. Почему-то я не взял винтовку сразу же, а только сейчас снял ее с плеча и сжал обеими руками.

Мы словно попали в картину импрессиониста с пуантилизмом из снежинок, отчего изображение казалось сюрреалистическим. Когда я рванул вперед, то понял, что на земле лежит Генри. Тогда я ударил не очень крупного человека и совсем его не узнал, когда мы столкнулись. Он определенно этого не ожидал, потому что даже не пытался сопротивляться. Я выставил винтовку вперед и пошел с ней как на таран. Оглядываясь назад, пожалуй, этой штуке можно было бы найти лучшее применение, но тогда за меня все решала первая реакция.

Мы вместе упали в облако снега и скатились к берегу, ведущему к ручью. Когда мы столкнулись с землей в первый раз, винтовка отскочила и ударила мне в переносицу, но большая часть удара пришлась на голову нападающего, которая откинулась назад, когда приклад тяжелого «Уэзерби» врезался в мужскую челюсть. Я почти уверен, что услышал хруст кости, пока мы катились. Второй удар о землю был последним, и после этого мы медленно заскользили по берегу ручья в мягкой грязи. Я почувствовал острую боль в нижней части левой руки, и что-то впилось в мои ложные ребра, когда меня словно дернули за зимнюю куртку, а затем раздался приглушенный звук. Даже несмотря на бурю в воздухе стоял запах пороха и кварцита. Я хлопнул рукой по тому месту, где должно было быть оружие, и нащупал маленький револьвер, зажатый между нашими диафрагмами. Хватка на нем была очень слабой. Между нами скопилась влага, и я не понимал, из-за падения ли это или в кого-то из нас попали. Я выхватил револьвер из раскрытой ладони мужчины, мгновение полежал, чтобы убедиться, что он действительно потерял сознание, и перевести дыхание. Через несколько секунд сквозь шум ветра до меня дошел бас Генри.

– В тебя попали?

Генри говорил хрипло, и я сразу понял, что он ранен. Я закряхтел, скатился с инертного тела и ощупал свой бок, а потом повернулся к вершине холма.

– Кажется, нет. Просто пытаюсь успокоить сердце. А ты как?

– Кто это?

Я приподнялся на локте и посмотрел вниз на свою жертву; его лицо было повернуто в сторону и спрятано в капюшоне куртки из гортекса. Я оперся на приклад винтовки, чтобы занять удобное положение, и потянулся, чтобы повернуть лицо к себе. Его подбородок слегка сдвинулся, указывая на некоторый ущерб, но, если не считать этой перекошенной линии, передо мной было практически нетронутое лицо Джейкоба Эспера.

– Джордж Эспер.

– Его задело? – голос Генри все еще был хриплым, но стал более оживленным.

– Не знаю.

– Проверь. Я подожду.

Я сел до конца и осмотрел те места, куда могла попасть пуля, но ничего не нашел. Мой рот уже открылся, почти выкрикивая слова, когда я заметил маленькую дырку на его штанах.

– Черт… – Я снял перчатку и прижал ее к черной ткани, и та окрасилась в кровь. – Черт.

– Он ранен?

– Да, – я разорвал штаны и увидел входное и выходное отверстия в передней части бедра. – Подкожное повреждение, возможно, задеты мышцы бедра. Но кости и артерии не задеты.

– Можешь остановить кровотечение?

– Может быть, – вздохнул я, – но идти он не сможет.

Я взял свою перчатку, вывернул ее наизнанку, прижал кусок кожи, покрытой флисом, к обеим ранам и осмотрелся в поисках того, чем можно закрепить перчатку. Вокруг моего живота все еще была поясная сумка, поэтому я вытащил из нее бутылки с водой и обернул вокруг его ноги. Я задрал его голову и приподнял веко. Оттуда показалась только белизна – Джордж явно не приходил в себя. Я видел, как поднималась и опускалась его грудь, но все равно нащупал запястье и убедился, что не убил Эспера. Пульс был стабильным, но Джордж оставался неподвижным. Я снова проверил его ногу, а затем взял маленький револьвер «Смит и Вессон» 38-го калибра. Я открыл цилиндр большим пальцем и посмотрел на две использованные гильзы и на две оставшиеся. Затем вынул два пустых патрона, перенастроил колесо на пустую камеру и защелкнул цилиндр. Потом сунул его в карман, взял воду и поднялся на холм к своему другу, который все еще сидел на тропе.

Когда я добрался до тропинки, то мог разглядеть Генри четче и увидел, что на его вытянутых ногах начали скапливаться комья снега. Руки Медведя обхватывали талию, а капюшон куртки был опущен так низко, словно тот пытался заснуть. «Ремингтон» лежал у него на коленях. Я опустился на корточки и заглянул в глаза Генри; они были зажмурены.

– Дай мне посмотреть.

Он медленно опустил руки к краям куртки, и только тогда я заметил темно-красные пятна, которые пропитали его шерстяные перчатки. Куртка медленно распахнулась, обнажив кровавое месиво на животе, чуть выше и немного правее пупка. Кровь пропитала нижнюю часть его рубашки и термобелья и теперь стекала на колени. Я сглотнул и не успел сдержать в себе слово:

– Черт.

Генри рассмеялся, но сразу же замолчал, потому что это наверняка причиняло ему невыразимую боль.

– Боже, какой оголтелый оптимизм.

Мы не знали, где пуля и сколько вреда она нанесла на своем пути. При травмах брюшной полости всегда существует вероятность разрыва одного из сосудистых органов, а это легко может привести к серьезному внутреннему кровоизлиянию. В моем сознании сразу же вспыхнули проценты смертности от огнестрельных ранений: печень – 30 %, почки – 22 %, желудок – 18 %, кишечник – 12 %. Эти цифры увеличивались в геометрической прогрессии по мере того, как я концентрировался на том, что в ближайшее время ему не светит лапароцентез, или просто промывание брюшной полости, и компьютерная томография, или просто КТ. Еще я подумал о том, как часто стоял в отделениях скорой помощи, невольно изучая что-то новое, и как сильно мне хотелось оказаться с моим другом как раз в таком отделении.

– Надо остановить кровотечение.

– Да, точно, – он продолжал улыбаться.

Я вывернул вторую перчатку и прижал к ране.

– Что чувствуешь?

Он захрипел, когда я сжал перчатку.

– В смысле, в каком месте или насколько сильно?

– Где болит? – встретился я с ним взглядом.

Генри тихо хмыкнул.

– Не выше раны.

– Справа или слева?

Он ненадолго задумался.

– Кажется, боль отдает вправо.

Я вздохнул и посмотрел на его разорванную сумку. Тогда я начал расстегивать свой ремень, пытаясь вспомнить, остался ли у Генри аппендикс.

– Боже, вот бы в этом деле хоть что-то пошло как надо…

Я обмотал его ремнем, но, разумеется, на нужном месте не было дырок.

– У тебя есть нож? – Он начал проверять карманы, но я аккуратно взял его за руки и прижал их к перчатке. – Зажми.

Я выудил нож из его кармана и вытащил стилет с костяной рукояткой и двенадцатисантиметровым складным лезвием. Я покачал головой, вытащил лезвие и оценил, в каком месте надо сделать дырку. Генри снова закряхтел, когда я наконец застегнул ремень поверх перчатки.

– Слишком туго?

– Нет.

Я вытащил рацию на пояснице, удивившись, что она не выпала после всех этих акробатических трюков. Затем повернул маленький циферблат сбоку, прислушался к помехам и настроил прием.

– Отдел шерифа округа Абсарока, это первая линия, как слышите? Вторая линия, прием. – Я отпустил кнопку и еще немного послушал помехи. – Прием. Кто-нибудь слышит?

Ничего. Я оглядел окружающие нас горы, которые явно мешали сигналу. Мне показалось, что я услышал отголоски голоса среди помех.

– Кто-нибудь слышит? У нас чрезвычайная ситуация. Прием. – Я прислушался, но голос так и не ответил. – Два человека ранены между Лост-Твин, сразу за озером Миррор.

Тишина. Тогда я повернулся и посмотрел на Генри.

– Что случилось? Только коротко.

Генри прокашлялся.

– Я увидел, как он стоит на тропе, остановился, и он выстрелил.

– Он что-то сказал?

– Нет.

– А ты?

– Кажется, я выдохнул, пока сжимал живот и падал на землю, но это все.

Я снова нажал на кнопку на рации.

– Прием, это первая линия, отдел шерифа округа Абсарока, кто-нибудь слышит? – Я снова ждал. – Если меня кто-то слышит, на тропе к Лост-Твин двое раненых, им нужна помощь. Необходимо подкрепление и медики. Если вы меня слышите, нам очень нужна ваша помощь.

– Это еще мягко сказано.

Я вздохнул.

– Думаешь, он просто удивился?

– Да, но, учитывая все случившееся, я удивился сильнее. – Генри заглянул мне за плечо в сторону Джорджа, на котором тоже начал скапливаться снег. – Он отключился?

– Да, – я тоже обернулся.

– Вам надо уходить, – положил он свою окровавленную руку мне на предплечье.

Я повернулся и наклонился над Джорджем, чтобы проверить его зрачки на предмет расширения или сужения, но они казались нормальными. Я был сосредоточен, поэтому не сразу понял, что он сказал.

– Что?

Генри показал на лежащего Джорджа Эспера.

– Надо его отсюда вывести.

И тут смысл его слов будто ударил меня по голове.

– Я тебя не оставлю.

Генри продолжал медленно качать головой.

– У тебя нет выбора. Он меньше, и с ним ты сможешь уйти.

– Я тебя не оставлю.

– Не обольщайся, – улыбнулся он, – я не собираюсь умирать. Подожду тебя здесь.

– Тогда уже стемнеет, а буря не закончится. Мы тебя не найдем.

– Значит, мне придется найти вас.

Я чуть сгорбил плечи, но не отвел взгляд.

– Только не неси эту мистическую чушь. Тебя подстрелили в живот, шансы на выживание малы и без того, чтобы ты отсюда выползал. – Его улыбка стала грустнее. – Что?

– Именно мистическая чушь и спасет мне жизнь.

– Прости, – вздохнул я и отвернулся.

– Сделаешь мне одолжение?

Я вздернул бровь.

– Я не стану убивать тебя, чтобы ты не мучился.

– У меня в переднем кармане есть маленький мешочек. Можешь достать, пожалуйста?

Я потянулся к переднему карману его куртки, расстегнул клапан и вытащил зеленый бархатный мешочек с вышитым спереди изображением лошади и воина. Сверху крепились бусины и перья, а под мягкой тканью было несколько предметов, некоторые из которых были узнаваемы, а другие оставались загадкой. Я передал ему волшебный мешок, и больше мы об этом не говорили.

– Ты должен его увести, – и тогда его улыбка снова стала шире. – Кто знает, может, погода будет благосклонна.

Генри нахмурился и заерзал.

– Больно?

– Ну, точно не приятно.

Мне захотелось ему врезать.

Вопреки нашим надеждам, ветер усилился, и с появлением тумана видимость упала до трех метров. Я еще раз оглянулся на Джорджа и прикинул, как следующие три четверти часа буду тащить восемьдесят килограммов. Зато надо было спускаться, спасибо и на том. Мое внимание привлекла торчащая над обрывом нога, и я задался вопросом, носил ли Джордж Васк девятого размера. Когда я повернулся обратно, Генри чуть отодвинул капюшон, а его взгляд стал серьезнее.

– Тебе надо идти.

Чем дольше я ждал, тем меньше у него было шансов.

– Мне оттащить тебя к дереву, чтобы оно укрывало от ветра?

– Нет, я не буду двигаться, пока ты не вернешься. – Он сжал челюсть, мышцы выступили как кулаки по обе стороны его лица, и я изо всех сил пожалел, что стреляли не в меня. Я снял куртку, перед этим достав бутылку воды, и накрыл его сверху. – Что ты делаешь?

– Если я потащу его, то весь вспотею. Тебе это нужно больше. – Я открыл бутылку и выпил за один раз.

– Иди.

Я наклонился, чтобы собрать выпавшие бутылки. Генри наблюдал, как я вымещал свою злость, бросая каждую из них как можно дальше. Мы слушали, как они отскакивали от ветвей деревьев вдалеке и приземлялись с приятными глухими ударами. Я повернулся, посмотрел на Генри сверху вниз и швырнул пустую бутылку за холм.

– Пообещай, что не будешь есть снег.

– Обещаю.

– И кстати, – улыбнулся я, – теперь ты не в списке подозреваемых.

– Это радует, – его лицо выражало другое, но я легко коснулся плеча Генри, и мы оба услышали эти невысказанные слова.

Я встал, спустился к низу холма и замер у ботинок Джорджа: Васк, девятый размер. Я стряхнул снег и мягко попытался привести Эспера хоть в какое-то сознание. Если он очнется, то я смогу помочь Генри, и мы все отсюда выберемся; но Джордж не шелохнулся, поэтому я пошарил в его карманах, нашел ключи и сунул их в свою куртку. Если там нас никто не ждал, то мне хотя бы будет где оставить Джорджа. Но если там правда никого, как мне вытащить подстреленного в живот стокилограммового мужика из леса? Буду решать проблемы по мере их поступления. Я поднял Джорджа, схватив его за одну руку и перекинув через плечо. Он весил меньше 80, скорее, ближе к 70, и это меня немного успокоило. Я встал с ним на плечах и выпрямил спину, хотя большая часть его веса все равно оставалась с правой стороны. Будет нелегко, но его нельзя оставлять в бессознательном состоянии и бежать к началу тропы. Джордж может умереть от переохлаждения, хотя такое может произойти и с Генри. Но если бы мы спорили, кто выдержит суровые испытания и останется в живых, то я бы поставил на Медведя. Я осторожно поднялся до ровной поверхности тропинки и остановился, чтобы посмотреть на друга.

– А ты не мог застрелить его первым?

Он не поднял головы, но громко ответил:

– А ты как думаешь?

Я хотел пихнуть его ногу, но боялся лишний раз его тревожить, даже чтобы успокоить. Поэтому я повернулся к ветру, закинул Джорджа чуть повыше и начал долгую дорогу.

Чуть в стороне от злосчастного места я наткнулся на хорошую удочку и плетеную корзину рядом с тропой. Я пнул корзину, но она была пуста. Джорджу сегодня не везет во всем. Я переживал и злился, поэтому решил использовать это в качестве топлива для движения. Но проблема в том, что как только злость выгорает, ты становишься пустым. Я остановился и перевел дыхание. Мне хотелось снять Джорджа с плеч и отдохнуть, но я не стал этого делать, опасаясь, что потом уже не смогу его взять. К тому же оставался еще Генри.

Пока я пробирался через бурю, Генри начал петь. Его низкий голос каким-то образом пробивался сквозь шум ветра и соединялся с ним, разнося по долине призрачные отголоски. Я несколько раз слышал, как Генри пел на религиозных церемониях в резервации и на разных торжествах. Меня всегда удивлял его голос. Мощь и сила не были неожиданностью, но сложные переходы и безграничная способность мгновенно менять тон всегда вызывали у меня улыбку. Хорошие друзья – это те люди, которые остаются рядом, но не перестают удивлять. Движущийся ритм его песни уносил меня все дальше, и его голос оставался со мной на протяжении всего длинного спуска в долину Тенслип.

Я не знал, что это за песня и какие там были слова, да и не хотел знать. Я просто слушал затейливую мелодию и нес ее в сердце и разуме, и рядом со мной будто появлялись другие следы, которые разделяли мою ношу в виде Джорджа Эспера. Старые следы, совсем как горы, и такие же стойкие. Потом к песне Генри присоединились другие, сильные голоса, которые разносились не только над долиной, но и за ее пределы. Со мной были древние шайенны, и я чувствовал их силу, пока продолжал идти по тропе, сминая снег под ногами. К ним добавились и барабаны, идеально подстраиваясь под меня, и этот легкий ритм заставлял мои ноги двигаться. Я впервые за много лет чувствовал себя таким сильным, а может, вообще впервые. Передо мной образовывался пар от дыхания, и ветер будто совсем его не сдувал. Обжигающий воздух приятно наполнял мои легкие, и я готов был бежать; но ровный бой барабанов продолжался, и я не выбивался из ритма.

Древние шайенны будто сражались со мной за моего друга, пытались забрать его в свой лагерь мертвых. Этот вызов был хорошим, духовным, затрагивал струны моей души, но я не собирался проигрывать. Я смотрел на их тени, пока они шли рядом со мной. Пробегая между деревьями с улыбками на лицах, кивая мне, когда я ловил их взгляды, они несли свои военные дубинки, но держали их подальше от меня. Их шаги были твердыми, как и мои, и только через какое-то время я осознал, что мы шли в ногу. Я по-дружески улыбнулся, как бы давая понять, что ценю их поддержку, но не симпатизирую их желаниям. Древние шайенны могли посчитать это улыбкой или оскалом – неважно. Очень скоро мне снова предстоит пойти этим путем, и я буду рад их компании, но они не должны мне мешать. Они были одеты в летние набедренные повязки, с мокасинами на ногах, но холод словно не действовал на них, впрочем, как и на меня. Один из них понимающе кивнул и развернул плечи, чтобы проскользнуть между сомкнутыми соснами, а потом исчезнуть.

Впереди показался небольшой подъем, и только тогда я понял, что у меня замерзли десны, потому что я улыбался в предвкушении. Мой шаг удлинился, и песни тут же подстроились под него. Я почти не спал за последние двадцать четыре часа, мне шел шестой десяток, и все это не имело значения. Молодой человек на моих плечах казался всего лишь большим мешком печеной картошки, а я не сбавлял темпа и продолжал идти.

Хоть облака и покрывали небо, было понятно, что солнце садилось; долина слегка потемнела. Я сосредоточился на своих ногах, отвернувшись от древних шайеннов, и старался не поскользнуться на обледенелых участках тропы. Я не ошибся, когда сказал, что куртка будет мне не нужна, – одежда уже прилипла к каждому контуру тела и, затвердевая, стала замедлять мой шаг. Мои мышцы лишь слегка заныли от боли и усталости, когда я поднялся до крутого поворота, выходившего на небольшой луг, который я видел уже много лет назад. Ветер ударил меня, как распахнувшаяся дверь, отбросив на полшага назад, но потом я спохватился и рванул вперед, продолжая концентрироваться на шагах.

Тяжесть моей ноши только начала сказываться, и тут в поле моего зрения появилось кое-что еще, кроме ботинок. Завернутая в шкуру рукоятка с бусинами и перьями, в которых я теперь узнал сову. Я поднял голову, когда по спине и лицу побежали маленькие ручейки пота. На тропе передо мной кто-то был и отступал назад, пока я шагал вперед. Крупный мужчина с волосами как у Генри, но потом я вгляделся в колючий снег и увидел еще больше сходства. Лицо мужчины было строже и у́же, и его покрывали шрамы, но он определенно был родственником. Его глаза превратились в обсидиановые щелочки, которые смещались то влево, то вправо. У него был такой же взгляд, как у собак, когда они стоят над костью.

Я поправил Джорджа на своих плечах и продолжил идти, а воин точно так же продолжал отступать, держа дубинку всего в нескольких сантиметрах от моего живота. Каждый раз, когда я ускорял шаг, чтобы наткнуться на нее, воин отходил с такой же скоростью. Пар его дыхания появлялся ровно в те моменты, когда я делал вдох, и мы будто делили один воздух. Нам обоим это подходило, и мы продолжили наш танец, пока я шел вперед словно какое-то странное четвероногое животное.

Воин натянуто улыбнулся, и свет его глаз осветил мой путь. Он заметил, что я смотрю на что-то большое и квадратное, маячившее вдалеке над его правым плечом. Он взмахнул дубинкой всего в миллиметре от моего живота, и я почувствовал запах травы и кедра. Затем он снова улыбнулся, и его слова отразились шепотом множества голосов: «Иногда сны реальнее яви».

Я кивнул и рассмеялся так сильно, что вес Джорджа Эспера надавил на затылок и мне пришлось опустить голову. Когда я поправил парня на плечах и поднял глаза, воин исчез с тропинки. Я огляделся, и там виднелось только начало пути, ведущего к Лост-Твин. Я еще посмеялся, когда обошел два столба, поддерживавшие двухметровый знак, прислонился к нему и посмотрел на снег, покрывший северную сторону парковки, а затем рванул вперед, втаптывая гравий под слоем снега весом двух человек.

Гравийная стоянка делилась на два сектора, и я надеялся, что машина стояла в ближайшем. Я наступил на подъем, где Лесная служба поставила железнодорожные шпалы в качестве бортиков, и шел вдоль них, пока буквально не врезался в крыло заснеженного автомобиля, чуть не уронив Джорджа в кузов. Я восстановил равновесие и повернулся к задней части маленького внедорожника, выудил из кармана ключи Джорджа и взмолился, чтобы это была его машина. Когда я подошел сзади, то стряхнул снег и с удовлетворением увидел появившиеся хромированные буквы «МАЗДА». Ради шутки я потянул ручку просто так, и, конечно же, задняя дверь открылась с легким щелчком. Тогда я осторожно опустил Джорджа внутрь, как огромный пакет с продуктами. Там лежал плед, в который я завернул Джорджа, а затем, проверив его ногу, закрыл дверь, обошел машину и забрался на сиденье со стороны водителя. Руль прижимался к моему животу, поэтому я отпустил защелку, и сиденье с глухим стуком отодвинулось назад. Я взял ключи и так быстро, как только позволяли мои замерзшие пальцы, отделил ключ от «мазды» от остальных и вставил его в замок зажигания с грозным предупреждением:

– Только попробуй не завестись.

Я повернул ключ, и двигатель взревел, оживая вместе с какой-то непонятной хеви-метал группой на полной громкости. Я хлопнул рукой по приборной панели, сбив все кнопки, и они посыпались на пол. Я посидел немного в относительной тишине, затем наклонился и включил обогрев на полную мощность, настроив сзади обдув.

Его бак был заполнен на три четверти; я решил, что смогу оставить машину заведенной, вернуться за Генри, и у меня еще останется бензин, чтобы вытащить всех нас отсюда. Где мое подкрепление – вот важный вопрос. Казалось бы, раз все знали подробности плана, кто-нибудь должен был уже приехать. Я опустил оба передних стекла примерно на несколько сантиметров на тот случай, если неудача Джорджа приведет к отравлению угарным газом. Сзади раздался тихий стон. Я перекинул руку через пассажирское сиденье и уставился на комок под одеялом.

Джордж потер рукой подбородок, одновременно прижимая другую руку к ноге.

– Гспди… – звучало искаженно, но можно было догадаться.

– Джордж?

Открылся один глаз, но потом быстро закрылся.

– Шт?

– Ты знаешь, кто я?

Глаз снова приоткрылся, и Эспер силился вспомнить мое лицо.

– Я шериф Лонгмайр, помнишь меня? – Он едва заметно кивнул. – Джордж, мы в ужасном положении, так что ты должен меня понять.

Он скорчился и приподнял голову.

– Бж кблитнг…

– Да, я знаю, что у тебя болит нога, и, думаю, челюсть тоже не в лучшем состоянии. Но ты должен меня услышать. Ты ранен, но не в опасности. Я больше ничего не могу, пока мы не увезем тебя отсюда. Вот только на тропе есть еще один раненый, и мне надо его спасти.

– Индйц?

– Ты его запомнил? А помнишь, как ты в него выстрелил? – Джордж молчал и не шевелился. – Ну, так и произошло, поэтому мне надо к нему вернуться.

Он слегка выпучил глаза и заморгал.

– Нптлся мня убть…

– Нет. Это Генри Стоящий Медведь, и пришел со мной, чтобы вывести тебя из бури. – Я вздохнул и постарался сократить рассказ. – Джордж, мы застряли в буре, и мне надо вернуться к Генри до того, как его заметет…

– Нптлся мня убть…

– Нет, Джордж, он не пытался тебя убить, потому что в таком случае мы бы с тобой не разговаривали.

– Нстрлял вмня…

– Нет, ты сам себя подстрелил, когда целился в меня.

– Нптлся…

Я наклонился и злобно на него уставился, усиливая тем самым смысл моих слов.

– Джордж? Тебе надо заткнуться. – Видимо, это сработало, потому что он округлил глаза, но больше ничего не произошло. – Вот что мне от тебя нужно – оставайся здесь и не теряй сознание. Ты понял?

Джордж кивнул.

– Отлично. Я завел твою машину и включил обогрев, так что ты быстро согреешься. А теперь самое главное, – я нагнулся еще дальше. – Сколько бы меня не было, тебе надо ждать здесь. Ты понял?

Я не отводил глаз и следил за его реакцией.

– Хорошо. Лежи здесь и грейся. А я скоро вернусь.

Я снял чехол с пассажирского сиденья и потащил его за собой, выйдя на снег и ветер. Потом закрыл дверь и завернулся в чехол, натянув его повыше и сделав капюшон. Я снял рацию с поясницы и вытер с нее конденсат, пока он не успел замерзнуть.

– Это Уолт Лонгмайр, шериф округа Абсарока, у меня чрезвычайная ситуация, двое раненых. Меня кто-нибудь слышит? Конец связи. – Я подождал, но помехи казались слабее, чем раньше.

Я оглянулся через стоянку в общем направлении начала тропы, но поверх пикапа были видны лишь мои быстро заполняющиеся следы, ведущие в небытие. Я положил рацию обратно в чехол на пояснице и отправился в путь. Потом я плотнее обхватил чехол сиденья и обнаружил несколько виниловых карманов спереди. Я засунул затекшие руки в два кармана и молча поблагодарил Джорджа за то, что он потратил лишнюю двадцатку на свою машину. Я пошарил по другим карманам и нашел что-то вроде открывашки и большую тряпку, которую вытащил и обернул вокруг лица. Наверняка меня можно было принять за бедуина. Я усмехнулся про себя при мысли о том, что когда Генри увидит меня в таком одеянии, то может расхохотаться до смерти.

В конце стоянки начинался уклон, и я подумал, что это тропа. Я вглядывался сквозь снег, пока он сновал вокруг моего импровизированного капюшона, но не мог разглядеть знак. Тот факт, что тот был два метра в высоту и примерно столько же в ширину, мягко говоря, не очень обнадеживал. Я снова спрятал голову в нейлоновый твидовый чехол и продолжил тащиться вперед. Мне казалось, что поиски не увенчаются успехом, раз я не мог найти даже табличку, когда врезался головой в один из телефонных столбов, которые поддерживали эту чертову штуку. Было ужасно больно, но, по крайней мере, это был первый признак того, что я двигаюсь в правильном направлении. Шквалы ветра давили мне на спину и накинули на меня концы автомобильного пончо.

Что я делал? Что натворил? Сложно было судить. Теперь было темнее, и снег валил больше. Снежинки были меньше, чем доллары, а стали крошечными дисками, летающими по воздуху вместе с ветром. Они кружились, останавливались и летели вдаль, из-за чего мне казалось, что я иду назад, насколько бы сильно ни шлепал вперед. Я закрыл глаза, чтобы начать мыслить трезво, но это не помогло. Стало определенно темнее; углубление тропинки тянулось вверх по склону, и тени деревьев оставались неизменными с обеих сторон. Пока я оставался между ними и продолжал подниматься в гору, я до него доберусь.

Генри не присутствовал при вынесении приговора, но в этом нет ничего удивительного – его и на суде не было. Мы мало общались во время того дела, и, хоть я и был постоянно занят, у меня возникло ощущение, что он от меня отдалялся. Не знаю, изменилось бы хоть что-то, поговори я тогда с Генри, но все было так, как он сказал мне на тропе, казалось, уже сто лет назад: игнорировать парней – это лучший вариант. И я не думал, что смог бы проявить такую сдержанность, учитывая обстоятельства.

Верн сказал, что получил около семидесяти пяти писем о вынесении приговора и в половине люди просили отнестись к мальчикам снисходительно, а в другой половине – выпороть и сослать в другой город. После того как он занял свое место, защита потребовала приговора, который «отражал бы семейные ценности и умение прощать, которые являлись отличительной чертой цивилизации фронтира». Даже Ферг бросил взгляд отвращения на Стива Миллера, пока тот это произносил, но его праведный тон и откровенная убежденность в своей правоте удерживали всех от громкого смеха.

Каждому из парней разрешили встать и сделать заявление; тогда Брайан Келлер первый раз публично заговорил об изнасиловании. Он встал и провел кончиками пальцев по столу перед собой. Побелевшие костяшки пальцев выдавали тот факт, что он не мог стоять без опоры, и мы все ждали. Через несколько мгновений Верн сказал ему:

– Вы хотите сделать заявление, мистер Келлер?

– Да… – прокашлялся Брайан. – Хочу, ваша честь.

Он опустил голову и изучал тусклую дубовую отделку стола, но потом глубоко вздохнул и поднял голову.

– Ваша честь, мой адвокат советовал мне хранить молчание, но, честно говоря, мне кажется, я и так слишком долго молчал. – Тогда он потратил весь свой набранный воздух, и я задумался, сколько еще он сможет сказать перед тем, как доведет себя до гипервентиляции. – Я долго думал о том, что хочу сказать, и у меня было много времени, чтобы обдумать все как следует. Свои неверные решения в тот день; то, что я стал старше; и то, что я надеюсь получить шанс извлечь уроки из этой ужасной ошибки… Но сейчас все это кажется неважным. Теперь я хочу сказать лишь одно – мне жаль.

Брайан поднял голову, и его глаза начали блестеть от слез.

– Я хочу извиниться перед Мелиссой и перед ее семьей за то, что с ними сделал. Перед всеми жителями резервации за то, что было сказано. Перед моей семьей… – Он ненадолго замолчал, но потом встал прямее и опустил руки к бокам. – Но нет никого важнее Мелиссы. Я хочу извиниться перед ней за то, что сделал с ней и с ее жизнью.

Брайан еще немного постоял, а потом сел и накрыл глаза ладонями.

– Джордж Эспер?

Джордж встал, сунул руки в карманы, но потом быстро вытащил и опустил. У него был тихий голос, и к концу фраз он затухал, как будто Джордж не привык говорить на публике.

– Ваша честь, нельзя изменить то, что произошло… – В основном он извинялся перед родителями, что сидели за ним, и больше почти ничего не говорил.

– Джейкоб Эспер?

Джейкоб встал, опустив зажатые в кулаки руки к бокам.

– Ваша честь, я не могу выразить свое сожаление, – поэтому он и не стал. Вместо этого Джейкоб просто намекнул, как ему жаль за все, и замолчал. Я задался вопросом, что значит «все».

– Коди Притчард, вам есть что сказать?

Он не двинулся с места и остался сидеть с руками в карманах. Через пару секунд он хмыкнул и сказал:

– Нет. – И я задумался, как далеко он может полететь, если я вытолкну его из окна второго этажа.

Затем Кайл Страуб, прокурор, встал и начал произносить свое заявление, после которого, как он надеялся, обвиняемым дадут значительный срок. Он доказывал с небывалым пылом, что этих молодых людей нельзя выпускать на свободу, а обратное станет лишь кульминацией нелепой шутки, в которую превратился этот судебный процесс. На этих словах Верн тоже поднял голову.

Кайл ожидал, что из-за их возраста во время изнасилования Мелиссы Маленькой Птички Верн приговорит троих молодых людей, осужденных за изнасилование, к заключению в исправительном учреждении для несовершеннолетних, а не в тюрьму. Тем, кого направляют в такие учреждения, не выносят минимальный приговор, в результате чего срок заключения ложится на плечи представителей тюрьмы. А это означало, что обвиняемым надо дать срок минимум в пять лет, иначе они могут получить условно-досрочное освобождение за очень маленький срок. Судья должен установить минимум; даже я это понимал.

Я поскользнулся, но восстановил равновесие до того, как упал в снег. Сугробы стали выше, уже примерно по голень, и мой шаг становился все тяжелее. Кроме ног во всем моем теле не замерзли только подбородок и нос. Голова уже кружилась от запаха бензина и отработанного моторного масла от тряпки. Ноги устали, спина болела, а чехол от сиденья почти не защищал от бури. Я засунул руки в нейлоновые карманы, поэтому не мог удержать чехол, когда северо-западный ветер периодически поднимал заднюю часть пончо и дул мне в спину, и пальцы уже ныли от попыток обернуть чехол плотнее вокруг себя. Они болели больше всего, но потом онемели. Главная проблема с тропинкой заключалась в том, что мои ботинки постоянно скользили под наклоном на замерзшей, неровной земле. Когда такое происходило, мне приходилось раскидывать руки в попытке сохранить равновесие. И после десятка таких трюков я его потерял.

Я упал на землю лицом вперед, потому что руки запутались в карманах чехла. Было не так больно, как я ожидал, поэтому я немного полежал, чувствуя, как тает снег рядом с моим лицом. Мои глаза жгло, но там было приятно отдыхать. Почему-то на земле было не так уж холодно, и мне казалось, что я растворяюсь так же, как тающий снег. Я выдохнул, чтобы смахнуть снег со своей тряпичной вуали, но получилось не очень хорошо. Наверное, надо было забеспокоиться, но мне было все равно. Воздух все еще проходил, а большего мне и не надо. На каждую клеточку моего тела давила тяжесть, как теплое одеяло. Я заерзал, чтобы вытащить давящий камень из-под бедра, и почувствовал жжение в правом ухе. Видимо, оно открылось, поэтому я высвободил правую руку из нейлона и поднял ее к оголенной плоти.

Я слушал ветер и хотел уже немного вздремнуть, но потом появился новый звук. Их голоса были высокими и переливались на ветру вместе со звоном колоколов или, может, маленьких колокольчиков. Да, это были колокольчики, тысячи маленьких колокольчиков, не идеально выполненных, а ручной работы. Я слушал, как они летели и кружились вместе с ветром и снегом. Эти колокольчики будто не звенели сами по себе, а задевали что-то, продолжая свой путь с ветром, задавая более быстрый ритм, который обгонял их. Сначала они звучали вдалеке, но теперь будто окружали меня со всех сторон, причем очень настойчиво.

Тени тоже появились, но не такие, как раньше. Эти сновали между и внутри заснеженных деревьев с другой целью, запутаннее предыдущей. Если предыдущие призраки двигались со мной в одной линии, то эти наслаждались бесконечными узорами ветра, снега, деревьев и, возможно, чего-то другого, мне неизвестного.

Я лежал, держа свободную руку наготове, чтобы накрыться чехлом, совсем как маленький ребенок, который боится смотреть, но и боится отвернуться. Я почти ничего не видел, потому что веки опускались из-за холода; пальцы больше не двигались по отдельности, поэтому я потер глаза тыльной стороной ладони и моргнул, чтобы прояснить зрение. Теперь тени кружили прямо перед моим лицом и несли за собой множество ритмов. Они подлетали близко к земле, а затем быстро возвращались назад, как будто подталкивая землю следовать за ними. Я протянул руку, чтобы коснуться одной из теней, но она выскользнула у меня из пальцев вместе со снежинками. Я протянул руку дальше, но с каждым сантиметром белые линии улетали дальше. Я подложил руку под себя, приподнялся на локте и всматривался сквозь свою снежную тряпку. Передо мной были маленькие колокольчики в форме конуса, которые слегка звенели, двигаясь вместе с тканью, ниспадающей с пышных форм. Они продолжали звенеть, даже когда кромка ветра унесла их прочь.

Я дополз до одной стороны тропинки и немного посидел, прислушиваясь к голосам и к колокольчикам, пока они поднимались к верхушкам деревьев. Эти голоса были более высокими, чем те, что сопровождали меня по пути вниз, они успокаивали и одновременно подталкивали. Я откинул импровизированный капюшон и почувствовал, как голова склоняется на левое плечо. Длинные пальцы прочертили огненные дорожки по всей длине моих плеч, но когда я повернулся, они снова улетели вместе со снегом. Я почувствовал другие пальцы на пояснице, но потом выпрямился, и они уже продолжали подниматься по тропе. Я подтянул ногу под себя, приподнялся, а затем встал. Сначала было трудно идти, но ритм крошечных колокольчиков и шорох ткани вокруг мягкой кожи тянули меня вперед.

В мое открытое ухо кто-то говорил – они шептали на непонятном мне языке. Я не слышал ни начало, ни конец предложений, а только бесконечную игривость середины. Эти слова одновременно будоражили и жгли. Некоторые были скорбными и протяжными; другие – короткими и резкими, как удивленные обрывки дыхания. Я слушал слова и мелодию и ковылял наверх, склон холма поднимался навстречу моим ногам, пока те погружались в податливый снег. Теперь его стало намного больше, и ветер прижал свисающую ткань чехла к задней части моих ног и заморозил ее там, из-за чего другой край давил мне на макушку, если шаги становились медленнее.

Я больше не искал в снегу тропинку. Я просто следовал за звенящими серебряными колокольчиками и кружащейся оленьей шкурой, пока они продолжали вырисовывать свой узор вверх по холму. Их губы не улыбались, зато улыбались глаза. Тем же сверкающим обсидианом, что и раньше, но намного нежнее, обещая весь мир под изогнутыми бровями и густыми ресницами.

Земля подо мной сначала стала плоской, а потом круто наклонилась в противоположном направлении, и мои пятки начали ударяться о приглушенный снег раньше пальцев. Инерция несла меня вперед, и я замедлился, только когда услышал другие голоса, с первого раза. Они были словно басовой партией для колокольчиков и прекрасно гармонировали с кружащейся красотой голосов, которые поднимались на холм вместе со мной. Затем я увидел, как все они стоят вместе и смотрят вниз на что-то на земле. Все они растянули губы в улыбку и оглянулись на меня. Я поплелся к ним и встал там, тоже оглядываясь по сторонам и улыбаясь. Но посередине на земле что-то лежало и не двигалось, и мне пришлось прижать подбородок к груди, чтобы лучше видеть. Это было что-то большое и тяжелое, но казалось, что этот предмет был очень важен теням, поэтому я наклонился и смахнул с него снег. Когда большая часть снега была расчищена, я отошел вместе с остальными и слушал новую песню; она звучала гораздо ближе, и на этот раз все слова были отчетливы. Я услышал всю песню – начало, середину и конец. Она была очень сильной и исходила от существа на тропинке.

Какое-то время мы слушали ее, улыбаясь, а потом они начали растворяться. Но перед тем, как улететь прочь, каждая тень жестом предложила мне взять это нечто на тропе в подарок. Сначала я отступил назад, но две тени взяли по одной моей руке и положили их на предмет перед нами. Он запел громче, когда я к нему прикоснулся, и потом поднял его с земли, стряхивая оставшийся снег. Его было очень тяжело и неудобно нести, но не принять подарок казалось невежливым. Песня стала натянутой, когда я взвалил его на спину.

Снег словно расступался, пока я двигался вперед в такт теням слева и справа от меня. Впереди в темноте виднелись маленькие вспышки, будто они расчищали мне путь, удушающая белизна разбавлялась алыми и кобальтовыми всполохами. Мои ноги уже начали дрожать от тяжести подарка, но я просто не смел бросить его после такого гостеприимства, поэтому продолжал идти. Вскоре равнина сменилась пологим спуском, и мир стал приятнее, позволяя мне делать длинные шаги и легче дышать через хлопковую ткань, которая уже примерзла к моему лицу. Я больше не чувствовал холода и заметил, что мой шаг стал живее, потому что соответствовал музыке маленьких колокольчиков и темпу бегущих вокруг меня фигур.

Мой подарок начал издавать лучшую часть песни. Она содержала в себе все сложные мотивы и мелодии теней и соединяла воедино так, чтобы их можно было услышать сразу. Голос звучал прямо за моей головой, и с каждым шагом его сила проходила сквозь меня в землю. Но через какое-то время песня изменилась и стала плаксивой и протяжной. Я потряс подарок на плечах, чтобы он снова начал играть первую, но это не сработало. Под вторую песню было тяжелее подстраивать шаг, потому что мелодия была неровной. Я уже начал задумываться, что такого хорошего в этом подарке, когда прошел то место, где немного подремал по пути наверх.

Я уже хотел снова сделать то же самое, но остальные тоже присоединились к пению, и мой путь начал походить на процессию. Я не хотел первым выпадать из ритма, поэтому продолжил идти. Через некоторое время я заметил большую фигуру справа от меня. Это точно было что-то важное, но я не мог вспомнить почему. Когда я обходил эту фигуру, то ощутил резкий спуск и чуть не потерял равновесие. У меня было смутное воспоминание о том, что в прошлом эта фигура сильно меня ударила, но сейчас все казалось слишком далеким. Я встал на ровной поверхности и изо всех сил старался держаться прямо. Впереди меня что-то ждало, поэтому я снова двинулся вперед, но голоса оставались в тени позади. Они предпочли остаться в лесу, и я бы обернулся на прощание, но у меня просто не хватало энергии. Я жалел, что не попрощался. Песня за моей спиной продолжалась, хоть и стала тише. И мне нужно было добраться до места назначения до того, как песня затихнет. Я не понимал, откуда знал это, но был в этом уверен.

Я снова двинулся вперед, наткнулся на участок, где снега было меньше, и вспомнил о данном мне обещании. Причем очень важном. Что-то об уходе. Все важные обещания так или иначе связаны с уходом. Я подумал о том, чтобы обернуться и посмотреть, от чего же ухожу, но тогда я как бы не уйду до конца и обещания не будут иметь смысла. Я продолжал идти. Песня за моей спиной была едва слышна, поэтому я встряхнул подарок, пытаясь снова его завести. Он замолчал. Я потряс его еще раз, но все без толку. Я подумал бросить его, раз он больше не работал, но тени могли все еще наблюдать из деревьев.

Видимо, они решили, что мне нужна помощь, потому что алые и кобальтовые всполохи вернулись, те самые, что освещали снег, но духи, видимо, тоже устали, потому что на этот раз огни утратили свою индивидуальность и мигали монотонно и раздражающе. Музыка стихла, ветер унес колокольчики, барабаны и голоса. Я прислушался, но услышал лишь мерзкое карканье. Я снова потряс песню за спиной, но она не поддавалась. Наверное, все это из-за холода, и какая-то часть подарка перемерзла. Надо проверить, смогу ли я его починить, когда доберусь до места назначения. Я попытался вспомнить, где оно, но мог вспомнить лишь то, что там было теплее. Я уже был готов опустить песню и отдохнуть, но ко мне вернулись тени. Некоторые из них вышли из снежных облаков справа, и я только начал рассматривать тех, что были слева, когда заметил, что новые тени летели прямо на меня. Я пришел к единственному выводу – они хотели вернуть песню себе.

Ох уж эти индейцы.

Я остановился и выпрямился. Тогда стало понятно, что я был намного крупнее их. Они тоже остановились, но их руки потянулись к песне. Я слегка развернулся, показывая, что не отдам ее. Потом я попытался заговорить, но мои голосовые связки будто замерзли, поэтому я просто зарычал и сделал несколько быстрых вдохов, готовясь к бою.

Самая маленькая тень стояла прямо передо мной; в отличие от остальных, она почти не отступила. Я всматривался в эту тень и наклонился, чтобы развеять ее. Она не сдвинулась, а просто стояла, немного согнувшись, словно бо́льшая часть веса приходилась на одну сторону, а рука лежала на бедре. Надо быть осторожным, потому что маленькие тени могут быть такими же сильными, как и большие. На самом деле мне было все равно, насколько они большие и сколько их, потому что я не собирался отдавать свою песню. Маленькая тень все еще не двигалась, и я как раз решил наступить на нее, когда она заговорила резким, неприятным, но до странности знакомым голосом:

– Охрененный прикид.

Позже, когда я повернул голову и увидел, что Генри смотрит на меня полузакрытыми глазами, пока скорая помощь медленно пробиралась через сугробы, накопившиеся за вечер и ночь, я спросил, не глупо ли было так долго петь со всеми этими внутренними повреждениями.

– Петь? – сонно переспросил Генри.

13

– Что значит «ты сам себя отпустил»?

– Я несколько раз нажал на звонок, но никто не пришел, – ответил я, стараясь выглядеть серьезно, но в моей одежде это было нелегко.

– И ты просто уехал? – Мы стояли и смотрели друг на друга. – Мне звонят и хотят знать, где ты!

Руби была права, и да, я действительно поступил безответственно. Я переложил несколько бумажек на столе и напустил важный вид.

– Ну так скажи, что я здесь.

– Сам скажи. И объясни своему врачу, почему он не может найти тебя в больнице.

Я уставился на мигающий красный огонек; надо бы сменить этот цвет. Было еще рано, и на востоке небо начинало желтеть. Завершающаяся буря приближалась к Паудер, но небо оставалось в основном серым. Мне сказали, что буря закончилась, но она словно преследовала меня. Я ненадолго замер, не позволяя боли в пальцах и ухе взять надо мной верх. Люциан тихо посмеивался про себя в коридоре. Смена караула. Я плохо рассчитал время; надо было приехать раньше, и тогда я бы все сделал и уехал до того, как Руби пришла на дежурство.

Я проснулся очень рано и не мог снова заснуть, поэтому лежал и думал о Генри. Я нажал на кнопочку вызова ночной медсестры и подождал около пяти минут. Потом еще раз, а потом еще. Через полчаса я решил найти Медведя сам. Капельницы были самой противной неприятностью, но иголки извлеклись довольно легко, и пластыри перекрывали проколы, так что кровь не пошла. Я решил не тащить капельницу с собой, потому что она бы препятствовала моей скрытности в этой миссии. Медсестра спрятала мои вещи, но я нашел их в шкафчике рядом с ее постом, где, как я потом понял, скрываться от нее было разумнее всего. На столе стояла картонная табличка с надписью: «В СЛУЧАЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СИТУАЦИИ ИДИТЕ ДАЛЬШЕ В БОЛЬНИЦУ ИЛИ НАЖМИТЕ НА ЗВОНОК». Я не поддался на провокацию и не стал звонить и идти дальше.

Когда я вернулся в свою палату, чтобы переодеться, в коридоре мыл полы мужчина, который, судя по всему, был из кроу. У него был болезненный вид, как и у всех людей, которые работают по ночам; у меня раньше тоже такой был.

– Привет.

Уборщик уставился на мой халат и одежду, которую я прижимал к груди, но ничего не сказал. Он оперся на швабру и продолжал на меня смотреть.

– Ты не знаешь, где держат Генри Стоящего Медведя? – Уборщик указал ручкой швабры на комнату напротив моей: 62. Мы постояли еще немного. – Спасибо.

Он продолжил мыть полы, а я нырнул в свою палату, чтобы переодеться. Мои руки распухли и начали покрываться волдырями, и рубашку удалось расстегнуть только с большим трудом. Резиновые сапоги были самой трудной задачей, поэтому я не стал их шнуровать. Моей шляпы там не было, и я задумался, когда видел ее в последний раз. Наверное, еще на горе, но это не точно. Я потрогал кусочек повязки, прикрепленной сбоку к голове, и нащупал что-то болезненное – видимо, ухо. Оно болело больше всего, но его хотя бы не отрезали.

К тому времени, как я вышел из палаты, уборщик перебрался в другой коридор или пошел звать неуловимую медсестру. Я быстро зашел в палату напротив, надеясь, что не ошибся. Мне пришлось немного постоять, пока глаза привыкали к темноте. Палата была такой же, как у меня, только окна выходили не на парковку. С кровати слышалось тяжелое, ровное, знакомое дыхание. Я тихо подошел к ней и опустил взгляд. Казалось, все его части тела были на месте, и если не учитывать рану под простыней, с ним все было в порядке. Из него тоже торчала парочка капельниц, но рядом не стояло мониторов, что радовало. Я оглянулся в поисках планшета в ногах кровати, чтобы проверить его состояние, но там ничего не было. Больница Дюрана не очень соответствовала моим подростковым ожиданиям после просмотра «Бена Кейси».

Я не знал, что делать и зачем вообще пришел помимо того, чтобы просто проверить, что он жив. В больницах постоянно врут; это их работа – скрывать решения всевышнего полуправдой. Лучше уж убедиться самому. Я уже шел к двери, когда раздался голос:

– Спасибо, что зашел.

Я вернулся к кровати.

– Я оставил тебе конфет на тумбочке.

– Мило.

– Как ты себя чувствуешь? – вздохнул я.

– Под наркотой.

– Везет, мне дали только тайленол.

Генри чуть повернул голову, рассматривая мою одежду.

– Куда ты собрался?

– Искать Джорджа Эспера.

– Хочешь убить его первым?

– Кажется, действие наркоты спадает, – смотрел я на него.

– Вообще-то, я как раз хотел попросить еще.

– Удачи, – похлопал я его по руке и снова направился к двери. – Отдыхай.

– Уолт? – Я остановился. – Спасибо.

Когда я вышел в коридор, тот все еще пустовал, поэтому я быстро завернул за угол. К моему крайнему удивлению, на посту сидела медсестра. Она смотрела на меня, поэтому я сразу же направился к ней, скрестил руки на груди, облокотился на перегородку высотой мне по грудь и спрятал ладони, чтобы она их не видела. Но ухо никак нельзя было скрыть.

– Привет. Я заходил к пациенту, Генри Стоящему Медведю. Он в 62-й палате. – У медсестры были песочного цвета волосы, фарфорово-голубые глаза, и выглядела она лет на четырнадцать.

– И?

– Он жаловался на боли, вы не могли бы ввести ему лекарства?

– Конечно, – она рассеянно взяла телефон, а потом посмотрела на меня внимательнее. – Разве вы не в 61-й палате, дядя Уолтер?

– Нет, – оглянулся я так, словно это было очевидно, и начал всматриваться в ее лицо. – Мы знакомы?

– Я Джанин Рейнольдс, внучка Руби.

Теперь ее глаза показались мне знакомыми, поэтому я улыбнулся.

– Как у тебя дела, Джанин?

Она не улыбнулась в ответ.

– Почему вы вышли из 61-й палаты?

Я ненадолго задумался.

– Срочное дело.

Вот козявка, наверняка она позвонила бабушке и все рассказала, а особенно то, что я ее не узнал. Может, мне все же дали не только тайленол – по крайне мере, так я сказал Руби. Я сел за стол и наблюдал, как Люциан проковылял на искусственной ноге в мой кабинет и сел напротив. Он изучал меня с неуместным напором.

– Что?

– Готов поспорить, ухо тебе отрежут.

– Если от тебя все подряд отрезают… – вздохнул я.

– У них это получается лучше всего.

– Мне это ухо очень нравится.

– Ага, – почесал он свою культю, – а мне охренеть как нравилась моя нога.

Я помолчал.

– Никто не знает, куда мог поехать Джордж?

Люциан откинулся на стуле и положил руки на бедра, расставив пальцы.

– Мы составили его портрет, но от этих патрульных толку как от быка молока.

– Как ему вообще удалось уехать до приезда Вик и Ферга?

– Видимо, он уехал на своем дерьмовом джипе сразу после того, как ты ушел, – пожал Люциан плечами. Он склонил голову набок и представлял собой идеальную картину недовольства. – Поганец.

Затем он поднял взгляд.

– Хватит теребить ухо. – Я попался. – Это еще хуже, чем обморожение.

– А где все? – сменил я тему.

– Терк все еще у Эсперов. Видимо, хочет заслужить твою милость. Ферг повез ему поесть, но это было уже час назад, – проворчал Люциан. – И Ферг нашел твою шляпу.

– Я как раз гадал, где она.

– Да, она тебе пригодится, чтобы прятать отрезанное ухо.

Я снова вздохнул.

– А Вик?

– У разведки, – он сказал это с тем же пренебрежением в голосе, с каким говорил о патрульных, а потом повернулся к окну, чтобы посмотреть на небо. – Из чего подстрелили этого засранца?

Я пошарил в своей куртке и бросил револьвер на стол с приятным стуком. Пусть Люциан знает, что я тоже могу быть крутым. Такими темпами мы скоро начнем распивать бурбон и вызовем Руби – вот тогда и начнется самое веселье. Люциан посмотрел на оружие.

– Ничего так, – поднял он глаза. – Все плохо?

– Не настолько, чтобы он не мог перелезть на водительское сиденье и бросить нас.

Я облокотился о стол и рассказал Люциану про Васк девятого размера и о разговоре с Джорджем до того, как я пошел за Генри. Люциан не отвечал и не комментировал до конца рассказа, просто сидел и смотрел. Я как раз вспоминал, каким хорошим Люциан был легавым, когда он наконец-то заговорил.

– Ну, ему понадобится помощь. – Он прокашлялся. – Похоже, ты только сбежал оттуда, где должен был начать искать.

– Думаешь, он такой тупой, чтобы заявиться в больницу?

– Он такой тупой, чтобы рыбачить в бурю; такой тупой, чтобы подстрелить вас с Плывущей Сельдью; такой тупой, чтобы сбежать. – Люциан замолчал и покачал головой, как бы показывая, насколько был разочарован в моей оценке. – Я бы сказал, что масштабы его тупости нам не суждено оценить, хотя ты к этому уже приближаешься.

Мне хватило таких тирад еще за то время, пока я был его заместителем, хоть я и не принимал их близко к сердцу.

– Хорошо, он может быть в больнице, но врачи обязаны сообщать об огнестрельных ранениях.

– Тебе даже на звонок не ответили, как думаешь, когда они тебе что-то сообщат?

В его словах был смысл.

– Не хочешь прокатиться?

– Уже давно запряг коней.

Я словно говорил с Луисом Ламуром.

Руби остановила меня по пути к выходу из офиса.

– А тебе не кажется, что лучше переодеться?

Я осмотрел пятна и помятости, дополняющие мой образ.

– Пусть горожане знают, что мы не сидим на месте.

– У тебя на спине засохшая кровь.

Я вылетел за дверь до того, как она скажет что-то еще, а Люциан хромал за мной. Я помог бывшему шерифу сесть в машину. Он достал трубку и маленький, расшитый бисером кожаный мешочек с табаком и начал наполнять чашку из вишневого дерева. На мешочке был узор, и я узнал в нем то самое «Мертвое тело» с винтовки шайеннов. Я сообщил об этом Люциану. Он заново изучил мешочек, когда дым окутал его лицо, и выглянул в окно, которое только что приоткрыл.

– Ну что ж, я буду проклят.

Возвращаться в больницу было рискованно, но этим шансом необходимо было воспользоваться. Люциан терпеливо ждал, пока Айзек Блумфилд осматривал мои руки и ухо, пока я расспрашивал его о потенциальных огнестрельных ранениях. Он сказал, что никто подозрительный не приходил, но при появлении таковых он сразу же мне сообщит. Я спросил о Генри, но Айзек лишь хмыкнул и ответил, что медсестры хорошо о нем заботятся. Я побоялся за девственность Джанин Рейнольдс. К неудовольствию Люциана, он, я и мое целое ухо сразу же ушли. Мы направились к аптеке в центре города, и меня заверили, что никто не покупал пластырей и бинтов со вчерашнего дня. На высоких равнинах спрос не большой. Я завел пикап и повернулся к Люциану.

– К ветеринарам?

– Таксидермистам.

Не знаю почему, но звучало логично.

– Куда именно?

Он снова вытащил трубку и оценил проблему: уж кого в Вайоминге предостаточно, так это таксидермистов.

– Как насчет той лавки Пэта Хэмптона на Свэйбек-роуд?

Я резко развернул Пулю и направился на юг; несколько машин замедлили ход, и водители бросали на меня раздраженные взгляды. Люциан поднял средний палец, и я хлопнул его по руке, а он засмеялся и велел мне включить мигалки и сирену, чтобы поставить их на место. Я подумал, что ему просто хотелось снова на них посмотреть, поэтому послушался. Я поехал по шоссе на юг и, поскольку на дороге не было снега, разогнал машину где-то до ста тридцати пяти. Люциан ничего не сказал, просто смотрел вперед, но я все равно догадывался, что услышу его мнение. Так и было, но не совсем по этому вопросу.

– Что ты там сделал…

– Да?

– Ты хренов герой. – Я кивнул и тоже смотрел в окно. Мне не хотелось рассказывать про шайеннов.

Лавка Пэта Хэмптона представляла собой странную смесь таксидермии и обработки дичи. Говорили, Пэт может помочь независимо от того, что нужно сделать с животным. Когда мы подъехали к обветшалому комплексу полуразрушенных зданий, я просто обалдел. У одного из дальних зданий стояла черная «Мазда Навахо» с надписью «Крутой перец», покрытая грязью и с мятым боком.

– Бинго, – бывший шериф улыбнулся и вытащил трубку изо рта, пока парковал Пулю по другую сторону здания. – У тебя есть запасное оружие?

Я достал «Вингмастер 870» из бардачка.

– Этот парень – жертва.

– И скрывается от правосудия, – посмотрел он на ружье.

– Люциан, сделай мне одолжение и не стреляй ни в кого.

Он проверил магазин и переставил вперед двойной снаряд.

– В стрельбе нет ничего страшного, главное – стрелять в плохих.

Предстоящие пять минут обещали быть безумно интересными. Я достал свой пистолет, как всегда проверил его, а потом убрал обратно в кобуру, застегивая сверху кожаный ремешок.

– Передний или задний вход? – улыбнулся старый разбойник.

Я оглядел скопление зданий, пытаясь в них разобраться.

– Я зайду с переднего.

«Ремингтон» махнул в мою сторону, пока Люциан шел к двери, и я понял, что ружье не стояло на предохранителе. Я прошел по грязной слякоти парковки к тому, что было похоже на фасад, пока Люциан боком продвигался к углу потрепанного, выкрашенного в коричневый цвет здания. Там были отпечатки ботинок, ведущие к алюминиевой сетчатой двери, хотя от сетки осталась лишь парочка ржавых полосок. За окном висела пластиковая вывеска, обосранная мухами и выгоревшая на солнце. Витиеватые буквы гласили: «ИЗВИНИТЕ, МЫ ЗАКРЫТЫ».

На окнах висели старинные жалюзи, но в двери было маленькое незанавешенное окошко в форме ромба. Я просунул голову в дыру сетки и посмотрел сквозь грязное стекло. Там было что-то среднее между гостиной и приемной с диванами, древним телевизором и какой-то странной стойкой регистрации. Я заметил коридор, ведущий направо, сразу за стойкой регистрации, и решил, что именно туда мне и следует пойти.

– Отдел шерифа! – похлопал я по двери раскрытой ладонью. – Джордж, ты там? Не усложняй себе жизнь!

Я прислушался, когда изнутри донесся шаркающий звук. Я глубоко вздохнул и проверил замок – он был заперт. Я снова постучал в дверь.

– Это шериф, и я захожу!

Я сделал еще пару вдохов и отстегнул ремешок от верхней части кобуры. Совсем скоро Люциан зайдет сзади, но, пожалуй, с одной ногой дверь будет выбивать сложнее. Я осторожно отодвинул сетчатую дверь, чтобы не зацепиться за нее, вытащил кольт из кобуры, снял его с предохранителя и поднял в воздух. Я откинулся назад, а потом надавил всем весом на дверь.

Пожалуй, я ожидал от гниющей, полой двери большего сопротивления, потому что довольно быстро последовал за ней на диван у противоположной стены, когда она разбилась на две части. Я услышал громкий стук справа от себя, оттолкнулся от дивана, откинул дверь от проема и побежал на шум. Когда я добрался до другой двери, кто-то бежал навстречу, но не заметил меня, пока не стало слишком поздно. Я просто бежал дальше и толкнул его обратно в комнату здоровым плечом. Из его легких с шумом вышел весь воздух, когда мы пронеслись через дверной проем, и этот человек показался мне знакомым. А вот и Джордж.

Мы отскочили от большого стола в центре комнаты и соскользнули на прохладный кафель. Я оперся одной рукой о столешницу и встал. Это действительно был Джордж, и он снова отключился. На нем была лишь часть одежды, а штаны все еще были зажаты в руках. На середине его правого бедра была широкая повязка, а бинты вокруг головы надежно удерживали челюсть.

Я выпрямился до конца, вытащил наручники и пристегнул Джорджа к столу. После этого послышался шум из коридора, и воздух прорезал взрыв, который не спутаешь с выстрелом из ружья 12-го калибра. Я уже направился к дверному проему, когда в комнату вбежал еще один парень с бледным лицом и винтовкой в руках. Увидев ствол пистолета в десятке сантиметров от носа, он выпрямился и замер.

– Отдел шерифа, не двигаться.

Он вскинул руки вместе с винтовкой.

– Хорошо.

– Ты двинулся. – У него озадаченно вытянулось лицо. – Бросай винтовку.

Но он продолжал стоять.

– Какие-то возражения?

– Она может выстрелить, – он так и не шевельнулся.

– Ладно, тогда отверни от меня ствол и положи ее на стол.

Он послушался, и тогда я велел ему вытянуться и положить руки на стол ладонями вниз. Он так и сделал, и казалось, чуть ли не плакал. У меня было время его рассмотреть – они с Джорджем были ровесниками. Все начало вырисовываться.

– Люциан! Ты в порядке?

Снова раздался шум, и издалека послышался ответ:

– Да, черт возьми!

Я обошел стол, посмотрел на винтовку и прислонил приклад к бедру.

– Пневматика?

Он повернул ко мне лицо.

– Другого у меня не было, и я не хотел никого ранить…

В дверях появился Люциан с ружьем наготове.

– Хренова дверь была заперта.

Я сел на край стола, сунул пневматику под мышку, убрал свой пистолет в кобуру и посмотрел на парня, пытаясь его напугать.

– А где Пэт? Ушел?

Люциан положил свою страшную клешню на заднюю сторону шеи парня.

– Да.

Люциан сжал пальцы сильнее.

– Эй! – его голос сорвался.

– Говори «сэр»… – нагнулся Люциан над парнем. – «Да, сэр».

– Да, сэр, – голос стал более напряженным.

– Люциан?

Он ослабил хватку и вопросительно посмотрел на меня.

– А что? Я же не причиняю вреда этому засранцу. – Он закатил глаза, отошел к двери и пихнул парня стволом «Ремингтона» перед тем, как закинуть себе на плечо. – Не забывай, что я стою здесь, малец.

Даже с моего места было видно, что предохранитель так и не был включен.

– Он в Каспере, покупает машину.

– Ты Пэти Хэмптон, сын Брюса?

– Да, сэр, – улыбнулся тот из-за того, что его узнали.

– Я думал, ты учишься в Колорадо.

– Я приехал на выходные поохотиться, – улыбка так и не слетела с лица.

– Откуда Джордж знал, что ты приедешь?

– Я позвонил ему на прошлой неделе, он должен был охотиться со мной.

Я вытащил пневматику из-под мышки, открыл магазин, ногтем вытащил снаряд и бросил маленькую пулю в форме гриба на пол. Затем с шумом кинул винтовку на стол, заваленный всем необходимым для таксидермии.

– Итак, Пэти. У тебя два варианта. Первый: я зачитываю твои права, везу в город и предъявляю как минимум обвинение в сопротивлении аресту и в преступном сговоре, которое будет очень отлично смотреться в твоем деле, или мы просто поговорим и не станем рассказывать школе, папе и дяде, чем ты тут занимался.

Он ответил почти сразу же – видимо, все же переживал за колледж.

– Что вы хотите знать?

Примерно в этот же момент послышался шорох с другого конца стола. Наверное, Джордж Эспер очнулся, услышал часть разговора и снова решил бежать. Даже несмотря на мой вес, стол сдвинулся сантиметров на пятнадцать, но тут Джорджа потянули обратно наручники. Из-под стола раздался тихий стон, и Люциан подошел, чтобы посмотреть вниз.

– Боже, ну и жалкий же ты говнюк…

– Люциан, не оскорбляй заключенного.

Он поднял голову, и его рот скривился в одну сторону.

– Черт, это не я его подстрелил и сломал челюсть.

– Он сам себя подстрелил.

– Ага, это ты так говоришь…

Я повернулся к Пэти, который не двигался, но, кажется, шире распахнул глаза.

– Что случилось с нашим Гудини? – Парень недоуменно смотрел, поэтому я кивнул на стонущего. – С Джорджем.

Пэти прокашлялся.

– Он позвонил мне очень рано утром. Сказал, что произошел несчастный случай, но он не хочет ехать в больницу, потому что это ему дорого обойдется. – Я кивнул. – Он приехал с этой ногой и челюстью. И я подумал, что все не так просто.

– И ты ему помог?

– Да, сэр.

– Когда он приехал?

– Где-то час назад.

– И что он сказал? – Пэти поднял глаза к потолку, и я вздохнул. – Пэти, ты думаешь мне соврать, и я советую тебе этого не делать.

– Он сказал, что съехал с дороги.

– А про родителей говорил?

– Да, они в Дедвуде.

Ну что ж, это многое объясняет.

Я посадил Джорджа на пассажирское сиденье Пули и нашел его ключи в скомканных штанах у него на коленях. Я кинул ключи Люциану.

– И что мне с ними делать?

– Он же приехал с одной ногой, вот я подумал, что и ты сможешь. Забери Терка от Эсперов. Я отвезу Джорджа в больницу.

– А должен дать ему под зад ногой, но делай как знаешь.

Когда я сел, Джордж осматривал область сбоку руля в поисках ключей от Пули. Когда он поймал мой взгляд, то прислонился к двери и начал стонать, прикрыв глаза.

– Джордж, пока что все не так плохо. Генри Стоящий Медведь вряд ли подаст на тебя в суд, а я смягчу твое наказание, если ты расскажешь мне все, что нужно. – Один его глаз открылся шире. – Где твои родители?

Джордж начал говорить, но потом прижал руку ко рту, чтобы ослабить боль.

– Дэду.

Я включил рацию.

– База, прием, это первая линия.

Я подождал, пока Люциан выведет «Мазду» задним ходом и остановится рядом со мной, бросив на меня вопросительный взгляд. Я поднял микрофон вместо объяснения; он кивнул и направился к Эсперам. Весь бок маленького джипа был помят.

– База, прием.

Помехи.

– Что тебе нужно на этот раз?

– Руби, Эсперы в Дедвуде, Южная Дакота. Ты с этим разберешься?

Помехи.

– Откуда ты знаешь?

– Рядом со мной наш неуловимый Джордж Эспер.

Помехи.

– Он знает, где остановились родители?

Я посмотрел на Джорджа, который теперь открыл оба глаза.

– Лоасла.

– Лоадстар? – Он кивнул, и я повернулся к рации. – Лоадстар. Есть новости с гор?

Помехи.

– Они скоро приедут.

– Хорошо. Я еду в больницу.

Помехи.

– Вас понял.

Я уставился на рацию.

– Что ты сказала?

Снова помехи, но затем раздался резкий ответ:

– Я бы на твоем месте не испытывала судьбу.

Я завел машину, развернулся и направился обратно к шоссе. На гравийной дороге тоже было ничего, но Джордж стонал громче каждый раз, когда пикап трясло. Он снова корчил из себя жертву.

– Твои родители играют в Дедвуде? – я повернулся к нему. – Просто кивни или покачай головой.

Джордж кивнул и отвернулся к лобовому стеклу.

– Твой брат с ними? – Он покачал головой. – Вы должны были встретиться в горах и пойти рыбачить?

Джордж кивнул, а потом через секунду повернулся и посмотрел на меня. Я отвернулся к дороге и тоже слегка кивнул.

– Мы еще поговорим об этом в больнице.

Джордж не отводил от меня взгляд, и я был уверен, что мы ищем не его Васк девятого размера.

– Ораен?

– Нет, он не ранен. – Это была не совсем ложь, но я сменил тему. – Но тебя надо осмотреть. Прости за челюсть.

Джордж кивнул и еще сильнее навалился на дверь. Он правда ужасно выглядел. Вряд ли вторая наша стычка пошла ему на пользу, а последствия первой уже были откровенно видны. Синева с челюсти переросла на глаза, а его лицо так опухло, что его трудно было узнать. Но хоть как, с братом его больше никогда не спутают. Мои размышления прервала рация.

– Первая линия, прием. – Помехи. – Я дозвонилась до Эсперов. Перевести их на тебя?

Я взглянул на Джорджа, который очень внимательно на меня смотрел.

– Нет, просто запиши номер, я перезвоню им через пять минут.

Помехи.

– Вас понял.

Я посмотрел на рацию и улыбнулся.

К тому времени, как мы добрались до больницы, там словно проводилось собрание полицейских – на рабочих местах у входа в отделение скорой помощи стояли машины Вик и Ферга. Я подъехал к двери и обошел вокруг, чтобы помочь Джорджу. Когда я вошел, у стойки регистрации собралась небольшая толпа.

– Только потому, что ты размером с автобус, не значит, что надо и вести себя так же.

Я небрежно проскользнул мимо нее и усадил Джорджа в инвалидное кресло, которое Джанин отодвинула от стены.

– У него огнестрельное ранение в левое бедро, и, кажется, сломана челюсть. И ребра лучше тоже проверить. Спасибо, Джанин.

Она откатила Джорджа, и я кивнул Фергу, чтобы тот пошел за ними. Проходя мимо, он похлопал меня по плечу и улыбнулся. Я крикнул ему вслед:

– Эй, ты нашел мою шляпу?

– Она на столе, – улыбнулся он шире.

Я наблюдал, как они идут по коридору, затем подошел и поднял видавший виды кусок шерстяного войлока. Его явно надо подлатать. Я стряхивал с него пыль, когда острый указательный палец ткнул меня в живот. Было не так больно, как раньше. Я повернулся к Вик.

– Да, мэм?

– Почему ты ушел?

– Я себя выписал.

Она покачала головой, но перестала тыкать в живот.

– Вчера ты выглядел как труп.

– Мне дали тайленол, так что все хорошо, – поднял я большой палец. – Что там с разведкой?

Вик еще какое-то время молча смотрела на меня.

– Они едут в отдел с Джейкобом. – Она повернулась к коридору, по которому увезли Джорджа. – А с ним что?

Я прошел мимо стеклянной перегородки в комнату ожидания и откинулся на спинку одного из стульев; Вик последовала за мной и сделала то же самое. Я посмотрел на приятный серый цвет, который, вместе с приглушенно-лиловым цветом стен, выбрали для того, чтобы успокаивать расстроенных родственников и друзей. Мне даже захотелось вздремнуть.

– Если честно, вряд ли он что-то знает.

– А как же Васк девятого размера?

Я рассматривал свой комбинезон и подумал о ду́ше и новой одежде.

– Не думаю, что это он. Следы могли принадлежать парням из Каспера, Джейкобу или еще кому-то.

Вик изучала мой профиль в гудящей флуоресценции.

– Ты будто знаешь кому.

– Я хочу поговорить с Джимом Келлером, – повернулся я к ней.

– О чем? – вскинула бровь Вик.

– Да просто, ни о чем конкретном. – Она тоже казалась уставшей, но я решил держать это при себе. – Вы протестировали шайеннскую винтовку смерти?

– Да.

Я уже начал поворачиваться, чтобы посмотреть на свои грязные штаны, но тон ее голоса заставил меня снова развернуться.

– Черт, почему у меня плохое предчувствие?

– Не сходится, но из нее стреляли.

Я обрадовался, что уже сидел.

– Как давно?

– Трудно сказать, – наклонила она голову, – от трех дней до трех недель.

– Винтовка у разведки?

– Нет, – улыбнулась Вик. – Никто не хочет хранить ее у себя.

– Потому что она проклята?

– Потому что она стоит миллионы. – Я не стал рассказывать ей о помощи древних шайеннов на горе. – И да, она проклята. – Вик смотрела на мои руки. – Я положила ее к тебе в багажник и закрыла все двери.

– Вот спасибо.

Я улыбнулся ей, потому что она мне нравилась. Вик была похожа на экзотическую восточную птичку, которая случайно приземлилась в нашей высокогорной пустыне и зачем-то решила остаться, и я не знаю, что бы делал без нее. Она пела крайне непристойные песни, но я полюбил их не меньше первого щебета луговых птиц ранней весной. Она странно относилась ко многим вещам и сквернословила, но из нее получится прекрасный шериф, что бы кто ни говорил и какими словами.

– Как там твоя личная жизнь?

Вопрос явно сбил ее с толку.

– Дерьмово, а твоя?

Я пожал плечами и посмотрел на ковер.

– А мне откуда знать?

– Она была здесь. – Я недоуменно повернулся. – Вонни.

– Вот черт.

– Ага, – Вик скрестила руки и посмотрела на свои вытянутые ноги. – Она принесла цветы, но я сказала ей, что ты не сдох. Кажется, она не оценила мое чувство юмора.

– Почти никто не ценит.

– Почти у всех тут хреновое чувство юмора. – Вик ненадолго замерла. – Можно я задам тебе вопрос, а ты не будешь беситься?

– Я попробую.

Она поджала губы.

– Что ты в ней нашел? Ну, помимо того, что она красивая, умная и богатая. Я просто не понимаю.

Я прогнул середину своей шляпы и попытался выпрямить края. Результат меня относительно порадовал, поэтому я напялил шляпу на голову и сдвинул к лицу. Наконец, Вик снова заговорила.

– Я всегда хотела быть такой, как она. Наверное, потому что она высокая. – Вик повернулась ко мне. – Нечестно, что она и красивая, и умная, и богатая, и высокая. Что за хрень.

Я подождал.

– Как тебе моя шляпа?

Вик присмотрелась.

– Как у «Габби» Хэйеса.

Я снова сменил тему – бог любит троицу.

– Ты уже видела Генри?

– Да, только что, но потом пришла Дена Большой Лагерь, и я почувствовала себя лишней.

Я потряс головой, как танцор диско.

– Он там принимает сладкое лекарство?

Я обнял ее за плечи и притянул к себе. Это был рискованный шаг, но Вик не стала вырываться, поэтому я положил подбородок ей на макушку.

– Спасибо, что приехала за мной.

– Ты мой единственный друг, – ее голос был приглушенным и хриплым.

– Наверняка ты говоришь так всем шерифам.

Я замер, чтобы подержать Вик подольше. Ее муж идиот. Мы сидели так до тех пор, пока я не осознал, что на нас кто-то смотрел из-за стеклянной перегородки. Это была Вонни. Она ничего не сказала, просто кивнула и исчезла в коридоре за столом, где исчезали все остальные. У нее в руках был пакет и упомянутый букет цветов. Я отстранился от Вик и посмотрел на нее.

– Все хорошо?

– Да, все хорошо, – она улыбнулась, но по краям ее глаз будто разливался океан.

Я снова прижал ее поближе и чмокнул в лоб.

– Я тебе верю, – я с трудом встал на свои больные ноги. – Вонни только что проходила мимо.

Вик кивнула.

– Я устроила тебе проблемы?

– Не думаю, что мы на том этапе, когда кто-то может устроить мне проблемы.

– Так большинство парней и говорят, когда не хотят с этими проблемами разбираться, – встала она.

Вик развернулась и зашагала к автоматическим дверям. Когда они открылись, Вик замерла, заставляя их ждать.

– Я буду в офисе. Здесь слишком людно.

Я пошел по следам Вонни и нашел ее у стены возле 62-й палаты; она держала цветы, а пакет стоял у ее ног. Ее длинные волосы были собраны в хвост, как и несколько дней назад, когда мы с Генри смотрели футбол. Сегодня морщины на ее лице были четче, словно при резком освещении, но они придавали ей мягкость, как на тонком и красивом гобелене. Увидев ее снова, я почувствовал, что откопал старую карточку эмоциональной библиотеки с кучей долгов. Я замедлил шаг, подходя ближе, потому что не знал, чего ожидать. Вонни подняла на меня глаза.

– Слава богу, что с тобой все в порядке.

Хорошо, что я остановился, потому что ее взгляд был немного резким.

– Как ты узнала?

Вонни сжала челюсть, и почти все морщины исчезли.

– Я купила в электронном полицейский сканер, хотела иногда слышать твой голос.

Мы стояли и слушали женское хихиканье из палаты Медведя.

– Я не позвонил.

– Да.

Я кивнул и посмотрел на свои ботинки.

– У меня было много дел.

Вонни отошла от стены, сжимая цветы в руках как бейсбольную биту.

– Ты знал, что тебя было слышно? Мы все тебя слышали. Каждое слово. Но ответы до тебя не доходили?

– Да.

– Я все слышала, – напряженно кивала она. – Все. Ты хоть понимаешь, каково мне было слушать эти слова и не иметь возможности помочь?

Она бросила цветы мне в грудь.

– Я всю жизнь старалась уберечь себя от подобных ситуаций.

– Мне жаль.

– Я не позволю тебе так со мной поступать. Не позволю. – Вонни затопала к выходу, и я слабо поднял руку, чтобы ее остановить, но она вырвала свой локоть и показала на пакет на полу. – Я подумала, что тебе пригодится чистая одежда.

Вонни замерла, и я уже понадеялся, что у меня есть шанс, но его не было. Вонни просто развернулась и пошла к выходу.

Я вздохнул и нагнулся, чтобы поднять цветы. Каким бы усталым я себя ни чувствовал до этого, теперь стало вдвое хуже. Пожалуй, пол – не лучшее место для сна, но усталость навалилась так сильно, что я сел и вытянул перед собой ноги. Было так приятно их расправить, да и спина побаливала, поэтому я просто лег и растянулся на кафеле в коридоре. В качестве символа я положил цветы себе на грудь и закрыл глаза.

Из-под двери палаты Медведя снова раздалось хихиканье.

Какое-то время я просто лежал и думал о том, что мне надо встать, найти душ и переодеться в так любезно предоставленную Вонни одежду. Интересно, откуда она узнала мой размер. Я вспомнил ее слова и пожалел себя; приятное чувство. Так я и лежал на полу, раздумывая о жизни, смерти и ванной, именно в таком порядке.

Снова хихиканье.

Мне надо что-то съесть. Потом поговорить с Эсперами, рассказать им о Джейкобе, попытаться определить точные планы Джейкоба и Джорджа, куда они собирались идти и что случилось. Мой «маленький отдых» должен был закончиться уже полчаса назад. Нужно поговорить с Джимом Келлером и, если повезет, с Лонни Маленькой Птичкой о том, когда последний раз стреляли из шайеннской винтовки мертвых.

Хихиканье стало громче.

Еще можно поговорить с той Вандой-волчицей и попытаться определить, откуда взялись и куда направлялись эти перья. Надо разобраться с Васк девятого размера и понять, кто мог оставлять их следы в горах. Вряд ли Джордж, но у него была ужасная привычка сбегать при каждом удобном случае. Он был так уверен, что Генри пытался его убить, что я начал задаваться вопросом, не этот ли факт послужил главной причиной постоянного бегства. А еще я хотел проведать Генри и оценить, как у него дела. И для всего этого мне нужно было сначала разлепить глаза, и когда это получилось, меня встретила перевернутая синева Джанин Рейнольдс.

– Привет, Джанин.

– Я подумала, что вы голодны, – на ее лице читалось беспокойство.

– Благослови тебя боже.

Она огляделась, а потом снова опустила взгляд.

– С вами все хорошо?

– Я просто думал. – Я протянул руку и взял шляпу с того места, куда та упала во время моего драматического акта, а затем перевел взгляд на цветы в другой руке. – Хочешь цветов?

– Нет, спасибо.

Я сел и подвинулся к стене, а Джанин протянула мне поднос. Это было что-то вроде яичницы, но вряд ли ингредиенты для нее вышли из курицы, и две сероватые мясные котлеты, которые, наверное, никогда не были живым существом. Я положил свою шляпу рядом полями вверх и опустил в нее цветы. Затем поставил поднос на колени, взял засушенный тост и начал жевать. Неудивительно, что здесь умирает так много людей, – это все от голода. Я не знаю, что это, но уж точно не «как обычно».

– Джанин, а тут есть душ?

Она недоуменно захлопала глазами от такой странной просьбы.

– Да, в комнате для персонала.

– Никто не будет против, если я им воспользуюсь?

– Думаю, нет; вы теперь местный герой.

Я продолжил жевать и задался вопросом, настоящий ли это хлеб.

– Почему?

– Из-за того, что вы сделали там, наверху.

Все говорили о горах словно о каком-то втором этаже. Мне было неловко от этой лести, поэтому я спросил Джанин, как там поживает великий шайенн. Она сказала, что он оказался на удивление выносливым и ему повезло, что пуля не задела ни один важный орган. Перед тем как зашить рану, врачи удалили ему аппендикс. Я сказал, что от него все равно не убудет, но не рассмешил ее – по крайней мере Джанин, ведь из 62-й палаты снова раздалось соблазнительное хихиканье. Мы посмотрели друг на друга, пока я продолжал жевать тост, и лицо Джанин покраснело.

– Что ж, приятно знать, что все его важные органы функционируют как надо.

Джанин быстро ушла по коридору. Через какое-то время Дена Большой Лагерь вышла из двери. Она поправила то же платье с бахромой, которое я видел несколько дней назад, и стерла помаду из уголка открытого рта средним пальцем. Она на мгновение замерла, когда увидела меня. Я достал потрепанную тигровую лилию из шляпы и протянул Дене. Она улыбнулась, приняла ее и игриво подмигнула через плечо, пока шла по коридору и повернула за угол.

Наверное, я бы не справился даже с десятой долей такой женщины, как Дена Большой Лагерь.

14

– Что значит «его нет»? – Джордж Эспер снова пропал. Я вытер мокрые волосы, убедился, что полотенце на талии хорошо держится, и сел рядом со своей новой одеждой, все еще лежащей в зеленом пакете из спортивного магазина.

Ферг выглядел так, словно хотел умереть.

– Он сказал, что хочет есть, поэтому я пошел за медсестрой…

Я опустил второе полотенце с головы на плечи и осмотрел свои пальцы. Первый слой кожи практически стерся, а второй был розовым и чувствительным. Ухо болело, и я не снял повязку, чтобы не повредить его, но в основном мне просто было приятно помыться первый раз за несколько дней.

– Почему ты ей просто не позвонил?

– Я пытался.

Я подумывал вернуться в душевую и утопиться.

– Где ты видел его последний раз?

– В палате, минут пять назад.

Я протянул ему рацию, которая каким-то образом все еще держалась за мою покрытую грязью куртку.

– Здание не такое уж и большое. Пусть кто-нибудь встанет у северо-восточного выхода больницы, а ты – у юго-западного; если кто-то из вас заметит, что он уходит, позвоните. Воспользуйся рацией в своей машине.

Я посмотрел на Ферга и подумал о том, что он на ногах большую часть ночи, вероятно, не ел ничего нормального уже несколько дней и наверняка хотел позвонить жене и сообщить, что жив. Донна работала в страховой компании. Они были женаты уже тридцать лет и все еще безумно любили друг друга. По воскресеньям они гуляли за ручку в парке у Клир-Крик.

– Он и от меня сбежал, не изводи себя. – Я поднял шляпу, пытаясь отвлечь Ферга от переживаний. – Кажется, мне нужна новая шляпа. Что думаешь?

Он осмотрел меня своими карими глазами, в которых уже не читалось самобичевание, и направился к юго-западному углу больницы.

– Определенно.

Я положил шляпу обратно на полированную поверхность деревянной скамьи, которая крепилась к полу десятисантиметровой трубой. Судя по всему, администраторы решили, что врачи и медсестры недостаточно зарабатывают и могут сбежать с мебелью. Я с тревогой заглянул в пакет на свою новую одежду. Если она покупала их уже в плохом настроении, то мне не хотелось смотреть на размер, но джинсы подошли идеально, как и куртка, рубашка, носки, нижнее белье и майка.

Одевшись, я застегнул пояс с оружием и внимательно поправил куртку так, чтобы она его закрывала. Затем засунул грязную одежду в пакет, чтобы потом постирать или сжечь, положил сверху шляпу и понес все это в коридор. Пятница, позднее утро, в больнице очень мало народу – значит, Джорджу будет сложнее скрыться. И все же, несмотря на небольшое здание и рассеянный по больнице персонал, у Джорджа была сотня мест для укрытия. Я решил оставить одежду в палате Генри, если к нему не наведалась еще какая-нибудь женщина, и использовать палату в качестве оперативной базы для повторной охоты на Джорджа Эспера.

Уже у двери Генри я остановился, чтобы прислушаться и проверить, не было ли там посетителей. Оттуда доносились голоса, но, что бы они ни говорили, это не было похоже на что-то интимное, поэтому я толкнул дверь и обнаружил Джорджа Эспера на стуле рядом с Генри. Когда я подошел к кровати напротив Джорджа, то заметил, что он плакал.

– Тебе не приходило в голову сказать что-нибудь моему заместителю перед тем как уйти, Джордж? – Он выглядел крайне смущенным и вытер слезы свободной рукой. – Ну, чтобы мы не клеили объявления и не сообщали о пропаже в ФБР?

– Прстит…

– Джордж, теперь будем действовать так: когда я оставляю тебя хоть где-то, тебе надо сидеть там до тех пор, пока я тебя не заберу. Ты понимаешь? – Он кивнул. – Отлично, а теперь возвращайся в палату.

Джордж встал и заковылял к двери, и я бросил ему: «И оставайся там» до того, как он успел выйти. Дверь тихо закрылась.

– Думаю, Джордж слегка растерян.

– Правда? Я думаю, Джордж офигеть как растерян, – я опустил взгляд на Генри.

– Серьезно. С ним будто что-то не так.

– Помимо синдрома бегства?

Генри немного помолчал, а потом сложил простыню и разгладил концы. Его руки странно смотрелись в этой обстановке, как дикие птицы, запертые в комнате.

– У его родственников не было психических заболеваний?

– Я не слышал.

– Он был рассеянным, – покачал головой Генри, – и не мог сконцентрироваться.

– Сотрясение?

– Возможно, – Генри посмотрел на пустой стул, где сидел Джордж. – Он спрашивал, как ему переехать в резервацию. Думал, что там ему будет безопаснее.

– Странно. На горе́ он был не таким невменяемым. – Мы замолчали и задумались.

– Он знает о своем брате, – Генри твердо встретил мой взгляд. Мне захотелось сесть.

– Что он сказал? И откуда узнал?

– Он ничего не сказал, – пожал плечами Генри, – я просто чувствую. Он знает.

Я изучал полированную решетку сбоку кровати.

– Думаешь, он был с Джейкобом в день смерти?

– Не знаю, – улыбнулся Генри. – Прости, что ничем не помогаю, но мне просто так кажется. Они же близнецы.

Я прислонился к изножью кровати и оторвал кусок кожи с тыльной стороны руки.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Сам как?

– У меня рассыпаются руки и болит ухо.

– Могло быть хуже, – кивнул Генри, – у тебя могло рассыпаться ухо.

– В офисе держат пари, отрежут мне его или нет.

– Будет обидно. Уши – твоя лучшая черта.

Я отвернулся вместе с ним к окну.

– Вот и я так думаю. Но без боя они не уйдут.

Генри улыбнулся и опять кивнул.

– Ставлю полтинник, что ухо оставят.

– Ты споришь с Люцианом.

Генри не отворачивался от окна.

– Он до сих пор зовет меня Плывущей Сельдью?

– Ага.

– Тогда ставлю сто.

Я рассмеялся.

– Ладно, пойду отзову охотников за головами и поговорю с Джорджем. – Я снова опустил на него взгляд; он действительно быстро поправлялся и выглядел так, будто уже сейчас мог встать и пойти за мной. – Как там дела у Дены Большой Лагерь?

– Она чудесная и заботливая девушка.

– Джордж не упоминал, в какой он палате? – замер я у двери.

– Нет, – Генри все еще выглядывал в окно, и я задумался, сколько его смогут здесь держать. – Наверное, боялся, что я за ним приду.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем вышел в холл. Врачи и медсестры – люди, а люди любят привычки, поэтому я пересек коридор и открыл дверь своей старой палаты. Джордж сидел на краю кровати и смотрел в окно на парковку.

– Джордж, не возражаешь, если я войду?

Он не ответил, а просто продолжал выглядывать в окно. Снег заметал асфальт, скапливаясь в тех местах, где бетонные перегородки разделяли участок. Никто не хотел лежать в больнице, поэтому все смотрели в окна. Я отодвинул стул от стены и сел в поле зрения Джорджа, а потом повернул голову и тоже посмотрел в окно.

– Я рад, что не на улице, а ты?

Он кивнул, но не отворачивался от стоянки. Отсюда была видна Пуля; наверное, Джордж пытался понять, как ее угнать.

– Пожалуй, зима уже началась… Джордж? – Наконец он повернул ко мне лицо. Я внимательно посмотрел на него и заметил, что он дрожит. – Джордж, с тобой все в порядке?

– Жейкбмр.

Я прямо чувствовал, как заледенел мой взгляд, пока я смотрел на парня.

– С чего ты взял, Джордж?

– Йвидл, – его губы продолжали двигаться, но слова не выходили.

– Ты его видел? – Он кивнул. – Где ты видел его, Джордж?

– Нгре…

– Ты видел его у озера Далл-Найф? – Джордж так сильно помотал головой, как только позволяла его разбитая челюсть. – А где тогда?

Дрожь продолжала сотрясать его тело, включая обнаженные ноги, свисающие с кровати, ближайшее ко мне бедро было обернуто толстым слоем бинтов. Не знаю, ввели ли ему какие-то препараты, но с травмой головы это не распространено.

– Джордж, что-нибудь знаешь? Мне нужно, чтобы ты мне все рассказал. Я пытаюсь остановить виновного, но первым делом надо выяснить, кто это.

– Вмх ностнвть.

Я кивнул.

– Кого не остановить, Джордж?

Он медленно вытянул палец и показал на окно.

– Йх.

Я почувствовал разряд тока на позвоночнике, когда повернул голову и снова выглянул в окно, мое отражение было всего в нескольких сантиметрах от носа. В конце парковки стоял минивэн, но я мог поклясться, что Джордж Эспер показывал на Пулю.

– Джордж, там только моя машина.

Он продолжал смотреть, но убрал палец в кулак. Я снова проверил парковку и увидел за ней городское поле для гольфа. Может, за ним гнались гольфисты?

– Джордж, кого ты там видел?

Но он лишь ответил:

– Вмх ностнвть.

Я медленно встал и осторожно опустил жалюзи с помощью шнура у меня за спиной. Джордж так и не пошевелился, поэтому я подтолкнул его за плечи в лежачее положение и накрыл одеялом до подбородка. Он все еще трясся так, будто до сих пор был в буре.

– Тебе надо поспать.

– Вмх ностнвть.

Я смотрел на этого горе-человека и похлопал его по груди.

– Кто знает… Может, я тебя удивлю.

Я прошел через автоматические двери отделения неотложной помощи и помахал Фергу, который потом подошел ко мне. Мы использовали одну из светлых кирпичных стен в качестве защиты от ветра и встали напротив входа в здание.

– Он в своей палате. Я нашел его возле Генри, но теперь он в кровати. – Стало прохладнее, поэтому я поднял воротник своей новой куртки и сунул руки поглубже в карманы. – Он немного странно себя ведет, так что за ним надо внимательно следить. Вряд ли он опасен, но может попытаться снова уйти.

– Понял.

– Я сказал это врачам. А сейчас поеду в офис и разберусь со всем.

– Понял.

А я вот понял, что Ферг будет следить за Джорджем. Я достал ключи, направился к Пуле и заглянул в окно. Не знаю, что именно я ожидал там увидеть, отряд древних бойцов-шайеннов или типа того. Я так и стоял на ветру, пока летящий снег обжигал мне лицо, и смотрел в свою машину. Там лежала винтовка – осязаемое напоминание о невидимых тенях, – а рядом с ней лежала черно-белая коробка с боеприпасами для всего видимого. Должно быть, Вик оставила коробку после теста в качестве шутки, или, может, она подумала, что мне пригодятся патроны. Я задумался, что случилось с моим «Уэзерби» и «Ремингтоном» Генри, которые были у нас на горе.

Остались ли тени со мной? С того вечера на горе я пытаюсь увидеть их краем глаза. Мне казалось, если я присмотрюсь внимательнее, то они начнут появляться на моих сиденьях в своих плетеных чокерах, с кожаными лоскутами в косах и скупыми улыбками. Они держали винтовку на коленях, в любой момент готовые передать ее мне. Я прислонился к двери и закрыл глаза; стекло было холодным, но мозги снова заработали. Я открыл глаза, и тени исчезли. Какое-то время я не двигался, но не знал почему – чтобы убедиться, что они ушли, или в ожидании, пока они появятся снова. Я повернул ключ, открыл дверь и скользнул внутрь рядом с шайеннской винтовкой мертвых. Моя рука слегка дрогнула, когда я подвинул винтовку и положил коробку с патронами на соседнее сиденье. Коробка казалась старой, как будто края обшарпались, а печать сделали на старинном станке. Она даже была датирована 1876 годом. Патроны были тяжелыми, и я снова вспомнил о тыкве.

К тому моменту, как я добрался до своего стола, Эсперы ждали меня на второй линии. Я сказал Руби, что отвечу в своем кабинете, и прошел мимо открытой двери Вик. Она говорила по телефону, и, судя по всему, ее звонок был намного приятнее моего. Наверное, звонил ее друг из министерства юстиции, и на мгновение меня обуяла паническая ревность. Если Вик больше ничего не держит в Вайоминге, будет глупо не вернуться на восток и не устроиться в большой городской департамент. И вот я сидел в кабинете, пока мои планы на первого шерифа-женщину Вайоминга растворялись в небытии.

Я снял трубку и нажал на вторую линию.

– Лонгмайр, – мой голос звучал деловито и даже немного сердито.

– Шериф? – говорил Реджи Эспер.

– Да, Реджи. Вы все еще в Дедвуде?

Последовала пауза.

– Да. Я предупредил на шахте, что вернусь ко вчерашнему дню, но нам тут везет, так что мы останемся до понедельника. А потом меня в казино нашел патрульный из Северной Дакоты. – Новая пауза. – Уолт, если дело в этом чертовом Притчарде, то я сказал своим парням не общаться с ним…

– Дело не в Коди Притчарде.

Еще одна пауза.

– Это что-то важное? Просто не хочется лишать себя выходных, если…

– Это важно.

Я уставился на рапорт на моем столе и взял ручку. Потом посмотрел на часы «Сет Томас» на стене, наследство от Люциана, а до него – Красного Ангуса. Я сверял их дважды в год, и они еще ни разу не отставали даже на секунду.

– Сейчас чуть больше одиннадцати, вы можете приехать к трем?

На заднем фоне послышалось обсуждение.

– Мы уедем после обеда, – ответил он и начал вешать трубку.

– Реджи? Приезжайте прямиком ко мне в офис.

Он пообещал.

Я положил трубку, облокотился на свой стол и случайно задел ухо. Я выругался и переместил ладонь на щеку. Ручку было больно держать, поэтому я зажал ее в своей лапе. Я наметил Эсперов на четыре часа и написал записку, чтобы спросить Вик о баллистике. Мне придется поговорить с куратором огнестрельного оружия из музея оружия в Коди, допросить Джима Келлера и позвонить Дэйву из спортивного магазина по поводу Васк девятого размера. Еще я начал задумываться о Люциане и Терке. Я хотел было нажать на кнопку внутренней связи, но все линии были заняты. Наверное, это Вик отправляет по факсу свое резюме. Я встал и подошел к столу Руби.

Она тоже разговаривала по телефону, но повесила трубку.

– Приходил Лонни Маленькая Птичка, искал тебя. – Она сплела пальцы вместе и положила на них подбородок. – Он милый.

– Согласен. – Я на секунду замер. – Днем приедут Эсперы. Если они будут опаздывать, ты задержишься здесь?

– Да.

– Есть что-то по Джиму Келлеру?

– Он еще не вернулся из Небраски. Но миссис Келлер приезжала сегодня уже два раза.

– Как дела у парня?

– Лежит там, спит. Я дала ему старые рапорты, они кого хочешь усыпят. Кстати, у тебя худший почерк из всех шерифов с 1881 года. Я подумала, ты будешь рад узнать это.

– А кто был до 1881-го?

– Никто, – вскинула Руби бровь, – в том году мы только стали округом, где-то за девять лет до того, как стали штатом. Ты же про это слышал?

Я почесал ухо и тут же об этом пожалел.

– Да, я как-то читал об этом в газетах.

– Хватит теребить ухо.

– Есть, мэм, – я немного сгорбился. – Ты знаешь, что случилось с Люцианом и Терком?

– Они обедают в «Пчеле». Люциан сказал, что заставит своего племянника бояться бога.

– О боже. Есть что-то от Вик о баллистике?

– Спроси об этом ее.

– Она разговаривает, – я посмотрел на мигающие огоньки на телефоне Руби, – по всем линиям.

– Так не бывает. – Руби не отводила от меня взгляд.

– Мы не сможем ее удержать, да? – Эти слова вылетели до того, как я успел их сдержать, и, когда я поднял глаза, синева Руби сразу же захватила меня.

– Почему бы тебе не пообедать? Тогда Вик закончит разговаривать. К тому же, тебе тоже не помешает религия.

Солнце опять вышло в своей извращенной манере – ослепляло, но не грело. Возможно, к концу дня станет теплее, но сейчас было очень холодно. Поднимаясь по ступенькам здания суда, я посмотрел на окно Верна. Наверное, он все еще сидел там и ждал нашего обеда, но я был уверен на все сто, что ему не захочется присутствовать на проповедях Люциана, хотя они однозначно будут незабываемыми и уникальными.

Коди и Джейкоб, осужденные по двум пунктам обвинения в сексуальном насилии первой степени, могли быть приговорены к сорока годам лишения свободы. Дата вынесения приговора давила на всех нас целых две недели, но на Верна Селби – больше всего. Всё должны были решать присяжные, но теперь они передали это задание Верну, как какую-то заразную болезнь, и его поглотила лихорадка правосудия.

Он взял на себя смелость объединить два пункта обвинения в один, на что имел полное право, и приговорил Коди и Джейкоба максимум к пятнадцати годам заключения, что значительно ниже рекомендуемого срока наказания от пяти до пятидесяти лет. Джордж получил минимум десять, но все это стало простой бюрократией, когда судья объявил, что преступников отправят в колонию для несовершеннолетних в Каспере и, следовательно, назначат им неопределенные сроки. Думаю, Верн решил, что, раз это первое их преступление, изнасилование не должно стоить парням всей оставшейся жизни, и неважно, чего это стоило Мелиссе.

Коди Притчард повернулся к своим друзьям в углу зала суда, игриво подбросил шляпу в воздух и улыбнулся. При хорошем поведении Коди, Джейкоб и Джордж могли получить менее двух лет нестрогого заключения. А Брайан Келлер мог получить два года условно и сто часов общественных работ. Молодых людей снова освободили без залога, и Верн молча кивнул в своем кабинете, когда я лично вызвался отвезти этих троих в Каспер.

Когда я добрался до «Занятой пчелы», то заглянул в окно. Терк сгорбился на стуле и вжался в стену как можно глубже. Люциан едва шевелил губами и наклонялся все ближе, сверля Терка взглядом. Любой намек на голод пропал, и я продолжил идти по тротуару в спортивный магазин. Когда я зашел, Дэвид вводил что-то в компьютере за стойкой, а его жена, Сью, помогала полной женщине средних лет в отделе обуви. Я подошел к прилавку и оперся о него бедром.

Он посмотрел на меня через свои бифокальные очки.

– Привет, Уолт.

– Какая самая популярная марка горной обуви?

– Здесь? – задумался он. – Васк или Асоло.

– А самый распространенный размер?

– Девятый или десятый.

– Можно как-то выяснить, сколько Васк девятого ты продал за последний год?

Дэйв посмотрел на меня и вздохнул.

– Тебе повезло, что Сью здесь. У меня нет времени на…

– Выдели, – я встретился с ним взглядом, чтобы усилить просьбу.

– Я могу попросить Сью распечатать спецзаказы и проверить склад, но на твоем месте я бы не надеялся на список имен. Если платили наличными…

– Сделай это сейчас же.

Он вытащил ручку из-за уха и бросил ее на прилавок в знак поражения.

– Ладно.

– И еще вопрос. Ты помнишь, чтобы Джейкоб или Джордж приходили сюда покупать наживу?

Дэйв скрестил руки и выдал длинный, медленный выдох.

– Может, полторы-две недели назад.

– Может, они говорили кому-то, куда отправляются? – Это вряд ли, но попытаться стоило.

– Понятия не имею, – покачал он головой.

– Но ты повспоминаешь?

– Конечно.

– Я серьезно.

– Конечно, – повторил он и продолжил, не успел я отойти от прилавка: – Классная одежда.

Я замер и опустил взгляд на мои модные шмотки.

– Ты помог ей выбрать размер?

– Нет, все сама, – улыбнулся Дэйв. – Круто, да?

– Ага, – я продолжил идти к двери и взялся за ручку.

– Гордись собой, она удивительная.

– Ага, – я открыл дверь и вышел. – Позвони.

К тому времени, как я вернулся в «Пчелу», Люциан и Терк ушли, и там никого не было, даже Дороти. Я зашел и сел в углу, у кассы. Через какое-то время на мое пластиковое меню легла тень.

– Что будешь?

– Только не «как обычно», – я закрыл меню и протянул его ей. – Прости, что вчера был таким резким.

Она взяла меню и посмотрела на мои пальцы. С ней уже точно кто-то говорил, потому что она почти сразу перевела взгляд на ухо.

– Хочешь поэкспериментировать, да?

Дороти наклонилась и бросила две мясные котлеты из маленького контейнера на гриль, а затем отправила корзину с нарезанным вручную картофелем во фритюрницу. Видимо, сегодня бургеры и картошка фри были чем-то необычным. Я спросил ее о Люциане и Терке. Она вздернула бровь.

– Думаю, тебе надо официально извиниться. А еще думаю, что бывший, но все еще работающий шериф хочет отправиться на ночь в клетку. – Но потом ее голос стал мягче. – Как там Медведь?

– Готов поспорить, что он уйдет сегодня же днем, – поднял я взгляд.

– Хороших людей тяжело сдерживать.

– Ты и не представляешь, – ответил я и потянулся к уху, но она шлепнула меня по руке.

– Хватит. – Дороти повернулась и перевернула шипящие котлеты. – Ну что, как продвигается дело?

– Сейчас все расскажу, инспектор Лестрейд…

Так я и сделал. Я не стал упоминать о подозрениях Джима Келлера, но больше ничего не утаил. Я неумолимо приближался к поражению, и совсем скоро округ будет обращаться только к следователям и федералам. И я честно не верил, что те продвинутся в расследовании дальше меня. Но я в любом случае сказал, что рассматриваю карьеру в телемаркетинге.

Дороти насыпала в стакан льда и налила чай из кувшина, который стоял на разделочной доске.

– Ты бы много заработал.

Она положила пару ломтиков сыра на котлеты, приготовила булочки на тарелке овальной формы и вытащила свежую корзину с картофелем фри из фритюрницы на решетку, чтобы слить масло. Мой желудок заурчал в ответ на все эти действия, и я был рад, что Дороти пожарила две котлеты.

– Ну, только не на гаданиях…

Я сделал большой глоток чая.

– И не говори.

Она взяла котлеты, с профессиональной легкостью положила на булочки и засыпала оставшееся место картошкой.

– Все настолько плохо? – поставила она передо мной тарелку. – Осторожно, горячее.

– Знаешь, раньше я считал, что хорош в отношениях…

Дороти вытерла руки о фартук.

– О Уолтер, – покачала она головой. – Ты же знаешь, у нее была тяжелая жизнь.

– Да, знаю. А теперь ей тяжело покупать недвижимость в Аризоне.

Еда была великолепной, как и всегда. Может, когда меня попрут, я буду подрабатывать у Дороти. Она продолжала на меня смотреть, и тогда мне показалось, что придется все же искать работу в другом месте.

– Что?

– Когда ее отец убил себя, – поставила она кувшин на стойку, потому что скоро нужно будет подливать чай, – там все было не так гладко.

Карий взгляд оставался твердым под полуседой челкой.

– А это что еще значит?

– Просто говорю. Мне кажется, у нее был несчастливый брак, – пожала Дороти плечами и посмотрела, как быстро я уплетаю обед. – Как еда?

– Выйдешь за меня? – умудрился я выдавить между жеванием.

– Настолько вкусно?

Я поднял голову, чтобы проверить, но на небе не было ни облачка. Ветер все еще ревел, поэтому я решил, что вальсирующие над моей головой снежинки просто не успевали опадать. Их переменчивость напоминала мне поляну в горах. Я снова подумал о своих видениях и списал их на напряжение и усталость.

Терк сидел на стуле в приемной и встал, когда я пришел. Руби сидела за столом, а перед ней лежал ее обед – сэндвич с кресс-салатом на низкокалорийном зерновом хлебе, морковка и порезанное яблоко. Все это выглядело свежим и здоровым, но абсолютно неаппетитным.

– Как дела?

Терк посмотрел на Руби, а та смотрела на него.

– Мы можем поговорить, шериф? – Он все еще говорил в нос из-за бинтов и повязок.

– Конечно. Пойдем в мой кабинет?

Терк кивнул и вошел за мной. Я сел за стол и жестом попросил Терка сесть напротив, но он покачал головой и остался стоять. Терк выглядел так, словно вышел из ада – синяки под глазами растеклись аж до висков. На него больно было смотреть.

– Чем могу помочь?

– Дядя Люциан сказал, что сейчас не самое подходящее время обсуждать это, но вы должны знать о моих намерениях. Я подал заявление на работу в дорожный патруль.

Я не мог не рассмеяться – даже Терк от меня сбегал.

– Правда?

– Да, сэр, – он сморщил лицо, чтобы остановить зуд, который наверняка пройдет не скоро. – Дядя Люциан сказал, что так будет лучше.

Я кивнул и скрестил руки.

– Он умный, этот твой одноногий бандит.

– Да, сэр, – Терк снова поднял на меня взгляд. – А еще он сказал, что если я захочу стать шерифом, вы будете избираться сами, выиграете, проработаете половину срока и уйдете в отставку, и тогда за два года она покажет себя.

– Он прав, так бы я и сделал. – Скоро я останусь в этом отделе один. – А еще что он сказал?

Мне показалось, что из-под обвисших усов уголки рта приподнялись в улыбке, но из-за бинтов трудно было судить.

– Сказал, что на работе можно снимать стресс мастурбацией и что весной у I-80 прекрасные полевые цветы.

Я протянул ему облезлую руку. Терк посмотрел на нее, а затем на меня. Мы были той еще парочкой красавцев: он со своим носом, а я с рукой и ухом.

– Я напишу тебе хорошее рекомендательное письмо.

– Спасибо, – он осторожно взял мою руку.

Я знал там одного полковника, и он давно мне задолжал.

– И я сделаю пару звонков.

Тогда Терк сжал мою руку сильнее и отпустил.

– Вы правда хотите от меня избавиться.

– Скажем так: мне кажется, там тебе будет лучше. – Это было правдой. Более жесткие ограничения транспортной полиции наряду с четко регламентированным стилем управления могли пойти Терку на пользу. Ну, или полковник больше не будет мне должен до конца цивилизованной жизни.

Я выглянул из-за Терка и увидел, что в дверях стояла Вик. Она взглянула на него, когда он повернулся, что проверить, на что я смотрю.

– Господи, ну и дерьмовый видок.

Терк повернулся ко мне, прежде чем уйти.

– Удачи.

Я и не знал, что у него есть чувство юмора. Можно было бы спросить его о Шарпсе, но это казалось неуместным. Терк – не убийца и никогда им не будет.

Вик устроилась на стуле напротив меня, как обычно положив ноги на мой стол, и разложила пачку бумаг на коленях. Я снова сел.

– Не тереби ухо.

– Прости, – я снова опустил руку на колени. – Генри и Люциан спорят, отрежут ли мне его. Что там с баллистикой?

– Обе гильзы сходятся, – зашуршала она бумагами, – что не особо удивляет, в обеих те же химические составляющие, обе того же состава – 30 к 1… Стрелок тот же.

– Как там твои друзья в Вашингтоне?

Вик ненадолго уставилась на меня.

– В Куантико.

– Неважно. – Я достал ручку, снял колпачок и подчеркнул имя Джима Келлера. – Я всегда гадал, почему они не заманивали тебя назад.

– Есть одно место в Национальном центре анализа насильственных преступлений.

Я закивал.

– А надо будет каждый раз это повторять, когда снимаешь трубку?

– Еще есть вакансия в лаборатории анализов отпечатков пальцев ФБР и, конечно же, в Филадельфии.

Я медленно выдохнул.

– Ну, я всегда понимал, что мы не сможем удерживать тебя вечно.

Вик подняла глаза из-за бумаг, а затем вновь опустила, и мы надолго замолчали.

– Мы проверили винтовку Роджера Рассела…

– Я даже не знал, что она у тебя.

Она снова подняла голову, а потом саркастично склонила ее набок.

– Кто-то же должен тут работать, пока ты по лесу шастаешь.

– И?..

– Не сходится. И нам перезвонили из музея оружия. Арти Короткая Песня правда отдал им Шарпса 45–70 больше года назад.

– А еще Арти сидел в тюрьме округа Йеллоустон с субботы.

Вик театрально вытащила карандаш из-за уха и вычеркнула его имя из списка.

– Джим Келлер?

– Ничего. – Я прицепил колпачок к ручке и кинул ее к промокашке. – И это приводит нас к шайеннской винтовке мертвых.

Вик посмотрела на свои записи.

– Не сходится, но из нее стреляли много раз. Целую коробку.

– Двадцать раз? – Она кивнула. – Когда?

– Больше недели назад.

– Прямо перед убийствами?

– Ты когда-нибудь смотрел в дуло таких оружий?

Я вспомнил, как стоял у Омара.

– Да, один раз.

– Они ужасно пачкаются. Если стрелять из такой штуки двадцать раз и не чистить, то все взорвется у тебя перед лицом. – Она положила руки на колени. – Я выглянула в дуло, и оттуда даже неба не видно.

У меня зачесалось ухо, но, пожалуй, это хороший знак.

– Тогда зачем это делать?

– Ради практики? – Мы посмотрели друг на друга.

– Тогда твой друг Генри отпадает. Ему не нужна практика.

Я откинулся в кресле.

– Когда мы были на горе, он взял дробовик и отдал мне винтовку. Сказал, что я стреляю лучше него. – Затем я встал. – Пойду достану эту штуковину из машины и принесу сюда. Если ее украдут, я буду проклят еще сильнее.

– Она до сих пор у тебя в машине?

Я посмотрел через стол на ее макушку, пока Вик продолжала изучать записи.

– Я про нее забыл. – Она покачала головой, и я протянул руку и положил ей на плечо. – Кстати, спасибо за патроны.

– Что за хрень ты несешь?

– Та старая коробка с патронами, которая выглядит так, будто ей сто лет? – Вик не двигалась, но потертое золото медленно поднималось ко мне. – Пожалуйста, скажи, что ты оставляла на сиденье моей машины потертую коробку с патронами 45–70.

Я подождал.

– Ну, напротив винтовки.

Она ничего не ответила, просто смотрела на меня. Наверное, проверяла, не сошел ли я с ума. Да я и сам не знал ответ.

15

Когда мы дошли до машины, я с облегчением увидел через пассажирское окно патронную коробку. А то я уже подумал, что у меня психическое расстройство и эта коробка – очередное видение.

– Ты видишь коробку на сиденье?

Вик заглянула через мое плечо и повернулась ко мне.

– Какую коробку?

Я едва заметно кивнул.

– Очень смешно.

Я открыл дверь; дуло шайеннской винтовки мертвых было направлено прямо на нас. Коробка лежала на сиденье в том же месте, куда я ее положил после краткого осмотра. Я сунул руку во внутреннюю подкладку кармана куртки, взял через нее коробку и показал Вик.

– Она лежала здесь, когда ты приносила мне винтовку?

– Нет.

Я перевел взгляд на коробку.

– Кто-то пользовался моей машиной, пока меня не было?

– Нет. Ты оставлял ключи?

– В офисе, на тот случай, если кому-то придется ее передвинуть.

– Становится все интереснее.

Я положил маленький картонный контейнер на свой стол вместе с винтовкой и сел в кресло, а Вик прислонилась к краю стола, скрестив руки на груди. Мы оба смотрели на эту штуковину так, будто она могла вскочить, сделать сальто назад и убежать. Перед нами лежала маленькая потрепанная коробочка с помятыми углами и неровными краями. Черная печать выцвела и потерлась, но ее все еще можно было разобрать. Надпись была набрана разными шрифтами, но такими же витиеватыми, как и дополнение от руки. На каждой стороне был цветочный узор и ряд линий, которые заключали в себе слова: «В этой коробке содержится 20 металлических патронов, изготовленных компанией Sharps’ Rifle Mf’g Co., Харт-Форд, Коннектикут». Еще там была большая дыра, в точности размером с 45-й калибр, чуть ниже и левее центра, рядом с которой карандашом было нацарапано «370 метров». Почерк был старым, размашистым и детальным. Было похоже на запись шерифа в старых журналах. Было в нем что-то знакомое, и, если расстояние было указано точно, такой выстрел пугал.

Когда я снова поднял взгляд, Вик смотрела на меня.

– Чего стоим, ждем Рождества?

Я взял две ручки из своей разбитой кружки «Денвер Бронкос», осторожно придержал коробку одной, а другой открыл. Не стоит оставлять на ней еще больше отпечатков пальцев. Я немного сгорбился и положил подбородок на руку, продолжая смотреть в коробку.

– Если им больше ста лет, разве они не должны быть потертыми?

– Должны.

– Но они не потерты.

Вик посмотрела в коробку из-за угла, будто боялась, что из нее что-то выпрыгнет.

– Их будто вчера достали.

Я надавил ручкой на картонную перегородку и медленно перевернул коробку, из-за чего два патрона выкатились на промокашку; оба они были пустыми, ими уже стреляли. Я повернул один из них ручкой, чтобы увидеть вмятины сбоку. Затем повернул другой, и он был таким же.

– Минус два.

Я снова надавил на перегородку, и из коробки выпали еще два патрона. Они были полными и неповрежденными, как и все остальные.

– Тебя не настораживает, что два патрона уже стреляные?

– Ты про то, что число соответствует количеству трупов?

– Вроде того.

Я посмотрел на блестящую поверхность ближайшей гильзы и отчетливо разглядел узоры, напоминающие отпечатки пальцев. Кто бы ни держал эти патроны, он был неосторожен, и пока я осматривал другие гильзы, то видел все больше отпечатков. С моей удачей тот человек, который их оставил, окажется похороненным семьдесят лет назад.

– У тебя осталась та гильза от Омара?

– Да.

Вик пошла в свой кабинет и вернулась с гильзой. Пока ее не было, я перевернул коробку. На обратной стороне была еще одна дыра, через которую прошел выстрел – впечатляет до такой степени, что даже не верится. Я посмотрел на почерк и был уверен, что видел его раньше. Когда Вик вернулась и передала мне пулю Омара, то наклонилась, чтобы рассмотреть гильзы на промокашке.

– Они другие.

У гильзы Омара была закругленная линия на конце, которая заканчивалась двумя маленькими звездочками и надписью на другой стороне: «45–70 GOVT.», а на мистических гильзах не было ничего. И края гильзы не были такими острыми, будто их обрабатывали в спешке и в трудные времена. Я взял кончиком ручки одну из стреляных гильз с открытого конца, поднес ее к носу и понюхал. Кварцита не было, но черным порошком пахло очень сильно.

– Это оригинал, – я не удивился, когда этот баритон ворвался в наш диалог. Я видел, как Генри зашел и прислонился к дверному проему, но Вик – нет, и было даже забавно наблюдать, как напряглась ее спина.

– Почему ты не в больнице?

Генри подошел к нам и сел на стул напротив моего стола.

– Я смотрю, тебе оставили ухо.

Я положил гильзу обратно на промокашку и сунул ручку в кружку.

– Да, но я убрал из офиса все ножницы и впредь не буду спать с Люцианом в одном здании. – Я кивнул в сторону гильз на столе. – Что ты о них знаешь?

Вик сложила руки на груди и посмотрела на Генри, и в ее взгляде профессиональный интерес отражался больше, чем мне бы хотелось. Генри просто ей улыбнулся.

– Привет.

– Привет, – улыбнулась она в ответ.

Какое-то время я переводил взгляд с одной на другого.

– Так, пока вы не начали соревноваться, кто круче, может, мы разберемся с гильзами?

Генри продолжал смотреть на Вик с улыбкой в глазах дольше, чем следовало бы, но потом повернулся ко мне.

– Откуда они у тебя?

– Лежали на сиденье моей запертой машины, как и винтовка.

– Интересно. – Он немного помолчал. – Это оригинал.

– Откуда ты знаешь?

– Это я их натер и зарядил, но не для себя.

Генри сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и отвернулся к окну.

– Для Лонни. – Я посмотрел на Вик, но потом снова повернулся к Генри и ждал продолжения. – Лонни сказал, что хочет пострелять из винтовки, и я переживал, что он воспользуется современными ковбойскими патронами. Я взял у него сорок оригинальных патронов и зарядил их сам, чтобы не повредить винтовку.

Я вздохнул и поднял взгляд на Вик.

– Сделай предварительный анализ гильз, а потом пошли парочку разведке. – Она кивнула, и я встал. – Как думаешь, сколько мы сможем выяснить, учитывая наши технические ограничения?

– Чертовски много. – Вик смотрела на меня, пока я брал винтовку. – А ты куда пойдешь?

Я взглянул на Генри, который смотрел на меня.

– Мне надо поговорить с Лонни Маленькой Птичкой и снять отпечатки пальцев.

– И никого с собой не возьмешь?

– Возьму, – снова повернулся я к Генри.

Тепло дня начало растапливать оставшийся снег, а облака только стали рассеиваться перед мягким осенним днем в Вайоминге. Пока мы выезжали из города, я посмотрел в зеркало заднего вида на Бигхорн. Свежий слой снега пошел горам на пользу, хоть такого и нельзя сказать о нас. Мы ехали молча. Моя куртка из овчины была накинута на плечи Генри; Дена Большой Лагерь забыла принести ему пальто, как и свежую одежду. Он не казался раздраженным, скорее озабоченным, поэтому я не стал мешать его раздумьям. Я взял набор для снятия отпечатков пальцев из нашей мини-лаборатории и сообщил Руби, куда мы направляемся, а также попросил ее передать любую новую информацию от Дэйва из спортивного магазина, Эсперов или Джима Келлера. Люциан все еще спал в офисе, и я сказал Руби разбудить его, если что-нибудь случится. Она смерила меня взглядом, но воздержалась от комментариев.

У меня на уме был один вопрос, и он касался старой коробки с гильзами 45–70, которая лежала на сиденье моей машины. Я нарушил тишину вопросом:

– Почему он их оставил?

– Не знаю, – Генри не повернулся, но слегка прислонился к двери, винтовка мертвых шайеннов лежала между его колен. – Если только это не была удача.

– Для кого?

– Для тебя. – Он все еще смотрел на солнечный день через окно. – Лонни сильно к тебе прикипел за последние два года. Помнишь наш последний визит? Он спросил у меня, можно ли ему отдать тебе винтовку.

– Шайеннскую винтовку мертвых? Спасибо, но нет уж. – Генри не ответил, и я был почти уверен, что обидел его. – Если вы с Лонни не против, я бы еще немного побыл в лагере живых.

– Он не поэтому хотел ее отдать, – он первый раз повернулся и взглянул на меня. – Так Лонни хотел тебя защитить.

– От чего?

Генри пожал плечами и снова отвернулся к лобовому стеклу.

– Он сказал, что тебе нужна защита от чего-то очень могущественного и плохого. – Остальное прозвучало монотонно. – Сказал, что ты хороший человек и многие хотели бы помочь тебе. Они говорили с ним и, если ты им позволишь, они окажут помощь.

– Какую помощь?

Генри молчал, и я уже начал беспокоиться, что он слишком рано вышел из больницы, но тут он ответил:

– Чтобы выжить.

Когда мы проезжали поворот на Паудер-Ривер-роуд, я подумал о словах Вонни – она сделала все, чтобы ей не пришлось иметь дело с переживаниями, которые я вернул в ее жизнь. Интересно, каково это – так сильно о ком-то заботиться. Оглядываясь назад, я был почти уверен, что Марта любила меня не так. Я действительно был ей дорог, но из-за меня ей пришлось осесть, и Марта делала все, что могла. Она осталась из-за Кади, и я любил нашу дочь едва ли не больше. Я просто не мог себе представить другой жизни. Пожалуй, стоит пойти вечером к Вонни и все с ней обсудить. Мы могли бы отложить все до тех пор, пока дело не разрешится. Тот вечер, когда я держал ее длинные пальцы ног, обхватывал ладонями высокие своды ступней и вез ее домой в темноте ночи, казался уже далеким и зыбким.

Генри задремал, пока я уезжал от солнца, и его прерывистое дыхание стало ровнее после поворота в резервацию. Я видел, как Брэндон Белый Бизон смотрел нам вслед, когда мы проезжали перекресток. Он стоял за своим прилавком. Его трудно не заметить у рекламы газировки, чипсов и конфет. Я поднял руку в знак приветствия, и Бизон наблюдал, как мы проехали мимо, не сбавляя скорости. Он тоже поднял руку и прижал ее к тяжелому двойному стеклу витрины круглосуточного магазина. Брэндон Белый Бизон стоял посреди водоворота современного консьюмеризма как часовой, сигнал в мистическом подводном течении. Я оглянулся через заднее стекло грузовика, чтобы бросить последний взгляд; Брэндон все еще стоял там, вытянув ладонь и растопырив пальцы, словно к стеклу прижалась садовая корзина. Он смотрел нам вслед до конца, и я подумал о Мелиссе в Литтл-Бигхорн.

Я расправил плечи, сосредоточился на дороге и оценил мои поредевшие ряды. Терк уйдет к январю, Вик может уйти еще раньше, и вряд ли мне удастся уговорить Ферга вернуться на полную ставку. Наверное, он просто уйдет на пенсию. Мне и самому этого хотелось. Я взял рацию с приборной панели.

– База, это первая линия, прием.

Через мгновение послышались помехи, а потом голос Руби:

– Отстань, у меня много дел.

– Дэйв из магазина не объявлялся?

Помехи.

– Звонила его жена. Она сделала почти половину и отправит всю информацию, как закончит. Хватит мне мешать.

Я повесил рацию обратно и стал смотреть, как проплывают деревья вдоль оросительной канавы. Мне казалось, что среди тополей вот-вот появятся древние шайенны. Но там никого не было, и это было еще хуже; может, даже они меня бросили. Я задумался о том, куда мы направляемся, – о Лонни. Да, так и есть… Вряд ли Лонни убил Коди и Джейкоба, но все равно нужно поговорить с ним напрямую и выяснить, знал ли он что-то еще кроме того, что рассказал мне Генри. Я посмотрел на своего друга. Его дыхание вроде бы стало более отрывистым, но он все еще спал, его тело пыталось восстановиться, пока он не мешал.

На подъездной дорожке Лонни стоял темно-бордовый минивэн с наклейкой на бампере с надписью «СИЛА ЖАРЕНОГО ХЛЕБА», и на пассажирской стороне кто-то сидел. Даже с такого расстояния и под таким углом было понятно, что это Мелисса. Я остановил Пулю рядом с фургоном. Генри проснулся и положил руку на приборную панель, пока приходил в себя.

– Ты в порядке?

– Да, – он заморгал. – Только спать хочу.

Генри выглянул с пассажирской стороны Пули, и я увидел, как напряглись мышцы на его лице, когда он улыбнулся Мелиссе. Его рука потянулась к окну, и я был уверен, что ее рука тоже была протянута в его сторону. Генри отдал мне винтовку. Я помедлил, чтобы собраться с мыслями и дать им возможность побыть вдвоем, а потом открыл дверь и направился к задней части машины. Этого я и пытался избежать, личного контакта, но вот она, а вот я, рядом с ней.

Мелисса обнимала Генри, и я поразился тому, как она выросла. Мелисса стала выше, все еще худощавая, но также подтянутая и, несмотря на недостатки, присущие фетальному синдрому плода, в ней чувствовалась характерная для шайеннов грация и красота. Ее лицо повернулось ко мне. Я не видел этого лица, не считая того мимолетного взгляда на празднике, больше трех лет. Ее брови все еще изгибались словно в вопросе, а складки с внутренней стороны глаза придавали изящную форму. В честь золотой осени и несмотря на приближающуюся зиму Мелисса была одета в серые фланелевые спортивные шорты и футболку с надписью «ЛЕЧЕБНЫЙ ЦЕНТР ШАЙЕННОВ, РЕАБИЛИТАЦИЯ». Я так и стоял с винтовкой в руке, не в силах пошевелиться, пока Мелисса оторвалась от Генри и сразу же прижалась ко мне. Я держал винтовку так, чтобы не касаться ею Мелиссы, а другой рукой обнял ее за плечи. Генри молча забрал оружие. Через какое-то время Мелисса отстранилась и посмотрела на меня.

– Вам грустно?

Я рассмеялся, хотя слеза вот-вот угрожала сползти с уголка глаза.

– Нет, я рад тебя видеть.

Она улыбнулась, и мне казалось, что в церковном окне взошло солнце.

– Я тоже рада вас видеть.

Генри отошел и направился к дому с Шарпсом, пока мы с Мелиссой разговаривали. Она держала руку на моем предплечье, пока мы говорили, будто наша встреча могла быть мимолетной и лучше было не рисковать. Она получила частичную баскетбольную стипендию в колледже Южной Дакоты и вернулась со своих специальных занятий только для участия в турнире. Мелисса спрашивала, смогу ли я приехать к ней домой через полторы недели и отметить День благодарения с ней и ее тетями. Она заверила меня, что Лонни тоже будет там. Я спросил, где Лонни сейчас.

– В доме, спорит с моей тетей Арбутус. Она попросила меня выйти и посидеть в машине. Хорошо, что вы приехали. Мне было скучно.

Пока она говорила, послышался шум. Дверь-перегородка распахнулась, и самая грозная из теток спустилась с крыльца и направилась к нам. Генри выкатывал Лонни вслед за ней с винтовкой и маленькой черной пластиковой коробкой на коленях. Тетя Мелиссы резко остановилась, когда увидела меня. Я не был официально знаком с Арбутус Маленькой Птичкой и раньше выдерживал ее грозный взгляд издалека. Я ей не нравился, но, думаю, не столько потому, что я был белым шерифом, сколько потому, что я общался с Генри.

– Здравствуй, Арбутус.

Она перевела взгляд на Мелиссу.

– Садись в машину.

Я сделал глубокий вдох и взял Мелиссу за руку. Она дрожала.

– Арбутус, можешь объяснить, что здесь происходит?

Она не ответила, а просто стояла, опустив руки по бокам, пока Генри вез Лонни за ней. Арбутус повернулась и выплюнула:

– Надеюсь, ты счастлив, что приехал шериф.

Глаза Лонни действительно загорелись при виде меня.

– Привет, шериф.

– Привет, Лонни. Что происходит?

– А, моя сестра не хочет оставлять мне дочь на праздники. Да, так и есть.

Я взглянул на Генри, который просто пожал плечами, а потом снова на железную тетю.

– Почему?

– Я везу ее домой.

– Ну, ты можешь объяснить мне, почему Мелисса не может отметить День благодарения со своим отцом?

– Я не обязана с тобой разговаривать, – ответила она спустя мгновение.

– Верно, но я могу взять рацию, вызвать сюда одного из индейских полицейских, и ты поговоришь с ним. – Я рисковал, но большинство людей на резервации ненавидели свою полицию еще больше, чем нас. Мы были просто белыми. А они были яблоками – красными снаружи, белыми внутри. Арбутус молчала. – Так пойдет? Уверен, мы сможем все решить.

– Я нашла пиво у него в холодильнике.

Я повернулся и взглянул на Лонни.

– Это правда, Лонни? – Боже, как будто я не знал ответ.

– Да, правда. Да, так и есть. – Он продолжал улыбаться. – Оно стоит там как напоминание и явный соблазн. От невидимого соблазна никакого толку.

– И сколько это пиво там стоит?

– Где-то полтора года.

Арбутус скрестила руки, но повернулась к нему лицом. Уже какой-то прогресс.

– И почему я его там не видела?

Он заморгал за толстыми очками.

– Банка стояла за маринованными свиными ножками. Ты никогда их не двигала. Мгм, да, так и есть.

Выражение ее лица явно давало понять, что это правда.

– Арбутус, может, Лонни приедет к тебе на День благодарения? – Я немного подождал перед следующим предложением. – И не могла бы ты позволить Мелиссе остаться здесь на ночь, может в пятницу, после Дня благодарения? – Она молчала, но повернулась ко мне. – Ну что, в пятницу?

– Садись в машину, Мелисса.

Арбутус начала открывать дверь, но замерла при голосе Мелиссы.

– А можно шериф тоже придет на День благодарения?

Арбутус повернулась, чтобы посмотреть сначала на Мелиссу, потом на меня. Она была той еще старой грымзой, но я заметил, как ее стальной взгляд немного смягчился.

– Мы всегда рады Уолтеру. – Она снова потянулась открыть дверь, но не отводила от меня взгляд. – Ты знаешь, где я живу. Мелисса, сядь уже в машину.

Маленькая рука в моей начала отстраняться, и Мелисса приблизилась, чтобы чмокнуть меня в щеку.

– Увидимся через пару недель.

– Сделаю все возможное. – Она замерла. – Я приеду.

Улыбка вернулась, и я смотрел, как Мелисса обошла машину и села, то есть почти, потому что потом она сразу же выскочила, побежала к дому и обняла на прощание папу и дядю.

Я прислонился к кузову своей машины, скрестил руки и опустил взгляд.

– Как дела, Лонни?

– Хорошо, а у тебя?

– Ничего. Ты оставил мне подарочек?

Он посмотрел на Генри через толстые линзы, и полуденное солнце отсвечивало от его металлической оправы. Затем он повернулся ко мне и улыбнулся.

– Мгм, да, оставил.

Я кивнул.

– Как ты открыл мой пикап?

– Да эти новые машины так легко вскрыть, а еще у двери в твой кабинет висят ключи. Да, так и есть.

Надо будет перевесить ключницу.

– Зачем ты оставил мне патроны?

– Ты сочтешь меня сумасшедшим, если я отвечу. – Его улыбка казалась слабой, когда он поднял взгляд.

– Лонни, я уже столько всего сумасшедшего повидал, что не удивлюсь.

– Древние сказали мне, что тебе нужна будет помощь, – кивнул он. – Да. Когда я потерял ноги, они начали со мной говорить. Думаю, потому что теперь мои ноги у них. Они рассказывают мне часть событий.

– Часть?

– Да, потому что там только моя часть. Когда-то я полностью к ним перейду, и они расскажут мне все.

– Надеюсь, ты услышишь это нескоро, Лонни, – улыбнулся я и опустил взгляд на винтовку на его коленях. – Лонни, ты стрелял из этой винтовки?

Казалось, ему по-настоящему стыдно.

– Я разозлился и стрелял в забор на заднем дворе.

Интересно, во что бы стрелял я, если бы с моей дочерью сделали то же, что и с его. На задворках моего сознания появилась картина, как Лонни поздно ночью стреляет по своему забору. Я почти уверен, что немного подпрыгнул, когда в машине зашипела рация. Голос Руби прорывался через стекло и зашифрованные километры:

– Прием, первая линия.

Наверное, это была информация от Дэйва или Эсперов, но часы приборной панели показывали лишь полтретьего; может, что-то про Джима Келлера. Я открыл дверь и взял рацию.

– База, это первая линия. Говорите.

Помехи.

– Уолт, Джордж Эспер опять сбежал.

Я навалился на дверь и положил лоб на рацию в руке.

– Да ты издеваешься.

Помехи.

– Он украл машину Ферга. Вик его преследует.

– Где?

Помехи.

– По шестнадцатой, наверное, уже на шоссе. Его уже видели у кооператива. Терк сейчас там.

– Кто-то сообщил патрульным?

Помехи.

– Да.

Я немного подождал – вполне возможно, Вик все еще ловила сигнал. Помехи, а затем прорвался слабый сигнал:

– Я еду 180 в час, и если бы этот засранец был здесь, я бы его уже поймала.

Помехи, а затем я слушал, как она сбавила скорость пятилетнего старика до 160, все еще держа рацию другой рукой.

– Я еду обратно, но если он правда там, то у него огромная фора.

– Мы возьмем его с другой стороны. Первая линия, конец связи. – Я повесил рацию и наклонился, чтобы увидеть Генри. – Ты со мной?

Он кивнул и повел Лонни обратно в дом. Лонни схватил колеса, чтобы остановить коляску.

– Иди, я сам заеду в дом. Да, так и есть. – Потом он опустил руки и протянул мне винтовку. – Возьми.

Я взял оружие, а Генри забрал черную пластиковую коробку, посмотрел на Лонни, кивнул и зашагал к пассажирской двери. Я пошел к машине, но остановился.

– Лонни, ты рассматривал эту коробку?

– Да, – продолжал улыбаться он.

– Там есть надписи рядом с дырками от пуль. – Он кивнул и все так же улыбался. – Чей это почерк?

– Тебе он должен быть знаком.

– Лонни, у меня мало времени…

– Nedon Nes Stigo, Тот, Кто Снял Ногу.

Люциан.

– Раньше он стрелял тут с нами. Однажды мой отец поспорил с ним, что он не попадет в такую маленькую мишень, как коробка, на расстоянии в триста семьдесят метров, но он попал. Да, так и есть.

Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя.

– Спасибо, Лонни.

Я залез в машину, потянулся к ремню безопасности и жестом попросил Генри сделать то же самое. Он положил черную коробку у своих ног и держал винтовку в руках так же непринужденно, как и в вертолете Омара. К тому времени, как мы добрались до конца дороги штата, которая соединялась с главной трассой, мы набрали уже больше ста пятидесяти с включенными сиренами и мигалками. Но для того, чтобы добраться до другой стороны резервации, нам все равно нужно больше двадцати минут, и мои пальцы крепче сжали руль. Я сосредоточился на дороге, когда мы миновали поворот к Паудер.

– Думаю, он едет в нашу сторону.

– Из-за того, что спрашивал в больнице о том, как переехать в резервацию?

– Это моя лучшая догадка.

Генри схватился за приборную панель, когда центробежная сила крутого поворота чуть не столкнула нас в канаву.

– Что Лонни сказал о надписях на коробке?

– Что это Люциан… Ты не слышал об этом?

– Я не спрашивал.

– Видимо, это было давно, раз Люциан стрелял еще с отцом Лонни. – В следующий момент Генри открыл что-то похожее на набор для чистки, вытащил два длинных стебля и начал соединять их вместе. – Что ты делаешь?

– Чищу винтовку.

– Это улика.

– Нет, это оружие.

Даже на нашей скорости потребовалось время, но мы наконец-то добрались до северного конца Паудера, когда на горизонте появился другой автомобиль, тоже на большой скорости. Издалека было сложно судить, но спустя мгновение я увидел огни и схватил рацию.

– Вик, это ты?

Помехи.

– Черт, да. Куда же подевался этот поганец? – Я замедлился и остановился. К этому времени она уже встала напротив нас и опускала стекло; ей пришлось крутить ручку. Я отключил сирену, и Вик высунула голову в окно. – Что теперь?

Я подумал.

– Ну, если он не поехал по 16-й к Шеридану, то главная дорога – Паудер-Ривер.

– Север или юг?

– Мы на юг, ты на север.

Она исчезла в клубящемся облаке синего сгоревшего бензина и дыма от шин еще до того, как я успел закончить предложение. Может, если я куплю ей новую машину… Я развернул Пулю и очертил свою полоску, направляясь обратно к Паудер. Когда мы добрались до поворота, на севере виднелось только дрейфующее облако грязи, затуманившее гравийную дорогу вдалеке. Мы повернули на юг, едва удерживая контроль над Пулей. Я сбавил обороты и снова нажал на газ, когда мы проскользнули первый поворот почти боком и задели несколько почтовых ящиков. Я заметил, как Генри старался удерживать Шарпс, а другой рукой искал ремень безопасности.

– В чем дело? – спросил я.

– Просто пристегиваюсь. Таков закон.

Я первый раз долго вел Пулю на большой скорости; раньше у меня не было на это причин. Машина была тяжелой, но я удивился ее проворству.

– Ну все, теперь можешь разбиваться. – Генри пристегнул ремень и изучал дорогу впереди, пока я смотрел перед собой. – Вдалеке пыль.

Если это Джордж, он только съехал с трассы. Мне пришла мысль.

– Как думаешь, у него там есть рация?

Генри смотрел на меня, пока я справлялся с очередным поворотом на дороге, а потом еще с одним.

– Это бы объяснило, почему он съехал с трассы штата.

– Есть еще кое-что.

– Что?

– Где-то здесь старый дом Эсперов, тот, в котором жил прапрадед Реджи. Мне говорила о нем Вонни. Она купила там кучу недвижимости, потому что там собираются строить электростанцию.

– Как там ваш роман?

– Не спрашивай. – Я почувствовал его неодобрительный взгляд, когда мы пересекли ограждение для скота и на мгновение поднялись в воздух. Мы направились к резкому повороту впереди, и Генри снова взялся за приборную панель. – А я думал, вы всегда считали, что сегодня можно умирать.

– Это слова Неистового Коня, которого часто цитируют неверно.

После поворота дорога выровнялась, и я смог задействовать все десять цилиндров. Стрелка спидометра снова поползла к ста тридцати, и шины будто плыли по грязи. Мои яички словно переместились куда-то в грудную клетку, и это не очень приятное ощущение. Если бы мы не справились с поворотом на такой скорости, то наверняка бы умерли.

– Вот черт, – это все, что сказал Генри.

Мы доехали до следующего поворота на скорости около ста шестидесяти, и тошнота в животе росла по мере того, как законы геометрии воздействовали на занос автомобиля. На любой разумной скорости это был не такой уж крутой поворот, ничего достойного сопливых песен, но мы врезались боком грузовика в красную глинистую насыпь. Когда нас отбросило от стены, я переключился, и Пуля полетела к реке. Я слегка повернул, пытаясь контролировать машину, и с дороги соскользнуло только левое заднее колесо. Пикап слегка накренился назад к центру, где мне стало легче, и мы сразу же вылетели на следующую полосу. Генри посмотрел на меня, пока боковое зеркало билось о его дверь.

– Ты хочешь убиться? Давай тогда со своей стороны, ладно?

У Джорджа, очевидно, тоже были проблемы с этим поворотом – его боковое зеркало загремело под колесами Пули. Мы неплохо его нагнали. В следующий раз мы увидели, как он поднялся на вершину холма и сразу же проскочил через забор для скота справа от него. Дорога продолжала неуклонно подниматься, пока мы не добрались до того же места, и я немного сбавил скорость, потому что по ту сторону мог быть склон. И хорошо, потому что дорога действительно резко сворачивала вправо, и там был немаленький спуск. А вот Джордж этого не сделал.

Было видно, где «Тойота» боком проехала через забор, прихватив с собой бо́льшую часть колючей проволоки и старых столбов. Маленький пикап явно перевернулся, но снова приземлился на колеса, и Джордж все еще ехал по низине, где пастбище заканчивалось воротами. Если бы мы не сбавили скорость, то добрались бы туда раньше и упали бы в реку, идущую на восток с подъемом чуть больше двух метров, а шириной в два километра. Эту часть реки вполне можно было назвать «обширной, но поверхностной». В этом направлении не было ничего, кроме поворотов к трассам Берлингтон-Нортерн и Санта-Фе. Больше ему некуда было ехать. Он не мог повернуть назад и попытаться подняться на холм, с которого только что скатился, а река преграждала ему путь слева, где, может, было мало воды, зато грязь была бездонной. Ему придется ехать к воротам, и мы окажемся там раньше.

Я немного сбавил скорость, раз теперь на нашей стороне были время и топография. «Тойота» то и дело выскакивала из-за холмов и полыни. Джордж сидел за рулем, пытаясь вести пикап по относительно прямой линии, его голова билась о крышу на каждом подъеме. Я поежился при мысли о том, что теперь стало с его ногой, челюстью и другими травмами.

Мы сделали последний поворот перед воротами, и я немного ускорился, чтобы преградить путь Джорджу. Я подумал, что чем быстрее доберусь туда, тем скорее Джордж остановит потрепанную «тойоту», но он все ехал, и я уже начал задаваться вопросом, видит ли он нас или избил себя до полусмерти. Я подождал, пока он подъедет ближе, и только когда он был примерно в двадцати метрах от ворот, я увидел, как его колеса повернулись и машина покатилась вниз по склону. Джордж решил поехать к воде.

– Господи боже…

Я пустил Пулю дальше по линии забора, пока не нашел подходящее место, и тогда повернул сам, потянув за собой пару метров колючей проволоки и скрепленных столбов. Мы следовали за Джорджем к срезанному берегу реки и увидели, как внезапно стала видна нижняя часть его грузовика. Прыжок получился не очень длинным, и, как и ожидалось, колеса и большая передняя часть «Тойоты» погрузились в мягкую грязь реки Паудер, эффективно лишая Джорджа возможности сбежать.

Я притормозил сбоку и в полном изнеможении наблюдал, как Джордж вылез из окна своего пикапа, упал в воду, поднялся и начал бежать в другую сторону от нас так быстро, как только позволяла его забинтованная нога. Я удивленно посмотрел на Генри, когда он повернулся, чтобы передать мне винтовку.

– Если ты не подстрелишь его, это сделаю я.

– У нас нет пуль, или я бы серьезно об этом задумался. – Генри рассмеялся, достал сияющую 45–70 из кармана рубашки и протянул мне. – Откуда это у тебя?

– С твоего стола, откуда же еще?

Я потянул за ручку и открыл дверь.

– Мы стараемся сделать так, чтобы в него никто не стрелял.

Джордж уже неплохо продвинулся, но его замедляли ранения и грязь, я видел, как были испачканы его штаны выше колен. Я остановился у края реки; Джордж был где-то в сорока пяти метрах. Я сложил руки вокруг рта и закричал:

– Джордж, куда ты бежишь?!

Генри подошел ко мне и встал у темного берега. Винтовка все еще была у него в руках.

– Если ты выстрелишь сейчас, нам не придется его хоронить.

Я снова сложил руки у рта.

– Джордж, хватит, возвращайся сюда!

Джордж не останавливался. Я пошел по берегу и поскользнулся, едва ли удержавшись от падения в реку. Я посмотрел на воду и был абсолютно уверен, что она была ледяной, а потом попытался придумать план. Я никогда не действовал на месте, а всегда предпочитал сначала все обдумать, но уже готов был послать к черту всю осторожность, когда заговорил Генри. Его тон заставил меня покрыться гусиной кожей так, как не смогла бы ни одна река.

– Уолт, там кто-то есть.

Я поднял голову и осмотрел противоположный берег, но увидел только медленно бегущего Джорджа.

– Где?

– Вдалеке. Видишь заостренный куст шалфея справа от Джорджа? Чуть правее от него, у самого горизонта.

Я затаил дыхание, напряг зрение и увидел. Маленькая вертикаль на горизонтальной линии.

– Ты уверен, что это не антилопа или олень?

– Нет, это человек, и он вооружен.

Пока Генри говорил, из фигуры вырвалась небольшая струйка дыма. Чуть больше двух секунд спустя Джорджа отбросило назад в холодную воду. Я непроизвольно шагнул вперед и плюхнулся в реку, когда Джордж упал в грязь. Он попытался встать, перекатываясь на бок, чтобы сначала сесть. Секунда протекала медленно, со скрежетом, а потом из-за адреналина все поскакало с такой скоростью, что реальность просто не поспевала.

– Лежать! – крикнул я изо всех сил.

Он не услышал, или ему было все равно. Я видел подобное во Вьетнаме, как и сейчас. Если ты животное, которое стоит на ногах, и тебя внезапно сбивают с ног, возникает непреодолимая потребность подняться и доказать себе, что ты цел.

– Перезаряди.

Когда я повернулся, Генри уже кидал мне винтовку. Я поймал ее, быстро опустил рычаг и потянулся за гильзой, пока Генри рылся в кармане. В тот момент я думал лишь о монетке, которую он бросил мне в баре той ночью. Генри кинул мне патрон; он ударился о ребро моей ладони и начал падать, но я прижал его к груди, вставил и поднял рычаг. Я приготовился к выстрелу, и мое плечо дернулось от удара по нему приклада. Надо успокоиться и сделать все одним плавным движением; тогда мне и пришло в голову сделать вдох. Я наполнил грудную полость и почувствовал жжение от притока кислорода, когда поднял прицел с верньером…

– Шестьсот семнадцать…

– Почти шестьсот сорок.

– Черт, – я быстро поправил прицел. – И где Омар, когда он так нужен?

Когда я снова поднял винтовку, Генри засмеялся, и как раз этого мне и не хватало. Все напряжение растворилось. Я положил палец на спусковой крючок и на секунду остановился, чтобы проверить цель. Даже на таком расстоянии в ней было что-то знакомое, словно я знал, что это, кто это. Я перенастроил прицел, чтобы учесть погодные условия, общую высоту стрелка и среднюю температуру. Аппроксимация составляла тридцать миллиметров, но в нынешних условиях мне надо подняться выше. Я заглянул в отверстие крошечного диска верньера, который позволял производить измерения размером всего в полмиллиметра, и через прицел в форме немецкого серебряного ножа.

Он ждал меня, кем бы он ни был, зеркально отражаясь в шестистах сорока метрах и в такой же позе. Мне пришло в голову, что первым падет тот, кто все еще стоял, но у нас не было времени. У меня был туз в рукаве, потому что он стрелял не в меня, по крайней мере насколько мне было известно. Интересно, сколько несчастных посетила такая последняя мысль. Джордж все еще был в поле моего периферийного зрения, но потом я закрыл левый глаз и больше не видел страдающего юношу. Он с трудом принял сидячее положение и теперь держал правую руку в левой. Было трудно судить, что было кровью, а что потемнело от воды. Я слышал его рыдания и надеялся, что они не прекратятся.

Я позволил своему дыханию медленно улететь прочь вместе со слабым ветерком, и оно смешалось с округлыми речными камнями, шелестом гниющей травы и маленькими клочьями облаков на большой высоте. Я снова слышал ту же песню, что и на горе, – ту, которая сотрясала деревья и плыла по скалам. Древние шайенны вернулись ко мне, и я слышал, как их голоса становились громче, пока я держал их винтовку. Я нажал на спусковой крючок Шарпса, и они просвистели над Паудер-Ривер и дальше со смертоносной точностью, которая одновременно с этим просила прощения. Тени передавали смерть как освобождение и невольную дрожь в этой бесконечности. Я почти не почувствовал удара и опустил винтовку, принимая предрешенный исход. Человек упал, и я услышал, как его своенравный выстрел прошел прямо над нашими головами. Он вопил, как несправедливая месть, и пробил обе стороны кузова Пули.

Джордж продолжал рыдать, и я был рад, что он жив. Через несколько мгновений я смутно почувствовал присутствие Генри, когда тот забрал у меня винтовку и положил на берегу. Генри постоял там еще мгновение и, кажется, сжал мое предплечье, а затем зашагал в реку. Голоса Паудер будут продолжать рассказывать истории, которые они рассказывали до моего рождения, и будут рассказывать еще долго после того, как меня не станет. Генри осторожно пробирался по большим плоским камням, на поиски которых у Джорджа не было времени. Какое-то время я наблюдал за ним, а затем оглянулся в направлении выстрела. Моя челюсть сжалась, и меня захлестнула печаль.

Я знал, кто это был.

16

Пуля пробила ключицу, прошла через мышцы и сухожилия плеча и вышла через лопатку, разбив большую ее часть. Повреждение тканей были очень серьезными, и маловероятно, что рука Джорджа снова будет нормально функционировать. Его пульс был слабым и учащенным, дыхание поверхностным, и казалось, что он всеми способами снижал вероятность «пятьдесят на пятьдесят».

Мы завернули его в шерстяное одеяло, которое я держал за сиденьем своего пикапа, и отнесли к заднему борту. Он лежал, дрожа от холода воды и потери крови. Шок повлиял на его зрение, зрачки расширились, пока он уставился на предвечернее небо. Джордж потерял много крови в реке и продолжал истекать жизнью на шершавую поверхность серого одеяла. Я обернул вокруг его плеча свою флисовую куртку, пытаясь зажать рану и остановить кровотечение. Я наклонился и улыбнулся одними губами, хотя глаза оставались холодными.

– С тобой все будет хорошо, Джордж.

Помимо дезориентации из-за шока, его челюсть все еще была плотно сжата, а губы дрожали, как и все тело, так что было вдвойне труднее понять его речь.

– Стрлмня…

– Да, кто-то тебя подстрелил, но я в него попал. Расслабься, все будет хорошо.

Я надавил на куртку у него на плече и посчитал, сколько километров осталось до Дюрана. Если ехать по Паудер-Ривер-роуд до Типперери, то можно срезать на 201-й и добраться до города быстрее, чем разворачиваться на 16-ю и ехать по асфальтированным дорогам. В голове постоянно вертелось, что время было важнее щебня. Генри вернулся из передней части пикапа, где вызывал по радио Вик.

– Здесь Генри. Он был со мной в машине, когда мы тебя искали.

– Ya te he, Джордж. – Генри положил руку на грудь умирающего парня и искренне улыбнулся. – Ты правда нас напугал.

Джордж истекал кровью, и это не прекратится, пока он не попадет в отделение неотложной помощи. Сейчас важно было убедить его в хорошем, говорить спокойно и успокаивать, чтобы он справился с последствиями шока. Нужно заставить его задуматься о других вещах, и я искренне верил, что могу обыскать весь мир и не найду никого, кто мог бы отвлекать лучше стоящего рядом со мной человека. Жизнь Джорджа зависела от каждого слова Генри, и я наблюдал, как темные глаза вглядывались в расширенные зрачки и подбирали тему, которая подошла бы молодому человеку.

– Джордж, нам надо поговорить о том, как стать индейцем…

Затем Генри взглянул на меня, шепнул: «Она будет здесь с минуты на минуту», а потом снова посмотрел вниз.

– Джордж, если ты хочешь жить с нами в резервации, я должен научить тебя кое-чему…

Мы сменили руки, и он прижал импровизированную повязку к раздробленному плечу Джорджа. Генри продолжал говорить с ним своим гипнотическим баритоном:

– Ты должен найти свою гармонию и целостность, которую сможешь разделить со всеми близкими, но слушай внимательно, потому что мои слова очень важны. Тебе нужно запомнить каждое слово, хорошо? – Дрожь прекратилась, и Джордж даже кивнул, а Генри продолжал улыбаться. – Хорошо. Из тебя получится хороший индеец.

Я постарался не думать об этом старом заявлении и отошел, чтобы взглянуть на дорогу и увидеть машину Вик на холме. Она едва ли затормозила перед спуском, где перевернулся Джордж, проехала по загону и остановилась у Пули. В солнечных очках она была похожа на военного пилота, да и водила примерно так же.

– Ты его подстрелил?

– Нет.

– А кто?

– Потом скажу. Нужно отвезти его в Дюран. Срочно.

Она последовала за мной вокруг своего автомобиля, открыла дверь со стороны пассажира, и мы уложили Джорджа поперек заднего сиденья и тщательно пристегнули его ремнями безопасности. Я посмотрел на Генри, когда она обогнула машину и села внутрь. Я заметил, что он что-то мне протягивал. Еще один патрон 45–70. Я уставился на него, затем снова перевел взгляд на лицо Генри. Его глаза были мрачными. Мы оба знали конец, и он был несчастливым.

– Эта земля раньше принадлежала Эсперам…

– Да, – он не шевельнулся.

– Ты знаешь, кто это.

Генри кивнул, а затем посмотрел в сторону выстрела.

– Да.

Я забрал патрон и сунул в карман джинсов.

– Привезите его живым, хорошо?

– Не переживай за него. – Генри залез в машину и сел на пол возле Джорджа, а затем снова надавил на рану. Я закрыл дверь, когда Генри повернулся ко мне и выглянул в открытое окно. В его глазах горело предупреждение.

– Будь осторожен.

Вик вопросительно на меня посмотрела, но я только кивнул ей и хлопнул по двери, призывая ее уезжать. Я повернулся и пошел обратно к реке и винтовке, когда Вик завернула за угол моего пикапа и помчалась к Дюрану. Затем она повернула налево и продолжила движение по Паудер-Ривер-роуд, хотя я ей об этом не говорил. Какое-то время вдалеке рассеивалась пыль, а затем единственные звуки издавала вода и стая канадских гусей, направляющихся на юг в конце сезона. Я немного за ними понаблюдал, пока они пробирались вдоль воды, сохраняя ровный темп между темными холмами по обе стороны широкой реки. Холмы были багрово-фиолетовыми, и на них виднелись длинные красные раны. Казалось, вся долина истекала кровью.

Я взял Шарпс на берегу и заметил небольшое изменение в цвете. Он был все еще теплым. Я посмотрел в сторону выстрела, но не увидел ничего, кроме неровной местности. Затем потянул рычаг вниз, вынул стреляную гильзу из коробки и заменил ее новым патроном, который дал мне Генри. Пустую я выбросил в реку, чтобы ее больше никогда не перезаряжали. Я присел на корточки над пятисантиметровым потоком воды, положил винтовку на ноги и воспользовался моментом, чтобы смыть с рук кровь Джорджа. Она быстро смешалась с чистой холодной водой и исчезла на севере, в направлении Монтаны.

Я пересек реку и шел прямо, хоть течение и пыталось унести меня за собой на север. Добравшись до другой стороны, я остановился, чтобы успокоиться и подавить охватившую меня тошноту. Я оглянулся на Пулю, чтобы вычислить траекторию моего выстрела, посмотрел на горизонт и снова начал идти. На спине чувствовалось тепло заходящего солнца, пока я пробирался через заросли шалфея, травы и кактуса, а еще напугал парочку кроликов. Прямо у подножия холмов стояло небольшое стадо вилорогов.

Подъем занял не так долго, как я надеялся. Я встал на вершине с винтовкой в обеих руках, посмотрел на участок путей угольной грузовой линии, ведущих по прямой на восток, к Джиллетту. Здесь очень пустынно – отличное место, независимо от намерений, с четкой дорогой через заводь и прекрасным видом на реку.

Я опустился на колени у темных пятен в грязи и прижал руку к грубой поверхности земли. Там, где кровь уже начала впитываться в землю, было липко. Паудер примет влагу из любого источника, чем бы тот ни был. Таких источников было немного, но достаточно. Я встал, еще раз огляделся, а затем проверил дорогу. В том месте на земле, где упал стрелок, было углубление, и по остаткам крови стало понятно, что выстрел пришелся слева. Повсюду виднелись следы Васк девятого размера, и когда я опустился на колени, чтобы осмотреть один из них, я увидел слабый блеск меди под кустом полыни. Это была пустая гильза. В перчатках или ручках уже отпала нужда, поэтому я поднес стреляную гильзу к заходящему солнцу и посмотрел на помятый бок и основание с надписью: «45–70 GOVT». Меня снова затошнило, поэтому я встал и положил гильзу в карман рубашки.

Я пошел по кровавому следу обратно к подъездной дороге и опустился на колени у последних капель. В сухой пыли они казались черными; точно такими же, как и те, в центре дороги. В этом месте стоял автомобиль, причем достаточно долго, чтобы оставить следы моторного масла и трансмиссионной жидкости, у него была довольно широкая ось, и, судя по траектории, слабое сопротивление. Шины были узкими, как у машин на ранчо, и, судя по углублениям, автомобиль был тяжелым, не меньше тонны. Одно место указывало на выброс выхлопных газов: сажа и конденсат с примесью бензина. Я готов был поспорить, что это старый грузовик, и, более того, однозначно зеленый.

Тени становились все длиннее, и мне нужно было куда-то идти. Я снова пересек Паудер к своему грузовику, прислонился к кузову и подумал о том, что произойдет в ближайшие несколько часов. Мое оцепенение прервала рация.

Помехи.

– Прием, первая линия, – помехи и озабоченный голос, – Уолтер, ты слышишь?

Я сглотнул, протянул руку и взял рацию.

– Да. Что там с Джорджем?

Помехи.

– Его привезли, сейчас он в больнице.

– Живой?

Помехи.

– Да. Ферг повез к нему Эсперов всего пару минут назад. Терк уже готов, скоро поедет к тебе.

– Не надо никого отправлять. Я скоро приеду, но сначала надо кое-что сделать. – Я ненадолго замолчал. – Люциан с тобой?

Помехи.

– Кажется, он все еще с Брайаном.

– Можешь его позвать?

Пока ждал, я думал о том, насколько за последние сорок минут это дело стало личным и отвратительным. Ветерок усилился, будто пытаясь очистить местность. Я от всего сердца пожелал ему удачи.

Помехи.

– «Никого не отправлять»? Что за хрень?

– Рад слышать твой голос, старик, – улыбнулся я. – Как дела?

Помехи.

– Ты разбудил меня, чтобы спросить об этом?

Я сделал глубокий вдох и положил на сиденье шайеннскую винтовку смерти.

– Люциан, ты помнишь, когда Майкл Хайес застрелил себя?

Длинная пауза.

Помехи.

– А это каким чертовым боком относится к нашим баранам?

– Какое оружие он использовал?

Очередная длинная пауза.

Помехи.

– Твою мать.

Сверху гор плыли облака, и снежный покров отражал лимонное солнце в одном из самых красивых и извращенных закатов за всю мою жизнь. Облака были похожи на пятна аппалузы и били красотой настолько же сильно. Встречный ветер трепал голые ветви тополей, раскачивая более длинные, а последние травинки дрожали у самой земли. Слушая его удары по грузовику, я вспомнил, что лишился обеих своих курток.

Я начал с самого начала, обдумывая самые невинные факты и продвигаясь к худшему. Сначала я взял историю. Никто точно не знал, почему Майкл Хайес покончил с собой. Тогда я был всего лишь подростком, но все же помню, как она сказала, что он покончил с собой в сарае. Кто-то тогда сказал, что мистер Хайес использовал крупнокалиберную винтовку, и любой его знакомый твердо заявил бы, что Хайес никогда не выполнял свои начинания наполовину. Помню, кто-то заявлял, что мозги Майкла разукрасили все стены.

Я подумал о том вечере, когда ужинал у нее дома, и о том, как она заставила меня оставить винтовку у двери. Может, проблема была именно в оружии? Я вспомнил, как пес тогда неотрывно смотрел на дверь. Вдруг он видел древних шайеннов?

Я подумал о Васк девятого размера и о том, как держал в руках эти длинные, гибкие ноги. О том, что она была не сильно ниже меня и как ее песчаные волосы развевались под лопатками. Она легко могла стоять в свете раннего утра у озера Далл-Найф, и ей было бы легко осторожно пробраться сквозь сплетенные ветви на втором месте преступления.

Проезжая мимо, я с тоской посмотрел на бар. Там горел свет, и вокруг здания на равном расстоянии были припаркованы несколько старых пикапов; в Вайоминге даже у машин есть личное пространство. Там точно Дена, обирала местных ковбоев на 163 доллара в неделю. Наверное, в связи с текущими событиями она решила забить на турнир в Лас-Вегасе и развивать местные таланты. Рабочий сезон давно закончился; некоторые ковбои последний раз проверяли свои ранчо перед весенним потеплением. Их тоже ждет тяжелая зима, но пока они развлекались и проигрывали деньги Дене Большой Лагерь. Я завидовал их привилегии.

Когда я добрался до Португальского ущелья в Пайни, ворота в дом были открыты. Я взял винтовку и прислушался к барабанам, колокольчикам или каким-либо голосам, но единственным звуком был ветер, волнообразно проносившийся вдоль подножия гор. Я вышел из машины, и во внутреннем дворе включились галогенные фонари. Через секунду у меня всплыло воспоминание о таком же вечере пару дней назад. Красный сланец хрустел у меня под ногами, пока я шел к дому. Входная дверь была не заперта. Я открыл ее до упора и заглянул в пустую гостиную. Все практически повторялось, мне оставалось только поспешно уехать домой. На диване все еще лежало скомканное одеяло, но огонь в камине давно потух. Пса нигде не было видно. Я внимательно прислушивался, заглядывая через арочные проемы в столовую и коридор, ведущий на кухню. Именно здесь я увидел пса в первый раз, но единственным звуком были ветер во дворе и тихий свист, доносившийся из все еще открытого дымохода камина.

Я тихо закрыл за собой дверь и посмотрел вниз на шайеннскую винтовку мертвых; за последнюю неделю она стала выглядеть совсем иначе. Ее передавали по рукам, что придало ей особый, призрачный блеск, а дерево и итальянские бусины сияли, словно сигналя о том, что снова ожили. Маленькие серые перышки казались мягкими и так и манили прикоснуться. Я опустил рычаг, проверил патрон прямо над блоком, а затем снова потянул рычаг вверх. Затем прислонил винтовку к стене и передернул затвор кольта, выпустив 45-й патрон в патронник. Он был полностью готов к работе. Этим звуком можно было разбудить даже мертвого. Я оглянулся на Шарпс; мне не хотелось ее брать, но нельзя просто так ее оставить.

Я пересек комнату и поднялся на пару ступенек в столовую, все еще прислушиваясь и высматривая любые следы крови. У входа на кухню я замер и поднял пистолет, держа винтовку за спиной. На кухне никого не было, но мне показалось, что раздался тихий шум, поэтому я снова огляделся. Медные кастрюли и техника из нержавеющей стали молчали до тех пор, пока тихо не загудел холодильник. Я снова услышал шум. Как будто на что-то твердое переносили вес. Я посмотрел в сторону прихожей, где в тот раз была собака. Пошевелилось что-то очень большое, и через секунду за дверью появился пес. Он без остановки лаял, рычал и прыгал, пока дрожала защелка. Я поднял пистолет, держа винтовку наготове, но дверь выдерживала натиск.

Я подождал пару секунд, пока сердце не вернулось к нормальному ритму. Теперь все будет сложнее, ведь я не знал планировки остальной части дома. Я вернулся через проход на кухню, и там меня ждали четыре коридора и две отдельные лестницы. Надо подумать, где могла бы быть Вонни, куда бы я пошел, будь я в ее состоянии. Она точно ранена и теряет кровь. Где лучше оказать себе помощь? На гладкой поверхности глиняной плитки не было следов крови. Вонни не шла этим путем, как и не шла в гостиную и в спальни за ней. Похоже, она вообще не заходила в эту часть дома.

Я пошел по длинному заднему коридору. Он был уставлен книжными шкафами и выходил в атриум с подвесными корзинами и большими горшками, наполненными незнакомыми мне растениями. На полу расстелены турецкие ковры, на них – плетеная мебель, а воздух казался влажным. А вот и бассейн, около пяти метров в длину и двух – в ширину со встроенным устройством, которое, наверное, создавало искусственное течение, чтобы плавать против него. Я оглядел свинцовый каркас, заполненный стеклянными панелями, из которых состояла большая задняя часть дома. Потом двинулся в конец правой части комнаты, сунул Шарпса под мышку, осторожно открыл дверь и огляделся. Двор был засыпан тем же красным сланцем, что и подъездная дорожка, и там была тропинка, ведущая в крытую арену для верховой езды, примерно в двенадцати метрах через двор. В центре виднелись вмятины – там проезжала машина. Вечерело, и небо над головой потускнело до такой степени, что последние солнечные лучи придавали всему драматический оттенок. Скоро совсем стемнеет, и мне надо найти Вонни до этого.

Я спустился со сланцевых ступенек и начал переходить двор, не отрывая взгляда от окружающих окон и дверей. Когда я добрался до края большого открытого дверного проема, то остановился, прислонился спиной к жестяной стене и осторожно положил приклад винтовки на землю. Совиные перья мягко покачнулись, и у меня возникло чувство, что это знак от теней. Передо мной по обе стороны располагались конюшни. На крыше стояли матовые окна, которые пропускали не весь солнечный свет, так что я увидел красные следы сланца справа там, где машина пересекла бетонный пол. Это было большое модульное здание минимум сорока пяти метров в длину и около двадцати метров в ширину. Две лошади подошли к воротам, надеясь на угощение. Один был гнедой с узкими глазами, а другой – крупный чистокровный жеребец, по меньшей мере семнадцати лет. Этот здоровяк просунул голову в дверь стойла и потянулся ко мне мягким носом. Я вытянул руку и погладил его, но продолжал следить за проходом. Когда я шел мимо него, жеребец фыркнул на меня, и я повернулся, чтобы бросить на него неодобрительный взгляд.

Внутри большого посыпанного песком пространства самой арены стоял зеленый пикап «уиллис» где-то 1950 года, с открытой дверью со стороны водителя. Это, конечно, не «форд» 63-го, но выглядит почти одинаково. На нем были старинные аризонские номера. Пикап был припаркован перед другим входом, и в коридоре за ним горел свет. Я держался вдоль фанерных перегородок, которые не позволяли сбить наездника, когда тот объезжал арену верхом, и медленно пробирался к грузовику. Повсюду была засохшая кровь, а на полу валялся хлопковый мешочек из-под амуниции 45–70. В складку неразделенного сиденья было воткнуто окровавленное фальшивое орлиное перо. Зажигание осталось включенным, хотя мотор не работал, а лампочки на приборной панели стали тускло-желтыми, как фонарики на старом крыльце. Я повернулся обратно к проходу и заметил, что коридор за ним был отделан совсем в другом стиле.

Эта конюшня отличалась от других; она была собрана из необработанных досок и гальки. Углы дерева были спилены вручную, а поверхность досок была неровной от непогоды, будто раньше они находились на улице. Справа был ряд грязных окон. Затухающий свет создавал на дорожке угловатые узоры с острыми краями и отражал небольшие водовороты плавающих пылинок. Здесь все было старым, даже инструменты на стенах, коридор был похож на заброшенный музей сельского хозяйства. Со стропил свисала паутина, а круглые ребристые гвозди пробивали окрашенную фанеру, потому что никто не потрудился проверить их длину, когда прибивал сверху брезент. Все было покрыто тонким налетом грязи, и, если не считать кровь, пахло плесенью, затхлостью и мышами.

На песке виднелись темные пятна и еще несколько на камнях, из них складывалась дорожка, ведущая по двенадцатиметровому коридору. В дальнем конце была открыта голландская дверь, и за ней горел свет. Я остановился и прислушался; послышался короткий треск, похожий на радиочастоту, но затем он исчез. Оттуда виднелся ряд старых седел, но больше ничего. Я осторожно ступал мимо заброшенных загонов. Там давно никто не жил, и я смутно различал суетливый бег полевых мышей. Я остановился чуть в стороне от двери и заметил кровь на оцинкованной ручке. Я решил заговорить. Если в меня и будут стрелять, то не по ошибке. Не раздавалось ни звука, поэтому я немного наклонил голову, чтобы получше рассмотреть помещение.

– Это консультант из «Эйвон»…

Она засмеялась так шипяще и глухо, словно это был выходящий из шины воздух, и этот звук прошел сквозь меня. Я слегка повернулся вправо, наклонился еще сильнее и сквозь тусклый свет пыльной лампочки в сорок ватт смог разглядеть Вонни. Она сидела на деревянных ступеньках, которые конюхи используют, чтобы помогать охотникам на лис садиться на лошадей. Ступеньки были темно-зеленые с золотой отделкой и выглядели так, словно ими давно не пользовались. В нашем округе уже давно не охотились на лис, зато я помнил выкрашенные белой краской заборы и стаканы сочного лимонада, которые мама Вонни принесла нам, когда мой отец подковывал их лошадей. Она положила на дно каждого стакана по вишенке, и я вспомнил, как ее рука задержалась на предплечье моего отца, когда он взял свой.

На Вонни был темный комбинезон – расстегнутый, спущенный до талии и завязанный там рукавами. А еще походные ботинки Васк, на которые тоже капала кровь. Как она только еще в сознании. Затем я заметил винтовку Шарпс, зажатую у Вонни между колен и прижатую прикладом к полу. Винтовка была слегка повернута в мою сторону. Я знал, какой тяжелой она была, но женские пальцы сжимали рукоятку и спусковой крючок с ужасной решимостью. Я заметил, что курок был отведен назад, значит, винтовка готова к стрельбе.

Я зашел в комнату. Вонни сидела у стены, а слева, там, где было ее плечо, находилась стойка. Поверхность была усыпана медицинскими принадлежностями, в основном для лошадей. Там были пропитанная кровью марля, пластиковые бутылочки с антибиотиками местного действия и даже пара шприцев. Которые выглядели так, будто их резко оттолкнули в сторону, когда поняли, что они не нужны. На стойке также лежал полицейский сканер, и по горящему циферблату было понятно, что он настроен на нашу частоту – 155.070.

На бревнах справа от Вонни лежали другие седла, и слои грязи ясно давали понять, что их не трогали годами. Потолок был низким, и мне пришлось наклониться, чтобы заглянуть за свисающую голую лампочку. Яркий свет от ее близости с глазами сильно раздражал. Я стоял у единственной двери в комнате, и там не было окон. Нам обоим некуда идти. Я опустил глаза, изучил лицо Вонни и невольно скрыл сочувственную гримасу. Повреждение с левой стороны головы было лишь слегка заметно под клубком спутанных окровавленных волос, которые прилипли к лицу и свисали за плечом, с которого продолжала капать кровь. Я был почти уверен, что у нее не было уха, и мог только догадываться о степени остальных повреждений.

– Привет, Уолтер, – Вонни уставилась на пистолет в моей руке, направленный на деревянный дощатый пол, а затем на зажатый Шарпс в другой руке. – Ты снова меня подстрелишь?

Я взглянул вниз на винтовку в ее руках, но затем быстро снова посмотрел ей в глаза. При тусклом свете их было почти не видно, и я не знал, расширены зрачки или сужены.

– Нет, – я медленно опустил курок, сунул кольт в кобуру, потянул защелку и закрепил его там. Затем поднял шайеннскую винтовку дулом вверх и прислонил к стене рядом с дверью. – Политика отдела запрещает стрелять в людей больше одного раз в день, бюджета не хватит.

– Рада слышать, – рассмеялась Вонни. – По крайней мере, хотя бы частично…

– Я попал тебе в ухо?

Ее окровавленная рука начала подниматься, но затем снова легла на винтовку рядом с настроенным спусковым крючком; если так, то из нее можно выстрелить очень быстро.

– Да.

Я изучал ее руки. Вонни ранена, и последствия были жуткими, но все же ее действия были точными и потеря крови пока что никак не сказалась на двигательном аппарате.

– Впечатляет. Такой выстрел многих вырубил бы.

– Как и меня, – ее взгляд дернулся при упоминании раны, но она слегка откинула голову назад, чтобы я видел ее глаза, – я пролежала где-то две минуты…

– Серьезно. – Я подождал, но она так ничего и не добавила. – Мы та еще парочка, да? У обоих нет уха.

Вонни мягко кивнула и улыбнулась, и контраст ярко-белых зубов на фоне кровавого месива заставил мое сердце сжаться.

– Вряд ли бы у нас что-то получилось, – улыбка стала шире, но затем пропала, когда мышцы потянули за ухо, – ты слишком грубый.

– Вонни…

– Но я рада, что ты здесь. Это единственный правильный исход.

Я кивнул и отошел в сторону, чтобы лампочка перестала светить в глаза.

– Ты потеряла много крови.

Вонни слабо кивнула и посмотрела на разбросанные по стойке медикаменты.

– Плохая из меня Флоренс Найтингейл, да? – Мы помолчали. – Видимо, я талантлива в другой сфере.

Когда я снова сделал шаг, дуло Шарпса повисло между нами.

– Нет, – я замер, не в состоянии схватить винтовку. Вонни немного откинулась на стену. – Мы можем просто… поговорить.

– У нас очень много тем для разговоров.

Я подождал, и через несколько мгновений ее лицо повернулось, давая мне обзор.

– Почему мы не встретились на день раньше? – Вонни немного подвинулась и повернулась еще сильнее. Теперь ее повреждения были почти не видны, не считая того, что на теплую кофту продолжала стекать кровь. – Может, тогда ничего бы не произошло.

– Вонни…

– Один день – это все, что нужно.

– Я не…

– Двадцать четыре часа, и тогда я могла бы не наделать глупостей. – Вонни повернулась к медикаментам. – Почему ты? Почему все дело было связано с тобой?

– Это моя работа.

– Да, – посмотрела она на меня, а потом опустила взгляд на винтовку. – У нас у всех есть работа.

Я попытался сменить тему.

– К чему все эти перья?

– А… – Вонни заморгала и переключилась. – Для драматического эффекта, это символично… жизнь и смерть… Я надеялась, что орлиное перо излечит Мелиссу, это ведь вдох жизни.

– Ты сильно с ними рисковала.

– Это было самое сложное, – она не двигалась, – видеть их вблизи…

Я подумал промолчать, но мы тут все равно делились правдой и, может, это разговорит ее еще сильнее.

– Они ненастоящие. Это не орлиные перья.

Взгляд Вонни затуманился, и ее неподвижность нарушил лишь резкий кивок.

– Что ж, как подходяще…

– А ботинки? – опустил я взгляд на ее ноги.

– Я была в магазине, когда Джордж покупал такие же. У нас один размер, и я подумала, что мне они пригодятся.

– Ты знала, куда он поедет?

– Я сказала близнецам, что они могут рыбачить на старом семейном участке у Паудер, если хотят. – Вонни взглянула на сканнер. – А еще я знала, что это была твоя теория, – ее взгляд вернулся к винтовке. – Он выживет?

– Наверное. – Казалось, мы молчали очень долго. – Нужно отвезти тебя в город…

– Уолтер, не надо.

Мы подождали.

– Ладно, – сказал я и брезгливо огляделся. – Почему мы здесь?

– А почему нет? Здесь все и случается. – Я смотрел на нее, надеясь, что она не растворится, если я не буду отводить взгляд. Вонни слабо улыбнулась, начала смеяться, но затем одернула себя. Ее взгляд не встречался с моим. – Он сам тут все построил. Хотя больше ничего, у него это не получалось. Но на нас работал старый ковбой, который помог ему…

– Жюль Белден? – улыбнулся я.

Вонни посмотрела на меня, но не шевельнула головой.

– Да, – взгляд так и не переместился. – Он все еще жив?

– Да, жив. – Я начал придумывать план, чтобы она продолжала говорить. Если это продлится достаточно долго, может, у меня был шанс.

Вонни все так и смотрела на меня, когда я снова сфокусировался.

– Он давал мне четвертаки.

– Мне тоже.

Вонни снова глухо рассмеялась.

– Он много здесь пил, поэтому отец его и уволил, но Жюль был хорошим плотником.

– Так они с твоим отцом построили это помещение? – оглянулся я.

– Да, – посмотрела она на стены. – Когда я решила построить арену, то не могла тут все снести, поэтому оставила сбоку.

Мы помолчали.

– Я до сих пор иногда вижу его… – Ее взгляд немного потух.

– Своего отца?

– Да, иногда я его вижу. Езжу верхом по арене, оглядываюсь, а он стоит у двери, ждет меня.

Я не смог сдержать смех.

– Последнее время у меня похожие проблемы.

– Я не шучу, – сузила она глаза.

– Я тоже.

Вонни продолжала на меня смотреть, но потом отвела взгляд, чтобы оглядеться.

– Ты тоже его видишь?

– Нет, я видел индейцев, – пожал я плечами, а потом сунул руки в карманы, чтобы она поняла, что я не нападу на нее. Пока что.

Вонни показала на мою винтовку.

– Разве это не их оружие? – Она продолжала его рассматривать. – Это им ты меня подстрелил?

Казалось, Вонни вообще не становилась слабее, и я уже начал думать, что так просто не отделаюсь.

– Красиво. Как ты ее назвал?

– Что?

– Винтовку, – не отводила она взгляд.

– А. – Дуло ее Шарпса немного опустилось. – Шайеннская винтовка мертвых. – Вонни кивнула, и я улыбнулся. – Вокруг нее витают призраки.

– Индейцев?

– Древних шайеннов.

– Почему?

Я наблюдал за Вонни и думал, стоит ли переводить наш разговор на эту тему.

– Древние шайенны остаются рядом с винтовкой и иногда забирают кого-то к себе в лагерь мертвых.

– Лагерь мертвых. – У меня появилась возможность заглянуть ей в глаза. Зрачки были расширены, но сложно судить, из-за травмы, плохого освещения или всего вместе. Я внимательно следил за ней во время разговора и заметил непрекращающийся тремор пальцев. – Значит, за мной пришли древние шайенны?

– Я уже хотел оставить их в дверях, но ты сказала, что не терпишь оружия в доме.

Интересно, сколько времени ей потребуется, чтобы осознать тот факт, что ее отец, наверное, покончил с собой прямо здесь. Я посмотрел на деревянную стену за ее головой, но доски заменили. Наверняка это произошло здесь, но я не хотел обсуждать самоубийство ее отца, когда она сама сидела с заряженной и взведенной винтовкой. Я ничего не говорил и не шевелился. Вонни мягко указала на Шарпс.

– Из нее он и застрелился. – Я по-прежнему молчал. – Это такое изысканное оружие, правда?

– Хорошо сделанное, – думаю, это безопасная тема.

– Да, хорошо сделанное. – Вонни снова подняла взгляд с дула. – Мне было тринадцать.

Она ненадолго задумалась, кивнула, а затем уставилась в никуда, пока с другой стороны ее лица продолжала течь кровь.

– Ты никогда не задумывался, почему он так поступил?

– Нет, – соврал я.

– Врешь, – снова посмотрела она на меня. – Ты просто боишься, что я застрелюсь.

– Такая мысль у меня правда возникала.

– А ты не думал, почему он сделал это здесь?

Это был странный вопрос, но я пойду на все, лишь бы она не замолкала.

– Ты же сказала, что он не хотел пачкать дом.

– Да, но это место было для него особенным, – снова оглянулась Вонни.

– Потому что он его построил?..

– Не только. – Она застыла словно статуя.

Я смотрел на нее, и частички истории стали складываться воедино.

– Что случилось, Вонни?

– Ты умный, Уолтер. Уверена, ты догадаешься и без отвратительных подробностей, – она глубоко вдохнула. – Маленькая папина дочка… Мне было девять, в смысле, когда произошел сам акт. Но все началось намного раньше.

Вонни снова посмотрела на меня.

– Ты представляешь? – Ее глаза наполнились слезами. – Хотя вряд ли.

Я возвышался там, как груда развалин, и смотрел, как текут слезы из ее потухших глаз, разбавляя кровь на лице. Я чувствовал их тепло даже со своего места.

– Я его ненавидела. А как можно иначе относиться к тому, кто вытворяет такое с тобой? К человеку, которому ты доверяешь, который должен тебя защищать. Кто должен тебя любить. – Она помолчала, и тепло начало угасать. – Я пыталась. Я правда пыталась завести семью: муж, дети, собаки… Я пыталась так долго и усиленно… ходила к психологу… но все напрасно. Какой бы сильной я ни была, я его помнила. Помнила это место и то, что он сделал.

У нее с шипением закончился воздух, и я слушал, как дышит Вонни. Я ждал, а она продолжала смотреть на винтовку у стены.

– Он застрелился не из-за меня… Я даже не смогла порадоваться. – Вонни шмыгнула носом и поморщилась от боли. – Он застрелился, потому что мама собиралась всем рассказать… Я вернулась после стольких лет, чтобы заботиться о ней и попытаться забрать свою жизнь от него, от этого места… – что-то в этом казалось ей смешным. – Я вернулась, чтобы ненавидеть его вместе с ней.

– Вонни…

– А потом, когда Мелисса… Когда это случилось с ней? Она ребенок, Уолт, как и я тогда… Я думала, что хоть сейчас их точно накажут, и правосудие восторжествует. Для нее и для меня. Но их отпустили. Почти безнаказанными. – Вонни повернулась ко мне. – Я не могла их отпустить… Так нельзя.

Я пошел вперед, но дуло винтовки все еще указывало на меня, и мне пришлось ждать и считать про себя. Спустя какое-то время Вонни снова заговорила:

– Как думаешь, древние шайенны смогут меня здесь найти?

Я прокашлялся.

– Вряд ли им нужна ты.

Вонни едва заметно кивнула.

– Жаль, я надеялась, что они меня заберут. Но, видимо, я им не подхожу.

Я сделал глубокий вдох и задумался, что теряют женщины, если их не принимают мужчины.

– Лучше никого и не найдешь.

– Спасибо, – ее голос казался тихим и далеким.

Уголки ее губ приподнялись, и дуло винтовки приблизилось к ее подбородку. Я вытащил руки из карманов и прикинул, что между нами было расстояние где-то в два с половиной метра. Мы смотрели друг на друга, и вполне возможно, что Вонни считывала мои намерения.

– Пожалуй, здесь меня больше никто не тронет, – она улыбалась неповрежденной стороной лица. – Но тебя могут достать где угодно.

Она замешкалась, и я понадеялся, что у меня есть шанс.

– Ты же понимаешь? Ну, ведь ты сам сказал, что отчасти сам хотел это сделать.

– Думаю, так считали многие.

– Знаешь, я так и не разобралась, что люблю в тебе больше всего: улыбку, чувство юмора или тот факт, что ты совсем не умеешь врать.

– Что ты хочешь от меня услышать, Вонни? Вряд ли округ устроит парад в твою честь… – Ее взгляд не дрогнул. – Есть большая разница между тем, чтобы говорить и делать.

Вонни казалась опечаленной.

– А я надеялась, что мы закончили читать мораль. – Мне хотелось обнять ее, перевязать ухо и все наладить. – Пожалуйста, давай не будем говорить о том, что и кто заслуживает.

– Это все равно ничего не изменит, да?

– Уже нет. – Ее палец дрогнул на спусковом крючке. – Уолтер, прошу, не смотри на меня…

– Вонни, не делай этого. – Последовала длинная пауза.

Затем я вдолбил в свою память ее позу – голова слегка повернута в свете тусклой лампочки в сорок ватт, угол наклона головы подчеркивал тонкую костную структуру челюсти и развитый мышечный тонус горла. Так она могла выглядеть в тот вечер, когда я увидел ее в баре, утром с панкейками, на нашем единственном свидании, на улице в тот день, злой в больнице или сейчас.

Вонни сказала это так, словно комментировала погоду:

– Я люблю тебя.

Настала моя очередь отворачиваться, как она и предполагала. Мое дыхание прерывалось, а голос отказывался подчиняться и застыл в горле. На долю секунды я осмотрел одно из седел: прикосновения человека и лошади сначала смягчили изношенные рога и изогнутые поверхности, но потом седло оставили, и оно засохло. На этом конкретном седле смахнули пыль, видимо, Вонни проходила мимо и задела его одним из рукавов, завязанных у нее на талии. Кожаная поверхность под седлом излучала теплое сияние, обещавшее романтику и свободу, передавая ощущение напряженных лошадиных мышц, когда они вытягивают ноги и движутся вместе с вращающейся землей.

Я внимательнее присмотрелся к маленькому пятнышку на задней луке и единственной капле крови, которая туда упала. Однородная капля крови в объеме 0,05 миллилитра в виде крошечного шарика. При попадании на поверхность кровь оставляет след, который зависит от типа поверхности. Брызги. На гладкой коже седла капля осталась почти неповрежденной, и только один зубчатый брызг вырвался под углом восемьдесят градусов, перпендикулярно направлению.

В такой маленькой комнате взрыв наверняка был оглушительным, но я ничего не слышал.

Эпилог

Я не пришел на работу на следующий день, и на тот, что после него, и всю неделю. Я много пил, не намеренно, а как способ провести досуг. Пить стало приятнее после того, как компания «Ред Роуд» доделала ремонт. Не знаю, спугнул я их или нет. В хижине еще полно работы, но мне кажется, я их тревожил.

Новое крыльцо – мое любимое место. Оно было размером практически с сам дом и тянулось от двери к холмам. В середине была выемка, где весной мне посоветовали посадить дерево, но пока что я кидал туда пустые пивные банки. Туда легко попасть с шезлонга, который я поставил у бревенчатой стены дома, и мое пальто из овчины хорошо меня грело. Переносной холодильник стоял у шезлонга, чтобы мне не нужно было вставать. Иногда за ночь пиво замораживается, но я просто жду с утра, пока оно растает.

Периодически по подъездной дорожке проезжают автомобили; некоторые официальные, некоторые – нет. Одним из официальных был фургон разведки, который привез мне Пулю без пулевых отверстий. Ключи мне оставили на стойке, и моя машина так и стоит там, врастает в землю и ждет. Кажется, Ферг купил себе новый пикап. Один раз заходила Вик, но теперь она просто звонит и разговаривает с автоответчиком. Я разработал тактику борьбы с этими визитами. Независимо от времени суток и моего времяпрепровождения, всякий раз, как кто-то едет по подъездной дорожке, я просто схожу с террасы и иду к холмам. От дома до них всего пара минут. Иногда я там гуляю, а иногда просто выбираю камень и сажусь на него. Никто у меня не задерживался, но среди холмов трудно следить за временем. Порой я вспоминал, что выходил еще засветло, а приходил в себя и оглядывался уже во тьме. В другие дни было наоборот, и я наблюдал за восходом солнца.

Люди приносят еду, но никто не приносит пиво, поэтому время от времени мне приходится ездить на окраину Дюрана, чтобы купить его на станции Тексако рядом с шоссе. Я давно не брился, так что местный продавец не узнает меня или просто делает вид.

Через несколько дней у меня появился друг. Однажды утром, когда я проснулся в шезлонге, он лежал на краю двора, прямо у полыни. Он не сделал ни малейшего шага в мою сторону, а просто лежал там весь день и наблюдал за мной. Иногда он кружил вокруг дома, но потом возвращался к полыни. Вряд ли он задумал что-то нехорошее; как и мне, ему просто не хотелось никуда идти. В следующую поездку на станцию Тексако я купил собачий корм и оставил его в миске вместе с водой на краю веранды. Каждое утро корм исчезал, и через несколько дней мой друг спал там, если я мало двигался, что отлично мне подходило, потому что я практически не двигался совсем. Он немного похудел с тех пор, как сбежал из прихожей Вонни, и Вик упомянула в одном из сообщений, что из-за пса у парней из Совета по вопросам охоты и рыболовства было то еще родео.

Однажды на подъездной дорожке появился пикап Генри, я как обычно направился к холмам, и мой новый друг пошел со мной. Я сел на один из моих любимых камней, пес лег не так далеко от меня, и мы вместе ждали, пока уйдет Генри. Я потянулся, погладил большую голову, и пес поднял на меня взгляд. У него были грустные глаза, казалось, он тоже натерпелся. Пока я его гладил, он прислонился к моей ноге. Это правда большое животное, размах его плеч был таким же широким, как мое туловище. На спине его шерсть завивалась рыжеватыми спиральками. Как будто на нем был дешевый парик.

Кади звонила, но я знал ее расписание, так что оставлю пространное сообщение ее секретарше, пока сама Кади будет в библиотеке, давать показания или что там еще делают адвокаты, когда на звонки отвечают их секретари. Так странно понимать, что у моей дочери был секретарь, так что я воспринимал Патти как няню с забавным акцентом из Южной Филадельфии.

Вик каждый день звонила где-то в половину шестого с докладом о произошедшем.

– Привет, придурок. Это та, кто выполняет твою работу, пока ты валяешься, жиреешь и тупеешь, купаясь в депрессии и жалости к себе…

Так начиналось каждое сообщение.

– У средней школы была стрельба из машины, что наводит меня на мысль о сообщнике…

Я кивнул. Логичный вывод детектива.

– На старом складе произошел акт вандализма. Человек жаловался, что за последний месяц кто-то дважды перемещал его ирригационную систему, и на этот раз ему порвали шланг. Дежурная спросила, какого хрена что-то поливать в ноябре. Но ответа не последовало…

Я снова кивнул.

– После этого инцидента была подана официальная жалоба, что дежурная использовала непристойные выражения и неуважительно отнеслась к возрасту опрашиваемого…

Я пожал плечами. Этого и следовало ожидать.

– Дежурная открыта для любых предложений…

Ну еще бы.

– Звонила женщина и просила сходить к ее соседу и попросить того выключить радио. Она не назвала своего имени и не знала имени соседа. Дежурная правда обнаружила красивого молодого дантиста, который слушал радио в своем «Лэнд Ровере». Он слушал NPR, так что дежурная разрешила дантисту слушать все, что он захочет, и неважно, насколько громко, и не обращать внимания на всяких дебильных старух-соседок…

Я знал Бесси Питерсон, и это далеко не конец.

– Последующие жалобы на громкий шум были зафиксированы…

Мгм…

– Джим Келлер вернулся с охоты, и ходят слухи, что они с женой расходятся. Лично я считаю, что для Брайана так будет намного лучше.

Я кивнул.

– Больница отправила по факсу в отдел официальную просьбу выписать мистера Джорджа Малькольма Эспера. Господи… Малькольм… Я бы тоже хотела сбежать. Я подписала и попросила Руби послать по факсу обратно, пока этот засранец опять не сбежал…

Последовала длинная пауза, и ее голос стал мягким и меланхоличным, я ни разу не слышал его таким.

– Дежурная хотела подать заявление о пропавшем без вести грустном, толстом, самокритичном, но почему-то очаровательном шерифе. Дежурная подумала, что пропавшему будет интересно узнать, что она отказалась не от одной, а от двух престижных и хорошо оплачиваемых вакансий, потому что не хочет никуда уезжать…

Мои глаза наполнились влагой, но я подождал.

– Уолт, тебе надо вернуться и работать, ты больше ни на что не годишься… – Новая пауза. – Руби по тебе скучает, Фергу скучно, Люциан ужасно бесит нас всех, потому что не считает свое возвращение временным, а Дороти хочет прийти и надрать тебе задницу, но спрашивает, взять ли ей с собой салат.

Очередная длинная пауза.

– Прошло почти две недели, и этого достаточно. Ты должен знать, что это мой последний звонок, потому что я чувствую себя пособником… Если хочешь знать, что творится в королевстве, придется встать и сразиться с драконом. – Пауза. – В общем… дежурная по тебе скучает.

Вик повесила трубку, и моя связь с окружающим миром оборвалась.

Один раз вместе с едой Генри оставил послание на обратной стороне конверта с фотографиями Коди Притчарда. «В холодильнике лазанья, ингредиенты для сэндвичей и шесть банок охлажденного чая». На пыли сверху гладкой поверхности крышки пианино были выведены слова: «ПОИГРАЙ НА МНЕ». Я съел лазанью.

Этим утром по подъездной дорожке проехал темно-бордовый пикап, и только когда я вернулся и обнаружил коробку замороженных пирожков с индейкой, одно символическое пиво и шайеннскую винтовку мертвых, я вспомнил, что сегодня День благодарения. Винтовка лежала поперек кресла и выглядела почти так же, как в тот день в сарае. Все оставшееся утро я старался на нее не смотреть, но к обеду, когда пришел с веранды, чтобы съесть пирожки с пивом, я прислонился к стойке и посмотрел на винтовку. Мне пришла в голову мысль, и я порылся в кармане пальто и вытащил один из патронов Омара. Я подошел, взял винтовку и опустил рычаг. Пусто. Видимо, Лонни тоже мне не доверял. Я вставил патрон, а затем снова потянул рычаг вверх. Конечно же, это было всего лишь воображением, но винтовка казалась намного тяжелее.

Я решил подумать о древних шайеннах и о том, что в мести отпадет надобность, если не будет злодеев. Дело не в том, что месть – это блюдо, которое подается холодным, а в том, что это блюдо вообще не нужно подавать. Я раздумывал, чего на самом деле хотели древние шайенны, и ответ прост. Мертвые хотят того же, что и живые: понимания.

Я подумал о том, насколько схожими были ситуации двух женщин и насколько различалась реакция двух культур. Когда Мелисса столкнулась с этим кризисом, ее семья и друзья исцелили ее, но когда такая же жестокость случилась с Вонни, ее встретили молчанием и взаимными обвинениями, а надругательство над ее детской душой скрыли под турецкими коврами. Конечно, можно сказать, что реакция различалась из-за времени, а не культур, и я надеялся, что это правда. Правда.

Я вышел в открытую дверь на крыльцо с винтовкой в руках. Солнце клонилось к западу, и я едва мог разглядеть его слабое сияние за тяжелыми, бронированными облаками. Я наблюдал, как начали опускаться первые хлопья снега; они скапливались на холмах, мягко скрывая знакомые ориентиры этого ранчо.

Пес повернулся, чтобы посмотреть на меня с дальнего конца веранды, но при виде винтовки он встал и зарычал. Я не понимал, что делать, поэтому просто стоял. Пес спрыгнул и улегся за верандой, периодически поднимая голову, снова неодобрительно рыча и скрываясь.

Я подошел к шезлонгу и сел, положив винтовку на колени. Затем открыл крышку холодильника, но ничего не нашел. Все закончилось, и ради пива мне придется куда-то ехать. Я сидел и смотрел на все более мрачный мир. А потом опустил взгляд на винтовку.

Я вспомнил, что сказала Дена Большой Лагерь, когда провела пальцами по совиным перьям и быстро расплела волосы: рядом с этим призрачным оружием витают духи, и они легко могут забрать души живых к себе в компанию. Надеюсь, древние шайенны забрали Вонни в лагерь мертвых. Уж она точно была чертовски хорошей собеседницей и заслуживала лучшего, чем получила в этом мире. Я напряг зрение вдаль и увидел ее там с ними – она смеялась и оттягивала двумя пальцами своенравный песочный локон. Рядом с ней были ноги Лонни. Может, в этой жизни мы правда можем знать только часть истории.

Когда я снова опустил взгляд, то заметил, что пес смотрит на снег туда же, куда только что смотрел я, и прищуривал глаза от ветра до тех пор, пока снова не повернулся ко мне. Я был прав все это время – он тоже их видел.

Я слушал канадских казарок, пока они гоготали по пути на юг. Птицы летели всего в десяти метрах от земли, и я слышал свист их крыльев над головой. Затем меня накрыло мое символическое пиво, и я уснул.

Я проснулся от дребезжащего звука, с которым кто-то хлопнул ненавистной, но знакомой дверью машины, и он вошел в незапертую хижину. Судя по звукам, он расставлял вещи на стойке и в холодильнике. Это потребовало несколько заходов, и холодный вечерний ветер смешался с запахом индейки и приправ из открытого кухонного окна.

В облаках появился крошечный просвет, и тонкая полоска стала темно-красной, пока солнце опускалось за горы. Я надвинул шляпу еще ниже, когда пес посмотрел на рассеивающихся снежных ангелов, образовавшихся на веранде и на мне. Он положил голову на край веранды, и в его темных глазах светилось желание уйти, но я не двигался. Слишком устал. Генри мог бы просто оставить еду и уйти, но я начинал беситься, потому он так и остался на моей кухне, расставляя все необходимое для переносного пира. Я ждал, но Генри не уходил.

Через некоторое время он вышел на веранду из задней части хижины, и зверь предупреждающе и звучно рыкнул.

– Wahampi.

Все снова стихло; очевидно, у пса была родня среди сиу. Я не двигался, надеясь, что Генри уйдет, но надежда угасла, когда крышка холодильника заскрипела от того, что на нее легло больше ста килограммов. Проклятые индейцы, от них невозможно избавиться в День благодарения.

Я слышал, как пролетело еще больше казарок, когда Генри открыл крышки двух банок охлажденного чая и протянул мне одну. Сначала я не взял, но он просто держал банку у моей руки, пока я не сдался. Гогот продолжался, и казалось, что в такт бьющимся крыльям улетали все казарки высоких равнин.

– Знаешь, Лонни как-то сказал мне кое-что о гусях…

Я немного подождал, но наконец-то ответил:

– Что?

– Ты же знаешь, что они всегда летят в форме буквы V?

– Да.

– И одна сторона этой галки всегда длиннее.

Генри молчал целую вечность, и у меня не осталось выбора.

– Почему?

– Потому что… с одной стороны гусей больше, чем с другой. Мгм, да, так и есть…

Notes

1

Баронами-разбойниками называли американских капиталистов XIX века периода «дикого капитализма», олигархов, пути обогащения которых были не всегда полностью законными. В тексте имеется в виду Эндрю Карнеги (1835–1919), крупный промышленник, мультимиллионер и филантроп (здесь и далее примечания редактора).

2

Судя по всему, Лонгмайр ездит на машине Plymouth GTX Silver Bullet, знаменитом американском автомобиле, вид которого стал одним из определяющих для автопрома США.

3

В США и Великобритании этот юридический термин означает окружной отряд, то есть группу гражданских, призванную шерифом для помощи в пресечении противоправных действий.

Content

Крейг Джонсон
Холодное блюдо

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

Notes