Ася Володина

Протагонист

© Володина А.

© ООО «Издательство АСТ»

Художественное оформление – Елизавета Корсакова

В книге цитируются фрагменты древнегреческих трагедий в переводе Иннокентия Анненского (Еврипид), Сергея Шервинского (Софокл) и Соломона Апта (Эсхил).

* * *

Список масок

Бледная, с взъерошенными волосами – маска женщины с печальным выражением лица.

Остриженная дева – бледная девушка с коротко стриженными волосами.

Молодая женщина – отличается отсутствием бледности.

Безбородый – маска самого пожилого героя трагедии. Белые волосы на возвышении, гладковыбритое лицо, вытянутые щёки.

Вторая остриженная дева – не имеет локонов, как будто ее часто преследуют несчастья.

Бледный – худой мужчина с нездоровым лицом и взъерошенными волосами.

Девочка – детская маска, которую носит любая молоденькая девушка.

Менее бледный – бледность объясняется недугом, иногда любовным.

Кожаная – женщина средних лет.

Пролог

Ночь. Общежитие Академии.

Голубь садится на подоконник. Делает шажок в сторону распахнутого окна. Заглядывает внутрь.

Осмелев, в поисках еды перелетает на стол, разделивший напополам и без того узкую комнату.

Порыв ветра раскидывает листы бумаги со стола. Остается лежать лишь один, прижатый круглыми очками.

Сбоку на столе смартфон. Точно почуяв жизнь вблизи, он заливается отрывистым будильником с вибрацией.

Голубь вспархивает и улетает прочь. На листке остается белое пятно.

За стеной раздается крик. В окне соседней комнаты загорается свет. Передавая друг другу эстафету, зажигаются остальные окна.

В комнате на одиннадцатом этаже смартфон срывается на пол. Звук приглушается, но не затихает.

Ручка двери ходит вверх-вниз. Ключ сидит в замке не плотно, снаружи его будто выталкивают. Наконец он выскакивает и падает. Щелкает замок, дверь распахивается. В комнату врывается долговязый парень в джинсах. Озирается и подходит к окну. Выглядывает наружу.

Будильник продолжает звенеть.

На часах 4:30.

Агон: терпеть

Маска: бледная с взъерошенными волосами

На меня теперь Эллада, вся великая Эллада

Жадно смотрит; в этой жертве беззащитной и бессильной

Всё для них: попутный ветер и разрушенная Троя…

Еврипид, «Ифигения в Авлиде»

Ирина, это ваш шанс

Мальчик хочет как лучше. Мальчик кидает шмат булки утке, едва не попадая ей в голову. Утка наклоняется к мякишу, пытается ухватить, но не выходит: слишком большой. Отплывает в сторону. Мальчик вытаскивает из кармана печенье, кидает и его тоже. Утка не обращает внимания. Мальчик злится и кричит на утку. Глупая! Не понимает, что ей дают лучшее! Мальчик еще не знает, что уткам нельзя сладкое, что его, мальчуковое, «лучше» – для утки яд. Как, возможно, ядом окажется и уткина еда для мальчика. У мальчика и утки разные «лучше».

Заметно похорошевший парк сейчас вызывает только раздражение. Вокруг пруда фланируют мамы с колясками и переругиваются владельцы разнокалиберных собак. Чихуахуа бросается на двортерьера с оголтелым лаем, тот пятится за хозяйку, уткнувшуюся в телефон. «Лиана, положи каку, фу-фу-фу!» Лиана-девочка или Лиана-собачка? Кто ж теперь разберет. Это у нас во дворе гуляли Насти, Маши, Тани, Иры…

Ирина, это ваш шанс

Сколько шансов, что Мила окажется Мелисандрой, а не Людой, а Даня – так и вовсе Дейнерис? В тридцать пять самое время откапывать внутреннюю бабку а-в-наше-время-было. Разве я ее закапывала? Придираюсь к каждому столбу. Поэтому и препод.

Поэтому ли? Почему люди вообще становятся преподавателями? Возможно, это всего лишь способ сохранить свою жизнь неизменной? Работать в том же университете, что и училась, зимой каникулы, летом отпуск. Жить с мамой в той же квартире, где и родилась, в доме, что уже двадцать лет как ждет сноса, так что смысл брать ипотеку, Ириша, вот-вот разменяемся, а смысл менять работу, вот-вот высвободится окошко для аспирантуры, как-нибудь всё образуется, как-нибудь сложится само, само – повторяешь, врастая в уютную коробку мещанского райка.

Ирина, это ваш шанс

Gib jedem Tag die Chance, der schönste deines Lebens zu wеrden.[1]

На день рождения первокурсники подарили такой мотивационный блокнот из книжного ларька в цокольном этаже и коробку австрийского марципана «Моцарт». Едва сдержалась, чтобы не спросить, знают ли они, во сколько Моцарт умер.

Он хотя бы успел нажить что-то большее, чем кризис среднего возраста.

Тридцать пять – это средний возраст или нет? Ниже проходного балла, однозначно. Сколько я ему поставила за последний зачет? Столько и поставила: 35 из 100.

Ирина, это ваш шанс

рассказать свою версию

ваше видение ситуации

защититься

ваше руководство этого делать не станет

сами знаете

Знаю.

вы не хотите разговаривать, я понимаю

но и вы поймите

материал выйдет в любом случае

с вашим комментарием или без

напишите мне

Звонок с неизвестного номера. Так быстро нашли мой телефон? Сбрасываю.

Фейсбук предлагает поделиться новостями. Уважаемый Фейсбук, sei so nett[2], иди-ка в Аrsch[3] со своими предложениями.

Мальчика с булкой нет. Куда он мог подеваться? Где его мама?

Поднимаюсь с лавки и подхожу к воде. Утка подплывает ближе. Рядом плавает выгоревшая до серости маска. Наклоняюсь и пытаюсь вытащить ее из воды. Телефон вибрирует. Поскальзываюсь, падаю на колени в мокрую траву. Телефон вылетает из кармана и идет на дно.

Плевать. Тянусь и вытаскиваю маску одним пальцем. Выбрасываю в урну. Флора и фауна спасены ценой телефона, можно поставить плюсик в карму. Сколько же плюсиков теперь придется собрать, чтобы на том свете мне натянули хотя бы оценку «ладно», которая вернет меня на пересдачу жизни, пусть бы даже и ленивой откормленной уткой в московском пруду?

В сумке жужжит планшет. Сообщение в телеграме.

Карающей руке не нужен телефон.

Ирина, вас беспокоят из деканата. Перезвоните. Это срочно.

Еще с утра это был нормальный день. Не Schönste[4], но и не Scheiße[5] же!

Gib jedem Tag die Chance, der schlechste deines Lebens zu wеrden.[6]

Вот бы отмотать всё назад.

Тринадцать минут до звонка.

«Автобус прибывает», твердит приложение. Прибывает уже пять минут как.

Телефон показывает, как автобус подъезжает к остановке, а затем усылает его за угол: этот уровень реальности не пройден, повторите заново. Реальность не поспевает за приложением или приложение за реальностью? Ведь так же и моя копия может подходить к Академии, а потом снова оказываться на остановке: картинка и реальность расходятся, как застрявшее изображение и звук в Zoom.

Наконец автобус выплывает из-за угла, синхронизируясь со своим аватаром. Медленно тормозит, медленно останавливается, медленно сминает двери, медленно заглатывает людей в спущенных масках и без всяких перчаток.

К водительской кабинке прорывается женщина.

– До диспансера идете?

Водитель не обращает на нее внимания, но женщина продолжает выстукивать острым ноготком в окошко, пока сидящий впереди дедок не рявкает:

– Да идет он, идет! – Бьет зонтом-тростью в пол и косится на часы – наверняка коллега.

Двери наконец выпрямляются, и автобус плетется от одной остановки к другой. Над кабиной водителя красным бежит строка «Носите маски!», затем буквы сминаются, сбиваясь на иероглифы. Наконец, на табло возвращается время.

Одиннадцать минут до звонка.

Остановка раз.

Остановка два.

Остановка три.

Академия.

Здесь высаживается большинство пассажиров. Мне же ехать до следующей, чтобы зайти со второго входа. Только бы светофор…

Красный.

Шесть минут до звонка.

Двери расползаются. Выскакиваю первой. Дедушка с тростью выходит вслед за мной.

Зеленый. До конца перехода семь секунд.

Срываюсь и перебегаю дорогу. Ставлю ногу на тротуар в последний миг. Не нарушила – хорошо.

Спускаю маску. Стараясь дышать как можно глубже, захожу в корпус. Возможно, заходит та самая копия, которая смогла. Возможно, где-то есть та копия, которая смогла больше: окончить аспирантуру, получить старшего или даже доцента. Эта же копия – промахнулась автобусом, отключилась в пути, а проснулась в депо посреди ночи, когда водители давно разбежались по домам, по семьям, которые у них-то есть, так что копия сидит в депо и ждет, когда же ее наконец вернут на правильную остановку. Поэтому спать нельзя, ведь стоит только закрыть глаза, как проскочит семнадцать лет: семнадцать лет одного и того же автобуса, одной и той же остановки, одного и того же входа, так что могу дойти с закрытыми глазами, но не стану, потому что стоит только прикрыть глаза, как проскочит семнадцать лет, а потом еще семнадцать лет, пока из Академии не выйдет старуха, не сорвет с груди орден «За выслугу лет», и не истлеет там же, на ступеньках у главного входа – никем не забытая лишь оттого, что никем и не замеченная.

Пока орденов мне не выдали, срывать нечего, так что натягиваю маску, на руки – тонкие медицинские перчатки.

Подставляю карточку и смотрю в экран.

– Ошибка идентификации.

Стягиваю маску.

«Нормальная температура 32,5» – высвечивается на тепловизоре. Обычно 32.

– Успешная идентификация.

Две минуты до звонка? Неправда. Часы напротив входа спешат. Так уж здесь принято: подгонять отстающих. Опоздания фиксируются на проходной по карточкам: штраф автоматом списывается с зарплаты преподавателей и баллами – с рейтинга студентов.

Четыре минуты до звонка.

Бесконечный коридор, потом лестница: один пролет, второй, третий. На проходе встревают студенты – в корпусе осталась едва ли треть, а всё равно толпятся. Шикаю «молодылюдь» и проскальзываю к кафедре. Закрыто.

Три минуты до звонка.

Засовываю ключ в замок, проворачиваю и захожу. Свет не горит, компьютеры выключены – лаборантки еще нет. Пшикаю на перчатки санитайзер – по протоколу.

Кофе или туфли? Кофе: переобуться не успею. Включаю кулер. Лампочка загорается, но он не торопится просыпаться. Стягиваю с носа маску, раздеваюсь и сыплю в свою побитую временем чашку растворимый кофе.

Две минуты до звонка.

Наливаю чуть горячую воду из дремлющего кулера. Делаю медленный глоток и морщусь. Кислая гадость, но без нее никак: утренний кофе выветрился еще по дороге. Спала сколько – три, четыре часа?

Минута до звонка.

Выпиваю в три глотка. Открываю окно, делаю последний длинный вдох и натягиваю маску. Выхожу, захлопываю дверь и спешу в кабинет двумя этажами выше. По коридору идет девушка в маске, заглядывая в кабинеты, – студентка, которая потеряла аудиторию, или дежурная, которая следит за соблюдением масочного режима? Сначала они следили за опозданиями, теперь за масками, – что дальше? Полезут в аккаунты в соцсетях?

Очки снова запотевают. Спотыкаюсь на лестнице, почти падаю, но успеваю ухватиться за перила. По свежекупленным колготам пробегает ехидная стрелка. Выругиваюсь – мысленно, конечно же. Брань в стенах Академии под запретом.

Захожу в аудиторию.

Звенит звонок.

Девяносто минут до конца.

Кнопка на мониторе подмигивает в тиши. Не выношу эту аудиторию: слишком большая для целой группы, не то что для меня одной. Расставленные полукругом пустые столы и стулья выглядят тревожно-выжидающе, как будто гадают: пара отменилась, аудитория поменялась или пришел всеобщий карантин? Но нет, сегодня всего лишь очередной гибридный день, когда пары в Zoom комбинируются с очными. Никак не привыкну – даже слово «гибрид» навевает милитаристские ассоциации.

Снимаю маску и захожу в конференцию – пусто. Мои солдаты засели по окопам и не рвутся в бой. В телеге падает сообщение от Жени, старосты: не удается войти. Снова копирую ссылку, скидываю, жду.

Восемьдесят семь минут до конца.

Включаю запись видео. Рядом с моим портретом уже давно не боттичеллиевской женщины с растрепанными рыжими кудрями выстраивается галерея заспанных лиц. Всего восемь штук, я – девятая, хотя должна быть десятой.

– Guten Morgen also. Aber wo ist Nikita denn?[7]

Женя появляется в режиме докладчика.

– Er ist abwesend.

– Fehlt er entschuldigt?

– Weiß nicht.[8]

В пятницу. В пятницу у него был час. Час на то, чтобы закрыть долги за этот семестр и получить консультацию перед завтрашней пересдачей, пересдачей последней – с комиссией.

– Sagen Sie ihm, dass ich auf ihn warte.[9]

Никита – солдат контуженный, угодивший в воронку олимпиадников, которые поступают по предметам и, не успевая поплавать, тонут на языках. Пропустил пару – не понял домашнее задание – решил не идти – снова не понял – не сделал – пропустил. Дорожка всегда одна и та же. Кто-то из коллег идет на уступки, позволяя пересдавать долги, откладывая сроки выполнения заданий, но это лишь удлиняет дорожку, не меняя пункта назначения. Что же до нашей кафедры, то лозунг Ordnung muss sein[10] висит на стенде у входа.

– Also beginnen wir. Wer will der erste heute sein?[11]

Как и всегда, первой звук включает Женя. За ее спиной сосредоточенно тащит грузовик по стене маленький брат – сколько ему уже, года три-четыре?

Отправляю в чат остальным ссылку на упражнения по пассивному залогу и жестом показываю Жене: покрутись. Она послушно вертит головой, открывая уши без наушников. В рамке зума Женя с ее резкими, чуть неправильными чертами лица и геометричной короткой стрижкой напоминает портреты кубистов – не Пикассо, а, скорее Глеза. Включает демонстрацию экрана, прикрывает глаза обеими руками и отвечает тему:

– «Die Geburt der Tragödie aus dem Geiste der Musik» ist ein Werk…[12]

Всегда заучивает наизусть, как и советую. Всегда отвечает первой. Чтобы зафиксироваться в статусе лучшей ученицы или чтобы не выглядеть хуже Арсения?

Женя заканчивает и отрывает ладони от лица. Ответ хороший, но не безупречный: падежи сбиваются, согласование времен слетает, связки теряются. Перечисляю ее ошибки и пишу в личный чат: 88.

Хмурится, но не спорит. Конечно, можно дотянуть и до 90, до пятерки, – но это не так уж честно по отношению к остальной группе: Женя поступила к нам со знанием языка, так что натягивать ей – nicht richtig[13].

– Beginnen Sie jetzt Übungen zu machen.[14]

В кадр влезает ее брат с игрушкой.

– Entschuldigung![15] – Камера выключается, затем Женя появляется вновь – уже в пустой комнате.

Восемьдесят минут до конца.

– Dmitri? Antworten Sie?[16]

Взъерошенный, явно только что проснувшийся Дима в оранжевой толстовке с надписью. Говорит путано, бессвязно, то и дело косится в сторону – может, и правда вспоминает, но, скорее, подглядывает в соседний гаджет. Дожидаюсь пятого предложения, откладываю блокнот и качаю головой:

– Sie sind nicht bereit.[17]

Дима меня не слышит – или делает вид. Как же раздражает это опоздание реплик: то ли ты говоришь в пустоту, то ли ты пустота и есть. Повторяю. Он кивает и смущенно улыбается.

– Antworten Sie morgen noch einmal. Sie kennen meine Regeln.[18]

Завтра он ответит, но оценка будет на 10 баллов ниже. Дима учится плоховато, но заветный рубеж в 70 баллов всё же переползает. В отличие от Никиты, которому стоило всего лишь постараться. Was für eine Enttäuschung![19] На пересдаче так и сказала: своим дарованием вы распоряжаетесь крайне бездарно. Обиделся – вот и не пришел.

Семьдесят пять минут до конца.

– Nikita ist noch nicht da. Ist er gesund?

– Keine Ahnung, – бурчит Женя.

– So, der nächste ist Arseni, jah? [20]

Арсений включает видео, и раздаются смешки: на фоне мем с собакой в огне «This is fine». Качаю головой: «Darf nicht!»[21] Меняет фон, ставит Брейгеля. Задирает голову вверх и отвечает тему, разгоняя фон руками. Вдруг бросает взгляд вниз и сбивается.

– So?[22] – подгоняю.

Молчит.

– Ирина Михайловна, – раздается непривычно высокий голос Жени.

Все студенты включают видео.

– Was ist los?[23]

Женя отрывает руку от губ и произносит:

– Nikita ist nicht… gesund.[24]

– Hat er dieses Coronavirus?[25]

Так, группу в любом случае отправят на карантин, а преподавателей? Как же это всё не вовремя…

– Nein.

– Aber was?[26]

Семьдесят минут до конца.

В дверь Жениной комнаты стучат. Она вскакивает, открывает – мальчик тут же лезет к сестре на руки. Женя садится с братом на место и, видимо, удерживает его слишком крепко. Он вырывается, но сестра будто этого не замечает. Мальчик заходится в крике. Женя всхлипывает, но всё еще не отпускает его. Остальные студенты сидят с выключенным звуком, так что плач Жени и ее брата заполняет всё пространство аудитории, эхом отскакивая от стен. Отключаю Жене звук, и она вылетает из конференции.

Шестьдесят восемь минут до конца.

Звук включает Дима и выходит в режим докладчика.

– Ирина Михайловна, вы только не подумайте… Мы на вашей стороне…

Лицо Арсения на панели сбоку кривится – как будто… в осуждении?

В чат падает ссылка на новостной сайт от Арсения.

– Что это?

Молчание.

– Ребят, если это какая-то шутка…

Молчание.

Открываю.

СТУДЕНТ АКАДЕМИИ

ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ ИЗ-ЗА СЕССИИ

В ночь с воскресенья на понедельник студент философского факультета Академии Буянов Н. 2001 г.р. выбросился из окна 11 этажа общежития. Студент оставил предсмертную записку, в которой обвинил в своей смерти деканат философского факультета и лично преподавательницу немецкого языка…

Читать дальше

Фотографии нет. Хорошо, что фотографии нет.

Завершить конференцию.

Завершить конференцию для всех.

Выключить компьютер.

Зайти на кафедру.

Взять пальто.

Запереть дверь.

Выйти из здания.

Увидеть машину с надписью «Следственный комитет».

Увидеть мужчину, выходящего из машины с надписью «Следственный комитет».

Увидеть мужчину, идущего ко мне от машины с надписью «Следственный комитет».

– Скажите, это главный вход?

Кивнуть.

– Девушка, вы бы оделись все-таки… И так люди мрут от заразы.

– Зараза – это я.

Он не услышал.

Вдохнуть.

Вдохнуть.

Вдохнуть.

Маска всё еще на столе.

Отчего же мне не вдохнуть?

Маска: остриженная дева

Но в бурю лучше плыть, спустивши парус.

Зачем пытаться наносить удар,

Когда нет сил?

Софокл, «Электра»

Медленный вдох. Один, два, три.

И медленный выдох. Один, два, три, четыре, пять, шесть.

Попробуй удлинить вдох до четырех, а выдох до восьми.

Делай это естественно. Не принуждай себя.

Каждый вдох помогает тебе почувствовать границы своего тела.

Каждый выдох расслабляет и отпускает его.

Со временем ты сможешь увеличивать выдох до десяти.

Повторяй эту технику каждый раз, когда теряешь ощущение покоя.

Помни, что можешь найти его в паузах между вдохом и выдохом.

Спасибо тебе за эту медитацию.

Хорошего тебе дня.

…Восемь. Девять. Десять. Вдох. Наконец-то.

Приложение поздравляет с тридцатым завершенным сеансом и напоминает, что подписка заканчивается через две недели. Надо бы продлить.

Поверх окошка выскакивает сообщение от начкура.

Женя, ты в курсе ситуации с Буяновым?

Да

Нужно написать некролог

На сайт и для стенда

Почему я?

Написать может кто угодно из группы

Мне неважно

Пришли ты

Ты же староста

Ты же староста.

Ты же должна

знать расписание и ведущий профессорско-преподавательский состав

своевременно передавать информацию из деканата

оповещать о сроках выполнения заданий

собирать зачетные книжки и ведомости

неукоснительно следить за посещаемостью и поведением одногруппников

отслеживать порядок в группе и разрешать конфликтные ситуации

фиксировать выполнение рабочих обязательств со стороны профессорско-преподавательского состава

являть собой пример образцового поведения

Суицид – достаточно уважительная причина?

Женя, не будьте формалисткой: надо видеть шире, вчитываться в написанное, а не повторять прочитанное, говорит тебе Софья Львовна, репетитор по литературе. А ты объясняешь, что Раскольников убил старуху из-за денег, ведь так – в тексте.

Они всегда так.

Просят отвечать по тексту, но на деле – не по тексту.

Просят выполнять правила, но на деле – правила обходить.

При этом те, кто обходит правила, обходят и тебя тоже.

Например, Арсений, который не закрывает глаза, отвечая текст.

Женя, ты поняла?

Да

Ты же должна писать некролог.

Никита Буянов…

…трагически…

…ушел…

…погиб…

…покинул…

Никита Буянов трагически…

Женя, да, пока не забыла

Напиши про игру обязательно

Что он поступил по ней

Пора посмотреть хоть один выпуск.

«Буянов Умнейшему».

Открылось видео с яблоком на заставке.

Дорогие зрители, я рад вас приветствовать в первом полуфинале 25-го юбилейного сезона передачи «Умнейшему». Напоминаю вам, что по итогам игры девять счастливчиков смогут пройти на бюджетные места в лучшее учебное заведение страны – в Академию! Я рад представить вам нашего сегодняшнего судью – бессменного руководителя философского факультета Академии Аникеева Василия Евгеньевича. Особенно приятно видеть его у нас в гостях в юбилейном сезоне, поскольку Василий Евгеньевич – добрый друг нашей передачи, который 25 лет назад и предложил ректору опробовать телевизионный формат конкурса на поступление.

Итак.

Сегодня на дорожки выходят:

Никита Буянов,

Кира Вишнецкая,

Альбина Макеева.

А тема нашей игры – Древняя Греция. По случаю юбилея, я повторяюсь, 25-летнего юбилея, мы обращаемся к месту, где зародилась первая Academia.

Итак, наши участники уже встали на свои дорожки по результатам жеребьевки в предыдущем туре: Буянов Никита занимает красную дорожку, а это значит, что он не имеет права на ошибку; Альбина Макеева находится на желтой и может ошибиться лишь раз, а Кира Вишнецкая оказалась на самой длинной, но и самой безопасной зеленой дорожке, которая дает возможность ошибиться дважды.

– Никита, мы начинаем с вас. Выбирайте тему: спорт, театр, война, закон.

– Спорт.

– Превосходный выбор, я бы даже сказал, поистине мужской. Говорю об этом неслучайно, ведь вопрос у меня гендерно специфический, я бы даже сказал, в чем-то сексистский. Как известно, Олимпийские игры зародились именно в Древней Греции, однако женщинам участвовать в них запрещалось. Какая альтернатива была у женщин во время проведения Игр?

– Если не ошибаюсь, у женщин были свои отдельные соревнования. По бегу.

– Не ошибаетесь. А кому были посвящены эти соревнования?

– Я помню, что в них чаще всего побеждали спартанки, поскольку именно в Спарте мальчиков и девочек физически воспитывали одинаково строго…

– Верно, верно, но вы не ответили на мой вопрос, юноша, не увиливайте. В честь кого?

– Предположу, что…

– Верховный бог у нас кто, ну?

– Зевс.

– Вот и думайте.

– Гера?

– Конечно же, это Герейские игры! Переходи́те в следующий этап.

Альбина, выбирайте.

– Закон.

– Вы, конечно же, помните царя Эдипа, так?

– Да.

– У него были дети. Дочь…

– Антигона.

– Верно, но это еще не вопрос. А вопрос такой: какая именно юридическая коллизия рассматривалась в трагедии Софокла «Антигона»?

Молчание.

– Ну же, давайте рассуждать.

– Я не знаю.

– Что ж, у вас есть право перейти в следующий тур со штрафным очком. Кто из наших агонистов готов ответить и получить дополнительный балл? Отлично, Никита, я в вас и не сомневался.

– Дело в том, что в трагедии рассматривается конфликт двух разных законов: обычай против государства, уважение памяти предков против уважения верховной власти. По закону семейному, Антигона должна похоронить брата. По закону государства, ее брат – преступник, враг и не имеет права на погребальный обряд. Если Антигона хоронит брата, она идет против воли Креонта и нарушает закон. Но если не хоронит, тоже его нарушает.

– И вы совершенно правы! Василий Евгеньевич, зафиксируйте, что у Буянова есть дополнительный балл. А мы переходим к Кире Вишнецкой. Выбирайте тему.

– Театр.

– Итак, представьте себе театральное представление. Зрители, сцена – или, как говорили древние греки, «скена». И актеры. Представили?

– Да.

– А теперь, барышня, скажите-ка мне вот что: сколько всего актеров участвовало в одной постановке?

– Насколько я помню, участвовало всего три актера.

– А как же они могли это делать, а? Неужели в трагедиях, сатировых драмах, комедиях у нас всего по три героя?

– Нет, но одновременно на сцене присутствовало не больше трех действующих лиц. Помимо хора, конечно.

– А как же они это делали – технически?

– При помощи масок. Актер вообще не играл лицом, только маской своего героя.

– А какие у нас герои были, не припомните? Главные, не главные?

– Протагонист.

– Так.

– Дейтерагонист. И… тритагонист.

– Прекрасно, прекрасно, Кира! Не буду вас мучить и позволю перейти в следующий раунд нашего с вами агона.

Дорогие зрители, а я напоминаю, что вы смотрите телевизионную олимпиаду «Умнейшему», по результатам которой девять счастливчиков прямо из нашей студии попадут на первый курс Академии.

Сегодня мы наблюдаем за ожесточенной борьбой на дорожках. Если Никита Буянов прямо сейчас отвечает верно, то он автоматически обходит своих прекрасных конкуренток и попадает в финал.

Итак, вам, Никита, достается война. Вы, конечно же, помните Греко-персидские войны, не правда ли? Был такой царь – Крез. И вот Крез пошел войной на Кира, оказался в плену и должен был быть казнен. Однако накануне казни он сказал нечто такое, что Кир был вынужден его помиловать. Что же. Он. Сказал.

– Если я не ошибаюсь, он…

– Да?

– Он сказал, что Кир погубит великое царство.

– Нет, Никита, увы, нет. Пока стойте. Кто готов ответить? Альбина, прекрасно.

– Крез вспомнил слова Солона о том, что о счастье человека можно судить лишь по финалу его жизни.

– Что он имел в виду?

– Крез был оскорблен тем, что Солон не согласился считать его самым счастливым на свете. Тогда Солон объяснил, что счастливым называть стоит не того, кто жил счастливо, но того, кто прожил жизнь и умер с честью. Услышав это, Кир понял, что и его может постигнуть участь Креза, поэтому велел отпустить пленника.

– И это правильный ответ! Альбине остается шаг до победы, однако у Никиты есть в запасе еще один балл. Василий Евгеньевич, дадим отыграться? Отлично. Юноша, готовы идти в блиц?

– Да.

– Я напоминаю нашим зрителям, что блиц включает пять вопросов, ответить на которые надо за тридцать секунд. Если Никита не отвечает хотя бы на один, то выбывает из соревнования навсегда, без права отыграться в дальнейшем.

Итак, тема блица – Троянская война. Засекаем время. Поехали!

Сколько длилась Троянская война, согласно Гомеру?

– 10 лет.

– Где всё это время находилась Елена, если верить Еврипиду?

– В… Египте. Она была эфиром…

– Кто такой Пелеид?

– Сын Пелея… Ахилл!

– Где царили Менелай и Агамемнон?

– Менелай в Спарте, а брат в Микенах.

– Другое название Трои…

– Турция.

– И… время вышло! Однако я прошу у судьи дозволения уточнить последний вопрос. Дело в том, что Турция – верный ответ, если говорить о нынешнем названии и географическом положении Трои, но если мы обратимся к Гомеру, то как он называл…

– Илиада…

– Илион, и это правильный ответ! Знакомьтесь с нашим первым финалистом, который блестяще отыгрался всего за полминуты!

А я напоминаю дорогим телезрителям, что уже через неделю пройдет второй полуфинал олимпиады, по результатам которой наш ректор, наш верховный архонт, в прямом эфире примет в большую семью Академии девять счастливчиков.

А что там в комментариях, интересно?

Мальчик умница такой, а этой блондинке даже губы дуть не помогло, сразу видно, что москвичка…

«Эта блондинка» – видимо, Альбина Макеева. Альбина, которая играла по правилам: ошиблась раз, ответила верно и могла продолжить игру. Кира Вишнецкая играла по правилам и ни разу не ошиблась, хотя имела право.

Никита Буянов ошибся на той дорожке, где ошибаться нельзя.

И ему дали отыграться.

Никита Буянов не успел дать верный ответ, а потом снова дал неверный.

И ему дали отыграться.

Говорят, что мир взрослых живет законами и правилами, но у кого-то есть ключ, а у кого-то отмычки, взламывающие правила по ходу игры, поэтому Никита Буянов понравится ведущему и обойдет Киру Вишнецкую, черепаха выберет траволатор и обгонит Ахилла, а ты попадешь в квадрат морского боя, где ранит всё, что не убило.

Ты меняешь три школы: рейтинг выше, выше, выше. Каждый раз нужно доказывать учителям, что можешь лучше, а одноклассникам – что не хуже. Каждый раз проваливаешь предметные олимпиады, замирая на уровне района, но каждый раз пытаешься заново. На «Умнейшему» тебя даже не берут, поэтому с девятого класса ты ходишь на курсы подготовки при Академии, а с десятого ездишь по репетиторам – только лучшим, а только лучшие не приезжают на дом, так что, несмотря на все свои пятерки в дневнике, ты после школы едешь на другой конец города, три часа сидишь над математикой, которая вроде бы такая же строгая, как и ты, но в голову не лезет, а без пятерки по математике не выйдет медаль, а без медали не выйдет дополнительных баллов при поступлении, так что сидишь и тупо смотришь в это задание из второй части, надеясь на просветление, а в десять вечера выходишь в Ясенево, и ехать тебе час, а по пробкам будет еще дольше, чем в метро. Ты просыпаешься в Свиблово (поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны): пропустила пересадку; плетешься в вагон метро напротив и едешь, утыкаясь в телефон, чтобы не проспать снова, и домой ты попадешь уже к двенадцати, а в полседьмого вставать, чтобы сделать зарядку, зарядку надо обязательно, нужен золотой значок ГТО, а это: бег, подтягивание из виса лежа 20 раз, отжимание 20 раз, наклон вперед (можно 15, но лучше 20), пресс, кросс, стрельба, прыжок в длину, а ты недопрыгиваешь до золота, роста не хватает, но надо стараться (плюс два балла, с медалью – все пять!), и всё это с домашкой, едой и отдыхом по таймерам не просто так, а ради той самой награды, которой станет твоя фамилия в списке зачисленных в Академию.

И ты получаешь свое золото – сначала на испытаниях, потом на школьной сцене, когда директриса, объявляя тебя, чуть-чуть промахивается и вызывает Евгения. Ты сдаешь экзамены на 95+, ты молодец, ты золотая девочка, так что тебя с радостью возьмет любой вуз.

Но кто сказал, что Академия – любой вуз?

Ты проходишь по баллам на бюджет во все вузы своей френдзоны, но срезаешься в универ мечты, недобирая три балла до поступления.

Специально для таких, как Вы, Академия предлагает систему скидок на обучение. С учетом Ваших проходных баллов мы готовы зачислить Вас на первый курс платного отделения со скидкой в 50 %. Если три семестра подряд Ваш рейтинг удерживается выше 90 баллов (оценка «отлично»), а также в случае освобождения места Вам будет предоставлена возможность перевестись на бюджет…

Ничего страшного, говорит тебе мама.

Да вытянем, говорит тебе папа.

Ты же умница, говорит тебе бабушка.

Это же Академия, сказал бы брат, будь ему не три года.

Это же только три семестра, говорят тебе они.

И ты видишь, что свет мелькнул всполохом – и снова спрятался, еще на полтора года.

И ты приходишь первого сентября, уже зная, что просто учиться нельзя – учиться надо лучше всех.

И ты слышишь, что мальчики пришли за знаниями, а девочки – за мужьями, бюджетники пришли за знаниями, а внебюджетники – за дипломом.

И ты понимаешь, что на эти Олимпийские игры тебя никто не звал.

Вот тогда ты и решаешь разок попробовать допинг. Ты записываешься в нулевую группу немецкого, хотя учила его в школе три года. Ты всего лишь хочешь разгрузить три пары в неделю, чтобы набивать рейтинг всем, что даст баллы для перевода. Поэтому ты староста, ты ведешь группу курса в соцсетях, ты участвуешь во всех уважительных мероприятиях – спортивных, научных, административных, – которые не суицид.

Ты приходишь на первую пару немецкого со своими летними курсами в Ляйпциге и Хайдельберге – и сразу замечаешь, что остальные, играя не по правилам, не собираются прощать этого другим. Ирина Михайловна после первого же занятия просит тебя задержаться и предлагает перевестись в продолжающую группу. Ты отказываешься, пугаешься и начинаешь слегка забывать язык, делая вид, что не так уж уверена, какой там артикль у Haus. И ты спокойно играешь эту роль почти год, пока не ловишь себя на страшном – на том, что, может быть, ты действительно не так уж уверена в этих самых артиклях и окончаниях прилагательных. И ты видишь, как остальные – тот же Арсений – начинают тебя обгонять. И ты закрываешь первый курс на все 90+, вот только немецкий едва-едва вытягиваешь на пятерку.

Ты снова следишь за рейтингом и снова видишь, что тебя задвигают, – как и год назад, когда почти в прямом эфире твои проходные 392 балла из 400 съезжали всё ниже – из-за победителей, призеров, квотников. Тогда, сидя на даче с зыбким интернетом, ты обновляла сайт Академии чаще ленты инсты, а кружок всё крутился, крутился, крутился, пока не докрутился до того, что очередная фамилия с пометкой «без экзаменов» не выбила тебя за порог, а ты ничего не сказала бабушке, которая пекла на кухне блины (знала бы ты только, что следующей весной бабушку увезут на скорой и больше ты ее не увидишь даже в гробу), ты пошла в сад и под завывание соседской колонки «Моя оборо-о-она» принялась голыми руками драть сорняки, опутавшие бабушкины флоксы, особенно налегая на вьюнки, которые хороши, симпатичны, милы, просты, но только в поле, в поле, не в бабушкином палисаднике, ну и что, что флоксы не так уж отличаются от вьюнка, ведь только одни цветы достойны заботы, а другие – упрямые, въедливые, цепляющиеся за руки – недостойны ни-че-го. А потом пришла бабушка и наругала за то, что ты и руки попортила, и цветы натоптала, а еще блины уже сколько стоят-постывают, ты есть не идешь, и ты кивнула, и заперлась в ванной, и там уже отрыдалась всласть, но в этих слезах было и облегчение, то самое облегчение от поражения, сродни тому, когда Тёма прямо перед выпускным написал, что ты ему как сестра, и пусть это даже обидно, но честно, и Тёме ты больше не писала сама и не отвечала тоже, так что зачем же ты, дура, все-таки прочитала то письмо от Академии, где тебе сказали: да, дорогая, ты сорняк, а не роза, но, может, попробуешь исправиться?

И вот ты, подменяя свою ДНК, вьешься вверх, а там, на альпийских лугах Академии, тебя встречают селекционные эдельвейсы из последней коллекции. И да, наверняка их путь в Академию занял годы – те же годы, что и у тебя, а может, и больше, – но ты-то этот путь не видела, ты видела их только наверху, как будто их туда привез вертолет. И самое смешное, что ты ловишь тот же взгляд на себе: на единственную в группе москвичку и платницу смотрят так, будто бы к порогу Академии тебя доставил личный «ягуар». А родители смотрят на тебя с надеждой, ведь бабушкины квартиранты съехали еще весной, как начался карантин, и маме срезали зарплату на треть, а садик у Моти стоит как самолет, и денег на следующий семестр у вас нет.

Так что ты отличница, которая бесит всех, ты – та самая девочка, которая вскидывает руку раньше, чем успевают задать вопрос, ты – заучка, которая шпарит по учебнику, не отступая в сторону ни на шаг, – а только шагов от тебя и ждут. И ты замечаешь, что такие, как ты, не нравятся, ведь нравятся не те, кто хочет нравиться, а те, кто не оставляет равнодушным, а кто ты? – ноль, место не то что пустое, место не-полное, место, которому не могут подобрать определение (помнишь, как в школьной постановке ты играла дерево за окном поезда?), поэтому и говорят: «Неплохо, неплохо, Женя», тут же переключаясь на других, которым дано быть плохими, хорошими, талантливыми или бездарями, какими угодно – только не «не». Но это еще ничего, ничего, когда ты «ничего», но тянешь на 90+, ведь хуже всего другие, те, заботливые, участливые, которые ставят 88 и говорят: «Постарайтесь, вы можете лучше», а в этом «можете» всегда сквозит «будь». Хуже всего те, кто видят в тебе одну лишь заготовку для лучшей версии, – те, с кем ты играешь в игру, где надо догадаться, что же ты такое, когда на лбу у тебя стоит:

недостаточно хороша

недотягиваешь

недостойна

недо

Ты стрела, которая замерла в воздухе, стрела, которая вроде как не убьет, не ранит и даже мимо не прилетит, – ведь она не летит, она обречена на обездвиженность. Ты – стрела, которой не суждено поразить цель. Но ты упрямишься, считая, что от цели тебя отделяет один шаг, забывая, что этот шаг распадется на половину, а половина на половину, и так до бесконечно ополовиненных половин, так что три балла до проходного, два балла до 90 распадаются на баллы и баллики, не оставляя тебе шанса пересечь финишную черту, но ты всё еще надеешься обойти правила, ведь тебе не нужно обходить всех – достаточно обойти одного, так что ты готовишь документы, встаешь в очередь, подлизываешься к начкуру, выжидая, когда же тот один вылетит.

И ты, конечно, можешь ему написать, что Ирина Михайловна готова принять его на консультацию и внеочередную пересдачу хвостов без комиссии. А можешь и не писать, ведь он всё равно вылетит, ведь это дело времени – того самого времени, которого у тебя нет, потому что ты уже знаешь, что путь к отчислению снова распадется на отрезки, пока не превратится в прямую, но ты не знаешь, что Никита Буянов найдет способ прекратить движение и стать стрелой, долетевшей до цели.

Никита Буянов трагически…

Никита Буянов трагически поступил в Академию.

Маска: молодая женщина

Ты одобряла брата, но убийство

Я совершил один. И упрекать

Электру невозможно.

Еврипид, «Орест»

– Ника, ответь, пожалуйста.

ника, ника, ника бескрылая, ника не улетит, пусть даже хочет, очень хочет улететь куда-нибудь, куда угодно – на балкон студии в центре Тбилиси пить саперави, отламывая кусочек горячей аджарской лодочки, на окраину Финки пополнять запасы лакрицы, Дима ее не выносит, мне же больше достанется, или в какую-нибудь хитрую Европу, например в Люксембург, чтобы сгонять еще и в Германию с Францией, запутавшись, где какой язык, потому что на границе говорят по-немецки, а формулы вежливости используют французские, интересно, что именно формулы вежливости, ведь прошлым летом я проездом бывала в Эстонии, и там молодые эстонцы русский не знают, зато матерятся только так, как у нас «факами» говорят уже, наверное. я помню, как мы пришли на центральный рынок прямо за вокзалом, а мясник с акцентом спросил, сколько нам ебануть, и улыбнулся еще так, приветливо, а я в ответ тоже улыбнулась и сказала, что ебануть можно немножко, грамм триста, это же на ужин (мясо, мясо, зачем я думаю о мясе, мамочки, стошнит, сейчас стошнит здесь же), я хотела с ним поболтать, но Димка тащил меня уже дальше на фудкорт вглубь рынка, рынка – так странно, что эти навороченные лофты с манго-шейками теперь называют рынками, а я ведь помню совсем другие, когда стоишь на картонке и меришь турецкие джинсы со стразами, а в просвет шторки видно других покупателей, и дядька напротив щурится и облизывает губы, а ты не прячешься, но думаешь со злорадством, что от мороза губы у него склеятся. даже в Москве «рынок» десять лет назад был Черкизоном, а теперь это Усачевский, где гранат по зернышку продают и зовут пробовать кухни стран мира, но ника не хочет пробовать кухни стран мира на рынке, ника хочет на рынки стран мира, но может поехать лишь в Стамбул – этот новый Сочи-2020, куда едут все те, кто, как и ника, не собирался проводить лето на курортах Черного моря

ника не улетит, как бы ни хотела улететь куда угодно подальше отсюда, как она придумала давно, еще в детстве, когда падала в обморок, притворялась, конечно, притворялась, подсмотрела в мультике, что так можно обратить на себя внимание, можно отвлечь, а можно и спрятаться, спрятаться от всего, от этого страшного, ведь нику всё еще мучит один и тот же сон, что она идет по дому, больше похожему на дворец, а вокруг разлито красное и она знает, что это кровь, но еще не знает чья, и ника зовет маму, зовет папу, но никто не отзывается, а двери закрыты, и она один на один с этим домом и страхом, что за ней никто не придет, как в том злом анекдоте, где сначала они пришли за евреями, потом за коммунистами, а меня из садика так никто и не забрал

нику не забрали из садика, нику приковали цепями к скале, так что ника не может двинуться с места, ника не может бежать, ника не может, не может, не может, не может, но ника должна, должна открыть глаза и сказать: да, это он, это мой брат никита, никита, никита, мой младший брат никита, который родился таким слабым, что не мог открыть глаза, прямо как я сейчас, и маме его не отдавали месяц, и он лежал там, в палате, весь утыканный трубками, а я смотрела и не верила, что он настоящий, потому что настоящие дети совсем не похожи на тех, которых показывали в телевизоре, таких пухлощеких пятимесячных новорожденных, потому что никто не покажет настоящего новорожденного – страшный, сморщенный комок, который фу, непонятно, а у мамы всё еще живот и я жду, когда же появится тот ребенок, который настоящий, как сейчас жду, когда мне покажут настоящего никиту. но это всегда и был настоящий никита, никита, никита, которого я помогала купать, а он смотрел на меня так, как никто и никогда больше не, как умеют смотреть только дети – совершенно абсолютно безгранично доверяя, так что ты, даже если и хочешь дернуть его за этот бесячий пальчик, ущипнуть, и уже тянешься, ведь папа папа папочка ушел из-за него, но натыкаешься на этот взгляд, и отводишь руку, и целуешь этот миленький маленький пальчичек, ведь вас всё равно трое, да, папа ушел, но пришел никита, и кто сказал, что теперь будет хуже, кто это сказал, сказала, сказала, конечно, это сказала она

папа остался там, где остался никита, где никиты больше нет, какая теперь разница, что с телом дальше, если дальше больше нет, как он смел, зная, что дальше нет, нет вида на надежду, надежда умирает, когда врач в белой комнате выдвигает полку холодильника, а там нетнетнетнет не надо пожалуйста не хочу не могу убрать вытереть санитайзером вот так лучше потрогать лицо вдохнуть запах спирта здоровья димы больницы морга нетнетнет не могу выйти отсюда куда угодно в курилку там курят если курят то живут ведь мертвые не курят, но здесь не курят, здесь морг, мамочки, всего четыре буквы, да в слове «четыре» букв больше, но почему так страшно, надо с этим что-то делать, надо переставить – гмо, хорошо, так, да, гмор, рогм, мгор – всё страшно, как ни переставляй, мамочки, мамочки, мамочка, за что нам это, как я скажу, а ты звонила уже три раза, не ответила, не могу сказать: мама, это никита, это наш с тобой никита, который выпал из окна, мама, выпал, выпил и выпал, покурил и выпал, понюхал и выпал, выпал, выпал, выпал, мамочка, не вышел, почему же ты, почему ни мне ни маме ни папе не, да потому что! с папой не разговариваете, папа ушел до того как ты мог назвать его папой, да мама не то что на кило, мама и на миллиметр его не подпускала, и с мамой папа почти не разговаривал, а мама с ним, так бывало и раньше, еще до твоего рождения, никита, знаешь, мама умеет играть в молчанку, лучше б кричала, лучше б ругалась, только не это, она и со мной так делала, когда я бросила танцы, а с папой постоянно, поэтому, никита, я была передайсвоемупапечто, почему была, я и осталась, ведь папа решает с похоронами всё, а мама не решает ничего, но будет говорить передайсвоемупапечто, не беру трубку, не хочу передавать, поэтому ты не позвонил мне, ведь я сама скинула такое злое голосовое таким злым голосом, как я умею, как я умею от мамы: никита, давай ты уже будешь решать свои проблемы с мамой сам, не маленький в конце концов, почему ты не берешь трубку, а она закатывает сцены мне, а ты ничего не ответил, обиделся, а я подумала, ну и поделом, не понимая, что в этот момент победили они победили буяновы, которые воюют не зная за что, а я переговорный пункт, как и положено во всякой войне, пусть и бессловной, меня захватывали первой, а я устала, поистаскалась, мне скоро тридцать, флаг растерял белизну, можете больше не кипятиться, флаг повержен как враг, а значит война, война забирает слабейших, и слабейшим был ты, никита, а следом я, и я хочу могу должна помнить, что ника богиня с крыльями, ника вот-вот полетит с катушек, но ника боится летать как никита, ника боится смотреть в окно, ника боится боится боится

– Ника, давай уже в машину. Я всё решил.

от папы пахнет папой шепчет всё пройдет это тоже утыкаюсь в грудь где сердце где татуировка с группой крови той же что у меня той же что у никиты той же что у никиты была была была как привыкнуть к тому что была а больше не будет и что думает папа раз кровь его течет теперь лишь во мне и ни в ком больше папа хотел сына я стала ему всем а никита не стал даже пасынком и папа только передай-своему-брату никогда не сыну никогда не никите только ему и повторял не-говори-что-от-меня лего робот скейт читалка плеер айфон планшет сказала маме что ролики от папы ролики у мамы закатились за шарики и так страшно катились катились катились вниз по лестнице как будто хотела чтоб вниз по лестнице катилась я катилась прочь катилась вон катись к отцу в свою Москву спрятаться от телефона с мамой папа спрятался в Москву спряталась за ним никита с мамой один очень очень очень любила

никита сбежал а я заботиться должна старшая сестра старшая не хотела жить вместе ведь дима дима мой дима специально говорила в общаге друзья тусовки девушки тиндер офлайн настоящее студенчество говорила я которая ни дня в общаге сосед наглец пялился в вырез не предложила переехать однушка своя в ипотеку папа внес половину остальное сама сама что-то могу я сама а мама говорит что я без него ничего не могу папа дает деньги папа всегда платил не знала когда стипендия папа пристроил на работу всё папапапапапа папа мне папа не никите

– Так, зайчонок, давай тебе что-нибудь возьмем. Кофе, шоколадку, булочку? Ты совсем уж цвета штукатурки.

цвета комнаты с белым потолком как он может после этой комнаты шоколадку в животе ругается с утра ничего только воду воду воду смыть запах комнаты без вида на хватит звонить мама ты же не плакать утешать жалеть ты и слов таких не мама ты только передайсвоемупапечто и Вероника Вероника Вероника поменяла имя в паспорте на нику но ты всегда только Вероника Вероника не слушается не встает в третью позицию бросает танцы не следит за братом поэтому над левой бровью шрамик больше нет никита упал одиннадцатый этаж нет шрамика ничего нет не будет больше хватит мне звонить!!!

– Обожглась? Так, не дергайся. Давай сюда стаканчик. Держи салфетку. Ничего, ничего, ну забрызгала и забрызгала, ерунда. Ну что ты, Никуля, ну-ну-ну… Зайчонок, что мы могли сделать? Вы и не жили вместе. Да и он взрослый парень, не мальчик. Мы за него не в ответе. Это его решение. Плохое решение. Но его. Имел право.

право право какое право у папы так говорить как будто он не Буянов а пятиюродный племянник бывшей жены брата тестя шурина троюродной свекрови не понимала почему папа с никитой так пока он сам не сказал что так лучше для всех тогда я поняла что для всех это для нее для ее шариков в роликах ведь почему-то папа всегда делал так как хотела она не хотела чтобы никита был с нами с папой со мной хотела чтобы он был с нами с мамой со мной или без меня

– Не накручивай себя только, слышишь? Как мать, честное слово. Стоит в голову что вбить, так спасу нет. Твой сегодня где? Опять в больнице? Ну и что, знаешь, вот не поумирают, если отпросится. Когда бабка твоя умерла, я вообще в другом городе был. Ничего, первым рейсом сорвался, а твой для тебя не почешется. Он тебя точно не обижает?.. Ладно-ладно, за тебя волнуюсь, еще домой заразу притащит… Сама такого выбрала.

выбрала диму

выбрал окно

– Ну кто так паркуется, а? К подъезду никак, Никуля. Здесь высажу, ладно? Нет, Ника, надо ехать, еще свидетельство делать. Как решу, сразу позвоню. Давай-ка, зайчонок, попей чаю, душ прими, поспи. Это поможет. И ты слышала его, да? Одежду с длинными рукавами надо. Договорились? Только держись. Раскисать нельзя, Никуля.

Папа уехал. Дима в больнице. Никиты нет.

Надо ей позвонить.

Папина инструкция:

надо держаться

надо не раскисать

Димина инструкция:

надо снять маску

перчатки

выбросить в урну у входа

оставить в прихожей ботинки и пальто

протереть ручку входной двери

выключатель в коридоре

открыть дверь в ванную локтем

мыть руки тридцать секунд

промыть кран

затем снова руки

и снова руки

и снова руки

и снова

Звонок.

Мамина инструкция:

надо взять трубку

надо взять

надо

сбросить.

ВЕРОНИКА! ПОЧЕМУ НЕ БЕРЕШЬ?

в метро, шумно очень

Ты была там?

да

Что теперь?

папа займется свидетельством

надо подобрать одежду, гроб и урну

Урну?

да, они разные, как гробы

Какую еще урну?

для кремирования

С КАКОЙ ЭТО СТАТИ????

в Москве всех кремируют

ПЛЕВАТЬ МНЕ КАК В ВАШЕЙ МОСКВЕ

он сам хотел, чтобы его кремировали

ХОТЕЛ?

да, мы это обсуждали

ТЫ ЧТО, С НИМ ЭТО ОБСУЖДАЛА?

Мама, ты могла бы стать прокурором. Как тебе только не надоедает играть в эту игру – возвращать слова и смотреть, как оппонент извивается, оправдываясь не за высказанное, а за услышанное?

мама можно я завтра пропущу танцы завтра пропустишь танцы я хочу посмотреть передачу хочешь посмотреть передачу да она в то же время мама но я очень хочу ты очень хочешь смотреть передачу утренняя звезда мама утренняя звезда утром я хочу передачу а не танцы только в воскресенье только в воскресенье раз в неделю мама раз в неделю не хочу завтра на танцы зачем ты ее заставляешь тебя никто не спрашивает отстань от ребенка не видишь не хочет она ты же только и делаешь там что ее шпыняешь и орешь Я ТОЛЬКО И ДЕЛАЮ ЧТО ОРУ? ну началось Агния со мной это не пройдет ника если не хочешь на танцы можешь не ходить слышишь папа разрешает а мама а что думает мама в этом доме всегда НАПЛЕВАТЬ!! могла бы уже привыкнуть Агния ну что ты опять устраиваешь ребенка зачем изводишь сколько можно ну хватит злиться никто тебя здесь не обижает мы все тебя любим иди ко мне РУКИ УБЕРИ

На этот раз ты права. Мы действительно обсуждали это.

мы оба хотели кремацию

Хотела ТЫ А он ПОВТОРЯЛ за тобой. ВСЕГДА!

Мама, я тоже умею в твою игру.

он повторял, или его повторяли?

Повторяли?

эй, никита, посмотри на меня, делай, как я, делай, делай, как я, только я делала всё, что хотела, а никита делал всё, что хотела ты, и если я просилась на английский (английский, а не танцы, мама!), это еще не значит, что никиту надо тащить на курсы с трех лет, с трех, мама, камон, о чем ты вообще думала, конечно, он не выносил английский и вообще иностранные все, и зачем только эти бесконечные клубы раннего развития, ведь когда он пошел в школу, это не помогло, помогло в учебе, но школа не про учебу, и он был этим заумным умником, которых не любят, а я защищала его от тех, кто не любил особенно, но сделала ли я этим лучше, не знаю, и да, мама, если я проскочила в Академию по конкурсу для детей начала девяностых, где полтора землекопа на место, это еще не значит, что никите в Академию НАДО, что НАДО готовиться к ней, но это же я получила PhD, это же я стала кандидатом наук, так что он не мог стать кандидатом на отчисление, это я сказала, что выбирать надо лучшее из доступного, а Академия всегда будет лучшим, а доступным было окно, и выходит, это я делала так, чтобы никита делал, а значит я теперь должна делать, как никита

мама, а чего ты хочешь?

крест? могилку? отпевание?

Пусть ГОСПОДЬ приглядывает за моим сыном.

раз не уследила я?

Не отправила. Стерла. С ней разговаривать – что лить санитайзер на расцарапанную руку. Яд вместо слов, кислота вместо крови. Как у Чужого. Мама и была мне чужой: в детстве я любила представлять, что меня ей подбросили. Я спрашивала об этом у папы, а он засмеялся и сказал, что можно подделать отцовство, но не материнство. Даже кровь ее – четвертая, отрицательная – никому из нас не подходила, ни с чем не сочеталась, как не смогла хоть с кем-то просочетаться мама, только лишь бракованным браком, которым она забраковала папу так, что он до сих пор считает, что ей должен, и даже в завещание включил не только Катю, меня, Никиту, но и её, хотя казалось бы, и я могу сейчас ей это бросить, плюнуть ядом, как делает она, но не стану, ведь так я стану ей, я уже становлюсь, и даже Дима говорит, что я бываю невыносима, а как объяснить, что, стоит мне разозлиться, как выносить себя мне невозможно, и я превращаюсь в кого-то другого, в ехидну, как будто в нашу с папой человеческую кровь впрыскивается материнский яд, и вот я становлюсь ей, извиваюсь, ищу жертву, ищу, кого бы укусить, и кусаю Диму, и единственный способ прекратить всё это – это увидеть себя глазами маленькой Ники и сказать: хватит, я не такая.

Никиту не будут отпевать. Не положено

Мама печатает

Мама печатает

Мама печатает

Знаешь, Вероника, на каких только похоронах мы с твоим папой не бывали. Такую шваль хоронили, что им на городском кладбище свою аллею сделали. И ничего. Всех отпевали. Никита уж точно НЕ ХУЖЕ! Так что передай СВОЕМУ ПАПЕ, что я на кремацию НЕ СОГЛАСНА

не хочешь сама ему это сказать

Не хочу.

Поезд прибывает в 21:17 на Казанский.

Платформу напишу.

Мама не в сети

Мама не в сети, мама не забрала меня из детского садика, так что я сижу одна в раздевалке, а воспитательница в очередной раз набирает телефон, и вот спустя час она заявляется, вцепляется мне в руку своими царапучими кровавыми ногтями, тащит к машине, а я роняю Микки Мауса, хочу поднять, но она как будто нарочно тянет вперед, выкручивая руку, а я вырываюсь, и вот она резко отпускает, так что я падаю на асфальт и кричу, что не хочу с ней ехать, а она просто берет, просто садится в машину и просто уезжает, а я остаюсь на асфальте и жду, когда же она вернется и будет просить прощения, ведь она обязательно вернется, ведь так не бывает на свете, но ее всё нет и нет и нет, и тут уже я начинаю плакать по-настоящему, а из садика выходит воспитательница с сумкой, ахает и уводит меня обратно, и вот мы с ней звоним сначала домой, а потом ищем телефон папы, а я так боюсь, что папа тоже не услышит и не придет, но папа услышал и папа пришел, ведь папа не мама

Дима в сети

Ник, ты чего не отвечаешь? ты как?

а ты как думаешь?

я могу что-то сделать?

нет

ты на меня злишься?

Не отвечаю.

Ник. мы же договаривались

у тебя дежурство, я понимаю

но?

но мне плохо

еще и она приедет

мозг вынет весь

может, в гостиницу ее все-таки?

нет

давай тогда я заберу ее с вокзала,

а сам у Кирилла заночую. сойдет?

да

люблю тебя

и я

Чат ниже с Никитой. Перехожу на страницу, уже забросанную соболезнованиями. Надо бы узнать, как блокируют мертвые души. Щелкаю по аудиозаписям и включаю последнюю: «…и жду, когда загорится красный на пешеходном, и никогда не шагаю – жалко водителей».[27]

Мне тринадцать, мама ставит в районном ДК выступление своих снегурочек-снежинок, поэтому велит отвести никиту на новогодний утренник, а я проспала будильник, а никита как всегда закопался в одежде, так что мы опаздываем и перебегаем на красный, а водитель орет на нас из окна, а я показываю ему фак, а никита спрашивает, что это такое, и мы приходим на этот дурацкий капустник на полчаса позже, так что непонятно, какие претензии у пожеванного волка к грязному снеговику или у грязного снеговика к пожеванному волку, а никита, серьезный никита в свои шесть лет на полном серьезе выдает, что это всё для детсадовцев, и требует сладкий подарок, а потом мы сидим в парке, он болтается на качелях, шарится в коробке, делит конфеты на меня, маму и себя, высчитывает, чтоб всё по справедливости, всё поровну, но маме достается больше всего «Ромашек». А я ему говорю, что пусть заберет мои конфеты, но только не рассказывает маме, как мы опаздывали и перебегали на красный, и что́ именно я показывала водителю, и это будет наш с ним маленький секрет, и никита говорит, что он любит секреты и он хочет рассказать по секрету, какие плохие слова ему передала Маша из пятого подъезда. И мне нравится, нравится быть такой классной сестрой, с которой делятся секретами, пусть даже нехитрыми, типа того, что Маша говорит «жопа», а не «попа», а никите очень надо знать, в чем же существенная разница, ведь никита такой, не отстанет, пока не докопается, и мы его даже проверяли на аутичный спектр, учительница подсказала, когда он Ницше в девять лет цитировать начал (у меня стащил читалку и давай «Заратустру» щелкать), но нет, никакого аутизма, просто так много-много-много думал, что додумался до такой жопы как выйти в окно в девятнадцать лет, а я, его классная сестра, даже не поняла, хотя весной, еще на первом локдауне, когда их погнали из общаги, а Дима застрял в больнице на карантине, никита остался у меня, и мы говорили, так много говорили о многом всём, даже о кремации, ведь кремировали всех от заразы подальше, и я сказала, что мне ок, гнить не хочу, а никита сказал, что ему тоже ок, вот только мама, наверное, будет недовольна, а я фыркнула, что он, конечно, переживет маму и какая уже разница, и это было полгода назад, и я могла бы понять, что он не собирается переживать маму, но я не поняла, ведь если бы я только поняла, я бы сказала, я бы много чего сказала, я бы доказала тебе, никита, как юрист доказала, что так нельзя, что это тоже убийство, тоже насилие, ну и что, что над собой, ведь это преступление, никита, и до двадцатого века неудавшихся самоубийц казнили, а завещание опротестовывали. Я бы сказала бы тебе всё это, сказала бы нормально, сказала бы, как должна сказать классная сестра, а ты бы сказал, что классно, что со мной о таком можно поговорить, ведь я классная, я не истерю, как все, и я бы даже классно пошутила, что я сама перестала ждать письмо в Хогвартс, но жду другой закрытый клуб, ведь мне вот-вот двадцать семь, хоть real feel и семь без двадцати, и хоть я выросла, но так никем не стала

Стягиваю свитер и джинсы, бросаю в стирку, встаю под душ. Вода переключается с ледяной на обжигающую, но я жду, жду, жду, всё жду, когда же это поможет и это пройдет, ведь так сказал папа, но это не проходит, значит, папа обманывал, ведь всё не стереть всё надсадное страшное настолько что я и сейчас готова упасть хотя меня никто не подхватит так что я ударюсь головой о кафель и разобью ее вдребезги вдребезги вдребезги как разбил свою голову он как разбил свою голову ты как ты мог это с собой как ты мог с нами со мной сделать сообщницей соучастницей убийцей

Агон: служить

Маска: безбородый

Сам знаешь, брат, и ярость их в толпе

Зажечь легко. И вот по наущенью

Оратора они на нас с ножом,

А там и дочь не пощадят, конечно…

Еврипид, «Ифигения в Авлиде»

Не успел я войти в кабинет, как Анжела захлопотала с порога:

– ВасильЕвгеньич, я вам там всё включила, только «Начать конференцию» кнопочка осталась. Чашечку поставила, но он еще горяченький, вы его сразу не пейте. А еще печеньку положила – это вам мама моя передала, сама пекла утром…

– Спасибо-спасибо, Анжела.

Захлопнул дверь, запер кабинет на ключ, стянул маску – и наконец-то сладко чихнул, несколько раз подряд. Не-вы-но-си-мо. Чихать и кашлять – такие скромные проявления человеческой жизнедеятельности стали делом запретным, интимным, фактически непристойным. Отныне чихнуть без маски в общественном месте приравнивается к публичному мочеиспусканию. Мы толком не успели разобраться с отношением к публичному кормлению младенцев, а теперь придется устраивать публичные дискуссии по публичному чиханию, хоть конференцию созывай «20-е годы XXI века: новые угрозы и вызовы в публичном пространстве».

В Академии дан приказ гонять безмасочников из числа студентов и преподавателей, так что приходится не просто соответствовать – подавать пример. Даже бороденку сбрить пришлось: главное, чтобы масочка сидела. Анжела говорит, помолодел лет на десять. Льстит, конечно. Однако и правда изменился: в коридорах не узнаю́т, не здороваются…

Хотя кто сейчас с кем здоровается? Ходим тенями вдоль стен, сами не разговариваем, других пугаем – как будто смерть уже среди нас и мы робеем звук подать, позабыв, что смерть не имеет к нам отношения: когда есть мы, нет ее, а когда есть она – нет нас. На лекции в этом месте я всегда шучу о доме и гноме, но чем моложе студенты, тем реже они понимают, о чем я, хотя студенты не молодеют, это старею я – старый гном со своими старыми шутками.

Шутки про мертвые души больше не шутки. «Лучше б хотел я, живой, как поденщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, нежели здесь, над бездушными мертвыми царствовать, мертвый…»[28] На лекциях особенно томительно. Сначала приходил в поточную аудиторию, думал, привычка сработает – всё будет проще настроиться. Оказалось, что нет, от привычки только хуже: сидишь один перед зияющей пустотой, как будто в эхокамере, и голос отпружинивает от стен, возвращается к тебе чужим, а перед тобой не люди – кружочки и квадратики, и это те же студенты, умом понимаешь, но всё же видишь композицию Кандинского глазами человека, привыкшего к «Утру в сосновом лесу». Из дома вести и того хуже; по весне хватило высиживаний, когда из квартиры месяцами не выбираешься, так что уже не различаешь: со студентами разговариваешь или сам с собой; так и последнего рассудка лишиться немудрено.

Потом молодые коллеги подсказали: задавайте вопросы, предлагайте писать варианты или приводить примеры в чат, дискутируйте, реагируйте на ответы – всё сподручнее, ребятам и самим мучительно перед экраном просто так сидеть. И правда, полегчало как-то. Такое время, что я молодых всё больше слушаю, чем учу.

А еще помогло, что веду из своего кабинета. Вот только запираться приходится, а то каждый раз кто-то рвется во время занятия, и даже Анжела, при всей своей прыти, не всегда успевает сдержать самых рьяных просителей.

Вот и сейчас. Стоило надеть наушники и ткнуть «Начать конференцию», как забарабанили в дверь, потом позвонили по внутренней связи. Я положил трубку сбоку от аппарата: нет меня, нет.

– В прошлый раз мы с вами остановились на категории агональности. Само слово восходит к греческому корню «агон» – борьба, состязание, как вы должны помнить с первого курса. «Эрис» и «филия» – раздор и любовь, вражда и союз – важнейшие элементы античной культуры, выстроенной на борьбе противоположностей. При этом агональность – не просто состязательность, а ее особая разновидность, предполагающая систему, набор правил и следование этим правилам. Игра во многом и определяет агонизм. Принцип агонистики универсален для античного мышления, он является частью мировоззрения античного человека. Как пишет Ксенофонт, в уже хорошо знакомой нам Спарте главным в воспитании граждан оказывалось так называемое научение соревновательной доблести. Обращаю ваше внимание именно на сочетание соревновательная доблесть: не отдельно. Политика, философия, образование, театр, суд, спорт – всё становилось полем соревнования, агона. При этом, как позже заметит Хейзинга, вводя в обиход еще один очень важный термин – «агональный инстинкт», соревнование ведется не с какой-то конкретной целью, а ради самого соревнования. То есть главным оказывается участие в лишенном жизненной необходимости процессе – процессе по сути бесконечном, работающем на внутреннем perpetuum mobile…

На чем?

– выскочило в чате.

– Ну-ка. Вспоминайте латынь, молодые люди. Все-таки второй курс!

Вечный двигатель?

– прилетело в ответ.

– Верно. Так или иначе, следы агональности мы видим и в социалистическом соревновании, например: догнать и перегнать, пятилетка в четыре года, стахановский подвиг – всё это соответствует агоническому духу, духу борьбы, состязательности. Какие еще примеры можете привести?

Холодная война?

– Да, но здесь важно уточнить, что именно холодная. Сама по себе война не является агонистикой по умолчанию. Агональный дух вносят в нее участники, которым важно не уничтожить соперника, а показать свое превосходство, кстати, даже моральное. Не просто победить, а оказаться лучше по значимому для обеих сторон критерию, будь то вооружение, тактика, а может, и героизм или даже гуманизм. «Сам погибай, а товарища выручай», например, – такой противник может проиграть войну, но выиграть в агоне, ведь победа может быть бесславной, а поражение героическим. Понимаете?

Еще конкурирующие ДАП так работают

Тут я растерялся.

– Как, простите?

Нейросети

Будто стало яснее! В дверь забарабанили громче. Да что там такое?

– ВасильЕвгеньич, очень надо! – Анжела подвывала в замочную скважину.

Извинился перед своими квадратиками, выключил видео и пошел отпирать дверь. В приемной стоял мужчина лет сорока в джинсах, потертой черной куртке и без всякой маски. Я хмыкнул так выразительно, как только выучился за тридцать лет деканства и сорок пять – преподавания.

– ВасильЕвгеньич, тут вот человек не может долго ждать. Это по поводу… – почему-то прошептала Анжела, поглядывая то на меня, то на него.

– Я понял.

– Андрей Игоревич Мухин, следователь, – он протянул руку.

Я по привычке потянулся в ответ, но Анжела тут же шикнула: нельзя! Он по-мальчишески ойкнул, убрал руку за спину и забормотал:

– Вы не подумайте, у меня антитела! Я весной еще переболел, три недели валялся.

Анжела вклинилась:

– Всё равно можете быть переносчиком! А ВасильЕвгеньич у нас в группе риска вообще-то, у него сердце!

Я поморщился.

– У всех сердце, Анжела. Андрей Игоревич, вы хотели что-то уточнить?

– Нам бы пообщаться. Да вы не волнуйтесь, процедура стандартная. Много времени я у вас не отниму.

– Да я уже знаю. Не первый раз таких гостей принимаем, к сожалению. – Я махнул рукой в сторону кабинета. – Чай, кофе?

– Нет, благодарю.

Вернулся за стол, прикрыл крышку ноутбука и сел. Отпил уже остывший Анжелин чай, пролил немного на блюдце, от чего размякло печенье – «печенька», как она говорит. Так и не смог отучить ее от этих ужасных слов: «вкусняшка», «печенька», «любимка». Скорее она меня переучит.

Мухин сел напротив и тронул качающего лапой кота. Это Анжела подарила мне «котейку», чтобы «счастье намурлыкал». Китч, конечно, но как ей об этом сказать?

– У вас день рождения? – Он кивнул на неприлично большую открытку «С юбилеем!» рядом с вазой на подоконнике.

– В пятницу был.

– Поздравляю, – и без перехода: – Я, собственно, насчет прыгунка.

– Прыгунка?

Он нахмурился.

– Простите. Буянов Никита Константинович, 2001 года рождения, студент философского факультета, второй курс. Сегодня ночью он…

Сколько раз я это слышал… Скрылся с места аварии. Устроил дебош. Напал на полицейского. Попался на митинге. Встал в одиночный пикет. Поджег дверь ФСБ. Вел канал с призывами к. Собирал дома бомбу…

– Выпрыгнул из окна общежития…

Всего лишь выпрыгнул из окна, но и этим не угодил Академии.

– Я так понял, что он сам, да?

– Разбираемся пока, но вроде поводов сомневаться нет. Записку оставил.

– Я в курсе, – поморщился, вспомнив утреннюю беседу с ректором.

– Да, вас винит и вашу учительницу… – Он заглянул в телефон. – Олевскую Ирину Михайловну.

На словах «ваша учительница» перед глазами возникла классная руководительница Антонина Васильевна, божий одуванчик, сухонькая женщина, которая прошла войну медсестрой до самого Берлина, но будто и не видела ни смерти, ни печали, ни страданий.

– Сессия, хвосты, стресс – всё стандартно. Ваша помощница мне уже выдала информацию по Буянову и Олевской, но, сами понимаете, для отчетности надо бы побеседовать. Олевская мне, конечно, нужна, психолог ваш и кто-то из студентов, близких к Буянову. Буду благодарен за содействие.

– Конечно-конечно. Вы обратитесь к Анжеле, она вам всех найдет.

– А вы сами что-то можете сказать по Буянову?

– Буянов… Буянов… Не припомню, к сожалению. Столько студентов повидал, что одним больше, одним меньше…

– Понимаю. – Он поднялся. – Что ж, в любом случае спасибо.

Я встал и протянул ему руку, он пожал в ответ и сразу охнул:

– Что ж мы так с вами нарушаем…

– У вас же антитела… Прыгунок, да? Много таких?

– По-разному, но с пандемией этой, да и по осени сезонно всегда больше становится. Погода плохая, срываются листья и люди, – он мрачно усмехнулся.

Мы попрощались. Я открыл ноутбук и снова включил видео. До конца пары осталось полчаса, так что материал пришлось ужимать, да еще и разговор со следователем сбил меня с толку, – поэтому я запинался, терял логическую нить и без конца чихал: наверняка в одном из букетов от не_приятелей запряталась лилия. Символ Непорочной Девы и королевской власти – иронично, что у меня на нее аллергия.

Закончил пару, вышел из конференции, допил уже совсем холодный чай. На дне чашки лежал кусочек вымокшего печенья: свинячу, как ребенок. Или старик.

Не вставая с кресла, подкатился к окну. Машина «Следственный комитет» демонстративно припарковалась перед главным входом, а вокруг кучковались редкие курильщики. Как будто обязательно вставать здесь, на виду у всех, как будто и без того мало пересудов…

Потянулся за открыткой, усыпанной прилипчивыми блестками. Внутри наверняка стихи без признака вкуса.

Для мужчины, спору нет,

Самый в семьдесят расцвет…

Для мужчины, может, и рассвет, а для деканов, ректоров и президентов – закат, так было бы вернее.

Сократа казнили на закате, отдав в жертву тем богам, что он якобы хулил.

Сократу было семьдесят.

Не просто так греки считали семидесятилетие пределом жизни.

Не просто так деканам, ректорам и судьям не велено переходить этот предел.

А что за ним? Куда попадают деканы, когда проходят деканскую жизнь до конца? На круг лукавых советчиков или в обитель соблюдающих долг?

После семидесяти они попадают в чистилище.

Сколько ни кокетничай, ни сбривай бороду, ни проходи воркшопы по созданию образовательных подкастов – ты лишь цепляешь молодильную маску с краткосрочным эффектом, под которой прячешь выходящего в тираж старика, что боится попасть в жизнь после.

Недавно Анжела мне показала картинку из интернета: «До н. э. – до начала эпидемии». Я ответил, что это неверное понимание истории: невозможно оценить эпохальность события в моменте – для этого нужно расстояние, ведь та же Вторая мировая или даже девяностые стали для нас сломом эпох куда в большей степени, чем какой-то вирус, которых и на моем веку хватило: чего стоила одна холера, когда во время летней практики я застрял на месяц в Керчи.

Анжела тогда ответила, что я слишком серьезно воспринимаю мем. «Мэм?», – я переспросил, а она засмеялась: «Не говорите “мэм” и “секс”, ВасильЕвгеньич, – это происходит у людей за». Сразу вспомнил матерящегося интеллигента у Довлатова. Имитировать возраст, как и класс, невозможно. Вася может проходить воркшопы, но какой в этом толк, если он даже не знает, что́ это такое, если он не умеет начинать и заканчивать лекции без чужой помощи, ведь Вася так безнадежно вырос в Василия Евгеньевича.

«Очень быстро, я ничего не понял», как там было в каком-то фильме, – я даже не вспомню, в каком, ведь все фильмы, книги, разговоры, лекции, новости слились в одно, так что я уже не отличаю мысли свои от мыслей присвоенных.

Как это случилось?

Вася поступил в аспирантуру своей же Академии и сразу начал преподавать. На Западе этого, кстати, не любят, обзывают некрасивым словом «инбридинг» – инцестом, по сути. Якобы из-за пагубной традиции мы замыкаемся в себе вместо того, чтобы проповедовать in partibus infidelium[29], поэтому и воспроизводим исключительно себе подобных.

Работать Вася пришел на правах младшенького – умника, отличника, но всё еще младшенького в семье. Досада брала не раз, когда гнали из профессорской столовой или на кафедре спрашивали Василия Евгеньевича, а коллеги отвечали, что таких не водится. Потом ахали: а, вы Ва-а-асеньку ищете! А Ва-а-асенька учился учить, учился не робеть по другую сторону парты, учился не пасовать перед наглецами, учился проверять источники, учился слушать студентов, учился не только замечать их ошибки, но и признавать свои, ведь знание и начинается с признания незнания. С годами Васенька смог сбросить студенческую кожу и нарастить новую, слой за слоем: старший, доцент, профессор, завкаф, замдекана, декан. Кожа всё утолщалась, пока Васенька не обратился в василиска – осколок прошлого, мифологему, утратившую власть и величие в атеистически-технологическом настоящем.

Из неопытного новичка Вася превратился в опытного, но неумелого пожилого человека. И вот Вася снова пасует перед молодыми, снова теряется, когда в онлайн-конференции не получается включить презентацию, снова робеет, когда слышит слова, значения которых не знает, – и это он, тот самый Вася, который, казалось бы, знает всё, и как-то раз из постыдного тщеславия сходил в телевизор сыграть в интеллектуальной викторине – и выиграл приличный призовой фонд, который истратил на alma mater, надо признать! Старый преподаватель вдруг оказался на положении студента – растерянного и вместе с тем стесняющегося просить о помощи. Утром на четырех, днем на двух, вечером на трех – вот так и ходим. Вместо костылей – Анжела, нянька в должности секретаря, да зонт, который всё больше трость. Еще год назад Вася ходил на работу пешком, а сейчас уже три остановки едет на автобусе.

Страшно, страшно, ведь старший брат, оставшийся в Свердловске, в семьдесят заполучил первый инсульт и инфаркт, так что потом как дитя учился всё делать заново, а сноха докладывала по телефону: голову держит! садится! кушает! опирается на ноги! разговаривает! ходит, Толик снова ходит! Еще бы Толик не ходил – сколько связей поднял, сколько денег влил в реабилитацию Вася, тот самый Вася, которому Толик в детстве так щедро отвешивал подзатыльники и даже руку однажды сломал – случайно, конечно, но все-таки Вася запомнил и обиду затаил, как и запомнил, что на свадьбе у Васи Толик спьяну лез к Надюше целоваться. Простил Толика только там, в больнице, когда увидел, что брат уже рукам воли не даст. Толик ушел в семьдесят четыре, ровно как ушел отец от второго инфаркта. Сердце у нас по мужской линии негодное.

А случись что со мной, кто позаботится? Володенька так и не сразу приехать сможет. Не на Анжелу же надеяться, право. Хотя душа добрая, бесхитростная, но временами очень уж она незамутненная, как будто не из гордумы, а из леса к нам вышла. Недавно заявила, что наскребла файлы по су́секам. Я сначала виду не подал, переспросил, а она повторила: cу́сики. Я тогда аккуратно так решил у нее вызнать, что же это за сусики такие. Анжела и выдала, что сусики – это рисинки для суши, поэтому и скрести их тяжело, если в соевый соус угодили. Вот так: мы всё киваем на Запад, а Восток уже здесь – в головах сидит. Даже преданность ее, признаться, носит восточный характер: будто я самурай, спасший деву из беды. Вот только будь я самураем, давно бы сделал харакири на рабочем месте.

Но Вася не самурай, Вася – декан. Вася стал деканом в тридцать девять лет, и не потому, что был самым достойным, а лишь потому, что был готов работать без зарплаты. Чтобы собрать утекающие кадры и не дать развалить факультет, оказалась нужна не крепкая рука, а цепкий язык. Вася сидел на телефоне часами, донимая своих же одногруппников, однокурсников, бывших младших коллег, выпускников – одной лишь просьбой: дайте денег, иначе нас больше не будет. За полгода удалось сколотить попечительский совет, и, пока Академия тлела в пожаре новых времен, философский факультет вовремя платил зарплаты, обновлял библиотечный фонд и делал ремонт в аудиториях. Это потом уже сформировали обще-университетский совет, но началось всё – с нас. Вася предложил телевизионную олимпиаду для абитуриентов, сделал Академию magna iterum[30], да только олимпиада, телевизор и Академия устарели, не говоря уж о самом Васе. Кто вспомнит о декане-новаторе, когда ему семьдесят, а ректору, бывшему однокурснику, шестьдесят девять, и над ними обоими зависли песочные часы, отмеряющие легитимность их полномочий.

Снимут ректора – снимут и декана. Снимут декана – снимут ли ректора?

«Бессменный руководитель философского факультета» – где-то так и сказали. Ах да, в «Умнейшему». Якубович, Масляков, Аникеев – одним миром мазаны. Вася же первым избавился от выборности деканской должности. Сначала было не до демократии, а потом уже все как-то и попривыкли. Был только один академик, кипиш поднимал, выборов всё требовал, так что пришлось попросить: контракт закончился, извините. До сих пор дает интервью о декане-волюнтаристе. Не понимает, что спас его волюнтарист, дал возможность спокойно писать свои монографии, ездить на свои конференции и вместе с другими вздыхать о своей загибающейся науке. Испустит дух – так, может, и памятник во дворе поставим.

Поставят. Я-то старше – раньше отойду.

Еще и милейшая Катерина Сергеевна, у которой я в свое время был научным руководителем, умудрилась воткнуть мне кинжал в спину открытым письмом в защиту студентки, намеревавшейся удрать к террористам. «Требуем проявить гуманизм!», видите ли. Погнал ее с кафедры. И прихвостней ее погнал, чтоб неповадно было. Вася мог быть гуманистом, но Василий Евгеньевич уже давно гуманитарий.

Гуманизм в республике = paideia[31], гуманизм в империи = philanthropia[32], как метко обозначил Геллий. Цицерон, помнится, называл гуманизмом образование знатных римлян по греческому образцу. Я же всегда полагал так: гуманизм выдумали, чтобы скрыть пустое место, где должна быть доброта. Гуманизм – это даже не misericordia[33], a одна лишь benevolentia[34]. Я-то, в сущности, никогда и не был добр. Одна лишь Надюша смогла во мне разглядеть доброту, моя Надюша, моя Fides[35], моя Agápē[36]. Остальным хватало и гуманизма.

«Академии нужны новые решения!», видите ли. Метила Катерина Сергеевна на мое место, заговор плела. Давно уже смену ищут-рыщут – модель декана поновее, помоложе, поэффективнее. Вася пришел работать в университет – а уйдет из корпорации; Академия застряла где-то на полпути между коммунизмом и капитализмом. Ничего, царство стало империей, империя – союзом, союз – федерацией, а третий Рим выстоял, как выстоит и наша Академия.

Я снова выглянул в окно: машина там же. А вон и памятник братьям – основателям Академии: греки подарили городу и нам лично. А какой памятник будет мне? Надпись на основательском: «Здесь был Вася»? Древнейшая традиция, между прочим, еще римляне оставляли свой след в истории таким варварским способом, каким бы дурным каламбуром это ни звучало.

А ведь когда-то Вася хотел стать космонавтом. Впрочем, каждый житель нашей необъятной, возмутительно нескончаемой страны немного космонавт. Даже взлетать необязательно, чтобы почувствовать себя punktum[37] посреди infinitum[38] – незначительной точкой, наличие или отсутствие которой ничего не меняет, точкой, которая ограничена пределами своего тела и находится в неограниченном пространстве, том самом пространстве, которое, подобно любой приличной Вселенной, рвется к расширению, не вдаваясь в рефлексию, нужно ей это или нет, ведь Вселенная живет своими законами и с недоумением оглядывается на попытки задним числом себя объяснить. И Вася стоит перед выбором: остаться точкой или расшириться самому, стать чем-то бо́льшим, может быть, даже rector magnificus[39], настоящей звездой этого необъятного небосклона, пусть рано или поздно Вася закончит как все astra, к которым рвутся per aspera[40] и аспирантуры, – белым карликом; если не сгорит раньше, где-то на подлете.

И вот Вася – звезда, Вася сияет, Вася прогнул мир под себя, но оказалось, что мир этого и не заметил, мир даже и не запомнил, так что останется только запись: «Здесь был Вася».

А был ли, собственно, Вася? Не всё ли равно Вселенной: punktum ты или astrum?

Каждый из нас считает себя звездой. Тщеславным Солнцем, вокруг которого и вращается галактика. Геродот высмеивал тех, кто полагал, что в центре Земли находится суша, в центре суши – Греция, а в центре Греции – Дельфы, но далеко ли мы ушли, если до сих пор ставим в центр мира себя?

Мы всегда протагонисты. Мы всегда боремся за себя. Вот только мир борется с нами.

Борется, например, сейчас, когда мы так поспешно-хвастливо оглашаем победу, уже зная наверняка, что враг не поражен, а лишь затаился подкопить сил и обрушиться заново на нас, уже размякших, разморенных, разнеженных мнимыми успехами, а он всего лишь изменит облик, структуру, штамм, надсмеявшись над любыми попытками одержать верх.

Всё просто: протагонисты – мы, разумная человеческая цивилизация, а антагонист – капля в море, но если это капля яда, то она может отравить всё море, накрыв его пленкой (пожалуйста, оставайтесь дома!), и под ней задохнется всё живое, а в новостях появится сообщение о «массовой гибели морских животных», из-за которой пошумят зоозащитники.

Нам же нужны – шумящие человекозащитники, защитники человека от человека. Ведь всё просто, когда протагонист – человек, но что, если человек был антагонистом ab ovo[41]? Что, если человек – не мера всех вещей, а досадная ошибка природы, мутация, вирус, что отыскал Ноев ковчег даже во время Девкалионова потопа? До н. э. – «до начала эпидемии». А что, если «до начала эпидемии человека»? А что, если человек и есть старейший коронавирус, передавшийся от животного – через что там: дубинку? труд? божье дыхание? А что, если Бог – не творец, а ученый, и он всего лишь заигрался в лаборатории, сотворив вирус человека, который оказалось не удержать в пробирке?

Животное заболело и превратилось в человека. А человек заразил весь мир.

Пока Эдип искал причину мора, мором был лишь сам Эдип.

Думал ли обо всём этом прыгунок?

Прыгунок – мутант, дитя той самой новой эры, которая начинается как будто только сейчас. Два десятилетия мы прожили в тени XX века, как сумчатые, продолжая вынашивать в своей тесной утробе век XXI, запугивая его страшилками прошлого, поучая не быть таким, как его родитель, и вот к двадцатым годам XXI века наш новорожденный окреп, получил право голоса – и наконец скинул цепи удушающей пуповины. Кого еще мы могли получить, кроме как напуганного, запутавшегося, озлобленного подростка, который только и может, что напоследок убить того, кто его породил?

Виновата ли в этом философия, польза которой не доказана, а вред очевиден, как сказал человек, в свое время посмевший закрыть наш факультет? Самый старый, самый престижный, но и самый мятежный. Мятежный дух – безусловная плата за то, что мы учим думать. Еще одна мутация, с которой надлежит расправиться, пока она не загубила Академию.

Вася не стал космонавтом Гагариным, но превратился в космонавта с дубинкой, который бьет своих, защищая… своих же?

Senatus bestia, senatores boni viri[42]. Dekanus bestia или dekanus bonum vir?

Снова чихнул, аж голова затрещала. Надо сказать Анжеле, чтобы выбросила уже эти букеты к чертовой матери.

Ладно, хватит тянуть. Пора приступать к делу, а то с ректором уже с утра наговорился…

– Надо предложить помощь от лица Академии, венок возложить обязательно, финансово поучаствовать, сам понимаешь. Нехорошо, Василий Евгеньич, передача эта, записка – откуда они ее вообще…

– Да я понимаю.

– Не понимаешь ты, Василий Евгеньич, – мне вот это всё сейчас вообще не надо. Нам реформу пытаются вкатить, подо мной и так кресло шатается, а тут еще твой факультет опять… Думай, как решать будешь, если в суд пойдут. А лучше подстели соломку.

– Как?

– Дадим заявление, что не просто приносим соболезнования, но и приняли меры…

– Какие меры?

– Там что написано: деканат и немка. Сыграем на опережение.

– У нас такая немка не работает, мы ее на прошлой неделе уволили? Сделаем так – поставим черную метку, Миш. Ей больше не преподавать.

– Так пусть сама уходит. Не справилась со стрессом, написала в сердцах заявление, а мы проявили понимание и не стали требовать отрабатывать семестр.

– А если не напишет?

– А если не напишет, то у нас по договору шестидневка с шестичасовым рабочим днем. Не явилась на работу, когда нет пар? Отсутствие более трех часов – пожалуйста, нарушение трудового договора.

– Миш, это уже софистика.

– Это закон, хоть и dura[43]. А тебе суровости, Василий Евгеньич, не хватает, устал за столько лет-то, на пенсию захотел…

– Так, значит, Михал Иваныч?

– А ты не обижайся. Думаешь, мне твоя пенсия нужна? Сначала тебя, потом меня, сам знаю. Так что от твоего гуманизма никому проку не будет. Защитишь себя – защитишь и меня. Защитишь меня – защитишь Академию.

Цицерон говорил: всё, что справедливо, полезно.

Цицерон говорил: всё, что в нравственном отношении прекрасно, справедливо.

Цицерон говорил: всё нравственно-прекрасное полезно.

Цицерон в грязной оборванной одежде бросался в ноги к Помпею, лишь бы избежать изгнания из Рима.

Даже Цицерон стал белым карликом – так с чего вдруг упираться Васе?

Или Вася хочет, как Сенека, испить цикуты, и уйти если не в расцвете, то хотя бы не на закате?

В начале был Логос – но что же будет в конце?

Когда меня призовет к себе Бог – если он в ожидании гибели еще не запрятался от своего сверхсоздания на самоизоляцию, понадеявшись пересидеть пару миллионов лет и выйти на волю, когда отбушует уже новая инфекция Homo Sapiens, – то спросит:

Кто был твоим первым?

Девочка, семнадцатилетняя девочка с первого курса.

Кто стал твоим последним?

Мальчик, девятнадцатилетний мальчик со второго курса.

А сколько их было в промежутке?

Я не считал, Господи.

Так почему же не считал ты, а отвечать ей?

И сказал мне ректор: уволь ее и спаси Академию, чтоб не свершился суд.

А как же мой суд?

Как поступит человек в пустыне с беззащитным путником, если у того найдется золото?

Как homo или как lupus?[44]

– Анжела, Олевскую отыщите мне. Срочно.

Снова чихнул.

Маска: вторая остриженная дева

Куда милее дом, богатый издавна:

Кто завладел богатством неожиданно —

Жесток с рабами, нетерпим и мелочен.

У нас не так, мы добрые хозяева.

Эсхил, «Агамемнон»

– Анжела, дорогая, Олевскую отыщите мне, будьте так добры.

Мой чихает опять. Говорила же: аллергия у него на лилии! Дарили бы чисто розы – нет, надо обязательно букет впендюрить, как будто так солиднее выглядит. Выкинуть бы этот букет с дарителем вместе.

Сколько их таких ходит с цветочками-шоколадками… Все от него чего-то хотят. И ладно б только с нашего факультета – ан нет, еще и с других шастают: ВасильЕвгеньич, помогите, ВасильЕвгеньич, порешайте. Нашли себе решалу. Знают, что у него к ректору дорожка короткая, вот и норовят срезать. А Мой ведь добрый: о каждом думает – о себе забывает.

Оно и понятно: семьи-то нет, некому с работы выдергивать. Жена умерла давно, причем как-то совсем нехорошо – тромб посреди ночи оторвался, что ли. Сын сразу после этого свалил в Чехию, там и остался преподавать. Наезжает редко, а как границы закрыли, так и вовсе носу не кажет, так что Мой внуков с прошлого лета не видал. Вот и выходит, что шефу Академия – роднее дома. Его бы воля, так бы здесь и сидел; это я его по вечерам гоняю.

На карантине без меня бы точно пропал. Я ж ему пока не показала, он даже доставку продуктов не мог себе заказать. И то через раз получается – то одно, то другое не выходит, хотя, казалось бы, чего там не уметь. Я маму когда учила смартфоном пользоваться, она за неделю освоилась, а тут безнадега совсем. Он еще и бесконтактную доставку не признаёт, обязательно с каждым курьером ручкаться выйдет, чаевые даст – негуманно людей по ерунде гонять и даже спасибо им за это не говорить, видите ли. Хорошо еще, что живу недалеко, вот и еду мамину в контейнерах таскала, и лекарства, а потом еще звонила-проверяла, как себя чувствует и всё ли съел. Я же знаю, что такое одинокий мужик за, разве ж он себе будет готовить? Он и так худенький, а еще и ест как воробушек.

Бабуля говорила, что человек несет годы на своих плечах, поэтому чем он старше, тем сильнее его опыт к земле жмет. А у Моего-то опыт какой! Одна эпидемия холеры чего стоит. Он про нее часто вспоминает. С женой ведь там, в Крыму, и познакомился, сюда ее привез из Феодосии, что ли. Любил он ее очень, чувствуется. Жаль, что не свезло вместе состариться.

А Мой даже не старый и не пожилой, а поживший. Повидавший, пострадавший, подумавший. Иногда хмурится, а губы двигаются без звука – спорит. С кем он там спорит – с собой ли, с ректором, с покойной, а может быть, и с сыном, неспроста же тот сбежал, – кто знает. Дома в своей трехкомнатной сталинке точно же спорит не про себя, а вслух.

Жаль мне его. Понимаю: где он и где я, – да только вижу, что в нем неладное что-то, как будто он себя разбирает на части и ищет, где же сломано. Или это я в нем ищу.

Раньше я работала помощницей городского депутата, вела его соцсети – вот тогда я чуть в край не поехала. Двадцать восемь личностей, заходить нужно в разное время из разных аккаунтов, писать комментарии – одинаковые, но не слишком, ругаться с настоящими комментаторами и со своими – но не чересчур, телефон носить с собой в туалет, в душ, не выключать звук на ночь, ведь в любой момент может позвонить ОН. А ОН человек такой, переменчивый что твой биткоин, поэтому в 10:00 у него все зайки и солнышки, а в 10:05 девки дуры, а мужики полудурки (то есть все-таки не такие дуры, как девки). Матом мог и по телефону, и лично – только в письмах лапочка: не дурак, понимал, что переписку слить можно. Мне шифр сразу передали: если просто имя, значит, доволен, если «дорогая», то накосячила где-то, а если «уважаемая», то всё, кабзда, на работе лучше не появляться.

А со мной у НЕГО история вышла особая. Под Новый год мы как-то корпоративили в ресторане, тетки наши все вырядились, начесы начесали, каблучищи нацепили. Жена ЕГО тоже пришла в платье серебряном в пайетках с шлейфом. Да только, как назло, в ресторане скатерти тоже постелили блестящие и в серебряных пайетках. И сидит она такая, будто скатертью обмоталась и ЕМУ на ухо пошипывает. Вот ОН надрался и пошел искать, куда бычить. Нашел, конечно. Никиту Скворцова, пиарщика нашего. Я ближе подошла, чтобы ЕГО утихомирить, а ОН тут и выдает:

– Я, говорит, только перед двумя прогибаюсь. Перед Самим и перед Скворцовым.

А главный-то у нас Скворцов и есть. Только Алексей, однофамилец.

– А я Скворцов.

И ОН как взял и на колени перед ним как бахнулся – хорошо еще, никто кроме меня не видел. Потом ОН весь вечер с этим Скворцовым братался, а с утра прознал, конечно, что никакой он не родственник. А я мало того, что свидетелем ЕГО падения как бы прохожу, так еще и не сказала ему вовремя про Никиту. Вот он и начал меня прессовать. Перед тем как мозг вынести, сортировал его по урночкам.

Я с собой таскала фляжку – сначала с валерьянкой, но та воняла больно, так что перешла на новопассит. Хотела уже дальше переходить на чего покрепче, хоть бальзам на травках, чтоб еще и язву подлечить, а то меня на нервах крутило-то нехило. Мама переживала, говорила, что я с лица совсем спала, аж скулы появились, а еще волосы с меня сыпались, как у Нюшки во время линьки. Ночами уснуть не могла, потом проснуться – так боялась пропустить звонок от НЕГО. А еще такая штука интересная, что жрать вообще не хотелось, потому что вкуса не было. Что ни жуешь, всё бумага. Опробовала ковидность до того, как это стало мейнстримом, ага. У меня так после короны горшок Нюши, мясо и пот одинаково воняют, так что маму заставляю себя нюхать перед выходом, а то ж уйду в кедах обоссанных и не пойму даже.

Мама тогда сунула мне телефон сына своей подруги, психолога. Сходила я один раз. Он мне совсем не понравился, прилизанный больно, волосок к волоску, будто у зеркала больше меня торчит, а я тогда как чертила выглядела, так что особенно обидно стало. А еще умный такой: сказал, что у меня руки трясутся, когда о НЕМ заговариваю. Но платить мне без работы кто стал бы? Мама – в детском садике воспитательница, ее окладом только коммуналку закрыть да полкредита мне за машину. Тем более ОН всё повторял, что с моей думалкой только на рынке рыбой торговать, что я уже и поверила – по полной меня отгазлайтил.

А потом я налажала по-крупному – от невыспанности, или запутанности, или запуганности, не знаю даже. Накосячила даже не на «многоуважаемую», а на целую «достопочтенную». Выложила пост на час раньше – до пресс-конференции, а не после. ОН так орал, что стёкла звенели, а я молчала, потому что отвечать ему в таком состоянии нельзя, и, видимо, стискивала зубы, а ему показалось, что я смеюсь. Тогда ОН швырнул в меня папку – нетяжелую и всего лишь в мою сторону. Конечно, в сторону, не в меня, не совсем же ОН поехавший, но папка угодила мне в глаз уголком. Не так уж и больно было, но неожиданно, вот я и завопила, а из коридора сразу вбежала его зам, которая очень уж на ЕГО место хотела. Она разоралась, сказала, что ОН порочит честь заведения и я сейчас пойду и выложу это в своих фейсбуках, а им всем разгребать. А я об этом и не думала тогда, честно, только страшно стало, что фейсбук у меня полудохлый с арабами во френдах и дикпиками в личке, а еще что глаз видит плохо и, значит, тяжело будет работать, – вот как перекочевряжило меня там.

Короче, эта тетка, дай ей бог здоровья, как-то за меня впряглась – может, и правда решила, что я стучать побегу, может, так ЕМУ насолить хотела или, наоборот, одолжение сделать, чтобы помнил, кто ЕГО выручил. Выплатили мне тройную зарплату и пристроили в Академию секретаршей к декану философского факультета Аникееву Василию Евгеньевичу.

Я как увидела своего нового, так сразу и умилилась. Он такой карманный интеллигентик: маленький, с бородкой клинышком, в очочках тоненьких. За все три года не то что голос не повысил – даже слова злого не сказал. Он ведь, наоборот, когда злится, начинает тише говорить, чтобы вслушиваться приходилось, манера у него такая, студенты особенно пугаются на экзаменах. Страшнее кошки зверя нет – не шутка совсем: если Нюшка мурчит, не значит, что не бросится.

Только сначала я всё думала, что шеф меня вот-вот погонит. А почему? Он прощался со мной: «Счастья вам, радости, здоровья!», – а я думала, то ли намекает, что мне пора, то ли просто издевается. Оказалось, нет, искренне желает. Я на второй неделе перепутала документы для ректора (!!!), а он так тихо-тихо сказал: «Анжела, вы бледноваты, может, плохо себя чувствуете? Домой не хотите?». Я думала: ну вот, приплыли, на выход. А на следующий день у меня на столе корзинка с конфетками и печеньками – «для активизации мозговой деятельности», так и сказал. Так оскорбил, что приятно сделал.

Тогда я и поняла, что началась моя новая жизнь. Рубанула каре, вылила из фляжки бальзам, даже на итальянский начала ходить, чтоб понимать, чего там Мой иногда бормочет. Мама надеялась, что я на курсах замуж сразу выйду, да куда там: такое ощущение, что итальянский с испанским идут учить одни разведенки. Мама-то думала, что раз назвала меня Анжелой (спасибо еще, не Анжеликой, блин!), то у меня и в личной жизни попрет. А пока что у нас сезон один «Анжела и депутат» да сезон два «Анжела и декан», а спин-офф «Анжела и психотерапевт» я скипнула. Ладно, есть вариант для мамы «Анжела и айтишник», но я как Петю вижу, так в голове сразу голос тетки из «Модного приговора»: «А кто у нас тут самое слабое звено?». И вообще он Рак, тот еще нытик, значит. Короче, подождет мама внуков – ей пока в детсаду мелочи хватает.

И всё было у нас ладненько, а потом на факультете ерунда случилась. Заходят как-то утром в понедельник студенты в корпус, а на входе надпись: «Аникеев скотина». Дальше – больше: в коридоре на всю стену «Аникеев зараза», рядом с библиотекой «Аникеев плагиаторщик», у столовой «Аникеев воровайка», а напротив деканата «Аникеев собачий сынок». Фотографий-то сколько было – жесть. Мой посмотрел на это, затребовал список отчисленных и сразу ткнул в единственную иностранную фамилию.

Оказалось, что студент из Турции не смог пересдать долг. Из общежития его выселили, но пропуск для прохода в Академию отключить еще не успели. Так что он оставил вещи у соседей, пришел с одной сумкой и поселился на факультете. Жил так неделю, инфраструктура-то у нас олл-инклюзив: мылся в спорткомплексе, ел в столовой, дрых на диване под лестницей, где камер нет. Но как-то проспал будильник и нарвался на уборщицу. Она решила, что это вор, отобрала сумку и выгнала парня из корпуса, даже не разобравшись, кто это. А он со своим пропуском с вечера снова пробрался на факультет, только уже с баллончиком краски, и устроил нам, как Мой говорит, перфоманс. Конечно, надо было в полицию его сдать, но наши с посольством связались и как-то всё утрясли. Вот только фотографии эти потом еще долго гуляли. А самое идиотское, что студент этот всё-всё выкладывал у себя в твиттере – и как на факультете жил, и как с уборщицей ругался. В итоге все знатоки, а мы дураки, следствие ведем.

Потом была еще такая история. Приезжал король с Ближнего Востока, все входы-выходы перекрыли, паспорта проверяли, телефоны отбирали. А посреди встречи вскочила девка и из лифона вытащила ленту «Women are people too». Хорошо еще, ее сразу вывели, раскричаться не успела – а то позора не оберешься. Ну и король еще человек деликатный, сделал вид, что английский и лифчиков не понимает. Телефонов там не было, так что заснять ничего не успели. А не заснято – не считается. Только оказалось, что девица в этот день пост в инстаграме выкладывала: «едет король, покажем ему, кто здесь королева».

Это еще ладно, шутейки. А вот потом настоящая неприятность случилась. Студентку нашу поймали, да не где-то, а на границе, да не просто на границе, а когда она пыталась перебраться на ПМЖ к своему парню, по совместительству вербовщику организации-которую-нельзя-называть. Одного этого хватило бы для скандала, но тут ведь и свои же подлили масла в огонь – давай ее защищать, писать в фейсбуке, петиции выкладывать, ходить на судебные разбирательства, как будто мало нам проблем. Как ни откроешь новости, там заголовки – «Раскол в Академии», «Академия террора», «Академический обмен». Надо Моего похвалить: прятаться не стал, отвечал на вопросы, интервью давал. Но притомила его эта история – он тогда и стал как-то скукоживаться.

Вот он мне и пожаловался, что откуда ж ему знать, кто там что собирается делать: не нянька он студентам своим. Я и сказала, что дело-то нехитрое, если каждый день проверять соцсети. Он сказал, это ж сколько людей надо, да еще и чтоб не болтали почем зря. А я сказала, что нужен один, но опытный. А он сказал, где ж такого опытного найти. А я сказала, что вообще-то занималась не совсем этим, но и этим тоже.

Он еще сомневался, можно ли так делать, а потом пришел с распечаткой и ткнул пальцем: читай, мол.

Блюстителю того училища и учителем

при достойной их и подобающей чести

даем нашим царским повелением силу,

еже бы им крепце наблюдати, дабы

от мудрствующих, всякого чина людей,

каковыя в вере противности и распри

и раздоры не являлися.

Право на надзор было прописано еще в «Привилегии Московской Академии» – документе об основании Академии, который висит у нас на главном входе.

Так у меня появилась подработка – и доплата, что приятно. Во-первых, я отслеживаю, что пишут о нашем факультете. Это как раз просто, одной программой находишь все упоминания за последние сутки – в новостях, постах, комментариях, телеграм-каналах. Тут главное скорость. А во-вторых, уже сложнее, тут почти предсказательством занимаешься, кто где напортачил, а кто к напортачиванию тенденцию-то поднавострил. Каждое утро я проверяю соцсети наших сотрудников и части студентов – неблагонадежных, конечно же, а то всех бы я и за неделю не проверила. Тут тоже дело сноровки. Идешь по списку: первой у нас сегодня завкаф французского языка.

Фейсбук: «10 лет дружбы с Иваном Красовым», афиша онлайн-конференции, комментарии к паре новостей – так, ерунда (пора встретиться, когда конференция, очно или нет), лайки чужим фотографиям. Иван Красов – коллега из другого вуза, всё в порядке.

«Одноклассники»: перепост церковного праздника (хоспади, да сколько их там?!), лайки к рецептам и паре фотографий с чужими внуками.

ВК: повтор афиши из ФБ.

Твиттер: стоит пометка, что нет, но лучше перепроверить. Нет, не появился.

Инстаграм: фотография кафедры с информацией о конференции. Сторис: пусто.

Я когда только пришла работать в Академию, то комплексовала, что здесь все такие интеллектуалы, а как начала смотреть их интеллектуальные соцсети, так раскомплексовалась сразу. Иногда глядишь: взрослая тетка на хорошей должности, остепененная по темам, которые мне даже не выговорить, – а в аккаунте дичь. Народные рецепты от рака, комментарии к новостям о Пугачевой, стыдные срачи, а с короной этой вообще у всех кукуха отъехала.

Кто соцсети проверяет, тот над «Классом народа» не смеется. Я еще когда у НЕГО начала этим заниматься, то и сама постить вообще что-то перестала, и маме всё заблокировала, кроме позорных «Одноклассников». Все ведь на виду – если за кем-то присматриваю я, значит, кто-то присматривает за мной. Даже Мой мог бы. Хотя нет, вряд ли. Я ему Zoom еле настроила, и так каждый раз приходится напоминать, чтобы выходил нормально, а то он один раз думал, что закончил, а всё это время видео включено было, и студенты потом мемов понаделали из того, как он на чай дует. Ну не любит он горячий, что ж теперь, пожилой человек все-таки. Выучил, что камеру отключать надо, – уже молодец.

Еще раз набираю Олевскую. Не отвечает. Я бы тоже не брала, наверное.

Открываю ее личное дело. Это, строго говоря, даже не незаконно: у нас в уставе прописано, что руководство имеет доступ ко всем данным, которые предоставляют сотрудники. А я не руководство, но где-то сбоку припеку все-таки стою. Серый координатор, так сказать.

Олевская Ирина Михайловна, 1985 г. р. Окончила Академию, затем поступила в аспирантуру к нам же. Стоит отметка о сдаче госэкзаменов, но защиты не было. Еще бы, во время учебы в аспирантуре она стала преподавать на полной ставке, а затем вышла на полторы: скорее всего, кто-то умер, а на нее, как на самую молодую, и повесили. Сведений о повышении нет. Работает без перерыва. В декрет не уходила. Семейное положение: прочерк. В графе «контакт» указана Олевская Анна Сергеевна.

Тоже одна, тоже живет с мамой. Полторы ставки – это сколько часов? Без степени, без рейтинговых публикаций (один учебник в соавторстве), без значимых проектов. Расходный материал. Держать ее никто не станет.

Пробиваю соцсети: да, помню такую. Ничего особенного: фейсбук и ВК, в которых по сто друзей и по паре упоминаний со стороны коллег. Твиттера нет, инстаграма тоже – хвастаться нечем. Зато есть что? ЖЖ, ого. Последняя запись трехлетней давности. Стихи, ничего себе.

Сор

В одной потемкинской деревушке

С краю стояла хата

Крыша у этой хаты поехала в край совсем.

Сора было так много,

Что черт в ней сам ногу сломит

Черт этот был на куличиках

И без царя в голове…

Для детей пишет, ясно. Я сама стихи не очень-то. У меня дедушка Есенина любил, вот на каждый день рождения и приходилось рассказывать: белая береза под моим окном принакрылась снегом точно серебром, вот это всё. До сих пор не понимаю, почему серебро белое, когда оно серое. Или в Москве тогда уже ногами срань мешали?

С Моим как-то об искусстве говорили. Он ведь по музеям-галереям любит ходить, даже сейчас хвастался, что на открытии выставки Уорхола был. А я как-то не понимаю это всё: банки с томатным супом, Мэрилин Монро. Вот Айвазовский или Шишкин лес – это да. Мой сказал, что у меня просто взгляд человека XIX века. Так приятно стало – а он ответил, что это не комплимент.

Отправляю Олевской сообщение уже в телегу, чтобы перезвонила. Тут же реагирует.

– Здравствуйте, я не брала, просто незнакомый номер…

– Да-да, понимаю. Ирина Михална, тут Василий Евгеньевич очень хотел бы вас видеть в ближайшее время. Вы в Академии?

– Я? Да… Нет… Неподалеку. В парке.

Смотрю на ее расписание: пара окончилась минут десять назад, а до парка идти все двадцать. Ну да ладно.

– Сможете подойти?

– Да-да, конечно.

Шагов в коридоре не жду. Нам в деканском холле на карантине постелили шикарный красный ковер с таким густым ворсом, что будто не идешь, а плывешь, покачиваясь, и шагов не слышно совсем. Мой хвастался, что в Кремле прям такие же. Он там орден какой-то получал, что ли. А еще он в Сколково философию власти депутатам читал. Наивный такой, я не могу: как будто ОН от этого лучше станет, ага, ему эта философия как собаке пятая колонна.

Стук в дверь. Заходит рыжая всклокоченная тетка в запотевших очках и маске, на руках перчатки – безумие, их никто почти не носит, хоть в правилах и написано. В правилах, как на заборе, много чего написано, но, как говорит Мой, строгость законов компенсируется их неисполнением.

– Василий Евгеньевич, тут Олевская пришла, пустить?

Проверяю у нее температуру. Это уже моя инициатива. Очень уж за него боязно: заставляю маску надевать, заказала увлажнитель воздуха в кабинет и домой тоже, раствор морской соли держу для него. У нас уже человек семь с факультета ушло, даже на похороны не звали – там ведь чуть ли не в цинковых гробах хоронят…

– Проходите.

И так все на нервах с этой короной, а тут еще мальчишка. Хочешь убиваться – да убивайся себе, пожалуйста, но людям-то зачем жизнь портить? Деканат ему виноват, видите ли. А зачет по физкультуре и экзамен по языку ему тоже деканат сдать должен был? Он стоял в списках на предварительное отчисление.

В соцсетях ничего особенного – пустой ФБ, твиттера нет, в ВК только музыка и репосты розыгрышей билетов на концерты какого-то галимого инди, в инстаграме редкие фотографии: море, селфи со студенческим на фоне Академии, вечерняя Москва.

Кто ж знал, что так получится?

В программе мониторинга СМИ выскочило новое оповещение – еще одна статья об Академии.

ПРЕДСМЕРТНОЕ ПИСЬМО ПОКОНЧИВШЕГО С СОБОЙ СТУДЕНТА АКАДЕМИИ ОПУБЛИКОВАНО В ТЕЛЕГРАМЕ

Телеграм-каналу «Звонок», известному публикацией закрытых университетских документов, достался эксклюзивный материал – та самая предсмертная записка погибшего студента Никиты Буянова, бывшего игрока телевизионной викторины «Умнейшему»:

В своей смерти я обвиняю

преподавательницу немецкого языка Олевскую Ирину Михайловну

деканат философского факультета Академии

Вы не даете вторых шансов

Entsсhuldigung, dass sie auf mich warten mussten.

Ich bin weg[45].

Олевская выходит из кабинета и аккуратно прикрывает за собой дверь. Под очками глаза опухшие. Колготки драные, в чем-то вымазанные – не на колени же она у Моего падала?

– Всего доброго.

Жаль ее, конечно.

Вот что у тебя случилось такого, козлина ты мелкая? Мама недолюбила? Девушка бросила? Армии испугался? Разве ж это повод портить жизнь хорошим людям?

Захожу проверить телегу «Звонка».

Вместо тысячи слов: как руководство Академии относится к своим студентам.

«Одним больше, одним меньше» – так прокомментировал самоубийство своего студента бессменный декан философского факультета Академии в разговоре со следователем. «Плохая погода, срываются листья и люди».

Хочется спросить: а не пора ли сорвать Аникеева?

Следом мем: Мой в маске стоит у окна, а внизу подпись – ЭТОМУ ВУЗУ НУЖЕН НОВЫЙ ГЕРОЙ.

– Да твою ж!..

Он что, звук не выключил?

Маска: бледный

Пророк я. А пророк не лжет.

Ни разу не вещал я в прорицалище —

Будь то о муже, женщине иль городе —

Без приказанья Зевса: он богам отец.

Эсхил, «Эвмениды»

– Денис Сергеевич?

Не отрывая взгляд от экрана, я поправил маску и взял ручку.

– Да. Давайте, я распишусь.

– Так сразу, без прелюдий?

Я поднял голову и увидел симпатичного мужика моих лет и совершенно неакадемического вида.

– Жалобы есть?

– Да полно, – он усмехнулся, обнажив неровные желтоватые зубы. Я машинально прошелся языком по брекетам: ради этого и страдаю.

Из айтишников, наверное. С этой пандемией здесь технарей уже больше преподавателей. Даже Сашу думал сюда позвать, если у них опять сокращения пойдут.

Вот уж кто-кто, а эти на чем только не сидят. У Саши в подписках видел канал, где один умелец показывает, как в себя ноотропы пачками закидывать.

Я указал на стул.

– На что жалуетесь? Бессонница? Тревожность? Фамилию подскажите, пожалуйста.

– Мухин Андрей Игоревич. Следователь. Можно просто Андрей. Жалуюсь на студентов ваших. Они из окон сигают, а нам разбираться.

Я положил ручку, выровнял ее с краем стола.

– Философский опять…

– Опять?

– Факультет такой. Думают много.

– Понимаю. Вы вот что скажите, у вас по Буянову что-то есть?

Я кивнул на компьютер.

– Нет. Я проверял. Карточки нет, не обращался.

– А без карточки не мог объявиться? Вы его не видели?

Мухин вытащил из папки фотографию темноволосого сероглазого парнишки в круглых очках – таких же, как у меня. Где-то я уже такие видел, как будто бы…

– Нет.

– Уверены?

Когда же это было? В четверг или в пятницу? Нет, в четверг была подкрутка, я уехал раньше. Выходит, в пятницу.

– Не могу ручаться, конечно. Может, в столовой или в коридоре где-то…

Да таких парнишек пруд пруди.

– А давно здесь вообще работаете?

Вроде как и недавно, да только 2020-й идет за сколько – пять, десять? Парфенов выпуск делать зае…

– Три года.

– А почему именно сюда пришли?

Потому что взяли. Потому что Евгений Аркадьевич, святая душа, замолвил словечко, когда меня выкинули. Потому что на частной практике человеку без имени, без наработанной клиентуры, без денег на кабинет – не протянуть. Сейчас, кстати, стало проще – по скайпу консультируют все. Хотя я в этом смысле консерватор (Саша дразнит, что не только в этом). Как преподаватели жалуются, что онлайн-занятия не заменяют очных, так и для меня терапия – это всё же таинство, пусть коллеги и обругают за такую ненаучную метафору. Таинство же не терпит плохой связи, запаздывающей реакции, мяукающих котов и плачущих детей на фоне. Таинство – про аскезу: два кресла, столик, бумажные салфетки – вот и всё, что требуется.

Ах да. Еще и человек, который приходит, чтобы поговорить и поделиться, а не допросить и вызнать.

– Это же Академия. Кто сюда не захочет?

– Угу, понимаю. А до этого вы где работали?

Можно даже опустить «где». А до этого – вы работали?

Даша, биполярка: на парах может бросаться на одногруппников и преподавателя, орать матом, швырять вещи в стену, во время экзамена выбежала из аудитории, выкинула паспорт и принялась пинать кулер; за этим ее и застал наш главный, меня вызвонил, сныкавшись от Даши в подсобке. Обошли весь первый этаж, обрыскали каждую урну, пока наконец не нашли паспорт в мужском (!) туалете. Защитилась, кстати, блестяще. Мне «Chivas» подогнала на выпуск.

Дима, синдром Туретта: танцует и поет, чтобы себя успокаивать. Придурки-однокурсники снимали на телефон, один идиот схватил Диму за талию, а Дима ему за это в морду вкатил. Дима боксер вообще-то, тоже понимание иметь надо.

Женя, смена пола: а вот здесь целая история была. У Жени так-то всё в порядке, хотя меня наш задрал своим «а вы точно проверяли?». Нормально у него всё было. Бы. Если б не призвали в армию. Там же все документы заново делаются. Раз мальчик, то мальчик, топай служить. А как Жене служить-то, если в общую душевую не зайти? Я и присоветовал клинику, чтобы месяц полежать для откоса. Уже и не помню, что мы там за диагноз ей сваяли. Мама Жени мне потом на карту двадцатку скинула. Вернул.

Таня, клиническая депрессия: апатия, суицидальные наклонности. Семья во Владивостоке, присмотреть некому. Госпитализировали в срочном порядке. Держали два месяца, пока мать не сподобилась приехать.

А сколько тех, кого я с крыши снимал? Одного не успел – пограничника в стадии обострения. В коме месяц провалялся, но откачали. Вот тогда и замок наконец нормальный на чердаке сделали, и на окнах стоперы поставили. Прыгунки вообще самые резкие, это же тебе не травиться или вены резать. Подготовки не надо. Взорвался, трах-бабах – и нет его. А по двести грамм взрывчатки отыщется в каждом, затриггерит – и всё.

Подвыгорел – до психосоматики: как будильник, так мигрень, как телефонный звонок, так аритмия. Что там опять, кто вскрывается, бросается, убивается? Чем дальше, тем больше преследовало ощущение, что дети еще и повторяют друг за другом, за взрослыми, за сериалами. Кошка из-за угла выпрыгнула – уже не сердце екает, а наступает паническая атака. За окном погано и вставать лень – уже не осенняя хандра, а депрессия. Отсмотрел за два дня сезон «Игры престолов» так, что больше не можешь, – не перехап, а эмоциональное выгорание. Мы в детстве играли в докторов, а теперь каждый играет в сам себе психолога, попутно забывая отличать игру воображения от реальности.

– Я работал в колледже.

– Оттуда ушли, чтобы сюда перейти, так?

Я не ушел – меня попросили, даже не позволив доработать учебный год.

– Не совсем. Я уволился, а сюда пришел уже к новому семестру.

– А чего уволились-то?

И я бы еще понял, будь это по делу. Допустим, из-за Владивостока – ладно, со стороны можно решить, что дочь действительно попала в преступную сеть столичной психиатрии: психолог в колледже ставит диагноз и направляет не в Каширку, а в платную клинику, откуда ребенка не хотят отпускать. А ничего, что первые два месяца оплатил колледж, а я выбил эти деньги из фонда взаимопомощи? Девочка уже видела себя со вскрытыми венами в ванной, и, кажется, ее останавливало лишь то, что в общежитии предусмотрен только душ. Хорошо еще, одногруппники ее ко мне довели. Все-таки репутацию я себе наработал приличную, ребята меня уважали.

Мать забрала Таню через два месяца домой, нагадила в отзывах о колледже, меня покрыла последними словами. Вот тогда я был готов уволиться – и морально, и финансово; подстелил соломку, чуял же, что прилетит. Но нет, пронесло. Мать в итоге удалила отзыв и письмо мне написала с извинениями.

И как-то я расслабился после этого, оброс жирком, взял кредит на учебу…

– Стрессовая работа. Там… дети все-таки, с четырнадцати лет. Очень много проблем.

– Понимаю. Решили отдохнуть, значит?

Я ничего не решал – ни тогда, ни сейчас.

За меня всё решил Ваня. Второкурсник Ваня, который заявился ко мне с разговорами о гендерной идентичности.

Опять же: допустим, после наших консультаций Ваня вернулся бы домой, совершил каминг-аут перед отцом-спецназовцем, а тот бы выбил из него «голубятню» вместе с зубами и признанием в том, какая же гнида могла сказать, что это – не конец света, и не стоит переживать из-за того, кем ты – возможно, пока что только возможно, в силу возраста, – являешься.

привет, папа, как дела?

нет, не женился еще.

почему? всё жду того самого человека.

человека, папа.

Но нет, дело было не так.

– Я пошел на переподготовку. Начал учиться, времени на работу становилось всё меньше – вот я и решил сначала получить образование, а потом перейти на более высокооплачиваемую должность в соответствии со своей новой квалификацией.

– И как, много у вас здесь работы?

Он даже ничего не записывал, просто трепался, ведь в кабинете тепло, а на улице припустил мерзкий позднесентябрьский ливень, а ему еще возвращаться на работу и строчить свой отчет. Ему скучно, мне скучно – чего бы не поболтать?

Посетители здесь редкость. Настолько редкость, что коробка бумажных салфеток, купленная еще два года назад, так и стоит закрытой. Стоит упреком, символом моей бесполезности. Сначала думал распаковать ее хоть для вида, но не стал. Будет пациент – будет и салфетка, а пока знай свое место, Денис Сергеевич. Место пустое и бессмысленное, место, где выдают справки о пригодности новоприбывшим сотрудникам, этим сверхчеловекам, которые не испытывают в тебе нужды.

– Не особо. В основном справки выписываю с допуском к работе.

– А что так? У вас же бесплатная консультация, верно?

Верно, но дураков ходить ко мне нет. Поначалу я думал – дело в достатке, ведь сюда поступают в том числе дети из таких семей, которым не нужен бесплатный психолог. Но что-то не сходилось: бюджетников-то – больше половины! Да какие бюджетники и платники здесь какие! Олимпиадники, медалисты, отличники – ребята, привыкшие быть лучшими из лучших. Такое место, как Академия, не может не ломать детей через колено.

Прошел месяц, два, три. Зарплата приходила исправно. В кабинет не приходил никто.

У меня складывалось впечатление, что платят мне лишь за выписывание справок, причем платят непропорционально затрачиваемым усилиям. Появились деньги на аренду кабинета, так что вечерами получалось вести частный прием. Работы стало меньше, денег больше – казалось бы, чего еще желать? Как это ни странно, но я желал.

– Да, оплачивается из бюджета Академии.

– И неужели никому не надо? Здесь же такая нагрузка, стресс… Вы не знаете, почему так?..

Два года назад разгадка сама ко мне подошла на выходе и попросила прикурить. Затем начала разговаривать по телефону. Преподавательница жаловалась заведующей кафедры на проблемного студента: они обсуждали, что студента не получается направить к местному психологу. Как я понял, студент отказывается от помощи не без повода, ведь психолог сольет все данные главврачу, а тот – непосредственно в деканат, информация попадет в личное дело студента, а это с большой вероятностью закроет ему дорогу в обещанное Академией светлое будущее.

На следующее утро я пришел к главврачу с прямым вопросом. Он не смутился:

– У нас при поступлении – неважно, учиться или работать, – дается согласие на обработку личных данных. Вы тоже такое подписывали, помните?

Я хмыкнул.

– Адрес, телефон и дата рождения – личные данные. Диагноз – конфиденциальная информация. Врачебная тайна вообще-то.

Он вздохнул и огладил бородку.

– Тайна… Академия выпускает будущую элиту. Никаких тайн об этих людях быть не может.

– Выходит, будущая элита – не люди?

– Более… лучшие люди.

– А если ваши более лучшие люди недотягивают, что тогда? С обрыва скидывать? В колледже я с ними хоть поговорить мог. А здесь?

– А здесь вам не колледж, Денис Сергеевич. Могли бы и порадоваться.

– С чего бы это?

– После вашего опыта определенно не стоило бы сокрушаться по поводу того, что к вам не приходят беседовать. А что вы так на меня смотрите? Вы подписывали разрешение на проверку данных. Конечно, я всё знаю.

Вот тогда я испугался. Я даже не спросил, что именно он знал, ведь защититься можно только молчанием, ведь каждое слово может быть использовано против вас, особенно когда это слово – в разговоре с несовершеннолетним.

Я не знал, что он знал.

Знал ли он, что Ваня завел дневник, в который вносил записи после каждого нашего сеанса?

Знал ли он, что я видел эти записи – и принял их за подростковый фанфик, не больше?

Знал ли он, что Ване стало мало написанного – и он захотел осуществленного?

Знал ли он, что Ване было пятнадцать лет, так что я честно посоветовал искать для осуществления ровесника, а лучше – подождать возраста согласия?

Знал ли он, что Ваня сказал, что подбросит свой дневник руководству, если я не?

Знал ли он, что я запаниковал настолько, что попытался отнять дневник силой, когда Ваня мне его показывал?

Знал ли он, что Ваня упал и расшиб нос, когда я его оттолкнул?

Знал ли он, что я сам вызвал врача в кабинет, хотя Ваня так испугался, что обещал никому ничего не говорить?

Знал ли он, что Ваня сказал, что упал, просто упал, но родители всё равно взбаламутились?

Знал ли он, что я сжег тот дневник?

Знал ли он, что, хотя я заблокировал Ваню во всех соцсетях, он до сих пор пишет мне с фейковых аккаунтов, – поэтому каждый раз, когда мне приходит уведомление о новом сообщении или комментарии, внутри что-то екает?

Невозможно отбиться в темноте, когда не знаешь, от чего именно отбиваться. Главврач это понимал.

– Я хочу, чтобы вы меня услышали, Денис Сергеевич. Здесь в вашу жизнь, в том числе интимную, никто не полезет. Это хорошее место. Теплое и непыльное, как вы могли заметить. Освободилось оно не просто так. Скажу откровенно: ваша предшественница заартачилась, пошла наперекор. Я вам даже больше скажу: кому именно – Аникееву Василию Евгеньичу, декану, другу ректора, между прочим. Поступил запрос данных по нашей террористке недоделанной, слышали же, наверное. Наша психологиня отказала. Тогда Аникеев сделал так, что от места отказали ей. Причем, я вам по секрету скажу, отказали не только у нас. Ни один столичный вуз ее теперь не примет, даже ваш колледж еще подумает. Теперь вы понимаете, Денис Сергеевич? Оно вам надо, чтобы к вам ходили?

…Мухин смотрел выжидающе.

– Так чего к вам не ходят-то?

– Учатся, вот и некогда им по психологам расхаживать…

– Понимаю.

Он встал, подошел к полке, взял Берна, пролистал и хмыкнул:

– Знаете, а у меня жена тоже типа психологией увлекается. Дизайн человека, слышали такое?

– Ну это не совсем…

– Да фигня это всё, вот если честно. Схемки эти ваши, типажи, сценарии. Человек – больно сложная штука, в рамки ваши не упихивается. Вот взять этого Буянова даже. Ну пришел бы он к вам, а вы что? Про то, как мама обижала, спрашивать бы стали? И что, помогло бы? Что с вами, что без вас – всё в окно бы вышел.

Он шлепнул книжку на стол.

– Распишитесь. Так, чистая формальность.

Он попрощался и ушел. А я остался смотреть на коробку с салфетками.

Сколько раз после того разговора я думал, что мог бы ответить главврачу.

Что на этой вашей Академии свет клином не сошелся. Что этому вашему декану не мешало бы ко мне на консультацию зайти вместе с ректором на пару. Что Академия ваша мне нахрен не упала. Что я получил клинического психолога и могу делом заниматься, а не зад протирать.

Я написал заявление там же, у него в кабинете. Он сказал подумать до утра. За ночь я высчитал, что на погашение кредита мне хватит года. Заявление забрал. Приходил вовремя, выписывал справки, отсиживал заседания, в рабочее время учился на дистанционных курсах, уходил вовремя, закрыл кредит, подкопил подушку безопасности, набрал частных консультаций.

И уволился?

И пошел делать зубы за пол-ляма.

Раньше я работал в колледже.

Раньше я работал.

Я так привык быть чистой формальностью, что, когда на прошлой неделе в конце рабочего дня вышел из кабинета и увидел в коридоре темноволосого паренька в очках, то, уже вставив ключ в замок, спросил, за справкой ли он, а когда он ответил, что нет, я запер кабинет и ушел, так и не поинтересовавшись, отчего этот молодой человек сидит один в пустом коридоре перед кабинетом психолога.

Я так привык быть чистой формальностью, что чистой формальностью для меня в этом здании стали все. Поэтому я не знаю, он ли это был. Не знаю.

В телефоне выскочило сообщение от Саши.

Допоздна сегодня? пойдем в кино, пока не закрыли?

Ага, заеду за тобой после Академии. У меня пустая запись

Раздался нетерпеливый стук, затем в кабинет занырнула копна темно-русых вьющихся волос, кое-как пережатых заколкой.

– К вам можно?

– Да-да, проходите.

Миниатюрная девушка – с зелеными глазами в пол-лица и маской в цвет глаз – держалась деловито.

– Вам справку?

– Что?

– Для работы?

– А… нет.

Девушка поправила маску и шмыгнула. Я понял.

– Присядете?

Примостилась на углу стула и сцепила кисти рук. Пальцы подрагивали.

– Вы пришли за консультацией, верно?

Кивнула.

– Вас как зовут? – И заговорил быстро-быстро, чтобы не дать передумать – ей и себе: – Вы можете назвать любое имя. Я не веду запись, а ваше лицо под маской, так что всё анонимно. Никто не узнает, что вы приходили. Я вам обещаю.

– Меня зовут… Елена.

– Что вас беспокоит, Елена?

Я отошел к окну и стянул маску. Она может прятаться, а я не должен.

– Вы знаете про мальчика, который выпал… вышел из окна?

– Да.

Она спустила маску с носа и прерывисто вздохнула.

– Я думаю, он это… он это… из-за меня, – голос сорвался, а длинные ресницы затрепетали.

Вот это уже похоже на работу.

Я открыл коробку с салфетками и поставил перед Еленой.

Агон: любить

Маска: девочка

Страдал я молча, хоть и горько было

Мне потерять тебя… и я ушел.

Но жребий твой теперь переменился,

И терпишь ты…

Еврипид, «Андромаха»

Я милого узна́ю по дыханию. Твой гайморит выдает тебя раньше, чем ты произносишь хоть слово. Дергаешь ручку двери. Затем стучишь.

– Кристина?

Сопишь под дверью еще пару мгновений, затем уходишь. Делаешь три шага (буквально три, мы считали) по коридору. Открываешь дверь в блок, затем в комнату, включаешь свет. Теперь ты за стеной, но если прислушаться, то можно различить каждое слово, каждый шорох, каждый всхрап, каждый стон. Я могла бы тебя позвать. Если бы захотела.

Когда я только заселилась в эту комнату, то сразу отрубилась, а проснулась от мужского голоса над моим ухом. Даже не сразу поняла, что это не в комнате, не в блоке, а через стенку: «Да, мам, всё хорошо, мам».

Зато вспомнила, что надо отписаться маме, как у меня дела. Впрочем, она и не спрашивала. Как-то раз я уехала в летний лагерь в глухую деревню, где связь ловила только на дереве. Забралась туда дня через три, думала, что включу и мне посыпятся сообщения – как у всех, а нет, мама даже не заметила, что я не звонила. Она не со зла, просто такая. Когда она уезжает в отпуск одна, это я заставляю ее писать «всё хорошо», «сегодня плавала», «ездила на экскурсию», «купила амулет на счастье».

Мама берет всё, что дают, и верит во всё, что предлагают. Она и с тетей Верой так познакомилась: та притащилась с буклетиками «не-хотите-поговорить-о-боге?», а маме лишь бы потрепаться, так что через полчаса они уже мужиков на кухне обсуждали, а я размалевывала фломастерами пестрые журналы с башенкой на обложке, где всегда спрашивали сложное типа «Мы живем последние дни?» или «Богатство – это счастье?», а мне не нравилось, что журнал пристает как училка на ОЖС, поэтому я лепила наклейки со Смешариками на знаки вопроса. Тетя Вера потом удачно так в Майами свалила через политубежище, теперь маму к себе зовет, да только моя всё знака свыше ждет. В моем детстве по квартире валялись книжки Блаватской, полное собрание «Диагностики кармы», жизнеописания ведуньи Анастасии, которую по обложкам я то и дело путала с Анжеликой, хотя названия подошли бы больше Роулинг: «Гарри Поттер и Пространство Любви», «Гарри Поттер и Энергия Рода», «Гарри Поттер и Звенящие Кедры России». Мама привила мне любовь к гороскопам (понедельник – неудачный день, опасайтесь денежных сделок!), отвела к хироманту (линия сердца пересекает линию ума, натура страстная, чувственная), купила крестик от сглаза. Утром в воскресенье мы ходили в церковь стоять под куполом и напитываться энергией от эгрегора, а вечером болели за лучшую ведьму в «Битве экстрасенсов». Сейчас же мама ударилась в славянские веды: собирает травы, носит длинные юбки, прыгает через костер на Ивана Купалу – чем бы мама ни тешилась, лишь бы квартиру не переписывала. Мама может, это стало бы очередным киношным эпизодом в ее бурной жизни. Она часто припоминает, как в юности поехала в Горький к подружке, которая училась в театральном, и там в коридоре ее схватил за руку режиссер юношеского кино, сказал, что нельзя такой красоте без дела пропадать, и потащил на пробы, а она вырвалась и убежала, потому что наслушалась от подружки, как после таких проб пробы негде ставить.

«А кто знает, что могло бы произойти», – с придыханием повторяет мама.

А произошло вот что: мама окончила техникум, увидела в газете объявление о кастинге в школу моделей, прошла отбор, стала манекенщицей, подалась на конкурс красоты и где-то на уровне «Мисс города» ее полет прервал один очень серьезный человек, подобрав маму замуж. Затем серьезного человека пристрелили на отдыхе в Греции с какой-то не очень серьезной девушкой, мама отписала всё, что у них было, потому что ее об этом настойчиво просили еще более серьезные люди, и оказалась с одним чемоданом на улице, а все бывшие друзья и подруги застеснялись ей помочь, мама пошла на рынок, торговала рыбой и жила в подсобке, вышла замуж за мужчину средней серьезности, который подарил ей салон красоты, но среднесерьезный мужчина променял маму на парикмахершу из маминого же салона и поставил ее управляющей, а мама немножко разозлилась – и сбрила ей брови, и опять ушла с одним чемоданом в никуда, точнее, обратно в бабушкину хрущевку работать парикмахером на дому, где мамин постоянный клиент и стал моим папой, но в силу своей несерьезности не женился, а сбежал, прихватив из гостиной музыкальный центр и тот самый чемодан.

Как-то мама показала мне свой любимый сериал «Нина» – так вот сама она на актрису там похожа не сильно, а ее история – очень даже. Хотя памятник ее первому мужику я видела на нашем кладбище, известном на всю страну тем, что у нас аж две аллеи героев: тех, что погибли в войне государственной, и тех, кто полег в трех бандитских войнах. На памятнике нарисован такой деловой мужик в пальтишке, при цепях и на фоне целого мерседеса.

Мама часто говорит, что у нас город красивых женщин и опасных мужчин. Сама-то хороша была, видела я фотки с конкурса красоты, а вот папа, судя по мне, подкачал. Если мама – Элен, то я – Наташа: недотянув по объемам, беру глубиной и живостью ума.

С умом мне повезло так-то. Мама сказала, что хоть я и не красавица, зато по нумерологии цифра у меня сильная, почти гениальная, так что добьюсь многого, может, даже замуж хорошо схожу. Я не стала напоминать маме, чем закончились ее хождения за мужьями, но сама решила, что сходить мне лучше всего в универ подальше отсюда. Хотя братишки и поубивались в массе своей еще до моего рождения, памятники им остались не только на кладбище – город стал памятником, осколком девяностых, хоть сейчас Лапенко зови. В маршрутке шансон и «Руки Вверх», на звонках темы из «Бригады» и «Бумера», а единственный в городе суши-бар не пережил и двух лет, превратившись в ресторан «Калина красная». Хотя у мамы кино получилось интересное, я чуяла, что мое окажется социалкой с номинацией на «Оскар».

Классе в седьмом я решила, что моей сильной нумерологии достаточно и школьных цифр мне не очень-то и нужно. Мама пропускала родительские собрания, в чатах не сидела, так что о моем решении не знала, пока классная руководительница не пришла к ней стричься и одновременно делиться мнением обо мне. Это было крайне опрометчиво – я, честно говоря, немного боялась, как бы мама и ей брови не подправила, но мама сказала, что ничего страшного: девять классов закончу и с ней вместе работать буду. Маму я, конечно, люблю, но не настолько, так что к учебе я вернулась. Участвовала в олимпиадах, перешла на свободное посещение и окончила школу экстерном.

Мама как узнала, что я в журналистки мечу, так разнервничалась сразу, сказала, что уезжать мне из нашего города надо, а то тут в единственной приличной газете еще в нулевых главредов постреляли, сначала одного, потом другого, а тот второй был маминым одноклассником и ему машину изрешетили так, что старуху на тротуаре задело, а мне с моей сильной цифрой еще захочется журналистику возрождать, а маме как-то беспокойно, так что если и поступать, то подальше куда-нибудь.

Я безо всякого притащила документы в приемную комиссию Академии – так там сразу вцепились, заявили, что олимпиадников берут вне конкурса. А я чего-то растерялась так, схватила оригиналы и говорю им: ой, знаете, а я вообще-то в Питер хотела, там атмосфера творческая, белые ночи, разводные мосты, каналы. Вышла в коридор – так меня догнали и говорят: да вы что, девушка, да разве от Академии отказываются, да Москва ничем не хуже Питера, хорошеет день ото дня, у нас иллюминации столько, что светлее этих ваших белых ночей! Мне как-то неудобно стало, что так уговаривают, я и согласилась. До сих пор неудобно, особенно перед некоторыми москвичами, которые столько лет и денег вбрасывают в Академию, – а тут я такая залетела, и сама не поняла как.

А ведь могла поступить в Питер. Тогда бы я не встретила тебя.

Мы стояли вместе в бесконечно расширяющейся очереди на заселение, где кто-то занимал и уходил в другие кабинеты, а кто-то кучковался и задруживался, а кто-то находил себе родственную мертвую душу и договаривался вместе селиться. Надо мной возвышалась девица в босоножках на платформе и в топе с таким вырезом, как будто заехала в общагу по пути из караоке, а ее такая же мама шептала, что вот тоже девочка одна стоит, договаривайся, а то мало ли с кем тебя поселят. Я воткнула наушники, но маму оказалось таким не пронять, всё сосватала: дочка моя, Лизонька, первый курс, философский, а у вас какой факультет, журфак, как перспективно, да. И мне опять стало как-то неудобно, вот и получилось, что заселялись мы с Лизой в одну комнату.

Я поднялась на одиннадцатый этаж и увидела тебя в коридоре: ты сидел на корточках перед дверью в соседний блок и, держа в одной руке очки со сломанной дужкой, как пенсне, второй ощупывал пол.

– Помочь?

– Болтик потерялся.

Я тогда подумала, что у тебя голос секси такой, с хрипотцой, а потом оказалось, что ты простыл и голос у тебя самый обыкновенный, но я всё равно запомнила, что классный.

Я наклонилась, порыскала и увидела болт в просвете между полом и дверью.

– Ключ давай.

– Что?

– Ну не тупи, давай мне ключ, вон же.

Открыла дверь и протянула болт тебе, но, увидев, как ты возишься слепым котенком, схватила очки и починила сама – за годы без постоянного мужика в квартире, кажется, я и кран научилась пересобирать с закрытыми глазами.

– Спасибо. – Ты надел очки, перестал щуриться, и твои голубые глаза сразу уменьшились и как будто посерели, но ты улыбнулся так хорошо, что захотелось еще чем-то помочь. – Теперь я тебя вижу.

– А до этого я была говорящим пятном?

– Типа того. У меня –8, представляешь.

– Ого. Ладно. – Я кивнула на свой блок. – Я к себе, а ты больше не ломайся.

– Хорошо. Меня Никита, кстати, зовут.

Ты протянул мне руку, как никогда не делали парни в моем городе, и пожал осторожно, будто боялся сломать.

Я зашла в свою комнату, увидела желтые обои, выкрашенные в несколько слоев, занозистый паркет, пыльные синие тряпки на окнах, кровати, которые больше похожи на боковушки в плацкарте, и сразу подумала, что мне придется найти себе неважно какой серьезности москвича, лишь бы отсюда свалить.

Лиза с мамой пошли закупаться продуктами, звали и меня с собой, но я умаялась и легла отдохнуть. Уснула, а разбудил меня твой голос над ухом – вернее, через стенку, но звучал он именно так. Потом Лиза вернулась, а ее мама уехала домой. Добираться на машине до их города часа два, так что Лизка постоянно сваливала на выходные. Ночью же мы проснулись оттого, что плывем и вещи наши плывут, а в дверь барабанят: девочки, потоп! Нам велели ждать сантехника, но и самим вычерпывать воду, а у нас одно ведерко Лизино да корзина мусорная – плотная, но пропускает. Пришел дежурный сантехник; конечно же, в стельку. Сказал, что сосудысощаются, так что лить в нашу раковину нельзя, и я забарабанила в твою дверь, а ты выполз в трусах с Человеком-пауком и пустил в свой блок, нашел у себя в ванной тазик и стал нам помогать, а потом пришла тетка с этажа и велела писать объяснительную, по какой такой причине мы затопили себя и десять этажей под нами, но через две минуты выдала – хорошо, что мы первокурсники, не скандальные и вообще девочки. И всю ночь мы вычерпывали воду, а к пяти утра из дома приехал уже трезвый сантехник и смог перекрыть стояк. И еще три дня мы ходили в твой блок в туалет, мыться, набирать воду. Оставались у тебя на чай – Лиза не засиживалась допоздна, а я еще как, ведь ты козерог, как и я, только я ранний, почти стрелец, огненный, а ты уже зрелый, земной, и вообще я так решила, что у нас много общего, даже родители твои когда-то жили в моем городе – и очень правильно сделали, что свалили, ведь ты совсем не походил на парней из моего города: не пил пиво, не покупал вонючую рыбу, не матерился и даже Алешу одергивал при мне, ведь ты, Алеша, не очень-то стесняешься в выражениях, ты вообще мало в чем стесняешься, должна заметить, а я так и не поняла, нравится мне это или нет.

На тебя я наткнулась в коридоре вашего блока, когда выходила из душа в халате и с полотенцем на башке. Ты дергал то ключ, то ручку в комнату, но дверь не поддавалась, а ты как будто этого не замечал и ломился, пока я не сказала, что Никита в наушниках не слышит, а я ему напишу. Ты сразу решил, что я девушка Никиты, но это не мешало тебе на меня смотреть так, как смотрели в моем городе мужики, сначала только на маму, а потом еще и на меня, а мне от этих взглядов всегда хотелось прятать себя и прятать маму, хотя ей это внимание только в кайф, и из-за нее мне какой-то внутренней мамой это тоже нравилось, и она мне всё подыскивала парня из этих душных сыновей подружек и повторяла, что ничего страшного, если в подоле принесу – поднимем, ее же мать в одиночку подняла и вон Даша, одноклассница моя, аттестат с животом получала в придачу, вот только мне эти мамины сценарии румынского арт-хауса как-то совсем не улыбались.

И я так же приходила пить чай уже к вам обоим, ведь тебе, Алеша, мама закатала с собой банок двадцать, и мы только их и ели первую неделю, еще шутили, что кормишь голодающее Поволжье, а потом мы купили холодильник на два блока и поставили у вас. Вы не запирали двери, так что я заглядывала, когда дома был только ты, Никита, или только ты, Алеша, но чаще всего я заходила, когда вы были оба, ведь так становилось понятно каждому из вас, что второму я нравлюсь ничуть не меньше, и это, конечно, шло несколько вразрез с моими и немножко мамиными планами найти москвича, но и общага уже не казалось такой уж противной, особенно когда нам все-таки включили воду и переложили разбухший паркет. И я видела, что стоит мне зайти к вам в комнату без всякого стука, как вы оба начинаете суетиться, хоть и по-разному, и ты, Никита, пытался быть заботливым: наливал чай, выкладывал варенье, расспрашивал об учебе. А ты, Алеша, хоть и напрягался, но изображал крутого парня, которому всё равно, только подстебывал меня и Никиту, крутил постоянно кубик Рубика и время от времени даже не делал, а так, едва ронял какие-то недокомплименты, но я всегда их запоминала, и запомнила, как ты сказал, что Луна – не попса, нормальная музыка и девушка красивая, а я на нее похожа. А ты, Никита, как всегда, прикопался и провел целый ресёч: отслушал все альбомы, отсмотрел клипы и заявил, что ностальгировать по 90-м и эстетизировать абьюзивные отношения в конце 10-х это моветон, и вообще, как-то у нее всё неглубокомысленно, а я обиделась, потому что решила, что ты это про меня, но, как показала жизнь, ты был прав, и не очень-то я про глубокомыслие оказалась.

Лизка говорила, что вы оба ничего, конечно, но она бы выбрала тебя, Алеша, потому что есть в тебе это, а вот ты, Никита, чуток блаженный (вы вообще на своем философском поехавшем по-человечески разговариваете?). Мы еще обсуждали, что у мужиков есть комплекс Мадонны и Блудницы, а у женщин тогда должен быть какой-то свой, к примеру, Адама и Иисуса, но так и до Майами дошутиться можно, пусть уж будет синдром Есипенко-Буянова, хотя это вообще на болезнь похоже. Но вы и правда совсем разные: в тебе, Никита, есть класс, порода – не люблю это слово, собачье такое, но если про собак, то ты, скажем, далматинец, как будто в костюмчике сразу родился, а вот на тебе, Алеша, костюм как седло, потому что ты такой, знаешь, двортерьер лохматый, но не из тех, кто с поджатым хвостом по мусоркам шарится, а из тех, кто в знойный день на нашем Итальянском пляже залезает в цветущую Волгу, выходит и отряхивается, так что зеленые брызги во все стороны летят, оглядывает отдыхающих, находит жертву и забирает из рук всё, что захочет, а тебе и не жалко совсем. И если породу покупают для понта, то дворового из приюта берут для себя, пусть он и будет удирать с каждой прогулки.

Но всё это треп, и выбирать я не собиралась, потому что мне просто нравилось нравиться, нравиться так, слегка, чтобы за меня были готовы немножечко пострадать: отдать свою еду, вешать полки, таскать из библиотеки книжки, ходить в аптеку за таблетками от головы. И не так уж нравилось нравиться, когда готовы страдать всерьез.

На восемнадцать вы сделали мне типа общий подарок – подписку на спотифай и билеты на концерт Луны, но я сразу поняла, кто что выбирал, потому что ты, Никита задрал повторять, что пиратство – цивилизационный атавизм. Это всё твоя сестра с диссером по авторскому праву мозг прокопипастила, вот ты и нам с Алешей не давал покоя, так что даже сериалы мы смотрели только по твоим подпискам. Мы потусили двумя комнатами и девчонками из моей группы, а в одиннадцать надо было расходиться, так что мы все вместе пошли на проходную, чтобы выпустить гостей из общаги и забрать свои пропуска, а потом ты, Алеша, остался на выходе болтать с моей старостой Аней, а мы с тобой, Никита, вернулись, и мы ехали в лифте, и стояли рядом, и ты как будто случайно прикоснулся к моей руке едва-едва, и лифт тащился наверх еле-еле, и сердце стучало часто-часто, а потом мы приехали, и ты просто ушел к себе, а я еще полночи не могла уснуть и думала, что надо позвать тебя с собой на этот концерт, хотя ты даже за руку меня не взял.

Но потом случился Новый год. Я, Лиза и Алеша остались в общаге, а ты уехал домой.

Когда мы с Лизкой собирались, пришла Таня за феном и сказала, что у нее на тебя, Алеша, планы, а меня так и цепануло, поэтому я сняла майку и осталась в пиджаке на голое тело, ну не совсем на голое – на кружевной бралетт, а потом еще взяла у Лизки глиттер и нарисовала им дорожку от шеи до самого выреза. У нас собралась большая компания первокуров, и было вино из коробки с краником, и был коньяк, и был ром, и я сказала, что размешивать хороший ром колой за тридцать рублей – это преступление, поэтому размешала ром коньяком за триста, и все всё мешали, ведь мы же в первый раз остались без всякого присмотра, только ты, Алеша, ничего не мешал и пил чистый сок из-за своего гайморита. А потом я позвонила маме в одиннадцать, чтобы поздравить, и оказалось, что тетя Лида заболела, поэтому мама не пошла к ней в гости и осталась на Новый год одна, а я сидела в коридоре на полу и кусала губы, чтобы не плакать, потому что выходило так, что я маму бросила, раз уехала, и бросила, раз не приехала. Ты нашел меня, спросил, что случилось, я рассказала, а ты сел рядом со мной, обнял и сказал, что маму жалко, конечно, но я-то ни в чем не виновата, и вообще скоро каникулы, отпразднуем с ней китайский Новый год (напророчил, блин!). А потом мы уже все вместе в комнате пробовали… всякое, и кажется, ты говорил, что мне уже хватит, но я только отмахивалась, а потом вдруг темнота – и я ничего не помню, но проснулась я днем 1 января мокрая, как крыса, в пиджаке и под кучей одеял, а Лиза сказала, что я, конечно, вчера же-е-есть, но волноваться не надо, потому что Алеша почти сразу меня увел. Сказала и сама ушла курить на улицу, а я выхлебала бутылку воды, которая у кровати стояла, и пошла в ванную, а там дверь выбита и бралетт мой на полотенцесушителе совсем поблядушно висит, вот мне и похерело резко, но тут пришел ты и всё объяснил. Что мне стало плохо, что я полезла в душ в одежде, но, видимо, все-таки в процессе начала раздеваться, а потом долго не выходила и не отвечала, а вода всё лилась и лилась, поэтому пришлось выбить дверь в ванную, чтобы меня вытащить и уложить уже наконец. А еще у тебя была замотана рука, и я спрашивала, что это, а ты сначала не отвечал, а потом раскололся, что ночью снова была авария, отрубили горячую воду, так что, когда ты меня вытащил из ванной, озноб уже бил до судорог и у меня сводило челюсти, а ты запаниковал, испугался, что прокушу себе язык, и вместо того, чтобы засунуть мне в рот тряпку, книжку, тетрадку – да что угодно, блин! – ты просунул свою ладонь, и, конечно, я тебя укусила.

Я не знала, как спросить, но ты сам сказал, что грел меня через одеяло и вообще-то ты не мудак какой-то. А потом при мне Паша спросил, что у тебя с рукой. Покусала собака, сказал ты. Сука, засмеялся он. А ты бросился.

И когда ты, Никита, вернулся, то сразу понял, что всё поменялось. И уже после сессии мы опять смотрели Гарри Поттера, потому что ты, Алеша, почему-то отказался продолжать с Твин Пиксом после второго сезона, и я сидела на кровати между вами, а ты сначала потянулся, а потом опустил руку позади меня, как будто обнял – не меня, а подушку, но выходило так, что обнял как будто бы меня, а я села очень прямо, а ты очень прямо посмотрел мне в глаза, и я встала типа чай сделать, а потом села на пол, типа спина у меня устала, а ты, Алеша, встал и вышел, и дверью еще так тюкнул основательно, ты вообще парень основательный и с дверями не церемонишься, как я поняла, и вот мы остались с тобой, Никита, но ты только поморщился и ни о чем не спросил, хотя мог бы, я бы всё рассказала, честно, ведь рассказали же мы с тобой Алеше, как выгребали воду мусорной корзиной, ведь это была наша с тобой шутка, так почему же не могло стать шуткой, что пьяная я прокусила Алеше руку?

И мне вот совсем не понравилось, что у нас какой-то кривой фрилав начинается, так что я пыталась откатить всё взад, когда уехала домой после сессии и переписывалась с тобой, Никита, и не отвечала тебе, Алеша, но начался семестр – и я вернулась, а ты, Алеша, видимо, решил меня наказать и ушел в игнор: не пускал меня в комнату, выходил, когда я была в гостях, а ты, Никита, конечно, всё замечал и пытался сгладить, как ты это умеешь, но атмосфера повисла какая-то нездоровая, и я начала доставать и тебя тоже, спрашивала про Алешу, а ты сначала не отвечал, а потом как-то раз сказал, что ты в этих делах не помощник, и нечего из тебя конфидента делать, так что мне потом опять гуглить пришлось.

Но ты, Алеша, всё еще смотрел мои сторис, так что я пилила в инсту фотки, песни из спотифая со смыслом и даже выложила черно-белое селфи в пиджаке на тот самый новогодний бралетт, а подписала строчкой из Луны, чтоб уж пальнуть так пальнуть:

Прости меня, мой мальчик, за эту бесчеловечность,

А я прощу, что ты слеп, но ты мне больше не нужен…[46]

Ты всё равно ничего не написал и лайк не поставил, хотя других лайкал, я проверяла, так что я обозлилась и на себя, и на тебя, удалила эту фотку и заблочила тебя везде, но хватило меня ненадолго, конечно, потому что 14 февраля Таня выложила сторис с двумя билетами на Гая Ричи и отметила тебя, а у меня аж телефон из рук выскочил. Я еще вспомнила, что ты говорил, как собираешься пойти, а Никита сказал, что вся эта пацанская эстетика Ричи устарела еще в нулевых и он не понимает, для кого вообще такое снимают.

Вот я и не выдержала. Поймала тебя вечером в коридоре, позвала к себе в комнату, потому что Лизка уже свалила на выходные, и прессанула как следует, а ты так очень спокойно сказал, что кастинг в мою френдзону открыт, только ты туда не записывался, и кубик Рубика этот свой лениво накручивал, и я поняла, что ты это всерьез, так что спросила, а куда ты готов записаться, а ты сказал, что уже никуда и тебе это всё неинтересно, а я спросила почему, а ты сказал, что мне нужно, чтобы за мной бегали, а тебе нужно, чтобы от тебя не убегали, вот такой у нас конфликт интересов случился, и тогда я спросила, а что, если я не буду убегать, а ты меня вдруг притянул к себе и поцеловал, основательно так, с языком, и сразу стало понятно: отступать некуда – позади френдзона, да и не очень-то хотелось, а потом, честно говоря, всё было совсем не так, как говорят и показывают, а стыдно, тупо и больно, но когда мы включили лампу на столе, ты считал мои родинки, их оказалось целых 126, и я сказала, что боюсь меланомы и что волосы выпадут, а ты сказал, что я без волос только красивее буду, глазищи одни, и я предложила обриться наголо вместе, а ты сказал, что всё равно через неделю обрастешь, потому что весь в деда, и замолчал вдруг, и знаешь, Алеша, ты часто так затыкаешься, и ничем тебя не пробить, вот прям как с той фоткой в инсте, но зато ты потом добавил, что будешь со мной, даже если я облысею и заболею раком, то есть порядок был другой, но смысл тот же, и ты так серьезно это сказал, что я даже не стала тебя поправлять, а потом уже мне не то что прям понравилось, но хотя бы не больно было, да и мама как-то сказала, что мужик – тот же велосипед: сначала падаешь, зато потом катаешься в свое удовольствие.

А ты, Никита, спал (?) за стенкой.

В субботу на пары мы забили, а разбудила нас Лизка уже в понедельник утром, мину еще такую скорчила, когда Алешу застукала, а когда он ушел, заявила, что даже не сомневалась, ведь в Новый год уже с нами всё понятно было, а меня это как-то цепануло, потому что я-то еще как сомневалась! И во вторник я пришла, а тебя, Никита, не было, зато был Алеша, а потом у тебя ключ застрял в замке и ты долго стучал, пока Алеша натягивал джинсы, а я застегивала лифчик под футболкой, и когда Алеша наконец открыл тебе дверь и ты зашел внутрь, то смотрел уже мимо меня, а я почему-то подумала, что Ростова вообще-то та еще дура была, а еще вспомнила тот фильм, где принцесса, чтобы найти мужика нормального, устроила конкурс на самое невероятное изобретение, и выбрала парня с монобровью, который подарил ей розу, а потом пришел тот, другой, разбил вазу, забрал розу и увел принцессу, а она даже не сопротивлялась. И мне стало страшно, ведь тогда я поняла, что я выбрала не тебя, Алеша, а выбрала не потерять тебя. И ты, Никита, всё чаще сидел в комнате и, кажется, стал пропускать пары, и, кажется, ты делал это нарочно, чтобы у нас с Алешей оставались только выходные, когда уезжала Лизка, да общажная ванная, в которой и до нас чего только не, и я поначалу в ванной стеснялась, но когда Алеша целует меня там, за ухом, то я куда угодно пойти готова, так что нам не раз в дверь выстукивали и ругались, а потом начался весь этот китайский новый год с короной и удаленкой, так что всех погнали домой, но мы с Алешей постоянно мотались друг к другу, ведь оказалось, что живем мы совсем недалеко, только моей маме он понравился очень даже, а я его – совсем нет.

Осенью мы вернулись в общагу, и оказалось, что зря ты не ходил на те пары, ведь у тебя хвост, за который могут отчислить. И я хотела с тобой поговорить, но не могла, ведь ты всё еще смотрел так, будто на мне мантия-невидимка. И я спрашивала у Алеши, много раз спрашивала, как ты там справляешься, а он только отмахивался. И вот Лиза вчера вечером написала, что ее группу закрыли на карантин и перевели на удаленку, поэтому она после выходных в общагу не вернется, а я передала Алеше, что можно перебраться ко мне. И я зашла к вам взять подушку, одеяло (а еще проследить, чтобы Алеша не притащил кубик Рубика, потому что БЕСИТ уже), а ты, Никита, лежал на кровати и смотрел в потолок. И я спросила у тебя, как дела, а ты не услышал и, кажется, ты сделал вид, что не услышал.

И сегодня я проснулась посреди ночи, как просыпаюсь часто, потому что от Алеши ужасно жарко, а еще он раскидывается на кровати так, что я чуть не падаю. Открывать на ночь о́кна он не разрешает из-за этого своего гайморита, вот я и встала подышать хоть пару минут. И когда я стояла у окна, я увидела, как откуда-то сбоку вниз свалилось что-то большое, как будто сбросили тюк с вещами. За стеной зазвенел будильник, а я наконец-то поняла, что такое «звенящая тишина». Она звенела, звенела, звенела, пока не проснулся Алеша и не побежал к вам в комнату, а я уже знала, что тебя там нет.

И можно вспомнить маму и решить, что я встала именно в этот момент, потому что меня подтолкнула сильная цифра вместе с ведуньей Анастасией, – но толкнул меня ты, ведь проснулась я от шума, когда ты открывал старую трухлявую раму.

Так что, когда я дышала у окна, ты в паре метров от меня решал, дышать тебе или нет.

Если бы я не окончила школу экстерном, если бы я не поступила в Академию, если бы я не заселилась с Лизкой, если бы я не помогла тебе с очками, если бы я не притащилась в ночь потопа, если бы я не тусила у вас вечерами, если бы я так не напилась, если бы я не повелась на его игнор, если бы я не выбирала, если б я с самого начала не подзуживала вас обоих, если б не было нас с Алешей, всего бы этого не было, не было, не было!

И сейчас ты, Алеша, сидишь от меня через стенку в больше не вашей, а теперь уже только твоей комнате, в комнате, в которой почему-то тебя оставили, почему-то не переселили, хотя эта комната больше не пригодна для жилья, ведь эта комната теперь – место преступления, а я должна пустить тебя хотя бы из гуманитарных побуждений, как сказал бы Никита, но я не могу, ведь тогда мне придется признаться:

нас всегда было трое, но, пока я выбирала, кто из вас лишний, лишней была только я.

Маска: менее бледный

Через город мне не стыдно будет друга проносить:

Черни, что ли, мне стыдиться? Я стыдился бы носить

Имя друга, убегая от товарищей больных.

Еврипид, «Орест»

– Алёша, может, все-таки домой приедешь?

– Мам, да всё в порядке.

– Да какое ж это в порядке… Может, мне тогда приехать?

– Мам, брось ты.

Вздох.

– Как там твоя Кристина?

– Ну так. Нормально.

– Тебя хоть переселили?

– Да, да. Конечно. Еще бы не переселили.

– Ты… принимаешь?..

– Мам… Хватит тебе…

– Алёшенька, ты главное помни, что я тебе говорила. Да?

– Да, мама.

Всхлип.

– Родителям-то каково! Господи, я даже не представляю, что бы я делала, если бы ты…

– Ма-а-ам, ну не надо. Пожалуйста. Ты и себя накручиваешь, и мне не помогаешь. Давай, пока.

– Прости, Алёшенька, прости. Тебе тут Леся привет передает.

– Поцелуй ее от меня. Папе привет тоже.

– Ты только держись…

Отключился и перепроверил чат с Кристиной: не прочитано, не в сети. Вчера насилу успокоил. Пришлось из горла влить в нее грамм двести коньяка, оставшегося с дня рождения Паши.

Я бы и сам выпил.

Створка шкафа открылась, в зеркале на внутренней стороне отразилась та, другая, комната. Комната, в которой еще ничего не произошло. Комната, в которой еще живет Никита.

На пол шлепнулся рюкзак Никиты. Так случалось и раньше; мы всё шутили, что в шкафу живет призрак студента, не сдавшего сессию. Дошутились, блять.

Что теперь будет с вещами? Одеждой, книгами, гаджетами, аккаунтами, подписками? Сестра заберет, наверное. Вероника? Нет, Ника; она бесится на полное имя. Никита часто говорил, что у сестры с матерью постоянные терки из-за всякой херни, типа формы имени, и он старался лишний раз не отсвечивать.

Мать у него с придурью. Никита показывал фотку – породистая такая милфа типа Серсеи Ланнистер, но там и характер под стать. Она ему по сто раз на дню названивать могла, если не брал, – когда он в душе, например, по полчаса торчал (ладно еще, мы с Кристиной, а он-то чего намывал столько времени?).

Хотя сестра там тоже не подарочная нифига. Заезжала к нам в начале первого курса. Притащилась без предупреждения на такси с тремя сумищами барахла – и давай скандалить с охраной, что машину не пускают; по-хозяйски еще так, будто ей все тут должны. Доскандалилась до того, что ее уже и без машины в общагу пускать не хотели. Никита всё мямлил, уговаривал, пока я не сказал тупо денег сунуть. Так она сначала возмутилась, а потом охранникам чуть не в лицо бумажки тыкать начать – а там камеры везде. В итоге мне пришлось всё разруливать, еще и дороже вышло, чем обычно, хотя ей-то денег не жалко. Сама не москвичка, но с понтами уже чисто московскими. Ей отец квартиру снимал недалеко от Академии, так она ни разу не бывала в общаге. Зашла в комнату, растерялась так, даже не знала, куда сесть, к стене всё жалась, повторяла: «И вы здесь живете?». Я ее в ванную отвел руки помыть, так она душевую не заметила, потому что кабинка хитро спрятана за дверью. Давай расспрашивать, как же мы здесь моемся. А я увидел, как она пальчиками своими еле-еле мыло берет, будто мы его из жира варим, и говорю:

– Так банька по воскресеньям.

– Банька? Где?

– В подвале. Там и прачечная. Нас вместе с одеждой отпаривают и обратно возвращают.

– Ужас какой!

– Да ладно вам! Зато вшей нет! – Я почесал за ухом. – Нам еще повезло – вон какая комната большая!

– Это большая считается?

– И с окном!

– А что, есть и без окна?

– Да есть и без дверей!

Так я понял, что сестра у Никиты та еще чебурашка – мама так про нелюбимых пациентов и главврача говорит при Леське.

Из барахла ее больше половины Кристине пришлось отдать. Пледы (три!), подушки, сушилка, утюг, мультиварка, посуда – это еще пригодилось. Но ваза? фен? кофемолка? глиняный чайник? набор ножей для сыров? коврик для йоги? свечки-вонючки? Явно сгребла всё ненужное – и притащила братцу донашивать. А коврик, кстати, в итоге выбросить пришлось: не пережил Нового года с Кристиной.

Вообще она симпатичная, на Никиту похожа. Белых кровей, голубых костей, как папа говорит. Тонкие-звонкие статуэтки, только из сестры статуэтка подороже да на полке повыше. Ну и размер у нее приличный, четвертый, наверное, точно больше Кристининых, я сразу заметил. У нас училась, на юрфаке. Поступала, чтобы вроде людей защищать как в кино, но на адвокатство пороху не хватило, так что занимается интеллектуальной собственностью, сидит в юротделе какого-то крутого издательства. Пошутила еще, что юрфак – для мажоров, и это местный Слизерин, а философский-то – Гриффиндор, и декан у нас дядька-легенда, так что Никите здорово повезло.

Я тоже когда-то считал билет в Хогвартс везением.

Жил я, допустим, не под лестницей – за шкафом. Двушка на 42 квадрата: в спальне родители, в гостиной я и Леська, а потом еще и дед. У него дом в деревне погорел, успел только курицу одну вытащить, Чернушку, – вот и перевезли его с клеткой к нам. А он так к этой курице прикипел, что зарезать не мог, и расставаться не хотел, – а куда ее в городе-то, пусть даже нашем, на семьдесят тысяч? На балконе жила – так потом в местной газете написали, что уважаемый врач Н.Е., она же моя мама, незаконно разводит в жилом доме скотину. В итоге отправили курицу родственникам в деревню, и дед ее проведывать ездил, а когда нам задохшуюся икру с Дальнего Востока привезли, он ее Чернушке потащил. Там вся деревня сбежалась смотреть, как куриц красной икрой кормят.

Отстраивать деду дом заново не стали: решили, что и ему пригляд уже нужен, и Леське. Шкафом перегородили комнату, чтоб мы друг другу не мешали, так дед новости смотреть хочет, Леська – мультики, а я им еду подогрей, таблетки принеси, с Леськой поделку в сад сделай, дедовы истории послушай, а между делом еще и к урокам подготовься… Леське свой планшет уже отдал, сам на кухне учился, но и там меня доставали.

Я же специально в секцию пошел, чтобы дома меньше торчать. Выбрал самое ненапряжное – шахматы, да и втянулся как-то. Между уроками и секцией сидел в библиотеке, готовил свою домашку и Косте, нашему мажорику, за деньги чертежи рисовал. Приходил уже вместе с родителями к вечеру. Хорошо еще, дед Леську в сад водил и из сада забирал, а то до этого тоже на мне всё было. Мама повторяла: всё равно по пути, сначала в сад, потом в школу, зря, что ли, квартиру здесь покупали, ну и что, что тесно, Алёшенька, зато всё рядом. Даже если мне во вторую смену, приходилось вставать по утрам, тянуть сонную Леську в сад, со шнурками ее возиться, по пути счет перепроверять, стишки слушать. Так пока весь зоопарк от бычков до заек прослушаешь, потом сам на уроке не вспомнишь, чего там у Есенина за березы шумели-то.

Так что стоило Академии объявить конкурс в свой экспериментальный интернат с девятого класса, как я сразу сказал маме, что хочу подаваться. Спрашивал не разрешения – мама уже привыкла, что решал я всё сам, – спрашивал совета. Она перечитала объявление и нахмурилась.

– В Москве? Отдельно, вот прям сам? Не страшно?

Мама спрашивала так, будто бы я уже прошел все этапы, все собеседования, и осталось только выбрать, ехать или нет. Всегда верила в меня – даже больше меня самого.

– Страшно не попробовать.

Заочный тур дался легко: три теста, два эссе. Выбрал тему о дружбе, приводил в пример Ахилла и Патрокла, зная, как Академия загоняется по грекам. Плел всякое, что дружба – та же любовь: принятие, понимание, поддержка, доверие, близость; что это всё суть одно и разделять стоит не дружбу и любовь, а любовь, которую называют платонической, и любовь, которую называют романтической или половой (уже гендерной? вот тут я поплыл). Писал, что друзья, как и мужья-жёны, – это семья по выбору. За эссе поставили высший балл и пропустили в следующий этап.

На очный тур отправился с мамой. Папа тоже загорелся: а давайте все вместе на машине, заодно и по Москве погуляем! Я уперся: Леську укачает, деда растрясет, давление подскочит, а мне еще готовиться надо. Мама меня поддержала, даже в поезде не трогала.

Второй тур написал полностью, четко по времени. Заранее себя проверял: ставил будильники на полтора часа, чтобы понять, как много успею сделать. Мало просто знать материал – важно еще и вписываться в график, а это уже дело привычки. Шахматы помогли: ход – часы – ход – часы. Так и здесь: таймер на задание – стоп – таймер на второе задание – стоп.

Поступил. Уезжать оказалось не страшно – жалко. Леська в школу собиралась и ныла, что я пропущу первое сентября и на плече ее, может, таскать будет какой-то вонючий парень, да и дед загрустил, чувствовалось. А он такой – третий сын, недолюбленный, недоласканный, так что ныть не приучен. Мне так и сказал на вокзале:

– Скучать буду, – в сторону, и засмеялся, будто бы он это не всерьез.

А я обнял его – всерьез. Дохнуло ментоловым лосьоном: специально побрился и рубашку свежеподаренную выгладил, чтобы меня проводить как полагается.

Леська в последний момент вдруг вспомнила, что в машине остался ее рисунок, и, как обычно, подняла вой, мама велела не капризничать, а папа сразу помчался забирать, и в итоге поезд уже отправлялся, а рисунок мне впихнули в окно плацкарта, и Леська закричала, чтоб я обязательно повесил его себе на стену и фотку прислал. Потом селфи со стеной сделал, маме отправил, а Леська передала, что я бестолковый совсем и как только меня в Гимназию взяли, раз у меня вверх ногами картина висит. Я ей передал, что она та еще абстракционистка, – ответила, что сам я абсценистка.

В комнату заселился первым. Знал уже из чата, что мой сосед – москвич, так что заезжать он собирался ровно к началу учебы. У меня было целых два дня свободы – с рождения Леськи чуть ли не первый раз, когда я оказался в комнате один; да в какой комнате – больше нашей гостиной! С белыми стенами, потолками под три метра, видом на колонны Академии из окна, новой мебелью, и не как на нашем строительном рынке, а как из Икеи! Всё на двух человек, без всякой обязательной дележки: две кровати, две тумбочки, два письменных стола у широкого окна, по две полки на стене, два шкафа для одежды и даже в ванной два умывальника. И зеркало в ванной большое такое, с подсветкой! Я сразу селфи сделал и выложил в инсту: «академик, гоу!».

Утром меня разбудил стук в дверь: пришла уборщица. Даже неудобно стало: дома-то убирался я сам.

Пансионат Гимназии совсем не походил на те картинки студенческих общежитий, которыми обычно запугивают приезжих. Больше всего он напоминал турецкую четверку (мы мотались по горящей путевке, когда я был в третьем классе) или – бери выше! – скандинавскую тюрьму. Я когда про психа их норвежского смотрел, сразу подумал, что у них маньяки в тюрьме живут комфортнее, чем мы тут на свободе. Хотя в Гимназии свободы явно не предполагалось – о чем сходу давала понять оставленная на столе памятка.

Режим учебного дня в Академической гимназии

7:00 – подъем

7:10–7:40 – зарядка

7:40–8:00 – гигиена

8:00–8:30 – завтрак

8:45–9:30 – первый урок

9:45–10:30 – второй урок

10:30–11:00 – второй завтрак

11:00–11:45 – третий урок

12:00–12:45 – четвертый урок

12:45–13:30 – обед

13:30–14:15 – пятый урок

14:30–15:15 – шестой урок

15:15–15:45 – полдник

15:45–16:30 – седьмой урок

16:45–17:30 – восьмой урок

17:45–19:00 – учебные модули

19:00–19:30 – первый ужин

19:30–20:30 – проектная деятельность

20:30–21:00 – второй ужин

21:00–22:00 – самостоятельная работа

22:00–22:30 – подготовка ко сну

22:30 – отбой

На оборотной стороне перечислялись правила поведения.

Студенты Академической гимназии обязаны стремиться к нравственному, духовному и физическому развитию и самосовершенствованию.

Студентам запрещается сидеть на подоконниках, высовываться из окон, выбрасывать посторонние предметы.

Сразу же захотелось нравственно деграднуть и высунуть ноги наружу.

Через два дня въехал мой сосед, Максим. Он сказал, что дома как раз затевается ремонт, так что он только рад пересидеть: «Они пока плитку в ванную выбирать будут, пять раз заявление на развод отнесут». Увидел у меня шахматы – и попросил научить. Давалось ему легко, настолько легко, что через полтора месяца уже я отхватывать начал. Еще он всё время кубик Рубика крутил и за секунды его собирал, рекорд Гиннесса побить собирался. Это потом я узнал, что Максим стоял первым в списке зачисленных на физмат, где был самый адский конкурс.

Первые месяцы в Гимназии промчались, как стритрейсеры у нас под окнами. Крутые ребята, для которых я не был задротом; крутые преподы, которые явно в школе задротами и были; крутое здание с крутым всем-всем-всем: кафе-столовой, спортзалом, бассейном, собственным театром и зимним садом на крыше. Бесило только расположение корпусов: Гимназия копировала Академию, раскинувшись крестом. Вроде в коридорах указатели, а всё равно: Восток и Запад, Север и Юг выглядели совершенно одинаково, различаясь только фресками в нишах.

Основание Академии: братья-основатели протягивают царю книгу [47].

Гонения на Академию: государство-сфинкс с короной на голове терзает книгу когтистыми лапами.

Расцвет Академии: книга становится фундаментом всех университетов.

Основание Гимназии: книга открыта на новой странице, где мальчик выводит [48].

Наш ментор Павел, косматый, похожий на монаха мужик лет тридцати пяти, провел экскурсию и рассказал, что к чему на этих фресках, объяснил, как в сказке: жилой корпус – основание-1, учебный корпус – гонения, библиотека – расцвет, спортзал и столовая – основание-2. Типа каждый день мы проходим путь через гонения; мы тогда посмеялись еще, ага.

Возились с нами много – и возили много: в планетарий, в лаборатории, на завод по 3D-моделированию, на закрытые лекции Академии, даже в Останкино на съемки «Умнейшему». С Новым годом поздравлял ректор, такой бодрый дедок (мы еще потом спорили, колет он ботокс или нет, а то морда больно гладкая): «Рад приветствовать младших членов академической семьи!». Местная фишка отдает сектой: Академия и все структуры около – не университет, а «семья, каждый член которой заботится о сохранении и приумножении ценностей Академии» – так и стояло в памятке, серьезно. Павел объяснял, что это сектантство еще от основания Академии повелось, когда она была чем-то типа духовной семинарии. «Считайте себя членами элитного клуба». Кто-то тогда на слове «члены» заржал, дебилы, блин, – хотя на нашем факультете девушек и правда не было.

По вечерам во время проектной деятельности я ходил в местную шахматную секцию. Где-то проигрывал, где-то выигрывал, но выигрывал чаще, так что меня выдвинули от Гимназии на ближайший окружной турнир в феврале. Сессию закрыл нормально, без хвостов, а на большее я и не рассчитывал.

На новогодние всех отпустили домой.

Дом оглушил. За семестр я от него отвык. Шумливая теснота, потолочная желтизна, плиточная растресканность, рисунок обоев и рисунок Леси на обоях, следы когтей давно сдохшей Муськи, подтекающий унитаз и ссущий пацан на двери – я торчал посреди кухни, думая: как я здесь вообще жил? Леська передумала быть художницей и метила в акробатки, показывая мне, как лихо она умеет делать колесо назад и заодно сносить вешалку в тесной прихожей; папа, гогоча, хлопал по плечам: «Вытянулся-то как, настоящий мужик!»; мама всё пыталась меня усадить на старое место, теперь занятое стулом Леськи.

– А где деда?

Они умолкли и переглянулись. Папа махнул рукой и провел меня в гостиную за шкаф. Дед лежал на кровати, уставившись в телевизор. Он исхудал, лицо осунулось, а борода висела у лица неопрятными клоками. Папа поправил ему подушку.

– Дед, смотри кто приехал!

Он даже не повернулся.

– Мать велела тебя не расстраивать, не отвлекать от учебы, – папа говорил едва слышно. – У дедушки по осени случился инфаркт и инсульт. Всю правую сторону парализовало, ходить больше не может. Говорить пытается, но день на день не выходит. Заниматься еще надо, мы логопеда приглашаем раз в неделю. По выходным на коляске выкатываем его во двор, гуляем. А так на балконе дышит.

Я подошел ближе и взял деда за руку. Он попытался улыбнуться, но двигалась только левая половина лица. Изо рта вырвался хрип.

– Тихо-тихо, ты не волнуйся, – пробурчал папа и вытер салфеткой стекавшую из уголка рта слюну.

– Деда, я дома.

Он моргнул, а я наморщил лоб и обратился к папе.

– А как Лесю-то в школу?

– Сама ходит. Потом на продленке сидит. Мать на работе договорилась, на час раньше уходит, забирает. Посмотрим, со второго класса уже сама будет всё делать: погреть уж обед деду сможет.

– Значит, дед весь день один дома? А как он…

Папа вздохнул и указал на упаковку памперсов на подоконнике.

– Хорошо еще, у мамы скидка в аптеке при поликлинике, а то на одних пеленках разориться можно. Что ты так смотришь? Тут один матрас антипролежневый в ползарплаты моей. Хорошо, что ты в Гимназии на полном обеспечении. Что поделаешь, Леш? Болезнь такая. Думали сиделку взять, да неоткуда: мама говорит, у них-то нянечек с гулькин хуй. Да и думаешь, он кого к себе подпустит из чужих? Тут, видите ли, при Леське памперсы ему менять нельзя – упрямится, специально не дает себя перевернуть. – Сказал уже громче: – Слышь, дед, Алёше-то можно памперсы менять? Мужик все-таки.

Дед кивнул и ткнул себе в пах.

– Вот и поможешь мне. Давай-ка, Алёша. Быть взрослым – это разгребать не только свое дерьмо, но и чужое.

Когда мы закончили, я тихо спросил у отца:

– Когда, говоришь, всё случилось?

– Да в сентябре. Пятого, что ли, мы его увезли. Вот как ты уехал, так и случилось.

Я сглотнул. Будь я дома, мог бы приглядеть. А теперь из-за меня выходило так, что дед за всю жизнь в Москве не побывал. И не побывает.

День на день не приходился: то дед плыл в густом сне, откуда не желал выходить даже чтобы поесть, то оживал, пытался говорить со мной, но я ничего не разбирал и кивал в растерянности, а он от этого как будто только злился. Папа звал на Новый год на дачу к дяде Толику, но мама отказалась оставлять деда одного. Папа заворчал, что за пару часов ничего бы не случилось, тут ехать-то.

– Ты что думаешь? – Папа вдруг спросил меня.

Я думал, что папа прав и деду до курантов всё равно, но в то же время я думал, что думать так плохо, поэтому и сказал совсем не то, что думал.

– Надо остаться.

Новый год отмечали в гостиной. Деда пересадили в коляску и зафиксировали ремнями, чтобы не упал. Мама повязала ему салфетку, кормила с ложки, но оливье то и дело падал в поредевшую бороду, собираясь горошинками внизу. Он долго пережевывал и время от времени пытался что-то сказать. Перед курантами мама заторопилась, он закашлялся и отмахнулся левой рукой; ложка оливье улетела в елку, сбив стеклянный шар. Мама подскочила – и в ванную. Папа глянул на меня своим обычным «я же говорил», дал новую ложку, а сам ушел за веником. Тогда я налил себе шампанского и выпил залпом, повторяя про себя желание, пока били часы, и каждый из ударов бил мне в голову.

В ту ночь я выпил много, видимо, намного больше нужного, потому что сразу после президентской речи отключился на диване и проснулся уже среди ночи от того, что затекла шея и сушило в горле. Я подошел к дедовой кровати и стоял над ним не знаю сколько.

Он хрипел и хрипел, а потом вдруг заглох. Я схватил руку. Ледяная.

Я замер.

Раздался вздох.

Я отпустил руку – и тут же поймал себя на одном-единственном желании: закрыть ему нос и держать, держать, держать, пока он не перестанет хрипеть, ведь единственным желанием, которое я загадал, было «пусть это закончится».

Я выскочил на балкон, зачерпнул горячими руками снега и умыл горевшее от стыда лицо. Вспомнил, как в школе говорили, что на ожог нельзя класть холодное, иначе будут волдыри. Мне же казалось, что лицо мое – один сплошной назревший волдырь, который так и просится вскрыться. Тогда я нашел вызревший прыщ на лбу – и давил, давил, давил его, пока не почувствовал, как щелкнуло и полилось наружу, а пружину, которая давила меня изнутри, как будто отпустило. Промокнул снегом: красное на белом казалось черным. Вернулся в комнату, лег на диван, положил подушку сверху, чтобы не слышать дедов хрип, и отключился.

Я только потом понял, что тогда всё и случилось. Тогда ОНО и нашло ко мне ключик, как будто я занес грязными руками заразу и пустил ее не только по лицу, но и в мозг. Я закрывался в ванной перед зеркалом, находил бугорок и вцеплялся в него ногтями, пока наружу не выползал белый столбик, но из-за того, что я делал это слишком часто, гной не успевал вызревать, так что я просто сдирал кожу и выдаивал кровь, а потом прижигал спиртом из аптечки. Болячки чесались, и под ними уже вызревали новые бугорки, так что фронт работ только расширялся. Лучше всего ковырялся лоб, а под челкой как будто ничего и не видно, только когда моешься, открывается пятнистая кожа. Мама хмурилась и спрашивала, чем я мажу, а папа только рукой махал: возраст такой, ничего не поделать, так что нечего меня пичкать гормональными мазями.

В январе я вернулся в Гимназию, но это уже была как будто бы не та Гимназия, в которую я поступал, ведь тогда я еще не знал, что дело не в Гимназии, а в том, что вернулся уже не тот я, ведь тот я еще не был знаком с ОНО.

На первой же паре в новом семестре в аудиторию вошел пухлый невысокий дядечка, назвался преподавателем логики, а потом полтора часа говорил так, что никакой логикой – человеческой, по крайней мере, – там и не пахло. Замирающие в воздухе стрелы, бесшумно падающие мешки зерна, бегающие черепахи – и это не шутка, ведь он всё повторял и повторял, что никто так до конца и не опроверг эту бессмыслицу, а значит, она имеет право на существование, а чем больше он говорил, тем меньше я понимал, а чем меньше я понимал, тем больше свободы я давал ОНО.

После пары я сказал одногруппнику:

– Жесть вообще, да?

А он пожал плечами:

– В смысле?

Это повторялось на каждом занятии: я приходил на пару, слушал и не мог понять, издевается ОНО или это всерьез, или же ОНО издевается конкретно надо мной, поняв, что я совершенно ничего не понимаю, и ОНО задавало вопросы, а я молчал и смотрел в пустую тетрадь, и мне казалось, что и все остальные ничего не понимают и только изображают понимание, что всё это – один сплошной цирк, нет, даже театр, театр, сыгранный только для меня, а я подумал, что могу сломать игру ОНО, могу переиграть ОНО, для этого достаточно лишить ОНО зрителя, не ходить на пары, но потом ОНО перекинулось и на другие предметы, когда я мог просидеть перед учебником несколько часов, всматриваясь в строчки, но строчки убегали, а слова разделялись на буквы, и я думал над звучанием каждого слова, пока оно не распадалось, и так проходили вечера, а потом и ночи – Максим поругивался, но терпел. Из-за ночных занятий я больше не мог ставить себе будильники с таймерами, а без них я терял чувство времени, чувство пространства, чувства вообще, засиживался, выходил в коридор, оказывался на другом конце здания, прятался от дежуривших в коридоре менторов, рассматривал фрески, фрески рассматривали меня, – так проходили наши с ОНО ночи, когда крылья меняли свое расположение, стены сжимались, потолки падали, окна не пропускали воздух и всюду было ОНО. Я открывал о́кна в коридорах, в комнате, в аудиториях, но это не помогало: воздух оставался спертым, как будто впитал в себя сотни, тысячи чужих запахов, впитал в себя ОНО. Я отрубался под утро, а потом не мог встать на первую пару, поэтому пытался спать дежурствами: с одиннадцати до двух и с шести до восьми.

Наш ментор Павел вызвал меня к себе в феврале.

– Алексей, ты стал хуже заниматься, особенно по… (предмету-который-нельзя-вспоминать). У тебя какие-то сложности?

– Нет, – ответило ОНО вместо меня.

Самый херовый момент в игре – тот, когда понимаешь, что проваливаешь партию, и теперь, какой бы шаг ты ни совершил, – мат неотвратим, но приходится делать еще несколько ходов, делать ради приличия, прежде чем сдаться, и я хотел сдаться, но ОНО хотело, чтобы я сдался только ОНО, а Павел всё понял, но подыграл мне, точнее не мне, я-то хотел помощи, он подыграл ОНО, и выходило, что Павел с ОНО заодно, а я воюю один, и зачем же тогда воевать, и после этого я зашел в ванную и дербанил себя, пока в дверь не постучался Макс, а я не увидел, что в зеркале уже нет лица, одно только опухшее нечто, и это значило, что ОНО победило. Павел сказал мне сделать реферат по предмету-который-нельзя-называть, реферат на двадцать страниц, так что я и ОНО сидели ночью и ждали, ведь мозгу нужно двадцать три минуты, чтобы войти в новую задачу, но проходило двадцать три минуты и двадцать три минуты и двадцать три минуты и двадцать три минуты и двадцать три и

файл так и горел строчкой названия, которую я мог перечесть двадцать три раза и двадцать три раза и двадцать три раза и двадцать три и двадцать и двадцать и три и

читал не я

читало ОНО.

Приближался шахматный турнир, и хотя занятия в секции, конечно же, шли побоку, но там я хоть как-то появлялся, ведь шахматы были последним оплотом меня, управляемости, предсказуемости в мире ОНО и его предмета-который-нельзя-вспоминать, но ОНО не могло меня отпустить туда, где я был хорош, ОНО должно было забрать меня целиком, ОНО было мало шаха, ОНО хотело поставить мат.

Поэтому в день турнира я не услышал будильника, не услышал, как барабанили в дверь, не услышал, как в комнату ворвался Павел, хотя ночью я не шатался по коридорам, а лег спать вовремя.

Максима в тот день не было: он уехал домой на выходные.

Тогда нас и отправили к психологу. Он попытался выдавить из меня хоть слово, как я выковыривал гной из еще не разродившегося прыща, – упорно, но без толку. Я ковырял кроссовкой пол и молчал.

– Алексей, вы можете всем со мной поделиться, – он повторял заунывно, а я понимал, что он, как и Павел, заодно с ОНО.

Мама позвонила днем по видеосвязи, я не включил камеру.

– Алёшенька, у тебя всё в порядке? Мне говорят, ты там что-то запустил по учебе…

Я отнекивался, успокаивал маму: не хватало только, чтобы она увидела ОНО и поверила ему, ведь это бы разбило мне сердце.

А через два дня случилась срезовая контрольная по предмету-который-нельзя-вспоминать. Я проснулся по будильнику, умылся, почистил зубы, сходил на завтрак, а потом ОНО вернулось в комнату, дождалось, когда Максим уйдет на занятия, и уложило меня обратно в кровать. На этот раз я проснулся, когда уже открывали дверь. Спрыгнул с кровати, заметался по комнате и спрятался в шкаф.

Раздался голос Павла:

– Нет его. Может, в ванной? – Скрипнула дверь, а я порадовался, что догадался не прятаться там, ведь Павел мне не помощник.

Меня вызвали к начальнику курса. ОНО сказало, что я плохо себя чувствовал и отправился в медпункт. Врач из медпункта покачал головой: не было такого. ОНО сказало, что, верно, я собирался в медпункт, но по дороге у меня так разболелась голова и пошла носом кровь, что я решил вернуться в комнату отлежаться.

Когда пришло время идти на пересдачу контрольной, у меня снова пошла кровь из носа, только на этот раз ОНО долбануло меня об косяк и отправило в медпункт, заставляя ронять капли крови на мраморные полы Гимназии с выбитым в них гимном Академии. Павел хмурился, но сказать ничего не мог, ведь невозможно обвинить в жульничестве того, кто играет по правилам своей игры – не шахмат и не покера, а той игры, где они меня ловят, а я не попадаюсь, ведь нас с ОНО уже стало невозможно отличить. Время от времени звонила мама, но мы ее успокаивал: всё в порядке, просто давление шалит – отсюда и мигрени, и кровотечения. Каждый раз биться носом было невозможно, поэтому мы придумал новую хитрость: мы резал себя, нацеживал кровь и внюхивал, если Павел снова притаскивался в комнату. Но этот план тоже давал сбой: надрезы на бедрах заживали всё хуже, чесались, так что утром мы просыпался в грязных простынях и с кровью под ногтями, а Максим смотрел всё подозрительнее, поэтому мы мечтал о чем-то большом, серьезном и романтическом типа чахотки, чтобы слечь на семестр, а потом выйти летом и увидеть, что всё закончилось, как я (тогда еще только Я) и загадывал в новогоднюю ночь. Мы уже прикидывал, как бы имитировать туберкулез, гуглил симптомы, обдумывал, сможем ли правдоподобно харкать кровью, но пока мы мог только правдоподобно лежать в кровати и разглядывать потолок без всяких разводов от потопов.

Как-то ночью, когда мы опять думал о туберкулезе, нам захотелось подышать. Мы открыл настежь одно окно и сидел на подоконнике в трусах, но этого казалось недостаточно, так что мы стряхнул с письменного стола все учебники, тетрадки, обертки шоколадок и распахнул второе окно тоже, а потом улегся на полу. Максим вскочил:

– Ты чего?

– Всё нормально, спи.

– Лёш…

– Нормально, я сказал!

Максим вышел из комнаты. В коридоре послышался голос Павла. Мы быстро перебрался в кровать: мол, мы ни при чем! Максим молча показал на разбросанные вещи. Павел сказал, что утром вызывает за мной родителей. Максим пробормотал:

– Лёш, так лучше будет, правда…

Мы не спал всю ночь. Когда Максим ушел на занятия, мы отправился в ванную, чтобы подготовиться к встрече с мамой. И мы сделал селфи, как в тот самый первый день, а потом увидел старую фотку в инсте, и тогда меня прорвало, и я понял, что не хочу себя видеть таким, и я со всей дури стукнул рукой по зеркалу, так что осколки разлетелись, и сел на пол, и тут в комнату кто-то ворвался, и выбил в ванной дверь, и отобрал у меня осколок, и усадил меня на кровать, и залил меня спиртом, и дал мне воды, и сказал запить таблетку, и сказал, что мама уже едет, и я уснул, и мне снилось, что я тону в бассейне, а все вокруг делают ставки, долго ли я продержусь под водой. Потом меня встряхнули и закричали:

– Алёша!

Впервые после приезда меня кто-то так назвал. Это могла быть только она.

Она страшно кричала на Павла, спрашивала, что такое мне дали, а он оправдывался, что так было лучше, пока мама не сказала очень зло:

– Я вам сына доверила! Сына! А вы… Да как вы могли? Вы же за детьми смотрите! – Она махнула рукой и повернулась ко мне.

Мама сидела на кровати в пальто. Погладила меня по волосам и тихо сказала:

– Собирайся, Алёшенька. Мы едем домой.

Время шло урывками-картинками с рваной монтажной склейкой: вещи летят в чемодан, Павел хлопает по плечу, Макс протягивает руку, в окнах знакомые лица (да-да, я та самая первая ласточка, которая вылетела не в сессию; знали бы они, что через месяц девочка попытается порезать себе вены, а потом еще одна во время второй сессии проберется в медпункт и наглотается таблеток – ее откачают, но родители подадут в суд, и в Гимназии полностью сменят руководство, вот только спецрепортаж «Школа смертников» уже не исчезнет).

Вот мы с мамой садимся в пустое купе, а я думаю: нам так повезло или мама действительно выкупила его полностью? Вот мама то и дело дергает ручку, проверяя, закрыта ли дверь, а я наконец понимаю, что она, как и Павел, боится оставлять меня одного. Вот крупный план, в котором я нарушаю молчание, ведь с комнаты в Гимназии она так и не сказала мне ни слова, а я еще не знаю, с кем из нас она будет разговаривать.

– Мама…

– Да, Алёшенька?

– Мама, я… я тебя разочаровал?

– Да, – она сказала это так просто, что ОНО встрепенулось. А потом продолжила: – Не тем, что ты там себе думаешь. Не тем, что вылетел. Тем, что ты меня обманывал. Тем, что ты скрывал, как тебе там на самом деле плохо. Ты ничего мне не сказал – и всё это время я думала, что всё в порядке. Разве ж мы так тебя воспитывали, чтобы ты… – Мама прижала руку к трясущимся губам. – Это я во всём виновата!

Такого я совсем не ожидал.

– Мам, ты чего? Ты-то здесь при чем?

– Это всё из-за Леси, да? Она маленькая, а ты большой. Я уже так привыкла, что ты всё сам, сам, сам, что даже и не подумала испугаться тебя отпускать. А ты ведь тоже маленький, сыночек мой, а я забыла. Я забыла о тебе, Алёшенька… Иди-ка ко мне. – Она хлопнула рядом с собой по полке. Обняла меня. От мамы пахло поездом, но прорывался и запах дома. – Алёшенька, запомни кое-что, пожалуйста. Да плевать на эту Академию, на эти оценки, плевать, слышишь? Если тебе плохо, если у тебя что-то случается, ты всегда можешь прийти ко мне, ко всем нам, и мы всегда тебя примем. Мы тебя любим – просто так, несмотря ни на что, слышишь? Это и есть семья, Алёшенька. Обещай мне, пожалуйста, что ты больше не будешь скрывать, когда тебе плохо…

Я шмыгнул носом:

– Ты тоже обещай. Про деда не сказала тогда…

Она держала меня обеими руками, покачиваясь. Такая маленькая мама пыталась убаюкать такого большого меня.

– Прости меня. Если мы будем честными, то всё будет хорошо. Всё у нас будет хорошо. – Мама поцеловала меня в макушку. – Алёша, надо провериться. Сходим к тете Маше, ладно?

– Думаешь, я не только урод, но и поехавший?

Мама похлопала меня по руке.

– Не надо так говорить, Алёша. Кожу подлечим, а остальное… Ты мою маму совсем не помнишь, да? Тебе ведь года три было, когда она умерла.

– Не помню.

– У нее бывали неприятности. Иногда она делала нехорошие вещи.

У меня перехватило дыхание.

– Мам, я не маленький. Говори нормально.

– Я еще в школе училась, когда мама пыталась… сжечь наш дом. Да, тот самый. Что-то ей там чудилось такое. Ее госпитализировали. Она вышла спустя несколько месяцев, и потом всё было в порядке. Пила таблетки, иногда лежала в больнице. Ей помогало. Она больше не пыталась ничего такого, понимаешь? Ты думаешь, я почему в медицину-то пошла? Хотела руку на пульсе держать. Меня-то проверяли на наследственность. Твой папа знает, я ему сразу обо всём рассказала. Помню, он только руками развел, сказал, что у него отец запойный, так что терять нам нечего. Думали, обойдется, но, может быть, Алёша, мы еще не знаем, но может быть, и не обошлось. Мы и не узнаем, если не проверим. Но даже если это оно самое, ничего страшного. Мы справимся. Мы семья. Слышишь?

– Мам… что у нее было?

– ПРЛ. У женщин это частая штука. Пограничное расстройство личности, Алёша.

Как только мама произнесла эти слова, ОНО съежилось и отступило. ОНО оказалось другими тремя буквами, но буквами изученными, изведанными, излечиваемыми всего лишь тетей Машей с маминой работы.

Как приехал, ногти срезал почти под корень. Мама отвела к дерматологу, прописали мне дофига всего. Шрамы всё равно остались, пришлось лазером шлифовать так, что месяц корка облезала как серая хворь. Рожа распухла, аж спать не мог, руки так и тянулись себя подрать. Вот тогда я забрал у Леськи кубик Рубика. Три недели крутил, так и выработал привычку: как накрывает – его собираю, и отпускает немного.

Лицо как новое стало, только я в зеркало всё равно смотреть не мог еще долго, пока папа не подключился. Притащил гантельки с работы, с утра гонял во двор на турник, а дома отжиматься заставлял. Сказал, что шахматы – это, конечно, хорошо, но я мужик вообще-то, а не глиста в скафандре, так что пора уже не только в рост, но и вширь раздаваться, а то мне еще внуков им с мамой делать.

Больше всех, конечно, помогла Светлана Олеговна. К ней тетя Маша меня и направила, сказала, что таблеток мало, только симптоматику глушить, а против ПРЛ нужно подключать ДПТ (снова три буквы) – диалектическую поведенческую терапию. Светлана Олеговна с первого же приема всё по полочкам так разложила и про ОНО, и про семью, и про Гимназию, и про деда, что сразу всё на свои места и встало: пока я думал, что я присматриваю за ними, это они присматривали за мной – просто до Гимназии никто из нас об этом не догадывался. Мне нужно быть нужным, вот оно как оказалось.

Я не вернулся в школу, сидел с дедом. Кормил, переодевал, делал массажи, вывозил каждый вечер на улицу дышать, читал перед сном, рассказывал о Гимназии. Он совсем похудел, так что старческая тонкая кожа стала почти прозрачной. Он улыбался, что-то шептал, но совсем неразборчиво. За день до ткнул пальцем в бороду. Только мне доверял – оно и неудивительно, я ж в него шерстистый такой, не в отца уж точно. Опасной бритвой прошелся ровнехонько, только в одном месте поранил – кожа-то сыпется, что мука. Вечером хотел его вывезти на улицу, а он покачал головой – на балкон захотел. Там вдохнул и пробормотал что-то. Я не разобрал, но догадался: за это время я уже научился его понимать, как понимает мать ребенка.

– Сирень цветет, да. Хорошо-то как, деда?

Он кивнул. А ночью его не стало.

Похоронили тихо, только родственники из деревни – те самые, с курицей – приехали, посидели, выпили; мне налили, но я пить не стал: уже нельзя было. Мама боялась, что у меня опять случится срыв, но нет – в этот раз я не чувствовал себя мудаком перед дедом; как будто сирень эта дурацкая всё искупила.

Как девятый день справили, так занялись ремонтом в гостиной, чтобы нам с Леськой определить отдельные зоны. Вынесли стенку эту древнюю к чертовой матери, содрали обои, побелили потолок. Пока красил стены, думал, что квартира – как моя кожа: сколько ни закрашивай, внутри-то гниль. Говорил об этом Светлане Олеговне, а она так и спросила:

– Разве гниль изначально где-то есть?

Я сначала не понял, а потом ка-а-ак понял – и выдохнул.

В школу я вернулся только в сентябре. На семейном совете решили, что лучше уж я дождусь нового учебного года и заново пройду девятый класс. Было страшно. Страшно, что разучился учиться, страшно, что будут поддевать из-за Гимназии. Оказалось, боялся зря: наш старый класс всё равно расформировали, так что бывшие одноклассники даже не сразу поняли, что я учусь в девятом, а новые и не знали, что я был в Москве. Учителя меня хвалили, к 11 классу я уже опережал программу; подналег на шахматы, вышел на областной уровень, сходил с отцом на пару значок ГТО получить. Осмелел настолько, что, посоветовавшись со Светланой Олеговной, открыл список вопросов к вступительным в Академию и начал готовиться сам.

Маму насилу убедил. Она долго не соглашалась, а потом вскочила, убежала в спальню и вернулась с книжицей.

– На́, твое это.

– Что?

– Дед берег на сберкнижке. Пенсию свою откладывал. Квартиру тебе хотел сделать. Любимый внук все-таки.

Я вцепился в скатерть, а мама продолжила:

– Ты уж не подведи его, Алёшенька.

Вот тогда мы оба разревелись.

Поступил я на общих основаниях, вот только фамилию на всякий случай взял мамину – дедову, выходит. Стал полным тезкой: Алексей Есипенко. Папа сам так сказал сделать, чтобы вопросов не возникло.

Светлана Олеговна маму успокоила, сказала, что излишняя опека мне во вред, ведь теперь всё под контролем.

Всё под контролем, пока я пью таблетки.

Я на колесах с девятого класса.

Светлана Олеговна говорит, что постепенно можно будет снижать дозировку и уходить в отмену и чистую терапию, только надо немного переждать, чтобы не было ямы. Пережидать надо много: похороны деда, возвращение в школу, экзамены в девятом, подготовку к поступлению, поступление, дистанционку… Трезвый последний звонок, трезвый выпускной, трезвый посвят, трезвый Новый год. За все эти тусовки я насмотрелся такого, что и сам пить уже не особо-то хотел. Но я хотел не пить по своей воле, а не потому что мне ничего нельзя.

Мама сказала никому про таблетки не говорить, а если будут спрашивать, придумать себе что-то хроническое. В десятом классе я попал в больницу с гайморитом – так и повелось.

Всё было бы проще, будь я уверен, что смогу слезть с колес. А если слезу и снова поеду крышкой – что тогда? Было уже такое после Нового года, когда загрузился из-за Кристины и пропустил день, а Пашка как раз пошутил про суку, а меня так тряхануло, что думал, прибью, оно ведь накатывает, что хер остановишь, и надо просто уходить от людей, иначе стопудово что-то будет. От Пашки оттащили, он потом тоже извинялся, удивился, что я за Кристину так впрягаюсь: «Ей же парень не нужен».

Парень еще как нужен оказался, а вот нужен ли я, хер ее разберет.

Светлана Олеговна про Кристину не знает. Не могу ее к Кристине подпустить, не хочу, еще начнет опять телегу свою задвигать про аддиктивность и эмоциональные качели, которые мне противопоказаны, и выйдет так, что противопоказана мне Кристина, потому что она без качелей не умеет, а я – не умею без Кристины. И если я ей скажу про Кристину, то должен и Кристине сказать о ней, Гимназии, деде, таблетках не от гайморита, а что, если ОНО залезет к нам с Кристиной, как залезло тогда в меня, и что, если после этого она посмотрит на меня по-другому, что, если она больше никогда не улыбнется, как умеет улыбаться только она одна, чуть прищуриваясь, запрокидывая голову назад, словно обещая «со мной не соскучишься», ведь так она мне и улыбнулась в тот самый первый раз в коридоре, даже не постеснялась, что в одном полотенце, одной рукой придерживала его, а второй уже забирала у меня ключ, и я сразу подумал: лишь бы у нее не было парня, лишь бы этот Никита, кем бы он ни был, оказался задротом, с которым всё будет легко, но легко не оказалось, у них уже были свои шуточки, как будто я заселился не на два дня позже, а на год. Я не подавал виду, что ревную, но сразу понял, что она кошка, чисто Муська: любит, чтобы ловили, а не держали. Ластится, а руку протянешь – нет ее.

Поэтому грамотно ее обрабатывал, но на Новый год она меня расшатала все-таки. Еще двенадцати нет, а Кристина уже в хламину. Еще бы – вискарь с вином из коробки мешать, а на ее птичий вес там сколько надо? После курантов побежала на балкон салют смотреть, а я за ней – а то саданется еще на плитке.

– Кристин, давай обратно. Заболеешь.

– А мне не холодно! – Стоит, покачиваясь, за перила держится и зубами стучит.

– Ты одета вон как…

И тут она поворачивается и пиджак расстегивает, а под пиджаком лифчик этот черный кружавчатый, живот голый плоский, и я даже родинку чуть выше впалого пупка разглядеть могу.

– Нравится?

– Блядство какое-то, если честно, – а сам только о родинке этой думаю.

Кристина ближе подошла, руку схватила и себе на грудь кладет.

– Не нравится, значит?

– Нравится. – Руку убрал. Ну, как убрал – на талию положил. Чтоб почки не отморозила, все дела. – Только ты накидалась.

– Это еще не повод душнить.

Несет винищем, но за ухом с родинкой на мочке цитрусовое нежное, так что дыхание сбивается, а Кристина кладет руки мне на плечи, тянется и вдруг цапает за шею – нарочно, чтобы остался след, откидывается, улыбается этим своим «попробуй поймай». Играет в подсмотренную опытность, но знаю, что играет, от этого всё только трепетнее и опаснее, виннее и невиннее, и вот язык перекатывает вкус коробочной «Изабеллы», а рука гладит, щупает, сжимает нежное, в мурашках, там, под пиджаком и ниже, ниже, ниже, Кристина жмется, просовывает под футболку ладонь – ледяную, но всё равно горячо, гладит, сжимает, щупает, прижимается, цитрусовое накатывает влажной волной, Кристина накатывает влажной волной, накатывает влажной, накатывает…

Чую, что такими темпами я до эпикфейла дойду, стаскиваю ее с себя – аккуратно, чтоб не обиделась. Дыхалки не хватает, как будто кросс пробежал, – а Кристина стоит ошалелая, головой трясет… Думаю: ну, хоть не меня одного проняло. А она говорит:

– Алёша, я щас блевану.

Так вечер и перестал быть томным, короче. Кристина с балкона свешивается, я волосы держу, а снизу – орут: прилетело кому-то, по ходу. Я ее в комнату оттащил, а там уж пошла веселуха, только успевай ловить. А я еще не соображаю нихера, голова гудит, как будто накидался тоже. И вроде только что не настолько уж пьяная была, а тут с каждой минутой всё больше кроет. Только отошел воды ей на утро набрать, возвращаюсь – минус ковер.

А потом я, как дурак, блестки эти ее сплевываю и неделю в водолазке задротской таскаюсь, засос прячу, а Кристина глазищами хлопает, как будто и не было ничего. И Лизка, зараза, шуткует про то, что с Петей петтинг, а с Лёшей лёшинг, и на Кристину посматривает многозначительно – спалила нас явно. И муторно так: если Кристина правда не помнит, получается, она в несознанке была, а я воспользовался, как мудак какой-то. А если помнит и не говорит, значит, стесняется, а если стесняется, то чего именно? При любом раскладе я как мудак. Про балкон один раз только спросила, когда узнала, что по общаге иностранцы какие-то бегали, источник вдохновения, так сказать, искали.

Никита приехал, увидел шею и спрашивает:

– Это кто тебя?

Я отбрехался, а он только кивнул:

– Ты ей явно нравишься.

– Ага, – не выдержал, решил посоветоваться, как быть, когда такая ситуация кривая вырисовывается. – Слушай, а у тебя с кем-то уже…

– Нет. Да и не будет, я так думаю. Кажется, я асексуал. И знаешь, часто по-дурацки как-то выходит. Как будто от меня чего-то ждут, а я не оправдываю ожиданий…

– Ага, ага, – он еще что-то говорил, да я уже не слушал, вот он и подзаткнулся быстро.

А думал я, что с Никитой, значит, советоваться без толку, а во френдзоне у Кристины торчать невмоготу. Одно дело, когда вы как будто дружите и всё только в теории может быть, и другое, когда до практики за угол в комнату оставалось завернуть.

Так что план у меня был на Старый Новый год предложить ей по-нормальному встречаться. А она морозиться стала – сначала думал, показалось, а потом понял всё – и как отрезал. Дожал все-таки. Сама явилась, глазки в пол, вот я и сказал строго, как Муське: или туда, или сюда. Она всё юлить пыталась, спрашивала: тебе, значит, дружить со мной неинтересно? Я ей и ответил: ты же не дружишь, ты придруживаешься. Она сама тогда ближе подошла, за руку меня схватила, в глаза давай заглядывать, ну я как бы и понял, что хватит болтать. Думал, что поцелуями дело кончится, а она хвать и в комнату потащила, хорошо еще, у меня с собой всё было, я после Нового года так-то запасливый стал.

Кристина потом спросила, был ли у меня кто до нее, а я как-то не хотел ей про выпускной рассказывать, но она даже и слушать особо не стала, сказала, что у них в первом семестре книжка была в программе про двух девственников, которые полгода сообразить не могли, что как делается, и она боялась тоже так попасть.

И я думал, что раз она сама определилась, то нормально всё теперь будет, по-людски, а не по-кошкиному, да только с хера ли. Когда мы с ней вдвоем, так всё отлично, а как кто другой появляется, так сразу когти выпускает. То ластится, то крысится: и жарко ей со мной, и душно ей со мной, и храплю я по ночам (гайморит, ну!), уворачивается, типа из-за щетины, руку вырывает, особенно при всех тупо выходит, как будто стесняется меня. Ни одной общей фотки в инсте – это у нее-то, которая через день постит и по двадцать сторис выкладывает, типа личный бренд создает. А я терплю, как придурок, а то ей только повод дай – сольется. Папа сказал, что для парня добиваться нормально, вон он за мамой сколько бегал, а она нос воротила, а мама сказала, что глупости это всё, девушка не регистратура, чтобы ее штурмом брать, в этом деле взаимность главное, и пусть папа не выдумывает, ничего она нос не воротила, а вот Кристина та еще принцесска и меня пользует. Я спросил тогда, как она меня использует, ведь взять с меня нечего, – а мама покачала головой и повторила: пользует. Видимо, поэтому Кристину на диване с Леськой положили, а не со мной. И снова, как в общаге, в ванной жаться приходилось, но как-то ночью я выходил первым и на папу наткнулся, он меня на кухню увел, я глаза не знаю куда деть, а папа тут и сказал, что на выходные на дачу к дяде Толику уедет, а потом по плечу меня хлопнул и добавил:

– Ладно тебе, вы с Леськой тоже не от рябинки уродились.

Пусть маме Кристина не понравилась, зато Леська от нее не отлипала. Они чем-то похожи, и правда. Кристина – как Леська со своими рисунками: пока каждый не похвалит, не отцепится. Я старше ее на два года, а такое ощущение, что на десять. Хотя там есть в кого: тетя Лена – та вообще чудная.

С порога мне заявила:

– Вы, Алёша, – Лев, сразу вижу!

– Нет, – говорю.

– Значит, Овен!

– Нет, – а мне уже интересно становится: долго так играть будем?

– Так кто же?

– Рак.

– А я так и знала! Между прочим, из Раков получаются лучшие мужья, у меня вот Сашенька…

И понеслось. Ее послушаешь – так авторитеты у ее ног лежали, и мэр алые розы слал, а она, мятежная, всех отвергла. Мама говорит, что у бывших красавиц часто включается синдром Волочковой: настоящая жизнь подменяется искаженными воспоминаниями о прошлом. Елена как-то раз усадила меня за альбом с детскими фотографиями Кристины – так мы, пока до Кристины добрались, сериал посмотрели: Елена в Нижнем Новгороде, где ее чуть не соблазнил режиссер (я даже имя вам не назову, там такой человек, такой!), Елена с короной на конкурсе красоты, откуда ее пытались похитить в секс-рабство в Турцию (хорошо, Сашенька вмешался, а то страшно представить!), вот, видимо, и Сашенька – мордатый бритый мужик старше ее раза в два, а вот они уже на свадьбе позируют со свидетелями (такая история, такая история, Алексей! Борю посадили, а как вышел, так его на месте и расстреляли, а Свету задушили – и как вы думаете, кто? ее же любовник, представляете! вот так вам и верь! А Светик, между прочим, «Краса»-88, хотя все знали, что Боря ей корону купил… А у меня-то всё по-честному было!), вот она обнимается с щуплым парнем в кожанке на фоне салона красоты под названием «Елена» (это не он меня бросил, это я от него ушла! он так жалел, так жалел, мне даже дверь спалил! а знаете, кто он теперь? областной депутат!), и вот спустя целую жизнь мы находим Кристину, но Елене вдруг становится скучно, как будто Кристина – это унылые титры после крутого фильма, так что альбом я долистываю сам.

И вроде тетка нормальная, но нет-нет, а Кристину цапнет исподтишка: челку отпусти, лоб большой, губы ярким не крась, и так узкие, ой, это что у тебя, еще одна родинка, прыщ опять, красненькие денечки что ли, с твоим лицом квадратным очки такие носить нельзя… А Кристина потом сидит у окна, селфится, губы дует и лоб на фотках обрезает. Я тогда тоже рядом садился и морды томные корчил, пока она смеяться не начинала; говорила, что в позинге я, конечно, ноль, ну а потом как-то с другим позингом веселее становилось.

Я мать ее даже одергивал пару раз, прямо говорил: «Кристина у нас красавица, вся в вас, Елена». Она сразу хихикала, как девочка, но вроде поделикатнее стала. Вот там я, конечно, про Кристину много чего понял.

…Почему же я ничего не понял про Никиту? Следователь так и спросил.

– Вы же соседи. Мало общались?

– Да нормально мы общались…

И действительно, нормально. Обычно. Играли в шахматы: он как-то не очень умеет, хоть и с семи лет, что ли, занимался. Я так понял, он не сам захотел, а мать пристроила. Как-то раз он так и сказал: «Знаешь, мне почти двадцать, а я как будто за себя и не решал ни разу. Хочется что-то сделать такое, чтоб это было именно про меня, а не про кого-то еще». Я не стал спрашивать про Академию, но учился он не очень, и уже в первую сессию словил незачет по немцу, хоть и успел пересдать его до дистанционки. Там еще препод сучится. Немецкая кафедра из языковых самая жесткая на факультете, даже классики так не дерут. Слышал, что у них так и говорят: обычный студент знает на 70, отличник – на 80, препод – на 90, а на 100 – только Бог. Если б я знал немецкий, мог бы помочь, но от меня и Кристины толку ноль.

Вчера Кристина позвала – и я сразу засобирался, пока не передумала опять. А он лежал с учебником немецкого, который написала та самая преподша.

– Какая ж это всё херня. – Он отложил книгу и уставился в потолок.

Я не ответил. Тогда он вдруг спросил:

– Лёх, может, партию сыграем?

– Слушай, давай завтра, а? Мы с Кристиной сериал никак не добьем…

– Угу. Что смотреть будете?

Он явно напрашивался на компанию, но если парень с девушкой идут смотреть фильм не в кино – то они не фильм смотреть идут, уж можно сообразить.

– Да «Игру престолов» добиваем. Всё уже сто раз заспойлерили. Неинтересно, когда знаешь, чем всё кончится.

– А мне кажется, что это неважно. Интересно же понять, почему всё кончается именно так.

Я почуял, что Никиту опять в эти его рассуждения понесет (точь-в-точь как декана на лекциях), и дверь открыл.

– Ага. Ничего, что мы твою подписку пользуем?

– Ничего. Хорошего вам вечера.

– Тебе тоже. – Я кивнул на заклеенное окно. – Я пока у Кристины, проветри хоть. Мне и самому без воздуха тошно.

– Точно, – он взглянул на окно. – Так и сделаю. Спасибо.

Когда я уже выходил из комнаты, он посмотрел как-то странно и повторил:

– Спасибо, Лёша. Ты хороший друг.

Я был ему нужен.

Я должен был понять.

Я проснулся оттого, что Кристина не кричала, нет – выла, тыкала пальцем в стену и повторяла: «Он, он, он…» Я испугался, что он как-то ее обидел, но когда вбежал в комнату и увидел распахнутое окно, очки на столе, записку, то сразу понял. Я взял письмо, но строчки скакали перед глазами, так что я сфотографировал, чтобы прочитать потом. И когда Кристина наконец отрубилась, я перечитал его несколько раз, чтобы вычитать одно: нихера это не «Гарри Поттер», это всё ебучая «Игра престолов», где мальчики кровавые в глазах.

Утром я отправил письмо в телегу Максима, который ведет канал «Звонок», подписав «анонимно плз». Макс сразу ответил, расспросил о деталях. Договорились встретиться как-нибудь.

…На экране телефона всплыло уведомление – «Звонок», легок на помине.

АКАДЕМИЯ СОБОЛЕЗНУЕТ СЕМЬЕ ПОГИБШЕГО СТУДЕНТА

Ирина Олевская, которую Буянов обвинил в своей смерти, сделала заявление, в котором сообщила, что искренне сожалеет о произошедшем и больше не видит возможности оставаться на работе в Академии.

«Случившееся с Никитой – трагедия для всей нашей академической семьи», – прокомментировал суицид студента декан философского факультета В.Е.Аникеев.

Какая ж это всё херня.

Семья не забивает.

Семья не игнорит.

Семья не пользует.

Кристина так и не прочитала сообщение. Динамить сейчас, именно сейчас, Кристина!

Набрал ее номер и прислушался.

Приложил ухо к стене.

Жужжало.

Только бы вдохнуть цитрусовое нежное, ради которого я и ушел, только бы занять руки той, к которой ушел, но той я не нужен, та не дается в руки, утекает сквозь пальцы, и руки мои пусты, и руки находят волосы, и руки тянут волосы вверх, чтобы стало так больно, чтобы не было так больно, но этого недостаточно, и я уже вижу, как щерится зеркалом распахнутый шкаф, и я давлю на створку, но она всё равно открывается, и я захлопываю снова, и луплю по ней, чтобы не смела, не смела, не смела выпускать то, что я закрыл, ведь я же закрыл, я же сумел, я же…

Телефон зажужжал, напоминая принять таблетки.

Я уже знаю, что Светлана Олеговна скажет: надо переждать, Алёша.

Я уже знаю, что пережидать придется всю жизнь.

Маска: кожаная

Вновь и вновь твержу:

Не может быть страшнее наказания,

Чем то, которым покарали ближние

Меня.

Эсхил, «Эвмениды»

– Агния.

– Костя.

Открываешь дверь машины. Вероника замирает перед дверью: думает сесть с отцом, естественно.

Естественно ли?

Усаживается со мной. Не очень-то и хотелось.

Смотрю на себя в зеркало и морщусь: мешки под глазами так и не удалось замазать, тушь успела рассыпаться, помада – съесться. Я не научилась толком краситься в юности, когда черты лица и без того казались непристойно яркими, а теперь каждая попытка прихорошиться оборачивается провалом.

А вот ты отлично выглядишь, Костик. Вероника говорит, каждый вечер в зал таскаешься. Наверняка еще и таблетками балуешься, чтобы с ней не плошать. Сколько у вас разница? – лет пятнадцать, не меньше. Ей сейчас, должно быть, под сорок.

Перехватываешь мой взгляд в зеркале и хмуришься.

– Будет укачивать – скажи.

Не мог не припомнить, да? Двадцатипятилетие Вероники, на которое меня, так и быть, пригласили на правах родственницы из провинции. Никиту не позвал, хоть Вероника и просила – вот ты какой, Костик. Мне бы такое не простила, а тебе что угодно с рук сойдет. Еще бы, ты же у нас щедрый. Снял банкетный зал в ресторане, назаказывал мороженых-перемороженных морепродуктов, сунул ключи от квартиры в торт и на меня зыркнул еще так торжествующе – всё по-твоему, по-костиковски.

Вот от этого меня и стошнило. А может, устрицы стухнуть успели.

– Закурю, ладно?

Спрашиваешь, надо же. На тебя не похоже. Роешься по карманам, вытаскиваешь электронную сигарету и затягиваешься. Знаешь, если бы я в свое время увидела тебя таким, ты бы даже мог мне понравиться. Очки в тонкой оправе, маникюр, на пальце аккуратное кольцо из белого золота, ни следа татуировок, сигарета опять же не простая. Да, ты всё так же бреешься под ноль – теперь это пригодилось: скрываешь наметившиеся залысины. Ты так старательно рядишься в костюм приличного человека, что все охотно ведутся на этот маскарад, не догадываясь, какой ты на самом деле, что же под этим костюмом. А мне и догадываться не надо. Я знаю.

– Поверните направо, а затем поверните налево, – вклинивается навигатор.

На экране едва заметная царапина. Одно неловкое движение – побежит паутинка, превратит изображение в пестрящую рябь. Ты будешь винить последний удар, так и не разобравшись, так и не узнав, что во всём виноват тот первый, едва заметный, тот, от которого всё и посыпалось.

Это как шрам. Ты свел татуировки, но шрамы не свести. Ни тот, что оттопыривает верхнюю губу в подобие извечной усмешки. Ни тот едва заметный, что так и остался выше колена после моих неумелых стежков. Ни тот под сердцем, что едва тебя не убил. Ни те многие, которыми усеяна твоя спина от самых лопаток.

Мои шрамы не видны никому, кроме меня. Я вытаскиваю их на свет, перебирая, как старые фотографии в альбоме.

Вот он – мой самый первый.

У нас с мамой была традиция: каждый вечер перед сном вместо чтения она рассказывала мне истории об отце. Я обводила пальчиком фигуру хорошо одетого мужчины в темных очках на фотографии и слушала сказку об одном молодом городе, в котором решили построить автомобильный завод, об автомобильном заводе, куда пригласили инженеров из Италии, об итальянских инженерах, которые впервые оказались в молодом городе молодой страны и не могли отвести взгляд от красивых женщин этой страны, о молодых женщинах, которые шли на всё, лишь бы один из иностранцев заметил их и увез с собой из этой страны прочь. Мамина сказка была об одном из таких иностранцев, который, гуляя по набережной, заметил на скамейке прекрасную незнакомку в белом платье и с книжкой в руках, а когда он разобрал в золотых буквах на черном фоне фамилию своего земляка, то не смог пройти мимо и обратился к ней, но девушка испугалась и сбежала, оставив книжку, и вот он отправился в библиотеку, чтобы узнать, кто же эта прекрасная незнакомка, но ему отказались дать адрес, поэтому он приходил на набережную каждый день, пока наконец не встретил ее снова, и тогда он вернул ей томик Боккаччо и сразу сделал предложение, которое она приняла. Он собирался увезти девушку к себе в Рим и даже отправился домой оформлять приглашение, но случилось несчастье: на известного итальянского коммуниста было совершено покушение, а инженер прикрыл товарища грудью и получил пулю вместо него. Так девушка оказалась невенчанной вдовой, а девочка, родившаяся через девять месяцев после этого, получила фамилию и отчество по деду.

Эту сказку я и пересказала в школьном сочинении в третьем классе.

Эту сказку я и зачитала у доски.

Тогда раздался первый смешок – прыснула Танька Аверина и наклонилась к Зябликову. Тот уставился на меня с пакостной улыбкой, а когда я возвращалась на место, вдруг прошипел: «колбасница». Я пропустила это мимо ушей: бабушка говорила, что Зябликов из семьи лагерных, так что нечего с ним водиться, вот он и искал повод меня позадирать.

А потом на переменке он со своими дружками загнал меня в угол и, больно дергая за косу, сказал: «Заливать-то хорош». Он сказал: «Мамка твоя по итальянским общагам шлялась, да никому она там не сдалась». Он сказал: «Папка твой в колбасном цеху работал». Он сказал: «Сбежал твой папка, как про тебя узнал». Он сказал: «Знаешь, как называют таких, как твоя мамка?»

Зябликов шипел мне в ухо, а я развернулась и со всей силы врезала ему кулаком по морде.

У директрисы сидели оба молча. Анна Григорьевна напоследок покачала головой:

– Ладно Зябликов, но от тебя не ожидала, ты-то умная девочка! Знаешь, Вдовина, если б твоя мама не работала у нас в библиотеке…

Стоило мне выйти из кабинета, как мама запричитала, а Зябликов так погано улыбнулся, что я выхватила у нее свой ранец и побежала домой. Ворвавшись в квартиру, я рухнула на пол и уткнулась головой в бабушкины колени. Разобравшись в моих всхлипах, она погладила меня по голове.

– Разболтали все-таки. Говорила я ей дурью не маяться. Только хуже сделала.

Бабушка усадила меня к себе спиной и принялась переплетать косу, тихонько рассказывая, как было дело. После запуска завода в городе действительно прибавилось темноволосой ребятни, вот только во мне итальянской крови и капли не было. Историю большой любви мама выдумала от и до, позаимствовав из газет только историю покушения. Отец мой оказался работником мясного цеха, который испарился из города вместе с первой задержкой у матери. И когда мне казалось, что хуже уже не будет, бабушка добавила:

– Да и хорошо, что сбежал. Он же к нам в город как попал – в лагерь прислали. И не политический он никакой, что бы он дуре нашей ни вешал. Она ж всему верить горазда. Любовь себе навыдумала. А он мужик видный… Вот только на цыгана похож. Я так думаю, цыган и есть. Жениться обещал, а потом выяснилось, что у него таких дурех – полгорода; еще и обобрал их. Нам повезло, считай, – тобой отделались.

Я замотала головой.

– А фотография?

Бабушка только вздохнула: фото мама нашла в библиотечной книге. Я снова захлюпала носом:

– И как мне теперь в школу ходить?

– А вот так! – Бабушка вздернула подбородок. – Носом к верху и пошла. Ты их всех лучше, ясно тебе? Самая умная, самая красивая, самая смелая, слышишь? Наша девочка, Вдовина, ясно? А цыгана того считай и не было. Эка невидаль, ну сглупила Маруся, зато ты вон какая у нас получилась. Снегурочка наша родненькая. Мы уж с дедом думали, так и останемся без внуков. Научили на свою голову. Ждала всё, ждала, принца, не иначе… – Бабушка доплела волосы и чмокнула меня в макушку. – Вот и всё. Других не слушай и сама не пакостничай. С мальчишками не дерись больше. Только получишь.

– А как тогда?

Бабушка постучала пальцем мне по лбу.

– А вот так. Они только кулаками и умеют махать. Все беды от них, знала бы ты, сколько я от деда натерпелась-то… Ты их всех умнее. Так и запомни.

Маме я так ничего и не рассказала, бабушка тоже молчала. Вот только я больше не могла слушать об отце, а если она принималась рассказывать, то я сразу угадывала нехитрые сюжеты недавно прочитанных книг или увиденных фильмов. Со временем я поняла: мамин мир то и дело раздвигал свои границы, впуская всё больше чужих выдумок, которые она брала в основном из томиков школьной библиотеки.

Я даже немного ее жалела. Однажды, когда мне было лет одиннадцать, она разоткровенничалась: вспоминала, как в детстве увлекалась художественной гимнастикой, но оставила занятия, повредив позвонок на соревнованиях. Она сидела в комнате и канючила, не зная, чем себя занять. Бабушка, устав от нытья, велела ей пойти почитать. Так и повелось, что каждый день после школы мама ходила в детскую библиотеку и без всякой системы читала всё, что попадалось под руку, создавая свой, отдельный от нашего, мир, в котором бравые тимуровцы, комсомольцы и ударники труда сосуществовали с такими же бравыми рыцарями и разбойниками.

– Так и вышло, что только книжки в жизни-то у меня и были, Агнюша.

Я и подумала: вот оно, наконец-то, сейчас она всё расскажет, а я расскажу, что всё знаю, и мы поплачем на плече друг у друга, и больше не будет этих поганых тайн…

– А как же папа?

Нет, она тотчас забилась в спасительную ракушку и залепетала про неслучившееся. А я слушала ее и думала: лишь бы не стать такой, как ты.

Я и не стала. На художественную гимнастику меня не взяли, на балет притащили уже поздно, и тетка-хореограф, ткнув пальцем в мою не по возрасту выдающуюся грудь, изрекла приговор:

– Куда ж нам такую кобылку?

В это время из раздевалки выпорхнула стайка хрупких девочек в белых колготах. Я закусила губу и потянула бабушку за руку. Она же подбоченилась и сказала громко, чтобы тетка расслышала:

– Вот пусть себе костями и гремят. Допрыгаются, а как зады с титьками отрастут, так сразу все и повылетают. А мы к народникам пойдем. Да, Агния?

Противостоять бабушкиному зычныму окрику я не решилась. Меня хвалили за ловкость, быструю реакцию и пластичность, и вскоре я уже была на первых ролях во время выступлений в местном доме культуры. Бабушка хлопала громче всех и прочила мне большое будущее, так что после школы я подалась в хореографическое училище.

И вот бабушки не стало.

Вернее, не так: ее стало не становиться.

Странности бывали и раньше: то посреди ночи она холодильник размораживать соберется, то продукты в магазине оставит, а нам потом соседка приносит авоську, то газ забудет выключить. Но однажды в сентябре бабушка вышла из дома и не вернулась. Не возвращалась она два дня, пока мы, перевернув вверх дном весь район, не отыскали ее на лавочке у нашего подъезда. На бабушке были домашний халат и тапочки. Где ее носило, сказать не могла.

– Что-то со мной неладное, девочки.

Это подтвердил и врач. Посетовал, что поздно пришли, выдал рецепт и велел за бабушкой приглядывать.

– Хулиганить будет, так и знайте. Можем попробовать в стационар определить, но…

Мама замешкалась, а я сказала твердо:

– Нет.

Потянулись сложные мутные годы: бардак в стране, бардак у мамы в школе, бардак у меня в училище, бардак у бабушки в голове. Она всё норовила сбежать из дома – собиралась в шесть утра и уезжала на завод, где ее ловили на проходной. Но всё больше она колобродила по ночам: ела и тут же об этом забывала, включала свет по всей квартире, открывала окна настежь посреди вьюги, искала и находила туалет в шкафу. Мама только хныкала и жаловалась на запах, а я, сцепив зубы, убирала.

Потом стало хуже. Один раз подхожу к подъезду, а снаружи кот наш, Граф, плачет под дождем. Бабушка не признала его: испугалась и в окошко выкинула. Хорошо, хоть этаж у нас второй. Возвращаюсь с котом, так она по квартире ходит, ищет его. Увидела у меня на руках, так и разрыдалась. А потом опять забыла. Граф вот только не забыл, все тапки ей обметил, а как лето пришло, сам на улицу сбежал.

Газ мы ей перекрывали, да толку-то: она всё венчик поворачивала, жаловалась, что чай иначе пить не может. Взяли с нее обещание, что, пока чайник греется, от огня глаз отводить не будет, да всё равно беспокойно.

Поэтому, окончив училище, работу я взялась искать ночную. Хоть уборщицей, хоть вахтершей – лишь бы днем был пригляд за бабушкой. Повезло, что сокурсница, Ирка, отчаявшись пристроиться куда-то еще, отправилась танцевать в ночной клуб «Баттерфляй». Она и меня звала на сцену, говорила, что с моей фактурой и такими-то данными платить будут хорошо, а я испугалась. Ирку-то саму взяли на место девицы, которую в овраге за клубом еле живую нашли. Лицо ей всё исполосовали, трахнули, конечно, – то ли шпана тешилась, то ли солидному человеку что не так сказанула.

Я пошла в официантки, но спокойнее от этого не работалось. О «Баттерфляе» ходила дурная слава, и понять, почему, можно было уже на входе, где гости сдавали оружие. Я обслуживала шальных парней при шальных деньгах, так что похабства натерпелась знатно. Кто-то хватал за задницу, кто-то лез под подол, но слишком уж не наглели: в клубе была охрана, которая следила за порядком – в особенности на втором этаже, где гости играли в карты и бильярд, периодически пытаясь засунуть кий сопернику в глотку. Среди таких гостей я и нажила себе неприятеля.

Уже под утро очередной смены, когда Ирка кое-как крутилась на сцене под Успенскую, которую ставили за ночь третий раз, меня схватил за шкирку пьяный придурок и утащил в туалет, где, дыша в ухо водкой и куревом, наобещал всех благ земных за благо приземленное – здесь же, на толчке, но когда он вцепился мне в волосы, чтобы меня заземлить, я извернулась со всей своей танцорской прыти и грызанула его за ухо, а через миг уже валялась на полу, держась за нос. И тут Успенская затихла, а я завизжала что есть мочи – и орала, пока мне снова не врезали по голове. Я тут же отрубилась, а когда очнулась, меня уже тянули наверх чьи-то руки.

– Ты как? Сотрясения нет? – спрашивал незнакомый мужской голос.

Качаясь, я мотнула головой – и тут же в ушах зазвенело.

– Давай-ка домой тебя отвезу.

– Че ты с ней возишься? Эта сука мне ухо отгрызла!

Тут послышались причитания Ирки:

– Ой, ой, ой, что ж за дела такие? Вася, ну ты где ходишь-то?!

Ирка сунула мне в нос салфетку, под язык таблетку и заставила своего очередного хахаля из числа постоянных гостей подбросить меня до дома. На выходе из машины я столкнулась с тетей Машей с первого этажа, которой, конечно же, в шесть утра в квартире не сиделось. Я поздоровалась, выдавив наглую ухмылку, а она только глаза закатила.

Мама запричитала с порога:

– Уходить тебе оттуда надо!

– Куда? На Автозаводское?

Она возьми и ляпни:

– Мне как соседям в глаза смотреть? Что люди скажут? Что дочь у меня… прости господи!

Господа матушка поминала всё чаще – и всё больше не к месту. Недавно она взялась изгонять из бабушки бесов, пока я не пригрозила выкинуть из дома всё множащиеся иконы: бабушка – атеистка, и такого мракобесия в жизни бы не потерпела.

Я смачно сморкнулась, бросила на стол раскрасневшиеся салфетки и, глядя на то, как мама морщится, передумала ее жалеть:

– Мне вот всю школу говорили, что мать у меня подстилка. Ничего, пережила. Хоть запомнила, как твоего цыгана звали-то? Или у тебя их много было?

Она замахнулась. Честное слово, замахнулась, я ее почти зауважала в этот момент. Но ей, как всегда, не хватило смелости довести дело до конца, так что она прижала руку к груди и всхлипнула, а потом, завывая, ушла в свою комнату, долбанув для острастки дверью.

Я же приползла к бабушке, разложила свою раскладушку боком к кровати и легла, прижавшись гудящей головой к ссохшейся ладони. Бабушкино когда-то крепкое, дородное тело всё уменьшалось, а вместе с ним как будто иссякала та сила, которая всегда подпитывала меня. И я обижалась на нее за это – знала, что не права, но всё равно обижалась. Бабушка сбежала от нас в свою болезнь, бабушка бросила меня в беде одну, бабушка бросила меня в «Баттерфляй». Я водила пальцем по деревьям на фотообоях и вспоминала, как она велела не драться с мальчишками. Чем бы мне помог мой ум сегодня? Едва ли бы мой поклонник согласился променять минет на игру в «Что? Где? Когда?».

Не жизнь, а черный ящик.

Бабушка, бабушка, почему у тебя такая короткая память?

Чтобы не помнить дурного, внученька.

Отморозок с погрызанным ухом, к счастью, больше не появлялся, но матушка, насмотревшись дурных перестроечных фильмов, уже закусила удила – и каждый вечер скулила под дверью ванной, упрашивая меня поберечь девичью честь и сменить работу, небезосновательно полагая, что в таком месте, как «Баттерфляй», официантки зачастую «обслуживают» клиентов и за пределами ресторанного зала. Раз я не выдержала, распахнула дверь и ткнула в стежки на колготах и разведенный ацетоном лак:

– Стала бы я так жаться, а?

Она притихла, но подозревать меня в худшем не перестала. Порой мне казалось, что для нее это очередная роль – скажем, Катерины Ивановны, оплакивающей Сонечку, которая тащит на своем горбу всё беспутное семейство.

Когда бабушка умерла, оправдывать ночную работу стало нечем. Да и мне вконец осточертел «Баттерфляй» с наглыми мужиками, которые, как и моя мама, считали, что официантка идет к бутылке в закусь. Мама звала меня с нового учебного года в школу учителем ритмики, да только ей самой зарплату задерживали уже полгода, так что перебивалась она всё больше шитьем на заказ.

И тут повезло: соседкина дочка уходила в декрет и искала себе замену в кафе-мороженое. «Сказка» располагалась около центрального парка и была нейтральной территорией. Кафе детское, публика приличная, держать руки при себе умеет. И всё равно я первое время по привычке шарахалась от мужчин: близко не подходила, низко не наклонялась, лишний раз не улыбалась. Да только бывали у нас всё больше мамы с детьми, так что я успокоилась и в целом прониклась к миру неоправданно великим доверием.

Как-то раз Толик, наш второй официант, сказал почти с завистью:

– Конечно, тебя дети любят. Ты сама как принцесса. Чернявая такая, глазастая, как из мультика про Алладина.

Вечером я покрутилась перед зеркалом, повязала голубую ленту на голову и поняла, что Толик прав. Вытряхнула с антресолей костюмы для выступлений, показала маме картинки и велела перешить по образцу. Теперь по выходным я стала одеваться то Красной Шапочкой, то Белоснежкой, то Жасмин. Малышня просилась в «Сказку» сама, мама отрекламировала нас в школе, родители приходили справлять детские дни рождения, – так что и выручки, и чаевых поприбавилось.

В декабре после очередного детского праздника ко мне подошла Светлана, наша постоянная клиентка, мать мальчишек-близнецов. Попросила приехать Снегурочкой на частный утренник у них дома.

– Так у меня колорит не очень подходит…

Светлана махнула рукой.

– Бросьте, вы хоть девушка приличная, да и дети вас любят. А эти колоритные с Дедом Морозом набухаются вечно, а потом к мужикам на колени лезут. Не праздник, а стыдобища.

Светлана протянула мне аванс и озвучила сумму за час, развеяв всякие сомнения: хватило бы не только стол накрыть к Новому году, но и обновить мне зимние сапоги, а маме пальто.

Это было 25 декабря, заграничное Рождество, как сейчас помню. Вьюжило, я стояла на автобусной остановке, где из трех стен потерялись две, и куталась в куцую снегуркину шубейку (взяла напрокат и натянула поверх куртки для тепла). Накладную белобрысую косу припорошило снегом, а во что превратились мои голубые тени и тушь, я и представить боялась. Ловить машину в таком виде я не рискнула, дождалась автобуса. Когда наконец добралась до частного сектора на берегу Волги, где жила Светлана, на входе в особняк меня встретили трехметровый забор и почти того же размера парень.

– Кто?

– Снегурочка. Агния Вдовина.

Меня обыскал второй охранник – суровый, наголо бритый парень. Работал деловито, без наглецы, что мне понравилось. Он забрал мой паспорт, что мне уже не понравилось, и пообещал отдать на выходе. Но, оказавшись в холле, я тут же забыла о паспорте: мрамор, витражи, хрустальные люстры, бесконечные статуэтки всех мастей, портреты владельцев в образе императорской семьи – всё прямо-таки кричало о том, насколько недавно разбогатели владельцы.

– Впечатляет, да? Я здесь сама всё обустраивала.

Светлана выглядела довольной, а я постаралась изобразить восхищение. В комнате, которая служила и по праву называлась здесь залом, меня уже ждали стайка дошколят и трое женщин. Две из них – по виду ровесницы Светланы, за двадцать пять, а вот третья, размалеванная грудастая блондинка, представившаяся Леной, казалась совсем школьницей. Я не стала гадать, мать она кому-то или сестра, и занялась тем, ради чего меня, собственно, и позвали: танцы, конкурсы, стихи, загадки. Отведенный час близился к концу, я вытащила мешок и уже потянулась за первым подарком, как раздался звонок.

Светлана нахмурилась:

– Мы вроде бы никого больше не ждем.

– Светлана Дмитриевна, там Бес… – охранник запнулся, – Пал Борисыч приехал.

– Принесла его нелегкая, – прошипела Светлана. – Чего ему надо опять?

– Он это… шумит…

Светлана нервно кивнула мне, велев продолжать, а сама ушла. Через пару минут в холле послышался мат и мужской хохот.

– Не ходи туда, – раздался писк Светланы, но, как быстро стало очевидно, Пал Борисычу на протесты Светланы было плевать, так что в следующее мгновение он предстал пред нашими очами.

Был он низкоросл и угрожающе волосат, что разглядеть было просто, потому что он не особо потрудился с одеванием: ремень недозастегнут, рубаха расстегнута почти полностью, несмотря на минус двадцать пять за окном. Волосатость его имела какие-то неприличные масштабы: даже пальцы рук, щедро украшенные печатками, оказались покрыты черными кудрями. Помимо этого, в его облике настораживала какая-то неправильность, асимметричность: поняла я это, когда увидела, что из одного уха толчала цыганская золотая серьга, а вот второе выглядело покоцанным, как у нашего одичалого Графа, который теперь то и дело дрался за расположение кошек по весне.

Пал Борисыч оглядел нашу компанию, заржал и ткнул в меня пальцем:

– А че у вас Снегурка черножопая?

– Паша, – прошипела Светлана, – уходи отсюда.

Паша плюхнулся на кожаный диван рядом со мной и похлопал по подлокотнику. Я этот призыв проигнорировала, а он заграбастал мою белобрысую косу и притянул к себе. Пьяным он не казался, но глаза в кучку собрать не мог.

Светлана попыталась отодрать его руку от моей косы, но в итоге лишь стащила с меня парик, и забормотала:

– Агния, вы простите, пожалуйста. Паша – брат моего мужа. Боря сейчас в отъезде просто…

Паша заржал, обнажив золотые зубы в нижнем ряду.

– В командировке, ебана! Еще полгода отдыхать будет.

– Паша, не ругайся при детях.

Он вскочил, схватил стакан и запустил его в стену.

– А то что, слышь? Хочу и ругаюсь! Чей дом? Мой дом – ясно тебе?! Щас вот выпру тебя, пацанов себе заберу – Борька и слова не скажет, слышишь? На мороз голожопая пойдешь, мисска города ты наша. Кто в твою миску только не совал…

Светлана сделала знак женщинам уводить детей. Я тоже встала, но, к несчастью, уже успела привлечь внимание Павла.

– А ты куда?

– На работу.

– На панель? Рановато выходишь, Снегурка.

– В кафе. Я официантка.

Он прищурился, снова заграбастал мои волосы, только теперь уже настоящие.

– Слышь, Снегурка, а откуда я тебя знаю?

Я попыталась качнуть головой, но это оказалось не так уж и просто. Он дернул за волосы уже сильнее.

– Где стояла, а?

– Я не стояла!

– Паш, она не из твоих шлюх. В «Сказке» работает. Отпусти ее.

Он покрутил меня за подбородок, потом резко закопался носом в волосы и вдохнул, а я сидела, едва дыша, и уже догадывалась, какое внезапное открытие может ждать Павла.

– Рожа у тебя больно знакомая.

– Говорят, я на актрису похожа – Самохину Анну, – я зачастила. – В «Узнике замка Иф» Мерседес играла, вы смотрели? Мы вот с мамой в кино ходили, очень понравилось…

Я уже видела, как сузились его глаза, и не смогла удержаться, чтобы не отвести свои.

– «Баттерфляй», – он повернулся к Светлане. – Эта сука меня обобрала.

– Что? – мы воскликнули со Светланой одновременно.

– Думала, не вспомню? Клофелинщица твоя Снегурка. В туалет меня утащила и на бабки развела, – Павел посерьезнел и схватил меня за локоток. – Поехали.

– Я никуда с вами…

Павлу надоело со мной церемониться, и он со всей дури врезал мне в бок, так, что я задохнулась.

– Паша! – верещала Светлана, пока он тащил меня к выходу. Охрану, впрочем, она так и не позвала.

Паша, несмотря на свою компактность, оказался крепким парнем, так что вырваться я не могла. Он впихнул меня на заднее сидение машины, врезав для профилактики еще пару раз, и погнал. Ехали мы недолго – вскоре остановились около другого особняка, куда скромнее прежнего. Он затащил меня в дом и, заехав еще раз в ухо, швырнул на пол.

– Отдыхай пока.

И тут же схватился за телефон:

– Слышь, Кощей, нашел я ту шлюху из «Баттерфляя». А я тебе говорил, не заезжая она. Да она, она это. Ну че ты пиздишь, приезжай ко мне, сам увидишь.

Бросил трубку, а я залепетала:

– Слушайте, я правда не понимаю, о чем вы говорите.

– Че тут понимать. Отрабатывать будешь.

– Я у вас ничего не брала, правда!

Он намотал мои волосы на кулак и дернул вверх.

– Слышь, хочешь я тебе рожу порежу?

– Не хочу, – я пискнула. – Можно мне в туалет? Приведу себя в порядок. Подготовлюсь. Чтоб в лучшем виде всё, да?

– Только недолго. И это… шубу свою блядскую оставь, Снегурка.

Он провел меня на второй этаж, открыл первую дверь сбоку от лестницы и впихнул внутрь. Снаружи провернулся ключ.

Я оказалась в просторной ванной комнате с душевой кабиной. Окна не было, зеркал тоже. На полке шампунь да пластмассовый стаканчик с зубной пастой и щеткой. Не затыкаю же я его насмерть? Дрянь дело. Я открыла холодную воду на полную и вцепилась в раковину, думая только о том, какая же я дура, вся в мать, и чего я всё это время ждала, неужели того, чтобы попасть в лапы вот такого Беса, да еще и его дружка, который вот-вот нагрянет, а может, и не один…

Бабушка, бабушка, что делать, если встретила волка?

Искать лесоруба, внученька.

Я сунула ладони под воду и тут же отдернула: лился чистый кипяток. Тут я наконец сообразила. Взяла с полки стакан, набрала воды и разлила перед дверью. Затем набрала еще один, стащила шубу, встала сбоку от двери и медленно опустила ручку.

– Ты там всё?

– Да.

Замок провернулся, дверь распахнулась – и я плеснула Бесу в рожу кипятком, отскочив в сторону.

– Ах ты су-у-ка, – он взвыл и попытался меня схватить, но я накинула шубу ему на голову и толкнула вглубь ванной. Он поскользнулся на мокром полу и рухнул, я захлопнула дверь, провернула ключ и со всей дури припустила ко входу.

Только я взялась за ручку, как дверь открылась – и я вписалась в кожанку, едва не взвыв от несправедливости мироздания: вот и дружка нечистый принес!

И тут произошло странное. Парень схватил меня за руку и выдернул за порог.

– Погнали, – скомандовал он, а я так растерялась, что послушалась и прыгнула по команде в кислотно-лимонную «Ниву».

Только когда «Нива» покинула поселок, я начала соображать и рассматривать своего нежданного спасителя. Лет двадцати пяти, в спортивном костюме и хилой кожанке не по сезону (мода у них, что ли, такая?), бритый, сероглазый, узкие губы кривятся в презрительной насмешке. А с чего я, собственно, решила, что меня спасают?

– Куда мы едем? – прозвучало робко, и я разозлилась.

– Ты скажи.

– В смысле?

– В смысле, куда тебе отвезти? Как свалила-то?

Я рассказала, как дело было, а он покачал головой.

– Как же тебя так угораздило? Сначала в «Баттерфляе»…

– Я не проститутка!

Он вздохнул:

– Да знаю я, – вздохнул он. – Есть у Беса такая особенность – пить до чертей, а потом не помнить нихуя. Или еще хуже – кусками. Он как раз в этот день проигрался, вот и остался без бабок. Помнил, что «Баттерфляй», помнил, что баба ему в туалете чем-то не угодила. Ну и ухо штопали. Про ухо я ему сказал, что подрался, а про девку – что шлюха заезжая потравила и ограбила.

– Зачем?

– Затем. Заезжих искать не надо.

– Я не про то. Зачем вы мне помогаете? Что вам нужно?

– Чтобы ты мотала из города.

– С какой это стати? Это мой город, у меня здесь дед строил ГЭС вообще-то!

– Где твой дед-то сейчас?

– Умер.

– К нему хочешь?

Я тотчас вспомнила изуродованную танцовщицу, которой, по слухам, за меньшее досталось, и поежилась.

– Я в милицию пойду.

– Иди. Может, повезет. А может, сами тебя Бесу доставят. Решать тебе. До дома я тебя довезу, дальше сама. Бес меня и так заждался, а тачка приметная больно, нечего мне здесь торчать.

– А ты не можешь убедить своего друга оставить меня в покое?

– Он мне не друг.

Я усмехнулась:

– Ты под ним ходишь, вот оно что.

– Я, Снегурка, сам по себе хожу. Треплешься много, а времени у тебя в обрез. Дома есть кто из мужиков, чтоб проводил? Отец, брат?

– Нет, только мама.

– Только мама… Телефон давай, созвонюсь с ней вечерком.

– Нет.

Он фыркнул.

– Да че ты выпендриваешься, нужна ты мне больно…

– Телефона нет.

– Че так-то?

– Дорого.

Он цокнул.

– Красиво живешь.

– Нормально живу! – Тут я наконец пришла в себя и обозлилась окончательно. – Никого не трогаю хотя бы!

– Ты уже дважды тронула, Снегурка. Третьего не будет. Так что найди себе нору поглубже и не высовывайся.

И тут я вспомнила:

– У меня же паспорт забрали! Как я уеду?

Он помрачнел. Побарабанил пальцами по рулю, вздохнул и наконец вытащил связку из бардачка.

– Запоминай, – и продиктовал адрес. Потом сунул мне ключи. – Решишь рвать когти – брось в ящик почтовый. Жратва в кладовке, хватит надолго. Так что не высовывайся и жди.

– Чего ждать?

– Меня. Я попробую здесь как-то всё порешать. Без паспорта далеко не уедешь. И еще: если соседи сунутся, скажешь, что на праздники приехала, ясно? Адрес повтори.

Он перегнулся через меня и толкнул дверь.

– Топай.

Мамы дома не оказалось. Я оставила крайне расплывчатую записку, собрала сумку и, натянув шапку пониже, а капюшон поглубже, выползла из подъезда. Каждая машина вызывала подозрения, поэтому ловить попутку я не решилась, отправилась на автобусе.

Спустя сорок минут я добралась до полуострова, который появился, когда строили ГЭС. Когда-то здесь находились первые в городе СНТ, а теперь множились выпендрежные турбазы – всё из-за удачного расположения, благодаря которому вода не цвела даже в августовскую жару, а до гор было рукой подать. Коттеджи оттесняли старые дачные домики, будто спихивая их с берега в Волгу как отжившее, устаревшее вместе со всей наивной придурью социалистических мечтаний.

Нужный дом я нашла не сразу. Стемнело, свет почти нигде не горел, а фонари не работали, так что шла я почти наугад, повторяя «от лестницы вниз до конца, потом налево, направо, первый дом с краю».

Калитка примерзла, поддалась не сразу, разодрав мне перчатку. Где-то залаяла собака, вслед за ней заголосили и остальные, так что, когда я вломилась в сад, вой стоял на всю округу. Проваливаясь по колено в снег, я пробралась ко входу. На двери висел замок. Ключей было несколько, я перепробовала каждый, но впустую. Уже почти плача, снова вставила замерзшими пальцами наугад один из ключей – и дверь поддалась.

Я вломилась в дом, захлопнула дверь, плюхнулась на ледяной пол и наконец дала себе волю. Отревевшись, поняла, что если сейчас же не встану и не займусь обогревом, то утром мой негаданный спаситель найдет на пороге только хладный труп. Наверняка пошутит про Снегурку. Хотя нет, этот вряд ли станет шутить. И вряд ли стоит шутить – с ним.

Я встала, включила свет и принялась осматривать дом. К счастью, рядом с печкой уже лежала стопка газет, а у стены ровными рядами были выложены дрова. Тут же стоял «Рубин» – у нас был такой же: в последние месяцы бабушка совсем исхудала и всё время мерзла, так что приходилось ставить ей обогреватель в ноги.

В кладовке у стены выжидал мешок картошки, а на полках аккуратно расположилась консервация – от квашеной капусты до варенья. Что ж, мой друг был прав: голодная смерть мне действительно не грозила.

Я растопила печь и отправилась наверх, где, видимо, находилась спальня. Широкая деревянная кровать, хлипкая тумбочка и стенка с книжным набором подростка или моей матушки: Гайдар, Дюма, Жюль Верн, Стивенсон. Комната вымерзла, так что спать здесь я не осталась. Взяла с полки «Графа Монте-Кристо», заприметив надпись на форзаце «Костеньке от мамы и папы в день рождения, 10 апреля 1979».

Поставила чайник и расположилась у печки на раскладушке, твердо решив считать себя не беглянкой с туманными перспективами, а заправской дачницей. Так я и уснула, от усталости позабыв погасить свет.

Прошел день, второй. В кафе уже начиналась моя смена, но я и не думала высовываться. Во двор выходила только затемно, шторы держала закрытыми, печку лишний раз не топила.

Как-то раз посреди ночи под окном раздались шаги. Я схватила кочергу и заползла под подоконник, чтобы меня не увидели. Послышался стук, затем ручка двери провернулась, и…

Я выскочила и замахнулась, но он успел заорать:

– Стой!

Я опустила кочергу и выругалась.

– Чего пугаешь?

– А ты чего пугаешься?

Он вошел в дом – здоровый и снежный, как медведь, отряхнул снег с куртки и протянул мне пакеты с продуктами. Я засуетилась, делала чай, вытаскивала варенья-соленья, а он сидел у стены и разглядывал меня с этой своей вечной усмешкой.

– Освоилась?

Я пожала плечами.

– Не худшая нора. Но домой все-таки хочется. Как там?

Он поскучнел, поболтал ложкой в чае, подбросил поленьев в печку и, когда я была готова взорваться, стал рассказывать. Выходило так, что дела мои плохи, потому что Бес с ошпаренной мордой вызнал, что ухо ему тоже я подправила, а это уже ни в какие ворота, так что ищут меня основательно: приходили и в «Сказку», и к маме на работу, и даже тетю Машу расспрашивали. У подъезда торчит семерка, а в ней дежурит парень.

Я застонала:

– Ему что, совсем делать нечего?

– Парню – нечего. А вот у Беса дел предостаточно. Только он сложные дела не любит, ему бы всё бухать да трахаться.

– Но его брат чего-то стоит, да? И что, ему плевать, что этот Бес ерундой занимается?

– Не плевать. Поэтому Боря и поставил меня за Бесом присматривать.

– Плохо присматриваешь, – я рявкнула. Потом задумалась. – А Боря этот – он кто вообще?

– Не твоего ума дело.

– Твой начальник?

– Начальники на зоне – а Боря мне как брат. Вот с родным ему не повезло. Пока Бес в городе, тебе здесь не жить. Он долго не протянет – пережди годик и возвращайся. Кощей плохого не посоветует.

– Господи, Бес, Кощей – что ж вы как собаки-то, клички любите?

Он вздохнул.

– Борзая ты больно, нарвешься.

Только сейчас я рассмотрела шрам над губой, из-за которого и казалось, что он постоянно усмехается. А значит, он вовсе не шутил. Я сдала назад.

– Я даже имени твоего не знаю.

– Костя меня зовут.

Я кивнула на книжку.

– Так это ты Костенька?

– Для кого-то Костенька, а для тебя Кощей.

– Дом – твой?

Он повел широкими плечами.

– Дедов.

– А где дед?

– Там же, где и твой. Он, кстати, надзирателем в Кунеевлаге работал. От звонка до звонка. Так что, выходит, Снегурка, мой дед твоего и сторожил.

– Мой не из лагерных.

– Все так говорят. Ладно, ты как хочешь, а я спать. Мне с утра в город. Это ты у нас в отпуске по собственному.

Он ушел наверх, а я осталась сидеть на раскладушке, сжимая в руках подушку и думая о деде. Бабушка бы не стала врать. Мама стала, но только не бабушка. А бабушки больше нет. Может, и правда уехать? Без документов? Признать, что у какого-то ошалелого урода больше прав на город, чем у меня?

С этими невеселыми мыслями я задремала – и очнулась, услышав шаги поблизости. Открыла глаза, увидела над собой Костю – и подскочила на раскладушке, натянув одеяло по самый подбородок.

– Ты чего?

– Ничего.

– Полезешь – кочергой стукну, так и знай.

Грозила скорее от безнадеги: никаких иллюзий относительно исхода нашей схватки я не питала. Этот не Бес, скрутит меня, и никакая танцевальная сноровка не поможет.

– Девка ты лютая, я уж понял. И неблагодарная, кстати. Пожрать сделай что на дорогу. Мне убраться надо, пока темно.

Завтракали мы молча. Я поймала себя на том, что Костя, конечно, доверия мне не внушает, но всё ж какую-то компанию составить может. Одной-то в до-ме – совсем тоскливо…

– Скоро приедешь?

– А что?

– Новый год через два дня вообще-то. А я уже сколько дней не мылась нормально, с ведерком этим не набегаешься…

Он ухмыльнулся.

– Так давай баньку затопим, попаримся.

– С тобой вместе?

– А как еще?

– А не пошел бы ты, Костенька?

Он доскреб яичницу со дна сковородки, шваркнул вилку и поднялся.

– Когда вернешься?

– Когда приеду, тогда приеду. Кочергой по башке всегда успею получить. Не то что бы меня здесь очень ждали.

Стоило ему уехать, как я затосковала и решила, что с Костей все-таки придется подружиться, иначе сидеть мне здесь до седин. Заглянула в стенку и наконец в секретере обнаружила то, что и хотела, – альбомы с фотографиями. Читая аккуратные надписи на обороте, выяснила, что класса до седьмого Костя был вполне приличным парнем: ходил в кружок юннатов, занимался хоккеем, воспитывал эрдель-терьера и ездил с родителями в Крым. А вот его дальнейшая судьба оказалась загадкой. На последней из фотографий мальчик сидел рядом с пожилым мужчиной в форме, а сзади стояла надпись – уже другим, корявым почерком: «Костя Буянов, 13 лет».

Утром 31 декабря я проснулась окончательно обозленной на весь мир. Засаленные волосы не спасала даже тугая коса, последний обмылок раскололся на части, и даже зубной порошок закончился. В своем укрытии Костя продумал многое, но вопросы гигиены его, очевидно, не слишком волновали. Я поглядывала на отрывной календарь у печки – и понимала: если расчеты верны, дела мои через пару дней станут совсем паршивыми.

Так что я рискнула выйти за ворота и спросить у соседа напротив дорогу до ближайшего магазина. Ни шампуня, ни шампанского там не нашлось, зато я купила мандарины, засохший хлеб, банку шпрот и хозяйственное мыло. Продавщица, подмигивая так, будто у нее нервный тик, предложила шмурдяк в трехлитровой банке, от одного вида которого меня замутило.

На обратном пути я заметила, как по улице ползет тонированная девятка, будто кого-то высматривая. Я убавила шаг, потом заметалась и пошла в сторону, противоположную от дома, но машина развернулась, нагнала меня и притормозила рядом. Увидев Костю, я испытала нечто похожее на восторг, но тут же разозлилась и рявкнула:

– Чего пугаешь?

– А ты чего шляешься? Сказано тебе было – тихо сидеть.

Я обиженно заткнулась. Когда мы вернулись к дому, калитка, как и дверь в дом, оказалась распахнута. Я замерла.

– Это я не закрыл. Думал, случилось чего… – буркнул он, выхватил у меня пакет и достал еще один, позвякивающий, из багажника. Пошел вперед, припадая на левую ногу. На снег закапало алым.

– Ты поранился?

– Ерунда, – отмахнулся он.

Но как только мы вошли и я присмотрелась к его лицу, стало ясно, что не ерунда.

– Костя, – я где-то вычитала, что люди любят звук своего имени, поэтому и отрабатывала навык в полевых условиях, – Костя, тебе надо в больницу.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Вот уж куда мне точно не надо.

– Костя, надо что-то делать.

– Так сделай.

Он без всякого стеснения стащил штаны, размотал побуревшую тряпку над левым коленом, улегся на мою раскладушку, продавив ее почти до пола, и принялся командовать: спирт в кладовке, бинт над раковиной, иглы и ножницы в шкафу.

– Я не смогу.

– Значит, я здесь подохну, а ты виновата будешь. Говорю же, неблагодарная.

Я смирилась и принялась штопать, ругая себя на чем свет стоит, а он ругал на чем свет стоит меня.

– Водки дай, я там принес, – прохрипел он под конец.

Я нашла в пакете две бутылки водки и одну шампанского, протянула стакан – но он отнял бутылку и присосался, так что кадык заходил туда-сюда. Я поморщилась и хотела отвести взгляд, но наткнулась на край татуировки на плече с арабской вязью и цифрой 1365. Сразу вспомнила, как просила маму проколоть мне уши, а она сказала, что дырки в себе делают исключительно уголовники и падшие женщины. Стоило еще тогда спросить, откуда у матушки такие познания.

Костя перехватил мой взгляд и усмехнулся:

– Не нравлюсь я тебе.

– Не очень… – Тут я вспомнила про намерение подружиться и добавила совсем уж дурацкое: – Не как человек.

– А как мужик, выходит, нравлюсь?

– Разве так бывает, что как человек не нравишься, а нравишься по-другому?

– Да сколько угодно. Думаешь, у тебя золотой характер? Вздорная, борзая, неблагодарная. Либо по-твоему, либо никак. Но пока ты красивая, всегда найдется придурок, который будет всё для тебя делать, рискуя своей шкурой.

Нытья про мой паршивый характер мне и от ма-мы хватало, так что слушать какую-то шпану я не собиралась. Гордо удалилась в сторону уличного сор-тира, а когда вернулась, Костя уже спал.

Раз Костя нарвался на неприятности и приполз в свою нору зализывать раны, то теперь пересиживать будем вместе и Новый год встречать, по всей видимости, тоже. Я сварила картошки, вытащила из кладовки соленья, начистила мандаринов и уставилась в окно. Если верить приметам, выходило, что и следующий год я проведу в компании беглого бандита.

Знай я, насколько приметы не врут, то встала бы, собрала свои манатки и смоталась прочь, наплевав на паспорт, – но на раскладушке передо мной валялся еще совсем молодой и на самом деле симпатичный парень, который вроде как помог мне и которому вроде как должна была помочь я.

Костя проснулся от шума петард. Подскочил, зашарился вокруг себя и простонал.

– С Новым годом, – я пробормотала.

– Каким еще годом?

– Петуха вроде.

– Че за пидорские названия…

– Сам ты… – хотела я продолжить, но осеклась: праздник все-таки, чего ругаться попусту. – Это по китайскому гороскопу.

– Придумают они вечно. Я на рынке слышал, они собак едят.

– Собак корейцы едят.

– Эти тоже дрянь какую-то жрут.

– Ты сам есть-то хочешь?

Он поморщился и попытался сесть. Увидел накрытый стол, присвистнул.

– Меня ждала?

– Новый год все-таки.

Он вытащил из кладовки бокалы. По-гусарски, ножом, которым я чистила картошку, открыл шампанское. Налил его только мне, себе же – водку, тоже в бокал. Я в очередной раз посетовала на отсутствие малейшего намека на манеры, он в очередной раз посетовал на мою неблагодарность и неумение помалкивать, так что чокаться мы не стали. Поели, перекидываясь едва значащими фразами, но под конец он всё же удосужился меня поблагодарить, как будто даже искренне.

Закончив, Костя попытался встать, но прижал руку к повязке и выругался.

– До кровати дойти поможешь?

– Может, тебе на раскладушке остаться?

– Ноги торчат. Не усну.

Я проверила повязку, затянула потуже и, пыхтя на лестнице от нехилого веса, помогла ему подняться наверх. Костя всё тяжелел и, оказавшись в спальне, рухнул на кровать, подмяв меня под себя. Только тогда я поняла.

– Костя, – я забилась, но ты не слышал.

Ты не слушал.

Бабушка, бабушка, как отличить волка от лесоруба?

Развести огонь, внученька.

Он даже не сразу понял

Он даже не сразу понял, что

Он всё бормотал из темноты:

– Я же не знал, что ты не просто так выделываешься… Тебе лет-то сколько, я же и не думал, что ты еще…

Тогда я вывернулась и пнула, но не попала, замолотила по кровати руками-ногами – почему только сейчас, почему же я сразу не, – и тут вырвалось Хочу к бабушке, я сказала Хочу к бабушке, сказала Хочу, на грудь рухнул потолок, руки крутит, руки выгибает, руки не мои, воздух не мой, тело не мое, но в ухе голос, голос того, чье тело: дыши, Агния, дыши, дыши, Агния, возьми меня за руку, вот так, держи, Агния, Агния, Агния — и пальцы расцепляются, в пальцах ладонь, ногти впиваются, но ладонь не уходит, ладонь гладит по волосам, голос зовет по имени, голос забирает меня себе, голос велит дышать, голос велит держаться, голос велит спать, и я дышу, и я держусь, и я сворачиваюсь в клубок, как свернулся бы Граф на коленях у бабушки, как свернулся бы, не выкинь она его в окно, а голос сворачивается вокруг меня, повторяя Агния, и я в клубке, и я засыпаю, и я сплю, окруженная им.

Ему хватило ума не ждать, когда я проснусь. Около кровати стоял тазик с водой и лежало полотенце. Я кое-как обтерлась и бросила взгляд на простынь. Что там принято с ними делать? Вывешивать в окно на потеху соседям? Скомкала, бросила в угол. Снизу раздался шум открывающейся двери. Вот бы он ушел, подумала я, и, еле наступая на лестницу, прокралась вниз.

Он сидел на кухне и крутил складной нож, выкидывая лезвие и убирая обратно. Покосился на меня и нахмурился:

– Баню сделать тебе?

Я молчала. Нож заходил в его руках туда-сюда, а я вдруг подумала: он так и лежал здесь ночью.

– Агния, – он сказал тихо, а я дернулась. – Агния, – он повторил. – Откуда такое имя? Грузинка, что ли?

– Цыганка, – огрызнулась я.

– Серьезно?

– А если и так, то что?

– Мне цыганка бабки нагадала. Сказала, большим человеком буду.

– Рада за тебя.

– Так ее и звали – Рада. Я запомнил, как в том фильме, где ее в конце убивают, – «Табор уходит в небо», точно. Так имя почему такое?

Я нехотя ответила.

– Бабушка Барто любила. Фильмы ее особенно. «Муля, не нервируй меня», помнишь?

– Барто – поэтесса. За дурака меня держишь?

– Не держу, сам придуриваешься. В школе вроде нормально учился. Книжки хорошие читал. Пионером был, даже в Артек за какие-то заслуги взяли. Наверное, за хоккей. Вот только человеком так и не стал.

– В альбомах рылась?

Я молчала, пытаясь перебороть желание узнать о нем хоть что-то, хоть что-то еще, кроме имени, фамилии да дурацкой клички. Все-таки не выдержала:

– Дед тебя воспитывал?

– Дед. Только он не воспитывал. Он у нас надзирал.

Он швырнул бычок в окно и заговорил. О том, как ранним февральским утром родители отправились рыбачить и не вернулись. О том, как отец ушел под лед и достали его только через несколько суток, а мать упала следом, но выбралась, вот только всё равно умерла в больнице от воспаления легких. О том, как дед отыгрывался на вмиг оказавшемся бесхозным внуке, каждый вечер предлагая ремень с карабином на выбор – да не за дело, а просто так, чтобы не вырос в очередного зэка. О том, как дед грозил выгнать из дома за любое непослушание. О том, как мальчик терпел и никогда ничего не просил: ни прощения, ни пощады. О том, как мальчик рос, ходил в спортшколу, и, когда в очередной раз дед занес руку с ремнем, он перехватил ее и сказал: я выше тебя, я сильнее тебя, я вчера зарубил соседу козу, так что только попробуй еще раз. О том, как мальчик ушел из дома, перебивался как мог, а после школы сбежал в армию, потому что там хоть кормят и одевают. О том, как мальчик вернулся с войны, а деда не стало, а значит, не стало последнего, кто мог бы мальчика ждать.

А я слушала, отвернувшись к окну, и думала, что матушка бы наверняка купилась на эту сентиментальную дурь, где невинная дева с томиком Дюма привечает головореза с раненой душой и теряет свою невинность вместе с последними мозгами. Вот только я в благородных разбойников не верила: сволочь в одном будет сволочью в остальном. Какой дурой нужно быть, чтобы поверить бандиту? Какой же дурой нужно было быть?

Так что я повернулась и сказала:

– Хочешь, чтоб я тебя пожалела? У нас у всех сложная жизнь. Это еще не дает права быть скотиной по отношению к другим.

Он мазнул по мне взглядом и бросил:

– Собирайся.

– Куда?

– Домой. Беса закрыли. Надолго.

– Откуда ты знаешь, ты же никуда не… – И тут меня осенило. – Вчера и взяли. А ты сбежал, только мне не сказал. Вот ты урод, у меня же там мать одна…

Он встал и повторил:

– Собирайся.

На улице он открыл мне дверь машины, я демонстративно прошла мимо и села назад. Он покачал головой, но возражать не стал. Ехали мы молча. Костя врубил кассету, хрипло заорала «Гражданская оборона», а на меня запоздало накатило похмелье, так что, когда он затормозил у подъезда, стало совсем пакостно. Я смотрела на дверь и думала: еще неделю назад мы так же сидели в машине, и я так же не знала, как быть, вот только связывало нас куда меньше. А сейчас на мне всё еще его запах. И как нам с этим быть?

Костю, кажется, терзали те же мысли, потому что он поерзал и выдал:

– Я тебя еще в кабаке заметил. Бес всё дергал: посмотри, какая девка. Ты заказ тогда принимала. Строгая такая, неразмалеванная, как учительница. И красивая, как ведущая прогноза. Я и повелся. Сразу повелся. Из-за Беса неприятностей тебе не хотел, вот и не стал знакомиться. Еще и кабак ваш – территория чужая, это Беса сдуру понесло, он злой был, что бабки проиграл… Он за тобой когда пошел, я сразу почуял неладное. А когда он позвонил, я ж в чем был из дома выскочил. Думал, не успею. И вот ты у меня оказалась, я и решил: а вдруг? Праздник этот гребаный вместе встретим, может, разглядишь во мне что. Вы же, бабы, верите во все эти приметы, хероманию… Когда вчера приехал, а тебя не было, так испугался – думал, свалила и больше я тебя никогда не увижу…

Мне всё это надоело.

– Ты мне еще в любви признайся. – Он открыл рот, но я продолжила. – А знаешь, что я думаю? Зря я от Беса сбежала. Он скотина, но хотя бы не такое трепло. А в остальном что Бес, что Кощей – да какая разница, кто из вас бы меня… – Я зло рассмеялась.

Он понуро молчал. Я схватила сумку и вышла. Костя как очнулся:

– Паспорт достану.

– В почтовый ящик брось. Видеть тебя больше не хочу.

Маме я наплела мутную легенду о подружке, которой подарили путевку на турбазу. В «Сказке» директор при виде меня скривился, пожаловался, что парнишки Беса подраспугали клиентов. Я слушала безучастно, думая о том, что уехать все-таки придется, а в итоге директор всё же закончил словами:

– Дети тебя любят, только поэтому оставляю. Но еще один такой фокус – прости, мне своя шкура к телу ближе. И смены отработаешь за двоих.

Я была только за. Чем больше я работала, тем меньше я вспоминала. Но и тем меньше замечала.

В рождественский вечер, когда я пришла после утомительной смены, на кухне ждал накрытый стол: нарезка сервелата, сыр, красная икра, соленья. Я только хмыкнула.

– С каких гуляем? Заказ получила?

Мама усадила меня напротив.

– Гости были.

– Кто?

– Твой поклонник приходил. Ох, Агнюша, он так переживает, что вы с ним в ссоре. Что ж ты мне сразу не сказала, что у тебя молодой человек появился?

Я похолодела, вспомнив парней Беса, и отложила бутерброд с икрой.

– Как он выглядел?

– Высокий, статный, Константином представился… Кстати, сказал, что ты у него на Новый год забыла, – мама хитро улыбнулась и протянула мне паспорт.

– Он принес? – Я кивнула на стол.

Почуяв неладное, матушка кивнула с опаской. Я же встала, собрала скатерть с четырех концов и утрамбовала в помойное ведро. Мама ахнула.

– Праздник же, прости господи…

– Чтоб ноги его здесь не было.

Однако матушкина натура оказалась жадной не только до романтики, так что в холодильнике завелся сервелат, в квартире – телефон, а в маминой комнате – новая швейная машинка. Как и положено приличному домовому, наш на глаза мне не являлся, отчего бесилась я неимоверно. Цапалась с мамой, а она, так и не простив мне рождественскую трапезу, отлаивалась всё смелее. Когда она явилась домой в новой дубленке, я не выдержала:

– Это еще что такое?

Она потупила глазки.

– Ты к нему несправедлива. Константин очень тобой дорожит.

Я взвилась и заорала:

– Подарки сама отрабатывать будешь? В сауну пойдешь?

Она скуксилась по-детски, убежала в комнату, не забыв для пущего эффекта хлопнуть дверью, и два дня со мной не разговаривала. Я только и слышала ее скулеж по телефону.

И вот раздался тот самый звонок.

– Узнала?

– Многое бы отдала, чтобы нет.

– Слушай, мать мне твоя жалуется.

– Вот как?

– Да. Говорит, на нее срываешься. Нехорошо это. Не по-пионерски – слабых обижать.

– Сказать, куда тебе засунуть пионерскую…

Он засмеялся:

– Злишься, значит. Это хорошо.

– Что хорошего?

– Думал, ты не только видеть меня, но и разговаривать не захочешь.

– Я и не хочу.

– Но разговариваешь. Встретимся? Можешь мне в морду дать, я не в обиде буду.

– Если ты не в обиде будешь, толку мне с тобой встречаться?

– Не знаю. Давно мне никто гадостей не говорил. Чую, время пришло. Заслужил.

Мне стало тоскливо.

– Слушай, отвали уже. И маму мою не впутывай. Как человека прошу.

Но разве ж ты был человеком, Костя?..

И всё же: я могла уехать. Я могла уехать в какую-нибудь деревню, когда ты сразу велел мне валить. Я могла уехать из того дома, я могла уехать в тот Новый год, и я всё еще могла уехать после, – но я чего-то ждала, ждала, ждала, поэтому, когда ты заявился в «Сказку», я была почти рада, потому что хотела, чтобы ты сделал хоть что-то, чтобы всё это прекратить.

…В Старый Новый год в кафе заявился Дед Мороз, подозвал детей и загоготал:

Нет, напрасно мы решили

Прокатить кота в машине:

Кот кататься не привык —

Опрокинул грузовик.[49]

С этими словами он стащил шапку, под которой оказался еще совсем маленький котенок, явно только-только разлепивший глаза. Дети завизжали и потянули руки, я подошла ближе. Костя улыбнулся мне так, что захотелось плакать: ну зачем же такому, как ты, такая хорошая ласковая улыбка – настоящая, гагаринская, как будто ты вовсе не…

– Представляешь, Красная Шапочка, под батареей валялся. Сначала думал – тряпка какая, а пригляделся – кот. Вот и подумал: у тебя детворы много, может, мамку кто уговорит…

– С животными в кафе нельзя.

– Так коту на выход? Или мне? Что скажешь, Агния?

Ты спросил серьезно, и даже шрам с толку не сбивал, – а у меня сразу в глазах защипало, так что я отвернулась и бросилась в туалет, чтобы ты не увидел, но ты нагнал, схватил за руку и сказал этим своим голосом, что хочешь начать всё с чистого листа, и если в тот Новый год не вышло, так, может, в этот получится, и я вдруг решила, что ты прав, потому что выходило, что только ты знал, только ты понимал и только ты мог что-то с этим сделать, поэтому когда ты повез меня к себе, я даже не возражала, ведь ты породил, тебе и убивать, а ты всё повторял, что больно больше не будет, но ты лгал, Костя, как лгал мне потом еще много-много-много раз, но я всё равно позволила, я всё равно подпустила, а потом снова плакала, как тогда, а ты снова говорил, что ты рядом и всё будет хорошо, а я так хотела, чтобы всё было хорошо, что была готова на тебя рядом, лишь бы всё вернуть, Костя, лишь бы исправить всё, еще не зная, что дальше, а дальше…

Врач предупредил:

– Девятая неделя идет. Времени мало. Решайте.

Я вышла из женской консультации и отправилась домой, а там закрыла дверь и села на коврик, как тогда, и так сидела, пока с работы не пришла мама. Я сказала ей, надеясь на что? на что же? на жалость? на понимание? на то, что она скажет: «Не делай глупостей, не иди по моим пятам», – а она сказала только одно: «Константин знает?», – а я сказала с нажимом: «Не узнает, если не понадобится», – а она сказала: «И о тебе могли бы не узнать. Это грех, Агния», – а я могла бы сказать:

Грех мне с Костей быть, потому что он…

Грех мне с Костей не быть, потому что он…

Но я ничего не сказала.

Мама позвонила ему и попросила помочь с кухонным столом, а сама напросилась к тете Маше.

Ты принес сервелат и велел его нарезать на бутерброды, и я достала нож, а ты, стоя на четвереньках, подкручивал ножки, а я вдруг представила, как этот стол падает на тебя и…

И я сказала.

Ты замер, выбрался из-под стола, спросил: «Серьезно?», а я кивнула, и ты, не вставая с колен, прижался к моему животу – и так тихо и страшно произнес: «Теперь ты никуда от меня не денешься», а я всё еще сжимала нож в руке и думала: вдруг ты это нарочно, чтобы мне не было куда деться, но я не спросила, а ты бы и не ответил, так ведь, Костя?

Свадьбу наметили на апрель, хоть по мне спешить было незачем. Настояла мама: боялась, что живот заметят, да толку-то – Костя и так растрещал на всю округу, что ждет наследника.

Один шустрый сперматозоид – и вот ты уже назначаешь в наследство свою фамилию, свое имя, не оставляя матери права выбора.

– Никитой будет. Как батя мой.

Тем временем матушка с удовольствием примеряла свой излюбленный наряд из романа XIX века: вышивала имя на пеленках, собирала мне приданое и волновалась, что́ скажет тетя Маша с первого этажа. Мама подбирала мой свадебный наряд от комбинации до ридикюля. Мама составляла список гостей. Мама названивала каждому, чтобы донести, с каким размахом ее Агнюша выходит замуж. Мама отбирала конкурсы к выкупу невесты, свадебное меню и песенный репертуар. Мама подбила Костю на венчание.

Я подала голос лишь однажды, сказав, что банкет будет в «Сказке» – единственном месте, которое способно пережить нашествие дружков Кости, не превратившись в «Баттерфляй». Мама пыталась образумить меня через Костю, а я напомнила о своем золотом характере, молча сняв кольцо.

Костя кивнул:

– Делай как хочешь. Твой праздник.

Я засмеялась, а он нахмурился.

В утро перед свадьбой, когда меня уже обрядили в платье и раскрасили как куклу Синди, я сидела перед трюмо и пялилась в отражение, не узнавая себя.

– Цирк какой-то.

Схватила помаду, мазнула искусанные губы, затем выкрутила стик на полную и принялась обводить их, уходя всё дальше от контура, вжала красное в кончик носа, помада сломалась – едва успела поймать обломок, раздавила его между ладонями, опустила в них лицо, уже чувствуя, как сердце пропускает удар за ударом, сводит пальцы и перехватывает дыхание…

– Агния! – мама стояла у двери.

Я испугалась, содрала фату и бросилась ей же вытирать руки и лицо, размазывая остатки макияжа, пока мама не отобрала фату и не увела меня в ванную.

Накрасив меня заново, она клюнула в макушку:

– Какая же ты у меня красивая, как…

– На заклание.

Мама поморщилась.

– Как принцесса. И свадьба у тебя, как у принцессы. Фату жалко-то как…

Она расстроенно разглядывала бурые разводы, а я, отгороженная от нее тафтой, пробормотала:

– Мама, он меня… Костя меня… Костя…

Фата резко натянулась и тут же опустилась.

Мама сказала:

– Гости ждут.

Я облокотилась о дверь, чувствуя, что вот-вот упаду, а мама вдруг вцепилась мне в плечо и зашептала быстро-быстро:

– Ты что думаешь, была у меня любовь, а толку с нее? Костя ведь порядочный, женится. Он позаботится. Такой за семью порвет, я же вижу. Держись его. Всё у вас будет.

Бабушка, бабушка, зачем мама отправляет дочку в лес?

Она сговорилась с волком, внученька.

Что ж, тете Маше было что рассказать своим кумушкам у подъезда про нашу свадьбу.

Все наклюкались в первый же час, и

вот к микрофону уже рвутся дружки Кости

вот нам в сотый раз орут всё более похабное «Горько!»

вот незнакомые мужики хлопают меня по животу

вот уже сам Костя орет: «За сына!»

вот один из его дружков говорит:

– Кощей, а у нас для тебя подарок!

вот включается музыка

К нам приехал, к нам приехал…

вот открываются двери

вот в зал входит

вот

вот

вот

вот и Бес.

Костик восторженно вопит и бросается Бесу навстречу.

Костик обнимает Беса.

Костик поднимает за Беса тост.

Костик тащит Беса ко мне.

Я сжимаю бокал с водой так, что он едва не трескается.

– Жена моя, знакомься.

Бес мазнул по мне ленивым взглядом, так, что я на мгновение поверила: раскраска сделала свое дело, он меня не узнал. Бес положил мне руку на талию и взял микрофон. Толкнув речь о нерушимости братских уз, он презентовал нам квартиру, засунув ключи мне в корсаж, и, пока все хлопали, наклонился к моему уху и прошипел:

– Я тебя, черномазая, на ремни пущу.

Я вырвалась и убежала в туалет, где меня долго и протяжно рвало. Остаток вечера сидела, едва дыша, наблюдая за остальными, как сквозь пелену. Костя поднимал один тост за другим, так что в скором времени свадьба стала напоминать ратное поле со сваленными в кучу телами. Откуда-то нагнали шалав, притащили ресторанного певца Малину (кажется, вытащив прямо из постели), и он проблеял в микрофон про братков, у которых всё схвачено надежно.

Мама испуганно моргала, и в другое время я могла бы ее даже пожалеть, но только не сегодня. Наконец, она заявила, что в жизни такого непотребства не видала, и удалилась с видом королевы в изгнании.

Я по праву единственной трезвой осталась присматривать за сбродом.

Бес больше не объявлялся, и это скорее пугало, чем обнадеживало.

И вот Костя полез ко мне, засасываясь уже без всякого «Горько», облапал под смешки дружков, а потом потащил в туалет. Он захлопнул дверь, и я в бессильной ярости отпихнула его от себя, уже зная, что это не поможет, ведь если Косте что-то надо, то он это возьмет и без спроса, а я сама ему право на спрос дала сегодня же, когла променяла свою фамилию на его, когда признала и-будут-двое-плотью-единою…

Он вдруг прижал палец к губам, включил воду и наклонился к моему уху.

– Сейчас мы вернемся в зал, я сяду за стол и усну. Найди парней, которые унесут меня в машину. Включи музыку и садись за руль. Потом избавься от парней и езжай прямо до перекрестка. Дальше я сам. Поняла?

Я принюхалась: водкой разило так, что меня снова замутило – да только от костюма, а не от дыхания.

– Что происходит?

Он поцеловал меня в лоб.

– Всё хорошо. Всё будет хорошо. Я буду рядом. Всегда.

Я сделала, как он велел. Парни были на бровях, так что во время переноски тюкнули Костю пару раз башкой о соседние машины, и я уже начала переживать, не лишусь ли мужа в первую же брачную ночь.

– Может, в багажник его, а? – Они заржали, а я вдруг услышала стук. Из багажника.

Я тотчас наклонилась и врубила магнитолу, из которой завопило «Всё идет по плану».

– Проснется заодно.

Наслушавшись скабрезных пожеланий и предложений подменить Костю на брачном ложе, я распрощалась с парнями. Водила я неумело, учил меня Костя буквально месяц, так что я ползла едва ли не на два-дцати километрах. Наконец, за руль сел он. Мы долго ехали – по городу, затем по проселочной дороге, потом свернули к лесу.

Костя притормозил, повернулся ко мне и, насупившись, сказал: «Он знает. Знает, что это я его тогда посадил». А я спросила: «Зачем тебе это было нужно?». А Костя сказал: «Затем, что ты домой очень хотела. Соображай, ну». А я хотела сказать: «Так вот за что ты взял с меня плату натурой, да, Костя?», но вместо этого спросила: «И что теперь?». А ты молчал.

Ты молчал. Стучал багажник. Каркала ворона.

Костя вытащил из-под сидения сверток и надел перчатки.

– Останься, я сам всё сделаю.

Но я качнула головой и потянула ручку. Костя кивнул.

– Куртку мою накинь, замерзнешь.

Я натянула кожанку и обошла машину. Костя вытряхнул связанного, разукрашенного кровоподтеками Беса из багажника. Тот мотал башкой и мычал.

– Он что-то хочет сказать.

– И что?

– Пусть скажет.

Костя содрал изоленту, Бес харкнул кровью и смачно выматерился.

– Ты из-за сучки своей совсем страх потерял? Борька узна́ет, узна́ет! Он же тебя с говном сожрет, падла ты такая. Суку твою по кругу пустят, а сученыша вырежут и собакам скормят.

– Тебя же первого сожрут.

Костя хмыкнул:

– Слышал, Бес? – Кивнул мне: – Иди в машину.

Костя поднял Беса за шкирку и вел его по пустырю, подгоняя в спину. Я отвернулась. Шаги замерли и вдруг стало очень тихо, даже вороны примолкли, и тихо было долго, так долго, что я хотела закричать, лишь бы эта тишина прекратилась, лишь бы только…

Раздался хлопок.

Бабушка, бабушка, как быть в лесу, полном волков?

Быть лесорубом, внученька.

Костя вернулся без пистолета и перчаток.

И без Беса.

– Поехали.

Пока мы возвращались к шоссе, пошел дождь. Ты кивнул довольно и сказал: «Это хорошо: дождь размоет следы», а я спросила: «Костя, что же теперь?», а ты сказал: «А теперь мы валим», а я спросила: «Насовсем?», а ты сказал: «Зачем? У нас свадебное путешествие. Пацаны СВ подогнали», а я спросила: «Погоди, но почему мы не уедем насовсем?», а ты сказал: «Теперь это палево», а я спросила: «Почему ты просто не скажешь своим, что жене надо жить на море?», а ты сказал: «Думаешь, на море будет иначе? Там у них всё то же, что у нас. Закон один, Агния: или ты, или тебя». А я хотела сказать: «Ты – меня», но спросила: «И что тогда?». А ты сказал: «Борька откинется через полторы недели, Беса уже наверняка найдут, а пушка укажет на тех, с кем у них терки», и я спросила: «Что будет дальше?», а ты ответил: «А дальше будет война».

И дальше была война.

Приглашения на похороны заменили нам новостные сводки. Узнавая в покойном очередного гостя с нашей свадьбы, я не могла не думать: и эта кровь на наших руках?

Беременность оказалась тяжелой: сказался конфликт резусов, так что последние месяцы я лежала на сохранении. Костя приходил каждый день с цветами, умасливал санитарок, таскал фрукты килограммами, так что все девчонки в палате мне завидовали. Родила я в октябре 1993-го. Костя от меня не отходил, хотя все схватки я визжала и кляла его на чем свет стоит. Увидев Веронику, не расстроился:

– Вот и хорошо. Девку хоть защитят.

А я хотела спросить.

Костя, защитят – как ты меня когда-то?

Но я не спросила.

После рождения Вероники дела Кости пошли на лад. Подаренную Бесом квартиру мы продали и переехали в дом на берегу Волги, который Костя выиграл в карты. У дома появилась охрана, у меня – иномарка с купленными правами, у Вероники – няня, а у Кости – сеть магазинов автозапчастей.

Пришлось потратить немало времени, чтобы придать нашему цыганскому Эрмитажу более-менее пристойный вид.

Как-то раз я полезла на чердак – и среди остальных вещей наткнулась на портрет белокурой женщины с короной на голове. Я долго торчала перед ним, пытаясь понять, где же я ее встречала. Так ничего и не сообразив, велела убрать его.

А потом я ее увидела.

Однажды, спровадив Нонну Сергеевну с Вероникой на грудничковое плавание, я прогуливалась в центре города – и замерла: у салона красоты стояла девушка с портрета.

– Простите, – я не выдержала и подошла к ней.

– Записаны?

– Нет.

– Ничего страшного, проходите, – она затушила сигарету и проводила меня внутрь. Усадила в кресло, накрыла клеенкой и распустила волосы. –  Что делать будем? Такую красоту резать нельзя.

– Просто укладку.

Пока она возилась с плойкой, я не выдержала:

– Простите, а мы с вами раньше не встречались?

Она довольно улыбнулась и кивнула на газетную вырезку в рамке на стене: «Елена Прекрасная: мисс-1992». Лена рассказала, как после конкурса красоты стремительно выскочила замуж – и так же стремительно овдовела, когда мужа пристрелили в Греции, а дом с бизнесом отжали.

– Неужели ничего не осталось?

– Почему ничего? Цацки и шмотки разрешили забрать. Год еще в ломбард таскалась, потом на рынок к тетке шубу пошла продавать, а там меня Олежка, муж мой нынешний, и подцепил. Он как раз с торгашей дань собирал, а я его уболтала тетке должок скостить…

– Я имею в виду имущество…

– Ой, да бросьте. Мой-то в Грецию не просто так рванул – чуял, что гражданство пора заводить. Свидетелей проплатил, которые бы сказали, что дед его – грек. Я еще злилась, что меня с собой не взял, а вон оно как получилось… Где бы я сейчас лежала… – Лена бросила взгляд в зеркало – и я наконец вспомнила нашу встречу. – Была у меня подружка, муж у нее посерьезнее моего. Его положили, так она сдуру решила наследство приберечь для сыновей. Любовника припасла, чтобы ее охранял, значит. И что вы думаете? Мужик этот ее и положил. Задушил, представляете? Выслуживался так перед новыми хозяевами. Так и не стало Светки, упокой Господь ее душу.

Я ухватила Лену за руку.

– Света Бессонова?

– Ну да. Про нее писали много…

– А что с мальчиками?

– Да бабка забрала их в деревню от греха подальше. Один не разговаривает теперь. – Она покачала головой. – Знаете, как наш город называют? Бандоград. Так что я, можно сказать, не в обиде. Легко пришло – легко ушло.

В ту ночь я вертелась, пока Костя не похлопал меня по бедру.

– Ты чего?

Я сбросила его руку, села и включила свет.

– Костя, давай уедем.

Он простонал и натянул одеяло на голову.

– Ну что опять не так?

– Деньги есть, давай уедем.

Костя сел на кровати и вздохнул:

– Хочешь, я вас с Никой и Нонной отдохнуть отправлю? В Испанию? Или на Канары?

– В Грецию хочу.

– Почему в Грецию?

– Там гражданство дают. Хозяин этого дома за ним и поехал, так? Вот только не успел, заказали его. Я не хочу, чтобы заказали нас. У нас ведь ребенок, Костя. Это не шутки.

Костя отрезал:

– Не забивай себе голову.

– Если с Вероникой хоть что-то случится из-за твоих дел…

Он подтянул меня к себе и выключил бра.

…После я вышла на балкон и смотрела на плескавшуюся внизу Волгу, вспоминая, как дедушка рассказывал, что для города пришлось затопить деревеньку Кунеевку – и где-то там, на дне, остались могилы, остатки церквей и домов, а я думала: вот бы прорвало ГЭС, и река бы вышла из берегов – да затопила бы нас, да затопила бы весь город, чтобы и следа не осталось, чтоб не было здесь ни заводов, ни машин, ни людей…

Ни нас с Костей.

Он всё чаще выезжал в Москву, а оттуда привозил Веронике бесконечные подарки. Порой притаскивался посреди ночи и будил ее, так что весь режим шел к чёрту, Вероника капризничала весь день, – а ему и бед мало, лишь бы подсунуть очередную куклу, кассету с диснеевским мультиком или конструктор. Один раз додумался притащить декоративную крысу – тут уж я не выдержала, велела ее немедленно потерять.

Возил он подарки и мне – чаще всего безвкусные побрякушки, непристойное белье да изредка что-то толковое для дома. Из кучи хрустальных лебедей, голых русалок и прочих нимф я отобрала только бронзовую статуэтку балерины, и то только потому, что Костя упорно заявлял, что она похожа на меня. Поставила ее в спальне на трюмо. «Вместо кочерги», – хмыкнул Костя, а мне тотчас захотелось его огреть. Остальное складировала на чердаке. К счастью, Костю никогда нельзя было упрекнуть в жадности: подарки он не запоминал и отчета не требовал.

Как-то раз он взял нас с Вероникой в Москву. После того как Вероника пообжималась с обезьянами в розовых манишках в цирке на Цветном, потрещала с говорящим чудо-деревом в парке Горького и побывала в видовом ресторане с прозрачным полом в Останкино, она потеряла всякий покой. Стоило Косте уехать, как она принималась канючить, требуя немедленно вернуть папу, обезьяну и Москву.

И вот, когда Веронике стукнуло почти пять лет, всё и произошло.

Костя в очередной раз уехал по делам в Москву, а Нонна Сергеевна отправилась в соседний поселок к дочке на свадьбу, так что мы с Вероникой остались в доме одни, не считая охраны. Мы сидели в гостиной и смотрели на видике дурацкое продолжение «Красавицы и чудовища», когда Толику позвонили. Он взял трубку, выругался, переспросил несколько раз «он жив?» и перевел взгляд на меня.

– Агния Игоревна, мы уходим. Немедленно.

– Что с Костей?

Он покачал головой. Снаружи раздался грохот. Вероника тотчас вскочила и захлопала в ладоши:

– Салют! Это папа приехал!

Толик положил руку на кобуру – и я поняла, что это оно. Хотя нет: поняла я это много лет назад, только войдя в этот дом, так напоминавший особняк, из которого меня когда-то за волосы вытащил Бес.

– Агния Игоревна, по плану. Я прикрою. Если получится, я вас вывезу. Но не ждите меня. Как доберетесь до лодки, сразу уезжайте.

Я схватила Веронику и выскочила из гостиной, когда грохот и выстрелы послышались уже в холле. Слишком близко, до гаража было не дойти. Я заметалась по кухне, дернула дверь кладовки и закрылась изнутри, зажав рукой рот Веронике.

В кухне раздались шаги и голоса.

– Ушли?

– Конь сказал, Темный для себя еще ход делал. К пляжу из гаража.

Я выругалась про себя: Конем звался охранник Кости. Гениальный план спасения строился на том, что в случае опасности мы сможем уйти через этот самый ход к реке, где была припасена моторная лодка. Вероника задергалась, а я сжала ее сильнее.

– Лех, ты здесь пошарься еще, а мы в гараж.

Шаги удалились. Я приоткрыла дверь и оглянулась: чисто.

– Вероника, мы играем с дядями в прятки. Сиди здесь и ни в коем случае не выходи. Только ко мне, слышишь?

Она кивнула. Я прокралась к лестнице, понятия не имея, что делать дальше, – оружие бы мне не помогло, пользоваться им я всё равно не умела.

– А вот и птичка! – раздалось сзади. – А где вторая?

Силясь не заорать, я медленно повернулась. Напротив стоял невысокий, уже начавший лысеть мужик лет тридцати в пожухшем спортивном костюме – видимо, тот самый Леха. На плече у него висел автомат, который он довольно оглаживал. Он был один. Подельники, видимо, всё еще копались в гараже, но времени оставалось мало, так что я решила не медлить:

– Дочки нет. С няней уехала. Я одна. Так что давай договоримся.

Леха ухмыльнулся:

– С тобой базара нет. Нам Кощей нужен, а ты поможешь с ним поболтать.

Выходит, Костя жив?

– Думаешь, я ему нужна?

– Он за тебя Беса положил, говорят.

– Чушь говорят. У них свои дела были. И вообще, у Кости новая любовь. В Москве, мисс чего-то там, вот он к ней и таскается. Так что можете меня хоть на куски резать, толку не будет. Он давно развестись хочет – да бабки жалеет… Ничего он за меня не даст, еще и приплатит, если избавитесь. А вот я за себя дать могу.

Я назвала сумму.

– Деревянными? – он покачал головой с недоверием.

– У.е. В сейфе лежат. Комбинацию знаю только я.

– Пиздишь. Никто такие бабки не станет дома хранить.

– Мы стали, – я заторопилась. – Меня могло и не оказаться дома. Я могла успеть свалить. Ты же ничего не теряешь.

– А что мне мешает забрать и бабки, и тебя?

– Придется делиться. Сколько вас тут – трое? А еще есть главный, да? Слушай, – я поддала в голос задушевности, – если вы у Кости что-то отжать хотите, так пожалуйста. Там же не только деньги, еще ваучеры какие-то, договоры – я в этом не разбираюсь, а хозяину вашему пригодятся. Вы забирайте всё, пожалуйста. Эта скотина меня из дома не выпускает – мне бы только свалить, а вы делайте что хотите.

Леха задумчиво гладил приклад.

– С такими бабами врагов не надо… Говори комбинацию, – он наставил на меня автомат.

– Так не пойдет.

В этот момент в гостиной объявились двое мужиков: лысый и патлатый.

– Нашел?

– Нашел, – ответил Леха, перевел автомат и выстрелил.

Я сжала зубы и отвела взгляд: не смотреть, не смотреть, не смотреть.

– К сейфу веди, – сказал он мне и ткнул дулом в сторону лестницы.

Мы поднялись на второй этаж, зашли в спальню, и я кивнула на картину сбоку от трюмо.

– За ней.

Он взялся за картину, и тут…

– Мама! Мама! Мамочка!

Я же знала, что он:

заберет деньги

пристрелит меня

заберет Веронику

будет шантажировать Костю

добьет Костю

убьет Веронику.

Поэтому он взялся за раму,

а я взялась за балерину.

Бабушка, бабушка, что делать матери?

Не пускать дочку в лес, внученька.

Я помню это как дурной боевик: я бросаю машину в квартале от речного вокзала, ловлю такси и прошу увезти нас в соседний город, мы ложимся на пол, проезжая пункт ГАИ на плотине, мы на центральной площади, мы на автовокзале, мы в другом городе, мы в электричке, мы в другой области, а в ушах хруст и визг, визг и хруст, но я гоню их от себя, потому что главное – добраться до убежища, до места, о котором никто не должен был знать, даже Костя, потому что я придумала себе это место, еще когда мы ехали со свадьбы, точнее уже не со свадьбы, а из леса, и Костя сказал, что война – это быстрый способ подняться, что скоро мы ни в чем не будем нуждаться, что скоро мы будем жить как короли.

Вот только Костя не сказал, что живут – короли, а королевы сидят под замком.

Поэтому я не сказала Косте, где буду жить – без него.

Это была родная деревня бабушки, где в свое время остался ее двоюродный брат, который скончался несколько лет назад. Детей у него не было, так что восемь соток и хлипкий деревянный домишко отошли маме. Стоил он бесценок, продавать мама ленилась, так что за дом взялась я. Старый снесли, поставили кирпичный одноэтажный со всем необходимым: печка, баня, кладовка, запас воды и консервов – всё по Костиковой школе. Приглядывала за домом соседка Анна Петровна, за небольшую для нас и очень приличную для нее плату. Утомившись с огородом у себя, нам она высадила цветник, так что дом вполне мог сойти за приличную дачу.

Я оставила Веронику у Анны Петровны, а сама отправилась на почту. Позвонила маме на работу и сказала кодовое:

– Мы у Мули.

Она тотчас расплакалась в трубку, заявила, что к ней приходили какие-то амбалы и пытались выломать дверь, пока тетя Маша не закричала из подъезда, что вызвала милицию.

– Что творится-то, доченька? Где Костя? В милицию идти?

Визг и хруст, хруст и визг.

– Толку от нее. Приезжай, только осторожно. Мама, никто не должен знать, ясно?

Она явилась вечером следующего дня – не столько испуганная, сколько возбужденная. Можно было бы догадаться, что погоня с преследованием придется матушке по нраву.

Вероника, всё это время тихо жавшаяся по углам, наконец пришла в себя:

– Бабуля! – бросилась к ней на руки и неожиданно расплакалась, а я только сейчас поняла, как же она, должно быть, испугалась, когда увидела тела подельников Лехи.

Июнь подходил к концу, Волга уже подернулась зеленой пленкой. Утром мы ходили на речку, днем гуляли по лесу, а вечером ужинали в саду, и будто так было всегда – я, мама и Вероника, – и будто не было ничего другого: не было дома, который я обустроила, не было Лехи, которому я разбила голову в этом доме, не было людей, которых пристрелил Леха, не было наших охранников, которых убили эти люди, не было сети автозапчастей, из-за которой были охранники, не было парикмахерши Лены, которую выгнали из нашего дома, не было ее мужа, которого подстрелили в Греции, не было Светы Бессоновой и ее любовника, не было ее мужа, войны, леса, Беса, свадьбы, Нового года, дачи, Кости – не было, не было, не было!

Я не знала, был ли еще Костя. Я не знала, кем оказаться опаснее – опальной женой или опальной вдовой. Я не знала, идет ли в городе передел и остались ли те, кому я могу доверять. Я знала только, что Светлану предали свои же, так что обращаться к дружкам Кости я боялась. Всё, что мне оставалось, – это пережидать бурю в безопасном месте.

А вот кто Костю ждал, так это Вероника. Спустя пару дней она закапризничала, а через неделю принялась беспрестанно ныть о том, как же она скучает по папе. Костя избаловал ее донельзя, так что если уж Вероника хотела что-то получить, то не отступалась, а хотела она отца – и только. Мы шли на речку – и она спрашивала о Косте, мы шли домой – и она спрашивала о Косте, мы ложились спать – и она спрашивала о Косте. А я не знала, с чего начать, как ей сказать, что Кости, кажется, больше не будет.

Занять чем-то Веронику я не могла. Телевизора у нас не было, ближайшая библиотека находилась в ПГТ. Выезжать туда я боялась, так что книги мы таскали у Анны Петровны, которая зачитывалась исключительно историями об Анжелике и Марианне – поначалу я пыталась адаптировать их для чтения на ночь, но быстро признала поражение от маркизов и султанов. Единственным развлечением оставались соседские курицы и козы, но когда петух клюнул Веронику в руку, а она, отрыдавшись, заявила, что возьмет у папиного охранника пистолет и выстрелит ему в глазик, соседи стали нас избегать.

И вот в конце июля я проснулась посреди ночи и похолодела: в окно светили фары. Я вытащила из-под подушки нож, схватила Веронику и стянула ее вниз на пол, зажимая рот. Крыльцо скрипнуло. Раздался стук.

– Девочки, это я.

Вероника вырвалась и взвизгнула:

– Папочка!

Посеревший, небритый, с синяками под глазами, он выглядел на все сорок. Сграбастал Веронику, поцеловал в лоб меня и прошел вглубь комнаты. Из спальни выглянула мама.

– Костенька, сыночек, наконец-то, мы уж заждались…

– Раньше не получалось, мама.

Живой, он живой, живой!..

А значит, ничего еще не кончилось.

Радость погасла, и у меня вырвалось:

– Откуда ты здесь взялся?

Он нахмурился:

– Не ждала, значит?

– Я уже не знала, чего ждать.

– Я всё порешал.

– Всё или всех?

Полоснул взглядом.

– Неважно.

– Разве?

– Важно, что вы можете возвращаться домой.

– Ты – можешь. Я под пули больше не пойду.

– Агния, я всё решил. Правда.

– На сколько? На месяц? На год? На две недели? А сколько еще ты так будешь решать, решала? Ладно, меня ты под замок усадил, а Вероника как в школу-то пойдет? С охранниками за партой сидеть будет? Так твой же охранник тебя и сдал, идиот! Я сама слышала! Ты вообще о нас думаешь?

– Я только о вас и думаю! – Он рявкнул, а Вероника приложила пальчик к его губам. Он тут же поцеловал его и продолжил ласково, но я видела, как трепещет жилка на виске. – Агния, я очень много сделал, чтобы мы были в безопасности. Много уступил. Я очень устал. Так что давай ты хотя бы сейчас не будешь выделываться, как ты это любишь, и просто соберешь вещи. Молча.

– Я хочу развод.

Мама охнула, а он скривился.

– Так, значит?

– Так.

И тут он сказал – всё тем же ласковым тоном, поглаживая Веронику по голове и не снимая мерзкую ухмылку:

какая же ты неблагодарная

всё строишь из себя леди без бродяги

забыла, откуда я тебя вытащил?

Снегурка голопопая

хотела и шубку носить

и ручки не замарать?

что для тебя ни делаешь, всё не то

вот и шла бы сама впахивать

да только что ты умеешь, Агнюша,

задницей по кафе перед мужиками вилять?

Я вскинулась – и только сейчас заметила, что всё еще держу нож. Убрала руку за спину и выдавила:

– Ничего не забыл, Костик?

Он отрезал:

– А ты не забыла? Выслужился, давно уже. Так что хватит мне тут рабыню Изауру отыгрывать. Нихрена я тебе больше не должен, ясно?

– Ты мне ничего не должен. Я тебе ничего не должна. Так вали с других долги собирать, Костик.

Он встал и усмехнулся:

– Как скажешь.

Засюсюкал с Вероникой:

– Зайчонок, я же тебе обещал в Москву поехать, да?

– Мы едем в Москву!

– Мы никуда не едем! – Я рявкнула, всё еще не понимая.

– Мы – едем, – он поднялся и пошел к выходу.

Не спуская Веронику с рук.

– Эй, – я прикрикнула, а он не обернулся.

Как и не взглянула на меня она.

Я дернула маму за рукав халата:

– Что, что он делает?

А она похлопала меня по руке.

– Собирай-ка вещи, Агнюша. Зря Костик нагрубил, но в чем-то он прав. Тяжело одной ребенка на ноги ставить, мне ли не знать. А Костя вас в люди вывел, хоть жить начали. Он всегда о нас заботился.

И тут я поняла: Костик бы нас не нашел. Ему подсказали.

– И хорошо, что я ему позвонила. И Вероничке дала поговорить, девочка вон как скучала. И ты скучала, хоть виду не подаешь. Муж все-таки. Иди, еще спасибо скажешь.

Тогда я выскочила на крыльцо и заорала:

– Стой!

Ты повернулся, и в свете фар я увидела эту гадостную усмешку.

Никуда ты от меня не денешься.

Тогда я и поняла, что всё это время ты был прав.

Бабушка, бабушка, как быть, если волк под твоей крышей?

Держать топор у кровати, внученька.

В спальню я даже не заходила.

Жила в гостевой, ела отдельно, с Костей не разговаривала, на мамины звонки не отвечала. Изредка просила Веронику передать что-то отцу или бабушке.

В основном я молчала. И ждала.

Костя пытался то задобрить, то позадирать меня, то угрюмо молчал, то трещал без умолку, – а я не отвечала и ждала, когда же его проймет.

Он явился ко мне в комнату через пару недель, когда я уже уложила Веронику. Зашел без стука, по-армейски быстро разделся и улегся в постель. Я потянулась за подушкой, чтобы уйти в зал, а он схватил меня за руку. Стоило мне увидеть его ухмылку, как я замахнулась, – а он перехватил вторую руку и стиснул запястье так, что я и без слов поняла: «только попробуй», и он держал меня за обе руки, и уже тянул вниз, и деться мне было некуда, как он и говорил, и тогда, озверев, я вцепилась зубами в его руку, думая только: давай же, дерни за волосы, сожми шею до синяков, выверни руку до хруста, подними кулак, разукрась фиолетовым так, чтобы Веронике, маме, охранникам, каждой собаке стало ясно, что же ты такое, как же мне повезло, твоей невесте, ну же, что же ты, ну…

Костя выматерился и расцепил руки. Я отскочила в сторону и прижалась к стене. Он потряс ладонью, покосился на меня и сказал обессиленно:

– У нас же не такая семья, Агния.

Взял одежду и вышел из комнаты.

А я не могла заставить себя лечь, смотрела на кровать и думала: разве нет?

…Через месяц он сказал, что завязал. Я пожала плечами.

Тогда он сел на край кровати.

– Давай уедем.

И я ответила:

– Хорошо.

Он поцеловал меня, а я стиснула зубы.

Костя полагал, что я выкинула белый флаг. Я же искала способ перегруппировать силы, которые оказались в значительном меньшинстве. С мамой мы так и не общались: говорить ей «спасибо» было не за что, ругаться – не о чем. Мама выбрала Костю, а не меня, так что, когда она звонила, я отдавала трубку ему или Веронике. Когда с ней случился сердечный приступ, так Костя больше моего переживал, а я и памятник выбирать не стала.

Мы поселились в просторной квартире в центре нового города. Костя снял неподалеку офис и переключился на стройматериалы, Веронику пристроили в старшую группу детского сада – готовиться к школе, а я стала вести танцевальный кружок при доме культуры – за копейки, конечно, но это были мои копейки.

Как потом оказалось, уехали мы вовремя: вскоре в нашем родном городе расстреляли главного борца с организованной преступностью, так что из Москвы спустили всех собак. Провели несколько спецопераций, после которых все, кто не сел, уже полегли. Костя так и сказал: вот цыганская порода, как чуяла.

Видимо, открытие, что я спасла его от тюрьмы, могилы и сумы, пробудило в Косте любвеобильность в таких масштабах, что меня от супружеского долга воротило, да только поводов держать мужа на голодном пайке больше не оставалось. По всему выходило так, что он снова сломал меня об колено, а я снова ему уступила. И если раньше я всегда несколько стыдилась, что со мной что-то не так, то теперь я уже и не пыталась изображать интерес к происходящему, но Костю это как будто и не волновало. Как-то, когда он полез ко мне в очередной раз, я не выдержала, пихнула его кулаком в грудь и сказала: сними уже шлюху и отстань от меня. Тогда он впервые ушел спать в гостиную – и стал оставаться там на ночь всё чаще. Приставал он ко мне теперь уже только с пьяных глаз, а наутро смотрел на меня волком, как будто чего-то всё ждал.

Тем неожиданнее оказалась новость, когда я пришла с ворохом анализов жаловаться на очередной гормональный сбой.

– Женщина вы молодая, здоровая, разница у детей хорошая. Как раз старшую сейчас в школу отправите, она освоиться успеет, а у вас где-то… к марту срок подойдет.

– Но как… мы ведь… Он ведь не… – Я мотала головой и не могла договорить.

Врач понял и посуровел:

– Ну что вы, какая ж это контрацепция.

Я села в машину и выматерилась – не злобно, а растерянно, по-костиковски.

Всё закольцевалось. Или нет?

На дворе 2000 год, времена изменились. Мы переехали, Костя легализовался, дружков подозрительных не завел, Веронику отпустил в нормальный садик, а меня на работу – тогда не вышло, так, может, теперь получится? Новый век – новая страница. А если еще и мальчик будет, так Костя вообще от радости с ума сойдет. Жаль, что мама не дожила…

Приободрившись, я поехала к Косте на работу – и застала его уже на выходе из офиса. Только хотела окликнуть, как заметила: в его машине на соседнем сидении пристроилась Катя, девятнадцатилетняя помощница, с которой у меня как-то случилась стычка, когда она сначала залила чаем мне шубу, а потом слезами весь офис. Костя тогда крутился, совал салфетки то мне, то ей, а я еще долго поминала недобрым словом эту безрукую деваху.

Так вот, Катя сидела на переднем сидении и красила губы, глядя в зеркало, и было в этом жесте нечто такое, от чего сразу становилось понятно: она в этой машине ездит часто и чувствует в ней себя более чем уютно. Костик снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки, а потом улыбнулся Кате – своей гагаринской улыбкой, той самой, которую я не видела уже очень давно.

Стоило им тронуться, как я пристроилась следом. Удивительно, как Костик, с его-то опытом, не учуял слежку. Они доехали до окраины города, остановились рядом с магазином и ненадолго исчезли. Затем вернулись: Костик тащил в одной руке груженый пакет, а в другой – бутылку шампанского.

Я вспомнила, как он так же тащил в одной руке пакет, а в другой бутылку – в тот Новый год – и подумала: всё закольцевалось.

И тут Костик повернулся и поцеловал Катю. А она ответила.

И стало ясно: закольцевалось не всё, потому что ее-то об колено не ломали.

Они исчезли в подъезде соседней пятиэтажки. Я засекла время.

Я сидела там три часа сорок три минуты.

Три часа сорок три минуты ты провел с пухлой веснушчатой простушкой Катей – со вчерашней школьницей Катей, которая мне и в подметки не годилась – была бы умная, была бы красивая, была бы хоть чем-то похожа на меня, и я бы еще поняла, но она – эта – нет, Костик, нет, слышишь?

И все три часа, сука, сорок три минуты у меня играло радио, где люди заказывали родным и близким песни, а я думала, что, будь мы в нашем родном городе, я бы не постеснялась заказать своего родного и близкого, я заказала бы тебя, заказала бы без всяких сожалений, и я уже видела, как ты выходишь из подъезда, еще ничего не подозревая, делаешь пару шагов, а с крыши соседнего дома летит пуля, разбивает лобную кость, и вот ты повержен, ты падаешь на асфальт, а она визжит, размазывая сопли по своему некрасивому прелюбодейскому лицу, а я стою на похоронах, я вдова, Вдовина, не Буянова, прячу свое красивое вдовье лицо в платок, чтобы никто не разглядел улыбку, но вот где-то сзади она, маячит, подвывает, вот уж нет, так не пойдет, а почему бы не заказать вас обоих, а зачем заказывать, вы же никого не ждете, я могла бы подняться, позвонить в дверь, взять со стола нож, нож, которым я чистила картошку в канун 1993 года, нож, которым ты с легкостью вскрыл шампанское, чтобы через пару часов с той же легкостью вскрыть меня, нож, что лежал там, внизу, всё то время, что ты лежал на мне, во мне, вокруг меня, нож, который я могла бы взять с собой, прежде чем тащиться в спальню с полузнакомым полупьяным полубандитом, нож, который стоило выкинуть вперед в мужское твердое, выкинуть в ее женское, отзывчивое, влажное, не то, что мое, да? а ведь мое, меня, нас ты сделал такими, ты и сделал меня такой, убил меня, Костя, ты же убил меня в том доме, в канун 1993 года, в загсе, в церкви, убил меня, так что Агнии Вдовиной больше нет, Агния Вдовина найдена убитой на даче члена ОПГ Константина Буянова, член ОПГ Константин Буянов зарезан ножом, ищут подозреваемых, но не найдут, никто не станет подозревать Агнию не-жену, Агнию Не-Буянову, Агнию Вдовину, сбежавшую из города без паспорта, Агнию, которая сама по себе, так пусть ищут виновного, но виновен – ты сам.

ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО СО МНОЙ ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО СО МНОЙ ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО ТЫ ТЫ ТЫ ТЫ

Сдавливаю руку с невидимым ножом – но вздрагиваю от резкого звука – так и не привыкла к сотовому телефону, очередной дорогой игрушке от Кости, нужной больше ему, а не мне, голос в трубке: «Дочку-то забирать будете?», и получается, что, пока есть дочка, мне ничего нельзя, но скоро будет не только дочка – и всё, что мне будет можно, это стать мудрой женщиной, как сказала бы мама, терпеливой дурой, как сказала бы бабушка, но неужели, Костик, ты не догадывался, что из этого сказала бы я? Преданная, преданная, преданная внучка, дочка, жена, мать, всеми вами преданная!

И вот я уехала, а ты всё еще был у нее, хотя прошло уже три часа сорок три минуты, и мне даже интересно, правда же, интересно, что же такого мудреного, Костя, надо делать с бабой, раз тебе не хватило трех с половиной часов?! И не надо мне говорить, что я сама велела тебе кого-то найти: ты никогда меня не слушал, ты никогда не делал, как хотела я, так с чего бы вдруг тебе слушаться теперь, когда я этого не хотела, ведь ты же знал правила, ты знал, что всё держится на том, что я согласилась быть твоей, потому что ты меня своей сделал!

Когда я объявилась, Вероника уже успела разобидеться – и, как всегда, назло мне копошилась: подолгу завязывала шнурки, лениво собирала рюкзак и нарочно роняла игрушки, так что я, вызверившись, рванула ее за руку и потащила к выходу, а она царапалась, упиралась и визжала:

– Пусти! Отстань! – И уже у машины она заорала: – Уходи! Я к папе хочу!

Зря она так сказала – потому что я сразу ее отпустила, села в машину и погнала в сторону той пятиэтажки на окраине.

И лишь когда за квартал до того самого дома меня остановил гаишник, который принялся выпрашивать взятку, я наконец поняла, что натворила, вспомнила, как бабушка вышвырнула Графа, а потом плакала, и из-за этого сама начала рыдать так, что гаишник испугался и отпустил меня, и я сразу вернулась к саду, но Вероники там уже не было, и дверь оказалась закрытой, и я уже видела, как Вероника попадает под машину, трамвай, автобус, грузовик или к маньяку, педофилу, убийце, цыганам, но тут вышел сторож и сказал, что за ребенком приехал мужчина на черном джипе.

Теперь я ехала так, что сзади сигналили машины. Встала у нашего дома, и снова сидела у подъезда, как сидела днем у того подъезда, и снова слушала радио. В который раз за это время, как будто назло мне, заиграла песня про малыша, который растет не по годам. Я положила руку на живот и зло рассмеялась. Тогда мне и пришла в голову эта шальная мысль.

Дома Костя, злой как черт, схватил меня за плечи и встряхнул.

– Что за дела? Тебя где носило, а?

«А тебя?» – хотела я заорать в ответ, но промолчала. Увидела, что Вероника смотрит мультики в гостиной, поедая мороженое, и кивнула в сторону спальни.

– Надо поговорить.

Я прикрыла дверь, а ты остался подпирать стену, и я подумала с каким-то лихим ликованием: вот и всё. Когда я сказала: «Я беременна», ты растерялся, но сразу подошел ко мне и крепко обнял, а я старалась не дышать, чтобы ненароком не учуять лишнего, и хотела спросить: «Ты хоть помылся после нее, скотина?», но не спросила, а ты поцеловал меня в висок и засмеялся: «Надо же, вроде мы береглись, а вот те на», а я легонько оттолкнула тебя и сказала, глядя в глаза: «Мы – береглись», а ты не сразу понял, и тогда я улыбнулась так погано, как только могла, а могла я всё, и ты сжал кулаки, а я засмеялась, и тогда ты положил руку мне на горло, а я закрыла глаза и спросила: «В лес?», и ты убрал руку и вышел из спальни, и вышел из квартиры, и хлопнула дверь, и я наконец смогла вдохнуть, потому что знала: ты больше не придешь.

Бабушка, бабушка, как погубить волка?

Вогнать топор ему в брюхо, внученька.

Но ты пришел.

Явился через два дня, усадил меня за стол и сказал, что попробуешь.

День за днем ты буравил меня взглядом, в котором бился один и тот же вопрос, – и я знала, что этот вопрос не даст тебе продержаться и года.

Ты и не продержался.

Никита появился на свет раньше срока. 1 января 2001 года.

Его сразу вырвали из моих рук и унесли в инкубатор, а потом мучили на операционном столе. Я лежала и молилась, потому что больше ничего не могла, а ты даже не пришел.

Ты заявился только на выписку. Стоял в коридоре – небритый, помятый, без единого захудалого цветочка, и сжимал руку Вероники. Увидел меня – и потянулся за конвертом, а я отскочила в сторону, чувствуя, как кончается воздух, как разевается рот, а звук не вылетает, но я кричу без звука, чтобы не дать ему, чтобы не дать тебе, чтобы не дать тебе опять.

– Успокойся, – скривился ты. – Сдался мне твой выблядок… – прошипел и пошел к выходу.

Тетка в регистратуре только головой покачала, а я будто приросла к полу – и сдвинулась, только когда Вероника позвала меня к машине. Всю дорогу я прижимала к себе сверток, прикрывая глаза рукой, боясь – чего? сглаза? порчи? или того, что, стоит тебе посмотреть в эти невыносимо серые глаза, как ты сразу всё поймешь, узнаешь правду?

Ты поднялся со мной в квартиру, собрал вещи Вероники («пока не освоишься»), положил на стол пачку долларов («на няньку») и ушел окончательно. Бросил нас так же легко, как когда-то меня подобрал.

И вот мы остались с Никитой. Порок сердца. Прогрессирующая миопия. Невралгия. Сколиоз. Мигрени. Никита нуждался во мне, как никто и никогда раньше. Впервые кто-то был моим, и никакая мама больше не могла сказать Косте, где нас искать, и никакой Костя больше не мог взять его на руки и унести от меня прочь.

Ты был настолько щедр, что оставил мне квартиру, машину и приличный долларовый счет, который пополнялся алиментами раз в месяц – платил на двоих, надо признать. Видимо, так боялся прослыть рогатым мужем, что предпочел быть мужем, бросившим жену на сносях.

Сначала ты поднимался за Вероникой в квартиру, но при каждом твоем появлении на пороге я представляла, как ты вдруг случайно увидишь Никиту – и всё поймешь.

Я поставила замок на дверь в детскую и закрывала ее на ключ каждый раз, когда ждала твоего прихода. Однажды ты заявился раньше положенного, я спрятала ключик – и сама забыла куда, а потом металась по квартире, страшась того, что ты нашел его первым, и, когда я буду в душе, ты придешь и заберешь моего сына себе, навсегда, как уже забрал у меня дочь, и он станет твоим – как уже стала она. Никита проснулся и заплакал в комнате, а я рыдала снаружи и искала ключ, переворачивая всё вверх дном, и только когда я распахнула дверь и схватила его на руки, я поняла: или я окончательно тронусь умом, или надо что-то менять.

Тогда я велела Веронике выжидать машину отца у окна и спускаться к нему самой. Если же ты поднимался, я выходила разговаривать в подъезд, плотно прикрыв за собой дверь.

На год ты притащил здоровенного игрушечного медведя. Я убрала руки за спину. «Это пацану, не тебе. Он-то ни в чем не виноват». Я покачала головой: «Он выблядок, сам сказал. Девке своей подари. Ей как раз по возрасту». Ты кивнул, спустился на пролет к мусоропроводу и пристроил медведя на крышку. «Она мне не девка, кстати. После праздников в загс пойдем». И стоял там, как будто чего-то ждал, а я заставила себя усмехнуться: «Может, хоть теперь от нас отвалишь». Тогда ты пошел по лестнице вниз, а я вцепилась в ручку двери, чтобы не побежать следом – и? толкнуть в спину? схватить за руку? не дать уйти? сказать: «Не делай этого»? сказать: «Он не выблядок, он наш сын»?

Но я осталась на месте.

Я тебе так ничего и не сказала.

Так у Кости завелась вторая жена. Детей, впрочем, не завелось, так что, видимо, от безнадеги она решила любить Веронику, как будто задумала отнять у меня всех. Вы работали сообща: она выбирала Веронике игрушки, потом шмотки и украшения, ты вывозил Веронику за границу на каждые школьные каникулы, оплачивал летние языковые школы – лишь бы держать подальше от меня. Вы переехали в Москву и выманили Веронику следом, пообещав ей поступление и квартиру.

Никита же с каждым годом, как будто назло мне, становился всё больше похожим на отца – в жестах, в мимике, в улыбке, даже в задумчивом молчании.

В отличие от Вероники, он никогда не капризничал, не ныл, не требовал своего слезами и истериками, а всё больше молчал, и лишь иногда задавал вопросы, на которые мне было нечего ответить.

Зато я знала: он не зависит от Кости, Костя не сможет причинить ему зла, Костя не сделает его своим, Костя не вырастит его – собой.

И всё, чего я хотела, – так это чтобы Никита понял: он может быть лучше вас всех, лучше Вероники, лучше тебя, лишь бы он не стал таким, как ты, лишь бы он не стал одним из тех костиков, которые запросто топчут, а потом бросают таких агний, как я, лишь бы он

не стал

Никита не стал

Никиты не стало

Бабушка, бабушка, что делать, если волк – это я?

Бабушка?..

– Приехали.

Вероника тронула меня за рукав, а я дернулась от неожиданности – и тут же наткнулась на ее взгляд: тот самый, Костин, где бешенство мешается с обидой.

– Выйди, пожалуйста.

Она закатила глаза, но послушалась. Костик покосился в зеркало, помялся, вздохнул и наконец выдавил:

– Мне жаль.

– Не старайся.

– Правда. Мне жаль. – Он помолчал, отвернулся к окну и сказал: – У Катьки два выкидыша, один за другим… Раньше думала – в ней дело, раз у меня дети есть. Потом в церковь пошла, так ей там карга какая-то напела, что я прелюбодей, раз из венчанного брака ушел. Теперь свечки за меня ставит, а я вот думаю: поможет ли?

– И как?

– ЭКО сделали. Снова. Двойню ждем, но черт его знает, как пойдет. Представляешь, даже к психологу ходим; она меня иногда как спросит, так я и не знаю, что сказать. Катя догадывается о чем-то, конечно, но даже и близко не… Тони Сопрано, блин. – Он выругался. Потом добавил: – Про тебя часто вспоминал.

– Что вспоминал?

Он отвел взгляд и произнес так, как умел он один:

– Агния.

Я вцепилась в ручку двери.

– Не смей.

– Ты ж мне всю душу выжгла.

– Думаешь, я порчу навела?

– Не думаю. Агния. Прости меня. За всё прости.

Вероника открыла дверь с моей стороны и сказала:

– Пора.

Коммос

Что ж я скажу еще: вот разве только,

Что бедствия царей кругами в мире

Расходятся широко, и кого,

Кого они при этом не заденут!

Еврипид, «Ифигения в Тавриде»

– Еще хорошо, что не от ковида помер, – тогда бы в закрытом гробу хоронили и только семью подпустили бы. А в Италии, в Италии-то, слышали, вообще без свидетелей хоронят, сжигают сразу, а родным только фотографии присылают, представляете, страх какой?

Ника кивала незнакомой женщине, рассеянно оглядываясь по сторонам. Наконец из часовни вышли люди и вынесли гроб. Настал черед Буяновых.

Утром отец заехал сам, хотя Ника предпочла бы заказать такси, чем метаться у машины, пытаясь понять, каким образом следует сесть, чтобы в очередной раз не эскалировать семейный конфликт. Спас папа, как и всегда. Придержал заднюю дверь матери, которая, даже не поздоровавшись, скользнула в салон, и кивнул Нике: иди к ней. Ехали молча, но Ника видела, как отец то и дело бросал изучающие взгляды в зеркало. Пыталась вспомнить, когда последний раз они таким составом куда-то ездили, – и не могла.

Хоронили в Москве – так настояла мать. Папа, как и обещал, обо всём договорился и даже выбил отпевание, воспользовавшись лазейкой о психическом нездоровье. Нашел левого психиатра, который задним числом подписал Никите диагноз.

Может, так лучше. Может, лучше считать, что он не ведал, что творил.

Папе удалось пробить время в новой, недавно открывшейся при кладбище часовне. Ника стояла между родителями, едва различая слова батюшки из-за перестукивания рабочих за стеной. Она искала взглядом конкретного человека, вглядывалась в каждого из присутствующих, но задние ряды было не различить, к тому же маски делали всех одинаково неузнаваемыми.

Даже Никиту. При жизни Никита был бледен, но теперь приобрел загар солярия по акции и пестрый румянец. Брови чернели четкой линией, губы алели розовым, и Ника была готова поклясться, что чувствует запах прогоркшей помады. Она силилась разглядеть шрамик над бровью, который Никита поставил в четыре года, свалившись с качелей, но не находила и следа. Никита в гробу был дублером Никиты в морге, напоминая водевильного актера, разукрашенного для того, чтобы зрителям с последних рядов было что разглядеть, – да только она оказалась в первых рядах и сразу заметила подмену.

Мать сжимала свечу без салфетки, не обращая внимания на капавший воск. Ника вырвала огарок из ее рук, обожглась и затрясла рукой. Мать раздраженно шикнула. Ника погасила свечку и протянула ей новую вместе с салфеткой. Лицо матери чуть смягчилось, и она – небывалое дело – благодарно кивнула.

Раздался визг, и люди расступились: у девушки позади свеча подожгла салфетку. На полу валялся огненный шмат, долговязый парень затаптывал его. В спертом воздухе повис запах паленой бумаги.

В часовню вошла женщина и замерла, будто не решаясь пройти вперед. Ей протянули свечку; она помедлила, но затем проскользнула вглубь зала. Рыжие кудри выбивались из-под плохо сидящего платка, очки то и дело запотевали, так что она сняла их и близоруко щурилась.

Пользуясь тем, что рыжая плохо видит, Ника вглядывалась, пытаясь понять: она или нет? В новостях появлялась ее фотография рядом с Никитиной, на то и был расчет Ники, но маска сбивала со следа. Почти любая из незнакомых Нике женщин могла оказаться той самой.

Сразу после отпевания рыжая направилась к выходу, минуя автобус, но Ника, отодрав материнскую руку, вцепившуюся в локоть, выскочила вслед:

– Ирина?

Рыжая обернулась, ее взгляд заметался: ворота – Ника – ворота.

– Я сестра Никиты. Можно с вами поговорить?

Она струсила, не решившись остаться на погребение и подойти к семье, но где-то в глубине души хотела быть пойманной.

Девушка спустила маску и вытащила сигарету.

– Курите?

Ирина покачала головой. Девушка щелкнула зажигалкой, втянула дым и закашлялась. Рослая, не столько красивая, сколько интересная, с высокомерным, даже чуть хищным выражением лица, она напоминала прерафаэлитскую Прозерпину. И брата. Оба – тонкокожие, темноволосые, голубоглазые. Но дело было даже не во внешности, а в чем-то неуловимом: нервной усмешке, кривящей тонкие губы, взгляде-сканере, полуприказном, всезнающем тоне, – как будто перед Ириной стояла женская версия Никиты, который успел повзрослеть.

Девушка откашлялась и затушила сигарету.

– Я вообще-то тоже не курю. У папы попросила. Он сам на айкос перешел, но в машине дежурную пачку держит. Я думала, это поможет. Как в кино, знаете…

Ирина кивнула. Вздохнула и спустила маску. В последние дни обострилась, казалось бы, подлеченная аллергическая астма. Психосоматика, уговаривала она себя, задыхаясь, но это не помогало.

– Мне стоило самой подойти. Выразить соболезнования. Извиниться.

– Не стоило, – девушка сломала сигарету. – Письмо его видели?

Ирина проговорила через силу:

– «Вы не даете вторых шансов».

– Всё видели? Или только эту страницу?

– То есть?

Девушка кивнула:

– Так я и думала. В телегу слили только последнюю страницу, отсюда и весь этот хай. Нам показали полный текст. Мать запретила его распространять, но я думаю, вы заслужили знать. Я так и решила: придете – покажу. Отправлять не буду. Можете прочитать сейчас же, при мне. Хотите?

Ирина не хотела читать предсмертное письмо, Ирина хотела уйти и позабыть навсегда об этом письме и об этом мальчике, но девушка уже протягивала телефон, не оставляя шанса на отказ.

– Вы должны прочитать.

Ирина кивнула и села на лавочку.

Страница 1

Первое правило немецкого: начиная предложение, ты должен знать, как его закончить. Одно следует за другим, всему определено свое место. В жизни так же. Одно непреложно ведет к другому, только ты понимаешь это уже к финалу: вариантов не было, связка окажется в конце предложения.

Связка – это я. Я не глагол, не движущая сила, я только элемент, затерявшийся в конце. Тот элемент, без которого всё распадется.

Я начинаю это письмо, уже зная, как его закончить, поэтому писать я буду долго. Чем дольше вьется это письмо, тем дольше вьюсь я.

Вьюсь или бьюсь – рыбой об лед, об стену горохом, насмерть, в конвульсиях, головой.

Вдребезги.

Я помню, как подумал об этом впервые. Мне было лет пять, мама с Никой собирались на отчетный концерт, а у меня начала болеть голова, да так, что я плакал и просил сделать с этим что угодно, и мама вызвала мне врача, а я прошептал Нике на ушко, что так больно, что я хочу встать на подоконник и броситься этой больной головой вниз, чтобы она меня больше не мучила. Ника положила мне мокрую тряпку на лоб и пообещала, что всё пройдет, только маме такого говорить нельзя. И тогда оно прошло, и таблетками сбили боль, но оно не прошло насовсем, и я уже чувствую, как подступает очередной приступ, только аптека уже закрыта, а таблетки кончились, так что скоро мне станет очень плохо, или мне станет никак.

Я написал Нике. Она в сети, но не читает – всё еще злится за тот раз, когда я не отвечал маме, а как я мог ответить, если был на первой пересдаче по немецкому, а что я мог сказать, если ни мама, ни Ника не знают, что послезавтра меня выгонят отсюда, так что придется бомжевать в Академии, как тот турок, который изрисовал весь факультет.

Страница 2

Я мог бы уйти в армию, но меня не возьмут, – значит, не мог бы.

Я мог бы пойти на работу, но без диплома меня не возьмут, – значит, не мог бы.

Я мог бы попросить помочь с работой отца, но он со мной не разговаривает, – значит, не мог бы.

Я мог бы вернуться к маме, но меня показывали по телеку, рассказывали, какой я молодец, и мама меня хвалила, – значит, не мог бы.

Я мог бы приехать к Нике, но она злится, – значит, не мог бы.

Я мог бы, но не мог бы.

Бы. Тоже связка? Нет, частица. Но эта частица способна изменить всё. История не знает сослагательного наклонения, но вдруг?

Я мог не переезжать в Москву. Я мог не поступать в Академию. Я мог не участвовать в игре. Я мог не получать медаль. Я мог не быть первым учеником школы. Я мог не разрушать семью. Я мог не родиться.

В каком-то из этих «не» всё и произошло – немецкий порядок, одно следует за другим, oder?

Я мог не родиться – физически. Был настолько слабым, что даже не открывал глаза. Как котенок. Я мог не выжить, когда делали операции. Я мог остаться там же, на столе. Мама так часто рассказывала о моих операциях, что мне постоянно снится сон, как будто всё происходит снова, только без всякого наркоза, а потом я просыпаюсь и думаю: жизнь и есть такая операция без обезболивания.

Если есть обезболивание, должно существовать и что-то обратное. Приболивание. Доболивание. Наболивание.

Я родился таким слабым, что мама привыкла за меня бояться, а отец бояться не хотел, вот и ушел. Я совсем его не знаю. Ника говорит, он хороший, вот только заставил ее бросить адвокатуру и хочет заставить бросить этого парня, Диму. Но она всё равно говорит, что папа хороший. Вот только я не смог с ним познакомиться – он сбежал раньше, чем я успел сказать «папа». Чтобы говорить «папа», нужен адресат, а у меня есть только биологический отец, который ведет себя так, как будто мама залетела от Святого Духа.

Папа Нике, папа не мне. Ника как-то шутила, что это мы с ней в разводе и поделили не ладящих между собой родителей. Ника выбрала папу, а папа Нику.

Я выбрал маму. Я не могу ее расстраивать. Я не могу сказать, что это конец.

Страница 3

Я помню, как плавал с Никой в море, и она поплыла дальше за буек, а я остался. Она мне тогда крикнула: ты трус. Думала, что обидит, – так глупо. Как будто я сам не знаю, какой я.

Я читал одну книжку – так, детектив, но фильм сняли крутой, – и там в конце герой говорит героине, что ему жаль ее, ведь каждое утро она вынуждена просыпаться собой. Я часто вспоминаю эти слова. Я так устал просыпаться. Я так устал быть собой.

Я не знаю, как оказался в этой точке. Когда я поступил сюда по «Умнейшему», в школьной газете так и написали: мальчик, который умнее всех.

Мальчик, который выжил, – это было бы лучше.

Я падаю в ямы. Я/мы падаем. Ямы ждут тех, кто не отличает Я от Мы. Мне никогда не стать тем, кем меня хотят видеть все Мы, ведь Мы не хотят видеть того меня, который Я.

Всё это письмо – сплошное яканье. Я – последняя буква в алфавите, как связка в конце немецкого предложения.

Я должен приблизить этот конец. Я должен стать глаголом, а не связкой.

Голова уже очень болит, писать всё сложнее, а аптека откроется только в семь.

Сейчас почти полпятого.

Ника так и не ответила.

Начиная предложение в немецком, ты должен знать, как его закончить. Я хотел бы закончить свое предложение красиво, например, стать ассистентом в «Умнейшему», раздавать медали и ордена таким же умникам, каким был я. Но я не смогу закончить так, и Академию окончить я тоже не могу, потому что меня впихнули в группу немецкого и не дали поменять язык, а немецкий язык неуклонно ведет тебя к концу, не давая увильнуть, не давая вывернуться, не давая вторых шансов.

Поэтому

Страница 4

в своей смерти я виню

преподавательницу немецкого языка Олевскую Ирину Михайловну

деканат философского факультета Академии

Вы не даете вторых шансов.

Entsсhuldigung, dass sie auf mich warten mussten.

Ich bin weg.[50]

Ирина закашлялась, потом брызнула спреем в гортань. Отложила телефон и позвала:

– Вероника?

Та вздрогнула и кивнула.

– Прочитали?

– Да, – помолчала и протянула телефон. – Вы правы. Мне стоило знать.

– Мне жаль, что с вами так поступили. Вся эта грязь в соцсетях несправедлива. Вас уволили, да?

– Да. Но это к лучшему. – Ирина сцепила руки и выдавила. – Мне всё равно кажется, что я могла сделать для него что-то, хоть что-то…

Вероника закатила глаза и резко ее оборвала:

– Ирина, не обижайтесь, но вы ему никто. Препод. И только. Именно поэтому он и не имел права так делать. Не с вами. Не с тем, кто ему никто. Поэтому я и показала вам письмо. История моего брата – это только его история. Она не про вас.

Ирина поднялась.

– Как вы думаете, уместно выразить соболезнования вашей маме? Извиниться?

– Вам не за что извиняться. Скорее, мы должны извиниться за него. Будь мы нормальной семьей… – Вероника не договорила и метнула взгляд в сторону церкви.

Ирина поняла, что пора прощаться.

– Нет никаких нормальных семей. И людей нормальных нет. Есть просто люди и просто семьи. Каждый человек искалечен сам по себе. Семья может как подлечить, так и докалечить. Берегите себя, Вероника.

– И вы.

Ирина кивнула и направилась к выходу. Дышалось куда легче.

Женя ждала такси на выходе. Ехать на погребение и поминки она не решилась. На остановке заметила Ирину Михайловну. Сначала хотела отойти в сторону, натянув маску повыше, а капюшон поглубже, но стало стыдно. Окликнула и спустила маску:

– Ирина Михайловна, здравствуйте.

Она выглядела растерянной, но при этом удивительно спокойной для женщины, которую обвинили в чужой смерти.

– Женя, здравствуйте! – Воскликнула почти обрадованно. – Тоже здесь? Я уже и не думала, что вас еще увижу.

– Я тоже. Вы ведь больше у нас не ведете?

Умиротворение сползло с ее лица поблекшей краской.

– Нет, Женя. Я увольняюсь.

– Сами или…

– Я сама написала заявление.

– Я не о том спросила, Ирина Михална.

– Я поняла, Женя.

– Значит, попросили. – Добавила еле слышно: – И всё это из-за меня…

– Что за глупости, Женя?

Женя насилу подняла глаза.

– Ирина Михална, это я. Я не сказала ему о консультации.

– Ты забыла или… – Переход на «ты» был внезапным и несвойственным Ирине Михайловне, но таким естественным, что Женя не смогла соврать.

– Хотела бы сказать, что забыла. Нет. Я это нарочно. Место расчищала. Вот такая я староста.

Ирина Михайловна сглотнула:

– И что теперь?

– Перевожусь. Со следующего семестра. На бюджет, как и хотела, – хмыкнула. – Только уже не в Академии. Я узнавала насчет мест в Питере.

Она ожидала, что Ирина Михайловна разозлится, но та только покачала головой.

– Ты уверена, что стоит?

Тогда взорвалась Женя:

– Я устала, устала, устала! Я так давно устала! Ирина Михайловна, вы даже не представляете…

– Представляю.

Она кивнула так, что Женя сразу поверила и продолжила поспешно:

– Я поговорила с мамой и папой. Речь подготовила, репетировала, прямо как перед парой, чтоб мозги им запудрить. Сказала, что лучше образование завершенное, чем совершенное. Они не поняли, но поверили. После этой истории с Никитой сразу согласились, что лучше перевестись. А я и не ожидала, что всё так легко пройдет. От этого даже обиднее как-то. Мама сказала, хоть вообще без вышки оставайся, лишь бы здоровая была. Я всегда думала, что это им нужно, а они думали, что мне. Все хотели друг другу лучшего, а на выходе…

– А на выходе лучшее – враг хорошего, – подхватила Ирина Михайловна. – Всё это время я только об этом и думаю, Женя. Знаешь, что поняла? Лучше быть хорошим, а не лучшим. Хорошее – универсально. Хорошее остается таким вне конкуренции, а лучшее – это крайность, борьба, в которой по шагу, незаметно, пересекается грань, когда лучшее превращается в свою противоположность. Академия так хочет быть лучшей, что перестала быть хорошей. А я провела в ней полжизни и перестала отличать одно от другого. Надо научиться разрешать себе быть по жизни хорошистом, Женя. Слышишь?

Женя увидела такси и перепугалась, что больше не сможет поговорить с, возможно, единственным человеком, который ее и правда понял, но Ирина Михайловна вдруг спросила:

– Женя, не хочешь кофе выпить? Пока нас всех снова не закрыли?

Погребение прошло быстро. Вычурный венок «От Академии» занял самое видное место. Алёша заметил: декан дождался, когда все отойдут, и сфотографировал могилу. Тогда Алёша сфотографировал декана и сразу отправил фото в телегу Максиму, не заметив, как пристально на него смотрит Кристина.

На поминках всем наконец разрешили снять маски. Отец Никиты извинился за то, что по санитарным требованиям вместо большого общего стола предусмотрены только маленькие, на три-четыре человека. Алёша увел Кристину за отдельный стол, надеясь, что к ним никто не подсядет. Кристина сказала, что ее группу увели на удаленку, поэтому она уезжает к маме.

– На сколько, на неделю?

– Я слышала, в октябре уже всем удаленку поставят, так что зачем приезжать-то…

– В смысле «зачем»? – Алёша, изображая непонимание, упрямо дожимал ее до конца. – Из общаги же не гонят.

Кристина пожала плечами, тогда он переспросил:

– Надолго ты?

– После каникул вернусь, наверное.

– В феврале? А твой день рождения? А Новый год? Когда я тебя увижу? Кристина?..

Она сложила самолетик из салфетки, запустила его в сторону и ответила, когда он уже сломал две зубочистки:

– Психолог сказал, что мне лучше сменить обстановку и окружение.

– Когда ты успела?..

Не дала договорить.

– До нового семестра еще много времени, а тебе же надо с кем-то… Короче, я пойму, если ты захочешь с кем-то видеться.

– Видеться? – Алёша повторил, еле сдерживаясь, чтобы не сказать: это ей надо с кем-то, а ему надо – с ней. Но Кристина предусмотрительно дождалась поминок, чтобы сказать при всех, чтобы он не устроил сцену. Поставила мат. А он ведь и правда думал, что сможет ее переиграть. Позабыл, что фора-то всегда была у нее: это она ему нужна. А кому нужен он?

Алёша проткнул ножом котлету.

– Сливаешь меня, значит?

– Я хочу домой. К маме.

Кристина подула на обожженные салфеткой пальцы, и при других обстоятельствах дуть мог бы он, хотя она наверняка застеснялась бы и отняла руку. В горле клокотало, и на глаза от обиды навернулось мокрым, так что он уперся взглядом в стол. Хотелось рассказать ей так много, попросить так немного: только пожалеть, только не бросать его здесь, сейчас, так. Но он увидел, как тесно сомкнуты ее и без того капризно-узкие губы, и опомнился: это мама могла любить его слабым и больным, а Кристина не смогла полюбить даже такого, нормального и сильного, которого он мог только сыграть.

Тогда спросила она:

– А ты зачем слил?

– Что?

Она чеканила, обвиняя:

– Ты первым вошел в комнату. У тебя был в руках телефон. Ты вошел в комнату, увидел письмо. И сфотографировал. Зачем?

– Хотел понять.

– Понял?

– Он написал письмо, чтобы его увидели, – отбивался вяло.

– Тогда бы он выложил его сам. Как все делают.

– К чему ты это?

– Он не выложил. Выложил ты. Зачем? Зачем ты это сделал, Алексей?

Алёша стиснул угол скатерти.

– Чтобы не замяли.

Василий Евгеньевич сидел один. Без аппетита размазывал недосоленное пюре по тарелке, время от времени вгрызаясь в безвкусную отбивную. Стол был щедрым, но аппетитом и не пахло. Он подозревал, что чувство недовыполненного долга отвращало его от еды. Косые взгляды студентов только укрепляли его в этой мысли. Анжела обмолвилась, что его разговор со следователем утек в сеть, но Василий Евгеньевич ничего постыдного для себя в той беседе решительно не припоминал, поэтому на перешептывания в коридорах не реагировал.

Наконец, он поднялся сказать речь.

– Очень жаль, что мы собрались здесь по такому печальному поводу, провожая в последний путь выдающегося молодого человека. Никиту Буянова приняли в семью Академии напрямую, без экзаменов. Он проявил себя большим талантом, блестяще сыграв в передаче. Я присутствовал лично на одном из выпусков и запомнил его как крайне незаурядного молодого человека. Харизматичность, эрудиция, выдающийся интеллект, широкий кругозор Никиты бросались в глаза с первых же минут. Это невыносимая потеря не только для его близких, но и для всей нашей академической семьи, которая тяжко переживает эту утрату… – Обессмысленные пошлости вязли во рту, и казалось, что он посылает их в глухую пустоту, хотя в зале сидели люди, а не квадратики. Василий Евгеньевич поторопился закончить: – Помянем.

Он пригубил вино – и взглянул на бокал так, будто в него подмешали яду. Он не почувствовал вкуса вина. Он – ничего не почувствовал. В тот же миг бокал выпал из рук, а к столу заспешил официант.

– Не волнуйтесь, сейчас всё уберем.

– Не подходите ко мне, – вдруг рявкнул декан, а официант испуганно попятился. – Что же я… Как же это… Господи, прости… – зашептал он, оглядывая полный зал людей. Вытащил из кармана маску, трясущимися руками распрямил ее и, цепляясь за очки, надел.

Он сидел недвижимый, невидящий, оглушенный.

Агнию трясло. Это началось еще у могилы, когда гроб спускали вниз. Она подошла так близко, как могла, и смотрела, смотрела, смотрела, пока вдруг ее не потянули назад, взяв за руку, а она не стала отнимать ладонь, хотя и презирала себя за это – как презирала себя каждый раз, когда принимала его помощь.

Во время речи декана она сидела, вперив взгляд в тарелку, и медленно дышала, чтобы не вскочить и не метнуть эту самую тарелку в эту самую лицемерную рожу.

Под конец она не выдержала и зашипела:

– Что угодно скажет, лишь бы не прижали. А я этого так не оставлю. В суд пойду, я их всех, всех засужу…

Подал голос всё это время молчавший Костя.

– Зря ты так. Толковый дед, с пониманием. Между прочим, с отпеванием этим твоим по его связям и договорились. Место он выбил, венок опять же…

– Ты венку радуешься, а он нам сына… – Она сбилась и закашлялась под его взглядом.

Он снял очки и аккуратно положил их сбоку от ножа, будто обнажив того – прежнего – Костю. Ей почудилась угроза в этом жесте.

– А чего это ты вдруг замолчала?

– Ничего.

Он усмехнулся.

– Невероятно. Тебе – и нечего мне сказать.

– Сейчас не самое подходящее время, чтобы выяснять отношения, тебе не кажется? – Она всё больше раздражалась, чувствуя на себе его неотступный взгляд.

– Зато подходящее время, чтобы продолжать врать?

Агния окаменела, а Вероника растерянно переводила взгляд с одного на другого.

– Вы о чем?

Костя смял салфетку.

– За идиота меня сколько еще держать будешь?

Она вцепилась в край скатерти, а Костя повернулся к Веронике.

– Никуля, можешь погулять?

– Мы не в детском саду, папа. Что у вас еще за разборки? Сейчас не до этого.

Странно, но Агнии показалось, что дочь тоже почуяла исходящую от него угрозу и готова вступиться за мать. Костя кивнул.

– Хорошо. – Повернулся к Агнии. – Всё еще не хочешь мне ничего сказать?

Она молчала и не отрывала взгляд от ножа. Тогда он продолжил:

– У нас по разговорам ты главная всегда была. У меня с этим делом не очень, согласен. Ты муру говорила. А я – делал.

Что-то в его тоне заставило ее поднять глаза.

– Агния, я же знал. Всегда знал. С самого начала. Как только ты сказала. Я же тебя как облупленную… Чтобы ты, да кого-то к себе подпустила – быть того не могло. Меня – и то едва терпела. Я пробил твою машину – сразу. И я понял, почему ты так сказала, – сразу.

Она хотела заткнуть уши, но не могла и пошевелиться.

– Сначала даже обрадовался, идиот. Надо же: тебе не всё равно! Ребенка сохранила, а могла бы избавиться. Я бы и не узнал ничего. Думал, побесишься, успокоишься – и скажешь правду. Помиримся, начнем всё сначала. И я, как придурок, ждал – когда же. Не сейчас, так через неделю. Через месяц. Через полгода. Когда уж родится – точно. А ты молчала. Родился, а ты молчала. Ходить начал, говорить, а ты молчала. Сад, школа, универ… Я всё думал: что же должно произойти, чтобы ты сказала? У Ники – всё было; неужели тебе с пацаном настолько от меня ничего не надо? Что-то же должно тебя переломить, а? Не дождался. Прогадал я, Агния. Забыл, что ты сдохнешь, но не уступишь. Мне – уж точно.

Агния, не веря, трясла головой:

– Ты это только что всё выдумал. Ты бы меня не отпустил, если б знал.

– А я знал. И отпустил. Представляешь, не такая уж я скотина. – Он зло усмехнулся. – Я ведь только в тридцать пять и понял, что можно как-то по-другому жить. Нужно – по-другому. Можно бороться за семью, но не с самой семьей же. Одно дело – с чужими воевать, а когда жена тебе первый враг – выть охота…

– Я тебе не верю. Ты это всё специально сейчас говоришь, чтобы…

Костя налил себе водки.

– Чтобы что? Что, Агния? Столько лет прошло, а ты так ничего и не поняла. И не простила. И никогда не простила бы. Вот я и сделал, как хотела ты, – оставил вас в покое. Я думал, так будет лучше… Видимо, ошибся. Я много ошибался, Агния.

Он встал и поднял стопку:

– За сына.

Мать попыталась скрыться в кабинке туалета, но Ника успела выкинуть вперед руку, преградив ей дорогу.

– Давай-ка рассказывай.

– Не должна я тебе ничего рассказывать, – мать попыталась отодрать руку, но Ника не собиралась отступать.

– А Никите ты тоже ничего не должна? Что за дела, мама?

Подействовало. Мать опустила голову и прислонилась к стене.

– Что ты хочешь услышать?

– Я хочу понять. – Ника понизила голос. – О чем он? Что он сделал? Что у вас такого случилось?

Мать скрестила подрагивающие руки – а ведь она боится, вдруг поняла Ника. Сама не зная, почему, она сказала:

– Он включил тебя в завещание, знаешь? Оставил дом своего деда. Я спросила, зачем, а он сказал: ей решать, что с ним теперь делать.

Мать покачала головой:

– Даже после смерти меня достанет…

– Почему? Расскажи. Расскажи. Расскажи мне, – она повторяла упрямо, почти канюча, зная, что только так мать можно всегда было пробить.

– Это долгая история.

– Ничего. Самое время.

Агния подняла голову и взглянула на дочь, которая всё это время вытаскивала из диспенсера полотенца и драла их в мелкие клочья. Агния боялась услышать ответ, поэтому говорила и говорила, путаясь и повторяясь, зная, что рано или поздно придется закончить, придется услышать от дочери или то, что ранит, или то, что убьет.

Вероника поднесла руку к диспенсеру. Полотенец больше не было. Повисла тишина.

Всё это время Ника хотела заткнуть уши, чтобы не слушать, но она заставляла себя держаться, запоминать каждую деталь, пересобирать воспоминания заново, вставляя новые факты в уже известную, облюбленную картину мира, узор которой не был простым, но был узнаваемым и реалистичным, – а сейчас вдруг растекся, обнажая второй слой с хаотичным набором густых мазков.

…Он на мне как будто клеймо поставил. Штамп. А я на это согласилась…

…Он бы отсудил у меня Никиту. Я не могла сказать до восемнадцати…

…Я так никем и не стала. Учительница танцев – что бы я могла против него?..

…С ним не могла, потому что себя не уважала…

…Без него не могла, потому что я была его частью…

…Катю увидела, думала, обоих убью…

…Помнишь, мы в прятки играли?..

…Думала, будем вместе, получится всё обнулить…

…Делала вид, что не было ничего…

…Когда тебя рожала, он за руку держал…

Ника наконец нашла, за что уцепиться в монологе матери.

– Зачем ты всё еще Буянова?

Мать только пожала плечами, так что пришлось повторить.

– Ты говоришь, он тебя присвоил. Так зачем ты Буянова? Двадцать лет прошло. Зачем вы всё еще вместе? Зачем ты с ним?

– Как будто в этом всё дело.

– А в этом и есть. Ты всё еще с ним. Даже не так. Ты – его. И папа тоже тебя не отпустил, хоть и с Катей давно. Катя знает. Она мне как-то сказала, что папа однолюб. Я тогда даже обиделась, думала, себя имеет в виду. А потом поняла. Она ведь знает и терпит. Папа к ней хорошо относится, но это всегда была ты. Это он про фамилию спрашивал: не собралась ли менять? Не стоит недооценивать символику. Поверь, я-то знаю… – Подумала, не рассказать ли матери о письме, но решила, что откровенностей и без того хватает. Поэтому сказала другую новость. – Я скоро не буду Буяновой. Мы с Димой женимся.

Мать сразу бросила взгляд на ее живот.

– Беременна?

– Нет. Но Дима хочет. И я – хочу. Хочу ребенка, – Ника повторила, обкатывая на языке непривычные слова. – И очень боюсь. Боюсь, что будет как у вас с отцом.

Мать покачала головой.

– Волков бояться… Он у тебя хороший. Заботливый, терпеливый, любит тебя. Только… не надо этого, чтобы от нас сбежать, слышишь, Вероника?

– Ника.

– Даже именем моим не пользуешься… Как я могла отдать ему еще и Никиту?

– Это же не соревнование, мама. А вы нас использовали. Оба. Особенно Никиту. Это всегда было про вас с отцом и никогда – про нас с Никитой. – Ника не могла смотреть ей в лицо, поэтому перевела взгляд на зеркало и вновь уловила сходство с матерью, но на этот раз открытие не вызвало неприязни. И тут Ника выдала то, за что еще неделю назад отхлестала бы себя по щекам: – Переезжай.

– Что?

– Ты же хотела ближе перебраться? Никита говорил. Что тебе там делать одной? Разменивайся и приезжай сюда, в области подберем что-то. Кружок детский тоже найдем. А если ребенок будет, мне поможешь. У Димки же никого…

Мать усмехнулась недобро:

– Не надо меня жалеть.

– Надо. Всех нас жалеть – надо.

Мама всхлипнула, неловко раскинула руки и прижала Нику к себе.

Ника заставила себя обнять ее в ответ. Сработает ли эта запоздалая игра в дочки-матери? Внутри не осталось ни обиды, ни злости – но и на любовь сил уже не хватало. Она больше не была папиной любимой дочкой, маминой нелюбимой дочкой, классной старшей сестрой, а была сама по себе – и хотела как можно быстрее скинуть с себя шкурку Буяновой, как уже скинула когда-то шкурку Вероники, чтобы перестать быть бракованным осколком бракованной семьи – и начать семью свою, в которой, конечно, всё будет по-другому, иначе зачем ей вовсе быть?

Буяновы закончились на Никите и начнутся на близнецах Кати, если так будет суждено.

Ника хотела девочку. Чтобы породой она пошла в Димку, славного ласкового Димку, который написал, что вытребовал себе отпуск и уже забронировал билеты и домик на Южном берегу Крыма. Ника хотела девочку. Чтобы никто, даже сама Ника, и не подумал назвать ребенка Никитой, назвать в честь брата, которого Ника не смогла спасти при жизни, но попыталась сделать это после, продолжив его жизнь хотя бы на пару страниц.

Она умела подделывать почерк: носила матери пятерки в дневнике, когда прогуливала школу, писала учительнице объяснительные, когда мать не приходила на родительское собрание. Ника всю жизнь училась выкручиваться и крутиться. Умела уклоняться и от вопросов брата, этого неловкого «привет, как дела» где-то посреди ночи, на которое отвечать было лень.

Он действительно написал, она действительно ответила не сразу, как не отвечала часто, злясь на эту его манеру. Вот только произошло это не в ночь его гибели, а днем раньше, и она ответила «норм, а у тебя как?», и он замолчал.

Замолчал, чтобы следующей ночью выпрыгнуть из окна, оставив шесть страшных строк. Ника не знала, почему брат написал то, что написал: заметал ли он следы или действительно верил, что экзамен может стать причиной. Ника в это не верила, но письмо брата было самым страшным, что она когда-либо читала. До того, как написала свое.

После опознания она так и металась по квартире, пока вдруг не поняла, что нужно сделать. Пока мать дремала в комнате, она ночью на кухне сочиняла другое письмо – уже длинное, выписывая нужную картину, вымарывая тут и там, теряя грань, где заканчивался Никита и начиналась она – Ника, складываясь в буяновский гибрид, чудовище без пола, рода и племени.

Ей было страшно даже перечитывать это письмо, раскладывать страницы в правильном порядке, выискивать внутреннюю логику. Было страшно признавать, что, написав раз что-то такое, ты уже не сможешь с себя это смыть, ведь каждое слово впечатывается клеймом, напоминая о том, что раз ты смогла написать, то сможешь и сделать, тем более в том возрасте, когда над тобой вороном вьются Каренина, Кобейн и Башлачев, а Ника – богиня с крыльями, если только их ей не отбить.

Отбить чем? В ту ночь она и захотела ребенка, захотела того, кто будет держать ее на земле, отвлекая от этого письма, напоминая, что прыгать никак нельзя, даже если ты уже прыгнула, написав о том, что собираешься это сделать.

Ника захотела ребенка, которого заранее боялась искалечить. Говорят, из плохих матерей получаются лучшие бабушки: чем больше ошибок ты сделала однажды, тем больше ошибок избежишь потом. Может, и получится, может, и Агния окажется хорошей бабушкой, а Ника вдруг по какой-то глупой случайности станет нормальной матерью и никогда, никогда не окажется на похоронах своего ребенка. Хотя разве в этом спасение, в этом лекарство? Почему одни дети летают как птицы и прыгают из окна высотки с парашютом – себе на смех, другим на страх, а другие падают камнем вниз – на страх всем?

Ника думает, что у каждого есть свое окно. Почему одни только смотрят, а другие открывают?

Ника не знает. Ника не судит. Ника может только прощать.

Написав то письмо, она простила и себя, и брата.

А вместе с собой простила и всех остальных.

Сестра Никиты сидела спиной ко входу на гранитном крыльце ресторана и ломала сигареты – под ее ногами уже выросла горка непочатых бычков. Алёша подошел ближе.

– У вас всё в порядке?

Она молча покачала головой.

– Простите. И правда.

Ника прищурилась.

– А ты… его сосед. Алёша, верно?

Внутри что-то екнуло.

– Да. Вы приходили к нам на первом курсе.

Ника фыркнула.

– Не выкай. Я тебе не тетка, скорее, старшая сестра.

– Ок. Можно и на «ты».

Она кивнула.

– Как твои дела?

– Хер… плохо.

– Что так? Помимо этого всего?

– Девушка бросила. То есть… простите… прости. Не только из-за этого.

– Не извиняйся. Мне жаль. Из-за девушки, в смысле. Любишь ее?

– Очень.

– Она знает?

– Да знает уж, наверное.

– Но ты не говорил.

– Не-а.

– Ну и зря. Вернется – скажи.

– Не вернется. Она меня не любит.

– Отношения вообще не про любовь, знаешь. Это только комбинация тараканов разной степени удачности. – Она нахмурилась. – А не хочешь надраться? Не здесь. По-нормальному?

– Хочу. Только мне нельзя. Я на колесах.

– За рулем?

Алёша неожиданно легко для себя рассмеялся.

– На антидепрессантах.

– Такой маленький – и уже с депрессией?

– Мне снова выкать?

– Не надо, прости. Так у тебя депрессия?

– И да, и нет.

– Это как?

Он сел рядом на крыльцо и пожал плечами.

– ПРЛ.

– Это что такое?

– Пограничное расстройство личности, а депрессия – как симптом.

– Ого. И что, это серьезно?

– Терпимо. Раньше было хуже. Главное – вовремя ловить и гасить. Таблетки, терапия.

– А это само или…

– Наследственное. Так даже легче, знаешь. Это значит, что я не виноват. Никто не виноват. – Он помолчал и поднял руки ладонями вверх. – Кристина – это моя девушка…

– Соседка которая? Это она тебя бросила?

– Уже бывшая девушка, да. Так вот, Кристина как-то сказала: линии на левой руке – то, что нам дано, а линии на правой – то, что мы делаем со своей жизнью сами. Я во всё это не верю, конечно, но, выходит, что даже если верить, можно быть больше того, что тебе дано. Можно быть другим. Никакой судьбы. Никакого предопределения. Ничего такого. Мне нравится так думать.

Она наконец оставила в покое сигареты и, всматриваясь в рисунок на ладони, покрутила тонкое колечко на безымянном пальце.

– Мне тоже. Какой у тебя прогноз?

– Вроде ничего. Выкарабкаюсь, может. Это всё равно херово, но…

– Херово из окон выходить. – Она поморщилась. – А ты выкарабкаешься. Никита тебя очень уважал, знаешь? Говорил, ты упрямый. Ты ему рассказывал о?..

– Нет.

– Может, и зря.

– Да. Теперь и я так думаю.

Она как будто только сейчас заметила, что раскидала обломки сигарет вокруг себя, и, не жалея маникюра, принялась сгребать их в кучку вместе с пылью и облетевшими листьями. Потом опомнилась и сказала:

– Слушай, мы с… мужем улетаем в отпуск. Не хочешь у нас остаться? Цветы полить?

– Что за цветы?

– Кактус. У меня всё остальное дохнет. Надеюсь, с детьми не так будет.

Он улыбнулся.

– Полью. – Алёше вдруг пришло в голову: – Я не могу пить, но, если нужна компания, посижу с тобой. Только ты угощаешь. У меня стипендия завтра.

– Ок. Какая у вас стипендия, кстати?

– Три тысячи. Это повышенная.

– По-царски.

– Ага. Ну что, пойдем?

Алёша поднялся и протянул ей руку.

Эпилог

Ключ застрял и проворачиваться никак не желал.

Телефон всё жужжал в кармане.

– ВасильЕвгеньич, у вас всё в порядке? Мы ждем, ждем…

Анжела вышла из лифта и смотрела на него озабоченно.

– Дверь что-то не…

– Дайте я.

Она покрутила и вздохнула: шеф опять перепутал ключ… Как бы замок не пришлось менять. Налегла, вытащила и вставила другой из связки, правильный. Распахнула дверь и заставила его перепроверить: точно всё в порядке? свет, газ выключили? воду перекрыли? смотрите, десять дней все-таки.

Он кивал, подавляя раздражение. Анжела права: память после болезни у него и правда стала пошаливать. Дни рождения одноклассников – помнил, бессменный пароль от почты – нет.

Машина Анжелы стояла перед домом. На заднем сидении лежала замотанная в полиэтилен елка, а сбоку примостился бородатый мужчина с планшетом.

– Это Петя, – буркнула Анжела. – Айтишник наш, вы его видели.

На Новый год Анжела засобиралась ехать в Сочи – с Петей, по всей видимости. После долгих уговоров она убедила шефа составить компанию матери на даче (одна вообще не может!), а праздновать начать уже сегодня – в канун Рождества католического. Он, конечно, догадывался, что Анжелу волновало скорее его одинокое существование, но всё же сделал вид, что поверил. Володя хотел было прилететь, да по Европе покатилась очередная волна заразы – и сын не рискнул выезжать за границу.

Когда они наконец добрались, пошел снег – крупными хлопьями, пушистый, совсем рождественский.

Он вышел из машины и направился к калитке, оставляя дорожку следов на белом полотне. На окнах двухэтажного дома мерцали гирлянды, перед входом стоял увитый цветными фонариками садовый гном. На пороге показалась женщина лет шестидесяти и запричитала:

– Петенька, что ж ты опять без шарфика!

Пока Петенька тащил елочку в дом, Василий Евгеньевич отошел в сторону и взглянул на телефон, прожужжавший: «Сегодня был Ученый совет. Всё утвердили. Спасибо Вам!».

– ВасильЕвгеньич, ну вы чего не заходите?

– Одну минутку, Анжела.

Набрал уже ставший привычным номер:

– Добрый вечер! Не отвлекаю? Очень, очень рад за вас! Как в остальном на кафедре? Ну ничего, тема есть – будет и диссертация. О чем пишете в итоге? Оперная поэтика Глюка? Очень интересно.

Он прочертил носком ботинка полукруг и сказал с выдохом:

– Ирина, вы подумайте всё-таки насчет Академии. Четверть ставки всегда найдем… Ну если что, обращайтесь. Как я сам?

Он поднял голову вверх и взглянул в небо – высокое, звездное, не то что в Москве.

Тогда, выйдя из ресторана, он первым делом позвонил ректору и сказал, что уходит на больничный – и на пенсию. Попросил Анжелу отыскать контакты Ирины и позвонил ей сам: забирайте заявление. Та отказалась – вежливо, но непреклонно. Он же, поддавшись неведомому ранее чувству суеверия, убедил себя в том, что отныне его благополучие зависит от благополучия Олевской, и не успокоился, пока не обзвонил бывших коллег и не нашел полставки для преподавателя немецкого. По такому поводу пришлось вспомнить, что мудрость – высшее благо, а гордыня – худший грех, и помириться с Катериной Сергеевной, которая и приняла Ирину под свое крыло.

Размышляя о превратностях судьбы, на карантине он начал было писать завещание (Анжеле полагался набор антикварных статуэток), да только в процессе увлекся, и когда текст перешагнул десятую страницу, он хмыкнул, отложил рукописные листы, открыл ноутбук и впечатал название файла: «Апология». Пусть обоняние и вкус не вернулись, но утраченные чувства как будто обострились – в прошлом, заставляя заново вспоминать и выписывать терпкость побед и сладость утрат.

– …Знаете, Ирина, а хорошо. У меня как будто vita renova. И вас с наступающими! Вы же на немецкий лад отмечаете, наверное? И на кафедре тоже? Привет Катерине Сергеевне.

Из окна высунулась Анжела:

– ВасильЕвгеньич, простудитесь! Вы идете? У Пети тут бизнес-идея. Говорит, вам канал надо делать, чтобы лекции писать – как этому, Вотману.

– Лотману, вы хотели сказать?

– Наверное, Петя картавит просто. Сделаем из вас звезду ютуба, – и, помявшись, добавила: – Он говорит, вам думать надо, а то Альцгеймера словите.

Вася кивнул, замер на пороге и посмотрел еще раз на небо. Что это? Звезда падает? Геминиды вот только закончились…

Самолет моргнул еще раз и скрылся за облаками.

Он хмыкнул и зашел внутрь.

Дверь закрылась.

Notes

1

Дай каждому дню шанс стать лучшим в твоей жизни. (нем.)

2

Будь так добр. (нем.)

3

Задница (нем.)

4

Прекраснейший. (нем.)

5

Дерьмовый. (нем.)

6

Дай каждому дню шанс стать худшим в твоей жизни. (нем.)

7

Что ж, доброе утро. А где же Никита? (нем.)

8

– Его нет.

– Он отсутствует по уважительной причине?

– Не знаю. (нем.)

9

Скажите, что я его жду. (нем.)

10

Должен быть порядок. (нем.)

11

Итак, начнем. Кто сегодня хочет быть первым? (нем.)

12

«Рождение трагедии из духа музыки» – это произведение… (нем.)

13

Неправильно. (нем.)

14

Начинайте делать упражнения. (нем.)

15

Извините! (нем.)

16

Дмитрий, будете отвечать? (нем.)

17

Вы не готовы. (нем.)

18

Ответите еще раз. Вы знаете мои правила. (нем.)

19

Какое разочарование! (нем.)

20

– Никиты так и нет. Он здоров?

– Без понятия.

– Выходит, следующий Арсений, так? (нем.)

21

Нельзя! (нем.)

22

Ну? (нем.)

23

Что случилось? (нем.)

24

Никита не… здоров. (нем.)

25

У него коронавирус? (нем.)

26

– Нет.

– Что тогда? (нем.)

27

«Элли на маковом поле» – «Любовь моя».

28

Гомер – «Одиссея». Перевод В. Жуковского.

29

«В странах неверных» в значении «в чужой среде». (лат.)

30

Снова великой. (лат.)

31

Воспитание. (греч.).

32

Дружелюбие. (греч.)

33

Сострадание. (лат.)

34

Доброжелательность. (лат.)

35

Честь. (лат.)

36

Любовь. (греч.)

37

Точка. (лат.)

38

Бесконечность. (лат.)

39

«Великолепный ректор» (лат.) – звание ректора в Средние века.

40

«Per aspera ad astra» – «через тернии к звездам» (лат.)

41

Букв.: «с яйца» (лат.).

Используется в значении «с самого начала».

42

«Сенат – зверь, сенаторы – хорошие мужи» (Цицерон). (лат.)

43

«Dura lex sed lex» – «Закон суров, но это закон». (лат.)

44

«Homo homini lupus est» – «Человек человеку волк». (лат.)

45

Извините, что пришлось меня ждать. Я уехал (дословно: «не здесь»). (нем.)

46

«Луна» – «Мальчик, ты снег».

47

Академия. (греч.)

48

Гимназия. (греч.)

49

Агния Барто – «Грузовик».

50

Извините, что пришлось меня ждать. Я уехал (дословно: «не здесь»). (нем.)

Content

Ася Володина
Протагонист

Список масок

Пролог

Агон: терпеть

Маска: бледная с взъерошенными волосами

Маска: остриженная дева

Маска: молодая женщина

Агон: служить

Маска: безбородый

Маска: вторая остриженная дева

Сор

Маска: бледный

Агон: любить

Маска: девочка

Маска: менее бледный

Маска: кожаная

Коммос

Эпилог

Notes