Лорен Грофф

Аббатиса

First published by Riverhead Books

© Lauren Groff, 2021

© Ю. Полещук, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

18+

* * *

Завораживает и берет за душу.

Time Magazine

Истинное удовольствие.

Эта книга словно поднимает ввысь.

New York Times

Лорен Грофф рассказывает историю аббатства XII века, описывает утопическую коммуну, созданную монахинями. Прекрасный пример того, как велика сила духа.

Wall Street Journal

Удивительное чувство стиля, умнейшая книга, в которой есть и эмоциональный накал, и проницательность, и юмор. Очень современный роман об устремлениях, умелом руководстве и общинной жизни.

The Guardian

Завораживающее исследование о вере, страсти и силе.

Harper’s Bazaar

Всем моим сестрам

Часть первая

1

Она в одиночестве выезжает из леса. Семнадцати лет, под ледяной мартовской моросью, Мари, родом из Франции.

Год 1158-й, мир несет бремя усталости Великого Поста. Близится Пасха, в этом году она ранняя. На полях в черной холодной земле прорастают семена, готовые пробиться на вольный воздух. Мари впервые видит вдали аббатство, тускло и равнодушно высящееся на холме в этой сырой долине: облака, напитавшись водою из океана, затяжными дождями выжимают ее здесь до капли. Большую часть года эти края изумрудны, сапфирны, изнемогают от влаги, кишат овцами, зябликами, тритонами, сквозь плодородную почву проклевываются слабенькие грибы, теперь же, ранней весной, все сумеречно и серо.

Старая боевая лошадь плетется уныло, на сундуке за спиной Мари трепещет в ивовой клетке кречет.

Ветер стихает. Деревья не шелохнутся.

Кажется, будто природа следит за каждым ее движеньем.

Мари высокая, для девушки великанша, колени и локти нескладно торчат; изморось копится в складках ее плаща, струится по тюленьей коже, зеленый плат на ее голове почернел от сырости. Угловатое анжуйское лицо лишено прелести: оно дышит проницательностью и страстью, пока что не знающей меры. Лицо мокро от дождя, не от слез. Она еще успеет поплакать над тем, что ее прогнали прочь, как собаку.

Двумя днями ранее королева Алиенора появилась на пороге покоев Мари, пышногрудая, златовласая, в синем платье, отороченном соболями, запястья, мочки и блестящие четки в драгоценных камнях, запах духов валит с ног. Она всегда стремилась очаровать и тем самым обезоружить. За королевой, пряча улыбки, толпились придворные дамы. Среди этих предательниц затесалась и сводная сестра Мари, как она сама, незаконнорожденная сестра государыни, плод греховной отцовской страсти, но эта притворщица давно осознала выгоду от положения любимицы двора, и как Мари ни пыталась с ней подружиться, бледнела и убегала. В один прекрасный день она станет принцессой Уэльской.

Мари неуклюже сделала реверанс, Алиенора скользнула в комнату и наморщила нос.

У меня новости, сказала королева, и очень приятные новости, такая радость, только что нам прислали произволение Папы Римского, у коня сердце разорвалось от стремительного галопа: гонец так спешил доставить послание сегодня утром. Благодаря ее, королевы, длительным уговорам, эту бедную незаконнорожденную Мари из мэнской глуши все же назначили приорессой королевского монастыря. Это ли не чудо. Наконец-то они нашли, куда пристроить эту странную полусестру королевы. Наконец-то и для Мари отыскалось занятие.

Королева остановила на Мари взгляд густо подведенных глаз, перевела его на высокое окно, выходящее на сады, ставни были распахнуты, чтобы Мари, привстав на цыпочки, могла любоваться гуляющими внизу людьми.

Когда к Мари вернулся дар речи, она промямлила, что благодарна королеве за ее сиятельную заботу, но монахиней Мари быть никак не может, она недостойна и не чувствует в себе ни малейшего призвания служить Богу.

Так оно и было: религия, в которой ее воспитывали, всегда казалась ей глуповатой, пусть и богатой таинствами и ритуалами: к чему бы детям рождаться во грехе, к чему бы ей молиться незримым силам, к чему бы Господу быть триединым, к чему бы ей, в чьей крови кипит величие, считаться низшим существом потому лишь, что первая женщина, сотворенная из ребра, съела плод и лишилась праздного рая? Бессмыслица. С младых ногтей Мари уклонялась в вере, та понемногу искажалась все сильнее и в конце концов обратилась в самостоятельную, нескладную, грандиозную конструкцию.

Но Мари было семнадцать, она обитала в гостевых покоях при дворе в Вестминстере и не могла сравниться с изящной, любящей истории королевой: та, хоть и невелика ростом, вобрала в себя весь свет, все мысли из головы Мари, все дыхание ее легких.

Под взглядом Алиеноры Мари почувствовала себя такой маленькой, какой не бывала с тех пор, как в последний раз видела Ле-Ман: шестеро ее теток-амазонок отправились или на тот свет, или замуж, или в монастырь, а мать ее взяла Мари за руку, прижала ее ладонь к яйцу, растущему меж своих грудей, широко улыбнулась, хоть в глазах и стояли слезы, и сказала: прости меня, доченька, я умираю; ее большое крепкое тело стремительно обращалось в скелет, дыхание сперва кислое, потом никакого, Мари прижималась к ее ребрам, пытаясь передать им всю свою жизненную силу, все свои молитвы, но сердце не билось. На продуваемом всеми ветрами погосте на взгорье Мари овладела горькая тоска, ее одиночество растянулось на два года: мать просила держать ее смерть в секрете, поскольку, едва прослышав об этом, родственники-волки отберут у Мари земли, она еще ребенок, бастардка, плод насилия, и ей не положено ничего; два одиноких года Мари выжимала из земли сколько могла. Потом на дальнем мосту застучали копыта, потом дорога в Руан и через Ла-Манш в Вестминстер, ко двору ее законнорожденной полусестры-королевы, где все неприятно дивились отменному аппетиту Мари, ее неотесанности, нескладному костистому телу, где из-за изъянов своей натуры она лишилась всех привилегий, причитающихся ей по праву рождения.

Алиенора посмеялась отказу Мари от такой милости, принялась насмехаться над нею. Но-но-но. Уж не чает ли Мари выйти замуж? Это она-то, деревенщина, по которой виселица плачет? На три головы выше нормальной девушки, топает, басит, ручищи огромные, вечно всем перечит, вдобавок учится фехтовать. Какой супруг польстится на создание, лишенное не то что красоты, а и капли женской мудрости? Нет-нет, так лучше, да и давно было решено, еще осенью, и вся семья с этим согласна. Мари умеет управлять большим поместьем, пишет на четырех языках, ведет счета, после смерти матери она, хоть и нежное дитя, великолепно с этим справлялась, да так ловко, что два года водила всех за нос: все принимали ее за мать. Все это к тому, что монастырь, приорессой которого станет Мари, отчаянно беден, и монахини, увы, умирают с голоду. Несколько лет назад они впали в немилость у Алиеноры и с тех пор окончательно обнищали. Вдобавок там до сих пор бушует болезнь. Не может же Алиенора допустить, чтобы монахини королевского аббатства умирали и с голоду, и от ужасного кашля! Это бросит на нее тень.

Ее холодные, подведенные черным глаза впились в Мари, и той не хватило духа выдержать взгляд королевы. Не теряй веры, сказала Алиенора, со временем из тебя получится примерная монахиня. Всяк, кто не слеп, видит, что ты создана для благочестивого целомудрия.

Придворные дамы зашлись смехом. Мари так и подмывало зажать их щебечущие клювы. Алиенора протянула руку в кольцах. Кротко проговорила, что Мари обязана научиться любить свою новую жизнь, должна научиться видеть в ней хорошее, ибо таково желание Бога и королевы. Мари отправится в путь завтра в сопровождении королевской свиты и с благословения Алиеноры.

Мари, не зная, что еще сделать, взяла белую ручку в свои шершавые лапищи и поцеловала. В душе ее кипели страсти. Ей хотелось впиться в мягкую плоть зубами, прокусить до крови, хотелось кинжалом перерезать эту кисть, спрятать в лиф платья и хранить как реликвию.

Королева ушла. Мари охватила дурнота, она прилегла на кровать, к своей служанке Цецилии, та целовала ее в лоб, в губы, в шею. Цецилия была туповата и преданна, как собака. Она клокотала гневом и шептала наветы: королева-де грязная южная развратница, она и королевой-то стала в первый раз из-за взбесившейся французской свиньи[1], а во второй из-за блюда удушающих английских миног[2], она с любым ложится за песенку, пропой ей романс – она и задерет юбки, не зря же все ее дети не похожи друг на друга, не иначе сам дьявол вложил коварство в голову королевы, о ней рассказывают страшное, Цецилия сама слышала.

Мари опомнилась и велела служанке замолчать: в покоях бдительным призраком витал запах королевских духов.

Цецилия принялась вытирать сопли с мокрого, пошедшего красными пятнами лица Мари и нанесла госпоже второй удар. Сообщила, что она-то сама не поедет ни в какое аббатство. Как ни любит она госпожу, Цецилия еще слишком молода, у нее вся жизнь впереди, и она не собирается хоронить себя заживо в обществе монашек с пустыми глазами. Цецилия создана для брака, вон какие у нее бедра, она выносит и десяток крепких младенцев, да и в коленках она слабовата, где уж ей день-деньской преклонять их в молитве. Весь день сесть-встать, сесть-встать, как сурки. Да, завтра утром Цецилия и Мари расстанутся.

И Мари – едва ли не с рождения дружившая с Цецилией, дочкой кухарки, служившей в ее фамильном поместье в Мэне, с этой грубиянкой, которая до сих пор была для нее всем, любовницей, сестрой, служанкой, наслаждением, единственной любящей душой во всей Англетерре, – наконец осознала, что на муки ее сошлют в одиночестве.

Служанка плакала, снова и снова повторяла: милая Мари, меня ранили в самое сердце.

На что Мари, отстранившись, ответила: это, наверное, самая предательская рана.

А потом встала, подошла к окну, выглянула в сад, окутанный пеленою тумана; казалось, в душе ее закатилось солнце. Мари сунула в рот косточку из абрикоса, который летом сорвала украдкой с личного дерева королевы, потому что осенью и зимой любила высасывать горечь из абрикосовых косточек. В душе ее сквозил сумеречный холодок, и все, что скрывалось в тени, казалось чужим и нелепым.

Она чувствовала, как из нее утекает ослепительная любовь, что переполняла ее все годы при дворе Алиеноры в Англетерре и заливала ярким светом даже трудности и одиночество. Первый день при дворе в Вестминстере, ошеломленная Мари сидела за ужином, еще чувствуя на губах морскую соль, заиграли гобои и лютни, в дверях показалась Алиенора, опухшая, на сносях, с круглой грудью и животом, правую щеку разнесло, королеве в тот день вырвали зуб, она семенила – плыла лебедем, – и лицо у нее было в точности такое, какое Мари видела в детстве и любила во снах. Свет в обеденной зале умалился до искры, освещавшей только Алиенору. Мари увидела ее и пропала. В тот вечер, когда она вернулась к себе, Цецилия уже храпела в постели, и Мари разбудила ее тем, как истово терлась о ее руку. Мари отправилась бы на поиски Святого Грааля, утаила свой пол и ушла на войну, убивала без трепета, с преклоненной главою сносила жестокость, смиренно делила кров с прокаженными, она сделала бы что угодно по велению Алиеноры. Все добро исходило от Алиеноры: музыка, смех, куртуазная любовь, из ее красоты рождалась красота, ведь всем известно, что красота – внешний признак милости Божьей.

И даже теперь, когда ее выбросили, как ветошь, Мари, к стыду своему, понимает, направляя коня к мрачному сырому аббатству, что по-прежнему готова для Алиеноры на все.

Ее ошеломляет бедность этого места под холодным моросящим дождем, бедность этих блеклых строений, лепящихся на вершине холма. Правда, Англия беднее Франции, города здесь меньше, темнее, грязнее, народец ледащий, в цыпках, но даже для Англии монастырь выглядит жалко: заброшенные службы, покосившиеся заборы, в саду дымят сожженные кучи прошлогоднего бурьяна. Ее лошадь плетется вперед. Кречет заунывно пищит, вырывает перья из-под крыльев. Мари медленно въезжает на церковный двор. О монастыре ей известно лишь, что его основала некая сестра короля, много веков назад причисленная к лику святых, и теперь фаланга ее пальца исцеляет нарывы; во времена вторжений викинги грабили аббатство, насиловали монахинь, на болотистых пустошах в округе по сей день находят скелеты, на которых так глубоко были выбиты руны, что следы их заметны на черепе. А когда на постоялом дворе, где Мари остановилась на ночлег, она робко сказала название аббатства служанке, принесшей ужин, та побледнела и произнесла что-то по-английски, стремительно и неразборчиво, однако, судя по интонации, здешние сельские жители считают монастырь местом мрачным, странным и убогим, вдобавок оно внушает им страх. Вот Мари и оставила спутников в городке, чтобы в одиночестве ехать туда, где ее погребут заживо.

Мари насчитала под тисом четырнадцать свежих могил, блестящих от влаги. Позже она узнает, что там погребены двенадцать монахинь и две девочки-облатки: всего неделю назад их унесла диковинная болезнь, от которой тела несчастных посинели, точно те утонули в собственных легких; Мари узнает, что кое-кто из монахинь не оправился до сих пор и по ночам заходится оглушительным хриплым кашлем.

Свежие могилы укрыты срезанным остролистом, его ягоды краснеют сквозь пелену дождя – единственное цветное пятно в мире, лишенном красок.

Отныне все будет серым, думает она, серым до конца моих дней. Серая душа, серое небо, серая мартовская земля, серовато-белое аббатство. Бедная серая Мари. В высоких дверях аббатства появляются две маленькие серые монахини в шерстяных хабитах.

Приблизившись, Мари видит, что у одной из монахинь – непонятно, сколько ей лет – большое доброе лицо, а глаза затянула белесая дымка. Об аббатстве Мари рассказывали немногое, но и этого достаточно, чтобы догадаться: перед нею слепая аббатиса Эмма, в утешение ей дарована внутренняя музыка. Мари говорили, что аббатиса абсолютно помешанная, но добрая.

Вторая монахиня, с лицом желтоватым и кислым, как мушмула (в здешних диких и влажных краях этот плод называют “гузнодыркой”, то есть дырой в гузне, потому что Господь соделал его похожим на афедрон) – субприоресса Года. Ее выбрали наспех, когда прежняя аббатиса и субприоресса скончались от удушья: кроме нее, не осталось монахинь, которые умели бы разборчиво писать по-латыни. Предложенного королевой приданого хватит, чтобы монахини какое-то время не умерли с голоду, с досадой писала Года Алиеноре, поэтому они примут бастардку Мари. Письмо изобиловало грубыми ошибками.

Мари останавливается у порога и с трудом сползает с коня. Пытается шагнуть, но они ехали тридцать часов без остановки, и теперь от усталости и испуга Мари словно лишилась костей. Она плюхается в грязь, смешанную с навозом, падает ниц перед аббатисой. Эмма смотрит на нее белесыми глазами, смутно видит очертания новой приорессы, распростертой на земле.

Эмма говорит – скорее выпевает, – что смирение новой приорессы красноречивее слов. Слава Пресвятой Деве, Звезде морской, пославшей столь скромную и кроткую особу королевских кровей, чтобы возглавить аббатство и избавить его от скорбей, голода и болезней. Аббатиса беспечно улыбается в пустоту.

Года поднимает Мари на ноги, бормочет себе под нос: вот же дылда неуклюжая, и выглядит-то не по-людски, хотя одежда красивая – была, пока эта неряха не замарала, – ну ничего, глядишь, Эльфхильда отчистит, разумеется, это нужно продать, за одни рукава дадут столько, что можно купить муки на целую неделю. Так говоря, она заводит девицу в дом, аббатиса идет следом. У Годы обиженное лицо, точно в ее обычае прятаться в углу, подслушивать гадости о себе, а потом долго смаковать обиду.

Стекол в окнах нет, сквозь деревянные ставни, затянутые вощеной тканью, сочится слабый свет, в просторной и длинной зале холоднее, чем на дворе, огонь в очаге еле теплится. Холодный пол не устлан аиром, голые каменные плиты блестят. Из всех дверей выглядывают монахини и тут же прячутся.

Мотыльки, думает Мари. Наверное, она бредит.

Года ногтями соскребает грязь прямо на пол, снимает с Мари испачканный платок, нарочно уколов ее булавками. Входит служанка с лоханью горячей воды. Аббатиса становится на колени, снимает с заледеневших ног Мари бесполезные чулки и туфли, омывает ее ступни.

Мари оживает, ноги колет и жжет. Лишь теперь, от нежных прикосновений аббатисы, потрясение утихает. Быть может, это блеклое место и есть тот свет, но под руками аббатисы Мари снова чувствует себя человеком.

Она тихонько благодарит аббатису за омовение ног, Мари не заслужила такой доброты.

Мы всем путникам омываем ноги, шипит Года, неужели тебе это неизвестно, таков наш устав.

Аббатиса велит Годе передать кухаркам, чтобы ужин подали к ней в келью. Года уходит, ворча себе под нос.

Не сердись на нее, говорит Мари аббатиса, Года питала кое-какие надежды, но с твоим появлением они пошли прахом. Разумеется, предки Годы принадлежали к самым знатным английским фамилиям – Беркли, Суинтоны, Мелдреды, – и она не может смириться с тем, что незаконнорожденная сестра нормандской выскочки, чей род обманом захватил власть, заняла ее место. Делать нечего, продолжает Эмма, Алиенора потребовала принять Мари: разве Эмма могла пойти против воли королевы? Да и какая из Годы приоресса? Ей впору быть набольшей над скотиной, за которой она ухаживает, а не над сестрами: она вечно со всеми сварится, всех язвит. Аббатиса вытирает ноги Мари мягкой – когда-то белой – тканью.

Она ведет босую Мари по холодной и темной каменной лестнице. Келья у аббатисы тесная, пергаменты и книги валяются там, где их бросила Года, но окна дорогие, сквозь кусочки прозрачного рога в келью сочится восковой свет, наполняя ее сиянием. Кречет уже греется на жердочке у огня, синее пламя лижет белую кору березовых поленьев. Стол накрыт: черствый ржаной хлеб, тонко намазанный маслом, вино – к счастью, не разбавленное водой – привезено в лучшие времена из Бургундии, две плошки похлебки, в каждой по четыре куска репы. Аббатиса поясняет Мари, что есть в монастыре, увы, нечего, монахини голодают, но страдание очищает душу, и в глазах Бога эти праведные смиренницы становятся еще праведнее. По крайней мере сегодня Мари поужинает.

Аббатиса рассматривает Мари, глядит поверх ее головы – глаза ее затянула молочная пленка, – спрашивает, что Мари известно о жизни монахинь в аббатстве. Ничего, признается Мари. Похлебка безвкусная, а может, Мари проглотила ее так быстро, что не почувствовала вкуса. Она не наелась, в животе бурчит. Аббатиса слышит это и с улыбкой пододвигает к Мари свой хлеб с маслом.

Что ж, говорит аббатиса, наверняка Мари всему быстро научится, королева писала, что ума девице не занимать. Аббатиса описывает распорядок дня. Восемь часов молитв: глухой ночью вигилия, на рассвете лауды, затем служба первого часа, третьего, шестого, потом чтение глав Святого Писания, час девятый, вечерня, легкая трапеза, комплеторий, отход ко сну. В продолжение дня – труд, размышления и молчание. Все склоняются в молитве, ежедневные службы – молитва, тяжкий труд – тоже молитва. И молчание монахинь – молитва, и чтение Библии, которое они слушают, тоже молитва, и смирение – молитва. И, конечно, любовь – молитва. Послушание, выполнение долга, стремление служить друг другу суть проявления любви, обращенные к великому Творцу.

Аббатиса кротко улыбается и запевает жидким высоким голоском.

О нет, любовь не унижение, любовь – это восторг, оскорбленно размышляет Мари. Скудный ужин никак не уляжется в животе. Монашеская жизнь представляется Мари скверной, как она и предполагала.

Аббатиса осекается и говорит, что Мари может оставить себе кречета и вещи в сундуке, пока не примет обет: после церемонии все это перейдет в собственность аббатства. Мари не догадывается, что аббатиса оказала ей великую милость, которой иная не удостоилась бы.

В сыром сумраке звенит колокол. Комплеторий. Аббатиса оставляет Мари отдохнуть в своей келье. Мари слышит, как монахини поют в часовне Nunc dimittis[3], и засыпает. Проснувшись, видит рядом Эмму, раскрасневшуюся от блаженства Божественного служения.

Мари пора искупаться, ласково говорит Эмма.

Благодарю вас, отвечает Мари, но в купании нет нужды, я мылась в ноябре, аббатиса смеется: омовение – тоже молитва, все здешние монахини купаются раз в месяц, а служанки – раз в два месяца, ибо запах немытого тела противен Богу.

Из тени в углу кельи выступает тень еще более темная, старая монахиня с длинными седыми волосками на подбородке и лицом, будто вырубленным из полена. Ванна готова, сердитым плаксивым голосом произносит монахиня. У нее такой сильный английский акцент, что по-французски она говорит, будто жует камни. Мари морщится.

Аббатиса вздрагивает и жалобно поясняет: не люблю, когда подкрадываются неожиданно и застигают меня врасплох. Это магистра, поясняет Эмма, наставница новициаток. Ее зовут сестра Вевуа. Странное дело: невзирая на то, что в городском кафедральном соборе Мари поспешно посвятили в Христовы невесты и, разумеется, в монастырь она приехала уже приорессой, но считается новициаткой, пока не приняла обет и не стала монахиней. Вевуа умеет обращаться с новициатками. Она с ними не церемонится, но благодаря этому они обучаются всему очень споро и принимают монашество на удивление быстро.

Магистра кивает. От нее, точно духовным ветром, веет недовольством и Мари, и аббатисой. Магистра сильно хромает: в детстве лошадь наступила ей на ногу, раздавила кости и нервные окончания.

Я видела ее ступню давным-давно, говорит аббатиса, когда магистра только пришла в монастырь и мне пришлось омыть ей ноги, ступня страшно искалечена, сущий кошмар.

Болит по сей день так, словно ступню лижет адово пламя, удовлетворенно добавляет Вевуа.

И они идут вниз, три женщины, через темный клуатр, сырые камни холодят босые ноги Мари, в мыльню, та еще полнится голосами и грязью: монахини вернулись с полей и моются перед службой. Над большой деревянной ванной в углу в студеный и влажный воздух поднимается призрачный пар. Едва они приближаются к ванне, как Мари обволакивает густой аромат трав, ей приходится дышать ртом, чтобы не сомлеть от усталости. Травы от вшей и блох, королевский двор кишит ими, говорит Вевуа, и кажется, будто она откусывает слова передними зубами. Она повесит платье Мари в уборной, где облегчаются монахини: испарения аммиака, содержащегося в моче, убивают паразитов.

Две монахини снимают с Мари оставшуюся одежду, узкую шелковую сорочку, вырезанную из широкой сорочки ее матери, и исподнее. Мари, пылая негодованием, прикрывается худыми руками. Вевуа наклоняется, чтобы рассмотреть ее срам, потом трогает Мари там холодными пальцами и говорит: новая приоресса такая великанша, с такими ручищами и голосищем, а лицо у нее такое неженственное, что надо было проверить, не мужчина ли она, но теперь Вевуа видит, Мари та, за кого себя выдает; с этими словами карга толкает ее в плечо, чтобы Мари ступила в ванну.

Мари опускает руки, смотрит Вевуа в глаза, и старая магистра отступает на шаг.

Не стоило так издеваться над девушкой, мягко замечает аббатиса. Плавно указывает на воду и добавляет: после такой долгой холодной дороги, какую пришлось вытерпеть Мари, ванна наверняка доставит ей удовольствие. Мари садится. Вода обжигает ей щиколотки, икры, колени, бедра, срам, живот, грудь, подмышки, шею. Травяная вонь бьет в ноздри, пробирается в самую голову.

Сестра Вевуа и аббатиса оборачивают руки дерюгой, намыливают жидким мылом и стирают с тела Мари серых червей кожи, оставляя местами кровавые ссадины. В горячей воде, в тепле и ошеломлении, в усталости и тревоге тело изменяет Мари. Она заливается слезами, хотя поклялась, что никогда не заплачет, будет сильной, вынесет любые потери, никакого больше двора, никакой Цецилии, никакого будущего, никаких красок, никакой Алиеноры, на которую она любовалась издалека и чувствовала, как желание ее сопровождает королеву, точно невидимый друг. Мари плачет, когда ее мышиного цвета волосы заплетают в мокрый кнут, когда ее заставляют подняться из блаженного зноя на холод, когда полотнищем вытирают ее великанское тело, когда одевают. Льняную сорочку с огромным бурым пятном с груди до края подола явно сняли с мертвой монахини. Шерстяное одеяние пахнет лавандой и чужим телом; Мари оно чуть ниже колен. Очень уж коротко, раздраженно говорит Вевуа аббатисе. И скапулярий тоже короток. Как и сорочка: она не защитит эти бедные ноги от коварной мартовской стужи, от дождя со снегом и яростного ветра.

Аббатиса вздыхает. Завтра, говорит она, Руфь отрежет худшее от сменных хабитов и пришьет эти лоскутья к подолу сорочки и к скапулярию. На случай мороза Мари выдадут три пары чулок. Она будет страдать, но страдания – удел человеческий, каждый миг страдания приближает бренное тело к небесному трону.

Аббатиса своими руками надевает на Мари белый головной убор новициатки, чепец, плат и покров, Вевуа грубо натягивает на нее три пары чулок. И произносит скрипучим голосом: на такие ноги все башмаки будут малы.

Бедное дитя, бормочет аббатиса, что же нам делать? Приданое Мари королева еще не прислала, денег почти не осталось, не на что заказать новые башмаки. Не ходить же ей босиком, парирует Вевуа, даже служанки в монастыре не ходят босые, грешно новой приорессе разгуливать необутой. Ты права, говорит аббатиса, пусть Мари ходит в чем приехала, она приехала в идиотских придворных лайковых туфлях, от них никакого проку, как она в них пойдет в сырое весеннее поле надзирать за севом, она же мгновенно промочит и отморозит ноги, подхватит от земли простуду и умрет, а им придется решать, как быть с великаншей-бастардкой, покойной сестрой королевы, будто мало им прочих хлопот. На что аббатиса – уже не певучим, а самым обычным голосом – отвечает: тогда пусть Вевуа прибавит к своим ежевечерним молитвам просьбу о чуде башмаков, пока же чуда не случится, Мари придется нести свое бремя, а оно, бесспорно, не самое тяжкое: есть в их аббатстве лишения и похуже. Мари понимает, что между женщинами давняя вражда, война страданий между искалеченной ногой и облачными глазами. Войне этой не один десяток лет, и она очевидна, как кольца на поваленном дереве.

Аббатиса поворачивается и уверенно направляется в темноту, остальные две женщины ступают осторожно, держась за стену. Клуатром в ночь. Аббатиса поднимается по своей лестнице, сверху желает новой приорессе спокойной ночи, а завтра Мари начнет усердно трудиться: разбирать пергаменты и вести счетные книги.

Мари идет вслед за Вевуа в часовню, там горит лишь одна тонкая восковая свеча. В час нужды аббатство распродало все убранство, остались лишь деревянные скульптуры: тощие ноги, раны, терновые шипы, кровь, ребра, всю эту древнюю историю Мари знает наизусть. По темной ночной лестнице в дортуар, где горит одинокий светильник над рядами узких кроватей, на которых уже спят двадцать монахинь, не снявшие облачений, ведь, быть может, именно сегодня ангелы воскресения вострубят в рога, и монахини должны быть готовы лететь в объятия рая. Мари мерещится, будто за ней следят, но лица, которые она видит, спокойны во сне, притворном или настоящем. От ряда кроватей доносятся шепотки, слышится хриплый кашель. Сквозь щели в ставнях дует ветер, в дортуаре летают снежинки и тают в воздухе. Мари ложится на кровать, которую указывает ей Вевуа. Кровать ей тоже коротка, лежать неудобно, пока Мари не додумывается скользнуть к краю, согнуть ноги в коленях и поставить их на пол, встретивший ее плоть беспощадным холодом.

Сейчас бы почувствовать матушкину огромную доброту, услышать ее громоподобный смех, от которого теплело на сердце, вдохнуть вербеновый запах ее шеи, но матери вот уж пять лет как нет на свете. Сейчас бы обнять Цецилию: та согрела бы ее тело, рассудила бы здраво и грубо, разделила бы ненависть Мари к этому стылому страшному месту, и ей не пришлось бы нести это бремя одной. Что сказала бы об этом месте Цецилия, в детстве она в пыли и вони курятника – густые лучи солнца сочились косо сквозь его щели – просунула руку под курицу, нашарила яйцо и, облаченная вместо риз в замурзанное кухонное платьице, с самым серьезным видом, размахивая, точно кадилом, ведерком с золой, нараспев несла околесицу, они играли в мессу, Цецилия вылила в рот Мари разбитое яйцо, еще теплое от внутренностей матери-курицы, плоть и кровь смешались воедино, Мари перекрестилась и с трудом проглотила чересчур густое клейкое месиво. Потом дыхание Цецилии на лице Мари, Цецилия жевала морковные очистки, она скоблила морковь, шершавый язык слизывает желток с подбородка Мари. Второе кощунство, губы к губам. Ее откровенное опытное тело: у слуг не водилось секретов, у них Цецилия и выучилась этим штукам. Жар, открытие внутри этой крепкой девицы с ямочками на щеках и соломинкой в волосах. Биение ее тела на теле Мари.

Мари сжимает свои руки, но они холодные и костлявые, это не руки Цецилии.

Дортуар понемногу прогревается от дыхания и тепла тел монахинь. Снаружи воет одинокий ветер. Мари перестает дрожать. Ей кажется, она уже никогда не уснет, но потом засыпает.

И сразу видит яркий сон. Воспоминание, порт, окутанный дымкой, за ним море сверкает под солнцем. Мучительный сухой зной, рыбы в сетях разевают рты в беззвучном крике, толпа, женщины с глиняными кувшинами на головах, запахи гнили, крови, тел, дыма, морской воды. Внизу сквозь тенистую чащу ног пробираются дети. Повсюду белые с красным крестом одеяния рыцарей. Гул голосов на неразличимых языках, далекие флейты, скрип дерева, плеск волн. Под ляжками Мари чьи-то крепкие плечи, какая-то женщина придерживает ее детские ноги, ах да, это мать. Толпа собирается в круг. В центре его обнаженная женщина, она маслянисто блестит на солнце, такая красавица. Волнистые черные волосы до пояса, кудряшки под мышками и в паху. На шее серебряная цепь: рабыня. На лице написано презрение, женщина не смотрит на растущую толпу, она смотрит поверх голов, в далекое небо. Крики, звуки шарманки, кнут щелкает в опасной близости от мягкого живота рабыни. Бесстыжая, словно кошка, обнаженная женщина пятится, залезает в ящик, он доходит ей до колен. Женщина приседает, скрывшись из виду. В крышку ящика забивают гвозди. Блестит воздетый к небу меч, его с ревом вонзают в ящик, у Мари занимается дух, под ящиком, наверное, расплывается красная лужа, не смотри, но Мари смотрит, лужи пока что нет, тут заносят второй меч, протыкают ящик, потом третий, четвертый, быстрей и быстрей. То, что застыло в спящей Мари, тает, закипает борьба, ужас, остановите их, где та власть, что способна остановить их, ящик щетинится рукоятями. Тише, раздается в ушах голос матери, тише, не кричи, это всего лишь фокус. Мечи медленно вынимают. Отдирают крышку. Толпа ахает от ужаса, надолго умолкает. Наконец женщина медленно поднимается из ящика, в котором лежала. Такая прекрасная, по-прежнему блестящая, по-прежнему полная ненависти и злости. Она жива, не ранена, на ее теле, безупречном и гладком, ни царапины, вся ее кровь по-прежнему под кожей. По кругу пускают шапку, в нее сыплются монеты. Мари до самых костей пробирает дрожь, в ушах вновь раздается голос любимой матери, все хорошо, моя милая, эта женщина свернулась в ящике калачиком, точно змейка.

Мари просыпается, над ней грозовой тучей темнеет Вевуа, колени пронзает боль, Вевуа пинает ноги Мари носком башмака, говорит ей: вставай, лентяйка, вставай, дохлая ты верзила, уже вигилия, подъем, подъем, подъем, голубая кровь, лежебока, оглобля, чучело, унылая бастардка, тоже мне приоресса, подъем, подъем, подъем, магистра не замечает любви к Богу в нечестивом сердце Мари, Вевуа посеет ее силой, или эта девица умрет без покаяния.

Мари встревоженно поднимается и видит, что за окном в черном небе круглится луна, все окрест окутано мраком. Перед нею в мерцании одинокого светильника другие монахини скрываются на ночной лестнице, безликие в темноте. Мари, еще во власти живого сна, слышит сухой холодный шелест их хабитов и думает лишь о крыльях стервятников, что медленными кругами спускаются на трапезу смерти.

2

Мари нисходит по ночным ступеням. Точно с ослепительного дневного света попала в темную комнату. Вокруг она не видит ничего, кроме призрачных осколков сияния того, что потеряла.

Вевуа толкает Мари на скамью и устраивается рядом. Подле Мари садится еще одна новициатка, ладонью касается ее спины, чтобы утешить. Мари украдкой косится на эту пучеглазую девицу с торчащими передними зубами; позже она узнает, что это Лебединая Шея, а новициатку, что сидит с другого бока от Мари, зовут Руфью: ее глаза словно все время шутят. Обе станут задушевными подругами Мари.

От усталости Мари мерещится, будто тени по бокам часовни угрожающе меняют форму.

Во время вигилии, узнает Мари, приходится петь молитвы и дрожать подле незнакомок промозглой ночью. Кажется, она длится вечно. Свеча мигает, над промокшими насквозь полями воет ветер. Грудь сдавливает, точно кто-то сжимает внутренности в кулаке. Мари едва не вскрикивает. Хранившее ее оцепенение испарилось. У нее все болит.

На миг часовня расплывается перед глазами, исчезает, и перед Мари, как бывало, появляется королевский двор, будто телом она по-прежнему там, в большом зале тепло, слуги светлячками снуют в полумраке, зажигают свечи, их сияние изгоняет тьму, в зал вбегают мастифы, аланы, борзые, в нос Мари бьет запах вкусной пищи, что несут на блюдах к столам, входят дворяне в ярких роскошных нарядах, гурьбою и поодиночке, дамы негромко и весело переговариваются, в углу запевают лютни, два голоса переплетаются в грустной балладе о рыцарской любви, Мари слышит узор в этом новом волнующем виде любви, он разворачивается в воздухе, как холст: брак не повод не любить, тот, кто не ревнует, не любит, две любви не связывают никого, любовь всегда усиливается или умаляется, любовь легкодоступная достойна презрения, а недоступная драгоценна. На столе – жареный лебедь с загнутой назад шеей, барашек, груды мягкого белого хлеба, голова сыру, пирог со свининою и инжиром, тут и там расставлены эль и вино. И великое диво, дар наслаждения, василиск из зеленой от петрушки кабаньей головы и жареной тушки павлина с пришитыми обратно хвостовыми перьями, в пасти – тряпка, смоченная спиртом и камфарой, тряпка горит, и кажется, будто чудище изрыгает зеленое пламя. Шум, свет, краски, тепло.

А в центре сборища, во главе стола, сидит великая любовь всей жизни Мари и сияет так ярко, что Мари в этом ослепительном свете не видит человека, а видит только сияние.

Мимолетное видение тускнеет. Она снова среди призраков и теней, по карнизам гуляет ветер, и даже древние стены аббатства настолько бедны, что, кажется, смирились с таящимися в них голодом и болезнями.

Стайка монахинь вновь вспархивает и бесшумно поднимается по ночным ступеням к остывшим постелям. Лебединая Шея пропускает вперед хромоногую Вевуа и придерживает Мари за руку. Я так рада, что ты приехала, шепчет она Мари на ухо, от Эммы нет проку, Годе только за скотиной ходить, кто-то должен быть главной, слава Пресвятой Деве за то, что прислала Мари.

Снова сон, но чуть погодя начинаются лауды, в дремотной темноте взлетают голоса, потом омовение, бежать в мыльню, мыться в холодной воде, принесенной служанками, потом в уборную, мочиться и испражняться, обратно в часовню на службу первого часа, сквозь ставни на окнах сочатся первые лучи солнца. В трапезной им раздают работу, самым слабым поручают самую трудную, ибо в аббатстве боль – доказательство благочестия. Вевуа ведет новициаток мыть ледяной водой пол в часовне, скрести его щеткой. Мари в жизни не мыла и не скребла пол. Странно, что Цецилия не возненавидела меня, думает Мари. Далее следует первая трапеза, кусок черного хлеба, глоток парного, еще теплого молока. Служба третьего часа; размышления о Боге в калефактории[4], монахини вслух читают книги, но Мари не выдали книгу, и она читает по памяти стихи. Служба шестого часа. Псалмы, постоянно псалмы, их затягивает дрожащим голосом канторесса.

Шаркая, подходит угрюмая Года. Мари требуют в покои аббатисы, бог весть зачем, Года и сама вполне способна писать под диктовку. Субприоресса в гневе уходит собирать яйца.

В тепле крохотной белой кельи аббатисы Мари охватывает такое облегчение, что она, обессилев, опускается на табурет. Аббатиса еле заметно улыбается и начинает говорить; Мари с опозданием понимает, что та диктует ей письмо к Алиеноре. Мари поспешно хватает перо и пергамент, но не стоило и трудиться: речи аббатисы невнятны и сбивчивы, изобилуют лестью и обличениями, Мари ничего не записывает, слушает, силясь уловить суть, а после составляет краткое, холодно-вежливое послание на латыни с требованием немедля прислать приданое Мари, ибо монахини умирают от голода. Лишь в приветствие Мари осмеливается вложить любовь. Она читает письмо аббатисе, та довольно улыбается и говорит с восторженным удивлением: Мари исключительно точна в диктовке, слово в слово передала сказанное аббатисой.

Сперва письмо к Алиеноре, затем счетные книги – набравшись смелости заглянуть в них, Мари обнаружила беспорядок; от напряжения ее охватила дурнота. Семьи вилланов, крестьян, закрепленных за аббатством, выстроились у восточного входа, чтобы увидеть новую приорессу. А ведь долгий день не перевалил и за половину.

Мари хочется улечься на пол в этой теплой белой келье. Оставить темницу плоти в этом унылом, болотистом, дурно пахнущем месте, отдать Богу душу, воссоединиться с покойной матерью.

Но она трудится, Эмма дремлет, слабо посапывая, муха бьется твердым тельцем о ставни.

Вскоре до Мари доносится бормотание, но во время рабочих часов разговоры запрещены, вероятно, это женщины ниже этажом прядут шелк, Мари замечает отверстие в полу – наверное, для воздуха, – приникает к нему и прислушивается.

Чей-то голос произносит: из шлема торчала ветка ракитника, так мать бедняжки и узнала, кто надругался над ее дочерью; Мари с ледяным изумлением понимает, что говорят о ее матери, об обстоятельствах рождения Мари. А ведь девчонке было всего-то тринадцать, уже теплее добавляет голос, но высокая, миловидная, невинная, одна в поле погожим днем, плела венок из маков, мечтала, как вдруг загремел металл, убежать она не успела, ее схватили за волосы да втащили на луку седла, неподалеку был бивак, а девчонка в поле одна, как тут не соблазниться. Потом она, пошатываясь, вернулась в замок, рассказала, что помнила – только о ветке ракитника, – мать ее рассвирепела, схватила фамильный меч, поехала в лагерь и наделала шуму. Ракитник – это Плантагенеты, да-да, Плантагенеты. Между прочим, потомки Мелюзины, королевы фей, она вместе с детьми жила среди людей, но однажды, когда Мелюзина принимала ванну, чужие глаза увидели ее хвост, и она вылетела в окно, навсегда покинула мир людей. А через девять месяцев на свет появился плод насилия Плантагенетов, наша новая приоресса Мари. Потому-то наша новая приоресса – незаконнорожденная полусестра королевы. Из-за насилия, запятнавшего честь ее семьи. Подумать только: в ней течет королевская кровь, смешанная с таким позором!

Мари мутит. Останься в ней хоть капля самолюбия, она убежала бы, но она раздраженно приникает ухом к отверстию в полу, чтобы узнать, что еще им о ней известно.

Кто-то шепчет “Аве Мария”.

Кто-то говорит торопливо: да, наша новая приоресса родом из Мэна, оттуда рукой подать до Нормандии и Бретани. Поместье у них небольшое, но и не маленькое, неплохое, близ реки и старой римской дороги, местность красивая, рассказчица – дальняя родственница и знает это семейство не понаслышке, все женщины в нем воительницы, вдовая бабка Мари и семь ее дочерей, Мари восьмая: отчаянные девицы. Когда рассказчица была маленькой, девочек из ее семьи даже пугали: станете вести себя как эти мужички – удавим, где это видано, скакать по полям верхом, сидя в седле, как мужчины, наставники обучают их сражаться мечом и кинжалом, читать на восьми наречиях, даже по-гречески и по-арабски, всякие пыльные рукописи, эти нахалки вечно спорят, перекрикивая друг друга, дерутся до крови, владеют алебардой, все это дико и неприлично. Рассказчица не такова. Нет-нет, и она сама, и ее сестры ведут себя, как подобает женщинам, чопорно добавляет голос.

Мари охватывает тоска по реке в Мэне, широкой и сильной, точно змея. По зеленым полям, где порхают золотистые птицы. По бабушке-великанше, по теткам, какими помнила их Мари с тех пор, когда была маленькой, а семейство целым, по далеким историям и песням, по армариям[5], полным книг.

А я тоже слыхала об этом семействе, восклицает нежный голос, все женщины в нем были ведьмы, да, на третье полнолуние обращались в волчиц, воровали у прислуги дочек и растили их как собак, с острыми мордами и зубами, чтобы ездить с ними охотиться.

Неправда, обрывает ее предыдущая рассказчица. Ложь. Семейство славилось набожностью. Четыре старшие девочки и Мари – она тогда была совсем маленькой – даже участвовали в крестовом походе с Женским эскадроном королевы.

“Наша приоресса – крестоносица?” – изумляется нежный голос, и Мари видит вновь, как Женский эскадрон спускается по склону холма в Византийской империи, грозные всадницы в белых и красных одеждах сидят в седле по-мужски, волосы их развеваются, они улюлюкают и кричат, обнажив мечи. Монашки внизу восхищенно бормочут, ведь крестоносцы облечены святостью своего странствия, отмыты от греха пролитой кровью. Мари вспоминает свою тетку Евфимию, та делала сальто с лошадиной спины, тетку Онорину с двумя белыми сапсанами, тетку Урсулу с ее золотыми сапогами и яростной красотой, свою мать, ее силу и громкий смех, все они тогда были очень молоды, все искали в крестовом походе приключений и милости Божьей.

Внутренний взор Мари словно чуть расширяется, перед ней простираются равнины Фракии, вдалеке сияет Византия, в ту ночь Мари, совсем ребенок, поднялась, когда дыхание спящих стало спокойным и ровным, препоясалась кинжалом, заменявшим ей меч, босая вышла в опасную тьму, во весь дух пробежала мимо костров – кто-то пытался ее схватить, но она увернулась – и вошла в шатер с орлом наверху. Когда мать и тетки увидели его, принялись шептаться: подсыпать им яд в вино, перерезать им горло кинжалом, удавить тетивой, Мари догадалась, что это из-за нее, мать и тетки поглядывали на нее, пока говорили, и Мари поняла, что обязана кому-то за что-то отомстить. Полог шатра крепился колышком к земле, Мари выдернула его рукоятью кинжала, откинула полог и вошла в шатер. Внутри горел один светильник. Повсюду лежали спящие, собаки у входа приподняли головы, зарычали утробно, но лаять не стали. Мари, обнажив кинжал, направилась к ложу. На нем громоздились два вороха, дальний храпел гортанно и влажно, ближний по рассмотрению превратился в плоть, грудь над меховым одеялом, длинная шея, путаница блестящих волос, глаз, подведенный черным, открылся и уставился на нее. Женщина. Мари почувствовала изумление, мощное, как удар под ложечку: первая любовь. Ты не демон ли, шепотом спросила женщина, но, разглядев кинжал и маленькое лицо, все поняла и сказала себе: нет, эта мерзкая жаба – всего лишь дитя. Мари приблизилась к ложу. Обнаженная женщина села и, глядя Мари в лицо, проговорила: а, так это и есть знаменитая бастардка, и правда очень похожа, хотя в лице ни грана известной прелести Плантагенетов. Экая богатырша, добавила женщина, жаль, родилась девчонкой. Женщина накинула шелковый халат, прикрыв наготу, и забрала у Мари кинжал. Возвращайся к матери, сухо велела она, на ее бедное ложе смиренной отшельницы. Женщина взяла Мари за руку, провела мимо спящих, мимо собак у входа, они попятились: женщина излучала силу. Отойдя от шатра на достаточное расстояние, чтобы те, кто проснулся, ее не услышали, женщина тихо спросила, которая из грозных сестер мать Мари, красавица в золотых сапогах, или та, что с птицами, или та, что с обезьяньим лицом, или же толстуха, под которой дрожит земля. Моя мать не толстуха, сказала Мари, просто она очень сильная; понимаю, ответила женщина, у тебя верное и храброе сердце, ты пришла отомстить за постыдное преступление, совершенное против твоей матери. Дурочка малолетняя. Ты явилась не в тот шатер, трус, которого ты искала, не пошел в поход, остался дома бездельничать и жиреть. Нет-нет, этот шатер принадлежит другу, он не ладил с жалким предметом интересов Мари, когда та была еще плодом в материнской утробе. Плодом надругательства, ха-ха.

И разве тебе не известно, добавила дама, что настоящая женщина не станет марать руки в чужой крови, это грязное дело под ее мягким влиянием выполнят за нее другие.

Потом дама погладила Мари по голове и велела ей что есть мочи лететь к матери, ведь если язычники поймают девочку, то продадут ее в рабство и ей придется мыть полы, а кормить ее будут тем, что не доели собаки. Она подтолкнула Мари, та, пошатываясь, сделала три шага, обернулась, но дама скрылась во мраке. Мари в изумлении бросилась в свой шатер, омыла грязные ноги в лохани. Вытереть их было нечем. С мокрыми ногами Мари забралась под меховую полость, к пышущему жаром материнскому телу, та обняла дочь во сне, но, почуяв холод, в полудреме спросила, куда ходила Мари. А потом, пробудившись окончательно, принюхалась, села и поинтересовалась, почему от Мари пахнет духами королевы.

Так Мари впервые встретилась с могущественной Алиенорой, правительницей Франции, а позже и Англии, матерью десяти детей, орлицей из орлиц, сильнейшей из сильных. Образ ее на всю жизнь врезался в память Мари: так дряхлый сом носит в себе рыбацкий крючок, вонзившийся в его плоть в ранней юности.

Мари чувствовала любовь, любовь острую, тугую, непреложную.

Но Алиенора осталась в далеком придворном мире, отослала Мари навсегда. Из всех потерь – мать, дом, двор – эта казалась самой невыносимой. От отчаяния Мари расхотелось слушать сплетни монахинь.

Она поднимается с пола, подходит к ставням, распахивает их в серое, продуваемое ветром пространство.

Замерзнув, Мари затворяет ставни, оборачивается и чувствует, что Эмма проснулась. Аббатиса открывает молочные глаза и ласково говорит: “Прости их пустые речи. Они не хотели тебя обидеть”. Мари молчит.

Аббатиса с широкой улыбкой на кротком лице поднимает руку, опускает – и вмиг ударяет колокол, созывающий их на службу, будто звон с небес раздался по мановению пухлой белой руки аббатисы.

3

Позже первые дни в аббатстве представлялись Мари сплошь густой чернотой. Когда она вспоминала ту пору, ей казалось, будто она из освещенных покоев вглядывается в ночь и видит лишь собственное лицо, луной плывущее в отражении.

Голод был такой, что в темноте дортуара осунувшиеся лица монахинь походили на черепа. Мясо варили и убирали для будущих супов. Ногти от холода были синие, как небо.

А потом, через неделю после приезда, во время службы третьего часа – Мари притворялась, будто поет в унылом сумраке, – ее вдруг осенило, что нужно делать.

Превыше всего Алиенора ценит истории – любовь, которую отдают и которую получают в песне.

Мари явились рифмованные строки бретонского лэ[6], неожиданные и прекрасные в своей полноте. Руки дрожат на коленях. Она сочинит сборник лэ, переведенных на изысканный, музыкальный придворный французский. Она пошлет свою рукопись, точно горящую стрелу, к своей любви, и стрела эта, достигнув цели, воспламенит жестокое сердце. Королева раскается. Мари позволят вернуться ко двору, туда, где не знают голода, где всегда музыка, собаки, птицы, жизнь, где в сумерках сады полнятся цветами, влюбленными и интригами, где Мари может учить языки и подмечать в коридорах огненные хвосты новых мыслей, что кометами проносятся в разговорах. А не одни рассуждения о триедином Боге-Отце, Сыне и Духе – как здесь, в аббатстве, где труды без конца, лишения и молитвы.

По окончании службы Мари выбегает из часовни, порывшись в своем сундуке, достает деньги, подкупает служанку, чтобы та сходила в город, раздобыла связку свечей, пергамент, чернила и вощеных дощечек для письма. Мари вырывает у разгневанного гуся перо и очиняет его. Она двигается, она дышит, она ест то немногое, что еще осталось. Ночью ждет, пока звуки в дортуаре смолкнут в сонной тишине, поднимается и, босая, крадется по темной лестнице вниз.

На дворе темно-синяя ночь. Яркие звезды глядят на нее с укоризной. В конюшне тепло, не хлещет ветер, от тел животных исходит жар, Мари приникает застывшим лицом к лошадиной шее, силясь его отогреть. Старая боевая кобыла поворачивает голову, влажным и мягким носом тычется в щеку Мари. Та достает принесенное, стараясь не разбудить служанок, спящих на сеновале, уходит туда, где крысы щелкают в темноте, садится на мешки с овсом у каменной стены (их осталось немного). Высекает искру, поджигает солому, ждет, пока огонь разгорится, затепливает свечу, затаптывает тлеющую солому. Мари пишет при тусклом свете свечи, глаза крыс мерцают во мраке зелеными огоньками.

Днем она вспоминает строки, написанные ночью.

Жизнь аббатства лишь сон. Сборник лэ – вот явь.

В стихи Мари облекает шатер, увиденный в Утремере[7], он по-прежнему ей мерещится, высокий, пурпурный, увенчанный золотым орлом, в шатре на роскошных мехах лежит обнаженная женщина. Мари облекает в стихи бедную сестру Мамиллу, оставшуюся без носа, его откусила ревнивая гончая в тот день, когда новобрачную привезли в дом мужа, и Мамиллу отправили в монастырь, муж не притронулся к ней, опасаясь, что дети родятся без носа. Мари облекает в слова облатку Аделизу, новициатка Эдита, злыдня из злыдень, запустила бедняжке в шею гнилым яблоком, падалицей из сада, Tels purchace le mal d’altrui dunt tuz li mals revert sur lui! Да падет нечестие на голову того нечестивца, кто его совершил. Мари так меняет старинный лэ, чтобы в нем считывался и буквальный смысл, и история Данжерозы, бабки Алиеноры, знаменитой красавицы, поступавшей как ей заблагорассудится: уже будучи матерью и женой, Данжероза влюбилась и сбежала от мужа – неслыханное, непростительное прелюбодеяние. Мари облекает в стихи вспомнившуюся ей ласку с красным цветком в пасти, прошмыгнувшую мимо, когда мать тащила ее домой из незадавшегося крестового похода в Утремер – ласка это была или все же лисица? – Мари выбрала ласку. Она облекает в стихи Мелюзину, фею, чья диковинная кровь бежит по ее, Мари, жилам. Она облекает в стихи самое королеву, ее великую красоту, безупречное образование, ее тело, которому природа щедро даровала идеальную гармонию, неотразимое очарование, пленительное лицо, искрящиеся глаза, пухлый рот, точеный нос, блестящие белокурые волосы, куртуазные манеры, сладкие речи, румянец щек. Никакая женщина в мире не сравнится с Алиенорой.

В том лэ, который втайне нравится Мари больше прочих, она описывает первое свое воспоминание. Незадолго до того, как ее мать умерла, а всех теток отдали замуж или отправили в монастырь, единственная оставшаяся тетка, Урсула, подолгу молилась в семейной часовенке. Наконец она в слезах пришла к матери Мари и сказала: лучше смерть, чем брак. Будь я охотником, я желала бы, чтобы нож вонзался в плоть, но добычей быть не желаю. Я не стану лежать и терпеть, пока чей-то нож входит и выходит из моей плоти, пояснила Урсула. Мать Мари, пряча улыбку, ласково заверила сестру, что тревожиться не о чем, она уже выделила приданое монастырю Фонтенвро, куда Урсула поступит новициаткой.

За два дня до отъезда Урсула в последний раз повела Мари на охоту. Они проснулись зябкой апрельской ночью и пешком отправились к лесному источнику, куда в темноте приходили на водопой звери. Там Мари и Урсула сели у подножия дерева, мысли их рассеялись, теперь они больше походили на корни дерева, под которым сидели, человеческое в них стерлось. Они долго сидели, не думая ни о чем, понемногу светало, клочья тумана поднимались над поверхностью теплеющей воды, и у дальнего края источника Мари увидела силуэт оленя. Нет, все-таки это была оленуха – в ее живот тыкался носом детеныш, но какая-то неземная: ее голову венчали рога, и тело ее было соткано из чистейшей белизны, словно туман сгустился, стал плотью. Мари замерла, затаила дыхание. Если бы тетка заметила оленуху, та уже была бы мертва, кровавые ленты вились бы в воде пруда.

Потом белая оленуха подняла голову, посмотрела на Мари, вложив в этот взгляд всю себя. Она поведала нечто бессловесности в глубине души Мари. Время остановилось. Лес наблюдал за ними. Оленуха развернулась и одним прыжком скрылась в зарослях, олененок ускакал за нею. На следующий день Урсула уехала в Фонтенвро, а Мари унесла с собой оленуху, этот восторг и тайну, и вот наконец излила их на пергамент.

Она пишет день за днем, доводит лэ до совершенства. Она пишет в чаду, мало спит, кожа ее становится полупрозрачной, исчез подкожный жир – его и прежде было немного, – Мари совсем исхудала, ею движет только желание поскорее вернуться в конюшню и продолжить работу при свете оплывающего свечного огарка. Днем она просматривает счетные книги, мысли ее далеко, но постепенно Мари понимает, как движется скрипучий, убогий механизм монастырского хозяйства – впрочем, новое знание не трогает ее сердца.

Сестра Евлалия – всякий раз, как она наклоняется, ее прыщи лопаются от гноя, пачкая плат, и бедняжке приходится по нескольку раз на дню переменять засаленный головной убор, – говорит, наблюдая за Мари, что от новой приорессы остались одни глаза – огромные, горящие.

У нее и кожа горит, добавляет Лебединая Шея, так и пышет, рядом с ней в часовне сидеть жарко.

По-моему, она скоро умрет, произносит Руфь, у нас в роду все провидцы, я вижу на ее челе печать смерти.

Мари пишет пролог к сборнику лэ. Те, кого Бог наделил разумом и красноречием, не должны молчать и скрывать свой дар, они обязаны так возвратить свой дар, чтобы он расцвел в лучах чужого восторга. В прологе Мари посвящает свое сочинение не напрямую истинному адресату, а несколько обиняком, куда менее значимому супругу, пусть и наделенному властью куда более великой. Быть может, если лэ не растрогают королеву, все-таки ревность к этому посвящению вернет Мари ко двору.

Наконец небольшая связка пергаментов готова, Мари вложила в них все умение и талант. Спохватившись, она обнаруживает, что завтра Благовещение, день Пресвятой Богородицы, с приезда Мари в аббатство минул без малого месяц. Она достает из сундука деньги и, самовольно пропустив службу шестого часа, едет в город; вокруг все зеленеет. Мари купит вдоволь мягкой белой муки для хлеба, меду для пирогов, теленка – его зарежут для пира, – иначе завтрашний праздник будет тоскливым, монахиням придется жевать орехи, сушеные ягоды и довольствоваться мертворожденным теленком, Года отняла его у сокрушенно мычащей коровы и на плечах притащила на кухню. Лицо кухарки вытянулось от испуга, но субприоресса отрезала: зажаришь его, сунешь яблоко в пасть – никто ничего не заметит. Мари прижимает к груди рукопись и предвкушает праздник. В городе заворачивает свои стихи и письмо в лучшую кожу, какую сумела найти, выкладывает круглую сумму, чтобы их в тот же день доставили в Вестминстер – до него несколько лиг[8], посыльному придется гнать коня галопом, – лично в руки королеве, и та наверняка вернет Мари, не сегодня, так очень скоро. Мари смеется: монеты, которые она платит, чтобы подарок доставили ко двору, схожи с заявленным адресатом, пусть и не истинным.

А потом она ждет, едва не задыхаясь от нетерпения. Мари представляет, как Алиенора склонит голову над рукописью, прочтет, наконец-то заметит Мари, постигнет ее до конца. Мари кажется, что она умрет, не вынесет своей любви. Или славы, которая ее непременно найдет. Свет Мари воссияет через Алиенору, словно через хрусталь, королева велит снять копии с рукописи, раздаст их всем, кого любит, и каждый, кто прочтет стихотворения Мари, преисполнится ее блеска.

И по заступничеству королевы, по ее ответной любви, опьяненно мечтает Мари, она удостоится жизни вечной.

Она смотрит, как восходит теплое солнце в день нового года, в Благовещение Пресвятой Богородицы, первый день сотворения, день, когда ангел спустился с небес, шепнул весть на ухо Марии и наполнил ее божественной святостью.

От волнения она не в силах помогать аббатисе; Мари берет из армария Amores[9] и погружается в чтение, пока аббатиса впустую диктует строгое письмо кредитору. Но сегодня книга не говорит с Мари, perfer et obdura, dolor hic tibi proderit olim[10], говорит она другой женщине, в чьем сердце не осталось надежды.

Аббатиса все диктует, но Мари поднимается, сажает на плечо кречета и, не обращая внимания на громкий укор аббатисы, идет на конюшню, седлает кобылу, рысью скачет с холма на поле озимой ржи, а очутившись на поле, выпускает кречета, галопом несется по полям и лесам, высматривая гонца. Но вот за деревьями показался город, а на дороге по-прежнему ни души, Мари натягивает поводья, разворачивает лошадь, прислушиваясь, не раздастся ли позади стук копыт. Но и на обратном пути ничего. Работающие в саду монахини выпрямляются, замирают, как семейство куниц, смотрят на приближающуюся Мари: неслыханная дерзость – кататься в свое удовольствие, ведь работа в монастыре не переводится. Вевуа наверняка заставит Мари жестоко поплатиться за этот проступок.

Ясное светлое небо заволакивают облака, начинается ливень. Мари свистит, свистит кречету, но птица не возвращается. Дождь усиливается, Мари уже не может свистеть, она заводит кобылу в стойло, чистит ее скребницей, острой палочкой выковыривает грязь из копыт. Звонят к службе девятого часа; в часовне с хабита Мари стекает вода, под лавкой собирается лужа, Мари трясется от холода. После богослужения Вевуа лупит ее хворостиной по ладоням – за то, что сбежала, за то, что так бездумно промокла; ладони опухли, кровоточат, такими не поработаешь. Но Мари надеется, что ее вот-вот избавят от этого места, и почти не чувствует боли.

После службы Мари идет в трапезную – в мокром хабите ее бьет дрожь, ладони саднят, – из трапезной восхитительно пахнет праздничными блюдами, вкушать положено молча, но монахини радостно перешептываются, наконец поднимается аббатиса и, сердито нахмурившись (что бывает нечасто), произносит: “Довольно. Тишина”. Монахини молча едят мягкий хлеб, мясо, пироги, жареную репу, едят и едят, они не просто насытились, они переели, бедная Аделина выбегает на двор, ее выворачивает, и она тут же мчится обратно, чтобы успеть набить желудок. Но пищи довольно, а времени едва хватает. В тот день нищие у ворот получают щедрое подаяние.

Дождь перестал, но земля холодная, влажная, дорогу развезло.

Вечерня.

Комплеторий. Мари вслушивается до боли в ушах. Гонца все нет.

Комплеторий окончен; в клуатре, у выхода из часовни, дожидается крестьянка, что прислуживает на кухне. Едва выходит Мари, как крестьянка сует ей в руки грязную тряпку, под которой прощупывается легкое тело птицы.

Сперва Мари охватывает боль оттого, что мертв ее кречет, ее славный сильный дружок. А потом ее пронзает необычайный восторг: в ее сборнике лэ есть история о влюбленных, они обмениваются посланиями с помощью мертвого соловья, завернутого в вышитую тряпицу – быть может, это и есть послание, которого она так ждала.

Да, понимает Мари, ради этого я готова пожертвовать даже кречетом.

Она распахивает тряпицу и видит там, как и предполагала, разорванное, окровавленное тело своей птицы, убитой соколом покрупнее: кречет всю зиму провел в клетке, утратил ловкость и прыть. В грязной тряпке кухонной девки Мари ищет посланье, но ничего не находит.

Крестьянка что-то произносит смиренным голосом. Подходит Года, переводит для Мари на французский. Крестьянка возвращалась домой и видела, как огромный сокол – дикая соколиха – с серебристой ранней луны упала камнем на кречета, на лету впилась в него когтями и сжала так крепко, что капли крови усеяли землю, точно пшено, крестьянка направилась по кровавым следам и нашла на тропинке кречета госпожи приорессы, крестьянка подумала, госпожа приоресса наверняка захочет знать, что стало с ее птицей, хоть этих хищных лесных чертей и не держат дома, не по-людски это, но у благородных свои причуды, что проку их осуждать, ведь всем набожным людям известно: осуждение, как поток воды, льется не вверх, а вниз, увы, так уж заведено. И крестьянка улыбается щербатым ртом.

Будьте добры, просит Мари субприорессу, поблагодарите эту женщину и скажите ей, что я завтра найду ее и дам ей пенни.

Крестьянка, похоже, недовольна таким ответом, Года резко ей возражает, крестьянка выхватывает у Мари тряпку, сует ей в руки мертвую птицу и, бормоча, скрывается в темноте.

Она просила два пенни, цедит Года сквозь зубы, я ей сказала, нечего жадничать, теперь не получишь ни одного.

Остальные монахини, должно быть, уже ушли в дортуар. Рядом с Мари в клуатре только слепая аббатиса. Она протягивает руку, касается лица приорессы, чувствует, что оно мокрое.

Вот что бывает, говорит аббатиса, когда своевольничают и небрегут своим долгом.

Да, отвечает Мари глухим от ненависти голосом.

В наказание я собиралась отправить тебя в мизерикорд[11], говорит аббатиса. Дать тебе пять плетей, а между службами первого и третьего часа поставить тебя коленями на нелущеный ячмень. Но, полагаю, с тебя довольно. Да и ячменем разбрасываться не след. Бедная птица. Мне нравилось слушать, как она пищит по ночам.

Да, отвечает Мари.

Из дверей выходит Вевуа. Все сестры Мари уже засыпают, а ее кровать пустует, и если Мари не хочет получить плетей, пусть ложится немедленно.

Да, отвечает Мари. Молча следует за Вевуа в дортуар. Ложится. Руки болят от холода; чтобы согреться, она прячет их в рукава. Всю ночь Мари прислушивается, дважды убеждает себя, будто это не ветки тиса трещат от ветра, а стучат копыта коня. Но это обман слуха. Никто не приехал. И не приедет. Никто не отвезет ее домой.

С удвоенной тоской – монахини голодают, несмотря на минувший пир, – в серости и унынии этой жизни Мари всерьез подумывает покончить с собой.

Она сидит на лаудах, не слыша ни звука.

Уныние – грех, Мари это знает. И отчаяние.

А ненависть и того хуже, она разорвет Мари на части, стоит ей только зазеваться.

Мари подумывает убежать из аббатства, укрыться в лесу, самой ловить дичь, пить из ручьев, превратиться в дикарку, в разбойницу, жить отшельницей в древесном дупле. Но даже на этом острове не так много глухих мест, и нет ни одного, по соседству с которым не оказалась бы обитаемая деревня. Нет-нет, Мари заложница своего пола и великанского роста, ее мигом узнают, без английского языка она пленница, она уже жила, как в тюрьме, все одинокие годы после смерти матери, когда Мари вынужденно таилась, выдавала себя за мать, иначе ее родственники волками вцепились бы в наследство, нипочем не отдали бы такое богатство малолетней бастардке. Те два года, когда лишь Цецилия скрашивала ее дни, заточили Мари в клетку нынешней судьбы, и Мари больше не хочет странствовать по этой пустыне духа. Она не создана выживать в одиночку.

В мысли Мари влетает ручной соловей королевы, Алиенора вырастила его собственноручно из крохотного яйца, найденного в саду. Теснота при дворе была такая, что даже кое-кому из дворян приходилось ночевать бок о бок на полу в большой зале, но соловью отвели отдельные покои. Весь день птица порхала с окна на жердочку, открывала клюв и пела, а королева и придворные дамы наслаждались ее пением. Но Мари прекрасно знала соловьев – le rossignol, le laüstic, – ей не раз доводилось слышать, как его дикие сородичи поют за окном долгими жаркими летними ночами ее счастливого детства, а поодаль от замка журчит река. Мари не выносила голос королевского соловья. Он пел не о вдохновенном полете, не те диковинные мелодии, что изливаются из сердца иных птиц: соловей день за днем повторял одни и те же песни. Воображение его ограничивалось стенами тесной комнатенки да зубчиком неба в окне, дворцовой духотой, червями, которых ему один за другим скармливала королева.

Когда требования двора душили ее нестерпимо, Мари порой хотелось взять соловья в руки и свернуть ему шейку.

И тем дамам, чьи взоры туманились от песен несчастного соловья – тем дамам, что бесконечно сновали между двором, личными покоями и часовней, кому и в голову не пришло бы оседлать коня и промчаться галопом по полям, или охотиться, или сражаться, или спорить, или читать великих покойных философов, или купаться голой в реке, где теченье ухватит за ногу да унесет за милю, тем дамам, кого не интересовало вообще ничего, кроме шитья, вздохов над рассказами о куртуазной любви, адюльтере и тайных страданиях, – тем костлявым дамам Мари тоже хотелось свернуть шею могучей рукой.

Беленую западную стену часовни озаряет рассвет, и Мари чувствует, что у нее горят кончики пальцев. Жжение возвращает ее к грубой правде тела. А тело ее опирается на деревянную скамью. К ее бедрам прижимаются бедром Вевуа и Лебединая Шея. Нос Мари чует запах их кожи, язык ощущает на зубах вкус ее сна. За голосом канторессы слышно, как в кусте боярышника у стен часовни поет лесной дрозд, боярышник этот только вчера облекся дрожащим кружевом белых цветов.

Мари чудится, будто она ясно видит песню этой второй птицы, видит, как песня устремляется вверх из клювика, но, поскольку дрозд поет под открытым небом, песня его рассеивается на ветру.

Мари навострила уши: все монахини поют. Аббатиса пылко зажмурила молочные глаза, ее серебристый голос взлетает выше прочих.

И эту песню Мари тоже видит, волны ее зримы.

Песня вьется изо ртов монахинь струйками белого дыхания, ширится на лету, касается высокого белого потолка, копится там, тяжелеет, каскадом льется по стенам, окнам, колоннам, струится по каменному полу под деревянные башмаки монахинь, просачивается в подошвы, касается нежной живой кожи, проникает в кровь и очищается, распространяясь по телу, сквозь смрадные внутренности и воздух, выдыхаемый из легких. Та песня, что поднимается в них и выходит из их ртов, – усиленная молитва: изливаясь из них, она с каждым разом удваивает свою мощь.

Молитва эта крепнет, чтобы достигнуть слуха, благодаря ограничивающим ее стенам часовни, понимает Мари, а вовсе не вопреки им.

Быть может, песня птицы в дворцовых покоях ценнее пения вольной птицы, и ценность ей придают сами покои.

Быть может, вольный воздух, из-за которого дикая птица поет лучше, ограничивает протяженность ее молитвы.

Такая мелкая мысль. На удивление незначительная. Но и ради нее стоит жить.

Хорошо же, с горечью думает Мари. Я останусь в этом убогом месте, я не стану спорить с судьбой. Я сделаю все, что в моих силах, дабы возвыситься на этом земном поприще. И те, кто вышвырнули меня, пожалеют о том, что сделали. Однажды они увидят мое духовное величие и проникнутся благоговением.

Мари похоронит любовь к Алиеноре, пусть эта любовь еще жива и будет вспыхивать до конца дней, так что придется снова и снова гасить ее в себе, эта любовь будет превращаться в ненависть, вновь разгораться и гаснуть, сменяться скорбью, опустошающей душу.

Мари озирается и видит, как под плотными шерстяными хабитами монахинь проступают холмики позвонков.

Она смотрит на свои руки – кости без плоти – и вырывается из цепенящего отчаяния.

В редком холодном свете клуатра она поворачивается к монахиням, выходящим из часовни, и просит их задержаться. В конце концов, она приоресса, она старшая. Вевуа пытается утихомирить Мари, но та впивается в нее взглядом, и Вевуа умолкает.

Я кое-что придумала на досуге, говорит Мари и разбивает монахинь на группы. Я возьму дела в свои руки, сухо поясняет она.

Прядильщиц шелка Мари отводит на пруд и учит ловить форель, это так просто, говорит Мари, я в четыре года уже рыбачила, нужна лишь пеньковая веревка да червяк из навозной кучи, монахини вскрикивают от омерзения, и Мари добавляет: мне стыдно за вас. Тем, кто работает в поле, Мари велит нарвать молодой крапивы и набрать грибов, но те грибы, что жгут руки, не берите, поясняет она, если не хотите наяву видеть кошмары, всяких чертей и диковинные яркие звезды. Вечером у нас будет хотя бы рыба и суп.

После этого Мари, а следом за нею товарки-новициатки, Руфь и Лебединая Шея, поспешает к келарше и требует, чтобы та пустила ее в келарню; там Мари обнаруживает свиную грудинку и бочонок доброго эля, припрятанные на случай, если келарше и ее любимицам придет охота полакомиться.

“Свинина? – говорит Мари. – Я читала устав, парнокопытных животных нельзя употреблять в пищу”.

Стоящая в дверях Года насмешливо фыркает и отвечает: одним хлебом столько ртов не накормишь. Если б не мясо моей скотины, мы умерли бы с голоду.

Вряд ли я проживу в этом сыром и суровом месте, думает Мари, не имея возможности утешиться грудинкой. Что ж, хорошо: пусть будет свинина.

Мясо в аббатстве – обычное дело, сердито напирает келарша, скрестив на груди могучие руки, в других аббатствах подают мясо парнокопытных каждый день, кроме пятницы, как другие келарши, так и я, только и всего.

“А другие келарши тоже припрятывают для себя провизию, когда их сестры голодают?” – спрашивает Мари. Руфь потом вспоминала лицо приорессы в эту минуту, оно было каменным, страшным, настолько жестоким, что тучная громкоголосая келарша, привыкшая раздавать пощечины служанкам и младшим монахиням, сжалась от страха. Мари не кричит, хоть и отправляет келаршу работать в поле, при том что обычно на эти работы посылают монахинь из местных, уж точно не тех, в ком течет голубая французская кровь.

Келаршей Мари назначает безносую сестру Мамиллу; с тех пор как собака отгрызла ей нос, она не чувствует голода, вдобавок она всегда поступает по совести и справедливости. Мамилла будет отличной, заботливой келаршей до самых последних дней Мари, тогда уже аббатисы.

Не сразу, но все же Мари заставляет себя достать из сундука деньги и отправить Году – та честна, хоть и невыносима – в город за мукой, поросятами и гусями, чтобы кормить монахинь, пока в саду не появятся первые плоды, и еще Года должна купить Мари деревянные башмаки, ей надоело, что холодные камни леденят ее подошвы. Мари протягивает субприорессе палку, на которой отметила размер своей ноги.

Года берет палку, деньги, смотрит на них, дрожа от злости. Если у вас есть деньги, произносит субприоресса, брызжа слюной, почему вы не потратили их раньше, почему не избавили монахинь от страданий?

Ради всего святого, думает Мари, да потому что я рассчитывала на эти деньги долгие годы жить при дворе, а не среди монахинь в монастыре, не среди отверженных простодушных ничтожеств в этом хлеву, однако вслух произносит, стараясь, чтобы лицо не выдало мыслей: голова была другим занята (тем более что в этом есть доля правды).

Мари поднимается к аббатисе, садится у роговых ставень, сквозь которые льется свет; Мари дрожит, как фитиль горящей свечи. Она ясно, целиком и полностью понимает, что обязана сделать дальше.

Весь день Мари разбирается со счетными книгами – и выясняет, что Эмма, дабы задобрить здешнее мелкопоместное дворянство, передала им в пользование бо́льшую часть монастырской земли. Аббатиса улыбается в уголке, мурлычет себе под нос. Когда Мари разъяренно спрашивает, почему аббатиса так долго не требовала с арендаторов плату, Эмма говорит: я слепая, люди они бессовестные, вот я и подумала, что, если засужу хотя бы одного, дары в обитель иссякнут, все здешние дворяне родственники, Мари и сама это знает, кто идет против одного, идет против всех.

Лучше утратить сбережения, чем добрые отношения, добавляет аббатиса с таким видом, будто и правда сказала что-то мудрое.

Неужели почтенная аббатиса, уточняет Мари, действительно предпочла фунт-другой перцу и несколько возов дров, подаренных монастырю, тем деньгам, на которые вверенные ее попечению монахини могли бы кормиться и жить припеваючи?

Но аббатиса уже сказала все, что хотела, и, рассудив, что лучше оправдается песней, запевает высоким серебристым голоском.

Мари снимает верхние чулки, засовывает их кончики в уши и вновь склоняется над счетами.

Днем из всех арендаторов, кто не вносит плату за монастырский надел, объявив его своей собственностью, Мари выбирает самых отъявленных, семейство, барствующее на чужой земле, на земле голодающих монахинь.

Ночью внутренний голос шепчет ей, что ничего у нее не выйдет, она просто-напросто неотесанная девица без роду и племени, никем не любимая, ей только семнадцать лет, она даже еще не монахиня, ее хабит в позорных латках другого цвета, лицо ее некрасиво, а руки – обычные женские руки. Как она смеет…

Что ж, отвечает Мари, не выйдет, значит, не выйдет, в худшем случае я умру, а это не так уж плохо, не правда ли. Но тут перед ее мысленным взором появляется лицо бедняжки Аделизы, осунувшееся от голода, синее, жалкое, и в Мари закипает гнев. Она обязана попытаться.

Мари поднимается, ее армия монахинь следует за ней, ибо все уже знают, что она крестоносица, ей знакома священная справедливость меча. Чуть свет они прибывают на ферму. Лицо Мари по-королевски надменно, она грозно восседает на боевой лошади. Мари стучит в дверь. Открывает зевающая девка-чернавка, видит нелепую долговязую монашку и захлопывает дверь.

Мари невозмутимо садится на лошадь, оборачивается и просит сестру Руфь постучать еще раз. Девка вновь отворяет дверь, кричит на монахинь: вы перебудили весь дом; Мари верхом проносится мимо чернавки, заезжает на лошади в залу, где на полу еще спят слуги и домочадцы; захваченным из обители посохом аббатисы Мари разит направо и налево, пока перепуганные домочадцы в кровоточащих ссадинах и синяках не выбегают из кухни и не мчатся в лес. За деревьями невдалеке караулят служанки и работницы обители с лопатами и сковородами – на случай, если дойдет до рукопашной; Мари подзывает к себе нищую вдову, она всегда была предана аббатству, у нее шестеро детей, большинство уже взрослые, смелые и способны постоять за себя. Мари объявляет их законными обитателями фермы. И, наконец, раздает имущество посрамленных должников, комнату за комнатой, монахини и служанки уносят вещи в охапке: все серебро, скопленное семьей, всю посуду и все картины, даже тронутые плесенью рукописи и гербарий, найденный в кабинете, ведь обитель распродала почти все свои ценные вещи, чтобы прокормить голодные рты, даже книг почти не осталось – пищи для размышлений. Еще Мари забирает всех дойных коров, только одну оставляет вдове, и всех коз, и куриц.

В тот день приоресса Мари в великом гневе объезжает всех арендаторов-должников – в лице фамильные черты Плантагенетов, из-под хабита выглядывают шитые золотом рукава, – ее сопровождает Года на осле, потому что субприорессе часто приходится переводить с французского на английский и вновь на французский. Все должники уже знают о том, как Мари расправилась с наглецами на ферме. Все понимают, что с пришествием юной приорессы для них настали суровые времена.

В тот день, когда арендаторов созывают в аббатство, чтобы стребовать долг, они являются как один, и Мари не щадит тех, кто жалуется на бедность, на то, что много детей; в конце концов даже они уступают, лезут в карман и отдают причитающееся обители, некоторые ворчат, но большинство даже гордится тем, что приходится держать ответ перед такой знатной, строгой, отважной, воинственной приорессой. Ибо глубокая истина природы людской заключается в том, что большинство душ на земле не ведают покоя, пока не препоручат себя силе, превосходящей их самих.

Часть вторая

Той первой весной по приезде в аббатство Мари сажает абрикосовые косточки, украденные из королевского сада, чтобы избавиться от них, ведь они напоминают ей об утраченном. Косточки пробьются сквозь почву, дадут слабые тонкие листья. Мари будет казаться, что в этих деревьях – вся ее жизнь. Она и сама пока что не понимает, чего ей хочется больше – чтобы деревья благополучно росли или чтобы они завяли.

Бремя церковной иерархии дает о себе знать каждый день. Мари привыкает по звуку шагов узнавать, кто из набольших по епархии идет по коридору: епископы носят сапоги, не деревянные башмаки, как монахини обители, и Мари, заслышав их топот, вскакивает и молча скрывается через черный ход, оставляя лукавую Эмму – в конце концов, она все еще аббатиса – разбираться с требованиями, правилами, вымогательством, бесконечными просьбами пожертвовать время, усилия, молитвы монахинь: Эмма любезно на все соглашается, а потом – очень кстати – забывает поставить в известность Мари.

Что ж, решает Мари, вышестоящих необходимо дрессировать, как соколов или собак, не спеша, с поощрениями, чтобы они не догадались, что их дрессируют.

Ее упрекают: вас-де никогда нет в обители. Мари шлет извинения – на письме она не так неучтива, больше похожа на ту, какой надеется стать. Она перечисляет дела, требующие ее внимания: обрезать яблони, дознаться, почему молоко отдает гнилым луком, помочь пожилой монахине, у которой кровь льет из носа не переставая, решить, как быть с крестьянской девочкой, ту укусила собака, и теперь у обеих изо рта идет пена, взыскать долги с арендаторов земельных наделов, да еще служанку поймали на том, что она ест мел, выданный для стирки. Желала бы я вместо этого проводить время в приятных беседах за добрым вином и пирогами, смиренно пишет Мари, взвешенно обнаруживая вспышку злости.

И все равно вышестоящие с их зловонным дыханием, щеками, прыщавыми от бритья тупой церковной бритвой, самодовольными ухмылками и толстым брюхом не оставляют попыток отыскать Мари. А она ускользает, оставляя им Эмму.

Вскоре они привыкают увозить свои особы обратно в город и писать Мари письма, на которые она отвечает с изысканной учтивостью и уступками, но мало-помалу все дольше медлит с ответом. Она превращает их требования в одолжения, которые она им делает.

Мастерство ее будет постепенно расти и к тому времени, как она – много лет спустя – станет аббатисой, достигнет совершенства.

Время после Пасхи самое скудное: зимние запасы уже подъели, а до изобилия плодов еще далеко. Одно семейство крестьян, не выдержав голода, украло озимую рожь с монастырского поля – до него от обители полдня езды – и напекло хлеба. Но зерно оказалось больным – а может, его проклял сам дьявол, – и одни крестьяне, наевшись хлеба, плясали нагими на улицах, другие кричали от ужаса, им являлись пугающие видения, третьи каменели, дышали с трудом.

Ничто не могло изгнать недуг: несчастных отмаливали, окунали в святую воду, привязывали к кровати, выскакивали на них из тьмы, чтобы напугать, опускали в холодную реку, придерживая за щиколотку, хлестали по голове тисовой веткой, зарывали с макушки до пят в теплый навоз, вешали вверх ногами на высокое дерево и кружили, пока больного не затошнит, просверливали в черепе дырочку, чтобы выпустить из мозга вредоносный гумор. Ходили слухи, будто по землям аббатства шатаются черти и вселяются в тех, кто съест выросшее на этих землях.

Эмма ахает, силясь за музыкой расслышать предсказание, и бормочет: сперва монастырское зерно объявили негодным для продажи, того и гляди самих монахинь ославят пособницами дьявола. На них и так поглядывают косо: все-то у них не как у людей, они сродницы ведьмам.

Аббатиса велит запрягать лошадей. Они с Мари поедут в поля изгонять нечистую силу.

Утро погожее, над самой травой стелется дымка тумана. Мари наблюдает, как продуваемый ветром простор сменяется густым темным лесом, подступающим к ближайшим полям аббатства. Над вершинами деревьев мелькнула огромная арка, творение рук человека, и тут же скрылась из виду. Мари удивленно ахает, аббатиса говорит, да, это римляне. Кажется, для воды. Эмма мурлычет себе под нос привычный мотив, а Мари с восхищением размышляет о людях настолько великих, что созданное ими пережило их на тысячу лет. Должно быть, человечество обращается в прах: люди нынешние – ничтожества по сравнению с теми, какие жили тысячу лет назад. Римляне, греки – исполины по сравнению с нормандцами или, того хуже, с ничтожными тщедушными англичанами. А еще через тысячу лет люди будут неразумными, как жвачные животные. Мари хотелось бы очутиться среди великих людей прежних времен. Быть может, там она встретила бы близких по духу. И ей не было бы так одиноко.

Почти в сумерках приезжают они на зараженное поле. Мари с аббатисой спешиваются, коротко поют вечерние молитвы; к полю стекаются крестьяне. Мари с аббатисой направляются в дом, где неподвижно лежат, задыхаясь, члены семейства, укравшего рожь. Девица с исхудавшим лицом таращит глаза – так, что не видно век – в закопченный потолок, словно на нем пляшет дьявол. Аббатиса благословляет недужных, после чего Мари уводит ее на поле. Эмма велит людям собраться вокруг зараженной ржи, но факелы пока что не зажигать, и каждый, кто еще может держать в руках лопату или грабли, пусть принесет их с собой.

Чудесная перемена совершается с аббатисой: она подбирается, словно выходит за пределы своего худощавого тела. Эмма стоит в последних лучах солнца, сочащихся сквозь деревья, ее бледный лик виден даже тем, кто в фурлонге[12] от нее. Эмма поднимает руки. Голос ее становится громче, глубже, она произносит нараспев молитву по-латыни, Мари никогда ее не слышала и не читала. Амен, восклицает аббатиса, кивает, Мари своим факелом зажигает факелы тех, кто стоит рядом с нею, а те – факелы соседей, пламя пылает в сгущающейся темноте, и вот уже поле окружают точки света. Аббатиса с криком роняет руки, и все опускают факелы. Маслянистая рожь занимается быстро, кролики и птицы порскают в разные стороны. Мимо Мари юркает с писком полевка, Мари догоняет мышь и давит ее башмаком, потому что ее крохотное тельце объято огнем. Наконец пламя – его сбивают лопатами, чтобы не перекинулось на незараженные посевы, – угасает, аббатиса и приоресса становятся на колени и читают молитвы. Прочие скрываются в темноте: идут спать.

Две монахини всю ночь молятся на тлеющем поле; на рассвете дым рассеивается. Мари бьет озноб, у нее болит все тело, она лютой ненавистью ненавидит столь бессмысленные страдания. Чтобы отвлечься от боли, Мари молилась за каждую из монахинь, прозревала мысленным взором их слабости. Постепенно она решила, что не станет делать так, как аббатиса, не станет назначать послушания по слабостям: Мари будет поручать сестрам труд по их силе. Хватит больным монахиням кашлять в полях, слабым – развешивать мокрые простыни, хватит Годе устраивать диспуты, хватит сестре Люси доить коров: та плачет от страха, ведь ее сестре корова размозжила копытом голову. Сколько времени потеряно даром из-за немощи и неохоты. Нет ничего дурного, рассуждает Мари, в том, чтобы гордиться своими трудами. Никто и никогда не убедит ее в пользе уничижения. Бог соделал все так хорошо, наверняка Ему угодно, чтобы люди делали дела на славу.

Наконец показывается краешек солнца, Мари помогает Эмме подняться с колен и едва ли не на себе несет пожилую женщину во двор, где оставили лошадей.

На прощание аббатиса раздает указания: в следующие три года на этом поле сеять только пшеницу, на северном его краю воздвигнуть высокий деревянный крест, чтобы отпугнуть нечистую силу. Хозяйка дома берет ледяные руки аббатисы в свои ладони и растирает их, пока Эмма не перестает дрожать.

Провизию, привезенную из обители, они оставляют изнуренным крестьянам и уезжают голодными. Отъехав от деревни на достаточное расстояние, чтобы никто не слышал, Мари спрашивает у Эммы, где она научилась изгонять нечистую силу с полей. Ни в одной известной Мари книге не описан такой обряд.

Измученная аббатиса бледна. Разумеется, я его выдумала, с улыбкой отвечает Эмма. Любой обряд влечет за собой катарсис, Мари. Мистические деяния порождают мистические верования. И, убаюканная покачиванием коренастой своей лошаденки, аббатиса погружается в дрему.

Так вот в чем подлинный смысл этой ночи, осеняет Мари. Женщины уязвимы в этом мире, уцелеть им помогает лишь репутация. Аббатису не трогали страдания голодающих монахинь, однако под угрозой дурных слухов она встрепенулась и принялась за дело.

И Мари понимает Алиенору, та всегда окружала себя новыми и новыми стенами – богатства, родовитости, брака, друзей, советчиков, соглядатаев, и внешней стеной служила ее репутация: королева поддерживала ее, не жалея денег. Власть женщины не выходит за определенные пределы, и мудрая Алиенора понимает, что должна отыскать свободу в таком неприступном виде. Перед глазами Мари мелькает образ: она сама, крохотная, лезет на стену; ничего, однажды она возьмет приступом бастион королевы, однажды она очутится внутри, где не дует ветер.

Я приму Алиенору за образец, размышляет Мари, и найду свою цель в жизни, в этом аббатстве, которое так ненавижу. Я окружу себя стеною богатства, друзей, доброго незапятнанного имени, и за этой стеной мои слабые сестры окажутся в безопасности. Мари вылепит из себя подобие королевы. Аббатиса храпит, лошадь пускает ветры, день тянется, мысли Мари скачут, мелькают: она планирует будущее.

Мари постригают в монахини на Вознесение; ночь накануне она спит беспокойно, ей снится, будто широкую реку ее детства жарким летним днем вдруг сковал лед, он сияет на солнце, слепит глаза. Утром того дня, когда должно окончиться ее недолгое новициатство, Мари сама не своя от жары и тревоги. От беспокойства она даже не слышит мессу, не видит и не чувствует радости на лицах сердечно улыбающихся ей монахинь, это невыносимо, она опускает глаза, она не будет видеть ничего, кроме того, что в руках, в одной сложенный хабит, в другой незажженная свечка; Мари следует за Руфью и Лебединой Шеей, когда они с великой торжественностью удаляются, чтобы облачиться в хабиты и, затеплив свечи, возвращаются к алтарю, Мари в отчаянии, она молится о том, чтобы свеча не погасла, наконец произносят благословение – Accipe virgo Christi velamen virginitatis[13], – окропляют святой водой, на голову Мари опускается тяжелое черное покрывало. Цвет смерти, думает она, цвет ночи, отчаяния. И все равно разжимает пальцы, чтобы принять в дар кольцо.

Новоиспеченным невестам Христовым полагается провести три дня в молчании, а потом устраивают дивный пир. Мари и две ее сестры, зардевшись, сидят во главе стола.

Мари перешла из времени в вечность, посвятила себя этому запущенному жуткому месту, этим женщинам, которых едва знает. В ней и правда совершилась перемена, но настолько неуловимая, что, как ни пытается Мари ее ухватить, повернуть, рассмотреть, у нее ничего не выходит.

По ночам в дортуаре в ее душу закрадывается сомнение, ее охватывает мрачнейшая горечь: она допустила ошибку, позволив похоронить себя заживо. Из краешков ее глаз на виски стекают слезы, их впитывает в себя ткань, все еще пахнущая овцами, из чьей шерсти ее спряли, и теми руками, что соткали и сшили хабит.

Теперь Мари кажется, что она, как ни старается, никогда ничего не успевает. Чем дольше она в обители, тем быстрее летит время.

Вздохнуть некогда: первые годы Мари борется за то, чтобы ее монахини хотя бы не умерли с голоду. Дни напролет она в разъездах: к арендаторам, к дворянам, в поля. До крупы добрались крысы, у нетелей растет зоб, а на загривке ссыхается плоть, половина урожая яблок погибла, потому что из-за поздних заморозков с деревьев опали цветы, сыр отдает горечью, кто-то ищет Мари, вечно ищет Мари, побыть в одиночестве ей удается лишь когда она едет куда-то. Спит она мало. А когда просыпается, мысли ее уже скачут во весь опор. После утрени уже не ложится, в эти часы она пишет письма – ухаживает за садом друзей, оставшихся в большом мире. Она оказывает услуги: в каждой семье найдется хоть одна дочь или племянница, девица, питающая отвращение к браку, в каждом доме радуются монастырскому меду, мылу и элю, а также молитвам за покойных ближних.

Сестра Эльфхильда умирает от золотухи, горло так распухло, что бедняжка задохнулась.

Мари навидалась мертвых тел. Мать, а во время крестового похода – тетка Евфимия, ее так мучила жажда, что она не дождалась, пока закипит вода, выпила зараженную, три дня ее несло, а на четвертый ее нашли мертвой на ложе – подол юбки задран выше пояса, по глазу ползет муха. Вскоре женщины повернули назад, не бывать им в Иерусалиме, они дожидались корабль, который отвезет их обратно во Францию, и тетка Онорина – та, что с кречетами – рассеянно почесала ногу; никто и подумать не мог, к чему это приведет, пока женщины не пошли в мыльню и тамошняя служанка не выпроводила их оттуда, крича на своем языке. Нога у тетки пожелтела, потом почернела, покраснела от гноя и гнили; три дня на том душном и гнусном постоялом дворе Онорина, всю жизнь молчаливая, бесновалась и богохульствовала, так что пришлось засунуть ей в рот удила, чтобы ее утихомирить. Когда Онорина испустила последний вздох, птицы захлопали широкими крыльями и издали вопль, похожий на бабий плач. Онорины не стало.

И все же смерть монахини потрясла Мари: у Эльфхильды на шее вскочили крупные черные желваки, Мари омывала несчастную, задерживая дыхание, чтобы не стошнило.

В тот же день – словно Эльфхильда была горевестником – Мари прислали короткую анонимную записку из дворца с известием о тяжелой болезни императрицы Матильды.

“Ты знакома с Матильдой? – недоверчиво спросила Эмма. – Мне всегда нравилась эта королева. Воительница. А какие истории о ней рассказывают! Как она всю ночь шла по льду реки, чтобы ее не поймали. Я обожала их, обожала непокорную королеву”. Эмма весело напевает.

Не то чтобы знала, отвечает Мари. Нет, я с ней незнакома. Она жена моего… Того, кто… В некотором смысле она моя мачеха, но… А впрочем, пустое. После того как меня вышвырнули из материнских владений, я ездила к ней однажды.

И она рассказывает аббатисе, что, когда родственники матери явились выкурить ее из материного замка – Мари как бастардка не имела права его наследовать, – она бежала со всеми фамильными деньгами и драгоценностями, какие удалось унести в сундуке, с кречетом, лошадью и Цецилией, с болью в сиротском сердце. Победительницами ехали они ночью по сельской местности.

Очень скоро они прибыли в Руан. Сгорбленный, подозрительный город провожал их злобной ухмылкой. На дороге блестели лиловые кишки какого-то крупного зверя, стороживший их огромный пес скалил зубы. Дворец императрицы Матильды в королевском парке Кевийи. Пугающе маленький, чересчур аккуратный.

Гобелены трачены молью, мебель плотная, темная.

После длительного ожидания в залу, шелестя юбками, явилась императрица: иссохшая оболочка женщины с мелкими чертами, сдавленными в середину лица. В ту пору, когда Алиенора из постели Франции перепрыгнула в постель Англии, именно эта императрица – новая свекровь Алиеноры и почти не мачеха Мари – наставляла королеву в искусстве управления государством. Мари изумилась, что эта крохотная трясущаяся женщина некогда командовала армиями, добивалась расположения союзников, была коронована и в Риме, и в Лондоне, пережила не одну осаду и пешком переходила по льду реки, лишь бы не признать свое поражение. Теперь, казалось, стоит ветру подуть, и она улетит, как листок. Впрочем, хватит и чиха.

Будешь звать меня императрицей, сказала старуха, не предложив Мари сесть. Не мачехой, никаких мачех. Они с Мари не родственницы, однако же эта бастардка, плод насилия, явилась сюда. Впрочем, императрица никому не ставит в укор незаконнорожденность: лучшие люди были бастардами, даже многие из ее братьев и сестер. Даже лучшие из них. Однако она никогда не любила зря тратить деньги, не хотела их тратить, не просила их тратить, да пришлось, потому что у нее одной были деньги, когда случилось это. Изнасилование. Поначалу, когда мать Мари написала Матильде с просьбой о помощи, предчувствуя скорую гибель, императрица решила, что заберет Мари к себе, но вот Мари здесь, и Матильда рада, что тогда передумала. Высоченная деревенщина с листьями в волосах, и воняет от нее, если честно, нестерпимо. Подойди ближе, велела императрица, хочу тебя рассмотреть. Нет, стой на свету, только повернись ко мне. Нет, Мари никуда не годится, благослови ее Матерь Божия, никуда, такая высокая, если честно, это попросту неприлично. Выше на три головы нормального женского роста, упирается маковкой в потолочную балку, тощая, словно цапля. Захлопает крыльями и улетит в небо. Все-таки правильно, что Мари собирается в Англетерру, если б не императрица, в тамошних краях, сказать по правде, обитали бы лишь кабаны, кельты и сам дьявол, императрица лично спасла эту дикую глушь. Нет-нет, Матильда уже слишком стара и не оставит Мари у себя, не сумеет привить ей женственные манеры, после того как Мари всю жизнь провела в обществе своих знаменитых теток-мужичек. Этих страшилищ. Как удачно, что невестка императрицы, Алиенора, окультурит Мари быстро-быстро, о, уж она-то не потерпит рядом с собой деревенщину, Алиенора набелит это лицо пудрой из корня лилии, подведет эти глаза, обрядит это гадкое тело в достойное платье, в этих ужасных старых платьях Мари буквально тонет, просто посмешище. Жаль благородной крови, жаль крови, что течет в детях императрицы. Мари ничуть не похожа на своих братьев и сестер, разве что подбородок, рост, нос, лоб, волосы и немного глаза. Никогда, никогда Мари не составит удачную партию: нечего и мечтать. Только представьте Мари в драгоценностях, это же просто смешно! Ряженое пугало, невозможно, ха-ха-ха-ха-ха. Ох, добавила императрица, надо приказать подать вина, да побольше, судя по этой девчонке, она способна сожрать трех коров от морды до хвоста, и в ее животе еще останется место для гуся. Принесите еды, крикнула императрица в двери, да побольше, чтобы хватило на четверых здоровяков. Почему ты стоишь, раздраженно спросила императрица. Мари села. Долгая тишина, ожидание, в камине трещат поленья.

А может, я поспешила, наконец прервала молчание старая императрица, если вдуматься, кто знает, как все сложится, может, Мари окрутит какого-нибудь дурака, чего только не бывает, у людей подчас очень странные вкусы. Каких только союзов не повидала императрица, даже эта горбунья Клотильда с ее свиным рылом стала герцогиней! Свинорылая горбунья – и герцогиня, вы только подумайте! И так далее, и тому подобное. Быть может, Мари выйдет замуж и наплодит благородных детишек. Все-таки в ее жилах течет кровь феи Мелюзины, как и в ее сестрах, а они сущие чаровницы, так и светятся. Словно лунный камень. Мари тоже сияет, теперь императрица видит это зловещее мерцание. И чем больше старуха привыкает к лицу Мари – хотя в нем, разумеется, нет ни капли красоты, Мари, по правде говоря, очень-очень безобразна, просто на удивление безобразна, – тем больше она замечает, что глаза Мари вовсе не безобразны. Они полны огня. А это уже что-то – внутренний огонь. Жаль, что Мари родилась девочкой, хотя детям императрицы от этого, разумеется, только лучше. Нет-нет. Старуха рада за своих детей.

Накрыли на стол, слуги удалились, Мари и императрица поели. А я и забыла, что ты недавно осиротела, проговорила императрица с набитым ртом. Что ж, я сама сирота. Так одиноко быть сиротой. Матерью Мари восхищаться особо не за что, однако она отличалась упорством, она в конце концов заставила свою семью принять Мари.

Моя мать была лучшей из женщин, тихо отвечает Мари.

Императрица сердито шипит, изо рта у нее летят крошки разжеванного хлеба. И вовсе она не была лучшей из женщин, отрезает Матильда, еще чего, есть женщины и получше. Но она была, в общем, неплохая, неплохая для женщины, лишившейся чести. А в девичестве даже очаровательная. Настолько очаровательная, что соблазнила того, кто не мог стать ей мужем. Ну, может, не соблазнила, хотя правду говорят, у женщин кровь горячей, все это знают. Грех Евы – в страсти. А вина твоей матери в том, что была очаровательна и глупа, не сумела убежать. Императрица и сама когда-то была очаровательна, о ее красоте слагали песни, но она хотя бы не была глупа, она бегала быстро. Она бегала очень быстро, и никто ее не поймал, и поэтому ее не изнасиловали, ни разу. Как бы ты ни была безобразна, надеюсь, ты понимаешь, что это может случиться с тобой, сказала императрица, порой кровь будоражит не красота, а власть. Надеюсь, в этом ты больше похожа на меня, чем на мать, добавила она. Надеюсь, ты умеешь быстро-быстро бегать.

Императрица ждала. Вообще-то мама бежала довольно быстро, медленно проговорила Мари.

А вот ты вряд ли меня обгонишь, сказала Матильда, сверкая глазами, и Мари охватила дурнота: уж не хочет ли эта древняя старица побегать с ней взапуски? Они вышли из дворца на освещенную факелами улицу, подобрали юбки, темная грунтовая дорога мелькала под ногами. Если бы Мари победила, ей отрубили бы голову.

Ваша правда, сказала Мари, мне действительно не обогнать вас.

Императрица улыбнулась. Отрадно, что Мари не чужда дипломатии, приятно это сознавать. Ладно, хорошо, она поможет Мари, как ни странно, она не питает к ней неприязни, хотя была совершенно уверена, что возненавидит ее с первого взгляда. И все равно императрица отдаст слугам приказ охранять Мари с оружием в руках по пути ко двору в Англетерре. Это все, что Матильда может для нее сделать. Хотя она и без того уже сделала достаточно.

Благодарю вас, сказала Мари, но мы со служанкой можем и сами переправиться через Ла-Манш, добрались же мы до Руана.

Императрица залилась девичьим смехом, и Мари заметила, что у нее недостает верхних и нижних резцов, а коренные зубы почернели от гнили. Глупая девчонка, говорит императрица, теперь уже всем известно, что ты гостила у меня, что ты кровная родственница правителей Англетерры. С виду ты неказистая, однако же за тебя дадут какой-никакой выкуп – а может, тебя принудят пойти под венец, чтобы семейство мужа стало ближе к трону. Ты сущий ребенок, если этого не понимаешь.

Мари делает вдох, выдох, смиренно благодарит императрицу за покровительство.

Что ж, говорит императрица, поднявшись из-за стола, к родне родни следует отнестись по-доброму. Матильда смеется своей остроте и вдруг заявляет, что ей пора идти спать. Сухой ручкой любовно треплет Мари по щеке.

Императрица уходит в шуршании шелка и запахе трав от моли. Больше Мари никогда не видела эту женщину, обретшую величие по праву рождения, еще большее – в браке и наибольшее – в своих потомках: так напишут на ее надгробии в кафедральном соборе Руана, когда Матильда получит загробное воздаяние.

Мари убирает письмо.

Нет, говорит она аббатисе, не может быть, чтобы императрица Матильда тяжело заболела, она не может умереть. Она будет жить вечно в сознании Мари, и образ ее год от года будет высыхать от горечи и суеты и в конце концов исчезнет, умалится до кусачей блохи, что скачет по складкам ее обширных юбок.

Но аббатиса уже не слушает Мари. Я бы все отдала за пирог с крыжовником, говорит Эмма с детской улыбкой, Мари вздыхает и звонит в колокольчик, и кухарка аббатисы, ворча, поспешает наверх.

Епархиальные власти не оставляют Мари в покое. Они требуют встречи, Мари отправляет к ним аббатису Эмму, та поет, и озадаченные набольшие выпроваживают ее вон.

Служанка украла тележку и была схвачена в трех лигах от обители. Мари не дает ее повесить: сговорились на том, что воровке вырвут глаз, пусть носит повязку, а ведь Мари всегда нравилось ее кроткое лицо, хотелось его погладить.

Иногда просачиваются известия об Алиеноре, слухи приносят явившиеся за подаянием, о королеве пишут Мари подруги и шпионки: Алиенора в Аквитании, Алиенора горячит кровь королю, чтобы отдал приказ об осаде Тулузы – королева считает ее своей, – Алиенора в ярости, осаду прорвали.

Мари знает: такие события, подобно грозовой туче, однажды настигнут их, дождь с громом прольется даже на ее монахинь, удалившихся от мира.

Потом сухая весна, репа и пастернак всходят слабыми, жухлыми. Зима будет голодной, думает Мари, пинает сморщенный росток и едва не плачет: теперь Алиенора ни за что не отметит ее способности, не попросит ее совета, ведь монахини из года в год живут впроголодь и Мари приходится продавать их молитвы, чтобы купить еды. Слух о ней, великой приорессе, не пойдет по всей Европе: ведь она день за днем, год за годом борется за жизнь. Ежедневные заботы убивают ее величие.

Кажется, Бог слышит ее: в тот день за трапезой ей выпадает читать из Книги Притчей о том, что гордыня унижает, а смиренный мудр[14].

Мари смеется про себя, потрясенная до глубины души.

Третьей весной ее приората сестра Помм, садовница, обустраивает саженцам абрикосов клетки из ивовых прутьев, удобряет их навозом, и вскоре они становятся ростом с Мари.

Пятый год ее жизни в аббатстве, всего двадцать шесть монахинь и будут еще, на приданое теперь не скупятся, Мари медленно, мучительно добивается признания своих заслуг, ее странное вытянутое лицо и мужеподобная осанка убеждает дворян, что с нею их дочери не пропадут. Узнай они, что Мари всего двадцать один год, пожалуй, усомнились бы, но рост, аскеза и годы забот состарили ее. Порой, слишком быстро поднявшись из-за стола или с постели, Мари чувствует головокружение из-за бессонницы. А если удается уснуть, ей снятся деньги, потому что их всегда не хватает, они утекают сквозь пальцы.

В тот год Мари запретила прясть и ткать шелк. И вместо этого открыла скрипторий. Четверо новициаток умеют читать и писать. Сестра Гита – ей чудятся феи с птичьими крылышками, порхающие повсюду, а в лике луны она видит лицо своей матери – не умеет ни читать, ни писать, но рисует изумительные иллюстрации и раскрашивает яркими красками. Мари освобождает келью с окнами, велит изготовить столики, за которыми можно работать стоя, и тайком распускает слух, что монахини за переписывание берут вчетверо меньше монахов, поскольку это не женское дело, считается, будто у женщин для этого ни способностей, ни ума. За один-единственный год переписывание приносит больше денег, чем десять лет прядения и ткачества шелка; на Рождество с милостыней раздают двенадцать хороших шерстяных рубах для замерзающих бедняков.

На седьмой год жизни Мари в обители, словно чтобы изничтожить ее маленькие достижения, лето приносит ядовитые миазмы[15], облатки мрут одна за другой, эти последние, меньшие дворянские дочки, с жалким приданым, неряшливые, постылые, они болезненно хнычут и отправляются на тот свет из-за косого взгляда и холодного сквозняка из окна.

Однажды в пропахшей торфом лачуге, куда Мари пригласили поесть, она замечает веснушчатую девочку лет шести, с длинными ресницами, девочка присматривает за шестерыми младшими братьями и сестрами. Вульфхильда, дочь Вульфхильды, длинная вереница Вульфхильд, насколько хватает памяти, до самых саксонских теней, отец неизвестен – мать пожимает плечами, – дети носят ее фамилию, Трешеры. Но как так вышло, что их семеро, если Вульфхильде не более шести лет? Мари спрашивает у девочки, пока ее мать – рыжая, буйнокурчавая – наливает приорессе в нечистую плошку гороховой похлебки. Вульфхильда отвечает спокойно: мать родила, как ощенилась, два помета по три ребенка, только у старшей, Вульфхильды, нет близнецов. Девочка объясняет это на смеси английского и латыни, потому что по-английски Мари говорит по-прежнему скверно; латыни эта пигалица нахваталась в церкви, да так, что может поддержать разговор.

Мари всматривается в это дитя с длинными густыми ресницами, в мыслях ей представляются отряды облаток, и каждая наделена умом, или огромной силой, или семейными знаниями; эти девочки переняли от родителей умение выдувать стекло, чинить обувь, мастерить бочки, плотничать, они считают без восковых табличек, они способны к языкам, они вырастут влиятельными монахинями или купчихами, обеспечивающими нужды аббатства, или выйдут за мужчину выше их по положению и пополнят армию шпионок Мари: она мечтает внедрить их в покои тихой власти по всей Европе.

Не хочешь ли переехать в аббатство, по-латыни спрашивает Мари, Вульфхильда мрачнеет и говорит: совсем не хочу. Тебе больше не придется голодать, добавляет Мари, ты будешь спать на своей кровати, а не бок о бок с братьями и сестрами, но девочка решительно повторяет: нет, и Мари улыбается крепости ее воли.

Мари готовится, находит еще трех девочек, тринадцатилетнюю дочь кузнеца, двенадцатилетнюю дочь сапожника и девятилетнюю, на удивление высокую и крепкую: она в одиночку может поднять бочонок пива. Мари едет забрать Вульфхильду, мать ее плачет при мысли о разлуке, но соглашается: жизнь в аббатстве действительно лучше, чем то, что она может дать дочери. Девочка дрожит на луке седла Мари – всю ночь, пока едут в аббатство, – но полна решимости и не плачет. Из кухни начинают пропадать яблочные пироги, собаке привязывают заднюю лапу к животу, она скулит, ковыляет на трех ногах, творятся прочие мелкие каверзы, наконец Мари сажает Вульфхильду к себе на колени и говорит: я знаю, это твои проделки, бес в тебя вселился, что ли, ты хочешь нам насолить?

Грустно, отвечает Вульфхильда, мне-то еды хватает, а моей семье нет. Девочка глядит на Мари не с раскаянием, но со злостью.

Мари обещает каждое Рождество отправлять семейству Вульфхильды окорок и большую бочку муки, а осенью – большую бочку яблок, годится?

Плечи девочки обмякают, она молча прижимается к груди Мари и наконец отвечает серьезно: годится. Покамест.

Мари строго говорит себе, что не должна любить Вульфхильду больше прочих, но всегда улыбается, когда видит девочку, ничего не может с собой поделать.

Время сжимается, потом бросается вперед. В обители тридцать три монахини и четыре облатки, по пятницам Мари велит подавать сардин и лосося, теперь они могут себе это позволить. Она улестила знать пожаловать монастырю прилегающие земли, Мари не отступала и даже туманно грозила, пока они не сдались и, подняв руки, не объявили себя поверженными.

Мари пишут, что Алиенора оставила мужа и живет на своей земле в Аквитании. По донесениям шпионов аббатисы, королева разжигает в сердцах своих детей недовольство английской короной. Дети ее своенравны, разъезжают по свету, заключают союзы, раздают обещания. Мари присылают песню – ее поют на улицах Лондона и Парижа: королеву уподобляют великой орлице, которая слишком рано выталкивает орлят из гнезда, они еще не умеют летать.

Абрикосовое дерево наконец приносит плоды, кухарка с ужасом наблюдает, как Мари срывает плод и поедает его сырым, а не запеченным в пирог. Нет-нет, приоресса, говорит она, мы не животные, и Мари вспоминает свою добрую храбрую лошадь, уже постаревшую: что за верное, терпеливое, кроткое, любящее создание; Мари наблюдает, как идиотка-кухарка лезет голой рукой в кастрюлю с кипящим пастернаком, отдергивает руку, недоуменно таращится на розовеющий ожог.

Не успевает девка завыть, как Мари подбегает к ней и сует ее руку в холодную воду; мы действительно не животные, думает Мари, но глупо было бы полагать, что мы лучше животных. Разумеется, животные ближе к Богу: потому-то животные и не испытывают потребность в Боге.

Просачиваются известия, что беглянку Алиенору похитили за бунт против Англии, сперва держали в шато Шинон, теперь переправили через Ла-Манш и перевозят из замка в замок, из дома в дом в этой волглой дождливой стране, которую королева всей душой ненавидит.

Поначалу в сердце Мари вспыхивает радость: из них двоих теперь свободна она, хозяйка земель, управляет имениями и служанками. В клетке теперь Алиенора.

Но мгновение улетучивается, и Мари понимает: удержать Алиенору невозможно, наверняка они поймали только призрак Алиеноры, а не ее саму. Мари вспоминает трагедию Еврипида[16]: якобы настоящей Елены Троянской не было в осажденном городе, ее заменил эфирный двойник, сотворенный богиней, а настоящая Елена жила в Египте, средь солнца и цветов, вдали от кровопролития и зловония смерти.

Мари пишет королеве, но ответа не получает: письма ее не поспевают за Алиенорой, по прихоти похитителей ее перевозят с места на место. Наконец приходит известие: королева в шато в тридцати лье к северу от аббатства, и Мари находит себе неотложное дело в тамошних землях обители. Она везет дары, чтобы утешить Алиенору: благоуханные травы, последний отрез монастырского шелка, мыло, вино, изящный молитвенник, умещающийся в ладони, его не испортило даже то, что прародителей Гита нарисовала синими, а змия красным. Мари представляет, как будет обращаться с королевой – исключительно ласково, дабы показать, что сама-то свободна. Мари пустит в ход лучшие манеры, чтобы продемонстрировать, что она так и не простила королеву, отвергшую ее лэ – то есть, конечно, самую ее душу.

Мари приникает к рожку на передней луке седла – она делает так порой, когда ездит по имениям обители, – отдается аллюру, и чуть погодя в ней что-то взрывается, она судорожно вздыхает.

Это всегда ее успокаивает.

В замок Мари прибывает с колотящимся сердцем, точно она пятнадцатилетняя девчонка, а не женщина тридцати двух лет, что едет вперед с видом уверенным и надменным, и встречают ее в замешательстве: видите ли, уважаемая приоресса, незадолго до вашего приезда королеву спешно увезли из замка и не сказали куда.

В обитель Мари возвращается опечаленная, сокрушенная.

Во дворе сестра Руфь – она обладает пугающим даром понимать все без слов и кое-что знает о мучительной любви Мари – берет лошадь под уздцы, замечает уныние приорессы. И когда та спешивается, Руфь говорит сердито: даже если бы ты с ней встретилась, она не забрала бы тебя отсюда. Ты обречена оставаться здесь, с нами.

Мари открывает рот, чтобы возразить, но чувствует, что правдивые слова Руфи будто ударили ее под ложечку.

Мудрые наследуют славу, а глупые – бесславие[17], наконец отвечает Мари, лицо ее пылает.

Из Уэльса поступает сестра Нест, молодая вдова, горе ее так велико, что укрыться от него впору только в монастыре. У нее миловидное лицо, большой пухлый рот, у левой ноздри родинка, словно бы заключившая в себе всю ее красоту, хотя от волнения сестра так вздымает костлявые плечи, что они едва не касаются ее ушей. Ее валлийский никто не понимает, и поначалу Нест день-деньской одна, но когда у ризничей вырастает зоб, похожий на толстую бабочку, Нест уходит в поля, возвращается с сине-зеленой травой и варит ее на кухне до густоты. Месяц спустя зоб исчезает, длинная шея ризничей снова становится гладкой, и глаза уже не вылезают из орбит.

Мари вызывает новициатку к себе. Поначалу испуганная женщина молчит: Мари заговаривает с ней по-французски, потом на скверном английском, произносит с ошибками несколько слов по-валлийски, но, когда переходит на латынь – Мари помнит, что Нест подпевает во время службы, – взгляд новициатки проясняется, она подается к Мари и принимается тараторить, да так быстро, что трясутся ее высокие худые плечи. До службы третьего часа женщины говорят о травах, припарках, равновесии гуморов, наконец Мари убеждается, что Нест куда больше нее сведуща в медицине. По пути в часовню Мари сообщает Нест, что та займет созданную специально для нее должность лекарки, Мари передает ей обязанность врачевать телесные недуги всех насельниц обители. Приорессе не под силу заниматься еще и гноем, сломанными костями, гнилыми зубами и предсмертными хрипами, умопомешательством, рвотой, поносом, вдобавок к потоку забот с наделами и склоками между сестрами. Тем более что Года, когда ей поручили лечить монахинь, лишь изгоняла у них глистов.

Нест соглашается. Вскоре она разбивает близ лазарета обширный сад лекарственных трав.

Порой Мари замечает, что Нест лукаво косится на нее, но почему, выяснять приорессе некогда, она по-прежнему пылко сражается с землей, в засуху и болезни дающей слишком мало, а если зима или дожди затянулись – слишком много, она сражается с новым епархиальным начальством, которое считает их обитель дев источником личного обогащения. Мари приходится завести подложную счетную книгу, дабы доказать, что аббатство в долгах, хотя это не так, но Мари полагает логичным и правильным противопоставить мздоимству мздоимство.

Чтобы потушить лесной пожар, зажигают костры, произносит она вслух, и Года отрывисто отвечает: уж не знаю, приоресса, что у вас в голове, но вы и правда чудачка.

Стоит одолеть жадность вышестоящих, как является новая напасть: саранча сожрала пшеницу, Мари оплакивает утраченный хлеб, но при сестрах держится невозмутимо, ради их спокойствия она учится сдерживать чувства.

Сестра Вевуа теряет счет времени, приходится переселить ее в лазарет.

Облатка Вульфхильда вымахала Мари по плечо, высокая для девицы, считает в уме так же быстро, как Мари, и свободно пишет на трех языках.

Сестра Агата скончалась: споткнулась в поле во время сбора урожая и упала виском на камень.

Эльфгифу минует клуатр, размышляя о том, как новициатка Торквери в сыроварне любовалась котенком, лакающим молоко, потом опустила свое кошачье личико к блюдцу с парным молоком и окунула в него кончик розового языка, Эльфгифу как раз процеживала молоко и даже зажмурилась, ей показалось, будто язычок Торквери легонько движется вверх-вниз по ее коже с исподу. А открыв глаза, увидела, что новициатка по-прежнему стоит на коленях у блюдца и смеется; Лила тоже замерла над маслом, раскраснелась и, открыв рот, наблюдала за Торквери.

Монахинь уже сорок. Мари тридцать пять лет. Восемнадцать из них она приоресса.

Невозможно, дивится Мари, в этом вонючем, сыром, перепачканном грязью краю Англетерры она дольше, чем живет на свете. И как ясно до сих пор представляется ей мэнский замок, ее воинственные сумасбродные тетки, вечная музыка, рассказы; псы, с трудом переводя дух после долгой охоты, плетутся к очагу, клещи осыпаются с их шкур; Мари представляется двор с влюбленными, прячущимися в объятиях деревьев на аллее, гроты, стол с обильными угощениями, прекрасные дамы в шелковых платьях, сверкающие, как драгоценности в солоноватом тумане, поднимающемся от реки.

Она видит обитель словно чужими глазами: камни отчищены, они теперь белые, не серые, изгородь аккуратна, поля щедры. Она-то приехала совсем в другое место – убогое, мрачное.

На ярмарке она слышит, как крестьянки обсуждают скотину и говорят на своем чуждом английском: этой весной ягнята упитанные и веселые, как наши монашки.

Мари изумленно смеется: и правда, за восемнадцать лет монахини из жалких скелетов превратились в упитанных резвых овечек.

Ее охватывает желание пасть на колени и возблагодарить Пресвятую Деву не только словами уст, но и словами сердца, и слова эти искренни, с удивлением понимает Мари.

Как странно, думает она. Я облеклась верой. Наверное, рассуждает Мари, та нарастает, как плесень.

Вульфхильде восемнадцать. Она приходит к Мари и говорит, что не примет постриг, она хочет выйти замуж.

Это любовь, уточняет Мари, сдерживая гнев.

Да, отвечает Вульфхильда, щеки и шею ее заливает румянец.

Есть ли у вас деньги, спрашивает Мари.

Ни гроша, отвечает Вульфхильда, мы совсем бедные. И смеется.

Столько языков в совершенстве, столько прочитанных книг, такое владение арифметикой – и все это пропадет втуне. У Мари разрывается сердце, но она умеет владеть собой.

Тогда Вульфхильда будет управляющей, говорит Мари. Это даст приорессе возможность избавиться от змей, которые ее окружают и, пользуясь своей властью, обкрадывают аббатство. Вульфхильде положат приличное жалованье, хватит и на хороший дом в городе, и на прислугу.

Не бывало такого, чтобы женщина управляла имением, испуганно говорит Вульфхильда. Кто ее будет слушать?

Первый месяц я сама буду ездить с тобой повсюду, отвечает Мари, после такого тебя точно послушают.

Этот месяц выдался самым спокойным из всех, что Мари провела в аббатстве, жаркий безветренный август, мерное гудение насекомых – точно стук по железу, Вульфхильда привыкает к новым обязанностям. Мари чувствует материнскую гордость, когда Вульфхильда среди дворян держит себя как леди, и гордость эта удваивается, когда в полях Вульфхильда в мгновение ока переходит на грубейшую, отборнейшую брань, чтобы поднять лентяев, дремлющих в теньке. Честная Вульфхильда. Из ее скрупулезных счетов явствует, как бессовестно, не страшась угроз Мари, обворовывали аббатство те, кому прежде было поручено управлять его землями.

Однажды вечером Мари украдкой выходит в сад понюхать спеющие абрикосы. Она срывает плод, чтобы почувствовать его вес, полюбоваться высоким здоровым деревом, которое Господь спрятал в маленькой косточке. Но плод легко отрывается от ветки, он упругий, как ляжка крепко сбитой девицы, Мари в темноте проводит по щеке бархатистой кожицей абрикоса, и по телу ее пробегает приятная дрожь. Она вспоминает свою давнишнюю утрату – служанку Цецилию, ее утешение, ее рот, ее руки. Почти двадцать лет тела Мари не касались с любовью, и белые волны не поднимались из средоточия ее существа, не восхищали на краткий миг ее душу из тела. Аромат упругой абрикосовой мякоти. Но об косточку Мари ломает верхний правый передний моляр до дергающего нерва.

Остаток ночи она лежит на полу часовни, покаянно прижавшись щекой к холодному камню, пока не звонят к лаудам и на темной лестнице не слышится шорох спускающихся монахинь. Мари едва может петь. Даже аббатиса, чьи мысли блуждают средь невм[18], затуманенным оком видит распухшую щеку Мари и спрашивает, не укусил ли ее паук. Мари в тот день собиралась навестить три знатных семьи, но с таким лицом ехать негоже. Ее отпускают со службы первого часа, Мари отправляется на поиски лекарки и находит ее в саду, та пропалывает целебные травы и что-то ласково шепчет каждой на своем родном валлийском.

Миловидная Нест оглядывается, и робкая радость озаряет ее лицо. Мари чувствует трепет под ребрами, в самом своем существе, которым она так долго небрегла.

Опять эти дни, спрашивает Нест, ей уже случалось облегчать корчи ее утробы с помощью белладонны, по материному рецепту: смешать в растворе уксуса желчь течной свиньи, латук, белену, болиголов, переступень и белладонну.

Нет, зуб, отвечает Мари, хотя белладонна сумела бы унять боль.

Идемте внутрь, говорит Нест, встает, отряхивает землю с рук и ведет Мари в лазарет, мимо сидящих на стульях трех монахинь, что греют кости на солнце.

Сестра Эстрид глядит на Мари с безумной надеждой и произносит: “Maman?” Полоумная Дувелина очаровательно улыбается пляшущей на солнце соринке. Вевуа – она по-прежнему видит в Мари новициатку – бормочет: тоже мне приоресса, безбожница, плакса, негодница.

На кроватях в лазарете никого, все старушки-монахини во дворе. В задней комнате, увешанной прошлогодними травами, резко пахнет белокудренником, монардой, пчелиными сотами, розмарином, запахи этих трав пропитали хабит лекарки. Свет в комнатенку без окон проникает лишь из двери, да мерцают угли, на которых Нест кипятит котелок с травяным отваром. Лекарка затепливает глиняный светильник, Мари чувствует жар огня на зубах и языке: Нест подносит светильник к губам приорессы, заглядывает ей в рот. Вам, должно быть, больно, говорит лекарка, зуб придется выдергивать. Он сгнил. Жаль, ведь остальные еще хоть куда. Здоровье у Мари на удивление крепкое для ее возраста.

Мари краснеет, чувствует привкус земли, когда Нест обвязывает гнилой зуб тонкой, но прочной нитью.

Тяну на счет три, предупреждает лекарка, Мари собирается с духом, зажмуривается, раз, говорит Нест, на счет два Мари чувствует острую боль, приоткрывает глаз и видит в руках у Нест нитку с окровавленным черно-белым зубом.

Я полагала, ложь – грех, а не добродетель, говорит Мари.

Я искренне верю, отвечает лекарка, что не причинять лишнюю боль ближнему – добродетель куда большая. Она бережно заключает лицо Мари в свои ладони и снова заглядывает ей в рот. Нест указывает на кувшин: Мари следует трижды ополоснуть рот спиртовым раствором буквицы, чтобы вымыть всю кровь, и сплюнуть в таз. Потом Нест берет кисть, намазывает больную десну медом и оставляет Мари сидеть с раскрытым ртом, пока мед не подсохнет.

Нест в третий раз заглядывает в рот Мари, и та обхватывает губами ее пальцы. Мед, земля, лекарственные травы. Мари целует Нест в нежную кожу между бровей. Нест не отстраняется от нее. Мари берет голову лекарки в свои руки. Нест, зардевшись, целует Мари в губы. Встает, закрывает дверь, возвращается к Мари в полумраке – уже простоволосая, без чепца и покрова. Нест берет руку Мари, прижимает к своей остриженной голове, проворными пальцами снимает головной убор с приорессы. Нест поднимает Мари со стула, развязывает ее пояс, снимает с нее скапулярий, укладывает ее на кровать. Руки лекарки поднимают подол ее сорочки, Мари вздрагивает, когда к исподу ее бедра прикасается нежная кожа, и, почувствовав дыхание Нест, понимает, что это не рука, а куда более мягкая щека. Ресницы лекарки щекочут кожу. По телу Мари пробегает дрожь. И вот уже там и губы, и пальцы Нест, Мари повергает в речную стремнину, ее охватывает облегчение, ее крутит водоворот, увлекает под воду. А вынырнув на поверхность, она содрогается всем телом, прижимает ладони к глазам. В темноте летят искры.

Мари позволяет лекарке одеть ее. Нест отводит руки Мари от лица и произносит строго: нет-нет, приоресса, в телесном облегчении нет стыда, это высвобождение гуморов, сродни кровопусканию, это совершенно естественно и не имеет отношения к соитию. Мари встретится с Богом девственницей. Просто некоторым монахиням подобное высвобождение гуморов требуется чаще прочих. Одним раз в два дня, другим раз в год. Нест давно заметила, что Мари, вероятно, из тех, кому надо довольно часто. Порой у приорессы такой дикий взгляд. Как только почувствуете потребность, приходите ко мне в лазарет, заключает лекарка.

Мари немеет от благодарности. Если это лечение, значит, и не грешно. Со времен Цецилии Мари чувствовала грязь в душе. Нест сегодня омыла ее от этой грязи.

Потом Мари вспоминает, где находится, и произносит печально: увы, монахиням запрещено заводить особые отношения. Это против Устава.

Нест отвечает, глотая улыбку, что, как она уже говорила, есть и другие, кто приходит к ней за облегчением гуморов. Это лечение не настолько особое, как полагает Мари: по сути, это обычное дело.

Мари смеется, узнав, что она не одна такая. И выходит на дневной свет, щупая языком саднящую свежую дырку во рту.

Она видит то, чего не заметила, направляясь к лекарке: как солнце бурлит в мельтешащих от ветра ветках, как меж цветов порхает на невидимых крыльях пичужка, видит загрубевшую, как ореховая скорлупа, кожу на лицах старух, глаза их закрыты, подбородки вздернуты к небу. Доброта Нест к бренной плоти произвела перемену в душе Мари. Ничто теперь не представляется ей бесспорным и ясным, не делится на противоположности. Добро и зло существуют бок о бок, как тьма и свет. И противоречия могут однажды оказаться истиной. В основе жизни – огромный трепещущий ужас. В ее глубине – сокровенный восторг.

Мари тридцать восемь.

Вилланки чинят беспокойства, с пришествием лета у трех незамужних женщин круглится живот, точно плод шиповника. Правда, они не монахини, не давали обет целомудрия, но Мари стыдится, что не уследила за телами, вверенными ее попечению, что подумают люди о монастыре, если узнают о произошедшем. Громкий скандал. Мари лишат должности приорессы. Слава богу, она лестью выдрессировала вышестоящих, они привыкли полагаться на ее опыт и больше не наезжают в обитель с проверками. Мари говорит с Годой, та на примере животных объясняет приорессе тонкости размножения: в какой именно момент дети становятся взрослыми. Наконец Мари велит всей общине – пятьдесят с лишним монахинь, больше восьмидесяти прочих насельниц – собраться в саду.

Настал час испытаний, произносит Мари самым громким, самым грудным голосом. Отныне на земли аббатства, окруженные близлежащим лесом, допускаются только женщины. Все остальные должны уйти.

Слуги мужского пола уйдут, в обители останутся только служанки, поясняет Мари.

Нищим обоих полов будут подавать милостыню не здесь, а в специальном помещении, которое Мари устроит в городе.

Все посетители будут останавливаться на постоялом дворе рядом с этим помещением.

С глубоким вздохом Мари наносит последний удар: после двенадцати лет из детей в монастыре имеют право оставаться только девочки, а буде служанки не пожелают разлучаться с родными, Мари найдет им работу на землях обители за пределами главного поместья.

Родиться не женщиной не грех, сообщает Мари склоненным перед ней головам. Младенец не виноват, что родился не того пола. Грех входит в жизнь на одиннадцатом-двенадцатом году, когда в теле пробуждается змий-искуситель и распространяет свой яд. Такова подлинная история наших прародителей, такова суть Евы.

Поднимается великий плач, кое-кто из монахинь втайне ликует. Лишь четверо служанок уходят со своими детьми на дальние земли. Детям тех, кто решил остаться, Мари находит четыре места в семьях хороших благочестивых горожан.

Королева Алиенора присылает в аббатство кузину, девицу двадцати лет по имени Тильда, с лицом худым и бледным; в ней угадываются острый ум и смиренная преданная душа. Мари читает на лице Тильды ее истинное призвание, и ее охватывает ревность. Тильда с радостью проводит дни в скриптории, часто ее подбородок перемазан чернилами. Мари наблюдает за нею. Когда-нибудь из девицы выйдет отличная приоресса, думает Мари. Всё в ней – и кротость, и пыл, и разум.

Однажды Вульфхильда, отдав Мари деньги, собранные с арендаторов, заглядывает в скрипторий поцеловать в щеку Гиту и сунуть в карман безумицы сверточек с семенами фенхеля в меду. Гита грустно улыбается. Вечером Вульфхильда раздевается дома, и из кармана ее кожаной рубахи выпадает крошечный рисунок сказочного зверя на вырезанной старинной букве: не то зеленый тигр с человечьей улыбкой, не то дикобраз, играющий на лютне, впоследствии ее дочери прикрепят эту картинку к остальным на стене. И порой ночью, зайдя поцеловать спящих девочек, Вульфхильда будет останавливаться перед многочисленными зверями Гиты и рассматривать их с тем же чувством, какое бывало у нее, когда ребенком она слушала, как монахини поют самые прекрасные, самые величественные псалмы, и кажется, будто из них изливается благодать. Благоговение. Будь у меня время задуматься над этим чувством, сокрушенно думает Вульфхильда, но времени у нее нет, у нее никогда нет времени, она занимается детьми, занимается делами аббатства, голод и усталость тоже берут свое. В старости она станет ближе к Богу, в саду среди птиц и цветов, говорит себе Вульфхильда; да, однажды она будет сидеть в молчании, пока не познает Бога, размышляет она, ложась спать. Но не сейчас.

Работа. Молитвы, такая же неотъемлемая часть аббатства, как сырость и ветер. Поля, свиньи, сад.

И Алиенора, по-прежнему пленница. Загнанная в клетку королева – незаживающая рана Мари. Алиенора по-прежнему не отвечает на ее письма. Это сводит Мари с ума.

Прибывает горластая и надменная новициатка с такими густыми черными бровями, что кажется, будто по ее лицу ползут две гусеницы. Не удосужившись выучить язык жестов, она кричит в трапезной: латука мне! Рыбы! После долгих дождей выдается теплый день, новициатки берут корзины и бегут в лес по грибы. Находят круг небольших грибов – заостренные шляпки, задранные кверху края – и завязывается спор. Другие девицы пытаются убедить новенькую, что грибы ядовиты, но та отвечает: нет, дома я их брала, они очень вкусные, новенькая повышает голос, кричит во все горло, срывает пригоршню грибов и запихивает в рот. Остальные новициатки отворачиваются, молча берут корзины. Наконец звонят к вечерне; новенькой нет. Вскоре ее находят мертвой меж двух мшистых пней, на синем лице застыла злая гримаса, распухший язык торчит изо рта, точно бледный гриб.

Мари сорок пять. В обители девяносто шесть монахинь, двенадцать облаток, все ловкие и умелые. Аббатство богато.

Наконец однажды днем, в грозу, слепая поющая никчемная добрая аббатиса Эмма ложится на смертный одр и уже не встает – больше музыка, чем плоть.

Мари сорок семь. Из Рима, Парижа, Лондона ее шпионки шлют тревожные письма: Иерусалим вновь пал под натиском неверных.

Мари плачет. Досадует, что в детстве, отправившись в крестовый поход, так и не побывала в Иерусалиме. Неувиденный, желанный, грезившийся во снах, он врастал в нее год за годом и в конце концов превратился в идеальный город, совершенное место, с ним не сравнится ни один смертный город. Кедры, смоковницы, лилии, газели. Но теперь Иерусалим пал, и в земном царстве ее Бога образовалась прореха. Сквозь такие прорехи просачивается великий грех. Мари ночами не спит, со страхом чувствуя приближение черной тучи. И ужас ее тем сильнее, что остальное покрыто мраком, глаза ее бессильны прозреть грядущее. Правда и то, что не спит она, потому что проклятие Евы покидает ее тело во всполохах пламени, поджаривающего Мари изнутри.

Внутреннее пламя пробивается наружу, лижет кожу. Отвратительно. Мари беспокойно вскакивает и бежит.

Монастырский пруд темен и матов. Ночь безлунная.

Мари чувствует, как на холме позади нее горбится монастырь, наблюдает за ней в полусне. От земли идет жар, лягушки бьют в барабаны, какие-то насекомые стрекочут во множестве, какая-то одинокая ночная птица издает звуки.

Тело ее одержимо, оно пышет зноем, под кожей ее клокочет пламя, жар его нестерпим, она мчится к мерцающей воде. Ночь с ее глыбами мрака вихрится вокруг Мари. Долой башмаки и чулки, влажные от ночной росы, грязь холодит подошвы, вода доходит до щиколоток, с силой тянет за подол, за колени за срам за живот как прохладно за грудь за руки, мокрая шерсть тащит ее тело вниз. Потревоженные лягушки смолкают. Горит лишь ее голова, вода переливается через ткань у подбородка. Тело как собака в темной воде. Образ из детства: огромный глупый алан августовским днем плавает в реке, виден лишь бурый нос. Мари вспоминает собаку – та давно издохла, – и грудной смех скользит по поверхности пруда, отражается эхом на дальнем его берегу.

Зной уходит из тела Мари, его сменяет прохлада, облегчение. Эти вспышки невыносимы, они сводят с ума.

Мучительное – одежда отяжелела – возвращение на берег.

Там кто-то стоит. Сердце Мари сжимает невидимая рука. Страх: плетями по спине, голодный желудок, унижение достоинства приорессы. Так тому и быть. Она не станет молиться попусту, просить Пресвятую Деву прекратить это. Шаги ее тяжелы, она поднимается к берегу. Вырисовывается бледное лицо в темном хабите: сестра Эльфгифу, весноватые круглые щеки, длинные бледные ресницы, древний саксонский род.

Приорессе приспела охота устроить ночное купание, со смехом в голосе спрашивает Эльфгифу. Как странно французский звучит в устах этих англичанок, тридцать лет в обители, а ухо выросшей на континенте все не привыкнет.

Нет, отвечает Мари, это было смирение плоти. А теперь, когда она знает, что сестра за ней наблюдала, и смирение гордыни.

Сестра Эльфгифу протягивает руку, помогает вытащить тяжелое тело на берег. Какая она невеличка, впрочем, как все они по сравнению с Мари, макушка Эльфгифу ей до ключиц. Сестра помогает Мари снять убор, покров, чепец.

Эльфгифу говорит, что слышала, как приоресса выбежала во двор, и догадалась, куда та идет. Мать Эльфгифу тоже рано утратила проклятие Евы. Однажды они видели, как она в метель совала снег себе за корсаж.

Дыхание ночи так приятно шевелит стриженые волосы Мари, прохладный воздух облекает голову. Эльфгифу наклоняется, берется за подол скапулярия, с усилием поднимает его. Теперь подол хабита. Такая свобода. Оторопь: сестра тянется к подолу льняной сорочки, но в обители не обнажаются, в обители раздеваются догола лишь раз в месяц, чтобы помыться, у ночи есть глаза. Но после пруда Мари охватила истома: всякий раз, как вспышка жара покидает ее тело, кажется, будто из него вынули кости. Что за беда, если Эльфгифу ей поможет. И Мари позволяет обнажить свою кожу, взгляд сестры точно прикосновение пальцев, в руках ее сухое льняное полотнище, оно трется в ночи о ее тело. Эльфгифу укутывает Мари чистым полотнищем, коснувшись чепцом ее обнаженной груди.

Удивительно, хотя в глубине души вовсе не удивительно. Губы Эльфгифу теплые, дыхание свежее, по пути сюда в темноте она пожевала мяту, кожа ее нежна.

Нет, думает Мари, безжалостная к себе, понимая, что ответ “да”. Она слаба.

Эльфгифу уже стоит без покрова и без чепца, без пояса, без скапулярия, без хабита, она смеется и, не удосужившись снять льняное полотнище, берет руку Мари, такую огромную в ее собственных мозолистых ладошках, прижимает к своему средоточию, пальцы Мари ощущают восхитительную влагу, погружаются в нее, точно в лесной мох, податливый и густой, Эльфгифу еле слышно постанывает от прикосновения губ Мари. Они опускаются на колени на сырой и теплой земле. Там у Эльфгифу пахнет ячменем, шнитт-луком, морской солью и речной грязью. Тихая музыка ее дыхания так близко, лягушки, позабыв о том, что воду их потревожили, вновь затягивают песни. Пальцы Мари так ловки. Наверное, Эльфгифу одна из тех, кто таится, в обители их немало, после того как Нест открыла Мари глаза, та замечает, как сестры обмениваются поцелуями близ кустов ежевики, ночью дожидаются возле уборной, пока другая фигура, крадучись, явится под покровом мрака. Мысли Мари сбиваются на английский, французский негож для животного тела, руки губы зуб грудь губа ляжка кожа срам, эти слова заключают в себе горячую кровь ощущения. Под губами Мари гул в белой шее Эльфгифу, что-то в ней вздымается, течет, это прилив, волна, и вот уже белизна во второй раз копится в голове Мари и прорывается наружу. Чувства медленно, одно за другим, возвращаются в тело, песня лягушек, душистая земля, вкус губ Эльфгифу, зудит онемевшая кожа.

Я так и думала, говорит, отдышавшись, Эльфгифу. Мне говорили, что приоресса тоже захаживает к лекарке Нест.

У Мари перехватывает горло от осознания, что монахини обсуждают ее в таком духе. Высвобождение гуморов сродни кровопусканию, твердила лекарка. Нест с ее добрым красивым бархатным, очень умелым ртом. Ни в одной книге не сказано о женской содомии: будь это грех, наверняка великие яростные моралисты об этом упомянули бы. Мари искала, нашла лишь гулкую тишину.

Вновь обернуться полотнищем, собрать мокрые вещи, быстрыми шагами по темной земле. На кончиках пальцев запах Эльфгифу, не смывай, никто не узнает. Сегодня ни звезд, ни луны; хорошо. Мари чудится, будто колокола напитываются тишиной, готовясь звонить к заутрене.

Поколебавшись, Эльфгифу шепчет: днем, когда сестры расходятся по работам, я часто одна в сыроварне.

Я вдруг заинтересовалась сыроварением, отвечает Мари. Смешок. Боярышник в темноте в трепещущем белом наряде. Мимолетный поцелуй на прощанье. Эльфгифу уходит в часовню. Мари наблюдает, как монахиня распростерлась у алтаря перед Девой Марией, прижавшись лицом к каменному полу, крестообразно раскинув руки, молится и ждет утрени.

Мари чувствует, сознает, что в душе зарождается грусть – а может, и жалость: невозможно принять предложение веснушчатой красавицы, Мари ей солгала. По рассказам о куртуазной любви Мари помнит, что любовь, доставшаяся столь легко, – не любовь. Та любовь, что проистекает сверху вниз, от приорессы к молочнице, противоречит законам добродетели. Для сурового сердца Мари нет иных уз, кроме тех, которыми она давно связала себя с Алиенорой, далекой, недостижимой. Для утоления телесного голода, низменных плотских желаний, у нее некогда была Цецилия, а теперь только руки лекарки Нест.

С порога тут же на кухню, потом в кладовую. Полотнищ не осталось, их все перестирали. Повесить сушиться сырую одежду, на полке слева нижний хабит, единственный по длине и ширине подходящий большому телу Мари. Ненавистный хабит, она носила его тридцать лет назад, он в латках, подол надставлен. Скапулярий, чулки, головной убор, быстро-быстро. Колокола уже звонят. С ночной лестницы доносятся шаги полусонных монахинь.

Приколоть чепец, уже выбегая из кухни. Миновать клуатр – колонны в темноте похожи на обнаженных девиц, молчи, ум, такие грешные мысли сейчас неуместны, настало время молитвы. С опозданием войти в часовню, преклонить колена, занять место подле пустующего кресла аббатисы. В свете одинокой свечи к Мари оборачивается субприоресса Года – она сидит по другую руку от кресла аббатисы, – ведет носом, но вряд ли она унюхала наслаждение, которым веет от Мари, землю у пруда, то, что осталось на пальцах. Незаметная улыбка. Возможно. Года возится с телками и свиньями. Ей знакомо животное тело.

Deus in adiutorium meum intende[19]. Утреня.

Тусклый свет скрывает склоненные лица поющих монахинь. Сонные голоса взлетают на Venite[20], на антифоне.

Что за диво. Что за чудо.

В ней снова шевелится неуемный внутренний жар, всепожирающее пламя Евиного проклятия, покидая это тело, пробивается наружу, на кожу. Но на этот раз, когда оно вихрится, невыносимое, внутри – новый хабит уже вымок от пота, – происходит странная вещь: сияющий зной этой вспышки вылетает из тела Мари, изливается в часовню, нисходит на каждую из монахинь, стремительно охватывает одну за другой. Жар опускается, жар играет новыми красками: в девочках-облатках на передних скамьях – крохотный язычок бледного пламени, в девушках-новициатках – алое, чуть темнее; захлестывая монахинь постарше, пламя сгущается в золото, в тех, кто сам вступил в пору, когда лишаются проклятия Евы, в пору тревоги, в ту пору, когда готова выброситься в окно, лишь бы избавиться от знойных гуморов тела – синее и зеленое, – и даже согбенных беззубых сестер, кто давным-давно из детородного возраста перешел в возраст покоя, заливает багряное золото. Жар опускается на головы монахинь, потом поднимается от каждой, образуя великое сочувственное сияние, оно крепчает, набирает скорость, летит красно-белым и раскаленно-синим вихрем. Зной переходит от тела к телу, монахини делят его друг с другом, как всё в аббатстве. Мари видит, как это происходит. Она видит, что даже аббатиса на смертном одре в комнате над трапезной тускло мерцает, точно сальная свечка во мраке.

А все поющие души ослепительно светят миру.

Часть третья

1

В сумерках Мари стоит на поле.

Это тоже озимая рожь.

Год 1188-й, аббатиса Эмма недавно скончалась после долгой болезни. После Эмминой смерти аббатисой избрали Мари. Полная коробка белых глиняных шаров – за Мари, меж ними единственный черный, Года, услышав новость, закрывает лицо рукавом. В последнее время субприоресса обращалась с животными грубо, они кричали во время дойки, наконец у нее деликатно отобрали ведро и отправили ее на виноградник, расхаживать туда-сюда по длинным рядам винограда и медленно петь Magnificat[21] целиком. К последнему ряду Года успокоилась, одумалась, хоть и понурила плечи, хоть и нашептывала по утрам свои печали в теплые уши животных. Исповедники милосердные, они моргали и прощали ее без епитимьи.

Утверждение Мари в должности аббатисы праздновали широко. Неслыханные расходы, ведь угостить требовалось многих и многих, показать могущество и богатство – сперва в городе у собора, а потом келейно, в обители, только для женщин, монахинь и служанок. Мари только вздыхала про себя, подсчитывая, сколько денег на это уйдет, сколько потребуется козлят, лебедей, фунтов пряностей и бочек вина. По счастью, пока Эмма болела, они жили экономно.

Но епархиальное начальство, видя такие расходы, делало кислую мину, а перебрав вина, кривилось от злости и бормотало: надо бы обшарить обитель, поискать утаенные богатства и перераспределить их. Первое решение Мари в должности аббатисы – и такая грубая ошибка. Во главе стола на пиру Мари сидела с улыбкой, но внутри у нее сквозил липкий холодок.

Наконец пир закончился, на обитель мягко опустилась ночь, и Руфь – когда-то они вместе с Мари были новициатками – поцеловала аббатису со словами: дорогая Мари, ты сегодня вся светишься. От тебя исходит небесное сияние.

Не сердись, Руфи, ответила аббатиса, но отныне ты должна называть меня “матушкой”, – и обе рассмеялись.

К тому времени, когда Мари выбрали аббатисой, жар окончания регул уже покинул ее. Проклятие Евы больше над нею не властно. Кровотечения прекратились, из Мари наконец извлекли ножи, с четырнадцати лет вонзавшиеся в ее утробу.

Вместо этого к ней пришла холодная долгая ясность.

Отныне она смотрит вдаль. Вглядывается в вечность.

Впоследствии в личном дневнике, спрятанном от монахинь, ныне своих дочерей, она опишет первое великое, потрясшее землю видение. Живо опишет случившееся.

Дело перед вечерней. Над холмами висят сумерки, солнце умирает в золотых и тенистых кольцах. В последнем его сиянии за спиною Мари белеет крохотное аббатство. В небе ласточки описывают дуги.

Вилланки возле телег поют песню страсти, такую древнюю, что Мари кажется, будто слова ее не английские, и хотя сестрам не след слушать эту мирскую мерзость, ее сильные, работящие монахини, согнувшись, слушают с полуулыбкой, полы их черных хабитов лежат на земле, точно тени, их серпы свистят в такт песне.

Мари содрогается.

И не успеет она вздохнуть, как мир затихает.

А потом во всей своей безграничности обращает мощь внимания на Мари.

На концах ее пальцев вспыхивает искра. Быстрее дыхания бежит по рукам, по плоти ее плеч, по внутренностям, сраму, коже, остро и ярко устраивается в ее горле. Над лесом расцветают удивительные краски. Небеса расступаются, раскалываются с грохотом, сотрясшим землю под ногами Мари. В расщелине Мари видит женщину, сотканную из величия всех городов мира, женщину, облеченную в сияние.

Над головою женщины звездный венец: так Мари понимает, что перед нею Дева Мария, лицо ее скрыто в ослепительном свете дюжины солнц.

В руках у Мадонны бутон винно-красной розы. Мадонна роняет розу из своего простора на лес под ногами, бутон расцветает и так же стремительно облетает. Лепестки кружат на ветру, каждый мягкий лепесток по назначенному узору вырывает из земли высокое дерево в лесу. Мари чувствует этот узор под пальцами, точно гладит его рукой, и знает, что это лабиринт, а в середине лабиринта Мари видит желтый цветок ракитника на тонком стебле: он светит полной луной.

Мадонна рукой отводит покров сияния от своего лица, и Мари дозволено видеть ее: у Мадонны лицо ее матери, совсем молодое, оно лучится любовью. Мари падает на колени.

Богородица вновь облекается сиянием и скрывается в небесной расщелине.

После ее ухода небо обретает естественный темно-синий цвет.

День лишается сияния. Мари, опомнившись, понимает, что стоит на коленях в окружении дочерей.

Аббатиса уже стара, у нее был приступ, восклицает кто-то; ей всего сорок семь, возражает сердитый голос, она сильная, глупая ты девчонка, или ты ослепла, не видишь, аббатисе явился ангел?

Мари открывает глаза, улыбается дочерям, и они умолкают: таким сиянием и могуществом наделила ее Мадонна. Мари кожей чувствует их изумление.

Все хорошо, говорит Мари. Правда, все очень-очень хорошо.

Вдали звонят к вечерне. Мари отсылает монахинь в обитель, вилланки с фримартинами и тележками направляются в амбары, а Мари, подобрав полы хабита, во всю прыть, несмотря на великий рост, бежит через поле к себе. Проносится по саду, поднимается в свои покои, хотя кухарка и спрашивает аббатису, что той приготовить на ужин, но Мари не останавливается. Она заходит в кабинет и записывает свое видение.

Лишь воссоздав пережитое чернилами на пергаменте, Мари осмысляет видение и переносит его в личный дневник.

Видения неполны, пока их не запишешь и не отступишь на шаг, не покрутишь в руке так и эдак.

Мари видит, что в большом мире рыщут звери Апокалипсиса, оставляя за собой дымящийся черный след на обожженной земле. Падение Иерусалима, понимает Мари, повлечет за собой падение всего христианского мира. Христиан будут убивать, насиловать, обращать в рабство. Евреев в христианских землях обвинят во всем, переловят в домах, сожгут на кострах, прирежут без всякой жалости, женщин и детей похоронят живьем. Голод, завоевания, пожары, землетрясения; трупы устилают равнины. На головы всех живых пало облако незримого зла, оно омрачает воздух даже там, где они стоят. Долг Мари как матери своим дочерям сделать так, чтобы в обители это облако не видели и в глаза.

В видении, ниспосланном ей как сияющий дар, Мадонна сказала Мари, как уберечь дочерей от мирского влияния.

Ибо Мари, аббатиса, и есть тот ракитник, выросший над аббатством, и только ее сила спасет его от разрушения.

Вера ее дочерей светит ярко, как луна, свет в темнеющем небе.

Розой Мадонна сделала лабиринт в лесах вокруг аббатства, дабы показать Мари, что и она должна сделать так же.

Она должна выстроить лабиринт.

От города до обители можно запросто дойти за четверть дня. Но если вокруг нее выстроить лабиринт с потайным ходом, столь сложный путь отобьет охоту идти в аббатство у всех, кроме самых решительных, и Мари убережет своих дочерей от мирской порчи.

В этом месте не будет власти превыше власти Мари.

Они останутся на этом клочке земли, где всегда стоял монастырь, но дочери ее удалятся от него, отгородятся от скверны. Они станут самостоятельны, независимы ни от кого. Остров женщин.

2

Ночью Мари призывает к себе четырех самых толковых своих дочерей.

Новая приоресса Тильда, нервная и щепетильная, с милым удивленным лицом, похожим на мордочку мышки-сони. Как же эта девушка любит Бога, как жаждет Бога, с какой непреклонною простотой верит в то, что все в мире прекрасно. Столь проницательная простота в нашем сложном мире требует великого ума, понимает Мари. Она завидует этой девушке, восхищается ею.

Юная сестра Аста с умом практическим и ясным, прозревающим природу вещей, Аста ходит, опасно клонясь вперед, точно ей не терпится оказаться там, куда она направляется, а ест настолько неаккуратно, что сидеть с нею за столом – сущее наказание.

Сестра Руфь, когда-то вместе с Мари бывшая новициаткою: суждения ее весомы и трезвы.

И, наконец, Вульфхильда, приказчица обители, она уже спала, за ней посылали в город, там у нее замечательный дом и четверо дочерей, умненьких, сильных девиц.

Глубокой ночью все собрались в покоях Мари. Кухарка подала сыр, хлеб, пироги с фруктами, хорошее сладкое вино, привезенное из Бургундии. Женщины досадовали, что их разбудили, но смягчились, когда им принесли угощение.

Мари, высоченная, встает у огня. Руфь с удивлением подмечает, что Мари излучает свет, сообщенный не огнем. Аббатиса медленно рассказывает монахиням о видении, явившемся ей сегодня, и о своем намерении.

Приоресса Тильда благоговейно склоняет голову, противиться невозможно: она трепещет Мари, стремительных движений и поворотов ее мысли, видит исходящий от аббатисы свет, дарованный Богородицей.

Сестру Асту задача настолько великая вдохновляет, ей не терпится взяться за эту головоломку, ее острое личико краснеет от удовольствия, она быстро подсчитывает и сообщает: задачу можно выполнить за два года, если задействовать все руки, необходимые для неотложных нужд аббатства, если купить десять фримартин или тягловых лошадей, чтобы свозить обрубленные сучья в горящие костры.

Сестрой Руфью владеет молчаливое сомнение. Она вздрагивает: ее пробирает дрожь. А потом, вопреки беспокойству, вспоминает Мари новициаткой, через несколько месяцев по приезде в аббатство: тощая, долговязая, онемевшая от печали; Руфь думает о том, что за тридцать лет, прошедшие с того дня, обитель обрела достаток и уют, в ней уже не двадцать монахинь, а без малого сотня, и они не голодают, а еще у обители десятки служанок и столько же вилланок с детьми в домах по соседству. Все эти воспоминания, вся весомость того, чем монахини обязаны Мари, тому, как она тридцать лет управляет аббатством, как мастерски ведет дела, сочатся сквозь сестру Руфь. Наконец она думает о том, что выстроить лабиринт невозможно, что затею сочли бы безумной, предложи ее кто-то другой, а не сама Дева Мария устами своего крепкого великанского вместилища, аббатисы Мари; Руфь сознает, что воля Мари сильнее любых практических невозможностей и лабиринт будет выстроен, даже если Руфь станет возражать.

Она склоняет голову, молится и говорит “да”, хотя голос ее и хрипнет от тревоги, когда Руфь просят высказать мнение.

Перечить аббатисе осмеливается лишь Вульфхильда. Двенадцать лет она служит управляющей землями аббатства; на ней юбка и диковинная кожаная рубаха, Вульфхильда смазывает ее жиром, чтобы не пропускала влагу. Темноволосая, загорелая дочерна, эта женщина словно одной лишь волей не дает прорваться наружу кипящим в душе страстям, она ниже Мари ростом, но в расправленных плечах Вульфхильды читается та же непринужденная уверенность, что и в Мари. Вульфхильда хмурится, и красоту ее высоких скул и длинных ресниц вдруг омрачает жестокость. Эта-то Вульфхильда, с сильным характером, поднимается и отвечает “нет” аббатисе.

Это безумие, поясняет она. Этот план обречен на провал.

Мари медленно моргает, остальные монахини сидят, затаив дыхание. “Нет”, – спокойно повторяет аббатиса.

Мы только-только скопили денег на дом для аббатисы, продолжает Вульфхильда, я уже послала людей в каменоломни, где добывают камень для обители, прерывать работы сейчас просто глупо. Потребуется еще десять лет, чтобы скопить такую сумму.

Разве ты не любишь меня, еле слышно спрашивает Мари.

Я люблю вас так сильно, отвечает Вульфхильда, что осмеливаюсь указать вам на вашу ошибку, не все в этой комнате могут похвастаться такой честностью, когда у вас убийственный взгляд, вот как сейчас. Но меня он не пугает, добавляет Вульфхильда.

На шее Вульфхильды бьется жилка, и ясно, что на самом деле еще как пугает.

От затянувшегося молчания веет жутью.

Голосом таким тихим, что женщины подаются вперед, чтобы его расслышать, Мари произносит: когда говорит Вульфхильда, она говорит от лица самой Мари, это она наделила властью свою управляющую. Мари же говорит от имени Девы Марии, даровавшей ей сегодня великое видение.

Не станет же Вульфхильда перечить Деве Марии?

Сопротивление сломлено. Вульфхильда вздыхает. Сдается. С горящим взором склоняется над столом: увлеченная Аста уже составляет планы.

У лазарета греются на солнце три престарелые монахини. Одна больная, вторая безумная, третья теряет счет времени.

Эстрид скончалась во сне, ее место в лазарете заняла Амфелиза, она переступила через совокупляющихся змей, и ее постигла кара: Амфелизу разбил удар, она с трудом говорит, отнялась половина тела.

Дувелина – кровь ее чище, чем у прочих монахинь, она знатнейшего французского рода – с детства немногословна, с лукавой улыбкой, вечно щурит глаза, точно от сильного ветра.

И Вевуа: с тех пор как она потерялась во времени, нрав ее стал еще круче.

Приоресса Тильда сбивается с ног, она поручила этой троице лущить горох, поскольку теперь, когда леса полнятся шумом падающих деревьев и криками монахинь, все руки должны трудиться, даже старые и больные не вправе сидеть без дела.

С тех пор как начали строить этот лабиринт, плачется Вевуа, в дортуаре воняет потом. Задохнуться можно, не уснешь. Развели грязищу. На простыни смотреть страшно. Натащили в трапезную земли на подошвах.

В обители почти никого не осталось, заплетающимся языком говорит Амфелиза, работать некому. Бедная Тильда.

В окнах мелькает головной убор приорессы Тильды, и монахини на мгновение перестают лущить горох. Приорессе оставили всего лишь двенадцать монахинь и служанок, они трудятся за всю обитель, Тильда плачет, взбивая масло, плачет, вынимая хлеб из печи, она так поддалась отчаянию, что сад зарос сорняками.

Дувелина наклоняет голову. Из-за своей недалекости она, пожалуй, верит в Бога истовей прочих, она воплощенная добродетель, не омрачаемая ничем. Дувелина с удивительным проворством принимается лущить горох, пальцы ее порхают, она великолепно умеет лущить горох.

Дитя, выговаривает Амфелиза, желая сказать, как жаль, что вчера погибла облатка, ее придавило дубом. Сегодня утром девочку схоронили. Амфелиза все еще чувствует запах лилий, которые собственной доброй рукой уложила на покрытое саваном тело.

Вевуа фыркает. Умирают все присланные к нам облатки, говорит она остальным. Чего вы ждали. Такой голод всюду. Столько смертей. А эта дура-служанка съела корень, похожий на морковь, но не морковь, и отдала Богу душу, изо рта у нее шла пена. Бедные милые сестры синеют от кашля, такой ужас. Вевуа лично рыла им могилы. Под холодным февральским дождем. Ладони в кровавых мозолях. Вевуа разжимает пальцы, показывает свои руки. С обидою замечает, что они какие-то старые.

По этому жесту Амфелиза догадывается, что Вевуа перенеслась в голодные времена, до того как Мари стала аббатисой, за несколько лет до того, как сама Амфелиза попала сюда шестнадцатилетней новициаткой. Какого вы мнения о новой приорессе Мари, спрашивает она Вевуа: ей любопытно знать, какой Мари была давным-давно.

Вевуа презрительно усмехается и говорит, что новая приоресса Мари – пустое место. Слабачка. Экая дылда вымахала, а умом сущий ребенок. Толком не знает молитв, известных всем христианским детям. Безобразие. Вырастили язычницу. Правда, в детстве она побывала в крестовом походе, но обеты ее оказались слабы: она вернулась домой, так и не увидев Иерусалима. Неудавшаяся крестоносица, еще хуже тех, кто отправился в Утремер, чтобы обогатиться. Порой Вевуа слышит, как эта девчонка Мари разговаривает во сне. Очевидно, при дворе у нее была большая любовь. Мари по-прежнему ей что-то шепчет. Иногда Вевуа просыпается и видит, что кровать Мари пуста, кто знает, где та шастает. Попомните мое слово, говорит Вевуа, она скоро умрет от разбитого сердца. И хорошо. Негоже неверующей быть приорессой в общине праведных дев, это грех и позор.

Амфелиза улыбается краешком губ. Время показало, как заблуждается Вевуа.

Надо отдать должное этой девице, неохотно произносит Вевуа, учится она быстро. Спой ей разок антифон, и она запомнит его наизусть. И все равно Вевуа считает, что Мари не следует давать монашеские обеты, ведь она – и это очевидно – не любит Бога.

Амфелиза громко смеется при мысли, что когда-то аббатиса не лучилась святостью. А потом напоминает себе, что все они грешницы, никто не безупречен, даже мать Мария.

По садовой дорожке, отдуваясь, мчится приоресса Тильда, громко спрашивает издалека, готово ли, и чуть ли не взвизгивает, увидев полупустую корзину. Приоресса просит сестер работать быстрее и убегает.

Дувелина едва не утыкается носом в колени, так усердно лущит горох.

Три монахини молчат до самого окончания работы; Тильда несется в часовню и лично звонит к службе девятого часа. Вевуа поднимается, в одну руку берет корзину гороха для вечерней трапезы, другой подхватывает Амфелизу и тащит в часовню. Пусть она теряет счет времени, но телом по-прежнему крепка, несмотря на расплющенную ногу. За ними, мурлыча себе под нос, шаркает Дувелина. У дверей Вевуа отпускает Амфелизу, заносит корзину внутрь. Амфелиза ждет, прислонившись к теплому камню. Выходит Вевуа, ставит корзину с горохом на землю, берет Амфелизу на руки и несет на скамью.

Монахинь на службе мало, большинство сейчас в часовне леса, где опилки, дым, птичьи песни и пот. В часовне лишь приоресса Тильда, три старушки и Года, она в одиночку ухаживает за скотиной. Лекарка Нест возвращается за повязками и бальзамом от мозолей, чтобы отнести в лес, присаживается на скамью и с нетерпением ждет конца службы. Мягкий свет падает сквозь окна на почти пустые деревянные скамьи.

В отсутствии канторессы службу ведет приоресса Тильда.

Нест поет и думает о том, как там в лесу. Издали доносится стук, треск падающих деревьев; остальные – монахини, служанки, вилланки – уже вернулись к работе. Ей хочется быть с ними на солнце и ветру. Их тела преобразились, точно по волшебству. С тех самых пор, как аббатиса рассказала им о лабиринте, погода была хорошая, не очень жаркая, дни становились дольше, и растущую силу и выносливость женщин можно было испытать удлинившимися часами трудов. В обитель монахини возвращались с мозолистыми руками, обгоревшими лицами, пошатываясь от усталости и гордости собой, сразу после комплетория падали на кровати и засыпали. Все это время Нест лечила мелкие ранки, а смертельный исход был только один: восьмилетняя облатка, заигравшись в кустах, не услышала, как ей кричали, чтобы отошла от падающего дуба. Младшие девочки правят фримартинами, тягловыми лошадьми, радостно видеть, как скотина слушается их тоненьких голосков, радостно сознавать, что большинство девочек работает наравне с монахинями. Как споро трудились женщины, наполненные уверенностью и сиянием. Они устроили тупики и потайные дорожки, скрывающие короткий путь из обители в город, прорыли секретный туннель, из тупика до него рукой подать, туннель ведет в сарай за постоялым двором и домом, где раздают милостыню, Нест лично махала киркой, чтобы прорыть оконце, через которое поступает свет. Ручьи в лесу направляют под дороги, выносят корзины земли, тягловые животные, напрягая силы, корчуют деревья, возят бревна, пересаженные деревца каким-то чудом всего за месяц вырастают в два раза, кусты заполняют пространство так полно, словно росли там с самого сотворения мира. А там, где кустов не хватает и остаются пустоты, монахини мастерят хитрые тупики, довершая иллюзию убегающей вдаль уединенной тропинки, пусть и отделенной от прочих полосой кустов и деревьев. На поверхности постепенно прокладывают дороги: локоть гравия из каменоломни, сверху столько же земли. Потом настает черед изобретения Асты и сестер, владеющих плотницким и кузнечным ремеслом: приспособление это прехитрое, десять сильнейших монахинь в гигантском колесе шагают в ногу, трамбуя почву.

Что бы только не придумала Аста, будь она воинственного склада: механизмы, несущие страшную гибель, предметы, извергающие вдаль яд и пламя, дробящие механизмы и механизмы с горючим содержимым, готовые взорваться; эти мысли так захватили чудачку-монахиню, что она не задумывалась о последствиях. Удивительно, сколь длинный отрезок дороги можно проложить за день в вековом лесу. Первая часть лабиринта уже готова, начали вторую. И все женщины, кто работает вместе, ощущают блаженство в этом золотом свете, в дыму костров, на свежем воздухе, в натуге и радостном поте своего тела. Работает даже аббатиса, от ее изумительной мощи у Нест захватывает дух, аббатиса сильна, как фримартин, это странное существо: не бык, не корова, но то и другое вместе. Что ж, Мари всегда отличалась силой. Нест чувствует мощь ее плоти, как если бы та двигалась под ее рукой. Как странно, что порой аристократы телом крепче земледельцев. Нест запинается: значит ли это, что править должны простолюдины? И смеется в рукав. Вевуа с клироса бросает на нее гневный взгляд.

Версикул. Молитва. Благословение. Нест хватает корзину с повязками и бальзамом и во всю прыть мчится в лес перевязывать руки раненым, чтобы те могли вернуться к работе.

Приоресса Тильда провожает ее унылым взглядом. И замечает потерянно: лекарка могла бы и захватить тележку с едой, чтобы Тильде не пришлось везти ее работающим в лесу.

Года – вот уж кому не свойственна доброта – хлопает приорессу по плечу и говорит: не печальтесь, посидите минутку, я сама отвезу им поесть. И впредь будьте построже, советует она Тильде, поручайте им работу, чтобы не надорваться до смерти. Берите пример с меня, говорит субприоресса: я могла бы сама каждый день выгонять нетелей в поле, но я лучше потрачу время на лечение скотины, вот хотя бы сегодня утром я намазывала бальзамом свинью, у нее выпала прямая кишка, свинья беспрестанно визжала, не давала другим покоя. Да, довольно резюмирует Года, вам следует отыскать собственных болящих свиней, а другие пусть гонят нетелей: кажется, это называют метафорой; с этими словами Года с улыбкой поворачивается к приорессе, но Тильды и след простыл.

Мари в лесу думает об Алиеноре: ее недавно освободили из неволи, интересно, как она выглядит столько лет спустя, ведь даже королевы стареют, Мари поднимает глаза и видит, что по утрамбованной новой дороге к ним приближается Нест, раскрасневшись от ходьбы, как прелестна ее улыбка, и родинка у носа – мелкий изъян – неотделима от ее красоты.

В ту пору Мари одержима голодом, ей хочется всего: пищи, телесного труда, свежего холодного воздуха в легких, – и при виде Нест этот голод вздымается в Мари с такой силой, что она закрывает глаза и задерживает дыхание, пока он не проходит.

Монахини работают, пока ветер не белеет от снега и земля не твердеет так, что копать невозможно; с зимою для них настает пора долгих темных часов размышлений, тоски по деревьям и открытому воздуху, жажда движения не дает их телам покоя, сны их полнятся лабиринтами. Они сделали больше, чем Аста отважилась подсчитать, целиком превратили две части леса в лабиринт, от города на северо-восток, до холмов, до северо-запада, откуда по весне приходят волки и воруют ягнят. Сестры пораньше заканчивают работу в пекарне, пивоварне, сыроварне, чтобы отправиться в лес рубить деревья и складывать в кучу, как приятно снова потеть, напрягать мышцы в работе. В полумраке аббатства загар их бледнеет. Исчезает здоровый румянец. На глазах приорессы Тильды служанки за считаные дни приводят обитель в порядок: камень и дерево отскребают до блеска, поломавшееся чинят. Рукописи в скриптории, отложенные ради лесной работы, живо дописывают, бревиарии, миссалы, псалтыри заканчивают и переплетают: все заказы готовы.

Сумасшедшей сестре Гите – она неграмотная, буквы перед ее глазами пляшут и принимают новые очертания, но Гита с неудержимой фантазией украшает рукописи рисунками, – больше нечего иллюстрировать, и чтобы мысли не разлетелись спорами одуванчиков, сестра Гита принимается нашептывать всем, кто готов ее слушать, об оргиях в лесу.

Там заключают кровавые договоры, делают жаркое из некрещеных младенцев, кровь девственниц пьют, как вино, рассказывает она.

Однажды морозным утром после службы первого часа Гита останавливает аббатису и сообщает быстрым одышливым шепотом, что прошлой ночью видела, как деревья плясали и кланялись под трубы и барабаны ведьм, собравшихся в лесу, мрак стоял непроглядный, ночь выдалась безлунной, ведьмы проводили свои ужасные причудливые обряды вокруг костра, но костер тот был не из дров, а из мертвых сушеных младенцев. А Гита сказала деревьям: не прикидывайтесь, будто вы тут ни при чем, меня не проведешь, мне ли не знать, что деревья – орудия дьявола. Гита переводит дух. Зубы у нее в синих пятнах: она облизывает кисть с ляпис-лазурью, чтобы писала тоньше.

Быть может, осторожно отвечает Мари, накануне ночью Гита видела всего лишь метель, с ветром и мокрым снегом, она и качала деревья, а ветер выл звериными голосами. В том, что прочие именуют безумием Гиты, Мари прозревает истину.

Тем же утром Мари поручает безумице новое дело: написать на стене часовни Марию Магдалину с распущенными рыжими волосами. Apostola Apostolorum, любимая святая Мари, именно она, думает аббатиса, и была тем подлинным камнем, на котором Он создал церковь. Постепенно появляется лицо святой. Это длинное костлявое некрасивое лицо Мари в ореоле вины. Есть в этом лице нечто глубоко лошадиное. Гита поет за работой. Лицо Мари – не на фреске, а во плоти – пылает с досады: здесь нет ни зеркал, ни олова, начищенного до блеска, аббатиса в величии своей власти позабыла, до чего нехороша собой, и вспомнила об этом, лишь когда Гита нарисовала ее на беленой стене.

Прочие монахини делают всякую всячину. Ткут холсты, прядут шерсть, чинят корзины, шьют изделия из кожи. В приземистой пивоварне над замерзшим ручьем приготовили новый грюйт[22].

А за садовой оградой, где монахини-ремесленницы устроили себе мастерские, Аста, подпрыгивая от нетерпения, вместе с плотничихой и кузнечихой мастерят инструменты, чтобы весной работалось быстрее и проще. Им помогают другие ремесленницы: сапожница, стеклодувша, гончарша. Они изготавливают пилу – две лошади или фримартины ходят по кругу, приводят ее в движение, – этой пилой за считаные минуты можно повалить дерево настолько толстое, что ствол и втроем не обхватишь. Они делают сани – возить бревна к горящим кострам, – в сани эти можно запрячь одно-единственное животное. Они сколачивают тачки на огромных железных колесах, чтобы легко катились по неровной почве.

Празднования Адвента, Рождества, Богоявления как огоньки, сияющие во мраке.

Холодная тьма отступает. Не успела земля оттаять, не успела пробиться трава, в серости перед Великим постом, монахини радостно вернулись к работе, порученной им Пресвятой Девой.

Руки Мари кровоточат. Она только что видела, как ясень вздохнул смиренно и с оглушительным треском медленно и грациозно рухнул на землю в слабом мартовском свете.

На землю хлынули белки, в прореху небесного свода меж кронами метнулись птицы.

Тогда-то Мари и было второе видение Девы.

Позже, когда она разворачивается и летит над замерзшей землей, по полям озимой ржи, наконец через сад, в обитель, затихшую тишиной немногих оставшихся душ, взбегает по лестнице в холодную переднюю и встает у стола, аббатиса Мари записывает, а потом и переписывает по-латыни в свою тайную Книгу видений:

Второй дар, пожалованный мне по милости Пресвятой Богородицы, Звезды морской, Престола премудрости, Зерцала справедливости.

Я стояла с топором в руке и смотрела, как дерево падает в лесу, как будто голову мою объял внутренний жар и змея молнии поразила мои члены.

Свет возгорелся в лесу за моей спиной. Воссиял на моих дочерей и девочек, сидящих на тягловых животных, и все, кто только что был в движении, остановили труды свои, точно по мановению незримой руки, и земля, отброшенная с лопаты, и опилки застыли на лету. Я обернулась. И пала на колени, ибо на том месте, где в лесу предстояло проложить дорогу, стояли две женщины, их святость сияла так ярко, что я спрятала лицо от их ослепительного блеска.

Одна была в одеяниях цвета первой весенней зелени, когда листья в изобилии своем проклевываются на ветках, распускаются цветы, над землею гуляет приятный свежий ветер; на голове и рукавах ее жемчуга, изумруды, сапфиры, на груди зияет огромная кровоточащая рана, переливается золотом, и это рана материнской скорби.

Ибо то была Матерь Божья, Мария, Пресвятая Дева, она даровала мне это видение.

Во второй раз она соблаговолила открыть мне лицо свое.

Рука об руку с ней стояла женщина столь же сиятельная, облеченная в кроваво-красный, на шее и запястьях ее бриллианты и серебро, на челе ее сияет лалами рана от посоха ангела, изгнавшего ее из первого сада, ибо то была Ева, праматерь всех человеков. В другой руке она держала хрустальное ребро – ее саму соделали из ребра – в доказательство того, что она совершеннее первого человека, сотворенного из глины. Разве же золото, добытое из камня, менее совершенно, чем золото, выплавленное из камня рукой человека и закаленное до сияния, равного сиянию солнца?

Женщины молча взирали на меня, лица их лучились любовью. Я смотрела на них, страшась отвести глаза, они подняли сплетенные руки и облобызали. Да лобзает она ее лобзанием уст своих[23].

Так они показали мне, что война, которую им столь часто приписывают, – обман, порожденный змием, дабы посеять в мире вражду, раздор и несчастье.

Ибо познание, как я поняла, произошло оттого, что Ева вкусила запретный плод, а с познанием и умение оценить совершенство плода Марииной утробы и дар, подаренный миру.

Без Евиного греха не было бы непорочности Марии.

Без Евиной утробы – Дома смерти – не было бы утробы Марии, Дома жизни.

Без первой матери не было бы спасительницы, величайшей матери на свете.

И едва я поняла это ясно, две женщины встали как одна, оторвались от того места, на котором стояли, в сухом кустарнике зимнего леса, и медленно вознеслись в полосе света на небеса.

От них осталась лишь плотность утра, аромат мира в моем носу, сладость первой птичьей трели, ибо, хотя дочери мои застыли в трудах своих, зимние птицы видели всё, и когда женщины исчезли, немое их изумление сменилось бурным ликованием.

Записав это видение, я усмотрела в нем предостережение. Я поняла, что оно значит: к нам неожиданно нагрянет королева, и мы, монахини моей обители, должны все как одна неуклонно готовиться к ее прибытию.

Мари призывает к себе сестру Руфь. Старая подруга Мари не сумела сдержать опасений из-за строительства лабиринта, постоянно язвила Мари, и та, дабы избавить их обеих от склок, отослала ее в город, назначила старшей в принадлежащих аббатству домах близ собора: Руфь теперь ведает милостыней и приемом гостей, у нее в подчинении шестеро слуг. Дома эти передали аббатству, когда Мари только-только стала приорессой, тогда это были хлебные амбары, кишевшие крысами, убогое приданое одной из новициаток; аббатиса Эмма порывалась их продать, но Мари ее предусмотрительно отговорила. У нее ушло пять лет на то, чтобы собрать деньги и отремонтировать амбары, точнее, расширить и перестроить, а по окончании работ сюда перевели всех посетителей обители и всех нищих, что прежде просили милостыню на землях монастыря: им больше не приходилось долго брести по полям и лесам к обители на холме.

Больше никто не хватается за монастырскую ограду. Не ловит тайком форель в пруду и оленей в лесу. Не вторгается во владения монахинь.

Руфь является румяная от холода, пышнее прежнего, ведь она обязана держать обильный стол для титулованных и знаменитых гостей, для верующих, отправившихся в паломничество. Годными Руфь считает только лучшие блюда: хлеб белый, никак не ржаной, пиво, но не вино. Каждый день подают жаркое. Сыр зрелый, не молодой. Мари потакает Руфи; со времен их голодной юности величайшее наслаждение Руфь находит в еде.

К нам едет королева со свитой, сообщает Мари, сжимая руки Руфи. Скорее всего, к Карнавалу[24], Алиенора ценит изысканные блюда и не любит Великий пост. Слава Пресвятой Деве, Пасха в этом году не ранняя. Руфи придется принять и королевскую свиту, причем немалую. Несколько десятков человек. Для нашего постоялого двора это станет тяжким бременем, с сожалением замечает Мари.

Руфь пунцовеет, вздыхает и обещает подготовиться.

Королева прикажет тебе провести ее по лабиринту в обитель, добавляет Мари, но ты будешь умной и непреклонной и не покажешь ей тайный путь.

Скажи на милость, довольно запальчиво спрашивает Руфь, как простая смертная может отказать королеве?

Не может, отвечает Мари. Простая смертная очень медленно омоет королеве ноги, вытрет их, потом попотчует ее изысканными яствами и вкусным горячим вином, заблаговременно, едва услышав о том, что герольды въехали в город, отправив за аббатисой самую быструю лошадь.

К сожалению, произносит Руфь, основательно поразмыслив, обитель у нас королевская. И Мари как аббатиса – баронесса короны. Так почему нельзя показать королеве тайный путь в обитель? Ведь королева – ее правительница. А Мари, хоть и аббатиса, всего лишь подданная.

Королева Англетерры, сухо отвечает Мари, сильная личность, но совершенно не умеет хранить секреты. Но даже если бы умела, она слишком боится вновь стать пленницей, и не без оснований, она ни за что не отправится в путь одна, а придворным нельзя доверять.

И хотя телом Мари жаждет быть среди монахинь, размахивать топором, она дни напролет пишет письма и посылает Вульфхильду то туда, то сюда с донесениями.

Наконец приходит известие: королева приближается к городу, она едет быстро и без глашатая, Мари садится на лошадь и галопом мчится в город потайными тропами и туннелями, и когда королева, досадуя на то, что планы ее сорвали, заходит в гостиную их городского дома – того, где обычно раздают милостыню, – Мари, обливаясь потом, сидит у очага. Лицо аббатисы бесстрастно. Она выпрямляется во весь величественный рост и церемонно приветствует королеву, чтобы та могла ее остановить и предложить ей сесть. Королева не останавливает ее, Мари чувствует, как та ощупывает ее взглядом.

В сумраке коридора Алиенора казалась моложе, теперь же, возле камина, видны запудренные тонкие морщинки и обозначившийся горбик. Резкий запах духов – авангард ее атаки.

Мир смолкает в ушах Мари, она слышит лишь биение своего сердца. Она всматривается в свою душу, но тщетно. Если прекраснейшая лишилась красоты, грациознейшая – своей грации, уж не лишилась ли она и милости Божьей?

Как давно мы не виделись, без предисловий заявляет Алиенора, ты раздалась за эти годы. Садись, если, конечно, под тобой не проломится кресло. Куда и девалась та висельница, а, Мари? Та костлявая девочка. Вот так так.

Мари улыбается.

Королева глядит на нее. Нет, пожалуй, за эти тридцать лет ты превратилась в сфинкса, задумчиво произносит Алиенора.

Мы действительно питаемся хорошо, отвечает Мари, обитель больше не голодает, как в ту пору, когда в нее приехала девочка, которую Алиенора вышвырнула из дворца: тогда облатки синели и чахли от голода на глазах у Мари. Теперь мы едим сытно и вкусно, хотя, разумеется, толстух среди нас нет. Почти у каждой монахини огромные мускулы. Наверное, королева просто не привыкла к женской силе. Или Женский эскадрон – дело настолько давнее, что Алиенора забыла о нем? Наверное, если женщина не настолько хрупкая, что того и гляди взвизгнет и рассыплется, королеве она кажется толстухой – или, по крайней мере, не настолько изысканной и утонченной, как сама Алиенора.

Королева словно не слышит Мари; ты никогда не была миниатюрной, все так же задумчиво произносит она, просто в те годы на твоих костях еще не наросло мясо. А теперь у тебя под хабитом собственная броня, ты, Мари, похожа на старого носорога. Железная шкура, единственный грозный рог, ей так говорили. Носорог. Да-да, именно.

Мари выдыхает через нос и отвечает: вы недавно остались вдовой, надеюсь, вы примете мои соболезнования. Кровавая язва – вещь мучительная. Примечательно, что никто не удосужился написать мне об этом, добавляет Мари, я сама обо всем узнала, а мы ведь кровные родственницы. Пусть я всего лишь полусестра и бастардка. Разумеется, вы слишком заняты, где уж вам писать сестре.

Полусестре. И только по мужу, отрезает Алиенора. Да, я действительно всегда занята. И не нужны мне твои соболезнования, я ничуть не скорблю об утрате. У нас была настоящая любовь, ты, Мари, сама это знаешь, видела девочкой при дворе. Прежде даже большая любовь. Сказать по правде, супружеский долг королю Англетерры никогда меня не тяготил. Королева смеется быстрым одышливым смехом.

Но если орлицу закрыть в клетке, продолжает Алиенора, она выклюет глаза тому, кто осмелится отпереть дверцу.

Что ж, отвечает Мари, жизнь наладилась, королеву освободили из долгого плена, и теперь на троне Англетерры восседает лучший из ее орлят. Она обрела воздаяние за годы неволи. Правда, поговаривают, кое-кто из тюремщиков королевы был действительно жесток с нею. У Алиеноры отобрали кречетов. Не давали ей дров, и ее прекрасное лицо краснело и опухало от холода. Мари часто думала о пленной королеве, тем более что порой та была совсем рядом и уют обители облегчил бы ее муки. Да, пожалуй, монахиней Алиеноре жилось бы лучше, чем королевой в заточении.

Алиенора часто-часто моргает, и Мари смеется про себя: быстрое моргание всегда позволяло заглянуть в душу этой женщины. Даже странно, говорит королева Мари, что ты думала обо мне так часто, я вот, признаться, о тебе не думала совершенно. А если и вспоминала, то прежнюю Мари, когда ты только-только приехала ко двору, неловкая, с острыми коленками, головой задевала притолоку, с громким грудным голосом, ввязывалась во все споры, неотесанная, вонючая, придворные разбегались, заслышав твой топот. Что за жалкое зрелище являла собой Мари. Пока она не приехала ко двору, ее намеревались выдать замуж, но потом, увидев эту дикарку с ее одышливым пылом и некрасивым лицом, оставили эту затею: кто женится на такой?

И если я захочу уйти в монастырь, добавляет королева, то выберу великое Фонтенвро, а не эту презренную клоаку на ненавидимом мною острове.

Приносят еду. Мари жестом приглашает королеву садиться. Страсти избыточно накалились, и чтобы разрядить обстановку, Мари примирительно сообщает, что переписала для Алиеноры “Басни”. Иллюстрации рисовала безумица, ей мерещатся черти в траве и дьявол над парящим луковым супом, но мастерица она замечательная. Мари писала басни в тяжелую пору, когда аббатиса Эмма угасала и Мари ночь за ночью не смыкала глаз у одра страдалицы. Мари решила попробовать силы в новом жанре, отличном от лэ, она уже не пишет о жестокой и горькой любви, прошло тридцать лет, любовь она чувствует лишь к своим дочерям, и ее произведения, конечно же, должны отражать эту перемену.

В общем, продолжает Мари, в книге есть история про волка и журавля. Знакома ли королеве эта басня? Нет? Волк грыз кость, и она застряла у него в горле. В муках он призвал к себе всех зверей королевства и потребовал достать кость у него из горла. Только у журавля оказалась достаточно длинная шея. Разумеется, журавль не хотел засовывать голову меж острых волчьих зубов. Сунешь голову ко мне в пасть – обретешь невиданное сокровище, посулил волк журавлю. Отважный журавль засовывает голову к нему в пасть и вынимает кость. Волк, избавившись от боли, говорит журавлю: получай свое сокровище. И это сокровище – жизнь. Радуйся, что тебя не съели.

Какая прелесть, со смехом произносит королева.

Некоторое время они едят молча, наконец королева, наевшись белого мяса фазана, откидывается на спинку кресла, берет бокал вина и начинает. Мир полнится слухами о твоем лабиринте, говорит она Мари.

Мари весело отвечает, что лабиринт действительно получился на диво. Чего не сделают женщины, если им поставить задачу! Их способности поистине безграничны.

Да, но аббатиса неверно истолковала тон королевы. Дворяне грозятся прийти сюда с армией и отобрать монастырь у монахинь, чтобы их проучить. Ходят дикие слухи о колдовстве. И то, что Мари ведет свой род от феи Мелюзины, в данном случае ей не на руку. Поговаривают, будто монахини прячут несметные богатства. Королеве пришлось усмирять самых воинственных. Кого лестью, кого угрозами. Маета.

Мари ставит бокал на стол. Я все это знаю, отвечает она, у меня свои шпионы, и я знаю, кто о чем говорит. Что за глупость – идти войной на общину праведных дев, принявших обет нищеты! Это богопротивно, если не сказать больше. Все, что монахини не тратят на жизнь, они раздают нищим. Они беднее бедных.

Да полно, так ли это, громко произносит королева, я ехала через город и видела, что даже нищие в нем нарядно одеты. Лучше иных торговцев. И еще Мари застеклила большие окна, в свинцовые переплеты вставлены аккуратные прозрачные круги: окно точно медовые соты, сквозь которые льется свет. Чудовищные траты. Пожалуй, надо повысить аббатству налоги. Пожалуй, удастся выжать из обители больше денег на подготовку к войне.

Стекло нам встало недорого, отвечает Мари, одна из наших сестер выдувает его сама, а городским беднякам еще долгие годы придется носить одни и те же рубахи и башмаки. Лабиринт, их великое дело, истощил монастырскую казну. Мари берет счетные книги, которые подготовила специально для королевы, и показывает Алиеноре цифры, те действительно удручают.

Еще тебя обвиняют в том, говорит королева, что ты скрываешь чудотворные реликвии у себя в часовне и не делишься ими с теми, кто, быть может, нуждается в них.

Мари вспоминает всевозможные зубы и мощи святых, обломки Истинного креста. В Англетерре столько обломков Истинного креста, что достанет на целую Голгофу Истинных крестов где-нибудь на вересковой пустоши. Правда и то, что мало какие реликвии обители сияют светом подлинности, самое ценное в них – вместилища: узорчатые шкатулки, раки с фалангами пальцев и коренными зубами. Что ж, невелика потеря. Пожалуй, в День всех святых[25], задумчиво отвечает Мари, процессия наших монахинь перенесет эти мощи в городской собор, в дар от аббатства верующим окрестных земель.

Это великодушно, замечает Алиенора, но до Дня всех святых еще так далеко.

Мари улыбается, отбросив маску невозмутимости, и говорит: нам понадобится время, чтобы распространить известия об этих добрых делах, о великом милосердии, которую мы оказываем мирянам округи по милости и щедрости своей.

Алиенора вздыхает. Молча пьет вино. Успокоившись, говорит: мне и правда хотелось бы, чтобы ты отказалась от этой глупой затеи, от своего лабиринта. Его считают бунтом. Воздвигая вокруг себя непреодолимые препятствия, женщины поступают вопреки правилам покорности. Это-то и распаляет злобу врагов Мари.

Прекрасные слова, милостивая королева, с восхищением отвечает Мари. Но это же не приказ?

Алиенора смотрит на нее, смягчается, отводит взгляд. Пожалуй, нет, не приказ. Пожалуй, предупреждение. Но и после этого она видит, что Мари не испугалась. Что аббатиса намерена продолжать.

Кстати, говорит Мари, как аббатиса королевской обители, куда королева лично послала ее столько лет назад, Мари считает себя баронессой со всеми правами, причитающимися ее титулу, и уж конечно ожидает, что власть короны ее защитит. Баронесса она великолепная, без промедления платит налоги и по требованию собирает деньги на войну. Ее преданность несомненна. И, как и все дворяне-землевладельцы, Мари вольна возводить укрепления для защиты своих земель от врагов.

Все это правда, медленно произносит Алиенора. Не будем о том, что болтает знать: это только повод к разговору. Алиенора переходит к подлинному нападению. Ей донесли, что в Риме поговаривают об интердикте. Мари-де небрежет иерархией и считает себя ровней вышестоящим. Она-де не пускает посланцев из епархии в монастырь, встречается с прелатами в городе. Она ухитрилась нажить врагов даже в церкви. Мари, несомненно, понимает, что анафема уничтожит общину добрых христианок. Ни мессы, ни исповеди. Ни пения на службах.

Внутренности Мари словно пронзает молния, она сознает: королева права, без церковного пения монастырь превратится в холодное, сырое, невозможное место.

И если дочери твои умрут от горя, продолжает Алиенора, они умрут без покаяния.

До меня дошли эти слухи, отвечает Мари. Подобные разговоры в Риме, вне всякого сомнения, не сулят ничего хорошего. Но я уверена, что нас не выгонят за ограду. Мы уже сражаемся с Римом.

Алиенора смеется. Чем, молитвою? По́лно. Молитва прекрасна. Я сама каждый день молюсь. Но перед лицом такой угрозы потребно оружие более сильное, нежели молитва. Ты давно удалилась от мира, говорит она Мари, и, быть может, не знаешь, но вести войну с миром нужно мирским оружием.

Наступает такое долгое молчание, что Алиенора обращает взгляд на Мари, та смотрит на нее невозмутимо, и королева замечает с тонкой улыбкой: правильно я послала тебя сюда, ты не станешь каяться в том, что велел тебе Бог.

Мари длит молчание, наконец королева делает нетерпеливый жест, и аббатиса, смягчившись, говорит: да, конечно, молитва – наше оружие, молитва – вот лучший плод любого аббатства. У нас ее в таком избытке, что монахиням за их молитвы щедро жалуют бенефиции.

Но, добавляет Мари, мы сражаемся и золотом. И, к сожалению, его уходит немало. Я сочиняю рассказы и песни, их поют на улицах. Моими трудами улицы Рима, Лондона и Парижа полнятся песнями и слухами о набожности сестер, о силе обители, о моей святости, о великом чуде лабиринта. Мари смеется. Деньги и слухи. Сведения и сочувствие. Против такого оружия нет приема. Этому меня научили вы, Алиенора.

Королева крепко сжимает бокал, задумчиво допивает вино. Что ж, ласково произносит она, ты поумнела, девочка.

Тише, мысленно одергивает себя Мари, я давно не девочка, пусть душа моя и воспарила от похвалы. Некогда я излила душу свою на пергамент, а королева даже этого не заметила. Мари вспоминает давнюю боль, всматривается в нее, и в груди ее вновь зацветает и распускается старая роза ненависти и любви.

Ночью Мари не спится от близости королевы, она за стеной, на постоялом дворе; Мари поднимается к вигилии в соборе и молится до самых лауд. Она любит голоса своих монахинь, но от многоголосья соборного хора ее пробирает дрожь: эта музыка ближе к пению ангелов.

Королева со служанками приходит в собор к службе первого часа, и когда она, помолившись, встает со скамьи, стеклянное окно наполняется светом, ее свита готова. Королева выходит на тусклый холод, лошадь уже ждет ее. Горожане останавливаются, недоверчиво глазеют на великую прославленную Алиенору. Она стала легендой, вот уже полвека в зимнем мраке у очагов по всей стране о ней рассказывают истории, поют песни, и – о чудо – эти далекие истории облеклись плотью. Алиенора стоит на ступенях собора, ее дыхание белеет на морозе, как дыхание всех живых. Первая служанка королевы шепчет ей что-то на ухо, и королева с улыбкой оборачивается к Мари.

Я солгала, говорит Алиенора, когда сказала, что не вспоминала о тебе все эти годы. Моя шпионка в твоей обители регулярно присылала мне донесения. Я горжусь тобою, Мари.

Мысли Мари замедляются в изумлении, она перебирает в голове всех своих монахинь, но не может найти слабое место или ту, кто сообщается с посыльными. Мари теряет дар речи.

Королева смеется ее ошеломлению. Не волнуйся, эта шпионка предана тебе всей душой. Большинство твоих монахинь обожают свою аббатису. Редкость среди праведных женщин. Слабый пол сварлив. В прочих обителях не утихают скандалы.

Мари складывает в сердце своем “большинство”, чтобы позже подумать над этим.

Я оставила тебе два подарка, говорит королева. И проворно, как девочка, садится на лошадь. Пользуйся обоими, добавляет Алиенора, в душе Мари проскальзывает удовольствие, но она, сделав над собой усилие, невозмутимо благодарит королеву и обещает молиться, чтобы та доехала с Богом.

Свита трогается с места, Алиенора великолепна в собольем плаще, мех на свету отливает каштановым, синим, черным, широкий золотой венец на лбу королевы вобрал в себя все солнце. Кругом дым, камни, лужи, свиньи роются в грязи, лишь одна королева соткана из высших материй. Руки Мари дрожат в рукавах.

На постоялом дворе царит облегчение: вокруг ни души. Предстоит большая уборка. Служанки на солнце окна показывают друг другу щиколотки в красных укусах: свита привезла блох. Руфь, пританцовывая, подбегает к Мари и тянет ее за руку к подаркам. Один из подарков, оставленных для Мари – посох аббатисы; в записке сказано, что его изготовили специально для нее, когда королева узнала о ее избрании; посох аббатисы Эммы, вырезанный из ясеня, был отделан серебряной филигранью и увенчан изогнутым рогом, он, бесспорно, красив, но руке Мари нужно что-то весомее. Новый посох целиком из меди, по всей его длине вьется гравюра – Эдемский сад, – местами украшенная золотой филигранью, на рукояти змий с яблоком в пасти, в глазах его изумруды. Я пыталась поднять этот посох, со смехом говорит Руфь, но не смогла. Он по силам только Мари. Аббатиса чувствует его тяжесть в ладони, в руке, в утробе. Он воплощенная власть, все эти годы Мари боролась за нее и копалась в грязи, чтобы ее достичь.

Второй подарок невелик, он завернут в отрез синего шелка. Мари разворачивает его и видит личную печать: на ней великанша-аббатиса с нимбом, в одной руке книга, в другой – цветок ракитника, ее обступили монахини, все они ей по пояс.

Scribe mihi[26], вышила королева на шелке. Не просьба – приказ. Чтобы письмо скрепили монастырской печатью, его должна прочесть или приоресса, или субприоресса, и дать согласие; с этой печатью королева дарует Мари восхитительное и запретное право на личную тайну.

В монастыре всё делают сообща, личные тайны запрещены Уставом, уединение – роскошь, подумать удается лишь за трудами и молитвой, за это короткое время ничего не надумаешь. Даже читают монахини вслух, в обители недопустим сокровенный диалог, который подстегнул бы внутренний голос, навел бы его на мысль. Мари не задается вопросом, почему лишь немногие из ее монахинь способны думать самостоятельно, она с первого дня поняла, что таков глубинный монастырский уклад. Став аббатисой, она осознала, как опасны свободомыслящие монахини. Еще одна Мари в ее стаде стала бы сущим несчастьем. Время от времени ее пронзает чувство вины, и все равно Мари трудом и молитвой держит своих дочерей в блаженном мраке неведения. Я оберегаю их чистоту, оправдывается она пред собою. Моя обитель – второй Эдем.

Мари защищает лишь свое внутреннее пространство, лишь ее духу позволено простираться до самого горизонта, лишь ей позволено возноситься ястребом под облака и оттуда взирать на мельтешащие внизу точки.

Мари мысленно сочиняет первое письмо королеве. Долго ли вы еще будете скрывать от меня лицо, напевает она в уме.

Она в одиночку едет в лес, туда, где работают ее монахини. Душу ее словно выскоблили дочиста. Долгий холодный гнев – она хранила его в сердце так долго, что успела о нем позабыть, – испарился.

И в пустоту, где прежде был гнев, проникают другие, куда более загадочные чувства.

Вечером на небеса высыпают летние созвездия.

Монахини отрываются от своего великого дела, чтобы посеять пшеницу, засадить сады. Ночью идет дождь, и сквозь влажную землю пробивается зелень.

В сонном аббатстве, лишившемся своих душ, мать-лисица с отяжелевшими сосцами тащит из погреба целого сушеного осетра. Приоресса Тильда открывает дверь и отступает на шаг, пропуская лисицу, оставляет ей украденное – подарок за смелость.

В июне чудо: Амфелиза, у которой отнялась половина тела после того, как сестра переступила через совокупляющихся змей, просыпается и обнаруживает, что вновь владеет отнявшимся лицом и рукой, не проходит лишь хромота, нога не желает слушаться. Амфелиза приписывает это заступничеству святой Луции, в минуту отчаяния сестра здоровой рукой слепила из воска обетную свечу, и пока Амфелиза молилась, свеча истаяла на горячем камне. Преисполнившись сил, Амфелиза принимает у сбившейся с ног приорессы Тильды уход за садом, и овощи у нее вырастают тучные, любисток, фенхель, сахарный поручейник прут как безумные, капустные кочаны размером с трехмесячного младенца. Амфелиза поет пчелам, и они почти не жалят ее – лишь когда она окуривает их дымом, чтобы проверить соты. Ей помогают Вевуа с Дувелиной, таскают дрова в костер, строят плетни из прутьев, и если тела их утомляются, то в умах их, ускользающем и недалеком, царит покой.

Монахини завершают последнюю часть лабиринта, близ заболоченной местности на юго-востоке. Аста заново нарисовала последний отрезок пути до аббатства из дальнего края леса, чтобы добредший сюда усталый путник увидел за деревьями шпиль часовни на холме, осознал: лес не кончается, он кажется бесконечным, – и подумал в отчаянии, что никогда не дойдет. Острое личико Асты сияет, она подпрыгивает на цыпочках, тыкает пальцем в карту, рассказывая Мари о новых придумках, обманных поворотах, насыпных подъемах, чтобы путник выбился из сил, сколько же здесь хитростей, сколько уловок на этом странном рукотворном клочке земли. Мари целует Асту в лоб. Ее монахини – чудо.

С неохотой вернувшись в свой кабинет, Мари посвящает себя давно заброшенным пергаментам. Долги по арендной плате, наследство, обещанное обители после смерти одной дворянки, так и не привезли, хотя ее год как на свете нет, в мешках с осоложенным зерном завелась плесень, придется скормить его свиньям, увы. Мари не закрывает окно, чтобы сосредоточиться на деле. Для завершения лабиринта по краям полей будут высажены кусты ежевики, терна, слив, куманики, брусники, бузины, малины, рябины, дикой смородины, боярышника – от незваных гостей, но и ради сладости и изобилия ягод.

В честь праздника Мари распоряжается выдать каждой монахине по куску форели с псалтырь толщиной и пирог с лещиной и медом. И хотя за едой им приходится слушать сестру Агнессу – монахини прозвали ее “агнцем Божьим”, потому что она не говорит, а блеет, – все довольные и румяные.

Под вечер, пока не стемнело, аббатиса зажигает факел и пускает лошадь легким галопом по тайным проходам: здесь в аббатство и из аббатства будут ходить вилланки с тележками припасов и писем. Посетителей аббатства, кто идет на мессу и исповедь, проводят с завязанными глазами секретным проходом. Мари полагала, что это условие встретит сопротивление, но, видимо, она вселяет страх в души преданных собору. Утром Мари поедет не кратким путем, а по лабиринту, по всем его лигам, чтобы взглянуть на него глазами незваного гостя. Так, словно она ничего и не знает: при мысли об этом Мари вздрагивает от нетерпения.

Из последнего туннеля в огромный амбар на задах постоялого двора она выезжает уже глубокой ночью. Мари не доставляет служанкам лишних хлопот, довольствуется миской похлебки и стаканчиком сидра, как прочие гости, и ложится спать в комнате, где ночевала королева. Прошло несколько месяцев, но Мари по-прежнему чудится запах ее странных духов, след, оставленный ее душой.

Так и не уснув, Мари выезжает до света, по холодку. Она оставила Руфи записку: она будет поститься весь этот день молитв Пресвятой Богородице. Мари седлает кобылу, эту боевую лошадь она купила задешево на ярмарке в Солсбери, ее отдавали на убой, бывший хозяин морил ее голодом, избивал, на крупе и животе бедной твари гноились раны, суставы распухли, на коленях наросты, вдобавок страдает колером[27], а в глазах такая дикая, такая неистовая тоска, что аббатиса не смогла пройти мимо. Впоследствии обнаружилось, что лошадь часто рожала, и ее большие сильные жеребята тоже сгинули в пасти войны. Мари думала, скотина умрет по дороге, но лошадь прошагала многие лье, пусть медленно, и наконец была передана заботам испуганно кудахтавшей Годы. Через несколько месяцев шкура кобылы сияла, а сама она с легкостью возила трех дородных монахинь или великаншу-аббатису. Безумный блеск ее глаз сменился почти человеческим пониманием. Познав страдание, искупление, воскрешение, эта бедняга, думала Мари, стала кем-то вроде лошадиной святой.

В лесу меж собором и домом, где раздают милостыню, начинается новая дорожка-обманка, неприглядная, грязная, узкая, шириной с вьючную тропу. Мари пускает лошадь быстрым шагом. Проходят часы. Солнце встает в золоте, день теплеет. Мари снова и снова дивится тому, что незнакомец, не имеющий в отличие от нее самой представления о том, как здесь все устроено, очень быстро заблудится, сдастся и вернется в город. По дороге не скажешь, что ее проложили недавно, вдоль нее плотно растут деревья. На первом повороте даже Мари теряется, не понимая, куда дальше. Но день погожий, и она не тревожится, она уверена, что сегодня будет спать в своей постели. Кое-где она видит прогалины – здесь лес потревожен работами, – но прочие тропы надежно скрыты от глаз, и года через два, а может, лет через пять, когда деревья и кустарники наконец вырастут и загустеют, лабиринт сделается непроходим, довольно думает Мари.

Но дело к полудню, а она все еще в первой его части, холодный ветер продувает скапулярий и капюшон плаща. Мари коротает время, рассказывая себе истории.

Лошадь идет вперед, ее мерный шаг навевает сон; проснувшись, Мари сквозь прореху в кронах деревьев видит косые лучи солнца и понимает, что настала пора службы третьего часа. Мари заблудилась. В животе урчит от голода. Скоро начнет смеркаться, понимает она в испуге, темно, волки, враждебные тайны, а она все плутает по бесконечной дороге и до обители ехать еще долго. Мари понукает кобылу в легкий галоп.

Лошадь чувствует ее страх, топорщит уши, прислушивается, что впереди.

Но с усилением бега усиливается и тревога, это скверно, дорога темнеет, солнце шмыгнуло за тучу, зловещие тени деревьев таращатся на Мари, ветви качаются, тянут к ней мускулистые руки, в кустах что-то шевелится, какие-то темные невидимые звери ползут вперед на брюхе так же проворно, как скачет лошадь Мари.

Она ощущает присутствие дьявола, затаившееся великое зло здесь, с нею, она вспоминает истории: стая черных блестящих псов, горящие глаза, козлиные рога, огромный паук прыгает с дерева и впрыскивает адский смертельный яд в бренное тело.

И Мари сознает свой великий грех, за который ее покарают: она воплотила в лабиринте, в этом некогда чистом даре Пресвятой Девы, жажду прославить в веках свое имя.

Лошадь с топотом мчит по дороге, и в сердце Мари словно открывается дверца, из нее изливается истинная молитва, из смиренной глубины ее души, своими собственными словами, в простоте.

Благодарю Тебя, произносит Мари. Прости меня.

Лошадь проезжает поворот, и Мари охватывает огромное облегчение: вдали над деревьями лиловеют холмы. Она понимает, где она. И смеется своему страху, хотя руки и ноги ее по-прежнему бьет ледяная дрожь.

Мари верит, что ей отпустили грехи.

Не видит она одного: монахини нарушили лесной порядок, и ничего не понимающие белки, мыши-сони, полевки, горностаи, барсуки целыми стаями вынуждены были покинуть насиженные места, монахини срубили деревья, на которых обитали зеленые дятлы, лесные куницы, дерябы, длиннохвостые синицы, вальдшнепы и глухари – все эти птицы вынуждены были покинуть гнезда, пеночка-весничка в ужасе навсегда оставила эти края, и пройдет не меньше полувека, прежде чем этих птах удастся залучить обратно. Мари видит повсюду лишь человеческую печать. И считает, что это хорошо.

Наконец к закату она выезжает в поля, за которыми на холме белеет аббатство, в синеве наверху маячит холодная чаша луны.

Дочери ее в этот час молча вкушают вечернюю трапезу, жестами просят передать соль, морковь, молоко, похлебку. Мари представляет, как монахини склоняют над пищей головы в темных покровах. Представляет, как косые лучи холодного солнца падают сквозь окно, освещая лица сидящих в ряд, точно жемчужины в ожерелье.

Мари натягивает поводья, лошадь приплясывает, ей не терпится вернуться в конюшню, там зерно, вода и покой, Мари склоняет голову и читает благодарственную молитву Пресвятой Деве.

Этот путь, этот день, понимает Мари, завершил явленное ей первое великое видение, как аминь молитву.

Налетевший ветер шелестит пожухлой травой, швыряет на землю побуревшие пясти дубовых листьев, гонит их прочь. Стерня коротка, как остриженные волосы монахини. Воздух полнится белизной, слишком тепло, снег не ложится, но снежинки танцуют, возносятся ввысь с дуновением ветра. Внешний мир облекается счастьем Мари.

Она ни на дюйм не переместила аббатство, но, точно великое море, простерла дорогу между змием и своими дочерьми.

Она своим умом и руками изменила мир. Создала прежде не бывшее.

Это чувство – упоение творца. Оно пронзает Мари, опасное, живое.

Она ощущает, как это чувство нарастает в душе. Мари насыщается им. И, несмотря на зарок, на молитву, которую она читала в страхе, убегая от дьявола, Мари понимает, что жаждет большего.

3

Долгие годы Мари подмечала возмущение, таившееся за улыбками некоторых горожан; проявлялось оно и в том, с какой неохотой они вносили плату за землю или жертвовали на благо обители. И вот, как предупреждала королева, раздражение прорвалось наружу. Пастушка, дремавшая в роще, услышала разговор и рассказала сестре, служанке в аббатстве; нелюбимая мачеха трех юных буянов, которые относятся к ней как к мебели, присутствовала при сговоре пасынков и отправила Мари записку; служанка в городской таверне так испугалась откровенной пьяной похвальбы – мы-де преподадим этим монашкам кровавый урок, – что, подобрав юбки, со всех ног побежала к Руфи, а она в тот же час послала гонца к Мари.

Узнав о сговоре, аббатиса выяснила, что заговорщиков от силы десятка два. Не так уж плохо, могло быть больше. Чтобы обрести друга, сперва нужно обрести врага, но ее грозная репутация по-прежнему держит в страхе большинство людей. Мари вспоминает, как молодая Алиенора вела за собой армии. Воинственный дух будоражит Мари кровь. Она созывает совет: Аста вскрикивает от восторга, Руфь плачет, Вульфхильда бледнеет, мрачнеет, погружается в задумчивость, но удивляет всех Тильда: она, раскрасневшись от радости, излагает четкий план действий. Вот тебе и соня, думает Мари, дивясь такому преображению.

Нет, так нельзя, это грех, возражает Руфь в самом конце совета. Мы монахини. Нам нельзя убивать. Нам надлежит подставить другую щеку, разве не так?

Разумеется, мы должны постоять за себя, отвечает Мари. Вспомни, как беззащитны были монахини древности, когда ладьи разбойников-викингов поднимались по рекам, вспомни, каково приходилось благочестивым бедняжкам, когда викинги грабили обители, оскверняли святые мощи, насиловали монахинь.

От этой последней фразы в комнате веет холодом.

Пожалуй, ты права, продолжает Мари, праведницам нельзя убивать, но дозволено заманить врагов в ловушку. Мы обернем против этих презренных грешников их жадность, леность и похоть.

Но самое главное, произносит Мари, мы не можем допустить, чтобы они преодолели лабиринт. Мы не можем допустить, чтобы нечестивцы рассказали всему свету, будто в лабиринте есть хоть одно слабое место, иначе все наши усилия, смекалка и большие расходы теряют, в общем, запнувшись, продолжает Мари, теряют… смысл.

Наша дорогая аббатиса чуть было не сказала “теряют волшебство”, смеется Вульфхильда.

Самое грандиозное волшебство, если вдуматься, творят умелые руки, отвечает Мари. К сожалению, монахини не успеют ни научиться сражаться и владеть мечом, ни отточить уже имеющиеся навыки. Тем более что женщины слабее мужчин, хотя, надо признать, нет силы выше способности женской утробы давать жизнь. Нет-нет. Если и защищать обитель, то лучше бы без сражений.

Утром туманные планы разделяются на четкие задачи. Монахинь, трудящихся в поле, отрывают от жатвы, на работу посылают новициаток, вилланки поют: они обожают драки. Под предводительством Асты два десятка сестер строят, роют, делают насыпи в тех местах, которые по общему мнению признаны слабыми: если там топорами и косами расчистить посадки, кто угодно проникнет с внешних дорог на внутренние.

Мари велит сети своих шпионок смотреть в оба. Бывшие школьницы – Мари некогда их учила – ныне взрослые женщины, читают письма, не предназначенные для них, поскольку преданы ей; арендаторши, разбогатевшие под властью Мари, поят соседей допьяна и вызнают их секреты; служанки, которых Мари пристроила в хорошие дома, подслушивают у дверей. Несколько дней спустя четыре разные шпионки сообщают ей, что нападение готовится этой ночью. Взволнованные служанки и вилланки слоняются без дела; они все ей понадобятся. В мыльне царит буйное оживление, сорок избранных монахинь моются и подвязывают хабиты, чтобы не спотыкаться. Остальные будут ждать в обители, молиться и стараться уснуть.

Что за глупость, думает Мари, перетягиваясь широким кожаным поясом, который мать носила во втором крестовом походе. Что за глупость выбрать для нападения ночь с полной луной, безветренную, полнящуюся лягушачьим пением, что за лентяи эти бунтари, если не выбрали слабое место поинтереснее, а то и два, довольствовались ближайшим к городу. Ее женщин вечно недооценивают. Мари надевает меч, берет в левую руку тяжелый посох аббатисы. И выезжает.

На вершине монастырского холма она размещает десять монахинь, умеющих ездить верхом. Шестеро прежде были охотницами, владеют луком и стрелами; те, кто держатся в седле, но стрелять не умеют, вооружились косами. Здесь пройдет последняя линия обороны – если понадобится. Мари едет в лес и, обернувшись, видит, что монахини на лошадях в свете полной луны кажутся великаншами, их черные силуэты отбрасывают на землю пугающие тени.

Теперь в лабиринт, по хитро скрытым тропинкам, по внутренним дорогам на шестую от середины: здесь они подстерегут нападающих. Ее женщины уже на месте, они молча ждут.

Мари останавливает лошадь. Читает молитву. В душу ее вселяется уверенность, что она сегодня погибнет. Ей грезится, как стрела вонзается в ее горло, Мари силится сделать вдох, красное заливает глаза. Мари отгоняет видение, отбрасывает его за спину, в ожидающий лес. Руки ее дрожат.

Снаружи, с внешней дороги доносятся голоса незваных гостей, возможно, пьяных, они пререкаются, смеются, их кони фыркают. Женщины молча ждут. К Мари проворно бежит стройная монахиня и выпевает: двадцать один человек, лошадей всего четыре. Есть стрелы и латы, но в основном мечи и дубинки. И монахиня тенью растворяется в темноте, вновь уходит в дозор. Вульфхильда хмуро глядит на Мари: незваные гости преодолели одну дорогу, их голоса приближаются.

Меж дорогами Аста с подручными вырыли нечто вроде оврага, обложили его камнями, спрятав следы своей работы за кустами и мхом: любой трезвомыслящий человек решит, что проще выбраться на следующую дорогу по этому оврагу, чем прорываться сквозь чащу и рубить ветки. У самой дороги овраг сужается до тропинки, делает крутой поворот, так что тех, кто прошел по нему раньше, не видно.

Ближе. Мари выжидает. Ближе.

Наконец Мари опускает руку, и вилланки, притаившиеся в овраге, беззвучно ползут, заарканивают, связывают и затыкают рты четверым, пока пятый не опомнился и не заорал.

Остается семнадцать, мрачно думает Мари.

Сзади доносится грохот, голоса негромко советуются, но в тишине их все-таки слышно. Мари так и тянет расхохотаться. Дозорная возвращается и сообщает: на этот раз первыми идут кони.

Мари кивает, смотрит на деревья: она и не видя знает, что там сидят молодые монахини с сетями, утяжеленными камнями. Мари вскидывает кулак. Монахини послушно ждут, ждут, ждут, наконец Мари видит, как блестят в свете луны глаза первого коня, разжимает кулак, новициатки швыряют сети, те медленно и величественно опускаются на дорогу и попадают в цель, конь запутывается передними ногами в сети, падает, и из тьмы, точно тени умерших, опять выползают вилланки.

С деревьев серебряным градом сыплются камни, бьются о головы – звук такой, словно стучат по арбузу, – тела рушатся на землю, крики, смятение, Мари делает новый жест, и с севера на прогалину хлынули новициатки, в лунном сиянии их хабиты отливают синевой, распущенные волосы блестят, девушки так красивы, так далеки на светлой поляне средь темной дороги.

А дальше, к югу, в таком же сиянии факелов угрюмо стоят сильнейшие из монахинь, что возделывают поля, и служанки с мотыгами и цепами.

Оставшиеся чужаки высыпают на дорогу, где-то дюжина, прикидывает Мари, половина с ревом бросается на новициаток, те бегут, но кони их обгоняют, а вторая половина с топотом и гиканьем устремляется на полевых монахинь.

Ни монахини, ни новициатки не дрогнули, они готовы встретить врага, мои красавицы, думает Мари, мои добрые смелые женщины.

Всадники налетают на тонкую бечеву, натянутую в тени перед новициатками, конь заливается ржанием, из пореза на его шее брызжет кровь, конь встает на дыбы и падает на спину, раздавив трех бегущих; другой конь галопом мчится вперед, но следующая бечева исполняет свое назначение, и к новициаткам медленно и лениво катится голова, заливая кровью дорогу, девушки визжат, конь замедляет бег и останавливается, почуяв, что всадник накренился и сполз с его спины.

Полевые монахини кричат, ревут, на них наступает разъяренная свора, человек шесть или семь, Мари собирается с духом, схватки не миновать, но ветки, припорошенные пылью, с треском ломаются под незваными гостями, и те падают в глубокую яму, утыканную кольями, слышатся стоны окровавленных раненых. Вилланки с воплями повергают на землю оставшихся.

Пауза, мгновение тишины, но потом крики боли взлетают и наполняют воздух.

Кончено? – дивится Мари. – Уже? Сраженье не длилось и тридцати вдохов. Меч и посох ее блестят огорченно. Она никого не тронула, никто не притронулся к ней. В горло не впилась стрела. Ей настанет конец в другом месте, в другое время.

Вот и хорошо, говорит Вульфхильда, все кончилось хорошо.

Весьма приятно, сухо отвечает Мари.

Но какая-то женщина кричит по-английски, Мари посылает кобылу рысью вперед и при свете смоляного факела видит одну из вилланок: мать шестерых детей – им нет еще десяти – корчится на дороге, блестящие влажные внутренности ускользают из ее пальцев, падают в пыль. Нест ругается по-валлийски, сует в рот вилланке кожаный кляп, запихивает внутренности обратно, вилланка закатывает глаза, открывает рот – то ли сомлела, то ли умерла.

Отнесите ее в мои покои, велит Мари, и детей ее тоже ведите ко мне, Нест бросает на нее взгляд, полный обиды и злости за такое предательство, и отворачивается от старой подруги.

Вилланки вытаскивают на дорогу двух убитых и девятнадцать раненых. На каждого из коней – теперь это кони аббатства – взгромождают по три тела, остальных переносят за руки и за ноги на внутреннее поле, где дожидаются повозки, и надевают на уцелевших двойные повязки, чтобы путь из аббатства в город остался в тайне. Нест снует меж телами, мажет раны целебной мазью, накладывает повязки, вправляет кости. Пусть эти грешники и восстали против общины праведных дев, но монахини должны ко всем проявлять милосердие.

Мари приходится отбирать у новициаток отрезанную голову: они по очереди играют с нею в Юдифь.

Аббатиса читает молитву над монахинями, служанками и вилланками, ее голос гремит над темным полем. Я горжусь вами, дочери мои, говорит она после аминя. На их залитых луной лицах радость. Вместе, смеясь и болтая, они поднимаются на холм – к ожидающему их горячему вину и медовым ковригам.

Мари на лошади ведет повозки в спящий город. В соборе она велит отвалить камень, закрывающий оссуарий, и отправляет раненых в промозглую затхлую камору к мертвецам. Перед уходом снимает со всех повязки и угрюмо глядит в глаза каждому: она хочет, чтобы перед смертью, размышляя о самых страшных своих грехах, они вспоминали ее лицо. Мари собственными руками задвигает камень на место, слышит, как пленники стонут и пытаются кричать сквозь кляп. Они не подозревают, что еще до света в собор придут и освободят их. Мари надеется, что мрак, боль и страх оказаться погребенными заживо послужат им еще одним уроком.

Мертвых Мари лично развозит по домам, хорошо ей известным, она не раз сиживала здесь с женщинами, пила эль и ела ореховые пироги. Теперь эти же самые женщины молча забирают тела. На Мари не глядят. Не от злости. От стыда и печали. Мари хочется накричать на них. Но она сдерживается. Уезжает.

Еще не достигнув кустов ежевики, Мари по доносящимся из лачуг причитаниям понимает, что вилланка скончалась. Быть может, лишиться одной, чтобы спасти многих, не такая уж великая жертва. И все же ненужная смерть камнем ляжет на душу Мари, ей ли не знать, что детей, так рано лишившихся матери, не утешить ничем. Что ж, она сделает все, что в ее силах. Старшие девочки станут облатками, младших заберет сестра покойной. Женщины всей округи будут рассказывать истории – подруга подруге, служанка служанке, госпожа госпоже, – истории эти распространятся на юг и на север острова, истории преобразятся в легенды, а легенды послужат поучительными притчами, и самая убедительная из них станет ее монахиням двойной защитой.

4

Миновала крещенская октава[28].

Мир облекся тонким блестящим льдом толщиной с большой палец. Ветер дует ножами холода.

Мари в одиночестве мерит стремительными шагами клуатр, раздумывая на ходу. Она протоптала на льду черную тропку.

Все монахини заняты делом. В лазарете Нест и Беатрикс, новициатка, которую Нест обучает премудростям врачевания, толкут в огромной ступе целебные травы. Беатрикс приехала в обитель после Дня всех святых, и с тех пор меж нею и Нест разворачивается нечто без слов. Обе уверены, что никто не замечает, но от глаз Мари не укрывается ничего. Ее греет и душит осознание того, что скоро лекарка из-за сердечной привязанности положит конец высвобождению телесных гуморов у прочих монахинь, и лишенных облегчения Эльфгифу, Мари и неизвестных прочих, кто тайком навещает Нест, вновь ожидают телесные страдания. Мари заранее горюет.

Переписчицы склоняются над рукописями, пряхи над пряжей, ткачихи ткут холсты, кухарки пекут отборный хлеб для вечерней трапезы. Все в трудах: целый день чинили сломанное, шили хабиты, вязали чулки, делились сплетнями и историями, сушили глиняные миски и чашки в печи для обжига. В далеком внешнем мире над пылью и зноем Святой земли реет знамя анжуйских королей, но Мари предчувствует, что еще до окончания года третий крестовый поход завершится плачевно и страшно.

Любимый орленок Алиеноры ныне – оперившийся орел с окровавленным клювом, свирепый когтями и нравом.

Об Алиеноре рассказывают такое, что Мари пылает гневом. Говорят, что она распущенна, ненасытна, спит с целыми семьями, от дряхлых старцев до последних из слуг. Ходят слухи, будто удовлетворить ее способен только жеребец.

Мари пишет об этом Алиеноре, чтобы предупредить, но та лишь отшучивается.

Теперь королева свободно перемещается по свету, самоуверенно едет, куда захочет, не понимая, что и она носит с собою свою обитель, невидимую обитель без стен, обитель своих знакомых, очень большую, но все ж заключенную в тело и разум. Все души ограничены сферой собственного сознания. По крайней мере, Мари сознает наложенные на нее ограничения, Алиенора же в своей бесконечной самоуверенности почитает себя свободной.

Мари поднимает глаза, глядит в окно: режущий ветер стих, деревья в сияющих ледяных панцирях наклонились вперед, в воздухе бьется тусклый зимний свет.

В пальцах ее зарождается священный огонь, обжигает, бичует члены, собирается в горле, раскалывает зрение.

И стремительно на нее нисходит третье видение, явленное своей верной дочери Пресвятой Богородицей Марией.

Над каменными стенами огорода Мари видит голые макушки яблонь, груш, абрикосов, с этим образом зрак Мари поднимается в воздух на высоту дортуара, она видит весь сад, прислоненную к дереву позабытую лестницу, а на длинном плоском возвышении за садом – кучи спиленных веток, дожидающиеся весеннего костра. Земля в этом месте трясется, ходит ходуном, вздымается волной, точно и не земля это, не камень, не толстый слой дерна, а морская ширь, дрожь достигает даже ступней Мари, упирающихся в камень клуатра. В земле разверзается яма безупречной округлости и невиданной глубины, из ямы пробивается диковинное деревце медного цвета. Деревце растет быстро, корни его простираются еще быстрее и вот уже достигают края равнины, ствол тянется к небесам, проворно пускает толстые ветви и сучья из серебра, золота, меди, бронзы, тень дерева закрывает стены аббатства, падает на холм и на пруд, на свинарник и на овчарню. Из последних разлапистых веток толщиною с руку Мари пробиваются широкие листья, как паруса, и на срединной жилке каждого листа вытиснен белый крест. Теперь на дереве распускаются цветы, огромные белые колокольчики выше самых высоких женщин, цветы раскрываются, в них, словно тычинки, висят вверх ногами обнаженные девушки, к щиколоткам их привязано по волоску, достающему почти до земли. Одни цветы остаются, другие облетают, лепестки осыпаются на землю, девушки изгибаются, превращаются в плоды, вокруг них набухают семяпочки, красные, как карбункулы, зеленые, как изумруды. Почки так разрастаются, что в конце концов под их тяжестью ломаются ветки, почки падают на землю, раскалываются от удара: внутри безликие женщины, они с трудом садятся в снежистой мякоти.

А потом лихорадочный рост прекращается, плоды-женщины и цветы-девушки оборачиваются на восток, прислушиваются, прыгают обратно на дерево, оно втягивает в себя ветви, цветы, плоды и листья, скрывается в яме, из которой росло, и яма с глухим рокотом смыкается, мир вновь оживает, дует ветер в пронизывающей прохладе, снова слышны голоса монахинь. Хор новициаток репетирует. И с их голосами видение исчезает.

Аббатиса Мари легко взбегает в свою тесную, жарко натопленную келью, где приоресса Тильда пишет письма, а субприоресса Года составляет родословные монастырской скотины, чтобы не было кровосмешенья. Они заговаривают с Мари, но их голоса растворяются в воздухе. Она берет книгу и, записывая, все понимает.

Святая Дева повелевает Мари начать строительство дома для аббатисы, пусть лабиринт и опустошил их казну. В видении ей явили путь. Помимо больших покоев для аббатисы и просторной залы для ведения дел обители там будут комнаты для пансионерок, богатых дам, решивших под старость вести жизнь праведную, дав монастырю за собой значительное приданое. Там будет обширная светлая комната для переписывания рукописей, ибо это занятие, начатое лично Мари, тогда молодой приорессой, приносит обители наибольший доход, хотя поначалу слух об этой затее передавали друг другу женщины по секрету: многие полагают, что женщинам не пристало переписывать тексты, тем более богодухновенные, и вообще сомневаются, умеют ли женщины писать. В новом доме будет лучшая классная комната и отдельная спальня для младших облаток, достаточно вместительная, чтобы за круглую сумму обитель принимала дочерей благородных фамилий, учила чтению, письму и языкам, дабы засеять округу грамотными девушками и женщинами, которые до конца своих дней останутся преданными аббатству. Мари сумеет с помощью уговоров собрать нужные средства и начать строительство, а закончит его на серебро от учащихся и пансионерок.

Быть может, дерзает помыслить Мари, если дом окажется достаточно удобным и достаточно красивым, Алиенора захочет поселиться у них, а не в Фонтенвро.

По́лно, сердито одергивает себя Мари, подобная близость к этакому сиянию тебя погубила бы.

Приоресса Тильда, тревожно нахмурясь, глядит на Мари. Боюсь, это новая затея, негромко говорит она Годе.

А я скучаю по работе в лесу, отвечает на это Года, насколько мне позволяли там поработать, ведь чаще мне приходилось сидеть с полоумными сестрами, а это несправедливо, но кто же, если не я, позаботится о курях, поросях, коровах, козах, гусях и прочих, ведь я, как никто, умею ладить с животными. Жаль, что теперь монахини доедают фримартин одну за другой. Я обнимаю их крупные морды, шепчу им на ухо молитвы, прежде чем полоснуть их ножом по горлу. Наверняка им легче принять смерть от руки не кого-нибудь, а самой субприорессы. И Года хвастливо вздергивает подбородок.

Мари заканчивает писать. Слова вновь проникают в ее уста. Позовите Вульфхильду и Асту, тихо говорит она.

Года смотрит на Мари, и от увиденного ее похожее на мушмулу лицо меняется. Года чтит тайновидцев; она вскакивает и со всех ног мчится исполнять приказ. Тильда прижимает руки к груди и в отчаянии повторяет: как же это, как же, как же.

Тем же утром после встречи с монахинями Мари входит в калефакторий близ кухни, где на табуретах сидят монахини и, бормоча еле слышно, читают книги. Из всех насельниц обители про себя читает одна лишь Мари, и Года, застав ее с книгою, всякий раз с трепетом пеняет ей: это-де ведьмовство. Но если не может быть умно́го чтения, откуда взяться уму? С этой мыслью Мари представляет ледяную пустыню в голове субприорессы.

Исполняющие послушание рассажены по чинам, младшие облатки дрожат, они дальше всего от огня, ближе всего к холоду. Мари закрывает дверь, но не идет к очагу, дерево холодит ей спину. Она сделает шаг вперед, и монахини услышат о новой затее, она поделится с ними дарованным ей видением, Мари наслаждается им. Водянистый свет льется в окна, косые его лучи освещают дыхание читающих вслух монахинь, поднимающееся дыхание серебрится, потоки слов зримы, слово становится духом, излетая из уст. В калефактории тихий приятный гул, не прерываемый молчанием, голоса переплетаются так красиво, что кажется, будто это не гобелен, сотканный из отдельных нитей, а цельный лист сусального золота. Монахини склоняют головы над книгами, слова их бледно сияют, и Мари осеняет: обитель – улей, и все ее добрые пчелы работают дружно, в смирении и благочестии. Эта жизнь прекрасна. Эта жизнь с ее монахинями полна благодати. Мари возносит благодарственную молитву Пресвятой Деве. И ступает вперед, монахини отрываются от чтения, глядят на нее, видят в Мари отблески сияния причудливого видения женского древа, ниспосланного ей, и отблески эти отсветом пламени ложатся на их лица. Мари рассказывает им о новейшем видении.

Ночью приоресса Тильда плачет, лежа в постели: если ей снова придется работать за всю обитель, она умрет, думает Тильда, но плачет беззвучно, чтобы не потревожить сестер.

Асте снятся стрельчатые арки, контрфорсы наподобие тех, что она видела в детстве у того поразительного, дерзновенного собора на острове в Париже, с высокими окнами, величественного масштаба, говорили, что его фасад уставят скульптурами, покрытыми толстым слоем блестящей краски, Аста обдумывает, взвешивает, высчитывает вес и так увлекается, что не спит неделю. Однажды, лет девяти-десяти, она убежала от няньки и целый день с удовольствием бродила по строительной площадке собора, задавала вопросы рабочим, дивилась, разинув рот, перепачкалась каменной пылью и грязью, пока наконец исступленная нянька не выволокла ее за ухо на улицу: няньку лапали, щипали, один раз она угодила в вонючую кучу свиного навоза, пока искала свою подопечную.

Вульфхильда едва не до света сидит за счетами аббатства. Силы ее на исходе, шесть дней в неделю она разъезжает по земельным наделам, улещивает и грозит от имени Мари, она голос аббатисы в городе и за его пределами, так что, когда Мари наконец приезжает лично, в ней видят не обычную женщину, в ней видят миф – кто говорит, святая, кто говорит, ведьма, слухи мешаются, путаются; наследница феи Мелюзины, по неистовству и силе своей подчиняющая природу своей воле, родственница королевы, высоченная дама на боевой лошади, крестоносица, аббатиса с неженским лицом, телом, знаниями и нравом.

Вульфхильда вздыхает, проглотив гордость: перед властью видения Пресвятой Девы она бессильна. Монахини сами могут сделать многое: построить леса, скрепить камни известковым раствором, покрыть здание соломой или тростником, они умеют резать по дереву, штукатурить, расписывать стены, но некому научить их тесать камни. Они почти ни в ком не нуждаются, но в этом деле у них нет сноровки.

На следующий день Вульфхильда приходит в покои аббатисы. Подается к ней, и на миг они соприкасаются лбами. Мари нежно целует Вульфхильду в переносицу. Вульфхильда излагает ей свои планы: она возьмет дюжину лучших вилланок и разобьет за холмом близ овечьего пастбища лагерь для каменотесов. Два пола не должны смешиваться, она не допустит, чтобы взорам монахинь, служанок или вилланок явилось зрелище, способное оскорбить их целомудрие или слабых ввести в искус. Чужаков на монастырские земли доставят с завязанными глазами и заплатят с прибавком, если будут работать споро. Она лично позаботится о том, чтобы избавить от хлопот нежных монахинь Мари.

Обстоятельная Вульфхильда, вслух произносит Мари. И добавляет мысленно: душа души моей.

Аста верит, что дом, быть может, удастся закончить за год: у нее свои дивные видения.

Мари пишет письма, они очаровательны и умны; королеве она вкратце рассказывает о затее, надеясь натолкнуть ее на мысль в старости поселиться в их обители, но Алиенора в ответ не присылает денег, она хранит их за собственной печатью в преданном ей соборе; она шлет предупреждение Мари. Открыв письмо, та видит, что королева советует ей проявить осмотрительность: вдруг Мари так взлелеет обитель, что Алиенора на следующий год взыщет с нее налога вдвое противу прежнего.

При мысли об этом у Мари перехватывает дыхание.

Полевые монахини и вилланки прокладывают хорошую дорогу к каменоломне: на лугу нет деревьев, и это нетрудно, тем более с большим колесом. Ночью в лагерь привозят каменщиков, завязав им глаза, и селят в уютных хижинах.

Подснежники пробиваются сквозь мерзлую грязь.

Начинается строительство нового дома для аббатисы.

Начало марта, после полуденной трапезы. Вдали слышно, как камни бьются о камни, как стонут веревки на деревянных подъемниках.

Разомлев от хлеба и похлебки с репой, Мари размышляет об архитравах. Она рассчитывает покрыть их узорной резьбой: архитравы с яблоками и пшеницей, архитравы с овцами и виноградом, архитравы с пчелами-блестками и медовыми сотами.

Она проводит ножом под печатью на письме, выпрямляется, молча читает, на лице ее мелькает улыбка.

Года впивается взглядом в Мари. Что-то интересное, мрачно спрашивает она. От Годы пахнет плацентой и овечьим пометом, она все утро помогала трем маткам ягниться и позабыла переменить платье.

Не послать ли ее в мыльню, подумывает Мари, но молчит, чтобы не обижать Году. Через три дня к нам приедет новая сестра, ее зовут Авис, сообщает Мари. Кажется, дело срочное. Славного рода. Приданое за ней сулят такое щедрое, что отказываться попросту глупо.

Года с надеждой спрашивает: нет ли у девицы склонности к какому-нибудь занятию, или, быть может, она провидица? В соседней обители – до нее день езды – к зависти Годы, живет знаменитая отшельница, к ней за мудрым советом стекаются пилигримы, она сообщается с ними через окно. С праведной отшельницей тягаться трудно.

Нет, отвечает Мари, кажется, эта новая сестра позволяла себе излишнюю вольность в привязанностях. Ее ловили с поличным. Секли. Но она не раскаялась. Похоже, их обитель – последняя надежда семьи.

Тильда фыркает, заливается краской и притворяется, будто занята делом.

Мари переводит взгляд на приорессу и, скривив губы, добавляет, что вообще-то эта девица – родственница Тильды. Четвероюродная сестра? Некая Авис де Шер.

Музыкальное имя, думает Мари, старой аббатисе Эмме понравилось бы, она снова и снова негромко его напевала бы.

Тильда со стоном роняет перо. Не может быть, отвечает она, Авис сумасбродка, обуздать ее невозможно. Она родную сестру сунула головой в навозную кучу и не выпускала, пока сестра не додумалась притвориться мертвой.

Что ж, я могу лишь попытаться ее обуздать, сухо отвечает Мари, но высшую узду избирает лишь Бог.

Простым земным смертным вряд ли удастся удержать Авис в монастыре, говорит Тильда.

Выбора у нас нет, произносит Мари, мы должны попытаться. И кончим на этом.

В день приезда Авис у Мари дела в городе, на улице ливень, ветер швыряет струи воды, и, покончив с обязанностями, Мари идет помолиться в собор. Приоресса и субприоресса провели все утро в молитве и теперь, прячась от ветра за дверью, ждут, когда на улице покажется новициатка.

Позже, вернувшись в аббатство, Тильда, заперев дверь кельи аббатисы, расскажет Мари, как грубо Авис говорила с сопровождавшими ее родственниками, как ярилась и бушевала, как не позволяла им спешиться, как поливала их бранью, и в конце концов родственники, побледнев, развернули коней, так и не встретившись с приорессой и субприорессой. А девица, дождавшись, пока они удалятся, прокричала им в спину: вот вы и заклали агнца, а теперь убирайтесь к черту. После этого Авис заметила Тильду, угрюмо смотревшую на нее, обозвала ее ужасно грубым словом и потребовала аббатису. Ей сказали, что аббатиса в соборе, Авис увидела, как Года побежала за Мари, и, обогнав немолодую субприорессу, первой взлетела по ступеням собора.

Высокая деревянная дверь со стуком распахнулась, Мари обернулась и увидела в притворе девицу, светлые волосы прилипли к ее щекам, шее, груди, платье чересчур тонкое и прозрачное до неприличия, оно промокло насквозь и так облепило тело, будто девица расхаживает голой средь бела дня. Не красавица, нет, черты сдавлены, лоб блестящий и выпуклый, как яйцо, светящееся сводчатое окно.

Но при виде нее что-то поднимается в душе Мари, что-то ужасное. И тихо шепчет, что ради такой девицы впору спалить аббатство.

А девица с горящим взором бросается к Мари, и бледное острое личико ее мокро отнюдь не от слез.

Аббатиса, не шелохнувшись, смотрит на приближающуюся девицу. Руки Мари все так же сложены в молитве. Можем ехать в обитель, цедит Авис, подойдя, ваша узница здесь.

Мари встречает Авис долгим взглядом, та с трудом переводит дух, глядит раздраженно, в дверях появляется Года, но тут же и исчезает. Аминь, произносит Мари и крестится. Потом, насколько возможно медленно, поднимается, выпрямляет спину, вытягивается во весь свой великий рост, подходит к девице и заключает ее в объятия. Та вырывается, но Мари с легкостью удерживает ее. Мари заговаривает спокойно, глядя девице в макушку, и, говоря, видит, как дрожит лицо Авис, как на волосах ее тускнеют капли, как высыхают остатки влаги на ее шее и ушах.

Мари ощущает сквозь кожу, что сердце Авис бьется медленнее. Ее холодное тело теплеет от тепла Мари.

Что-то шевелится в душе Мари, и она смутно понимает: это предостережение, она вдруг понимает, что значит необъяснимое влечение к девушке, и ее дикое пламя, и угловатое личико, и белизна ее волос, Мари видит Алиенору, какой та была когда-то, молодую, нагую на ложе в шатре в Утремере, Мари видит, как Алиенора приоткрыла подведенный глаз, единственное светлое пятно на целом темном свете.

Наконец девица, точно в экстазе, что-то бормочет, и Мари выпускает ее. Авис бледна, глаза полузакрыты. Она идет за Мари по нефу к дверям собора. Прежде чем выйти на дождь, Мари снимает просторный плащ и укутывает девицу, та буквально тонет в плаще и, выйдя наконец на мокрый двор, становится той, кто есть, перепуганной и озлобленной восемнадцатилетней девчонкой.

Преклонив колени возле постели, чтобы помолиться на ночь, Мари находит на подушке горсть лиловых цветов розмарина, днем их украли из сада целебных трав. Извинение. Мари вслушивается в звуки, доносящиеся из дортуара, от покоев аббатисы его отделяет передняя, но слышит лишь, как монахини во сне сопят, вздыхают, прерывисто пускают газы: на ужин давали рагу с капустой. Все лежат неподвижно, кроме нее.

Мари прижимает цветы к лицу, сдавливает их, пальцы пахнут розмарином. А потом, взволнованная тяжелым сладким ароматом, швыряет цветы за окно и моет руки в лохани, пока запах не исчезает.

Дом аббатисы день ото дня все выше.

Наступает зной, в ночном небе ветвятся сухие молнии.

Праздник святой Марии Магдалины, Apostola Apostolorum, сумасшедшая сестра Гита в часовне изобразила ее с лицом Мари. Вокруг Магдалины – сцены из Откровения. Вавилонская блудница на звере: для этой картины Гита поймала бродячего пса и обрила ему морду, чтобы изучить строение костей черепа; у зверя тело жареного угря и распростертые крылья курицы. Но еще хуже, что у вавилонской блудницы два лица, и оба – королевы. Гита видела ее мельком, когда писала фреску в большой зале постоялого двора, а королева со свитой ехала через город по пути куда-то еще. Когда Мари рассмотрела, что у вавилонской блудницы лицо королевы, да не одно, а два, она едва удержалась, чтобы не закрыть его своим телом, чтобы никто не увидел, ей захотелось схватить кисть Гиты и наскоро замазать лицо черной краской. Наконец Мари рассмеялась, потом расплакалась и решила оставить фреску.

Проснувшись ночью и почувствовав, как в душе что-то шевелится, Мари исступленно молит Пресвятую Деву помочь ей, не позволить плотской страсти вновь затуманить ей разум.

Мари с ужасом ощущает, как вздымается мрак – то ли внутри нее, то ли снаружи, неизвестно, что страшнее.

В самую жаркую и изобильную летнюю пору Мари придумывает монахиням массу дел, чтобы не сидели в праздности. Они варят мыло для продажи на ярмарках, они расширяют сад, ткут холсты, шьют башмаки, делают рамы и мебель для нового дома, они собирают фрукты, варят варенье, им некогда перевести дух. Нест и Беатрикс, едва не соприкасаясь головами, смеются чему-то на земле среди целебных трав, рука Беатрикс лежит на талии Нест. Мари становится жалко себя, она идет в часовню и преклоняет колени в молитве.

Слышится топот бегущих ног, в часовню на миг заглядывает Авис, плат соскользнул, белые волосы ослепляют.

Это знак, понимает Мари и приказывает доброй сестре Торквери, магистре новициаток, чтобы впредь не оставляла семи новициаткам ни минуты свободного времени. Торквери велит им петь, писать на восковых дощечках, учить латынь, греческий и французский – так, как говорят во Франции, – пока они не взбунтуются или не расплачутся.

Когда удается убежать от дел, Мари прохаживается по строительной площадке и перед вечерней выскребает в мыльне каменную пыль из-под ногтей.

Монахини, выполняющие послушания, изливают ей жалобы: яблоки в этом году не годятся для сидра, из двух ульев улетели пчелы, в сад забрались кролики и сгрызли руту, морозник, сатурею, шалфей, пижму, болотную мяту, огромный орел унес крохотную овечку. Всё знаки, причем дурные, но что они означают, гадает Мари. Быть может, пчел испугал шум стройки.

Быть может, пчелиная матка почуяла грядущие беды и увела рой в безопасное место. Но аббатиса не пчелиная матка, она не может снять свой рой с места и улететь.

Порой по ночам, когда утихает ветер, из лагеря доносится тихое пение – слов не разобрать, – от этого звука волоски на загривке встают дыбом, дико слышать такое пение там, где долгие годы раздавались лишь голоса женщин, оно пугает пуще самого страшного грома, чьи раскаты когда-либо разносились над морем и отражались эхом от холмов, становясь сильнее вдвое и втрое, громкие, как гнев Божий.

Мари проводит все время только с монахинями, она держится особняком.

И все же порой за трапезой ловит на себе горящий взор Авис. Мимолетная улыбка, вспыхнувший румянец, и девица вновь переводит взгляд на деревянную ложку в руке.

Авис на яблоне с двумя облатками, у одной родители варят эль, у другой делают свечи, девчонки смеются над бедной магистрой Торквери, но тут приходит Мари, молча бросает на них грозный взгляд, и девицы пристыженно слезают с дерева.

Авис и новициатки убегают на пруд и купаются в льняном исподнем, потому что стоит жара. За это каждой дают три удара плетью и ставят коленями на нелущеный ячмень в мизерикорде меж службой третьего и шестого часа.

Мари не видела, как девицы купались, но образ в ее голове так ярок, что преследует ее.

Авис и шесть прочих новициаток бегают в золотистой пшенице, расставив руки, чтобы чувствовать на ладонях мягкую шкуру поля. Девушки собираются в кучку и проворно скрываются под поверхностью пшеницы. Мари передается их пьянящая радость, но тут к ним с красным от гнева лицом мчится Торквери, девицы встают, виновато понурив головы – все, кроме Авис. Плат ее сполз, и ее волосы треплет жаркий ветер. Когда Мари в первый раз увидела эти волосы, мокрые, облепившие голову Авис, они казались прозрачными, под ними розовела кожа, сейчас же, на ярком солнце, их белизна ослепляет, другие новициатки заплели ей косицы, в них синеют маленькие цветочки, как драгоценности. Ветер лижет тонкие концы волос, касающихся бедер Авис. Опасность, шепчет внутренний голос Мари. Эта девушка способна разрушить все, к чему прикоснется. Мари потрясена. Она вынуждена отвернуться.

Келарша Мамилла сетует, что раз в неделю приходится покупать по теленку, чтобы накормить все голодные рты в лагере каменотесов.

Ее безносое лицо, так похожее на череп, исчезает. На мгновение вместо него является подлинный говорящий череп. Memento mori.

Сморгнув, Мари снова видит женщину во плоти. Еще один месяц, обещает Мари келарше, и монахини вновь останутся одни. Но голос ее дрожит от дурного предчувствия, внушенного мимолетным видением.

Ночь нестерпимо жаркая. В одиночестве своей кельи Мари осмеливается снять плат, башмаки, чулки, скапулярий и спит в одной сорочке, в жарком воздухе, льющемся в окно. В ту ночь она просыпается в своем раннем сне, в нем она видит недоуменно, как тень отделяется от глубокого мрака возле стены, приближается к Мари. Бледное лицо мерцает подле ее лица, губы легко прижимаются к ее губам. Мари думает, что спит, приникает к видению, к этим губам во сне. Под ладонью Мари – она думает, что во сне, – волосы такие мягкие, что на ощупь неразличимы, словно вода, шелк на ее лице, на груди, тяжесть на ее теле, чьи-то бедра шевелятся на ее бедрах, прижимаются к ней костью, Мари с удовольствием трется об нее. Она улыбается в чужие губы, они отвечают улыбкой, постепенно Мари понимает – в ней копится наслаждение, – что она не спит, что она бодрствует, что в ее келье женщина из плоти, она лежит и двигается на ней. Но, к своему ужасу, Мари не в силах остановиться. Она задыхается, чувствует облегчение, сердце ее успокаивается, она отваживается открыть глаза и обнаруживает, что другая исчезла. Мари в келье одна, ее спина, ее голые ноги в поту. Ей неуютно и отчего-то стыдно.

Она спускается в часовню, растягивается крестом на прохладном каменном полу, но тело ее жаждет движения, она встает, мерит шагами клуатр и молится. Мари ходит босая, чтобы не шуметь. В полях светляки цепляются за стебли трав, мерцают, миллион мигающих глаз таращится на нее. Скоро, слишком скоро, звонят к вигилии. Мари поднимает глаза на окно в ночной лестнице, оно забрано чернотой, мелькают тела спускающихся монахинь, одна за другой они идут на молитву.

Семь дней кряду Мари спит на полу кельи, прижавшись к двери, чтобы та не открылась, на восьмую ночь возвращается на кровать.

И вновь она просыпается от наслаждения, на ней движется тот же тонкокостный суккуб, молчание и стремительность в темноте, порыв, сумасбродство, пульсирующее облегчение. Лучше вина. Постыдно, как опьянение.

После службы первого часа Тильда с Мари садятся за счетные книги. Приоресса всматривается в ее лицо, спрашивает робко, здорова ли аббатиса, да, отвечает Мари, а что, вы последнее время мрачны, говорит приоресса.

Я здорова, повторяет Мари и сама не знает, правда ли это.

Она снова спит на полу у двери, преграждая проход: покаяние, избегание. Так проходит сентябрь.

Мари идет по саду к зданию без крыши и вдруг слышит, как кто-то ее зовет: аббатиса, аббатиса, матушка, пожалуйста, подождите; она знает этот голос и страшится его, и хотя ей шестой десяток, она дородная и высокая, но Мари прибавляет шагу, почти бежит на длинных ногах. Голос молит, в нем слезы и боль, но Мари оставляет его в деревьях.

В расплывчатом свете солнца подъемник – дерево, камень, булыжник – со стоном укладывает на стену последний крупный камень. Поднимается рев, Мари ждет, когда он умолкнет, и думает: скоро, скоро в обители вновь наступит покой.

Вечером Мари посылает в лагерь каменотесов бочку доброго бордо – пусть отпразднуют, пусть забудутся, напившись допьяна, – и выходит до света прочесть молитву: повсюду блевотина и кисло разит перегаром. Не успеет первый палец солнца коснуться земли, на глаза повязки, телеги катят прочь, обитель вновь принадлежит одним женщинам. Какое блаженство, облегчение.

Банный день, первыми идут дети, потом новициатки.

Ванны выливают и вновь набирают для монахинь. Аббатису еще не позвали мыться, как вдруг в дверях ее кельи показывается магистра Торквери. Она кривится от ужаса, Мари видела такую гримасу лишь на лицах новопреставленных. У нас беда, быстрым шепотом произносит Торквери.

Мари негромко велит Годе запереть дверь. Но уже знает, что стряслось. Эту уверенность вселило в нее видение Алиеноры, когда Мари в соборе обнимала мокрую дрожащую Авис.

Мари созывает монахинь в свою келью.

Приоресса, субприоресса, канторесса, ризничая, келарша, помощница келарши, альмонария, кухарка, помощница кухарки, кухарка аббатисы, лекарка, помощница лекарки, хозяйка постоялого двора, инспекторша, старшая переписчица, магистра. В старой келье совсем нет места, монахини стоят у стен.

Управляющая не монахиня, но Мари велит послать за Вульфхильдой: по крайней мере, та преданна и мудра, как любая ученая высокородная монахиня.

Когда все собрались и тихо ждут в торжественной келье, Мари зовет Авис.

Девушка входит с высокомерным видом. Подбородок вздернут. Торквери права, у Авис вырос живот. Кто-то вздыхает, кто-то плачет. Мари сажает Авис в середину круга.

В келье аббатисы тесно, и вскоре от тел монахинь она нагревается даже без очага.

Наша милая новициатка ждет ребенка, спокойно произносит Мари. Одни монахини ахают, другие считают на пальцах и понимают, что Авис никак не могла приехать в обитель уже беременной. Мари не глядит на девицу, на ее изящный рот, на обиженное выражение, явно адресованное Мари, ведь та, если б желала, могла бы ее спасти.

Нет, я не беременна, зло отвечает Авис, но монахини не сводят глаз с ее распухшего живота, и она прикрывает его руками.

Какой позор, говорит Года, какое бесчестье, испорченная девица, в нее вселился дьявол.

Руфь горестно вскрикивает. Спрашивает, как так вышло, Года обращает к ней измученное лицо и открывает было рот, чтобы объяснить ей процесс, но Руфь, зардевшись, поясняет поспешно: я понимаю, как так вышло, но как это вышло здесь?

Мари ждет, что скажет девица, мгновения летят, тяжелея от ожидания, наконец девица склоняет голову и тихо признается: да, я жду ребенка, но это чудо, мне явился ангел и шепнул мне на ухо Слово.

У келарши Мамиллы изумленно вытягивается лицо, она осеняет себя крестным знамением.

Мари не верится, что приходится объяснять взрослым женщинам: и это тоже ложь. Авис злобно смеется, Года вздыхает, приоресса Тильда выглядит так, словно в любую минуту подскочит к родственнице и расцарапает ей лицо.

Магистра Торквери заливается слезами, бьет себя, повторяя: mea culpa, mea culpa. Простите меня, говорит она, но я сплю так крепко. Во время лауд она не раз замечала траву на башмаках новициаток, но была уверена, что ей показалось. Она не сумела уберечь этих бедняжек.

Воцаряется ошеломленное молчание, наконец Мари уточняет: так бедняжек или бедняжку?

Я не одна такая, злобно вставляет Авис. Вид у нее жалкий, затравленный: так барсук, которого пес загнал в угол, скалит клыки, думает Мари.

Снова молчание: монахини обдумывают ее слова.

Нест и Беатрикс переглядываются, и Мари говорит им: как только совет решит судьбу этой несчастной, вы осмотрите остальных. Вопрос в том, что делать с Авис.

Высечь перед другими новициатками. Посадить на хлеб и воду, держать в мизерикорде, пока не разродится своим ублюдком. Это предлагает Года, хотя даже последнюю свою скотину она не подвергла бы таким мукам.

Вульфхильда, единственная в келье, у кого есть дети по плоти, а не по духу, возражает сердито: нет, девушке нужна здоровая пища и молоко, чтобы набраться сил для ребенка.

Надо со стыдом и позором вернуть ее родне, говорит приоресса Тильда. Она покраснела, и ей стоило больших сил предложить такое, потому что родня у них с Авис общая.

Нет, возражает хор голосов, если церковь пронюхает о случившемся, последствия для аббатства будут плачевны, церковные начальники нас накажут, отберут у нас власть и богатство, накопленное годами, а Мари, возможно, лишат должности аббатисы, и как мы тогда будем жить?

Добрая сестра Руфь предлагает поместить Авис в мизерикорд, до самых родов кормить ее досыта и поить молоком.

Но в мизерикорде холод и сквозняки. Я могу поселить ее в лазарет к слабоумным монахиням, говорит Нест. Это будет наказание, но не пытка. От волнения Нест задирает плечи к самым ушам. Беатрикс сжимает ее руку, и Нест, опомнившись, опускает плечи.

Года вспыхивает, отвечает, что девицу надо строго покарать в назидание остальным, ее надо высечь кнутом по голой спине, чтобы все монахини по очереди ударили ее один раз. Пусть Авис своею шкурой расплатится за грех: разве это такое уж страшное наказание?

Но канторесса Схоластика возражает хрустальным голосом: нельзя бить кнутом беременную девицу. Это жестоко. Она родит мертвого ребенка, а то и вовсе гоблина или дурня.

Хорошо, отвечает Года, тогда ясеневым прутом отхлестать ее по ладоням и коленкам. Это не менее больно. Правила существуют не просто так.

Сходятся на двадцати ударах прутом по ладоням и коленкам, и чтобы до родов девицу держать в лазарете. Если родится девочка и выживет, станет облаткой. Если не девочка, ребенка отдадут на воспитание кому-нибудь из вилланок, а как подрастет, отошлют его из обители. Если Авис выживет, ее родителям сообщат, что она убежала, но в выражениях осторожных, чтобы не заподозрили подвоха, а Авис отправят в служанки в дом одной из благотворительниц, преданных обители, ибо в другой обители такой грешнице не место, а отлучить девицу от церкви и прогнать ее прочь без гроша в кармане значит обречь ее на короткую страшную жизнь в нищете или, что вероятнее, в блуде.

С этими словами по келье пробегает трепет.

Ждать осталось недолго, нежным валлийским голосом произносит Нест. Бедная девочка на удивление ловко скрывала свое положение. Чудо, что обо всем стало известно только сейчас. Нест бледна и измучена, но все так же прелестна.

Авис кипела от гнева, пока обсуждали ее судьбу: она визжит пронзительно и ужасно, не в силах вымолвить ни слова.

Хватит, говорит Нест, совет был к тебе милосерден, и если не замолчишь, мы можем и передумать. Она выпроваживает девицу из кельи, ведет ее в мизерикорд дожидаться порки.

Вскоре монахини видят в окно, как в лазарет отправляют новициаток: в белых уборах они похожи на овечек. Выходит Беатрикс и с нескрываемым облегчением качает головой: никого не попортили, кроме Авис. Из лазарета, шатаясь, выходят бледные новициатки, Мари собирает всех монахинь обители в трапезной и произносит короткую речь.

Потом выходит в промозглый ноябрьский вечер, в клуатр выводят простоволосую Авис в одной сорочке, ставят на колени. В последнем свете дня тонкая ткань сорочки просвечивает, и грех Авис виден всем. Концы ее светлых волос пачкаются, касаясь земли.

Инспекторша вручает розгу аббатисе, наказывать – ее долг и право. Но Мари не решается, она не может ударить девицу, так похожую на королеву в молодости – тот же мятежный пыл, – аббатиса оглядывается, выбирая монахиню, которая сделает то, что не получилось у Мари. Тильда и Года не годятся, они слишком злые, Руфь слишком кроткая, Нест добрая и милосердная. Мари передает розгу Торквери, надеясь, что раз уж магистра не сумела уберечь и наставить девицу, то и воздержится от излишней жестокости.

Ожидания ее не оправдываются, но Мари заставляет себя смотреть.

Стены просторного нового дома аббатисы штукатурят и красят. Крыша уже готова. В доме работают монахини.

Дом величественно вознесся над холмом, изящный и крепкий, с новыми арками, большими окнами, высокими потолками. Комнаты полны света. Здесь живут облатки и новициатки, дом полнится их юными голосами, взлетающими в смехе и пении, здесь поставили столы переписчицы, здесь комнаты новых пансионерок, богатых дам, на старости лет поселившихся в аббатстве, такие дамы привыкли к роскоши, маленьким собачкам, птицам, музыке, мирской прислуге. Со всеми этими насельницами в доме аббатисы царит оживление. Вот, наконец, дом, достойный своей хозяйки, думает Мари, глядя из клуатра на гладкое каменное строение. Дом, достойный Мари.

Священный обряд: здание окропляют святой водой.

Во сне Мари является дурное знамение: она галопом мчит на коне с холма к лесу, вокруг сгущаются тучи, собирается тьма, молния освещает мир, земля трясется, за спиною Мари трещат и валятся с грохотом камни аббатства, слышатся вопли монахинь, на них падает крыша, но обернуться Мари не в силах, она чувствует, что к спине ее, дрожа, прижимается кто-то теплый, тонкие руки крепко ее обхватывают. Она пробуждается в одиночестве.

Схватки у Авис начинаются до срока. Из лазарета доносятся вопли. В саду монахини собирают с холодной земли последнюю капусту, пастернак, репу и складывают в круг; услышав крики, сестры преклоняют колени и молитвенно складывают ладони. На ветвях мушмулы смеются клушицы[29].

Крики разносятся далеко за пределы сада, они слышны даже в покоях Мари на первом этаже нового, незаконченного дома аббатисы, еще пахнущего краской и штукатуркой. Не выдержав, Мари поднимается, приоресса Тильда заговаривает с ней, но аббатиса не слышит ни слова. Она выходит на холод, идет сперва в овчарню, но овцы лишь молча обращают к ней тупые удивленные морды. Мари поворачивает к ручью, ускоряет шаг, бежит через клуатр в лазарет.

Там тесно, жарко, пахнет ржавью и потом. Авис задыхается, влажные волосы ее блестят, взгляд безумен во мраке кровати. Года возится у нее между ног. Человек намного слабее и намного хуже приспособлен к рождению потомства, говорит Года, чем моя скотина, я не раз удивлялась, почему женщины так часто умирают в родах, теперь же вижу, бедра у них слишком узкие, а головка младенца несоразмерно большая, но почему Бог сотворил человека столь непригодным для деторождения – загадка. А может, и нет, со вздохом продолжает Года, умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей[30].

Лучше держи свои наблюдения при себе, сдавленным голосом говорит ей Нест.

Мы не нуждаемся в помощи аббатисы, отрезает Беатрикс, заметив в дверном проеме громаду Мари, замолчи, велит ей Нест, праведно и хорошо, что свет матери нашей с нами.

Мари ставит табурет возле кровати Авис, берет девушку за руку, та сжимает ее так сильно, что пальцы Мари белеют. Она истово молится Пресвятой Деве.

Проходит служба третьего, шестого, девятого часа. В великом мучении Авис это время кажется мгновеньем.

Авис дышит часто и неглубоко, она смертельно бледна. Наконец она, к облегчению, теряет сознание, крики ее умолкают, она забывается сном. Авис истекает кровью, под нее подстилают холстину, пропитанную маслом, чтобы не испачкать третью перемену белья.

В забытьи тело Авис сотрясают конвульсии, показывается головка младенца, пугающе багровая меж худеньких ляжек. Снова конвульсии, и младенец выходит, скользкий и мертвый. Девочка.

Некому исповедовать Авис и отпустить ей грехи, Мари в тревоге глядит на дверь, но никто не приходит, Мари негодует, отказать в милосердии – страшный грех, а самой исповедовать Авис Мари не приходит в голову: сказываются волнение и усталость.

Между ног Авис вновь хлынула кровь, Года в красном по плечи, красное на ее лбу, Нест и Беатрикс зажимают поток крови тряпками, но и тряпки мигом краснеют. Рука Авис в ладони Мари вздрагивает. Жизнь со вздохом улетает из ее тела и больше не возвращается.

Вечером Мари призывает к себе монахинь. Кольцо лиц в свете свечи угрюмо.

Мы вместе решим, как быть, говорит Мари, сама в обсуждении не участвует и предлагает голосовать.

После голосования поднимается Года и произносит, раскрасневшись от праведного негодования и своей победы: мы расцениваем случившееся как предупреждение остальным монахиням, которые могут, поддавшись слабости, согрешить блудом. Да уж, думает Мари, впредь я не допущу подобной ошибки, как с каменщиками, впредь здесь не бывать никому, кроме женщин. Но Года жаждет кого-нибудь наказать, и могилу роют в неосвященной земле за пределами кладбища, под самыми дальними ветками зловещего тиса. Утром без церемоний Авис в саване опускают лицом вниз в могилу, младенца кладут в ногах, чтобы и в Апокалипсис кости ее не восстали по зову ангелов воскресения. Какая безжалостность, думает Мари, за грех плоти.

Авис мертва. Запертый сад, заключенный колодезь, запечатанный источник[31].

Условились обойтись без погребального обряда, но молчание угнетает, Мари выходит вперед и произносит короткую молитву, голос ее слишком тих и поспешен, слов не разобрать, но становится громче… идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, идеже свет лица Твоего снидет на них и присно осияет их. Аминь.

Лица монахинь вспыхивают от гнева на Мари за то, что молится об опозоренной сестре, за то, что их аббатиса – тоже женщина, между прочим – произносит такие слова. Когда на Авис и ее младенца падает земля и скрывает саван, монахини разворачиваются, уходят, возвращаются к трудам. Меж более злопамятными монахинями и аббатисой устанавливается холод, и прогнать его бессилен даже самый яркий свет Мари.

Пишет Алиенора. Письмо ее исполнено величайшей деликатности: слышала я, пишет Алиенора, что на одном из плодоносных полей обители обнаружена порча. Будь осторожна, советует королева. Если слухи о порче распространятся, церковь может отобрать у тебя лучшие поля.

Это правда, отвечает Мари, но попорченное поле сгорело, не причинив вреда прочим, и аббатиса рассчитывает, что Алиенора прославит урожай аббатства и не станет передавать весть о порче на одном крохотном, незначительном поле. Природа полей такова, что некоторые из них подвержены порче. И Алиеноре, с ее глубоким пониманием земледелия, это известно лучше, чем кому-либо.

Королевские поля, презрительно отвечает Алиенора, никогда не подвергались порче, что бы там ни рассказывали Мари. Чем богаче урожай, тем огульнее лгут о нем те, кто желает сбить цену.

Разумеется, пишет в ответ Мари, это был отнюдь не намек, скорее жест солидарности, поля Алиеноры богаты, как и поля Мари, им ли обеим не знать, как бывает, им приходится бороться со Слухами и Сплетнями, этими старыми стервятниками. Быть может, однажды Алиенора навестит аббатство, и они с Мари верхом проедутся по полям. Мари приготовила красивейшие покои, ее монахини соткали для них гобелен с единорогом, эти покои держат для королевы. Быть может, Алиеноре так в них понравится, что она поселится здесь, когда захочет удалиться от мира.

Месяц Мари ждет ответа, и ей кажется, что все это время она не может дышать.

Милая Мари, наконец пишет Алиенора. Даже теперь, когда мы уже немолоды, ты все хитришь. Разве ты забыла? Мы не из тех подруг, чья любовь крепче всего, когда обе вместе и ездят по одним полям. Нам пристало дружить на расстоянии, заключает королева.

5

Письма слетаются в руки Мари, письма, как стаи скворцов, дикая суматоха, расклевывают зерно.

В письмах подруг и шпионок Мари видит зло, воцарившееся в мире, это зло побеждает добро даже в праведных душах.

Светлейшего, лучшего из потомков Алиеноры, владычного воинственного льва захватили и держат в плену против всех законов христианства. Святейший указ запрещает похищать крестоносцев. Если не удастся договориться и заплатить выкуп, Анжуйской империи конец, она увянет, ослабнет, станет легкой добычей. Но выкуп просят чрезмерный, в четыре раза больше дохода английской короны.

Алиенора теперь подписывает письма “Алиенора, гневом Божиим королева Англетерры”.

Королева направляет свои требования Мари. Прочитав, какую сумму придется отдать, Мари издает смешок, и Тильда, подняв глаза, недоумевает, не загорелась ли кожа на лице аббатисы.

Сдавленным голосом Мари зачитывает письмо приорессе и субприорессе. Наверное, мы можем продать новых ягнят, побледнев, произносит Года, жаль, конечно, ягнята в этом году отменные, я лично не спала три ночи, принимала окот у маток и надеялась отведать хоть кусочек ягнятины с мятой, но, увы, как всегда, труды мои останутся без награды. Пожалуй, мы можем продать самый дальний надел, подумав, говорит Тильда, он довольно большой, за него как раз столько и дадут. Не глупи, отвечает Мари, не глядя на приорессу, земля – это власть, у религиозной женщины власти меньше, чем у кого бы то ни было, и будет безумием продавать власть, которую они так медленно и мучительно накопили в этом мире. Слова Мари так непривычно жестоки, что разят Тильду, точно кулаком по уху.

Мари размышляет, встает, находит посох аббатисы Эммы и ее предшественниц, он с рогом и тонкой серебряной филигранью, быть может, его купит какая-нибудь благотворительница и подарит его другой, меньшей обители. Тильда провожает посох грустным взором. Мари замечает ее выражение и, потрясенная до глубины души, осознает, что в приорессе живет надежда когда-нибудь стать аббатисой. Тяжелый посох, принадлежащий Мари, разумеется, Тильде не удержать, слишком слабые руки. Из часовни Мари забирает недавний подарок семьи крестоносцев, локоть святой Анны, он хранится в миниатюрном реликварии в форме собора, инкрустированном блестящим ониксом и халцедоном. Поняв, что мощи увезут из аббатства, Года пускает слезу, она подолгу коленопреклоненно молилась святой, матери величайшей всеобщей матери. Но и этого не достанет на их долю выкупа, и Мари лезет в сундук, с которым давным-давно приехала в обитель, сундук опустел, в нем осталось лишь старинное византийское кольцо из гиацинта[32], принадлежавшее ее бабке. Мари оно налезает лишь на кончик мизинца. Надевая это кольцо, она видит, как золотистые птицы порхают над полем, видит мощную реку и крепкую седую женщину, лица не разглядеть, слышен только ласковый голос: бабка. В горле Мари встает ком, и никак его не проглотить.

Она поедет в Лондон одна, так быстрее, ведь ей отдыхать не нужно, а если попадет в засаду, с легкостью вступит в бой, да и никто, как она, не сумеет получить нужную цену. Мари до рассвета садится на лошадь, та стонет негромко, крепись, упрекает ее хозяйка, придется тебе потрудиться. Лошадь бодрится, бьет копытами по земле. Они мчатся во весь опор: из любого, кто сложением послабей аббатисы, такой аллюр вытряс бы душу.

В сельской местности Мари знают, великаншу-аббатису, унаследованное ею волшебство и сияние, сообщенное ей Пресвятой Девой: завидев Мари, крестьяне в полях падают на колени и в страхе склоняют головы.

Но Мари представляется, что чем дальше она от обители, тем слабее ее власть. Письма ее влияют на сильнейших христианского мира, для простолюдинов же за пределами ее владений она всего лишь огромная монахиня на огромной лошади, угрюмая, странная, старая: они не ожидают увидеть знаменитую воинственную аббатису.

В Лондон Мари прибывает засветло, зловонная дымная мгла пропитывает кожу и легкие, из узких проулков несется гам бесплотных голосов – крики, споры, – с кучи навоза в тени под ноги лошади неожиданно прыгают дойные козы, на реке темнеют барки, до самого верха в переплетении ивовых прутьев. Голова болит от перезвона колоколов. Прямиком в лавку, напустив на себя вид величественный настолько, что прочих посетителей оттерло к стенам. Мари прибегает к молчанию: она оказывает невиданную милость, решив продать свои сокровища именно в этой лавке. Она торгуется, будто фехтует, и уходит из лавки, пустив кровь каждому из присутствующих точными колющими ударами, доказывающими, как мастерски она владеет мечом и как им повезло, что она сумела сдержаться. Мари ничем не выдает, как довольна, а она очень довольна, после уплаты выкупа от полученных денег наверняка останется сумма на непредвиденные расходы или проекты по сооружению укреплений в аббатстве, что зреют в ее голове. Она вылетает во тьму и направляет лошадь прямиком к казначею, кулаком барабанит в дверь, заходит в дом, отодвинув зевающую служанку и перебудив всех его обитателей, недоуменно выбежавших на стук в одних ночных сорочках. Обходительность, величавая неподвижность Мари, ее анжуйское лицо внушают страх. Она не уходит, пока не достают книгу налогов и не записывают в нее взнос Мари, более щедрый, чем требовала королева.

Уже поздно. Избавившись и от долга, и от денег, Мари ощущает легкость. Над рекой повесила голову болезненно-желтая луна. Мари должна была ночевать в доме одной благодетельницы, там ее ждет удобная кровать и хороший ужин, а ее лошадь – отдых, но Мари дольше не в силах выносить этот кипучий город, близость особ намного худшего пола вызывает у нее досаду и гнев. Ей чудится, будто с каждым вдохом в ее тело проникает зло. Она шепчет на ухо святой лошади, та, зажмурившись, устало приникает мордой к груди Мари, потом открывает глаза и тоже готова пуститься в путь. Назад сквозь смрад черных улиц, наконец в поля на окраине, там свободный мятежный ветер сдувает городских демонов с обнаженной кожи Мари.

Внутренний голос подсказывает ей: она уже никогда не увидит этот город, что прожигает взглядом ее спину. Она рада избавиться от него. Старение – беспрестанные утраты: то, что в молодости кажется жизненно важным, со временем оказывается неважным. Кожа сброшена, валяется на дороге, ее подберет и понесет дальше новая молодежь.

Когда Мари выезжает из последнего туннеля потайного подземного хода лабиринта, слабый отблеск приближающегося утра лежит на аббатстве, таком далеком на холме. Мари обмякает от облегчения, кобыла легонько подрагивает от усталости и бредет, опустив голову.

Как радуются монахини, что она вернулась невредимой, как сияют их лица. В этом месте им не нужно носить личины, Мари защитила их от опасности, они так уязвимы, что ей кажется, будто она может ранить их даже излишне пристальным взглядом. Она кротко просит приготовить ей ванну и подать завтрак в сад, она хочет, чтобы доброе солнце прожгло ее кожу, согрело кости, промерзшие в этом странствии.

Даже в столь ранний час старые и дряхлые монахини сидят на скамье близ желтеющей россыпи монет эхинацеи. Вевуа скалится на Мари, как собака, лягает ее искалеченной ногой, Амфелиза (ее снова разбил удар), Бургундофара, она все время падает, кости ее такие хрупкие, что она сломала бедро, Эдита лишилась сна и бродит ночь напролет, точно призрак, зовет свою мать. Слабоумная Дувелина, завидев Мари, хлопает в ладоши, встает, но меняется в лице, в ее взгляде мелькает лукавство. Слышится шелест, словно дождь моросит на сырую землю, Дувелина приподнимает подол и мочится, вокруг ее башмаков собирается лужа. Мари так устала, что может только смеяться вместе с безумной монахиней, тогда как все остальные пожилые или дряхлые сестры отпрыгивают, отступают, отползают в ужасе от лужи, ширящейся под Дувелиной и Мари.

В разгар лета приходят дожди, от промокшей насквозь земли, канав и луж возле пруда исходят миазмы, и половина монахинь заболевает от скверного воздуха. Даже Мари занемогла так тяжко, что ее переводят в лазарет и порой по ночам она лежит меж умирающими, а то и умершими.

Она слышит, что дождь перестал, она слышит в долгом своем жару, как влага испаряется от земли, оставляет ее сухой, сухой на много дней, на целую знойную неделю.

От сильного жара у Мари делаются судороги, очнувшись, она видит, как мелкий сияющий синий бес огненными щипцами сжимает кончик ее языка. Когда Мари опомнится, Нест и Беатрикс скажут ей, что она в припадке откусила себе кончик языка.

Лекарки тихо переговариваются в углу, но бодрствующая часть сознания Мари их слышит и понимает: они опасаются, что она умрет. С их словами в лазарет входит Смерть и мрачно сторожит в углу кельи.

Ночью, очнувшись, Мари видит, что Смерть склонилась над сестрой Сибиллой, когда Мари только приехала в аббатство, та уже была старой, Сибилла много трудилась, никогда ни на что не жаловалась – может быть, потому что родилась без голоса, – и Смерть прижимает губы к ее губам, выпивает из монахини дыхание жизни.

А потом, так и не утолив жажду, Смерть разделяется надвое, и вторая ее голова наклоняется над юной сестрой Гвладис, валлийской принцессой, ее забрали в наказание из мятежной семьи и отдали в монахини, ведь если бы ее не отдали Богу, она рожала бы сильных, умных валлийских дворян, и те тоже непременно роптали бы на власть английской короны.

Души монахинь исходят из тел сквозь раскрытые рты, и обеих всасывает черная тень Смерти.

Позже, когда она снова сумеет сидеть и держать перо, чтобы лихорадка не вырывала его из руки, Мари запишет, чему стала свидетельницей, в Книгу видений.

Смерть не забрала меня, пишет Мари, но я была как перо, которое несет течением. Меня уносило за милыми сестрами, восходящими на небеса.

Мы поднимались все выше и выше по небесному своду к теплу рук Господа. Тело мое ощущало себя ястребом, когда невидимые порывы ветра несут птицу в своем течении и она не машет крыльями, а величественно парит над землей.

Наконец я очутилась на облачной равнине, сестры вознеслись, оставив меня одну, и на этой бескрайней равнине над облаками, насколько хватало глаз, высились семь башен, одни ближе к тому месту, где я покоилась на ветру, другие было почти не разглядеть.

До ближайшей башни было рукой подать, я приблизилась и заглянула в окно. И увидела своих давно усопших сестер, одни в золотых одеяниях, другие облеченные в свет, а третьи, как аббатиса Эмма, в великих терновых венцах; все сестры громко молились.

Под ногами своими, далеко внизу, на земле, я узрела четырех зверей Апокалипсиса: льва, буйволицу, орла и ту, что с женским лицом, все с крыльями, тела их были исполнены мигающих очей. Звери, истекая слюной, с воем пытались вскарабкаться на стену башни, ползли по камням, как тритоны, и так проворно забрались наверх, что кровь моя заледенела в жилах.

С пришествием зверей сестры в башне стали молиться громче, истовее и вскоре затянули духовную песнь. И в пении приблизились к молитве, ибо пение – святая святых молитвы, голоса их мешались, сплетались. Из-за их голосов началось великое землетрясение, и камни башни тряслись и дрожали от пения моих сестер.

Звери выли, скрежетали зубами, но не сумели удержаться на башне и соскользнули вниз по длинным гладким камням. Один за другим пали они, и лев, и буйволица, и женоликая, и орел, несмотря на крылья, разбились о землю.

Я посмотрела на сестер моих: они перешли на умну́ю молитву. Но окончательно они не избавились от зверей: из их окровавленных трупов родились такие же звери, только поменьше, и, заливаясь ужасным воем, принялись карабкаться на стену и росли во все время своего восхождения.

Когда я очнулась, лихорадка моя прошла.

Мрак опустился на обитель, в лазарете слышны были только сонные звуки, и я приняла как дар это видение, ниспосланное мне болезнью.

Ибо явлено мне было в видении моем, что наша обитель праведниц – один из семи великих столпов мира сего, выстроенных для того, чтобы уберечь кротких агнцев Божиих от ярых, свирепых, зубоскрежещущих зверей Апокалипсиса, и хоть шесть остальных столпов доселе мне неизвестны, этот седьмой достоин всех остальных.

Светоч моих сестер, их вера и благочестие – как великое пламя, отгоняющее ужас ночи.

И я, под чьим попечительством эта обитель растет, должна стоять крепко, как башня из камня, высокая, сильная, дабы держать их в безопасности высоко над землей.

Утром после той ночи, когда в моей болезни наступил перелом, я услышала весть, что за пределами лабиринта, в городе этой ночью ветер раздул пламя из светильника, упавшего в амбаре, и пламя это разрослось. Оно так стремительно распространилось на дома в западной части спящего города, что никто не успел ни закричать, ни побежать за водой к колодцу или на реку. И хотя пламя пощадило паломников, ночевавших на нашем постоялом дворе, и наших сестер, что заботятся о них, оно истребило дома на противоположной стороне улицы, поглотило деревянные лавки с тростниковыми крышами, лепившиеся к собору, но самое страшное – поглотило дом причта за собором, со всеми праведными обитателями, спавшими в нем, всеми этими бедными благочестивыми душами, преданными церкви. Сестра Руфь, ведающая постоялым двором и раздачей милостыни, пробудившись, выглянула в окно и увидела выжженную равнину, над которой курился дым, и отыскала в золе кости двадцати погибших в своих постелях.

После этого страшного пожара в городе не осталось ни единой живой души, кого наши набольшие благословили ходить потайными ходами служить мессу в обители, никого, кто подал бы моим дочерям утешение исповеди. Кроме, конечно, меня самой.

После такого известия я наконец поняла, что значит видение и приказ, ниспосланные мне в лихорадке.

Я взвалю на свои плечи священнические обязанности в аббатстве.

Ибо я, аббатиса, мать места сего, родительница дочерям моим, облеченная всею властью, каковою Господь наделяет родителей. Меня, как Марию Магдалину, Apostolae Apostolorum, что молилась и обращала многих, призвали служить мессу и исповедовать моих дочерей.

Лишь через две недели Мари поднимается на ноги, снова может стоять и ходить. Она похудела, хабит висит на ней. Северо-восточный ветер до сих пор приносит запах горелого мяса и пепел, что копится с наветренной стороны яблоневых стволов.

Жизнерадостные лица монахинь мрачнеют. После пожара они остались без кормчего, лишились исповеди и причастия, они оплакивают погибшие души, ведь те, пусть старые и неуклюжие, с пылом сердечным стремились подать монахиням утешение. Тильда каждый день донимает Мари вопросами, но аббатиса пока не выписала нового исповедника.

Наконец, окрепнув достаточно, Мари призывает к себе праведнейшую из сестер, канторессу Схоластику, добродетель ее – свет кротости и чистоты, и исповедуется ей: монахини часто исповедуют друг другу грехи, это не противоречит Уставу. Канторесса с улыбкой сжимает руку Мари, но не налагает на нее епитимью. После исповеди настает черед мессы. Мари идет в комнатку за часовней и облачается. Ткань пахнет чужими телами, кожей, луком, телами, что еще недавно были живы и погибли в огне.

У нее есть миссал, она своими руками приготовила хлеб и вино. Выйдя в часовню в полном облачении и в величии своей власти, Мари смотрит на своих монахинь: на лицах одних написано потрясение, на других – еле скрываемое бурное веселье. На лицах старейших монахинь, тех, кто помнит обитель еще до того, как приехала Мари и взяла дела в свои руки, читается гнев, страх, смятение. Года глядит с таким отвращением, что Мари не удивится, если та отныне покинет ее на земле.

Вевуа поднимается, стучит палкою в пол. Ревет так, словно ее ранили, громким, животным, гортанным ревом. В гаме и беспорядке встает сестра Руфь и уводит старуху из часовни, бросив на Мари такой раздраженный взгляд, что та понимает: конец их старинной дружбе, она потеряла Руфь, быть может, навсегда. Мари опускает голову, отдаваясь захлестнувшей ее боли, потом вновь смотрит на многих оставшихся дочерей, строжайшим взглядом велит им оставаться на месте. И они, так привыкшие к послушанию, не уходят. На их лицах досада и замешательство: что меньший грех – уйти с мессы или слушать, как ее служит женщина? Время течет и решает за них. Начинается антифон. Мари улыбается, протягивает потир, гостию, благословляет. Отпуст[33]. Монахини встают и молча возвращаются к трудам.

Весь день не стихает злобное бормотание.

Года ждет аббатису в ее покоях, она так дрожит, что башмаки стучат об пол. Это грех, грех, говорит Года, это против церкви, против Бога, женщина не может служить мессу.

Мари заставляет себя любить бедную Году. Она же не виновата, что родилась такой.

Неужели ты веришь, что женщины – слабый пол, уточняет Мари.

Разумеется, женщины хуже и нечестивее, отрезает Года. Они немощны и растленны.

Будь добра, докажи, просит Мари, она знает, что Года почти не помнит Писание.

Года ахает. В деснах ее зияют дыры от выпавших зубов. Разве не этому учит нас Ева, наконец неуверенно произносит Года.

Посмотри на меня, сядь подле меня, отвечает Мари и берет ее за руку. Годе нравятся прикосновения, пусть она этого и не сознает, но, быть может, именно поэтому ухаживает за скотом. Года противится, но потом уступает, Мари один за другим разжимает ее пальцы, и Года медленно приникает к Мари. Дева Мария была простой смертной, произносит Мари, но она, тем не менее, наивысшая драгоценность из всех людей, рожденных из материнской утробы, разве ты не согласна? Разве Пресвятая Дева не самый совершенный сосуд, разве Бог не избрал Марию, чтобы во чреве ее вочеловечилось Слово?

Разумеется, сердито буркает Года. Но, но, но…

Постой, перебивает Мари, давай сейчас о насущном, нам с тобой случалось не ладить, но ответь мне правду, дочь моя, знавала ли ты человека равного мне, любого пола? В Годе происходит жестокая борьба, но наконец субприоресса очень тихо отвечает: “Нет”. Года злобная, недальновидная, невольница власти и иерархии, но душой по-своему чиста, никогда не солжет, бедняжка.

Не забывай, после Рождества в обитель пожалует епархиальное начальство, говорит Мари. Если тебе кажется, что женщина не должна служить мессу, это грех, ты всегда можешь облегчить душу в личной беседе с вышестоящим.

Беднягу так и выворачивает; Года встает и честно признается Мари, что ее сейчас стошнит, и выбегает на двор, оставив приорессу Тильду и Мари одних.

Тильда не глядит на Мари. Щеки ее пунцовеют от гнева. Мари пристально смотрит на Тильду.

Все это страшное кощунство, наконец произносит Тильда, страшный грех. И если Мари не одумается, надлежит провести выборы аббатисы.

По́лно, отвечает Мари, даже если бы эти выборы были сегодня, я с легкостью одержала бы победу.

Неправда, возражает ей Тильда.

Сама посчитай, предлагает ей Мари и смотрит, как Тильда перебирает в уме монахинь. Наконец приоресса вздыхает. Ломает на части перо.

Если против Мари затеют заговор, я… но, к радости Мари, Тильда слишком умна, чтобы закончить фразу.

Году все выворачивает. Раз уж мы говорим откровенно, произносит Тильда, скажите мне, почему вы до сих пор держите Году в субприорессах. Года прекрасная скотница, но латынь знает плохо, в делах обители не помощница. И с сестрами не в ладу. Она грубая и бесчувственная.

Так и есть, отвечает Мари. В этих вопросах лучше выслушать совет Годы и сделать наоборот.

Это не ответ, парирует Тильда, почему тогда не заменить ее канторессой, ризничей, старшей переписчицей, ведь все они проницательны и умны? От них уж точно будет больше толку.

Обязанности скотницы и субприорессы не оставляют Годе ни единой свободной минуты, поясняет Мари. Непрестанное волнение в сочетании с жесткостью попросту опасно. А занятая Года не представляет угрозы.

Мари понимает, чего добивается Тильда: в обмен на свое молчание приоресса хочет назначить новую субприорессу. Мари не сомневается, что Тильда не выдержит первой. Мари намного сильнее духом. Женщины не сводят друг с друга пристального взгляда, и наконец Тильда в слезах выбегает из кельи.

Но собственные слова не дают Мари покоя, и позже она, отвлекшись от чтения, раздумывает над тем, что ответила приорессе. Мари действительно держит Году при себе, потому что яд этой женщины растворяется мгновенно, почти не причиняя вреда ее достоинству. Мари смотрит на Году: пальцы ее в чернилах, она бормочет себе под нос, составляя на обороте старого письма перечень нетелей и овец, потом перечеркивает, прикусывает перо, вновь царапает метки и вслух пересчитывает, снова пишет, облизывает губы, очернив их кончиком языка, на нем тоже чернила. Быть может, Мари привлекает в субприорессе запах скотного двора, ее вульгарность, громкий голос и то, как бесстыдно она попирает чувства своих сестер. Быть может, способность любить даже такую трудную сестру, как Года, доказывает великодушие Мари.

Мари, сама грешница, выслушивает исповеди своих дочерей.

Плотину прорвало. Большинство старых монахинь в ярости, но вслух возражать не отваживаются, они ворчат, они молятся, отворачиваются от Мари.

Сперва на исповедь идут лишь облатки, новициатки да молодые монахини, но месяц спустя Мари приходится просиживать часами. Она слушает, она слышит их.

Suscipe, sancta Trinitas, hanc oblationem, quam tibi ego peccatrix offero[34], говорят они и часто плачут.

И чем дольше Мари выслушивала исповеди своих дочерей, тем сильнее в ее душе разгорался гнев. Не из-за мелких прегрешений – молилась устами, но не сердцем, солгала, украла с вертела кусочек жареной курицы, – не из-за мелких страстей и особых дружеств; сколь многие полагали, будто осквернили себя нечестивым поцелуем! Таких Мари отсылала прочь с незначительной епитимьей, с улыбкой в голосе, и дочери ее уходили успокоенными. Она скорбит о прежней жизни своих дочерей, о тех незримых тайных бременах, что они притащили за собою в обитель. Скорбит о том, как эта восемнадцатилетняя новициатка плачет из-за того, что не целомудренна, потому что каждую ночь с тех пор, как ей исполнилось восемь лет, на кровать к ней садилась тень, но она смирилась с грехом – а ведь грех не ее! – приняла его как свой. Мари скорбит о тайных беременностях: неожиданный удар кулаком в живот, ногой по голове. Лицо вжимают в грязь, задирают юбку. Робкий юный голос рассказывает, как ждала с ножом в руке, зная, что один негодяй задумал пробраться к девочке в комнату в день свадьбы ее сестры, так и вышло, и она была готова, а потом вдруг повсюду кровь, крики и смерть от гнойной раны, и сестра ее овдовела, не успев побыть новобрачной. Это убийство тяготит душу бедняжки. И она не решалась рассказать об этом ни одному исповеднику до Мари, поскольку такая история годится только для женских ушей. Если бы девушка умерла, не исповедовавшись Мари, гореть бы ей в аду за свой грех.

Это сестра Филомена, кроткая богобоязненная монахиня, у нее часто лупится кожа на носу, а взгляд вечно потухший.

Как тебе известно, мое дорогое дитя, это была самозащита, говорит ей Мари. Настоящий убийца тот, кто с дурными намерениями дерзнул войти в двери детской.

Но в молчании Мари слышит, что такого ответа недостаточно. Филомене нужно пострадать, отыскать очищение в муках телесных, иначе она не успокоится. Мари ненавидит телесные наказания в качестве епитимьи, но со вздохом велит монахине отправляться в мизерикорд и бить себя по спине плеткой до крови. Стоять на коленях на холоде, пока не позвонят к вечерне. Молиться коленопреклоненно, молиться всею душой. И когда она встанет, молитва и боль смоют грех с ее души, она оставит грех на полу мизерикорда и, сбросив тяжесть с души, будет молиться искреннее.

Назавтра Мари весь день наблюдает за Филоменой. Лицо молодой женщины оживилось, плечи расправились, тепло просочилось туда, где все эти годы тяжелым холодным камнем лежало несчастье.

Мари как исповедница не стала ближе к Богу. И ее это огорчает. Она надеялась отыскать в этом корни своего призвания.

Но в утешение она чувствует, что с каждою тайной, которой делятся с нею монахини, растет их любовь к аббатисе, и любовь эта, яркая, теплая, точно солнце, окутывает ее дни. Теперь они не взбунтуются, думает Мари. Слишком много она о них знает.

А когда печаль так гнетет ее, что от ее тяжести невозможно заснуть, Мари спускается в скрипторий и меняет в латинских миссалах и псалтирях мужской род на женский: почему бы и нет, если эти тексты читают и слушают только женщины? Мари смеется про себя. Греховное это занятие – вписывать женщин в текст. Но зато весело.

Моя маленькая шпионка сообщила мне, пишет Алиенора, что Мари опять избрала себе еретическое занятие. Не просто исповедь, но месса? Аббатиса играет с огнем. И пусть не удивляется, если обожжется.

Упоминание о шпионке, как обычно, уязвляет Мари. Ей противно, что она так и не выявила предательницу среди своих дочерей. Щель в ее латах, куда попадают стрелы Алиеноры, и эта стрела угодила в цель, Мари сознает, что рискует. Но сознает она и свою правоту.

Королева пишет серьезно, отбросив лукавство: вряд ли Мари удастся избежать наказания за содеянное, а оттуда, где сейчас королева, Алиенора не сумеет ее защитить.

Письмо пришло из Фонтенвро, королева подумывает провести там остаток жизни. Но Алиенора преувеличивает свою слабость. Всем известно, что и оттуда она дергает за нити своих марионеток – и римского папу, и королей. Столько войн, столько денег утекает из Англетерры, чтобы уберечь от мятежей Нормандию, Анжу, Аквитанию и Пуату. Трату средств из английской казны на защиту далеких земель никто не поддержит, англичане взбунтуются, причем скоро, полагает Мари. И еще неизвестно, кто унаследует престол.

Я измучилась, пишет ей королева, но Мари чувствует за словами невысказанную силу: королева – политик великий и ловкий. Неудивительно, что все это время Анжуйская империя держалась на Алиеноре, и теперь эта империя на грани краха.

Далее в том же письме королева пишет: вообрази мое удивление, когда я увидела здешнюю келаршу, вы с ней похожи как две капли воды. Я подумала, что сплю, что мне померещилось, когда я увидела такую же великаншу, как ты, и услышала твой гулкий голос во французском аббатстве, а не в этой маленькой и чудно́й английской обители, прячущейся в лабиринте. Наконец королеве удалось настичь двойника Мари, и выяснилось – не может такого быть! – что эта высокая и мускулистая монахиня не кто иная, как Урсула, тетка Мари. Я помню ее молодой в крестовом походе, пишет королева. Такая была красавица, в этих своих золотых сапогах, одна из лучших охотниц Женского эскадрона, в нее были влюблены почти все поголовно, но Урсула тогда была еще более непокорной и дикой, чем сама Мари, та высоченная деревенская висельница, что приехала ко двору Алиеноры! Как безжалостно время к молодости и красоте, это просто ужасно, теперь Урсула такая же унылая угрюмая дурнушка, как ее племянница. Даже не верится, что на свете есть целых две такие амазонки! В общем, Урсула просила Алиенору передать Мари привет, пишет королева.

Мари прижимает письмо к груди: она верила, что тетки давно нет в живых, ведь ей сейчас самое меньшее шестьдесят пять, что за нежданный подарок Божий – узнать, что Мари не одинока, что есть на свете другая женщина, которая помнит, как они купались в прячущейся за ивами излучине реки, как галопом скакали по лесу за хвостом оленухи, как любили умную спокойную великаншу, покойную мать Мари.

Настает день визита епархиальных властей; их встретят роскошно, торжественно, к столу подадут свинью, зажаренную целиком, вместе с поросятами, запахи вкусного мяса уже разносятся по обители. Как завязать вышестоящим глаза – вопрос щекотливый, но Мари действует так вкрадчиво и проворно, что не оставляет возможности возразить, и никто не возражает.

К приезду гостей аббатство блестит: кажется, будто на вершине холма переливается раковина морского ушка.

Новициатки и молодые монахини поставили мистерию “Добродетели и пороки”. Добродетели в невинности своей демонстрируют красоту пухлых грудок и рук, утопают в волнах волос – их еще не остригли – без платков и повязок; Мари, не глядя на лица гостей, понимает, что за общей трапезой ей придется крутиться ужом, дабы сие представление сочли не просто приемлемым, но благочестивым.

Позже, после еды, Мари наблюдает со своего кресла в трапезной, как монахини, начиная с младших облаток, за ними новициатки, полевые монахини, сестры из хора и те, у кого особые послушания, по очереди идут на беседу к вышестоящим. Всего сто восемьдесят сестер. И когда они выходят из комнаты, на их лицах читается Omnia bene. Все хорошо. Ни одна душа, даже те, кто так и не пожелал исповедоваться, не обмолвилась о том, что их аббатиса служит мессу. Кто из преданности. Кто из страха.

Настает черед Годы. Субприоресса тяжелой поступью идет к двери. Скользнув смущенным взглядом по Мари, вздергивает подбородок, и дверь закрывается.

Делать нечего, думает Мари, остается только ждать.

Наконец Года выходит, и на ее челе тоже написано Omnia bene. В последний миг она дрогнула. В ее маленьких покрасневших глазах стоят слезы, плечи понуры.

Поднимается Тильда, косится на Мари. Нет, приоресса не представляет угрозы. Когда она выходит, на лице ее печальное Omnia bene.

Встает Мари, заходит в комнату.

Произносит торжественно грудным голосом Omnia bene, и душа ее чиста, поскольку это не ложь, в обители, где Мари правит твердой рукой, все действительно хорошо.

6

Однажды Мари, взглянув на свои руки, видит, что они узловатые, в пятнах. Я постарела, с удивлением отмечает Мари.

С холмов повадились ходить волки воровать овец, и Мари велит монахиням огородить пастбище для овец каменной стеною, такой высокой, что не перепрыгнешь. Строят неторопливо, всю осень.

Эльфгифу несла через кухню корзину лука, подошла слишком близко к огню, полы ее хабита занялись, пламя охватило Эльфгифу, но подоспевшая кухарка окатила ее помоями. Эльфгифу дожила до службы шестого часа, Мари лично закрыла ее обожженные веки. Мари гладит ее по распухшим красным рукам, но под ее пальцами кожа Эльфгифу отходит легко, точно с печеной свеклы.

Идет жатва, темные фигурки монахинь, рассыпавшись по полю, машут косами.

Зима – лист пергамента с письменами птичьих, заячьих, лисьих лап.

Простодушная сестра Дувелина, шагая по свежей весенней пашне, слышит слабый писк и, встав на колени, видит голеньких новорожденных крольчат, одни растоптаны в розовое месиво, другие дрожат. После этого происшествия сестра Дувелина передвигается с великой осторожностью, наконец, несколько недель спустя, канторесса Схоластика задерживает ее, когда остальные монахини в спешке расходятся из уборной, заглядывает к ней в карман и видит в его темноте четыре подергивающихся носика и восемь блестящих глазок. Такая нежность, думает Схоластика. Как тепло этим осиротевшим крольчатам на теле Дувелины. Схоластика на мгновение словно переносится в сознание Дувелины, бессловесное пространство, полное изумления, пронзительной красоты и любви столь всеобъемлющей, что ее ощущаешь лишь телом; пространство, полное дыхания зноя и биения радости. Схоластика притворяется, будто ничего не заметила. Вскоре после ее открытия ночью слышится глухой стук, четыре крольчонка устремляются вниз по лестнице, Схоластика, поднявшись с постели, бежит за ними, монахини притворяются спящими, еле сдерживая улыбки, и канторесса понимает, что, наверное, все они знают тайну Дувелины и ни одна не выдала ее.

Лето жаркое, Аста с помощью сестры-плотничихи и кузнечихи соорудила с обоих концов каждого ряда лозы огромные диковинные конструкции. Даже от легкого ветра эти хитроумные приспособления вращаются, ловят солнце, бросают на виноградник ослепительный отблеск и постоянно напевают женскими голосами, канторесса с ее безупречным слухом лично настроила их таким образом, чтобы казалось, будто голоса тянут нескончаемую песню, негромкую песню, что баюкает по ночам. Порой Мари, засыпая, чувствует себя ребенком, которого мать укачивает на коленях. Пение и блики этих устройств отпугивают птиц, да так хорошо, что монахини в том году еле справляются с урожаем винограда, плотничихи сколачивают огромные бочки; даже Мари спускается к чанам, под общее ликование снимает башмаки и погружает ноги в сочную сладкую жижу раздавленного винограда. Вилланки поют, хлопают в ладоши, и Мари, отбросив степенность, отплясывает с монахинями, молодыми и старыми, оскальзывается, смеется, наконец ее охватывает дурнота, и Мари помогают выбраться из чана, она вся в виноградной мезге.

Мари принимает ванну, радостная и чистая поднимается к себе и находит письмо от Алиеноры. Письмо странное, под внешним покоем его слов клокочет ярость.

Слухи, переданные шпионами, оправдались: любимого сына королевы наконец выкупили, освободили из плена, и он, кипя монаршим гневом, обрушился на тех, кто воспользовался его долгим отсутствием, но король погиб от случайной стрелы, выпущенной наугад в сторону англичан: она вонзилась ему в шею. Ничтожнейший червь победил английского льва. Любимая дочь королевы, Иоанна, бывшая королева Сицилии[35], умерла в нищете и забвении, перед смертью – она умерла в родах – принесла монашеский обет. А незадолго до того, как Иоанна отдала душу Пресвятой Деве, скончались две старшие дочери королевы, она покинула их, сменив ложе Франции на ложе Англетерры, но продолжала о них заботиться.

Из десяти детей, рожденных Алиенорой, в живых осталось лишь двое, и этих двоих она любит меньше всего. И худший из них, орленок, не отличающийся ни щепетильностью, ни силой, ни любовью к Богу, наследует великий английский остров[36]. Это ужасно.

Вскоре старая королева увидится с Алиенорой[37], последней из живых своих дочерей; королеве почти восемьдесят, но ее посылают на юг, в Кастилию, где правит ее дочь, дабы выбрать одну из внучек в королевы Франции. Доблестная старая Алиенора. Только ей такое под силу.

Но Мари с содроганием чувствует скорбь в словах Алиеноры.

Алиенора почти сломлена; почти, но не совсем.

С годами королева стала человечнее – а может, дело в их близости с Мари. Некогда Алиенора сияла, как лик солнца, так, что слепила глаза, теперь же Мари смотрит на ее лицо и в ее душу. Мари надеялась, что, быть может, Алиенора найдет путь к ней, отыщет ее, но Алиенора не так уж и далека от Мари.

Этого и хотела Мари. Но теперь ей кажется, будто она чего-то лишилась.

В конце своего послания Алиенора приписывает торопливо: ей снилось, что она не переживет этого странствия, ее снова захватят в плен, и она умрет от тоски, она умоляет праведную Мари помолиться за свою королеву и сказать, в руку ли сон, ведь Господь благословил ее прозорливостью.

Мари всматривается в длинный коридор своего предвидения: в нем нет смерти королевы ни по дороге в Испанию, ни на обратном пути. Мари пишет об этом королеве, но строго, велит ей собраться с силами и исполнить долг. Мари вставляет в письмо шутку, ее глупость должна разозлить королеву. Алиенору назвали в честь матери, Аэноры: королеве, с которой не сравнится ни одна женщина, при рождении дали имя alia Aenor, другая Аэнора. В письме Мари называет вторую Алиенору, королеву Кастилии – Алиенору, дочь Алиеноры, – alia alia Aenor. Пусть лучше королева сердится, чем тревожится и печалится.

И еще, добавляет Мари, я вижу, что внучка, которую вы решили привезти во Францию – та, что старше и красивее, – не годится в королевы. Уррака слишком нежна, она не вынесет тягот монарших обязанностей. Стать родоначальницей поколений святых и королевских особ суждено младшей сестре, Бланке, она унаследовала от бабки и мудрость, и силу духа, пусть изначально Алиенора и не прочила ее в королевы Франции.

Мари умолчала о том, что это отнюдь не видение, ей рассказала об этом любимая подруга, выросшая в обители, теперь она замужем за знатным кастильским дворянином и хорошо знает обеих сестер.

Наверное, Алиенора и сама разглядела в девочке ум и характер, поскольку привезла с собой на север Бланку, а не Урраку и отправила ее в Париж, на трон королевы Франции. А потом, устав от трудов, старая королева вернулась в Фонтенвро.

Чуть погодя Мари пишет тетка Урсула – по ее словам, так велела ей королева. Письмо должна была написать Урсула, не аббатиса, ибо жить королеве недолго, она теряет счет времени. То и дело принимает Урсулу за Мари. Урсула и не думала, что малютка Мари и Алиенора такие большие подруги, надо же, как странно. Вот хотя бы на днях королева сдавленным голосом сказала Урсуле, что тоже любит ее, но как сестру, поэтому и отослала ее прочь. Сколько же потаенного в Мари, Алиеноре, в их отношениях. Хотела бы я, чтобы здесь, на моем месте, была ты, пишет тетка. Хотела бы я, как в юности, сидеть с тобой до света у пруда в ожидании дичи, сходящейся на водопой.

У Мари отчего-то перехватывает дыхание, ее так и тянет вскочить, побежать на конюшню, прискакать к Ла-Маншу, нанять корабль, чтобы перевез ее на другой берег, стремительно пересечь Нормандию, очутиться подле королевы и ухаживать за великой женщиной до самой ее смерти, как преданная служанка.

Но потом Мари поднимает глаза и видит Тильду, та принесла на одобрение аббатисе заказы на рукописи; Годе не терпится сообщить Мари о необъяснимом море среди коров: они пышут жаром, их толстые мокрые десны гноятся.

О стену бьется пчела, лапки ее в пыльце.

Мари со вздохом потирает лицо. Пишет тетке слова привета. А телом остается в слякотной Англетерре.

Мари ждет смерти королевы. Ожидание нестерпимо.

Она утешается, как может, наслаждаясь простором и белизной нового дома аббатисы, очагом, что согревает ее по ночам, едва повеет прохладой, наслаждается великолепной кухней и собственной кухаркой, что кормит ее по требованию, наслаждается нежными голосками облаток и учениц, поющих в классной, она отвела им место непосредственно под своими покоями. В застекленное окно – немыслимо дорогое – Мари может смотреть на клуатр и сады, следить за своими маленькими монахинями.

Но аппетит оставляет ее. Она почти не притрагивается к блюдам, что посылает ей кухарка, у нее ссыхаются мышцы. Мари все такая же высокая, но уже не дородная, и хабит приходится подшивать, чтобы подол не волочился по земле.

В эти года ожидания в обитель прибывает некая Спрота, новициатка удивительной красоты: пухлые губы, круглое личико, кожа и волосы золотистые с розоватым отливом, а глаза – большие, светло-голубые, такого оттенка, что не разглядишь радужной оболочки, – напоминают Мари взбитые белки. Впервые увидев ее в городском соборе, Мари умиляется редкой красоте девушки и тому, с какой нежностью, плача и причитая, прощаются с ней родители. Мари охватывает тревога; все эти годы она опасалась, что явится новая Авис и потрясет устои обители, которые Мари закладывала с таким терпением. Но наблюдая, как девица, вздернув подбородок, со смирением принимает знаки любви, как протягивает бледную руку для поцелуя, Мари чувствует раздражение, и вскоре она понимает: Спрота не эхо Авис, она сама по себе, угроза иного рода. А когда мать девицы, женщина с алчным лицом и необъятной грудью, осмеливается подойти к аббатисе и шепчет ей на ухо, что дочь ее благословенна, она праведница, а со временем, возможно, станет святой, что относиться к ней надобно с почтением, приличествующим тому, на ком почиет благословение Божие, что она станет жемчужиной обители и надо ею дорожить, в душе Мари шевелится мрачное чувство.

Мари переводит взгляд с матери, чьи черты огрубило время, на дочь, ее более свежее подобие, и не говорит, что красота – великая обманщица, что тем, кто родился красивой, святой стать трудней, а не проще, что и обычные женщины становятся праведницами лишь когда их тела лишаются юной свежести и возраст мелкими унижениями оставляет свой отпечаток на их коже и костях.

Спроту ждет такое же отношение, как прочих новициаток, сухо отвечает Мари. В нашей обители дорожат всеми праведницами.

Облачившись в белые одежды новициатки, Спрота говорит мало, с придыханием, высоким голосом, и только цитатами из Библии. С губ ее не сходит улыбка, порой Мари замечает во взгляде ее жесткость, мимолетную насмешку. Молодые монахини, новициатки, школьницы так и липнут к Спроте, ходят за ней по пятам. Когда магистра Торквери посылает ее с остальными мыть пол в трапезной или рано утром доить коров, служанки – их ловили на этом не раз – забирают работу из нежных ручек Спроты. А когда в наказание за леность Торквери поручает девице задания более трудные и Спрота с коромыслом на хрупких плечах несет ведра воды в уборную, но, споткнувшись, проливает половину – возможно, признается наедине Торквери аббатисе, не так уж случайно, а чтобы облегчить себе ношу, – другие новициатки, заметив ее мучения, возмущаются тем, что такой нежной тростиночке приходится таскать тяжести. Но Спрота поднимает мягкую белую руку и говорит: нет, я нахожу утешение в слабости, трудностях, гонениях, оскорблениях, тяготах. Ведь сила моя – в моей слабости.

Лицо новициатки сияет; проходящая мимо Мари слышит эти слова, и ее охватывает страх, что в обители зарождается культ. К ней отчасти возвращается прежняя сила. В противоборстве Мари нет равных.

А потом сестра Помм – она по-прежнему занимается садом, хотя старость согнула ее за малым не до земли, – приходит к Мари с известием, что девица проповедует пчелам. Она говорит о пустыне, о курящихся благовониях, об ароматах, о лилиях средь репейников. Подумать только, она проповедует из греховной старой песни, добавляет садовница, задыхаясь оттого, что поднялась на холм в обитель.

Это очень святая песня, ничуть не греховная, отвечает Мари. Я люблю Песнь песней больше прочих священных текстов.

Я от этой песни сама не своя, сетует Помм. Она вводит в грех мое тело. Мне это не нравится.

На меня она действует так же, думает Мари, но мне это очень нравится.

Из своего окна Мари видит Спроту, она раскинула руки, обратив ладони к солнцу, подле нее роятся поклонницы, их всего пять, но они держатся за руки, их плечи соприкасаются, девушки благоговеют перед Спротой.

Мари спускается в сад, становится по другую сторону стены от Спроты и слушает. Девица красноречива, говорит спокойно и ясно, хоть слова ее не новы: надо любить мир в труде, как пчелы любят полевые цветы, – но голос Спроты, как лютня, берет за живое. Договорив, Спрота роняет руки и, словно очнувшись от забытья, моргает и застенчиво улыбается, когда поклонницы обступают ее, обнимают ее, ах, произносит Спрота, я была на лугу, дальше ничего не помню, сама не знаю, как я очутилась на пасеке и что делала.

Но Мари понимает – прозорливость ее не подводит, – что со временем Спрота тоже станет провидицей. И видения ее будут служить ее возвышению, ведь о красавице-ясновидящей наверняка пойдут слухи, в обитель будут стекаться желающие взглянуть на праведницу, и чтобы они не нашли дороги в аббатство, придется отправить девицу проповедовать в городе, ее великолепие ослепит слушателей, имя ее прогремит громче имени ее аббатства. И едва слава и деньги паломников принесут Спроте власть, видения ее вступят в борьбу с видениями Мари. Аббатиса наклоняется, касается колких лиловых головок шнитт-лука, раздумывая, как быть.

Терпение, говорит она себе. Нападешь в ярости, и все, что ты строила здесь, может рухнуть.

Неделею позже за ужином Спрота отказывается от еды. Она сидит неподвижно и молчаливо. Другие новициатки жестами спрашивают, уж не постится ли она, и Спрота жестами отвечает: нельзя вкушать мясо парнокопытных. Устав запрещает.

На следующий вечер ни одна из новициаток (и даже кое-кто из молодых монахинь) не прикасается к барашку в миндальном соусе с пряностями. Пучеглазая подруга Мари, Лебединая Шея, молитвенно жмурясь, тоже воздерживается от мяса.

Это уже удар. Быть может, Мари и не обратила бы внимание на эту новую причуду, если бы не заметила, как монахини молча прячут улыбки, как дерзко поглядывают на нее, как щурится Спрота.

Мари испытующе смотрит на нее, но Спрота не отводит взгляд, и Мари понимает, что воля ее как стена, высокая и крепкая, и если Мари хочет ее победить, следует проявить гибкость: так вода подступает и переливается через стену.

Дальше – хуже: назавтра Мари выходит в сад сообщить кухарке меню на неделю и видит, как кухарка косится на Спроту, та притворяется, будто рвет шпинат, и еле заметно кивает. Лишь после этого кухарка поднимается, подходит к Мари и показывает ей меню без мяса.

Жаль, что бычьи хвосты протухнут, говорит Мари, приподняв бровь. Кухарка бледнеет от страха, руки ее дрожат, видите ли, шепчет она, Спрота проповедует верность Уставу, подобная распущенность среди праведниц ей кажется недопустимой. И если мы не исправимся, она провидит великое наказание.

Хитро, думает Мари. Если в аббатстве случится что-то плохое – а оно непременно случится, – Спрота получит подтверждение своей правоты: молния ли сожжет сено, ягненок ли утонет в болоте, крыша ли протечет от дождя. А плохое случается постоянно, в таком большом хозяйстве это обычное дело.

Мари велит служанке седлать лошадь и едет в город посоветоваться с Руфью, она управляет постоялым двором и домом, где раздают подаяние. Руфь мудра, но злится на Мари, а значит, прямо говорить нельзя. Старая подруга Мари сидит на солнце под полыхающими алыми розами, разросшимися выше стен постоялого двора. Живот захватил ее колени. Пухлые щеки торчат из чепца.

Руфь словно не видит Мари. Аббатиса подходит ближе, почти касается Руфи. Наклоняет к ней лицо. Руфь молча глядит в пустоту. Что-то закрыло мне солнце, наконец ворчит Руфь, я вышла подышать воздухом, поглазеть на прохожих, но, видно, меня прокляла злая ведьма или надо мною нависла черная туча зла и застит мне свет.

Мари замечает, что Руфь улыбается, и отвечает: нет, я не черная туча зла. Я твоя матушка и подруга, я люблю тебя всей душой. Что за ребячество, Руфи, ты не была такой даже в новициатках, когда тайком делала куколок из тряпочек и пушка чертополоха и ночью клала их с собой в кровать.

Руфь впивается в Мари взглядом и отвечает: ребячество, пусть, но облачаться в священнические одежды и кощунственно причащать сестер – ребячество куда большее, можно подумать, месса – это игра, а не спасение бессмертной души. Позор. Руфь трясется от злости.

Если ты так считаешь, кротко говорит Мари, могла бы написать вышестоящим…

Тебе прекрасно известно, перебивает ее Руфь, что я писала, писала не раз, но все мои письма попадали к тебе в руки нераспечатанными. Видимо, ты подкупила даже тех, на кого и подумать нельзя. И даже письма, переданные в нужные руки, остались без ответа.

Тогда тебе следует искать утешение в молитве, говорит Мари. Хочешь, сядем и вместе помолимся о том, чтобы все нечестивцы получили вечное воздаяние. Или оставим молитвы на потом, а пока воздадим должное усладам дня, теплому солнце на коже, розам, обществу старой подруги. Ибо таковое наслаждение радостями земными тоже в своем роде молитва.

Несмотря на всю свою злость, Руфь улыбается еретическим речам Мари.

Подумать только, наконец отвечает Руфь, аббатиса такая праведница и так привержена мирским удовольствиям.

Мари садится подле Руфи, они вдыхают аромат роз.

Мари заводит разговор о Спроте. И хотя Мари чувствует раздражение и злость Руфи, чувствует она и то, что подруга слушает ее. Мари рассказывает и наблюдает за неспешной жизнью улицы: вот белая гусыня ведет куда-то свой выводок, вот ребенок присел по нужде возле кучи хвороста, вот грузят в телегу ветошь и репу, вот лошади рвутся вперед, вот у ворот кишат ждущие подаяния. Мари замечает краем глаза, что в проулке сбоку от дома шевелится что-то бурое – то ли огромная крыса, то ли целая стая крыс, – но потом бурое нечто выходит на свет, и Мари видит, что в проулке прячутся двое прокаженных, мать явно болеет давно, у нее не хватает фаланг пальцев на руках и ногах, нос провалился, лицо в крупных бугорках, у ее ребенка бельмо на слепом глазу и нет бровей. Мать и ребенок – не люди, а кучи лохмотьев – цепляются друг за друга. Мимо них по улице проходит женщина в платье из превосходного черного льна; увидев калек, выползших на солнце, она харкает на них, и шагающие за нею две маленькие девочки, одетые точь-в-точь как мать, тоже плюют на несчастных.

Мари молча наблюдает. Долгая дружба устроила между ними окно, и Руфь заглядывает в мысли Мари. Мысль твоя не от Бога, а скорее от дьявола, замечает Руфь, пряча улыбку.

Несомненно, от Бога, отвечает Мари, чем еще объяснить, что аббатство никак не найдет хорошего арендатора для того домика с садом на окраине города? Это промысел Божий. Мари показали путь.

И обе женщины, сдерживая смех, с серьезными лицами наблюдают, как раздают милостыню, последними к воротам подползают прокаженные, протягивают миски и кланяются.

Перед тем как вернуться в обитель, Мари оставляет Руфи распоряжения. Мари обнимает подругу, но та не отвечает на объятия. Мари, проглотив обиду, садится на лошадь, и Руфь говорит осторожно: я люблю мою подругу Мари, но ненавижу дьявола, что завладел аббатисой и ее бессмертной душой.

За вечернею трапезой Мари вновь может спокойно глядеть на Спроту, та лучится уверенностью в собственной внутренней святости.

Утром Мари созывает особый совет. Как же много монахинь, думает Мари, глядя на лица тех, кто выстроились перед нею, пожалуй, число наших насельниц достигло предела. И прежде чем принимать новых, придется дождаться, пока умрет кто-то из старых. Что ж, если на то пошло, в обители смерть – обычное дело.

Мари поднимается, монахини умолкают. Мари говорит. Трогательно рассказывает о том, что видела в городе, о бедной прокаженной матери и ее ребенке, о плевках, о том, что жизнь человеческая дешевле жизни уличной суки, чьи сосцы волочатся по земле. О том, что в Библии прокаженных исцеляли любовью. О том, что долг монахинь – заботиться о самых несчастных на свете.

Монахини ее светятся милосердием, как же она любит их.

Наконец Мари говорит, что после долгих молитв ей было видение открыть на окраине города приют с садиком для прокаженных и взять на себя заботу об этих несчастных душах. На лицах монахинь читается воодушевление, большинство из них действительно слуги Божьи, преданные вере.

Мари продолжает. После видения она молилась всю ночь, взыскуя наставления, кого поставить хозяйкой приюта для прокаженных. Всю ночь Мари простояла на коленях в часовне и к утру получила ответ.

Она примолкает, чтобы создать напряжение.

А потом сообщает, что хозяйкой приюта станет наша дорогая новициатка Спрота.

Мари видит, как щеки девушки покидает румянец.

Спрота встает. Восхитительно твердым голосом произносит, что аббатиса оказала ей великую честь. Но, увы, Спрота всего лишь новициатка, еще не монахиня, ей многое предстоит узнать, дабы сравняться с праведными сестрами. Она очень жалеет, что ей придется остаться и годами учиться, прежде чем осмелиться взять на себя такую ответственность.

Я тоже молилась, отвечает Мари, и мне было сказано, что особое сияние Спроты затмит для монахинь бездну ее неведения. Все присутствующие видели это, видели, как Спрота служит даже букашкам земным. И благодаря своему божественному сиянию она сегодня же примет постриг.

О нет, возражает Спрота, я всего лишь червь, навозный жук, я недостойна чести столь великой. Хозяйкой приюта для прокаженных должна стать монахиня, уже доказавшая свою силу. Наверняка субприоресса Года в силу праведности и опыта лучше прочих подходит для такого служения.

Года гордо вздергивает подбородок оттого, что о ней говорят с таким жаром.

Как раз и место освободится, с улыбкой думает Мари, и нужно будет выбирать новую субприорессу. Мари восхищается хитростью Спроты, ловкостью, с которой та мысленно передвигает шахматы на доске.

Что ж, скромность Спроты делает ей честь, отвечает Мари. Такое смирение и благородство! Но надобно помнить: те, кто стремится возвыситься, будут унижены, а униженные возвысятся.

На это Спроте возразить уже нечего, и на ее глаза наворачиваются слезы. Те, кто любит ее, с умилением приписывают ее слезы благочестию.

Незадолго до службы девятого часа в телегу грузят эль, вино, муку и прочие припасы, белье, полотняные тюфяки, поклонницы обступают Спроту, радуясь ее возвышению, да еще столь стремительному. Подле Спроты садится худенькая служанка, похожая на серую мышь: после собрания она подбежала к Мари с просьбой отпустить ее со Спротой и теперь дрожит, краснеет волной оттого, что сидит рядом с красавицей.

Позже служанка с вытянутым лицом сообщит Руфи, что сразу же по прибытии Спрота заперлась в задней комнате – помолиться, крикнула она через дверь, – служанка сварила похлебку, дожидаясь прихода первых прокаженных, и обнаружила, что окно в комнате открыто, а из сарая пропала лошадь.

Лебединая Шея приходит к Мари, плача от злости. Кричать она не могла бы, даже если хотела бы, но шепот ее куда страшнее. Это все ты, шипит старая подруга. Ты и твоя безбожная гордыня. Ты не пожелала терпеть подле себя другую провидицу. Ты избавилась от соперницы.

Что за глупость, весело отвечает Мари, не я же открыла Спроте окно, не я же ударила ее лошадь пятками по бокам.

Мари с горечью пишет родителям Спроты, что монахиня их сбежала. Счастье еще, что отступницу не поразила проказа, но, к сожалению, ее поразила мысль о собственной святости, а всем известно, что такие ложные мысли внушает сам дьявол.

В ответ тишина, и становится очевидно, что родители прячут беглянку, вдобавок забирают ее приданое, которое Мари предназначила на содержание лепрозория.

Возглавить приют для прокаженных вместо Спроты вызывается Лебединая Шея: злоба ее иссякла, и старая подруга Мари вновь спокойна и молчалива. Наедине Лебединая Шея признается Мари, что сестра ее умерла от проказы. Омерзительно мучить тех, кто гниет заживо. Большинству прокаженных приходится куда хуже, чем ее сестре, они страдают от непогоды, голода, ненависти людской, а сестру ее любили и лелеяли до самой смерти. Лебединая Шея обещает содержать несчастных в чистоте, сытости, любви и покое.

Ты истинная святая, отвечает Мари, касаясь руки подруги.

Лебединая Шея улыбается. Увы, я отнюдь не святая, возражает она. Простая старуха с жалостью в сердце. Весьма распространенная добродетель.

Ласково, чтобы не обидеть подругу, Мари отвечает: распространенной подобную добродетель могут считать лишь те, кто видит святость там, где ее нет.

В апрельские календы Мари просыпается в тишине – так недвижим воздух сразу после того, как отзвенел и умолк колокол, – и понимает, что Алиенора умерла этой ночью.

Все вертится, и Мари падает. Откуда? Из руки, что держала ее так долго. Лунный свет пронзает, точно кинжал. Вокруг нее сестры поднимаются ото сна, молятся, пекут хлеб, и Мари слышит, что она не одинока на свете. Но она ужасающе одинока.

Порой жизнь лишается смысла. Мари лежит в своей постели, и собственное тело отчего-то кажется ей тюфяком, из которого вытрясли перья.

Мари так и не узнала, кто же шпионка Алиеноры, и это упущение теперь наполняет ее злостью.

Через неделю Мари обнаруживает себя за столом. Перед нею раскрыто письмо, подтверждающее смерть королевы. Тильда, прищурясь, глядит в счетные книги, но Года смотрит на аббатису. Поднимает голову и принюхивается. Точно гончая, учуявшая незримую боль.

Всяк человек трава, вдруг произносит субприоресса, и слава его – слава полевая, трава засохнет, цветы увянут, но Слово пребудет вечно. Голос ее осекается. Она возводит глаза к потолку, и Мари ненавидит свой кабинет за то, что он так прекрасен, что потолок его такой высокий, белый, без единой трещинки.

Спасибо, Года, говорит с удивлением Тильда, но Мари не утруждает себя ответом.

Наверное, дивится позже Мари, после смерти королевы я слегка помешалась от горя.

Ей рассказали, что она подняла и отшвырнула стол, раскидала рукописи, свечи, разлила чернила, но Мари ничего этого не помнит. Проходя по клуатру, она размахнулась и так пнула кота, что тот перелетел через стену. Мари не стыдно. Она всегда терпеть не могла этого кота. В другой раз, читая монахиням, она вдруг умолкает и, не мигая, глядит в пустоту поверх их голов, да так долго, что можно медленно досчитать до сотни, монахини ждут, ибо так она выглядит, когда ее осеняют видения, но на этот раз Мари не слепит их своим сиянием и ничего им не говорит, а закрывает глаза и валится, точно дерево.

Через несколько недель после смерти Алиеноры внезапно вдовеет Вульфхильда – несчастный случай, птичье гнездо на стрехе, шаткая лестница, муж сорвался, упал на улицу, и его переехала телега с навозом, что быстро катила мимо, – Мари едет к подруге, обнимает плачущую, целует в макушку, чувствуя, что печаль удваивает горе дочери ее сердца. Вокруг толпятся дети Вульфхильды. Мари молится с ними, за них, наконец девочки засыпают, а Вульфхильда всю ночь говорит о своей утрате, о своем любимом спутнике жизни, добрейшем человеке на свете. Мари слушает, но в глубине души чувствует облегчение оттого, что Вульфхильда теперь понимает, каково ей, что отныне Мари не одинока в своем отчаянии.

Теперь Мари каждый день в любую погоду ездит верхом между службой шестого и девятого часа. Под затяжным апрельским дождем и в майском тумане, по полям, по окрестностям обители, жалея, что нельзя пронизать лес. Мари мечтает о целодневных охотах, мечтает идти по кровавому следу туда, где прячется обессилевший раненый зверь, мечтает об угаре победы, о горячей крови на руках. Бедная лошадь плетется вперед.

Мари пытается облечь свою скорбь в слова, но это все равно что хвататься за облако.

Вместо этого во время катания она размышляет о Боге. Он представляется ей сродни солнцу на небе: утром восходит, ночью спит, беспрестанно обновляется, теплое, ибо изливает тепло и свет, и в то же время холодное и далекое, ибо продолжает светить и тогда, когда люди, так же наполняющие землю жизнью, умирают; солнцу нет до них дела, оно не меняет своего пути, не прислушивается к земному гомону, не может остановиться, чтобы заметить жизнь человеческую, к нему не пристают наши нелепые россказни о нем, оно мирно существует само по себе, лучезарное и бессмысленное.

Лишь ангелы да святые заступаются за людей, кишащих в земной грязи, за этих дрянных ничтожных созданий: должно быть, вышним в их величии они представляются насекомыми, что корчатся, вопиют, но так тихо, что слов не разобрать.

Проходит июнь, июль. В августе на прогулке Мари замечает, что ручей, питающий их пивоварню и уносящий испражнения из уборной, высох от зноя. Мари в задумчивости едет вверх по течению ручья туда, где он скрывается в лесу. Даже над высохшим руслом густо переплетаются ветви кустов, царапают шкуру лошади до крови, бедняга вся в рубиновых капельках.

Наконец за кустом ежевики Мари видит лес, а в нем ближайшая тропа лабиринта.

Ручей здесь искусно спрятан от глаз в туннелях под дорогой, никто и не заподозрит, что он там. За дорогой Мари вновь ныряет в заросли ежевики, спускается в русло ручья, переходит на другой берег, чаща такая густая, что Мари порой ложится на спину лошади, вытянув ноги назад, а толстой лошади приходится втягивать брюхо и с мучительным ржанием протискиваться меж деревьев. Потом опять на дорогу. Храбрая лошадь за свою жизнь, не дрогнув, повидала немало кровавых сражений, но когда ей нужно в третий раз нырнуть в колючие кусты, она упирается, Мари лестью и бранью заставляет ее подчиниться, и лошадь уступает сильной воле аббатисы. Еще четыре полосы густых зарослей, еще четыре дороги, и они выезжают из лабиринта.

Деревья здесь высохшие, приземистые, почва сырая. Должно быть, это земли короны, говорит себе Мари, лошадь ее оскальзывается в грязи. Привязав лошадь, Мари сбрасывает башмаки и идет босиком, увязая в болоте то по щиколотку, то по колено.

Наконец она доходит до пустоши столь обширной и странной, что Мари потирает глаза. На болоте, словно руки, царапающие низкое небо, торчат чахлые деревца, высятся зеленые и бурые камыши, виднеются кочки хилой травы. Взгляд цепляется за странную синюю круглую чашу, доверху выложенную камнем.

В кончиках ее пальцев занимается пламя, но не распространяется по телу, и непонятно, напишет позже Мари, было ли увиденное даром из рук Пресвятой Девы или видением, порожденным моим собственным разумом.

Но Мари видит, что место, на котором она стоит, осушат. Там, где болотная влага сочится в грязь, чтобы стать ручьем, будут деревянные затворы с железными колесами, что поднимают и опускают ворота, и великая каменная чаша наполнится водой, превратится в пруд. А когда воды накопится достаточно, из чаши в любое время года будет течь ручей. В жаркие месяцы овцы будут пить вволю, уже не ведая жажды, будут заходить в воду по брюхо, чтобы охладиться, и к летним звукам обители добавится мелодия журчащей воды. Ручей будет скользить спокойно и непрестанно по своему руслу под пивоварней, и в обители даже летом будет свежий эль и мед, тогда как теперь они довольствуются старым элем и прошлогодним вином. Ручей будет уносить вонь испражнений.

Видение это приятно, хотя, возможно, и не свято. Оно наполняет Мари жаром былых устремлений.

Она создаст нечто полезное – пруд – из бесполезного, из этого грязного зловонного болота, из этой пустоши. Пусть эта земля не ее, но в Мари зреет злая решимость помериться силой с короной, осмеливающейся существовать, хотя ту, на ком все держалось, прибрал Господь. Мари сокрушила бы корону своими руками, если б могла.

Сделать это возможно, говорит Аста, на ее худом лице читается прежнее оживление, лишь паутинка морщин в уголках глаз выдает, как она постарела. Аста дрожит от нетерпения. Подпрыгивает на месте.

Так нельзя, возражает Тильда, нельзя затапливать землю, которая нам не принадлежит, это воровство, но Мари уже набрасывает чертежи, и приорессу никто не слушает.

Весть о новой затее Вульфхильда встречает хмуро. Стройка – тяжкое бремя, замечает она. И зачем обители расширяться? К чему поглощать новые земли? Мари не успокоится, пока не приберет к рукам весь этот слякотный остров, кричит Вульфхильда. Она и так уже сбивается с ног, богатство монастыря и так уже вызывает ярость, этой зимой нищим раздавали шерстяные вещи, да такие хорошие, что и зажиточные домохозяйки не могут себе позволить, те даже сетовали: не след раздавать беднякам задарма то, чего не купить честным людям.

Время не пощадило Вульфхильду. Долгие годы она разъезжала по делам аббатства, ругалась, сносила чужую ненависть, упреки и оскорбления, собирала деньги, солнце палило ее лицо, а новое горе состарило ее еще больше. Под глазами ее набрякли черные мешки, странно обвисла кожа у губ, под ушами и подбородком. С тех пор как она овдовела, повсюду возит с собой двух старших дочерей, Вульфхильду-младшую и Хавису: девушки стали ее помощницами и взяли на себя ту работу, которая матери уже не по силам. От всех трех исходит легкий душок охоты, блестящая кожа их одеяний пропиталась запахом тел, лошадей, унылой погоды, торфа и сельской сырости, огромных собак: девицы держат их для защиты. Стоит Мари повнимательнее всмотреться в лица дочерей Вульфхильды, и у нее захватывает дух: они как две капли воды похожи на мать в молодости, те же слипшиеся черные ресницы, те же румяные щеки.

Мы делаем обитель неуязвимой, говорит Мари так, словно это очевидно. Если настанет засуха и колодцы пересохнут, у нас все равно будет вода. Ничто не нарушит обиход монахинь. Как в Уставе: самодостаточность.

Не беспокойтесь, отвечает Аста, затея не так велика. Мелочь по сравнению с тем, как мы строили лабиринт или дом аббатисы.

Вульфхильда подается вперед. Что-то копится в это мгновение, воля управляющей готовится восстать против воли Мари. Остальные присутствующие в комнате сидят, затаив дыхание, и не верят своим глазам: неужели и грозной Мари найдется достойная соперница?

Но Года, ворвавшись в комнату, разряжает атмосферу. Мне пришлось утопить три помета котят, сообщает она, заламывая руки, жаль, но кошкам урок, нечего предаваться блуду. Года фыркает от смеха. Потом оглядывается, спрашивает, что стряслось. Ощущение силы, копившейся в Вульфхильде, испаряется.

Вульфхильда кивает. Произносит устало, что выполнит волю Мари.

Воровство у короны – все равно воровство, чуть громче говорит Тильда.

Мы ничего не воруем, отрезает Мари, земля останется, где была, монахини лишь ею воспользуются. Тильда открывает рот, закрывает, вновь открывает. Ей не хватает смелости. Она закрывает рот.

Они начинают. Из стен каменоломни вырубают глыбы, везут на телегах на место, деревья срубают, корчуют пни, на болотистой почве сооружают помост, дабы вести работы. Первые глыбы засасывает грязь. Дюжины самых крепких монахинь молчаливо снуют, точно муравьи, и дело спорится. Вряд ли королевские шпионы увидят, чем заняты монахини, для этого им пришлось бы вторгнуться в лабиринт или острым ястребиным глазом взглянуть на каменную чашу сверху, с крошечного клочка тропы, по которой почти никто не ходит: шаг вперед, шаг назад – и плотину заслоняют деревья. Но все-таки кто-нибудь может ее увидеть и донести, негромко говорит Вульфхильда, и хотя обитель в здешних краях любят больше, чем короля, наверняка и тут найдутся его сторонники.

Первым делом возводят стены по краям от чаши: здесь будет дамба, а в обители плотничиха и кузнечиха, наклонившись, рассматривают лежащие на земле чертежи, звенит наковальня, молоты стучат весь день, эхо наполняет холодный воздух. С неба сыплется снег и тает на телах работающих монахинь, пропитывает их хабиты. Мари каждый день ездит на стройку, возит горячую пищу, подбадривает монахинь. Она молится вместе с ними и порой, напрягая силы, остается таскать камни для внешней лестницы, ведущей на верх шлюза: Мари крепка, несмотря на годы, и тело ее жаждет физического труда. После службы первого часа монахини собираются на работу, Вульфхильда их подгоняет, морщась, греет руки под теплой рубахой, говорит: надо успеть до зимы. Воды в пруду по колено, потом по пояс, потом она доходит почти до верхнего края временной стенки, заменяющей створы шлюза; а сколько всего поглотила земля – травы, гнезда редких болотных птиц, змеиные норы, бобровые плотины. Последний живой экземпляр редкого красного тритона – он водится только в этом сыром месте – потревоженный, очнулся от спячки, и его кишки расклевала птица. Кривые деревья, низкорослые, вековые, повидавшие римлян и викингов, наблюдают, как вода смыкается над их вершинами. По краям нового пруда мерцает лед. Чтобы доставить створы шлюза туда, где их установят, нужна четверка тягловых лошадей, но монахиням повезло, земля замерзла и тянуть груз не так затруднительно, как было бы месяцем ранее. Метель прерывает работу, монахини возвращаются в темную уединенную обитель – сперва с облегчением, как усталые лошади в уютное стойло, но вскоре уют кажется им неволей, хочется на воздух. Они смотрят на сосульки, свисающие с крыши, и думают о весне.

Наконец, к приятному облегчению, погода меняется, сверкающий морозный день, снег покрыт такой прочной ледяной коркой, что по ней можно ходить. Монахини завершают лестницу, работают быстро, чтобы не замерзнуть, устанавливают створы шлюза, благодаря хитроумному изобретению Асты ворота поднимаются и опускаются легко и бесшумно. Аста велит привязать лошадей к временной стенке, удерживавшей воду, кричит: но! – и лошади рвут с места, ломают стену, из шлюза с великим ревом бьет бурый поток, Аста опускает створ, и течение успокаивается. Даже в разгар зимы вода весело бежит по руслу, бурная, точно в паводок, после весеннего таяния и дождя, течет под дорогами и полями.

А вдали, на монастырском пастбище, монахини, заслышав рокот воды, поднимут глаза, увидят, как по сухому руслу мчится пенный поток с таким грохотом, точно скачет галопом табун лошадей, и закричат от радости.

Вульфхильда стоит на вершине дамбы рядом с Мари и глядит на огромный серый матовый пруд.

Мари окидывает взором окрестности. У нее получилось. Она выстроила плотину, она перекрыла чашу и наполнила ее водой. Мари ощущает сияние в руках, ногах, животе.

Она чувствует себя королевой. Папессой римской.

Вульфхильда тяжело дышит. Последнее время она часто кашляет, и чем дальше, тем хуже, теперь вот хрипит. Мари смотрит на свою управляющую, берет ее за руку, замечает, как бледно ее загорелое лицо, как исхудало крепкое тело. Ты здорова ли, с тревогой спрашивает Мари и чувствует, что Вульфхильда пышет жаром.

Приболела немного, со слабой улыбкой отвечает Вульфхильда. Дышать больно.

Ты так много работаешь, отвечает Мари. Езжай-ка домой, отдохни хорошенько. Мари посылает за Нест, наказав лекарке явиться домой к Вульфхильде, иначе управляющая лечиться не станет и непременно уедет куда-нибудь по делам обители.

Монахини удаляются, по пути, как могут, латают дыры, прорубленные в лабиринте: весной они вернутся, посадят здесь кусты и деревья; в обитель они идут вдоль ручья. Монахини помоложе, вдохновленные бурлящей белой водой своих трудов, поют и танцуют, монахини постарше смеются и хлопают в ладоши.

Келарша Мамилла, зная, что в этот день завершатся работы, сговорилась с кухарками, и вместе они зарезали и зажарили упитанную свинью, напекли маслянистых пирогов с луком-пореем, и самое вкусное – сварили молочный суп с пряностями.

Два дня Нест отправляет осторожные известия: Вульфхильда серьезно больна, но болезнь держится в ее легких, дальше не идет.

На третий день Мари едет к Вульфхильде, на двор выбегает Нест, постаревшая от усталости. Плечи ее напряженно застыли подле ушей: без Беатрикс некому ее успокоить. Ох, Мари, произносит она, мне очень жаль, но к Вульфхильде нельзя, больше всего ей сейчас нужен отдых.

Ягнятся первые овцы, Года с помощницами ночует на пастбище в хитроумных домиках на колесах. Не так уж тут неудобно, говорит Года, когда Мари приходит ее навестить, по крайней мере, не пахнет ногами и ветрами, как в дортуаре. Субприоресса привязывает еще мокрую, еще окровавленную шкуру, снятую с мертворожденного ягненка, к ягненку осиротевшему, и дрожащий малыш тычется носом в новую мать, а та, обнюхав его, испускает вопль, похожий на плач страдающей женщины.

Висящая во влажном воздухе изморось сгущается в колкий дождь со снегом. Мари бредет по грязи обратно в обитель, думает о ягненке в шкуре мертвого ягненка, гадает, в чем смысл этого предзнаменования.

В уборной она вытирается насухо, но потом, поразмыслив, велит приготовить ванну, Мари вспоминает Вульфхильду, как приятно было бы той опустить измученное тело в горячую воду, Мари понимает, что бессильна подать утешение Вульфхильде через собственное тело, но все же надеется, что чары ее прародительницы Мелюзины передадутся вот так, по воздуху, ведь фея тоже любила принимать ванну. Кто знает, какими невидимыми путями странствует волшебство.

Из-за дождя темнеет рано, не успели отслужить вечерню, как уже начался комплеторий. Мари ложится, хотя еще не устала. Темная мгла сочится, окутывает землю, что-то сумрачное и большое крадется, невидимое Мари. Дождь хлещет в окна.

Мари лежит без сна и наконец слышит топот бегущих ног, отчаянный звон колокола; она поднимается, догадавшись, что случилось то, чего она так боялась. Мари накидывает древний котиковый плащ – она надевает его, разъезжая по делам аббатства, – выбегает из дома и через сад мчится на двор. В темноте суматоха, кто-то вопит: ручей вышел из берегов, вилланки кричат на своем трудном английском, одна подходит к Мари – лицо ее мрачно под капюшоном плаща – и говорит: ох, инда ягняти загинут в экую сырь. Мари вспоминает о Годе и монахинях, что ночуют на пастбище, и ледяная рука стискивает ее сердце. Она велит Асте и трем крепким вилланкам тотчас скакать к плотине, берет поспешно зажженный факел и со всех ног под темным косым дождем мчится на пастбище. Она бежит, бежит, кажется, не добежит никогда, ноги ее вязнут в земле.

Наконец она замечает на холме сгусток тьмы; приблизившись, Мари видит, что это спасенные овцы, монахини по пояс в воде мечутся по затопленному полю, спасают оставшихся. Во мраке плывет что-то белое: захлебнувшаяся овца. Мари заходит в студеную воду по пояс, по грудь. Холод пронизывает ее, мокрый хабит липнет к ногам. Мари находит овцу, та стоит на мертвой сестре, испуганно перебирает передними ногами; овца в два раза крупнее ребенка и неистово мечется, но Мари хватает ее и относит на холм. В полумраке все кажется темным, вдалеке зажигают факел, мерцает бледная шерсть, на холме маячит облако овец, они жмутся друг к другу. Загораются новые факелы, и Мари видит: вода поднялась чересчур высоко, большинство монахинь накроет с головой, не выбраться, они с плачем цепляются друг за друга. Силы у Мари уже не те, что раньше. Но она все равно возвращается к овцам – вода ей по грудь, – берет по одной под мышку и уносит на холм. Снова, снова, снова и снова, уже по шею в воде, Мари держит над головой ягненка, он обмяк, но дышит.

Года рвется к ней в темноте – простоволосая, без покрова, стриженую голову мочит дождь, глаза-щелки, – достаточно, кричит Года, достаточно, мы уже потеряли достаточно, не хватало потерять еще и аббатису. Достаточно. Мари слышит, как ее саму бьет дрожь, из нутра к горлу подкатывает стон, она не может его удержать, не может удержать зубы, чтобы не стучали. Мари кладет голову Годе на плечо, субприоресса обнимает ее. Будет, произносит она на своем родном английском, будет, спокойно, успокой сердце, моя дорогая, моя матушка, точно Мари испуганная телица, холодные струи дождя стекают по ее шее.

Утро обнаруживает размеры утрат: три дюжины овец утонули, с ними теленок – слишком маленький, не доплыл до укрытия, – и одной монахине вода попала в легкие. Дамбу сломали, сообщает Аста, на восстановление потребуется три дня. Бедных мокрых овец для безопасности перегнали в сад. Бессловесные беспамятные твари весело тыкаются носом в корни яблонь, ищут гнилую падалицу. Ягненок в чужой шкуре волшебным образом уцелел. Он резвится в саду, точно и не изведал потерю.

В обитель нежданно приезжают три старшие дочери Вульфхильды, Вульфхильда-младшая, Хависа и Мильбурга. Они стоят перед Мари, бледные и угрюмые, и ей от вины и скорби хочется заключить их в объятия. Если бы Бог послал ей внучек, это были бы дочери Вульфхильды: гордыня Мари оставит их без матери.

Мари ждет оскорблений, упреков в том, что их мать надорвалась на службе у Мари, но девушки обступают ее, целуют, Мари не понимает, почему они до сих пор любят ее, она не заслуживает их любви. Ведь Вульфхильда заболела из-за великой гордыни и самонадеянности Мари, из-за того, что Мари горевала о любимой.

Мы осмотрели сломанный шлюз, говорят девушки, тут явно не обошлось без королевских шпионов. И этим дело не кончится, дальше будет только хуже, если не найти виноватого. Девушки просят у Мари позволения отыскать его. Праведницам заниматься этим не след, а девушкам утешение, ведь шлюзы и дамба – последнее дело их матери. Затрудненное дыхание Вульфхильды день и ночь разносится по дому, она опухла, взгляд у нее дикий. Им хочется улизнуть из дома, чтобы не спятить, поясняют девушки. Они найдут тех, кто сломал шлюз, и позаботятся о том, чтобы такого не повторилось.

Если я позволю вам сделать это, отвечает Мари, получается, я благословлю вас совершить грех от имени обители.

Вульфхильда-младшая улыбается, клыки у нее такие же острые, как у матери. Вот оно, думает Мари. Темнейшая часть Вульфхильды живет в ее дочери.

Вот и хорошо, говорит Вульфхильда-младшая, а вы нас потом исповедуете.

Назавтра в разгар вечерни Мари бросает в жар, к Magnificat ее льняное исподнее насквозь пропитано потом. Ей кажется, будто макушка ее дымится. От пищи мутит. Мари останавливает пробегающую мимо служанку с ведром грязной воды и велит испуганной девице передать на конюшню, чтобы седлали лошадь, Мари нужно уехать.

Она чувствует: жар зовет ее к Вульфхильде.

Мари скачет в город, ветерок приятно холодит ее щеки. В сумерках город тих, все разошлись по домам, к своим семьям, поужинать и лечь спать. Мимо галопом проносится кто-то, лица в темноте не разглядеть.

На подворье Вульфхильды Мари бросает кому-то поводья и бегом поднимается в комнату, где теплится свеча. На лестнице Мари слышит хрип – точно железом о наковальню – и понимает, что это дышит бедная Вульфхильда.

Нест прижимает влажную тряпку к распухшему багровому лицу Вульфхильды; лекарка изумленно поднимает глаза. Правду говорят, вы волшебница, матушка, произносит Нест, не иначе вас ветер сюда принес. Я только что послала за вами Беатрикс.

Вульфхильда с подушки в тревоге глядит на Мари.

Дочери Вульфхильды держатся в тени, они тоже недавно приехали, от них еще пахнет потом и лошадьми, на чулке Хависы темнеет пятно, Мильбурга забрызгала чем-то подол рубахи. Мари косится на них. Бледная Хависа мрачно кивает. Все кончено.

Мари кивает. И вновь переводит взгляд на Вульфхильду.

Мари сбрасывает башмаки, забирается на кровать, к стене, большие ступни ее свешиваются с края. Она обнимает Вульфхильду, пытаясь забрать себе ее боль. Вульфхильда дышит чуть легче, закрывает выпученные глаза. Дочери подходят ближе, младшая, румяная красавица Идон, убирает волосы матери со щеки.

Мари пристально смотрит на Нест. Лекарка сперва качает головой, но Мари не отступает, взглядом велит ей исполнить приказ, наконец Нест молча покоряется воле аббатисы и выливает в кружку целый флакончик опия. Подносит к губам Вульфхильды белую тряпочку – вытереть пролившееся, – но Вульфхильда не проливает ни капли, потому что Мари гладит ее по горлу, и Вульфхильда с закрытыми глазами, задыхаясь, выпивает кружку до дна. Опий действует, хриплое дыхание ее замедляется.

Вульфхильда-младшая – лицо ее непроницаемо, но щеки мокры – просит Мари исповедовать мать, и Мари исполняет просьбу, стараясь как можно четче выговаривать слова; святая вода, которую она привезла в сосуде на своем теле, чересчур горяча от жара ее плоти.

После исповеди дочери Вульфхильды становятся подле матери на колени и кладут на нее голову.

В комнате столько боли, что Мари почти не в силах ее терпеть. Помогает молитва, но куда лучше помогают истории. Мари рассказывает девушкам, что, когда их мама только приехала в обитель, ее возненавидела другая облатка. Девчонка эта была в два раза ее старше и гораздо, гораздо крупнее. Почти две недели она щипала Вульфи во время служб, сталкивала спящую с кровати, подставила ей подножку (девочка упала в навозную кучу) и делала прочие гадости. Вульфхильда кротко сносила обиды, не пожаловалась ни разу, и все сочли ее образцом смирения.

Дочери улыбаются: им ли не знать Вульфхильду.

На деле же, продолжает Мари, ваша мама ждала. И однажды ночью, когда ветер выл так громко, что монахини не слышали собственный голос и не находили себе места, потому что полоумная сестра Гита встала во время чтения за легким ужином и уверенно заявила: сегодня полнолуние, в такие ночи оборотни рыщут волками и, тяжело дыша, заглядывают в окна к мирно спящим на своем ложе христианам, со своей постели в дортуаре Вульфхильда увидела, что противная девчонка встала, зажгла огарок свечи и направилась в уборную. Вульфхильда прокралась за нею – босая, хоть холод был жуткий. Девица зашла в уборную, Вульфхильда неслышно достала подкову, которую заблаговременно припрятала в бурьяне, и просунула в ручку двери, таким образом заперев девицу в вонючем и грязном отхожем месте. Вульфхильда молча притаилась в темноте, а девица с криком принялась колотиться в дверь, но ветер выл так громко, что ее никто не услышал. А когда у девицы догорела свеча, Вульфхильда взяла метлу и начала скрести по стене; девица от испуга лишилась чувств. Вульфхильда вернулась в дортуар и легла спать. Полузамерзшую беднягу освободила магистра: она проснулась незадолго до утрени и увидела, что постель девицы пустует. Утром магистра выстроила облаток, спросила, кто совершил сей греховный поступок, Вульфхильда вышла вперед и сказала тихонько: я. Теперь мы квиты. Магистра жестоко избила ее, но Вульфхильда не раскаялась.

Дочери Вульфхильды рассмеялись. Узнаю маму, сказала Хависа.

Однажды я видела, говорит Мильбурга, как мама после доброго меда и орехового пирога, которым ее потчевали у арендатора, вскочила из-за стола и выпрыгнула в окно: она догадалась, что арендатор ее отвлекает, а слуги его тем временем увели половину овец на дальнее пастбище, чтобы скрыть истинные размеры его богатства.

Я тоже при этом присутствовала, подхватывает Вульфхильда-младшая, мама, конечно же, оказалась права.

А что случилось с той злой девицей, спрашивает Идон, они с мамой потом подружились? Ведь на нее невозможно долго сердиться. Мы с сестрами видели эту монахиню?

Мари с улыбкой гладит Идон по голове. Она не говорит ей, что история кончилась печально, что через месяц бедняжку лягнула лошадь и проломила ей голову и что Мари – обычно она помнит всех своих дочерей, она вообще помнит всё – позабыла имя этой девицы, так издевавшейся над Вульфхильдой.

Свеча догорает, Нест зажигает новую, на лице ее усталость. Идон спит, положив голову маме на грудь; Вульфхильда неожиданно испускает хрип. Ее длинные ресницы слиплись. Мари, затаив дыхание, ждет, когда Вульфхильда сделает вдох. Быть может, лихорадочно соображает Мари и кладет ладони на сердце Вульфхильды, направляет в ее тело всю свою силу, быть может, каждая мысль – мольба. Вернись, просит она. Если Пресвятая Дева еще когда-нибудь явит Мари чудо, то пусть сейчас, пусть в легкие Вульфхильды вернется дыхание, пусть кровь прильет к ее лицу, пусть глаза ее откроются, пусть огромные, заскорузлые, обожженные солнцем руки вновь коснутся лица Мари. Но тишина не кончается. Страх оставляет Мари, она убирает руки с сердца подруги. Что ж, думает Мари, мою мать тоже не удалось вернуть. Несмотря на всю свою внутреннюю силу, Мари не умеет наложением рук воскрешать мертвых. Она смотрит на дочерей Вульфхильды, на лицах их – сперва у одной, потом у другой – читается понимание совершившегося.

Мы встретимся с нею в будущей жизни, говорит Мари. Боль чересчур велика, чтобы в это не верить.

Нест возвращается в обитель. Дочери в горе ложатся спать.

Мари всю утреню сидит над телом последней из женщин, кого она любила своим сердцем, а не заимствованным сердцем аббатисы. Больше никого не осталось: ни ее матери, ни пятерых ее теток, ни Цецилии, ни королевы, ни Вульфхильды.

Смеркается, жар оставляет Мари, и она понемногу преображается. Ни сияющих белоснежных одеяний, ни грозного голоса из облаков, лишь смерть дочери ее сердца да бесконечная тьма.

Мари не раз доводилось молиться, но до сего дня она молилась, точно загадывала желание и бросала монетку в гладь вод, это была смутная надежда, устремленная наружу. Мари адресовала молитву не навязанной ей суровой Троице, а Богородице с лицом ее матери. Даже в молитве Мари проявляла строптивость.

Теперь она понимает то, что давно было очевидно. Она вела жизнь праведную, воздерживалась от греха, говорила правильные слова, но в глубине души лелеяла мятежную гордыню.

Самонадеянность Мари обернулась смертельной болезнью Вульфхильды. Ее неутолимая алчность поглотила дочь ее сердца. Необходимость постоянно расширять аббатство, в котором она видела продолжение себя. Все ее поступки отвечали на вопрос, что она могла бы сделать в мире, если бы ей дали свободу.

И теперь, сидя подле мертвой подруги, Мари отрекается от алчности, всегда озарявшей ее изнутри. Она будет заботиться о том, что есть. Она выучится довольствоваться тем, что имеет. От человека столь честолюбивого подобное покаяние потребует усилия воли, постоянной битвы с дьяволом в облике самой Мари.

Она отречется от долгой борьбы с главной красой обители, она пожертвует самолюбием, скажет ему “нет”.

Какая же я старая и усталая, думает Мари.

В то же самое утро, возвращаясь в печали верхом в аббатство, на кратчайшее мгновение Мари видит парящего над деревьями огромного каменного орла величиной с гору. И хотя в чаще, где едет Мари, день тих и светел, над резным орлом нависла черная грозовая туча в прожилках молний. Оперение резной птицы стремительно тает под ударами ливня, клюв и глаза стекают серыми струями, точно сделанные из рыхлой пыли, а не из камня.

Лошадь шагает вперед, видение исчезает, на небеса возвращается лазурь. Мари моргает, делает вдох. Ей привиделась Анжуйская империя, могущество ее подходит к концу, все, что так кропотливо строила Алиенора, вот-вот рассыплется в прах.

Мари со вздохом потирает руками усталое лицо. Разрушение – постоянное состояние человечества, говорит она себе, потоп и великий ковчег, на котором спасли всякой твари по паре, лишь первый припев этой песни, что повторится снова и снова, постепенно, раз за разом мир будет угасать, цивилизации одну за другой постигнет крах, и в конце концов дети Евы сгинут в Апокалипсисе, семь печатей, семь труб, семь ангелов, семь чаш. Земля треснет, и грешников ввергнут в озеро огненное. Этим озером, подозревает Мари, станут камни, почва и воды земные: человеческая жадность и глупость раскалит их добела, и они не пожелают долее держать на себе жизнь. Значит, так тому и быть, и Мари не сумеет этому помешать, даже если бы у нее достало воли.

7

Жизнь замедляется. Время колесо в колесе[38].

Поступают нежные юные новициатки; труд и молитва. Монахини в смерти оставляют тела. Temporale, богослужения времени, круг Рождества, круг Пасхи. Sanctorale, память святых. Времена года с их красками: от сизого, точно голубь, до зеленого, разноцветие – так белый преломляется сквозь призму, – золото. Календы, ноны, иды каждого месяца. Дни недели, воскресенье. Ночь и день.

Утреня лауды служба первого третьего шестого девятого часа вечерня комплеторий.

Клирос готовится петь псалом, Лебединая Шея, вернувшаяся из лепрозория посоветоваться с Мари, чувствует, что облатки смотрят на нее, с трудом скрывая веселье. Когда запевают о жабах – Бог послал их, чтобы губили[39], – Лебединая Шея прижимает подбородок к груди, надувает щеки, выпучивает глаза и высовывает язык. Заходятся в кашле облатки, новициатки, даже молодые монахини. Лебединая Шея всегда так шутит в этом псалме, уже многие годы, и молодежь ждет этой малости в круге литургического календаря, и очень любит за это Лебединую Шею.

Сколь радостно сознавать, что все вернется на круги своя.

Дряхлость громом поражает Году. Она идет к Нест за мазью: костяшки пальцев покраснели, распухли. Нест натирает ей руки, субприоресса со вздохом закрывает глаза. Нест смотрит на плотно сжатые губы Годы в складках морщин и дивится тому, сколько лет миновало с тех пор, когда Нест убитой горем юной вдовой поступила в аббатство и трепетала Годы, ее сварливости, ее власти, ее беглого английского и французского, ее благородной крови. Но за это время Нест осознала: тот, кто достаточно долго облегчает недуги любого взрослого человека, рано или поздно разглядит спрятавшегося в нем испуганного ребенка. И чем охотнее он демонстрирует власть, тем младше его ребенок. Года – беззащитное дитя. Мазь должна была уже подействовать, но Нест не выпускает рук Годы, нежно гладит их, пока не звонят к службе третьего часа.

На остров опустилась новая тьма, вызванная невежеством, жадностью и безумием, возникла вражда между короной и Римом.

В 1208 году Папа наложил на страну интердикт. Епитимья эта касалась и здоровых, и больных, ибо и посреди жизни мы пребываем в смерти. Нельзя ни служить мессы, ни погребать усопших в освященной земле. Можно лишь крестить младенцев и соборовать умирающих. Скорбь и страх начнутся повсюду, во всех городах люди будут страдать, исповедовать их нельзя, и нельзя подать им причастие, тела их усопших близких будут гнить на земле, наполняя воздух зловонием.

Прочитав ужасную весть – при дворе обо всем узнают лишь через несколько дней, сеть Мари проворней и лучше, – аббатиса откладывает пергамент, гнев туманит ее глаза.

Те, кто считает себя набольшими над нею, всегда были глупы и неоправданно жестоки. Бьют невинных людей, чтобы досадить королю. Так власть разъедает тело и душу, думает Мари.

Внизу, в доме аббатисы, служанка фальшиво поет печальную песенку, Мари прислушивается к пению, к скрежету щетки по каменному полу, к мычанию коров на лугу.

Давняя ненависть шевелится, поднимается в ней.

Что ж. Мари не скажет никому из своих дочерей об этом интердикте. Они ничего не узнают, он никак их не обременит, не возмутит их покоя. Они будут жить, как жили, счастливо, зная, что они любимицы Божьи.

Отныне на острове обители высшая власть – Мари.

При мысли об этом ее охватывает восторг.

Через несколько дней от епархиального начальства приходит письмо: о, женщина благородная и отважная, что в премудрости своей поднялась над прочими представительницами своего пола, начинается оно, и далее следует просьба, чтобы ее монахини непрестанно молились об отмене анафемы.

Она чувствует, что стоящая подле нее Тильда читает письмо, и хотя Мари так и подмывает швырнуть пергамент в огонь, она не прячет его от приорессы.

Неужели Папа наложил на нас интердикт, спрашивает приоресса с отчаянной решимостью.

На всю Англетерру, да. Но монастырям разрешается проводить богослужения, отвечает Мари, точно это все объясняет.

Тильда садится и медленно опускает голову на стол. Мари ждет. Слышен скрежет щетки внизу, пение служанки. Приоресса не шелохнется.

Я пастырь всех душ обители, наконец произносит Мари. Я мать, я защищаю и окормляю всех наших сестер, служанок, вилланок. Мы вместе и ни от кого не зависим.

Вы все-таки не глава церкви, отвечает Тильда, стол приглушает ее голос.

С точки зрения иерархии – возможно. Но праведные сестры в смирении и кротости своей ближе всех к руке Божьей. А наша обитель слывет самой благочестивой в здешних краях. И если есть у нее заступница в мире дольнем, то это я, говорит Мари. Ergo, я не признаю анафемы.

Вам это явили в видении, спрашивает Тильда, подняв голову со стола, на добром и робком лице ее написана такая ярость, что у Мари екает сердце. Нет? На этот раз без видения? Тогда, наверное, вы говорите неправду.

Правду, возражает Мари. Я никогда еще ни в чем не была так уверена.

Тильда со вздохом вновь опускает голову на стол. Что ж, пусть будет как будет, но у всех монахинь в миру остаются близкие, и они пострадают от интердикта. По крайней мере сестры должны знать, что близкие их страдают.

Мари с ликованием понимает, что победила, Тильда не станет чинить ей препятствия, и хотя монахини узнают об интердикте, черная папская туча, накрывшая великий остров, минует их, они останутся в теплом сиянии заботы Мари, одни, вместе.

Но смерть, как всегда, отбирает у Мари даже эту победу.

Аста сунула руку в механизм насоса в коровнике, и поселившаяся там крыса тяпнула ее за большой палец. Вот те на, подумала Аста, озирая укус со злостью, которую чувствовала, если события дня развивались не по намеченному. И продолжала работать, несмотря на укус. Но через неделю изо рта у осунувшейся бедняжки текут слюни и пена, Аста таращит глаза, высовывает язык, распухший и почерневший от мучительной жажды, твердит, что ее оседлал сам дьявол; вскоре она умирает. Мари со слезами готовит к погребению тело: колени усопшей сведены, ступни широко расставлены.

Потом убегает служанка, недовольная тем, что в обители только женщины, убегает ночью, прихватив большую голову сыра и лучшие алтарные одеяния, расшитые жемчугом. Несколько месяцев спустя ее обнаружат в узком проходе лабиринта – ворох грязной одежды и обглоданных костей: скорее всего, беглянка скончалась от страха и одиночества. Сыр сгинул в глотках диких зверей, утек в землю, но алтарные одеяния как новые. Чудо, говорят служанки, хоть Мари и слышит кое-чьи перешептывания: никакое это не чудо, а просто аббатиса наложила на девицу проклятие за то, что та украла священное облачение.

А однажды в летнее утро, когда сгущаются тучи, сестра Гита теряет рассудок и вместо святой Луции, держащей свои глаза, рисует на рукописи дерево, и яблоки на нем не яблоки, не бабочки, а разверстые срамные губы. И когда напряжение, копившееся весь день, разряжается сильной грозой – ветер визжит и воет, гром гремит, черное небо ревет, – полоумная монахиня, приплясывая, мчится в овчарню, и ее убивает молния: ударила в голову, оставив круглую черную дырочку, и вышла из левой пятки.

Мари сама обмывает жилистое тело Гиты. Как скучно будет в аббатстве без сумасшедшей монахини, оно лишится и красок, и прелести. Рот Гите она не зашивает. Оставит эти синие зубы весело скалиться смерти.

Но красота похорон и голоса монахинь утешают Мари.

Подумать только: вся ненависть, в юности копившаяся в душе Мари, под воздействием времени обратилась в любовь.

Ибо община их драгоценна, в ней найдется место и безумнейшим, и брошенным, и трудным, в этой замкнутости хватит любви даже тем, кто любви не достоин. Какой короткой и одинокой оказалась бы жизнь Гиты в миру, парии, затерянной среди жестоких людей. Насколько меньше красоты удалось бы ей принести в эту сложную греховную жизнь, не будь рядом сестер, так любивших ее.

Эта тихая жизнь, этот труд хорош, и хорош весьма, размышляет Мари. И удивляется, почему прежде они вызывали у нее такое ожесточение.

Год 1212-й. Мари семьдесят один.

Англия вот уже много лет изнывает под бременем папского интердикта. Страдают христиане, обитающие не в аббатстве.

Шпионки Мари при дворе сообщают из Лондона, что по всей Европе родители покупают своим отпрыскам крепкие башмаки и одежду, кладут в мешок колбасу, сыр и хлеб и отправляют невинных детей в крестовый поход на Святую землю. Мари представляет, как поток невинных детей хлынет в Утремер, представляет себе их муки: дети собьются с пути, будут голодать, их украдут, отдадут в рабство, они утонут. А дома родители будут радоваться своей счастливой жертве, уверенные в том, что, отправив дитя в поход, обеспечили себе место в раю.

Некогда Мари считала крестовый поход воплощенным кулаком Бога. Теперь она понимает, что это позор, порожденный алчностью и надмением.

Мари трясется от гнева. Откладывает письмо, собирается рассказать о нем Тильде, та к зрелым годам завела привычку посматривать на всех косо. Но за дверью слышится голос, Тильда вскакивает и выбегает. Года и Мари переглядываются. Мари молча перечитывает письмо, как вдруг дверь открывается, и входит приоресса рука об руку со старухой.

Вот, матушка, произносит Тильда и, к удивлению Мари, улыбается во весь рот, это наша новая пансионерка.

Мари смотрит на старуху. Они явно знакомы. Наверное, это облатка, которая не приняла постриг, вышла замуж, но на склоне лет вернулась сюда. Наверное, девицей она воспитывалась у них, составила выгодную партию и вот теперь решила поселиться в обители. На старухе простое темное платье, но ткань дорогая, подол и корсаж украшены изящной вышивкой.

Старуха улыбается, выдыхает имя Мари, морщинистые щеки ее все в ямочках. Мари медленно поднимается.

Не то чтобы слой прожитых лет осыпается с этой древней старицы – крупные мочки, набрякшие веки, – но на том месте, где она стоит, Мари видит златовласую Цецилию, свою первую подругу, круглую, грубую, любящую. В едином облике девочка из воспоминаний и старуха во плоти протягивают руки к Мари.

Та немеет – впервые на своей памяти.

Я вернулась к тебе, говорит Цецилия. Наконец-то. Как обещала. Три мужа, каждый следующий богаче предыдущего, но хватит с меня мужей. Детей нет, денег куча, отдаю обители за постой. Цецилия вернулась заботиться о Мари.

И за все это время ни разу не написала, наконец произносит Мари. Я думала, ты умерла.

Сама виновата, отвечает Цецилия, глупая ты девчонка, ты научила меня только читать, но не писать. Цецилия плачет от радости.

Все это устроила приоресса Тильда, поясняет Цецилия. Тильда говорит, что уже приготовила покои для Цецилии. Но старая служанка не желает жить в них, она велит своей служанке отнести вещи в покои Мари. Та не возражает. Только держит подругу за руки и удивленно смеется.

Прочим монахиням Тильда строго, чтобы предупредить сплетни, сообщает, что новая пансионерка и Мари в детстве были как сестры. А может, она говорит это, чтобы успокоить неловкость, растущую в душе.

И в эти славные последние месяцы Цецилия вновь согревает кости Мари в постели.

8

Скорейшее из моих видений явилось мне, пишет Мари в дневнике. Из всех видений, дарованных мне Пресвятою Девой, это девятнадцатое и самое сладостное, ибо, получив его, я поняла, что оно станет последним.

Я прожила семьдесят с лишком лет и стара есмь, я как дряхлое древо в саду, его узловатый ствол весной пускает почки и цветы, но вся сладость соков его совокупляется в скудных осенних плодах.

Когда мне явилось видение, мы молились в часовне. Монахини пели восьмой псалом… луна и звезды, которые Ты поставил… как вдруг меж одним и другим словом странный огнь коснулся моей кожи, и перед взором моим предстало начало мира.

И в видении мне явилась лучезарная безграничность Бога, носящегося над водою, великой голубицы.

Из безграничности этой выпали яйца творения. Яйца треснули, и содержимое их вылилось из скорлупы. И в первом был свет, он разделился на день и ночь, а во втором небесная твердь. Из третьего явились земля, моря и плоды земные. Из четвертого – солнце, луна и звезды, из пятого – всякая тварь водная и воздушная. Из шестого – все звери земные и наши прародители.

Но крошечные тела первых людей лежали на земле бездыханные, точно куклы из глины, пока ветер от крыльев Бога не овеял новую землю, и моря, и леса, и этот великий ветер вдохнул жизнь в тела прародителей, они пошевелились, сели и огляделись.

Ибо то был Святой Дух, он, подобно повитухе, c поцелуем забирает рождение изо рта младенца и освобождает дыхание его.

Божественная голубица вместе с этими яйцами снесла в мир добродетель.

Святой Дух наполняет нас Ее дыханием и оживляет нас.

Из видения я вернулась в тело, когда уста мои выговаривали следующее слово псалма.

Стоящие подле меня восковые свечи, как одна, задрожали и погасли от дыхания Святого Духа, и это подтвердило истинность того, что я видела.

И, погрузившись во мрак, я рассказала дочерям моим о красоте этого мира, я знала, что скоро его покину.

Знала я и то, что это видение станет для меня последним. Я чувствую, что все они отошли. Я пролилась, как вода. Все кости мои рассыпались. Сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей[40].

Мари семьдесят два. После смерти Алиеноры, а потом и Вульфхильды неукротимый дух ее смирился. Остался лишь страх – с каждым днем все сильнее – тех, кто обитает за пределами аббатства, страх их подлости, их безбожия.

Она устала. Мари нащупала меж грудей растущее яйцо. Такое же было и у ее матери, и у матери ее матери. Мари помнит, как посерела перед смертью плоть матери, как огромное ее тело высохло до костей.

Приоресса Тильда распоряжается, суетится, из нее выйдет хорошая аббатиса. Пусть приземленная, но Мари не сомневается – и не без причины, – Тильда сохранит все, за что Мари так долго сражалась на этом грязном сыром острове, в этом странном аббатстве, которое она воздвигла вокруг себя как панцирь, как храм, как дом.

Мари и Цецилия сидят в передней в покоях аббатисы, окно открыто знобкому апрельскому ветру. Из-под платка Цецилии выбился тонкий седой локон, он взлетает и падает, руки ее медленно тянут из ниоткуда золотую нить Древа Жизни. Цецилия долго рассказывает историю, но Мари не слушает, поглощенная мыслями о грядке с имбирем, устроенной в теплой тенистой ямке подле берез, насекомым размером с палец, что на подоконнике потирает лапками свою головку, тем, как голоса новициаток – они учат Гвидонову руку[41] в саду у подножия холма – причудливо переплетаются с грубой теплой основой рассказа Цецилии. Но Цецилия почти довела себя до великолепных очистительных слез, и Мари, встрепенувшись, все же прислушивается, силясь понять, о чем Цецилия говорила до сих пор. История старинная, ее любила рассказывать еще мать Цецилии, кухарка, когда проворно мелькающим ножиком срезала кожуру с яблок; в ней рассказывается о благородной даме, она была настолько красива, так лучились ее глаза, что все влюблялись в нее с первого взгляда. Ни днем, ни ночью дама не знала ни минуты покоя, за нею охотились на охоте, ее преследовали на прогулке, гнались за ней, когда она каталась верхом, вечерами пели под окнами, не давали ей заснуть, а служанкам ее приходилось спать с кинжалом в руке, чтобы злоумышленники не пробрались к ней в спальню. Наконец доведенная до отчаяния дама подошла к окну – в саду играли невидимые лютни и флейты, – в свете факела вырвала себе глаза и крикнула: если вам так нравятся мои глаза, забирайте. И швырнула окровавленные глаза в сад.

Мари шикает на Цецилию, не дав той дорассказать и расплакаться в полную сласть, и говорит: эта история всегда казалась мне удивительно глупой, в этой истории дама поплатилась за свою красоту, в жизни же куда чаще дама расплачивается за то, что некрасива.

Тебе-то, конечно, виднее, раздраженно бросает Цецилия, ты-то у нас никогда не ходила в красавицах, но не поплатилась за свое уродство, а возвеличилась, теперь ты праведнейшая из праведниц на этом острове, всеми любимая и почитаемая, ты баронесса короны, у тебя земли больше, чем у множества здешних дворян, ты богатейшая аббатиса к северу от Фонтенвро. Будь ты красавицей или такой же уродиной, но женственной и уступчивой, тебя выдали бы замуж, и, скорее всего, ты давным-давно умерла бы в родах, и в этом мире от тебя осталась бы разве что дочь, не особо знатная дворянка, за хлопотами позабывшая даже черты материного лица. Ты стала той, кем стала, только благодаря своей некрасоте, говорит Цецилия.

Мари с некоторым раздражением глядит на Цецилию. Хочется подраться с ней, как они дрались в детстве, вцепиться ей в волосы, кусаться, щипать за руки, за ноги, чтобы на них надулись лиловые сливы. Ты ошибаешься, тихо и язвительно отвечает Мари. Я стала той, кем стала, лишь благодаря себе самой.

Цецилия смеется пренебрежительно и говорит: ну конечно, ты никому ничем не обязана! Как червь, что рождается из ниоткуда в грязи. Нет. Тебя лепили другие с тех самых пор, как ты была плодом в материнской утробе, тебя лепила мать, твои свирепые тетки, твои книги, твои деньги; королева, отправив тебя сюда, куда больше повлияла на то, кем ты стала, чем ты сама. Тебе дали все, и не в последнюю очередь – великое благословение уродства, я повторяю, ты сейчас была бы гнилью и прахом, в твоих ребрах ползали бы черви, если бы тебе не повезло родиться уродиной.

Ветер треплет и треплет седой локон Цецилии на темной шерсти ее платка. Щеки ее разрумянились, она снова девчонка, грубоватая и прямая. Но вдруг во взгляде ее мелькает смущение, она спрашивает: неужели ты плачешь, разве я сказала какую-то резкость и довела почтенную престарелую аббатису до слез?

Я никогда не думала, сдержанно отвечает Мари, смаргивая влагу, что настолько тебе омерзительна.

Цецилия с трудом опускается на скрипящие колени, берет руки Мари, подносит к губам и говорит: может, в тебе волей случая и течет королевская кровь, но в остальном ты старая дура. Красота – ничто по сравнению с добродетелью, силой, умом, благородством и таким величием души, что перехватывает дыхание, красота – пылинка по сравнению с горой, занявшаяся соломинка подле горящего амбара.

Поднимайся, старая ты карга, говорит ей Мари. Но лицо ее раскраснелось, она не сдерживает улыбку. А Цецилия, которая всегда говорит правду, когда видит ее, смотрит на это лицо – с усиками, морщинами, проницательными сияющими карими глазами – и понимает, что успокоила гордость Мари до внутреннего света. Цецилия может наговорить ей резкостей куда больших. Но из любви придерживает язык.

Аббатиса теперь много спит. Сидит на солнце вместе с Вевуа – та, как ни странно, еще жива, хотя ей наверняка перевалило за сотню. Язык у нее отнялся, она корчит рожи и фыркает, как обезьяна, Мари видела их целую вечность назад в Вестминстере при дворе.

Вскоре Мари слабеет настолько, что ее уже не выводят во двор, она лежит в постели и пытается молиться с каждым ударом сердца.

Когда не спит, притворяется спящей, чтобы ее оставили в тишине, она думает о своей жизни.

Фрагменты ее возвращаются ярко, словно видения. Цецилия, совсем девочка, они в тот день сбежали из мэнского поместья в Руан, вдруг налетела гроза, капли крупные, как плевки, ливень хлещет, лошадей пустили рысью, поле со стогами сена, лаз в сухое нутро стога, девочки скинули мокрые платья, укрылись шерстяным одеялом, смеясь над близостью тел друг друга, над тем, как стукались локтями, пока копошились в стогу, шум дождя, густой сладкий дух сена. Они легли, прижались друг к другу, чтобы согреться, Мари почувствовала, как колотится сердце Цецилии, как бьется жилка на ее виске, прижатом к плечу Мари, и этот сильный запах, лимонное мыло, лаванда в косе, кожа отдает медом, луком, прелой листвой. Они всегда терлись друг о друга через одежду, никогда прежде не обнажались, не осмелились бы. Цецилия моргнула, ее ресницы пощекотали плечо Мари. Та затаила дыхание, считая до сотни. На счете сто она отстранится или поцелует Цецилию. Но на счете двадцать один Цецилия повернула голову и прижалась губами к шее Мари, а Мари подняла руку, коснулась ее лица, провела пальцами по ее губам, их никто не увидит, никто не помешает, нет нужды отстраняться, задыхаясь, едва скрипнет дверь конюшни и в щель покажется солнце и силуэт на фоне неба, никто внизу, на земле, не знает, где они, холодная рука Цецилии медленно и робко коснулась испода ее колена, пробежала по внутренней части ее бедра до самого межножья. Пусть ее левая рука будет под головой Мари, а правая обнимает ее. Цецилия улыбнулась под ее губами, рука Цецилии описывала круги, не дотрагиваясь до Мари там, где ей хотелось, чтобы до нее дотронулись, Цецилия переместила руку ей на бедро, на изгиб живота, на ребра, соски, наконец она смилостивилась, вновь скользнула рукою вниз и очень нежно прижала ее к средоточью Мари, прежде Мари не осмеливалась просить Цецилию прикоснуться к ней там, и стена, удерживавшая Мари внутри ее самой, начала осыпаться, Мари выскользнула из сознания, погрузилась в кольца наслаждения, расходящиеся из ее средоточия, кульминация всех эпизодов в курятнике, на конюшне, всех поцелуев украдкой, возни в реке, когда мелкие рыбки покусывали их за щиколотки, наконец Мари потеряла способность думать, ее захлестнуло наслаждение, восторг жить в теле, таящем в себе такие сокровища, в удивительном материальном мире, изобилующем красотой. Всю ночь, пока день не выдохнул свое чудо.

Даже сейчас слабое эхо наслаждения звенит в ее больной плоти.

Но не все так уж хорошо. Есть и боль. Как будто тебя грызут или кусают невидимые мелкие твари, лисы или куницы.

И в этой боли возвращение в те месяцы по приезде в аббатство, когда она казалась себе падшим ангелом, низвергнутым из райского света во тьму преисподней.

Мари вспоминает, как однажды ночью, вскоре после того, как она взяла аббатство в свои руки, она проснулась от беспокойства и вышла в густую звездную черноту. В тот день теленка отняли от матери. И корова, и теленок мычали весь день и до самой ночи, мычали так долго, что чувствительные монахини утратили аппетит. Мари мягко попеняла Годе, но та отрезала: отнять теленка от коровы необходимо, если, конечно, монахини хотят, чтобы у них было молоко и масло. Мари замолчала, потому что любила молоко и масло и потому что расстроилась: из-за молока и масла они обрекают скотину на муки. В сумерках корова притихла, но, должно быть, шаги Мари разбудили ее, корова огляделась, не нашла теленка и вновь размычалась; здесь, рядом с коровой, Мари в этом крике послышалось столько тоски, что на глаза ее навернулись слезы. Боль скотины была велика и сильна, как волна, она смыла боль, которую чувствовала Мари. Она вошла в загон, отыскала корову, погладила ее по боку, чтобы утешить. Но корова повернулась мордой к Мари, прижалась широким шершавым лбом к ее животу и груди, Мари обняла ее тяжелую голову, почувствовала, как печаль матери по утраченному теленку течет сквозь нее, потерялась в чужом страдании. Позже – уже отзвонили к утрене, и Мари в темноте, как слепая, пробиралась обратно, – она думала, что, пожалуй, сейчас была ближе всего к Богу, не к незримому родителю, не к солнцу, которое согревает землю и выманивает семена из почвы, а к пустоте внутри себя. Не к Слову, ибо слово произнесенное умаляет величие бесконечности, а к молчанию за пределами Слова – там, где живет бесконечность.

И тогда Мари поняла: неважно, что пределы ее души ничуть не похожи на пределы других сестер, что их учили покоряться с охотою, а ее нет, что они верят в то, что она про себя считает глупостью, неприличествующей достоинству женщины. Они полнятся добродетелью, как чаша полна вином. А Мари нет и, быть может, никогда не будет. Разумеется, в ней есть величие, но величие не добродетель.

И в эту минуту она осознала, как употребить свое величие на благо сестер: она пожертвует пламенем единственной любви, горящей в ее душе, превратит ее в любовь бо́льшую, воздвигнет вокруг этих женщин обитель духа, чтобы защитить их от холода и сырости, от вышестоящих, что норовят захватить их, эту невидимую обитель Мари соделает из себя, храм из собственного духа, строение из своей личности, в котором сестры ее будут расти, как младенцы растут в темной и гулкой жаре материнской утробы.

Она вошла в часовню – горела одна-единственная лампада, – увидела в тени и черноте хабитов светлые лица поющих монахинь и подумала, что они похожи на беззащитных голых младенцев, плавающих во мраке околоплодных вод.

И вот теперь, когда она состарилась и умирает в душном, пропахшем травами лазарете, Мари думает: как странно, что перед концом возвращаются не долгие счастливые времена, но пора кратчайших восторгов, пора мрака, борьбы, страстей, голода и напастей.

Она улыбается той себе, что жила в ту пору боли, такой молодой, что верила, будто умрет от любви. Глупая девочка, сказала бы ей Мари. Разожми руки, выпусти свою жизнь. Она никогда не была твоей, не тебе ею распоряжаться.

9

Мари становится хуже.

Однажды ночью она видит, что снаружи кружат псы ада.

Мари садится в отчаянии: нужно предупредить дочерей.

Тише, говорит ей нежный голос, и чьи-то руки ласково укладывают ее на постель. Снимают с нее плат. Она узнает теплоту этих рук, запах трав. Нест. Милая, беспокойная.

В молодости у нее были густейшие, красивейшие волосы, произносит кто-то печально. А теперь посмотрите. Белы как лед. Она узнает этот голос, силится вспомнить имя: тщетно. Но лицо является ей, в ямочках, в золотистой соломе – или это волосы как солома? Губы сердечком. Молодая.

Почему она ничего не видит? Все меркнет перед глазами. Она хочет сказать им, но пока не знает что. Это срочно. Она должна. Ее великие крылья по-прежнему бережно распростерты над обителью.

Вдалеке слышится лай. Да-да, псы ада, их все больше, и прибывают новые.

Теперь она слышит их, слышит их тяжелую поступь, они проворно бегут по земле. Роют ямы в земле аббатства. Убивают овец. Воют, призывают из ада своих сестер. Прислушайтесь, хочется сказать ей своим дочерям, выходите с крестом и молитвой, прогоните псов.

Ибо дочери сего великого места воздвигли один из семи столпов святости, что не пускают в мир зло.

Их благочестие и добродетель хранят на земле благодать Пресвятой Девы.

На их молитвах держатся небеса.

Бедная аббатиса долго болела, но никто об этом не знал, произносит чей-то голос. Много лет она задыхалась от боли, прижимала руку к груди. Потрогайте. Точно камень.

Да, аббатиса ни за что не призналась бы, что болеет. Не хотела тревожить своих дочерей. Так умерла и мать ее, и бабка, это фамильная напасть, увы. Когда не стало бабки, Мари была совсем маленькая, но она видела, как болеет мать. И у нее тоже лицо стало землистое, как у них. Ей осталось недолго.

Кто-то громко и хрипло дышит во мраке.

Боль сжирает Мари заживо.

Уста, что не говорят, глаза, что не видят, руки, что не осязают, ноги, что не ходят, и она не издает голоса гортанью своею[42]. Се, грядет, грядет.

Последние времена: море вздымается, море опадает, чудища с ревом выходят из моря, вода горит, деревья сочатся кровью, земля трясется, рушатся дома, холмы обращаются в пепел, люди спасаются бегством, восстают кости усопших, звезды падают с небес, небеса и земля горят, и земля выпускает покойных праведников на небеса на суд, ибо грядет суд.

Оленуха горит белым пламенем в потоке холодных вод, мать, королева, корона ее – рога ее.

Дочери, приготовьтесь, ибо настают последние времена.

Как больно дышать.

Она бессильна защитить своих дочерей, она вскоре возблагодарит Пресвятую Деву за Ее дары, она будет молиться за дочерей, вскоре она возляжет подле своей матери, согреет ее холодное тело своим теплом, с любовью коснется ее черных кудрей.

Соборование.

Сделали все, что возможно, с тем, что есть.

Она видит женщину в ящике.

Нет, это она женщина в ящике. Она ускользает от мечей, что вонзаются в него со всех сторон, она изгибается в темноте, чтобы новые мечи не ранили ее, беспощадные, острые, каждый меч холодит ее тело, но ни один не рассек кожу до крови.

Да. Вот так она и жила.

Пойте библейские песни.

Мой виноградник у меня при себе[43].

Мари жаждет его, жаждет его, тянется к нему всем телом, золото, райская музыка, освобождение. Узреть Бога, Он не разделен натрое, Он един. Бог един, и Он женщина. У нее была вечность общины, с нее довольно.

Беги, возлюбленный мой[44].

Быть по сему, думает она. И становится по сему.

Похороны торжественные, поминки пышные; обитуарий[45] возвращается с такими обильными похвалами аббатисе Мари, что становится ясно: ни одну женщину из духовенства не вспоминают с таким почтением. Мари великая, могущественная и в смерти, и слава ее вселяет страх в души даже тех, кто не знал ее лично.

Немногие из живых еще помнят, в какой бедности жило аббатство до того, как Мари взяла его в свои руки, лишь Года, Руфь да Лебединая Шея, бывшие новициатками вместе с Мари. Три пожилые монахини за поминальной трапезой рассказывают истории: чума за одну неделю унесла четырнадцать монахинь, Года своим телом закрывала последнюю дойную корову от четырех обезумевших от голода сестер, они явились с кухонными ножами, чтобы заколоть и съесть скотину; рассказывают, как ели жареную репу – жалкое угощенье, – как умирали от голода девочки-облатки. Мари, высокая, тощая, точно цапля, с шумом выехала из леса на своей боевой лошади, больные голодные монахини наблюдали за нею, укрывшись за ставнями, и до того Мари была не похожа на спасительницу, что сестры расплакались из-за разбитых надежд.

Новициатки улыбаются еле заметно: старухи, конечно, праведны и честны, но кто им поверит, если летом сады изобилуют растительностью, пчелы кружат над цветами, виноградные лозы под поющими изваяниями, яблони гнутся под тяжестью плодов, свиньи, овцы, козы, куры, коровы.

Мари хоронят под каменными плитами главного алтаря часовни, на самом почетном месте. Поговаривают о причислении к лику святых. Вечерами вилланки стекаются помолиться на могиле Мари, ходят слухи, будто она исцеляет жировики, сломанные руки, гноящиеся зубы.

Восемь ночей после того, как Тильду выбрали аббатисой, она спит беспокойно и просыпается с ощущением, будто сердце ее вот-вот выпрыгнет из груди; на девятую ночь, пробудившись с тревожным чувством, она поднимается и идет помолиться в часовню.

Она оставляет свечу на престоле, преклоняет колени в алтаре, но ей неуютно, мысли ее разлетаются. Тильда ловит себя на том, что рассматривает настенные росписи, они пляшут в тусклом свете: Апокалипсис, Страшный суд, Мария Магдалина с распущенными волосами до пояса и длинным лошадиным лицом. Золотое сияние заливает лик Девы в Благовещении. Откровение, двуликая вавилонская блудница верхом на драконе.

Вдруг холодный ветерок овеял ей шею, словно дыхание стоящего рядом. Кто-то или что-то в нефе за ее спиной. Тильда сглатывает, руки ее дрожат, она медленно поднимается, читая молитву. Тянется к свече, но стоит ей дотронуться до подсвечника, и пламя гаснет. Над ее пальцами в темноте вьется дымок.

Собравшись с духом, Тильда оборачивается и видит мерцание ровно над тем местом, где под каменными плитами покоится Мари. Тильда точно знает, что видит дух старой аббатисы, хотя позже усомнится: может, это отблески лунного света на листьях дуба падали сквозь окно, и отраженный свет дрожал в воздухе?

Аббатиса Мари была очень честолюбива, нетерпелива, порой с трудом сдерживала ярость, но никому не желала зла, аббатиса Тильда проработала рядом с нею двадцать с лишним лет и отлично это знает. И стоит ей подумать об этом, как страх ее улетучивается. Душа ее успокаивается.

Она направляет стопы свои к тому, что ее потревожило, но мерцание ускользает и вновь вспыхивает поодаль. Тильда следует за ним на двор, холодный ветер колышет черноту деревьев, по дорожке, усыпанной прелой падалицей, в дом аббатисы.

Мерцание приводит ее сквозь мрак к столу, заваленному нескончаемой работой. В лунном сиянии Тильда видит то, чего глаз не заметил при свете дня: на полках громоздятся переплетенные пергаменты, связанные с жизнью аббатства за несколько веков, и многие страницы исписаны рукою Мари.

Едва Тильда затворяет дверь, как время облетает с нее, в темноте ей является видение, она видит Мари, какой некогда ее знала, незадолго до того, как Мари выбрали аббатисой, вскоре после того, как сама Тильда стала новициаткой и заняла должность переписчицы в скриптории, она тогда не смела надеяться, что однажды королева повысит ее до приорессы. Лицо Мари уже тогда обрело строгую прелесть, она стояла в косых лучах рыжего утреннего солнца, улыбнулась вошедшей Тильде, такой юной, такой боязливой, та явилась с вопросом из латыни: никто из монахинь не сумел на него ответить. Когда Тильда постучала в дверь, аббатиса Мари держала в руке печать аббатства и крепко прижала ее к книге в кожаном переплете. Тильда, проговорила Мари, и та затрепетала, услышав имя свое из уст аббатисы. Мари ответила на вопрос, не раздумывая, с ласковой улыбкой.

Образ тускнеет, аббатиса Тильда зажигает свечу, роется в книгах и наконец находит ту самую, на которую в таком живом воспоминании Мари поставила печать.

Тильда читает, не прерываясь, всю утреню, лауды и службу первого часа, а закончив, потирает виски. Занимается холодная серая заря, ноябрьские иды, слабый свет за окном заливает промерзшую землю. Аббатиса становится на колени перед очагом, сама зажигает огонь, дверь она заперла, чтобы не беспокоили, и служанок не пустит. Аббатиса глядит на огонь, чтобы собраться с мыслями.

Тильда знала, что Мари – блестящий стратег, она разумно и скрупулезно управляла делами обители, слыла ловким политиком, повсюду имела союзников и шпионов, дружила с великими и малыми, была доброй и здравомыслящей в своей вере. Тильде случалось видеть, как Мари освобождала бабочку, запутавшуюся в паутине, как аббатиса, расчувствовавшись от великолепия заката, падала на колени. Правда, поговаривали, что она колдунья, но подобной молвы не избежать, если речь идет о влиятельной женщине. И все же Тильда не сомневалась: видения, ниспосланные Мари Пресвятой Девой, не совсем видения, скорее ее собственные мысли, которые она облекала в форму видений, чтобы склонить сестер к участию в своих затеях. Тильда не верила, что аббатиса и вправду провидица. Провидицы – существа неземные, а Мари была какая угодно, только не неземная. Высокая, дородная, движимая страстями.

Что-то смущает Тильду в этих видениях, что-то в них кажется ей не словом Божьим, исполненным силы в Библии, а скорее измышлением человеческим, и оно, если уж начистоту, не ниспослано свыше, а выдумано целиком.

Но дух аббатисы явно что-то хотел сообщить ей: это что-нибудь да значит.

Тильда силится отгадать, что именно, но так и не находит удовлетворительного ответа.

Она перечитывает видения и вновь поражается до глубины души, ибо, если бы такие видения просочились в мир при жизни Мари, ее сожгли бы на костре как еретичку, сестер разогнали, а богатства, которые обитель накапливала годами, захватили бы жадные набольшие, они и так все время кружат поблизости, высматривают, чем поживиться.

В видениях Ева и Дева Мария обмениваются поцелуем, Бог предстает гигантской голубкой, что снесла яйцо с этим миром, а Мари – защитницей, облеченной властью гораздо большей, чем любая женщина, рожденная женщиной. По отдельности видения не такие уж еретические, но вместе их образы настолько отличаются от привычных, что у Тильды занимается дух. Ей хочется закрыть глаза руками.

Выпустить эту книгу в мир невозможно, и Тильда это понимает. Люди быстро смекнут, кто ее написал, и оставшихся сестер тут же постигнет суровая кара. Аббатиса Тильда и так считает благоразумным прекратить исповеди и богослужения, без борьбы уступить это право: подобная власть в слишком маленьких, слишком слабых женских руках представляется ей неуместной. Ей страшно даже хранить в обители книгу видений Мари.

Тильда решает спрятать книгу за другими томами, пусть лежит, пока аббатиса не возрастет в премудрости и не сообразит, как с ней быть, но тут в коридоре раздаются тяжелые шаги субприорессы Годы, она дергает ручку двери, Тильда в бездумной тревоге швыряет книгу в огонь и смотрит, как аккуратные письмена Мари корчатся, точно паучьи лапы, как проворное синее пламя пожирает пергамент.

Тильда не владеет даром предвидения и не понимает, какое сокровище сгинуло в огне: наследие ее предшественницы, видения, которые, может статься, показали бы иной путь в грядущем тысячелетии. Утрачен крепкий подвой для нового привоя. Как медленно распускаются последние благие намерения: ядовитые их цветы явятся лишь через несколько столетий.

Обитель рушится, земля нагревается, облака покидают эти края, исчезают тритоны и птицы, и в новой сухости жаркого мира следы строений старого мертвого аббатства буреют обожженными линиями на траве странного изменившегося места, где уже нет праведниц, очертания лабиринта погребены под дорогами и домами будущих, еще более алчных людей.

Нет, новая аббатиса, такая хорошая, такая послушная, глубоко благочестивая, ощущает, как в душе ее растет постыдная мрачная радость, Тильда дрожит от восторга, ибо впервые познала удовольствие разрушения.

Об этом удовольствии разрушения она впоследствии задумается с тревогой, оно стихийное, человеческое: это о нем, должно быть, змий нашептывал на ухо Еве.

Когда в келью заходит Года, видения Мари уже сгинули без следа.

Негоже запираться от сестер, кричит Года, это запрещено даже аббатисе. А кричит она, потому что состарилась и почти оглохла.

Я попрошу на исповеди наложить на меня епитимью, отвечает Тильда. Лицо ее пылает.

Года бросает на нее строгий взгляд, потом идет к своему столу и, кряхтя, садится. Вздыхает. Складывает руки. И торжественно произносит: свиньи.

Тильда смотрит на нее. Свиньи?

Мне очень жаль, продолжает Года, но я обязана сообщить аббатисе, что три поросенка из нового помета родились с кривой спинкой и утром их зарежут.

Тильда смотрит на добрую субприорессу, заставляя себя отнестись к ней с терпением и любовью. Спасибо вам, Года, за попечение о здоровье нашей скотины, произносит Тильда.

Года впивается в нее подозрительным взглядом – уж не смеется ли аббатиса над нею? – но кивает и почти улыбается. Я субприоресса дольше, чем вы на свете живете, говорит Года. Пятьдесят шесть лет как я субприоресса. Раньше у нас была одна-единственная хилая корова, а теперь три дюжины здоровых. Куриц было четыре, а теперь их сотни. Свиней и коз без счета. Я не гордячка, но тружусь на славу. И даже более того, пусть никто ни разу не поблагодарил меня за усердную работу. Чем это пахнет, уже тише спрашивает Года. Что за вонь? Аббатисе нездоровится? Моим кишкам капуста тоже не впрок.

Я кое-что сожгла, отвечает аббатиса Тильда, не волнуйтесь, пустое.

И это правда: Тильда заглянула в очаг и увидела, что книга сгорела дотла, то, что прежде имело смысл, обратилось в ничто, это уже не книга, а угли и пепел. Тильде не придется решать, как быть с диковинными видениями своей предшественницы. Книга сожжена, и видений Мари словно и не бывало.

Дым к дыму, думает Тильда, и чувствует укор совести из-за того, что подвела старую подругу, ставшую призраком.

Такие огни, сами по себе невеликие, будут неощутимо подогревать мир, и столетия спустя человечеству в нем станет нестерпимо жарко.

В классной комнате новициатки заучивают нараспев имперфект в страдательном залоге изъявительного наклонения, в третьем спряжении: capiebar, capiebaris, capiebatur, capiebamur, capiebamini, capiebantur; веснушчатая новициатка Люси щиплет волоокую новициатку Гвенллиан, и обе улыбаются, прикрыв рот ладошкой.

На кухне аббатисы кухарка месит тесто, отколов рукава, в воздухе висит мучная пелена, служанка грызет орехи, которые колет сильными руками, швыряет скорлупки в огонь и сплетничает о новой аббатисе: и крови она королевской, и столько лет была приорессой, а все равно держится неуверенно.

Тильде нипочем не сравниться с прежней аббатисой, продолжает служанка. Я в жизни не встречала женщину сильнее старой аббатисы Мари, говорят, ее мать возлегла с серафимом, вот Мари и получилась такая высокая, и от нее исходил свет. Нет, прежняя аббатиса не давала потачки дурням. Когда она входила в комнату, воздух натягивался, как кожа на барабане. Экие ножищи, а ступала бесшумно, как кошка, проворная, как десятилетняя девочка, даже когда состарилась и разболелась. Служанки боялись ее как огня.

Да, а еще она была крестоносицей, с важным видом отвечает кухарка. Говорят, эта великанша своею рукой убила множество неверных в Иерусалиме, целые сотни. Залила улицы кровью по колено. Удивительная, пугающая, великая госпожа. Праведница, праведница. Святая.

А я слышала, что под просторным хабитом аббатисы скрывалась вовсе не женщина, встревает в беседу новая девчонка-судомойка, нет, вовсе не женщина, и еще я слышала, что старая аббатиса Мари была не то ведьмой, не то дьяволом в облике монахини, вы заглядывали ей под плат, видели там рога?

Кухарка швыряет в девчонку скалкой, кричит: я вырежу тебе язык, я не позволю тебе оскорблять мою святую Мари, она и меня, и прочих вытащила из грязи, еще девчонкой спасла от голодной смерти. Свет не видывал лучшей женщины. Кухарка с трудом переводит дух.

Да я что, я ничего, бормочет девчонка, потирая шишку на лбу.

А в саду маленькая шустрая сестра Петронилла догоняет сестру Аликс, та несет в дом аббатисы охапку чистого постельного белья, Петронилла озирается – не смотрит ли кто на них, – проворно целует юную зардевшуюся монахиню в губы и убегает.

В овчарне молодая сестра Рохеза отлынивает от работы и, усадив к себе на колени ягненка, оплакивает оставшуюся дома сестру, та очень больна и ее вот-вот призовут на колени к Пресвятой Деве.

Вскоре крохотная фигурка дергает за веревку колокола, созывая праведниц к службе третьего часа. Монахини слышат звон, заканчивают работу, спряжения и потаенный плач. Стекаются в часовню.

Мысли их понемногу обращаются к молитве.

И труды, и часы продолжаются.

Благодарности

Спасибо доктору Кэти Багиш, чьи лекции подарили мне первый проблеск этой истории, и чья книга The Care of Nuns: The Ministries of Benedictine Women in England during the Central Middle Ages вдохновила меня на дальнейшее. Ее интеллект и скрупулезные замечания помогли мне не сбиться с пути, когда я писала эту книгу – разумеется, все ошибки только мои.

Спасибо Рэдклиффскому институту перспективных исследований за бесценный дар – стипендию, она дала мне время и возможность начать эту книгу. Спасибо моей студентке Патрише Лью за дружбу и отличную работу.

Спасибо Фонду Гуггенхейма за подаренное мне дополнительное время.

Спасибо моим добрым подругам, монахиням аббатства Regina Laudis в Коннектикуте, за то, что так радушно принимали меня в своей гостинице, на мессах, в работе, за то, что показали мне изумительную красоту монастырской жизни. Особая благодарность матери-настоятельнице, аббатисе Лусии и матери Анжеле за наши откровенные разговоры. Спасибо Дж. Кортни Салливан за рекомендацию.

Спасибо доктору Полу Рокуэллу с французского отделения Амхерст-колледжа за то, что на протяжении двух семестров учил меня старофранцузскому и познакомил с моей любимой Марией Французской.

Спасибо и вам, мои читатели: Лора ван ден Берг, Эллиотт Холт, Ти Кира Мэдден, Джейми Куатро, – книга снова и снова раскрывается на ваших заметках.

Спасибо моей семье в Риверхеде, особенно Саре Макграт, Джинн Диллинг Мартин и Клэр Макгиннис.

Спасибо Биллу Клеггу, Мэрион Дюверт и всем сотрудникам Clegg Agency.

Спасибо моим родителям за то, что приютили нас в своей крошечной нью-гэмпширской утопии, пока в большом мире бушевала пандемия.

Спасибо Ребекке Фердинанд и Марии Клевенгер за заботу о нас.

Спасибо вам, Клэй, Беккет и Хит.

Спасибо моим читателям.

Это книга посвящается моим сестрам – и по плоти, и по духу.

Notes

1

Французский трон должен был наследовать не Людовик VII, первый муж Алиеноры, а его старший брат Филипп, но тот скоропостижно скончался: под копыта его коня неожиданно бросилась свинья, Филипп упал на землю, разбил голову о камень и вдобавок был придавлен рухнувшим на него конем.

2

Король Англии Генрих I, предшественник второго мужа Алиеноры, нормандского герцога Генриха Плантагенета, умер, отравившись миногами.

3

“Ныне отпущаеши” (лат.). Песнь Симеона Богоприимца входит в состав христианских богослужений.

4

Топочная (от лат. calefactorium).

5

В Средние века – хранилище для книг.

6

Ряд стихотворных жанров средневековой французской куртуазной литературы.

7

Утремер (от фр. outre-mér – “земля за морем”) – государства крестоносцев, созданные в Леванте после Первого крестового похода.

8

1 лига = 4,83 км.

9

“Любовные элегии” Овидия.

10

“Переноси и крепись, себя оправдает страданье” (лат.). Овидий “Любовные элегии”, книга III, элегия XI. Перевод С. Шервинского.

11

Трапезная для непостящихся.

12

Примерно 200 метров.

13

Прими покрывало девства во имя Христа (лат.).

14

Притчи 29:23: “Гордость человека унижает его, а смиренный духом приобретает честь”.

15

Считалось, что миазмы вызывают заразные болезни.

16

Имеется в виду трагедия “Елена”.

17

Притчи 3:35.

18

Основной вид графемы в музыкальной нотации, распространенной в Западной Европе в IX–XII в., соответствует звуку одной высоты или совокупности разных звуков.

19

“Боже мой! поспеши на помощь мне”. Пс. 70:12.

20

“Приидите”. Пс. 94.

21

“Магнификат” (“Величит душа Моя Господа”) – славословие Деве Марии из Евангелия от Луки (Лк. 1:46–55).

22

Травяное пиво, распространенное в Западной Европе до создания пива на основе хмеля.

23

Ср. Песнь песней, 1:1.

24

Католический праздник перед Великим постом, аналог Масленицы у православных.

25

1 ноября.

26

Пиши мне (лат.).

27

Болезнь у лошадей, похожая на бешенство.

28

Восьмой день от праздника (считая сам праздник) или весь восьмидневный период между праздником и днем, завершающим октаву.

29

Красноклювая альпийская ворона, она же красноносая альпийская галка.

30

Бытие 3:16.

31

Песнь песней, 4:12.

32

Минерал, разновидность циркона.

33

Последнее песнопение в конце богослужения.

34

Прими, Пресвятая Троица, эту жертву, которую я, недостойная грешница, приношу в Твою честь (лат.).

35

Речь об Иоанне Английской (1165–1199), в первом браке была замужем за королем Сицилии Вильгельмом II Добрым.

36

Речь об Иоанне Безземельном (1166–1216).

37

Речь об Алиеноре Английской (1162–1214), жене короля Кастилии и Толедо Альфонсо VIII.

38

Иезекииль 1:16.

39

Пс. 77:45.

40

Псалом 21:15.

41

Гвидонова рука – в музыкальной педагогике Средних веков и Возрождения: наглядное пособие для сольмизации церковных распевов.

42

Пс. 113:13–15.

43

Песнь песней 8:12.

44

Песнь песней 8:14.

45

После смерти аббата или благодетеля монастыря посыльный объезжал все монастыри и церкви епархии со свитком-обитуарием, и в каждом из этих мест в него дописывали молитвы об усопшем.

Content

Лорен Грофф
Аббатиса

Часть первая

1

2

3

Часть вторая

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Благодарности

Notes