Даниэль Шпек

Улица Яффо

© 2021 Daniel Speck

© Анна Чередниченко, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2022

* * *

Мы редко знаем, что такое счастье, но обычно понимаем, что было счастьем, когда оно прошло.

Франсуаза Саган

* * *

Пролог

Позже, в моменты сомнений, в памяти Жоэль всегда будут возникать эти утренние часы. Бесконечное море вокруг и ощущение полной безопасности в его объятиях. Чистое, сияющее счастье. Когда она пытается вспомнить папá, то всегда видит его молодым человеком – стоит у релинга, в утреннем свете, с маленькой дочкой на руках. Поплотнее натягивает коричневую фетровую шляпу, чтоб ее не сдуло ветром, его шершавые небритые щеки прижимаются к ее лицу, он показывает на облако, похожее на скачущую лошадь. Или на кита. Или на дракона. Она любила его так, как любят только дети – безоговорочно. Между ними не было ни тени фальши, только любовь и доверие. Когда папá был рядом, она забывала про потные тела на нижней палубе, про вонь и жуткие звуки, что ночами преследовали ее весь путь по Средиземному морю, забывала свои беспокойные сны и тот ужас, который все старались забыть. Папá всегда пел одну песню, совсем тихо, чтобы никто не услышал, ведь пел он на немецком. Жоэль еще помнит припев: «Родина моя, твои звезды сверкают мне и на чужбине». Ей нравилось звучание слов, хотя она не понимала ничего. А покачивание в его руках было для нее неотделимо от дыхания моря. И она до сих пор помнит, как эта таинственность, вплетавшаяся в гигантские облачные башни над водой, одновременно и тревожила, и погружала в покой.

Если в те ранние годы папá и передал ей что-то в наследство, так это свою уверенность. Когда он был рядом, жизнь была легкой и надежной для Жоэль. Несмотря на окружающий хаос, мир казался таким удивительно упорядоченным. Сейчас, когда то чувство защищенности утрачено, Жоэль спрашивает себя, была ли у папá действительно эта внутренняя сила или же он старался быть сильным ради своего ребенка, хотя сам ощущал себя столь же потерянным, как и прочие бедняги на том корабле. Секрет счастья, сказал он однажды, в благодарности. Неважно, чем ты обладаешь, много у тебя имущества или мало. Главное – чувствуешь ли ты благодарность за это. Жизнь – это дар, Жоэль, это милость. Она висит на тоненькой ниточке. Даже не думай, будто ты имеешь на нее какое-то безусловное право.

И действительно, лишь благодарность превращала обветшалый пароход в дом, узкую койку сделала кроватью, а страну, куда они держали курс, – родиной. Никакая даль их не страшила, и надежда была их единственным достоянием. Каждый пел и мечтал на своем языке, а море несло их. Почему они верили в лучшее? Никто не знал. Ими владела беспричинная радость выживших. Никто из них никогда не видел ту страну, что была им обещана – в лагерях для перемещенных лиц в разрушенной Европе, в нелегальных конторах и темных переулках, где они обменивали банкноты на слухи. И все же она казалась им не чужбиной, а надежной пристанью, которая встретит их с распростертыми объятиями. Они обманывали себя, как любые беглецы, но то был сладкий обман.

– Куда мы плывем, папá?

– Всегда навстречу восходящему солнцу. Пока море не закончится.

Так просто. Если в этом мире и был человек, на которого она могла положиться, – это был папá. Он научил ее не только ходить и ездить на велосипеде, но и быть свободной в мыслях и иметь мужество для жизни, которую не определяет никто, кроме нее самой. Папá был немногословен, но знал, куда идет. У него было качество, которого многим сегодня не хватает, – совесть. Внутренний компас. Когда он называл что-то правильным, это было правильным, а если он считал что-то лживым, так то и было. Позже, когда Жоэль заблудилась в мире и не знала, как выбраться, ей так хотелось спросить его совета. Однако папá обманул ее в самом важном жизненном вопросе: кто я?

– Морис! – заорал сзади матрос. – Прочь от релинга! Всем пассажирам вниз!

В то же мгновение они заметили дым из трубы британского эсминца. Капитан, который не носил формы, вышвыривал с мостика за борт рыболовные карты, бортжурнал, рацию. У них не было оружия, но ненавистных британцев они встретят градом из консервных банок. Они не позволят отправить себя назад, все мосты позади сожжены. Уже совсем рядом, за горизонтом – их Земля Обетованная.

Глава

1

Средиземноморье говорит множеством голосов.

Фернан Бродель

Палермо

Мориц накрыл стол на двоих. Между чистых тарелок стоит полупустая бутылка вина; кто-то пил из одного бокала, второй чист. Нетронутые мисочка с оливками и тарелка с засохшими ломтиками багета, по которым ползают муравьи. Выстрел раздался снаружи, из гаража. Но вначале он закрыл ставни. Словно застрелился из-за того, что так и не дождался гостя. Время в доме остановилось, кажется, лет тридцать тому назад: старый городской телефон, проигрыватель для пластинок, никакого компьютера. Его кошка беспокойно трется о мои ноги – о ней никто не позаботился. И первое, что я делаю, попав в дом деда, – ищу кошачий корм. Открываю окно, солнечный свет льется в полутьму, кричат дети, тарахтят мотороллеры, шелестят пальмы. В саду – терракотовые горшки, длинные качели с навесом, которые еще называют голливудскими, и цветущая живая изгородь, отделяющая участок от соседнего. Немного похоже на тайное убежище, но рядом море, а сверху раскинулось безоблачное небо. Все это он видел ежедневно. Я задаюсь вопросом, скучал ли он по родине. И чем занимался все эти годы в Палермо. И сколько людей можно любить в течение одной своей жизни.

Сзади поскрипывает старый паркет. Жоэль с потерянным видом идет по комнате, а когда она поворачивается, передо мной уже не та элегантная дама, какой она была при нашем знакомстве. Это беспомощная, дрожащая девочка.

В ее глазах – вопрос: почему?

* * *

Еще вчера утром мир был в порядке. Нет, конечно, он никогда не бывает в полном порядке, где-то что-то постоянно ломается, но кому это интересно. Я смогла подобрать черепки своего разбитого брака, рассортировала и подписала их. Пусть и не все пока совпадает, но я же умею довольствоваться фрагментами. Я обрела твердую почву под ногами и начала расправлять крылья, порой с удивлением замечая, что вот уже несколько дней не вспоминаю о разводе. Берлин наполнялся легкостью, освобождался от зимы.

Я точно помню, когда зазвонил мобильный, – в 9 часов 33 минуты, потому что в этот момент поезд метро остановился в туннеле, почти у самой Фридрихштрассе, и я посмотрела на экран. 0039 – код Италии. Звонивший представился адвокатом Каталано из Палермо. Нотариусом моего дедушки, Морица Райнке. Спросил, как меня зовут. Нина Циммерманн, да, все верно. Могу ли приехать завтра в Палермо. Нет, ответила я, это невозможно. Поезд, дернувшись, опять поехал, и я продвинулась к выходу. Уже хотела закончить разговор, как адвокат сказал, мол, ему крайне жаль, что приходится передавать мне столь печальную весть, но мой дедушка позавчера умер. Поток выходящих пассажиров выплюнул меня на перрон. Собеседник говорил совершенно спокойно – назвал мой адрес, дату и место моего рождения. Эти данные указаны в завещании, которое у него хранится. Согласно итальянскому законодательству я должна лично приехать в Палермо, чтобы вступить в права наследства. А быть может, я и на похороны… Люди протискивались мимо меня, толкали в спину, а я ничего не чувствовала. Как прощаться с человеком, которого никогда не видела?

* * *

На улице я судорожно глотнула свежего воздуха и набрала парижский номер тети Жоэль. По ее голосу я сразу поняла, что она уже все знает. Нотариус звонил и ей. А потом она произнесла фразу, которая выбила у меня почву из-под ног:

– Он сказал, что это самоубийство.

У нее был надломленный и безутешный голос. А я чувствовала себя оглушенной, смятенной, но главное – обманутой. Человек, которого мы вместе искали, умер, прежде чем мы смогли найти его. Мой дед, ее отец, навечно исчезнувший.

– Нина, я не могу поверить. Я же его знаю. Он никогда бы этого не сделал.

Факты. В таких ситуациях надо держаться фактов.

– Где это случилось?

– В Палермо. У него там дом, по словам нотариуса.

– А как он тебя нашел, Жоэль?

– В завещании были мои адрес и телефон… Ты можешь себе представить, все эти годы он знал, где я живу, и никогда…

У меня закружилась голова.

– Ты приедешь, Нина? Пожалуйста. Я не выдержу одна.

Я позвонила своему начальнику в отделе древностей, собрала чемодан и вылетела на следующее утро первым же рейсом. Берлин – Рим – Палермо. Вступить в права наследства дедушки. Что это значит? До сих пор все наследство, что нам от него досталось, – это пустое место, порождавшее легенды. Он не вернулся с войны – одна из скупых фраз моей бабушки о нем. Или: Он пропал без вести в пустыне. У отсутствующих больше власти, чем у оставшихся, это я поняла еще в детстве, ведь наш беспокойный дух не выносит пустоты, ее нужно заполнить слухами, пусть и лживыми, – все лучше, чем ничего. Тень от его молчания ожесточила мою бабушку, а мать превратила в скиталицу. Для нас не осталось ничего, ни каких-то личных вещей, ни могилы, куда мы могли бы приходить. Обычно смерть ставит точку в конце жизни, иногда – восклицательный знак или запятую, если приходит слишком рано. Дед оставил знак вопроса. Человек с двумя именами. Мориц, Морис. Хамелеон с тремя жизнями. В одной была моя семья. В другой – семья Жоэль. А о третьей мы обе ничего не знали.

* * *

Я познакомилась с Жоэль прошлой осенью, хотя кажется, с тех пор прошла уже целая жизнь. Родиться можно дважды: первый раз без особого личного содействия, а второй раз – из себя самой, и Жоэль стала мне второй матерью, хотя я никогда ей об этом не говорила. Наши долгие прогулки по пляжу, наши ночные разговоры возродили меня из краха моего брака. С тех пор я перевернула жизнь с ног на голову, но теперь меня это нисколько не пугало, а радовало – и все благодаря Жоэль. Ее рассказы о дедушке помогли вырваться из плена жалости к самой себе. Сколько же самомнения было во мне, когда я считала, будто со мной случилось нечто из ряда вон выходящее, а на самом-то деле проще некуда: в Берлине появилась еще одна разведенная женщина, и все, а ведь где-то умирают люди. Бывают истории, которые меняют жизнь. Одни – потому что находишь в них себя, а другие – потому что позволяют увидеть мир чужими глазами. Для меня все переменилось, когда я узнала, что мой дедушка Мориц, без вести пропавший в Африке, вовсе не погиб, а создал вторую семью вдали от родины, но я не прокляла его за это, а постаралась понять причины. Он бросил мою бабушку на произвол судьбы в разбомбленном Берлине не потому, что не любил ее. А потому что жизнь подарила ему посреди войны новую любовь. И дочь по имени Жоэль. Он не знал, что в ночь перед отъездом на фронт он зачал ребенка, мою маму. Все оказалось так просто, и простой ответ порой может залечить рану. Бабушкина ожесточенность, которая довлела над нашей семьей, больше не имела власти надо мной. Как же мне хотелось, чтобы мама, никогда не видевшая своего отца, была сейчас жива и встретилась с Жоэль, своей незнакомой сводной сестрой, родившейся в том же 1943 году. Одна – в Берлине, другая – в Тунисе. Союзники разгромили немецкий Африканский корпус, сотни тысяч немцев и итальянцев попали в плен, но Мориц в последнюю минуту дезертировал. Его спрятала в своем доме семья Сарфати. Итальянские евреи приняли его в семью как сына, потому что под военной формой увидели человека. Через окно он слышал море, отделявшее его от Европы. А в соседней комнате спала девушка, которой суждено было стать любовью его жизни. Это была мать Жоэль. Мориц, ставший Морúсом, подарил Жоэль счастливое детство, которого была лишена моя мама. А когда Жоэль подросла, Мориц пропал из ее семьи так же тихо и бесследно, как из моей. Она никогда не теряла надежды вновь увидеть его.

* * *

И вот я хожу по его дому как чужой человек, у ног мяукает кошка, для которой я никак не могу отыскать этот проклятый корм. Жоэль стоит перед закрытым пианино, читая ноты на пюпитре. Она кутается в шаль, потому что ее знобит, а потом обнимает меня, словно я могу ответить на ее «почему?», и плачет. Я тоже обнимаю ее, удивляясь, как легко мне ее утешать, хотя я сама совершенно потеряна. Человек в саду наблюдает за нами через окно.

– Я не доверяю ему, – шепчет Жоэль.

* * *

Каталано, нотариус, так и не появился в аэропорту Палермо, хотя обещал нас встретить. Я искала его глазами в зале прилета, вокруг толпились мужчины с табличками в руках, однако моего имени нигде не было написано. Что я вообще здесь делаю, думала я. И тут увидела Жоэль. Она ждала у бара. Рядом с ней уборщик включил поломоечную машину, но казалось, ей вовсе не мешал шум. Маленькая и энергичная, как всегда элегантная, она выглядела даже слишком молодо в своем летнем костюме и шляпке. Накрашенные губы, глубокие морщины у рта от частых улыбок, сияющие глаза. И конечно, с шалью, от которой Жоэль не отказалась даже в этот теплый апрельский день. Ей за семьдесят, но она такая живая, какой я никогда не осмеливалась быть. Она улыбнулась, заметив меня, и на первый взгляд казалась прежней Жоэль, но, подойдя ближе, я увидела, какая бездна в ней разверзлась. Она ласково обняла меня. Слова были не нужны. Есть люди, которых ты сам не способен найти, но они находят тебя. Жоэль именно такая. Когда она нашла меня, внутри меня словно воцарился целительный хаос.

А потом позвонил нотариус, объяснив, что произошла некоторая задержка из-за полиции и фиксации следов, мол, он очень извиняется и приедет позже к нам в отель.

– Продиктуйте адрес отца, – потребовала Жоэль.

Каталано попытался увильнуть от ответа, предлагая поехать туда завтра, но Жоэль непреклонно настаивала, пока он не назвал адрес. И пообещал дождаться нас.

В такси мы молчали, потом Жоэль взяла мою руку и сжала. Когда мы выехали на шоссе, идущее вдоль моря, она опустила окно и, не спрашивая водителя, закурила.

* * *

Вот и тот самый дом в Монделло. Предместье с богатыми виллами прильнуло к бывшей рыбацкой деревне, куда приезжают на автобусах отдыхающие из Палермо с их пляжными сумками. Вообще-то я уже была здесь однажды, во время свадебного путешествия. Мне неприятно представлять, что дедушка жил неподалеку от пляжа, на котором я лежала с бывшим мужем. Если бы Мориц прошел мимо, я не узнала бы его – один из тех вальяжных господ в шляпе, переехавших подальше от городской суеты. Тут тенистые аллеи, ухоженные сады, виллы в стиле модерн. Все это словно выпало из времени: белый песчаный пляж, купальня на пирсе с фасадом ар-деко, аристократическая летняя идиллия, ныне опошленная шумом баров и ресторанов на набережной, где развеселые палермцы смешиваются с местными старушками, выгуливающими собак.

Первое впечатление от дома было отталкивающим. Наверно, из-за тишины вокруг него. Ставни закрыты. На дорожке опавшие листья и цветы. В палисаднике перед домом – высокая одичавшая пальма. Дом стоял на боковой улочке недалеко от моря. Простой белый фасад безо всяких украшений, с уже облупившейся штукатуркой. Дом выглядел ухоженным, но постаревшим. Очевидно, Мориц был небеден или же купил дом десятилетия тому назад, за еще доступную цену. Всю свою жизнь я мечтала о доме у моря. И вот он ждет меня под сицилийским небом. Я сразу прогнала прочь такую мысль. Железные ворота были открыты. На гравийной дорожке перед гаражом стоял черный «мерседес», рядом двое мужчин. Один, постарше, разговаривал по телефону, и я узнала голос нотариуса. Полноватый, в костюме, явно сшитом на заказ, галстук, ухоженные редкие волосы – весь вид говорит о состоятельности. Другой, помоложе, курил рядом. На вид ему было лет тридцать пять – сорок, и я решила, что он сицилиец. Джинсы, пара верхних пуговиц рубашки расстегнуты, стройный, со стильной пятидневной небритостью, седые проблески в черных волосах. Заметив нас у ворот, он какое-то время глядел в упор, не приглашая, однако, внутрь. Лишь когда я вошла в ворота, а Жоэль – за мной, он сделал пару шагов навстречу. На первый взгляд он излучал невозмутимость человека, который повидал в жизни немало. Сильный, но спокойный. Но, вглядевшись, я увидела в нем и ту же печать бессонной ночи, и такое же полнейшее смятение, как и у нас. Он просто лучше контролировал себя.

– Buongiorno.

Протянул руку, не представляясь. Похоже, он ждал нас, хотя во взгляде сквозило недоверие. Или это робость? Пожатие было крепким. Самым примечательным в нем были выразительные темно-зеленые глаза. Он смотрел мне прямо в лицо, пристально, словно хотел понять, что я за человек. Он смущал и притягивал меня: несмотря на приветливость, от него исходило нечто непостижимое, будто отделявшее его от остального мира, но я не могла определить, что это. Некоторые люди не скрывают свои травмы. Например, как я, как не умеющие притворяться. Которые вечно все обдумывают. Но есть и другие, чьи раны столь глубоки, что им нельзя размышлять о случившемся – ради собственного выживания. Он казался именно таким. Это был самый грустный и привлекательный мужчина, какого я встречала.

Нотариус закончил разговор и энергично пожал нам руки:

– Бруно Каталано. Benvenuti a Palermo! Добро пожаловать в Палермо! – Потом представил нас: – Синьора Сарфати из Парижа. Синьора Циммерманн из Берлина. А это доктор Бишарá.

И бросил быстрый взгляд на другого, словно спрашивая его, нужны ли какие-то объяснения. Я заметила краткое замешательство, которое оба постарались скрыть. Я подумала, что дотторе мог быть врачом дедушки, но вслух не спросила. Может, дедушка болел?

– Мои искренние соболезнования, – сказал Каталано.

– Grazie, – ответила Жоэль. – Можно нам войти?

И, не дожидаясь ответа, направилась к дому. Она с самого начала держалась с Каталано отчужденно, хотя он не давал к этому повода. Он был вежлив и тактичен, но тем не менее именно нотариус стал вестником новости, которую она не хотела слышать. Ее отец принадлежал ей, и любой, кто разрушал ее воспоминания, ее надежду, что отец все еще жив, грубо вторгался в сокровищницу ее души. Второму мужчине она и вовсе не уделила внимания. Но я почувствовала, что о тайне дедушки мог знать именно он, а не нотариус. Каталано поспешил за Жоэль, нагнав ее у двери. Мы с Бишарой стояли на месте.

– Вы пойдете с нами? – спросила я.

Наши взгляды встретились, темно-зеленые глаза задержались на мне на мгновение дольше ожидаемого. Потом он покачал головой. Я ощутила инстинктивную неприязнь – точно у зверя, который избегает чужой территории. Каталано позвал меня, и я пошла к дому, оставив Бишару у ворот. Такой была наша первая встреча, три чужака у двери дома исчезнувшего человека, под пальмами, ветреным весенним днем.

Глава

2

Его тело уже увезли. Мы стоим в прохладной гостиной, как будто нас сюда пригласили, но не встретили, вдыхаем запах его кожаных кресел и ковров, разглядываем его фотографии на стенах и его книги на полках. Без сомнения, он здесь жил, вот фотографии, но я признаю его лишь в черно-белом юноше на мостках в Вензее, по пояс голый, он скептически смотрит в камеру. Наверно, его фотографировала моя бабушка, она рассказывала мне, как впервые встретила там этого тихого мальчика, который держался в стороне, всегда носил с собой фотоаппарат и снимал исключительно хорошие портреты. На поздних фотографиях я почти не узнаю его. Вот пожилой человек пропалывает клумбу с розами. Согнутая спина, седые волосы. А вот более ранняя: у него еще темно-каштановые и густые волосы, он хорош собой, в летней рубашке с закатанными рукавами около коричневого «ситроена» – наверно, это конец семидесятых. Он смотрит в камеру, опять скептично улыбаясь, словно не совсем доверяя фотографу. Я пытаюсь понять, где сделана эта фотография, но номер машины не виден, и рядом никого – ни жены, ни детей, только резкие, очевидно южные тени. Из таких черепков мне ничего не собрать.

– А как вы вообще нашли нас? – спрашиваю я у нотариуса.

– Синьор Райнке указал ваши адреса и телефоны в завещании.

– C’est impossible![1]

Жоэль в полном смятении. Как и я. Мне горько от мысли, что он знал, где меня найти, но никогда не пытался встретиться. И меня это злит.

– Неужели вы совсем не общались? – спрашивает Каталано.

– Нет! – выкрикивает Жоэль.

– Как он смог нас найти? – удивляюсь я.

– Не знаю, – отвечает Каталано, – но в наши дни не очень-то сложно разыскать такую информацию.

Жоэль опирается на диван, а потом, обессилев, садится.

– Тебе нехорошо?

– Нина, ты что-нибудь понимаешь?

– Нет.

– Давайте я отвезу вас в отель, – говорит Каталано и направляется к двери.

Он ведет себя с какой-то странной властностью. Будто это его дом.

– Мы останемся здесь, – решительно отвечает Жоэль.

Каталано вопросительно смотрит на меня. Я совсем не уверена, что хочу ночевать здесь, в доме мертвеца.

– Но где вы собираетесь спать? Гостевая комната не приготовлена.

– Мы разберемся, – говорит она.

– Но вам, наверно, нужно поесть?

– Мы сами себе приготовим.

– Синьора, простите, все же вам нельзя здесь оставаться, – продолжает настаивать нотариус. – Это место преступления. Уголовная полиция…

– Я думала, это было самоубийство? – прерывает его Жоэль.

– Но и в этом случае полиция должна…

– Я хочу увидеть тело.

– Конечно, синьора, завтра мы можем пойти к судмедэксперту. Однако в этом доме… Я вынужден просить вас…

Она резко встает:

– Это дом моего отца. Разумеется, я буду спать здесь.

Она бросает на меня взгляд, говорящий, что я тоже останусь здесь, и идет к лестнице. Вздохнув, Каталано беспомощно разводит руками. Через окно я вижу на террасе доктора Бишару. Он поливает растения. Очевидно, наблюдал за нами. Каталано машет ему и выходит на улицу. Я не слышу их разговора, но по жестам понимаю, что Бишара успокаивает нотариуса. Когда я выхожу на террасу, Бишара говорит:

– Все в порядке. Добро пожаловать.

– Она так давно его ищет, – объясняю я. – И всегда надеялась еще увидеть его, живым.

– Понимаю, – отвечает Каталано. В его тоне отчетливо слышится «однако…».

– Он ничего про нее не рассказывал?

– Очевидно, старик скрывал пару секретов. – В голосе Бишары явная ирония, но ни намека на удивление.

– Сарфати – это еврейская фамилия? – спрашивает Каталано.

– Да.

– Но Мориц…

– Мама Жоэль – еврейка.

Бишара слушает нас с любопытством, хотя не подает вида. Мне кажется, Каталано задал этот вопрос специально для него.

– Вы знаете, что мой дедушка был солдатом в Тунисе?

– Да.

– Там он и познакомился с матерью Жоэль.

– Ах вот что. Ты знал об этом? – спрашивает Каталано у Бишары.

Тот качает головой.

– Я тоже об этом не знала, – говорю я. – Он же считался пропавшим без вести. Я вообще не знала, что он делал на войне. Был он убежденным нацистом или нет. А потом я встретила Жоэль. И она рассказала, что случилось в Тунисе. Оказалось, он спас жизнь итальянскому еврею.

– Davvero?[2] – восклицает Каталано, словно не ожидал такого от Морица. – Bella storia![3]

Я вижу, что Бишара явно о чем-то размышляет.

– А потом ему самому пришлось прятаться, – продолжаю я, – и его укрыли у себя в доме родители этого человека. Там Мориц и влюбился в их дочь, в мать Жоэль.

– Тогда там жило много итальянцев, – подхватывает Каталано. – Евреи, католики, tutti quanti, все подряд. Они называли место La Piccola Sicilia, Маленькая Сицилия. От нас до нее ближе, чем до Рима. Это все, что нужно знать о нас, сицилийцах!

Он улыбается со значением, как будто только что объяснил мне устройство мира. Бишара смотрит на меня внимательно, но молчит. Не то чтоб он мне не верит, но как будто знает больше, чем я.

Со второго этажа раздается глухой грохот, словно что-то упало. Наверно, Жоэль что-то задела. Каталано, вздохнув, идет в дом. Он проходит внутрь гостиной, так что я его уже не вижу, однако слышу, как он закрывает раздвижную дверь к задней части комнаты, где стоит письменный стол.

– А вам он что рассказывал? – спрашиваю я у Бишары.

– Что он вернулся после войны обратно. В Берлин. У него там была семья.

Я не верю своим ушам. Это именно тот вариант его судьбы, о котором всегда мечтала моя мать. Но который так и не осуществился.

– Нет, он не вернулся. Ни живым, ни мертвым.

Не понимаю, зачем ему понадобилось обманывать Бишару.

– А сколько он здесь жил?

– Долго. Около тридцати лет.

– А вы… его врач?

Бишара кивает, хотя в мыслях он где-то далеко, не со мной. И похоже, рад, когда Каталано прерывает наш разговор. Нотариус по-прежнему надеется, что я все-таки поеду в отель. Говорит, что зарезервировал нам два номера. Но я отвечаю, что не могу оставить Жоэль одну. Хотя ситуация мне так же неприятна, как и ему. Зову Жоэль. Но она не откликается.

– Andiamo, Бруно, пошли! – торопит его Бишара. – Я должен еще забрать своих детей.

– Пожалуйста, только ничего не трогайте, – просит меня Каталано и, помедлив, добавляет: – Обнародование завещания… – Но не заканчивает фразу, подыскивая подходящие слова.

– Вы его уже читали? – спрашиваю я.

Он прячет глаза. Протягивает мне визитку:

– Приходите завтра в десять в мое бюро. Там мы обсудим… все.

– Arrivederci, – спешит закончить разговор Бишара.

Каталано с неохотой идет вслед за ним по саду. Прежде чем завернуть за угол дома, оборачивается. Ему не по нраву, что мы остаемся здесь одни. И опять во мне поднимается то чувство из детства – неопределенность, источником которой было исчезновение Морица; когда нет четких правил, каждый придумывает свои собственные, и я в этом теряюсь. Мне нужно, чтобы кто-то заполнил этот вакуум – спокойствием и надежностью. И я боюсь, что Жоэль, как бы ей этого ни хотелось, больше не в силах мне помочь.

* * *

Когда звук мотора стихает, на террасе появляется Жоэль. Она выглядит уставшей. Что-то в ней сломалось. Треснул тот крепкий фундамент, на котором покоилась ее беспечность. Я предлагаю пойти поесть куда-нибудь, но она словно в трансе подходит к гаражу и останавливается. Желтая оградительная лента, натянутая полицейскими, трепещет на ветру. Я встаю рядом, и мы вместе смотрим на белую дверь. Я рада, что гараж закрыт. Потом беру Жоэль под руку, и мы возвращаемся в дом.

Она распахивает все окна – высокие створки и деревянные ставни. Комната наполняется вечерним светом, шумом моря. Словно хочет прогнать смерть из покинутого дома. Но я на шаг впереди нее и чувствую, что он умер и бесполезно это отрицать. Открыв раздвижную дверь, Жоэль подходит к его письменному столу. Я и не пытаюсь остановить ее – бесполезно. Она выдвигает ящики, роется в бумагах, сама не понимая, что ищет, а на самом деле желая найти его – вроде такого близкого, но исчезнувшего. Мне не по душе вторгаться в его владения, пока он еще не погребен. Иду на кухню, чтобы сделать кофе. Мяукает кошка. В конце концов нахожу для нее в холодильнике мортаделлу. И вдруг замечаю на стене карандашную записку, написанную Морицем по-итальянски: «Сливочное масло. Петрушка. Стиральный порошок. Кошачий корм». Размашистый старомодный почерк, который кажется четким и энергичным. Я проверяю, нет ли на кухне следов женского присутствия, но ничего не вижу. Зато все чисто и убрано, как будто он не хотел оставлять после себя беспорядка. Обязательно надо спросить нотариуса, нет ли прощального письма – вдруг мелькает у меня в голове. А кофе он варил в старой закопченной caffetiera, гейзерной кофеварке. В воронке холодная кофейная гуща. Его последний кофе. Чуть поколебавшись, я выбрасываю гущу и зажигаю газовую плиту.

– Жоэль, перестань! – Я не нахожу слов, чтобы ее утешить.

Ставлю чашку с кофе на письменный стол, бросаю взгляд на разбросанные бумаги и быстро отворачиваюсь – не имею права их читать. И тут на стене, за спиной Жоэль, замечаю сейф. К стене прислонена картина с рыбацкими лодками, которая, очевидно, его раньше скрывала. Дверца сейфа приоткрыта, и я вижу, что он пуст.

– Смотри!

Жоэль не реагирует. И только тут я замечаю, что она плачет, дрожит всем телом, не переставая искать что-то, чего найти попросту не может.

– Ничего. Совершенно ничего.

– В смысле – ничего?

– Ни единой фотографии – ни меня, ни мамы. Ничего.

И действительно. На добротном старинном письменном столе явно не хватает того, что обычно присутствует на столе пожилого человека, – семейных фотографий. Нет ни нашей семьи, ни семьи Жоэль.

– Он нас попросту уничтожил. Согласись, это возмутительно!

Нет, не соглашусь. Именно таким я его и узнала, этого человека, которого мне не дозволено было знать. Вот мне девять лет, и я вижу, как мама в приступе то ли гнева, то ли тоски выхватывает из шкафа бабушкин фотоальбом, нервно перелистывает и швыряет на пол, обвиняя бабушку в чем-то, чего я не понимаю. Я только помню, что бабушка ответила: он мертв и маме пора наконец понять это. Миллионы солдат сдохли – вот такая была война. А мама кричала: нет, этого не может быть, нет никаких свидетельств! Может, он все еще где-то жив!

И вот теперь Жоэль, спустя несколько десятилетий, во власти такого же гнева, такой же травмы, такого же неприятия реальности. Хотя для нее-то он был отцом. Я знаю, что есть мужчины, у которых две семьи одновременно, причем женщины не подозревают друг о друге, знаю и о том, что порой мужчина попросту исчезает – чтобы завести в другом месте вторую семью. Но мужчина, который пропадает дважды, который дважды бросает жену и дочь и начинает третью жизнь под пальмами – что это, как не патология?

– Жоэль, не надо.

– Райнке, Райнке, Райнке. Нигде нет Сарфати!

Она вынимает из ящиков его письма, счета за электричество, какие-то рукописные бумаги, выискивает фамилию, и везде только это немецкое имя – Мориц Райнке. Я беспомощно наблюдаю, как она погружается во тьму. Сам ты не способен понять, что ослеп от любви или ненависти, зато это хорошо видно со стороны. Возможно, я любила этого человека именно потому, что его не было рядом. Потому что он ускользал и менялся, как только его образ обретал очертания. Пока он был никем, он мог быть любым. Он был чистым холстом для моей фантазии. А для Жоэль – путеводной звездой ее детства. В ее памяти время остановилось, его образ окаменел, словно у него не было дальнейшей жизни. А сейчас все рассыпается. Впервые я опережаю ее на шаг. И теперь я должна стать для нее опорой.

– Жоэль, посмотри сюда, видишь? – Вечерний свет лежит на подоконнике, и на чуть пыльной поверхности заметны два пустых четырехугольника. Именно сюда должен падать взгляд сидящего за столом человека. – Тут стояли фотографии.

Жоэль проводит пальцем по пыли вокруг.

– Они стояли здесь еще недавно.

Я осматриваю стену. Если приглядеться, то и здесь видны чуть более светлые места, где наверняка висело что-то в рамках. Но это убрали. Может, полиция, или Мориц, или кто-то еще? Что было на этих фотографиях?

– Он так много фотографировал, – говорит Жоэль. – У него должны быть мои фотографии. Сотни.

– Почему он оставил твою маму?

– Он ее не оставлял. Она была любовью всей его жизни.

В первый раз я чувствую, что не совсем верю Жоэль. Мне интереснее истории краха, чем истории счастья. Так было всегда, даже до моего развода. Я не доверяю романам и фильмам, которые заканчиваются объятием влюбленных. Подростком я придумала такую странную хитрость: чтобы решить в магазине, стоит ли покупать книгу, я никогда не читала первое предложение, но открывала самый конец и читала последнюю страницу; если все заканчивалось хорошо, я книгу откладывала. Ложь я не покупаю. По-моему, счастливый конец – это предательство по отношению к реальности. Темные тайны, трагические расставания, невозможная любовь – вот это по мне. Мой бывший – я теперь называю его только так, а не по имени, это тоже своеобразное уничтожение – часто потешался над этим. И правда, в нашем браке не было ни тени трагедии или крушения. Это было единственное место в мире, где я не предчувствовала несчастья, это был мой остров. В глубине души я гордилась, что обустроила свое гнездо лучше, чем мама и бабушка. Я не могла и помыслить, что бомба разорвется как раз там. А теперь меня уже ничто не может потрясти. Всякая любовь конечна. Но дело не в том, что мир плох, нет, мир полон любви, и именно это – проблема. Самый страшный враг любви – вовсе не ненависть, а другая, более сильная любовь. И тот, кому достается мало любви, становится одержим ею, зависим от нее, ему хочется все больше и больше.

– Жоэль, что случилось? Расскажи мне правду. Даже если она причиняет боль.

* * *

Нужно время, чтобы она успокоилась, и мы, обессиленные, наконец садимся у окна и ждем. Пока свет медленно не померкнет и по комнате примутся бродить тени. Пока не опустится тишина и Жоэль сможет впустить воспоминания.

– Представь себе мужчину, – наконец начинает она, – который принял решение. Ради своей семьи. Отвергнув все, что раньше имело для него значение. Просто представь, даже если считаешь, что мужчины не способны так любить. Раньше были такие мужчины. Они не тратили слов, они проявляли свою любовь, когда после войны закатывали рукава и строили дом, собственными руками. Быть может, они были более замкнутыми, чем нынешние, быть может, не понимали своих женщин, может, даже обманывали их. Но поверь мне, ради семьи они смогли бы убить.

– Он что, правда кого-то убил?

– Нет. Может, в том и была его единственная слабость. Может, он был слишком добрым. Может, иначе все бы не разрушилось. Но его поступок потребовал от него даже больше мужества. Потому что ему пришлось убить себя. Ради любви к моей маме. Он изменил имя, принял ее религию и женился на ней. Вскоре после войны он сел с ней на нелегальный пароход для эмигрантов, чтобы больше никогда не возвращаться.

Глава

3

Вся великая литература – это одна из двух историй: человек отправляется в путешествие, или чужеземец появляется в городе.

Лев Толстой

Лагерь номер 60

– Мое имя – Морис Сарфати.

– У вас фальшивый паспорт.

– Мое имя – Морис Сарфати.

Если он много раз это повторит, они поверят. Притом он даже не врет. Он же не говорит: «Я – Морис Сарфати». Он носил имя, как новую рубашку, как трость или ключи.

Пока они в это не поверят. Пока он сам не поверит.

Жоэль стояла рядом, в очереди на пыльном пирсе, и держала маму за руку. Обетованная земля воняла машинным маслом и солоноватой водой – смесью пресной и морской. Жара. Повсюду чемоданы, на мешках с песком мотки колючей проволоки, бледные солдаты в шортах и красных кепках проверяли документы, задавали вопросы на английском и записывали ответы в свои бумаги: порт погрузки, название корабля, место жительства, семейное положение. Слышались такие названия, как Лодзь, Триест, Берген-Бельзен, Дахау. Какой-то старик задрал рукав своей поношенной куртки, чтобы показать номер, вытатуированный на руке. Но следующий в очереди уже теснил его, проталкиваясь вперед, какая-то женщина требовала молока для младенца. Солдаты выхватили из толпы молодого мужчину и увели прочь. Это был один из матросов с их судна, которое британский эсминец взял на абордаж и отбуксировал в порт Хайфы.

Морис протянул англичанину документы. Стоя рядом с ним, Жоэль ни о чем не беспокоилась, хотя солнце жгло нещадно и очень хотелось пить. Пока мама и папá были рядом, никто не мог сделать ей ничего плохого. Она знала, что папá сильнее и лучше молодого солдата, хотя на том красивая форма, а у папá старый костюм. Жоэль не подозревала, что творится в душе Мориса, до чего он боится, что его раскроют, отправят обратно, арестуют.

– Мое имя – Морис Сарфати. Это моя жена, Ясмина Сарфати. И моя дочь, Жоэль Сарфати.

На итальянском – языке, на котором они говорили в семье, – о своей профессии скажут так: Faccio il marinaio. Я делаю, то есть изображаю матроса. Я не являюсь матросом, я не есть матрос. Я всегда могу от этого отказаться. Но про собственное имя говорят: Sono Maurice. Я есть Морис. Как странно, что люди идентифицируют себя через имя, которое – в отличие от профессии – они себе не выбирали. Получается, что они – идея своих родителей. А потом говорят: «Я – отец» или «Это – мой муж». Но разве не разумнее было бы говорить: Faccio il papà, Faccio il marito. Я изображаю отца, мужа, итальянца. Я ими не являюсь, а изображаю их, как актер на сцене. Я воплощаю представление других людей о том, что значит быть тем или иным человеком.

– Итальянец?

– Да.

– Еврей?

– Да.

– Вы являетесь членом еврейской подпольной организации?

– Нет.

Британец не поверил. Хотя это был первый правдивый ответ. Голос солдата был вымученно нейтральным, но на самом деле – враждебным. На корабле они защищались как могли. Когда эсминец подошел борт о борт, кто-то притащил на палубу ящики с консервами и люди как бешеные принялись швырять банки в британских матросов. Были раненые.

– Вы понимаете, что пытались нелегально проникнуть в страну?

На этот вопрос, внушали им в Италии люди из Моссад ле-Алия Бет[4], обязательно надо врать – мол, они просто совершают круиз по Средиземному морю. Но Мориц решил ответить честно. Ложь надо подавать, приправив ее правдивыми деталями.

– Да, конечно.

Узкие губы англичанина немного расслабились.

– Кто оплатил ваш переезд?

– Еврейское агентство.

Солдат записал его ответы с раздражающим безучастием. Морис старался сохранять самообладание. Он знал таких молодых ребят в тропической форме, которых послали в далекую пыльную страну, а те даже не понимали зачем. Он был одним из них. Пока не стал Морисом Сарфати.

– Где мне взять питьевую воду для жены и дочери?

Солдат продолжал писать, не взглянув на него.

– Вы не имеете права обходиться с нами как с преступниками! – вырвалось у Мориса с излишней горячностью. В тот же момент он пожалел об этом.

– Вас задержали при попытке нелегального проникновения на мандатную территорию Великобритании. Нелегальная организация, к которой вы – по вашим словам – не принадлежите, нарушает британские иммиграционные квоты. А если позволите личное замечание, то на совести ваших людей смерть моего лучшего товарища – пять дней назад бомба на куски разорвала его джип.

– Что вы подразумеваете под «вашими людьми»?

Ненависть ослепляет, скажет потом Морис повзрослевшей Жоэль и напомнит про их прибытие в Хайфу. Втайне он почувствовал облегчение – британец принимал его как еврея. Враги обычно на одно лицо, а вот среди своих видишь различия. Для удачной лжи требуется отвлечь внимание, это вам скажет любой пропагандист.

– Ни у кого на этом судне нет бомбы в чемодане, – сказал Морис. – У некоторых вообще нет ничего, кроме той одежды, которая на них. И номера на руке. Да знаете ли вы, через что прошли эти люди?

– Ну конечно. Вы все невиновны. Предположим, вы и правда не член Моссада или Пальяма[5]. Предположим, я отправлю вас не обратно в Европу, а в лагерь. Но еще прежде, чем вы успеете получить свою первую порцию супа, с вами заговорит дружелюбный молодой человек. С вами и со всеми другими молодыми мужчинами. Он пообещает помочь вам выбраться из лагеря, незаконно. Есть туннели, есть охранники, которых можно подкупить… И через пару недель некоторые из вас – разумеется, не все – примкнут к террористической организации и подложат бомбу, которая убьет молодых британцев. Но конечно же, все вы – ни в чем не повинные беженцы. Вас так любят газеты.

– Послушайте, если бы я был матросом Пальяма, неужели я взял бы с собой жену и дочь? Ей всего четыре года.

– Как вы докажете, что эти люди действительно ваши родственники?

– У меня в чемодане лежит наше свидетельство о браке. Если вы…

– Когда и где вы поженились?

– В Риме.

– Когда?

Морис почувствовал струйку пота сзади на шее. Но он не шевельнулся. Надо говорить правду. У них чемодан.

– В сорок пятом.

– И вашей дочери уже четыре года?

Самодовольство в его голосе было очевидно. Он попал Морису в самое уязвимое место. И тут Морис подался к офицеру и тихо, чтобы Жоэль не услышала, сказал:

– Ее родной отец погиб на войне.

Но надежды на сочувствие англичанина не оправдались. Тот остался вызывающе невозмутим.

– Кто погиб на войне? – спросила Жоэль.

Морис испуганно наклонился к ней:

– Многие люди погибли. Но не мы, siamo fortunati[6], как и всем остальным людям, которые тут с нами. У нас все получилось.

На самом деле у них получилось не особенно много, разве что живыми переплыть Средиземное море. Лишь немногие из нелегальных судов добирались до побережья Палестины, и тогда капитаны бросали якорь, а пассажиры вплавь добирались до берега. Но большинство этих перегруженных плавучих гробов перехватывала британская береговая охрана и буксировала в порт Хайфы. А поскольку прибрежные лагеря уже давно были переполнены и палестинские арабы протестовали против еврейских иммигрантов, Великобритания построила лагерь на Кипре, куда и отправляли беженцев. Палаточные города на ничейной земле, окруженные колючей проволокой, уже не в Европе, но еще не на Ближнем Востоке. Никто не знал, сколько времени им придется там пробыть.

Полдня им было позволено смотреть на Хайфу, дома из песчаника на склоне, красные черепичные крыши и зеленые аллеи. Город словно амфитеатр, а гавань – сцена. Через открытые окна домов до них доносились звуки радио, еврейские и арабские песни, но покидать пирс было запрещено. Вечером их отвели на палубу эсминца, где раздали суп, хлеб и одеяла на ночь. И в темноте судно отчалило, взяв курс на Кипр.

Огни Земли Израильской пропали за горизонтом. Некоторые плакали, стоя у релинга. А Мориц сидел на палубе, завернувшись в одеяло, держал на руках спящую Жоэль и был в глубине души счастлив. Первый шаг сделан. Они его официально зарегистрировали. Он держал белую карточку, на которой черными чернилами было написано:

Национальность: Итальянец

Раса: Еврейская

Имя: Морис Сарфати

Глава

4

У лагеря не было истории. Не было ни города, который мог бы дать ему имя, ни горы и ни озера, лишь извилистая щебеночная дорога, которая заканчивалась посреди широкого поля перед воротами из деревянных балок и колючей проволоки. Длинный забор, пыльная земля и ни единого дерева, чтобы спрятаться от солнца. Даже таблички на воротах не было. Причина, по которой она мне все это рассказывает, не в том, что это место имеет какое-то значение, поясняет Жоэль, наоборот, Лагерь номер 60 на Кипре был местом, о котором лучше было поскорей забыть. Главное – что произошло в том месте между Морисом и Ясминой. Все, что позднее случилось на Яффской дороге, было уже предначертано в этом лагере. Словно развилки жизни бегут по невидимым, но заранее проложенным рельсам, выводя к неизбежному предназначению. Словно начало всякой любви, воспарение в чудесные сферы, вера в добрую судьбу уже несут в себе семена конца, падения в повседневность, разочарования, предательства.

* * *

Жоэль была слишком мала, чтобы понять, от чего родители ее ограждали, и должна быть благодарна им уже за это. Хотя то, что одни посчитают защитой, другие назовут ложью. Жоэль узнала правду лишь позднее, когда Морис все рассказал ей. Она постигала мир лишь глазами других.

Итак, все дальнейшее – это воспоминание о воспоминании. Не сами события, но их восприятие взрослыми людьми, которые эти события пережили, и их детьми, которым про эти события рассказали. Память наших семей фрагментирована, части ее сокрыты – из-за ран, из-за табу или в угоду лояльности. А реконструкция никогда не заканчивается, ведь если на археологических раскопках ты вынимаешь осязаемые черепки из конкретного временного слоя, то отпечатки наших чувств беспрестанно толкуются по-новому. И каждый вспоминает все на свой лад.

* * *

Их ладони горели от раскаленного на солнце железа, за которое они цеплялись, пока их везли в кузовах грузовиков. Потом все спрыгнули на пыльную землю. Десятки, сотни людей, передававших друг другу чемоданы, они потерянно стояли на полуденной жаре, посреди заборов, решеток, колючей проволоки. И не могли поверить, что спаслись из лагерей смерти для того, чтобы в итоге опять оказаться в лагере. Им приказали раздеться догола и бросить все вещи в одну большую кучу. Потом пришли солдаты в газовых масках и с помпами, где было средство для дезинсекции, серый порошок, от которого волосы сваливались в колтуны, а гортань горела. Не было ни душей, ни проточной воды, лишь ежедневная автоцистерна, к которой все выстраивались в очередь со своими жестяными мисками. Ни одного каменного дома, только бараки из гофрированного железа, где спали десятки людей, вперемешку семьи и одиночки, их распределили вместе случайным образом, как кур. У них даже не было общего языка. В Лагере номер 60 раздавались немецкий и идиш, итальянский, польский, чешский и русский, немногие говорили по-английски, а иврит знали только набожные. Друг с другом объяснялись при помощи жестов. Кто-то носил старомодные костюмы, другие – сапоги и короткие штаны цвета хаки, причем даже женщины, а какие-то мужчины разгуливали по пояс голыми. Каждый, кто попадал сюда, думал лишь об одном – поскорее выбраться. Британцы сгрузили их на этой ничейной земле, потому что никто не знал, куда их еще отправить. Британцы выдавали ежегодно пятнадцать тысяч въездных виз, но из-за моря прибывало гораздо больше народа, и никто не хотел обратно в Европу. Вопреки всему, они вывешивали среди бараков бело-синие флаги со звездой Давида. Словно они уже были там. И словно уже существовало государство Эрец-Исраэль, Земля Израильская, которое называли так только они и никто больше. На картах всего мира страна была Палестиной, как ее именовали британцы. Но в головах прибывших мечта давно стала действительностью. Без сомнения, этот лагерь непонятно где не был местом для жизни, но был местом, где люди мечтали, днем и ночью, под безжалостным солнцем и под звездным небом. Мечтали, чтобы забыть, где они оказались, и забыть, откуда они сюда попали. Они мечтали о стране, где наконец-то будут в безопасности, о стране предков, которую возродят, став крестьянами, солдатами, учителями. А порой, когда они спали или собирались вместе по ночам, к ним в бараки приходили тени умерших. Лагерь номер 60 был местом, где ты мог спросить незнакомца о его семье, а в ответ слышал историю твоей собственной семьи. Люди, которых они любили, были мертвы. Они были одиноки. И хотели жить.

Никто и вообразить себе не мог, кем когда-то был Морис. Никто не знал, как он боялся, что это вдруг откроется. Морис и Ясмина были самой красивой парой в лагере. Он – высокий и стройный, и она – с буйными кудрями и темными глазами, женщина, в которой непостижимым образом сплелись гордость, ранимость и сочувствие ко всем, кто слабее, к детям-сиротам и немощным старикам. Споря с солдатами, она могла вскипеть от ярости, но когда заботилась о ком-то, ее окружало тихое сияние. Трудно было определить, где заканчивается сама Ясмина, а где начинается мир, окружающий ее – настолько она меняла все вокруг себя. Но для него существовала лишь его жена. Мориса любили и мужчины, потому что он помогал где только мог – чинил и остановившиеся часы, и сломанную крышу; даже солдаты порой обращались к нему, когда узнали, что он отлично разбирается в тонкой механике. Жоэль сопровождала его повсюду, она обожала смотреть, как его тонкие руки спокойно и точно разбирают на части радио или наручные часы, а потом собирают обратно. Когда все детали вперемешку лежали перед ним на куске ткани, разостланном на земле, только он один и хранил в голове план, как все это собрать заново. А когда за услуги люди предлагали ему пачку сигарет, продуктовые талоны или зимнее пальто, он отказывался.

* * *

Жоэль не помнит, чтобы он хоть раз на что-то жаловался. Наоборот, именно там, в лагере, Морис выглядел довольным как никогда раньше. Он понятия не имел, где и на что будет жить, но знал, к кому он теперь принадлежит. Ему была подарена семья. Незаслуженно, как он считал, все еще удивляясь, как это он занял место другого человека. Он чужаком пробрался в их мир, но не обменялся бы своей долей ни с кем на свете.

По ночам, когда шум в бараках наконец затихал, он рассматривал Ясмину, лежавшую на нарах в обнимку с Жоэль. Как и всегда, она спала тихо, но беспокойно. Под черными кудрями, падавшими на лицо, было видно, как подрагивают ее веки. А Жоэль спала безмятежно, сумев раскинуться на узкой кровати, в маминых объятиях. Морис задавался вопросом, что же видит сейчас Ясмина. Эта женщина могла грезить и с открытыми глазами, да и сама словно возникла из сновидения, из прекрасного и сюрреального мира, который оставался неведом Морису.

Он влюбился не только в ее загадочную красоту. Но и в ее дикую, ранимую гордость и решимость сражаться за своего ребенка – с родителями, с соседями, со всем, что прежде защищало ее. Ради того, чтобы самой теперь защитить это маленькое существо, не ведавшее о скандальности своего рождения. За короткое время Ясмина превратилась в женщину, которая высоко держала голову наперекор всем сплетням за спиной, которая решительно оградила ребенка кольцом любви. И это так трогало Мориса, что он не желал ничего иного, как только навсегда быть рядом.

* * *

Он был убежден, что его место – рядом с ними, потому что так решил не он, а судьба. Он лишь отказался от борьбы и отдался потоку жизни, став другим человеком. Кем было его «я», как не борьбой с обстоятельствами? Семья Ясмины в Тунисе, укрывшая его от союзников, его свадьба в окружении незнакомых людей, плавание через Средиземное море – все это сформировало его новую личность. Иначе он был бы сейчас наверняка мертв. Или был бы немцем по имени Мориц Райнке, проживающим в Берлине после увольнения из вермахта, женатым на Фанни Райнке. Дом, садик, дети. Все то, о чем они с товарищами мечтали под чужим солнцем Северной Африки. Но теперь Морис уже не мечтал. Он был здесь, сейчас, и это больше, чем в его самых отважных мечтах. Время невидимости позади. Он вышел на свет. Оцепенение чувств позади. Он здесь. Он хочет жить.

* * *

Но, глядя на спящую жену, Морис не знал, кого она искала, едва они оказались в Лагере номер 60. Искала тайно, не сказав ему ни слова. Все вокруг мечтали о будущем, а Ясмина не могла расстаться с прошлым. И хотя она делила с Морисом и хлеб, и голод, но мечты, как дурные, так и хорошие, были ее личным царством, куда ему нет доступа. Иногда во сне ее тело дергалось так резко, что он боялся, как бы она не упала с лежанки. Тогда он устраивался рядом и крепко обнимал ее, пока волна дрожи постепенно не угасала.

– Ненавижу море, – сказала она однажды, проснувшись. – Хорошо, что его отсюда не видно.

– Почему, мама? – спросила Жоэль. – Я люблю море!

Во время плавания на корабле Ясмина почти все время провела внизу. И это Ясмина, которая выросла на пляже Пиккола Сицилии и больше всего любила бегать босиком по горячему песку, вместе с братом. Морис понимал, почему ей ненавистно море, но смолчал. Взяв Жоэль на руки, он вынес ее наружу, чтобы отвлечь.

* * *

В точности как и предсказывал британский солдат в гавани Хайфы, в лагере действительно вскоре появился человек, который незаметно заговаривал со всеми молодыми мужчинами, в том числе с Морисом. Официально он был учителем иврита. Мускулистый и загорелый, в коротких штанах и рубашке с короткими рукавами. Он отвел Мориса в сторону, когда тот стоял в очереди к водовозу. Он может вытащить Мориса отсюда, тихо сказал мужчина, если тот присоединится к Хагане, сионистской подпольной армии. Они обо всем позаботятся, у него будет кров, еда и даже небольшое жалованье. Нам нужны такие, как ты, сказал мужчина, молодые и решительные! Ты не похож на этих понурых типов в лохмотьях, в них слишком сильна диаспора, но ты не слабак, это сразу видно, ты – один из нас. Мы никогда больше не будем жертвами, мы умеем защищаться и сами выбираем свою судьбу! Мы – это новые евреи, сильные и свободные, с нами пустыня расцветет!

* * *

Вечером, когда поляки пели песни на идише и Жоэль танцевала с другими детьми, Морис тихо рассказал Ясмине о встрече у водовоза.

– Ни за что, – ответила она.

– Но он заберет нас отсюда. Не только меня. Он пообещал квартиру для нас троих, в кибуце.

– Ты что, забыл, что ты себе обещал? Ты сказал: никаких больше войн. А теперь опять хочешь взяться за оружие?

В самом деле, Морису была глубоко противна мысль снова вставать под ружье. Разумеется, он осознавал необходимость защищаться. Но презирал слепое повиновение, отмирание чувств, эрозию гражданской морали. Тем не менее был готов еще раз переступить через себя. Не ради себя, не ради фюрера, но ради этих двух людей, за которых он был в ответе.

– Я не допущу, – тихо, но настойчиво сказала Ясмина, – чтобы Жоэль снова потеряла отца. Я желаю жить, Морис! Я хочу увидеть мир, хочу примерять новые платья и лица. Я не хочу больше быть послушной, не хочу быть печальной вдовой, мне хочется наконец-то стать свободной! С тобой!

Морис молчал. Она взяла его за руку.

– Неужели ты не благодарен за то, что остался жив? – спросила она.

И правда, каждую минуту рядом с ней он ощущал как дар. Он выжил на войне благодаря не случаю, а человеческому решению. Если бы семья Сарфати не открыла перед ним тогда двери, не бросила бы ему спасительную веревку, его так и несло бы дальше потоком войны, пока не поглотил бы следующий водоворот. Он был благодарен родителям Ясмины за все; без них сейчас не было бы ни солнца, потому что он не видел бы солнца, ни ветра, потому что он бы не чувствовал ветра. Весь этот разрушенный мир – какое невероятное счастье.

– Но нам никто не дарил эту землю, Ясмина. Нам вовсе не рады в Палестине.

– Я не верю тому, что говорят люди. Мы всегда отлично жили вместе, евреи и арабы. Мы как двоюродные братья. Если кто убивал евреев – так это твой народ.

– Моим народом стал теперь твой народ, – возразил он.

– Думаешь? Не так-то легко сбросить свою кожу, поверь мне, Морис. Ты и я, мы оба приемные дети, каждый по-своему. Если все хорошо, можно стать одним из них, но если дела пойдут плохо, то тебе не повезло. – Она указала на человека с аккордеоном и певца в черной шляпе: – Эти язык и музыка даже не мои, как же они могут стать твоими? Помнишь, как ты играл мне Бетховена, в доме моих родителей? Тогда я впервые почувствовала, кто ты на самом деле. Не солдат, а человек. По твоему лицу я прочитала твою душу. Ты тосковал по родине. По твоей Германии.

Это слово она произнесла совсем тихо, чтобы никто не услышал.

– Моей Германии больше нет. Да и разве у души есть национальность? Может, звучит странно, но здесь, среди этих людей, я чувствую себя дома. К тому же я не могу думать лишь о собственном благополучии.

– Тогда подумай о нашем ребенке.

К ним подбежала сияющая Жоэль, лицо у нее взмокло от пота.

– Идите танцевать со мной!

– Ты права, – сказал Морис Ясмине.

Так и было решено. Морис принимал участие в занятиях Хаганы, чтобы не казаться отщепенцем, но не поддавался на вербовку. Для британцев все называлось physical exercise classes, занятия физкультурой, но на деле это была боевая подготовка. Пятьдесят отжиманий под палящим солнцем, лазанье по канату, ближний бой. Как голыми руками убить напавшего. Иногда Хагана даже контрабандой ввозила оружие. Охранники закрывали на это глаза, пока все было тихо. Они чувствовали, что время их империи на исходе. И по большому счету, просто хотели домой.

* * *

Ясмина иногда уходила из лагеря. Отпуская ее, Морис не беспокоился, потому что она была вместе с другими женщинами. То были американские добровольцы, которые заботились о детях, оставшихся без родителей. Таких детей забирали прямо с кораблей и привозили в небольшой полевой госпиталь, которым заведовала благотворительная медицинская организация Хадасса. У Ясмины не было медицинского образования, но как дочь врача она не боялась контакта с больными, умела делать уколы и менять повязки. Медсестры Хадассы были рады любой помощи, а Ясмина относилась к этим детям с любовью, на какую способен лишь тот, кто и сам когда-то был без родителей. Каждого нового ребенка она приводила в пункт регистрации пропавших, где он должен был назвать свое имя, имена родителей и место, где последний раз их видел. Милан, Маутхаузен, Треблинка. Или название судна, которое затонуло. Многие из детей уже не помнили всего этого. Потом Ясмина проверяла списки людей в лагерях беженцев, которые искали своих детей. Очень редко, но все же иногда она находила совпадавшие имена. Вечерами она рассказывала Морису о детях. Она помнила каждое имя: Рахиль Гельблюм, Лаззаро Асколи, Йосси Рабинович. Вот только одного она Морису не рассказала – о том, что в списках обитателей этого проклятого богом острова она искала еще одно имя: Виктор Сарфати.

Глава

5

Морис узнал об этом случайно. Ясмина вместе с Жоэль были у сирот, и вдруг перед боевой подготовкой Зеэв Шомер, тренер из Хаганы, отозвал Мориса в сторону.

– Слушай, ты должен лучше присматривать за женой. Она достала уже всех. Конечно, не мое дело, но…

– О чем ты?

– Она постоянно расспрашивает про какого-то мужчину.

– Про какого?

– Виктора или что-то вроде.

Это имя было как удар в живот.

– Вроде это ты на ней женат, так? – спросил Зеэв.

– Виктор – ее брат! А если хочешь все знать, то сводный брат.

– Ах вот что! А я-то подумал уже… потому что она так скрытничала… Ладно, без обид. Давай, разогрей мускулы!

– Подожди. А что она говорила про Виктора?

– Показала мне его фотографию. Симпатичный парень. Она думает, что он сейчас матрос в Пальяме. Ты его знаешь?

Морис кивнул. Зеэв понизил голос:

– Я понимаю, почему его нет ни в одном списке. Он наверняка сменил имя. Знаешь, как меня раньше звали? Владимир Шуманн. Тебе бы, кстати, тоже не помешало. Морис… В этом слышна диаспора. Знаешь, как они говорят? – Зэев рассмеялся. – Мы можем забрать евреев из диаспоры, но не диаспору из евреев. Подумай об этом!

– Виктор утонул.

– Точно?

– Точно.

– Почему же она его ищет?

Морис не ответил.

– Знаешь, – серьезно сказал Зеэв, – некоторые от такого свихнулись. Им надо увидеть труп, чтобы понять, что все кончено. Но люди хотят надеяться. Я встречал тех, кто потерял родителей в Треблинке. И они продолжают искать их имена во всех списках. Хочется прям надавать им пощечин, заорать: ну очнитесь же!

Он взял Мориса под руку, чтоб вернуться к остальным.

– За дело, лентяи!

У Мориса закружилась голова. Он отговорился тем, что, мол, во рту пересохло, и ушел к себе в барак, чтобы разобраться в своих мыслях. Хотя его ранила скрытность Ясмины, он понимал причину: ей было стыдно. Она дала ему обещание и хотела сдержать его, но Виктор прилепился к ней как тень, как Каинова печать, как позорное пятно. Мы не одни, подумал Морис. Каждая душа на корабле несет с собой еще две, три души, всех тех мертвых, которых никто не может похоронить. Радуйтесь, сказали они, что у вас хотя бы есть могила для вашего Виктора, siete fortunati, вам повезло.

* * *

Позже вернулась Ясмина, ведя за руку Жоэль, которая тут же радостно принялась рассказывать, каких новых подружек она сегодня завела.

– Прекрасно, моя милая. – Морис не решался взглянуть в глаза Ясмине, чтобы она не угадала его мыслей.

Но держать что-то в тайне от нее он не мог. Ночью, когда Жоэль уснула, он вышел с Ясминой из барака и спросил напрямую:

– Ты искала Виктора?

– Да что тебе опять в голову взбрело?

– Не обманывай меня. Никогда. Ясмина, мы должны держаться вместе.

Он крепко сжал ее руку, но не грозно, а с порывистой нежностью. Она не могла больше отпираться и призналась:

– Я пыталась, Морис, но у меня не получается. Ты говорил, что я должна его забыть, но…

– Ты не должна его забывать. Но он же умер.

– Он не умер.

– Мы оба были на его могиле в Неаполе, разве не помнишь? Мы видели его знакомого. И он рассказывал, как Виктор утонул. Когда переносил ребенка на корабль. Он не может быть жив!

– Но я вижу его каждую ночь, во сне…

– Это же просто сон, Ясмина!

– Нет! Мне снится та ночь, когда мы сели на корабль… Ты же сам видел, там в другой лодке был Виктор! У него была фуражка Пальяма.

– Нет, Ясмина. Было темно. Шел дождь. И лодка находилась от нас метрах в пятидесяти!

– Ты думаешь, я не узнаю моего собственного брата? Он мой самый близкий человек на свете!

Едва сказав эти слова, она поняла, что ранила Мориса. Ей стало жаль его. Но это была правда. И Морис это знал. В дверях барака появилась Жоэль, сонно потирая глаза, она искала родителей. Ясмина быстро подхватила ее на руки и унесла внутрь. Морис остался снаружи, в темноте, и внезапно почувствовал себя безмерно одиноким среди стрекотания цикад.

* * *

Ничто не могло поколебать и сбить с пути его жену. Ни возмущение родителей ее скандальной беременностью, ни сплетни соседей. Ни кораблекрушение, ни ожидание нового судна в Афинах. Лишь одно имело власть над ней и могло разделить ее с Морисом – призрак в ее голове. Внутреннее равновесие, с трудом обретенное ею после смерти Виктора, пришло в смятение после той ночи на берегу в Остии, когда она поверила, что узнала в матросе своего брата. Но как мог он покоиться на кладбище и одновременно перевозить эмигрировавших евреев? За все их путешествие Морис с Ясминой поссорились один раз, единственный за все их супружество, и с тех пор она не делилась своими мыслями. Морис поверил, что все позади, но сейчас внезапно ощутил, что земля качается под его ногами, и так будет всегда, пока существует Виктор. И неважно, жив он действительно или только в голове Ясмины.

* * *

– Ты все еще любишь его? – спросил Морис, вернувшись в барак.

Ясмина сидела на лежанке, уткнув лицо в ладони. Она подняла голову, долго смотрела на него и наконец ответила:

– Ты говоришь, что я не должна тебя обманывать. Конечно, я люблю его. Как могу я не любить собственного брата?

Морис сел рядом и понизил голос:

– Почему ты так держишься за него? Он сделал тебе ребенка и бросил тебя. – Он взглянул на Жоэль, мирно спящую под одеялом. – Он хотел, чтобы ты сделала аборт и избавилась от Жоэль, тебе это известно?

– Но без него, – ответила Ясмина, – она вообще не появилась бы на свет.

Морис нервно огляделся по сторонам. Через открытую дверь ветер заносил пыль. Ясмина нежно прижалась к нему.

– Знаешь, я не простила Виктора, – произнесла она. – Я так зла на него.

Ее искренность удивила Мориса. Он видел, что она борется с собой.

– Я никого еще так не ненавидела.

Он ласково взял ее за руку:

– У него были свои причины. Если бы мой народ не причинил вам всего этого, Виктору не пришлось бы уйти в Сопротивление. Он оставил тебя, чтобы защищать свой народ.

– А если бы он не ушел, – добавила Ясмина, – ты не был бы сейчас со мной. Мактуб, так предначертано.

– Когда ты сможешь его простить?

Он увидел, как в ее глазах, тех самых, что могли дарить огромную любовь, разверзлась бездна. Вспыхнуло темное пламя, исток которого он был не в состоянии ни понять, ни тем более усмирить. Она способна убить, мелькнуло у него в голове. Он был рад, что это чувство вызывает другой мужчина, но одновременно ощущал собственную чуждость. Это касалось только ее и Виктора, а он оставался статистом в их истории.

* * *

С тех пор Ясмина не упоминала имени Виктора, однако это не значило, будто она его забыла. В любом браке, даже самом лучшем, бывает конфликт, который невозможно разрешить, а можно только пережить. Потому что силы, питающие его, ускользают от сознательной воли.

– Дай мне время, – просила она. И добавляла: – Al cuore non si commanda[7].

Морис понимал, что от его настойчивости она лишь замкнется в себе. Так что он упражнялся в терпении и, подобно влюбленным и дуракам, тешил себя надеждой, что время на его стороне.

Как-то вечером – Жоэль отлично помнит, что она как раз выловила последнюю осеннюю пчелу из банки с вареньем, – Морис спросил ее, хотела бы она, чтобы у нее появился братик или сестричка. Захлопав в ладоши, Жоэль воскликнула «Да!», но глядевшая на них Ясмина вовсе не радовалась.

– Только когда у нас будет квартира, – сказала она. – Здесь не место рожать ребенка.

– Как хочешь, – ответил Морис, скрыв разочарование.

* * *

Если на корабле мечтания помогали победить голод, то ожидание среди заборов изматывало людей. Одни влюблялись, другие разбивали себе головы, третьи продавали последние пожитки за пару бутылок виски. Появились саранча и комары, снег и град, лягушки и болезни; их терзали все кары египетские, но переселение в землю Ханаанскую, где текут мед и молоко, заставляло себя ждать.

«Лучше б мы остались дома, – говорили они. – Нам обещали рай земной. Чертова страна. Чертова жратва. Чертовы комары».

Не все они прошли через концлагеря, многие могли бы жить нормальной жизнью – быть сапожником в Тессалониках, зубным врачом в Ленинграде, торговцем в Касабланке. Некоторые отправились в путь по убеждению, другие плыли по течению, боясь остаться в одиночестве. И все же ни один не видел для себя дороги обратно. Пусть даже дома их еще стояли, но разрушилось то, что скрепляет родину изнутри, – доверие. Когда убийцы вышли на улицы городов и деревень, каждый стал ближним только самому себе; предательство и равнодушие разрушили соседские, дружеские и даже семейные связи. Кто доверял ближнему, мог назавтра болтаться на виселице, а кто в это безбожное время уповал на Бога, был глупцом. Каждый научился защищать свою жизнь зубами и когтями, хоть она и не стоила ни гроша.

На праздник Песах они пекли пресный хлеб. Но пока старики читали в Пасхальной Агаде рассказ об Исходе из Египта, напоминая о завете с Богом, молодежь приникла к радиоприемнику, чтобы услышать «Голос Израиля». Да нет никакого Бога, который разделяет море и ведет свой народ через пустыню, говорили они. Нас бросили, и мы должны сами отвоевать свою судьбу.

* * *

Одна-единственная новость по радио могла полностью перевернуть весь настрой в лагере: от летаргического сна – к возбуждению, от эйфории – к унынию. Когда от взрыва бомбы, устроенного подпольным ополчением Иргун [8] в офицерском клубе в Иерусалиме, погибли двадцать британцев, равнодушие солдат сменилось враждебностью. Некоторые евреи собрали вещи и вернулись в Европу, другие надеялись уплыть в Америку, но у них не было денег на билет. Даже Зеэв начал сомневаться, осуществится ли когда-нибудь его мечта, – несмотря на вербовку, слишком мало евреев ехали в этот небезопасный уголок мира, чтобы составить большинство в Палестине. Многие охотнее поехали бы на Запад, но американцы все спорили про иммиграционные квоты. А британское правительство, тридцать лет назад обещавшее евреям родину в Палестине, выбившись из сил, переложило неразрешимую проблему на ООН. Организация Объединенных Наций решила направить в Палестину делегацию для выработки плана действий. Но Арабская верховная комиссия отвергла это как иностранное вмешательство, то есть миссия изначально была обречена на провал. Казалось, никто больше не думает о беженцах на Кипре.

* * *

И тут произошло нечто, изменившее ход истории. Не мощью оружия, а силой образов. Это был списанный речной пароход «Президент Уорфильд», который Хагана выкупила и переименовала в Exodus, «Исход». Первоначально рассчитанный на пятьсот пассажиров, судно взяло на борт четыре тысячи пятьсот еврейских беженцев во Франции, в основном тех, кто прошел немецкие концлагеря. На глазах у всего мира оно должно было прорвать британскую блокаду и пристать к берегу в Палестине. Лагерь номер 60 следил за его передвижением по радионовостям. Британские военные суда протаранили корабль в международных водах. Переселенцы защищались изо всех сил, но когда британцы открыли огонь и убили трех человек, капитан сдался. Британцы отбуксировали ветхий корабль в порт Хайфы. Когда корабль входил в порт, пассажиры демонстративно запели «Атикву». Британия решила показательно проучить нелегальную иммиграцию. Вместо того чтобы отправить евреев на Кипр, они выслали все четыре тысячи пятьсот человек обратно во Францию на других кораблях. Однако беженцы отказались там сходить на берег. Они не сдавались в течение нескольких недель, без достаточного питания, в невыносимых гигиенических условиях, а беженцы в Лагере номер 60 объявили голодовку в знак солидарности. Газеты называли корабли «плавучим Освенцимом», президент Франции отказался силой высаживать беженцев на берег. Тогда британцы перевезли судна туда, откуда они изначально отплыли, – в Германию. В Гамбурге британские солдаты насильно и довольно грубо вынесли пассажиров на берег и интернировали в лагеря в британской оккупационной зоне. Из концлагеря – снова в немецкий лагерь, эти фотографии обошли весь мир, вызвав волну негодования. Британская армия, освободившая концентрационные лагеря, вдруг оказалась в роли преследователя преследуемых. Теперь даже в тех странах, где раньше скептически относились к сионизму, общественное мнение склонилось в пользу евреев. Вскоре, в сентябре 1947 года, комиссия ООН предложила разделить Палестину на еврейское и арабское государства. В Лагере номер 60 ликовали. До их далекой мечты было теперь рукой подать.

* * *

– А мы не можем туда сейчас переплыть? – спросила Жоэль, и Морис рассмеялся.

Ясмина скинула туфли и пошла босиком по песку. Над морем висели высокие облака.

– Хочешь попробовать? – спросил Морис.

– Да!

Они разделись до белья и прыгнули в прибой. Вода была еще по-летнему теплой. Морис взял Жоэль на руки, а Ясмина кричала от радости. Морис всегда восхищался, но никогда не понимал эту ее способность: как могла она в секунды перейти от бездонной печали к буйной радости… и обратно. Отчасти она так и осталась ребенком. Над морем заморосило, теплый дождь пробежался по их коже. Тяжелое небо окрасило воду в серый цвет, а на горизонте уже снова пробивалось солнце.

Позже они втроем лежали в заброшенной рыбацкой лодке. Под ними – разбитые доски, над ними – бесконечное небо. Морис положил руку под голову Ясмины, Жоэль вертелась в лодке. Ниточки соли медленно высыхали на ее коже. Повернувшись к Ясмине, Морис краем глаза взглянул на Жоэль, которая делала вид, что смотрит куда-то в сторону. Тогда она впервые видела, как Морис и Ясмина целовались, в губы, и до сих пор помнит, каким чудесным было для нее это мгновение. В их поцелуе не было ни стыдливости, ни поспешности, он был трещиной во времени, и сквозь нее пробивалось нечто прекрасное, из лучшего мира.

– О чем ты думаешь? – прошептал Морис, как он часто спрашивал, когда глаза Ясмины казались такими близкими и одновременно отрешенными.

Она ответила улыбкой и поцелуем, затем посмотрела на Жоэль. Встала, стряхнула с ее кожи засохший песок. А он подумал, вспоминает ли она грозовые ночи своего детства, тайные объятия в постели Виктора, первое возбуждение, которое навсегда осталось в ней.

– Мы получим квартиру, – сказал он, вставая.

Ясмина в изумлении обернулась.

– Они достанут нам фальшивые визы. Скоро мы будем в Хайфе.

– Кто это – они?

– Я говорил с Зеэвом. Хагана обо всем позаботится.

Ясмина замерла.

– Что ты для этого сделал? Ты вступил туда?

– Да, – ответил Морис.

На этот раз Ясмина не протестовала. Она задумалась на мгновение, затем не спеша выбралась из лодки и пошла по пляжу. Морис побежал за ней.

– Ясмина! Ты куда? – Взял ее за руку.

– Домой, – ответила она, хотя о том, где находится этот дом, она знала не больше, чем Морис.

* * *

Позже, когда они вернулись в лагерь, Морис увидел, как Ясмина вынула что-то из своего чемодана и вышла из барака. Он незаметно последовал за ней до забора, где она опустилась на колени в траву. Вскоре он увидел поднимающийся дым. Собравшись с духом, он подошел к ней. Она держала в руке остаток фотографии и смотрела на Мориса так, словно он застал ее за чем-то запретным. Морис понял, что это была фотография Виктора, которую она взяла из Пиккола Сицилии. Ясмина молчала, и некоторое время он просто стоял рядом, пока остаток фотографии тлел между ее пальцами, а потом упал в траву. Он не чувствовал в ней облегчения, скорее это было чувство вины. За то, что он вступил в Хагану. Должно быть, она все это время боролась с собой и наконец приняла решение.

– Иногда все же надо приказывать сердцу, – произнесла она.

– Я сделал это ради нас, – сказал он. – Чтобы у нас наконец-то был дом.

Ясмина встала и твердо посмотрела ему в глаза:

– Ты мой муж. Вытащи нас отсюда.

Глава

6

В ясный, необычайно теплый ноябрьский день они сели на паром в Лимасоле. Прощаться с Лагерем номер 60 оказалось труднее, чем они думали. Они чувствовали себя виноватыми перед другими, все еще ждавшими виз. В воздухе висело нервное ожидание. Все обитатели лагеря собрались вокруг нескольких радиоприемников – в этот день взоры мира вновь обратились к судьбе беженцев.

Морис и Ясмина нашли себе место среди людей на палубе и завернулись в военные одеяла, которые всем раздавали. Жоэль увидела русскую женщину в платке и другую, в шубе, которая походила на принцессу. А еще раввина, у которого был не чемодан, а свитки, завернутые в шаль. В море все разнообразие языков умолкло, один за другим их поглощал шум волн, словно серый кит, заглатывающий пестрых рыбок. Здесь, по ту сторону ограды, все было огромное: небо, море и молчание мира. Когда солнце начало крениться к западу, их мысли устремились в Нью-Йорк, где через несколько часов на заседании Генеральной Ассамблеи ООН будет решаться вопрос о будущем Палестины.

– Спи спокойно, дорогая, – сказал Морис прижавшейся к нему Жоэль, – все будет хорошо.

Никто из моряков не мог сказать им, как прошло голосование. Именно сейчас, когда мир обсуждал их судьбу, они оказались отрезаны от мира. Может быть, моряки не хотели ничего говорить, может быть, им не разрешали ничего говорить, ведь у британских офицеров на борту наверняка имелся коротковолновый приемник.

Порт Хайфы выглядел так же, как в их первое прибытие, и в то же время все казалось другим. Дома стояли, окутанные зловещей тишиной. Тогда они слышали музыку, шум рынков и улиц, а теперь город точно затаил дыхание. Паром покачивался перед пирсом, потому что не было ни одного докера, чтобы привязать швартовы. В пустом животе у Мориса тревожно заныло.

«Все закончилось плохо, – бормотали пассажиры у релинга, – иначе люди бы праздновали».

Подавленное настроение охватило всех на борту, даже Морис и Ясмина были готовы поверить, что Палестина не будет разделена и никакого еврейского государства не возникнет. Все данные им обещания, все их надежды, казалось, погребены под этой свинцовой тишиной. Но тут одна женщина, плывшая вместе с мужем арабка из Хайфы, чья дочь подружилась в дороге с Жоэль, тихо прошептала Ясмине:

– Районы вокруг порта – арабские. Евреи живут выше, на склоне.

И в тот момент Ясмина поняла, что молчание Хайфы – это молчание других. Что отныне ей придется выбирать между разными идентичностями, которые еще могли сосуществовать в ее теле в Маленькой Сицилии, но, ступив на здешнюю землю, она становится либо арабкой, либо еврейкой.

Ее взгляд заскользил вверх по холму, и на полпути к вершине она и правда увидела флаг: звезда Давида на белом фоне между двумя синими линиями, как на молитвенном покрывале. А затем она увидела все новые и новые флаги, они трепыхались над домами, свисали из окон – сине-белые пятна на фасадах песочного цвета. Потом увидела танки на улицах, и в тот момент, когда она догадалась, что на самом деле произошло, это поняли и другие пассажиры. Все больше и больше рук указывало на холм. Толпа забеспокоилась, все теснились у ограждения, кто-то на идише вопросительно прокричал в сторону пирса, где наконец-то появились двое портовых рабочих, и те отозвались на иврите:

– Techije ha medina ha ivrith! [9]

Рабочие принялись отчаянно размахивать кепками, и в тот же миг на палубе грянуло ликование, голоса на десятках языков, сотни тел слились в общей безудержной радости. Мазаль тов! Матросы закинули швартовы на пирс, двое рабочих закрепили тросы на ржавых столбиках, и с каждым метром, пока корабль подтягивался к берегу, нарастала песня, и в нее вливались все языки, в эту песню на иврите, которую знали наизусть даже те, кто на иврите не говорил. Песня, которую они пели в лагерях, в поездах и на кораблях, песня, которая однажды станет гимном их государства – «Атиква». Еврейские пассажиры, взявшись за руки, вели танец по всей палубе. Толпа увлекла и Ясмину, Мориса и Жоэль. Но только Жоэль заметила, как арабка из Хайфы подхватила на руки дочь, хотевшую присоединиться к Жоэль, и спряталась за спиной мужа, словно оберегая своего ребенка. Судно вздрогнуло, ударившись о пирс. Танцоры пошатнулись и хлынули к трапу, где все передавали друг другу детей и чемоданы. Появившиеся британские солдаты пытались как-то упорядочить этот хаос.

Позже они выстроились длинной очередью, под присмотром солдат, исчезавшей на лестнице иммиграционного офиса – неприметного здания между зернохранилищами и ограждениями из колючей проволоки. В порту ничего не работало, потому что арабские рабочие и служащие объявили забастовку протеста. Толпа толкалась и пихалась, напирала и отступала, пыталась протиснуться и давила, дралась и давала сдачи. Каждый хотел показать другому, кто тут главный. Люди превратились в неуправляемую массу, и Морис схватил Ясмину за руку, чтобы их не разъединили. На другой руке он держал Жоэль, крепко прижимая ее к груди. Британцы собрали паспорта и визы. Двое мужчин в длинных черных пальто спорили из-за найденной где-то газеты Palestine Post. Один из них гордо показывал всем карту раздела: Хайфа должна быть в еврейской части! И снова вокруг запели «Атикву». Ошалевшие британцы стали раздавать паспорта с печатями, которые у них буквально вырывали из рук, а люди, в этот момент превращавшиеся из нелегальных беженцев в легальных иммигрантов, сбивались в новые толпы, теперь у дверей еврейских организаций, в поиске жилья, работы, денег. Потом они высыпали из здания – к воротам, в город.

В коридоре делалось все тише, пока не осталась лишь горстка людей, ожидавших возврата документов. Морис испугался. Из кабинета вышел солдат и раздал последние паспорта… всем, кроме них.

– А как же мы, сэр?

– Ждите дальнейших указаний.

Но их не последовало.

– Все будет хорошо, – сказал Морис Жоэль, сам тому не веря. Все было слишком очевидно. Конечно, они распознали подделку. – Если они отправят меня обратно, – прошептал он, – вы иммигрируете сами.

Ясмина покачала головой:

– Только вместе с тобой.

– Господин Сарфати! – В дверях показался высокий офицер. – Пожалуйста, пройдите со мной.

Морис незаметно показал Ясмине, чтобы она не ждала его, и последовал за англичанином.

– Что-то не в порядке, сэр?

Не ответив, англичанин провел его в темную комнату на другом конце коридора, рядом с офисами Еврейского агентства. Пыльные полки с выпирающими папками и маленькое, тусклое от грязи окно – вот и все, что здесь было.

– Подождите здесь, пожалуйста.

Офицер вышел из комнаты и закрыл дверь. Морис ощутил страх. За Жоэль. За Ясмину. Он ожидал чего угодно – кроме того, что произошло дальше. И даже спустя часы, месяцы, годы он все еще не знал, было ли то, что произошло дальше, лучшим или худшим в его жизни. Тихо открылась дверь, но не та, на которую он смотрел, а вторая, за спиной, между стеллажами. Вздрогнув, Морис обернулся. Между ним и желтоватым проемом окна возник силуэт человека. Коренастый, короткие волосы. Одет в рубашку цвета хаки, шорты и сапоги. Не британец, мелькнуло у Мориса. Хагана или Пальмах. На краткий миг он понадеялся, что речь снова пойдет о вербовке, а не о поддельном паспорте.

– Шалом, Мориц.

Он знал этот голос. В первый момент он не смог вспомнить, кому он принадлежит, но голос вонзился прямо в сердце. Мужчина протянул ему руку. Морис замер. Затем сделал шаг назад, словно увидел злого духа. Это невозможно, подумал он. Это только мое воображение. Я сошел с ума. Мужчина взял стул, повернул его спинкой вперед и сел, небрежно положив руки на спинку. Указал ему на другой стул.

– Садись, – сказал он по-итальянски. – Как дела?

Морис почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Он нащупал стул и сел. Перехватило дыхание. Присутствие этого человека в комнате казалось ему экзистенциальной угрозой. Как будто только одному из них будет позволено жить. Теперь, когда свет падал на лицо Виктора сбоку, он без сомнения узнал его. Виктор всегда был хорош собой, но сейчас он заматерел. Выглядел старше – куда старше, чем на те четыре года, что прошли с момента их последней встречи. Лицо жесткое, мощная шея, вздутые мышцы. Он мало походил на того беззаботного юношу, воспринимавшего жизнь как игру, в которой ему всегда везет. Только чуть позже Морис разглядел длинные тонкие пальцы, которые поразили его при их знакомстве, когда Виктор был пианистом, а он – немцем. А когда Виктор встал, чтобы придвинуть свой стул ближе, Морис узнал гибкие движения, увидел в глазах знакомое обаяние.

– Добро пожаловать в Эрец-Исраэль, Мориц. Или нет, Морис. – Он подчеркнуто удлинил последний слог, прозвучавший иронично, почти угрожающе. – Я слышал, у тебя проблемы со въездом. Могу я чем-то помочь?

Шок, почти лишивший Мориса чувств поначалу, переродился в ярость. Ему хотелось наброситься на Виктора, влепить ему пощечину, заорать ему прямо в лицо. Как он мог так поступить – с ним, с Ясминой и со всеми, чьи сердца он разбил. Со всеми, кто оплакивал его. Кто сходил с ума от вопроса, почему и ради чего он умер. Однако Морис смотрел на Виктора не двигаясь и мысленно переживал каждый момент их дружбы: первая встреча в отеле «Мажестик» в Тунисе, Виктор за роялем, пианист с розой на лацкане, а Мориц – у стойки бара, в форме вермахта. Затем ночью в подвале отеля, когда он увидел Виктора лежащим на полу, всего в крови, и помог ему сбежать. И ужин в шаббат в доме его родителей в Маленькой Сицилии: Мориц в одежде Виктора и Виктор, который больше не желал петь шансоны, а рвался воевать с Гитлером. Но ярость уступила иному чувству, он осознал, что нет в нем ненависти к Виктору. Он встал и крепко обнял его:

– Ты жив!

– Мне жаль, Морис.

Морис хватал Виктора за руки и плечи, затем провел ладонями по его щекам, чтобы убедиться, что это не сон. Он проклинал судьбу, не только судьбу Виктора, но и собственную, потому что должен был спасти Виктора, не мог не спасти его. Мактуб, как говорит Ясмина, так предначертано: одни мертвы, другие живы. Но на самом деле ничто не было предначертано, они просто топтались в неведении эти годы. И Ясмина была права – ее сны были правдивы, сны о том, что Виктор по-прежнему где-то рядом, среди них. Морис устыдился, что не верил ей. Первым его желанием было побежать за ней, пусть увидит Виктора, пусть ее руки ощупают его, но в следующий миг Морис замер, отпустил Виктора, он осознал весь ужас. Отсутствие Виктора было основой существования его как Мориса.

Виктор, должно быть прочитав его мысли, сказал:

– Ни слова Ясмине.

– Чего ты хочешь?

– От тебя? Ничего.

– Почему ты так поступил?

– Это не имеет никакого отношения к тебе. И в конце концов, не имеет отношения даже к Ясмине. Я нужен в другом месте. Вот и все.

– Ты знал, что мы были в лагере?

– Конечно. У нас есть списки.

– У кого это – у нас?

– У Хаганы.

– Чем ты занимаешься?

– Тебе не нужно знать.

– Ты сказал британцам, что мой паспорт поддельный?

– Они и сами это знали.

Морис чувствовал себя в ловушке. Неужели он привез Ясмину и Жоэль сюда только для того, чтобы передать их Виктору? Как мастерски он все подстроил! И снова Виктор, казалось, понял, о чем он думает.

– Не волнуйся, mon ami. Я улажу все с томми. Тебя не раскроют. При одном условии.

Морис решительно покачал головой:

– Я люблю Ясмину. Мы поженились.

– Я знаю. Выслушай меня. – Виктор выдержал паузу, а затем сказал: – Ты откажешься от членства в Хагане.

Морис посмотрел на него удивленно.

– Будет война, Морис. Я могу выжить, могу нет. Но я буду бороться. А Ясмине нужен муж.

Морис уловил сарказм в последних словах.

– Твое место рядом с ней. Нашего разговора никогда не было. Я мертв. Понимаешь?

– И ты… но…

– Я хочу, чтобы моя сестра была счастлива.

– А что взамен?

Виктор засмеялся:

– Ты спас мне жизнь. Я никогда этого не забуду, Морис.

Виктор достал из кармана рубашки смятую сигаретную пачку и протянул Морису. Они закурили.

– Что тебе нужно в этом месте, Морис? Почему ты не вернешься домой?

– Германия уничтожена. Дома, люди. Здесь все нетронутое.

Виктор язвительно скривился:

– Не обманывай себя. Здесь чертова пороховая бочка. А план раздела – фитиль.

– Было бы справедливо разделить страну, – сказал Морис. – Я надеюсь, что арабы примут этот план.

– Именно этого я и боюсь.

Морис удивленно смотрел на него.

– Эта карта – просто лист бумаги, на котором несколько пердунов нацарапали свои линии. Лоскутное одеяло, но нет границ, которые мы можем защищать. Слишком много пустынных земель. Кроме того, Иерусалим должен стать международной зоной – зачем это? А в еврейской части живет почти столько же арабов, как и евреев. Но арабы рожают больше детей. Как долго мы сумеем продержаться? Нам нужно большинство!

– Потому что сюда иммигрируют слишком мало евреев.

– Не хватает шести миллионов!

Виктор выдохнул дым. Морис молчал.

– Теперь понимаешь, почему будет война? Арабы повсюду. Они захотят сбросить нас обратно в море. Это решается только силой.

– И ты действительно хочешь рисковать своей жизнью? Она у тебя одна. Ты только что пережил войну.

– Да. А сколько тех, кто не пережил!

Виктор затушил сигарету и посмотрел на Мориса. Его утомленные от явно не первой бессонной ночи глаза лихорадочно блестели. Морис снова ощутил страх.

– Это наш шанс, Морис, наш единственный исторический шанс! Ты видел, куда привела нас диаспора. В газовые камеры!

Морис молчал.

– Знаешь, – сказал Виктор, – мой отец во многом ошибался. Прежде всего, он переоценивал добро в людях. Но в одном он был прав. Я понапрасну тратил время. Да, мне было весело, но по-настоящему жизнь начинается, когда посвящаешь ее долгу, который важнее тебя.

Морис молчал. Посвятить свою жизнь долгу – нет, никогда больше. Другим людям – да.

– Я обязан этим осознанием одному немцу. – Виктор криво улыбнулся. – Если бы ты не помог мне в Тунисе, у меня сейчас была бы дырка в голове. Меня бы где-то закопали. И забыли. Когда тебе дают вторую жизнь – причем, на мой взгляд, совершенно незаслуженно, – задаешься вопросом: для чего.

– А что мне-то теперь делать? – спросил Морис.

– Работа у тебя будет, не волнуйся. Нам нужны все руки. Но не на фронте.

Морис изучал лицо Виктора в желтоватом свете. Похоже, он все продумал. Идеальный план. Морису остается лишь принять отведенную ему роль. У него не было выбора. Но что-то его беспокоило. Не то, что сказал Виктор. А то, чего он не сказал.

– Разве ты не хочешь узнать, как Жоэль?

Виктор дернулся, будто это имя швырнуло его в другую реальность. Как дезертир, которого поймали. Он встал и посмотрел на Мориса сверху вниз:

– Как она?

– Хорошо.

Вот и все. Затем Виктор достал из кармана листок.

– Я снял вам комнату. Временно, в кибуце. За городом вы будете пока в безопасности. А потом переберетесь в Хайфу. Я поставил вас в очередь.

– А ты? Ты сам где живешь?

– Нигде.

* * *

– Что такое? – вскинулась Ясмина.

– Ничего, – ответил Морис.

Он отдал ей ее паспорт, одной рукой поднял Жоэль, другой подхватил чемодан. Солнце было уже у самого горизонта, когда они прошли мимо солдат, через решетку из колючей проволоки и ступили в затаившийся город, который их не ждал.

Глава

7

Палермо

– Отец рассказал мне все только позже, – говорит Жоэль. – Кем он был на самом деле, знала только мама. А она умела хранить секреты. Я и понятия не имела, что он не был мне родным отцом.

Смотрю на часы. Уже половина третьего. Я могла бы слушать Жоэль до утра, но она устала. Ей надо выговориться о прошлом, и все же это слишком волнует ее. Она судорожно ищет сигареты, но пачка пуста. Лицо ее выглядит прозрачным. Я понимаю, что надо закругляться с беседами. Отправляюсь на поиски одеял. Ни Жоэль, ни я не решаемся устроиться в его постели. Я заглядываю в спальню, там пахнет им, как будто он все еще там. Странный запах, приятный, но незнакомый. В старом шкафу в прихожей нахожу шерстяные одеяла. От них тянет затхлостью, но выглядят они чистыми. Мы ложимся на диван.

Днем дом был тих, а ночью ожил. Уличный шум стих, зато теперь оглушают цикады, слышно, как поскрипывают деревянные перекрытия и единственная ставня, которая то открывается, то закрывается на верхнем этаже. В саду шелестят пальмы. Словно мой дед уехал в спешке, не подготовив дом для зимы. Словно забыл закрыть дверь за собой. С подоконника на нас таращится круглыми глазами кошка. Что кажется важным человеку перед самоубийством? Думает ли он, что надо навести порядок в своем наследстве? Или ему безразлично все, что случится потом?

– Это на него похоже, – говорит Жоэль. – Он как вор тихо выскользнул из этой жизни, как выскользнул из двух предыдущих. Не прощаясь.

* * *

Не могу заснуть, несмотря на усталость, чувствую себя как при джетлаге – перенеслась в чужой мир, будучи к этому совсем не готовой. Защитный слой, отделяющий нужные мысли от нежелательных, истончился, сделался проницаем. Теряя привычный мир, я снова становлюсь ребенком. И неожиданно дают о себе знать старые раны.

Непроизвольно представляю бабушку: как она пеленает ребенка в маленькой и сырой берлинской квартире, ждет его возвращения. Что бы она почувствовала, если бы увидела, как ее Мориц сходит с корабля в Хайфе с новой семьей? Ее дом лежал в руинах, уцелел только подвал. Но не уцелело главное – ее внутренний дом. Старый порядок: отец, мать, ребенок. Она даже не получила вдовью пенсию, потому что была только помолвлена с дедушкой. Все, что определило ее жизнь, произошло в последний отпуск Морица осенью 1942 года: помолвка в Ванзее, его обещание пережить войну, ночь, когда была зачата моя мама. Она расплачивалась за это всю оставшуюся жизнь. Выбивалась из сил, работая в гладильне, чтобы в одиночку растить дочь, никогда не ездила в отпуск, угодив в ловушку своей несовременной протестантской твердости. Не хотела никакого второго шанса. Сколько я себя помню, в ее квартире всегда было на несколько градусов прохладнее, чем у нас, а когда мама жаловалась, то слышала в ответ, мол, надо радоваться, что есть крыша над головой.

Я рано вышла замуж, и в моем доме всегда должно быть тепло. Безопасно. И красиво. Я декоратор-фетишист. Часами выискиваю мебель на блошиных рынках и в интернете. У каждой картины, каждой вазы, каждой лампы есть своя история и свое место. Но я никогда не трачу деньги зря. Я очень жестко копила, чтобы купить квартиру на паях с моим бывшим. Эта постоянная боязнь, что из съемной квартиры могут выселить. Нет, земля под ногами должна принадлежать мне. Мой бывший муж думал так же, хотя его семья была весьма состоятельной. Никакой аренды, только покупка. Так что, объединив наши неврозы и наши деньги, мы переехали в старинный дом в Шарлоттенбурге. Оттуда уже никто не мог нас выгнать. Кроме нас самих. Когда брак распался, я сидела одна в больших комнатах, и не было никакой пользы от того, что половина стен принадлежит мне. Я снова чувствовала себя перепуганной, беззащитной и беспомощной. Совсем как та маленькая девочка, которой снова приходится переезжать, потому что мама в очередной раз рассталась с мужчиной. Но моя мать и мужчины – это уже другая, возможно, еще более занимательная история.

* * *

Солнце встает раньше, чем я засыпаю. В саду взволнованно щебечут птицы. Позже, в ванной, опять охватывает это чувство – словно я вторглась сюда без спроса. Я стою голая перед его зеркалом, уже тронутым временем по краям, и ищу следы Морица на своем лице. Мои глаза светлее, чем у него, но взгляд – как у него на фотографиях. Внимательный, чуть скептичный, но не безучастный. Мне хотелось бы стать невидимой, не оставлять следов, но вдруг я ловлю себя на том, что нюхаю его полотенце, прежде чем вытереться. Теперь мой запах ложится поверх его запаха, который скоро и вовсе пропадет. Внутреннее беспокойство побуждает меня поторопиться: я должна собрать воедино его образ во мне, пока время не стерло все следы.

* * *

Палермо, город куполов и пальм. Когда мы выходим из автобуса в центре, я узнаю́ все, что так люблю в этом городе. Изобильная красота, отданная во власть разрушения. Если Нью-Йорк – это город, который никогда не спит, то Палермо – город, который никогда не пробуждается полностью от своего сна. Потому что он знает, что за видимым миром скрывается другой. Старше, благороднее – возможно, лучше. В Палермо не бывает «или – или», здесь все существует одновременно, как во сне, и повсюду знаки. Здесь нет совпадений, только связи. Ты видишь настоящее и прошлое в одно мгновение, но никогда – будущее. Палермо, город финикийцев, римлян, арабов и норманнов. Палермо, никогда не бывший полностью итальянским, но всегда – сицилийский, находится на краю Европы, но в центре Средиземноморья. Палермо, мэр которого заявил: «В этом городе нет иммигрантов. Мы все палермитанцы». Пустые карманы и открытые объятия. Однажды я приехала сюда и поняла, что хочу стать археологом. Этот город подправляет твою перспективу; он всегда старше и многоопытнее своих жителей. У него щедрое сердце, но он открывает свои секреты только тем, кто окажется достоин этого.

* * *

– Хочу быть с вами честен, – говорит Каталано.

Когда кто-то начинает разговор подобным образом, это обычно ничего хорошего не сулит. Или же человек лжет. Мы с Жоэль сидим перед его столом, таким же старым и массивным, как и все в комнате. В нескольких шагах от шумной улицы Виа Рома с ее обувными магазинами мы попали в другой мир: палаццо эпохи Отточенто [10] с высокими, украшенными фресками потолками, тяжелыми дверями и рубиново-красными стенами. Старые деньги. Юридические фирмы, финансовые услуги и нотариальная контора Бруно Каталано. Он берет поднос из рук секретарши, дожидается, пока она закроет дверь, и сам подает нам кофе. Мы с Жоэль стараемся скрыть напряжение. Странно, думаю я, она мне как сестра или мать, я открывала ей мои самые сокровенные чувства, но в момент, когда делится наследство, ни одной не приходит в голову сказать: неважно, что написано в этом завещании, мы поделим все по справедливости. В любви нет справедливости, а ведь именно в этом вся суть: мы сейчас узнаем, кого он любил больше. Материальное как выражение того, кто оказался для него более ценным в ретроспективе его жизни.

Каталано нервно поглядывает на часы. Пять минут десятого.

– Вообще-то он сам хотел сказать вам…

– Кто?

– Элиас Бишара. Вы с ним вчера познакомились.

Каталано набирает что-то на телефоне. Кожаный чехол с инициалами.

– Вчера возникло… некоторое осложнение.

Каталано читает поступившее сообщение и нервно потирает бритый подбородок. Синьор Бишара вот-вот придет, пять минут, вам кофе с сахаром?

– Какое осложнение?

– Мы с вами можем пока заняться формальностями… даже если это…

Он пытается выиграть время. Ему не важны наши паспорта, протокол встречи, проверка дат рождения. Он лишь пытается нас отвлечь. Жоэль произносит то, о чем я думаю:

– Он что-то оставил своему врачу?

Каталано листает документы, затем поднимает глаза и поправляет очки в коричневой оправе.

– Да, – сухо отвечает он и быстро добавляет: – Если позволите, то как друг семьи я бы сказал, что Элиас – больше чем просто врач. Он всегда был рядом с ним, днем и ночью.

Что-то в манере, в том, как он это произносит, мне не нравится.

– Хорошо, не проблема, – говорит Жоэль.

– Я рад, что вы так считаете. По закону я обязан зачитать вам его завещание. Но я также обязан сказать вам… – Он делает паузу, оценивая нашу реакцию. – Он оставил не одно завещание.

– Как это?

– Синьор Райнке оставил мне так называемое testamento segreto [11]. Это означает, что содержание было известно только ему. На следующий день после его смерти я, как и полагается, вскрыл этот документ. – Он смотрит на меня. – Там содержался изначальный текст завещания, в котором, помимо синьоры Сарфати, в качестве наследницы указана и ваша мать. Госпожа Анита Циммерманн, верно?

– Да.

– И также… дополнение, которое постановляет, что доля наследства вашей матери в случае ее смерти переходит к вам, его внучке.

Он ожидает, что я обрадуюсь. Но я чувствую укол в сердце. Слишком поздно, думаю я. Ничто не осчастливило бы маму сильнее, чем известие о том, что отец думал о ней. И дело не в наследстве. А в том, что этим он признавал ее своей дочерью. Хотя они никогда не встречались, у нее была история, которая их связывала. И если бы мама узнала, что и у него имелась история, связывающая их, – она обрела бы покой, которого у нее никогда не было. Жоэль чувствует, что мне не по себе.

– Я рада, что он вписал тебя.

Слова Жоэль не успокаивают, дело не во мне, а в маминой тоске по своему отцу. В ее вере, что он жив, вопреки всему, вопреки собственной матери, объявившей его мертвым. Может быть, она всю жизнь искала его во всех мужчинах, что приходили и уходили, но это уже другая история.

– После смерти матери Нина в любом случае стала бы ее наследницей, – говорит Жоэль. – Все это вообще не проблема.

В этот момент открывается дверь и входит Элиас Бишара. Льняной пиджак поверх мятой рубашки. Воротник перекошен, словно он одевался наспех. Он явно нервничает и здоровается с нами вежливо, но скованно.

– Что ж, перейдем к оглашению приговора, – пытается разрядить обстановку Жоэль.

Бишара садится с краю, как незваный гость. У него странная манера не-смотреть на меня. Сначала он избегает встречаться со мной глазами, а затем, на краткий миг, его взгляд неожиданно словно пронзает меня. Я все время представляю, как он разговаривал с моим дедушкой, щупал его пульс; вернее, я пытаюсь это представить, но не могу уместить их обоих в одной картинке. О Морице он говорит с уважением, почти с нежностью, но в то же время в его тоне есть странная суровость, неприятие, которое я объясняю тем, что между ними что-то произошло. Такие обиды бывают только у людей, близких друг другу. Откашлявшись, Каталано взглядывает на Бишару, который нервно кивает.

– Вчера, – говорит Каталано, – обнаружилось еще одно завещание.

Я изумлена.

– Это завещание написано от руки. Мы нашли его в письменном столе.

Похоже, Каталано чувствует себя не в своей тарелке. Он заставляет себя продолжить:

– По первоначальному завещанию вы трое являетесь равноправными наследниками…

Невероятно. Трое? Равноправные наследники? Бишаре, похоже, это уже известно.

– Но в рукописном завещании синьор Райнке распорядился, чтобы все его имущество досталось одному человеку.

Он делает эффектную паузу, как аукционист перед последним ударом молотка.

– Синьору Элиасу Бишаре.

У меня перехватывает дыхание. Бишара проводит рукой по лицу – очевидно, он вовсе не рад. Жоэль первой приходит в себя.

– Где документ?

Каталано передает нам небольшую сложенную бумагу. Вырванный из блокнота лист в линейку, на котором торопливо написано синими чернилами. Жоэль быстро пробегает глазами:

Моя последняя воля

Данным завещанием я отменяю все ранее составленные распоряжения. Я, Мориц Райнке, назначаю единственным наследником синьора Элиаса Бишару.

– И какое завещание теперь действительно?

– Согласно закону, самое последнее, – объясняет Каталано. – Видите дату? Семнадцатое апреля этого года. Это было за день до его смерти, которая, вероятно, наступила после полуночи.

– Это не его почерк, – возражает Жоэль.

– Почерк, синьора, меняется на протяжении всей жизни. Когда вы в последний раз видели рукописный документ вашего отца?

– Послушайте, месье. Я знаю моего отца! Он бы никогда не застрелился! И почему он меняет свое завещание прямо перед смертью? Лишает наследства своих дочерей и переписывает все на врача? C’est impossible!

– Как нотариус, я обязан только хранить документы, но у меня нет полномочий принимать решение о наследстве. Если вы хотите его оспорить, надо обращаться в суд по завещаниям.

– А где первое завещание? – спрашиваю я.

– Пожалуйста, можете ознакомиться.

Он протягивает мне папку с документами. Бишара рывком встает:

– Я еще даже не знаю, согласен ли я принять наследство.

Он выскальзывает из комнаты, не прощаясь, – как тень. Никто не успевает сказать ему ни слова, никто не останавливает его.

Затем я открываю папку. Похожий почерк, хотя более спокойный и аккуратный. Документ снова начинается с заголовка «Моя последняя воля», но далее следует подробный перечень имущества: портфель акций, три счета в Банке Сицилии, квартира во Франкфурте, дом в Палермо, три автомобиля и кошка по кличке Минуш.

– Читай вслух, – просит Жоэль.

Наследниками я назначаю в равных долях:

мою дочь Аниту Циммерманн, мою дочь Жоэль Сарфати и моего сына Элиаса Бишару.

Слова застревают в горле. Я передаю завещание Жоэль. Она тоже прочитывает вслух текст и это единственное слово, которое переворачивает все.

Он не похож на него, думаю я. У него другая фамилия. Он ничего не сказал нам. Жоэль потрясенно смотрит на меня. Каталано беспокойно ерзает на стуле.

– Бишара? – спрашиваю я. – Это имя его матери?

– Вам лучше спросить об этом у Элиаса.

– Морис снова женился? – напирает Жоэль. – Почему в завещании нет имени его матери? Она еще жива?

– Mi dispiace [12], синьора, не в моем праве давать такую информацию.

Я передаю ему папку. Каталано задумчиво взвешивает ее в руке, как бы прикидывая ценность наследства и духовный груз, который на нем лежит.

– Особенностью этого документа, если позволите мне комментарий, является отсутствие объяснения, как делится наследство на три части. Согласно итальянскому законодательству наследодатель должен указать, какое имущество переходит к какому наследнику. Чтобы избежать споров. Но он оставил этот вопрос открытым.

Старик хотел, чтобы мы встретились, думаю я. Но только после его смерти. Как умно. И как трусливо. Но тогда почему он изменил свое решение прямо перед смертью?

* * *

Ошеломленные, мы выходим на улицу. Солнечный свет ослепляет. Жоэль дрожащими руками прикуривает. Похоже, мы в очередной раз потеряли его; стоим как сироты, потерянные, изгои. Прохожие, скутеры, машины проносятся мимо – жизнь для всех продолжается, только нас время забыло.

– Если рассуждать трезво, Жоэль, то мы ничего не потеряли. У нас и раньше ничего не было.

– Неужели ты думаешь, что я так легко сдамся? Это возмутительно! Ты видела, как эти двое… да они в сговоре! Наверняка он дал нотариусу жирный куш за его помощь. Его сын? Он совсем на него не похож!

– Думаешь, почерк подделан?

– Да вся его жизнь – поддельная!

В этот момент я замечаю Бишару. Прислонившись к светофору на другой стороне перекрестка, он курит, опустив голову, он то ли в печали, то ли выжидает, как животное в засаде, я не могу понять. Над ним мигает желтым светофор, явно сломан, но регулировщика нигде не видно. Бишара ждет нас, думаю я, а потом мне кажется другое – он избегает нас. Я жестом предлагаю Жоэль подойти к нему, но она отворачивается. Что-то внутри подсказывает мне, что нужно подойти, и я перехожу улицу, даже не додумав эту мысль. Он позволяет мне приблизиться, с места не двигается, но и не смотрит на меня. Я останавливаюсь перед ним, и мы молчим среди уличного шума, избегая смотреть друг на друга. Он предлагает мне сигарету. Я отказываюсь.

– Германия, да? – говорит он. – А откуда?

– Берлин.

Можно спросить, откуда он, но интуиция советует мне сдержаться. От него не исходит враждебности; борьба творится внутри него.

– Почему вы не сказали, что вы его сын?

– Вы не спрашивали.

– Почему у вас разные фамилии?

– Фамилии не выбирают.

Бишара, по-моему, звучит не по-итальянски. Скорее по-арабски. По его внешности не понять. Он может быть родом откуда-нибудь из Средиземноморья.

– Мориц был с твоей матерью?

Он кивает и смотрит вниз по улице.

– Она из Палермо?

– Нет. Из Яффы.

– Яффы, что в Израиле?

Он затягивается сигаретой, бросая взгляд на Жоэль. Затем выбрасывает сигарету и косится на меня.

– Яффы, что в Палестине.

Глава

8

Я не хочу его видеть. Я хочу помнить его таким, каким он выглядел на фотографиях моего детства: молодой парень, с надеждой смотрящий вдаль. Бишара приподнимает белую ткань, но я стою в стороне, пытаясь по его лицу понять, какие чувства он испытывает к Морицу. В неоновом свете отделения патологии черты его кажутся еще жестче обычного, еще более непроницаемыми. Он не потрясен – очевидно, врачебная закалка, можно даже подумать, что этот труп для него лишь один из многих. Жоэль с приглушенным вскриком прижимает ко рту ладонь. Для нее это двойной шок: она видит отца мертвым и одновременно на десятилетия постаревшим. Она смотрит на него не отрываясь, потом стискивает кулаки и плачет. Бишара растерянно смотрит в сторону – похоже, ему не по себе от того, что эта незнакомая женщина испытывает при виде его отца столь сильные чувства, гораздо более сильные, чем он сам. А может, он просто лучше контролирует себя? Он мог бы обнять Жоэль, но не делает этого. Что это, недостаток сочувствия или почтительность – не знаю. Но я ощущаю, что мне лучше оставить Жоэль наедине с ее чувствами, потому что я не могу оценить глубину пропасти, которая открылась перед ней сейчас. Когда братья и сестры обнимают друг друга после смерти родителей, их объединяет общая история: один дом, один сад, раны, которые они нанесли друг другу, но и любовь, которая тем не менее удерживала всех вместе. Но здесь, в холодном неоновом свете, каждый скорбит в одиночку. И при этой мысли я вдруг осознаю, что по моим щекам тоже текут слезы, но оплакиваю я не его, а свою мать. Я бы многое отдала за то, чтобы мама смогла встретиться со своим отцом. Ее жизнь была лодкой, у которой оборвался швартов, и она дрейфовала в море, так и не пристав никогда больше к берегу.

* * *

– Когда мы сможем его похоронить? – спрашивает Жоэль у патологоанатома.

Все это время она избегает смотреть на Бишару, он так и не произнес ни слова.

– Полиция еще не позволяет выдать тело.

– Будет вскрытие?

– Насколько я знаю, нет.

– А почему нет?

– Причиной смерти, несомненно, является выстрел, синьора. Входное отверстие во рту, выходное – на затылке.

– Но на курок мог нажать и кто-то другой?

– Я не могу судить об этом. Вам надо говорить об этом со следователями, синьора.

– Дайте мне номер уголовного розыска.

Патологоанатом взглядом призывает на помощь Бишару, тот стоит, скрестив руки.

– Они и сами придут к вам, – говорит Бишара и добавляет с едва угадываемым сарказмом: – Все мы подозреваемые.

– У нас с Ниной не было мотива убивать его, – возражает Жоэль. – Он же не в нашу пользу изменил завещание.

Ее тон – намеренная провокация. Бишара явно готов сорваться, но с трудом все же сдерживает себя.

– Возвращайтесь домой, синьора.

– Я никуда не уеду.

– Тогда вам стоит поискать гостиницу.

– Вы не сможете выгнать меня из дома моего отца. Пойдем, Нина. – На ходу она оборачивается: – И, кстати, я настаиваю на еврейских похоронах.

Бишара отвечает саркастическим взглядом.

– А как он распорядился? – спрашиваю я его.

– Никак.

* * *

Войну быстрее объявить, чем выиграть. Смерть возбуждает жадность. Человеку хочется заполучить умершего только для себя и не делиться им – собственная боль так велика, что не признает чужих потерь. Меня горе заставляет молчать, а Жоэль оно наполняет яростью. На Бишару, которого она подозревает в самых чудовищных вещах, но также и на отца, на его предательство и его молчание. Он не мог покончить с собой, я его знаю! Она повторяет это как мантру, все более и более настойчиво, так что мне кажется, на самом деле она хочет сказать: Он не может быть мертв!

Она рывком открывает решетчатые ворота виллы и идет к гаражу. Поднимает желтую оградительную ленту и бьется в дверь. Помоги, зовет она меня, мы можем потом поплакать, а сейчас надо найти следы, пока кто-нибудь их не уничтожил! Им это не сойдет с рук! Мы поднимаем старые шторные ворота и вглядываемся в полумрак. Бок о бок стоят три старых «ситроена», на лаковом покрытии пыль, номерной знак только у одной машины. Кажется, что они спят и видят сны о других временах. Самый старый и совсем развалившийся, заросший паутиной автомобиль, возможно, пережил Вторую мировую войну. Второй, черный и изъеденный ржавчиной, с акульей пастью, кажется, появился из фильмов «новой волны» с Жанной Моро, джазом и бесконечными сигаретами. Третий, коричневый металлик, плоский, выглядит как футуристическая мечта семидесятых. Каждый хранит свои секреты. Мне хотелось бы иметь карту, где прочерчены маршруты Мориса, услышать музыку, игравшую в его радиоле, и разговоры, которые он вел с его женщинами.

– Невероятно, – говорит Жоэль, подходя к средней машине, той, что с бампером как акулья пасть. Она проводит пальцем по потускневшему хрому над слепыми стеклами и открывает заднюю дверь. – Тут я сидела в детстве!

– Прямо в этой машине?

– Точно здесь! Этот синий велюр! Он пахнет как и тогда!

Жоэль забирается внутрь. Я открываю водительскую дверь. И тут вижу это. Засохшая кровь на водительском сиденье. Жоэль наклоняется вперед и тоже смотрит на пятна.

– Mon dieu![13]

Отступаю на шаг… и только тогда замечаю дыру в крыше. Мои пальцы касаются острых зазубрин, которые пуля оставила в металле, пробив его череп. В голове возникает гул. Чувствую, что задыхаюсь, и быстро выхожу на воздух. Потом, обернувшись, вижу, что Жоэль никак не может остановиться, все осматривается, что-то ищет, хотя полиция давно проделала всю работу.

– И что там? – спрашиваю.

Она не отвечает.

В этот момент мне приходит в голову, что ключ к тайне его смерти вовсе не там, где он умер. А там, где он жил. А ключ к жизни мужчины – его женщины.

– Жоэль, выходи наконец.

Из гаража доносится глухой стук, затем лязг, как будто ящик с инструментами упал на бетонный пол, затем тишина. Я бегу к Жоэль, которая лежит на земле рядом с машиной, прижав руку ко лбу. Лицо в крови. При моем появлении она начинает плакать и извиняться, словно нельзя показывать слабость, даже если ты и вправду беспомощен. Я веду ее в дом, укладываю на диван, нахожу алкоголь и промываю рану. Через некоторое время ее дыхание успокаивается. Мне приятно быть рядом, помогать ей. Напоминает мне о последних неделях, проведенных с матерью. Чем больше рушились ее защитные стены, чем больше она позволяла увидеть свою беспомощность, тем ближе мы становились друг другу – возможно, ближе, чем когда-либо прежде. Она стала ребенком, я стала матерью, и так же происходит сейчас; я держу руку Жоэль и чувствую ее тихую благодарность.

– А он красивый, – неожиданно говорит она.

– Кто?

– Его сын.

Она улыбается озорно и немного потерянно.

– Честно говоря, Жоэль, я не думаю, что он убил его.

– Не верь всему, что думаешь, chérie [14].

– Да и зачем ему? Из-за виллы? Он явно не такой.

– Дорогая, ты и раньше ошибалась в мужчинах.

– Как и ты. Твой отец. Он и абу Элиаса.

Она криво усмехается и достает сигареты.

– Может, он сделал это не ради виллы. Но он явно что-то скрывает.

– Ты знаешь что-нибудь о его матери? Была ли в вашей жизни женщина по фамилии Бишара?

– Нет.

– Постарайся вспомнить.

Жоэль закрывает глаза, и я не знаю, пытается ли она оживить воспоминания или же убежать от них. Память – не архив, она капризна, избирательна и неуловима. Она не только связывает нас с прошлым, но и защищает от него. И если хочешь знать всю правду, не доверяй своей памяти, а ищи себя в памяти других.

Глава

9

Мы видим вещи не такими, какие они есть.

Мы видим вещи такими, какие мы есть.

Анаис Нин

Хайфа

– Не было никаких арабов, – говорит Жоэль. – По крайней мере, мы их не видели. Несколько дней мы провели в приюте для иммигрантов, как-то ночью слышали выстрелы, а потом приехал автобус и отвез нас в кибуц. Там мы прожили всю зиму, а когда вернулись в Хайфу, арабов уже не было.

– Куда они делись? – спрашиваю я.

– Была война.

– А где был Мориц на этой войне?

– На стороне Ясмины. Он сдержал обещание.

– А Виктор?

– В тот момент, когда Ясмина ступила на новую землю, она решила, что Виктор умер.

* * *

Воспоминания Жоэль о кибуце – это самозабвенные блуждания по полям, среди дикого инжира и кактусов. Сине-белый флаг на лугу и «Атиква» каждое утро. Скудно обставленный класс, короткая стрижка учительницы иврита и частые дожди. Слякоть снаружи, а внутри сырость и сломанные газовые печки в общей спальне, ноги никогда не высыхали. Шалости местных детей, тех, что уже родились здесь, и мама, которая внушает:

– Мы не арабы, мы итальянцы! Если кто-то спросит тебя, откуда ты родом, никогда не говори, что из Туниса. Говори, что мы из Рима. Это даже не ложь, потому что мы были там в лагере и потом сели на корабль, помнишь?

– Почему?

– Все любят итальянцев. Никто не любит арабов.

Как и на Кипре, здесь существовала своя иерархия. Сабры, пионеры, родившиеся на территории Израиля, были важнее выходцев из диаспоры. Сабры более мускулисты и более уверены в себе. «Ты приехал по убеждению или ты приехал из Германии?» – спрашивали они. И даже если Жоэль говорила, что она из Италии, дети в кибуце называли ее просто «йекке» [15].

Солнце только встало, а девочки уже носятся в платьях с коротким рукавом, а мальчики – по пояс голые, соревнуются, кто быстрее загорит, чтобы стать как пионеры на плакатах: лопата на плече, рабочая кепка и короткие белые штаны. Ясмина нашла работу в детском саду и еще помогала в поле. Морису, чьи руки не годились для грубой работы, плуга или лопаты, поначалу пришлось трудно. Чему ты учился, спрашивали они. Я умею фотографировать, отвечал он. Но фотограф здесь никому не требовался. Фотографии должны хранить память о прошлом. А здесь прошлое не имело никакой ценности. Даже настоящее было лишь мостиком в будущее.

– Я могу ремонтировать вещи, – говорил он.

– Какие вещи?

– Часы, радиоприемники, фотоаппараты.

– А трактор тоже сможешь починить?

Если Морис разбирал дизельный двигатель, то полировал детали столь бережно, будто то были шестеренки наручных часов. И пусть в том не было необходимости, но он очищал любой мельчайший винтик, прежде чем собрать все обратно. Кибуцники поторапливали его. Считали, что он теряет время. Для сионистских пионеров скорость была превыше совершенства, всё – лишь средство для достижения цели. Для Мориса, однако, смысл ремонта крылся в самом процессе. Ему доставляло удовольствие восстанавливать вещи в их первоначальном виде, какими они были в те времена, когда мир еще не разрушился. Tikun olam, называл это отец Ясмины, ежедневное исправление мира.

– Ты похож на него, – говорила Ясмина. – Руки медленные, а глаза быстрые.

Когда-то отец Ясмины извлек пулю из ноги Мориса без наркоза, потому что в доме не было морфия.

– Без твоего отца, – сказал Морис, – меня бы здесь не было. Он подлатал мне не только тело, но и мою душу.

Иногда Морис ездил на грузовике в Хайфу, отвозил на рынок картофель, молоко и яйца, а возвращался с тяжелыми деревянными ящиками, которые забирал в порту. Когда Жоэль любопытствовала, что это он привез, он отвечал: детали для двигателя. Однажды ночью Жоэль наблюдала через окно, как он и другие мужчины перетаскивают груз в классную комнату. На следующее утро ящики исчезли, но прошел слух, будто где-то внизу, прямо под ногами, находится тайник с оружием. И когда однажды утром британские солдаты въехали на площадь на своих джипах и грузовиках и обыскали все вокруг, родители строго-настрого приказали детям помалкивать. Жоэль сдержала слово, как и остальные дети. Когда солдаты уехали ни с чем, все были очень горды собой, и сабры, и йекке.

Встречался ли Морис тайно с Виктором во время своих поездок в Хайфу? Жоэль этого не знает. О Войне за независимость он рассказывал меньше, чем о любом другом периоде своей жизни, даже спустя десятилетия. Жоэль уверена, что он помогал, – все тогда помогали, – но выполнял лишь ту роль, которую ему отвел Виктор. Наверняка он был счастлив, что не должен брать в руки оружие и может проводить каждую ночь с семьей, – не для того он дезертировал, чтобы вскоре оказаться на следующей войне. Хотели того иммигранты или нет, но они были частью этой войны. Чтобы жить здесь, следовало бороться. Ты не мог остаться в стороне – ступив на портовую набережную, они примкнули к одной из сторон. Никто не мог скрыться – гражданская война была повсюду. Британцы все еще управляли страной, арабские государства еще не напали, и все же повсюду таилась опасность. Каждый вечер кибуцники собирались вместе в столовой и слушали по радио новости Хаганы. Когда раздавалась характерная насвистывающая мелодия, все моментально замолкали. И диктор сообщал о нападениях арабских бойцов на еврейские поселения и о победах еврейской подпольной армии. Так Жоэль выучила географию новой родины, по названиям мест, попадавших под удар. Йехиам, Тират-Цви, Магдиэль. Пустыня Негев, плодородная Галилея и священный Йерушалаим. «Фронт – это вся страна, – звучало из маленького радиоприемника. – Каждый мужчина – солдат! Не сдадим ни одного поселения! Наше секретное оружие называется: иного выбора нет!» Почему они нас ненавидят? – спросила Жоэль. Потому что мы евреи, ответили дети-сабры. Мы купили этот кусок земли. Мы хотели жить в мире. Но они нападают на нас. Мы должны защищаться.

* * *

Однажды Морис взял Ясмину и Жоэль в Хайфу, на рынок. Машина громыхала по дороге у горы Кармель, как вдруг они наткнулись на блокпост. Перевернулся автобус. Вокруг суетились британские солдаты. Когда они медленно проезжали мимо обломков, через грязное боковое окно Жоэль впервые в жизни увидела мертвого человека. Мужчина лежал на асфальте, кто-то накрыл его лицо тканью, вокруг головы растеклась лужа крови. Жоэль испугалась, как ее было много и какая она темная, почти черная. Потом Ясмина закрыла ей глаза, и она слышала только крики мужчин. Она так и не знает, кто был тот погибший, помнит только, что Морис запретил Ясмине в тот день садиться в автобус или заходить в соседнюю арабскую деревню. И больше никогда не возил их в Хайфу. Слишком опасно, сказал он, город в огне.

Мир Жоэль сжался до защищенного холма, и от кибуца в ее памяти осталась смесь противоречивых чувств – страх перед неопределенной, таящейся вокруг угрозой и радость, когда она пела с детьми сионистские песни, гимны во славу земли, предков, Иерусалима. Хотя она не понимала многих слов на иврите, ей нравилось их звучание. Иногда, проснувшись ночью и пробираясь босиком в темноте к туалету, она тихонько напевала, чтобы прогнать страх.

* * *

Потом весна рассыпала по равнине красные анемоны, и Морис сказал Жоэль: «У нас будет квартира. Только для нас». Они упаковали свои немногочисленные пожитки в чемодан и сели на автобус до Хайфы. На полях цвели миндальные деревья. Когда они вышли около гавани, их встретил едкий запах остывшего дыма от сгоревшего бензина. У ворот сгрудились британские джипы и бронетранспортеры. По другую сторону забора стояли в очереди иммигранты в изорванной одежде. Потерянность на лицах, ожесточенные споры на английском и иврите. И повсюду бойцы Хаганы.

Жоэль не боялась. Быть может, потому что она не все понимала или потому что рядом всегда кто-то о них заботился. Посреди распадающегося порядка возникал новый порядок, где все было прекрасно организовано и подготовлено. Тут женщины проверяли по спискам имена, там другие женщины раздавали удостоверения, и, наконец, мужчины с автоматами, которые провели маленькую семью Жоэль через заграждения из колючей проволоки в район над гаванью. Они были не одни, с ними отправили еще несколько человек, прибывших неведомо откуда, и когда кто-то спрашивал Мориса, кто помог ему с удостоверением, он отвечал просто: «Друг». То же самое он сказал и Ясмине, и ничего больше.

Они поднимались в гору, мимо разбомбленных домов, обгоревших деревьев и обугленных остовов машин. Повсюду воняло бензином и дымом. Улицу перегороживали баррикады из мешков с песком и мебели, каркасов кроватей и обгоревших автомобильных шин. На асфальте валялась вывеска магазина с арабскими буквами. Повсюду крутились собаки. Посреди тротуара Жоэль увидела деревянные напольные часы с немым латунным маятником за разбитым стеклом. Но самым странным ей показалось другое – не загадочные предметы на улице, а отсутствие музыки. Никто не пел, нигде не играло радио. Только тогда Жоэль поняла очевидное, когда увидела парикмахерскую с открытой дверью. Пекарню, в которой пахло мукой. Футбольный мяч перед обугленной стеной дома. Люди, здесь не было людей.

– Вот наш дом, – сказал Морис, остановившись.

Жоэль подняла глаза на фасад. Камни были цвета песка в пустыне. На кованом железном балконе развевалось на ветру белье. Это был теплый весенний день 1948 года на улице Яффо.

* * *

– Какая квартира наша? – спросила Ясмина.

– Выбирайте сами, – ответил человек с винтовкой. – Но быстро.

Ясмина выбрала второй этаж. Она сказала, что внизу слишком близко к улице, а выше будет трудно носить покупки. Человек с винтовкой взломал дверь, и они вошли.

– Нравится? – спросил Морис.

– Да, – ответила Ясмина.

– А что с мебелью? – спросил Морис человека с винтовкой.

Тот пожал плечами.

Ясмина осторожно села на зеленый диван и оглядела комнату. Там был обеденный стол с четырьмя стульями, стенной шкаф с дверцами из темного дерева и радиоприемник. На стене висела картина с цветами.

– А ключ? – спросил Морис.

– Поставите новый замок. Сходите к Джузеппе на улицу Арлозоров. Он тоже из Италии. Вы же итальянец, да?

– Да.

– Шалом. Мазаль тов.

Человек с винтовкой вышел из квартиры, и Морис попытался закрыть дверь. Но она осталась приоткрытой. В этот момент словно огромная тяжесть упала с их плеч. У них все получилось. Ясмина обняла Мориса и разрыдалась. Жоэль, осматривавшая квартиру, перепугалась и замерла. Ясмина содрогалась всем телом, впившись пальцами в его спину. Затем она опустилась на колени, словно чтобы ощутить надежность пола. Морис крепко держал ее, пока она не утихла. Он увидел страх в глазах Жоэль. И подозвал ее к себе. И стоило ей очутиться в папиных объятиях, как страх прошел.

* * *

Впервые за пять лет жизни у Жоэль появилась собственная комната. Две кровати, шкаф и письменный стол. На столе она нашла несколько карандашей и две синие школьные тетради. В одной были цифры и уравнения, в другой – английские слова. Записи обрывались в середине тетради; последним словом было pharmacist. Жоэль забралась на стол и выглянула в окно. Улица Яффо была не слишком узкой и не слишком широкой, с тротуарами на каждой стороне и четырехэтажными многоквартирными домами из камня песочного цвета с красивыми арочными окнами. Здесь были небольшие магазины, рестораны и мастерские, кинотеатр, церковь и пожарная станция. Улица вытекала из лабиринта Старого города и, проходя вдоль гавани, вела из Хайфы. Одни дома смотрели на склон холма, другие – на море. Вывески над закрытыми магазинами были на арабском, иврите, английском, итальянском и греческом. Молчаливые дома казались декорациями без актеров.

В окне через улицу мелькнул силуэт женщины. Она задернула занавеску. Жоэль вздрогнула.

– На улице есть и другие евреи, – успокоила ее Ясмина.

– Кто жил в моей комнате? – спросила Жоэль.

Ясмина пожала плечами и неуверенно огляделась.

– Они вернутся?

– Кто знает.

Позже, когда они спустились на улицу, чтобы найти какую-то еду, Жоэль попросила отца прочитать имена на дверных звонках у входа, потому что буквы были арабские и латинские, а она научилась читать пока только на иврите.

– Абу Навас, – прочитал Морис. – Тиби, Йодех, Ханаан.

Другие таблички он не смог разобрать.

– Где они сейчас? – спросила Жоэль.

– Ушли, – ответил Морис.

– Куда?

– Я не знаю.

– Почему они ушли?

– Из-за войны.

– Война уже закончилась?

– Нет.

– Нам тоже придется опять уехать?

Морис наклонился к ней, взял ее руки и твердо посмотрел ей в глаза.

– Нет. Мы остаемся здесь.

* * *

Первая ночь выдалась тяжелой. В комнате Жоэль было так тихо, что она слышала свое дыхание. Твоя собственная комната, говорили родители, разве это не прекрасно, – но Жоэль не могла заснуть. Ей вдруг стало не хватать звуков других людей – в общей спальне, в бараке, в трюме корабля. Она привыкла просыпаться от чьего-то кашля, затыкала уши, чтобы не слышать храп. А сейчас ее пугала эта ночная тишина. Она встала, залезла на стол и выглянула в окно. Улица Яффо в лунном свете была призрачно тиха. Ни машин, ни музыки, одна лишь тишина. Да далекий собачий лай. Жоэль прокралась в прихожую. Из спальни родителей доносились странные звуки. Она надавила на ручку двери. Заглянула в щель и увидела обнаженные тела родителей, сплетенные силуэты в темноте. Родители двигались точно во сне, неистово, в ритме какой-то тайной музыки и испуганно дернулись, когда заметили Жоэль.

– Иди сюда, – сказала Ясмина, и Жоэль неуверенно приблизилась к кровати.

Она забралась в постель, на лоб ей легла горячая мамина ладонь. Мама была мокрой и очень живой. И Жоэль заснула.

* * *

Наутро улица забурлила. Стоя на балконе, Жоэль наблюдала через решетку, как новая группа иммигрантов поднимается из порта с чемоданами и перевязанными веревкой коробками. Морис объяснял Ясмине что-то про Хагану, а Жоэль, не понимая, о чем он говорит, просто радовалась: среди прибывших были дети. Людей не сопровождали вооруженные солдаты, один лишь горячий ветер, вздымавший пыль вдоль улицы. Новенькие разбредались по домам. С лестничной клетки донеслись шаги, дверь их квартиры вдруг со стуком распахнулась, и Морис поспешно вышел в коридор, преграждая путь. Извини, смущенно сказал незнакомец, а когда Морис не понял, добавил: antschuldigt mir. Затем жена незнакомца, или это была его мать, указала на дверь напротив и спросила что-то по-русски, пока мужчина взламывал замок. Так они познакомились с соседями. Морис помог им вынести коробки из квартиры; мы все равно не можем читать эти книги, сказали они, может, вы понимаете по-арабски? Нет, ответила за него Ясмина, давайте выставим их у подъезда, может, заберет кто-то, знающий этот язык. И когда позже Морис спросил ее, почему она солгала, ведь она говорит на тунисском арабском, Ясмина коротко ответила: Никогда не знаешь, что скажут люди. Он кивнул.

Вечером они отнесли соседям кастрюлю хлебного супа, который приготовила Ясмина. Соседи поблагодарили их, и, уже собираясь уйти, Морис увидел пианино. «Бёзендорфер» черного дерева, старое, но в очень хорошем состоянии. Русские что-то сказали, и он, догадавшись, о чем они говорят, покачал головой. Тогда мужчина схватил его за руку и потянул к пианино. Откинул крышку: давай же. Но Морис извинился, и они с Ясминой и Жоэль ушли.

– Почему ты не стал играть? – спросила Ясмина.

– Это не мой инструмент.

– Ну и что? Ты же играл на пианино моих родителей.

– Я знаю только немецкую музыку, – тихо сказал он, и Ясмина быстро обернулась к дочери, которая ловила каждое слово.

Жоэль до сих пор помнит выражение ее лица, по которому она поняла, что услышала то, чего ей слышать было нельзя. В глазах матери был страх, причину которого она поймет много позже. Ясмина взяла Жоэль за руку и повела укладывать спать.

Той ночью Жоэль уже не чувствовала себя одинокой. Шаги сверху, голоса с улицы залетали в ее комнату. Возбужденная ими, она выглянула на улицу. Окна в доме напротив были освещены. Она видела, как женщины там застилают постели, а мужчины двигают мебель, слышала удары молотка и звуки аккордеона, под который старики пели на языке, знакомом ей по Лагерю номер 60.

Zog nit keyn mol az du geyst dem letstn veg!

Не говори, что ты идешь в последний путь!

* * *

На следующий день Морис снял замок с двери, и они пошли к слесарю Джузеппе, чтобы тот сделал ключ. Повсюду Жоэль видела что-то непонятное, что родители не могли ей толком объяснить. Она видела женщин, ссорящихся из-за детской коляски, полной фарфора. Она видела разбитую витрину магазина и помятую машину, на крышу которой мужчины затаскивали холодильник. Она видела еврейских лавочников, забивавших свои витрины досками. Видела ребенка, одиноко стоящего на перекрестке и зовущего родителей. Видела лошадь, галопом несущуюся по улице Яффо, с диким ржанием, исходя пеной. Ясмина успела втащить Жоэль в дверь, прежде чем лошадь проскакала мимо. Затем по улице эхом прокатился выстрел; лошадь споткнулась и упала. Жоэль успела увидеть, как дергаются ее ноги, как морда с выпученными глазами тянется к небу, а затем голова медленно опустилась и лошадь перестала шевелиться.

* * *

Когда они поднялись к себе в квартиру, в их прихожей стоял высокий мужчина. У него была только одна нога и деревянный костыль. Ясмина громко вскрикнула, и тут из комнаты Жоэль вышел еще один мужчина. Он был в нижней рубахе, один глаз закрыт черной повязкой, а в руке он держал винтовку. Он рявкнул что-то на иврите. Ясмина подхватила Жоэль на руки. Морис велел мужчинам немедленно уйти, но те объявили, что теперь они будут жить здесь. Морис в ярости ткнул им удостоверение, что квартира выделена им. Мужчины только рассмеялись. Одноногий уселся на кровать Жоэль и заявил, что удовольствуется этой комнатой. Морис отправил Ясмину и Жоэль на поиски полицейского. Они долго бродили по окрестностям, пока наконец не нашли одного; английская полиция уже была расформирована, а еврейские полицейские, пока еще носившие британскую форму, были завалены делами. Когда они вернулись в квартиру, человек с винтовкой заявил, что британский полицейский, пусть он даже еврей, ему не указ. Морис показал полицейскому документ Хаганы, но человек с винтовкой сказал, что он подотрется этой бумажкой, потому как он боец Иргуна. Что это вообще за государство, которое бросит в беде бойцов, что за него сражались? Полицейский, увидев вытатуированный номер на руке одноногого, сказал в ответ:

– Как может еврей так поступить с другим евреем после всего, что с нами сделали? Он же сам был в лагере.

Одноногий ответил, что те, кто в лагере не думал в первую очередь о себе, те сдохли. После чего одноглазый наставил винтовку на полицейского и потребовал убираться. Полицейский извинился перед Морисом, мол, он ничего не может поделать, пусть Хагана с Иргуном разбираются между собой. Но таков был неписаный закон тех беззаконных дней: кто провел ночь в комнате, тот и хозяин.

* * *

Жоэль было ужасно страшно той ночью, которую они провели на полу, не раздеваясь, в квартире русских соседей, пока чужие мужчины лежали в их постелях. Это чувство будет сопровождать ее всю жизнь: страх неприкаянности.

На следующее утро Морис отправился в гавань, а через несколько часов вернулся в сопровождении двух человек. Это были бойцы Хаганы – в форме и с автоматами. Они силком выставили одноногого и одноглазого из квартиры и пригрозили пристрелить, если те вернутся. Ясмина хотела отблагодарить бойцов Хаганы, пригласив их на ужин, но те отговорились делами. Это друзья одного друга, объяснил Морис, и Ясмина с облегчением обняла его. После чего Морис вставил замок, Ясмина выстирала простыни, и следующую ночь Жоэль смогла опять провести в своей комнате. Закрыв глаза, она видела, как эта парочка, одноногий и одноглазый, беспокойно скитаются по улицам.

Глава

10

В последующие дни Морис отправлялся в порт разузнать насчет работы, возвращался он с чудесными вещами: буханкой хлеба, молоком, помидорами, куском мыла и информацией о том, где можно достать всякое-разное. Соседи любили его. Морис, итальянец. Когда он починил русским сломанное радио, они в благодарность предложили ему забрать пианино. Оно нам только мешает, сказали они, предпочитаем радио. Морис отказался. Но на следующий вечер, когда он вернулся из порта, пианино стояло в гостиной. Русские соседи с помощью Ясмины перетащили инструмент из одной квартиры в другую. Морис молча встал перед пианино.

– Разве ты не рад? – спросила Ясмина.

– Мы не можем принять такой подарок.

– Но соседям оно не нужно. В конце концов, оно им и не принадлежало.

– Вот именно. Это неприлично.

– А чье оно? – встряла Жоэль. Никто ей не ответил, и она снова спросила: – Арабов?

Тишина, повисшая после этого слова, была такой тяжелой и гнетущей, как будто она произнесла что-то недозволенное, бранное слово или проклятие.

– Я-то что могу с этим поделать? – воскликнула Ясмина. – Господин Леви, мэр, просил их остаться. Ты слышал об этом? Но их вожаки отказались. Они предпочли эвакуировать своих людей. Но пожалуйста, если тебе не нравится пианино, давай продадим его.

– Нет. А если хозяева вернутся?

Ясмина отвернулась и ушла на кухню. Как всегда, когда проблему не удавалось решить, она предпочитала исчезнуть. Морис был другим: он неустанно, почти упрямо искал наилучшее решение, желательно для всех, даже если такового не было. Так пианино и осталось стоять нетронутым в гостиной, о нем больше не говорили – памятник без памяти, вопросительный знак без вопроса. Ночью, когда за ней никто не наблюдал, Жоэль выскальзывала из своей комнаты в тихую гостиную и осторожно поднимала крышку пианино. Ее пальцы касались клавиш, но нажимали на них очень осторожно, так осторожно, что не было слышно ни звука. Она тихонько напевала песню, которую выучила в кибуце.

* * *

Ясмина разбирала имущество в квартире. В первые же дни завелся обычай меняться: каждый находил в своей новой квартире что-то ему совершенно ненужное, но вполне полезное для соседа. Улица Яффо напоминала хаотичный блошиный рынок: люди вытаскивали на тротуар шкафы, выволакивали инструменты и оборудование из покинутых мастерских, меняли и продавали все. Еврейские полицейские пытались остановить мародеров, но едва они скрывались за углом, как все начиналось заново. Участвовали в этом и солдаты, и новоприбывшие, но хватало и коренных жителей города, которые тащили из домов бывших соседей все, что могли там найти. Стулья, диваны, столы, ковры, раковины, зеркала, столовое серебро, фарфор, скатерти, бутылки вина, одежду, мягкие игрушки, лампы, часы и радиоприемники. Какой-то мужчина тянул за собой через улицу кресло из парикмахерской, подростки выталкивали машину из гаража.

– Как же им не стыдно? – сказала Ясмина и велела дочери оставаться в квартире.

Жоэль наблюдала за этим спектаклем с балкона. Другие дети активно участвовали в нем. И милые соседи тоже. Если уж сабры этим занимаются, говорили недавно приехавшие, так и нам не зазорно. Желая обуздать этот хаос, Еврейское агентство устроило в порту склад, где следовало собрать все брошенные вещи, чтобы затем выставить их на открытый аукцион. Добровольцы прошли по квартирам и вынесли то, что еще не было разграблено. Однако еще до того, как успели организовать аукцион, лучшие вещи тайком ушли к членам ополчения, партий и профсоюзов. Каждый, у кого имелись влиятельные знакомые, просил о небольшой услуге. И кто мог помочь, тот помогал. Еврейские предприниматели вернулись в город, чтобы вновь открыть свои магазины и конторы. Остальные – нет. Поговаривали, что часть арабов скрываются где-то в Хайфе.

* * *

По вечерам Морис сидел у радиоприемника, переключаясь между ивритским Радио Хаганы и английским Би-би-си. Он хотел знать, что происходит на дороге из Тель-Авива в Иерусалим, хотя сам там еще и не бывал. Вечно эта дорога, удивлялась Ясмина, почему она тебя так интересует? Потому что там решается наша судьба, отвечал он. Арабские боевики то и дело нападают там на еврейские автоколонны, на грузовики Хаганы, перевозящие продовольствие, воду, медикаменты и оружие для евреев Иерусалима. Без этой артерии жизни, которая тянется, петляя, вверх от побережья по холмистой местности, шестьдесят тысяч евреев окажутся в изоляции. Большинство евреев жили на побережье, а Иерусалим находился в окружении арабских деревень, которые должны войти в арабское государство. Раньше фермеры продавали урожай всем жителям Иерусалима, христианам, евреям и мусульманам, но теперь соседи стали врагами. Иерусалимские евреи оказались в осаде. Морис старался, чтобы Жоэль не слушала радио, но та ночами, выбравшись из постели, пробиралась к двери гостиной, чтобы через щелку улавливать новости на иврите. Она понимала только часть, но звучало так захватывающе, а особенно ее волновало лицо отца. В свете лампы он казался намного старше. Папá словно преображался. Становился беспокойным, рассеянным, словно мыслями был где-то далеко. Словно часть его самого была на этой дороге. И правда, в этих конвоях водителями ездили его новые друзья. Жоэль невольно вспоминала того мертвого человека, которого она видела лежащим на дороге из кибуца в Хайфу. Она была рада, что отец не ведет один из этих грузовиков. Когда сообщалось, что в бою за дорогу кого-то убили или ранили, папá во что бы то ни стало хотел узнать его имя. Однажды поздним вечером, когда обычно возвращались грузовики, он отправился в порт, чтобы поговорить с водителями. Вернулся он только утром и на вопрос Жоэль, что случилось, односложно ответил на иврите: Hakol beseder, все в порядке. Когда он так говорил, она верила. Ее мир был в полном порядке, пока папá об этом заботится. И он заботился.

* * *

Ясмину, казалось, не беспокоило ничто, происходившее за пределами улицы Яффо. И если в других местах новой страны она чувствовала себя очень неуверенно, то здесь ощущала полную безопасность – у моря, ее моря, с красками которого она выросла. И наконец-то у нее есть свой собственный дом, о котором мечтала столько лет. Жоэль впервые увидела, как ее родители целуются, не только когда папá приходил домой, но и просто так, на кухне, и она до сих пор помнит, насколько прекрасным это ей показалось. Когда Морис и Ясмина заметили, что она наблюдает за ними, они рассмеялись и раскрыли к ней объятья. Жоэль кинулась к ним, а они разом наклонились и поцеловали ее, один справа, другой слева, в обе щеки. Потом Ясмина приготовила запеканку из макарон, а может, даже это было оссобуко, Жоэль уже забыла, но она ясно помнит, что после ужина отец поставил стул перед пианино, открыл крышку и, пока Жоэль и Ясмина смотрели на него, затаив дыхание от удивления, заиграл песню Шуберта. Она помнит, как он усадил ее к себе на колени, как она вместе с ним напевала мелодию, следя за его пальцами на клавишах, и как в тот момент она поняла, что музыка подчиняется структуре, такой же четкой и упорядоченной, как и клавиши перед ней. Что означают тона и полутона, что такое октава и какие ноты гармонируют друг с другом – в тот вечер она поняла это на всю жизнь, как будто открылся занавес в новый мир, который приглашал ее к себе. Кто знает, стала бы она впоследствии певицей, если бы Морис так и не прикоснулся к арабскому пианино. Окно на улицу Яффо было открыто, так что снаружи к музыке примешивались голоса, ставшие уже почти знакомыми. И вдруг раздались ликующие крики. Морис встал, подошел к окну, а потом включил Радио Хаганы. Мы завоевали Яффу, сказал он.

На следующий день британцы сняли свои флаги со всех правительственных зданий, а незадолго до начала шаббата Давид Бен-Гурион объявил в музее на бульваре Ротшильда в Тель-Авиве, что сегодня, в пятый день месяца ияр 5708 года, будет основано еврейское государство – родина для еврейского народа, рассеянного по всему миру. Оно будет называться Израиль. Жоэль до сих пор помнит напряженную торжественность голоса из радиоприемника… и полную тишину на улице Яффо. Казалось, что вся еврейская община затаила дыхание. Только Ясмина, которая готовила ужин, пока Жоэль сидела в гостиной, ничего не слышала, потому что напевала итальянскую песенку, как обычно, когда была поглощена каким-то занятием. Жоэль пересказала матери услышанное по радио, правда не совсем понимая, что все это значит, но одно она поняла: теперь у них есть своя страна, где они – не меньшинство. Ясмина отложила кухонный нож, вытерла руки о фартук и поспешила в гостиную. Там, крепко прижав к себе Жоэль, она слушала радио, пока речь не закончилась. Это было совсем не то что сегодня, когда мы вполуха слушаем речи политиков или безучастно пропускаем их вовсе, то был момент истинного доверия. Только Мориса не хватало: именно в этот важнейший момент он пошел на рынок, чтобы успеть купить хлеба, пока не наступил шаббат. Когда Бен-Гурион закончил говорить, зазвучала «Атиква». С улицы уже вовсю неслись ликующие крики.

Никто не призывал, ни у кого не было плана, но все жители вывалили на улицы, словно иначе и быть не могло. Никто не мог оставаться сейчас один, хотелось разделить этот момент со всеми. На лестнице Ясмина и Жоэль встретили русских соседей, которые накинулись на них с объятиями, с непонятными, но наверняка восторженными словами, и все вместе они побежали вниз. В насыщенном свете заходящего солнца улица Яффо была уже забита людьми, которых переполняли чувства; бурно жестикулируя, они на разных языках снова и снова подтверждали друг другу, что они сейчас услышали. Незнакомцы обнимались, отцы сажали детей на плечи, и вскоре, словно по невидимому сигналу, все двинулись на авеню Кармель, что вела от парка вниз к гавани. Тут появился и Морис – спешил навстречу с буханкой хлеба в руке, один-единственный против людского потока. Ясмина замахала ему, и вот они обнялись и замерли, а толпа обтекала их потоком. Оба были удивлены, ведь все произошло так быстро, ведь до сих пор шла гражданская война, и что это вообще значит – государство? Но вопросы, крутившиеся у них в головах, были смыты бескрайней радостью, что бушевала вокруг. Морис взял Ясмину за руку, и они устремились вместе с остальными к гавани. Чем дальше они шли по улице Яффо, тем сильнее их маленький мирок, который еще недавно казался улицей-призраком, превращался в безбрежный праздник жизни. На авеню Кармель их толпа слилась с евреями, спускающимися из верхних кварталов, из Герцлии и Адар ха-Кармель. Город говорил на многих языках – идиш, немецкий, итальянский, русский, польский, – но зазвучавшая песня была на иврите, новом для них и древнем языке, и в тот момент евреи, рассеянные по миру, действительно стали единым народом: мечта их исполнилась, десятки ручьев слились в одну большую реку, и каждый знал, что вот отныне место, ему предназначенное, – в этом потоке, среди сородичей.

* * *

До сих пор непонятно, как Ясмина могла заметить его на таком расстоянии. Их разделяло метров сто и колышущееся море голов. Может, дело в том, что кольцевая развязка, где он стоял с винтовкой за спиной, была ярко освещена фонарями. А быть может, человеческий глаз – не просто оптический инструмент, но окно в душу: он видит то, что ему нужно увидеть, каким бы неприметным оно ни казалось, и отсекает то, чего не хочет видеть, даже если оно буквально бросается в глаза. Понятно, что в ту ночь все отбросили любую осторожность и праздновали без удержу, как и Виктор. Медленно, почти незаметно, Ясмина отпустила руку дочери. И Жоэль внезапно осталась одна среди буйно качающихся тел. Испугавшись, она заозиралась в поисках папá, который уже через миг схватил ее за руку. Он тоже удивился, куда подевалась Ясмина. Он пытался разглядеть ее в бурлящей толпе, которая бросала ее из стороны в сторону, а она, как в трансе, брела к кольцевой развязке – хрупкая среди шумной людской массы.

– Ясмина! – позвал он, но она уже не слышала его.

Все ее внимание было сосредоточено на одном человеке, к которому она подходила все ближе и ближе, но он ее пока не заметил. Незнакомая женщина поцеловала его и двинулась дальше, мужчины восхищенно похлопывали его по плечу, а Виктор стоял рядом со своими товарищами в чуть небрежной форме Хаганы. Морис устремился за Ясминой. В толчее он выпустил руку Жоэль, но тут же остановился, обернулся, нашел ее и опять потащил за собой. У нее расстегнулась туфля, и она испугалась, что потеряет ее, но не решилась сказать об этом отцу, чтобы не помешать ему бежать за мамой. Жоэль не видела ничего, кроме ног и бедер, танцующие тела толкали ее, для нее этот праздник на уровне колен взрослых был опасным, любой толчок мог сбить ее с ног, и буйная толпа вмиг растоптала бы ее. Рука отца была единственной защитой. Внезапно он остановился. Сначала она почувствовала, что его рука ослабла, как будто он пошатнулся, а когда люди перед ними двинулись дальше, Жоэль увидела маму. Она хотела кинуться к ней, но тут папина рука сжалась даже крепче прежнего, и он с силой притянул ее к себе. Перед Ясминой стоял человек в форме, с винтовкой за плечом, черноволосый, крепко сбитый. Он словно сошел с одного из тех героических плакатов, что висели повсюду на стенах. Он смотрел на Ясмину, которая была всего в нескольких шагах от него, молча и без удивления, а она застыла, будто увидев злого духа. Жоэль подняла глаза на папу, желая, чтобы он что-нибудь сделал, потому что происходило что-то неправильное – среди всеобщего праздника разверзлась пропасть, и кто-то должен помешать всем свалиться в нее.

Ясмина что-то пробормотала, потом плечи ее начали трястись, и Жоэль поняла, что она плачет, но не поняла, от боли или от радости. Мужчина подошел к ней и осторожно взял за руку. Она дернулась, отшатнулась, тогда он сделал к ней еще один шаг, убрал в сторону винтовку и обнял ее. Через отцовскую руку Жоэль ощутила, как тело папá содрогнулось, будто внутри у него что-то сломалось, и ей захотелось закричать, чтобы остановить происходящее, сделать так, чтобы оно исчезло навсегда. Руки Ясмины впились в спину мужчины, затем сильный спазм рыданий сотряс ее тело, а он все обнимал ее и тут заметил Мориса. И вдруг Ясмина оттолкнула его. Мужчина потянулся к ней, но, прежде чем успел снова дотронуться до нее, Ясмина принялась колотить его в каком-то диком отчаянии. Жоэль пришла в ужас. Она никогда не видела маму в такой ярости, а папу – таким беспомощным. Это произошло вскоре после захода солнца, в пятницу, 14 мая 1948 года.

Глава

11

Палермо

– Они сказали тебе, кто это? – спрашиваю я.

– Дядя Виктор, вот и все, что сказали. Это твой дядя Виктор.

– Ты не удивилась, откуда он вдруг появился?

– Нет, – отвечает Жоэль. – Тогда это было обычное дело. Все искали родственников, не зная, живы ли они. А в Израиле вдруг встречались. Если повезет.

– Что случилось потом?

– Ох, милая, все произошло так быстро. В ту же ночь напали арабы.

Она встает и, все еще слабо держась на ногах, ковыляет на кухню. Заглядывает в холодильник и в ящики в поисках еды. Мне кажется, что она еще не совсем вернулась в наше время. На часах за полночь.

– Отдохни, Жоэль. Я приготовлю нам что-нибудь поесть.

И вдруг замечаю слезы у нее на глазах.

– Спасибо, что ты слушала меня.

Она хочет самостоятельно вернуться к дивану, но потом все же благодарно принимает мою помощь. Я нахожу в кухонном шкафу супы в пакетиках и пару еще пригодных луковиц. Дед жил неприхотливо. Ставлю воду на огонь. Открываю пакетик с минестроне, высыпаю его в воду, помешиваю. Меня успокаивает, когда можно сконцентрироваться на привычных, отрепетированных движениях. Люблю порядок, ритм, последовательность. Особенно когда вокруг полный хаос.

Когда я возвращаюсь к Жоэль с двумя тарелками супа, она уже спит на диване. Смотрю на ее лицо в круге света – наконец-то на нем покой. Я пытаюсь представить себе маленькую девочку в Хайфе, которая хватается за папину руку в толпе. Осталось ли что-то еще от этой девочки? Морщины не так сильно старят лицо, как горечь от обманутого доверия.

* * *

Я ем на кухне одна. Листаю ежедневную газету, которая лежала на маленьком столике с клеенкой; может, это были последние новости нашего мира, которые прочел Мориц. Интересно, он наслаждался тишиной или боялся ее? Что значило для него жить в мире без войны? Скучал ли он в одиночестве, хотелось ли ему общения? Был этот дом для него родиной или изгнанием? Я могу представить ответы на все вопросы. Кроме одного: почему он никогда не пытался связаться с дочерьми?

У каждого человека, даже самого счастливого, есть тайная рана на сердце. Рана Жоэль – этот вопрос. Как и для моей матери, но для Жоэль это гораздо мучительнее, ведь она выросла с отцом, то есть потеряла очень близкого человека, в то время как маму терзала неясная тоска. Жажда неутоленной близости, постоянно гнавшая ее все дальше прочь. А Жоэль больше всего ранит то, что обнаружилась другая семья, что отец отказал ей в любви и отдал эту любовь другому ребенку. Я спрашиваю себя, имеет ли значение национальность этого другого ребенка, его принадлежность тому народу, чья судьба столь несчастно переплетена с народом Жоэль. Может, в этом кроется причина ее столь бурной реакции на Элиаса? И как получилось, что отец сделал врага ее братом? Было ли это его сознательным выбором, или простым совпадением, или тем, что Жоэль называет – по-арабски! – мактуб, предначертанность.

* * *

Лестница скрипит, когда я иду наверх в поисках простыни. Я все еще не решаюсь войти в спальню, но рядом с ней обнаруживается гостевая, вероятно, комната, которой – судя по запаху – никто не пользовался. Шкаф, две кровати, выход на балкон. Я нахожу стопку простыней, аккуратно сложенных, наверно, домработницей, подушки, наволочки и пододеяльники. Мне не хочется спать здесь одной, поэтому спускаюсь в гостиную, стелю себе на диване, укрываю спящую Жоэль. Для меня пока нет никакого покоя.

* * *

Я просыпаюсь внезапно, от какого-то напева, уже светло. Сначала мне кажется, что пение было во сне, но когда я открываю глаза, моргая от дневного света, то вижу Жоэль – сидит за обеденным столом и тихо поет. Не для себя, не для меня, а для Морица: перед ней стоят его молодая фотография, свеча и свежие цветы из сада. Ее голос прекрасен, он сильнее грусти, которой полна мелодия. В ее голосе – несокрушимая сила, способная все преодолеть. Я не знаю иврит, но чувствую смысл, даже не понимая слов.

Она жестом манит меня.

Завернувшись в одеяло, я сажусь за стол. Она улыбается мне, выглядит сегодня более подтянутой и свежей, чем вчера.

– Я не знала, что ты религиозна.

– Ну не знаю, верю ли я в Бога. Но я верю в ритуалы. Каждый делает по-своему. Говорят, что это помогает душе найти дорогу домой. Не знаю, слышит ли меня папá сейчас. Но меня это немного успокаивает.

Мы некоторое время сидим вместе, закрыв глаза, я слушаю, но почувствовать ничего не получается. Я знаю только, что должна чувствовать. Когда умерла мама, я мысленно проживала заново все моменты, которые нас связывали, и главным образом – самые прекрасные из них, и они представлялись даже более реальными и светлыми, чем раньше; это было как кино, прошедшее перед внутренним взором и наполнившее сердце любовью. Так началось за несколько дней до ее смерти и продолжалось еще несколько недель и месяцев. Мы были вместе, семьей, несмотря ни на что, у нас была общая жизнь, и каждая частица меня противилась одиночеству. А сейчас с дедушкой все совсем по-другому: у меня нет общих воспоминаний, ритуалов и песенок из детства. Его нет во мне. Я скорблю не о нем, а о потерянном времени.

* * *

Должно быть больше фотографий. Фотограф, который не документирует свою собственную жизнь, – такого не бывает. Я сумею восстановить его образ по фотографиям. В отличие от рассказов, фотографии не упускают деталей. Я рыскаю по безмолвным комнатам, как беспокойный призрак. Открываю дверь спальни и проскальзываю внутрь. Ставни закрыты. Такие тяжелые, как и сицилийские ящики в его комоде из темного полированного дерева. Осторожно их выдвигаю. Носовые платки, батарейки, сломанные часы и вот, наконец, то, что я ищу. Чего не хватало внизу, в гостиной, – семейная фотография. Наверно, из отпуска. Опущенное стекло шикарной легковой машины, за рулем Мориц, ему, возможно, около пятидесяти, загорелый и уверенный в себе, рука небрежно лежит на окне, у него усы и бакенбарды. Рядом с ним сидит женщина в джинсах и кожаной куртке, она смеется в камеру. Я включаю свет, чтобы получше ее рассмотреть. Черные волосы до плеч и солнцезащитные очки, придающие ей лихой вид. Черты лица у женщины резковатые, решительные. Вполне может быть арабкой. На заднем сиденье – темноволосый мальчик лет двенадцати. Он смотрит в камеру с сомнением, как будто не понимая, что он делает в этой машине. Только после паузы я узнаю его по глазам: Элиас Бишара. Без той замкнутости, что окружает его сегодня. Я внезапно понимаю, что этот мальчик – ключ к тайне моего деда.

Я краду фотографию. Выключаю свет, выхожу из дома, открываю гараж и подношу фотографию к коричневому «ситроену». Хромированная отделка, сдвижная крыша, кожаные сиденья в стиле Корбюзье – это тот самый автомобиль. Я открываю дверцу. Она поддается тяжело и со скрипом, я осторожно сажусь за руль. Пахнет иным, более диким временем. Я закрываю глаза и вдруг снова становлюсь ребенком на заднем сиденье американской тачки, которую водил мой отец. Я вижу, как на ветру развеваются мамины светлые, завитые волосы, вижу ее большие солнцезащитные очки и сигарету в тонких пальцах, которую она стряхивает подчеркнуто непринужденно, но несколько нервно. Солнечный свет проникает через открытый люк в крыше, кассета играет Take The Long Way Home [16], и по тому, как мама смотрит на отца, я чувствую, что мы в последний раз едем в его машине. Но я не должна показывать, как мне грустно из-за этого. Когда я снова открываю глаза, то знаю, что если кто-то и может найти мальчика на фотографии, то только девочка, которой я когда-то была.

* * *

– Я не могу с тобой пойти, – говорит Жоэль, словно сообщая о своем табу. – Но ты иди. Может, что-то узнаешь.

Я не пытаюсь ее переубедить, чувствуя, что иначе быть и не может. Между мной и мальчиком на фотографии, который теперь мужчина, есть только неизвестность, но нет наследственной вражды. Если я не ошибаюсь. Я передвигаюсь по тонкому льду, над неведомыми глубинами. Как было бы легко, если бы каждый человек состоял только из самого себя. Но нас определяют не только наши решения, но и запутанные обстоятельства наших матерей и отцов. Как будто они вручили нам тюк, куда упаковали все, что не смогли унести сами, рюкзак, полный скрытых грехов, открытых ран и неоплаченных счетов. И мы взваливаем его себе на спину, безропотно, безоговорочно, штопаем, если он разрывается, перевязываем бечевкой нашей благодарности за жизнь, которую нам дали, и несем его, словно он наш собственный. Ради преданности покойному, от которой сложнее освободиться, чем от преданности живому человеку. Потому что упущено время, когда можно было поговорить, поблагодарить, простить, сказать последние слова любви. Смерть закрывает все, и остается только наша неспособность говорить. Пока кто-то не наберется смелости и не развяжет свой груз.

* * *

Его адрес указан в копии завещания. На такси всего пятнадцать минут, но мир, где живет Элиас, выглядит невероятно далеким от мира Морица. Разбитые улицы, дети на велосипедах и курящие подростки в спортивных костюмах. Серые блочные дома, наспех построенные в семидесятые годы и с тех пор почти не знавшие ремонта. За ними – доки, краны и ржавые склады. Солнце высоко; томительное, бесцельное воскресенье. Я уже сомневаюсь, надо ли было приезжать. Взгляды подростков провожают меня до самого входа в дом. Среди разбитых табличек на звонках нахожу его имя. Бишара. Написано от руки, как и другие имена, в основном не итальянские. Второй этаж. Нажимаю на ручку двери – замка нет – и поднимаюсь по лестнице. Длинные коридоры, двери, слишком похожие друг на друга, слышны детские крики, музыка по радио, громкий мужской голос.

Я звоню, и дверь открывает женщина. Я этого совсем не ожидала, а она – тем более. Уверенная в себе и красивая сицилийка, невысокая, энергичная. У нее полные губы и теплые глаза, возможно, моя ровесница. С такой женщиной не хотелось бы враждовать.

– Я внучка Морица.

Имя не вызывает симпатии, скорее неловкость. Появляется мальчик, с любопытством смотрит на меня. Мальчик с фотографии, мелькает у меня в голове. Они поразительно похожи.

– Элиас дома?

Я называю его по имени, чтобы стать ей немножко ближе. В конце концов, мы родственники.

– Нет, извините, его нет.

Я собираюсь уйти, но она приглашает меня в квартиру.

– Меня зовут Нина.

– Лаура, очень приятно. Добро пожаловать, – произносит она несколько скованно.

Дом других. Я – чужая. Квартира аккуратная и обустроена со вкусом. Телевизор включен. Пахнет помидорами, чесноком и жареной рыбой. Тарелки для ужина уже на столе.

– Поздоровайтесь с Ниной!

Мальчик и его младшая сестра вежливо протягивают мне руки. Знают ли они, что мы родственники? Ловлю себя на мысли, что именно об этом я всегда мечтала. Не о такой квартире и не об унылом виде из окна. А о семье. Дом создается не мебелью, не книгами на полках и даже не накрытым столом. А детьми. В этих двоих есть что-то невредимое, цельное; они любят маму, доверяют ей.

Лаура спрашивает, что я хочу пить, и уходит на кухню. Мой взгляд падает на большую картину на стене. Узнаваемая сразу панорама Иерусалима: стены Старого города, золотой Купол Скалы. Потом я вижу семейные фотографии на полке. Свадьба Элиаса и Лауры. Элиас и Лаура с детьми. Рядом черно-белая фотография Морица и красивой женщины в солнечных очках. Ему примерно около пятидесяти лет, она моложе, позади – море.

– Сейчас позвоню ему! – Лаура протягивает мне стакан воды и достает мобильный.

Когда он отвечает, Лаура говорит, что я здесь. Нина. La tedesca, немка. И вешает трубку.

– Он сейчас придет. – Ее голос звучит как будто встревоженно. Но она не выдает свои мысли. Может, ей любопытно, какая я.

Я указываю на фотографию:

– Это его мать?

– Да.

– А где это снято?

– Я не знаю.

Как будто в ответ на мой вопрос она ставит на стол кастрюлю с капонатой [17] и приглашает меня присоединиться. Мальчик приносит для меня тарелку из кухни. Я снова пытаюсь перевести разговор на мать Элиаса, но Лаура уклоняется. Точно на эту тему лучше не говорить при детях. Мы немного беседуем о Германии, о том, почему я говорю по-итальянски, и о моем бывшем муже, которого я вдруг снова называю мужем, – и почему я не могу просто признать, что развелась?

В какой-то момент Лаура неожиданно говорит:

– Знаете, Элиас очень любил отца. Он ему многим обязан. А Мориц многим обязан ему.

Неужели я ошиблась? Но я помню, как Элиас смотрел на тело Морица. В его глазах не было любви. Так мужчины смотрят на мертвого врага.

– У меня сложилось другое впечатление.

– Вы о нем не все знаете. Может, это и к лучшему.

Дети спрашивают, кто решает, попадет человек в рай или в ад.

– Дедушка определенно на небесах, – отвечает Лаура.

* * *

Затем появляется Элиас. Он бросает на меня быстрый взгляд, целует и обнимает детей. Но не жену. Садится за стол, сын приносит ему тарелку из кухни, а Лаура хочет положить кусок рыбы.

– Спасибо, я уже поел, – отвечает он.

Я чувствую – что-то не так, я тут незваный гость.

– Я подумала, что будет лучше, если мы поговорим, – начинаю я.

Он одаривает меня саркастической улыбкой.

– Не про завещание. Про нас.

– А мадам?..

– Жоэль.

– Она знает, что вы здесь?

– Нет.

Он что, проверяет мою лояльность Жоэль? Надо ли это вообще обсуждать? Мне нужно перехватить инициативу.

– Я хочу разобраться. Очевидно, что Мориц хотел, чтобы мы встретились.

Элиас резко встает:

– Я отвезу вас.

* * *

Оказывается, он не хочет от меня избавиться, а хочет остаться со мной наедине. Я понимаю это, только когда мы едем по пригороду в его «фиате». Когда он молча включает радио, я вспоминаю старые шпионские фильмы, где герой прикладывает палец к губам, намекая, что комната прослушивается, а потом включает музыку. Не думаю, что он мне доверяет, но сам все же внушает доверие. Как человек, умеющий хранить секреты.

– Сигарету? – Он протягивает мне свою смятую пачку «MS».

– Спасибо, нет.

– А вы не против?

– Нет.

Он опускает свое окно. Доносится запах жареной рыбы, соленой воды и водорослей. Рассеянный свет воскресного вечера, как через паутинку.

– И, кстати, – добавляю я, – можем перейти на «ты». В конце концов, мы родственники.

Теперь я одариваю его ироничной улыбкой. Он прикуривает и протягивает мне руку:

– Элиас.

Вот и все. Обычно за этим следует дружеское сближение, шутка или разговор, разрушающий прежнюю невидимую границу, некая шутливая откровенность. Но с Элиасом ничего такого невозможно. Да мне и этого достаточно.

На свете мало людей, с которыми я могу выдержать молчание, что уж говорить о незнакомцах. А он и правда незнакомец, хотя формально – мой дядя. И все же между нами возникло молчаливое взаимопонимание, вопреки всем невысказанным словам. Если с Жоэль я могу говорить об определенных вещах, то с Элиасом я молчу о тех же вещах. Он открыт и не замыкается в себе до тех пор, пока я не упоминаю Морица. Нас обгоняют беспечные лихачи на «веспах»; Элиас едет спокойно и медленно. Не потому что он медлителен по своей природе, а из благоразумия. Так благоразумен выживший человек. Возможно, только это и роднит его с Жоэль. После того, как мы некоторое время помолчали о его отце, мы меняем тему и молчим о его семье. Я ничего не говорю о внезапно одолевшей меня печали, которую я пыталась скрыть, когда увидела его детей, – полноценность, настоящая семья, какой я была лишена не только в детстве, но и в браке. Мой бывший муж не хотел детей, а теперь уже слишком поздно. Иных вещей недостает именно тогда, когда понимаешь, что они упущены окончательно. Я чувствую на себе испытующий взгляд Элиаса и благодарна ему за молчание. Если бы сейчас пришлось подводить итоги и сравнивать нас, его жизнь с моей, как это любят делать «нормальные» родственники, сравнение вышло бы не в мою пользу. Что бы ни происходило между ним и его покойным отцом – у него есть дети. Главное – это будущее. Я, конечно же, не хочу повернуть время вспять, по большей части я справляюсь хорошо, бывают и моменты счастья. Боль перестала быть хронической, она внезапно возникает и проходит. Просто я выпала из всех тех модулей, что определяли мою прежнюю идентичность. Недавно мне пришлось изменить семейное положение в ведомости для начисления зарплаты, теперь я не «в браке», а «разведена». Тебе не дают на выбор два состояния: «одинока» или «в отношениях». Нет, вдобавок различают три типа одиночества: не замужем, разведена, вдова. Словно надо указать, что именно пошло не так. После брака не получается вернуться обратно на старт, как в настольной игре, и начать с чистого листа. Нет уж, по гражданскому праву есть жизнь до любви, в любви и после любви. И после ты уже не сможешь любить с той же невинной уверенностью – ты не можешь to fall in love, рухнуть в любовь, чтобы кто-то подхватил и обнял тебя, нет, это уже в прошлом.

* * *

Вилла Морица тихо стоит между пальмами. Элиас выключает двигатель. Радио продолжает играть. Рекламная болтовня. Как много голосов в машине.

– Если хочешь, то, может, зайдешь? Если только жена не ждет обратно…

– Нет, – отвечает он, выпуская дым в окно. Однако не похоже, будто он хочет закончить разговор.

– «Нет» в смысле, что ты не войдешь или что она не ждет?

– Я больше не живу с ней.

Я поражена.

– Мы в разводе. Но я прихожу к детям.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять.

– Давно?

– Уже какое-то время.

Я вижу, как в одном из окон отодвигается занавеска и появляется лицо Жоэль.

– А где ты живешь?

– Там же, где мой врачебный кабинет.

– Нам нужно поговорить. Всем троим.

– И что это изменит?

– Нас.

Он выбрасывает окурок в окно и снова заводит двигатель.

– Разве тебе не любопытно? Узнать, что она знает о нем?

– Не хочу о нем говорить. Он того не стоит.

– Тогда поговорим о нас.

Он смотрит на меня и… ничего не говорит.

– Где ты родился? Кто твоя мать?

– Это уже другая история. Buona notte [18], Нина.

– Мы отсюда не уедем, – объявляю я, вылезаю и хлопаю дверцей сильнее, чем намеревалась.

Иду к воротам. Слышу, как позади меня он выходит из машины.

– Нина!

Я поворачиваюсь. Он смотрит с вызовом. Ни следа угрюмости. Теперь он рад принять бой. Я с облегчением иду к нему. Только если мы начнем говорить друг с другом, только тогда сможем из всего этого выпутаться.

– Зайдешь?

– Скажи ей, чтобы она убралась из дома.

Меня пугает его суровость.

– Вот сам и скажи.

– Нет. Она обвинила меня в убийстве.

– Но как мы можем знать правду, когда ты ничего не рассказываешь?

Он зажигает новую сигарету. Я трактую его молчание как очко в мою пользу.

– Мориц пустил себе пулю, которую заслужил.

– Что ты имеешь в виду?

– О грехах умерших говорить не следует. Allah yirhamou [19]. – Его голос звучит мягко, но лицо по-прежнему сурово. – Ты родилась в Германии. Тебе повезло. Ты не имеешь к этому никакого отношения.

– О чем ты? Мориц вовсе не… наоборот. Он рисковал жизнью на войне, чтобы спасти другого человека.

– Откуда ты это знаешь? Ты никогда с ним не встречалась.

– Мне рассказала про него Жоэль.

– Откуда ты знаешь, что это правда?

– У нее нет причин лгать мне.

– Он лгал нам! Он! Твоей матери! Моей матери! Откуда вы знаете, что он сказал правду ее матери?

Он по-прежнему избегает называть Жоэль по имени. Меня это раздражает. Но он прав. Три жизни, три жены, три ребенка. Кем на самом деле был этот человек? Я всегда полагала, что по сути своей мой дед остался тем же человеком, кто покинул Германию. А тогда ему еще не нужно было лгать. Как наивно с моей стороны. Если я оглянусь на собственную жизнь – то я сейчас совсем не та, кем была в восемнадцать лет. Даже если я могла бы вернуться в жизнь той девушки, я бы этого не хотела. Я не хочу быть даже той, кем была год назад. Но если у меня есть право на такое развитие, то почему же я полагаю, будто другие никогда не меняются? Это похоже на эгоистичную претензию на постоянство в отношениях с другим человеком, но это не любовь. Желание комфортности. Возможно, ты при этом вредишь не только человеку, запирая его в своем воображении, но и самому себе. Потому что новая любовь – это не просто увлекательное открытие другого, но и возможность по-новому открыть себя. Какую-то новую часть своей души, ждущую, когда ее разбудит именно и только этот человек, тот, кто сможет ее распознать. Мы проживаем лишь малую часть заложенных в нас возможностей. Внезапно я завидую Морицу не только из-за стран и культур, которые он повидал, но и из-за полноценной жизни, которую он прожил. Она охватывала противоположные берега Средиземного моря и крайние пределы его «я». Растерянно смотрю на Элиаса, и впервые он тоже кажется мне растерянным. Ему тоже не хватает части Морица.

– Пойдем выпьем? – Его голос вдруг звучит гораздо теплее.

– В доме?

– Нет. На пляже есть бар.

– А Жоэль?

Он не отвечает, даже не качает головой. Дом молчит под шелестом пальм. Жоэль не видно. Если бы я заподозрила, что Элиас так проверяет меня, я настояла бы на разговоре втроем. Но я чувствую, что он еще не готов открыться перед ней.

– Ладно, один стаканчик, и потом я иду к Жоэль.

* * *

До пляжа несколько минут ходу. Если Мориц ходил гулять к морю, то наверняка шел по этой же узкой дорожке. На набережной, где заканчивается асфальт и начинается песок, стоит небольшой пляжный бар. Крытая терраса с видом на залив, пластиковые стулья, барная стойка.

Гирлянда разноцветных лампочек колышется на ветру, из динамиков монотонно журчит что-то электронное. Молодые люди с аперитивом, никаких туристов, шик обыденности, влюбленные пары. Официант приветствует Элиаса на удивление теплыми объятиями.

– Элиас! Как ты? Мои искренние соболезнования.

Подходит и второй официант с соболезнованиями. Видимо, они очень хорошо относились к Морицу. Я представляю, как Элиас с отцом сидят за одним из этих столиков, на заднем плане – море. Но на этой картине не хватает одного человека – его матери.

Официанту, своему другу, amico, он представляет меня как подругу, una amica. Без имени, без эмоций. Я не принимаю это близко к сердцу; да я и рада, что официанты не будут считать меня родственницей. Иначе пришлось бы объяснять историю, которую я не могу объяснить. Элиас выбирает столик на самом краю, пусть немного ветрено, зато не на виду. Я заказываю джин с тоником. Он просит «негрони» и спрашивает прямо, не тратя времени на пустую болтовню:

– Что она тебе рассказала?

– Почему ты никогда не называешь свою сестру по имени?

Он молчит. И я рассказываю, стараясь ничего не упустить, о человеке, который ушел на войну Морицем, а вышел из нее Морисом, но лишь затем, чтобы вскоре попасть на следующую войну. Рассказываю о моей берлинской бабушке, которая забеременела, а он об этом и не узнал, и которая никогда больше его не видела. Рассказываю о Жоэль в Лагере номер 60 и в доме на улице Яффо. Когда я заканчиваю, Элиас смотрит на меня скептически, как бы спрашивая: и это все?

– Что было дальше, я не знаю. Можем спросить у нее.

– Хорошая история, – сухо говорит он.

– Ты не веришь?

– А ты ей веришь?

– Да. Зачем Жоэль лгать?

– Мориц однажды сказал: чтобы исказить правду, необязательно лгать. Достаточно опустить часть. Он научился этому у нацистов.

Он называет его Мориц. Не папа.

– Где он познакомился с твоей мамой? – спрашиваю я.

Он зажигает сигарету.

– Расскажи мне лучше о твоей маме.

Я чувствую какое-то внутреннее сопротивление, словно маму защищает стена моей преданности. Хотя это нелогично – он же мамин брат и имеет право узнать о ней. Но потом понимаю причину моего нежелания говорить. Он просто допрашивает меня, чтобы отвлечь. Чтобы не раскрывать ничего о себе.

– Твоя очередь, – отвечаю я, удивляясь собственной наглости. – Расскажи о твоей матери.

Элиас смотрит на меня такими глазами, словно я требую, чтобы он положил руку на горячую плиту. Он молчит, упрямо и задумчиво. Интересно, из чего сложена его защитная стена. Из тех же камней, что и моя? Преданность. Честь семьи. И кое-что, что должно остаться в тайне.

– Ты сказал, она из Яффы.

Он не говорит ни да ни нет. Только внимательно смотрит на меня. Как будто я должна вначале заслужить его доверие.

– Как ее зовут?

– Амаль.

По тому, как он произносит ее имя, с горечью и нежностью, я чувствую, что она – ключ ко всему. К тому, что произошло между ним и Морицем.

– Расскажи мне о ней. Пожалуйста.

Глава

12

Нет большей боли в мире, чем потеря родины.

Еврипид

Яффа

Амаль было шесть лет, когда она в последний раз видела родной город. Стояла ясная ночь, это был май 1948-го, примерно в это же время Морис поселился на улице Яффо, в какой-то сотне километров. С борта лодочки, отплывающей из гавани Яффы, силуэты церковных башен и минаретов вдруг показались маленькими и хрупкими. Не осталось почти ни одного освещенного окна, кое-где полыхали костры, а над умирающим городом летела падающая звезда. Амаль вспомнила, как прошлым летом она спала на крыше дома с Ривкой, своей подружкой-еврейкой, и братьями Амаль. Звездное небо, казалось, склонилось над ними, словно защитный купол, а они считали падающие звезды. Загадай желание, сказала Ривка, но никому не говори, иначе оно не сбудется. Но Башар, ее старший брат, разрушил чары, объяснив, что падающие звезды на самом деле – это валуны, летящие сквозь пространство и вспыхивающие в последний раз, перед тем как сгореть. А теперь Амаль видела те же звезды, что и тогда, но под ее ногами больше не было твердой земли. От угольно-черного моря ее отделяли только деревянные доски рыбацкой лодки. Внутри, крепко прижавшись друг к другу, сидели люди, которых было слишком много для этой лодки, а волны жадно бились о борт. Ноги Амаль насквозь промокли, и она дрожала от страха. Сильные мужчины рыдали, а у женщин уже не было сил успокаивать плачущих детей. Здесь, в море, было прохладно. Что сейчас делает Ривка, гадала она, спит ли она у себя дома или думает о своей арабской подруге? Может, тель-авивские гранаты попадают и в Неве-Цедек, в еврейский квартал около цитрусовых рощ? Отцы Амаль и Ривки, Жорж Бишара и Аврам Леллуш, владели землей в окрестностях Яффы, где росли лучшие в стране апельсины и лимоны. Во время сбора урожая девочки убегали в рощи и выбирали из корзин самые большие апельсины. Потом, сидя на прохладной земле, аккуратно вынимали мякоть, а в апельсиновой кожуре вырезали отверстия, чтобы сделать фонарики. Еще прошлым летом они танцевали вместе на свадьбе под андалузские песни, которые пели их отцы, несколько фальшивя, зато с большим чувством. Амаль вспомнила, что на отце тогда был тот же английский костюм и соломенная шляпа, что и сейчас, а на маме – белое летнее платье, в котором она выглядела как кинозвезда. Когда они поспешно покидали дом сегодня утром, платье осталось висеть в шкафу вместе со всей остальной одеждой; они взяли лишь два чемодана. И сумку, полную апельсинов.

Амаль была симпатичной, с правильными чертами лица и внимательными карими глазами. Даже в детском возрасте в ее обаянии было что-то взрослое, тихая смышленость, которая мгновенно уступала место страстности, едва она слышала музыку. Больше всего на свете она любила танцевать на бесконечных летних свадьбах. Ее родители не запрещали этого, они даже гордились своей девочкой, когда она подходила ко взрослым женщинам под песни Умм Кульсум [20], а те протягивали ей руки и с улыбкой показывали шаги танца, подбадриваемые барабанщиками и восторженными хлопками гостей. Но когда она с детской серьезностью объявила, что однажды станет знаменитой балериной и пригласит родителей в Париж, Мариам, ее мать, возмутилась, что это не профессия для порядочной женщины. «Но бабушка же танцует!» – возразила Амаль. Действительно, мать Жоржа, Ханна, в свои семьдесят лет была одной из самых неутомимых танцовщиц, особенно когда стала вдовой. Ханна, красившая седые волосы в рыжий цвет и расписывавшая руки хной, была тайной сообщницей Амаль. Родители внушали дочери, что некоторые вещи разрешены в доме, но запрещены за пределами семьи. Однако на следующей свадьбе Амаль снова танцевала с женщинами. Жорж баловал дочь – вызывая этим ревность двух ее братьев, к которым он относился гораздо строже, – возможно, потому, что понимал ее лучше, чем мать, поскольку сам любил музыку. Дом часто наполняли ритмы рэгтайма, которые он включал на английском граммофоне. А когда отец был в хорошем настроении, они с Амаль танцевали в салоне под эту музыку. Тогда его будто разом покидали все заботы, он снова становился молодым студентом, каким был в Лондоне до войны. Конечно, у такого джентльмена, как он, дочь не должна помышлять о неприличной профессии, поэтому он попытался направить ее музыкальный талант в более цивилизованное русло, подарив на Рождество блокфлейту и пригласив в дом учительницу музыки. Фрау Бухбиндер была светловолосой серьезной женщиной из немецкой колонии темплеров. Амаль училась быстро, но ей надоедало неподвижно стоять перед пюпитром, и через полгода флейта лежала в углу, а Амаль танцевала с подругой Ривкой на летних праздниках.

Еще зимой этого года, когда в кафе взрывались бомбы Иргуна и тысячи арабов бежали из Яффы, еврейские и арабские владельцы плантаций подписали пакт о ненападении, чтобы не подвергать опасности урожай. Политическая ситуация была напряженной, но люди по-прежнему жили добрососедски. В общем внутреннем дворе женщины присматривали за детьми друг друга и спорили о повседневных делах. Мужчины вели дела друг с другом, мусульманки в шаббат заглядывали к еврейским соседкам, чтобы зажечь плиту, а христиане приходили на мусульманское кладбище, чтобы отдать дань уважения умершим. Этот мир создавался веками. И всего нескольких лет оказалось достаточно, чтобы его разрушить.

* * *

Отец Амаль, Жорж, был энергичным предпринимателем с добродушными чертами лица и прекрасными манерами. У него были густые и всегда прекрасно ухоженные усы, настоящие английские ботинки, а костюмы ему шил лучший портной в городе. Он говорил на литературном арабском и на отточенном английском, который освоил в колледже Терра Санта. Со времен учебы в тридцатых годах к его палестинскому акценту примешивался лондонский оттенок, и если прислушаться, то можно было заметить, что и его арабский язык звучал уже иначе, чем раньше. Каждый ребенок в Яффе знал его зеленый джип «виллис», запыленный летом и покрытый грязью зимой. Жорж был уважаемым человеком не просто благодаря земельным владениям Бишары – ведь чем больше земли у семьи, тем выше она стоит в социальной иерархии, – но и потому что он много делал для своего города: не только жертвовал по воскресеньям на церковных службах, но и был другом мэра-мусульманина, которому часто помогал пожертвованиями – на асфальтирование улиц, на городскую библиотеку и суповую кухню в серале. Его жена Мариам иногда шутила, мол, его подарки на праздники соседям – индейки, вино, оливковое масло и целые овцы – были более щедрыми, чем еда, которую он покупал для собственной семьи. Он учил своих детей, что единственным настоящим достоянием являются не деньги, а земля. Потому что ее никто не может украсть. Когда случался хороший урожай, он не клал деньги в банк, а докупал еще один участок земли, чтобы посадить новые деревья для следующего поколения, как это делали его предки. И в страшном сне он не мог предположить, что потеряет все это в одночасье.

Arous al-falastin называли они свой город, Невеста Палестины, и Arous al-bahr, Невеста моря. В отличие от религиозного и дождливого Иерусалима, солнечная Яффа, с ее газетами, библиотеками, кинотеатрами, театрами и процветающей экономикой, была культурным и экономическим центром Палестины. С тех пор как здесь появились пароходы, владельцы плантаций экспортировали свои цитрусовые по всему миру. Полтора миллиона ящиков в год. Каждый ребенок в Америке знал, что такое яффские апельсины. А каждый ребенок в Яффе изучал их историю: изначально фрукт был привезен из Индии, где он считался горьким лекарством и назывался на санскрите nāranga. Арабские торговцы привезли его в Средиземноморье и назвали an-naranj. Через Северную Африку он прижился на Сицилии, где местные жители на свой лад переиначили название – un’ arangia. По итальянскому сапогу он перекочевал на север, а французы и англичане, для которых все круглое было разновидностью яблока, окрестили его pomme d’orange. Экзотический фрукт достиг Атлантического побережья, а оттуда – уже в облагороженном виде сладкого апельсина – попал в Палестину, и потому на палестинском диалекте его стали называть al-burtuqal, что означало просто-напросто «Португалия». В конце XIX века, когда культивирование апельсинов процветало, а растущая еврейская община начала возрождать библейский иврит в качестве повседневного языка, стали искать имя и для этого фрукта. И оно было найдено в Книге Притчей. Там говорится: «Золотые яблоки в серебряных прозрачных сосудах – слово, сказанное прилично». Хотя это была лишь метафора, но достаточно красивая, чтобы назвать плод tapuach zahav, золотое яблоко. Из него родилось новое слово, легче произносимое, – tapuz, тапуз.

Фермеры Яффы выращивали также лучшие в стране дыни, а еще инжир, груши, миндаль, абрикосы, виноград, сахарный тростник и табак. Поля соседствовали с городскими кварталами. Весной вся Яффа так сильно пахла цветущими цитрусовыми, что у многих приезжих перехватывало дыхание. Сразу после рождения матери натирали пастой из цветка апельсина лоб своих новорожденных детей, чтобы у них потом не было аллергий. Позже, когда Амаль вспоминала свой дом, ей достаточно было закрыть глаза, чтобы почувствовать этот аромат детства, который смешивался в ее памяти с благовониями в церкви Святого Антония и кардамоновым кофе на кухне бабушки. Большой дом, где она родилась и выросла, находился в южном районе Аджами, вдали от шума базаров и кофеен Старого города. Его стены были из твердого песчаника, прохладного летом и теплого зимой. Высокие голубые арочные окна в османском стиле и балконы, выложенные орнаментальной плиткой. С одной стороны можно было увидеть море, а с другой был разбит небольшой сад, где Жорж выращивал розы. Дом построил отец Жоржа. Теперь Мариам, мать Амаль, наполняла его жизнью – ее салоны были одними из самых популярных в городе. Там выступали музыканты и поэты, и они становились одновременно культурными и общественными событиями – здесь заключались браки, решались споры и собирались пожертвования. Мариам была красивой и необычайно высокой женщиной. Как и Жорж, она происходила из христианской семьи, но в отличие от него, купеческого сына, она росла в крестьянской среде, что определило ее хозяйственный и деловитый характер. Мариам была более собранной и рассудительной, нежели Жорж; в то время как он часто впустую растрачивал свою кипучую энергию, она обладала неисчерпаемыми запасами сил. Амаль не помнит, чтобы мама когда-то сидела без дела и чтобы дом пустовал. Хлеб каждое утро пекла бабушка в глиняной печи, и вообще она была главной на кухне. Только сладости, подаваемые на салонах, Мариам пекла сама, особенно Амаль любила маамуль – круглые печенья с апельсиновой цедрой, корицей, кардамоном и финиковой начинкой.

* * *

Цитрусовые рощи Бишары лежали к северо-востоку от города, в районах Абу-Кабир и Аль-Басса, где Яффа встречалась с молодым Тель-Авивом. Всего несколько десятилетий назад шестьдесят шесть еврейских семей купили совместно песчаные дюны у ворот Яффы, чтобы построить там современный пригород. В апреле 1909 года в газетах появилась ставшая скоро знаменитой фотография: хорошо одетые мужчины стоят в песках и разыгрывают по жребию участки нового города – на шестидесяти шести ракушках. Кажется, что они находятся посреди пустыни. Это происходило примерно там, где сегодня пролегает оживленный бульвар Ротшильда. Если фотограф повернул бы камеру вправо, была бы видна железнодорожная станция Яффы и красные черепичные крыши Неве-Цедека. За дюнами находились виноградники и цитрусовые рощи, а слева – деревня Шейх Муваннис с банановыми садами и пшеничными полями, на руинах которой позже будет построен университет. Тель-Авив был призван стать антитезой четырехтысячелетней Яффы – белым и европейским городом с прямыми аллеями, архитектурой в стиле баухаус и курсирующими точно по расписанию автобусами. Его называли «Холмы весны», хотя он был совершенно плоским. В арабской Яффе евреи и жили, и вели бизнес, хотя и оставались меньшинством, однако в еврейском Тель-Авиве не поселился ни один араб. Они считали Тель-Авив социалистической колонией, ну а тельавивцам южная Яффа казалась грязной и опасной. Что, конечно, не мешало всем посещать бордели на другой стороне. Благодаря притоку еврейских иммигрантов пригород быстро рос и вскоре выделился в самостоятельный город. Там ели гефилте фиш, чолнт [21] и борщ, а в Яффе по-прежнему предпочитали хумус, фалафель и пахлаву. Сегодняшняя Яффа – или то, что осталось от Невесты Палестины, – является частью Тель-Авива. И почти никто не помнит, что основатель государства Бен-Гурион, урожденный Давид Грин из Плоньска, однажды прибыл в порт Яффы, щуплый двадцатилетний парень, которого встретили крепкие руки арабского докера, когда он спустился по трапу с борта корабля в одну из шлюпок. Он был одним из тысяч других евреев, предполагавших, что попадут в безлюдную пустыню, но ошеломленных шумом, красками и запахами восточного города.

* * *

Семья Ривки Леллуш иммигрировала из Северной Африки в XIX веке и купила землю рядом с цитрусовыми рощами Бишары, которые жили в Яффе на протяжении одиннадцати поколений. В доме Леллуш говорили по-арабски на диалекте алжирских евреев. Они ходили в хаммам вместе с мусульманами и христианами, чтобы за кальяном обсудить дела. С тех пор как дед Амаля одолжил деду Ривки деньги, чтобы выкупить его сыновей с османской военной службы, семьи подружились. Когда в театре «Альгамбра» выступала великая египтянка Умм Кульсум, обе семьи в зале подпевали на арабском. Аврам Леллуш, отец Ривки, человек красноречивый, двух слов по возможности избегал: aravim (араб), когда говорил с евреем, и yahud (еврей), когда говорил с арабом. Он не доверял этим словам, которые прочерчивали границы в головах. Британская перепись населения свалила в одну кучу религиозных евреев Иерусалима с социалистическими сионистами на побережье, хотя то были люди из совершенно разных миров. А как «арабов» зарегистрировали не только крестьян и городскую знать, но заодно и всех кочевников скопом – правда, с пометкой, что лишь немногие бедуины являются настоящими арабами и большинство нееврейского населения принадлежит к «смешанной расе», однако раз они говорят по-арабски, то и называются арабами.

Для Леллуша и его друга Жоржа все были al ahl al falastin, народом Палестины. Это была левантийская мозаика с различными религиями и общей культурой, которая мыслила веками, а не десятилетиями. Но теперь под угрозой оказалось то главное, что издавна сплачивало людей, – уважение к соседу. Их самоочевидное, хотя и не лишенное проблем искусство жить и позволять жить другому было, возможно, самым важным достижением людей на Святой земле, где маленькие чудеса были частью повседневной жизни, но где и сумасшедшие были чуть безумнее, чем в других местах.

* * *

Когда соседи стали врагами? Кто бросил первый камень, с чего все началось? От Исаака и Измаила, от Иисуса или Мохаммеда? Нет. Вначале, говорит Жорж, были люди, любившие деньги больше, чем землю, – богатые мусульмане и христиане из Иерусалима, Бейрута и Стамбула. Для отца Жоржа они были предателями. Потому что торговали землей, не думая о тех, кто ее обрабатывал, – об арендаторах, феллахах. Он говорил: «Владей лишь тем количеством земли, какую могут обработать твои сыновья. Тогда ты никогда не продашь ее, ибо будешь любить каждое дерево, как будто в его ветвях течет твоя кровь».

На протяжении веков было заведено, что арендаторы оставались на полях даже при смене владельца поля. Их жизнь текла в ритме времен года, внуки пожинали то, что посеяли деды. Все изменилось в конце XIX века, когда сионисты принялись скупать земли и строить еврейские поселения. Поначалу они были желанны в Палестине. Ведь кроме уже возделываемых земель были пустоши, болота и степи. Но с ростом цен на землю даже плодородные поля стали просто деньгами. Некоторые покупатели нанимали посредников, чтобы не привлекать внимания. Местные жители слишком поздно поняли, что эти иммигранты из Европы и России приехали в страну не гостями, а чтобы основать собственное государство. С собственными партиями, профсоюзами, компаниями и собственным языком. Феллахи, в основном мусульмане, были нужны лишь на первых порах, но постепенно их заменили еврейскими работниками. Одним выдали небольшую компенсацию, а других насильно изгнали с их полей. И вскоре они появились на улицах Яффы поденщиками, попрошайками и ворами. Земля была их матерью. Потеряв ее, они потеряли и свое достоинство.

* * *

В кафе и в газетах все громче звучали призывы к сопротивлению. Некоторые мужчины решались на насилие. Каждая жертва разжигала новую вспышку гнева, за насилие мстили насилием. И хотя большинство людей держались спокойно, но страх и ненависть разрастались в сердцах. Люди искали защиту в собственной общине. Два национализма столкнулись друг с другом, как неудержимая сила наталкивается на непоколебимую стену. Жорж всегда успокаивал людей, если соседи затевали разговоры о предательстве. Его семья давала работу на полях изгнанным людям – в той мере, в какой могла себе это позволить. Когда разъяренные крестьяне напали на Хеврон, чтобы перебить всех евреев, Жорж пошел к Леллушу с соболезнованиями. А когда один из рабочих в поле, воздев к небу указательный палец [22], заявил, что евреи понимают только язык насилия, Жорж пристыдил его, напомнив о мусульманах Хеврона, которые прятали своих еврейских соседей от агрессивного сброда.

«Ты слишком долго жил в Лондоне, – говорили люди Жоржу, – наша родина катится в пропасть! Если мы ничего не сделаем, то станем меньшинством в собственной стране! Зачем эти проклятые англичане пообещали кому-то кусок земли, на который у них самих нет никаких прав! Отдали бы лучше свою Шотландию!» В 1917 году, когда министр иностранных дел Великобритании лорд Бальфур пообещал Всемирной сионистской организации еврейскую родину в Палестине, в стране проживало семьдесят тысяч евреев, около десяти процентов от всего населения. Через тридцать лет их было уже шестьсот тысяч. Но арабы по-прежнему составляли большинство – две трети. И евреи владели только семью процентами земли.

В конце 1930-х годов старший брат Жоржа поддержал арабское восстание. Аммо Башар, любимый сын своего отца, организовывал забастовки, прятал в доме подпольщиков и контрабандой перевозил оружие. Во время рейда в гавани он был застрелен британским солдатом. Арабские националисты прославили его как мученика. Британцы пришли в дом родителей Башара и Жоржа, выгнали вон семью и взорвали переднюю часть дома, чтобы преподать всем урок. Однако отца Жоржа это не сломило. Он восстановил дом с помощью соседей. Но следующей зимой умер от туберкулеза – хотя многие поговаривали, что от разбитого сердца. Стоя у его могилы, Жорж ощутил, как на плечи его ложится непомерная тяжесть. Он унаследовал семейное дело, женился, а на следующий год родился его первенец. Жорж дал мальчику имя в честь своего убитого брата. Башар. С тех пор, согласно палестинской традиции, Жоржа называли Абу Башар, отец Башара. И каждый раз, когда кто-то произносил это имя, Жорж вспоминал об убитом брате. Но он решил не тратить свое время на проклятую политику, а посвятить его семье. Ему хотелось жить. И показать своим детям, что есть лучший путь в будущее. Однажды англичане устанут и уйдут, думалось ему, и тогда в стране все станет проще. «Мы все – двоюродные братья: мусульмане, христиане и евреи», – говорил он детям. Именно это и есть истинный дух Святой земли, и настоящие патриоты учатся этому у дедушек и бабушек. «Не поддавайтесь ненависти. Любите соседей. Так написано во всех трех священных книгах».

Жорж по-прежнему верил в демократическую Палестину для всех. Аврам Леллуш, напротив, все больше узнавая об ужасах Холокоста, становился убежденным сионистом. Он считал, что страна должна открыть границы для всех евреев мира, чтобы защитить их от преследований. Жорж возражал ему, что Палестина попросту не сможет принять всех преследуемых евреев мира. Иммиграцию придется наконец ограничить, иначе начнется открытая гражданская война. Не Лондон должен определять квоты, а местные жители.

* * *

Жорж не был наивен. Он осознавал уязвимость своей общины, своего сообщества. В деревнях мало кто понимал, что такое нации и границы. Люди хранили верность семье или деревне. Высшие классы в городах тоже не выступали единым фронтом, здесь клан был важнее нации. Кланы Хуссейнов, Нашашиби и Халиди боролись друг с другом за власть и должности. Сионистское движение создало мощные национальные ополчения, а арабы были ослаблены и раздроблены после того, как британцы подавили их восстание. Многие крестьяне, не читавшие газет, ничего и знать не хотели о грядущей катастрофе, они привыкли веками жить под иностранным владычеством, сохраняя местную автономию. И лишь с опозданием постигли принципиальное отличие новой ситуации от прежних времен. Османы и британцы приходили управлять страной и собирать налоги. А не для того, чтобы расселять в стране свой народ.

* * *

Когда в ноябре 1947 года Жорж открыл газету, он пришел в ужас. Организация Объединенных Наций в Нью-Йорке разработала план раздела Палестины через головы палестинцев. Линии границ на карте вообще не соотносились с реальностью; они произвольно проходили через всю страну, разделяя места, которые традиционно были едины. 608 000 евреев получали 56 % земли, а 1,3 миллиона арабов – только 43 %. Иерусалим и Вифлеем должны были находиться под управлением ООН. Еврейская часть де-факто становилась двунациональным государством, в котором арабов будет почти столько же, сколько евреев. И самое абсурдное: чтобы в еврейской части получилось еврейское большинство, картографы просто отрезали Яффу с ее почти стотысячным населением от всего окружения – от окрестных деревень, с которыми она торговала и где находилось множество плантаций; так получился арабский островок посреди еврейского государства. Раньше можно было проехать на лошади на верблюжий рынок в Газе, на автобусе на пасхальную ярмарку в Иерусалиме или на такси в театр в Бейруте. А теперь этнические границы делили страну на части. Политики говорили о «переселении» и «передаче», как будто людей можно перевозить, как товары. Всего несколько месяцев назад, когда британцы разделили Индию и предоставили ее самой себе, сотни тысяч людей были убиты в жестоком хаосе такого «обмена населением» между индусами и мусульманами. И все же арабские и еврейские крестьяне Яффы по-прежнему пили чай вместе. На Рождество 1947 года семья Леллуш из еврейского квартала Неве-Цедек пришла в гости в дом Бишары в Аджами. Ривка играла с Амаль в саду, пока родители изо всех сил старались говорить не о политике, а об урожае. Затем они вместе пошли в кинотеатр «Аполло» на мультфильм с Микки-Маусом.

Через несколько дней, 4 января 1948 года, на площадь Часов в центре города въехал грузовик с апельсинами. Два еврея, переодетые арабами, припарковали его рядом с Новым сералем, бывшей резиденцией османского правителя. Они вышли из машины, скрылись в толпе, а вскоре город сотряс мощный взрыв. Стены сераля рухнули, похоронив десятки людей. Жорж был на базаре с Амаль и Башаром, когда земля задрожала. Он приказал Башару отвести сестру в безопасное место, а сам побежал на помощь.

Когда Жорж позже вернулся домой, его волосы были пыльно-белыми, а рубашка в крови; он рассказал, что переносил тела умерших к машинам «скорой помощи», но умолчал, что парамедики отказались забирать их, потому что они ухаживали за ранеными, которые еще дышали. Там были и дети, потому что в серале располагалась столовая для детей бедняков. В конце концов они повезли трупы в больницу на своих машинах; Жорж трижды ездил туда и обратно с бездыханными детьми на руках. «Слава Богу, что не наши», – сказала его жена. Он посмотрел на нее со слезами на глазах, не зная, что ответить.

Леллуш выразил соболезнования мусульманским и христианским деятелям и пожертвовал деньги пострадавшим. «Бегин – террорист, – говорил он, – Хагана никогда бы не сделала такого». Но ему больше не верили. Пролитая кровь разрушает доверие. Террор возымел эффект. В последующие недели, когда в городе взрывалось все больше и больше бомб, тысячи людей устремились с чемоданами на вокзал и в порт, опасаясь за свои семьи. Никто не мыслил об отъезде навсегда, все думали, что вернутся, когда ситуация успокоится. Представители высшего класса, у кого имелись дома в Бейруте или Каире, уехали первыми. Затем – средний класс, кто мог на время поселиться у родственников в Наблусе или Акко. Все больше и больше магазинов закрывалось, так что рабочие и служащие оставались без работы. Амаль теряла одну подругу за другой.

* * *

А потом случилась Дейр-Ясин. Когда-то это было просто название мирной деревни недалеко от Иерусалима. Ее жители заключили договор о ненападении с соседней еврейской деревней Гиват-Шауль. Утром 9 апреля 1948 года сионистские военизированные формирования «Иргун» и «Лехи» напали на спящих жителей, забросали дома ручными гранатами, убили мужчин, женщин и детей. Живых собрали на деревенской площади, некоторых расстреляли, а остальных погрузили на грузовики. Бойцы ограбили дома, вынеся ценные вещи и деньги, затем сложили убитых в кучу и подожгли. Тех, кто остался жив, доставили на грузовиках в Иерусалим и торжественно провезли по улицам. Пленники были в шоковом состоянии, еврейские прохожие плевали и бросали в них камни. Пятьдесят пять сирот, чьи родители были убиты, высадили у Яффских ворот.

В новостях говорили о более чем двухстах погибших. Позже будут спорить о точной цифре. Обе стороны сильно меняли число погибших в собственных пропагандистских целях. Их было только сто один, сказали они. Или сто двадцать пять. Но какое это имеет значение для умерших и для их родственников, которые не смогли их даже похоронить? В газете «Нью-Йорк таймс» видные евреи, включая Альберта Эйнштейна и Ханну Арендт, осудили ополченцев как террористов. Их командиры, родившиеся в Российской империи, Мечислав Бигун и Ицхак Езерницкий, не испытывали никаких угрызений совести. Ни одна газета не написала об ортодоксальных евреях из соседней деревни, которые прибежали и в ужасе кричали бойцам: «Воры! Убийцы! Это мирные люди! У нас было соглашение! Что вы наделали?»

Дейр-Ясин стала сигналом. Весть распространилась по стране точно лесной пожар; страх был заразен, как вирус. Амаль слышала, как по улице Хильве едет машина с громкоговорителем на крыше. Резкий голос с иностранным акцентом призывал арабов увезти своих женщин и детей в безопасное место, чтобы их не постигла беда. Амаль застыла в шоке, пока Мариам не взяла ее на руки.

– Не бойся, ya habibti [23], не слушай их, с нами ничего не случится.

Но все больше и больше арабов паковали чемоданы. Мужчины боялись за честь жен, матери – за жизнь детей. На улицах и рынках Палестины можно было увидеть семьи, толкающие детские коляски, груженные коробками и ценными вещами. В Яффе все больше и больше людей стекалось в гавань – только открытое море обещало безопасность. Молодые люди баррикадировали улицы мешками с песком. Мрачные, отчаянные, но плохо оснащенные бойцы. Еще недавно они работали пекарями, водителями автобусов или сборщиками апельсинов. Их поддерживали добровольцы из Арабской освободительной армии – небольшой группы иракских и сирийских наемников, имевших дурную репутацию в Яффе, потому что они приставали к женщинам и занимались грабежом. Было известно, что палестинское Сопротивление несет потери по всей стране. В деревнях и городах действовали добровольцы, но спонтанно и не скоординированно, в то время как сионистское ополчение было лучше обучено, организовано и оснащено. Радио Дамаска и радио Каира твердили, что арабские армии вторгнутся в Палестину, как только уйдут британцы. Но здесь, в Яффе, катастрофу было уже не остановить.

Жорж забил окна досками. Он спросил жену, не хочет ли она уехать. Мариам ответила: «Мы остаемся. Это наш дом. Только трусы убегают». Башар, старший брат Амаль, которому еще не исполнилось и десяти лет, рвался присоединиться к боевикам. Жорж приказал всем не покидать дом.

* * *

25 апреля 1948 года началось наступление на умирающий город. Из Тель-Авива Иргун обстреливал Яффу минометным огнем. Снаряды били по домам в течение трех дней и ночей. Нигде уже не было безопасно. Больницы перестали работать. Десятки тысяч людей, которые до сих пор упрямо оставались в городе, теперь обратились в бегство. В Маншие, на северной окраине города, защитники яростно удерживали свои позиции. Они выдержали первые атаки. Но затем сионисты изменили тактику. Вместо того чтобы наступать по улицам, они взрывали стены тесно построенных домов и прокладывали себе путь из комнаты в комнату.

В то же время Хагана атаковала деревни вокруг города. Салама, Кафр-Ана, Язур. Ополченцы окружили их с трех сторон, оставив открытым одно направление. Громкоговорители требовали от жителей покинуть дома. Одного упоминания о Дейр-Ясине было достаточно, чтобы вызвать массовую панику. Тысячи беженцев заполнили дороги на восток. Когда деревни, снабжавшие Яффу продовольствием, пали и обезлюдели, в осажденный город пришел голод. Продукты стали баснословно дороги. Поезда и автобусы перестали ездить. Дети не могли попасть в школу, а роженицы – в больницу. Полицейских почти не осталось, воры и мародеры наживались на крахе общественного порядка.

Оставшиеся арабские жители бежали в центр. Последнюю надежду они возлагали на британскую армию, которая подтянула танки, чтобы остановить сионистов. Но время было против арабов. 15 мая заканчивался Британский мандат. «Вы хотите вернуться домой живыми или в гробу?» – кричали в мегафон бойцы Иргуна британцам. Они взрывали дома, чтобы перекрыть дороги, забирались на танки и бросали внутрь динамитные шашки. Британцы отступили.

* * *

Что в конце концов заставило Жоржа и его жену бежать? Возможно, это был разговор с другом, Юсефом Хейкалом, мэром, который отвез на корабль собственную семью. Яффа падет, говорил он, британцы уступят Невесту моря сионистам. Но когда война закончится, все вернутся в свои дома. Возможно, Жорж не хотел видеть, как его любимый город капитулирует под натиском вражеского превосходства. Последней каплей стало беспокойство за старшего сына.

Ночью Башар убежал из дома. Жорж и Мариам искали его повсюду и наконец нашли на блокпосту в Маншие. Один из работников Жоржа, ставший бойцом, отвел их к мальчику.

– Он слишком молод, чтобы убивать, и слишком молод, чтобы умирать.

На поясе у Башара висели ручные гранаты, нелепо хлопавшие по его маленькому телу.

– Иди домой, – велели ему старшие.

– Я не трусливая собака, – огрызнулся Башар. – Если мы не будем бороться сегодня, завтра у нас не будет родины.

Мариам схватила его за воротник, втащила в джип, и Жорж поехал обратно по разбомбленным, вымершим улицам. Втайне он гордился сыном. Но в этот момент Жорж принял решение. Он был не против сам умереть, сражаясь за Яффу, даже напротив – он был бы горд. Но он никогда бы не простил себе, если бы не смог защитить своих детей.

* * *

Стояло нереально тихое утро. Громко лязгнул замок, когда Амаль вышла из дома вместе с братьями, а Жорж запер дверь. Ни свиста снарядов, ни сотрясений, ни рушащихся каменных стен. Только птицы щебетали в саду. Жорж отдал Мариам ключ. Она положила его в карман платья, а он взял чемоданы и сумку с апельсинами. Таксист, который всегда возил их в Бейрут и Иерусалим, уже давно уехал. Зеленый джип они просто оставили. Это будет небольшое путешествие, сказала Мариам, на корабле. Съездим в Бейрут к тете Мэй.

– Мы надолго уезжаем? – спросила Амаль.

– Скоро вернемся, – ответила бабушка.

Амаль, которая еще не знала, что эта фраза будет сопровождать ее всю жизнь, увидела, что бабушка отвернулась, чтобы скрыть слезы. Это не были слезы горя – они придут позже. Но слезы стыда.

Амаль навсегда запомнила путь до гавани, который в то утро показался ей как никогда долгим. По обычно оживленным улицам Аджами бродили только собаки. Амаль подумала о своих двух кошках, которых пришлось оставить в саду, потому что отец запретил ей брать их на корабль. Она держала за руку младшего брата Джибриля, а Башар с мрачным выражением лица нес на плече чемодан. Пахло дымом и мусором; и пожарные, и мусорщики перестали работать. Они шли мимо закрытой витрины аптеки «Аль-Камаль», мимо молчаливых каменных стен и пустых садов. Улица Хилве потеряла все свои слова. Там, где раньше на магазинах и кафе смешивались все языки города – арабский, английский, идиш, иврит, французский и итальянский, – теперь стояли только боевики со старыми винтовками. Ставни пекарни «Абулафия», круглосуточно продававшей хлеб, были закрыты. Каждая подробность того утра отпечаталась в памяти Амаль, словно сон или фильм, где каждую мелкую деталь показывают крупным планом, но в то утро все казалось ей нереальным. Воробьи, подбирающие объедки хлеба возле булочной. Перепачканная первая страница газеты «Фаластин» в сточной канаве – эту газету ее отец всегда читал по утрам в кафе – и запах пороха, долетавший с севера. Плюшевый мишка, выпавший из доверху набитой детской коляски, которую мужчина толкал через пустой перекресток. А еще люди, бегущие из северных кварталов, с совершенно неописуемым выражением в широко распахнутых глазах. Страх смерти. Это больше не был город Амаль, и фактически она была одной из последних, кто видел прежнюю Яффу: скоро старый указатель «Улица Хильве» – верхняя строка на английском, средняя на арабском и нижняя на иврите – заменят на новый, «Улица Йефет», – иврит сверху, арабский в середине и английский внизу. Театр «Альгамбра» с ослепительно-белым фасадом в стиле баухаус вскоре станет кинотеатром «Яфор». А иммигранты, не знающие ни слова по-арабски, заселятся в дома, владельцы которых полагали скоро вернуться.

Амаль чуть не упала на скользком тротуаре. В нос ударила тошнотворная вонь. Горы мусора скопились на извилистых улочках Старого города, ведущих к гавани. На порогах домов сидели матери, бежавшие с детьми на руках из разбомбленных домов, и старики, которые уже не знали, куда податься. Внизу, на портовой площади, между домами и берегом теснилась огромная масса народа. Амаль погрузилась в море колышущихся тел и в испуге крепко ухватилась за руку отца, который прокладывал себе путь сквозь толпу. Над забитой людьми площадью лежало мрачное, нереальное безмолвие. Когда-то воздух здесь переполняло живое многоголосье – пение матросов, возгласы рыбаков, нахваливающих улов, разнообразные наречия путешественников, – а теперь слышались только пугающие звуки: сиплые крики людей, проталкивающихся к лодкам, вопли и ругань; шум возникал внезапно и так же неожиданно смолкал, а потом вспыхивал с новой силой, когда на Старый город падал снаряд, – женщины кричали от страха, и толпа теснилась к воде. А там орали моряки, протягивая руки, чтобы втащить мужчин, женщин, детей и стариков на прыгающие на волнах лодки. Жорж прорывался вперед, держа за руку мать, а последней шла Мариам, толкая перед собой троих детей. Он выкрикивал название итальянского парохода, который должен был доставить их в Бейрут, «Мария Тереза!» – и в ответ ему откуда-то крикнули: «Мария Тереза!» Они добрались до причала, где матросы теснили в сторону людей, желавших попасть на качающуюся лодку. Жорж помахал билетами:

– «Мария Тереза»!

Матросы, уже собравшиеся отчаливать, подхватили Амаль, Джибриля, чемоданы и бабушку, и вот они оказались в слишком маленькой лодке, среди слишком большого количества людей. Двигатель завыл. Они не проплыли и двадцати метров, как волна перехлестнула через борт и пассажиров охватила паника. Все устремились к другому борту, лодка медленно накренилась, а потом в считаные секунды опрокинулась. Внезапно дно лодки под ногами исчезло. Все оказались в воде. Плавать умели лишь немногие. Как Жоржу и Мариам удалось спасти свою семью на Скале Андромеды [24], они и сами не поняли, но каким-то образом это получилось. Чемоданы затонули вместе с лодкой, какая-то женщина выкрикивала имя дочери.

Чуть позже итальянский пароход на их глазах поднял якорь и уплыл. Весь день они провели в гавани вместе с другими людьми, в то время как с севера, из Маншии, доносился шум битвы – все громче и сильнее. Выстрелы, взрывы, падающие стены. Ужас охватывал людей в порту. Они были беззащитны под открытым небом. Жорж перебегал от одной лодки к другой, чтобы найти возможность уплыть, но таких, как он, была тьма.

Из Маншии на портовую площадь продолжали стекаться люди – все больше и больше. Поезда не ходили, свободным оставался только выход к морю, и последние жители покидали свои дома или то, что от них осталось. Al bahr, al bahr, к морю, к морю! В Газу, Бейрут или Акку; никто не знал, где еще безопасно, но в любом месте казалось безопаснее, чем здесь. Люди смотрели на старые стены и не могли поверить. Их гостеприимный город обратился в город прощания.

Солнце уже опустилось над морем, когда Жорж наконец нашел шесть мест для своей семьи, по абсурдной цене, которую он заплатил не раздумывая. Рыбацкая лодка должна была отправиться на север, в Акку, а оттуда в Бейрут, иншаллах. Когда они отчалили, на гавань опустилась темнота. С моря были видны огни горящих домов Маншии. Другого света в Яффе и не было. Тель-Авив, напротив, был ярко освещен. Небо раскинулось над головами, бескрайнее и безразличное, Амаль увидела, как над башней церкви Святого Петра скользнула падающая звезда.

* * *

Рыбак взял курс в открытое море, а затем повернул на север. Из Тель-Авива прогремел залп, прощальный, утонувший в ночном черном море. С лодки ответили проклятиями и выключили позиционные огни. Бабушка шептала «Отче наш», пассажиры-мусульмане читали шахаду. Затем побережье Палестины растворилось во тьме, и Амаль погрузилась в лихорадочный сон без сновидений. Вскоре она резко проснулась, чувствуя, словно чего-то не хватает. Почему прекратилась сильная качка? И вдруг поняла: мотор не работает. Раздавались встревоженные голоса мужчин, тщетно пытающихся починить его, а затем, в жуткой тишине, – лишь удары волн о борт.

Глава

13

Никто не знал, что ждет их за пляжем. Было еще темно, когда мужчины вытащили лодку на берег и все выбрались из нее, замерзшие, растерянные, но живые. Где мы находимся, спросила Амаль у отца, который этого не знал. Где-то между Тель-Авивом и Хайфой, ответил рыбак, может быть, около Тантуры, Ум-Халида или Кесарии. Продираясь через кустарник, они взобрались на дюны. Жорж наказал детям держаться вместе. Амаль взяла бабушку за руку. Они нашли извилистую тропинку, по которой двинулись через чертополох и колючки, и наконец, когда рассвело, показались силуэты домов. Даже в полутьме было видно, что это арабская деревня. Старые каменные стены, куполообразные крыши, минарет на фоне утреннего неба. Люди с облегчением поспешили туда. До них доносились голоса и шум двигателей. Кто-то выкрикнул что-то в сторону деревни, но Жорж схватил кричащего за руку:

– Тихо!

Все остановились. И только теперь разобрали, что обрывки слов, которые они слышали, были на иврите. Короткие военные приказы. Затем тишину разорвал взрыв. Все припали к земле. Мариам бросилась на Амаль, чтобы прикрыть ее своим телом. Почва содрогнулась. Второй взрыв, затем третий. Камни градом сыпались сверху. Взрывали дома. Они медленно поползли назад, через колючки, через пыль, через оливковую рощу, под громом взрывов. Все думали об одном: а где же жители? Что с ними сделали? И что будет, если нас найдут? Они укрылись в оливковой давильне – тридцать обессиленных человек упали на земляной пол и тут же заснули. Только двое мужчин, рыбак и Жорж, остались дежурить у окон, усталыми глазами всматриваясь в поля. Амаль и Джибриль прижались к теплому телу матери. Позже Жорж вместе с Башаром и другими мужчинами отправились на поиски какой-нибудь еды. Женщины хотели тоже пойти с ними, разгорелся спор, и мужчины настояли на своем. Они вернулись с недозрелыми фигами, травами и ягодами. Вооруженных людей они не видели, но не видели также ни крестьян, ни женщин на полях. Только цикады стрекотали. Оглушительная тишина.

С наступлением темноты они отправились в путь, на восток, не понимая, где именно находятся. Они знали, что арабское государство должно возникнуть где-то дальше вглубь страны, в направлении Иордана. И надеялись, что там смогут укрыться от еврейских ополченцев. Их группа шла по проселкам, через поля, навстречу восходящей луне. Ноги горели. Потом наткнулись на дорогу. По ней дошли до перекрестка, где и обнаружили дорожные указатели. Позже Амаль часто задавалась вопросом, что случилось бы, если бы они тогда повернули на восток, с рыбаком и остальными. Если бы Мариам не настояла на своем. Ее родители жили в Лидде, в городке к югу от того места, где они оказались, и не очень далеко от Яффы, так что вместо похода в неизвестность она решила искать убежища у родителей. Она этого даже не стала предлагать, нет, просто решила, и ничто в мире не могло ее разубедить. Взяв за руки Амаль и Джибриля, она велела Башару следовать за ней. Жорж и его мать подчинились. Все-таки Лидда находилась на территории, которая, в соответствии с планом раздела, должна была отойти арабскому государству. Была надежда, что арабские бойцы защитят город – когда они наконец-то придут на помощь.

Поначалу казалось, что судьба благоприятствует плану. Их подобрал грузовик и довез в соседнюю Рамлу. Оттуда было всего несколько километров пешком. Издалека Лидда выглядела прежней, какой Амаль помнила ее по визитам к бабушке и дедушке, – сельская подружка шумной Яффы с ее кафе и клубами. Лидда мирно лежала на равнине, окруженная кукурузными полями, абрикосовыми и миндальными деревьями. Широкие аллеи акаций и низкие дома, каменные стены которых обвивала дикая бугенвиллея. Старый рынок, где окрестные крестьяне предлагали фрукты, овощи и животных – ослов, верблюдов и кур. Дом родителей Мариам был скромнее виллы Бишары: одноэтажное квадратное здание из светлых камней с зеленой входной дверью. Над дверной рамой Амаль увидела каменный барельеф, который ей всегда нравился. Святой Георгий, змееборец верхом на коне, покровитель палестинских христиан. В 303 году он был замучен и обезглавлен римлянами в Лидде, на родине его матери, потому что не отрекся от своей веры. По легенде, его стойкость произвела столь сильное впечатление на жену императора Диоклетиана, что она приняла христианство. Когда Мариам познакомилась с Жоржем, его имя показалось ей добрым знаком. Дом ее родителей находился напротив церкви Святого Георгия, возведенной над могилой святого, бок о бок с мечетью Аль-Хидр. Неподвижные головы пальм возвышались над домами, в залитом солнцем городе ощущалось напряжение, висело ожидание беды. Улицы были полны людьми. Старики и больные лежали в тени на матрасах, женщины сидели перед газовыми горелками, дети с давно не мытыми волосами бегали вокруг. Беженцы из деревень, окружающих Яффу. Салама, Джариша, Кафр-Ана.

* * *

Вопреки их ожиданиям, хозяева приняли их со смешанными чувствами. Мона, сестра Мариам, поблагодарила Бога, что видит их живыми, и сразу же захлопотала с угощением. Они уселись в круг за низким столиком и жадно принялись поглощать лаваш с хумусом, заатаром и оливковым маслом. Под высоким сводчатым потолком стояла приятная прохлада. Но Ибрагим, отец Мариам, явно не обрадовался их появлению. Он всегда отличался от Жоржа: если один был обходительным торговцем в английском костюме, то другой – гордым крестьянином в полосатом халате и куфии, сроднившийся со своими полями и укорененный в традициях. Отношения между ними никогда не были простыми, что объяснялось отчастью спесью, которую городской класс питал к феллахам. Ибрагим же стал сам себе хозяином, прикупил немного земли, и этого было достаточно, чтобы перестать работать на других землевладельцев. Когда он пренебрежительно отозвался о беженцах из окрестных деревень, Жорж понял, что тесть упрекает и лично его.

– Они бежали, как овцы.

– Ты что, не слышал про Дейр-Ясин? Про Эйн-Зейтун и Балад-эш-Шейх?

– Я лучше умру на своей земле, чем отдам ее врагу.

Жорж видел в глазах Ибрагима обвинение в предательстве. В те дни многие крестьяне обвиняли в этом представителей городского класса: мол, они спасались благодаря своему богатству, бросая народ на произвол судьбы.

– Я что, должен был отправить их в море одних? Твою дочь, твоих внуков?

– Я предупреждал тебя с самого начала. Сперва они покупают наши семена, а теперь стреляют в нас. Ты слишком любишь комфорт, Абу Башар. Боишься стать мучеником, как твой брат.

Никто ему не возразил. Легла тяжелая тишина. Амаль, не знавшая, что означает Дейр-Ясин, чувствовала только, что им здесь не рады. Затем пришли ее двоюродные братья Амир и Хабиб, уже почти взрослые мужчины. Пока все обнимались, Жорж задумчиво подошел к радиоприемнику и переключил станцию. Дедушка слушал Радио Дамаска, где круглосуточно звучали патриотические песни, а диктор призывал к героическому сопротивлению сионистам. Жорж переключился на «Голос Британии», где предлагалась более достоверная информация. Затем на арабскую службу Би-би-си и, наконец, несмотря на протесты Ибрагима, на «Голос Хаганы», поскольку понимал иврит. Амаль подбежала к дивану, где он сидел, забралась к нему на колени и стала слушать иностранный язык. Она первая заметила перемену: его небритое лицо будто устремилось к радиоприемнику, глаза лихорадочно заблестели, а губы задергались, словно повторяя каждое слово, – казалось, вся жизнь вытекает из него. Отец замер, как на фотографии, навсегда запечатленной в памяти Амаль: безжизненное, застывшее в шоке лицо, затем оцепенение перешло в дрожь, которая от губ и подбородка передалась глазам, и вот затряслась вся голова. Теперь это увидели и все остальные в комнате.

– Что такое, отец? – спросил Башар.

Жорж не осмеливался посмотреть детям в глаза. Он спрятал лицо в ладонях и прошептал:

– Почему, Аллах, почему ты оставил нас?

Невеста моря пала.

Все замолчали. Никаких горестных криков и причитаний, как обычно бывало при плохих новостях. Полная тишина в комнате и только непонятные слова из приемника.

Башар встал и выключил радио. Стало слышно, как дети играют в футбол на улице. Первая фраза, нарушившая тишину, прозвучала из уст Мариам:

– Мы вернемся.

На следующий день по Радио Палестины в последний раз прозвучало «Боже, храни короля». Верховный комиссар, сэр Алан Каннингем, произнес краткую речь и приказал спустить «Юнион Джек» с Дома правительства в Иерусалиме. Затем взошел на борт последнего крейсера в Хайфе, который спокойно и по расписанию снялся с якоря. Ни один араб и ни один еврей не пришли проводить его. Была пятница, 14 мая 1948 года. Вечером диктор по радио объявил, что евреи танцуют на улицах Тель-Авива, Иерусалима и Хайфы. Бен-Гурион провозгласил их государство. Амаль вымыла посуду, помогла Джибрилю почистить зубы и, уставшая, легла на матрас. Через открытую дверь она увидела Жоржа, который стоял с Ибрагимом в свете уличного фонаря перед входом в дом и курил. Она слышала, как дедушка сказал:

– Все они поднимали здесь свои флаги. Римляне, персы, турки, англичане… и в конце концов все они уходили.

Амаль обняла спящего Джибриля, с которым делила ложе. Все спали в одной комнате; днем матрасы складывали стопкой в стенной нише, ночью расстилали на полу. Несмотря на свинцовую усталость в ногах, Амаль не могла уснуть. Цикады стрекотали как сумасшедшие. Ожесточенная, одинокая тишина лежала над городом. Башар вышел на улицу к мужчинам. Потребовал и себе сигарету. Жорж покачал головой. Ты еще мал, возразил он. Башар потянулся к пачке в руке деда, взял сигарету и прикурил. Жорж хотел выбить сигарету у него из пальцев, но Башар отдернул руку. Впервые Жорж не стал настаивать. Возможно, от усталости, или же понимая, что не может остановить время, и втайне радуясь, что его сын уже не ребенок. Сейчас им нужен каждый мужчина.

Среди ночи выстрелы резко вырвали Амаль из сна. Она прижала к себе младшего брата. Рядом привстала с матраса Мариам. За окном раздавались радостные крики, и ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что стреляют свои. Открыв дверь, они увидели молодых вооруженных парней, бегущих по улице:

– Вставайте! Арабы идут!

Жорж включил радио. Амаль не понимала всего, что говорили взрослые, но главное уяснила: они больше не одни. Братья-арабы спасут их, и они вернутся домой. Волна облегчения, даже эйфории охватила людей и вырвала город из паралича. Мужчины выбегали из домов прямо в нижних рубахах, незнакомцы обнимали друг друга, а женщины раздавали бойцам сладости. Действительно, на следующее утро все убедились, что это не слухи: в полночь Дамаск, Каир, Бейрут, Амман и Багдад объявили войну новорожденному Израилю. Их армии пересекли Иордан и Голанские высоты и двинулись на Синай. Король Трансиордании Абдалла торжественно заявил по радио, что арабы спешат на помощь палестинским братьям и с Божьей помощью освободят Святую землю от сионизма. Радио Каира и Радио Дамаска обещали скорую победу.

* * *

Последующие несколько дней люди снова ходили с высоко поднятыми головами. Кафе были заполнены до поздней ночи, радиостанции играли патриотические песни, а речи арабских лидеров звучали на улицах. На короткий миг все арабы, от Каира до Багдада, стали единым огромным телом, вставшим на защиту своей гордости. Ссоры между лидерами померкли перед целью раз и навсегда стряхнуть общее иго колониальных держав, и сионисты стояли в одном ряду с англичанами и французами. Их считали такими же захватчиками из Европы, а еврейство были готовы принять как религиозную общину, но не как нацию. Арабские войска перешли границу, когда-то проведенную по песку Сайксом и Пико [25]. Говорили, что через несколько дней кошмар закончится. Перед мечетью и церковью люди танцевали дабку [26], чтобы придать себе храбрости. Амаль выбежала из дома, чтобы танцевать вместе со всеми. Никто не остановил ее, в такое время все было разрешено. Это был танец на вулкане. Страна была охвачена пламенем, но все же люди надеялись, что беда пройдет стороной. Они победят, потому что правда на их стороне. Потому что они живут здесь.

* * *

А потом Амаль впервые увидела мертвого человека в центре города. Это произошло неожиданно, и она оказалась к такому совершенно не готова. Его рука нелепо свисала из открытого джипа, а голова с окровавленными волосами подпрыгивала на металле кузова, когда молодые бойцы ехали по улице со своим трофеем. Машина промчалась мимо Амаль с матерью, когда те возвращались с рынка. Она увидела, что в машине лежит еще и мертвая женщина. У нее были короткие волосы, а летнее платье в цветочек было разорвано. Мариам перекрестилась и закрыла рукой глаза Амаль.

– Да помилует Аллах их души, – пробормотала Мариам.

Молодые парни, игравшие в нарды перед кафе, разом вскочили и вскинули вверх кулаки, приветствуя бойцов, словно произошло что-то великое. Амаль не понимала смысла происходящего, но поскольку никто не задавал вопросов, она решила, что смерть для этих двух человек стала расплатой.

– Что плохого они сделали? – спросила она, но Мариам не ответила.

Никто не ответил ей, да, похоже, никто и не задавался этим вопросом. Именно это и пугало больше всего. Лишь одно слово, «евреи», будто оно все объясняло. Деяния человека больше не имели значения, важно было только то, кто он.

Потом Амаль увидела, как из кафе выбежал Башар вместе с двумя двоюродными братьями, у обоих было оружие. Башар вскинул вверх кулак, что выглядело почти смешно, ведь ему было лишь десять лет, но, похоже, так думала лишь Амаль, потому что Амир и Хабиб тоже вскинули кулаки, вот только кулаки эти сжимали винтовки. На самом деле Амаль было не смешно, а не по себе – словно брат играл какую-то роль. Мариам кинулась к сыну, ухватила его за руку:

– Что ты здесь делаешь? Немедленно домой!

– Отстань от меня!

Башар вырывался, но Мариам была непреклонна. Держа сына за шиворот, она потащила его через дорогу. Униженный перед братьями Башар ругался почем зря. Амаль попыталась успокоить обоих, но и мать, и брат окончательно потеряли контроль над собой.

– Ну смотри, отец об этом узнает! – крикнула Мариам.

Башар с такой силой оттолкнул мать, что она упала, выпустив его. Он рванул за кузенами вслед за джипом. Амаль помогла матери подняться. Она никогда не забудет выражение стыда на ее лице. Башар вернулся домой только поздно вечером, и Мариам не сказала ему ни слова. Жорж должен был образумить сына, но Жоржа дома не было. Он ушел, пообещав жене вернуться к вечеру. Однако до сих пор не появился. Амаль узнала, что отец отправился в Яффу, тайком через поля, – проверить апельсиновые рощи, технику и, главное, дом. Он отсутствовал всю ночь и весь следующий день. Мариам попыталась уговорить мужчин поискать его, но даже для вооруженных людей это было слишком опасно.

Когда на рассвете третьего дня Жорж появился на пороге, Амаль испугалась, приняв его за незнакомца. Костюм был порван и грязен, на лбу засохшая кровь, глаза лихорадочно блестели – то ли от бессонницы, то ли от увиденного.

– Яффа – как туша на бойне, – сказал он. – На улице Бутрус все магазины взломаны, витрины разбиты, товары разграблены. Мыловарня Ханны Домиани, библиотека Сакакини, клуб Святого Антония, где мы играли в бильярд, все… как животное, которому вырвали кишки.

Его голос дрогнул.

– Сядь, – сказала Мариам, снимая с мужа пиджак, но Жорж беспокойно метался по комнате.

Башар и Джибриль обняли отца.

– Я хотел пробраться к нашему дому. Но они установили забор, прямо через центр города. Наш Аджами отделен колючей проволокой, точно в клетке. И полно солдат с автоматами и злыми собаками. Я не смог подойти ближе, но за забором были сотни, может, и тысячи людей, их держат там точно скот. Я узнал Оума Рашида и Камаля Гедая, аптекаря. Они согнали в Аджами всех арабов, которые прятались в своих домах. Мне удалось укрыться в разрушенном доме до наступления ночи, затем я пробрался к забору. Камаль держался все так же достойно, хоть костюм его и был в плачевном состоянии, а шляпа и вовсе исчезла. Увидев меня, он отвел взгляд, так ему было стыдно. Хотя это мне положено стыдиться – за то, что бросил их. Беги, сказал он, скорее!

Жорж не хотел говорить о том, что произошло дальше. Не при детях. Не в присутствии тестя. Только ночью, полагая, что остался наедине с Мариам, он рассказал жене дальнейшее. Амаль не спала, она босиком прокралась к зарешеченному окну, выходящему во двор, где сидели Жорж и Мариам. И все слышала.

Его остановил армейский патруль, искавший мародеров и арабов. Жорж пытался сопротивляться, его избили, связали и запихнули в джип, который перевозил пленных в Аджами. Ему повезло – один из солдат узнал его. Яков, сын Аврама Леллуша, которому не исполнилось еще и двадцати. Жорж приходил к ним в гости на рождение Якова, на его обрезание и бар-мицву. Яков был потрясен, узнав друга своего отца. Он не сказал ни слова, и Жорж понял, что лучше не открывать их знакомство. Яков переговорил с офицером, потом вернулся в машину и повез пленника в сторону Аджами. Они обменялись парой фраз. Как отец. Хорошо. А мать. Хорошо. Про их Яффу, которая уже не была их Яффой, оба молчали – так из суеверия или почтительности ради не говорят плохого об умирающем. На темном углу Яков остановился, развязал Жоржа и отпустил. Мазаль тов. На восток из города, через чертополох, в поля, в ночь. Когда Жорж бежал прочь от берега, сердце его взбунтовалось. Хотелось вернуться к морю, в прошлое, ко всему, что окружало его и взрастило его. Родина – это как кожа, и его кожа горела.

Взрослому трудно понять, что происходит в сердце ребенка, когда он слышит то, что не предназначено для его ушей. Горло Амаль сдавило не столько от описания родной Яффы, сколько от боли за беспомощного отца. Он всегда был сильным, уверенным в спорах, великодушным в прощении. Ее отец – змееборец на коне. А теперь он сидел во дворике и плакал. В его сердце разбилось что-то важное – Яффа его детства. Он понял, что этот город, живший в его душе прекрасной мозаикой из разных людей и культур, эта Яффа, которую он хотел передать детям, навсегда утрачена. Больше не будет соседей, только победители и побежденные.

Хотя арабская пропаганда пророчила быструю победу, достаточно было пройтись по улицам Лидды, чтобы осознать истинное положение. Жорж перестал торчать у радио и вместе с другими добровольцами раздавал еду беженцам, десятки тысяч которых заполнили городок. Сирин, Кафр-Саба, Касария, Аль-Самакия… каждая деревня, каждая семья, каждый человек принесли собственную историю; отдельные судьбы сплетались в повествование о целом народе; насильственное выкорчевывание из родной почвы, разорванные судьбы, черепки сожженной земли – все вместе они складывались в картину, столь не похожую на официальную пропаганду. Эти истории редко говорили о героизме, в основном – о страхе.

Ко дню провозглашения Еврейского государства, 14 мая 1948 года, сионистские ополченцы захватили почти все города, включая Цфат, Тверию, арабские и смешанные кварталы Хайфы, Западный Иерусалим… и, наконец, Яффу. Еще до того, как арабские государства объявили войну, более трехсот тысяч человек бежали или были изгнаны – четверть арабского населения Палестины. Двести деревень обезлюдели. Многие, кто прятался в полях или укрылся в соседних поселениях, по возвращении обнаружили, что их домов больше нет. Их взорвали ополченцы.

– Пощадили только мечеть, – сказала пожилая крестьянка из Галилеи, которой не удалось спасти ничего, кроме собственной жизни.

И это было только начало. Уже через день после выступления Бен-Гуриона в Тель-Авиве, в шаббат 15 мая, Иргун атаковал Рамлу, соседний с ними город. 16 мая Хагана взяла штурмом Акку, осажденный прибрежный город на севере страны. Голод, малярия и минометный огонь ослабили сопротивление жителей, и уже 17 мая Акка пала. Десятки тысяч палестинских арабов были депортированы на грузовиках через границу в Ливан или бежали пешком. На плане ООН оба города находились не в еврейской части разделенной страны. Палестинские бойцы как могли сдерживали наступление на Рамлу – но день за днем сдавались все новые и новые деревни. В Лидде не осталось ни одного дома, который бы не приютил семью беженцев. Отчаявшиеся люди телеграфировали королю Трансиордании Абдалле с просьбой прислать на помощь армию.

* * *

Жорж больше не питал иллюзий. Лидду не пощадят, хотя, согласно плану, она находится на арабской стороне. План был не более чем листом бумаги. Арабы отвергли его, и Бен-Гурион провозгласил создание Еврейского государства, не определив его границ. В долине Лидда, всего в двадцати километрах от Тель-Авива, пересекались важнейшие дороги страны, здесь находился международный аэропорт и источник пресной воды, снабжавший Иерусалим.

Лидда возлагала надежду только на Арабский легион Трансиордании. Но король Абдалла решил защищать Восточный Иерусалим с его исламскими святынями. Его солдаты вошли в Священный город, западные кварталы которого уже пали. В Лидду направили лишь символический контингент в 125 человек. К ним присоединился конный отряд из сорока босоногих бедуинов, которые горделиво въехали в город, готовые бросить вызов смерти и безнадежно уступая врагу в численности. Палестинцы чувствовали себя преданными своими арабскими братьями. Даже пакт о ненападении, который они заключили с соседней еврейской деревней Бен-Шемен, уже ничего не стоил: против воли мэра Зигфрида Леманна, педагога из Берлина, Хагана заняла его молодежную деревню, превратив ее в крепость. Дети и молодые люди, среди которых был иммигрант из Польши по имени Шимон Перский [27] и которых Леманн учил жить в добрососедских отношениях с арабами, надели военную форму.

* * *

Палестинские боевики на блокпостах вокруг Лидды никого не выпускали. Они знали, что если женщины и дети останутся в городе, мужчины будут защищать их до последнего. На проселочных дорогах арабские солдаты останавливали беглецов и отправляли их обратно. Но было уже слишком поздно. Впрочем, Мариам не уехала бы даже без этого запрета. Когда Жорж рассказал ей про Яффу, она поняла, что отныне вопрос стоит как «все или ничего». Они потеряют не только город, но и всю страну – если не будут сражаться. И пусть никто потом не сможет упрекнуть их, будто они не защищали родину.

Мариам и ее сестра записались в комитет по оказанию первой помощи. Они ходили от семьи к семье, собирая пожертвования для клиники, которую они наспех обустроили в арендованном доме. Жорж присоединился к комитету торговцев, собиравших продукты, они привозили пшеницу, масло и сахар из Наблуса, Дженина и Рамаллы. Ибрагим патрулировал город вместе с комитетом по противодействию ворам и шпионам. А Башар страстно мечтал вступить в вооруженный комитет, где молодых людей обучали стрельбе из винтовок и легких пулеметов. Жорж не разрешил, но и впрямую не запретил. Он только настоятельно попросил кузенов не давать Башару оружие, а отправить его на помощь тем, кто роет окопы и возводит заграждения из мешков с песком.

Амаль пришлось остаться в доме. В свои шесть лет она была достаточно большой, чтобы все видеть, но слишком маленькой, чтобы влиять на происходящее. Она сидела скрестив ноги на ковре, прислонившись головой к теплому, знакомому телу бабушки, и смотрела, как ее старые морщинистые пальцы ведут иглу по красной ткани. Бабушка вышивала тауб – длинный льняной кафтан, который по торжественным случаям надевали все палестинские женщины, даже те, кто в повседневной жизни носил юбки и блузки. Узоры вышивки рассказывали об истории их деревень и городов, нити окрашивались кожурой граната, толчеными ракушками и виноградными листьями.

– Кто увидит тебя в этом платье, – сказала бабушка, – тот прочтет по нему твое происхождение. Оранжевые ветви на вырезе символизируют поля вашей семьи. Зеленые треугольники – это кипарисы, которые защищают апельсиновые деревья от ветра, так же как и платье должно защитить тебя от тяжелых времен. А волнистый узор цвета индиго говорит о Средиземном море, глубоко вплетенном в твою душу.

* * *

В последнюю ночь перед нападением они все вместе сидели на крыше и пили чай, как и в летние ночи в Яффе, – только на этот раз они видели не изобилие звезд, а бездонную темноту между ними. Жорж не делился с детьми своими мыслями. Есть вещи, которые не должен знать ни один ребенок. Настал момент, когда отцовской любви оказалось недостаточно, чтобы оградить детей от жестокости мира. Жорж задумался, не было ли ошибкой, что они остались в Лидде. Точно так же, как после побега из Яффы он задавался вопросом, не было ли ошибкой их бегство. Что бы он ни делал, взвешивая интересы семьи и страны, в любом случае за все приходилось платить. Через несколько недель, сказал Жорж дочери, мы снова будем жить дома. Станем есть мороженое на проспекте Короля Георга, все вместе. И Амаль не стала ему противоречить. Выстрелы в ночи звучали все ближе и ближе, но она хотела показать отцу, что не боится.

Глава

14

Наступление началось в жаркий летний день, 10 июля. Они были дома, все. Даже Башар. Бойцы отправили его домой. Толку от тебя никакого, сказали ему, ты еще не мужчина. Мариам ушла в медпункт, взяв с Башара обещание не выходить из дома. И он сдержал обещание. Даже когда снаряд попал в дом напротив и стена рухнула, похоронив двоих детей. Он остался с Амаль, а Жорж и Ибрагим побежали туда и принялись голыми руками расчищать завалы, чтобы отыскать детей. Башар остался дома и когда появились самолеты и на город полетели бомбы. Амаль, Башар и Джибриль сидели на ковре с бабушкой, включив погромче радио, и подпевали патриотическим песням, чтобы заглушить взрывы и вой санитарных машин. Мимо дома проносились джипы с ранеными. Через открытую дверь они видели, как бойцы несли в больницу окровавленные тела. Плохие новости шли одна за другой. Пал аэропорт. Рантия на севере. Вильгемия. Приглушенные артиллерийские взрывы эхом разносились по равнине, вокруг поднимались клубы дыма. Прямо около их дома вдруг разгорелся громкий спор. Один мужчина выбежал на улицу, размахивая белой тряпкой, привязанной к метле, а остальные в ярости бросились его останавливать. Мы не сдадимся, кричали они, вырывая ткань у него из рук. Вечером вернулась Мариам, измученная, взволнованная, но не сказала ни слова. Быстро что-то поела и ушла опять в медпункт. Улица перед домом была заполнена людьми, бежавшими с окраин Лидды. Они спали под открытым небом. Ночью было слышно только стрекотание сверчков. Люди молчали. Не было видно ни одного вооруженного человека, все они затаились в обороне вокруг города.

На следующее утро самолеты прилетели снова. С неба дождем посыпались белые листовки. Умевшие читать поднимали их и с проклятиями тут же отбрасывали. Но в основном люди искали еду. Они ходили от двери к двери, вымаливая кусок хлеба. Башар и Амаль шли по улице, когда услышали первые выстрелы. Они находились между домом и медпунктом – тетя послала их к Мариам с едой. Поднос с лепешками, оливками и фетой Амаль несла на голове, как это делают взрослые женщины; Башар тащил канистру с водой. Они хотели было повернуть и бежать обратно к дому, как вдруг увидели, что прямо на них мчится целая колонна. В джипах и бронемашинах сидели мужчины в куфиях, поначалу показавшиеся им иорданскими солдатами. Но люди в панике разбегались с криками: Yahud! Yahud! [28] Израильские солдаты стреляли из пулеметов по всему, что двигалось. Амаль повалила Башара на землю. Стену над ними пробила очередь; машины пронеслись мимо, со всех сторон сыпались разбитые оконные стекла. Когда пыль осела, они услышали кашель выживших и стоны раненых. Жорж уже бежал к ним от дома, он обнял их.

– Ранены?

Амаль не знала. Она чувствовала только, что руки и ноги онемели и она почти ничего не слышит.

– Быстрее в дом!

Он схватил ее на руки и побежал обратно, как вдруг два джипа развернулись перед мечетью и принялись палить по клубящейся пыли вокруг, бессмысленно кружась по площади. Жорж повалил детей на землю, защитив их своим телом. Из полицейского участка иорданские солдаты открыли огонь, израильтяне выскочили из джипов и, укрывшись за ними, стали стрелять в ответ. Пули летели со всех сторон. Жорж и дети отползли за невысокую стену, за которой солдаты не могли их видеть. На улице лежали трупы. Дом Ибрагима был на другой стороне, недосягаем. Они не могли двинуться ни вперед, ни назад. Но со своего места могли видеть медпункт. Дверь открылась, и оттуда вышли два человека в форме Красного Креста. Мужчина в брюках и женщина в юбке. И тут Амаль поняла, что эта высокая женщина – ее мать. Сердце у нее замерло. Солдаты выпустили очередь по улице, и медики метнулись обратно, но дверь не закрыли. Амаль увидела, что в десяти-пятнадцати метрах от медпункта лежит раненый человек. За ним тянулся кровавый след, мужчина еле-еле полз, но силы, похоже, окончательно оставили его. Из медпункта ему что-то кричали, но он лишь слабо поднял руку. Со всех сторон свистели пули. Из своего укрытия Амаль увидела, как Мариам бросила веревку из открытой двери, в сторону мужчины. Тот сумел ухватиться за нее. Мариам потянула, но мужчина уже слишком ослаб, чтобы удержать веревку. Вокруг его тела растекалась лужа крови. Потом он перестал двигаться.

Амаль трясло. Она больше не контролировала свое тело, словно оно ей не принадлежало. В горле пересохло, в каждом вдохе вместо воздуха была пыль. Только ощущая рядом дыхание отца и брата, она понимала, что еще жива. Через полчаса, которые показались вечностью, Амаль услышала, что пулеметные залпы удаляются. Жорж поднялся, сгреб детей и побежал к дому. Амаль не знала, как ей удалось добраться туда на дрожащих ногах. Захлопнув за собой дверь, они обнялись, не веря, что живы.

Около двухсот тел лежало на улицах. Жорж и Башар помогали медикам класть раненых на носилки и переносить их в медпункт. Воздух оглашали детский плач и крики женщин, разыскивающих своих детей. Мужчины бродили, простирая руки к небу и взывая к Богу о помощи.

Вечером израильские бронемашины заняли центр. Голос из громкоговорителей эхом разносился по городу. Все жители старше пятнадцати лет должны были покинуть свои дома и явиться в Большую мечеть. «Любой, кого найдут на улице после наступления темноты, будет расстрелян!»

Солдаты выламывали двери и выталкивали людей из домов. Улицы Лидды заполнили сотни людей, старых и молодых; опустив головы, они брели к мечети, мимо трупов соседей и родственников. Зрелище было ужасающим и жалким разом: эта молниеносная атака сломила людей.

* * *

– Не трогай меня! – Ибрагим оттолкнул руку солдата, который стоял посреди гостиной и кричал: Barra! Barra! Прочь! Прочь! Второй солдат, которому не было и двадцати, ударил старика прикладом в бок. Ибрагим согнулся. Но не упал. Башар кинулся к нему, прося отпустить деда. Один из солдат схватил мальчика и потащил его к двери.

– Не трогай ребенка! – крикнул Жорж, преградив ему дорогу.

Солдат ударил его прикладом. Жорж упал. Перепуганная Амаль попыталась помочь отцу встать, но он сам поднялся.

– Давай! Вон!

Жорж посмотрел молодому солдату прямо в глаза и сказал на иврите:

– Вы в нашем доме. Ведите себя пристойно.

Солдаты опешили.

Жорж взял Башара за руку. Взглядом показал Ибрагиму, что умнее не давать солдатам себя унижать перед детьми. Именно потому, что детям еще не было пятнадцати, Жорж не хотел оставлять их одних в доме. Он велел Амаль и Джибрилю идти с ним и подтолкнул их к двери мимо молчавших солдат. Те не заикнулись о том, что дети еще маленькие, впрочем, они и сами были еще почти детьми, воевать их обучили, а вот что делать в домах мирных жителей, они не знали.

* * *

Повсюду лежали трупы. Соседи. Женщина, которая еще утром просила хлеба для своих детей. Собаки. Амаль увидела ошалелого малыша, не понимающего, куда ему податься. А солдаты стояли, непринужденно привалившись к своим джипам, опустив винтовки. Они свое дело сделали.

– Идите с поднятой головой! – велел Ибрагим.

Размеренно, неторопливо он двинулся мимо солдат. В тот момент Амаль поняла то, что никогда не забудет до конца жизни: пусть у тебя больше нет выбора, но ты можешь сохранить достоинство.

Один из солдат взглянул на Амаль, когда она проходила мимо. Молодой светловолосый мужчина, симпатичный, даже дружелюбный – по отношению к своему товарищу, которому он зажег сигарету. Почему они ненавидят нас, спросила себя Амаль, и тут же поняла, что это вовсе не ненависть, лично ее они не ненавидят. Что это скорее презрительное безразличие, словно арабы для них не люди, а некая масса.

* * *

В мечети толпились сотни, если не тысячи людей. Амаль крепко сжимала руку отца, чтобы не потеряться. Двор и молитвенный зал заполняли мужчины, женщины и дети. Снаружи, во дворе, негде было укрыться от солнца. А внутри царила жаркая духота. Люди стояли, прижавшись друг к другу, невозможно было пошевелиться, не говоря о том, чтобы сесть. Воздух пропах потом, отдавал мочой. Жажда становилась невыносимой. Пить им не давали. Если кто-то принимался жаловаться, солдаты пускали очередь над головами. Во дворе был только один колодец – для ритуальных омовений. Люди передавали друг другу воду в ладонях. Многие падали, теряя сознание от жажды, жары и страха. На закате стало настолько нестерпимо, что солдаты разрешили женщинам и детям разойтись по домам.

* * *

– Запритесь в доме, – наказал детям Жорж, Башару он сказал, что теперь тот отвечает за младших. – Будьте сильными и держитесь вместе!

Башар пообещал ему защищать Амаль и Джибриля. К ним приблизился солдат и велел поторапливаться. Амаль напоследок еще разок обернулась на отца, который выглядел в толпе таким одиноким. Его прощальный взгляд должен был подбодрить ее. Но Амаль отчетливо увидела, что он боится. Не за себя, за детей. А она боялась за отца. Снаружи в темноте раздавались выстрелы. Бойцы, засевшие в полицейском участке, продолжали сопротивляться.

* * *

После того как отпустили женщин и детей, в мечеть согнали новых мужчин. В полночь стало так тесно, что теперь солдаты решили выпустить христиан. По толпе прокатился ропот. Мусульмане говорили друг другу: «Молитесь Аллаху, перед тем как умрете». Ибрагим и несколько других мужчин отказались оставить мусульман. Тогда солдаты дали очередь поверх голов. Все в панике пригнулись. Солдаты вытолкали христиан на улицу. В темноте их повели к церкви, стоявшей по соседству, а мусульман, стоявших на улице с поднятыми руками, погнали в мечеть.

Церковь быстро заполнилась. Там были совсем молодые парни в окровавленных штанах и рубашках – сдавшиеся в плен бойцы. Они стояли опустив головы, стыдясь своего позора, но никто не упрекнул их ни единым словом. Мрачная тишина накрыла храм. Будущее не сулило ничего доброго, но никто не желал выказать слабость. Способные держаться на ногах помогали другим, готовым потерять сознание. Кое-кто тихо молился. Снаружи доносились выстрелы. В алтаре висела икона – святой Георгий пронзает копьем змея. Они как-то пережили эту ночь.

* * *

Утром Амаль с опаской выглянула в окно. На улице перед домом все еще лежали трупы, до которых никому не было дела. Стрельба и взрывы стихли, над городом повисла свинцовая жара. Солдаты ходили от дома к дому. Постепенно на улицах показались женщины и старики – они медленно брели прочь из города, с тюками и детьми. Двоюродные братья Амаль и тетушка исчезли. Жорж наказал Башару присматривать за младшей сестрой, но на самом деле это Амаль присматривала за обоими братьями. Накануне она заперла дверь и спрятала ключ, чтобы Башар не наделал глупостей. Ночью утешала малыша Джибриля, плакавшего и просившегося к родителям. Внезапно тяжелую тишину снова нарушили выстрелы. Амаль увидела, как солдаты бегут к джипам. Донесся крик: «Арабский легион! Аллаху акбар!»

А потом начался ад.

Тогда-то Амаль и потеряла брата. Когда она отвернулась от окна, то обнаружила, что брата нет, а входная дверь открыта.

– Где Башар?

– Он побежал, – сказал Джибриль, – воевать с евреями.

Амаль хотела заглянуть под ковер, где спрятала ключ, но тут совсем рядом раздалась пулеметная очередь, и стена напротив открытой двери брызнула штукатуркой. Амаль захлопнула дверь и бросилась к Джибрилю, который забился в угол, крепко обняла его и не отпускала, пока стрельба и взрывы не затихли. Казалось, они так просидели вечность. Амаль корила себя за то, что не уследила за Башаром. И в то же время гордилась братом. Теперь он будет змееборцем.

* * *

Непривычную тишину разорвали крики, но теперь они звучали совсем иначе. Это был вой обезумевших женщин и мужчин.

– Мечеть! Они убили всех! Боже, защити нас!

У Амаль стиснуло горло. Она открыла дверь и, не соображая ничего, вышла на улицу. Полуденное солнце палило. Мимо пробежали мужчины с носилками. У раненого была оторвана то ли рука, то ли нога. Женщина мчалась, вцепившись себе в волосы, и пронзительно вопила:

– Где арабы? Где Аллах?

Амаль узнала, что произошло. Два или три иорданских броневика должны были эвакуировать своих бойцов, но заблудились в городе. Жители Лидды решили, что началась спасительная контратака. Оставшиеся в живых бойцы выбежали из укрытий, открыв огонь. Еврейские солдаты ответили мощным пулеметным огнем. И в самом центре этого ада оказались беженцы. Израильский солдат выстрелил из базуки в окно мечети, набитой людьми. Амаль не понимала, что это значит. Она лишь слышала крики, несущиеся со всех сторон: «Они мертвы!» Точно парализованная, она неподвижно стояла у двери. Казалось, весь мир сошел с ума. Потом, все так же оцепенело, развернулась и вошла в дом. В мечети же остались отец, дедушка и все прочие мужчины. Джибриль стоял, дрожа, посреди комнаты, он испуганно отвернулся, когда сестра посмотрела на него. Штаны у него были мокрые.

Только когда из медпункта вернулась Мариам, в шоковом состоянии и полностью обессиленная, Амаль узнала: катастрофа произошла не в Большой мечети. А в меньшей, мечети Дахмаш. Многие люди укрылись внутри, надеясь, что солдаты пощадят дом Аллаха. Человек, вошедший туда после рокового выстрела, увидел молельный зал, центр которого был пуст. Разорванные тела разбросало по стенам.

* * *

Жорж и Ибрагим были живы. Следующую ночь они снова провели в церкви Святого Георгия. Тем временем самые уважаемые люди города вели переговоры с оккупантами. Через тридцать шесть часов в церковь вошел израильский офицер и крикнул по-арабски: «Вон! Все на выход!» Мужчины с трудом могли в это поверить. Пока не узнали, каким было условие их освобождения.

* * *

Снаружи Жоржу и Ибрагиму открылась какая-то нереальная картина: толпы мужчин медленно, спотыкаясь, выходили из ворот Большой мечети. Склонив головы, они брели по улице, молчаливые, как тени. Их воля была сломлена. Солдаты стояли в стороне, опустив оружие, они молчали, словно не понимали, что здесь происходит. Ни малейшего дуновения ветра. Казалось, у всей страны перехватило дыхание. Из Малой мечети выжившие вытаскивали тела. Засохшая кровь на обезображенных лицах. Солдаты наблюдали, как люди грузят тела на запряженные ослами телеги, чтобы где-то их закопать.

* * *

Когда они добрались до дома Ибрагима, у Жоржа сжалось горло. Что они сделали с женщинами? С детьми? Дверь была приоткрыта. Он позвал, но никто не ответил. Он прошел по пустым комнатам. На столе в гостиной недопитые стаканы. Чайник холодный. Мужчины молча прошли на кухню и набросились на черствый хлеб.

Потом Жорж кинулся в медпункт, надеясь найти там Мариам. По пути он видел, как солдаты стучат во все двери подряд, врываются в дома. В медпункте на полу вплотную друг к другу лежали раненые, которые не могли двигаться. У мертвых лица были закрыты платками. К Жоржу подошли два израильских солдата. Или это были офицеры? Оба одеты в рубашки цвета хаки, никаких знаков отличия Жорж не увидел. Он спросил про Мариам. А они спросили, что он здесь делает. Из палаты вышла бледная от бессонных ночей медсестра и тихо сказала:

– Они отослали ее. Мариам, доктора Исмаила, доктора Хаббаша… Здесь остались только два врача.

– Куда?

Медсестра со страхом посмотрела на солдат.

– Я не знаю.

Она извинилась и исчезла.

* * *

Вернувшись в дом Ибрагима, Жорж услышал громкие голоса. Они доносились не из гостиной, а с заднего двора. Он обнаружил там Ибрагима – тот стоял у колодца. Рядом – два вооруженных солдата. Ибрагим был совершенно голый.

– Вон отсюда! Yalla! – заорал солдат и вскинул винтовку.

Он был крепкий и горластый, его напарник – тщедушный и с виду робкий.

– Оставьте старика в покое, – крикнул Жорж по-арабски.

Он подобрал штаны Ибрагима и протянул старику, чтобы тот мог прикрыться.

– Ты тоже. Вон! – приказал солдат на иврите.

– Куда вон? – спросил Жорж.

– В Рамаллу! К Абдалле!

Он понял, что происходит. Все жители должны покинуть город. Таково было условие, под которое освободили мужчин. Солдат направил винтовку на Жоржа, затем на Ибрагима. Они стояли неподвижно.

– Это мой дом. Я никуда не уйду, – сказал Ибрагим.

– Пять минут! – выкрикнул солдат. – Потом расстреляем!

Жорж жестом показал, что все понял. Он последовал за солдатами, направившимися к выходу. За дверью те остановились, заговорили с товарищами. Из соседних домов тянулись женщины с тюками на головах. Жорж пошел на кухню. Вода – вот что понадобится в первую очередь. Немного фиников, овечий сыр – то, что они смогут унести. Все прочее пусть остается. Он ощущал себя таким измученным и униженным, что уже не мог принимать решения, только выполнять простые действия. Жорж поискал деньги, которые спрятал в шкафу. Деньги исчезли. Украшения Мариам тоже. Он вышел на задний двор. Ибрагим уже оделся в свежее, даже причесался.

– Где вы держите свои ценности? – спросил Жорж.

Ибрагим сделал вид, что не услышал его.

– Возьми их, – сказал Жорж.

– Нет.

– Не глупи.

– Я родился в Лидде. Я построил этот дом своими руками. Мои дети родились здесь. Я никуда не уйду.

– Они убьют тебя!

Жорж взял его за руку. С неожиданной силой Ибрагим вырвался. В нем еще была мощь – побольше, чем в Жорже. Они смотрели друг на друга. Молча ждали, кто первым сдастся.

– Украшения Малики в сундуке, – тихо сказал Ибрагим.

Жорж направился в гостиную. В одной из стенных ниш стоял деревянный сундук. Внутри он нашел маленькую потертую кожаную сумку. Тяжелую. Он открыл. Старые золотые браслеты покойной жены Ибрагима, ожерелья и серьги. Обручальное кольцо.

От двери донесся шум. Вернулись солдаты.

– Давай! Вон! – прикрикнул крепыш, а худосочный приподнял оружие.

Жорж кивнул и пошел за Ибрагимом. Не успел он выйти во двор, как раздался выстрел. Жорж толкнул дверь. Его ослепило солнце, но он увидел, как из руки Ибрагима выпал револьвер. Какое-то время Ибрагим еще постоял, потом осел на землю. Жорж склонился над ним, сжал ему голову, но кровь было не остановить. Ибрагим уже не дышал.

* * *

Часы. Браслеты. Серьги. И деньги. Все нужно было отдать.

– Неужели вам не стыдно? – спросила Мариам солдата, который ощупал ее руки и снял кольцо.

Тот не ответил. Либо не понимал арабского, либо ему было все равно. Амаль, молча стоя рядом с матерью, не отрывала взгляд от потрепанного матраса на обочине дороги. На нем поблескивала груда – серебро и золото, часы и украшения.

– Давай! Давай!

* * *

Солдат махнул рукой, чтоб их пропустили через блокпост, устроенный на окраине города. Амаль крепко держала Джибриля за руку. Затем настала очередь бабушки. Она перенесла унижение с каменным лицом. Мужчины склоняли головы, чтобы не видеть, как унижают их женщин. На крышах домов стояли солдаты. Амаль глянула вверх. Силуэты на фоне яркого солнца. Она не могла разглядеть лиц. Бабушка взяла ее за руку, и они присоединились к бесконечному каравану. Женщины несли на головах тюки с одеждой, в свободной руке волочили швейные машинки, кричащих младенцев. Мужчины шли, нагруженные чемоданами, корзинами, мешками с рисом и мукой. Дети несли жестянки с сахаром, игрушки и обувь. Некоторые тянули наспех нагруженные тележки, многие брели босиком, некоторые в традиционной одежде, некоторые – в своих лучших костюмах. Амаль никогда не видела столько людей. Их было тысяч пятьдесят или больше. Жители Лидды, Рамлы и окрестных деревень. Исход библейского масштаба.

* * *

Отправляясь в путь, они уже были измучены, а вскоре опустели бутылки с водой. Джибриль тихо плакал и беспрестанно спрашивал, где папа. Он придет, отвечала Амаль. Успокойся, будь сильным, просто иди. Под палящим полуденным солнцем они брели через свои высохшие поля, мимо кактусов и миндальных деревьев. Оглушающий стрекот цикад, плач детей и тишина камней по обочинам. Амаль вдыхала знакомые запахи детского лета, пахнет как и раньше, когда она гостила у бабушки с дедушкой, пыль и сладость фиговых деревьев. Они миновали Бен-Шемен, ближайшую к Лидде еврейскую деревню. Мимо промчался, сигналя, джип; солдаты выстрелили поверх их голов. Никто больше не пригибался, никто не кричал, все просто переставляли ноги. Живот у Амаль уже сводило от голода. Губы потрескались.

* * *

Сначала на обочине стали оставлять мешки с мукой. Затем одежду и одеяла. Потом она увидела женщину, рожающую под абрикосовым деревом. Потом в поле мужчина на коленях засыпал сухой землей своего мертвого ребенка. Старики падали, теряя сознание. Одни помогали им подняться, другие проходили мимо, бормоча молитву, да смилуется Бог над их душами. Какой еще Бог, отозвался кто-то. Он оставил нас.

В какой-то момент Амаль перестала чувствовать боль, в голове застряла одна лишь мысль – не споткнуться; онемелое, скукоженное тело ставило одну ногу, потом вторую, оно растворилось, сделалось частью этого огромного человеческого тела, медленно ковылявшего в изгнание.

Когда наступила ночь, люди, совершенно обессиленные, попадали на жесткую землю. Они спали прямо в поле. На рассвете ослабевшая бабушка не смогла подняться. Оставьте меня, прошептала она, идите дальше. Мариам помассировала ее распухшие ноги и заставила ее встать. Амаль поддерживала бабушку, и они побрели дальше через жару, по каменистым полевым дорогам, сквозь колючие кусты, впивавшиеся в кожу. Наткнулись на колодец, но ведра не было, поэтому спустили на веревке мальчика. Вытянули его наверх и жадно высасывали воду из мокрой одежды. Что бы ни попадалось по дороге – дыня в поле или листья кактуса, – они выдавливали в рот хоть немного влаги. В какой-то момент у Амаль отказали ноги. Сил у нее больше не осталось. Она упала и не смогла подняться. Мир расплывался перед глазами. Ноги людей, безучастно шаркающие мимо, по камню ползет жук – и спасительная темнота. Хотелось умереть, только бы не идти дальше. Спустя вечность, а может, всего минуту она ощутила что-то влажное на губах. Одновременно горькое и сладкое. Амаль нерешительно втянула губами влагу и открыла глаза. Плод кактуса в маминой руке. Ее ласковая улыбка. Это был настоящий рай. Амаль с жадностью откусывала от фрукта, затем опомнилась и отдала маме вторую половину. Мариам с любовью кивнула ей:

– Ешь, моя милая.

Амаль все съела. Мариам слизала остатки мякоти со своей руки. И закрыла глаза, словно это было невиданное пиршество. Она молча улыбалась и дрожала, как будто вот-вот заплачет, но слезы не текли из ее глаз.

– Вставай, Амаль. Ты никогда не должна сдаваться.

Амаль встала.

– Иди к Джибрилю. – Мариам села на землю. – Мне просто нужно немного отдохнуть.

Амаль позвала Джибриля. Бабушку. Она огляделась вокруг, но их нигде не было, только бесчисленные люди, бредущие мимо, и сверкающее, слепящее солнце.

* * *

Незнакомая женщина покрыла листьями маиса тело Мариам, безжизненно лежавшее на обочине дороги. Она пробормотала похоронную молитву, затем взяла Амаль за руку, и они двинулись дальше. Потом вдруг нашли Джибриля и бабушку. Наверное, это произошло в деревне, где был родник и ледяной кран с проточной водой. Амаль пила как сумасшедшая, пока вода не потекла у нее из носа, и она медленно очнулась от своего оцепенения. Ее оттолкнули другие дети, а бабушка подвела к источнику Джибриля. Потом они увидели Жоржа. Его костюм был порван, лицо покрыто пылью, в которой струйки пота пробороздили дорожки. Он бежал от самого конца колонны, вглядываясь в людей, разыскивая свою семью. Пошатываясь, он упал на колени перед детьми, обнял их и заплакал от радости.

– Где Башар? – спросил он.

– Я не знаю, – ответила Амаль.

Жорж поднял глаза на мать:

– Где Мариам?

Глава

15

Палермо

Над морем висит нереально покойная луна. Официант убирает наш столик, за соседним парочка держится за руки, рядом друзья обнимаются, прощаясь. Я в двойном смятении: я вернулась в свою эпоху. Но не на свое место. Я снова чужая. Проходит некоторое время, прежде чем мне удается вновь ощутить свое тело: напряженную шею, ноги, лежащие на пластиковом стуле; меня знобит, и я ежусь. Элиас закуривает.

Теперь я его знаю.

Хотя он не сказал о себе ни слова. Расскажи мне о своей матери, и я пойму, кто ты. Он смотрит на зажигалку в руке, а я пытаюсь распознать в его лице черты женщины из «ситроена». Та же серьезность, решительность. Интересно, какое впечатление она произвела на Морица. Знал ли он, что прекрасная женщина, в которую он влюбился, всегда носит с собой чемодан, невидимый чемодан, наполненный апельсинами, колючками и камнями, которые когда-то были домом. Наши родственники окружают и пронизывают нас. Хорошие и плохие, живые и мертвые. Мы отражаемся в их историях. Одни открывают свои чемоданы, другие всю жизнь держат их на замке, а некоторые носят с собой чемоданы своих любимых. И в каждом хранится что-то, принадлежащее другому человеку.

– Как познакомились твои родители? – спрашиваю я.

– А ты знала о его другой семье? – спрашивает он вместо ответа.

– Нет, я ничего про вас не знала.

– Я имею в виду другую семью.

– Про нее мне рассказала Жоэль.

– Моя мать ничего об этом не знала. – В голосе укоризна. Преданный ребенок в теле взрослого мужчины. – Его… дочь… что она знает о нем?

Он по-прежнему избегает называть Жоэль по имени.

– Тебе нужно поговорить с ней. Вы же брат и сестра. Расскажи ей про Амаль.

– Она не захочет слушать.

Чтобы сменить тему, он достает из пиджака сложенный листок. Нужны еще данные для свидетельства о смерти, сухо говорит он. Имена родителей Морица.

– Карл и Паула Райнке.

Он вписывает имена в формуляр.

– Где мы будем его хоронить? – спрашиваю я. – Он оставил какие-то указания?

– Нет, ничего.

Не понимаю его. Он распорядился своим наследством. Но что будет с его собственным телом, получается, ему было безразлично.

– Заберите вы его, если хотите, – говорит Элиас.

Не знаю, что меня сильнее смущает – его притворное безразличие или это «вы». Три – нестабильное число. Всегда один против двоих. И я задаюсь вопросом, какая роль отведена в этой игре мне. Я – как нить разговора, которая грозит оборваться.

* * *

Около дома Элиас садится в машину. Уезжает, даже не попрощавшись, словно его и не было. Странный контраст составляют его сильное тело, выразительное лицо и сдержанное поведение. Он не заполняет собой помещение, передвигаясь незаметно, как тень. Он словно не включает свой свет, и по крайней мере в этом мы похожи.

Жоэль наблюдала за нами через окно – я замечаю движение занавески. Но когда я вхожу, она сидит босая на диване. Свеча на столе горит, и я вижу, что Жоэль завесила настенное зеркало тканью.

Я рассказываю ей об Элиасе и Амаль, о Яффе и Лидде. О тревожном беспокойстве, которое породила во мне его история. И постепенно, пока я признаюсь Жоэль в своих чувствах, понимаю по ее реакции более глубокую причину моего беспокойства. Его история борется в моей голове с другой историей. Два аккорда, каждый из которых гармоничен сам по себе, но вместе они так невыносимо диссонируют, что хочется заткнуть уши.

У меня дома в прихожей висит черно-белый портрет женщины. Ее звали Эдит Шульце, урожденная Зоммерфельд. Когда мы туда переехали, я нашла ее имя на памятном камне на тротуаре перед домом. Один из многих таких камней. Родилась 14.08.1908, отконвоирована в Лодзь 16.07.1942, убита 12.08.1942. Я знаю даты наизусть. Несколько лет я ежедневно проходила мимо этого камня, и в какой-то момент мне захотелось узнать, кто эта женщина. В соседней школе один из классов делал проект по истории, и поскольку там работала моя подруга, я вызвалась помогать. Мы рылись в архивах, искали родственников и бывших жителей дома. И выяснили, что она работала секретаршей в консерватории и была замужем за бухгалтером Паулем Шульце. Нацисты называли такие браки «смешанными». У них не было детей. Когда Эдит уволили, мужу надо было решать – бросить Эдит или разделить ее судьбу. Пауль остался с ней, терпеливо снося нападки и дерзости в своей конторе, находившейся прямо за углом, он не спускал глаз с жены. Каждый день обедал дома, а на улицу она выходила только вместе с ним. Они думали, что справятся. Но однажды его отправили в командировку в Штеттин, утром туда, а вечером обратно, и соседи выдали жену. Эсэсовцы ворвались в квартиру и забрали ее. Когда вечером Пауль Шульце вернулся домой, его жена уже ехала на поезде в Лодзь. Оттуда ее перевезли в Собибор и через несколько часов после прибытия отправили в газовую камеру. Я так и не узнала, в какой именно квартире жили Эдит и Пауль. Вроде на втором этаже, но там две квартиры. Сейчас в одной живу я, а в другой – турецкая пара с ребенком. Иногда по ночам я лежу в постели и представляю, как выглядела квартира в те времена. Те же двери в стиле модерн и латунная фурнитура, тот же паркетный пол, но темные обои и ковры. И я спрашиваю себя, в чьей комнате я сплю – в комнате Эдит Шульце или в комнате соседей, которые ее выдали.

Эти образы живут в моей голове. Когда Жоэль рассказала, как в Тунисе эсэсовцы выгнали Ясмину из дома, я видела их – мать держит девочку за руку, – точно кадр из хорошо знакомого фильма. Меня там не было, но я помню. Это мой стыд, мой гнев, моя печаль. Но когда Элиас рассказывал мне об изгнании и бегстве своей матери, у меня не оказалось готовых рамок для его образов. И теперь они беспорядочно теснятся в голове, ищут себе место и не находят.

Конечно, я знаю все по фотографиям, документальной хронике, хотя никогда и не бывала там. Купол Скалы, Стена Плача, фосфорные бомбы в небе над Газой, дети в бункере. Никого не оставляет равнодушным страна, которую Жоэль называет Израилем, а Элиас – Палестиной. Может, потому, что Библия – самая продаваемая книга в мире. Может, потому, что эта святая и несвятая земля – политический эпицентр. Если горит Иерусалим, вспыхивает и берлинский Кройцберг.

Что я знала обо всем этом до знакомства с Элиасом и Жоэль? Мы пели «Шалом алейхем» на уроках музыки, но в моем классе не было ни одного еврея. Были только памятники. Пауль Целан и Анна Франк, тяжелые темы, на которых держится государство. А единственные палестинцы, с которыми я пересекалась, – это продавец фалафеля на Коттбусер Тор все в том же Кройцберге, я даже имени его не знаю, и еще кучка демонстрантов, которые устраивают марш по району, когда в Газе снова неспокойно. Гневные лозунги, а мы сидим неподалеку с бокалом апероля. И каждый имеет свое мнение на этот счет, хотя никто ни черта не разбирается. Чем меньше знания, тем тверже мнение. До сей поры я считала, что лучше мне не вникать, почему они там на Востоке бьют друг друга по башке. Тем более что я-то – немка.

Мнения подобны стенам. Они упорядочивают, защищают, обещают надежную крепость в запутанном и непонятном мире. Горе нам, когда мы открываем двери. Неспроста мы не можем смотреть друг другу в глаза дольше нескольких секунд. Когда человек слушает, по-настоящему слушает, его мнение оказывается под угрозой. Работая археологом, учишься не доверять заранее готовым суждениям, даже своим собственным. Сначала надо спокойно заниматься раскопками. Потом анализировать артефакты. Сверять их с научной литературой. Соотносить одну гипотезу с другой. Прежде чем рассказать историю, ее надо найти. А идеологи сначала рассказывают историю, а затем подбирают подходящие факты. Игнорируя другие, неподходящие. Но в моей работе лучший момент – когда обнаруживаешь находку, которая выставляет все в новом свете.

Как долго я смотрела Элиасу в глаза? Диссонанс наших образов был так невыносим, что хотелось встать и уйти. Однако я осталась сидеть, размышляя о субъективности устных свидетельств. Может ли вообще воспоминание быть объективным? Не является ли любое прошлое конструктом настоящего? В моих мыслях было рефлексивное бегство. Но потом побежали трещины по стеклянной стене между мной и Элиасом. Трещины, рожденные сочувствием. Это был его мир, увиденный моими глазами. В конце концов, хотим мы того или нет, мы – родственники.

– Это правда, что он говорит? – спрашиваю я Жоэль.

– Ты ведь никогда не была на войне?

– Нет.

– На войне больше нет хороших и плохих. Каждый просто следует своему инстинкту, чтобы выжить. Либо тебя убьют, либо ты убьешь первым.

Жоэль допивает красное вино, снова наполняет бокал, и чокается со мной:

– Ле хаим!

Улыбке не скрыть меланхолию в ее глазах. Избегая ее взгляда, я смотрю на руки Жоэль. Они у нее тонкие, сильные.

– Какой ты запомнила ту войну? – спрашиваю.

– Война, – говорит Жоэль, – это человек, сидящий на нашей кухне. На нем были шорты цвета хаки, ботинки и коричневые носки. Его винтовка лежала на столе. Он был красивый.

Глава

16

Лишь тот, кто ушел от нас,

это тот, кто нам принадлежит.

Хорхе Луис Борхес

Хайфа

Неужели на солдата можно так нападать. Жоэль с изумлением наблюдала, как в свете кухонной лампы мать обрабатывает раны мужчины, которого только что как сумасшедшая колошматила на улице, пока папа не оттащил ее. С улицы Яффо по-прежнему доносилась музыка. Ясмина протирала спиртом окровавленную бровь солдата, а он даже не дернулся. Жоэль стояла в дверях. Ощущая спиной папины ноги, она чувствовала себя в безопасности.

– Это дядя Виктор, – ответила Ясмина на вопрос Жоэль, почему мама била мужчину.

Словно это все объясняло. Но по резкому маминому голосу Жоэль догадалась, что не стоит дальше расспрашивать. Она никогда еще не видела маму такой взволнованной. Такой уязвимой. И не понимала, почему солдат таращится на нее, Жоэль, пока Ясмина вытирает кровь с его лица.

– Тебе давно уже пора в постель, – объявила Ясмина, и папа отвел Жоэль в ее комнату.

Никто не сказал, что надо пожелать дяде спокойной ночи, и дядя тоже ничего не сказал ей. Просто смотрел на нее.

Морис спел ей колыбельную. Dormi bambina mia. Спи, дитя мое. Когда он вышел из комнаты и притворил дверь, Жоэль открыла глаза. Скинув одеяло, она тихонько встала, прокралась к двери и прижалась к ней ухом, однако не услышала, о чем говорят взрослые, потому что они включили радио.

* * *

А взрослые на кухне молчали. Что бы ни стояло между ними, это не могло быть серьезней того, что прозвучало по радио «Голос Израиля»:

Арабы напали на наше молодое государство. Все мужчины-евреи призывного возраста обязаны явиться в местное отделение Хаганы. Решается наша судьба.

Было раннее утро 15 мая 1948 года.

– Теперь ты знаешь, почему мне надо было сбежать, – сказал Виктор. – То, что происходит здесь, важнее нас двоих.

Он подошел к окну. Музыка на улице Яффо смолкла. Виктор быстро повернулся, напрягшийся, точно зверь перед прыжком.

– Это величайшая история со времен Библии. Чтобы спасти наш народ, мы переправили его через море. И сейчас, спустя всего три года после Катастрофы, снова все поставлено на карту. Сегодня люди танцуют. Но завтра начнется ад. У арабов больше солдат. И британское оружие. Если они победят, наша мечта бесследно растворится в море истории. Не будет никакого еврейского народа. Ты этого хочешь?

Слова не произвели на Ясмину никакого впечатления:

– Не растрачивай зря свой пафос, я сама в этом участвую. И знаю, кто ты на самом деле, Авигдор. Тебя всегда больше интересовали женщины, чем твой народ.

– Меня чуть не убили нацисты!

– С тех пор как ты исчез, Виктор, я повидала всё. Тех, кто выжил, и побывал в лагере, и попавших на корабль. Там были настоящие герои, а были и те, кто бросил близких ради спасения собственной шкуры.

– Неужели ты думаешь, будто я думал только о себе? Думаешь, мир вращается вокруг тебя одной? Ты знаешь, сколько человек я переправил? Мужчин, женщин, детей?

– А как же твой собственный ребенок? Ты хоть знаешь, как ее зовут?

Морис почувствовал, что эти двое вот-вот вцепятся друг в друга. Он жестом попросил Ясмину успокоиться.

– Ты должен был рассказать правду своей семье, – сказал он Виктору. – Ясмина чуть не покончила с собой, узнав, что ты утонул.

Виктор молчал. Морис подумал, что сейчас он, вероятно, жалеет о своем молчании. И мог бы попросить у нее прощения. По крайней мере, за это. Но Виктор по-прежнему молчал. А Ясмина и не ждала от него извинений, сидела, скрестив руки на груди. Диктор по радио сыпал цифрами – численность египетских войск, количество танков, которые пересекли границу на юге. Виктор приблизился к Ясмине. Остановился перед ней, почти вплотную, почти касаясь ее, затем беспокойно зашагал по комнате, точно тигр в клетке.

– Я дал тебе шанс забыть меня. Избавиться от позора. Чтобы начать все заново.

– Виктор, ты ничего не понимаешь. Я не прошу тебя вернуться. Ты мне не нужен. Нашему ребенку ты не нужен.

Он был готов к ее оскорблениям, но не к холодности.

– Чего же ты хочешь?

– Я хочу никогда больше тебя не видеть.

Она взяла со стола винтовку и резко сунула ему. Он взял оружие, посмотрел на Мориса, кивнул и вышел из кухни. По радио играла «Атиква». В дверях он обернулся:

– Берегите себя.

Ясмина бесстрастно ждала, пока Виктор тихо закроет за собой дверь квартиры. Морис молча смотрел на нее.

– Надеюсь, он умрет, – произнесла она и принялась мыть посуду.

* * *

Назавтра в порту они разгружали доставленные ящики с боеприпасами. Сотни солдат паковали рюкзаки и забирались в кузовы грузовиков. Все делалось быстро, но с необычайно спокойной, почти торжественной решимостью. Каждый понимал, что на кону сейчас всё, и каждый был готов пожертвовать всем. Над горой Кармель поднималось солнце. Морис прошелся по набережной и в стороне от суеты наткнулся на Виктора – наверное, тому хотелось напоследок побыть в одиночестве. Он удивился, увидев Мориса. Должно быть, Виктор пил накануне – глаза красные, опухшие. У Мориса кольнуло в сердце, когда он увидел Виктора таким несчастным.

– Не очень-то хорошее вышло вчера прощание, – еле слышно произнес Морис.

Виктор выбросил сигарету и закинул на спину рюкзак. Морис схватил его за руку:

– Подожди.

– Чего тебе?

– Кто-нибудь, кроме тебя, знает, кто я?

Виктор саркастически ухмыльнулся, будто прочел его мысли.

– Хочешь знать, что они сделают с тобой, если я не вернусь?

– Мне нужно понимать, есть ли у меня здесь будущее. Это ведь и моя страна.

– У тебя есть жена, ребенок, крыша над головой. Что еще тебе нужно?

– Ави! – позвал его командир.

Виктор помахал ему рукой и достал из кармана несколько смятых банкнот:

– Малышке что-нибудь нужно? Одежда, игрушки, тетради?

По взгляду Мориса он понял, что прозвучало это оскорбительно. Виктор сунул деньги обратно.

– Она говорит на иврите?

– Она быстро учится.

– Вы должны были назвать ее Яэль.

Оба замолчали.

– Прощай, Морис.

– Виктор. Кто еще знает обо мне?

– Послушай, друг мой. Вернусь я или нет – не говори малышке, кто я, ладно? Она узнает и станет расспрашивать, а Ясмина сделает все, чтобы она меня возненавидела. Понимаешь?

Морис кивнул:

– Обещаю.

Виктор обнял его. И, прежде чем отпустить, тихо прошептал в ухо:

– А если тронешь хоть один волосок на голове моего ребенка, я убью тебя.

Морис вздрогнул.

Виктор ухмыльнулся и похлопал его по спине:

– Эх, немцы. Юмор не по вашей части.

И быстро направился к своему отряду, запрыгнул в подъехавший грузовик. Он больше не обернулся, и Морис остался один в клубах выхлопных газов.

– Синьор Сарфати?

Голос за спиной прервал мысли Мориса. Акцент греческий. Повернувшись, он увидел невысокого коренастого мужчину с седыми волосами и темными глазами.

– Шалом! Я – Джеки. – Он протянул Морису натруженную руку так, словно они были давно знакомы. – Ави сказал, ты теперь работаешь на нас.

* * *

Вечером первого дня войны, когда заканчивался шаббат, Морис принес домой большой пакет.

– У меня есть работа.

Настоящая, с контрактом и ежемесячной зарплатой. Потом раскрыл пакет и поставил на стол банки с солониной, шоколад и сухари:

– Это гостинцы от короля Георга.

Жоэль сначала подумала, что он говорит про вчерашнего солдата. Нет, ответил Морис и объяснил, что король Георг – это король Англии. Его солдаты забыли кое-что в порту, где Морис теперь работает.

Жоэль хотелось узнать, был ли дядя Виктор тоже солдатом короля Георга, но она быстро поняла, что лучше о нем не говорить, потому что это не нравится Ясмине.

«Дядя Виктор сражается за нас» – вот и все, что ей сказали.

Слова эти озадачили ее, ведь если он один из нас, то почему к нему относятся так, словно он – чужой?

– Ты тоже будешь воевать, папá?

– Нет, – ответил Морис.

Она не задала вопрос, который позже, уже будучи взрослой, услышит от многих детей: почему ее народ вообще стал воевать? Жоэль родилась во время войны и выросла среди военных историй, так что война была для нее чем-то обычным. Немцы, арабы и король Георг – все сговорились против евреев. Воевать – значит жить. Кто не сражается – тот умрет. Улица Яффо представлялась Жоэль кораблем, на котором они приплыли, маленький островок в страшном море. Хрупкий и прекрасный.

Война – это названия мест, которых она не знала, но о которых все говорили. Баб-эль-Вад. Латрун. И снова и снова: Йерушалаим. Названия, слывшие легендами. От них в памяти Жоэль оставались образы, проникавшие в ее сны. За ужином у них в доме всегда работало радио, и когда потом она лежала в постели, новости о войне смешивались с образом дяди Виктора. Это он защищал кибуц от арабов. Сидел с винтовкой в грузовике, который вез лекарства в осажденный Иерусалим, а по дороге на них напали арабы. Она видела, как дядя Виктор стреляет в араба и тот падает на бегу. Видела, как он стоит на старой стене в Иерусалиме, защищая еврейский квартал. Но арабы победили, и евреям пришлось покинуть Старый город. Арабы разрушили их дома и синагоги. Где же был Виктор, почему он не помешал этому? Жоэль проснулась в холодном поту, успев в секунды между сном и явью перепугаться, что арабы уже в Хайфе, на улице Яффо, в ее комнате.

В ее снах все они выглядели одинаково – арабы, аравим. У всех черно-белая куфия и винтовка, и они убивали евреев. Для Жоэль не было разницы между палестинцами, сирийцами или египтянами, между гражданскими людьми и солдатами, все они звались одинаково – аравим, и от одного этого слова у нее по спине пробегал озноб. Она никогда никого из них не видела и не помнила первые два года своей жизни, когда играла на улице с арабскими детьми в Маленькой Сицилии. На берегу того же самого моря, но в совершенно другом мире. Как будто путешествие оторвало ее от корней, с которыми как раз и хотела распроститься ее мать.

* * *

Говорят, что война пробуждает в людях самое худшее. На улице Яффо все было иначе. Она объединяла людей. Каждый день из порта прибывали все новые иммигранты, ибо молодое государство широко распахнуло двери для евреев со всего мира. Корабли иммигрантов больше не были незаконными. А по улицам ходили чиновники со списками, осматривая каждую заброшенную квартиру и измеряя ее складной линейкой. Дом за домом улица Яффо наполнялась жизнью, почти нормальной жизнью. Абель Максудов был пекарем. Коренастый медведь с седыми волосами на спине, которые клочьями выбивались из-под нижней сорочки. Рубашку он не носил никогда, ни на улице, ни в своем магазине, Абель любил детей, пек кунжутные бублики и плюшки с корицей по ташкентскому рецепту. В первый же день – а прибыл он один и никогда не говорил, где его жена и дети, – он зашел в пустую пекарню, дверь которой была открыта, и принялся наводить там порядок. На складе он нашел муку и сахар. На рынке в Ха-Кармеле купил яйца и специи, затем замесил тесто, растопил печь, и на следующее утро по всей улице поплыл аромат кунжутных бубликов. Абель Максудов так и остался там до конца своих дней.

Парикмахер – совсем другая история. В Белоруссии он был пастухом и стриг овец. С корабля сошел в разваливающихся башмаках – не выдержали они долгого путешествия. Так он познакомился с Яцеком, сапожником из Бреслау, а поскольку Яцек вечно был без гроша, то попросил нового приятеля Леонида постричь его. Леонид, называвший себя к тому времени Леоном, денег с него не взял, а в благодарность Яцек рассказывал всем, как умно этот Леон стрижет, – он действительно повторял слово «умно», будто стрижка волос была философской дисциплиной. Вскоре в маленькую квартирку Леона потянулись люди, и все выходили от него довольными. Какой чуткий человек, говорили они, ценя его умение молчать во время работы. Одни радовались, что наконец кто-то выслушивает их, не противореча. Другим нравилось, что наконец можно спокойно помолчать вместе, под аккомпанемент щелкающих ножниц. Леон раздобыл где-то пару парикмахерских кресел – должно быть, купил в порту – и вскоре переехал в крошечное помещение на углу, бывшую портновскую мастерскую. Он поставил кресла, повесил на стену зеркало и с тех пор стал зваться парикмахером Леоном.

На улице Яффо профессией становилось не то, к чему ты готовился, а то, что находил случайно, как монету на тротуаре или подержанное платье на барахолке. Примеряешь, и если хоть чуток подходит, то подшиваешь по своему размеру. Все тут носили одежду с чужого плеча, да и сама улица была с чужого плеча, хотя ее новые обитатели лишь изредка задумывались о том, кому она принадлежала раньше. Для таких размышлений и времени-то почти не было, поскольку война – это действия. Жоэль играла с другими детьми в пустых домах. Иногда они находили старую винтовку или неразорвавшуюся ручную гранату и играли в войну. Евреи против арабов. Поскольку Жоэль была смуглее других, ей всегда приходилось играть за арабов. Каждый день они расширяли свою территорию, обнаружили так часовню, перед которой громоздилась куча крупного мусора, откуда они добывали бесполезные, но интересные штуки; освоили кинотеатр, где крутили диснеевские мультфильмы; забирались в немецкий приют для паломников, дверь и ставни которого были заперты, потому что немцев выслали. За автобусной станцией находилось кладбище с немецкими именами, которые так смешно звучали. Рюдигер, Хайнц, Адольф. А за кладбищем город заканчивался. Если у вас есть машина, сказал кто-то, то за час можно добраться от улицы Яффо до города Яффо. Где растут апельсины.

* * *

Морис был счастлив, устроившись наконец-то на постоянную работу. Грек Джеки привел его в портовый склад и познакомил со своими товарищами. Докеры были крепкими парнями, говорили между собой на смеси ладино и греческого, а с Морисом общались на ломаном иврите. Они не понимали, зачем Хагана прислала им этого худого, тихого человека с нежными руками. Кое-кто даже попытался его поддеть. Заткнись, рявкнул Джеки, это друг Ави. И сразу стало тихо. Ави был героем. Все занялись своими делами. Краны поднимали ящики с кораблей, а докеры переносили их на своих широких плечах на склад. Они пели во время работы, в ритм тому, как их тела становились единым телом, когда груз переходил от одного к другому. Морис чувствовал себя футболистом, которого внезапно, без подготовки, отправили на турнир по гандболу.

– Иди на склад, мы тут сами разберемся, – говорили ему.

Или:

– Помоги лучше парням на корабле, ты здесь только мешаешь!

В перерывах докеры делились с ним едой и расспрашивали, откуда он.

– А, Италия. Откуда?

– Это долгая история. Мы были в лагере для перемещенных лиц в Риме.

Но никто не хотел слушать длинные истории. Они предпочитали короткие ответы.

– Как зовут твою семью?

– Сарфати.

– Как любовницу Муссолини?

– Ее звали Сарфати?

– Она была еврейкой. Разве ты не знал?

– Нет.

– Что ты делал в Италии? Спал, что ли?

– Я… фотограф.

– А.

На этом вопросы прекратились. Откуда человек родом и что он умеет делать – вот и все, что имело значение в порту. Главное – мышцы. Чтобы остановить вопросы, Морис сам принялся расспрашивать докеров, откуда они приплыли. Из Салоников. Джеки, настоящее имя которого было Яковос Казанский, хорошо говорил по-итальянски, потому что его семья бежала из Греции в Италию. А потом эсэсовцы депортировали пятьдесят тысяч евреев из Салоников в Освенцим и Берген-Бельзен. Семья Джеки нашла приют в гостинице на озере Маджоре, принадлежавшей турецкому еврею. Но и там их обнаружили эсэсовцы. Джеки повезло, что в тот день он рыбачил с другом. Когда он вернулся, эсэсовцы окружили отель. Его жена была внутри. Как и двое его детей. Итальянский друг, с которым он ловил рыбу, с трудом удержал его, чтобы Джеки не кинулся к отелю. Он спрятал его в своем доме. Джеки удалось тайно передать письмо в отель. Не волнуйтесь, мы вас вытащим. В ответ он получил письмо от жены. Не волнуйся. Не приходи сюда. Мы в порядке. Через несколько дней Джеки увидел трупы в озере. Всех еврейских постояльцев расстреляли.

– Давайте за работу, ребята, что рассиживаетесь!..

Джеки встал. Мужчины направились к кораблю, в полуденный зной. Морис убрал со стола и вымыл посуду. Он спрашивал себя, что двигало Виктором, когда тот направил его к Джеки и его приятелям. То ли хотел позаботиться о Ясмине и Жоэль, то ли заставить Мориса слушать эти истории. Чтобы не забывал, кто он на самом деле. Немецкий солдат. Гой. Сколько бы хорошего он ни сделал, ему никогда не избавиться от этого клейма. Узнай они правду, убили бы прямо на месте, думал Морис. И никто бы их не осудил. Недавно он прочитал в газете, что какой-то сумасшедший планировал убить шесть миллионов немцев. Ради справедливости. А может, Виктор так намекает, что жизнь Мориса в его власти? Той ночью его настигли образы, что он видел в кинохронике после окончания войны. Груды обуви, очков, человеческих волос. Стыд, вина, которую невозможно простить. В военное время люди делили мир на два лагеря: друзья и враги. Таким, как он, в нем не было места. И хотя ему, как и всем вокруг, хотелось лишь иметь родину для себя и своих близких, Морис все же чувствовал себя шарлатаном. Он никого не убивал. Но он и не потерял никого в войну. Никого, кроме себя прежнего.

Поэтому он хотел быть полезным. Он вклинился в ряд грузчиков. Вскоре спина уже разламывалась, мышцы горели, к полудню он почти терял сознание под жгучим солнцем. Постепенно он стал понимать законы порта. Бригада Джеки хотя и состояла на жалованье у начальника порта, но все они были членами Хаганы и вышедшей из нее регулярной армии. Суда, которые они разгружали, находились напротив пирса, куда причаливали пассажирские суда. Там – люди, здесь – оружие. Люди приезжали с одними именами, а здесь обзаводились новыми: Фриц становился Эфраимом, Анна превращалась в Анат, а на ящиках с оружием было написано «Свежие фрукты» или «Сельскохозяйственное оборудование». На самом же деле в ящиках были боеприпасы, пулеметы и автоматы. Даже целый самолет, разобранный на части. Эмиссары Еврейского агентства обшаривали свалки, склады и фабрики Европы и Америки в поисках остатков Мировой войны. Товар был дешев: предложений полно, спрос упал. Танк «Шерман» можно было купить за 8000 долларов; четырехмоторный бомбардировщик B-17 стоил 15 000. Целый авианосец можно было приобрести за 125 000. От Братиславы до Панамы были созданы фиктивные компании для контрабанды военного товара через Средиземное море. Иммиграционная сеть, которую помогали создавать Виктор и его друзья, имела огромное значение. Невероятно щедрые пожертвования поступали от евреев и христиан, впечатленных ужасами Холокоста.

У Джеки в карманах штанов всегда было два списка. В левом кармане – отгрузочные документы с корабля, справа – реальный список. В первом списке, к примеру, 2 тонны консервированных помидоров, 30 плужных лемехов или 5 разобранных тракторов. В другом – 2 миллиона патронов калибра 7,92 мм, 500 винтовок «Маузер П-18», 200 легких пулеметов ZB-34. Разобранные, бывшие в употреблении или долго пролежавшие на складах. Некоторые были произведены для вермахта. День и ночь люди Джеки грузили ящики на военные грузовики. В бывших британских казармах оружие собирали и распределяли. Сильнее всего Морис был поражен, увидев силуэт «мессершмитта», кружащего над гаванью. Со звездой Давида на крыле. Фюзеляжи и крылья, которые Красная Армия не успела вывезти с чехословацких заводов, были разобраны в Праге и отправлены в Израиль под новым названием. По цене 80 000 долларов за штуку. Вскоре израильский пилот сбил первый египетский «спитфайр» над пляжем Тель-Авива. Когда Морис смотрел вслед выезжающим из порта грузовикам с вооружением, он не мог не думать о Викторе. Может, один из этих патронов спасет ему жизнь.

* * *

Когда Жоэль спросила, чем папá занимается в порту, он объяснил ей, что война состоит из множества частей, совсем как радиоприемники, которые он разбирает. Есть видимые и невидимые части. Видимые не могут работать без невидимых. Если не хватает лишь одного мелкого винтика, из динамика не польется музыка. Его работа в порту незаметная, небольшая, но нужная. Он следит за тем, чтобы солдаты на фронте получали все необходимое. Все, что доставляют из-за моря корабли.

Однажды вечером, когда они ужинали макаронами с солониной, Морис как бы невзначай спросил Жоэль, хотела бы она иметь братика или сестренку. Теперь, когда у них есть квартира.

– Да! – воскликнула Жоэль, но тут заметила острый взгляд Ясмины, устремленный на Мориса.

– Сейчас это слишком опасно. Доедай, уже поздно!

Лежа в постели, Жоэль слышала, как родители спорят. Ясмина разозилась от того, что Морис заговорил об этом в присутствии Жоэль. Сейчас неподходящее время рожать. Мол, они даже не знают, переживут ли войну. Или он хочет, чтобы их ребенок рос сиротой? Морис ответил, что она не должна бояться. Именно сейчас самое подходящее время. И напомнил, что она говорила, когда была беременна Жоэль: ребенок – это ее ответ Гитлеру.

– Позже, – сказала Ясмина. – Когда война закончится.

* * *

Июньское перемирие дало всем некоторую передышку. Всем, кроме мужчин в доках. Исход войны решался именно там и нигде больше. Обе стороны нарушали эмбарго на поставки оружия, но израильтяне нарушали его эффективнее. В то время как арабские государства пользовались в основном британским оружием, а Великобритания соблюдала эмбарго, Израиль задействовал свои связи с Москвой и Восточной Европой. Небогатая Чехословакия тайком продавала оружие сионистскому движению еще до введения эмбарго, а теперь дело поставили на поток. С заводов под Братиславой ящики переправлялись по Дунаю в югославский Вуковар, откуда через Шибеник по морю в Хайфу. В дни прекращения огня ни один ребенок с улицы Яффо не видел своего отца. Все, у кого имелась сила, пропадали в порту, помогая на разгрузке. Людьми овладела эйфория, заражавшая всех и каждого, позволявшая ощутить себя равным среди равных. Вместе они были сильны, и неважно, кто откуда родом. Вместе они победят.

ООН направила наблюдателей в Хайфу, Тель-Авив и аэропорт Лод [29] для контроля соблюдения эмбарго. В хаосе, царившем на причалах и складах, пробил час бригады Джеки. Морису выпала роль, к которой он совсем не был готов, да и мало кто бы поверил, что он справится, однако оказалось, что он обладает полезным умением водить наблюдателей за нос. Эмиссары ООН в костюмах и галстуках не доверяли грубым парням из Салоник, но спокойствие и серьезность Мориса располагали к нему, внушали доверие. Некоторые люди просто кажутся честными, даже не будучи таковыми. А Морис, кроме всего прочего, еще умел так формулировать, что, не говоря ни слова лжи, он направлял внимание собеседника на какую-то крошечную часть целого, абсолютно правдивую, но совершенно неважную. Он завлекал инспекторов в свои сети, жалуясь на бюрократические заковыки, указывал на ошибки в погрузочных документах и так подробно и со знанием делал обсуждал списки доставленных товаров, что уже никто и заподозрить не мог, будто помидоры, лемехи и тракторы существуют только на бумаге. Видимость маскировала реальность. Пока Морис и инспекторы обсуждали арифметические ошибки и трудности перевода, из гавани выкатывались грузовики с оружием. А это было самое главное. Кто знает, возможно, инспекторы хотели не замечать, из сочувствия или из продажности. К концу войны списки товаров, прибывших из Чехословакии, включали 24 500 винтовок «Маузер», 10 000 штыков, 57 миллионов патронов калибра 7,92 мм, 5895 пулеметов, 250 пистолетов «Зброёвка» [30] калибра 9 мм, 22 танка, 1 миллион противотанковых снарядов, 25 «мессершмиттов», 59 «спитфайров», а также 4184 бомбы весом 2 кг, 2988 бомб весом 10 кг, 146 бомб весом 20 кг и 2614 бомб весом 70 кг. Без этого оружия молодой Израиль не выстоял бы в войне.

Но было кое-что еще более важное, чем контрабанда, – молодые иммигранты, сходившие с кораблей на противоположном пирсе. Многие сразу отправлялись в учебный лагерь, а через несколько недель шли на фронт. Мы приехали не для того, чтобы нас прикончили, говорили они. На этот раз мы сильнее. За короткое время израильских солдат стало больше, чем арабских. Через два месяца израильская армия увеличилась вдвое и продолжала расти.

Ясмина тоже хотела внести свою лепту, как и все на улице Яффо. Жоэль до сих пор помнит весенний день, когда ее мать надела брюки с защипами, сандалии на плоской подошве и облегающую блузку, решительно взяла ее за руку и они отправились на армейский призывной пункт. Это была маленькая прокуренная комнатка на первом этаже белого здания, забитая людьми. На стенах висели плакаты с изображением женщин, которые выглядели так, как хотела бы выглядеть Ясмина: короткие песочные брюки, рубашки хаки, красные косынки. Она была раздосадована тем, что Виктор устроил на работу только ее мужа. Ей не хотелось оставаться в стороне в этот судьбоносный час. Взяв Жоэль за руку, она встала в очередь мужчин и женщин, которые курили и проклинали египтян, бомбивших Тель-Авив. Вот же, эти фараоновы потомки.

– Когда родились? – спросила женщина-солдат, сидевшая за столом. Она точно сошла с плаката, разве что была чуточку постарше.

Настоящая сабра, подумала Жоэль, завидуя ее форме.

– Тысяча девятьсот двадцать третий.

Женщина заполняла формуляр, не поднимая глаз.

– Где?

– В Тунисе.

Тут она подняла голову. Внимательно оглядела Ясмину.

– Черная, – пробормотал кто-то позади нее в очереди.

– Я итальянка.

– Не похожа.

– Вот моя карточка иммигранта. И мой паспорт. Вот. Смотри. Республика Италия.

Женщина пролистала документы.

– Мы недавно приехали, муж и я.

Женщина в форме равнодушно отогнала муху. И тут Жоэль услышала слово, которое пробормотал один из людей в очереди позади них. Худшее слово, которое можно было сказать в те дни. Аравит? Она арабка?

Жоэль не поняла, кто первым затеял спор, женщина, мама или мужчина позади, и самое главное – почему? Внезапно все уже орали слова, которые Жоэль никогда не слышала. Ясмина схватила Жоэль за руку и буквально выдернула ее на улицу. Она почти тряслась от ярости, споткнулась, огрызнулась на прохожую, случайно оказавшуюся на пути. Когда они достаточно далеко отошли от призывного пункта, Ясмина села на бордюр, спрятала лицо в ладонях и заплакала.

– Что случилось, мама?

Жоэль была в смятении. Ее мать всегда была сильной – на корабле, в лагере… а теперь одного слова оказалось достаточно, чтобы так огорчить ее? И к тому же это слово было неправдой.

– Но мы же не арабы?

– Конечно, нет!

Ясмина обняла Жоэль, но слезы не переставали катиться по ее лицу. Она стыдилась плакать на улице, но то, что рвалось наружу, было сильнее ее.

– Мы йегудим, слышишь? В нашем государстве мы все равны. Неважно, откуда мы родом. Это сказал Бен-Гурион!

– Да, мама. Не плачь.

– Милая моя. Я должна тебе кое-что рассказать.

Ее голос сделался твердым, что одновременно успокоило и напугало Жоэль. Она чувствовала, что сейчас услышит что-то очень серьезное.

– Что?

– Вообще-то я хотела подождать, пока ты подрастешь. Но ты уже большая и смелая. Когда твоя мама была маленькой, намного меньше тебя, у ее родителей больше не было денег. И чтобы их дочери было лучше, они отдали ее в приют. Ей там было хорошо. У нее всегда была еда. Крыша над головой. Друзья. И вот однажды в приют пришла семья. Твои бабушка и дедушка. И дядя Виктор, он тогда был маленьким. Вообще-то он хотел брата, чтобы вместе играть в футбол, но твои бабушка и дедушка выбрали меня. Знаешь почему? Потому что я еврейка. Потому что они тоже евреи. И с тех пор…

Дрожь прошла по ее телу. Жоэль крепко держала ее за руку. Ей было страшно.

– Мы – семья, ты понимаешь? Можно быть семьей, даже если вы не связаны кровным родством, понимаешь? Главное – любить друг друга.

Жоэль поняла лишь наполовину. Разумеется, они были семьей. Но что означает «кровное родство»? И какое это имеет отношение к спору, который только что произошел?

– Дедушка и бабушка приехали в Тунис из Европы. Европейцы селились повсюду. В Алжире, в Триполи, в Тунисе, все они приплыли по морю, на кораблях. Но я… Видишь, какие у меня темные кудри? Видишь, какие черные? Черные как смола? У твоей мамы нет белой крови.

Жоэль любила дедушку. Она помнила, как ласково он брал ее на руки. Она плакала, когда они сели на корабль и оставили его в Риме. Она помнила, как он махал им, помнила его грустные глаза и белые волосы. И что, он теперь не ее дедушка?

– Но ведь дедушка и бабушка – евреи?

– Да. Там жили европейские евреи и тунисские евреи. Местные жили в Тунисе две тысячи лет, понимаешь? Это от них я происхожу. Они не арабы, но похожи на них.

Жоэль ничего не понимала.

– Их называют мизрахим. Те, что с Востока.

– Но Тунис же на западе!

– Восток – везде, где есть арабы. Помнишь молочника в Маленькой Сицилии, который каждое утро оставлял бутылку молока перед домом?

Жоэль не помнила.

– А помнишь Йехуду в лагере, с которой ты любила играть?

Жоэль кивнула.

– Ее семья – марокканцы.

У Жоэль закружилась голова. Как можно быть евреем и арабом одновременно?

– Тогда я тоже… аравит?

– Нет. Ты еврейка! – выкрикнула Ясмина так, что на них обернулись. Она понизила голос: – В Эрец-Исраэль мы все равны, понимаешь? Ты так же хороша, как и все остальные. Потому что задолго до появления восточных и европейских евреев, много-много лет назад, все евреи жили здесь.

– У них была темная кожа или светлая?

– Темная. Как у меня.

– Но тогда почему те люди обижали тебя?

– Потому что… потому что… Боже мой, теперь это не имеет значения! Главное, что мы все вернулись сюда. Мы снова едины!

Жоэль никогда не видела маму такой одновременно разъяренной и беззащитной. Когда она говорила о своем народе, об изгнании и единстве, то на самом деле говорила о себе. Жоэль взяла мать за руку, желая, чтобы этот вихрь внутри нее улегся и опять настал порядок.

– Но тогда… дядя Виктор вовсе не твой брат?

Ясмина оцепенела. Вытерла слезы, смахнула пыль с ног и встала:

– Ну все, пойдем. Засиделись мы тут. И ни слова папе, понятно?

* * *

Они больше не упоминали об этом, и Жоэль так и не поняла, узнал ли папá о произошедшем. Он никогда об этом не заговаривал. А когда они писали письмо родителям Ясмины в Тунис, не промелькнуло ни намека на то, что они не настоящие бабушка и дедушка. Но с того дня она стала воспринимать мать иначе. В жизни наступает момент, когда ты вдруг видишь в родителях не только отца и мать, а обычных людей, возможно даже детей, которыми они когда-то были. Обычно этот момент наступает позже, когда человек взрослеет. Родители теряют свою ауру непогрешимости, как рухнувшие с небес на землю боги, и мы даже пугаемся, что они столь похожи на нас в своей уязвимости. Но именно это разочарование позволяет взрослеть не в их тени, а рядом с ними. Жоэль впервые почувствовала жалость и сострадание к маме. Как должно быть ужасно, когда родители тебя бросают. В те годы было мало постоянства, все менялось так быстро, но любовь родителей оставалась для Жоэль незыблемым фундаментом, который всегда давал ей уверенность в жизни, даже когда она теряла доверие к миру. Она была ребенком – прыгала с высокого обрыва в море, ловила змею палкой и часами бродила по улице Яффо. Она сидела в кресле в парикмахерской, наблюдая, как ее волосы падают на пол, получала в подарок сладкий бублик в булочной, ела вареники и борщ у русских соседей. Все были ее семьей. Все, кроме арабов, аравим.

* * *

С того дня, когда ее мать плакала на улице, слово aravim, арабы, наполнилось для нее тревожной притягательностью. На самом деле не все арабы ушли. Некоторые по-прежнему были там. О них не говорили, а если и говорили, то шепотом. Однажды, когда пекарь послал Жоэль на рынок купить сахар, она заблудилась. На улице Алленби, за развалинами, где дети играли в прятки, Жоэль увидела проволочный забор. Он перекрывал вход на боковую улицу. Перед ним проезжали машины, в которых сидели светлокожие евреи, а за забором стояла женщина с ребенком на руках, и у обоих были темная кожа и черные волосы. Девочка посмотрела прямо на Жоэль таким взглядом, что та тут же в смущении убежала. Через две улицы она снова нашла улицу Яффо.

– Кто это такие? – спросила она пекаря.

– Арабы.

Жоэль не осмелилась спросить, почему их заперли. Но решила, что они, наверно, опасны. Иначе их не стали бы ограждать забором. Вообще-то «гетто», как называли его иммигранты из Восточной Европы, находилось всего в двух минутах ходьбы. Евреи с улицы Яффо шли мимо, но никто не сворачивал за блокпосты, отделяющие этот квартал, куда были свезены все оставшиеся арабы, от прочей части города. Он назывался Вади Ниснас, и по сей день это одно из немногих мест, где сохранились арабские названия улиц. Улица Аль-Фараби. Улица Хадад. Улица Вади. Жоэль не рассказала о происшествии родителям. Они бы лишь запретили туда ходить, но именно это она и сделала на следующий день.

На этот раз она стояла дольше, на тротуаре напротив. Она видела людей в окнах и на улице, которая вела внутрь квартала за ограждением. Слышала женский плач и видела мальчишек, играющих в футбол. Она прошла по улице Алленби дальше и заметила, что входы на боковые улицы охраняют солдаты. Должно быть, там жили сотни арабов, а может, и тысячи. На магазинах она не заметила ни одной вывески на иврите. Мужчины были в залатанных костюмах, а женщины смотрели на нее с испугом. Чего они боялись? Вдруг она услышала голос, обращавшийся к ней:

– Шалом!

Тогда она его и увидела. Он стоял у ограждения контрольно-пропускного пункта и смотрел на нее. Похоже, он искал что-то, что улетело по другую сторону забора. Он был немного старше нее, с очень черными волосами, босой. Жоэль замерла.

– Arabi inti? [31]

Она не понимала. Он что, решил, будто она арабка?

– Ta’ali [32], – сказал он и махнул рукой, чтобы она перешла улицу. А затем показал на красный мяч, лежащий на ее стороне: – ’Attini al kurra! [33]

Жоэль не двигалась, словно ее приковали к месту. Внезапно за ее спиной раздался голос, и она испуганно вздрогнула. Это был солдат, который спрашивал на иврите, где она живет.

– На улице Яффо.

Солдат подошел. За плечом у него покачивался автомат. Мальчик уже исчез.

– Я отведу тебя туда, девочка, – сказал солдат.

Жоэль покачала головой и со всех ног кинулась прочь.

Ночью, ворочаясь без сна, она с ужасом все поняла. Мальчик заговорил с ней по-арабски, потому что решил, что она одна из них. Но ведь и правда ее мама похожа на них настолько, что в другой одежде вполне сошла бы за арабку. Жоэль встала и проскользнула в ванную. Она пододвинула стоявший сбоку от раковины табурет, на который складывали одежду, забралась на него и уставилась в зеркало. Прикрыла один глаз рукой. Затем другой. Пригладила темные кудри и попыталась представить, как бы выглядела с прямыми волосами. Или, может, со светлыми волосами. Или с каштановыми, как у папы. Затем слезла с табурета, отодвинула его на место и вернулась в постель.

Позже ее разбудил выстрел, эхом прокатившийся по улице. Она услышала, как папá встал, прошел в гостиную и открыл балконную дверь. Жоэль вылезла из постели и забралась на письменный стол, чтобы посмотреть в окно. Внизу, перед булочной, она увидела двух полицейских и машину, в которую они запихивали человека. Он был мертв. Тут в комнату заглянула мама и оттащила Жоэль от окна. На следующий день по улице разнесся слух, что в дом ворвался араб. К счастью, ничего не случилось.

* * *

Мама нашла работу в больнице. Я нужна им, сказала она Морису, а нам нужны деньги. Он согласился. По вечерам теперь папá рассказывал о людях, приплывших на кораблях, а мама – о раненых, вернувшихся с фронта. Между здоровыми и покалеченными телами оставалось пустое пространство – там и были арабы. Ночью Жоэль снилось, будто они перелезают через забор из колючей проволоки и звонят в их дверь. Не открывай, кричала в ее сне мама, ни в коем случае не открывай им!

А потом война вдруг закончилась. Была зима, в гостиной разжигали газовую печку, и диктор по радио объявил, что мы победили. На улице Яффо одни танцевали от радости, но были и другие, понимавшие, что на самом деле война вовсе не кончилась. Потому что умолкнувшее оружие еще не означает, что наступил мир.

Глава

17

Палермо

На улице – жутковатая тишина. Когда история обрывается в четыре часа утра, ты вдруг оказываешься беззащитен. Не можешь найти дорогу назад, в настоящее, потому что весь мир погрузился во тьму. Даже моря не слышно. Только где-то лает собака. Меня бьет озноб. Жоэль достает последнюю сигарету из пачки, закуривает. Между ее и его историями лежит бездна молчания. Я не могу представить, как Морица перенесло с одной стороны на другую. Две его жены жили в одно и то же время, недалеко друг от друга, но в двух разных реальностях. Если мне трудно даже свести их воедино в моем сознании, то как Мориц мог соединить их в своей жизни?

– Что случилось с Виктором? – спрашиваю я Жоэль. – Он выжил?

– Да.

– Он был в Яффо? Или в Лидде?

– Почему ты хочешь это знать?

– Может быть, они встречались.

Она пожимает плечами, молча.

– Та семья, что жила раньше в вашей квартире… Ты знаешь, как их зовут?

– Нет.

– Они вернулись когда-нибудь?

– Ох, дорогая. Что прошло, то прошло.

Она встает, чтобы сделать себе кофе.

У меня ноет живот, меня словно укачивает, как на корабле. Выхожу в сад подышать. И постепенно осознаю причину своей тошноты. Я помню это по прежним временам. Так было в моей семье. Когда бабушка уклонялась от вопросов о дедушке. Отсутствующие часто обладают большей силой, чем те, кто рядом, поскольку то, о чем умалчивают, могущественнее того, о чем говорят. Потому что нельзя ответить, нечего возразить. Ты топчешься в тумане. А тебе говорят, мол, не вороши прошлое. Но там скрывается нечто темное, неосязаемое и зловещее. Полуправда, которая хуже лжи. В детстве этот туман наводил на меня оцепенение. В какой-то момент я перестала спрашивать. Свыклась с неясностью. Твой дедушка был на войне. Нет, он не был настоящим нацистом. Ну да, он был там, все в той или иной степени были нацистами. Потом я и сама стала такой же, как взрослые. Обжилась в удобной полуправде. Видела мир, каким он должен быть, а не какой он на самом деле. Я закрывала глаза, чтоб не замечать другую, более темную сторону, и она, казалось, исчезла. Потому что ее существование означало необходимость переписать собственную историю, а кому этого хочется? Да только вещи не исчезают от того, что их никто не хочет видеть. Наоборот, они мутируют и следуют за нами, как тень. Когда бабушка уже умерла, туман во мне однажды рассеялся и вернулось то детское любопытство. Я отправилась на Сицилию и открыла для себя археологию. У каждого своя зависимость, и это – моя. От этой зависимости не сгораешь, она требует терпения и настойчивости. Возвращаешься в прошлое, снимая слой за слоем. Сортируешь тысячу осколков. Ломаешь голову над загадкой терпеливо и долго, пока мертвые не начинают тебе нашептывать.

* * *

Над головой шелестят пальмы, лунный свет отбрасывает на траву их танцующие тени. Я чувствую, что правды о дедушке не найти ни в рассказе Жоэль, ни в рассказе Элиаса. Лишь в молчаливом пространстве между двумя рассказами. Я должна разговорить молчание.

Жоэль выходит в сад и протягивает мне эспрессо.

– Поговори с Элиасом, – говорю я.

– Ах, милая.

– Насколько я помню, иврит и арабский относятся к семитской языковой семье. Вы – родственники!

– Вот поэтому мы и раздражаем друг друга.

– Что ты теряешь?

Она не отвечает. Смотрит на дом. Ставни второго этажа закрыты.

– Правда, милый домик?

– Неужели ты хочешь за него бороться?

– О, дело не в деньгах, – отвечает она. – Я хочу достойно попрощаться с отцом. И не позволю им помыкать мной.

Одним глотком она выпивает свой эспрессо.

– У тебя когда-нибудь был свой дом? – спрашивает она и, не дожидаясь моего ответа, продолжает: – Я переезжала из одной квартиры в другую, всю жизнь снимала жилье. Или переснимала. И вечно что-то случалось. Сносили дом, разрывали контракт, наступал конец отношениям… Паршивая жилищная карма. Единственная квартира, из которой меня никто не выгонял, была квартира моих родителей. На улице Яффо.

– Почему ты больше не живешь в Хайфе?

– Там так напряженно. Но Париж меня тоже раздражает. Гадалка предсказала это моей маме: она у тебя удачливая, но у нее не будет дома. Старая синьора Кучинотта, в Пиккола Сицилии. Хорошее было место. Люди были бедны, но они вместе веселились, вместо того чтоб крушить друг другу головы. Мы были соседями. Друзьями. Кузенами.

– А ты когда-нибудь туда возвращалась?

– Non, c’est fini [34].

* * *

Когда я просыпаюсь, за окном яркий свет. Сначала я не понимаю, где нахожусь. Палермо, Хайфа и Яффа переплелись во мне. В доме тишина. Зову Жоэль. Откликается только кошка. Даю ей остатки из банки и уже собираюсь принять душ, когда раздается звонок в дверь. Надеваю джемпер и иду открывать. На пороге нотариус Каталано. Он извиняется, что побеспокоил, и проходит в гостиную, чувствуя себя как дома. Спрашивает про Жоэль и протягивает мне какую-то карточку.

– Я взял на себя смелость включить ваши имена в число родственников.

Ничего себе! Это приглашение на похороны. Через четыре дня.

– Юридически это не входит в мои обязанности, но как друг семьи…

Я читаю: Церковь Санта Мария делле Грацие, Монделло.

– Но Жоэль хотела еврейские похороны.

Каталано бросает на меня такой взгляд, будто я оскорбила Мадонну.

– Он христианин!

– Разве вы не знали, что он перешел в иудаизм?

Каталано поражен.

– Но… согласно его регистрационным документам…

– Вы уже сами знаете, что у него было три жизни.

Каталано, похоже, все еще не понимает. Потому что не хочет. Мир был бы таким простым, если бы у каждого человека была только одна личность.

И тут я вижу на приглашении слово cremazione.

– Как вы можете сами принимать решение о кремации? По иудейской вере тело должно быть похоронено. Мой дед такого не завещал!

– Так решил синьор Бишара.

Меня захлестывают отчаяние и ярость. Как посмел Элиас не обсудить это с нами?

– А что, полиция уже выдала тело?

– Certo [35], синьора.

Надо рассказать Жоэль. Я прошу Каталано уйти и провожаю его до двери. Он останавливается на пороге.

– Синьора, я буду рад позаботиться о гостинице для вас. В ваших же интересах… Согласно закону, вам нужно разрешение владельца, чтобы здесь находиться…

– Я поговорю с ним. Не волнуйтесь. Arrivederci.

Едва он выходит за дверь, я звоню Жоэль. Не успеваю начать рассказывать, как она прерывает меня:

– Дорогая, ты можешь прийти? Здесь такие наглые идиоты, они обращаются со мной как с какой-то…

– Где ты?

– В полиции.

* * *

Комиссариат Монделло находится прямо на Лунгомаре. Песочный особняк в стиле итальянского модерна с зелеными ставнями – можно сказать, изысканный; здесь должны расследовать карманные кражи и ограбления летних вилл, а не убийство. Жоэль стоит одна в коридоре, возмущаясь, что никто больше не хочет с ней разговаривать. Очевидно, что ее здесь уже невзлюбили. Милая, но раздраженная помощница комиссара просит меня объяснить синьоре из Парижа, что расследующий дело комиссар на обеде, а кроме того, факты дела были подробно объяснены синьоре.

– Что-что? – спрашиваю я.

– Послушайте, мне очень жаль, я сама знала синьора Райнке. Он был очень хорошим человеком, и никто у нас не понимает, почему он это сделал. Но такова жизнь. Мы подробно изучили место происшествия; косвенные улики очевидны. На фотографиях… я показывала их синьоре… посмотрите, пистолет лежит справа от него, пулевой канал… судебно-медицинский эксперт подтвердил, что пистолет был расположен близко. И на его правой руке мы обнаружили пороховой след. Никаких следов борьбы, никаких следов взлома. Хрестоматийная картина самоубийства. Комиссар сказал, что мы можем исключить убийство.

Она бросает на Жоэль раздраженный взгляд. Жоэль потерянно стоит в коридоре, хотя убеждена в своей правоте, и беспомощно смотрит на меня.

– Когда вернется комиссар? – спрашиваю я.

– Я попрошу его связаться с вами.

– Мы подождем здесь.

– Вы мешаете посетителям, синьора. Мне пора возвращаться к работе.

– Ах, так вы здесь, оказывается, еще и работаете?

Пока ситуация не обострилась, я беру Жоэль под руку и вывожу на улицу. Она на ходу закуривает, не переставая возмущаться:

– Я спросила о фотографиях с места преступления. Про отпечатки пальцев. Никакого ответа. Они не искали свидетелей и не знали, что Элиас был единственным наследником! Наши расспросы для них помеха!

Она переходит улицу, не обращая внимания на машины. Люди на набережной поворачиваются и смотрят на нас. Я чувствую себя неловко.

– Жоэль, я просила тебя с ним поговорить. А ты зачем-то идешь в полицию. Он все-таки твой брат!

– Mon dieu, les allemands! [36] Сначала уничтожаете полмира, а потом желаете, чтобы все друг друга полюбили!

Чувствую, как в душе поднимается гнев. Гнев и усталость.

– Разве ты не заметила, Нина? – говорит она. – Они не расследуют дело. Они уже давно списали папá!

– Он мертв, Жоэль! Пойми же это!

Собственный выкрик пугает меня. Жоэль останавливается.

– Я не дура, дорогая моя. Но мертвецы бывают разные. Это не мирная смерть. И я не успокоюсь, пока его душа не обретет покой! Capisci? [37]

– Да. Извини.

Мы переводим дух и обнимаемся. Это помогает.

– Да, кстати…

Я показываю ей приглашение на похороны, ожидая, что она опять возмутится. Но она просто глубоко вздыхает:

– Cremazione.

– Каталано считает, что его не примут на еврейском кладбище.

– Да мне все равно, кто там будет, ребе или священник. Но почему он так торопится с кремацией? Тогда все следы исчезнут.

– Мы можем попытаться это остановить. Не дать согласия.

– Позвони ему.

Я набираю номер Элиаса. К моему удивлению, он сразу же отвечает. Мне хотелось быть более вежливой, но я вымещаю на нем все свое напряжение:

– Почему ты не спросил нас?

Он молчит.

– Разве ты не знал, что твой отец был иудеем?

– Он ходил по воскресеньям на службу, как и все здесь.

– Он перешел в иудаизм.

И снова мне кажется, что мы говорим о двух разных людях. Или трех. Жоэль бросает на меня вопросительный взгляд.

– Тело уже кремировали? – спрашиваю я.

– Я не знаю. Делай с ним что хочешь.

Этого я не ожидала. Он диктует адрес похоронного бюро, передавая таким образом все в мои руки.

– Мы получаем труп, а он – виллу, – говорит Жоэль.

Я веду ее домой передохнуть. Там вызываю себе такси в похоронное бюро. Это неприметный офис в портовом районе между продуктовой лавочкой и салоном мобильных телефонов. Нам повезло. Кремация заказана, но еще не проведена. Какая-то техническая проблема. Но агент настаивает на соблюдении правил: изменить условия может только заказчик, то есть Элиас. Я звоню тому, и он обещает приехать. Жду. Звоню Жоэль. Как же хочется есть. Я даже кофе сегодня еще не пила. Элиас выглядит уставшим, но он вежлив, спокоен и подписывает все бланки, которые раскладывает перед ним агент. Всего несколько подписей – и я освобождаюсь от четырех с половиной тысяч евро и заказываю захоронение в землю. Элиас совсем не пытается этому помешать. Напротив, он, кажется, рад скинуть с себя эти заботы. Причем не из-за денег, он даже предлагает оплатить расходы, но я отказываюсь. Он не выглядит человеком, который пытается что-то утаить. Но знает, что мы его подозреваем. Мне стыдно моих мыслей. Дело не в том, будто я не считаю его способным на убийство. Но по непонятной причине я расслабляюсь в его присутствии. Меня смущает, что он кажется таким близким и знакомым.

– Выпьем кофе? – спрашивает он, и мы идем к ближайшему бару.

Садимся снаружи. Солнце не проникает в ущелья между домами. Некоторое время глядим на прохожих. Суббота, люди идут с рынка с пакетами, краны верфи в конце улицы замерли. И вдруг он как бы между прочим говорит:

– Тут он обычно сидел.

– Кто?

Он указывает на мое место:

– Твой дедушка. Иногда он заходил ко мне в обеденный перерыв. Мы ели панини, а потом он уезжал.

Пытаюсь представить себе, каким Мориц видел этот мир. Эту улицу, сицилийцев, своего сына. А интересно, каким Палермо видел его.

– Неужели местные никогда не спрашивали, чем он занимался раньше? Все-таки немец его возраста… Был ли он нацистом?

– Никого здесь это не волнует. Он был il tedesco, немец, этого достаточно. Палермо щедр. И забывчив.

– Он где-нибудь здесь работал?

– Нет, он был на пенсии. Ухаживал за своим винтажным «олдтаймером». Ездил из Монделло в центр купить запчасть, выпить кофе, привозил что-то для детей.

– Та фотография, где вы вместе, – это в той же машине, что стоит в гараже?

– Да. «Ситроен SM», из моей юности. На ней он учил меня водить. – Его взгляд блуждает где-то вдалеке, затем он говорит: – Можешь забрать его, если хочешь.

– Элиас, я тебя не понимаю. Ты ведешь себя, словно тебе на все наплевать. Почему же ты так держишься за его дом?

– Кто тебе это сказал?

– Если он тебе не нужен, перепиши его на Жоэль, и нам не придется ссориться. Знаешь, как это для нее важно?

– Где она была, когда он жил здесь? Я провел в этом доме часть жизни. Чинил вместе с ним крышу, стриг газон. Ухаживал там за ним, когда он болел. Кто она такая, чтобы появиться из ниоткуда и требовать его вещи?

– Ну, я тоже появилась из ниоткуда и тоже претендую на его вещи.

Я ухмыляюсь ему. Ему нравится моя наглость. Ухмыляется в ответ.

– Если вы были так близки с ним, то что между вами произошло? – спрашиваю я и в тот же момент жалею об этом, потому что его улыбка исчезает.

Но я не отступаю:

– Почему он никогда не говорил тебе, что жил в Израиле?

На этом слове нить разговора обрывается. Пытаюсь найти мостик. Пересказываю истории Жоэль. О Ясмине, Викторе и об арабах, аравим. Поначалу он слушает неохотно, но потом все с большим интересом. Ему хочется узнать каждую деталь. Что Мориц делал на войне, но также – какого цвета был их дом на улице Яффо и как звали докеров. Как будто это история не его врагов, а его родины. Что-то знакомое, близкое.

– Как давно ты там не был? – интересуюсь я.

– Слишком давно. Но я часто переписываюсь с родственниками. Знаешь, когда я был маленьким, Мориц научил меня одному слову. Он сказал, что это очень немецкое слово, потому что в немецком из двух существительных можно сделать новое. Но на самом деле это очень палестинское слово. Heimweh. Тоска по родине, а на самом деле, буквально, – боль по родине.

Он произносит немецкое слово с мягким арабским акцентом, и оно звучит как название чужеземного места.

– Где ты вырос?

– Не в Яффе, а с Яффой. Моя мать ничего не забыла. Я знаю все истории. Кто из соседей с кем бранился, кто делал лучший фалафель, как назывались улицы. Но старые имена, не те, что сегодня.

– Тебе хотелось бы жить в Яффе?

Он саркастически смеется, встает и идет в бар, чтобы заплатить. Я остаюсь сидеть, меня опять знобит. Он возвращается, и мы некоторое время нерешительно смотрим друг на друга.

– Я не вернусь домой, – говорю я. – Не люблю незаконченные истории.

– Я устал, Нина. Палестина – моя femme fatale, я всю жизнь пытаюсь от нее убежать. И вот появляетесь вы.

Он смотрит на меня так, как давно не смотрел ни один мужчина. Проникновенным и удивительно теплым взглядом. Потом говорит:

– Тебе не хватало Морица, правда?

– Да… это смешно, наверно? Ведь должно не хватать того, чем ты обладала, разве не так?

Элиас не отвечает, но я чувствую, что он понимает меня лучше, чем кажется. Лучше, чем может понять человек из нормальной семьи. Людей объединяет не цвет кожи. А то, чего не видно. Табу, с которым ты вырос. Трещина в семье. То, чего не хватает. В моей голове возникает фотография – женщина в «ситроене». Как его мать смотрит в окно, вдаль, словно ее мысли затерялись в другом времени и не могут найти дорогу назад. Так же, как Элиас смотрит на меня сейчас. Мне хочется сказать ему, что и во мне одни сплошные обрывки, что я – такая же незаконченная история, как и он. Только когда он кладет ладонь мне на руку и улыбается, я стряхиваю с себя оцепенение. Элиас спрашивает, хочу ли я увидеть то место, где Мориц однажды в первый и последний раз сказал ему, что у него есть еще один ребенок. Я отвечаю «да» и только потом понимаю, что речь не про Жоэль, а про мою мать.

* * *

Ло Спазимо было его любимым местом, говорит Элиас. Он приезжал сюда, когда его одолевали воспоминания.

Выйдя из машины, я поначалу вижу лишь старую каменную стену, пыльную улицу, разрисованную граффити, и детей разных цветов кожи, играющих в футбол. Трудно представить, что здесь, под взглядами африканцев, мог делать Мориц, немецкий пенсионер. На мгновение я становлюсь Морицем, когда Элиас мягко берет меня под руку и ведет через портал в каменной стене в заросший внутренний дворик, где нас встречает прохлада, будто только нас она и ждала. Здесь больше никого, только охранник, вроде дремлющий в кресле, хотя взгляд его следит за нами. А в другом конце дворика оказывается вход в церковь, точнее – в тенистое пространство, которое раньше было церковью. Мой взгляд устремляется по готическим аркам вверх, а там только небо, обрамленное песочного цвета стенами, меж которых летают ласточки. И дерево, растущее в вышину, одинокое дерево, которое распускает листья лишь там, где перерастает стены, протягивая ветви в небытие.

Это я, возникает у меня мысль. Впервые в этом путешествии исчезает разрыв между внутренним и внешним мирами, я вижу себя: стены еще стоят, но крыша разрушилась. Ветер продувает пространство, любой может войти через открытые двери. И снова уйти.

– Мне было шестнадцать или около того, когда он впервые привел меня сюда. Шел дождь, и он раскрыл зонт. Мне здесь было жутковато. А тебе как?

Я словно потеряла дар речи. Не знаю другого места, где бы чувствовала себя одновременно в безопасности и такой незащищенной. Мы пересекаем неф, тут и там бродят туристы, перешептываясь, словно это по-прежнему священное пространство. Наша первая совместная фотография – это случайная добыча их смартфонов: пара, которая портит кадр.

– И здесь он рассказал тебе о нас?

– Всего несколько лет назад. Мы приехали сюда, и все выглядело иначе. Когда я был ребенком, в Старый город нельзя было войти без того, чтобы тебя не ограбили. Здесь хозяйничали бродячие собаки. А теперь тут летом устраивают концерты, всю ночь напролет. В тот раз играли Баха, одно пианино, и все. Внезапно Мориц заплакал. Что с тобой, спросил я его, а он ответил: ничего. А потом встал, в середине произведения и ушел через заднюю дверь. Я вышел за ним в сад, мол, что случилось, а он в ответ: да ничего, черт побери! И вдруг говорит, что хочет уехать в Германию. Почему? И он говорит, что все сделал неправильно. А потом спрашивает, хочу ли я познакомиться с моей немецкой сестрой.

– Разве ты не знал, что у него еще есть семья в Германии?

– Знал. Но он всегда говорил: что прошло, то прошло. А если я расспрашивал, то дверь тут же закрывалась.

– Он что-нибудь знал обо мне? – спрашиваю я.

– О твоем существовании?

– Да.

– Он никогда не упоминал о тебе. Только о дочери, и все.

Так и должно быть, думаю. Иногда я задаюсь вопросом, жила ли я когда-нибудь на самом деле. Или всегда была лишь частью чьей-то жизни.

– Я спросил, есть ли у него фотографии. Моей немецкой сестры. Он ответил, что нет. Только представь: фотограф, который не сфотографировал собственную дочь.

Что бы сейчас чувствовала моя мама, если бы она была здесь? Незадолго до смерти она сказала мне: Я видела весь мир, но мое самое большое желание осталось неисполненным.

– У тебя есть с собой ее фотография? – спрашивает Элиас.

– Нет.

Это ложь. У меня есть фотографии в телефоне. Из больницы. Но я не хочу показывать ее такой. Мама бы этого не хотела. В ее квартире висели фотографии, на которых она была молодой. В форме стюардессы. В самых невероятных местах мира. Такой она и хотела бы остаться в памяти.

– Я допытывался у него, как она выглядит, кем работает… Он ответил, что она стюардесса. Это так?

– Да.

– В Палермо она тоже летала?

– Конечно.

– Когда я был студентом, то летними каникулами работал ночным портье в отеле. Там останавливались стюардессы и пилоты.

– Из Франкфурта тоже?

– Отовсюду. Когда Мориц рассказал мне об этом, много позже, я попытался вспомнить. Как выглядели немцы. Может, она там тоже ночевала.

Я представляю: моя мама в синей форме, поздно вечером в Палермо, возбужденная и уставшая, заполняет регистрационный листок, бросает быстрый взгляд на ночного портье, симпатичного араба – к сожалению, слишком молодого, отдает ему паспорт и идет в бар с другими девушками, капитан покупает всем выпивку, а рядом – ее брат.

– Ты разговаривал с ними?

Он качает головой.

– Ну и как ты себе ее представлял?

– Такой, как ты.

Он криво улыбается. Я смущаюсь.

– Она была совсем другой, – говорю я и отхожу в сторону, надеясь этим отвлечь от себя внимание, не люблю быть темой разговора. Но в этом полуразрушенном пространстве негде спрятаться.

– А твоя мать знала, – спрашивает Элиас, – что ее отец живет в Палермо?

– Мы даже не знали, что он жив.

– Но…

– Он пропал без вести. В пустыне. Эти слова закрывали любые расспросы. Моя бабушка не простила ему то, что он не вернулся. Она считала это предательством.

– Твоя мать никогда не искала его?

– У нее была навязчивая идея. Что он все еще жив, где-то там. Внешне она всегда вела себя так, будто ей все равно. Мол, зачем нужен этот отец. Но это было неправдой.

Элиас молчит. Это не равнодушное, а сострадательное молчание.

– Я бы хотел с ней познакомиться, – говорит он. – Когда она умерла?

– Не так давно.

– У тебя есть братья или сестры?

– Нет.

– Дети?

– Нет.

Он удивлен. Я криво усмехаюсь и добавляю:

– И я недавно развелась.

– Можно позавидовать, – говорит он с улыбкой.

– Что еще он про нас рассказывал? – спрашиваю я.

– Что вы не хотите с ним иметь дела.

– Но это ложь!

– А что не ложь? – спрашивает он, не ожидая ответа.

Мне нужна какая-нибудь опора.

– Где это было? Где вы говорили?

* * *

Камни, опрокинутые колонны, заросшие капители, небрежно разбросанные по лужайке. Это монастырский сад за церковью, он такой же, как и весь город, – тайна за тайной. И там играют дети.

– Вот здесь мы сидели.

Он указывает на остаток стены. Мы садимся на те же камни. Мой взгляд блуждает в небе. Вокруг разлит покой.

– У тебя есть фотография твоей мамы? – спрашиваю я.

– Да, но не с собой.

Он защищает ее, думаю я, ревнует, как и я. У всех есть фотографии в телефонах.

– В доме нет ни одной ее фотографии. И ни одной твоей. Это же странно?

Элиас молчит.

– Кто-то забрал часть снимков.

– Правда?

Ирония в его голосе приоткрывает мне дверь. Чтобы она не закрылась, я решаю не спрашивать, зачем он так поступил.

– Но я нашла одну. Там есть ты.

Достаю из сумочки фотографию, украденную из спальни. Мориц и Амаль в коричневом «ситроене», а двенадцатилетний Элиас на заднем сиденье. Он берет карточку из моей руки. На крошечный миг, прежде чем его лицо снова ожесточается, я вижу в нем этого мальчика.

– Ее ведь уже нет в живых?

Он возвращает мне фотографию, молчит.

– Расскажи мне о ней. Где она росла, после изгнания?

Элиас смотрит на детей, бегающих по руинам.

Затем спрашивает, бывала ли я когда-нибудь в Вифлееме.

Глава

18

Кого мы любим

И потеряли,

Они не там, где были раньше.

Но везде, где мы.

Августин

Вифлеем

Представь себе поле, где камни и красная земля. Вокруг бесплодные холмы, и весь мир забыл про тебя. Представь, повсюду, насколько хватает глаз, сотни наспех установленных палаток, и ночью ты просыпаешься от того, что ваша палатка ходит ходуном, ты видишь развевающийся брезент и отца, который тащит камни в ночи и кричит тебе, шест держи, и ты хватаешься за шест палатки, всем твоим маленьким телом противясь ветру, а дождь хлещет внутрь. Утром все вокруг покрыто липкой грязью, сначала снаружи, а потом внутри, потому что никто больше не снимает обувь. Пальцы все время влажные и холодные, сейчас зима, а отец, который учился в Англии, говорит, что здесь, на холмах вокруг Иерусалима, выпадает столько же осадков, сколько в Лондоне. И ты представляешь, как они живут в своих красивых домах, эти жители Лондона, с камином и крышей над головой, и постепенно понимаешь, что все хорошие места этого мира отныне тебе недоступны. Тебе, которой были открыты все горизонты, которая выросла в одном из красивейших домов Яффы, с окнами на море, на запад. Для которой все было возможно, кому дозволено было учиться в Collége des Freres и кто видела себя танцовщицей в театрах Лондона и Парижа. И твой паспорт не имеет никакой ценности, потому что «Палестины», которую британцы напечатали на нем золотыми буквами, больше не существует. Ты еще хранишь его, свой паспорт, как и отец хранит паспорт твоей матери, похороненной где-то на обочине дороги, под пылью и камнями. Эта мысль закрадывается в голову, как холод под твою мокрую одежду, а на следующую ночь дождь превращается в потоп. Это то самое поле, говорит отец, где пастухи сторожили стада, когда им явилась звезда, Вифлеемская звезда, и отсюда они пошли искать Младенца. И когда они нашли Его, Сына Божьего, Он был лишь маленьким кулечком на соломе. Твой отец умеет придать любой, даже самой безнадежной ситуации некий высший смысл, и он говорит тебе: если даже у Иисуса здесь не было ничего, кроме хлева под чистым небом, то и нас Бог защитит. Ты веришь в это, потому что веришь всему, что говорит отец, но ты дрожишь от холода, а обещанный рис все не привозят в лагерь, так что снова нечего есть, кроме горячей воды с небольшим количеством соли. У тебя и адреса-то больше нет, потому что нет улиц; на палатках написаны фамилии семей и названия деревень, откуда те родом. А поле, на котором вы оказались, называется Аида, по имени своего владельца. Ветер доносит звон колоколов и призывы муэдзина из Вифлеема. Там, совсем рядом, люди по-прежнему живут в собственных домах. Им повезло. Война остановилась в нескольких километрах от них. В центре Иерусалима.

Они прибыли сюда прямо на Рождество, такая ирония судьбы. В летней одежде и безо всякого багажа выбрались из грузовиков у города, после долгого путешествия через деревни, поля и перенаселенные лагеря. Они спали под деревьями, ели траву и сшивали пустые мешки из-под сахара, чтобы сделать палатку. Боролись за кусок хлеба в толпе у грузовиков. Прошли пешком от Рамаллы до Иерусалима, где Жорж попытался найти своих друзей, но тщетно. Дома их находились в Катамоне и Мамилле, процветающих западных районах Иерусалима, но друзья бежали, один бог знает куда. И так они двинулись дальше, из одного лагеря в другой, где Жорж стоял в безнадежных очередях к конторам Организации Объединенных Наций, чтобы показать паспорт Башара и вписать имя сына в розыскные бланки, которые никто не читал: Башар Бишара, родился в Яффе, Палестина, 12 августа 1939 года.

– Башар не умер, – сказал Жорж дочери, – иншаллах.

* * *

Впервые в жизни у Амаль на Рождество не было свежесобранных апельсинов. Вместо них были ветер и ливни. Все городские колокола звонили, когда ночью в Вифлеем устремились люди отовсюду, христиане и мусульмане, старики и дети. Некоторые даже были босиком. Перед церковью монахини раздавали беженцам одежду. Хотя Амаль дрожала от холода, она не пошла на раздачу одежды, потому что Жорж запретил им принимать милостыню. «Мы не беженцы, – сказал он. – Мы не покинем нашу родину. Это все еще Палестина, даже если Бен-Гурион и король Абдалла хотят стереть ее с карты. Это они иностранцы, а не мы!» На нем был все тот же серый летний костюм, в котором он покинул Лидду, теперь рваный, латаный. В Рамалле он наткнулся на друга, который приехал из Хайфы, где ополченцы не отбирали у беженцев ценные вещи. Друг только что продал украшения своей жены и из вырученных денег одолжил немного Жоржу, чтобы тот купил ботинки, штаны и свитеры для детей.

В полночь вся Палестина, казалось, собралась на площади Яслей Христовых, где громкоговорители транслировали богослужение из переполненной церкви. Под открытым небом бок о бок стояли жители Вифлеема в своих лучших нарядах, в костюмах и пальто, вместе с беженцами в рваной или с чужого плеча одежде, из Яффы, Хайфы, Иерусалима и бесчисленных деревень, названия которых Амаль никогда не слышала. В основном христиане, но были и мусульмане, и все они пели традиционную рождественскую песню Laylat al Milad. Ночь Рождества Христова. Жорж не смог сдержаться, и Амаль увидела, как по его щекам потекли слезы, когда он запел громко, крепко сжимая руки детей. Он не плакал с тех пор, как умерла Мариам. Бабушка взглянула на него, но утешать не стала, иначе что бы это была за картина – взрослый мужчина, плачущий на руках старой матери. Она посмотрела вниз на внучку, и Амаль поняла, что сейчас надо держаться и собрать все силы: многие вокруг плакали, но стояли прямо, не пряча лиц, и продолжали петь. Сильный порыв ветра пронесся по церковной площади, и Амаль увидела, как множество тел одновременно сгибаются в едином движении, как деревья под налетевшим ураганом.

– Сегодня весь мир смотрит на Вифлеем, – разносился голос священника из дребезжащего громкоговорителя.

Но где был этот мир? Священник говорил, что, согласно резолюции 194 Организации Объединенных Наций, все беженцы имеют право вернуться домой после войны. Но разве сионисты только что не расстреляли посредника ООН Бернадота? Рождение Христа в Вифлеемской пещере, говорил священник, было знаком Бога, что Его любовь освещает самую темную ночь. Но как можно любить врагов, если они прогнали тебя с твоей родины? Мысли Амаль унеслись далеко, от старых стен и колокольни выше, к звездам, которые поблескивали за проплывающими облаками. Внезапно, посреди всех людей, она почувствовала себя ужасно одинокой. Амаль никогда не праздновала Рождество без мамы. Сейчас она скучала по ней так сильно, что боль пронизывала каждую частичку ее тела. Ноги горели, стоять уже не было сил. Но она не должна жаловаться отцу, надо быть сильной, ради Джибриля, ради бабушки, ради всех остальных. Но откуда ей взять эту силу? Ее едва хватало, чтобы удержать то, что грозило разбиться на части внутри нее самой.

– Ребенок родился, чтобы искупить мир, – кричал священник.

Но это было тысяча девятьсот сорок восемь лет назад, а сейчас все хорошее в мире утрачено.

Пока они шли обратно к своему полю, несколько километров в ночи, бабушка рассказывала истории о Мариам. Хорошие, смешные, про пляж, летние свадьбы и кошек в саду, для которых Мариам каждое утро ставила под дерево миску свежего козьего молока. На краткий миг казалось, что Мариам идет рядом с ними, словно она снова была здесь, как всегда. Когда они добрались до поля и отыскали свою палатку, бабушка уложила обоих детей и поцеловала их в лоб. Ветер трепал брезент. Он прилетел с запада, с моря.

* * *

Каждый день приезжали новые грузовики с мешками муки и риса, с людьми, вырванными из их жизни. Все больше и больше палаток появлялось на поле – белые осколки войны. Война не окончилась, лишь угасла. В какой-то момент по радио сказали, что ведутся переговоры. Это был не мир, а прекращение боевых действий. Сотрудники ООН ходили от семьи к семье, чтобы зарегистрировать беженцев: как звать, какого они вероисповедания, откуда родом. Люди хотели рассказать, как все произошло, но ни у кого не было времени выслушивать их рассказы. Цифры – это все, что помещалось в списки. Одиннадцать городов и более четырехсот деревень числились «брошенными», многие из них – «разрушенными». Более семисот тысяч палестинцев стали беженцами, почти половина арабского населения Палестины. Десятки тысяч убитых и раненых все еще не были подсчитаны. Еврейское население выросло до трех четвертей миллиона в дополнение к оставшимся на территории Израиля ста шестидесяти тысячам арабов, а точнее – мусульман, христиан и друзов. Линии перемирия обозначили хрупкую границу. Израиль завоевал 78 % территории Палестины, в то время как Трансиордания оккупировала Западный берег реки Иордан, а Египет – прибрежную полосу вокруг Газы, то есть оставшиеся 22 % страны, название которой картографы всего мира стерли с карт.

Единственным арабским городом, жители которого смогли остаться, был Назарет. Когда седьмая бригада въехала на своих танках в город, переполненный беженцами из окрестных деревень, она не выгнала ни единого человека. Одни говорили, что евреи испугались реакции христианских стран. Другие рассказывали, что командиру, канадскому еврею Бену Дункельману, совесть не позволила выполнить приказ о депортации. А некоторые верили, что святая Мариам защитила свой родной город.

* * *

Оставался только вопрос: почему? Люди в лагерях искали не смысл, а причины. Арабские лидеры не сдержали обещания защитить своих палестинских братьев. Их армии плохо взаимодействовали друг с другом, и до Палестины дошло гораздо меньше солдат, чем высокопарно объявляли поначалу. Маршруты снабжения были длинны, тысяча километров до Багдада, а между ними лежала пустыня. Израильская армия была более эффективно организована, многие офицеры учились у союзников. Благодаря быстрой мобилизации и растущей иммиграции она вскоре превзошла противника и по численности. Благодаря поддержке диаспоры она более разумно использовала моменты прекращения огня для обхода эмбарго. Эта армия была гораздо сильнее, чем утверждала арабская пропаганда. Вот в чем была главная слабость арабов: они больше верили красивым словам, чем реальности.

* * *

Король Абдалла, чей портрет вифлеемцы теперь должны были вешать в своих офисах и парикмахерских, заключил секретное соглашение с Бен-Гурионом: Арабский легион не нападет на еврейскую территорию, если Абдалла получит Западный берег. Поэтому бои сосредоточились в Священном городе. Арабы бежали из Западного Иерусалима, из богатых кварталов Катамон, Мамилла, Тальбия и Ромема; евреи бежали из Старого города на востоке. Евреи переселились в арабские дома, а трансиорданская армия разрушила еврейский квартал Старого города. По их словам, в отместку за разрушенные палестинские деревни. Но самое тяжелое разрушение произошло в сердцах людей. Не осталось ни следа от заповеди о любви к ближнему – духа, объединявшего три религии.

* * *

Во время войны на страну, казалось, были направлены лучи прожекторов всего мира, а теперь они вдруг выключились. Беженцы никого не интересовали. Потому что никто не знал, что с ними делать. Люди без земли, рассеянные по полям. Каждый день был борьбой с голодом, холодом, но прежде всего с отчаянием. Jihad nafs, называли они это, борьба против себя.

Чувства наслаивались друг на друга, как влажные одеяла укладывались одно на другое в попытке защитить от зимнего холода. Самым верхним был гнев – направленный на сионистов, на соседей-арабов, на мир, который бросил их на произвол судьбы. Под ним скрывалось отчаяние, которое одолевало по ночам, когда ветер трепал палатки. А под отчаянием таилось самое сильное из всех чувств, в котором никто не хотел признаваться, – стыд. Перед детьми, перед женами, перед стариками, которых они не смогли защитить. Стыд оседал на палатках, точно роса, и молчание распространялось, словно хворь, от одной семьи к другой. Вы не должны сдаваться, убеждал Жорж своих детей, вы должны теперь быть сильными. Он следил за тем, чтобы их одежда оставалась чистой, чтобы они были аккуратно причесаны и следили за собой. Амаль понимала, что он изо всех сил пытается заменить Мариам. Но ее так не хватало. Ее песен, ее еды, ее великолепных приемов. Утешения и уверенности, которые исходили от мамы.

Амаль вспомнила Рождество в Яффе – как родители давали ей и Башару свежую выпечку для нищих, собиравшихся на площади Часовой башни. Чтобы дети помнили, как быстро проходит все счастье. Этот урок сам Жорж выучил, когда британская армия разрушила их дом. С каким упорством тогда его отец восстанавливал дом, с той же решимостью Жорж сейчас хотел туда вернуться. Он вел себя так, словно вообще был не здесь. Мысленно он был в Яффе, где сейчас время сбора урожая. Перезревшие апельсины, должно быть, уже упали с деревьев и, конечно, пропали. Но лимоны еще можно спасти; о лимонах он говорил день и ночь. Когда Джибриль плакал, Жорж говорил ему: «Перестань плакать! Мы в порядке. Посмотри по сторонам, многим еще хуже». И если Джибриль не верил, добавлял: «У нас все еще есть наши деревья». Он показал ему ключ от их дома и документы на право собственности на землю, которые носил с собой целыми и невредимыми. «Пусть они называют нашу землю как хотят, – сказал он, – но даже они должны уважать международное право. Они – дитя Объединенных Наций, и после войны им придется слушаться своих родителей!»

В Бейруте жила тетя Мэй, но Жорж больше не думал про Ливан. Там к беженцам относились как к лицам без гражданства, еще хуже, чем здесь, где им хотя бы выдали иорданские паспорта и разрешили работать. Сначала палестинцев принимали радушно, но теперь их повсюду стало слишком много, и никто не знал, когда же они вернутся домой. Переборов себя, Жорж телеграфировал тете Мэй и попросил у нее немного денег. Затем он попросил бабушку починить его костюм, а однажды вечером безо всякого предупреждения сказал Амаль, что она должна присматривать за младшим братом, пока его не будет. Не позорьте меня, сказал Жорж. Слышите? Помогайте другим. Будьте примером. Он поцеловал в лоб детей, а потом руку своей матери. Передай от меня привет нашим апельсинам, сказала она, да пребудет с тобой Аллах. И он ушел.

Глава

19

У каждого человека есть место, которое облекает его как вторая кожа, надежная и нежная, – то единственное место, где он становится с миром одним целым. Ботинки Жоржа утопали в сырой земле, и он огляделся. Вокруг все как обычно. Лимоны тяжело висели на ветках, в теплом февральском воздухе витал аромат сбора урожая – пропитанной дождями земли и спелых плодов. Жорж сорвал лимонный лист, растер его между пальцами и поднес к носу. И немедленно мир обрел легкость. В самой глубине его тела расслабился каждый мускул. Это было похоже на сон, яркий и нереальный. Жорж закрыл глаза и стоял так, пока не понял, что это не сон, а даже наоборот, пробуждение от кошмара.

Открыв глаза, он прошел сквозь длинный ряд деревьев, каждой порой впитывая их аромат, словно опьяненный и в то же время такой спокойный, каким уже давно не бывал. Родина – это где больше не нужно воевать.

Затем он увидел апельсины. Пахло гнилью, уже негодные плоды лежали на земле меж деревьев среди листвы. Жорж поднял апельсин, который выглядел хорошим. Снизу он был черен и изъеден червями.

– Абу Башар!

Знакомый голос заставил его обернуться. Это был Аврам Леллуш, пробирающийся сквозь рощу в испачканных грязью сапогах. Он не изменился: те же аристократические брови, белая борода и внимательные глаза.

– Что ты здесь делаешь?

– Ahlan wa sahlan, – приветствовал Жорж своего старого друга, не зная, остался ли тот все еще ему другом. Они обнялись, как раньше, хотя все уже было иначе.

– Ты с ума сошел? – прошептал Аврам. – Ты здесь в смертельной опасности!

* * *

Дом Леллуша остался как был: современная архитектура и старинное искусство на стенах; красные килимы и золотая менора на комоде. Мужчины сняли обувь, облепленную глиной, и Аврам усадил Жоржа на диван. На столе лежали номера «Гаарец», «Палестина пост» и «Ле Монд». Аврам не позволил себе ни единого жеста превосходства, чтобы не показывать гостю, кто тут принадлежит к победителям, а кто – к побежденным.

От Вифлеема до Яффы было восемьдесят километров, не больше, и все же Жорж рисковал жизнью, добираясь сюда. Никакие заборы или стены не разделяли землю, но тысячи крестьян, которые, как Жорж, хотели обрабатывать свои поля или забрать деньги из своих домов, были расстреляны. Кибуцы и мошавы посылали охрану на поля, чтобы обороняться от mistanenim. Именно так называли его теперь на его собственной земле: «нелегально вторгшийся, злодей». Вчера, по другую сторону линии прекращения огня, которая пересекала наделы и деревни, он все еще был refugee, беженец, – человек, еще имеющий право на возвращение. Однако ни то ни другое слово не описывало, кем он был на самом деле.

Жорж рассказал своему другу Авраму – ведь они по-прежнему были друзьями? – об Иерусалиме, который выглядел как в кино о войне: у стен Старого города стоит Арабский легион, а напротив, у паломнического центра Нотр-Дам, – израильские солдаты. Оживленный обычно рынок у Яффских ворот превратился в призрачную ничейную землю. Жорж следил за реакцией Аврама, но не увидел в его лице ни стыда, ни триумфа. Затем он рассказал, как встретил в Старом городе бывшего учителя, падре Игнацио. Пару десятков лет назад тот преподавал религию в яффской школе Терра Санта. Жорж с приятелями всегда потешались над его разбитыми сандалиями. Они выглядели так, словно в них еще Иисус ходил, в то время как у Жоржа всегда были безупречные английские туфли дерби. Теперь Жорж стоял перед отцом Игнацио в истрепанных ботинках с дырявой подошвой. А тот, казалось, был все в тех же сандалиях. Сердечно обняв бывшего ученика, он пригласил его на кофе. Отец Игнацио переехал в Иерусалим много лет назад, жил в Старом городе и преподавал в иерусалимском колледже Терра Санта. Он располагался на проспекте короля Джорджа, к западу, где стояли израильские солдаты. Как итальянец отец Игнацио имел разрешение с печатью Ватикана на пересечение линии прекращения огня. И так, с Жоржем в багажнике своего шаткого автомобиля, отец Игнацио свернул с улицы султана Сулеймана на Яффскую дорогу, и солдаты пропустили его через кордон. Когда они выехали из города, Жорж сел впереди, надев коричневую рясу францисканского монаха. По обочинам дороги, ведущей в Яффу, он видел остовы сгоревших танков, а за ними – пустые деревни.

Жорж рассказал все это своему другу Авраму, не зная, остался ли тот еще ему другом. О чем он ему не рассказал, так это о своем шоке, когда он въехал в Яффу с востока. И дело было не только во множестве разрушенных домов. Это было что-то другое, более зловещее. У каждого города есть свой запах, по которому его узнаешь даже спустя годы. Жорж опустил окно, чтобы почувствовать запах моря, своего моря. Но воздух был чужим. Он не мог сказать, что это такое, но когда увидел вновь открытые уличные рестораны и сидящих на стульях незнакомцев, то понял, что город пахнет едой, которую готовят его жители. И эти люди были чужаками, словно город был полон приезжих, как летом, вот только эти приезжие заняли магазины и рестораны, мастерские и дома. На углу, где находилось кафе Абу Шукри и где Жорж читал свою ежедневную газету, бульдозер сносил старые стены. Машина свернула на улицу Мадарис, куда он каждое утро отводил Башара в школу. Там он слышал языки, которых не понимал, и видел лица, которые не мог прочитать. Когда он вышел из машины перед колледжем Терра Санта, падре Игнацио поторопил его побыстрее зайти внутрь, пока никто не заметил. Но Жорж потерянно стоял на улице.

* * *

Длинные коридоры колледжа Терра Санта были в запустении. Повсюду валялся мусор и рваные матрасы – очевидно, кто-то устраивал в колледже временное жилье. Жорж переоделся в свой залатанный костюм, а падре Игнацио отправился за едой. Жорж смотрел в окно, пытаясь узнать проходящих мимо людей. Потом не выдержал и вышел на улицу. Это было опасно, ему нельзя было попадаться полицейскому патрулю. Но тяга увидеть свой город и свои поля пересилила. А может, то был акт упрямой гордости – он не мог стерпеть унизительной необходимости прятаться в родном городе. Оказалось несложно выскользнуть через двери, отчалив, как лодка от надежного причала, и поплыть по течению улицы. Сквозь облака пробивалось февральское солнце; он любил эти дни, когда зимние бури стихали и воздух делался мягким.

Поначалу он думал лишь коротко заглянуть в церковь Святого Антония неподалеку. Но, к его удивлению, никто не обратил на него внимания, люди просто шли мимо. А потом он понял причину: все здесь были иммигрантами откуда-то, из Киева или Касабланки, и у каждого было свое путешествие. Здесь ощутимо не хватало банальных фраз, приветствий, какими перекидываются люди, знакомые друг с другом годами и десятилетиями, того переплетения общих историй, что сплачивает город изнутри. На минарете мечети Махмудия развевался бело-голубой флаг со звездой Давида. Потом он увидел человека, который, забравшись на лестницу, сбивал со стены плитку с ручной росписью, с названием улицы Салахи на арабском, английском и иврите. Не успев узнать новое название улицы, Жорж быстро пошел дальше, чтобы не привлекать внимания. Пересек площадь Часовой башни и двинулся на север, мимо магазинов, открытых, будто никогда и не закрывавшихся. Повсюду зияли пустоты разрушений, стены были изранены пулевыми отверстиями, а где раньше над магазинами висели арабские вывески, теперь были еврейские имена, написанные на иврите, латиницей и кириллицей. Жорж был чужим в собственной стране.

* * *

Жена Аврама принесла чай в гостевую комнату, удивленно и дружелюбно поздоровалась с Жоржем и оставила мужчин опять наедине. Жорж все еще не мог понять, было ли гостеприимство Леллушей формальной вежливостью или можно доверять тому, что раньше было общей почвой под их ногами. Их разговор был танцем на тонком льду. Оба избегали того, что может пристыдить другого, – поражение, вина, убийства и месть. В конце концов, они были рады видеть друг друга живыми.

– Да помилует Господь ее душу, – пробормотал Аврам, когда на вопрос о Мариам Жорж ответил лишь: «Она умерла». Аврам не стал спрашивать, как это произошло.

– Как там мой дом? – спросил Жорж.

– Не ходи туда, Абу Башар.

– Почему?

Леллуш отвел глаза. Такой же вид был у падре Игнацио, когда, уклоняясь от расспросов Жоржа, он настоял на том, чтобы сначала поехать в школу.

– Это слишком опасно для тебя.

– Он разорен?

Аврам молчал.

– Мы уже отстроили его однажды, и я отстрою его снова.

– Иншаллах.

– Аврам. Скажи мне правду. Ни для кого не секрет, что вы делаете с нашими домами. Кто живет в моем доме?

– Не знаю. Я там не был.

Говорил он правду или лгал? И если лгал, то почему? Было ли это предательство или он щадил своего друга? Прежде чем Жорж успел что-то сказать в ответ, в комнату вошла Рифка, семилетняя дочь Аврама. Она кинулась к Жоржу, сияя от радости. Его до слез тронула ее невинность, с которой она поцеловала его в щеку, назвав по-арабски «аммо Жорж», дядя Жорж. Она спросила об Амаль, и Жорж соврал, что с ней все в порядке.

– Почему она не пришла с тобой?

– Скоро придет. Как у тебя дела, Рифка?

– Хорошо.

«Что она знает?» – взглядом спросил Жорж у Аврама за спиной Рифки. Аврам велел дочери идти к маме. Она послушно выскользнула из комнаты, и мужчины снова остались одни. Жорж ждал, пока Аврам что-нибудь скажет. Но тот задумчиво молчал.

– Это позор, – заговорил наконец Аврам, – это недостойно нашего народа. Мы пытались остановить это, но в конце концов… Они поставили солдат, еврейских солдат, чтобы помешать евреям грабить арабские кварталы. Но может ли еврей стрелять в еврея? Под конец солдаты сами присоединились к ним. Они забрали из домов все: посуду, украшения, деньги, швейные машинки, даже умывальники. Кибуцники демонтировали водяные насосы на полях, угоняли грузовики и уводили в кибуцы целые отары овец.

Аврам пристально глянул на гостя, чтобы понять, как тот реагирует на его рассказ.

– Только из Лидды армия увезла тысячу восемьсот грузовиков.

– Кто тебе это сказал?

– Яков.

– Твой сын был в Лидде?

– Да.

– Значит, ты знаешь, что они там сделали?

– Да.

Такой ответ все разом изменил. Жорж не мог оставаться в этом доме ни минуты больше. Он встал.

– Куда ты пойдешь?

– Домой. И кто бы там ни поселился, я вышвырну этого сукина сына вон.

– Абу Башар. Сядь. Послушай меня. Это все сложно.

Он говорил не властным, а умоляющим тоном, поэтому Жорж остался стоять, пока Аврам объяснял ему то, что Жорж не понимал. Не потому что это было что-то сложное, а потому что казалось ему абсурдным. Новое правительство занялось учетом так называемого покинутого имущества так называемых отсутствующих и передачей его в ведение органа при Министерстве финансов – так называемого Попечителя имущества отсутствующих, который, в свою очередь, продавал или сдавал в аренду землю, недвижимость и объекты еврейским частным лицам и учреждениям. Пока окончательные обстоятельства не будут урегулированы мирным соглашением.

Жорж сначала потерял дар речи, а потом не мог сдержать смех.

– «Покинутое имущество»? – Это звучало так, словно он уехал с детьми в отпуск и забыл вернуться. – И что значит отсутствующие?

– Которых здесь нет.

– Но я-то здесь!

– Любой, кто покинул место жительства после 29 ноября 1947 года, считается отсутствующим.

– Но мы же, черт побери, спасали свои жизни!

– Не все бежали, Абу Башар. Некоторые все еще здесь.

– Мы все еще здесь, Аврам! В каких-то ста километрах! В палатках, в поле! Кто дал право незнакомцу, только сошедшему с корабля, жить в моем доме?

– Есть справедливость, Абу Башар. А есть законы.

– И кто, черт возьми, этот попечитель? Ты его знаешь?

– Дов Шафрир. Честный человек. Из Украины. Он ходил со своими людьми от города к городу, от деревни к деревне, от дома к дому, чтобы зарегистрировать и оценить оставленное имущество. Каждую машину, каждую овцу, каждый ковер. Столярную мастерскую Абу Джабера на улице Буатрус. Пуговичную фабрику Хаджа Сабри. Все поля. Одни говорят о двух миллионах дёнюмов [38] частной земли. Другие о четырех с половиной. Пусть господин Шафрир рассчитает все до точки. Это гораздо больше земли, чем было во владении евреев до войны. А знаешь, сколько денег было на счетах отсутствующих в одной только Яффе? 1 500 000 палестинских фунтов.

– Где живет этот тип? Хочу его проведать!

– Жорж, будь благоразумен. Они тебя тут же арестуют!

Жорж снова вскочил. Ему хотелось немедленно отправиться в Тель-Авив, чтобы объяснить господину Шафриру из Украины, как давно семья Бишара, о которую уже пообломали себе зубы турки и англичане, присутствует в этой стране. Авраму лишь с огромным трудом удалось сдержать его. Он попытался объяснить, что Бишара – лишь мелкая закорючка в огромной описи и что попечитель лишь следует правилам. Существовали четкие инструкции по распределению «покинутого имущества»: сначала было разрешено выбрать армии то, что ей нужно, – металломастерские, склады, автомобили, затем настал черед правительственных учреждений, затем – Еврейского агентства и членов партии. Все, что можно было перевезти на грузовиках, было доставлено на склады попечительского управления. Там остаток был продан публично: сначала семьям инвалидов войны, затем государственным служащим, затем раненым гражданским лицам и в самом конце – обычным гражданским лицам. На самом деле, однако, для последних не оставалось почти ничего, а если и оставалось, то было разграблено или уничтожено.

Жорж в гневе сжал кулаки. Ему пришлось собрать все силы, чтобы не оскорбить хозяина.

– И этому учит ваша религия? Воровать у соседей?

– Дай я расскажу тебе историю о двух евреях, – сказал Аврам. – Недавно ко мне пришла молодая пара из Польши. Они только что сошли с корабля в Хайфе и говорили на идиш, их звали Хенрик и Геня Ковальски. В иммиграционной службе им дали ключ от дома здесь, в Старом городе. Когда они открыли ворота, то увидели в саду накрытый стол. Тарелки, засохший хлеб, муравьи на нем. Они вышли, заперли дверь и вернули ключ. Люди в бюро решили, что они немного не в себе. И прислали их ко мне, чтобы я им сдал какое-нибудь жилье. Я дал им комнату на апельсиновом складе. «Вам этого хватит?» – спросил я их, и они ответили: «Да, да». «А почему же вы вернули ключ?» – спросил я их. И женщина ответила, что накрытый стол напомнил ей их собственный дом. В Польше. Как немцы пришли и бросили их в гетто. Как же теперь она могла переехать в дом другой семьи?

Аврам помолчал и добавил:

– Понимаешь, Жорж, в этом-то и проблема: там у себя многие потеряли все, поэтому здесь берут все, что могут.

Жорж почувствовал, как на него накатывает одуряющая смесь отвращения, ярости и отчаяния.

– А что с апельсиновыми рощами? – спросил он. Он был так привязан к деревьям. В них текла кровь его семьи.

– Если поле не обрабатывается, Министерство сельского хозяйства имеет право его конфисковать.

– Ну и как же, черт возьми, мы можем обрабатывать наши поля, если вы запрещаете нам возвращаться?

– Разумеется, когда будет мирное соглашение, правительство обязано будет выплатить владельцам ком…

– Аврам, наши фрукты гниют! А крестьяне умирают без своей земли!

– Знаю. Еврейские фермеры уже собрали урожай с полей Хаджа Абу Лабана.

– Вы что, продаете наши апельсины?

– Клянусь Богом, я не трогал твоих деревьев. Даже мой собственный урожай был скудным. Слишком мало сборщиков. Если бы здесь по-прежнему были арабские работники… Новые иммигранты не годятся для работы в поле. В армии их учат стрелять, хотя если они стреляют так же, как собирают урожай, то удивительно, что мы выиграли войну!

– Аврам. Я должен продать мой урожай!

– Невозможно. На полях стоят охранники. Они уже расстреляли многих, кто вернулся. Они не брезгуют ничем. Тебе надо уходить отсюда. Говорю как друг.

Жорж ничего не сказал, но про себя подумал, имеет ли хоть какую-то ценность дружба, если она бездейственна. И кем он вообще был теперь для своего старого друга, который, как прежде, жил в собственном доме и возделывал собственные поля. Беглецом? Интервентом? Или попросту отсутствующим?

– Ты можешь подать в суд, – сказал Аврам. – Израиль – демократическая страна. Война есть война, но когда раны заживут… я помогу тебе.

Жорж не ответил. Он не хотел, чтобы ему помогали, и уж точно не Леллуш. Он не хотел быть обязанным кому-либо с другой стороны. Хоть такая свобода ему еще оставалась.

– Несправедливость так и останется несправедливостью, – сказал он. – Весь мир на вас смотрит!

В комнату вошла жена Аврама, с подносом, полным тарелок. Должно быть, она услышала громкие голоса мужчин, потому что выглядела обеспокоенной и очень любезно пригласила Жоржа поесть. За ней шла Рифка со свежей лепешкой в руке. Снаружи уже зашло солнце, но они не заметили. В окно ярко светил уличный фонарь. Жоржу все это казалось каким-то нереальным. Электрический свет напомнил о том, где ему приходится сейчас жить, в тьме под звездами.

– Спасибо, я не голоден, – ответил Жорж.

На самом деле он не ел с самого утра, но его желудок взбунтовался. Как мог он разделить хлеб в этом доме?

– Спасибо за кофе.

– Абу Башар, ты можешь спать здесь.

Жорж подошел к двери и надел ботинки. Аврам пошел за ним.

– Куда ты хочешь пойти? – спросила жена Аврама.

– Домой.

Аврам схватил его за руку:

– Будь благоразумен! Если полиция тебя схватит…

Жорж высвободился.

– Я знаю дорогу.

Для него невозможно было оставаться здесь гостем. Не в его собственном городе. Не в доме еврея. Не после того, как он узнал, что сын Леллуша был в Лидде. Он уже взялся за дверную ручку, когда жена Аврама сказала:

– Абу Башар. Не ходи. Твой дом находится в гетто!

Жорж в изумлении обернулся. Только тогда она поняла, что он ничего не знает про гетто. Аврам объяснил ему:

– Военные обнесли твой район забором. Арабы, которые остались… они не знали, что с ними делать. Поэтому они отвезли их всех в Аджами. В опустевшие дома.

– А как же их собственные дома, в других районах?

Аврам просто молча смотрел на Жоржа.

– Но… эти же люди не были отсутствующими!

– Их называют присутствующие отсутствующие.

Жорж потерял дар речи.

– Кто их так называет?

– Политики.

– То есть ты хочешь сказать, что в моем доме живут арабы? Я их знаю?

– Они привозят в гетто и евреев. Сейчас приезжает так много иммигрантов… Некоторые живут вместе и делят ванную и кухню: еврейская семья в одной комнате, арабская – в другой.

– Так кто же живет в моем доме, Аврам? Скажи мне правду.

– Я слышал, что это армейский офицер.

– Может, твой сын? – Жорж не смог удержаться от этой колкости.

Аврам долго и печально смотрел на него.

– Яков погиб, Абу Башар.

У Жоржа перехватило дыхание. Только сейчас он заметил, что жена Аврама в черном. В глазах Аврама он увидел боль, которую знал слишком хорошо. И еще – вопрос: раз они не могут быть друзьями, то, может, удастся хотя бы горевать вместе.

– Да помилует Бог его душу, – сказал Жорж. Затем добавил: – Да будут прокляты ваши вожди. И прокляты наши.

Аврам вышел с Жоржем на улицу и огляделся. Улица была пуста. Прохладный влажный ветерок доносился с моря.

– Аммо Жорж!

Из дома выбежала Рифка. С пластинкой в руках. Осторожно она передала ее Жоржу:

– Для Амаль.

На разорванной обложке был портрет Умм Кульсум, знаменитой египетской певицы. Они все вместе ходили на концерт, когда она выступала в Яффе.

– Где ты это нашла?

– На блошином рынке.

Жорж не решался взять пластинку.

– Амаль же так любит Умм Кульсум!

– Верно.

Аврам взглядом попросил Жоржа принять подарок. Жорж не мог отказать.

– Ты включишь это для нее? – спросила Рифка.

– Конечно.

– Она вернется?

– Конечно.

– Иди в дом, – сказал Аврам. – Холодно.

Объятие мужчин было коротким, как письмо, которое обрывается посередине.

– Да хранит тебя Бог, – сказал Аврам, и Жорж исчез в ночи.

* * *

Жорж прошел мимо старого железнодорожного вокзала, почти не пострадавшего, затем мимо мечети Хассан-Бек, двери и окна которой были вырваны. Таясь, он пробрался по улицам Маншии – весь район обратился в сплошные руины. Многие дома пустовали, но некоторые уже были заново заселены. Через окна он видел еврейские семьи за ужином. Тенью он крался по улицам Старого города, избегая гавани, где стояли солдаты. И наконец увидел впереди поперек улицы ограждение из колючей проволоки в метр высотой, тут же стояла сторожевая вышка с прожектором. Жорж повернул на запад, к морю. Интересно, как они перегородили море, подумал он, никто ведь не может поделить море. Проволока тянулась через весь пляж и заканчивалась ощетинившейся путаницей, на которую набегал прибой. Ни один прожектор не освещал пляж, где-то лаяла собака. По другую сторону ограждения.

Жорж прятался за разбитой лодкой, пока глаза не привыкли к чернильной темноте. Набежавшие с моря облака закрыли луну. Интуиция подсказывала, что нужно подождать и посмотреть, охраняется ли заграждение. Показался джип, он медленно проехал по пляжу, развернулся и поехал обратно в город. Когда шум мотора стих, Жорж кинулся к воде, в которой исчезала колючая проволока, и зашел в море. Был отлив, вода едва доходила до пояса. Ноги погрузились в мягкий песок, пластинку он держал на уровне груди. Без особого труда Жорж перебрался на другую сторону. Море не пугало его, наоборот, холодная вода вселила в него восхитительную бодрость. И не нужна ему никакая помощь, подумал он, чтобы добраться домой. Он тихо подкрался к первым домам, пригибаясь, как зверь, и скользнул в неосвещенный переулок. Немного передохнул, вылил воду из ботинок и пошел по лестнице к улице Аджами. Здесь Яффа еще пахла, как прежде, только привычные звуки отсутствовали. На пустых улицах царил страх, не слышно музыки, лишь тихие обрывки слов доносились из домов. На арабском. Впереди показались двое мужчин, и он спрятался за покореженной машиной. Они говорили на непонятном Жоржу языке, и, когда проходили мимо, он разглядел винтовку за плечом одного из них. Арабы затаились по домам.

* * *

Его дом выглядел как и всегда. Только розы в палисаднике отцвели. Синие ставни были открыты, но в комнатах не горел свет. Подул прохладный ветер, и Жорж невольно вспомнил о нищих, которые раньше приходили сюда, зная, что всегда получат от Мариам кусок хлеба, сыр и апельсины. На такого нищего, должно быть, походил сейчас он сам, если бы кто-то посмотрел на него из окна дома. Он открыл ворота, тихо прошел через палисадник и заглянул в окна. Все тихо. Входная дверь заперта. Жорж достал из кармана брюк ключ, который принес с собой, и вставил его в замок. Сердце колотилось в груди. Он подергал округлую ручку, но ключ не поворачивался. И тут заметил следы взлома на дверной раме. Очевидно, кто-то пытался силой вышибить дверь. Замок висел криво. Теперь достаточно было навалиться на дверь плечом, и путь свободен. Жорж проскользнул внутрь и тихо притворил за собой дверь. Не стал включать свет. В квартире витал странный запах. Родной запах его дома, который ни с чем не спутать, но вдобавок сигаретный дым – а Жорж не курил – и что-то резкое, возможно, запах капустного супа. Диваны стояли как всегда, даже ковер был на своем месте. Здесь явно не побывали мародеры. Жорж прошел дальше и вдруг заметил, что у него дрожат руки, его это даже возмутило: неужели он может бояться здесь, в собственных стенах? И все же кровь стучала в ушах. Он открыл дверь на кухню. Вот откуда исходил этот сильный запах. Такой еды здесь еще никогда не готовили. В раковине грязные тарелки, тут же валялись чужой джемпер и газета на иврите. Жорж прошел в гостиную, окна которой выходили на море. Его руки скользнули по английскому книжному шкафу, который он сам однажды внес в дом. Внутри стояла медная менора. Все его книги пропали. В слабом свете, падавшем снаружи, он заметил пустую стену. Там, где между расписными настенными тарелками висели фотографии его родителей, детей, бабушек и дедушек, теперь не было ничего. Он осторожно провел рукой по стене… и почувствовал, что гвозди все еще торчат там, где он их когда-то вбивал. Отсутствующие, мелькнуло у него в голове, и он почувствовал, как изнутри что-то рвется наружу. Я присутствую, хотелось ему закричать, видите, вот я, как грабитель в собственном доме! На журнальном столике стояла пепельница, полная окурков. Жорж подошел к дивану, заметив там книгу, и взял ее в руки. Детская книжка. Снеговик в красном колпаке и с морковным носом, сверху – непонятные ему кириллические буквы. Почувствовав комок в горле, Жорж положил книгу на место, точно так же, как она лежала. Затем повернулся и заглянул в темную комнату. Его бил озноб. Если у них есть дети, значит, они скоро вернутся, подумал он. Если он офицер, то, значит, носит оружие. Надо было принимать решение: остаться до прихода его незваных гостей или исчезнуть в ночи, как вор. Он посмотрел на пустую стену. Чего ожидал бы от него отец? Что сделала бы Мариам?

Жорж подошел к окну, где раньше стояло его большое удобное кресло, теперь оно пропало, и повернулся к маленькому дамасскому столику, который все еще был на месте; постепенно из темноты проступили очертания английского граммофона. Он потрогал трубу, ручку, звукосниматель… все в порядке. Возможно, эти люди слушали музыку. Их музыку. Он вытащил из конверта пластинку Умм Кульсум. Пусть это будет небольшой привет семье, подумал он. Поставит пластинку, включит громкость на полную и исчезнет в саду. А потом будет наблюдать снаружи, как Умм Кульсум станет рассказывать людям из страны снеговиков о стране, в которую они ненароком забрели, и о людях, в чьих постелях они теперь спят. Пусть ее голос будет преследовать их даже во сне. Но потом он решил иначе. Он положил пластинку обратно в конверт и схватил обеими руками граммофон. Умм Кульсум оказалась зажата между его грудью и громоздким предметом в его руках. Он пошел к дверям – Амаль должна получить свой подарок.

Жорж пересекал гостиную, когда различил снаружи приближающиеся голоса. Мужчина и женщина. Он замер и прислушался. Они говорили друг с другом на чужом языке – возможно, на русском или болгарском. У него еще было время сбежать через окно другой комнаты. Но что-то внутри восставало против этого. Он уже не был тем человеком, который бежал девять месяцев назад, чтобы защитить жизни своих близких. Они бежали, и смерть настигла их, а их дом все еще стоял. Дом, который он заново отстроил с отцом, когда британцы разрушили его. Это не Жорж решил остаться, наблюдая, как открывается дверь. Это велел ему голос отца. В комнату вошла женщина. К плечу ее приник спящий ребенок. Следом за ней – мужчина, рука которого потянулась к выключателю. Женщина вскрикнула, увидев незнакомца, стоящего посреди комнаты с граммофоном в руках. Муж выхватил из кармана пальто пистолет. У него было широкое лицо и мускулистое тело. Он не проявлял никакого страха, и, к своему собственному удивлению, Жорж тоже был совершенно спокоен.

– Ахлан ва сахлан, – сказал Жорж. – Добро пожаловать.

Пистолет, который незнакомец направил на него, был не первым оружием в доме Бишары. У отца Жоржа было оружие, пока британцы не конфисковали его. А то бы Жорж мог сейчас им защититься. Хотя у него все равно не было бы шансов. Револьвер его отца был старым и ржавым, в то время как израильский офицер держал в руках современную «зброёвку». И никого из бывших его соседей не осталось, кто мог бы услышать выстрел, подумал Жорж, перед тем как пуля пробила граммофон.

Глава

20

Палермо

– Ты где?

В первое мгновение я не знаю, что ответить. Я там, где стоит Жорж со своим граммофоном в руках. Я там, где перед церковью, которая уже не церковь, лежат античные колонны. Я там, где на развалинах стены сидит Элиас, совсем рядом со мной.

Голос Жоэль в мобильном звучит взволнованно.

– Срочно возвращайся домой, – говорит она.

Домой. Словно это мой дом.

– Что случилось?

– Он тебя слышит?

– Нет, – отвечаю я, вставая и отходя на несколько шагов.

Элиас вежливо смотрит в сторону. Когда он так сидит, в этом послеполуденном свете, его можно принять за туриста. Если бы только я не знала, какой багаж он несет на плечах. Его история интригует меня. Порождает во мне смятение. Я считаю себя человеком аполитичным, но вполне информированным. Так почему я ничего об этом не знала? Я же археолог, и как я могла упустить очевидное – что историю пишут победители? Конечно, другая сторона присутствовала в моем сознании. Но в ней не было ни имен, ни лиц, разве что разъяренные мужчины, кричащие в камеру и жгущие покрышки. Мне были гораздо ближе такие фильмы, как «Шоа». Это был мой ужас, вопрос о причастности моего деда – и луч надежды в конце мрачной истории: из Освенцима в Иерусалим. Давид против Голиафа. Страна без народа для народа без страны.

Мне казалось, что я всегда хочу знать правду. Но на самом деле правда обычно противоречива, тревожна, болезненна. Говоря по чести, мы жаждем вовсе не правдивых историй, а тех, которые подтверждают нашу правоту.

– Он лгал, – произносит Жоэль.

– Что ты имеешь в виду?

– Расскажу, когда приедешь. Пожалуйста, ничего ему не говори, слышишь? Сделай вид, что все в порядке.

Она дает отбой, и я возвращаюсь к Элиасу. Я не хочу перед ним притворяться. В начале любого знакомства есть невинность, и я хочу оттянуть тот момент, когда она исчезнет.

– Жоэль хочет меня видеть.

Это не ложь. Просто половина правды. Он ждет, пока я скажу ему причину, а когда понимает, что дальше ничего не последует, то встает:

– Хорошо.

Что-то внутри него закрывается. То, что он едва открыл мне. Он чувствует мою недосказанность.

– Подожди. Элиас!

Но он уже уходит.

Я бегу за ним и хватаю его за руку:

– Если вы не поговорите друг с другом, ничем хорошим это не закончится.

– Если мы поговорим, это тоже ничем хорошим не закончится.

– Почему ты ненавидишь своего отца?

– Потому что я слишком сильно его любил! – Он вырывает руку.

– Что между вами произошло?

– Тебе пора. Тебя ждет Жоэль.

Он впервые произносит ее имя. Он достает из кармана мобильный, чтобы вызвать мне такси.

– А давай ты позовешь нас с Жоэль к себе? – с улыбкой предлагаю я. – Мы приготовим что-нибудь вкусное, и ты дальше расскажешь свою историю?

В его глазах – улыбка. Он что-то набирает на смартфоне.

– Так когда? – спрашиваю я.

– Завтра вечером, – отвечает он.

Я протягиваю Элиасу руку. Он ее пожимает. Мне стало легче, и, по-моему, ему тоже.

* * *

Над морем собираются темные тучи. Пурпурный закат окутывает виллу Морица нереальным светом. «Домой», – сказала Жоэль. Но я не могу представить, где бы еще я чувствовала себя такой чужой. Потому что именно здесь я отчетливей, чем раньше, понимаю, что мне не было места в жизни моего деда. Для него я вообще не существовала. Я была отсутствующей.

Никто не отвечает на мой звонок в дверь. Я стучу:

– Жоэль?

Единственный ключ у нее. Обойдя дом, я вижу, что дверь на террасу открыта. Захожу и снова зову Жоэль. Покров тишины лежит на мебели, очертания которой возникают из полумрака, когда мои глаза к нему привыкают. Ни звука, только шелест пальм в саду. Мне кажется, будто со всех сторон на меня направлены невидимые глаза. Не знаю уж, чьи они, но я определенно не одна. Бывают такие пустые дома, которые молчат мирно – они сделали свое дело. Но в этом доме еще не закончилась жизнь его обитателей. Он говорит на языках, которые я не понимаю. Он зовет меня, хочет рассказать о том, что слышали стены. Мой взгляд падает на стену напротив окна, на пустые места между фотографиями в рамках. Дотрагиваюсь до гвоздей, которые все еще торчат из стены, и в тот же момент переношусь из Палермо в Яффу. Этот дом не одинок, мелькает у меня в голове, он связан с другим, как две сестры, разделенные морем, соединенные морем. Голоса, зовущие меня, приходят, как волны, с ночным ветром, с другого берега.

«Возвращайся домой», – сказала Жоэль.

Но там никого нет.

Вдруг что-то теплое касается моей ноги. Я вздрагиваю, пробуждаюсь от своих мыслей, но это всего лишь кошка. И вот через окно вижу Жоэль перед воротами. Она не одна.

* * *

– Нина, иди сюда, я хочу тебя кое с кем познакомить!

Жоэль провела вторую половину дня в другом времени. Более быстром. Пока я отсутствовала, она ходила из дома в дом, опрашивая соседей. Выполняя работу, которую должна была проделать полиция. И нашла свидетельницу, которая всех удивила. Рядом с ней стоит маленькая женщина с пуделем на поводке. Синьора ди Мауро в больших модных очках, шляпе и костюме кремового цвета. Обе минуту назад вернулись из комиссариата и возмущены.

– Что случилось?

Жоэль рассказывает, что синьора ди Мауро только что сделала заявление. Но, вместо того чтобы действовать, помощница комиссара всего-навсего что-то пометила в блокноте и попросила женщин подождать. Сам комиссар, разумеется, оказался снова занят.

– Что за заявление?

Синьора ди Мауро объяснила, что произошло. Она живет через пару домов и каждый день гуляет с пуделем. В тот вечер, когда Мориц умер, она видела, что он был не один. Перед виллой стоял «фиат» Элиаса, который она знала, потому что Элиас часто приезжал к Морицу. Синьора ди Мауро не придала бы этому никакого значения, но когда она ночью лежала в постели, то услышала резкий звук по соседству. Она не могла точно сказать, что именно это было, может, стукнула дверь или окно, но звук явно донесся от дома Морица. Сначала я воспринимаю ее слова скептически. И меня раздражает самодеятельность Жоэль. Но потом она напоминает, что на допросе в полиции Элиас дал показания, что в тот вечер он был с женой. И помощница комиссара это подтвердила.

– Почему он солгал? – спрашивает синьора ди Мауро.

Я не хочу верить, что Элиас убил своего отца. Но больше всего на свете я ненавижу, когда мне лгут. Те, кому я доверяю.

– Что сейчас делает полиция?

– Вот именно, почему бы им не поехать и не допросить его? – добавляет Жоэль. – Почему они так небрежно ведут расследование?

– Показания свидетеля не являются доказательством. Это одно слово против другого.

– Нина, я хочу знать, почему мой отец умер! Неужели ты не понимаешь?

Разумеется, Жоэль, разумеется, я понимаю. Но я не могу сейчас до нее достучаться. Она измучена и расстроена.

– Я хорошо его знаю, этого молодого человека, – тихо произносит синьора ди Мауро. – Он милый. И незаметный. Но преступники всегда милые и незаметные. И он – musulmano!

Затем она любезно приглашает нас на ужин. По ее словам, она живет одна, но с удовольствием принимает гостей. Но у меня нет на это сил. Уже совсем стемнело, и мои мысли ищут, за что бы зацепиться.

* * *

– Ты ей доверяешь? – спрашиваю я, глядя, как синьора и пудель удаляются по слабо освещенной улице.

– У нее нет причин лгать.

Жоэль угадывает мои мысли, когда я смотрю на свой телефон, чтобы проверить, нет ли сообщения от Элиаса.

– Не звони ему.

– А если мы просто спросим его, был ли он здесь той ночью? И что тогда произошло?

– Тогда он догадается, что мы разговаривали с полицией. И сбежит, прежде чем к нему придут.

– Если ты сейчас натравишь на него уголовный розыск, это только обострит военные действия.

– Пообещай, что не будешь ему звонить.

– Вообще-то он пригласил нас в гости завтра вечером.

– Что? Куда?

– В свой дом.

* * *

Ставлю кипятиться воду. Сверху доносится грохот. Похоже, Жоэль выгребает все из шкафов. Заглядываю в кладовку. Мориц делал закупки очень разумно. В холодильнике нет свежих помидоров, но на полках десятки банок готового суго [39]. Яйца, оливки в банках, рис, спагетти и несколько банок тунца, все аккуратно выстроено в ряд. Апельсиновый сок, ящики с водой. Тот, кто хочет покончить с собой, не делает запасов. Шинкую единственную найденную луковицу.

На лестнице раздаются шаги. Жоэль распахивает дверь на кухню и с шумом водружает на стол старый чемодан. Коричневая истертая кожа. Судя по виду, он объездил полмира.

– Что это?

Только тут я вижу, что она плачет. Но это слезы не печали, а счастья.

– Смотри!

Она открывает чемодан. Внутри фотографии, их много, сотни. Черно-белые, сепия, цвета пятидесятых годов. Семейные фото. Свет Хайфы. Все, что рассказывала Жоэль, теперь лежит передо мной. Балкон над улицей Яффо и Ясмина, развешивающая белье. Вот краны и корабли. А вот девочка с черными кудрями радостно смотрит в камеру.

– Он все-таки не забыл меня.

Рука Жоэль дрожит, когда она достает фотографии. Возрастные пятна на ее руках и никуда не ушедшее детство.

– Посмотри, какая она была прекрасная, моя мамочка.

– А это Виктор?

Я сразу узнаю его. Сверкающие глаза, тонко очерченный рот, во всем его виде – врожденное превосходство. Он сидит на джипе, в непринужденной позе, но взгляд сосредоточен, одет в военную рубашку и шорты. По тому, как он смотрит в камеру, я, кажется, понимаю его отношение к фотографу: будто смотрит на лучшего друга, которому, однако, не хочет показывать свои карты.

Затем вижу портреты из фотостудии. Лица, на которых запечатлено то, что невозможно себе представить. Усталость путешественников, их изумление от прибытия.

– Где ты нашла чемодан?

– В глубине чулана. Я сбила замок.

Почему он его спрятал? Как кто-то может упаковать семью в чемодан, засунуть в чулан и забыть о ней?

Там, наверное, сотни фотографий. И ни на одной нет Морица. Только на обороте можно разобрать его подписи. «Хайфа 1956», «Хайфа 1952», а также штамп ателье.

Морис Сарфати, улица Яффо.

Он видит все, но сам остается невидим.

* * *

Вот его жизнь в фотографиях, разложенных на обеденном столе, а посреди – две тарелки пасты. Я открываю вино. Жоэль сортирует фотографии. Не в хронологическом порядке, а по людям. Она протягивает мне черно-белую фотографию класса. Девочки вместе с мальчиками, сидят за партами, у всех в руках тонкие листы мацы. Я узнала бы ее и без подсказки: девочка с темными кудрями и самой сияющей улыбкой. Хотя сидит с краю.

– На Песах мы все вместе пели. Об исходе из Египта. Мы – рабы… В это время мы все должны были наклонять головы вниз, а затем поднимать руки вверх и петь громко, изо всех сил: Теперь мы свободные люди! В нашем школьном классе собрались дети из разных уголков мира, но старый миф спаял нас вместе.

Действительно, дети выглядят совсем по-разному. На стене позади них – флаг страны, которая моложе их самих.

– Ты и представить себе не можешь, как мы, мелюзга, гордились. Моя мама сказала тогда: «С тех пор как существует Израиль, мы ходим по миру с высоко поднятой головой. Раньше нас некому было защитить. Теперь мы сами себе хозяева. И если они снова нападут на нас… мы будем защищаться».

Я переворачиваю фотографии. На обороте всегда написано «Хайфа». Будто Мориц никогда не покидал свой маленький мир.

– Он был в Яффе во время войны?

– Не знаю. Я не спрашивала. А он ничего не рассказывал.

– А что вы знали про людей, которые там раньше жили?

– Про арабов?

– Да.

– Они ушли.

– Почему они не вернулись?

– Ну, так получилось.

Обычно Жоэль готова говорить часами, а тут отделывается парой слов. Это напоминает мне манеру моей бабушки, когда я спрашивала о Морице. Он пропал без вести, в пустыне. Доедай пирог. Если память – это конструкция настоящего, то легче жить с пустотой, чем с грузом слишком большого знания. Моя бабушка была мастером в искусстве притворной правды. Но если мертвых можно вытеснить прочь, то живые все еще здесь. Иногда, когда никто их не ждет, они стучатся в дверь.

– Ты видела в школе арабских детей?

– Нет, школы были разделены. Зачем тебе знать? Все это давно прошло.

– Потому что для Элиаса это вовсе не прошло.

– Послушай, мой папá был самым добрым человеком, какого я знала. Он ненавидел войну. Он был для всех хорошим другом. Конечно, был и…

– Кто?

– Был Виктор.

Она произносит это таким тоном, как говорят о людях, которых не принято упоминать. Его имя связано с так и не зажившей раной. Именно отсутствующие, думаю я про себя, держат в руках ключи ко всем загадкам. Жоэль судорожно перебирает фотографии, не находя того, что ищет.

– Они были связаны, – говорит она. – Не было Виктора без Мориса, и не было Мориса без Виктора. Понимаешь?

Я не понимаю. Пока нет. И потом она рассказывает историю, которая могла бы произойти в моей семье, даже должна была бы произойти, но так и не произошла. Об этом всегда мечтала моя мама: история об отсутствующем человеке, который возвращается.

Глава

21

Формирование идентичности всегда требует «другого», контуры которого зависят от того, как мы осмысляем и переосмысляем его отличие от «нас».

Эдвард Саид

Хайфа

Ясмина особенно любила одну передачу на радио «Голос Израиля». Она называлась «Вы их знаете?», и если в полдень открыть окно, то ее можно было услышать почти из каждой квартиры на улице Яффо. Передача объединяла, вокруг нее собирались, как вокруг костра, и так люди становились сообществом. Правда, в программе было больше вопросов, чем ответов:

Рина Бирман из Люблина, которая сейчас проживает в кибуце Хазорея, ищет свою сестру Тувию Химмельфарб, урожденную Бирман. Моше Гранот, урожденный Грановский, родом из Катовице, проживает в доме иммигрантов в Раанане, ищет свою жену Алису Грановскую, урожденную Добкину, из Харькова.

Иногда в программе все же были ответы, истории, от которых сердце Ясмины билось быстрее. Например, приехавшая в Хайфу в январе 1949 года Рифка Ваксман шла за покупками по улице Герцля, как вдруг в солдате, выходящем из джипа, узнала своего сына Хаима Ваксмана. Восемь лет назад война разлучила их, когда ему было всего четырнадцать лет. Вплоть до этого дня она считала, что сына убили нацисты.

На следующий день на улице Яффо все пересказывали друг другу эту историю: в булочной, у мясника и прямо на тротуаре, где люди усаживались на старых стульях перед домами и часами обсуждали тот спектакль, что разворачивается перед их глазами, – спектакль, в котором и им самим отводилась роль. Рифка и Хаим Ваксман казались то близкими родственниками, то кинозвездами, чьи личные секреты принято обсуждать с безмерным участием, даром что никто с ними не знаком. Их встреча воплощала заветное желание, которое многие привезли с собой в эту страну, но исполнение которого было даровано лишь очень немногим. Так что встреча других людей уже становилась утешением.

* * *

Ясмина не потеряла родственников в Холокосте, но переживала эти истории так, будто они случались с ее собственной семьей. Когда она рассказывала об этом за ужином, Морис внимательно слушал, но ничего не говорил. Он был, пожалуй, единственным человеком на улице Яффо, кто, радуясь счастью других, не думал при этом о собственных надеждах. Он выбрал себе пристанище, где его никогда не найдут люди, которых он оставил. И не оглядывался назад. В его новом паспорте было написано: «Действителен для всех стран, кроме Германии». Дома Ясмина не задавала вопросы про его близких в присутствии Жоэль, а на улице Морис так живо интересовался судьбами соседей, что никому не приходило в голову спросить о его собственной семье. В мире, где все говорили наперебой, он был единственным, кто слушал. Морис существовал для других; он до такой степени отточил искусство невидимости, что даже во сне больше не говорил по-немецки. Сегодня все любят повторять «Будь собой!», но в то время Морис выжил лишь потому, что был кем угодно, только не собой. И так вжился в эту роль, что уже не скучал по себе прежнему. Он даже перестал бояться разоблачения, настолько искренне слился со своим новым «я». Единственное, что его тревожило, – что женщина, которой он вверил свою судьбу, будет скучать по другому человеку, которого он никогда не сможет ей заменить, как бы ни старался.

* * *

Они не видели его в течение всей войны. Когда в госпиталь Ясмины доставляли раненых солдат, она боялась и в то же время надеялась, что среди них окажется Виктор. Но все они были незнакомцами. Она могла бы порасспрашивать о нем. Но запретила себе это. Она закрыла в своем сердце дверь, чтобы никогда больше не открывать ее. Чтобы не утонуть в том, что пряталось за этой дверью. Ясмина и сама не понимала своих противоречивых чувств: когда Виктора объявили мертвым, она уверяла себя, что он жив, но теперь, когда он оказался жив, она решила, что для нее он мертв. Однако надолго удержаться в этом оказалось для нее невозможно. И однажды она поймала себя на том, что тайком читает списки раненых в других отделениях. Его имени нигде не было.

Морис задавался вопросом, скучает ли Ясмина по Виктору, но никогда ее об этом не спрашивал. Слишком много было повседневных забот. Они часами простаивали в очереди за бутылкой молока, а чтобы купить цыпленка, приходилось ждать по нескольку дней. Оказавшись перед дилеммой, ограничить массовую иммиграцию либо нормировать продукты питания, правительство решило ввести продовольственные талоны: 200 граммов моркови за 85 милей [40] в понедельник, яйца всмятку в среду, замороженная треска в четверг и, если повезет, один банан за 120 милей в воскресенье. В булочной был только один стандартный хлеб, черный и круглый, на вкус как картон. Соседи держали на балконе курицу, чтобы обменивать яйца на талоны на одежду и обувь. Ясмина потеряла работу в больнице. Война закончилась, раненые больше не поступали. По улицам слонялись безработные. Все пустовавшие квартиры были уже заняты, и первоначальная солидарность с еврейскими иммигрантами сменилась презрением к новоприбывшим. Слишком много североафриканцев, слишком много иракцев, слишком много преступников. Три самолета в день приземлялись в аэропорту Лод, из которых выходили йеменские семьи: темные напряженные лица, кричащие дети – чужаки в Земле обетованной. Эти люди выглядели совершенно иначе, были одеты иначе, пахли иначе и молились иначе, так что некоторые ашкеназы вовсе и не считали их настоящими евреями. Гиора Йосефталь, сотрудник Еврейского агентства, ответственный за интеграцию, сформулировал так: «Израиль хочет иммиграции, но израильтяне не хотят иммигрантов».

* * *

Виктор появился внезапно. Морис как раз вышел со склада в гавани после обеденного перерыва и увидел Виктора, беззаботно гуляющего по набережной. Словно тот поджидал Мориса.

– Hakol beseder? [41]

Как будто и не исчезал никуда. Он был в гражданском, похудел, вокруг рта легли жесткие складки, но глаза сверкали озорно, как и прежде.

– Виктор…

– Ави, все зовут меня Ави. Теперь это официально. А ты хорошо выглядишь. Как дела дома?

– Хорошо.

Морис попытался улыбнуться. А главное – понять, чего хочет Виктор.

– Вы уже сменили имена?

– Нет.

– Ее надо назвать Яэль.

Он имел в виду Жоэль.

– Пусть сама решит, когда вырастет.

Виктор зажег сигарету.

– Хочешь как-нибудь зайти к нам? – спросил Морис.

– Нет.

Виктор огляделся. Поодаль Джеки и его команда разгружали судно из Одессы.

– Нравится работа? – спросил он.

– Если хочешь честного ответа, то нет, – сказал Морис.

Виктор кивнул. Он и так это знал.

– Посмотрю, что можно сделать.

Вот и все. Они перекинулись еще парой фраз, и Виктор направился к Джеки, который обнял его как старого друга. Никаких вопросов про Ясмину. Внезапно Морис пожалел, что не спросил, где именно Виктор воевал, что пережил и где живет сейчас. Но, возможно, он и не хотел этого знать. Чем меньше он будет знать, тем меньше ему придется скрывать от Ясмины, потому что он не собирался рассказывать ей об этой встрече. Это не ложь, сказал он себе, он просто оберегает ее от ненужного волнения.

* * *

Через неделю Виктор появился снова, так же без предупреждения, как и в предыдущий раз. Но на этот раз он прибыл в порт на военном джипе. Он был в форме, глаза закрыты солнцезащитными очками. Резко затормозив, он весело крикнул Морису:

– Поехали!

– Куда?

– Залезай!

* * *

Когда они выезжали из города, то на мгновение вновь возникло это абсолютно искреннее ощущение, что они друзья. Чувство это было глубже и теплее, чем узы, какие связывают боевых товарищей. Словно они были братьями, хотя у обоих не было братьев. С Виктором все становилось легко, он был как приход весны. Ему всегда был свойствен заразительный оптимизм, к которому сейчас прибавилась самоуверенность победителя. Он доказал свою правоту всем, кто считал его мечтателем.

– У меня есть для тебя хорошая работа! – перекричал ветер Виктор. – Где тебе больше не придется таскать ящики!

Джип пересек проспект Кармель и понесся по Яффской дороге, мимо английского военного кладбища за городом и дальше, дальше, несколько километров вдоль побережья. Посреди пустыни Виктор свернул на пыльный проселок и затормозил. Перед ними были ворота, охраняемые полицейскими, бесконечный забор с колючей проволокой, а за ним – ветхие лачуги, насколько хватало глаз. Бывшие британские казармы Святого Луки государство превратило в лагерь, потому что иммиграционный офис в порту трещал по швам. Теперь в страну въезжало в шесть раз больше евреев, чем при Британском мандате. Поселение было огромным и все равно уже не справлялось. Называлось оно Sha’ar Ha’aliya, «Ворота иммиграции».

– Это наш остров Эллис. Ты входишь сюда как еврей диаспоры, а выходишь израильтянином. Мило, да? – иронично сказал Виктор и выпрыгнул из джипа. – Пойдем познакомлю тебя с моим другом Дэном.

Когда Морис увидел нескончаемую толпу людей за оградой, его охватила смесь отвращения и сострадания. Он слишком хорошо знал это: очереди у бараков за войлочными одеялами, мужчины, сидящие на чемоданах, плачущие дети и матери, которые апатично их убаюкивают. Запах пота, болезней и дезинфекции. На лицах страх, возмущение, потерянность. За время пути эти люди растеряли все прекрасное, что в них было.

– Постой, – сказал Морис. – Что это за работа?

– Они здесь не справляются. Им нужно больше сотрудников. Регистрация для армии, документы, вся эта волокита. Ну пошли же.

Морис по-прежнему стоял рядом с джипом.

– Ты идеально подходишь для этой работы. Ты говоришь на немецком, итальянском, английском.

– А твои друзья… они знают, кто я?

– Они знают, что ты мой друг.

Морис почувствовал, как сжался желудок.

– Боишься заразиться? Не волнуйся, в качестве приветствия у них душ из ДДТ! – Виктор усмехнулся.

Нет, Морис боялся совсем другого: люди, с которыми придется работать бок о бок, собаку съели на проверке иммигрантов со всего мира. Они поднаторели не только в выявлении больных, но и тех, кто имеет фальшивые документы. Арабские непрошеные гости, шпионы со всего мира и проныры, выдающие себя за евреев, чтобы спастись от нищеты. В этом лагере он станет работать на тех, кто в любой момент может отобрать у него его собственное существование. Как только они узнают, кто он на самом деле, его посадят на первый же корабль – или в тюрьму. Виктор угадал его мысли.

– Даже не думай об этом, у них полно других проблем – ты видишь эти толпы? Кроме того, ты белый. Местный!

Морис посмотрел на очередь из марокканских семей перед бараком. Все в длинных одеждах, сандалиях, и никто не знает ни слова на иврите. Две ашкеназские медсестры грубо выкрикивали приказы, которые марокканцы игнорировали.

– Похоже на Тунис, правда? – с насмешкой сказал Виктор. – Сначала мы хотели выбраться из Северной Африки, теперь везем Северную Африку к себе.

– Ты говоришь «мы». На кого ты сам сейчас работаешь?

– На кого я работаю, тебя не должно заботить. Сейчас нам надо найти хорошую работу тебе. И тут для тебя самое безопасное место! Помнишь отель «Мажестик»? Ты и твои товарищи собрались вокруг моего пианино, горланят «Лили Марлен»… а я – ваш маленький итальянец-симпатяга. Потому что никто не мог представить, что прямо рядом с вами – еврей. Лучше всего прятаться там, где никому не придет в голову искать. В самой сердцевине.

Морис ненавидел, когда Виктор напоминал ему о той жизни, которую ему почти удалось забыть.

– Слушай, Морис. Пока я жив, с тобой ничего не случится. У меня протекция, понимаешь? На самом верху.

Именно этого я и боюсь, хотел ответить Морис. Но вместо этого сказал:

– Спасибо, Виктор. Я очень признателен тебе. Но бюрократия – это совсем не мое.

– То есть хочешь опять таскать ящики?

– Я хочу работать по специальности. Это единственное, по чему я скучаю из моей прежней жизни, понимаешь?

Виктор задумчиво почесал голову.

– Ты уверен?

* * *

На обратной дороге Морис размышлял, верно ли он поступил. Но вслух ничего не сказал. Виктор подвез его почти до двери. Морис предложил ему зайти, но Виктор отговорился какой-то встречей. Поднимаясь по лестнице, Морис решил и на этот раз не говорить ни слова о Викторе. Но когда Ясмина спросила его, где он был, он рассказал про лагерь. Сказал, что поехал туда из любопытства. А потом добавил, и это не было ложью, как сильно это напомнило ему Лагерь номер 60 и как это страшно – спустя годы после Холокоста опять видеть евреев за колючей проволокой. Только охранники теперь тоже евреи. Ясмина ответила, что узнала о лагере от бывших коллег по больнице, – все имеющиеся вакцины теперь в первую очередь распределяются в лагерь, так что в больнице их не хватает.

– Они ищут медсестер, – сказала Ясмина.

Морис испугался. Он заранее был против.

– Там ужасающая грязь. Люди везут болезни со всего мира. Вот почему там колючая проволока и карантин.

– Но нам нужны деньги.

– Тебе больше не нужно работать. Скоро я буду зарабатывать достаточно, за нас двоих. – Морис взял ее за руку. – И тогда мы сможем завести второго ребенка.

Он сказал «второго», а не «нашего» из уважения к Жоэль. Но по настойчивости и неуверенности в его голосе Ясмина почувствовала, как много для него значит собственный ребенок. Она ответила уклончиво, потому что на тот момент еще не приняла никакого решения об их будущем. Она только-только осознала под ногами твердую почву.

В ту ночь они любили друг друга. Морис шептал ей на ухо, как сильно он ее любит, и Ясмина отвечала теми же словами, хотя – или, скорее, именно потому что – ощущала тихое отчаяние в его душе. Обнимая и принимая его всем телом, она чувствовала, что он цепляется за нее, как утопающий за лодку. И это почему-то претило ей, но она не понимала почему.

* * *

Через несколько дней, когда Морис собирался идти домой, у ворот порта его снова поджидал Виктор.

– Пойдем, покажу тебе кое-что.

– Я должен…

– Это совсем небольшой крюк.

Виктор весело взял Мориса под локоть, радуясь, как мальчишка, который приготовил другу сюрприз. Они прошли вдоль гавани и свернули на проспект Кармель, где стояли дома с красными черепичными крышами. Здесь когда-то была немецкая колония, основанная швабскими протестантами-темплерами, которые прекрасно ладили со всеми. До тех пор, пока некоторые из них не принялись маршировать по улицам под флагами со свастикой. Британцы депортировали их на кораблях в Австралию, где посадили в лагеря. А дома стояли и поныне. Крепкие, солидные, красивые, с немецкими надписями над дверями. Улица Яффо пересекала проспект посредине.

– Эх, германцы. Вы повсюду добрались, так? – сказал Виктор с ухмылкой.

Морис инстинктивно обернулся, испугавшись, что кто-то может услышать. Он разозлился на Виктора. Тот же прекрасно знает, что Морис решил больше не быть немцем. И знает, чем он пожертвовал ради этого. Причем из-за него, Виктора. Так что мог бы относиться к Морису хоть с минимальным уважением. И позволить ему то, что делали все сходившие тут с корабля: примерить новую жизнь, как новое пальто. Как и сам Виктор, решивший отныне быть не Виктором, а Ави. Хотя, возможно, именно тут кроется фундаментальное непонимание между ними, ведь народ Виктора был почти уничтожен, и память об этом никогда не исчезнет. Они никогда не будут равными, что бы он, Морис, ни сделал. Не в этой стране. Тут не Америка.

– Добро пожаловать в империю доброго господина Бернштейна, – сказал Виктор, указывая на разбитую витрину.

За стеклом виднелось темное помещение, покинутое и полностью разоренное. Виктор толкнул ногой покосившуюся дверь и вошел. Морис, поколебавшись, последовал за ним. Плиточный пол в грязи. Стены черные. Наверно, был пожар. Но копотью не пахло, только плесенью и мышиным пометом.

– Как тебе это нравится?

Морис не понимал, к чему он клонит. Виктор отшвырнул ногой пустые бутылки.

– Раньше тут была небольшая типография. У Бернштейна прежде была типография в Берлине. Но в тридцать восьмом твои товарищи ее разгромили. Бернштейну с женой удалось спастись. Тут им пришлось начинать с нуля. Очевидно, им приглянулся район. Люди говорили по-немецки, повсюду чистота… и какой-то темплер сдал ему в аренду помещение.

– Нацист?

– Не все немцы были нацистами. – Виктор бросил на Мориса ироничный взгляд, который тот проигнорировал. Он все еще не понимал, зачем Виктор привел его сюда. – Ты же сказал, что хочешь вернуться к прежней профессии. Вуаля!

Морис застыл в изумлении.

– Мои друзья обрадуются, если тут начнется новая жизнь. Представь: свадебные фотографии, фото на паспорт, да все, что нужно людям… Места достаточно, не так ли?

– Кому принадлежит это помещение?

– Нам.

– Как так?

– Дома теперь принадлежат государству, а государство – это все мы.

– Но…

– Я знаю ребят, которые этим заведуют.

– Но это законно?

Виктор засмеялся:

– Конечно.

Морис осторожно прошел по осколкам в заднее помещение типографии. Там, где когда-то стояли станки, все было разворочено. Дыры в стенах. Забитые досками.

– Что здесь произошло?

– Он печатал немецких писателей, этот господин Бернштейн. Знаешь Арнольда Цвейга?

– Нет…

– Я тоже. В общем, это был немецкий еврей, родом из Силезии, жил на горе Кармель и писал по-немецки. Здесь издавали журнал с его статьями под названием «Ориент». Кое-каким людям это не понравилось. Потому что по-немецки, знаешь ли. Лучше бы писал на иврите. Так что они взорвали это место.

– Каким людям?

– Не думай об этом. Тебе подходит?

– Где сейчас Бернштейн?

– Сердечный приступ.

– А его жена?

Виктор пожал плечами.

– Либо это место занимаешь ты, либо кто-то другой.

Морис чувствовал, как колотится сердце. В задней части достаточно места для фотолаборатории. А в передней можно устроить студию.

– Даже не знаю, что сказать, Виктор.

– Просто скажи «да».

– Но я не могу себе позволить оборудование.

– Мы все достанем.

– Откуда?

– Позволь мне побеспокоиться об этом.

Мориса переполняли чувства. Он уже все это видел: где поставит свет, где установит штатив, какие фоновые обои выберет. Это было прекрасно. Маленькое, но собственное дело. Внезапно он почувствовал глубокое изнеможение. Захотелось сесть. Он так долго старался убежать от себя. Бежал, снова и снова, сбрасывая кожу, одну за другой, чтобы пропала вся прежняя жизнь. Чтобы стать полностью неузнаваемым. А здесь он мог вернуться к изначальному «я» – истинному, не испорченному. Каждое утро он будет открывать собственное ателье, со своим именем на двери, с клиентами, которые знают его и здороваются с ним, с его собственной печатью на обратной стороне фотоснимков.

Фотостудия: Морис Сарфати, улица Яффо, Хайфа, Израиль.

– И что я тебе за это должен?

– Ничего.

– Я не могу это принять.

– Это самое малое, Морис. Я хочу, чтобы у вас все было хорошо.

Морис пристально смотрел на него – не дернется ли лицо, не отведет ли глаза, что угодно, что подтвердило бы его опасения о нечестности Виктора. Но тот лишь улыбался своей неотразимой уверенной улыбкой, и Морису ничего не оставалось, как пожать протянутую руку. Ему так хотелось, чтобы они снова могли доверять друг другу.

* * *

Теперь уже нельзя было не рассказать Ясмине. И он рассказал в тот же вечер, на кухне, когда уложил Жоэль спать. Но не упомянул про первые два визита Виктора, чтобы она не спрашивала, почему он это утаил. Ему казалось, ей лучше знать о том, что Виктор жив. Иначе мысли о том, жив он или мертв, будут постоянно преследовать ее, как беспокойный дух.

– Он в порядке, – сказал Морис. – Передает тебе привет.

Это была ложь, потому что Виктор ни словом не упомянул о ней. Ясмина продолжала мыть посуду.

– Слив снова засорился, – сказала она, и Морис достал плоскогубцы, чтобы открутить трубу.

Вот и все. Никаких вопросов о том, когда он уволится из порта, когда сможет открыть студию или доволен ли он. Разумеется, у него на лице было написано, как ему хочется разделить с ней эту радость. Но она не собиралась давать ему эту возможность.

Уже на следующий день Морис отправился в жилищное ведомство, чтобы оформить ателье в Немецкой колонии, но Ясмина находила любые предлоги, чтобы не включать эту точку в свой мир, хотя ателье находилось всего в нескольких минутах ходьбы от дома. Ее логика была невероятно проста: раз Виктор для нее не существует, значит, ателье тоже не может существовать. Когда Морис сообщил, что подписал договор аренды в присутствии Виктора, она кивнула, но не проявила никакого интереса. Пока Морис проводил все вечера и выходные, ремонтируя будущее фотоателье, она ни разу не заглянула к нему. Когда он сказал, что ему помогает Виктор, она занялась стиркой. Морис уже жалел, что сказал правду. Он понимал истинную причину этого игнорирования, хотя никогда не заговаривал о ней, – то была не обида на Виктора, а ревность к его дружбе с Морисом. Неважно, что связывало двух мужчин, но Ясмина считала, что Виктор принадлежит только ей.

* * *

Морис верил, что все получится. Вдохновленный тем, что у него появился свой маленький островок в море неопределенности, он выгреб горы мусора, застеклил разбитые окна, заложил кирпичом дыры, оштукатурил, покрасил, выложил плиткой пол, нашел мебель на аукционах и возвращался домой только поздно вечером, запыленный, с израненными руками. Русские соседи, пекарь Абель и Джеки из порта помогали ему. Морис осознавал иронию: наибольшую поддержку он всегда получал от евреев. Родители Ясмины, прятавшие его от союзников в Пиккола Сицилии. Соседи с улицы Яффо, которые сами мало что имели, но несли ему все, что могли где-то достать. И конечно, Виктор, который взял его под крыло, защищая от любых ведомств. Морису не нужно было звезд с неба. Все, чего он хотел, – это немного нормальности. Возможность начать с того места, где у него отобрали его жизнь, одев в военную форму и отправив на самолете в чужую страну. Благодаря студии он сможет вернуть собственную жизнь. А когда снова станет ее хозяином, думалось ему, он сможет обеспечить семью.

Глава

22

Все получилось совсем не так, как надеялся Морис. Известие о том, что Виктор жив, вовсе не успокоило Ясмину. Наоборот. Новость о том, что он в Хайфе и общается с Морисом, выбила ее из равновесия. Возвращаясь домой с рынка, она боялась обнаружить в своей кухне Виктора, потому что Морис не смог ему отказать. Ее приводила в ярость мысль, что именно Морис позволил Виктору вернуться в ее жизнь. Но виду она не подавала. Вместо этого часами бродила по городу, лишь бы не возвращаться домой.

Однажды в своих бесцельных скитаниях Ясмина шла вдоль гавани, наблюдая за приближающимся кораблем. Он был белым и отличался от других кораблей, потому что люди, стоявшие на палубе и смотревшие на город, едва возвышались над перилами. Это были дети. Когда лини полетели на причал и корабль медленно пришвартовался, внимание Ясмины привлекла девочка с черными волосами, которая не махала руками, а просто удивлялась, будто не понимая, где она находится. Ясмина попыталась представить себе, откуда прибыла эта девочка, и вдруг увидела себя, это было, наверно, ее самое раннее воспоминание, и скорее даже не воспоминание, а ощущение – пронзительное, похожее на сон: длинный холодный коридор детского дома в Карфагене, другие дети вокруг и семья, входящая в дверь – отец, мать, сын. Она инстинктивно поняла, что это семья, хотя у нее самой никогда семьи не было. Отец, перекинув через руку зимнее пальто, беседовал с монахом, мать в мехах и сын, которому едва исполнилось семь лет, в большой кепке, коричневых ботинках и со взглядом, в котором читалось превосходство: он был здесь самым старшим, и у него имелись родители. Хорошие родители. Казалось, ему разрешили выбрать себе братика или сестренку, потому что он указал на мальчика рядом с Ясминой, но отец одернул его и указал на нее, Ясмину, и сказал слово, которое все изменило: Ebrea, сказал он. Еврейка, как и мы. Одно-единственное слово, которое отличало ее от всех остальных детей. Волшебное слово, как ей тогда показалось, способное подарить ей новую жизнь. В этот момент она родилась, ни часом раньше, и, несмотря на все, что случилось потом, она всегда будет благодарна, что среди всех детей они выбрали именно ее, – мужчина с пальто через руку, его жена в мехах и мальчик с превосходством во взоре, Виктор.

* * *

Ясмина прошла вдоль ограждения, чтобы посмотреть, как дети спускаются по трапу. Их сопровождали женщины, а на набережной встречали медсестры. Они повели детей к старому автобусу, который подъехал к воротам, был пропущен охранниками и затем свернул на дорогу на север. Когда он проезжал мимо Ясмины, она пыталась отыскать среди детей у окон ту черную кудрявую девочку.

– Куда везут этих детей? – спросила она охранников у ворот.

– В Шаар ха-Алия.

Ясмина пешком пошла следом. Первый раз с момента приезда она покинула город. А когда вернулась, то знала, для чего судьба привела ее в Хайфу.

* * *

Уже стемнело, когда Морис увидел ее. Воздух был душным и влажным, поэтому многие соседи еще сидели на стульях у дверей домов. Жоэль играла с другими детьми, и вернувшийся со стройки Морис удивленно спросил ее, где мама. Он расспрашивал соседей и искал Ясмину в квартире. А потом приготовил яичницу с помидорами и накрыл стол на троих, стараясь унять беспокойство. Наконец в дверях появилась Ясмина.

– Где ты была? – спросил он, но она лишь коротко поздоровалась и ушла мыть руки.

Только когда они втроем уже сидели за столом, Ясмина объявила:

– У меня новая работа.

– Где?

– В Шаар ха-Алия.

У Мориса кусок застрял в горле.

– Но…

– Начинаю завтра.

– Что это такое? – спросила Жоэль.

– Это не лучшее место для тебя, – сказал Морис.

– Ах, и кто же это решил?

– Тот, кто знает.

– Ну да.

– Ясмина, они привозят людей из стран, где нет современных стандартов гигиены. Они приносят с собой всевозможные болезни.

– Вот почему им нужно больше медсестер.

Ясмина налила воды в стакан Жоэль, не глядя на Мориса.

– Мы ведь уже прошли все это. Лагеря, колючая проволока… наконец-то у нас все в порядке, не так ли?

– Ничего еще не закончилось, Морис.

Она посмотрела прямо ему в глаза и, заметив в них вопрос, сказала уже мягче:

– Дело не во мне. Это касается моего народа.

Она сказала «моего», а не «нашего». Морис взглянул на Жоэль. Резкий тон родителей испугал ее.

– Все закончилось, Ясмина. Мы пережили две войны. Теперь у нас есть право на нормальную жизнь.

– Что такое нормальная жизнь?

Она спрашивала серьезно, хотя тон провоцировал. Но Ясмина и в самом деле потеряла представление о том, что такое нормальная жизнь.

– У нас не было нормальной жизни две тысячи лет. Ты никогда не поймешь, что значит родиться евреем.

– Мама, почему папá этого не поймет?

– Молчи. Иди чисть зубы. Уже поздно.

Замечание Ясмины задело Мориса. Возможно, ей именно этого и хотелось. Жоэль осталась сидеть.

– А что это значит? – спросила она.

– Это значит, что мы никогда больше не позволим другим нам указывать.

Это было адресовано Морису. Ясмина взяла тарелку Жоэль и отнесла в раковину.

– А теперь в ванную!

– Я тоже не позволяю никому мне указывать!

Морис не смог сдержать улыбки. Жоэль заметила ее, истолковав улыбку как разрешение остаться.

– Значит, ляжешь спать с нечищеными зубами. Марш!

Жоэль посмотрела на отца, и Морис протянул ей руку:

– Пойдем, почистим зубы.

Она послушалась и пошла с ним в ванную. Из кухни доносился громкий стук тарелок, которые мыла Ясмина.

– Мы останемся жить здесь, правда, папá? – спросила Жоэль.

– Да, моя дорогая. Мы никогда не вернемся обратно. Обещаю!

* * *

На следующее утро в 6:30 Ясмина села в автобус, который шел по улице Яффо за город. Остановился автобус посреди пустыря, и Ясмина вышла вместе с чиновниками, врачами и медсестрами, которые работали в утреннюю смену. Из ворот лагеря выехал пустой грузовик, а перед бараками на чемоданах лежали иммигранты, прибывшие ночью. Лагерь работал круглосуточно. Ясмина предъявила удостоверение и направилась в больничный барак, через полчаса на ней была новая форма: блузка цвета хаки с короткими рукавами, галстук и юбка до колен.

– Твердость, – сказал доктор Меир, который вводил ее в курс дела, – это единственный язык, который они понимают. Никакой жалости, иначе они сядут вам на шею. Здесь каждый норовит получить лишнюю порцию колбасы. Они должны с самого начала уяснить, что здесь все равны!

На самом деле люди, стоявшие в очередях перед бараками, были какими угодно, только не равными и не одинаковыми. Одни – в костюмах и жилетках, другие – в кафтане и феске, третьи – в грязных штанах и майке. И относились к ним тоже по-разному. Ясмина быстро поняла, что неписаная иерархия происхождения распространится и на нее, если она признается, что не коренная итальянка, а одна из этих. Доктор Меир выбрал ее, потому что она говорила по-арабски, и он знал, что она жила в Тунисе. Но при этом она была европейкой – и это было существенным различием. Различием между культурными людьми и дикарями. То есть между теми, ради кого это государство было основано, и теми, о ком вспомнили, когда выяснилось, что евреев из Европы недостаточно.

Ясмина объяснила, что тунисский арабский она выучила, но родной язык у нее итальянский. Доктора Меира не волновали эти тонкости, его не интересовало, что иракцы, чей диалект был похож на палестинский, едва понимали Ясмину. Доктор Меир различал иммигрантов по заболеваниям. Сифилис – Марокко. Дерматофития – Йемен. Конъюнктивит – отовсюду. Здоровых полагалось выпустить в новую жизнь как можно скорее; больные должны оставаться в карантине как можно меньше, чтобы освободить место для следующих. Лучше бы вообще не пускали в страну инвалидов и идиотов, ругался он, Израиль не может переделать каждого сумасшедшего еврея диаспоры в израильтянина.

Каждый новоприбывший должен был сдать в регистрационную контору свою синюю иммиграционную карточку из Еврейского агентства. Его данные переносились на белую карточку, которая вручалась ему вместе с тремя талонами на питание. Затем его отправляли на склад, где белую карточку отбирали и вручали два грязных одеяла, простыню и вонючий кусок мыла. Тем временем таможенники проверяли багаж. В больничном бараке всех раздевали и обрабатывали порошком ДДТ от вшей. Затем наступал черед врачей: визуальный осмотр на наличие глазных, кожных и внутренних заболеваний, анализ крови на венерические заболевания и рентген на заболевания легких. Тысяча человек в день. Те, кому не повезло, месяцами лежали в карантинных бараках. А кому повезло, выходили через три дня и искали себе жилье. Большинство ашкеназов шли в города, в то время как мизрахим селились в заброшенных арабских деревнях.

* * *

Вопреки тому, что думал Морис, Ясмина пришла в лагерь не для того, чтобы вернуться в мир, который они оставили. Наоборот. Ясмина знала, что не должна смотреть назад. Какой-то частью своей души она поняла, что «приехать на родину» – это не состояние, а утопия на несколько поколений. Родина – это не свить гнездышко, а, скорее, стать активной частью коллектива, который именно сейчас и создает свой дом. Сидеть без дела – это означало задумываться. Размышлять. Сомневаться. Ясмина вспоминала развилки своей жизни и неизменно приходила к одной точке, которая все изменила. Ночь с Виктором в хлеву фермера, который прятал их от нацистов. Гроза и их тела, согревающие друг друга. Как с Виктора спала его маска и открылась внезапная неуверенность в себе. Ее желание защитить его, и ее желание обладать им. Но если бы она сожалела о той ночи, то получалось бы, будто она ставит под сомнение Жоэль, а это было невозможно. Поэтому для Ясмины было только одно направление – вперед, и в этом беспокойном движении она совпадала с ее страной. Пока она была частью коллективного освобождения, у нее было свое место в жизни. Tikun olam, исцеление мира, – именно в этом лагере можно было воплотить в жизнь этот идеал. Здесь весь мир шел к ней, с его потной вонью, с грибковыми болезнями и воспаленными глазами ребенка, чьи родители не знали ни слова на иврите.

* * *

Есть четыре типа людей. Одни понимают мир через числа, другие – через слова, третьи – через образы, как Морис, и последние – через чувства. Такой была Ясмина. В глазах людей, прибывших в Шаар ха-Алия, она читала знакомые чувства. Здесь она осознала, что не одинока со своей потерянной душой, которую никому не могла открыть. И странным образом перестала этого стыдиться. Теперь она была в безопасности, на другой стороне, она была гражданином страны, в форме, теперь она не принимала милостыню, но сама отдавала, чувствуя внутри себя огромную силу. Через некоторое время она вступила в МАПАЙ, Рабочую партию Бен-Гуриона, которая обклеила плакатами весь лагерь и устроила там вербовочный пункт. Членство в партии означало принадлежность к коллективу.

* * *

Морис заметил перемены в ней, но не сказал ни слова. Хотя чаще, чем раньше, заговаривал о заразных болезнях. Чем энергичней Ясмина вливалась в новую активную жизнь, тем больше он втайне боялся остаться за границами этой ее жизни. Она участвовала в национальном пробуждении, а он жаждал стабильности; он уже сменил кожу и теперь хотел лишь одного – провести остаток жизни в новой коже. Именно это он имел в виду, говоря, что предпочитает «делать малые дела». Ему нравилось носить простой серый костюм со шляпой, относиться ко всем с вежливым дружелюбием, помогать, где может, не вникать ни в какие слухи и не вмешиваться ни в какие политические распри. Новые иммигранты были для него не родственниками, не чужаками, а просто путниками, чья дорога случайно пересеклась с его.

* * *

Жоэль не обращала внимания на красноречивое молчание, воцарившееся между ее родителями. Она проводила лето под солнцем улицы Яффо, заключала торжественные и тайные дружеские союзы, играла с кроликом, которого соседи держали во дворе, пока однажды он не исчез, как и курица на балконе у русских. Осенью, незадолго до ее шестого дня рождения, мама сказала ей, что партия решила, что каждый ребенок, которому исполнилось пять лет, должен, нет, обязан пойти в школу. А папá починил ранец из коричневой кожи, который все это время стоял в шкафу, словно ожидая, пока Жоэль подрастет, чтобы носить его. Он был слишком велик, но папá укоротил лямки, а потом повесил ранец Жоэль на спину и поднял его вместе с Жоэль, так что она со смехом задрыгала ногами в воздухе, а он пронес ее по всей квартире. Жоэль раскинула руки и смеялась, глядя на мир сверху вниз, как взрослые.

* * *

Днем в пятницу, перед первым школьным днем Жоэль, по улице Яффо разносился запах помидоров, рыбы и хлеба. Люди делали последние покупки, а Жоэль играла с подружками перед парикмахерской, когда внезапно примчался военный джип. Сначала Жоэль не увидела, кто это затормозил перед ее домом и выпрыгнул из джипа. Но когда этот мужчина с улыбкой отдал детям салют, она узнала своего дядю Виктора.

– Шалом, Яэль! Невероятно, как же ты выросла!

Высокий солдат наклонился к ней и поцеловал в щеку. Остальные дети потрясенно молчали. Сбежались и другие ребята, и один из мальчиков спросил, можно ли ему сесть в джип.

– Как тебя зовут? – спросил Виктор.

– Дов!

– Я Ави. Иди сюда!

Через несколько секунд все дети забрались в джип, отдавали всем честь и пальцами расстреливали воображаемых арабов. Жоэль, которой было позволено сидеть на коленях у Виктора, покраснела от гордости. Отныне даже большие мальчики, которые дразнили ее, будут относиться к ней с уважением. У нее была протекция.

– Жоэль! – раздался с балкона пронзительный голос. – Поднимайся! Сейчас же!

Жоэль посмотрела вверх. Темные локоны Ясмины на фоне светящегося вечернего неба. Виктор небрежно помахал ей рукой.

– Жоэль!!!

Виктор поднял Жоэль и поставил ее рядом с джипом. Это был момент разочарования, но пришлось слушаться маму.

– Ты зайдешь к нам, дядя Виктор?

* * *

Когда Морис вскоре после захода солнца вернулся домой, за кухонным столом сидели трое: Ясмина, Жоэль и Виктор. Горели шаббатние свечи. Ясмина приготовила ужин по своему любимому рецепту из Пиккола Сицилии – рыбу с лимоном. Стоило Морису всего на несколько минут задержаться, а Виктор тут как тут, читает кидуш над хлебом и вином. Ясмина, сидевшая с багровым лицом, прожгла Мориса взглядом. А Жоэль радостно улыбалась, но Морис не смог улыбнуться в ответ. До сих пор в шаббат Морис всегда разламывал хлеб и обмакивал его в соль, но не произносил благословения. Ему казалось это неуместным. Его шокировало, что именно Виктор, который был еще менее религиозен, чем он сам, произносил теперь священные слова. Но Морис не подал виду, вымыл руки и сел на свое место.

– Шаббат шалом, Виктор.

А потом Морис увидел синий ранец.

– Посмотри, что дядя принес мне! – воскликнула Жоэль.

Ранец был новый, красивый и подходящего размера.

– Спасибо, Виктор. Но у нее уже есть.

– Значит, теперь ты можешь выбирать, – сказал Виктор Жоэль.

Она взглянула на Мориса, чтобы узнать, одобрит ли он, если она выберет новый.

– Разве тебе не нравится твой ранец? – строго спросил Морис.

– Конечно, нравится, но…

– Есть достаточно детей, которым он пригодится, – перебила дочь Ясмина, – завтра отвезу его в лагерь. Тот, кто имеет больше, должен делиться с теми, кто имеет меньше.

Виктор пожал плечами и, извиняясь, подмигнул Жоэль: мол, ничего не поделаешь! Жоэль чувствовала, что ей лучше помолчать. Непонятная аура опасности окружала этого человека, и она не понимала почему. Он был полон жизни, он делал все таким легким, вот только почему-то ее мать становилась очень тяжелой в его присутствии. И папá ничего не мог с этим поделать. Жоэль нравился Виктор. Но она поняла, что показывать это нельзя.

Глава

23

Когда человека любишь, это не значит, что ты его понимаешь. Когда живешь вместе в браке, это не значит, что ты знаешь его. Морис верил, что любовь – а точнее, бережная забота, которую он принимал за любовь, – может залечить все раны, но он даже отдаленно не представлял себе внутреннюю боль Ясмины и ту борьбу, которую она вела с собой. Большинство людей чувствуют себя в безопасности посередине, между двух крайностей. Когда ни слишком жарко, ни слишком холодно, ни чересчур мало, ни чересчур много, ни излишне близко, ни излишне далеко. Это был способ выживания для Мориса. Не выделяться. Он думал, что удержит Виктора на расстоянии своим спокойным дружелюбием. Но не понимал, что Ясмина могла или ненавидеть этого человека, или слиться с ним. А между этими состояниями не было ничего. Он не видел, как отчаянно она боролась с собой, чтобы не допустить рецидива. И Ясмина не показывала Морису свою любовь так, как показывала ее Виктору, а точнее, то, что она принимала за любовь, – свое слияние с другим человеком.

* * *

Ужин в шаббат с Виктором стал тем моментом, когда что-то внутри Ясмины разорвалось, беззвучно, словно прохудилась ткань, и теперь эта прореха неумолимо расширялась с каждым новым потрясением. Банальность общей повседневности – дядя Виктор сидит за кухонным столом и говорит о погоде, разделывая рыбу для Жоэль, – именно с этим Ясмина совершенно не могла справиться. В любви она расцветала, в ненависти обретала силу. Но в серой зоне между она терялась.

Той ночью она лежала рядом с Морисом, не шевелясь, но с открытыми глазами. Она боялась заснуть. Боялась провалиться в сон, где встретит Виктора. Она ненавидела себя за то, что ему удалось прокрасться в спальню, в самую тьму за ее веками. Когда Морис наконец заснул, Ясмина встала и вышла на кухню. Она сварила себе кофе и распахнула окно. Затем обулась и тихо выскользнула на улицу.

* * *

Улица Яффо без музыки. До полуночи всегда хоть где-нибудь играло радио, но сейчас было так тихо, что дома снова казались необитаемыми. Как будто во сне все люди вернулись туда, откуда приплыли. Из одного окна доносился тихий храп, где-то кашляли. Ясмина не пошла далеко, только до булочной. Тусклый теплый свет пробивался сквозь витрину. Звуки, доносившиеся из пекарни, вселяли уверенность, что она не одна в этом мире. В то же время она надеялась, что ее никто не увидит. Некоторое время она стояла в нерешительности, пока вдруг не заметила мужской силуэт, медленно бредущий по улице. Она испугалась, потому что ей почудилось, будто это ее отец. Та же медленная, слегка сутулая походка, те же изящные руки и ноги, тот же старомодный костюм. Человек из другого, более размеренного времени, заблудившийся в настоящем. Когда он подошел ближе, она увидела разницу: мужчина был европейцем, но старше, лет шестидесяти-семидесяти, и с белой бородой. На его усталом лице бодро поблескивали маленькие глазки.

– Gut margn [42], – сказал он на идиш.

– Шалом, – ответила она и вежливо посторонилась, решив, что он направляется в пекарню.

Но человек остановился, продолжая смотреть на нее. Взгляд его не был оценивающим или подозрительным, в глазах незнакомца она увидела только любопытство. Ясмина заметила, что под костюмом на нем не рубашка, а старомодная пижама. Человек выглядел растерянным, как будто что-то потерял. Например, бумажник. Или дорогу домой.

– Могу я вам как-то помочь? – спросила Ясмина на иврите, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Нет, нет, adank [43]. Но если мне будет позволено, то я бы спросил… что такая молодая дама, как вы, делает на улице ночью?

Голос мелодичный и доброжелательный. Судя по сильному акценту, человек жил здесь недолго.

– Я… жду первый автобус, – соврала Ясмина. – А вы?

– Я тоже не могу спать, – ответил он. – Проснулся от сна, в который не хочу возвращаться.

Как странно, подумала Ясмина. Незнакомец, а такой же сумасшедший, как я. И не стесняется об этом говорить.

– Я никогда не вижу снов, – солгала она.

– Все видят сны, – пробормотал мужчина. – Просто большинство людей их не помнят.

– А что вам снилось? – спросила Ясмина немного неловко и тут же подумала: «Я сошла с ума, спрашиваю первого встречного на улице, что ему снится».

Но вопрос человеку не показался необычным. Он задумался, снял очки, протер их носовым платком, который достал из пиджака. Затем произнес:

– Я буду благодарен, если вы не станете расспрашивать об этом.

– Простите, я не хотела быть невежливой.

– Нет-нет, что вы, это не было невежливо.

– Почему мы вообще спим? – спросила Ясмина, пытаясь сменить тему. – Я предпочла бы бодрствовать двадцать четыре часа. Столько всего можно успеть.

– Человеческому организму вовсе не нужно так много сна, – ответил он. – Но вот его душе. Некоторые считают, что этот мир – всего лишь сон, наваждение, иллюзия. А реальная жизнь происходит во сне.

Ясмина удивленно смотрела на него.

– Моя работа связана со снами, – объяснил он. – Вы, наверно, считаете, что это бесполезное занятие, особенно в наше время.

– Нет, совсем нет. Вы психиатр?

– Больше нет. Я отправил своих пациентов по домам. – Словно угадав ее мысли, он сказал: – О, простите, что не представился. Меня зовут Розенштиль, Франц Розенштиль.

– Сарфати, Ясмина, – ответила она.

– Сарфати… откуда вы?

– Итальянка.

– Вы замужем?

– Да.

– Это хорошо.

Он задумался на мгновение, затем порылся в кармане пиджака и достал маленькие карманные часы. Раскрыв их, показал Ясмине фотографию под крышкой:

– Моя жена. Гретхен. Я не знаю, жива она или убита. Но во сне она навещает меня. Сегодня она помахала рукой, как бы прощаясь. Я в испуге проснулся… Я не хотел этого видеть… Пожалуйста, простите меня.

Он отвернулся.

– Станет легче, – сказала Ясмина, – если вы сможете попрощаться.

Он кивнул, благодарный за ее сострадание, и несколько раз глубоко вдохнул, восстанавливая самообладание.

– Видите, вот что имеется в виду, когда говорят, что реальная жизнь происходит во сне. Там мы сильные, во сне мы выигрываем войны, строим дома… А потом весь день бежим от ночи. Но она всегда настигает нас.

Ясмину била дрожь. Каждое слово мужчины отзывалось у нее в сердце. Она хотела бы никогда больше не возвращаться домой, в свою постель, где ее поджидают сны. Никто не должен оставаться один, хотелось ей сказать этому человеку. Кто знает, кого еще предназначила для вас жизнь. Мы все здесь начинаем с чистого листа. Но она не осмелилась произнести эти слова. Не сейчас, когда в руке этого человека открытые карманные часы с фотографией. Словно угадав ее мысли, он сказал:

– Если мой сон окажется вещим… тогда я лучше останусь один. Гретхен дарована мне, beschert.

– Что это значит?

– Вы не говорите на идиш?

– Нет.

– Это означает «назначен Богом». Некоторые говорят, что это от немецкого слова Bescherung, рождественский подарок. Дар небес. В нем также есть слово на идиш Scher, то есть ножницы. Считается, что всегда есть два человека, предназначенные друг для друга. Как будто Господь Бог разрезал душу на мужскую и женскую половины еще до ее рождения. И когда они находят друг друга в жизни, то чувство, посещающее их, бывает лишь однажды. Словно они вернулись к своему истоку.

– Мне тоже кое-кто снился, – вдруг вырвалось у Ясмины.

– Кто?

– Мужчина.

– Вы любите его?

– Ненавижу.

– О, это часто одно и то же, – с усмешкой сказал Розенштиль.

– Сон меня не пугает, – сказала Ясмина. – Но я боюсь, что говорю во сне. Что муж услышит мои мысли.

– Ох, понятно.

Ясмина вдруг почувствовала себя голой. Инстинктивно она скрестила руки на груди. Больше ей ничего нельзя говорить.

– Если вы от него убегаете, – спокойно сказал Розенштиль, – он вернется. Может быть, он хочет сказать вам что-то во сне, чего не может сказать иначе.

– Вам легко говорить. Вы ведь тоже убегаете из дома, не так ли?

– Вот поэтому я перестал работать. Как я могу помочь пациентам, если не могу помочь себе? – Розенштиль улыбнулся ей.

Какое-то время они молчали, счастливые, что обрели неожиданную компанию.

– Я никому не скажу, чем вы тут занимаетесь по ночам на улице.

– Взаимно. – И он подмигнул.

Они расстались, чувствуя, что каждый нашел своего сомнамбулического единомышленника. Как будто их бегство от сна было болезнью, которую нельзя передать здоровому человеку. Остальные, подумала Ясмина, тихо открывая входную дверь, fortunati, счастливцы, которые могут спать.

* * *

Так продолжалось несколько недель. Когда Морис засыпал, Ясмина бродила по улице Яффо при свете луны. Иногда встречала Розенштиля, иногда напрасно ждала его. Но она никогда не была одна. Свет пекарни привлекал бессонные души квартала, точно мотыльков. Они стояли там, на ничейной земле между сном и явью, не давая друг другу уснуть шутками и анекдотами, но никогда – кошмарами, от которых они сбегали. Если появлялся Розенштиль, они с Ясминой усаживались на скамейку и она слушала его рассказы о Гретхен. Порой Ясмина рассказывала о Пиккола Сицилии, о счастливых днях на пляже в компании Виктора, об отце, по которому скучала. Случалось, что Розенштиль спрашивал ее о чем-то, и ответа у нее не находилось, или давал советы, которым она не собиралась следовать, – например, что ей нужно поговорить с родителями. Когда из Вади Ниснас долетал призыв муэдзина, возвещавший о близости рассвета, страдающие бессонницей люди торопливо расходились, словно боялись при свете дня обратиться в незнакомцев.

* * *

Перед восходом солнца Ясмина забиралась под одеяло к Морису, будто ныряла в имитацию нормальной жизни. Она не понимала, замечает ли он ее ночные вылазки. Если днем она шла по улице Яффо мимо булочной и пустой скамьи, где сидела ночью с доктором Розенштилем, ей хотелось яростно закричать. Разбудить всех, кто не ведает, что спят они с открытыми глазами. Только ночью, знала Ясмина, можно увидеть мир таким, какой он есть на самом деле. Но этой тайной нельзя ни с кем делиться, иначе люди сойдут с ума.

* * *

Дядя Виктор вскоре вернулся. Никогда нельзя было предсказать, когда он появится и как надолго задержится. Он исчезал столь же внезапно, как и возникал, а после его исчезновения никто о нем не говорил. Но он занял невидимое место в центре семьи, и произошло то, чего никто не предвидел. Жоэль не знала, когда именно это началось. То ли Виктор послужил причиной, то ли просто такова природа семьи – она расширяется, как вселенная, ее составляющие неумолимо отдаляются друг от друга, обращаясь в маленькие отдельные вселенные, вращаясь вокруг собственной оси и оказываясь все дальше и дальше от тех, с кем когда-то были единым целым. Отец, мать, ребенок – в тот самый момент, когда три человека образуют целое, уже начинается процесс распада. Достаточно пролистать фотоальбом, чтобы увидеть, как это происходит, точно в ускоренной съемке: объятия на свадебной фотографии, глаза новорожденного, потом – малыша, подростка, все более серьезные, а родители уже седые, словно произошло это за мгновение. Что было маленьким – вырастало; что было большим – съеживалось. И вдруг – пустота там, где раньше находились бабушки и дедушки, братья и сестры, отцы и матери. Чем дальше листаешь этот альбом, тем больнее от их столь очевидного отсутствия. Но любовь не исчезает, появляются другие люди, и нет тому конца – все новые вселенные, зарождающиеся и обреченные.

* * *

Позже, после катастрофы, Жоэль задавалась вопросом, не стало ли причиной то, что их семья была не совсем обычная. Но тут же отвечала себе: не бывает обычных семей, в каждой есть свои разломы и минные поля. Возможно, причины не было вовсе, и точно не было никакого умысла, скорее всего, их семья просто оказалась во власти закона природы – центробежная сила каждого из членов семьи постепенно отрывала их от кокона, что питал, определял и ограничивал, и они обретали собственный путь, следуя персональному предназначению. Той осенью каждый из них, Жоэль, Ясмина и Морис, обрел свой отдельный мир: у Жоэль – новые школьные друзья; у Мориса – фотостудия; у Ясмины – иммигрантский лагерь. Пустота, возникшая в центре их семьи, заполнилась молчанием о Викторе. Каждый раз после очередного его появления и исчезновения родители говорили не о нем, а о втором ребенке.

Ты ведь хочешь братика или сестричку, Жоэль?

Давид – хорошее имя. Или Мириам. Как ты думаешь?

Они будто пытались преодолеть действие центробежной силы. Чем больше они отдалялись друг от друга, тем сильнее пытались удержаться вместе. Это могло бы сработать. У некоторых семей получается, причем на протяжении нескольких поколений. Личные жертвы поддерживают общее здание. Тихие проявления любви и самопожертвования. Но, возможно, семья их все же была не совсем обычной. Возможно, молчание внутри нее было слишком громким.

* * *

Жоэль была не виновата. Она сделала все возможное, чтобы защитить своих родителей. Заполнила тишину пением и смехом. Как и велела Ясмина, в школе она сказала, что родом из Италии. Даже позволила разгладить себе черные локоны раскаленной палочкой, которую Ясмина купила на блошином рынке.

Так ты гораздо красивее.

Но у тебя ведь тоже кудри, мама. Мне нравятся твои кудри.

Убери руки! Не крутись, а то обожжешься!

Но светлокожие одноклассники все равно придумали ей прозвище, которого Жоэль стыдилась, однако дома о нем помалкивала.

Да, мне нравится школа. Да, уже со всеми подружилась.

Впрочем, в школе у нее все было в порядке. Большую часть времени ей там нравилось. Иврит давался ей легко. Голос ее звучал громче других, когда они пели «Атикву». А постепенно нашлись и подружки, чьи волосы были такими же черными, как у нее.

Глава

24

Морис тоже делал все, что мог. Ему хотелось пустить корни, которые окажутся достаточно крепкими, чтобы питать всю семью. Каждое утро он отводил Жоэль в начальную школу на улице Ха-Парсим. Затем спускался по проспекту Кармель, подходил к своему ателье и отпирал его. Клал шляпу на маленький столик, доставал из кармана пиджака компактный фотоаппарат «Агфа Карат», который всегда носил с собой, и устанавливал его на штатив. Он любил эту тишину до появления первого клиента. Все расставлено: два прожектора, белый задник и стул, на который он никогда не садился – тот был исключительно для людей, которых он фотографировал. Поначалу клиенты были редки, один-два в день, и каждый торговался о цене. Но постепенно пошла молва о хорошей работе Мориса – и речь шла вовсе не о художественности фотографий, а о том, что цены он не заламывает и с ним всегда можно договориться, – и клиенты начали прибавляться. Молодожены, дети, семьи… и иммигранты, которых Ясмина направляла к нему, когда им разрешалось покинуть лагерь, чтобы оформить в паспортном столе удостоверение своей новой личности.

Из того времени не осталось только снимков самого Мориса, что его вполне устраивало. Он чувствовал себя в безопасности позади камеры – люди были так озабочены своими будущими портретами, что никто не интересовался фотографом. Позируя, человек обычно пытается выглядеть кем-то иным. А это требует усилий. И кому тут придет в голову, что сам фотограф – не тот, за кого себя выдает? Морис всегда держался дружелюбно и спокойно. Благодаря его сдержанности клиент становился единственным героем на сцене, а сам Морис – невидимкой.

Но у него участился пульс, когда один из посетителей вдруг поинтересовался, откуда Морис родом. Ладони тут же взмокли, и хотя внешне он остался спокоен, но боялся, что его выдаст лицо. В порту над ним была простерта охраняющая рука Виктора. А здесь, в центре города, он был одинок и беззащитен. Любой мог войти в дверь, любой мог оказаться сотрудником секретной службы. В голове зазвенели голоса, случайные обрывки слов на итальянском, иврите и немецком. Он испугался, что человек услышит его мысли. Морис стыдился своего страха, не понимая, почему он возник именно сейчас.

Я в безопасности.

Все под контролем.

Никто не может отнять у меня мое положение.

Кроме Виктора.

Но он никогда не предаст меня.

Ты его не знаешь. Кто побывал на войне, способен на все.

* * *

Однажды вечером Виктор внезапно объявился в ателье. Обнимая Мориса, он заметил его скованность.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Проблемы с деньгами?

– Нет. Дела идут хорошо.

– Как Яэль? Хорошо она учится?

– Да, все хорошо.

Виктор сел на стул перед фотофоном и посмотрел на Мориса в упор, словно стараясь прочесть его мысли.

– Почему ты мне не доверяешь?

– Я доверяю тебе.

Виктор улыбнулся. Будто понимая, что Морис лжет.

– Ты мой единственный друг со старых времен, – сказал Виктор, уперев мускулистые руки в колени и подавшись вперед. – Может быть, мой единственный настоящий друг.

Слова эти буквально ударили Мориса, да с такой силой, к которой он оказался не готов. Они тронули, встревожили и обезоружили его. Виктор протянул пачку сигарет. Морис взял одну.

– Если кто-нибудь узнает, кто ты на самом деле, я скажу, что ты не был нацистом.

– Спасибо, Виктор, – пробормотал Морис.

Виктор поднес ему огонь.

– Что тебя тревожит? Это из-за Ясмины?

Морис заколебался, но кивнул:

– Она изменилась, и я не понимаю почему.

– В чем дело?

– Настроение у нее скачет. То сердится, то грустит без причины…

– Да, она всегда такая. Ты ж ее знаешь.

– Чем дольше мы с ней вместе, тем меньше я понимаю ее, так мне кажется. Я боюсь потерять ее.

Виктор задумался.

– Может, завела любовника?

– Она встречается с психоаналитиком. Пожилой человек.

Виктор засмеялся:

– Пусть лучше лежит у него на кушетке, чем в чьей-то постели. Mon cher ami [44], я не знаю более верной женщины, чем Ясмина.

– Что неудивительно, учитывая, с какими женщинами ты встречаешься.

Оба хмыкнули.

– Не пытайся понять ее, – сказал Виктор. – Какая-то часть ее всегда живет в мире грез. А ты должен удержать ее в реальности, чтобы она не заблудилась в том мире.

– Спасибо, Виктор.

Виктор встал и обнял его. И исчез. Стоя посреди ателье, Морис смотрел через витрину, как Виктор садится в джип, машет рукой и с шумом уезжает. Всегда торопится. Всегда на задании. Всегда какая-то тайна.

– Если что-нибудь понадобится, дай знать, – сказал Виктор на прощанье.

Но не оставил ни адреса, ни номера телефона, ничего. Морис знал только, что Виктор нашел квартиру где-то в Тель-Авиве. Что у него нет женщины. Или их много. И никаких детей.

Мне лучше, чем ему, подумал Морис. У меня есть то, чего нет у него. Семья. Он желал Виктору того же, как друг, но если быть до конца честным, то и из корысти тоже. Он будет спать спокойнее, когда Виктор женится.

* * *

В тот вечер Морис закрыл ателье раньше обычного. По дороге домой он проходил мимо водителей шерутов [45], которые курили, прислонясь к своим пыльным микроавтобусам.

– Добрый вечер, господин Сарфати!

– Шалом, Морис!

– Ну-ка, сфотографируй меня!

Виктор был прав. Его никто и ни в чем не подозревает, и у него нет никаких причин для страха. Не надо никого уговаривать, люди сами идут к нему. Разумеется, ведь он – Морис Сарфати, фотограф. Как будто всю жизнь так и было. А если кто-то спросит, откуда он родом, то просто ответит:

С улицы Яффо.

Морис вошел в свой дом, поздоровался со своими соседями и отпер дверь своей квартиры. Подбежала Жоэль, и он поднял ее, а она, смеясь, обхватила его руками и ногами. И он понял, что твердо стоит на земле. Что мир крепко держит его.

Но чувства этого хватило лишь до того, как он зашел на кухню поздороваться с Ясминой. На плите шипела сковорода с шакшукой. Пахло помидорами, кумином и чесноком. Ясмине удалось купить яйца, брынзу и свежую петрушку. Благодаря своим новым партийным связям она всегда получала на пару талонов на питание больше, чем соседи. Она не повернулась к Морису. Когда он прикоснулся к ней, она вздрогнула. И тут он увидел ее заплаканные глаза.

– Что с тобой?

– Ничего, просто лук…

– Что случилось?

– Порежь хлеб, Морис.

Вошедшая в кухню Жоэль уловила напряжение. Она неуверенно посмотрела на родителей – можно ли ей остаться. Обычно Ясмина отсылала ее, если взрослым надо было о чем-то поговорить.

– Садись, дорогая, – сказала Ясмина.

Жоэль села, наблюдая, как отец режет хлеб. Она почувствовала его растерянность и, чтобы подбодрить его, принялась рассказывать про уличных кошек.

Ясмина поставила шипящую сковороду на стол:

– Buon appetito.

Обо всем, что касалось стола и готовки, Ясмина по-прежнему говорила по-итальянски. Кулинарные рецепты матери были для нее неразрывно связаны с детством. Prezzemolo не могла стать петрушкой, а вкус pomodoro был вовсе не похож на помидоры. Они макали хлеб прямо в сковороду и ели шакшуку без столовых приборов, как это и было принято в Пиккола Сицилии. Жоэль встала на колени на стуле, а Морис пододвинул к ней сковороду, чтобы ее маленькие руки не касались горячего бортика. Краем глаза он наблюдал за Ясминой. Ему всегда было легко разглядеть грусть за улыбкой Ясмины или любовь – за ее гневом, но чего он никогда не понимал, так это причин ее молчания. Чаще всего она молчала громко, говоря о чем угодно, только не о главном. Сегодня, однако, она молчала тихо. Когда сковорода опустела, Морис отправился укладывать Жоэль. Затем вернулся к Ясмине и спросил, что случилось. Он не заметил, как Жоэль тихонько приоткрыла дверь своей комнаты.

* * *

– Виктор тут ни при чем, – раздраженно ответила Ясмина. – Забудь о нем!

У нее что-то случилось на работе. Жоэль плохо понимала, что именно. Но она безошибочно узнавала чувства, которые переполняли маму. Смятение, гнев, бессилие. И стыд за все это. До сих пор, рассказывая о работе, Ясмина неизменно гордилась тем, что и она тоже участвует в создании будущего. У них не просто карантинный пункт, а шлюз, где формируется идентичность, где людям помогают влиться в израильское общество, где им помогают осознать, что теперь у всех одинаковые права и обязанности, но прежде всего – одинаковое чувство достоинства, ибо теперь они не меньшинство в большом мире, а евреи среди евреев.

Однако сегодня Ясмина рассказывала об ином. Накануне прибыл корабль, и ей предстояло устроить приветственный ритуал: вновь прибывшие должны раздеться, отдельно мужчины и женщины, а затем их кожу, волосы, одежду и чемоданы обработают ДДТ. Почему Ясмина потеряла самообладание именно сегодня? Судно пришло из Алжира с пассажирами из Марокко, Алжира и Туниса. Обычная толчея, обычные споры… и вдруг одна женщина отказалась раздеваться. Она испугалась не химикатов, а мужских взглядов. Скрестив руки на груди, она потребовала на арабском языке, чтобы Ясмина опрыскала ее прямо в платке и в платье. Ясмина узнала тунисский диалект. Что-то в этой пятидесятилетней женщине с осунувшимся и рано постаревшим лицом не понравилось Ясмине, и, вместо того чтобы терпеливо объяснить, что никто из мужчин не станет подглядывать, она рявкнула: мол, ни для кого здесь не будет особого отношения. Ясмина уже приучила себя, что должна внушать авторитет, но не думала, что зайдет так далеко, чтобы кричать на женщину вдвое старше ее. Она забылась. К тому времени, когда на их крики подоспел доктор Меир, Ясмина уже сдернула с головы женщины платок, чтобы обработать ее волосы. Женщина плюнула ей в лицо. Врач крепко схватил женщину, а Ясмина опрыскала ее ДДТ. Муж женщины с яростью набросился на доктора Меира. В пылу потасовки никто не заметил, что у женщины начался приступ удушья. Лишь когда та, задыхаясь, рухнула на пол, Ясмина осознала серьезность ситуации. Женщина выжила только благодаря самообладанию доктора Меира. Он спас ее, сделав трахеотомию, пока муж проклинал Ясмину.

Со стыдом Ясмина рассказала Морису о происшедшем. Рассказ его потряс, но причиной был страх за Ясмину.

– Не знаю, что на меня нашло, – сказала она.

– Ей следовало подчиниться правилам. Мы все через это прошли, и это было для нашего же блага.

– Она меня не поняла.

– На каком языке ты говорила?

– На иврите.

– Почему не по-арабски?

Ясмина замолчала, смущенная и взволнованная. Она сама себя не понимала. Взяла из буфета стакан, подставила его под кран, наполнила и залпом проглотила воду.

– А потом начальник вызвал меня в офис.

– Он грозил какими-то последствиями?

– Нет, сказал: «Вы были правы. Это человеческая пыль».

– Кто?

– Те, кто приезжает из Северной Африки. Нищие, вспыльчивые, неорганизованные. «Мы не можем принять все дома престарелых Сахары!»

Морис молчал. Он слышал подобные фразы каждый день у булочника, в парикмахерской, в своем ателье. Эту проблему обсуждали все. Наши объятия широко раскрыты, говорили одни. Израиль должен принимать только гонимых евреев, говорили другие, но не зазывать всех подряд! Нам нужны только молодые и сильные, считали третьи, и никаких больных и бездельников! Однако в конце концов приезжали все, а затем оказывались в фотоателье Мориса – одни держались застенчиво, другие напористо, но все они приходили, чтобы сделать фото на документы за государственный счет. Морис вел себя осторожно, старался никого не обидеть резким словом, он понимал опасения соседей и в то же время сочувствовал новоприбывшим. Но это не было его проблемой, он даже представить не мог, что Ясмина принимает все настолько близко к сердцу.

– Уходи с этой работы. Я могу прокормить нас.

– Дело не в деньгах. Ты никогда не поймешь. Ты мог уехать куда угодно. В Америку. Аргентину. Австралию. А для меня Израиль – это не просто страна. Это обещание.

Мориса обидело, что она их разделила. Но он промолчал, чувствуя, насколько это для нее серьезная тема.

– Здесь мы будем в безопасности – так они нам рассказывали. Здесь мы все будем едины. Так почему же я не чувствую себя в безопасности? Почему я чувствую себя одинокой? Почему так скучаю по моей Пиккола Сицилии?

– Я тоже иногда тоскую по дому. Но родина – это не место. Родина – это детство. И назад дороги нет.

– Морис, ты не понимаешь. Мне кажется, что все взорвется в любой момент.

Морис обнял ее.

– Оставь меня. Пожалуйста. – Она отвернула лицо и, уставившись в пустоту, сказала: – Та женщина, которую я чуть не убила… могла быть моей матерью.

Ясмина привалилась к стене, ее сотрясала дрожь, и только тут Морис догадался, кого она имеет в виду. Не свою итальянскую приемную мать, а неизвестную тунисскую еврейку, что оставила ее однажды ночью у дверей карфагенского сиротского приюта, повесив на шею цепочку со звездой Давида.

В детстве Ясмине никто не рассказывал о различиях между евреями. Однако теперь она начала понимать, что ее «я» – чужое, позаимствованное. Как и все, что ей дали приемные родители, оно ей не принадлежит.

Морис снова обнял Ясмину. Ее тело было хрупким, точно бумажным. С улицы донесся безумный смех. Радио бубнило о том, что в Тель-Авиве торжественно встретили миллионного израильтянина. С почестями. Правда, зрителей в порту собралась лишь горстка.

– Тебе нечего бояться. Никто, кроме меня и Виктора, не знает, откуда ты родом. И даже если они узнают, они не причинят тебе вреда. Ты нужна им.

– Ты ничего не понимаешь. Я не их боюсь.

– Но кого тогда?

– Себя. Откуда во мне этот гнев? Я будто превращаюсь в ту, кем никогда не хотела быть.

Теперь на улице залаяли собаки, ветер стучал в окна. Ясмина высвободилась из его объятий и открыла окно. Порыв теплого, влажного воздуха пронесся по комнате.

Она смотрела на темную улицу Яффо.

– Ненавижу себя, – произнесла она.

– Пойдем спать, – сказал он.

Она отвернула лицо. Безо всякого умысла. Морису показалось, что она падает, хотя и стоит перед ним, что она растворяется в ночи. Тут со стороны комнаты дочери донесся тихий звук. Морис вышел в коридор и услышал топот босых детских ног. Толкнув приоткрытую дверь, он увидел, что Жоэль лежит в постели, закрыв глаза. Сев рядом, он погладил ее по лбу и сидел так, пока ее дыхание не стало ровным и спокойным. Он слышал, как Ясмина включила кран в ванной. Его Ясмина ускользала от него. Она больше не понимала себя. Если он и может кого-то защитить в этом мире, подумал Морис, то лишь Жоэль.

Глава

25

– Вы говорили, что до рождения душа едина, а Бог разделяет ее на две половины, мужчину и женщину.

– Да.

Розенштиль отметил, что Ясмина, сидевшая рядом с ним на скамейке, даже беспокойней обычного. Пекарь вынес полуночникам первый испеченный хлеб.

– И пока не найдешь вторую половину, жизнь не станет счастливой?

– Можно прожить жизнь, но не узнать, что такое счастье. Можно воображать себе счастье, можно даже думать, что ты счастлив. Но это не так.

– А что, если у человека не одна, а две родственные души? Например, как у некоторых два лица?

Розенштиль не понял, что она имеет в виду.

– Я никогда не полюблю другую женщину так, как Гретхен.

– Но с вами все в порядке. У вас нет второго лица. Я доверяю вам. Но будь я на вашем месте, то мне бы я не доверяла. Я бываю иногда одной, а иногда другой.

– О чем вы?

– Я другая. Просто другая. Так всегда было. Я думала, это еврейское качество. А когда мы соберемся здесь, в нашей стране, то все станет хорошо. Никто не будет себя чувствовать другим. Но это неправда.

– Что, по вашему мнению, отличает вас от других?

Ясмина подыскивала слова. Как выразить то, чего она сама толком не понимает. Это лишь ощущение. А под ним – отсутствие чувства собственной сути. Сколько она себя помнила, она всегда определяла себя через глаза окружающих людей. Глазами родителей: и она становилась послушной дочерью. Глазами Виктора: и она становилась красивой женщиной. Глазами Жоэль: и она становилась хорошей матерью. И, наконец, глазами Мориса: и она стала верной женой. Но кто она на самом деле? Только ночами, на улице, она чувствовала себя свободной. И стыдилась этого. Означает ли это, что она плохая мать, плохая жена?

– Вы видели матрешек? – спросила Ясмина. – Такие русские куклы? Где одна прячется внутри другой? Вот кто я. Или как луковица, понимаете? Меня много. И только какая-то одна разговаривает сейчас с вами. А я даже не знаю, какая именно.

Розенштиль молчал.

– Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая, – сказала Ясмина.

– О нет, – ответил Розенштиль. – Это вполне нормально. Вы ничем не отличаетесь от других людей.

Ясмина изумленно уставилась на него.

– Уверяю вас, в моей практике я только тем и занимался, что чистил луковицы.

– Но… когда это заканчивается? Когда человек понимает, что вот сейчас он – настоящий?

Розенштиль вздохнул.

– Открою секрет. Это не заканчивается. Я снимаю один слой за другим, но так и не добираюсь до сердцевины. Это продолжается дальше и дальше.

– Разве это не сводит вас с ума?

– О да, и еще как.

– Но где-то же должно быть главное. Может, мы просто забыли про него. Вы рассказали мне ту историю про души-близнецы, которые были едины до рождения…

– Это просто сказка, – перебил Розенштиль. – Как сон, понимаете? Или как история из Торы. Как Моисей, перед которым расступается море. Нельзя воспринимать это буквально.

Ясмина разочарованно смотрела на него:

– Но…

– Людям нужны сказки. Они помогают нам истолковать реальность. Ведь то, что происходит, очень часто лишено смысла.

Ясмине не понравилось, что ее господин Розенштиль, ее друг по миру сновидений, которому она готова верить во всем, говорит столь рассудочно.

– Почему столько наших людей погибло? – спросил он. – Почему один человек умер, а другой выжил? В этом ужасе нет смысла. Вы читали Камю?

– Нет, но… Когда я вижу евреев, которые приезжают сюда каждый день, со всех уголков мира… это все не бессмысленно. Это как древняя история. Вы видели этих йеменских женщин? Как они ходят? Словно идут по пустыне из Египта в Землю обетованную. Это мечта, которая воплощается.

– Видите? Мы мечтаем. И неважно, правдивы ли сказки. Они помогают нам вынести нашу наготу. Это как платье для души.

Ясмина почувствовала озноб. Эта мысль напугала ее. Неужели в самом сердце мира нет ничего, кроме бездны, неужели нет утешения? Неужели все разделенное и разрушенное никогда не было цельным?

– Почему вы покинули родину? – спросил Розенштиль. – Вам пришлось бежать?

– Нет. Нацисты оккупировали Тунис на шесть месяцев, затем нас освободили, в мае сорок третьего. Налетели как саранча, а потом разбежались как кролики. Наш дом разбомбили, но мы его отстроили заново.

– Значит, вас уговорили сюда приехать?

– Нет. Мой отец не был сионистом. Он хотел, чтобы мы все остались в Тунисе.

– Тогда почему? Были проблемы с арабами?

– Я не бежала ни от нацистов, ни от арабов. Я убежала от своей матери.

Розенштиль с интересом посмотрел на нее. А Ясмина с удивлением поняла, что ей совсем не стыдно говорить об этом. Да, это ее предательство, но она его признает. И она никогда не простит мать.

– Обещаете, что никому не расскажете?

– Обещаю.

– Клянетесь?

– Если вам так угодно.

Ясмина встала, затем снова села, на этот раз ближе к нему, чтобы говорить очень тихо. И принялась рассказывать о той ночи, когда они прятались от нацистов – Виктор и Ясмина. Которые называли себя братом и сестрой, хотя были ими только на бумаге. Прятались на ферме, в сарае, зарывшись во влажное сено. В ту ночь, когда Морис, который тогда носил имя Мориц и серую форму вермахта, случайно увидел их в окно. Ее испуг, его молчание и немое согласие. Она не подала вида, чтобы Виктор ничего не заметил и не наделал смертельных глупостей. Ее тело сплавилось с Виктором в единую волну, но глаза были устремлены на свидетеля – неподвижно, внимательно и благодарно, и она знала, что он ее не предаст. И самым странным в этой встрече было то, что она видела себя его глазами, как будто им снился один и тот же сон. Ее руки в лунном свете, обвивающие спину Виктора, его худое тело, которое по-звериному двигалось на ней. И белки глаз Ясмины, внезапно вспыхнувшие в темноте, когда ее взгляд встретился со взглядом незнакомца. То был единственный раз, когда они с Виктором любили друг друга.

– С той ночи у Жоэль два отца, – сказала она.

Розенштиль молчал.

– А в моем сердце пролегла трещина. И муж хочет ее заделать. Починить, как сломанное радио. Чтобы оно не развалилось. Не понимая, что я этого совсем не хочу.

– Чего же вы хотите?

– Перестать быть фальшивой.

– Кто же сказал, что вы фальшивая? Ваша мать?

– Когда она узнала, от кого я беременна, она возненавидела меня. Виктор был ее единственным сыном. А я? Внезапно я перестала быть дочерью. Превратилась в ведьму, соблазнившую сына. Как будто Виктор тут ни при чем. Как будто он не желал меня!

– И что же вы сделали тогда?

– Мне пришлось стать покорной, чтобы она не выгнала меня из дома. Я родила ребенка. Я защищала его от соседских сплетен. И единственный, кто искренне полюбил малышку, был Морис. Поэтому я ушла с ним.

– Ваш Морис – настоящий человек.

– Да, но как вы не понимаете? Он хочет, чтобы я стала нормальной. Он не любит этот разлом во мне. Он его пугает. И я уже не знаю, где правильная Ясмина, а где фальшивая. Я стараюсь как могу, чтобы нормально жить. У меня получается. Я работаю с утра до вечера. Но потом, ночью… Во сне я вижу вещи… нет, скорее, чувствую их… О которых не могу ему рассказать. Это злые, дурные создания, они выходят из домов и рыщут по улицам, даже не совсем люди, а скорее волки, воющие на луну. Они совершают такое, чего нужно стыдиться. И знаете что? Я их не боюсь. И мне жутко хочется совершать то же самое! Но это ужасно.

– Почему?

– Потому что тогда я все разрушу. А я должна защищать моего ребенка.

– От чего?

Вдали, за спящими домами, из гетто донеслись призывы муэдзина.

– От света дня, – ответила Ясмина.

Неожиданно перед ними возник Морис. Ясмина не заметила его приближения. Розенштиль встал, чтобы поздороваться. Но Морис сделал вид, будто не заметил его.

– Пойдем домой, – сказал он.

Глава

26

Палермо

Рука Жоэль на столе, на фотографиях. Пигментные возрастные пятна, пальцы в кольцах, а под ними – девочка на улице Яффо, которая нахально щурится на солнце. Со школьным ранцем. По черно-белой фотографии я не могу определить, синий он или коричневый. Жоэль встает, нежно целует меня в щеку и говорит: Laila tov [46]. Ее голос ломается. Старая Жоэль идет спать, оставляя меня наедине с юной. Эхо ее истории витает между стенами. Порывы ветра бродят по дому. Рассказ Жоэль похож на дорогу, ведущую в ночь, где тебя ждут неожиданные повороты и развилки, пока ты не теряешь все ориентиры. Мне не удается связать его со следами рассказа Элиаса. Следы их семей не сходятся. Хотя пересекаются. Хотя родственны друг другу. Бывает, что кровные родственники чужды друг другу. А бывает, капризная судьба связывает вместе незнакомцев – как проклятие, как рок.

* * *

Меня охватывает острое беспокойство. Смотрю на мобильный. Элиас так и не ответил. Я звоню ему. Он еще не спит.

– Элиас?

– Нина.

Его голос кажется знакомым и близким. И каким-то более доступным.

– Не могу спать.

– Я тоже. Что вы делаете?

Я не могу выдать Жоэль. Не могу признаться, что она обратилась в полицию.

– Мы нашли фотографии. Из Хайфы.

Его молчание звучит ровно, как и молчание Жоэль: достаточно одного слова – Хайфа, Вифлеем, Яффа, – и мгновенно возносятся невидимые стены. Я хочу разбить их, чтобы встряхнуть обоих, заставить открыться друг другу. Но когда я представляю, как они вдвоем будут сидеть завтра за этим столом, на котором рассыпано множество фотографий, мне становится страшно. Тут будем не только мы трое, но и все, кто на этих фотографиях, – фотографиях, спрятанных Морицем в чемодане, и фотографиях, украденных Элиасом.

– Я приеду к тебе, – говорю я.

– Когда?

– Сейчас.

* * *

Палермо без людей. Точно все его покинули. Даже водитель такси молчит. Мимо проплывают желтые огни, море мелькает между домами. Площади пусты, ночь полна знаков. Я вижу Ясмину, сидящую на скамейке рядом со старым доктором Розенштилем. Вижу полуразрушенный дом, который грезит о детях, покинувших его. Моя рука нащупывает фотографию в кармане пиджака. Мориц никогда не умирал, он живет в Элиасе, во мне, он бессонно бродит по своему городу. Пока мы рассказываем о нем, он остается с нами. Мы не должны засыпать. Я хочу побыть с тобой еще несколько часов, Элиас. До того, как тебя спросят, не убийца ли ты. А пока я хочу показать тебе твоего отца до того, как он стал твоим отцом. Узнать о твоей матери до того, как она стала твоей матерью. Узнать, кто ты и почему. Не спи, но не спрашивай, почему я должна быть с тобой.

Dott. Elias Bishara, Pediatra – черная табличка рядом с входной дверью. Фасад в строительных лесах, пластиковая ткань хлопает на ветру. Меня вдруг знобит, когда я выхожу из машины, и только тут понимаю, что одета слишком легко. Звоню в дверь и стою на пустой улице, как предмет, который заказали, но не забрали. Но вот раздаются шаги, дверь открывается, и выходит Элиас. Похоже, он только из постели.

– Давай пройдемся. – И идет мимо меня. Затем, словно сообразив, что забыл что-то, поворачивается и смотрит мне в глаза с обезоруживающей теплотой. – У меня в кабинете нечего выпить. И там только матрас на полу. Может, бар еще открыт.

– Ты рубашку застегнул криво, – говорю я.

С извиняющейся улыбкой он расстегивает ее и снова застегивает на ходу. Он не упоминает о найденных нами фотографиях. А я не упоминаю о встрече с соседкой. Порывистый ветер проносится по вымершей улице. Бар на углу как раз закрывается, хозяин опускает ставень, Элиас обменивается с ним парой слов. Где еще что-то открыто? Нигде. Tutto chiuso. Все закрыто.

* * *

Идем дальше. От ходьбы я согреваюсь. Иногда наши руки невольно соприкасаются, и я чувствую, что ему это нравится, как и мне. Это пьянящее состояние между последним закрывающимся баром и первым, который откроется, – когда ты безнаказанный. Никаких планов, и все возможно. Я осторожна с незнакомцами, я так мало знаю о нем, а если Жоэль права, то он повинен в смерти отца. Но пока мы молчим, мы понимаем друг друга. Как будто уже встречались много лет назад, не узнав тогда друг друга. Как будто все было предопределено. Тайна несет нас. Нечто в наших телах, такое же древнее, как этот город, где времена исчезают за одним углом и возникают за другим. Нечто древнее, как сам этот остров, куда разные культуры вписали себя, как в антологию разных авторов, которые никогда не встречались, но связаны друг с другом: один подхватывал нить, начатую другим, пока не сплелась захватывающая паутина времен, которую никто не в состоянии распутать. Темная и прекрасная, она не перестает расти, даже пока люди спят. Африканский торговец толкает через пустую улицу тележку с платками. В гавани поскрипывают мачты парусников. Волнорезы как гигантские кубы на берегу ночи.

* * *

– Как долго ты живешь один? – спрашиваю я.

– Уже год.

– Почему вы расстались?

– Я наделал глупостей.

– У тебя была другая?

– У нее был другой. И я сошел с ума.

Он может мне больше ничего не объяснять. Я слишком хорошо это понимаю. Сойти с ума, потому что теряешь любимого, хотя он лежит рядом с тобой в постели. Оттолкнуть того, кого любишь. А потом задаваться вопросом, зачем ты так страстно пыталась удержать незнакомца, словно от этого зависела твоя жизнь.

Мне легко рассказать Элиасу о своем разводе. Он умеет слушать так, что это одновременно успокаивает и тревожит меня. Он сочувствует, словно ему знакомы все бездны. Но нет привычных восклицаний, какими люди обычно выражают свою вовлеченность в разговор, всх этих «о да!» или «правда?». Только его глаза, которые не отпускают меня.

– Прости его, – говорит он в какой-то момент. – У тебя лишь одна жизнь.

– А ты можешь простить свою бывшую жену?

– Мы друзья. Она хорошая мать.

– А я своего никогда больше не видела.

Ни сожалений, ни осуждения, ни советов. Не так много людей, которым можно, не стыдясь, рассказать о крахе своей мечты, Элиасу – можно; наверно, потому, что он знает, крах – это правило, а все остальное – исключение.

* * *

В гавани, где причаливают большие паромы, мы находим кафе-бар, который уже открыт. У прилавка толпятся докеры ночной смены. Белый неоновый свет и шипение эспрессо-машины. Элиас заказывает два кофе, и мы встаем у окна. Видны ярко освещенные корабли. Очереди грузовиков, которые корабли поглощают, как жадные гиганты. И синие указатели. Неаполь. Кальяри. Тунис. Словно дороги ведут через море.

Наши руки соприкасаются, когда я показываю ему фотографию, которую принесла. Ясмина держит за руку маленькую Жоэль. Ее ранец. Улица Яффо на заднем плане. Я смотрю на его руки, лицо, пытаясь понять, что он чувствует, глядя на этот снимок.

– Она симпатичная, – говорит Элиас. – В чемодане было много фотографий?

– Много. Но ни одной твоей… или твоей мамы.

Элиас молчит. Может, у него те же мысли, что мелькают и в моей голове. Какую женщину Мориц любил больше? Мне вспоминается история Розенштиля о душах-близнецах. Идея о том, что бывает лишь одна настоящая любовь. У Морица было три.

Элиас мягко касается меня, чтобы я пододвинулась, потому что входят новые люди. Они говорят по-арабски; чемоданы, рюкзаки, спящие на руках дети. Пассажиры тунисского парома. Элиас помогает женщине с детской коляской. Мне нравится его сердечность. Я представляю, как он общается со своими детьми. Каким он был мужем для своей жены. Молчаливый, но ты всегда чувствуешь его присутствие. Телесность, осязаемость – вот чего мне всегда не хватало в отношениях с моим бывшим. Элиас эмоциональный, но решительный. Когда он рядом, мое тело чувствует себя в безопасности. Только мысли мои беспокойны. Как бы спросить, почему он солгал полиции, не выдав при этом Жоэль? Не оскорбив его? Одно неверное слово может разрушить ту близость, от которой нам сейчас хорошо. Он улыбается мне. Так по-доброму, что я краснею. Формально я его племянница. Нас не должно тянуть друг к другу. И я чувствую, что он чувствует то же, что и я.

– Еще кофе? – спрашивает он.

Я заказываю два эспрессо и две бриоши, фисташковую и шоколадную. Покупаю нам еще немного времени. Снаружи небо светлеет. Корабли, ласточки, мне хотелось бы остановить этот день. Теплая булка в моей руке. Его палец смахивает фисташковый крем с уголка моего рта. Голоса рабочих и аромат свежемолотого кофе обволакивают нас, как вторая кожа.

– Ты хотела увидеть ее фотографию?

Он достает бумажник. Коричневая потертая кожа. Вынимает старый снимок.

Вынимает фото и передает мне. Должно быть, носит его уже давно, потому что бумага тонкая и потрескавшаяся. На черно-белом снимке девочка с темными прямыми волосами. На первый взгляд она похожа на Жоэль. Слишком взрослая для своего возраста. Сильная. И оптимистичная. Свет здесь такой же резкий, как и на фотографии Жоэль с ранцем. Только домов нет. Вместо них – засохшее дерево и размытые палатки на заднем плане. Она обнимает голову спящего мужчины. Лицо в глубоких морщинах и искажено болью. Будто он видит кошмар. Она держит его, как мать, охраняющая своего ребенка. Словно говоря: я здесь. Держись. Ты не одинок.

– Когда это?

– Задолго до моего рождения. Но именно такой я помню свою мать. Она была именно такой, как на этой фотографии.

– И этот мужчина – ее отец?

– Да.

Глава

27

Нет судьбы, которую нельзя преодолеть презрением.

Альбер Камю

Вифлеем

Они выбросили его из джипа, как собаку. Жорж лежал на каменистом поле, которое волею случая стало пограничной территорией. Но тут не было ни забора, ни пограничников. Только фиговые деревья, от которых исходил дурманящий аромат созревших плодов, да в траве громко стрекотали цикады. Жорж не знал, где находится. Из последних сил он побрел на восток, но вскоре упал без сознания – он потерял много крови. Его нашел крестьянин, взгромоздил на осла и привез в Вифанию, что подле Иерусалима, в клинику Красного Креста. Там Жоржа подлатали. Ему невероятно повезло. Граммофон смирил ярость выстрела. Пуля вошла в живот и застряла там, не повредив позвоночник. Хирург смог извлечь ее. Но в рану попала инфекция, поскольку ее вовремя не обработали. У Жоржа началось заражение крови. Температура поднялась до сорока градусов. Он больше не чувствовал пальцев ни на руках, ни на ногах, терял сознание.

Две недели он находился между жизнью и смертью. Две недели его искали мать, Амаль и Джибриль. У Амаль едва не разорвалось сердце, когда она увидела отца таким беспомощным. Врач был из Швеции. Почему ему не оказали помощь в Яффе, там в больницах наверняка был пенициллин, сказал он. Амаль не поняла иностранного слова. Она знала одно: нельзя отпускать руку отца, иначе он умрет. Она следила за его пульсом, слушая бабушкины молитвы. Если Иисус в этом самом месте воскресил Лазаря из мертвых, говорила она себе, то он может вернуть и Жоржа. И отец открыл глаза.

– Папа! – прошептала Амаль.

Жорж улыбнулся. Бабушка упала на колени, благодаря Господа.

Когда Жоржа привезли в их лагерь «Аида», Амаль пришлось его поддерживать. Стоять он еще не мог. Врач сказал, что это частичный паралич. Еще что-то о нервных окончаниях и атрофии мышц. Никто не знал, смогут ли ноги снова держать его. Измученный дорогой, Жорж сидел на мешках с рисом. Он положил голову на колени Амаль, закрыл глаза, и она нежно обняла его. Тогда-то шведский врач и сделал снимок. Это единственная фотография, на которой они вместе.

* * *

Других нет?

Нет. Камеры всего мира были направлены на победителей. Давид победил Голиафа – эту историю любили все на Западе. Через три года после Холокоста. Мир уже насмотрелся на перемещенных лиц. Им слали мешки с мукой и прекрасные слова, этого было слишком мало и для смерти, и для жизни. Люди в палатках не просили многого. Они просто хотели вернуться домой. Несчастье, обрушившееся на них, было столь несправедливо, что они отказались считать эту историю своей. Сионизм – дитя Европы. Палестина оставалась Палестиной. Израиля не существовало.

Когда вы наконец помиритесь?

Мир? Ты, наверное, из тех, кто, сидя у костра с гитарой, пел Imagine [47], да?

Нет, мне нравились «Депеш Мод». Я была скорее на мрачной стороне.

Вообрази кое-что. Только на мгновение. А потом можешь вернуться на свою мрачную сторону. Посмотри на эту девочку, обнимающую отца. Вообрази, что нет стены, отделяющей тебя от дождя зимой и от жары летом, только тонкое полотно палатки. И даже твоя собственная кожа тоньше, как и кожа у всех людей вокруг. Их слишком много, и они слишком близко. Хочется бежать отсюда, но ты не можешь об этом никому говорить, потому что вокруг люди, которых ты должна утешать и которые утешают тебя, когда тебя покидают силы. И все же они тебе противны, хотя это твой народ, но все жалуются на одно и то же, и тебе хочется заткнуть уши, хотя сострадание – единственное утешение, которое у вас есть. Всегда найдется кто-то, кому хуже, чем нам, говорит твой отец, а ты больше не можешь этого слышать. Но он прав. И лишь когда ты можешь это по-настоящему осознать и перестать отчаиваться от постоянной жалости к себе, тогда ты перерастаешь ситуацию. Ты здесь ради твоих близких, и только это имеет значение.

А тем временем чужак по-прежнему живет твоей жизнью, обустраиваясь в твоем доме и собирая урожай с твоих деревьев. И только потому, что ты – Амаль из Яффы, а не Аарон из Минска. Бог обещал нам эту землю, говорят они. Но что это за Бог, который разделяет своих детей и дает одним то, что отбирает у других?

Ты не можешь себе этого представить? С тобой такого не случалось? Значит, ты fortunata, счастливица. Но не думай, что такое с тобой никогда не приключится. Мир несправедлив, и все, что принадлежит тебе сегодня, может быть завтра отнято у тебя.

Да, это несправедливо. Но это уже в прошлом. Когда-то нужно наконец открыть новую страницу.

Это наше настоящее. Это не закончилось. Съезди в Вифлеем. Лагерь существует по сей день и трещит по швам, и повсюду дети. На стенах написаны названия наших деревень. Тантура. Лифта. Сафсаф. Каждая семья хранит ключ от своего дома, как сокровище. А они повсюду конфискуют все больше и больше земли. Разрушают дома. Для своих поселенцев. Это их стены. Их контрольно-пропускные пункты. Знаешь, как живется в условиях военной оккупации? Представь, что ты в ловушке кошмара. Под стеклом. Причем в мире, где вроде все друг с другом связаны. Где каждый может увидеть угнетение. Но мир не смотрит.

Так что ты называешь миром? Подчинение? Мы хотим того, что ты считаешь само собой разумеющимся, – равных прав для всех.

Или мы менее ценны в твоих глазах?

* * *

Жорж боролся, пытаясь вернуть контроль над своим телом. Джибриль и Амаль поддерживали его, пока он, хромая, до изнеможения бродил по лагерю. В конце концов он смог передвигаться на небольшие расстояния на костылях, но ему требовалось инвалидное кресло. Его предоставила Организация Объединенных Наций. Колеса вязли в грязи.

– Эти мерзавцы могут забрать мои ноги, – говорил Жорж. – Но они не заберут наши деревья. Я обещаю вам это. Это ваши деревья!

* * *

Верный своему обещанию Аврам Леллуш пытался помочь Жоржу на законных основаниях вернуться домой или, по крайней мере, получить обратно землю и имущество. Но проиграл во всех инстанциях. Кнессет принял ряд законов – Закон о возвращении, Закон о собственности отсутствующих лиц и Закон о гражданстве. Евреи со всего мира получили право «вернуться» в Израиль и стать его гражданами, даже если они никогда там не жили. Всем неевреям, родившимся в стране, но покинувшим место жительства во время войны, было отказано в праве возвращения домой; их имущество было конфисковано трастовой компанией. Под международным давлением нескольким тысячам арабов было предоставлено право воссоединиться с родными, но то было исключение. Лишь немногим арабам, которые смогли продержаться в своих домах, было предоставлено израильское гражданство – однако их контролировали законы военного времени. Не помогли даже хорошие связи Аврама Леллуша. Все было потеряно.

* * *

Благодаря бабушке Амаль ничего не забывала. Бабушка перечисляла имена соседей. Названия улиц. Рассказывала о том, как грохочет море зимой, о горячем дыхании хамсина, от которого желтеют листья уже в апреле. Воображение было обращено полностью в прошлое – дабы удержать утраченное. А тем временем мимо них пролетало будущее. Холодная война, хулахуп и водородная бомба. Юбки-пачки и сталинские высотки. Коко Шанель и Фидель Кастро. «Тюремный рок» [48] и Мао Цзэдун. Мохаммед Мосаддыг [49] и «кадиллак эльдорадо». «Серебряные стрелы», реактивные самолеты и Мэрилин Монро. Но над шатрами «Аиды» время остановилось.

Когда название «Палестина» исчезло из атласов, Израиль и Иордания надеялись, что исчезнет и палестинская идентичность. Но произошло обратное: общая судьба скрепила беженцев. Бедные и богатые, крестьяне и горожане, мусульмане и христиане, мужчины и женщины – все они потеряли то, чем владели, но у всех осталась одна цель. От них Амаль узнала, что значит быть палестинкой: быть деревом без почвы, находящим воду там, где она не течет. Матерью, которая кормит детей дождевой водой там, где нет крыш. Открытым огнем, на котором можно печь хлеб, варить кофе и делиться с незнакомцами. А из камней, которые они кладут на нашем пути, мы построим дом – говорили они.

Грязевые тропы стали дорогами, брезент – крышей. В школе наконец-то появилось электричество. Амаль помогала делать футбольное поле. Она научилась, как сшить хорошее платье из плохой ткани и как сажать овощи на крыше. И всегда сопровождала Жоржа в его поездках в Вифлеем. Ему было на пользу встречаться с торговцами в Старом городе. Вместо товаров они обменивались историями. Жорж принимал стакан чая и немного выпечки, но никогда – милостыню. Бишара дает, но не берет, говорил он дочери. Она никогда не показывала вида, что голодна.

* * *

Больше всего Жорж любил бывать у Азиза, который держал небольшое кафе в Старом городе. Амаль называла его «аммо», дядя. У дяди Азиза были озорные глаза; худой как жердь, он гордился огромными черными усами. Он любил музыку, и у него был современный проигрыватель, открывавшийся как чемоданчик. Азиз учился в Каире и привез оттуда тонны пластинок. Жорж проводил с ним часы. Они сдружились, стали почти братьями. Азиз помогал ему снова почувствовать себя нормальным человеком. Они слушали и старые песни Умм Кульсум, и новые записи, которые Азизу присылали из Каира. Уже ночью, когда гости расходились, они включали музыку, которую понимали только они двое, – джаз из недосягаемого, сверкающего Нью-Йорка. Они читали вслух стихи из книг, стоявших на кривых полках, а иногда Азиз доставал из-под прилавка книги, о которых никто не должен был знать, потому что король запретил их. Там говорилось о сопротивлении, революции и правах человека. Если Амаль уставала, то просто засыпала на скамье в кафе. Но оставалась с Жоржем, даже если ей хотелось вернуться в палатку, потому что ей нравилось видеть отца беспечальным. Он бывал таким только здесь и только когда слушал эту музыку, как будто получал письма от друзей из лучшего мира. Телониус Монк. Чарли Паркер. Диззи Гиллеспи. Майлз Дэвис. Жорж любил слушать звуки мира, который продолжал вертеться. Иногда, когда они по едва освещенным улицам возвращались в лагерь, Амаль думала, что ночь – это благословение. Ночью не видно убожества, грязи и упадка вокруг.

* * *

Все надежды Жорж возлагал на образование детей. Он был очень строг, если Джибриль приносил домой плохие оценки, и невероятно гордился, когда Амаль окончила начальную школу с лучшими оценками в классе.

– Бери пример с сестры, – говорил он Джибрилю. – Ты – сын, ты должен будешь обеспечивать семью! Что с тобой не так?

Джибриль переживал, что не оправдывает возложенных на него надежд. Но у него были свои проблемы, ему было трудно сосредоточиться. Однажды, когда он потерял карандаш в школе, Амаль сломала свой пополам и сунула ему половинку, пока никто не заметил. А когда ему случалось ночью намочить в постель, она помогала ему замыть простыни, пока отец не увидел.

* * *

Тем летом Жорж отвез Амаль в Бейт-Джала, пригород Вифлеема, где она впервые в жизни увидела немцев. Волосы их закрывали косынки, а на груди висели кресты на цепочках. Звали их Хильдегард, Франциска и Кете. У них были строго поджатые губы и добрые глаза. Благодаря ходатайству своего старого учителя из колледжа Терра Санта Жоржу удалось устроить Амаль в протестантскую школу для девочек, которая была основана Немецкой Иерусалимской Ассоциацией. Вообще-то классы уже были полностью укомплектованы, но директриса пожалела беженцев. Жорж выбрал эту школу, потому что там для Амаль было безопаснее, чем в переполненной лагерной школе, но и семейная традиция тоже имела значение. В его кругу считалось хорошим тоном отправлять детей в европейскую школу.

– Даже если нас называют беженцами, – сказал ей Жорж, – никогда не забывай, кто мы на самом деле!

* * *

Когда последние деньги были израсходованы, Жорж неохотно согласился на поддержку тети Мэй из Бейрута. Он пообещал вернуть ей потом все до последней монеты. Ему следует снять небольшую квартиру в Вифлееме, сказала тетя Мэй, беспокоившаяся за детей. Но Жорж, сохранивший деловую жилку, не стал тратить деньги на аренду квартиры, а инвестировал их в будущее. Он арендовал на базаре небольшой магазинчик, хозяин которого умер. Лавка была не больше каморки: прилавок и несколько столиков. Жорж выбрал то, чего ему самому так сильно не хватало, – сладости, которые делала его жена. Вместе с бабушкой они оживили на маленькой кухне рецепты Мариам. Маамуль, пахлава, катаеф, кнафе… [50] все как на свадьбах в Яффе. Конечно, это не вернуло Мариам. Но вернуло память о ее тонком вкусе и ее щедрости. Жорж упаковывал сладости и вручал их покупателям, делая вид, будто увечья ему совсем не мешают. А клиенты из деликатности делали вид, будто никакого инвалидного кресла не существует. Жорж расцвел: он снова стал полезным членом общества. Возвращаясь из школы, Амаль и Джибриль сразу же принимались помогать. На кухне, за прилавком, с уборкой. И как в прежние времена, на все праздники они приносили корзины, полные сладостей, для тех, кто не мог себе их позволить, – в лагерь «Аида». Но еврейские праздники больше не отмечали. Соседи-евреи жили в Иерусалиме, всего в паре десятков километров и в совершенно другом мире.

После семи лет жизни в лагере Жорж наконец смог снять небольшую квартиру. Кроватей у них не было, только матрасы, которые днем складывали стопкой у стены. Стола тоже не было. Они ели, сидя на полу, скрестив ноги, вокруг газеты, на которой бабушка раскладывала еду. Жареная курица на лаваше, кабачки, фаршированные кедровыми орешками, чечевица с обжаренным луком. Зато в квартире была ванная с водопроводом. Для Амаль квартира была маленьким раем. Ее мир починили – во всяком случае, пока, – как старый чемодан, латаный-перелатаный и перевязанный веревкой.

* * *

Каждый помнит тот момент, когда впервые оказался с отцом на равных. Когда увидел отца таким же человеком, как ты сам. И дело не в том, что отец сделался меньше, а в том, что ты сам вырос. В такой день заканчивается детство. Для Амаль, чье детство давно уже кончилось, это был день, когда она поняла, где ее место в этом разбитом мире. Когда ее жизнь, не принадлежавшая ей с момента бегства из Яффы, обрела смысл.

Ей было семнадцать. На самом деле это был самый обычный вечер. Амаль наводила порядок на прилавке, бабушка прибиралась на кухне, а Жорж прощался с последними клиентами, купившими по кусочку теплого кнафе для ночной прогулки. Джибриль после школы так и не появился. В этом не было ничего необычного: он вошел в подростковый возраст и больше времени проводил с друзьями, чем с семьей. Амаль после школы работала в магазине, а Джибриль пропадал, отмалчивался и приносил плохие оценки. Его тяготила обязанность занять место старшего сына, хотя он не мог по-настоящему заменить старшего брата Башара, поскольку никто ничего не знал о его судьбе. Было известно, что в Лидде мертвецов хоронили безымянными. Но никто не мог подтвердить, что своими глазами видел Башара мертвым, поэтому оставалась вероятность, что его схватили сионисты. В семье запрещено было говорить, что Башар не вернется. Жорж выходил из себя, если он не знал, где находится Джибриль. То, что было естественным для других мальчишек – играть на улицах до глубокой темноты, носиться по полям и ночевать у друзей, – для Джибриля оборачивалось постоянной борьбой с отцом.

– Пойдем искать Джибриля, – сказал Жорж в тот вечер.

Муэдзин призывал к ночной молитве, когда они вышли на улицу. Добравшись через полчаса до лагеря, они принялись спрашивать о Джибриле и довольно быстро нашли его. Он сидел на стене с группой ребят постарше. Компания походила на заговорщиков. Все курили. Заметив Жоржа, Джибриль быстро выбросил сигарету.

– Ты курил? – спросил Жорж.

– Нет.

Жорж толкнул свою инвалидную коляску к Джибрилю.

– Иди сюда.

Джибриль осторожно слез со стены. Жорж понюхал его лицо.

– Ты мне лжешь?

– Нет.

Пощечина не заставила ждать.

– Давай домой.

И Жорж покатил коляску. Джибриль потащился следом. Амаль спиной чувствовала презрительные взгляды его друзей.

– Ты уже сделал домашнее задание? Ты должен быть лучшим в классе, слышишь? Не позорь меня!

Амаль понимала, что на самом деле речь не только о школе. Дело было в друзьях Джибриля. Мальчишки эти были хорошо известны в «Аиде». У многих из них имелось оружие. Они всё ненавидели. Школу, которая готовила их к жизни в мире, где им нет места. Своих отцов, произносящих громкие слова, но не способных выбраться из нищеты. Они не верили незыблемому закону: отец всегда прав. Разве отцы могут быть образцом для подражания, если работы у них нет, они днями просиживают в кафе, убивая мух и мусоля разговоры о том, что наступят времена получше? Ничего не наступит. Если только они сами не возьмут дело в свои руки.

– Я больше не пойду в школу, – сказал Джибриль.

– Еще как пойдешь, пусть даже мне придется таскать тебя туда каждый день за уши! Ты учишься не только для себя. Ты делаешь это для своего народа. Нам нужны врачи, учителя, инженеры!

– А что ты сделал для нашего народа? Вы разбежались, как крысы!

– Как ты смеешь так разговаривать с отцом!

– Вы должны были сражаться. Как Башар! Он мученик. А ты просто трус!

Жорж перегородил ему дорогу своей коляской, размахнулся, но не попал. Джибриль ловко увернулся. Но тут же подступил и процедил, глядя Жоржу прямо в лицо:

– Ударь меня. Ну давай! Ударь!

Жорж ударил и теперь попал. Щуплый Джибриль, покачнувшись, упал. Но тут же вскочил и бросился на Жоржа, точно разъяренный бычок. Он опрокинул его вместе с инвалидной коляской. Жорж обхватил сына и зарычал.

– Прекратите! – закричала Амаль.

И попыталась ухватить отца за руки. Но она была бессильна против мужской ярости, вырвавшейся на волю. Джибриль колотил отца кулаками.

– Ты что, с ума сошел? – кричала Амаль.

Нельзя бить отца. Тем более инвалида. Но именно этого и хотел Джибриль. Показать, что он презирает отцовские правила. Эти правила были законами прежде, когда мир пребывал в порядке, но сейчас, на свалке истории, они тоже должны отправиться на свалку. Жорж застонал.

Амаль помогла ему подняться.

– Тебе должно быть стыдно! – бросила она Джибрилю.

Брат стоял перед ними, сжатые кулаки подрагивали – еще совсем ребенок, с потерянным видом. И вдруг он рванулся в темноту, словно увидев злого джинна. Жорж ухватился за инвалидное кресло, оперся на него.

– Подожди, папа! – Амаль помогла ему сесть обратно. Она видела, что ему больно. – Ты ранен?

– Я в порядке! Вперед!

Дорога была темной. Тявкали собаки. Амаль толкала коляску по каменистой тропинке, пока они не вышли на освещенную улицу.

* * *

Азиз переворачивал стулья на столы, когда они проходили мимо его кафе.

– Абу Башар! Что случилось?

– Салам, Азиз. Все в порядке, слава Аллаху.

Азиз заметил кровь на рубашке Жоржа. Он бросил быстрый взгляд на Амаль и провел их внутрь. Жорж был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Азиз поставил стул, и Жорж с благодарностью пересел.

– Это были солдаты?

– Нет. Мой сын.

– Ты пострадал?

– Нет, просто немного выдохся.

– Позвать доктора Хашема?

– Нет! Принеси мне стакан воды! – велел Жорж дочери.

Она ушла на кухню, а Азиз принялся вытирать салфеткой кровь с лица Жоржа. Вернувшись, Амаль дала отцу попить. Постепенно его дыхание выровнялось.

– Когда ты вернешься, – сказал Азиз, – он будет просить прощения. В его возрасте все мы были горячими головами.

Азиз подошел к стойке и достал с полки бутылку анисового шнапса. Жорж опустил голову на руки и тихо пробормотал, обращаясь к Амаль:

– Что я мог сделать? Я должен был увезти вас оттуда в безопасное место.

Жорж взял Амаль за руку, и она почувствовала, что он дрожит. Никогда еще она не видела отца таким неуверенным. Даже в 1948-м, в том проклятом году, из которого он так и не смог выбраться. В том 1948-м, когда его граммофонная пластинка треснула.

– Ты должна присматривать за Джибрилем, – сказал он. – Я не могу больше его… – Он стиснул зубы, чтобы не заплакать. Не при дочери. – Что мне делать, Амаль?

Амаль не знала, что ответить. Отец никогда не задавал подобных вопросов. Отцы не спрашивают дочерей о таких вещах. Отцы всеведущи. Азиз поставил на стол два стакана с араком и чокнулся с Жоржем:

– Sahha! [51] Послушай, Жорж, ты не сможешь остановить Джибриля. Кто освободит Палестину, если не мальчишки?

– Я уже потерял одного сына.

Он впервые произнес эти слова. Признал, что Башар никогда не вернется.

– Да помилует Аллах его душу, – пробормотал Азиз.

Аллах, в которого он больше не верил. Потому что Азиз верил в еврея по имени Маркс и в атеиста, писавшего запрещенные вещи в журнале, который Азиз прятал под прилавком, – доктора Жоржа Хабаша, педиатра из христианской семьи. Доктор родился в Лидде и учился в гимназии в Яффе. Все говорили о нем с восхищением. Амаль и сама видела его однажды, очень коротко, в июле 1948-го в Лидде. Во время исхода, когда десятки тысяч людей покинули Лидду, он оказывал помощь раненым и хоронил мертвых на обочинах дорог. Позже руководил народной клиникой в Аммане, прививал детей беженцев от туберкулеза и вдохновлял молодежь своими политическими идеями. Он основал арабское национальное движение, которое ставило целью свержение арабских диктаторов и объединение всех арабов. Никаких границ, никаких религий, никаких кланов. Нерелигиозная нация, которая будет достаточно сильна, чтобы освободить Палестину. Иорданские солдаты прочесывали лагеря беженцев в поисках Хабаша и его последователей. Именно с такими ребятами Джибриль курил, сидя на стене. Именно от них Жорж хотел оградить сына. Ведь еще одна потеря разорвет его душу.

Что же могла Амаль ответить отцу? Если он запретит Джибрилю встречаться с фидаинами [52], то как потом он сможет внушить ему ответственность за судьбу своего народа? Но позволить сыну с ними общаться означает дать согласие на его смерть. В обоих случаях он оказывался недостойным роли отца.

– Я поговорю с ним, папа. Он слушает меня. Я буду каждый день делать с ним домашние задания и не стану спускать с него глаз. Не беспокойся.

Жорж пытался не подать виду, что он тронут. Смущенно отвел взгляд. И с благодарностью положил руку на ладонь дочери.

– Налей-ка ей тоже, Азиз. Она уже не ребенок.

Амаль незаметно покачала головой, и Азиз понял. Он налил ей в стакан воды. Затем подошел к стойке.

– Хватит политики, Абу Башар. У меня есть для тебя кое-что, что подтолкнет тебя к мыслям поприятнее.

Он снял с полки пластинку, вытащил ее из конверта и бережно сдул пыль. Затем поставил пластинку на проигрыватель и опустил иглу.

– Тебе понравится.

– Что это?

– Пришло сегодня по почте. Послушай.

Стоя у проигрывателя, Азиз с довольным видом сцепил руки за спиной, словно стоял на сцене, представляя публике своего друга-артиста. Из потрескивания медленно пробивалась мелодия. Зазвучала труба, казалось, издалека, но с такой ясностью, что будто осветила усталую, прокуренную комнату. Сосредоточенная, скорбная и непостижимо прекрасная мелодия. Такую музыку Амаль никогда раньше не слышала – и все же она звучала как воспоминание. Словно прибыла из будущего и прошлого одновременно. Жорж подался вперед, весь обратившись в слух. Амаль физически ощущала, как пробуждаются в нем чувства.

– Что это? – спросила она.

Азиз зажег сигарету и хитро улыбнулся.

– Майлз Дэвис. «Аранхуэсский концерт».

– Кто такой Майлз Дэвис?

– Ш-ш-ш, – прошептал Жорж.

Он сжал руку дочери. Амаль никогда не понимала, почему Жорж так любит джаз. Для нее музыка была тем, что проникает внутрь, заставляет танцевать. Джаз был слишком холоден, чтобы танцевать. Музыка для головы. Но эта мелодия была иной. Она попадала прямо в сердце. Жорж еще крепче сжал руку Амаль, и она увидела, что он наконец-то заплакал. То ли от счастья, то ли от печали – но Амаль его понимала. Он бродил сейчас по апельсиновым рощам. Аранхуэс был его Яффой. Величественные просторы земли, уязвимой и полной достоинства. Это был мир до того, как он разрушился.

* * *

Азиз поднял иглу и отвел звукосниматель. Тишина была обескураживающей, неестественной, как будто слишком рано задернули занавес перед сценой. Амаль посмотрела на отца – он обессиленно уснул, привалившись головой к стене. Осторожно, чтобы не разбудить его, она высвободила ладонь. Поднялась и прошла по пустому кафе, где стоявшие на столах вверх ногами стулья походили на молчаливых зрителей. Азиз убрал пластинку в конверт. Амаль посмотрела на обложку. Майлз Дэвис выглядел совсем не так, как она его себе представляла. Не такой грустный, как его музыка. Гордый. И черный. Все лица на пластинках, которые стояли на полке, были черными.

– Они такие же, как мы, – сказал Азиз.

– Мы не черные.

– Но мы и не белые.

Амаль не поняла, что он имеет в виду. Тогда Азиз объяснил ей это на языке, который звучал так, будто он каждый день разговаривает по телефону с Хрущевым и Эйзенхауэром, и для Амаль открылись двери, о существовании которых она даже не подозревала. Впервые Амаль осознала, что ее народ не одинок. 1948 год, объяснил Азиз, был не только годом Накбы, их катастрофы. Но и годом рождения могучей идеи, записанной во Всеобщей декларации прав человека: Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Свобода одного не может быть за счет свободы других. Никто, сказал Азиз, не стоит выше закона, а выше любого закона стоят права человека. Их освободительная борьба является частью всемирного движения. Это всегда одна и та же пьеса с разным составом: Малколм Икс, Мартин Лютер Кинг и Патрис Лумумба. Фронт национального освобождения в Алжире, Вьетминь и пробуждающийся черный континент. Цвет кожи революционеров – черный, коричневый или желтый, но угнетатели, поселенцы и колонисты – всегда белые. Так было и в Палестине, когда Саладин победил крестоносцев. И даже раньше, когда евреи восстали против римлян. Народу Амаль не нужно начинать с нуля – путь известен, другие уже прошли его. Если Ганди победил могущественных британцев, а Хо Ши Мин изгнал всесильных французов, то они тоже добьются успеха и освободят Палестину от сионистов. Но прежде, сказал Азиз, мы должны освободить собственные головы и ответить на вопрос «Кто мы?», а не позволять чужому колониальному взгляду определять себя. Мы подчиненные? Люди без дома и родины, что просят хлеба? Или хозяева своей судьбы?

* * *

Когда Амаль с Жоржем возвращались домой мимо церкви Рождества Христова, ей казалось, что она слышит между старыми стенами эхо шагов Саладина. На самом деле только заблудшая курица перебежала им дорогу. Когда они подошли к дому, уже светало. В окне горел свет. Неожиданно Жорж сказал:

– Я в лавку.

– Папа, тебе нужно отдохнуть.

– Надо купить новый газовый баллон.

– Тебе помочь?

– Иди спать, любовь моя.

– Джибриль точно ждет тебя. Он поцелует твою руку.

– Я не хочу его видеть.

У Амаль разрывалось сердце, когда она смотрела, как отец медленно катит на коляске по улице. Его решение не заходить в дом означало, что слабый уступает территорию сильному. И возможно, молчаливое признание Джибрилю в том, что дело народа выше, чем потерянные мечты его отца.

* * *

Джибриль еще не спал. Сидел с бабушкой за пустым обеденным столом. Выглядел он ужасно.

– Где папа?

Амаль увидела в его глазах страх – уж не убил ли он отца.

– В лавке. Пойди туда и извинись.

Джибриль встал и прошел мимо Амаль в спальню. Она схватила его и со злостью толкнула к двери:

– Ты что, не слышал? Иди давай!

Джибриль сопротивлялся, но Амаль была полна решимости. Она выволокла брата на улицу и погнала перед собой, не обращая внимания на то, что он босой.

– Ты пойдешь и поцелуешь его руку!

– Отпусти меня!

– Ты хочешь победить сионистов, но боишься отца.

– Боюсь? Его? Да посмотри, во что он превратился!

Амаль хотелось залепить ему пощечину. Но не здесь, не на улице.

– Как тебе не стыдно! – прошипела она.

– Хватит указывать, что мне делать! Я больше не ребенок! Найди себе мужа и сделай собственных детей!

Амаль продолжала толкать его. Он вырывался. Джибриль был не просто зол, он был в отчаянии.

– Как он может возражать против того, чтобы я сражался за нашу страну? Другие отцы гордились бы!

Амаль не знала, как ответить. Потому что брата она понимала так же хорошо, как понимала Жоржа. Но показывать этого она не собиралась.

– Что бы я ни делал, – возмущался Джибриль, – ему вечно не нравится. Башар для него важнее, чем мы с тобой вместе взятые!

– Перестань так говорить!

– Это правда! Я не такой сильный, как Башар.

– Он любит тебя, Джибриль. Поверь мне. Он хочет, чтобы у тебя было будущее.

– Какое будущее? Этот чертов мир забыл про нас. Мы не должны терять надежду, говорят они. Организация Объединенных Наций. Права человека. Все дерьмо! Либо мы возьмем в руки оружие, либо никогда не вернемся домой.

Амаль потрясенно слушала обычно такого спокойного брата. Это ведь малыш Джибриль, который мочил постель. Лопоухий Джибриль. Джибриль, который прижимался к отцу по ночам.

– Чьи это слова? – спросила она.

– Да всех. Ребят. Мы сожгли наши школьные учебники.

– Что? Ты с ума сошел? Нам нужны врачи, юристы и инженеры. Закончи школу! Я дам тебе свои учебники!

– Оставь себе. Школа для таких, как ты. Я не умею учиться. А федаины не спрашивают про оценки!

Амаль ненавидела брата за такие слова. Не потому что его план требовал большей смелости, чем ее. Но потому что он обнажал безнадежность, которую она гнала прочь. А она обещала матери никогда не сдаваться. Она тащила его все дальше по темному базару, пока они не оказались перед лавкой Жоржа. Внутри горел свет.

– Теперь поцелуй его руку и сделай, что он говорит! – прошептала она.

Джибриль схватил Амаль за руку:

– Ты действительно хочешь, чтобы Башар погиб ни за что? Отец не хочет этого признавать, но он мертв! Слышишь, мертв!

– Я знаю, – тихо сказала она. – И он это знает.

Джибриль отпустил ее. Потерянно уставился на нее.

– Такая жизнь унизительна. Зачем она нужна.

– Послушай, Джибриль. Ты сейчас сделаешь то, что я скажу. Ты войдешь внутрь. Извинишься. И останешься вместе с отцом. Каждый день, каждую ночь ты будешь с ним, пока мы не вернемся в Яффу. Ты должен занять место Башара.

– А кто будет освобождать нашу родину?

– Мне ты, похоже, не доверяешь? – Амаль насмешливо рассмеялась.

– Тебе? Ты – девочка!

– И что? Я сильнее тебя.

Дверь открылась. На улицу проковылял Жорж.

– Кто здесь?

Амаль и Джибриль затаили дыхание. Амаль подтолкнула брата. Джибриль сделал несколько нерешительных шагов, схватил руку Жоржа и поцеловал ее. Жорж притянул Джибриля к себе. Джибриль обнял его с той же страстью, с какой несколько часов назад бил. В тусклом свете уличного фонаря Амаль видела, как Жорж повернул голову в ее сторону. Словно благодаря ее.

Глава

28

Палермо

Я тоскую по хлебу моей матери,

По кофе, который она варила,

По прикосновению моей матери.

День за днем детство во мне исчезает.

Я люблю свою жизнь,

А если бы я умер,

То стыдился бы

Слез моей матери.

Если я вернусь однажды к твоей любви,

Возьми меня платком для глаз твоих,

Покрой травой мои кости.

Я буду крещен чистотой твоих шагов,

Как на Святой земле.

Завяжи мой пояс прядью своих волос,

Нитью из одежды твоей.

Я мог бы стать богом,

Если бы я прикоснулся к самой глубине сердца твоего.

Если я однажды вернусь, возьми меня

Поленом для твоего очага,

Веревкой для белья в твоей руке на крыше твоего дома.

Без твоей молитвы

У меня нет сил стоять.

Я постарел.

Верни мне звезды моего детства,

Чтобы я нашел дорогу домой

С перелетными птицами,

В твое ожидающее гнездо.

Махмуд Дарвиш

Мы стоим перед кафе и смотрим на корабли. Небо светло-серое и безоблачное. Словно невидимая рука отдернула защитное покрывало ночи. Теперь мы на виду, и день смотрит на нас. Повсюду глаза. На той стороне моря черноволосая девушка идет по полю. В руке у нее школьная сумка без учебников. И я могу читать ее мысли.

У Элиаса звонит мобильный, но он не отвечает.

Утренний свет на его лице. Хрупкая, теплая улыбка. Хочу, чтобы он не прекращал рассказывать. Мне нравится, как история меняет его. Когда он говорит о матери, в словах его нет ни приукрашивания, ни злобы, он говорит с бесконечно терпеливой нежностью. Как будто каждое ее слово хранится между страницами альбома, как фотография, которая осталась в единственном экземпляре. Он испытывает собеседника, чтобы понять, достоин ли тот его доверия, и если да, то открывает тебе свой дом с такой щедростью, какой ты не ожидал. Но когда он говорит о ней, она ускользает. Амаль, обнимающая отца. Амаль, у которой будет сын. Амаль, которой больше нет.

– Когда я был маленьким, – рассказывает Элиас, – я спросил маму: «Почему политика? Почему бы тебе не заняться чем-то нормальным, как другие мамы?» В ответ она прочитала мне отрывок из книги.

– Какой книги?

– Из сборника стихов. Подарок Азиза. Она принесла книжку домой и куда-то положила. И однажды ночью услышала плач Джибриля. Когда она пришла утешить его, он спрятал книгу под одеяло и притворился, что не плачет. Позже она нашла сборник под его матрасом. Одно стихотворение было отмечено загнутым уголком. Тогда Амаль поняла. Его написал Махмуд Дарвиш в тюрьме – как письмо своей матери. Ummi.

Элиас знал его наизусть. Он меняется, когда говорит по-арабски. Как будто становится более свободным. Голос словно выходит из тени, расширяется, открывая незнакомое и полное красоты пространство.

– Она хотела мне этим сказать, что политика не была для нее чем-то абстрактным. Но тем, что мы проживаем каждый день. Кофе, хлеб и дом матери; политика означала восстановление разрушенного.

Его мобильный телефон звонит снова. Я начинаю всерьез тревожиться.

– Мне нужно кое-что знать, Элиас. Пожалуйста, скажи правду. В ночь, когда Мориц умер…

Он чувствует мое напряжение. Лицо становится непроницаемым.

– Ты был с ним?

– Да.

Мобильный телефон перестает звонить. Я смотрю ему прямо в глаза:

– Жоэль думает, что ты…

– Я знаю, что она думает. Я не убивал его.

Он не отводит глаз. Давая понять, что дело за мной: верить ему или нет. В этот момент мои сомнения исчезают. Я ему верю.

– Вы поссорились?

– Да.

– Из-за чего?

Он задумывается на мгновение, затем достает из кармана фотографию.

– Что ты знаешь об этом? – спрашивает он.

На фотографии Жоэль-подросток, Ясмина и Морис. Они стоят перед темным «ситроеном DS» – тем самым, в котором было найдено его тело. На заднем плане – Старый город на берегу моря. Старые стены под солнцем. Церковная башня. Минарет.

– Это Яффа, – говорит он. – Недалеко отсюда находился дом моей матери.

Я переворачиваю фотографию. Штамп студии и старомодный почерк Морица: «Яффа, 1956 год».

– Я никогда раньше этого не видела. Жоэль ничего об этом не рассказывала.

Он внимательно смотрит на меня, и теперь моя очередь выдержать его взгляд.

– Я нашел снимок в его доме. Он его прятал.

– Когда ты его нашел? После его смерти или до?

– До.

– И так ты узнал, что у него была семья в Израиле?

Он избегает моего взгляда. Беспокойно поглаживает подбородок.

– Я думаю, Жоэль знает больше, чем говорит.

– Спроси ее сам. Ты придешь сегодня вечером?

Он кивает.

– До встречи. Я должен работать.

Он целует меня в щеку, поцелуй был бы нежнее, если бы он знал, что может доверять мне. Он уходит, а мне требуется несколько секунд, чтобы выйти из ступора.

– Элиас! Подожди! – Бегу за ним. И догоняю его на углу. – Тебя видела соседка. У Морица. В ночь его смерти. Она услышала выстрел. И вчера дала свидетельские показания полиции.

Элиас сразу же понимает всю серьезность ситуации. Он достает из кармана мобильный телефон и звонит жене. Она говорит так громко и взволнованно, что я слышу ее голос. Где ты? Я звонила тебе! Комиссар Греко только что был у нее, вместе с двумя полицейскими. Они хотели арестовать Элиаса. На глазах у детей. Я смотрю вверх по улице. У входной двери его офиса стоит человек в плаще. И полицейская машина. Элиас мгновенно разворачивается.

Я иду за ним. Но он быстрее.

– Подожди! Если ты сейчас сбежишь, то только усилишь подозрения!

Потом все происходит очень быстро. Реальность трескается, и перед моими глазами разыгрывается кино, точно дурной замедленный сон. Я чувствую удар в спину. Я падаю, едва успев выставить руки. Я слышу топот, крики, визг шин и вижу, как Элиас перепрыгивает через опрокинутые стулья уличного кафе. Вижу машину, которую он не замечает, она резко тормозит, и ее заносит. Его тело глухо ударяется о металл машины. Почему я не кричу? Меня парализовало, все происходит слишком быстро, вот уже полицейские стоят на коленях перед ним, я даже не успеваю осознать, что случилось. Лишь когда я слышу его крик, меня нагоняет реальность. Я подбегаю, протестую, хватаю его, но на него уже надевают наручники, пригибают ему голову вниз, а меня отрывают от него и отпихивают. Последний взгляд, когда его заталкивают в полицейскую машину, – он смотрит на меня, одиноко стоящую на улице. Обманутое доверие.

Ты все это знала. Ты могла предотвратить.

Элиас отворачивается, машина с мигалкой уносится прочь.

Бариста поднимает опрокинутые стулья и смотрит на меня. Я так и торчу на проезжей части, растерянная. И вдруг замечаю фотографию на асфальте. Яффа, 1956. Быстро поднимаю ее и бегу прочь. Исчезнуть в потоке машин, стать невидимой. Ноет колено, брюки порваны. Я сама себе противна. Доверие так трудно завоевать и так легко растерять.

* * *

Синьор Каталано меня ненавидит. Если бы все зависело от него, меня бы здесь вообще не было. Простите, господин нотариус, но я здесь. Вы должны помочь нам сейчас. Нет, не нам. Вашему другу. Элиасу. Если он окажется в тюрьме, от этой шикарной виллы ему не будет никакого толка. Так что вызволите его. И если нужно, я буду торчать весь день и всю ночь в этом чертовом полицейском участке. Он же невиновен, не так ли, синьор Каталано? Я ему верю. Как вы думаете, он способен убить своего отца? Что между ними произошло? Scusi, простите, синьор Каталано, это меня очень даже касается. Это моя семья.

Каталано звонит прокурору.

– È un amico [53], – говорит он. Затем исчезает за одной из дверей.

Я остаюсь в коридоре, точно посылка с бомбой – громоздкая и мешающая всем бандероль из Германии.

– Мне очень жаль, синьора, комиссара Греко нет на месте, он на допросе.

Мне снова и снова звонит Жоэль, но я не отвечаю. Мне не хочется ее видеть сейчас. Не то выскажу ей то, о чем потом буду жалеть. Затем Каталано с красным лицом выходит из кабинета комиссара. Проходит мимо меня, не говоря ни слова.

– Avvocato!

Он отмахивается от меня, как от назойливой попрошайки, и выходит из здания. Я требую разговора с комиссаром.

– Будьте добры, покиньте комиссариат!

– Скажите, этот комиссар Греко вообще существует?

Они уходят, просто оставляя меня там, видимо надеясь, что я растворюсь в воздухе. Затем открывается дверь и выходит мужчина. У него короткое и крепкое рукопожатие. Тучный сицилиец шестидесяти лет, который не привык открывать свои карты. Спокойный взгляд, доверительный тон, чиновничья невозмутимость.

– Очень приятно, Греко.

Дает отчет быстро и безболезненно:

– Синьор Бишара отказывается давать показания. При опросе несколько дней назад он официально заявил, что его не было на месте преступления. Но соседка, синьора ди Мауро…

– Она могла ошибиться. Было темно.

– Мы просмотрели записи камеры наблюдения в соседнем доме. Это была его машина. Его номерной знак. Он был за рулем.

– В тот самый вечер?

Греко кивает.

– И я отдал орудие убийства в лабораторию на анализ. Мы сопоставили отпечатки пальцев. Они однозначно принадлежат синьору Бишаре.

Внезапная тишина в коридоре опускается, как приговор. Я благодарна, что он не упивается своим триумфом. Я не хочу в это верить. Элиас смотрел мне в глаза, когда говорил, что невиновен. Неужели кто-то может так хладнокровно лгать?

– Могу я с ним поговорить? – спрашиваю я.

– Нет, к сожалению. Он в следственном изоляторе.

Итак, последнее, что я видела, – мужчина, которого арестовывают. Последнее, что он видел, – женщина, которая это не предотвратила.

– Прежде чем вы улетите домой, – говорит Греко, – пожалуйста, будьте готовы к завтрашнему допросу. В каком отеле вы остановились?

– Мы остановились в доме моего дедушки.

– Я настоятельно рекомендую вам переехать в отель.

Звонит мобильный телефон Греко. Он смотрит на человека в форме, подает ему знак и отвечает на звонок. Полицейский грубовато берет меня за руку, чтобы выдворить вон.

– Buona serata, синьора.

Улица, набережная, послеобеденный пляж. Музыка из открытых окон автомобилей. Я словно в оцепенении. Меня предали.

Элиас, кто ты?

* * *

Размеренный мир синьора Морица Райнке перевернут с ног на голову. Повсюду машины, полицейские ленты, мужчины в белых защитных костюмах. Команда судмедэкспертов вторглась, как оккупационная армия. На этот раз они все делают тщательно. Не пропускают ничего. Не позволяют себе больше никаких ошибок. Перед воротами полицейский преграждает мне путь. Соседи толпятся, фотографируют смартфонами. Жоэль нигде не видно. Я спрашиваю про нее полицейского, а он в ответ задает вопрос, проживаю ли я здесь.

– Я здесь гость.

В таком случае, не могу ли я ему помочь? Синьора Сарфати утверждает, будто она здесь проживает.

* * *

Жоэль сидит на диване и курит. Рядом стоит ее чемодан на колесиках.

– Нина! Где ты была?

Ее голос звучит укоризненно. Хотя вообще-то это мне полагается злиться на нее. Я сердита и растеряна, потому что не знаю, кто прав, а кто виноват.

– Ты была с ним? – спрашивает она.

– Да.

Поднятые брови – вот и вся ее реакция.

– Простите, – говорит полицейский, – но мы действительно должны сейчас работать.

– Пожалуйста.

– И в этой комнате тоже, синьора.

– Я много места не занимаю. И мои отпечатки пальцев все равно повсюду.

– Жоэль, давай выйдем на террасу.

Я поднимаю ее чемодан. Она встает и берет пепельницу. Но полицейский вынимает ее из руки Жоэль.

– Спасибо, синьора.

* * *

Стоя снаружи, мы наблюдаем, как суетятся фигуры в белом. Обыскивают письменный стол, фотографируют, опрыскивают пол. Кошка испуганно сжалась под столом на террасе.

– Они нашли фотографии? – тихо спрашиваю я.

С хитрой улыбкой Жоэль кивает на свой чемодан, стоящий рядом со столом.

– Они велели мне идти наверх и собрать свои вещи. Я так и сделала. – Она расстегивает молнию, чтобы я могла заглянуть внутрь; чемодан набит старыми фотографиями. – А если они залезут в его старый чемодан, то найдут мое нижнее белье.

– Почему ты это…

– Потому что они мои.

Она закрывает чемодан и спрашивает, что мне наговорил Элиас.

– Ты правда хочешь знать?

– Конечно.

– Он рассказал о своей матери.

– Что именно?

– Поговори с ним сама. Я устала быть ретранслятором.

* * *

Иду за пиццей. В баре думаю, что Элиас мог бы сказать Жоэль. Меня сбивает с толку не то, что у них разные версии одной истории. Но что они настаивают на существовании двух разных историй, причем в каждой зияет пустота там, где начинается история другого. Если даже брат и сестра, оказавшиеся в чужой стране, не готовы выслушать друг друга, как могут два народа, называющие один и тот же клочок земли родиной, объединить свой опыт в общую историю? Каждая точка зрения в какой-то момент сталкивается со сложной реальностью, которая непременно включает точку зрения другого. Момент столкновения двух повествований должен был произойти, когда отец Жоэль встретил мать Элиаса. Неизвестно, что тогда случилось, но именно там возникло то переплетение, в котором мы сейчас запутались. Мы не можем уехать, не развязав узел. И я нашла свою роль – вернее, роль нашла меня. В каждой семье есть табу и есть тот, кто его нарушает.

– Послушай, Жоэль. Элиас показал мне фотографию.

Я убираю коробки с пиццей со стола на террасе и достаю фотографию из сумочки. Единственная фотография, на которой сам Мориц. Фотография из Яффы.

– Mon dieu, – восклицает Жоэль. – C’est moi! [54] И папá! Таким я его и запомнила.

Ее морщинистое лицо словно молодеет, когда она смотрит на фото. В ее глазах нет обиды, только любовь.

– Где он это нашел?

– Сказал, что Мориц прятал снимок.

Жоэль вздрагивает. Нас с ней посещает одна и та же мысль.

– Представь себе, – говорит она, – что твоя мать – палестинка. А твой отец скрывал, что у него есть израильская семья. И вдруг ты узнаешь его секрет. И ты взбешен.

Это возможно, да. Но стрелять в отца из-за этого? И почему Мориц изменил завещание?

– Чтобы ненавидеть кого-то настолько сильно, чтобы убить, надо иметь более вескую причину.

– Ты вообще читала криминальную хронику хоть раз за последние семьдесят лет?

Я неотрывно смотрю на фотографию. Жоэль берет снимок и встает:

– Мы покажем это комиссару.

– Нет! Мы выясним все сами!

У меня, очевидно, такой решительный тон, что Жоэль опять садится. Возможно, она понимает, что ее отец не хотел, чтобы его историю трепали направо и налево.

– Как в лучших семьях, да? – поддразнивает она меня.

– Обещаешь?

– Да, шеф.

– Итак. Что вы тогда делали в Яффе?

– Это была просто прогулка, ничего особенного…

– Мориц упоминал какой-то дом в Яффе? Или вы встречали кого-то из семьи Элиаса?

– Ну что ты!

– Постарайся вспомнить.

– Послушай, милая, что бы ни говорил тебе Элиас, но он не жил в Израиле. А я жила. Там не постоянная война. Мы бываем шумными, бываем вспыльчивыми, но мы покупаем овощи у арабов, они строят наши дома, и когда ты обращаешься в больницу, то точно встретишь там арабских медсестер и врачей. Половина фармацевтов – арабы. Все они говорят на иврите. Мы не любим друг друга, иногда мы ненавидим друг друга, но мы научились жить бок о бок. Знаешь, какое самое распространенное имя для новорожденных мальчиков в Израиле?

– Давид? Авраам?

– Мохамед! – Она смеется.

– Если все так мило, почему вы не можете нормально поговорить друг с другом здесь, на нейтральной территории?

Внезапно она начинает злиться.

– Быть нормальным – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Ты – привилегированная, тебе не надо думать о своей идентичности. Тебе не напоминают ежедневно о том, что ты – другая. Я живу в Бельвиле. Я покупаю мясо у алжирского мясника. У меня есть арабские студенты. И в основном мы хорошо ладим – до тех пор, пока не говорим о политике. Но вот уже несколько лет все катится не туда. Теракты, ненависть к евреям… это стало невыносимым. Не только в пригородах. В центре Парижа. Арабская молодежь нападает на нас на улицах. Бесстыдно. Многие из моих еврейских друзей эмигрируют в Израиль. Когда я была молода, я была бесстрашна, но сейчас… честно говоря, я боюсь. – Она закуривает. – И тем не менее я не ненавижу арабов. Знаешь почему?

– Потому что твоя мать – тунисская еврейка?

– Потому что я сама хочу определять, кто я.

– В смысле?

– Понимаешь, еще в начальной школе нам показывали фотографии из концлагерей, из гетто. Каждый год в Йом ха-Шоа, День Катастрофы. Ужасно. Сначала я была в шоке, но потом просто отказывалась слушать эти жуткие истории. Еврейская кровь, бойня в Европе, чудовищные подробности. Знаешь, какие образы меня привлекли? Бойцы Сопротивления из гетто. И пусть у них не было шансов, но я хотела быть потомком бунтарей, а не жертв. Ребенку хочется гордиться своими родителями. А наши учителя определяли нас по тому, что творили с нами другие люди! Сначала мы были рабами египтян. Потом жертвами нацистов. А теперь арабы хотят сбросить нас в море… И это действительно моя история? Я что, согласна, чтобы мою личность определяли враги? – Жоэль наклоняется ко мне, будто намерена открыть секрет: – Я родом не из рабства. Я родилась свободной! Когда я появилась на свет, по радио играли свинг, а в кафе Пиккола Сицилии сидели американские солдаты. Нашими друзьями были мусульмане и христиане. Мы праздновали вместе и пели одни и те же песни. На арабском! Конечно, мы тоже спорили, но как соседи, а не как враги. Я была тогда мала, но эти истории у меня в крови. Моя мама хотела распроститься с тем прежним миром, но чем старше она становилась, тем больше ей хотелось туда вернуться. У людей было мало еды, но они делились тем, что имели. В шаббат соседка-мусульманка приходила разжечь нашу печь. А в Рамадан ее дети тайком приходили поесть с нами. C’est moi. Вот откуда я родом.

В голосе Жоэль сплелись нежность и горечь, словно она говорит об исчезнувшей цивилизации. Однако это было не так давно и всего в двух шагах отсюда.

– Знаешь, в Йом ха-Шоа в Израиле воют сирены. Вся страна затаив дыхание слышит этот единственный звук, который прямо врезается в тебя. Мы, дети, стояли неподвижно на школьном дворе, каждый сам по себе, глаза закрыты. Все вспоминают про шесть миллионов. Представь себе. Мы не думали о таком большом числе. Мы думали о наших родителях, бабушках и дедушках. И тут в твою маленькую головку закрадывается мысль, которую нельзя никому рассказать: твои родители живы. И тебе стыдно за это. Ты не принесла никакой жертвы. Ты все-таки другая и не принадлежишь к ним.

Я пристально смотрю на девушку на фотографии. Сколько от нее осталось в сегодняшней Жоэль? И сколько сегодняшней Жоэль было в ней уже тогда?

C’est moi. Это я.

Глава

29

История – это не прошлое. Это настоящее.

Мы несем нашу историю с собой.

Мы – это наша история.

Джеймс Болдуин

Хайфа

Весной 1956 года, точнее, в Шавуот [55], когда окна были украшены разноцветными лентами и флагами, а девочки бегали по улице Яффо в белых платьях, с венками в волосах и веточками в руках, детство Жоэль закончилось. Если бы Морис не стоял на обочине с фотоаппаратом, когда мимо проходила Жоэль, которой уже исполнилось двенадцать лет, то она бы не раскинула руки и не стала бы радостно кружиться, не потеряла бы равновесие и не упала на мостовую. Платье, которое ей подарили на бат-мицву, не испачкалось бы, и Морис не отправил бы ее домой отстирывать пятно. Она не услышала бы голос Фрэнка Синатры на лестничной клетке, а войдя в квартиру, не увидела бы свою мать через полуоткрытую дверь кухни – как та лежит на клеенчатой скатерти с желтыми цветами, задрав юбку и обхватив ногами бедра мужчины, который зарылся руками в ее волосы.

Но она это видела. И с тех пор ничто не было прежним.

* * *

Но по порядку.

Семью неделями ранее, а точнее 23 марта 1956 года, незадолго до Песаха, в аэропорту Лод приземлился самолет авиакомпании Air France. На его борту находились два гражданина Франции, летевшие из Туниса с пересадкой в Париже, так как прямого рейса между враждебными государствами не было. Судя по именам на билетах, пассажиры были евреями: Альберт и Мириам Сарфати. За три дня до этого Тунис объявил о своей независимости от Франции. Жившие в Тунисе европейцы были в смятении: должны ли они оставаться или лучше эмигрировать?

Морис, Ясмина и Жоэль встретили их в аэропорту. Это был первый раз, когда Жоэль вновь увидела реальных людей из того мифического места под названием Пиккола Сицилия, которое она едва помнила и где – в зависимости от настроения ее матери – все было намного лучше или намного хуже. Дедушка и бабушка выглядели как настоящий месье и настоящая синьора. У них были стиль, манеры и трогательная доброта. Когда Жоэль поприветствовала их на иврите, а они ответили ей на итальянском, она поняла, что они не только из другой страны, но и из другого времени. Она узнала своего дедушку Альберта, несмотря на то что он исхудал. Его медленную, чуть нескладную походку и быстрые умные глаза. В его движениях была некоторая асимметрия, появившаяся после инсульта. Старомодный костюм, шляпа и поношенные туфли говорили о том, что их владелец не пытается поспевать за модой, а бережно хранит старые добрые вещи, пока они не распадутся от ветхости. И его добродушная улыбка, когда, приветствуя Жоэль, он смотрел ей в глаза, и его взгляд, полный нежности и любопытства. Кем ты стала, словно спрашивали его глаза, и в кого ты в один прекрасный день превратишься? Мими, бабушка, напротив, показалась ей чужой, дружелюбной, но сдержанной. Она не могла понять язык ее тела, только чувствовала напряжение между Ясминой и Мими, которые улыбались друг другу, но даже не обнялись. Что-то было не в порядке, и пройдут годы, прежде чем Жоэль узнает, что она появилась на свет только благодаря упрямой маминой гордости. Для Мими Жоэль так и осталась воплощением скандала, который разрушил ее семью.

* * *

В Хайфу они ехали на автобусе «Эгед». Альберт молчал, зато Мими восторженно рассказывала, какого великолепного петуха в вине им подали на высоте семь тысяч метров над морем. Затем она в первый раз спросила о Викторе, и в этот момент Альберт с особым интересом уставился в окно.

* * *

К тому времени Жоэль много знала о родителях или, по крайней мере, так считала, потому что они много разговаривали дома и рассказывали Жоэль обо всех делах. Еще до ее бат-мицвы они держались с ней как с равной, считали, и по праву, что она многое понимает, и не пытались приукрашивать для нее мир вокруг. Но теперь, с приездом бабушки и дедушки, ей стало казаться, будто Морис и Ясмина разыгрывают для гостей спектакль – почти как в школе, неумело и неловко, с шаблонными фразами, а зрители взирают на это в смущении. А бабушка и дедушка тоже разыгрывают спектакль, заодно с родителями, и, как плохие актеры, постоянно косятся на публику, то есть на Жоэль, чтобы понять, какое они производят впечатление. Честно говоря, выглядело это по-любительски. Мими и Ясмина не могли скрыть, что не доверяют друг другу.

* * *

Бабушка и дедушка приехали, чтобы осмотреться и понять, можно ли переселиться сюда на склоне лет. И они хотели увидеть Виктора. Они много говорили об Израиле, но вот упоминаний имени Виктора избегали – по крайней мере, в присутствии Жоэль. Но было очевидно, что Мими очень остро интересуется сыном. Ясмина уклонялась от разговоров о нем, так что рассказывал Морис. Сообщил, что Виктор живет в Тель-Авиве, до сих пор не женился и у него есть телефон. Но никто не осмеливался позвонить ему. Вместо этого они показывали Альберту и Мими страну. Чтобы понять, что такое Израиль, не требовалось куда-то ехать, достаточно было послушать рассказы Мориса про людей с портретов, висевших на стенах его фотостудии. Каждое лицо – это история, так что в небольшой комнате был собран образ целой страны.

Ясмина показала отцу больницу, где она теперь работала детской медсестрой. Она также сказала родителям, что они надеются завести еще одного ребенка. Нет, мама, это не проклятие, и молитвы не помогут! Да, папа, у нас хороший врач. Они рассказали об успехах Жоэль в школе, о ее учительнице по фортепиано и о прекрасной израильской кухне. Они даже рассказали, что Ясмина стыдится того, что она не настоящая ашкенази. Только не рассказали о молчании – о том вязком молчании, что расползалось в их семье, как лужа под протекающей крышей. И не рассказали, что Ясмина нашла мужчину, с которым она говорила обо всем, о чем молчала дома. И это не Виктор. Господин Розенштиль. Под кроватью Ясмины лежала тетрадь, куда она записывала свои сны. Дважды в неделю она ложилась на кушетку Розенштиля и читала ему свои записи. И не дай бог кто-то прикасался к этой тетради.

* * *

Однажды вечером Морис снял трубку, чтобы позвонить Виктору.

Шалом, Виктор. Твои родители здесь.

Да. Из Туниса. На самолете.

Хочешь поговорить с ними?

Почему нет?

На следующий день Альберт написал сыну письмо.

Виктор не ответил.

Тогда они решили навестить его. Хмурым апрельским днем они сели в шерут и отправились в Рамат-Авива, где Виктор жил в светло-сером многоквартирном доме. Там все было новым: улицы, деревья и столбы электропередач. Мими и Ясмина позвонили в дверь, та открылась, и они исчезли в доме. Морис и Альберт остались снаружи с Жоэль.

– Виктор поссорился с дедушкой. (Так ей объяснили.)

– Почему?

– Это произошло очень давно.

– Когда?

– Когда ты еще не родилась.

* * *

Они пошли к морю, где купили мороженое, а потом гуляли по берегу. Наконец-то никто не разыгрывал спектакля. Морис и Альберт разговаривали как старые друзья, искренне привязанные друг к другу. На песчаном пляже люди в шортах играли в маткот [56]. Чайки парили, ловя потоки воздуха. Все было светлым, летним и беззаботным.

– Может, нам переехать сюда? – спросил Альберт.

– Было бы здорово. Как ты думаешь, Жоэль?

– Да. Переезжайте к нам!

– Ты помнишь Пиккола Сицилию? – спросил Альберт.

Жоэль не знала, помнит ли она. Были истории, которые она, возможно, помнила. И были образы в ее голове.

– Почему бы тебе не навестить нас там?

– А как там?

– Лучше, чем здесь. Хотя мы не знаем, надолго ли.

Альберт был первым антисионистом, которого встретила Жоэль. Она и не знала, что еврей – это необязательно сионист. Все знакомые ей люди были одновременно и тем и другим. Для Альберта алия, то есть иммиграция в еврейское государство, была равносильна отказу от его savoir-vivre, жизненного уклада, коренившегося в его светских убеждениях и в средиземноморском мире. Альберт не забыл, что именно мусульманская семья предложила его семье защиту от нацистов. Они переживали хорошие и плохие времена, евреи подвергались дискриминации со стороны мусульман, а мусульмане – со стороны европейцев, но в Пиккола Сицилии люди всегда делились своим хлебом – независимо от того, откуда они пришли и как они молились. Но будущее сделалось ненадежным. Альберт рассказал о волнениях, сотрясавших страну, о борьбе партизан против французской армии, о забастовках, убийствах и комендантском часе. С уходом французов многие евреи – в отличие от мусульман – почувствовали себя не освобожденными, а брошенными сиротами. Еврейская буржуазия, некогда иммигрировавшая из Европы, внезапно оказалась на неправильной стороне истории. Победившие арабские националисты хотя и объявили Тунис светской республикой и отменили шариат, но государственным языком был арабский, а религией – ислам. Евреи и христиане получили равные права, но евреи все еще помнили свой прежний статус зимми среди мусульман, который бей отменил только в XIX веке, – они тогда находились под защитой, но были гражданами второго сорта. На базаре и в кафе можно было услышать, пока вполголоса, как зреет недовольство.

– Что вы делаете с арабами в Палестине? Как вам не стыдно!

– Что значит «вы»? Мы евреи, но не сионисты! Иначе мы были бы уже не здесь, а там.

– Но вы поддерживаете их своими деньгами!

– Нет! Мы платим налоги здесь!

– Разве вы не слышали? Еврейский союз платит за каждого еврея, который едет в Палестину! А Бургиба [57] продаст вас всех по мешку риса за голову, вот увидите!

Звезда Давида, украшавшая двери старых домов и стены Большой мечети Туниса, превратилась из религиозного символа в знак государства, название которого никто не хотел произносить. До сих пор в Израиль обычно эмигрировали люди победнее, в основном автохтонные евреи, из сионистских убеждений или в надежде на лучшую жизнь. Еврейская и мусульманская буржуазия все еще держалась вместе. Если уж переезжать, то Альберт и его друзья думали о Франции, стране своей культуры, у них были ее паспорта, они любили ее язык, там жили их друзья и родственники. На мусульманские приемы теперь приглашали даже больше еврейских гостей, чем раньше, и наоборот, как бы заверяя друг друга, что все остается по-прежнему. Но евреи, слушавшие радио «Голос Израиля», с тревогой смотрели на Каир, Триполи и Багдад, где происходили жестокие антиеврейские выступления. Даже в Багдаде, где когда-то треть населения составляли евреи! Со времен израильско-арабской войны еврейские учреждения подозревались в том, что они вражеские агенты. Сионистские организации помогали евреям эмигрировать в Израиль. От Касабланки до Тегерана сотни тысяч евреев покидали свои дома, зачастую не имея возможности забрать с собой имущество. Страх и недоверие завладели умами и замкнули сердца.

Национализм, говорил Альберт, есть корень всего зла. Он открыл двери варварству. И именно поэтому Альберт еще больше хотел остаться в Тунисе. Эмиграция в еврейское государство станет для него признанием того, что культура сосуществования, которую они строили веками, потерпела крах. Он не верил ни в Бога, ни в высшие расы. Он верил в справедливость. По его словам, иудаизм принес человечеству понимание, что сила закона стоит над законом сильнейшего. А если и было в мире место, которое это воплощало, так это его маленький, пестрый прибрежный квартал на берегу Тунисского залива, где у него по-прежнему есть врачебная практика. А Мими по-прежнему качает головой, когда он берет с пациентов лишь столько, сколько они могут заплатить, – обычно совсем немного, часто вовсе ничего или корзинку апельсинов.

– Помнишь еврейское кладбище на авеню де Лондрес, за отелем «Мажестик»? – спросил Альберт у Мориса.

– Конечно. Как я могу забыть? Там я впервые увидел Ясмину…

– Как, ты познакомился с мамой на кладбище? – воскликнула Жоэль.

– Она работала в отеле «Мажестик», – объяснил Морис. – По тревоге, когда начиналась бомбежка, все выбегали на улицу. На кладбище были вырыты рвы, и люди укрывались в них.

– Ты тоже работал в отеле?

– Нет.

– А почему ты там жил? Ты был богатый?

Морис быстро сменил тему:

– Альберт, так что ты хотел сказать о кладбище?

– Ах да… Правительство планирует перевезти шестьдесят тысяч скелетов в «Святую землю». А на месте кладбища хотят разбить парк. Ты можешь в это поверить?

– Переезжай в Израиль, Альберт. Мы найдем вам квартиру.

– Я не чувствую, Морис, того, о чем все говорят. Зов отцов. Эта страна… для меня просто другая страна. Мой отец родился в Италии. Мой дед был французом. Наша фамилия родом из Андалусии. Мой иудаизм – это культура, которую я могу уложить в книгу и в чемодан.

– Но ведь дом – это место, где семья, не так ли?

– Может быть, я слишком стар, Морис.

– Кто позаботится о вас в Тунисе?

– Наши друзья.

– А когда они уйдут? А здесь у вас есть мы.

– Возможно, ты прав, Морис. Что ты думаешь, Жоэль?

– Не бойся, nonno [58]. Это то же самое море.

* * *

По дороге к автовокзалу, где они должны были встретить Мими и Ясмину, Альберт уже расспрашивал о ценах на квартиры. Правда, оставалась одна проблема – Виктор. Мими и Ясмина стояли перед киоском и пили мятный лимонад. Мими замахала им с таким радостным видом, словно с нее спало многолетнее проклятие. Она вернула своего сына.

– Итак, он хочет поговорить со мной? – спросил Альберт.

Мими не сумела ответить.

– Я умоляла его, – сказала Ясмина. – Но… мне очень жаль, папá.

По дороге домой Альберт молчал, глядя перед собой. Мими рассказывала, что Виктор стал большой шишкой в армии. Рассуждала, какой еврейской девушке из Пиккола Сицилии нужна хорошая пара. Перебраться сюда – это же не проблема. Жоэль, чувствуя грусть Альберта, положила руку ему на плечо. Он склонил голову набок, и она ощутила, как ее ладони коснулось его ухо.

* * *

Бабушка и дедушка пробыли еще несколько дней. Однажды позвонил Виктор. Продиктовал Ясмине адрес в Яффе. Там был свободен хороший дом. Его можно недорого арендовать. Ясмина поговорила об этом с родителями. Мими захотела немедленно посмотреть дом. Но Альберт уже принял решение. Он останется в Пиккола Сицилии. Ясмина пыталась переубедить отца, но он был непоколебим.

– Я не могу бросить его одного, – безутешно сказала Мими.

А вскоре Жоэль с родителями проводили Мими и Альберта в аэропорт Лод. Виктору сообщили время рейса, но он прислал телеграмму – мол, к сожалению, не сможет приехать. Важная миссия. Bon voyage.

– Приезжай к нам, – с любовью сказал Альберт внучке. – Пойдем с тобой на пляж, будем есть канноли с фисташками. Твоя мама любила их, когда была маленькой. Обещаешь?

– Обещаю.

Глава

30

А потом он внезапно появился. Припарковался прямо на улице Яффо. Вышел из машины, которая, казалось, перенеслась сюда из будущего. Величественная, фаллическая и потрясающе прекрасная. Вместо высокого радиатора у нее была словно акулья пасть, элегантная, переходившая в гладкие, бесконечные бока, которые оканчивались очень французским, сформированным ветром хвостом. Автомобиль горделиво поглядывал на тебя, готовый в любую минуту сорваться с места, но в нем не было ни капли агрессии или вульгарности. Это был не автомобиль, а смелое видение, невесомая скульптура, ковер-самолет. Виктор снял солнцезащитные очки, выглянул через открытое окно, посигналил и посмотрел вверх. Его уже обступили дети, мужчины и женщины.

Таким был Виктор: если исчезал, то исчезал бесследно. И когда он появлялся, то обязательно с помпой. Big time [59].

– Мама! Дядя Виктор приехал!

Ясмина выбежала на балкон и перегнулась через перила. Потом повернулась и крикнула вглубь квартиры:

– Жоэль!

Но та уже неслась вниз. Пара мгновений по темной лестнице – и на свет. Единственное, что сияло ярче весеннего солнца, были глаза Виктора. Он больше не поднимал Жоэль на руках, как раньше, потому что теперь она была ему по грудь. Ей нравилось, что он приветствовал ее как взрослую. Почти как женщину. От него пахло одеколоном и табаком. Жоэль провела рукой по горячему черному металлу, сиявшему на солнце.

– Это твое?

– Ну да! Только с корабля. Из Марселя. Где твоя мама?

– Наверху. А можно сесть?

– Конечно! Чувствуешь запах? Это аромат Франции!

Действительно, машина пахла не так, как все остальные автомобили, от которых всегда воняло пылью, потом и маслом. Эта машина была мадам из Парижа. И пахла Парижем, так что другие дети не решались в нее залезть. Жоэль восседала на сиденье небесно-голубого цвета, делая вид, что не замечает никого. Мадам Жоэль.

– Ее зовут ДС. La déesse! Ты учишь французский в школе? Это значит «богиня»! Как с неба упала, бум!

Тут из дома вышла Ясмина. На ней все еще был фартук в помидорных пятнах, как будто она хотела показать Виктору, что он не вовремя. Но она не сумела скрыть любопытства.

– Сколько это стоит? – сухо спросила она.

– Миллион франков.

– Mon dieu!

Непринужденно ухмыляясь, Виктор наслаждался произведенным впечатлением.

– И что ты собираешься с этим делать?

– Мы едем кататься! Allez-hopp! Где Морис?

* * *

Виктор резко затормозил перед фотостудией и посигналил. Богиню качнуло, точно пьяный корабль.

Морис вышел из двери и сощурился от яркого солнечного света.

– Что с тобой, mon ami, – закричал Виктор. – Что, никогда еще не видел будущего? Залезай!

– Я проявляю сейчас в фотолаборатории.

– Папá! – крикнула Жоэль. – Мы едем в Тель-Авив! В кино!

* * *

Ясмина освободила Морису переднее сиденье и перебралась назад к Жоэль. Морис сел в машину. Виктор обнял его и поехал. Он рассказывал про машину, и так подробно, будто сам ее изобрел. Морис скользил взглядом по приборной панели и молчал, впечатленный игрой изогнутых форм.

– Сколько это стоит?

– Миллион франков! – выкрикнула сзади Жоэль.

Виктор нажал на газ и обогнал шерут. Морис обернулся к Ясмине, словно спрашивая: это ты устроила?

Та извиняющеся пожала плечами.

– Сигарету? – Виктор протянул Морису пачку.

Морис вынул одну. Виктор достал свою бензиновую зажигалку.

– Ты чувствуешь?

– Что?

– Что ты ничего не чувствуешь! Богиня не едет по дороге, она парит! Можно ехать хоть на трех колесах. Знаешь, что Андре Ситроен был евреем?

– В чем смысл езды на трех колесах?

– Если одно колесо прострелят!

– Кто же будет стрелять по колесам?

– Арабы!

Виктор смеялся, как молодой бог. Серьезный и несерьезный одновременно. С ним никогда нельзя было угадать, все переплеталось. Если арабы прострелят сейчас все четыре колеса, он будет парить в воздухе, по-прежнему непобедимый. Потому что прогонял опасность своей улыбкой. И потому что сам мог нанести удар в любой миг, если захочет. У Виктора лучше не вставать на пути. Он всегда знает больше, чем ты. Он овладел искусством скрывать свое умение, но в нужный момент сразит тебя одной фразой, которая будет точнее пули. В самое сердце.

В пространстве для ног перед сиденьями находилось странное устройство с ручками и со шкалами, из которого свисали провода. Виктор протянул руку, вытащил один из проводов и передал его Морису:

– Высунь из окна!

– Что это?

– Антенна. Это коротковолновый приемник. Если повезет, то мы поймаем Каир! Как насчет Умм Кульсум? – Засмеявшись, он нагнулся и стал вертеть ручки. – El wardi gamil… [60]

– Осторожно! – крикнула Ясмина.

Морис схватился за руль. Грузовик, в который Виктор чуть не врезался, остался позади, отчаянно гудя. А Виктор продолжил искать радиостанцию, напевая арабскую песню. Ясмина вцепилась в сиденье.

– Помедленнее, Виктор!

Из динамика доносилось потрескивание и шипение, прерываемое обрывками арабских слов. Виктор ударил по приемнику:

– Негодный хлам!

Каир замолчал.

– К черту! У нас есть собственное радио! Яэль, ты знаешь Эдит Пиаф?

– Нет.

– Зато твоя мама знает ее! Дам да-дам да, дам-да дам-да… Non, rien de rien, non, je ne regrette rien… Нет, ни о чем, нет, я ни о чем не сожалею…

Он пел, оглядываясь на Ясмину. Та молчала. Жоэль не понимала почему. Это же была счастливая песня.

Ни о хорошем, что у меня было,

Ни о плохом. Мне все безразлично!

Ясмина принялась тихонько подпевать. В отличие от Виктора, она не была хорошей певицей – и музыкальный талант Жоэль был явно не от нее, – однако что-то в Ясмине пробудилось.

Это оплачено, уничтожено, забыто.

Меня не волнует прошлое!

Жоэль не понимала ни слова. Ей показалось, что происходящее сейчас объединяет Ясмину с дядей Виктором, но исключает папу – посредством этого иностранного языка. Папá молча смотрел на дорогу. Голос Ясмины набрал глубину. На французском она будто превратилась в другого человека. Она уже не следовала за Виктором, а, наоборот, подстегивала его, все громче и громче.

Уничтожены мои страсти, и все их волнения,

Уничтожены навсегда, я начинаю с нуля…

Ясмина пела так, будто хотела что-то сломать. Неужели только Жоэль заметила, что отец вцепился в ручку дверцы так сильно, словно ждал в любой момент аварии?

* * *

– Сфотографируй нас, Морис!

Виктор оперся ногой о бампер богини и поставил Жоэль между собой и Ясминой. Волны разбивались о скалы. На заднем плане среди старых домов возвышалась церковная башня.

Морис колебался.

– Нет, я сфотографирую вас троих! – сказала Ясмина.

Она взяла фотоаппарат и подтолкнула Мориса к машине. Жоэль между дядей и отцом. Потом Жоэль захотела, чтобы мама тоже была на снимке. Морис сфотографировал ее с Ясминой и Виктором. Под конец он передал Виктору фотоаппарат, чтобы тот снял их троих. Каждый раз кого-то не хватало на фотографии, только Жоэль присутствовала всегда. Говорят, что три – самое нестабильное из всех чисел. Потому что один всегда будет исключен. Но когда в центре появляется ребенок, то возникает четвертая сила, которая удерживает всех вместе. Затем Виктор запер «ситроен» – до наступления ночи, сказал он, в этом районе спокойно, но позже будет опасно, – и они пошли в кино, как он им и обещал.

– Где мы? – спросила Жоэль.

– На юге, в Яффе.

Кинотеатр «Яфор» возвышался над бульваром, огромный и белый. Виктор объяснил, что это знаменитый архитектурный стиль баухаус. Или ар-деко. Или и то и другое. В любом случае, раньше тут выступала Умм Кульсум из Каира, когда это еще был театр под названием «Альгамбра». Он купил билеты и попкорн, даже не спрашивая, что остальные хотят посмотреть. В фойе висели афиши двух фильмов. На одной – Джеймс Дин с сигаретой в уголке рта, почти такой же бесстрастный, как Виктор. Другая, с французским фильмом, изображала картину, знакомую Жоэль по школьным урокам. Колючая проволока. Освенцим. Хотя на афише мало что было понятно, а может как раз поэтому, у Жоэль пробежала дрожь по спине. Виктор передал Ясмине билеты, а Жоэль – попкорн. И объявил, что им с Морисом нужно «кое-что сделать». А после фильма они встретятся перед кинотеатром.

– А что именно сделать?

– Государственная тайна, – прошептал Виктор и подмигнул.

Затем он отозвал в сторону ничего не понимающего Мориса и сказал ему что-то на ухо. В этом тоже был весь Виктор: просто веселиться было недостаточно. Всегда какие-то секреты. И вот мужчины ушли. Ясмина и Жоэль остались стоять с билетами и попкорном. К счастью, билеты оказались на фильм с Джеймсом Дином.

* * *

Когда они вышли после фильма, солнце уже почти село; Виктора и Мориса у кинотеатра не обнаружилось. Ясмина рассердилась. А чего еще было ждать от Виктора.

– Так, пошли к машине.

– А вдруг они придут сюда?

– Тогда поедем домой на автобусе.

Они направились к месту, где был припаркован «ситроен», – по старым переулкам с лестницами, мимо каменных домов песочного цвета с арочными окнами. Все немного обветшалое и таинственное. Вдруг на углу Жоэль увидела Мориса и Виктора. Те спорили.

– Папá!

Еще пара секунд – и мужчины снова нацепили на себя «воскресные» лица. Но за этот миг Жоэль заметила в глазах папы что-то незнакомое. Что-то очень серьезное. Как будто он увидел привидение. Как будто он был напуган.

– Bonsoir les filles! [61] – приветствовал их Виктор – Как вам Джеймс Дин?

* * *

На обратном пути в машине царила странная атмосфера. Мужчины курили. Прохладный ночной ветерок залетал в открытые окна. Прибрежная дорога была совершенно темной, изредка в конусе фар вспархивала птица. Порой Жоэль не понимала, смогла ли птица улететь или угодила под колеса. Они находились в одной машине и в четырех разных мирах.

– Чем вы занимались? – прервала молчание Ясмина.

– Я же сказал. Секрет.

– Да ладно, расскажи, – потребовала Жоэль. – Мы никому не скажем.

Виктор выбросил окурок в окно и вздохнул:

– Твой отец помог кое-кого идентифицировать.

– Что значит идентифицировать?

– Иногда ты встречаешь человека, который выдает себя за другого. Но тебе надо знать, кто он на самом деле. Потому что если ты не сделаешь этого, он предаст тебя.

– Кто так поступает?

– Больше людей, чем ты думаешь. Это как в Пурим. Всем нравится носить маски. Но некоторые… не снимают их.

– А кого вы…

– Секрет.

– Ну расскажи!

– Немца.

– Нацист? Здесь?

– Тихо! – прикрикнул на нее Морис.

Жоэль никогда еще не слышала, чтобы отец говорил таким резким тоном. Как незнакомец. Виктор опять потянулся к странному радиоприемнику, включил его и повернул ручки. Послышался треск помех, затем зазвучали скрипки. Барабаны. И пронзительный голос Умм Кульсум. Было жутковато слышать голос из Каира здесь, посреди ночи.

* * *

Улица Яффо спала, когда они вышли из машины. Прощаясь, все ощущали странную скованность. Будто каждый совершил что-то неловкое, но извиняться не желал. Laila tov, спокойной ночи. Виктор исчез в ночи на своей богине. И больше Жоэль его не видела до дня бат-мицвы, когда обнаружила дядю Виктора на кухне, нависшим над Ясминой, которая лежала на клеенчатой скатерти с желтыми цветами, обхватив его ногами, а у дяди Виктора были спущены штаны.

Глава

31

Нет. Наверное, она ошиблась. То, что она видела, было настолько невероятно, что не могло быть правдой. Это было единственное объяснение. Жоэль выскочила из квартиры и сбежала вниз по лестнице. Никто ее не заметил, даже соседи, так что она запросто могла притвориться, что ее там вообще не было. Никто, кроме Мориса. Когда она вылетела из подъезда, он окликнул ее. И удивился, почему она не остановилась. Но не придал этому значения – он увлеченно фотографировал праздник на улице.

* * *

Она не появилась до вечера, растворилась в толпе других детей, помогала накрывать праздничные столы на улице, сторонилась родителей, когда они сели за общий ужин, держалась подальше от дяди Виктора, который пил со всеми, а когда опустилась темнота, убедила себя, что ничего особенного не произошло. Она уже взрослая, говорили ей, у нее теперь есть обязанности перед обществом, она – часть общества. Вот это и произошло. И ничего больше.

* * *

Быть взрослым означало что-то знать и не говорить об этом. Улыбаться, когда этого не хочется. Не плакать, когда хочется плакать. Сидеть за столом, покрытым клеенкой в желтых цветках, и говорить совсем не то, что чувствуешь. Предавать одного человека, чтобы защитить другого. Научиться любить ложь. А ночью, вместо того чтобы спать, играть в шахматы со своими мыслями. Планировать на три хода вперед и угадывать чужие ходы.

А когда терпеть становилось невмоготу, снова обращаться в ребенка. Шипеть на собственную мать, как уличная кошка. Вскакивать из-за стола от любой мелочи. Не спешить домой после школы, а бродить по городу, перебирая в голове безумные мысли. Знать, что нужно принять решение, но откладывать снова и снова, потому что придется предать либо отца, либо мать. Убегать, убегать, убегать и, наконец, в момент слабости прийти к папе и стоять перед ним, дрожа и не в силах вымолвить ни слова, пока он сам ласково не примется расспрашивать. И тогда выложить все и ужасно стыдиться этого. Потому что предаешь мать. Потому что втыкаешь нож в сердце отца.

* * *

– Ты уверена, Жоэль?

– Да.

Отец какое-то время стоял точно статуя, которая вот-вот упадет. Затем пошел к двери и запер ателье. Сейчас не до посетителей. Но Жоэль почудилось странное: будто так он хочет помешать ей сбежать. Хотя она вовсе и не собиралась сбегать. Жоэль заметила, что походка у отца сделалась какой-то неуверенной, она кинулась, чтобы поддержать его. Но он отстранил ее руку и медленно сел на стул за прилавком, навалился на него, точно немощный старик. Заозирался по сторонам, словно что-то потерял, рука его нашарила фотокамеру. Он повертел ее, потом достал из ящика отвертку и начал откручивать винты.

– Что ты делаешь, папá?

– Затвор барахлит. Смотри, вот рычаг, который тянет пленку вперед после каждого снимка. Колесико заедает.

Жоэль неуверенно смотрела на него, ее переполняла жалость. Но показывать ее было нельзя, потому что папá точно не захочет, чтобы его жалели.

– Ты сказала маме?

– Нет.

– И не говори. Обещаешь?

– Да.

– И дяде Виктору тоже не говори. Понятно?

– Да, папá.

– Разве тебе не нужно сейчас на урок по фортепиано?

– Ты запер дверь, папá.

– Ах да. Верно. – Он достал ключ из кармана и встал. – Ты уже ела?

– Я не голодна.

Он достал несколько монет из кошелька.

– Купи пару бурекас [62]. Заниматься лучше на сытый желудок.

– А с тобой правда все в порядке?

– Да. Поторопись, а то опоздаешь.

Она почувствовала, что лучше оставить его одного. Потому что у него не было сил притворяться перед ней.

Глава

32

Подозревать, что жена тебе изменяет, – значит отправиться во времени назад. Вспоминать неважные мелочи, которые теперь обретают важность. Слово, взгляд, мимолетное прикосновение. Искать детали, которые ты проглядел. Тот момент, когда все началось. Внезапно все наполняется смыслом. И чем больше ты об этом думаешь, тем отчетливее все складывается в единую картину. А потом добавляешь новые детали, которые, возможно, произошли, а возможно, и не произошли.

* * *

И все равно ты еще не знаешь, правда ли это.

* * *

Ты не говоришь об этом ни с кем, тем более – с женой. Но мысли преследуют тебя днем и ночью. Начинаешь винить себя, искать причину – неверное слово, упущенную возможность, момент, когда любовь выскользнула из ваших рук, а вы и не заметили.

* * *

Но все равно ты еще не знаешь, правда ли это.

* * *

Ты то злишься, то грустишь. Прячась как идиот за деревом, смотришь на окно, за которым твоя жена лежит на кушетке доктора Розенштиля. Умирая от желания узнать, что она говорит ему сейчас. А когда она выходит из его дома, ты следуешь за ней, точно влюбленный дурак: на рынок, где она покупает овощи к ужину, к сапожнику, которому нужно отдать в починку развалившиеся туфли дочери. Тайком ищешь тетрадь, куда она записывает свои сны, но не можешь найти. А когда вы сидите вечером за столом и все как прежде, ты спрашиваешь себя, а вдруг тебе просто мерещатся призраки. Вдруг подозрение несправедливое, оно может разрушить все, а может лишь выставить тебя в смешном свете. Ночью лежишь рядом с ней, сходя с ума от желания, занимаешься с ней любовью, и она нежна, как обычно, и ты сходишь с ума, так и не зная, правда ли это.

А потом ты начинаешь ей врать.

* * *

– Морис? Чем обязан этой чести? – Виктор отступил от двери, впуская Мориса. – Где девочки? – спросил он.

– Дома.

Виктор жил просто, скудная случайная мебель, будто жилище временное. Место для ночлега, не более. Морис стоял в гостиной, избегая смотреть Виктору в глаза. На стене висело несколько фотографий. Виктор в форме Пальяма. Виктор в военной форме. И фотография из Яффы, которую сделал Морис. Они втроем перед «богиней».

– Послушай, Виктор. Мне неприятно об этом говорить, но… Кое-кто видел тебя. С Ясминой.

Так унизительно говорить это.

– Когда мы были в Яффе?

– Ты понимаешь, о чем я.

– О чем ты? Хочешь воды?

– Нет.

Виктор все равно подошел к холодильнику и достал бутылку с водой. Налил два стакана. Морис наблюдал за ним. Виктор не болтал как обычно, значит, в его голове идет работа. Виктор с улыбкой протянул Морису стакан.

– Ты же помнишь нашу первую встречу здесь. Я до смерти перепугался, когда тебя увидел. Но и обрадовался. Что ты жив. Ты не можешь себе представить, до чего я обрадовался.

– Лехаим! За дружбу.

– А потом… ты пообещал, что оставишь ее в покое.

– О чем ты?

Голос Виктора прозвучал раздраженно. Морис заставлял себя сохранять спокойствие. Ему не хотелось превращать Виктора в своего врага.

– Держись подальше от моей жены.

Как будто взорвалась бомба и оглушила всех. Морис буквально почувствовал тишину в комнате. Жалел ли он об этих словах? Нет, он даже ощутил облегчение.

– Кто тебе такое сказал?

– Кое-кто.

– Назови имя. Я поговорю с ним. Посмотрю ему в лицо. Я не позволю никому посеять раздор между нами.

Морис молчал. Виктор схватил его за руку:

– Морис! Я не хочу ее! Это приносит только неудачу, это sfortuna! Посмотри, как я живу. Я женат на моей стране. Когда моя страна идет направо, я иду направо. Когда моя страна идет влево, я иду влево. Нельзя служить двум богам одновременно!

Морис молча смотрел на него. Его молчание, казалось, испугало Виктора. Он заговорил почти умоляюще:

– Это твое воображение, Морис! Я рад, что у нее есть ты. Ты тот мужчина, который ей нужен!

Морис верил ему – и ненавидел себя за это. Что-то в нем хотело верить Виктору. Потому что иначе все, что произошло между ними, не имело смысла. Он залпом проглотил воду, ощутил, как холодная жидкость струится внутри него.

– Мы же друзья, Морис. Больше чем друзья. Ты мой брат!

Виктор обнял его. Это были теплые, искренние объятия.

– Мне нужно идти, Виктор.

Морис повернулся к двери. На прощанье спросил, возможна ли война – там, у Суэцкого канала. Виктор ответил, что ему не надо волноваться.

* * *

Морис испытывал странную радость от того, что Виктор все отрицал. Так они могли оставаться друзьями. Но с Ясминой все было иначе. Он больше не мог делить с ней постель, не сходя с ума от мыслей.

И однажды ночью он спросил ее. Они лежали в постели, готовые вот-вот заснуть. Морис чувствовал удивительное спокойствие. Ясмина подскочила в постели и принялась все отрицать. А потом скрылась в ванной. Она долго не возвращалась, и Морис все понял. Он встал, прошел в гостиную и включил радио. Открыл окно и посмотрел на улицу Яффо. Скоро война, сказал диктор, с египтянами. Ожидается мобилизация резервистов. Морис закурил. Когда Ясмина вошла в комнату, он увидел, что она плакала. В глаза ему она смотреть не осмеливалась. Он закрыл окно, и она спросила:

– Кто тебе сказал?

Морис молчал.

– Не бросай меня.

– Ты с ним…

– Это было сильнее меня.

Внутри Мориса что-то оборвалось. Бесшумно. Но навсегда.

– Почему…

– Этого никогда не было, – сказала Ясмина, наконец взглянув ему в глаза. Это было не извинение, а твердое решение. – И это никогда не повторится. Я обещаю тебе.

Она взяла его за руку, прижалась к нему. Его тело напряглось. Он больше не мог ей верить. Он высвободился, надел рубашку.

– Куда ты?

– Мне не хватает тут воздуха.

– Не уходи.

* * *

В пекарне еще не горел свет. Луну заслоняли облака. Морис бесцельно брел по пустой улице. Знать, что жена тебе изменяет, – значит окончательно провалиться назад во времени. Нет, даже рухнуть. Теряя слой за слоем броню, что наращивал годами. Ты истекаешь кровью и боишься, что тебя увидят. Вспоминаешь обещание, которое она дала, когда тебе было позволено поднять ее вуаль и поцеловать, а мир баюкал вас на руках. А затем проваливаешься еще глубже, от одного обещания к другому. И с горечью стираешь их из памяти, потому что все они потеряли силу. Пока не вспомнишь самое первое обещание. Когда ты смотрел в ее глаза через окно, широко распахнутые и устремленные на тебя из темноты амбара, в то время как тело Виктора двигалось на ней. «Не выдавай», – умоляли глаза. Взамен она позволила тебе смотреть. Ваше молчаливое согласие. Ее смуглая кожа в лунном свете. Доверие двух незнакомцев. И вот теперь она чужая тебе.

* * *

Он всегда был здесь.

Он был здесь до тебя.

Ты никогда не сможешь заменить его.

Детство в Пиккола Сицилии. Ясмина забирается под одеяло к брату. Его оберегающая рука и первое, запретное вожделение. Их обещание заботиться друг о друге, всегда. Общая ненависть к немцам.

У тебя никогда не было шанса.

Или же у тебя был шанс, но ты его упустил.

Она была твоей лишь какое-то время. Столько, сколько он позволил. Твое счастье было скоротечным, заемным.

Или же она никогда не принадлежала тебе. И ты всегда это знал.

* * *

Под конец ночи ты собираешься с силами, бреешься и идешь на работу. Нужно оплачивать счета и ставить еду на стол. Ты должен научиться жить с болью. Рана не заживет, но жизнь продолжится. Ты не сумеешь простить ее, но, быть может, научишься делить с ней постель и стол. Ради мечты, которая когда-то связала вас вместе. Ради вашего ребенка.

Это же ваш ребенок, несмотря ни на что, правда?

* * *

Когда Жоэль увидела, что отец ждет ее у школы, она отрывисто поприветствовала его, и они вместе пошли домой. Был жаркий день, воздух пах пылью и близкими летними каникулами. На Жоэль были новые теннисные туфли, Морис, как всегда, был в костюме и шляпе.

– Есть вещи, – сказал он, – которые не должны случаться. Но иногда они случаются. И тогда надо спросить себя, чего ты на самом деле хочешь.

– Ты хочешь уйти от мамы?

– Какая у тебя цель в жизни, Жоэль?

– Я не знаю, – неуверенно ответила она.

– У меня никогда не было плана. Вещи просто случались. На самом деле моя жизнь началась только тогда, когда у меня появилась цель. Одна-единственная. И все, что мы построили… это нельзя просто выбросить.

– Почему ты не злишься на нее?

– Знаешь, иногда нужно отбросить свои чувства… Ради общего блага.

– Ты не можешь просто позволить ей изменять тебе!

– Послушай, милая. Я не сказал маме, что ты ее видела. И ты тоже не будешь ей говорить. Ни ей, ни дяде Виктору. Это будет наш секрет.

Жоэль остановилась и покачала головой. Это было неправильно. Это противоречило всему, что для нее олицетворял папá. Не только его словам, всей его жизни.

– Ты всегда говорил, что лгать нельзя!

– Это не ложь. Она знает, что я знаю.

– А дядя Виктор?

– Он говорит то же самое. Что этого не было.

Жоэль молчала. Она будто наткнулась на стену. Она не хотела еще больше осложнять жизнь отцу. Но ее переполняли гнев и разочарование. Впервые папин образ дал трещину. Он не лучше мамы, раз закрывает глаза на ее предательство. И хотя Жоэль изо всех сил старалась походить на него, она была другой. Вспыльчивей. Идеалистичней. Тверже. Разве можно отбросить чувства, если познаешь мир через них? Жоэль не могла вынести того, что отец съеживался буквально на глазах. И как-то за ужином она не выдержала и внезапно сказала, глядя на мать:

– Ты не заслуживаешь папá.

Ясмина испугалась. Морис бросил на Жоэль предупреждающий взгляд. Но ее было уже не остановить.

– Я все знаю! Ты шлюха!

Ясмина выждала мгновение, не вмешается ли Морис. Затем так сильно ударила Жоэль по щеке, что та чуть не упала со стула.

– Неблагодарная дрянь! Мы все делали только для тебя!

Морис впился глазами в Ясмину, словно она дала ему пощечину. Жоэль выбежала из квартиры.

* * *

Морис не узнал, говорила ли Ясмина об этом с Виктором. Встречались ли они тайно. Виктор просто перестал появляться. Прошло несколько месяцев. Атмосфера в квартире остыла, как осенний воздух на улице Яффо, будни тянулись с гнетущей обыденностью. Жизнь их походила на дерево, в которое ударила молния, – снаружи целое, но внутри выгоревшее. Готовое сломаться в очередную грозу. Но гроза так и не пришла. Только война – у Суэцкого канала. И это было, в некотором смысле, удачей. От Виктора не было вестей. Все говорили только о Гамале Абдель Насере. По телевидению показывали толпы ликующих египтян. Англия и Франция послали военные корабли, Израиль провел мобилизацию.

* * *

Морису тоже пришлось записаться в армию. Доставая из шкафа свое удостоверение резервиста и форму, он спрашивал себя, оберегает ли его Виктор по-прежнему? Или же позаботится о том, чтобы Мориса отправили на фронт, прямо на передовую?

И тут произошло нечто странное.

* * *

Морис собирался закрываться на обед. Многие мужчины с улицы Яффо уже перебрались в казармы, в городе остались лишь единицы. И тут в дверь вошел этот человек. Хотя Морис никогда его не видел, он показался ему неприятно знакомым. Тесная рубашка обтягивала крепкую волосатую грудь. Не старый, но шея бугристая, вся в рытвинах и бородавках. Словно шкура крокодила.

– Yom tov [63], господин Сарфати.

– Йом тов.

– Вы же еще открыты, верно? – Не дожидаясь ответа, он оглядел портреты на стенах. – Впечатляет. Похоже, перед вашей камерой побывала половина Хайфы.

Морис ощутил инстинктивное недоверие. Ни к чему не обязывающая, но на самом деле продуманная болтовня. Дружелюбный голос, за которым скрывается презрение. Фальшивое панибратство.

– Чем могу быть полезен?

– Мне нужно фото на паспорт.

– Конечно. Будьте добры, сядьте на этот стул…

Некоторые клиенты чувствовали себя неуютно перед камерой. Но этот человек расположился с такой непринужденностью, будто все тут принадлежало ему. Морис включил лампы.

– У меня украли паспорт. В наши дни так много мошенников. Воруют паспорта, переклеивают в них фотографии. Настоящие мастера. И такие предприимчивые! Продают документы людям, которые хотят проникнуть в наше государство.

– Арабам? – небрежно спросил Морис.

– Шпионам. Вражеским агентам. Весь мир засылает к нам своих лазутчиков. Египтяне. Сирийцы. Американцы. Говорят, здесь ошиваются даже немецкие гои.

– Пожалуйста, голову прямо.

Морис навел резкость. Рутинные действия успокаивали.

– А вы-то сами откуда? – спросил мужчина. Как будто в кресле сидел Морис, а не он.

– Из Италии.

– А я решил – Тунис.

Секретная служба, подумал Морис. Это допрос.

– Моя семья бежала от Муссолини. Тунис был относительно безопасен. После войны мы совершили алию. Теперь, пожалуйста, не двигайтесь.

– Роммель ведь тоже был в Тунисе?

Он все знает, подумал Морис. Он пришел не допрашивать. Он пришел сказать мне, что и так все уже знает. Но зачем?

Морис несколько раз нажал на спуск затвора. Через видоискатель он видел, что человека-крокодила не интересует фото.

– Вот и все. Вы сможете забрать свои фотографии через три дня.

Мужчина продолжал сидеть. Морис не выдавал своего волнения, спокойно вынул кассету из камеры. Это была игра в кошки-мышки. Кто первым проговорится, тот проиграет. Мужчина встал и посмотрел на фотографию в рамке на столе.

– Ваша семья?

– Да.

– Милая малышка.

– Оплáтите, когда будете забирать.

– Послушайте, – сказал мужчина, голос спокойный, но ледяной. – Если к вам заглянет немец… которому нужно фото на паспорт… скажите ему, что его могут депортировать в любой момент. Если я захочу, он сегодня же сядет в самолет. Или в тюрьму. Подделка документов, незаконный въезд. А если он еще и служил в вермахте…

У Мориса внутри все похолодело.

– Разве что… он поймет, что задолжал государству, которое пригрело его.

– Я не понимаю, о чем вы, – выдавил Морис.

– Египтяне сейчас нанимают немецких инженеров. Нацистские специалисты в области ракетостроения, ну вы понимаете. Вернера фон Брауна заполучили американцы, а египтяне берут, что осталось.

– Я не имею к этому никакого отношения.

– Разумеется. Но знаете, Израилю нужны глаза и уши в Каире. Немец. Настоящий немец. Тот, кто будет держать нас в курсе. И подсыпать песок в шестеренки.

Так вот куда ветер дует. Если все это подстроил Виктор, то это изящный план выпихнуть Мориса из страны.

– Надеюсь, вам попадется человек, любящий приключения, – сказал Морис. – Кто-нибудь молодой, без семьи. Идеалист. А теперь простите, мне нужно работать.

– Увидимся в пятницу. Auf Wiedersehen.

Сказано было по-немецки без акцента. Когда человек наконец вышел, Морис осел на табурет и уставился на руки, которые никак не могли перестать дрожать. Потом поднял голову и оглядел комнату. Казалось, что люди, которых он фотографировал, смотрят на него. Сотни свидетелей. Смеющиеся лица, грустные лица, честные лица. Они открылись ему. Они доверяли ему. А он их обманул.

* * *

Виктор как сквозь землю провалился. Морис перевернул все вверх дном, разыскивая его. В его доме полыхал пожар, и Виктор был единственным, кто мог его потушить. Морис искал в казармах, оставлял сообщения, он съездил в Тель-Авив и даже в Беер-Шеву, где дислоцировались войска. Наконец друг коллеги Виктора дал ему номер телефона. И вот он стоял, обливаясь потом, в телефонной будке почтового отделения на юге страны и слышал голос Виктора, далекий, прорывающийся сквозь помехи, будто тот находился на другом конце света.

– Ты кому-нибудь рассказывал? – спросил он сначала тихо, прижавшись спиной к стеклянной двери, но Виктор не разобрал, и он повысил голос, потом еще, пока не взбесился и не заорал так, что люди, ждавшие своей очереди, уставились на него. Он кричал, как животное, попавшее в западню, кричал на армию теней, что глумились над ним. Это был крик о помощи: помоги мне из этого выбраться, если ты мой друг!

– Успокойся, – донесся голос Виктора. – Я разберусь.

Если речь шла о деле, а не о чувствах, Виктор был убедителен, как командир, который полностью контролирует все. Даже по телефону. И тут же он спросил, готовит ли Ясмина те волшебные канноли, что она как-то подавала к кофе. И не могли бы они прислать ему немного? А то жратва тут сплошная отрава.

– Куда отправить?

– Ладно, забудь. Мне пора.

И связь прервалась.

* * *

Улица Яффо превратилась из родного очага в расщелину страха. Возвращаясь с работы, здороваясь с соседями, Морис повсюду видел одни лишь следящие за ним глаза. Слышал шепот. Он составил список тех, кому он еще может доверять. И вычеркивал из него одно имя за другим. Он больше не принадлежал себе, отныне им владел страх. Страх потерять все. Но человек-крокодил больше не появлялся. Его фотографии так и лежали у Мориса в ящике. Виктор сдержал обещание. Паранойя, однако, не исчезала.

Возможно, это было связано и с войной и страхом, поселившимся в людях. Морис поймал себя на мысли, что ему все равно, кто контролирует этот проклятый канал через пустыню. Его мир сузился до улицы Яффо, его дома, его семьи, его маленькой лодки, в пробоинах, из которой он без устали вычерпывает воду. Страх стискивал его.

* * *

В марте, когда соседи танцевали на улице, празднуя победу, Морис стоял один в стороне, не в силах присоединиться ко всеобщей радости. Виктор заявился без предупреждения, подбородок пересекал шрам, на груди медаль. Он обнял Мориса, как брата, а Ясмину – как сестру. Будто ничего и не произошло. Жоэль с трудом скрывала отвращение, но Виктор сглаживал все своей веселостью. Когда он сел в свой «ситроен» и укатил, Морис принялся гадать, как его скоротечный визит сказался на Ясмине. Но ее чувства ускользали от него, как рыба под водой ускользает от руки, – мерцающее существо из другой, более темной стихии.

* * *

Ему хотелось закричать: ты же моя жена, почему я тебя не знаю? Хотелось встряхнуть ее, влепить пощечину, заорать: кто ты? Кто ты, там, в глубине, где прячется твоя душа, где хранится ключ к твоим тайнам. В бездонной неподвижной глубине, что иногда проступает, когда ты забываешься. И я люблю тебя за эти проблески скрытого или боюсь их. Я тебя не знаю!

* * *

Но Морис не совершил необратимого – не ушел. Семья была его защитным панцирем, скрепленным легендой, которой Морис оставался верен: ничего никогда не было. Хотя в глубине души он прекрасно понимал, что было, снова. И снова.

Все рухнуло из-за случайности. За завтраком Жоэль рассказала, что по дороге в школу с ней заговорил мужчина. Спросил, не дочь ли она Виктора Сарфати. Он, мол, знал его по армии. Нет, ответила Жоэль, Виктор – ее дядя. Мужчина сказал, что она удивительно похожа на Виктора, и попросил передать привет.

– Он назвал свое имя? – встревожился Морис.

– Вроде нет. Я обрадовалась, что он не шел со мной до самой школы.

– Но он понял, где твоя школа?

– Наверное.

– Как он выглядел?

– Не знаю, обычно.

– Европеец или восточный? У него были бородавки на шее?

– Я не рассматривала его. Все произошло очень быстро.

Разговор был Жоэль неприятен. Она встала и взяла школьную сумку.

– Оставь ее, – сказала Ясмина.

Но Морис уже вскочил:

– Останься.

– Мне же в школу.

– Сегодня останешься дома.

– Папá, я уже не ребенок! Я могу постоять за себя.

– Ты не представляешь, что в мире творится!

– Оставь ее в покое! – крикнула Ясмина.

– Чао! – Жоэль открыла дверь.

Морис вышел за ней на лестничную площадку, схватил ее:

– Ты будешь делать то, что я говорю!

– Ой! Отпусти!

– Иди в дом! Немедленно!

– Ты не можешь указывать мне, что делать!

– Я твой отец!

Это было как в бреду. Морис не контролировал себя.

Жоэль в гневе оттолкнула его:

– Ты даже не можешь запретить маме изменять тебе!

– Жоэль!

Она кинулась вниз по лестнице. Морис вне себя ринулся за ней. Догнал, схватил, притянул к себе. Ее глаза были полны слез. Она закричала:

– У тебя даже не хватает духа вышвырнуть вон дядю Виктора, когда он сидит у нас на диване! А за твоей спиной занимается сексом с мамой. Ты слабак!

Морис закатил ей звонкую пощечину.

– Ненавижу вас! – выкрикнула Жоэль, вырвалась и побежала вниз.

Морис застыл, потрясенный случившимся. На верхней площадке стояла Ясмина, закрыв лицо ладонями. Соседка вышла из своей квартиры. Внизу хлопнула входная дверь.

* * *

Вернувшись в квартиру, Морис ни слова не проронил о Викторе, но рассказал Ясмине о человеке-крокодиле.

– Ты преувеличиваешь, – сказала она.

– Виктор хочет избавиться от меня, – ответил он.

– Но… если бы они хотели тебя депортировать, то давно бы уже это сделали. А этот тип, что расспрашивал Жоэль, – может, он из тех, что пристают к девочкам?

– Нет, это было явно сообщение для меня. «Ты в наших руках. Если не будешь делать того, что мы хотим, мы расскажем твоей дочери все, что знаем о вас».

Ясмина подошла к нему, осторожно обняла его:

– Морис, мне страшно.

Он тоже обнял ее и почувствовал, что она плачет. В тот момент он решил рассказать Жоэль правду, пока кто-то другой это не сделал.

* * *

Жоэль увидела Мориса, который ждал ее у школы. Она двинулась в другую сторону, чтобы не встречаться с ним, но он уже спешил к ней:

– Жоэль! Пожалуйста, послушай меня. Это важно.

Отец впервые просил ее. И хотя она решила больше с ним не разговаривать, в его голосе было что-то уязвимое, ей стало жалко его. Однако Жоэль попыталась сопротивляться этому чувству. Ей не нужен отец, которого она будет жалеть. Ей нужен тот, кем можно восхищаться. Как раньше.

* * *

Они купили фалафель у ливанского еврея и направились в гавань. На пирсе рыбаки забрасывали удочки в море. Скауты спускали на воду весельные лодки.

– То, что я собираюсь тебе рассказать, – начал Морис, тщательно подбирая слова, – не имеет отношения к тебе. Это случилось до твоего рождения. Все это произошло, хотя и не должно было произойти, когда ты еще не родилась.

Жоэль скептически сощурилась и приставила ладонь к глазам, закрываясь от слепящего солнца. Она до сих пор помнит, как он стоял там, спиной к солнцу и морю, и рассказывал, что когда-то он был солдатом. В форме другой страны.

Германии.

Сначала она оцепенела, не могла поверить. Его слова перевернули весь мир. Но Морис был серьезен как никогда, и Жоэль поняла, что он не сошел с ума. Он просто знал то, что ей было неведомо. И словно отдернул занавес, который она прежде не замечала. А за ним открылась правда.

* * *

Эта история произошла на другом берегу этого моря. Все началось с того, что молодой немецкий солдат одной ветреной февральской ночью заглянул в окно амбара. Его звали Мориц Райнке, он служил оператором в пропагандистской роте Немецкого Африканского корпуса. Вместе со своим отрядом он оказался на ферме к западу от Туниса, они искали продовольствие. Он не знал, что фермер прячет у себя двух евреев. Мужчину и женщину. Ее звали Ясмина. А его – Виктор.

Голые, они занимались любовью на куче сена, когда их случайно увидел Мориц. Ему было неловко. Но он не мог отвести взгляда, потому что женщина смотрела прямо на него. И глаза ее умоляли: «Не выдавай». И он стоял, не в силах сделать шаг. Ему следовало уйти, но он словно прирос к месту – и в тот момент его увидел офицер СС. И стало слишком поздно. Офицер тоже заглянул в окно, увидел парочку и поднял тревогу. Виктор и Ясмина выскочили из амбара. Офицер погнался за ними, повалил мужчину на землю. Женщине удалось убежать через оливковую рощу.

Они отвезли Виктора в Тунис, заперли в подвале отеля «Мажестик», где располагалась штаб-квартира вермахта. Виктора допрашивали, пытали, но ничего от него не добились. Морицу, который единственный говорил по-итальянски, пришлось переводить. Ему стало плохо, когда он увидел окровавленное тело пленника. Следующим утром, сказал офицер СС, этого человека расстреляют. После чего ушел спать. Мориц служил кинооператором, он снимал военную хронику, но в самих военных действиях не участвовал. Он тоже пошел к себе, но заснуть не смог. Он знал пленника. Это был пианист, игравший в баре отеля «Мажестик». Немецкие солдаты, обступив его рояль, пели «Лили Марлен», понятия не имея, что пианист – еврей.

В ту ночь Мориц принял решение. Он спустился в подвал, отпер камеру и помог Виктору бежать. Тот едва поверил ему. Он же немец! На прощанье Виктор написал на клочке бумаги адрес своих родителей. И попросил Морица передать им, что он жив. Затем растворился в ночи. Ему удалось перебраться через линию фронта и присоединиться к союзникам.

Мориц никогда никому об этом не рассказал. На следующий день поднялся шум, но ему повезло: никто не понял, как заключенному удалось бежать. Мориц не чувствовал себя ни героем, ни предателем. Он просто из сострадания помог человеку, который не сделал ничего плохого. К родителям Виктора он не пошел – из опасения, что его раскроют. А вскоре союзные войска начали наступление и взяли город. Немцы и их итальянские союзники бежали, часть войск по морю и самолетами перебралась на Сицилию. Но десятки тысяч солдат застряли в Тунисе. В том числе и Мориц. Вот тогда-то он и вспомнил о записке, так и лежавшей в кармане. Под покровом ночи он прокрался к указанному дому и постучал в дверь. Отец Виктора увидел на пороге немца, испугался. Мориц рассказал ему, что произошло. Мать Виктора набралась смелости и пригласила незваного гостя в дом. Они накормили его и предложили кров на ночь. А потом укрывали его от союзников. До самого конца войны.

* * *

– Это были бабушка и дедушка?

– Да.

– А где была мама?

* * *

Ясмина вернулась домой невредимой. Мориц поначалу думал, что та девушка в амбаре – жена или возлюбленная Виктора. Только потом узнал, что они сводные брат и сестра. Ясмина умоляла его не рассказывать ее родителям о том, что он видел. Это была одна-единственная ночь, сказала она. Мориц сдержал обещание. И постепенно они завоевали доверие друг друга. Ясмина рассказала ему, как сильно она любит Виктора. Как в детстве пробиралась в его комнату, потому что боялась темноты. Как страх исчезал, когда Виктор обнимал ее. С ним она чувствовала себя в безопасности, более того – цельной. Будто он был ее недостающей половиной. Однако для Виктора она была просто младшей сестрой, о которой он должен заботиться. Он жил в другом, блестящем мире. Когда он садился за рояль в отеле «Мажестик», ему принадлежали сердца богатых красавиц. Он был обаятельным, светским, остроумным… и не упускал ни одной возможности. Ясмина, работавшая в гостинице горничной, подглядывала в замочную скважину, когда он уединялся в комнате с очередной любовницей. Она сама давала ему ключи от пустых номеров.

Когда в Тунис вошли немцы, они конфисковали «Мажестик» и превратили его в свой штаб. Всех молодых мужчин-евреев погнали на принудительные работы. Виктор улизнул. Вместе с Ясминой укрылся на ферме знакомого отца. Вот там это и случилось, однажды ночью.

* * *

Через девять месяцев родилась ты, Жоэль.

* * *

В ночь, когда ты родилась, небеса разверзлись и на море обрушился страшный ливень. Виктора не было. Он сражался с союзниками в Италии. Но не только война разлучила его с Ясминой. Альберт узнал, кто отец ребенка. В гневе он отрекся от сына. Мими так и не простила ему этого. Она считала, что Альберт сам во всем виноват, это по его настоянию они взяли сиротку из приюта.

Разумеется, поползи слухи. Ясмину они не волновали, словно в лихорадке она ждала любых новостей из Италии. Она с ума сходила от надежды. Пусть даже Виктор не хотел ребенка. Пусть даже Жоэль навсегда останется ребенком позора. Но война закончилась, нацистов разбили, а Виктор так и не вернулся. Альберт, Ясмина и Мориц отправились на Сицилию на его поиски. Жоэль была с ними. Там они узнали, что Виктор присоединился к сионистскому движению. Что он помогал еврейским беженцам эмигрировать в Палестину на нелегальных судах. И что утонул во время одной из таких операций. Вроде бы, спасая ребенка.

На самом деле он лишь инсценировал свою смерть, чтобы исчезнуть.

Когда Ясмина прочитала имя Виктора на могильной плите, она потеряла сознание. В ту же ночь она вошла в море, чтобы покончить с собой. Мориц нашел ее. Вытащил из воды. И спросил, хочет ли она выйти за него замуж. И уехать далеко-далеко с ним и Жоэль. Где их никто не знает. Где они могут начать новую историю.

* * *

Ничего из этого никто не планировал. Это цепь событий, которые не должны были произойти.

И все же произошли.

«Мактуб, – говорит Ясмина. – Так предначертано».

Может быть.

– Вообще-то, я хотел рассказать тебе это, только когда ты станешь взрослой. Но если честно, я надеялся, что мне никогда не придется рассказывать тебе эту историю.

Жоэль неподвижно смотрела на воду. От нее пахло нефтью и водорослями. Мир не обрушился. Но прежним ему уже не бывать. Ей хотелось кричать.

Потому что ее отец – немец.

Не кто-нибудь, а именно немец.

Но прежде всего потому, что ее отец – на самом деле не отец ей. Потому что ее отец – Виктор.

Не кто-нибудь, а именно Виктор.

* * *

– Я все равно ненавижу его, – сказала она.

Как могла она связать с ним слово «отец»? Чувство защищенности в папиных объятиях, его надежность, его спокойствие, которое передавалось ей, когда они были вместе, – вот что делает отца отцом. Виктор же полная противоположность этому. Виктор, с его «богиней», медалью и спущенными штанами. Она никогда не сможет стать его дочерью.

– Он ушел не из-за тебя. Он ушел, чтобы сражаться за свой народ.

– Как ты можешь защищать его даже теперь! – закричала Жоэль.

– Я не знаю, встречается ли он еще с мамой…

– Конечно же, знаешь! Ты сам себя обманываешь!

Морис молчал. Она права.

– Я не знаю, что делать, Жоэль.

– Ты не должен был мне это рассказывать!

Она встала и ушла. Он хотел было пойти следом, но ноги не слушались его. Не в силах пошевелиться, он смотрел ей вслед. Жоэль шла, закрыв лицо руками, плечи ее вздрагивали. Морис чувствовал себя так, словно он исчез. Он не смог защитить ее от реальности.

Глава

33

Мы рассказываем истории, чтобы определить себя. У любого человека, у любых отношений, у любого общества есть свой рассказ. Откуда мы пришли, куда идем. Когда разоблачается ложь, то всегда теряется красота. Ведь в отличие от истины, красота не цельная, а состоит из искусно скомпонованных фрагментов. А вот истине всегда приходится вступать в отношения с уродством.

Когда твоя семья распадается, это не значит, что ее история останавливается где-то на середине и ты можешь плавно, без швов, приделать к ней следующую историю. Нет, тебе потребуется переписать всю историю. Вернуться к началу, а потом двинуться еще дальше назад. Все перебрать, заново осмыслить и собрать по-новому, в другой взаимосвязи. Чтобы в осколках общей истории разглядеть свою собственную.

Но ты не сможешь рассказать свою историю, если не знаешь, чему на самом деле посвящена твоя жизнь. Без главной темы фрагменты никогда не соберутся вместе, в разумное целое. В этом и заключается сложность расставания: меняется основная тема. Тебе казалось, что предметом твоей истории была встреча, а оказалось – прощание. Ты думал, ее суть – доверие, а оказалось – это предательство. Ты думал – судьба, а оказалось – глупость. Ты думал – слияние душ, а оказалось – зависимость. Ты думал, речь шла о любви, а она была – о власти.

* * *

И вот, оглядываясь назад, ты обнаруживаешь, что настоящая история состоит не из тех моментов, что сохранились в фотоальбомах, – свадьбы, рождение детей и летние каникулы. Но из незамеченных деталей, оставшихся в тени. Предупреждающие знаки. Первые признаки. Слова, которые случайно выскочили и были замяты. Раны, которые так и не зажили. Обманы и самообманы. Теперь ты связываешь эти ускользнувшие фрагменты в причинно-следственную цепочку, и те же самые отношения из счастливой сказки превращаются в рассказ о предопределенной неудаче.

Не веришь? Возьми лист бумаги, разорви на части и напиши на них самые важные моменты жизни. Разложи их на две истории: счастливую и несчастную. Пусть бумажки сложатся в логичное повествование. А потом добавь несчастливые моменты в историю о счастье, а счастливые – в историю о несчастье. Все решает концовка. Затем посмотри на обе истории. Они рассказывают о двух разных людях. Оба этих человека – это ты.

* * *

Все зависит от того, какие факты ты уберешь.

* * *

Ясмина пришла в ярость, узнав, что Морис рассказал Жоэль правду. Ложь была их общим рассказом, тайным договором, который они могли нарушить только по взаимному согласию.

– Ты предал меня, – сказала она.

Вот каким стал теперь Морис в истории Ясмины: он обманом лишил дочь детства и предал жену. В то проклятое лето 1957 года, когда семья Сарфати рассыпалась на куски, каждый был озабочен лишь тем, как спасти из осколков общей истории те части, которые могли еще ему самому пригодиться. А их было не так уж много.

* * *

Внезапно все взгляды устремились на Ясмину. А она же ненавидела быть в центре внимания. Но теперь все зависело от нее: кого она выберет? Однако выбор – это было последнее, чего ей хотелось. Морис полагал, что в основе ее чувства к Виктору – непреодолимость, но это была двойственная непреодолимость. Она могла или ненавидеть Виктора, или раствориться в нем. И ничего посередке, ибо ненависть ее вовсе не была противоположностью любви. Ненависть была для Ясмины единственно доступной ей защитой. Если бы не щит из ненависти, она вновь сделалась бы одержима Виктором до такой степени, что исчезла бы даже кожа, отделявшая ее от него. Ей почти удалось вырваться. Смерть Виктора стала ее шансом, который она постаралась использовать. Схватила руку Мориса и поплыла с ним на всех парусах. Рядом с Морисом она стала сильной. Рядом с ним она была в безопасности. Не потому что он был ее защитником, хотя он сам именно так считал. Но потому что он не подходил к ней слишком близко. Но когда Виктор вернулся, все снова оказалось под угрозой.

* * *

Морис наблюдал, как она перед зеркалом обводит глаза черным кайалом. Она повернулась и сказала:

– Я еду к Виктору. Я все закончу.

Она быстро поцеловала Мориса в щеку и села на автобус до Тель-Авива.

Там она сказала Виктору то, что хотела ему сказать. Он обхватил ее за шею, запустил руку в ее волосы и ответил на ее отчаяние смехом.

Все будет хорошо.

Он никогда не боялся ее противоречий, ничто в ней не отпугивало его. Ей не требовалось ничего перед ним изображать. Достаточно было вдохнуть знакомый запах его кожи и закрыть глаза, чтобы забыть обо всей тяжести мира и уютно устроиться под его крылом. Совсем как в первый раз, в Пиккола Сицилии, когда, испугавшись грозы, она в ночной рубашке босиком прокралась по темному коридору в его комнату и забралась к нему в постель, не произнеся ни слова, а он просто обнял ее.

Все слова, все фразы, что Ясмина перебирала в дороге, рядом с Виктором растворились в нежном упоении. Пока ее тело, возбуждаясь, перенимало жар от Виктора, мысли ее устремились к Морису. Ясмина ощутила стыд. Она так старалась поступить правильно, а в результате из нее вышло то, что говорили ей в приюте монахи:

Ты дурная девочка.

Морис был хорошим. Она должна была стать хорошей ради него. Во имя всех его жертв ради нее. А она проявила страшную неблагодарность, изменяя ему. И все же ничего не могла с этим поделать. Она никогда не сможет вернуть Морису то, что он отдал ей. Это ее бремя.

Ладно, значит, я дурная девочка.

Осознав, что ей не надо больше с собой бороться, Ясмина почувствовала невероятную свободу.

* * *

Жоэль отказывалась разговаривать, не приходила домой после школы, ночевала у подруг. Когда родители пытались что-то запрещать ей, она грозилась рассказать правду всем соседям.

Однажды утром в пекарне Морис встретил господина Розенштиля. Посреди бубликов и бутылок молока тот доверительно сказал:

– Вы сами должны принять решение. Ваша жена не сможет этого сделать.

Затем пожелал хорошего дня и ушел.

* * *

Некоторые браки заканчиваются скандалом. Любовь Мориса и Ясмины умерла тихо, точно растение, которое засыхает в углу, потому что никто не удосужился его полить. Ни один из них не произнес эти слова вслух, потому что ни один из них не хотел бросать другого. Но оба уже потеряли надежду. Когда однажды вечером Ясмина сказала Морису: «Ты заслуживаешь лучшей жизни», он воспринял это как приглашение к действию.

– Ты хочешь расстаться?

Она не ответила «нет». Глядя, как по ее щекам ползут слезы, он понял, что час настал.

– Мне так жаль, – сказала она.

* * *

В ту же ночь он собрал старый чемодан, с которым приплыл в Хайфу десять лет назад, и ушел из дома не попрощавшись. Он прошел по пустой улице Яффо до Немецкой колонии, отпер дверь своей фотостудии, поставил чемодан в молчащей комнате. Затем расстелил на полу одеяло и лег спать.

* * *

Может, ему нужно было проявить выдержку? Защищать свою территорию, а не оставлять ее другому? Морис не мучился сомнениями. Он уходил не из-за Виктора, а из чувства самоуважения. Ему не нужна была половинчатая любовь.

Узнав об уходе Мориса, Виктор был потрясен. Он примчался к Ясмине и потребовал помириться с Морисом, спасти брак. Он говорил, что он не вынесет, если Морис будет страдать. И никогда не сможет его заменить. Ясмина была сбита с толку его словами.

– Так чего ты хочешь? – спросила она.

Только сейчас Виктор понял, что у всего есть последствия. И что ему теперь с ними жить. А он был не из тех, кто желает всю жизнь волочить тяжкий груз.

* * *

Виктор отправился в ателье. Морис был в темной комнате.

Виктор постучал.

– Не открывать! – крикнул Морис.

– Морис, это я.

– Я проявляю.

– Послушай, Морис, я знаю, что ты сердишься. Ты прав. Я этого не хотел. Пожалуйста, открой.

Морис колыхал лист фотобумаги в ванночке с проявителем. В красном свете проступили очертания бородатого мужчины с морщинистым лицом – возможно, самого старого иммигранта, которого он когда-либо встречал.

– Морис. Пожалуйста.

Он молчал.

– Попробуйте с Ясминой еще раз.

Морис не ответил. Виктор не вытерпел и распахнул дверь.

– Черт возьми! – крикнул Морис, не оглянувшись. – Не мог подождать? Испортил снимок!

Виктор молчал, не зная, что еще сказать. Морис накрыл картонкой ванночку с проявителем.

– Прости меня, Морис.

Морис повернулся к нему:

– С каких пор ты извиняешься? – Он сказал это без насмешки, почти с изумлением, но в общем-то равнодушно.

– Я прекращаю этот роман, – сказал Виктор.

– Ах, это так просто для тебя?

– Я же говорил тебе, Морис. Я не гожусь на роль мужа.

– Неужели ты так наивен?

– Я не наивен. Но я знаю Ясмину. Она никогда не будет счастлива со мной.

– Со мной она тоже не была счастлива.

Морис переложил фотографию в ванночку с водой. Снимок был засвечен.

– А Жоэль? – спросил Виктор. – Как быть с ней? Она ненавидит меня.

– Тебе следовало подумать об этом раньше, Виктор.

– Мы можем остаться друзьями, Морис?

– Пожалуйста, уходи. Мне нужно работать.

Глава

34

Морис так и не вернулся в квартиру. Виктор занял место, которое освободил Морис. Это происходило медленно, два шага вперед, один назад… Прошел почти год, прежде чем кто-то – уже не имело значения кто – заговорил об «однозначном положении дел». Когда Ясмина и Морис наконец-то предстали перед раввином, чтобы объяснить, почему они хотят развестись, то рассказали почти одну и ту же историю. Она была ложью. По крайней мере, в этом они друг с другом согласились.

* * *

Жоэль не могла больше выносить того, что происходит дома. Однажды села в автобус с подругой и без разрешения поехала в Эйлат на Красное море. Она прогуливала школу, начала курить, тайком пила алкоголь. Вместе со скаутами поехала в кибуц на Галилейском море, помогала собирать урожай, а потом решила там остаться. Ясмина и Морис дважды возвращали ее в Хайфу. На третий раз сдались. Им пришлось смириться с тем, что Жоэль бросила школу и переехала в кибуц. По крайней мере, там она была в безопасности. Жоэль научилась водить трактор, плавать наперегонки и жить в совершенно новом сообществе людей. Все тут было немножко безумным, немножко политизированным и немножко романтичным. Третий путь, на котором ей не пришлось выбирать между двумя отцами и на котором она нашла новую семью. Здесь людей связывали не узы родства, а идея. Жоэль открыла для себя социализм, но на самом деле – первую любовь. Она была такой же неудачницей, как и Жоэль, только блондинкой. Благодаря ей Жоэль поняла, что может сама определять свою судьбу. А мальчики появились в ее в жизни позже.

Однажды к ней на берег Галилейского моря приехал Морис. Он отыскал Жоэль в поле, где кибуцники строили ирригационную систему для апельсиновых деревьев. Короткие волосы, припорошенные пылью, кожаные сандалии, шорты и синяя рабочая блузка. Жоэль сказала, что у нее мало времени.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил Морис.

– Мне всего хватает, – ответила она и после неловкой паузы добавила: – Ты слышал? Они хотят пожениться.

Морис сказал, что так лучше для всех. И что он всегда будет любить Жоэль. Он искренне так считал. Хотя и боялся ее потерять, о чем, правда, не сказал. Они стали чужими. И не потому что ростом она почти сравнялась с ним. Дело было в том, что исчезло, – тот ребенок на фотографиях, которые он рассматривал по ночам, когда не мог уснуть. И безграничное доверие Жоэль.

– Почему ты ее не ненавидишь?

– Я пробовал. Не получается.

– Ты все еще любишь ее?

Морис протянул ей руку, а потом обнял ее. Он заметил, что Жоэль колеблется, косится, не смотрит ли на них кто. Затем она положила голову ему на плечо. Морису стало хорошо. Впервые за очень долгое время.

* * *

Ясмина и Виктор искали раввина, готового их поженить. Двое отказались, один согласился. В Израиле не существовало гражданского брака и применялся религиозный закон, согласно которому Виктор и Ясмина – дети разных родителей. Запрещались только браки кровных родственников, а удочерение Ясмины было проведено по гражданскому законодательству. Но все же определенный душок присутствовал. Люди перешептывались.

Поэтому сначала они запланировали свадебную церемонию без гостей, в Тель-Авиве. Должны были присутствовать только Жоэль и Морис. Но потом решили, что это будет нехорошим знаком. Все-таки на следующий день придется лицом к лицу встретиться с соседями и друзьями. Поэтому пригласили всех.

Приглашения, которые Ясмина раздавала всем лично, вызвали на улице Яффо противоречивые чувства. Никто не хотел оскорбить Ясмину отказом. И никто не хотел поступить неделикатно по отношению к Морису. Его все любили. Он охотно помогал людям. Виктор зашел к Морису, чтобы уговорить его прийти на свадьбу.

– На самом деле мы же правда одна семья, – сказал он.

Только когда Морис официально принял приглашение, посыпались подтверждения от друзей и соседей.

– Все в порядке, – отвечал он, когда кто-нибудь на улице спрашивал об этом, обычно с сожалением в голосе, отчего Мориса воротило. Ему не нужна была жалость. Раз он будет на свадьбе, значит, он с ней согласен.

«Ваш брак был не под счастливой звездой», – написал Альберт в письме Морису, где также сообщал, что они с Мими не приедут на свадьбу. Для них Ясмина и Виктор навсегда останутся братом и сестрой.

Морис передал Ясмине сообщение от ее родителей.

– Мактуб, – сказала она. – Так предначертано.

– Ты говорила так и про нашу свадьбу.

– Я поступила бы точно так же и снова. А ты разве нет?

Он молчал.

– Пожалуйста, поговори с Жоэль. Она мне не отвечает. Вот если она не приедет, это будет плохой знак. Тебя она послушает.

* * *

Морис отправился в кибуц. Он привез канноли, которые испекла Ясмина. Жоэль выбросила их в мусорное ведро.

– Как ты можешь вставать на ее сторону? – вскричала она.

– Она все-таки твоя мать.

– Неужели я единственная, кто видит, как все это несправедливо?

– Что я должен делать, Жоэль? Решение принято.

– Ты можешь хотя бы сохранить свою гордость и бойкотировать этот лживый праздник!

– Единственное, чем я могу гордиться, – это ты.

Жоэль боролась со слезами. Но ее было не переубедить. Ее непримиримость ранила Ясмину больше всего остального, а именно этого и хотела Жоэль. Если уж она не может остановить ход событий, то пусть ее мать страдает – так же, как она.

* * *

В день свадьбы Морис надел свой единственный костюм и увидел в зеркале незнакомца. Костюм всегда сидел на нем странно. Ему дал этот костюм для собственной свадьбы беженец, которому костюм больше был не нужен. Стоял необычный осенний день: облака висели низко, время от времени между ними пробивалось солнце. Воздух был напитан дождем, который никак не начинался. Виктор снял зал с открытой террасой в Герцлии. Морис представил себе, кого из соседей он сейчас увидит, а кого нет, и чем больше он думал об этом, тем больше воротило его от неизбежных взглядов и разговоров, которые его там ожидали. Он решил сделать крюк и поискать почтовое отделение, чтобы позвонить Жоэль в ее кибуц. На самом деле в тот день его больше всего интересовало, как себя чувствует Жоэль. Он хотел показать ей, что она не одна. Хотя, возможно, ему самому требовалась ее поддержка. Морис нашел почтовое отделение и позвонил, но Жоэль трудилась в поле. Он вышел из почты недовольный. Нерешительно посмотрел на часы. Напомнил себе, что еще надо купить цветы, но не знал, где это можно сделать в незнакомом районе. Он уже явно опаздывал. Может, и к лучшему, подумал он, все уже будут танцевать, и он смешается с гостями. Тогда и без цветов можно обойтись. Эта мысль удивила его. Впервые за много лет он не руководствовался чувством долга. И вдруг осознал, что уже давно свободен и может делать то, что хочет. Он больше не был мужем. Ему не надо ни о ком заботиться – это было тревожно непривычное чувство.

* * *

Они снесли заборы и контрольно-пропускные пункты. Теперь можно было пройти прямо через Вади Ниснас, часть города над улицей Яффо, по соседству с кварталом Герцлия. Морис перешел дорогу. Его привлекало то, что здесь не жил никто из его знакомых. Подспудно ему хотелось убежать от того, что его ожидало. Здесь Хайфа была совсем иной – более тесной, многолюдной, дети на улицах говорили по-арабски. Наверное, так звучала улица Яффо перед нашим приездом, подумал Морис. Но, встречаясь со взглядами местных жителей, он осознал, что теперь все иначе, чем прежде, – он видел их недоверие, их поражение и их несломленность. Он был победителем в квартале побежденных. Я не Морис Сарфати, хотел он прошептать им. Это просто оболочка. Как мой черный костюм. И все же взгляды арабов избегали его, будто он мог в любой момент достать пистолет. В нем всколыхнулся стыд. Он почувствовал себя как давным-давно в Тунисе, примерно так же местные смотрели на немецкого солдата. В Тунисе он тоже не был тем, за кого его принимали, он не чувствовал превосходства, только чуждость. Военная форма навязывала ему роль, которую он никогда не хотел играть, однако играл, и не без удовольствия, поскольку она наделяла привилегией власти. Хотя на самом деле он был чужим на их родине – тем, кто изменил их жизнь, превратив их самих в чужаков в собственном доме.

* * *

На углу перед небольшим кафе стояли деревянные стулья. Он сел за один из столиков. Посетители, казалось, совершенно не интересовались им, хотя не выпускали его из виду. Люди играли в нарды, курили и беседовали, как бы заверяя друг друга, что соседство с евреем их нисколько не беспокоит. Морис был благодарен, что его игнорируют. Он заказал кофе – на английском языке, чтобы не прояснять свое происхождение, оставив место для догадок. Официант безмолвно кивнул и вскоре вернулся с кофе. Черный, с кардамоном. Морис сделал глоток. Жар постепенно растекался от языка по всему телу. Облачное небо разорвалось над домами, и вечернее солнце залило улицу потусторонним золотистым сиянием. Замельтешили ласточки. И в этот момент на него снизошел покой, словно все, что произошло с момента его прибытия в Хайфу, было лишь зимней бурей, воспоминание о которой пропало с первым весенним теплом. Его затопило забытое чувство беспричинного счастья, удивившее его.

Только сейчас он осознал напряжение, сковывавшее его, словно он тащил тяжелый чемодан. Как это ужасно утомительно – быть кем-то. Как легко теперь, когда не надо быть никем. Наконец-то он снова невидимка. Ничего не делать, просто наблюдать, ни с кем не связанный, ни во что не вовлеченный. Вот я. До того, как начал играть роль.

* * *

Я не Морис Сарфати.

Я не женат, я не разведен.

Просто я.

Ни больше ни меньше.

Больше терять нечего.

* * *

Что, если он снова исчезнет? Ему нужно было просто встать, дойти до гавани и сесть на корабль. Требовалось совсем немного, чтобы оставить жизнь позади – бесшумно, как змея, которая, спрятавшись под камнем, выползает из кожи и соскальзывает в траву.

– Откуда ты? – спросил официант по-английски.

Из Германии, хотелось ему ответить. Это признание было бы как исповедь – анонимная и освобождающая. Но вместо ответа Морис спросил:

– Это имеет значение?

Араб молча смотрел на него. Было похоже, что по какой-то причине ему по душе такой ответ.

– Добро пожаловать, – сказал он.

И вдруг, хотя над морем вовсю сияло солнце, хлынул ливень. Люди бросились в магазины и дома, а сидевшие у кафе переместились вместе с нардами и чашками в помещение. Морис остался сидеть под дырявым тентом. Он смотрел, как капли танцуют на столе, в его пустой чашке и на асфальте, смывая желтую пыль. Мимо спешили мокрые люди.

В нескольких улицах отсюда Виктор и Ясмина, наверно, суетливо заскакивают с террасы в кафе, а за ними и все гости. Ясмина хохочет, проводит рукой по его влажным волосам. Потом они будут танцевать и в конце концов забудут о непришедшем госте. Морис не чувствовал ни обиды, ни радости, ни ненависти, ни любви. И никакого желания вмешаться и напомнить о себе. Он был камерой без пленки. Воспринимал все, не желая ничего запечатлевать. Что-то появлялось и исчезало. Все шло само по себе, и Морис был счастлив нечаянно, сам того не желая, сидя среди барабанной дроби, журчания дождя и криков матерей, зовущих детей. Внутри у него все затихло, и посреди этой тишины танцевала жизнь.

* * *

Позже он встал и медленно пошел домой; дождь постепенно стихал, потоки воды шумели в сточных канавах. На улицах не было слышно голосов, как будто он был единственным человеком в городе.

Лишь сзади раздавались шаги.

– Господин Сарфати?

Сначала он даже не понял, что это к нему обращаются, таким далеким прозвучало имя.

– Господин Сарфати!

Только когда мужчина догнал его и пошел рядом, Морис понял, что окликали его. Это был человек-крокодил. Он держал свой зонтик над Морисом.

– Как ваши дела?

Он болтал о погоде, арабах и женщинах. Когда они подходили к улице Яффо, он непринужденно переключился на то, что его интересовало. На этот раз он не стал ходить вокруг да около. А сразу сделал предложение.

– Мы найдем для вас удобную квартиру в Каире. Вам больше не придется беспокоиться о деньгах.

Деньги Морису были безразличны. Но затем человек сказал нечто такое, что его зацепило.

– Вы получите новый паспорт. Новое имя.

– А если я откажусь?

– Тогда вам придется самому озаботиться новым паспортом. У вашего скоро истекает срок действия, как я слышал.

* * *

В ту ночь Морис не сомкнул глаз. В какой-то момент он услышал шум возле ателье, потом раздался стук в дверь. Но он не встал, чтобы посмотреть, кто это – Ясмина, Виктор или просто соседская молодежь. Когда солнце взошло над горой Кармель, он принял решение. Он написал письмо Жоэль, в котором заверял, что любит ее и обязательно встретится с ней снова. Человека-крокодила видеть он больше не желал. Он хотел уехать туда, где ему не нужно быть тем, кем он не является. Где его никто не знает. Домой.

* * *

Все, к чему он был привязан, поместилось в один чемодан. Это был все тот же коричневый чемодан, с которым он приехал в Хайфу. Ни одной книги, немного одежды, фотографии. Снятые им. Его семья. Он решил не прощаться.

* * *

Мужчина с коричневым чемоданом стоит в порту Хайфы. Один из многих пассажиров. Белый корабль, ржавые краны, докеры. Он показал пограничнику израильский паспорт, итальянскую визу и направился к трапу. Он смотрел, как на берег сходит молодой мужчина, на руках он держит маленькую девочку. Рядом с ним – жена. Красивая, с черными кудрями. У мужчины чужой костюм, чужой чемодан и чужое имя – Морис Сарфати.

Глава

35

Палермо

– Позже ходило две истории о конце их брака, – говорит Жоэль. – По одной – Виктор влез между ними. По другой – они уже давно потеряли друг друга, а Виктор лишь поймал перезрелый плод, упавший с дерева. В зависимости от того, на чьей ты стороне, ты можешь верить любой из них.

* * *

Так и случается с прошлым, думаю я: многие факторы влияют на ход событий. И, оглядываясь назад, мы выстраиваем из хаоса – историю. О моем браке можно рассказать в одном предложении: я была верна, а он мне изменял. Но мой бывший, вероятно, рассказывает об этом по-другому. Если честно, то нельзя сказать, будто я совсем уж непричастна. Случилось именно то, чего я пыталась избежать. Я выстроила для нас крепость. С толстыми стенами. Мне это давало безопасность, а его лишало воздуха.

– У Морица никогда не было романа?

– Что ты. Он был самым верным мужем на свете.

– Ты думаешь, это Виктор навел спецслужбы на Морица?

– Я думаю, что наоборот. Он пытался защитить своего друга как можно дольше. Но его возможности были куда скромнее, чем думал Морис.

Это была третья версия его истории: Мориц понимал, что попался. Ему следовало покинуть страну. Так или иначе. В конечном итоге, видимо, все сошлось вместе.

– Ты уверена, что он не согласился на работу в Каире?

– Да. Он уехал в Германию, чтобы скрыться от этих людей.

– Но где же тогда он встретил мать Элиаса?

Жоэль смотрит на меня с недоумением:

– Я рассказала тебе все, что знаю, дорогая. Честное слово.

Значит, единственный ключ у Элиаса. Я должна поговорить с ним. Если он все еще хочет меня видеть.

* * *

Уже вечер, и люди в белом принимаются собирать свои вещи. Полицейский снова пытается вежливо выставить нас за порог, но мы не поддаемся.

Siamo residenti, мы здесь живем.

Он разговаривает с комиссаром по телефону, а затем признается, что закон связывает ему руки. Нам не разрешается заходить только в гараж. И он узнал, что синьора – знаменитая оперная певица, complimenti, поздравляю. Потом он уходит ужинать, а мы возвращаемся в наш дом.

– Ты действительно широко известна? – спрашиваю я у Жоэль.

Она смеется:

– Известна только моему арендодателю – тем, что не могу оплатить счета за электричество.

* * *

Мы забираемся в наши постели в гостевой комнате. Жоэль разложила на покрывале старые фотографии – хрупкий защитный слой из бумаги и воспоминаний. Интересно, как там сейчас Элиас в своей камере?

– Я пойду с тобой, – говорит Жоэль в тишине.

– Куда?

– Ну, к нему.

* * *

Il carcere, тюрьма Палермо, находится в каких-то считаных шагах от главных туристических достопримечательностей. Пальмы перед стенами. Красота и уродство – это сицилийские близнецы.

Я боюсь снова увидеть Элиаса. Я чувствую себя виноватой. И злюсь на него.

Мы продираемся через кордоны безопасности. Нас обыскивают так, словно мы невесты мафии. Стоим в очереди с женщинами в спортивных костюмах и пластиковых шлепанцах. Жарко, воняет потом и мочой. В воздухе витает агрессия. Толстый полицейский ведет нас в комнату для свиданий, расположенную в стороне от большого зала, где встречаются другие заключенные. Внезапно я узнаю жену Элиаса – она идет навстречу, держа детей за руки. Лица у детей угрюмые, мать что-то возмущенно выговаривает им. Узнав меня, она шипит, проходя мимо:

– Стыдитесь!

Сказала будто сплюнула.

* * *

Элиас сидит за обшарпанным столом. Когда мы входим в маленькую комнату, он встает. В свете неоновой лампы я вижу, что у него рассечена бровь. Костяшки пальцев сбиты. Но удивительным образом он, похоже, вполне владеет собой. Я избегаю его взгляда. Толстый полицейский, который привел нас, закрывает дверь и садится на стул у стены. Мне вдруг хочется перенестись отсюда куда-нибудь как можно дальше. Я бы хотела, чтобы всего этого никогда не случалось. Но теперь я часть этой истории. Мы стоим друг перед другом в молчании, пленники прошлого.

– Как дела? – осторожно спрашиваю я. Прозвучало это как-то нелепо.

– Великолепно, спасибо большое.

– Они нашли твои отпечатки пальцев на пистолете. Почему…

– Синьоры, – монотонно произносит полицейский, – напоминаю, что вам запрещено обсуждать что-либо, имеющее отношение к расследованию.

Элиас насмешливо взглядывает на меня и садится за стол.

– Вы что, добровольные помощники полиции? Вообще-то, я уже имел удовольствие быть допрошенным.

Вы и я. Ты мне либо друг, либо враг – вот как далеко мы зашли. Я сажусь напротив.

– Почему ты солгал? – шепчу я.

– Они бы сразу меня заподозрили.

Жоэль тоже садится и достает сигареты. Предлагает ему. Он отказывается, что ее не удивляет.

– Мы пришли не потому, что желаем вам зла, – говорит она спокойно, но твердо. – Мы хотим только справедливости. Ради моего отца.

«Мы». Жоэль включает и меня. Когда есть трое, то один всегда в стороне.

– Справедливость? – отвечает Элиас. – И кто дал вам право располагаться в моем доме и отправлять меня за решетку?

– Мы тебя не сажали за решетку. На оружии, кстати, не наши отпечатки пальцев.

– Но вы за этим стоите!

– Разумеется, ведь если молоко скисло, виноваты евреи. Послушайте, господин Бишара, – голос Жоэль становится отточено резким, – то, что вы сделали с моим отцом, вы сделали и со мной.

– Я ничего ему не сделал! И вам ничего не сделал! – Элиас вскакивает, теряя самообладание. – Мир не вращается вокруг вас! И даже не вокруг него! Мне плевать, был ли он евреем, христианином или поклонялся зеленому кактусу! Речь о людях, которые на его совести. Вам плевать, но это моя семья! Вы действительно ничего не знаете об этом или просто играете в наивность?

– Синьор! Si calmi! [64] – громко говорит полицейский, вставая.

– Вы сильно ошибаетесь, – твердо говорит Жоэль. – Я знаю моего отца. Он был хорошим человеком.

– А мой нет, – отвечает Элиас и садится.

– Что же он сделал? – беспомощно спрашиваю я.

Элиас нервно трет лицо, смотрит на полицейского и скрещивает руки на груди.

– То, что я скажу, будет использовано исключительно против меня. Да и вы все равно мне не поверите.

Мертвая тишина. Только лампа гудит. Он упорно молчит.

Жоэль встает и направляется к двери:

– Пошли, мы уходим отсюда.

– Мы ждем этого с сорок восьмого года, – говорит он.

– Ну возьмите же себя в руки, черт возьми! – Мне это просто уже невыносимо. – Вы оба старше меня!

Жоэль останавливается. Я подаюсь к Элиасу:

– Что ты имеешь в виду? Что произошло между ним и твоей матерью? Как они вообще встретились?

Он молчит. Охраняет свое сокровище. Я поворачиваюсь к Жоэль:

– Тогда ты расскажи ему о Хайфе! – И, обращаясь к Элиасу, добавляю: – Мориц действительно не сделал ничего плохого. Он был абсолютно честный.

Элиас бросает на меня циничный взгляд, так что я тут же начинаю злиться на себя. Я защищаю человека, которого не знаю. Только потому, что он мой родственник. Я надеюсь, что Жоэль откликнется на мою идею, но она решительно качает головой. Элиас откидывается на спинку своего сломанного стула.

– Нина, – дразняще спокойно говорит он, – почему бы тебе просто не рассказать о том, что знаешь ты?

– Я?

– Я рассказал тебе о моей семье. Но ты не сказала почти ничего о твоей семье. Что они знали о Морице?

Я в недоумении смотрю на Жоэль. Меня раздражает, что она не приходит мне на помощь.

– Кому это нужно, – говорю я. – Да мы его почти не знали.

– Правда? Никогда с ним не встречались? Неужели он больше никогда не бывал в Германии? – самодовольно спрашивает Элиас. Как будто знает больше, чем я.

– Ну да… не совсем, просто…

Теперь и Жоэль с любопытством смотрит на меня:

– Он приезжал к твоей семье?

Пожалуйста, не надо, звучит в моей голове. Не здесь. Моя мать не продержалась бы и пяти минут в этой тюрьме. Жоэль снова садится, бросает пачку сигарет на стол и ждет моего ответа.

– Не было никакой семьи, – говорю я.

Жоэль подвигает сигареты на середину и бросает быстрый взгляд на Элиаса. На этот раз он берет одну.

– Тогда расскажи нам о своей матери, – просит он.

Нам, сказал он. Двое против одного. Но если я струшу сейчас, они никогда не скинут свои панцири. Карты розданы. Теперь мой ход.

Глава

36

Давайте все встанем и потанцуем под песню,

Это был хит еще до рождения твоей матери.

Хотя она родилась давным-давно,

Твоя мама должна знать.

Твоя мама должна знать [65].

Леннон / Маккартни

Берлин

Начало шестидесятых в моем представлении всегда черно-белое. «Битлз» в Гамбурге. Строительство Стены. Для матери это были первые годы в цвете. Тогда она вырвалась из серого вдовьего мира моей бабушки. Когда она об этом рассказывала, казалось, что ее жизнь по-настоящему началась только в восемнадцать лет. Лето 1961 года, станция городской электрички «Трептауэр Парк»: она садится, дверь закрывается, она машет рукой через окно. Фанни, ее мать, потерянно стоит на платформе, глядя на нее с окаменевшим выражением лица. Картина в серых тонах, квинтэссенция всей жизни Фанни: женщина, которую бросают.

* * *

Такой, должно быть, видел ее Мориц в последний раз. Когда он ушел на войну и не вернулся. Осенью 1942 года на станции Анхальтский вокзал солдат садится в поезд вместе с товарищами. У его невесты на пальце кольцо. Накануне они дали друг другу поспешное, священное обещание. И ни один еще не знает, что через девять месяцев родится их ребенок. Моя мать Анита.

* * *

Мир Аниты становится разноцветным, когда она едет в поезде на запад. Я вижу ее голубые глаза, которые бодро глядят в окно, ее короткие светлые волосы. Ее летнее платье я вижу еще черно-белым. Чрезмерно благопристойное, выбранное мамой. Но вскоре на ней будет желтое платье-футляр, затем синие джинсы и большие солнцезащитные очки. Цветочные принты самых ярких расцветок, которые ее мама даже представить себе не могла. У Аниты слезы на глазах, но когда она оборачивается и поезд набирает скорость, солнце бьет ей в лицо. Она клянется никогда не возвращаться. Теперь ей нужно лишь пересечь границу секторов без проверки.

* * *

Жизнь Аниты проходила под знаком двух людей, причем присутствие одного – мамы – было слишком большим, а другого – папы – слишком маленьким. Хотя мать объявила его мертвым, Анита была одержима безумной идеей, что он все-таки может где-то жить. Ее непреодолимо влекло все далекое. И если посмотреть сейчас на ее детские фотографии, это становится понятным. Затхлые обои в трептовской комнатушке. Постоянные упреки матери. Тяжесть и укоризна, исходящие от матери, чувствуются даже на фотографиях. Представьте, что из радиоприемника льется голос Фредди Куинна [66], а Элвис считается непристойным, – тесный, душный мир, который только и ждет, чтобы кто-то распахнул окна.

Их квартира находилась прямо на границе сектора. Из своего окна Анита видела знак, предупреждавший, что не надо покидать советскую зону. Именно это ее и привлекало. Там неоновые огни были ярче, витрины магазинов полнее, жизнь свободнее. Тогда еще было просто перебраться в другой сектор. Чтобы купить нейлоновые чулки. Сходить в кино за 25 пфеннигов. Послушать Луи Армстронга во Дворце спорта.

Когда Анита впервые влюбилась, Фанни превратила ее жизнь в ад. Не потому что мальчик был из Западного Берлина. Но потому что на мужчин нельзя полагаться. Более того, нельзя даже доверять собственным чувствам. Ну что, втрескалась, тупая курица? И другие подобные фразы. Для ее матери с миром мужчин было покончено.

* * *

Тем сильнее была поражена Анита, когда однажды в дверях появился этот странный мужчина. Это случилось незадолго до ее восемнадцатилетия. Она не слышала звонка в дверь, потому что сидела в комнате с подругами. Они пили «Фанту Клар» (с запада) с яичным ликером (с востока). Играл проигрыватель, но никто не танцевал. Только услышав рассерженный голос матери, Анита вышла посмотреть, что происходит. Ее мать стояла в дверях, а на лестничной площадке – мужчина. Он был примерно в возрасте ее матери и выглядел каким-то потерянным. На первый взгляд неприметный, почти безликий. Серая шляпа, серый костюм; единственной яркой деталью были гвоздики в его руке. Фанни приказала Аните вернуться в свою комнату. Голос ее прозвучал необычайно резко. Чересчур напряженно. Анита почувствовала на себе пристальный взгляд мужчины. Он испугался, увидев ее. Мать пыталась загородить ему обзор.

– Добрый день, – сказал он.

– Добрый день, – сказала Анита.

– А теперь уходи, – велела ему Фанни.

– Подожди… пожалуйста…

Мать захлопнула дверь и отослала Аниту в ее комнату. Лицо матери было белым, точно она увидела привидение. Анита чувствовала, что здесь что-то не так. Но ее уже звали подруги, поэтому она пошла к ним и забыла о происшествии.

* * *

Но в последующие дни Анита заметила, что мать ведет себя очень странно. Днем она задергивала шторы. Следила за каждым шагом дочери. Кто-нибудь шел за тобой, когда ты возвращалась из школы? Никогда не садись в машину к незнакомым мужчинам! И она тайком вскрывала почту Аниты. Вот почему Анита так и не получила письмо, которого с нетерпением ждала. Она узнала об этом, только когда позвонила в «Восточногерманскую Люфтганзу» из телефонной будки и спросила, рассмотрено ли ее заявление о приеме на работу. Ее мать прочитала ответное письмо… и выбросила. Случился скандал. Анита подала заявление втайне, вместе со своей лучшей подругой, прекрасно зная, что мать никогда не согласится. Стюардесса, это было так же неприлично, как манекенщица или актриса. Всегда путешествует. Никогда не бывает дома. Повсюду мужчины. Но именно это очаровало Аниту. Она ненавидела мать за то, что та хотела разрушить ее мечту. Она ненавидела свою профподготовку. Она не хотела становиться воспитательницей в детском саду. «Люфтганза» действительно пригласила ее на собеседование. Но дата уже прошла.

Поэтому Анита придумала новый план. У нее было мало времени. Ей исполнилось восемнадцать, она закончила обучение, стараясь, чтобы никто ничего не заподозрил. Это был август 1961 года, и уже ходили слухи, что границу закроют. Анита не стала брать чемодан, чтобы ее не задержали. Она встала в пять утра, чтобы тайком выбраться из квартиры. Но Фанни почуяла неладное. Она сидела на кухне, как паук, поджидающий добычу. Но потом случилось то, чего Анита никак не ожидала. Фанни пододвинула к ней через стол сто восточных марок и сказала:

– Только не устраивай мне никаких историй.

Фанни страшно боялась остаться одна. Но понимала, что не может остановить Аниту. И если уж ей суждено потерять дочь, то, по крайней мере, лучше без ссоры. Они неловко обнялись, затем Фанни проводила ее до станции. Берлин был погружен в зловещую атмосферу.

Аните повезло. Пограничная полиция проверила мужчину, сидевшего рядом с ней, а затем всех попросили выйти из вагона. У мужчины был чемодан. Зато Анита выглядела так, будто едет просто за покупками. Она выскользнула в дверь и оказалась на Западе. Это стало ее девизом: идти по жизни налегке. Три дня спустя солдаты Национальной народной армии протянули через улицы колючую проволоку. Железный занавес за Анитой закрылся.

В приемном лагере Мариенфельд ей выдали обходной лист, на котором она должна была собрать печати: медицинский осмотр, опрос в разведслужбе у американцев, англичан и французов, проверка немецкого гражданства, талоны на питание, регистрация в полиции и собеседование в комиссии по делам беженцев. Она парировала все вопросы с легкомысленным обаянием и лгала везде, где было нужно. Ее ничто не могло остановить.

Став официально признанной беженкой из ГДР, Анита первым делом пошла в парикмахерскую на Кудамм, а затем в офис «Люфтганзы» по соседству. Западные формы были шикарнее, прически смелее, а самолеты более американские. Но что действительно очаровало Аниту, так это плакаты Рио, Нью-Йорка и Парижа. Она встала в очередь к стойке и спросила, где можно подать заявление на работу стюардессой. Женщина за стойкой фыркнула – мол, неизвестно еще, совершеннолетняя ли «молодая дама», и вообще все заявления только по почте, следующий, пожалуйста. Тогда Анита подошла к соседней стойке, где сидел приятный мужчина. Он дал ей адрес отдела кадров в Кельне.

* * *

Рейс TXL–CGN, Берлин-Тегель – Кельн/Бонн, стал первым полетом в ее жизни. Оплачен ФРГ. На американском самолете DC3. Незабываемо, как Стена выглядела сверху. Резаная рана в центре города. А сотрудники народной полиции были маленькими, как игрушечные солдатики.

Из аэропорта Анита автостопом добралась до Кельна и направилась прямо в штаб-квартиру компании. Чего у нее было с избытком, так это смелости и дерзких ответов. В решающие моменты жизни ей помогала скорее удача, чем здравый смысл. А если везение вдруг заканчивалось, оставалась ее привлекательность. Анита покоряла мужчин не только длинными ногами, но и лучезарным, беззаботным обаянием.

* * *

Например, милого Дитера из отборочной комиссии, который посчитал, что ее профессиональное образование воспитательницы детского сада компенсирует отсутствие диплома о среднем образовании, к тому же она говорит на русском и английском языках и умеет вести себя за столом. Или Гюнтера, который сдал ей дешевую комнату в Санкт-Паули, или Франка, с которым она прошла обучение в Гамбурге. Практически все они были старше и считали, что должны о ней заботиться, хотя на самом деле Анита была гораздо более самостоятельной, чем они думали. Некоторые всерьез влюблялись. Обычно в этот момент она сбегала.

* * *

Сегодня считается, будто раньше полеты были более комфортабельными. Как будто раньше двигатель регулярно не отказывал, а знаменитых пассажиров не тошнило в пакеты во время турбулентности. Да, на борту Super Star был повар, стюардессы наизусть знали рецепты тридцати коктейлей, а кофе был свежесваренным. Но кофеварка порой взрывалась, пачкая элегантную униформу. Однако все это забывалось, когда экипаж на три дня заселялся в отель «Вальдорф Астория». В чемодане Аниты всегда лежало ее маленькое черное платье, которое она надевала, чтобы пойти на прием в посольстве, прогуляться по магазинам на Пятой авеню, отправиться на концерт Майлза Дэвиса в клубе Village Gate. Она никогда не была одна. И почти все клише оказались правдой. Не было ни одного пилота, который не волочился бы за стюардессой, замужней или незамужней. Не было ни одной стюардессы, которая не мечтала бы выйти замуж за пилота, – кроме Аниты. Она была самой желанной из всех, но как только мужчина делал ей предложение, она исчезала. Она не ставила себе никаких рамок, это надо признать. Анита танцевала на столах и редко возвращалась в гостиничный номер одна. Противозачаточные таблетки она добывала у замужних коллег, которым их прописывали врачи. Короче говоря, она поступала в точности наоборот тому, что велела ей мать. Но в каком-то смысле она ее послушалась: Анита не доверяла ни одному мужчине.

Что она любила: утром после вечеринки на Манхэттене позавтракать свежим рогаликом; ночью выкурить сигарету в камбузе над Атлантикой; при подлете смотреть на огни Рио, представляя, каково это – сидеть в одной из машин, едущих по Копакабане, домой к семье… а потом радуясь, что ей не нужно меняться местами с этими муравьями внизу.

Что она ненавидела: да ничего. Это были ее лучшие годы.

* * *

Она узнала, что уверенность в себе – это не вопрос статуса. Профессора, руководители компаний и кинозвезды, на которых Анита поначалу смотрела снизу вверх, оказались – если знать, как с ними правильно обращаться, – маленькими мальчиками с деньгами. Нет, уверенность в себе была просто вопросом… уверенности в себе.

* * *

Иногда она отправляла матери открытки, но если быть честной, то вспоминала о ней нечасто. На самом деле в самолете она чаще думала о своем отце. Когда на борт поднимался пассажир, выглядевший так, как она себе представляла отца. Однажды пожилой мужчина, жена и дети которого спали в эконом-классе, подошел к ней возле туалета. Кажется, мы знакомы? Подобные вещи случались сплошь и рядом, но в этот раз Анита замешкалась с ответом, потому что в голове вдруг возникла мысль, что это может быть он. Человек протянул ей свою визитку, как делали большинство таких мужчин, но его имя было другим. Она не позвонила ему.

* * *

Аните нравился Ближний Восток. О вечеринках в Бейруте ходили легенды. В Каире она научилась ездить на лошади. В те годы «Люфтганза» не летала в Тель-Авив. Но однажды Анита встретила в Риме израильского коллегу из «Эль Аль». Его звали Гиль. Он был симпатичным и с хорошим чувством юмора. Они вместе танцевали, гуляли по ночному городу, выкурили косяк на Испанской лестнице и целовались. Но он не повел ее в свой номер. Кто-то может их увидеть, сказал Гиль.

Я с немкой, это невозможно. Анита к такому не привыкла. Что мужчина не хочет ее. А он не понимал, что она не понимает.

– Что делал твой отец на войне? – спросил он.

– Я не знаю, – сказала она.

Он не поверил ей.

– Вы же всё знали, верно?

Гиль скрылся в отеле. Анита осталась одна. И тут прошлое нагнало ее. Ее отец. Нацист. Как бы ей хотелось самой его спросить: «Что ты делал на войне?»

И в то же время она этого боялась.

* * *

И она продолжала летать, все дальше и дальше, насколько могла. Время перерывов сделалось короче, как и форменные юбки. Укороченный жакет, блузка без воротника и плоская шляпка-таблетка. Для первого класса – бирюзовое платье с высокой талией, серебристый пиджак у коллег-мужчин. «Боинг-707» воплощал эпоху реактивных самолетов: быстрее, выше, элегантнее. Все верили в будущее. «Битлз» дали свой последний концерт, потому что фанаты сошли с ума. Одна подруга за другой беременела и оставалась на земле. Анита нигде не могла закрепиться.

То было лето 1967 года, когда она встретила странного человека. Она летела из Рима во Франкфурт, последний перелет долгого дня. Он сидел у окна в эконом-классе, место рядом с ним пустовало. Только когда он заговорил с ней, Анита обратила на него внимание – он казался таким незаметным, почти невидимым. Но дружелюбный. Он сказал что-то обыденное, пока она наливала ему колу. Она улыбнулась и двинулась дальше, ни о чем не думая, но потом почувствовала, что его взгляд преследует ее. В этом не было ничего необычного. Проход в самолете – как подиум. Но теперь она поймала себя на том, что пошла обратно лишь для того, чтобы увидеть его… и быть увиденной им. Хотя он был совсем не в ее вкусе. Слишком старый. Слишком скромный. Но что-то в нем было. И он снова с ней заговорил. Сказал, что восхищается ее работой. Она явно очень трудная, но стюардессы никогда этого не показывают. Он сказал это, словно хотел завязать разговор, но без иных намеков. Как будто ему действительно хотелось узнать ее поближе. Они поговорили о Риме. Общие места. Банальности. Он упомянул, что только пересаживался там, а летит из Тель-Авива.

Может быть, он еврей, подумала она и тут же вспомнила про Гиля. Лучше не говорить ничего личного, иначе он задаст этот вопрос: что делал ваш отец на войне?

– Вы были в Тель-Авиве по делам? – спросила она.

– Я навещал родственников.

В его взгляде была непостижимая печаль. Желание рассказать о себе и в то же время некая обреченность, оттого что это невозможно. Эмигрант, подумала она. Так выглядят люди, которые путешествуют не ради развлечения или по бизнесу, а летят в один конец, со всем своим имуществом в багаже.

Ей стало страшно. Она не хотела слушать историю его жизни. Она извинилась и ушла. До конца полета она избегала его. Только когда он сошел во Франкфурте, они снова встретились у выхода. Он остановился на мгновение, приподнял шляпу и пожелал ей спокойной ночи. Затем другие пассажиры подтолкнули его, и он спустился по трапу. Анита смотрела, как он уходит. Только что прошла летняя гроза, огни терминала отражались в мокром асфальте. И вдруг она вспомнила, где видела этого человека раньше. На лестничной площадке перед дверью их квартиры, незадолго до ее восемнадцатилетия. Когда ее мать вдруг стала такой странной и начала открывать ее письма.

* * *

Она кинулась в кабину пилотов и схватила список пассажиров.

Глава

37

Палермо

– Синьоры, прошу, время вашего посещения истекло. – Толстый полицейский, сопя, встает со стула.

– Еще минуту! – просит Элиас.

– Она тебе назвала имя из списка? – спрашивает меня Жоэль.

– Что-то французское.

– Морис Сарфати?

– Я забыла. Мама рассказала мне эту историю незадолго до своей смерти. Она говорила, что, возможно, ей все привиделось. Это была ее идея фикс.

– Если это был папá, почему он не сказал, кто он? Он должен был узнать ее по табличке с именем!

– Я не знаю. Я хотела бы спросить его об этом. Когда ты видела его в последний раз?

– Летом шестьдесят седьмого. Он приезжал к нам в Израиль. Это точно был он!

Откинувшись на стуле, Элиас слушает нас. Как будто знает что-то, чего не знаем мы.

* * *

– Объяснение этому простое, – говорит он.

– Какое?

– К тому времени они уже завербовали его.

– Кто?

Он чуть поднимает брови и смотрит на Жоэль:

– Ваши люди.

Она скептически качает головой:

– Папá? Невозможно. И даже если бы это было так, то зачем ему из-за этого прерывать контакт со своими детьми?

Элиас наклоняется вперед и говорит тихо, но убедительно:

– Они подарили ему новую жизнь. И он придерживался своей легенды, поскольку был последовательным человеком. Сжег все мосты в прошлое.

– Su, andiamo! [67]

Полицейский отпирает дверь.

– Когда ты потеряла с ним контакт? – спрашиваю я Жоэль.

– Тогда же, это была последняя наша встреча. Летом шестьдесят седьмого.

Элиас встает и идет к двери. Жоэль хватает его за руку:

– Подождите! Когда он познакомился с вашей матерью?

– Вскоре после этого.

– Как его тогда звали?

– Мориц Райнке. Он всегда был Морицем Райнке.

И все же на прощанье Элиас протягивает Жоэль руку, почти случайно, чтобы Жоэль могла так же случайно пожать ее. Мы оставляем его одного. Мне больно.

* * *

Снаружи шум мопедов, музыка из машин. Поток палермских автомобилей проносится мимо тюрьмы, словно это еще один жилой дом среди многих других. Мы задумчиво идем к автобусной остановке. Гадая, что случилось, когда Мориц вернулся в Германию.

Кого Элиас имел в виду – «ваши люди»?

Здесь зияет пустота, которую никто из нас не может заполнить. Как во время раскопок, когда отсутствует целый сектор – из-за разграбления могилы или оползня. Как этот город вокруг, где одна эпоха перерастает другую. Камни из греческого храма, которые римляне использовали для строительства дома. Собор, который стал мечетью, а затем снова собором. Многое безвозвратно теряется. Из оставшихся фрагментов мы восстанавливаем общую картину. Создаем перекрестные связи. Вычисляем вероятности. Отбрасываем гипотезы. Морис без женщин, археология воображаемых воспоминаний.

* * *

Человек с коричневым чемоданом садится на корабль в Хайфе и плывет обратно в Европу. Он прибывает в Германию, которую уже не узнает. Хочет вернуться в свое имя, как нырнуть в старую одежду. Но это не так просто, как он думал. Он ищет самого себя в берлинском бюро регистрации.

Меня зовут Морис Сарфати, говорит он. Но я не Морис Сарфати. Я гражданин Германии. Без гражданства. Я потерял его где-то по дороге. Мой военный билет? Я сжег его. Итальянский паспорт? Он поддельный. Израильский паспорт настоящий. Только имя чужое. Почему вы устраиваете мне столько препятствий, когда я снова хочу стать немцем? Мориц Райнке. Да, таким я родился. Нет, теперь я уже другой. Но я хочу вернуть свое имя. Как потерянную собственность. Почему вы его не уберегли? Я не умер.

Ваше имя все еще здесь, говорит чиновница. Но вы должны доказать, что оно ваше. Иначе каждый так может сказать.

* * *

Поэтому он ищет того единственного человека, который хранил его вещи, когда он ушел на фронт. Фанни живет в Трептове, в том же доме, где раньше находилась прачечная ее родителей. Адрес указан в телефонной книге Восточного Берлина. Она до сих пор носит свою девичью фамилию. Циммерманн.

* * *

На самом деле он ищет что-то большее, не только свидетельство о рождении. Он хочет снова увидеть Фанни. Подхватить ту нить, которую потерял. Его терзает совесть. А может, он чувствует, что совершил ошибку. Может, он воображает, что получится перед ней извиниться, и если она одна, то начать все еще раз, заново. Я себе представляю это так: Мориц стоит возле дома Фанни. Мориц с гвоздиками в руках. Мориц слушает музыку Аниты из окна. Мориц находит плашку звонка с фамилией и боится нажать на кнопку. Мориц снимает шляпу и проводит рукой по волосам. Затем он берет себя в руки и звонит. Когда Фанни открывает, они не узнают друг друга. Их разделяют почти девятнадцать лет. Он говорит что-то банальное, типа: «Это я. Мориц».

Для нее это как гром среди ясного неба.

Она списала его со счетов. Объявила его мертвым.

Она не хочет его видеть. Она не хочет возвращать чувства, которые он пробуждает в ней. Ее гнев. Ее разочарование. Остаток ее любви. Она хочет избавиться от него, но тут из своей комнаты выходит Анита.

– Кто это? – спрашивает она.

Прежде чем Фанни успевает встать между ними, он уже видит ее.

– Добрый день, – говорит Мориц.

– Добрый день, – говорит Анита.

Фанни захлопывает дверь.

* * *

Я вижу, как он спускается по лестнице с поникшим букетом в руке, как оглушенный. Он не сразу понимает размер своей вины. Возможно, лишь когда возвращается в западную часть города. Он считает годы, видит перед собой лицо Аниты и понимает, какой тяжестью легло его предательство на Фанни. Какую цену ей пришлось заплатить за его отсутствие. Как глупа была его надежда, что он сможет продолжить ту давнюю историю. Сколько времени было потеряно. Если эта девушка – его дочь, то он пропустил самые важные годы ее жизни. Она никогда не сможет видеть в нем отца. Никогда уже не будет так, как было с Жоэль.

Внезапно он вспоминает о Викторе – какое отчаяние, наверное, тот чувствовал. Когда твоя собственная дочь живет в другом доме.

* * *

Как мог жить Мориц с этим знанием? Хотел ли он вообще жить дальше? Это было для него крушением? Он сломался? Возможно, именно в этот момент потерянности некто нашел его. Этот некто предстал перед ним его единственным другом. Спасательным кругом. Некто предложил бездомному новую жизнь, безымянному – новую личность, неимущему – деньги.

* * *

– Ты думаешь, в Германии его завербовал Моссад? Я не могу в это поверить. У Элиаса нет доказательств.

Жоэль садится в автобус, не ответив мне. Во время поездки в Монделло она молчит, а под конец говорит:

– Это не невозможно.

– Зачем им мог понадобиться такой человек?

– Он не похож на еврея. Но он принял иудаизм. Значит, верен Израилю. У него есть дочь в Израиле. Им не нужно никого тайно ввозить в Германию, он уже сам туда отправился. Не нужно придумывать легенду, его имя настоящее. Он незаметен. В качестве фотографа может всюду проникнуть. Ему нужны деньги для нового старта. Идеальный кандидат.

Я потрясена. Мир тайных служб находится за пределами моего воображения. Но если я чего-то не знаю, это не означает, что оно не существует. Это объясняет, почему он разорвал контакты с Жоэль, – у него новая личность. Только старое имя оставлено, как пустая оболочка, как маскировка.

– Зачем Моссаду нужны были люди в Германии? Выслеживать старых нацистов?

– В конце шестидесятых… в те годы гораздо важнее были арабы. Политика на Ближнем Востоке, торговля оружием, терроризм…

– Зачем Мориц на это пошел?

– Чтобы не потерять себя. Принадлежать к чему-то. Снова стать полезным.

– Но ты только что сказала Элиасу, что это невозможно.

– Это более чем возможно, – серьезно говорит Жоэль.

* * *

Возле виллы нет ни одного полицейского. Только желтая оградительная лента вокруг гаража развевается на ветру. Тем не менее я чувствую себя сквоттером, когда Жоэль отпирает дверь и мы проскальзываем внутрь. В доме стоит напряженная тишина, и кажется, будто где-то на заднем плане происходит нечто, о чем мы даже не догадываемся.

Жоэль поднимает на кровать свой чемодан на колесиках. Расстегивает молнию и роется в фотографиях, пока не находит то, что ищет. Цветной снимок среди множества черно-белых. На нем плотная толпа на еврейском кладбище в Израиле. Офицеры, солдаты и гражданские лица. Почти государственные похороны. Резкий солнечный свет.

– Это я. – Жоэль указывает на женщину-солдата, стоящую на краю, как будто она вот-вот выпадет из общей картины. Короткие волосы под беретом. Черные солнцезащитные очки.

– Когда это было?

– Летом шестьдесят седьмого. Вот! – Она указывает на мужчину на заднем плане. Серый костюм, светлая кожа, на нем солнцезащитные очки; больше ничего не разобрать. – Вот он. Я точно помню… подожди, может быть, есть фотография получше…

Она ищет и достает фотографию, на которой изображен тот же мужчина, теперь на переднем плане, обрезанный сбоку. Его шея изъедена шрамами, вплоть до скулы. На первый взгляд это похоже на бородавки, но, возможно, это плохо зажившие шрамы. Осколочные ранения. Крокодилья кожа.

– Он пожал мне руку, как будто хорошо меня знал. Но его никто не знал. Он был мне отвратителен.

– Чьи это были похороны?

Глава

38

Чтобы учесть альтернативную точку зрения, ты должен учитывать альтернативную версию себя.

Джонас Каплан

Хайфа

Когда Морис прибыл в аэропорт Лод, Жоэль сначала не узнала его среди пассажиров. Говорят, через семь лет в организме человека нет ни одной прежней клетки. С момента их расставания прошло почти восемь. Морис похудел, почти исчез. Только глаза остались прежними. Ясный и прямой взгляд. Он сразу узнал Жоэль, хотя она изменилась еще больше, чем он. Она стала женщиной. И солдатом. Всего несколько дней назад она, согнувшись, сидела в танке, ехавшем по Синайской пустыне. Она была совершенно выбита из равновесия. Страх смерти, триумф победы… и затем чудовищная новость. В зале прибытия люди бурно обнимались. Страну охватила эйфория непобедимых. Только Морис и Жоэль стояли друг перед другом, как потерянные дети. Жоэль взяла чемодан и повела Мориса к машине.

* * *

Над грунтовой дорогой вихрился песок. Флаги развевались из окон машин, на обочинах, на заправках. Жоэль вела машину быстро. «Богиня» поскрипывала от жары. Они говорили о Леви Эшколе, Моше Даяне и Насере. Обо всем, кроме Виктора. В каком-то абсурдном смысле все было как в старые добрые времена.

Пока Морис не спросил:

– Как это произошло?

* * *

Жоэль там не было. Ей рассказал Орон. Товарищ Виктора по Войне за независимость. У них оставались еще старые счеты: в 1948 году они захватили все арабские деревни на дороге в Иерусалим – за исключением трех. Эти деревни лепились к крепости крестоносцев Латрун, недалеко от Баб-эль-Вада, где иорданцы оказали ожесточенное сопротивление.

– Помнишь еще песню?

Баб-эль-Вад, навеки запомни наши имена!

Там был ранен Ариэль Шарон, там сражались Моше Даян и Ицхак Рабин. Самая большая из трех укрепленных деревень называлась Имвас. Говорят, что это библейский Эммаус. На этот раз она пала без сопротивления. Шестидневная война была фактически решена в первый же день, когда израильские самолеты уничтожили египетские, иорданские и сирийские ВВС.

* * *

Виктор сидел с Ороном в джипе, на котором был установлен громкоговоритель. На рассвете они поехали по главной улице Имваса.

– Мы не причиним вам вреда, – кричал он в микрофон по-арабски. – Соберитесь в поле рядом с дорогой на Рамаллу.

На этот раз Виктору даже не нужно было упоминать о погибших в Дейр-Ясине – травма 1948 года глубоко сидела в сознании людей. Одна за другой открывались двери. Многие были еще босиком, некоторые в ночных рубашках, женщины с детьми на руках. Спустя несколько часов тысячи человек стояли под открытым небом, испуганные и без воды. Жители Имваса, Яло и Бейт-Нуба. Солдаты и танки отделяли людей от их домов. Некоторые умоляли израильтян пощадить женщин. Другие просили не разрушать их дома. Один солдат дал ребенку немного арахиса из своего пайка.

* * *

Виктор и его люди обыскивали дома, чтобы проверить, действительно ли они пусты. Потом они собирались приказать людям идти в Рамаллу. Стояла жуткая тишина. В воздухе все еще висел запах печного дыма. Это были красивые старые каменные дома, с геранями перед окнами и виноградными лозами на стенах, окруженные садами с оливковыми и абрикосовыми деревьями.

Орон видел, как Виктор вошел в открытую дверь сельской школы. Через мгновение донесся его голос.

– Пойдем, мама, – сказал он по-арабски.

Тишину прорезал выстрел, за которым последовал пронзительный крик. Орон вбежал в школу. В классной комнате стояла пожилая женщина в длинном платье, которая в ужасе закрывала лицо руками и кричала Ya Allah! Виктор лежал на полу перед доской. Тело его дергалось. Он скосил глаза, указывая влево, как бы предупреждая Орона. Через долю секунды Орон увидел мальчика. Спрятавшись за школьной партой, он целился в Орона из старой винтовки, которая была для него слишком велика. Детские глаза были расширены от страха. Орон выпустил по нему очередь, которая разорвала мальчику грудь. Женщина вопила как безумная. Орон наклонился к Виктору. Тот был еще жив. Глаза его были устремлены на мальчика, лежавшего с вывернутой шеей в луже крови. Виктор удивлялся, откуда вдруг появился ребенок. Почему его никто не забрал с собой. Почему так кричит женщина. Почему он больше не слышит Орона, склонившегося над ним. Где он вообще находится, и почему его жизнь сейчас заканчивается. Ведь они победили.

* * *

Морис смотрел из окна машины в никуда. «Богиня» стояла на заправке по дороге в Хайфу. Из соседней машины гремела музыка. Солдаты, для которых все позади. Они пели, хлопали в такт и пили пиво.

– Ты бы видел эти похороны, – сказала Жоэль. – Ему устроили почти что государственные торжества. Я и не знала, что он был знаком с таким количеством важных шишек.

Морису требовалось время, чтобы все осознать. Смерть всегда оставляет рану, а Виктора с Морисом столько всего связывало. Мальчик, не знавший Виктора, уничтожил жизнь, которую когда-то держал в руках Морис. Хотя он и не был сторонником мести, но, думая об этом мальчике, возникшем словно из ниоткуда, не чувствовал ужаса от мысли, что Орон застрелил его. Будь у Мориса выбор, он предпочел бы умереть вместо Виктора. Иначе какой был смысл в спасении его жизни тогда в Тунисе?

* * *

– Мактуб, – сказала Ясмина.

Это все, что она смогла сказать, оказавшись лицом к лицу с Морисом. Она была в черное платье, босая. За последние дни она постарела больше, чем за последние семь лет. Морис чувствовал себя крайне неловко перед соседями, сидевшими в гостиной. Старые друзья и незнакомцы. Он не знал, с какой стороны они появились. Горели свечи. Зеркало было завешено. На пианино стояла фотография Виктора. Не та, что снял Морис, а официальный военный снимок, на котором Виктор выглядел куда более серьезным, чем в жизни. Морис сел вместе с гостями, и Ясмина налила ему кофе. Одни уходили, другие приходили и приносили что-нибудь поесть. Вареные яйца, хлеб и бобы. С улицы доносилась веселая музыка. Когда кто-то собирался уйти, Ясмина просила его побыть еще немного. Она не хотела оставаться наедине с Морисом.

Так это тянулось несколько дней. Они обменивались лишь необходимыми фразами. Подглядывали друг за другом, избегали друг друга. Жоэль не могла, да и не хотела вмешиваться. Еще сложнее было с Альбертом и Мими, которые приехали вскоре после Мориса. Они спали в пансионе, а дни проводили в квартире. Мими взяла на себя домашнее хозяйство, что вызывало ссоры с Ясминой. Альберт закрылся от всех в молчании.

– Siete sfortunati, – сказала Мими.

Вы – несчастные. Для Пиккола Сицилии слово sfortuna имело более глубокое значение. Fortuna o sfortuna, удача или несчастье, происходили не случайно. Также они не зависели от усилий, которые прилагает человек, чтобы что-то сделать в своей жизни. Они были вложены каждому в колыбель как благословение или проклятие.

Мактуб.

* * *

Жоэль была рада отвлечься, когда Альберт попросил ее показать место, где умер Виктор. Если он увидит это своими глазами, то сможет понять – так он надеялся. Мими поехала с ними. Ясмина отказалась. Будь проклята эта деревня, будь проклята душа этого мальчика.

* * *

Рядом с шоссе стояли сгоревшие грузовики и танки. Но то были следы не этой войны. Они стояли здесь еще с 1948 года. Морис не заметил, как они пересекли «зеленую линию». Никто не проверял их пропуска. Они были не единственными на дороге в Иерусалим – половина Израиля отправилась посмотреть завоеванные территории. Чтобы сфотографироваться перед Стеной Плача. Помолиться у Гробницы патриархов. Купить сувенир на рынке в Иерихоне.

Уличные указатели все еще были на арабском и английском. Даже указатель на поворот в деревню. Но самой деревни больше не было. От нее остались лишь груды камней, из которых торчали сломанные ставни, обломки мебели и выкорчеванные деревья. Следы бульдозера в пыли. Пахло динамитом. На глаза попадались то детский ботинок, то гильзы от пуль и труп собаки. Камни молчали. Все это время Мими прижимала к лицу платок. Альберт первым вернулся к машине. Морис бесцельно бродил среди руин, а Жоэль наблюдала за ним.

* * *

– Хотите посмотреть на Иерусалим? – спросила Жоэль, когда они снова сели в машину.

– Нет, – ответил Альберт.

– Это недалеко.

– Я хочу домой.

* * *

Улица Яффо угомонилась. Морис стоял на балконе, курил и выдыхал дым в тишину. Весь вечер люди провели на улице и веселились. Жоэль вошла в гостиную и увидела его силуэт в лунном свете.

– Морис.

Ей казалось странным называть его так. Но она больше не могла сказать «папá». Услышав ее, он вернулся в комнату.

– Не можешь заснуть? – спросил он.

– Ты тоже?

Морис покачал головой.

Жоэль села за пианино, на котором стояла фотография Виктора. Взяла несколько нот. Начало Dormi bambina mia [68].

– Помнишь, как вы тогда затащили пианино в квартиру?

Он улыбнулся. Она вытащила у него изо рта сигарету, затянулась и вернула. Затем повернулась к пианино и снова заиграла. Спокойную, торжественную мелодию. И запела.

Иерусалим из золота,

из бронзы и света,

Я – скрипка для всех твоих песен.

Они пели эту песню в пустыне, когда солнце садилось за танки, на седьмой день. Они кричали во все горло. Их были сотни. Сейчас Жоэль пела совсем тихо. Как реквием.

Колодцы высохли, рынок опустел,

и никто не приходит на Храмовую гору в Старом городе.

В пещерах, в скалах воют ветры.

И никто не спускается к Мертвому морю,

по дороге в Иерихон.

Ясмина вышла из спальни в ночной рубашке. Через балконную дверь дул прохладный ветер. Жоэль продолжала петь.

Иерусалим из золота,

из бронзы и света,

Я – скрипка для всех твоих песен.

Жоэль пришлось остановиться, потому что голос подвел ее. Ясмина положила руку ей на плечо и начала подпевать.

Мы вернулись на рынок, к колодцу, к площади,

Шофар зовет на Храмовую гору в Старом городе.

Тысяча солнц светят из пещер в скалах.

Мы спустимся к Мертвому морю,

по дороге в Иерихон.

Жоэль тихо закрыла пианино. Морис сел на пол. Снаружи раздалось щебетание первых птиц. Пекарь открывал жестяные жалюзи. Ясмина опустилась рядом с Морисом.

– Не хочешь остаться здесь? – спросила она.

Он думал недолго.

– Нет.

Глава

39

Палермо

– Твоя мама по-прежнему хотела, чтобы он вернулся? – спрашиваю я.

– Она никогда не закрывала для него дверь, – говорит Жоэль.

– А он?

– Все еще любил ее.

– Тогда почему он вернулся в Германию?

– Возможно, у него было задание, о котором мы не знаем.

Она разбирает фотографии на кровати. Складывает стопки, сортируя по годам и людям. Как будто это может дать ответ. У нас есть только предположения, намеки, но нет никаких доказательств, которые разрешили бы мои последние сомнения. Сама природа его возможной работы такова, что никаких письменных документов не существует, а если они и есть, то к ним нет доступа. Как бы мне хотелось, чтобы он был сейчас с нами и мы могли бы его обо всем расспросить. Никогда еще я не тосковала по нему так сильно. Никогда еще я не была так зла на него. Ты не оставил нам ничего, кроме чемодана, полного фотографий, и дома, полного вопросов.

– Каким он показался тебе тогда? Счастливым?

– Нет. Потерянным. Неприкаянным. Как бездомный. Я отвезла его в аэропорт и спросила, что он собирается теперь делать. В Германии. Он лишь сказал, чтобы мы не волновались. А в самом конце мы еще и поссорились.

– Из-за чего?

– Мы пили кофе в зале вылета, и… он говорил вещи, которые меня раздражали. Мы оба были на взводе. Знаешь… я тогда потеряла ориентиры. Весь Израиль праздновал победу, семья погрузилась в траур, а я? Была как под наркозом. После похорон Виктора я больше ни разу не плакала. Конечно, у нас с ним были непростые отношения, но почему же я не могла плакать, когда он умер? Что-то во мне изменилось. Мне нужно было с кем-то поговорить, с кем-то со стороны, как папá. Я надеялась, что он меня поймет. В конце концов, когда-то он тоже был солдатом. А потом не смог этого больше вынести. Но он вдруг на мои вопросы стал отвечать какими-то лозунгами. Как Виктор. Как говорили в армии. Но именно в них я начинала сомневаться.

– Что именно он сказал?

– Что гордится мной, что мы героически сражались, что этот блицкриг… Я не хотела слышать все это. По крайней мере, не от него. Я не гордилась собой.

– Почему?

Жоэль закуривает. Ей нелегко говорить об этом.

– Не забывай, что это был шестьдесят седьмой год. Лето любви, Вьетнам, «Благодарные мертвецы»… [69] Я только недавно пережила свой первый трип. На пляже в Яффе, с друзьями. Это было… ты когда-нибудь пробовала ЛСД?

– Нет.

– Советую. Мы танцевали босиком, и небеса словно открылись нам, хотелось обнять весь мир… Я вдруг увидела, как все со всем связано… А вскоре я сидела в танке с теми же людьми, там было тесно, жарко и шумно, кругом пустыня… и мы стреляли как бешеные. Утром, когда мы загружались, меня рвало от страха. В полдень я увидела первого египетского солдата. Обгоревший, черный с головы до ног, на разрушенном танке. Вечером мы смеялись рядом с трупами египтян, шарили по их карманам в поисках сигарет и курили.

Завтра утром мы захватим Каир.

А чем займемся после обеда?

Мы так шутили. Я была потрясена, насколько это просто. Как быстро превращаешься в животное. Теряешь сострадание, человечность, в тебе остается лишь инстинкт. Либо ты убьешь, либо тебя убьют. Как в дурмане. И после быстрой победы вся страна впала в такой транс. Конечно, я радовалась нашей победе. Но я запуталась. Мне стало страшно. Я испугалась себя самой. Прости, что я здесь курю.

Она встает и открывает балконную дверь. Снаружи поют птицы, из соседских садов несутся детские голоса.

– Я сказала: папá, я просто хотела, чтобы мои друзья вернулись домой невредимыми. Я отдала бы каждый сантиметр земли ради того, чтобы вернуть мертвых к жизни. А что он? Принялся объяснять, что Виктор умер не напрасно. Не пойми меня неверно, то, что он говорил, было правдой, однако из его уст это звучало так безжизненно, так шаблонно. Я больше не чувствовала его. Я хотела, чтобы кто-то понял мои сомнения. Правильно ли я поступила. И папá… оправдал меня. Я сказала ему: я села в этот танк, чтобы защищать свой народ, но не для того, чтобы угнетать другой народ. Сейчас мы контролируем всю землю до Иордана, но что будет с людьми, которые там живут? Миллион арабов! А он сказал: «Тише, не так громко; следи за тем, что говоришь».

– А когда у тебя появились сомнения? – спрашиваю я.

Она тихо закрывает балконную дверь. Как будто кто-то может подслушивать.

– На обратном пути из Синая мы остановились в Газе. Был комендантский час. И вдруг мимо нас прошла маленькая девочка. Вот так просто, мимо вооруженных солдат, перед танками. Не обращая на нас внимания, словно нас здесь вовсе нет. Я окликнула ее, и она обернулась. Маленькое нахальное создание с черными волосами, почти как у меня. Я помахала ей. Улыбнулась. Надеясь, что она улыбнется в ответ. Но она не оказала мне такой любезности. Она словно видела меня насквозь. Потом из одного из домов вышла женщина и быстро увела ее. Она боялась нас. Но в дверях девочка обернулась. И я до сих пор помню, как она смотрела на меня. В ее глазах не было ненависти. Но уязвленное достоинство. И упрямая гордость. Ее глаза как будто говорили: ты меня не сломаешь! Это поразило меня в самое сердце. Я не знала, через что ей пришлось пройти. Я знала только, что все, что с ней произошло, было сделано от нашего имени. Но я росла с совсем другим представлением о том, кто мы такие. И что же папá, кто меня этому учил? Он просто молчал. Как ты относишься к нашей оккупации? – спросила я. Он сказал лишь: Я на вашей стороне.

– Он хотел защитить тебя.

– Я уже давно выросла.

* * *

Какого черта она не рассказала об этом Элиасу? Чем ближе я подхожу к ним обоим, тем более проницаемыми кажутся границы их идентичности. Но дело не в них, а в моем представлении о них. Стричь под одну гребенку такую неоднородную группу, как евреи или израильтяне, так же неразумно, как пытаться поймать снежинки сачком для бабочек. Каждый человек – это космос, и столь же неразумно сужать его до коллективной идентичности: арабы, христиане или мусульмане. Проблема в глазах смотрящего.

– Я хочу есть, – говорит Жоэль, и мы спускаемся на кухню.

Тишина в гостиной. С каждым днем Мориц все больше исчезает. Мы выходим из дома через заднюю дверь и садовые ворота, мимо запертого гаража. Как воры, разве что мы ничего не уносим. Я радуюсь людям на площади, их разговорам и объятиям, успокаивающей банальности повседневной жизни. Мы покупаем аранчини [70] и едим их, сидя в старой гавани. Бирюзовая вода блестит, покачивая рыбацкие лодки. Туристы сидят перед тратторией. Мориц жил внутри открытки. Я представляю, как он сидел на скамейке на набережной, наблюдая за молодой парой на «веспе», за ребенком с рожком мороженого в руке, за разноцветными педальными лодками в бухте Монделло. Представляю, как мир разворачивался перед его глазами, не заставляя его сердце биться чаще.

– Он что, не оставил тебе свой адрес? – спрашиваю я.

– Оставил, конечно. В Западном Берлине. Без имени, просто абонентский ящик. Но я потеряла листок.

– Потеряла?

– Милая, я была молода. Я же не знала, что это последняя встреча. И вообще я потеряла голову, не понимала, что мне делать. Бросила учебу и поехала в Индию.

– Почему в Индию?

– Все тогда ехали в Индию. Даже «Битлз»! Я хотела поселиться в ашраме, забыть о войне, найти себя. В итоге несколько дней просидела под кайфом в туалете. Но мне было хорошо. Я встретила людей, которые были совершенно иными. Мы были заперты в маленьком Израиле, не могли посетить соседнюю страну. Индия очистила мою голову. Раньше я была на сто процентов израильтянкой, нет, на двести процентов! Потому что моя семья была таким непонятным перемешанным салатом. За границей я поняла, что весь мир – это салат. И я влюбилась. Жан-Люк, музыкант. Мы поехали в Париж. Это самое глупое, что ты можешь сделать, – молодой курицей поехать в Париж с парижанином. Шестьдесят восьмой. Конечно, у нас ничего не вышло. Но я затусовалась с его приятелями, заработала немного денег, мы пели на Монмартре, а потом мне просто повезло. Меня приняли в музыкальную академию.

Я представляю: моя мама в Париже, где у них стыковка рейсов. Она идет по Монмартру, воздух потрескивает революцией, горят машины, летят булыжники, но все кафе забиты народом. Она не боится. Она просто одинока. Город любви, думает она, где же здесь, черт возьми, любовь? Затем она видит группу поющих хиппи. Может быть, она танцует с ними. Может быть, кто-то влюбляется. Может быть, они вместе выпивают. Может быть, она спрашивает женщину с темными кудрями, откуда та родом. Та похожа на североафриканку.

Из Парижа, отвечает по-французски Жоэль, а ты?

Из Нью-Йорка. I come from New York [71].

Глава

40

Дома никого нет. Вот, пожалуй, ощущение, знакомое всем осколкам этой семьи, единственное чувство, которое нас объединяет. Положив руки на прохладные перила балкона, я вслушиваюсь в его сад, уже не понимая, где мое место. Пальмовые листья шелестят в темноте. Позади, в комнате, спит Жоэль. Я невольно думаю об Элиасе в его мерзкой тюремной камере. И в этот момент звонит мобильный.

– Добрый вечер, это Лаура. Жена Элиаса.

– Добрый вечер.

– Мы можем встретиться?

– Зачем?

– Мне нужно поговорить с вами.

– О чем?

– Я не могу сказать по телефону.

* * *

Лаура ждет в своем «фиате» под фонарем на набережной. Она открывает пассажирскую дверь и освобождает мне место, перекидывая назад детские кроссовки, футбольный мяч, пластиковую бутылку. Смотрит по сторонам, не шел ли кто за мной следом. Я сажусь и чувствую ее напряжение. Она выглядит нервной, взволнованной. Я предпочла бы встретиться с ней при других обстоятельствах.

– Почему вы так с ним поступили? – спрашивает она. – Вы же родственники.

Я пришла к ней безо всякой враждебности. Но ее поведение меня провоцирует. Если она намекает, будто мы нацелились на дом, я найду как ей ответить.

– Мы не хотим никому навредить. Но у нас есть право на правду.

– Вы не имеете права лишать детей отца.

Я чувствую себя без вины виноватой. Начинаю раздражаться, но потом осознаю, что Лаура пришла сюда не для упреков, а от беспомощности.

– Я вас не знаю, – говорит Лаура. – Но сейчас мы должны держаться вместе. Иначе все будет только хуже. Помогите мне вытащить его из тюрьмы.

– Но как?

Я чувствую себя не в своей тарелке и с удовольствием отделалась бы парой саркастических фраз, если бы все не было так грустно. Как я могу решить проблему, когда не понимаю ее причины? Я пытаюсь найти какие-то слова. И тут Лаура поворачивается ко мне и говорит:

– В ту ночь, когда Мориц умер… Элиас был с ним.

У меня перехватывает дыхание.

– У них был один нерешенный вопрос.

Ей трудно говорить об этом. Как будто это табу, что-то скандальное, отвратительное.

– Вы должны знать, что отец был самым важным человеком в его жизни. Они всегда помогали друг другу. Когда он познакомил меня с Морицем… у меня сразу возникло впечатление, что этот человек себя скрывает. Но я не сказала этого Элиасу. Он не допускал никакой критики в адрес отца. А Мориц был… очень порядочным человеком. Всегда хорошо относился ко мне и детям. Только его не надо было спрашивать о прошлом. Он был il tedesco, e basta – немцем, и точка. И располагал к себе людей. Но прошлой осенью он начал сдавать. Что неудивительно в его возрасте. Сделался меланхоличным, даже немного подавленным. Вы знали, что у него были проблемы с сердцем?

– Нет.

– А недавно кто-то проник в его гараж. Хотел угнать машину. Его «ситроен». Мориц услышал звук двигателя и проснулся. Он выбежал из дома с тростью в руке. Когда грабитель выехал из гаража, Мориц закрыл перед ним ворота. Я бы на его месте так не стала делать. Да пусть уезжает! Боже мой, это всего лишь машина! Вор неудачно затормозил и сбил его, Мориц упал. К счастью, это был не настоящий преступник, а всего лишь какой-то глупый мальчишка. Когда он увидел старика, лежащего на земле, то запаниковал и сбежал.

Мориц позвонил Элиасу. Тот немедленно приехал и отвез его в больницу. У него ничего не было сломано… но пришлось сделать операцию на сердце. Ему нельзя было волноваться. Ему поставили стент. Все прошло хорошо, но жизнь Морица тогда висела на волоске. Когда мы навестили его в больнице, он сказал Элиасу: «Я должен привести в порядок свой дом».

– Что он имел в виду? Наследство?

– Да. Элиас должен был позвонить Каталано. Насчет завещания. А еще он попросил Элиаса раздобыть ему пистолет.

– Зачем?

– Для защиты. От грабителей. Он так объяснил. Мол, он слишком стар, чтобы защитить себя. Элиас пытался отговорить его… но он никогда не мог отказать Морицу.

– И как он достал пистолет?

– Ну, все знают каких-то людей, которые знают других людей. В Палермо легче найти оружие, чем место для парковки.

– Так вот откуда отпечатки пальцев!

– Конечно. Их можно найти по всей вилле! Элиас там часто бывал. Каталано пришел в больницу, чтобы обсудить завещание. Тогда Мориц попросил Элиаса принести его документы. Удостоверение личности, права на собственность, банковские документы…

– Он доверял ему.

– На все сто. У Элиаса был ключ от дома, и он пошел на виллу. Когда он вернулся и я увидела его… он был в шоке. Я спросила, что случилось. Элиас не хотел говорить. Я настаивала. Тогда он рассказал: когда он подошел к столу, чтобы найти документы, то вдруг увидел на полу картину. Которая обычно висела на стене. А за ней оказался сейф. Мориц, должно быть, забыл повесить картину на место. Элиас никогда не знал о существовании этого сейфа. Он повернул ручку… попробовал несколько цифр… дату рождения своей матери… и дверца открылась. Он не должен был этого делать.

– Почему? Что было внутри?

– Паспорт. Израильский. С фотографией Морица!

– А имя было… Морис Сарфати?

– Да.

Она пристально смотрит мне в глаза. Кажется, она готова заплакать.

– Вы знаете, как умерла мать Элиаса? – спрашивает она.

– Нет.

Лаура коротко приподнимает брови, словно удивляясь моей наивности.

– В паспорт была вложена фотография. С тем самым старым «ситроеном», что стоит в гараже. И с другой семьей.

– Из Яффы?

– Да. Так было написано на обороте фотографии.

– Это была Жоэль в детстве.

Лаура кивает. Она так и думала.

– А еще там была тетрадь.

– Что за тетрадь?

– Дневник. Морица. Но на немецком языке. Элиас не знает немецкого. Он положил все на место и снова запер сейф. Словно это был шкаф с ядом. Я не могла в это поверить. Я сказала ему: Элиас, это, наверно, какое-то недоразумение. А он впал в ярость. Знаете, у нас выдался трудный год. Много обид и незалеченных ран.

– Вы говорили об этом с Морицем?

– Нет. В день, когда Морица выписывали из больницы, Элиас не пришел. Я сама отвезла Морица домой. Но не стала ни о чем рассказывать. Шли дни. Элиас не мог ни говорить, ни спать. Ходил как пристукнутый. Тогда Мориц позвонил мне: что происходит, почему Элиас не отвечает на звонки, почему он не навещает меня? Он же обещал достать мне пистолет. И я пошла к Элиасу, это было воскресенье, и сказала ему: поезжай к нему! Ты должен поговорить с ним! Как я сейчас жалею об этом.

– Почему?

– На следующее утро Мориц был мертв.

– Значит, Элиас принес ему той ночью пистолет?

– Откуда мне знать? Но Мориц попросил об этом!

Лаура достает носовой платок, извиняется за то, что у нее срывается голос.

– После полуночи я позвонила ему. Потому что от него не было вестей. Он был совершенно… он плакал, потом кричал, я едва могла его понять. Лишь одно: он виноват в ее смерти! Чьей смерти, спросила я. Моей матери!

У меня перехватывает горло.

– Я спросила, где он, и тут же помчалась.

– На виллу?

– Нет, он уже был у себя в кабинете. Я обняла его, стала расспрашивать, что случилось. Он не мог говорить. Мы легли вместе на матрас, он дрожал, как ребенок, я крепко обнимала его, и наконец мы заснули. Утром позвонила экономка. Она нашла Морица мертвым. Мы оба были потрясены. Он немедленно отправился туда.

– Вы тоже?

– Мне нужно было к детям. Они проснулись одни в квартире, не понимая, куда я подевалась. Я отвезла их в школу, а потом поехала в Монделло. Там уже была полиция.

– Почему же Элиас не сказал, что навещал Морица накануне вечером?

– А что бы они тогда подумали? Кто стал бы первым подозреваемым?

– Элиас рассказал вам, что произошло той ночью?

– Они разговаривали.

– Это все, что он сказал?

– Нина, я больше не жена ему, вы понимаете? Он закрывает передо мной все двери именно тогда, когда я ему больше всего нужна!

Похоже, я неправильно истолковала его замкнутость. По отношению к нам с Жоэль.

– Послушайте… Я знаю Элиаса. Когда разводишься с человеком, то по-настоящему узнаешь его. Он сложный человек. Но одно я знаю точно: он не убийца.

Я впечатлена ее убежденностью. Хотелось бы, чтобы мой бывший так же стоял горой за меня.

– А где тот дневник?

Она устало пожимает плечами.

– Может, пойдем к нему завтра вместе?

– Ни в коем случае. Идите одна.

– Почему?

– Он был так зол, что я привела сегодня детей. Что они увидели своего отца в тюрьме. Я просто хотела… Я думала, это поможет ему. Но все, что мы говорим друг другу, получается мимо.

Лаура даже не подозревает, как хорошо я понимаю ее в этот момент.

– Я думаю, он доверяет вам больше, чем мне.

– Мне? Почему?

– У вас с ним нет прошлого.

Глава

41

Капли бьют в стекла. Сначала короткие удары барабана, затем мощные и тяжелые. Всю ночь дождь стучал по пальмам в саду. Дикий танец листьев под дождем, под вспышки молний. Дом становится плотной оболочкой, тишиной в окружении шума – но когда-то она треснет.

* * *

– Синьора Бишары здесь больше нет.

Комиссар Греко достает бланк с полки, заваленной бумагами. Его кабинет походит на музейный архив. Он сидит за своим столом, как сицилийский Сизиф, равнодушный к своей судьбе.

– Как это… больше нет?

– Больше нет, как на картине «Иисус в пасхальное воскресенье». Камень перед гробницей пропал, ученики беспомощно взирают в пустоту. – Греко передает нам бланк. – Вы, конечно, все равно можете подать запрос на посещение, чтобы полюбоваться на чудо своими глазами.

– Что случилось? – спрашивает Жоэль.

– Очень хороший вопрос. Вам следует обратиться к адвокату синьора Бишары. Или к следственному судье, который рассматривал его ходатайство о пересмотре решения о содержании под стражей. По какой-то причине у судьи случилось озарение, и благодаря вспышке гениальной интуиции улики в одночасье изменились в пользу обвиняемого. Ордер на арест отменен. – Он склоняет голову и смотрит мне в глаза. – И я хотел бы знать, какое отношение к этому имеете вы.

– Я?

– Или знаменитая певица из Парижа.

– Мы ничего об этом не знали.

Он улыбается, не веря мне.

– С кем вы разговаривали?

– Ни с кем.

– А вы, синьора?

– Ни с кем.

– Ну конечно.

* * *

Он выпроваживает Жоэль, чтобы задать мне «лишь несколько вопросов», как он это называет. Я рассказываю ему то, что знаю, – кроме того, о чем мне рассказала Лаура. Затем он просит меня выйти, чтобы опросить Жоэль.

* * *

Я выхожу из комиссариата и смотрю на дождь, который завесой накрывает пустую набережную и пляж.

Элиас не подходит к телефону.

Каталано не подходит к телефону.

Тогда я звоню Лауре. Она вскрикивает от счастья, услышав, что Элиаса освободили. Но она тоже не знает, где он может теперь находиться.

Еду на такси в центр. Мокрая как мышь топчусь перед дверью его врачебного кабинета. Там никого.

Внизу, в порту, стоят огромные паромы. Внутри них один за другим исчезают грузовики. Мой взгляд падает на вывеску «ТУНИС».

Паром – это слишком рискованно, говорит по телефону Лаура. Он скорее выберет лодку для беженцев. Обратно-то в Африку они плывут пустыми.

Еще один, кто ускользает, думаю я. Каков отец, таков и сын.

* * *

Когда я возвращаюсь на виллу, то обнаруживаю в гостиной Каталано. Не сняв мокрого пальто, он обыскивает стол Морица. Открывает ящики, снимает папки с полок. Со мной даже не здоровается.

– Где Элиас? – спрашиваю я.

– Что вам от него нужно? – спрашивает он в ответ и вынимает какой-то лист из папки.

– У вас есть полномочия что-то здесь забирать?

– У вас есть полномочия об этом спрашивать?

Затем он объявляет мне, что его клиент, видимо, не испытывает потребности встречаться с дамами, причинившими ему неприятности, и гораздо более заинтересован в консультации со своим адвокатом. Будучи другом семьи, он, Каталано, оплатил первые расходы из своего кармана, чтобы ускорить процесс. Кроме того, адвокатские расходы будут немалыми… в Италии такие разбирательства могут затянуться на годы. Так что необходимо оценить стоимость недвижимости, которая послужит залогом для кредита, который Элиас должен взять. Завтра приедет оценщик Банка Сицилии, чтобы проверить состояние здания. Так что не будут ли дамы так любезны покинуть частное владение.

Каков мерзавец, думаю я. Такой готов и мертвеца обобрать.

И кстати, походя роняет он, вопрос о cimetero accatolico, некатолическом кладбище, разрешился. Tutto pieno, мест нет, гробы складывают в похоронном зале. Вариант кремации также не рассматривается, поскольку единственный крематорий в городе вышел из строя. Не хочу ли, мол, я подумать над возможностью перевозки тела в Германию. Иначе он попадет на cimetero cattolico, как все нормальные люди.

* * *

Наверху, в комнате для гостей, Жоэль никак не может закрыть свой чемодан.

– Нина, помоги мне.

Он забит фотографиями.

– Но мы не можем так просто уйти.

– Мне здесь делать больше нечего. Как, впрочем, и раньше.

Я оглядываю комнату. По окну бегут дорожки дождя. Когда мы с чемоданами спускаемся по лестнице, кто-то отпирает входную дверь снаружи. Заходит мокрый до нитки Элиас.

– Останьтесь, – говорит он. – Нам нужно поговорить. – И, взглянув на удивленного Каталано, добавляет: – В кругу семьи.

Он проходит в гостиную и кладет свой рюкзак на стол. Снимает мокрую куртку, мокрую рубашку и мокрые ботинки.

– Тебе следует сейчас уладить финансовые вопросы, – серьезно говорит Каталано. – Завтра приедет синьор Ланца из Банка Сицилии.

– Спасибо. Я позабочусь об этом.

– Элиас, мы выиграли битву, но не войну. Все еще может обернуться весьма большими неприятностями.

– Я знаю. Но у меня гости.

– Банк может посчитать это захватом дома.

Элиас, не отвечая, обнимает его и провожает до двери.

– Вот как ты выражаешь мне благодарность, – ворчит Каталано.

– Бруно, мне не нужны подаяния. Банк может забрать дом. Пусть хоть с армией приходят. Или пусть начинают его завтра сносить, мне все равно. Но сейчас мне надо заняться моими гостями. Всего хорошего.

Элиас возвращается к нам, так и стоящим в гостиной с чемоданами, словно мы ждем такси в аэропорт.

– До завтрашнего утра мы одни, – говорит он.

Затем открывает рюкзак, достает паспорт и кладет его на стол. Он светло-зеленый и старый, но не потрепанный. На обложке – французская надпись LAISSEZPASSER AU LIEU DE PASSEPORT NATIONAL, «Документ вместо национального паспорта», и ниже – «Министерство иммиграции Государства Израиль». Я открываю его и вижу фотографию. Мориц, невероятно молодой. В глазах оптимизм. Выдан Морису Сарфати в 1949 году. На внутренней стороне обложки написано: «Действительно для всех стран, кроме Германии».

Жоэль садится и пристально смотрит на своего молодого отца.

Элиас достает что-то еще из своего рюкзака. Похоже на книгу. Небольшая, в черной льняной обложке. Он кладет дневник на стол.

Я провожу рукой по шершавой обложке.

– Ты спрятал это от полиции?

– Мориц хотел, чтобы это осталось у меня.

– Ты прочел?

– Я знаю, что там написано. Переведи для Жоэль.

Он идет на кухню, чтобы сварить кофе.

Открыть чей-то дневник все равно что влезть человеку в душу, это кража со взломом. Этого нельзя делать. После такого ни автор, ни ты не будете прежними. Однажды, всего лишь однажды я залезла в мобильный моего бывшего. И все разлетелось на куски. А дневник – еще более интимная вещь, чем переписка в чате. Этот рассказ не обращен к другим. Это зеркало. Единственное место, где показываешь себя таким, каков ты на самом деле.

* * *

Элиас приносит кофе. Я открываю дневник.

* * *

Первые страницы вырваны. Первая запись не имеет даты. Почерк торопливый, сбивчивый. Как будто все писалось без остановки, на одном дыхании. Это не просто дневник. Это протокол слежки. Указаны места, названия улиц, точное время, даже погода, одежда и настроение. Хронология внешних проявлений, через которые кто-то пытается проникнуть во внутренний мир другого человека. Мориц пишет не о себе. Он пишет о женщине.

– Кто она? – спрашивает Жоэль.

– Амаль, – отвечает Элиас. – Моя мать.

Сентябрьские дожди, серое на сером. Это было самое яркое лето за последние годы, за которым пришла эта ужасная осень. Все потеряно. Две дружбы – с Ронни и с Амаль. И одиннадцать еврейских жизней.

Мог ли я предотвратить катастрофу? Что я пропустил? Завтра они будут меня допрашивать. Я должен вспомнить. Записать все, что произошло. Каждая, пусть незначительная, деталь, каждое противоречие, каждое сказанное слово.

Виновные до сих пор находятся на свободе. Они снова будут убивать. Если только мы их не найдем.

На следующей странице – список имен. В основном, похоже, арабские: Марван Максуди, Халиль Аль-Халифа, Шауки Абу Таха… и Амаль Бишара. Но там есть также Ханс Вернер Йост и Маргарет Швертфегер. Рядом с некоторыми из них указаны телефонные номера – почти все с кодом города 0811. И адреса. Willi-Graf-Str. 17. Max-Kade-Haus. Biedersteinerstr. 28. Рядом с некоторыми именами стоят буквы. S, U или T. Что они означают?

* * *

Я переворачиваю страницу. На следующей приклеена фотография. Аккуратная центровка, с уголками. Непонятно, почему он выбрал именно это фото. Амаль едва различима, настолько зернистое изображение. Должно быть, он снял ее с помощью телеобъектива и увеличил. Ее лицо в толпе. Молодежь – возможно, демонстрация. Она смеется, свободно и естественно. Очевидно, не замечая, что ее фотографируют. Фотография сообщает не столько о ней, сколько о наблюдателе: чем ближе он хочет подойти к ней, тем более размыто ее изображение.

* * *

Следующая запись содержит первую дату: 12 декабря 1971 года.

Глава

42

Становясь Ты, человек становится Я.

Мартин Бубер

Мюнхен

На улице шел снег, когда Мориц и Амаль впервые встретились. Это было рождественское воскресенье, словно сошедшее с открытки. Белые скатерти украшены еловыми ветками. Пакетики с печеньями-звездочками с корицей, баночки с вареньем и глинтвейн в бутылках. В приходском зале церкви Святой Маргариты после службы начался рождественский базар. Мориц, зашедший сюда якобы случайно, стал свидетелем некоего разговора (в 11:50).

Присутствующие: Амаль Бишара, священник Рихард Шмидбауэр и две пожилые дамы, чьи имена не важны.

Амаль была единственной в помещении женщиной восточной наружности. Длинные черные волосы, джинсы и водолазка. Она была красива без экзотичности, дружелюбна и держалась необычайно взросло для студентки. Ее немецкий был лучше среднего, но с акцентом. Она сидела за одним из столов; перед ней стояли фигурки ручной работы из оливкового дерева, рождественская группа. Мария и Иосиф. Бык и осел. Волхвы с Востока. Рядом освященная вода в маленьких пластиковых бутылках. «Из Святой земли», – было написано от руки. Амаль разливала глинтвейн.

– А фигурки из Израиля? – спросила одна из женщин.

– Да, – ответил священник. – Настоящая ручная работа. Сделано с любовью, женщинами из общины, с которой мы дружим.

Амаль молчала, хотя было видно, что она с трудом сдерживается.

– Святая вода тоже?

– Из реки Иордан, – сказала Амаль.

– Я вижу. Вы тоже из Израиля?

– Нет.

– Вы итальянка?

– Я родом из Вифлеема.

Дама непонимающе переводила глаза с Амаль на священником. Амаль приветливо улыбалась.

– Рождественские фигуры сделаны из настоящего оливкового дерева, – отметил священник.

– Вифлеем же в Израиле? – тихо спросила женщина у священника, словно переспрашивала его про какое-то место из Библии.

– Нет. В Палестине, – сказала Амаль. – Я палестинка.

– Это наша Амаль, – быстро вмешался священник. – Она молодая беженка. Община помогает ей, чтобы она могла получить здесь образование.

– Что, палестинка? – спросила вторая женщина, которая до сих пор стояла молча.

– Да, – сказала Амаль и снова приветливо улыбнулась.

– Как-то совсем не похожа, – с баварским акцентом обратилась вторая женщина к первой.

– Почему? Как же я должна выглядеть?

– Ну, с платком таким, как у этого террориста, как его?

– Арафат, – подсказала первая.

Амаль на мгновение задержала дыхание. Затем сказала:

– Мы не террористы. Мы – народ, находящийся под оккупацией. Мы боремся за свою свободу.

– Ах так.

Дамам явно было не по себе. Они пришли сюда не для того, чтобы им испортили воскресенье. Они отошли, наступило неловкое молчание. Амаль повернулась к Морицу, который стоял, не снимая пальто и шляпы и делая вид, будто рассматривает рождественские фигурки.

– Вас что-то интересует?

– Сколько они стоят? – спросил он.

– Простите, пожалуйста, одну минутку, – сказал священник и отвел Амаль в сторону.

Мориц не выпускал ее из виду.

– Амаль. Вам нужно следить за тем, что вы говорите. Вам все-таки нужно здесь адаптироваться.

– Что это значит? Я что, должна прятаться?

– Это значит, что не надо политики. Здесь, в нашей общине, мы занимаем нейтральную позицию по отношению к конфликту.

– Господин Шмидбауэр, в моей жизни все связано с политикой. Жизнь без политики была бы прекрасна. Но нейтралитет – это привилегия, которой я не обладаю.

– Амаль. Мы многое для вас делали. Мы гордимся тем, как хорошо вы выучили немецкий язык. Но с тех пор как вы поступили в университет… Эти радикальные студенческие группы оказывают на вас не очень хорошее влияние. Наша церковь выступает за мир и примирение.

– Я лишь сказала, что мы живем под оккупацией. Иисус жил под оккупацией!

Люди повернулись в ее сторону.

– Вы злитесь, Амаль. Злость приводит к ненависти, и…

– Я просто говорю правду!

– Сейчас я дам вам хороший совет, – тихо, но резко прервал ее священник. – Если вы хотите жить в нашей стране, вы должны знать нашу историю. И нашу ответственность. Потому что мы, немцы, знаем, к чему это приводит.

– Что?

– Ненависть к евреям. Так все здесь и начиналось. И слова превратились в дела!

Амаль была потрясена. Она собралась с мыслями, потом сказала дрожащим голосом:

– У вас есть друзья-евреи? Я никогда не видела, чтобы вы приглашали евреев. В проповеди вы говорите о Вифлееме и Иерусалиме. Но вы там никогда не были.

– Какое отношение это имеет к…

– Мы боремся против сионизма. Не против евреев. Когда вы, немцы, убивали евреев, я была еще ребенком в Яффе. У нас были друзья-евреи. Они приходили к нам на Рождество, а мы к ним – на Хануку.

– Вы, немцы, – повторил священник, качая головой. Его лицо раскраснелось. Амаль смотрела на него с вызовом. Наступившее молчание было ужасно; нить разговора оборвалась – очевидно, она задела его больное место. – Вы должны быть рады, что мы вас приняли, – наконец произнес он. – И, прежде чем читать нам, немцам, морали, приберитесь перед своей собственной дверью!

Амаль заметила устремленные на нее ошеломленные взгляды. Она еле сдерживалась, но взяла себя в руки и вернулась к столу, перед которым замер Мориц.

– Какие фигурки вас интересуют? – спросила она.

– Святое семейство, – ответил Мориц.

– Восемнадцать марок, пожалуйста.

Амаль аккуратно завернула фигурки в бумагу для сэндвичей и протянула ему. Мориц отметил, что она сохраняет самообладание, в то время как позади нее священник тихо, но сердито разговаривал с прихожанами. О наглости студентов в наше время. И зачем он вообще разрешил мусульманам жить здесь. Амаль взяла свою куртку со стула и обернулась к священнику:

– Я не хочу нарушать ваш покой. Я найду себе комнату. Спасибо за гостеприимство.

И ушла.

* * *

Мориц пошел следом за ней, но на расстоянии. Он остановился у дверей приходского центра, наблюдая, как Амаль под снегопадом переходит улицу. Она подошла к телефонной будке. Стекла были запотевшими, внутри кто-то разговаривал по телефону. Амаль ждала. Переступая с ноги на ногу от холода. Попыталась зажечь сигарету, но зажигалка была мокрой. Мужчина в телефонной будке повернулся к ней спиной, чтобы спокойно разговаривать дальше. Мориц решил подойти.

– Я не хочу вмешиваться, – вежливо сказал он, – но вы были правы. Не бывает жизни вне политики.

Он протянул ей зажигалку, она сначала проигнорировала его жест, но потом прикурила. Девушка избегала смотреть ему в глаза, чтобы он не заметил, что она плакала.

– И пока в мире нет порядка, нельзя оставаться нейтральным, – сказал Мориц.

Казалось, она почувствовала, что он понимает что-то в ее реальности, чего не понимают другие. Но ничего не сказала.

– В любом случае, спасибо за Марию и Иосифа. И добро пожаловать в Германию. Ahlan wa sahlan.

Он повернулся, чтобы уйти. Ее лицо просветлело.

– Вы говорите по-арабски?

– Несколько слов.

– Почему?

– Ах, когда я был в вашем возрасте, меня засунули в солдатскую форму и отправили в Северную Африку. Но никто не учил нас говорить на арабском. Только стрелять.

Амаль смотрела на него так, словно сомневалась, можно ли ему доверять.

– С тех пор я пытаюсь снова вести нормальную жизнь, – сказал он.

– И как, получается?

Он отвел глаза, затем ответил:

– По крайней мере, я могу понять, как вы чувствуете себя здесь, чужой.

Они помолчали, наблюдая, как снежинки падают на их ботинки и тают.

– Вы приехали из непростого региона, – сказал Мориц.

– Это самая красивая страна в мире. Поэтому все хотят ее. Вы когда-нибудь там бывали?

– Нет.

Человек в телефонной будке закончил говорить, повесил трубку и вышел. Мориц попрощался, пожелав Амаль всего хорошего.

– Счастливого Рождества, – сказала она. Через мгновение Мориц услышал сзади ее голос: – Извините!

Он обернулся.

– У вас не найдется десяти пфеннигов?

Он вернулся и дал ей монету. Улыбнувшись ему, Амаль закрыла дверь кабинки. Он ушел.

* * *

Свернув за угол, Мориц в нерешительности остановился. Надо было уйти. Чтобы осталось впечатление случайной встречи. Непреднамеренно появился и бесследно исчез. Почему он повернул назад? Это была ошибка. Но в Амаль было что-то такое, что ему не хотелось отпускать.

Она удивилась, когда он снова оказался перед телефонной будкой, смущенно улыбаясь. Она закончила разговор, который велся на арабском языке, и открыла дверь.

* * *

– Послушайте… я фотограф, – сказал он и протянул ей свою визитную карточку. – Я работаю для разных журналов. Может быть, я смогу как-нибудь поснимать вас?

– Я же не модель.

– Нет, я имею в виду сделать культурный портрет. Кто вы, как здесь оказались, чем занимаетесь. Уже то, что вы из Вифлеема, – это хорошая история.

– Нет.

– Почему нет?

– Знаете, почему я переезжаю оттуда? Люди хотят погладить меня по голове: бедное дитя из Вифлеема, заходите к нам как-нибудь, на кофе с пирожными. Но когда я рассказываю им о себе, то есть рассказываю по-настоящему, они вдруг замолкают. И никогда больше меня не зовут. – Амаль отвернулась, как будто сказала слишком много. – Простите, мне нужно идти…

– Я не прошу ответа прямо сейчас. Подумайте об этом.

Она ушла не попрощавшись.

Он не мог сказать наверняка, не заподозрила ли она чего-то? Похоже, он ей понравился. Но он слишком поторопился и из чувства взаимной симпатии перепрыгнул сразу через пару ступенек. Не зря же существуют правила сближения с объектом. Но, возможно, встречи, дающие жизни новое направление, всегда нарушают какое-то правило.

* * *

Мориц встретился с Ронни на рождественском рынке на Мариенплац. Они пили глинтвейн и ели пряники. На Морице было зимнее пальто, а на Ронни – тонкая кожаная куртка, которую он носил в любую погоду. Он был крепкого телосложения, и, казалось, его сила не дает ему замерзнуть. Он незаметно передал Морицу конверт. Внутри были список имен, фотографии и наличные деньги. Он спросил, не нужно ли Морицу еще что-нибудь. Тот ответил, что нет. Затем они пошли к припаркованной машине Морица. Пока он счищал снег со стекол, Ронни со смехом спросил, почему он все еще ездит на этом, как он выразился, «гитлермобиле». Давно пора обзавестись автомобилем, соответствующим его новому образу успешного фотографа. Мориц ответил, что в ФРГ нет более неприметного автомобиля, чем «фольксваген». Ронни похлопал его по спине и сказал, что он слишком скромный.

– Я открою тебе секрет, Мориц. Большинство людей считают, что чемпион по маскировке в мире – это хамелеон. Но это неправда. Он никогда не может на сто процентов приспособиться к окружающей среде. Стоит ему пошевелиться, как его обнаружат. А можно ли жить без движения? Конечно, нет, Мориц! Я скажу тебе, какое животное маскируется лучше всех. И сохраняет мобильность. Муха-журчалка. Их еще называют цветочными мухами. Знаешь таких?

– Нет.

– Вот видишь! Никто их не знает. Она похожа на осу. С желтыми и черными полосками. Опасный вид. Их враги боятся связываться с осами. Но у цветочной мухи вообще нет жала. Она совершенно безобидная! – Ронни рассмеялся. – You gotta be what they wanna see [72].

– Ты летишь сейчас домой? – спросил Мориц, чтобы отвлечь его.

– Да. Моя старшая беременна. – Ронни просиял.

– Ты станешь дедушкой? Мазаль тов!

– Тебе тоже нужно опять завести семью.

– Слишком поздно.

– У Авраама родился еще один сын, когда ему было сто лет. Только… как ты найдешь себе жену с этим драндулетом? – Он усмехнулся. – Я подыщу тебе что-нибудь получше. Привезти что-нибудь с родины?

– Нет, спасибо.

– Слушай, Мориц. Если почувствуешь себя одиноким и у тебя снова появятся глупые мысли, позвони мне, ты понял?

– Да.

– Я серьезно. Жизнь ценна. Не выбрасывай ее. Ты принимаешь свои таблетки?

– Да.

Ронни обнял его:

– Береги себя!

– Хаг самеах, Ронни.

* * *

Потом он поехал домой. Хотя, честно говоря, вряд ли так можно было назвать маленькую квартирку под самой крышей. Больше всего она напоминала ему холостяцкое логово Виктора в Рамат-Авиве. Солдатская берлога. Вроде он уже столько лет провел в Германии, но все равно чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Если б не его миссия, он даже не смог бы ответить на вопрос, что он забыл в этой стране. Он только существовал. Но не жил. Словно доиграл свою роль до конца, но не получил разрешения покинуть сцену. Он зажег третью свечу меноры, которую ему подарил Ронни, и подумал, когда же закончится это оцепенение, которое навалилось на него с тех пор, как Ронни буквально подобрал его на улице. В углу стояла рождественская елка, которую он купил на случай, если кто-то придет в гости. Но никто не пришел.

* * *

Он пытался знакомиться с немецкими женщинами, и не раз. По объявлениям, в танцевальных кафе. Но ни одна из них не пробуждала в нем чувства, хотя бы отдаленно похожего на то, что он испытывал к Ясмине. А меньшего ему не хотелось. Должно быть так же или вообще ничего. Он хорошо ладил с соседями. Они уже привыкли к странному отшельнику в доме. Профессия фотографа была его индульгенцией, он слыл «человеком искусства» в глазах других людей. You gotta be what they wanna see. Но для него самого существование в качестве Морица Райнке казалось таким чужим, будто он наблюдал за собой со стороны. Пока у него было задание, он исполнял свою роль, но стоило остаться наедине с собой, как накатывала потерянность. Желание быть кем-то другим может стать для человека болезненной страстью. Кто-то назовет это бегством. Он называл это долгом.

* * *

Амаль не позвонила. Ни во время рождественских праздников, ни после. Выжидай, посоветовал Ронни. Твой объект должен считать, что инициатива исходит от него самого. Мориц тайком следовал за ней. Сидел в своем «жуке» с фотоаппаратом, когда она под снегопадом выходила из приходского дома с большой сумкой в сопровождении двух молодых мужчин арабской внешности, каждый из которых нес по чемодану. Один был в расклешенных штанах, клетчатом шарфе и кожаной куртке. Другой – коренастый, в массивной шубе. Они погрузили багаж в старый «ситроен 2CV» и поехали через Швабинг в студенческий городок в округе Фрайманн. Там они перенесли вещи в одну из скучных многоэтажек. Макс-Каде-хаус, адрес Грасмайерштрассе, 25. Мориц не выходил из машины, чтобы его не запомнили. Здесь он привлечет к себе внимание из-за своего возраста.

* * *

Он идентифицировал обоих мужчин: Халиль Аль-Халифа, палестинец с иорданским гражданством, учится на инженера-строителя, четвертый курс, и Шауки Абу Таха, ливанец, медицина, второй курс. Оба были в списке Ронни. Оба, как и Амаль, были зарегистрированными членами Союза арабских студентов, а также Союза палестинских студентов. Халиль также входил в Палестинский комитет. Никто из троих ранее не попадал в поле зрения властей. Все они были в хорошей физической форме. И у каждого из них был родственник в израильской тюрьме. Предпосылки для того, чтобы быть завербованным Организацией освобождения Палестины. Ради освобождения брата или отца такие готовы на все, вплоть до угона самолета.

* * *

Мориц сделал еще несколько фотографий перед студенческой столовой, снял Амаль, которая разговаривала с Карлом Ридом, членом марксистско-ленинского студенческого союза, который каждый день раздавал здесь листовки. На ней была короткая клетчатая юбка, сапоги и блузка. Мориц последовал за ней к стойке с едой на первом этаже и наблюдал, как она несет свой поднос к столику, за которым сидели Халиль и Шауки в компании с другими арабскими студентами. Халиль был одет в вельветовый пиджак поверх водолазки, Шауки даже в столовой сидел в шубе. Никого из студентов, сидящих с ними, в списке Ронни не было.

* * *

В тот же вечер, 2 февраля 1971 года, появилась возможность, которую Мориц так долго ждал. Он наблюдал, как трое друзей собираются в кино, и решил попытать счастья. Он подумал, что встреча в кинотеатре может выглядеть чистой случайностью. Швабингский артхаусный кинотеатр «Турецкий кинжал» показывал ретроспективу фильмов, подвергавшихся цензуре. Если бы Мориц только подозревал, какие воспоминания вызовет в нем этот фильм, он, возможно, не пошел бы за арабами. Он оказался не готов к тому, что фильм может иметь отношение к его жизни. В программке было написано, что французское правительство запретило фильм. Что были угрозы взорвать кинотеатры. Прокуренный кинозал был набит студентами. Мориц сел в последнем ряду, чтобы иметь возможность следить за Амаль и ее друзьями и «случайно» столкнуться с ними у выхода после сеанса. Рядом с ним молодая пара спорила о том, будут ли они прятать в своей студенческой квартире члена подпольной «Фракции Красной Армии» [73], если тот вдруг объявится ночью у их двери. Чисто гипотетически.

* * *

Едва погас свет и начался фильм, как на Морица нахлынули воспоминания. Он словно увидел себя молодым человеком за камерой. Те же белые стены, те же женщины в белых накидках, те же белые солдаты в арабской стране. Арки Касбы как обрамление кадра. В центре кадра – грузовик, из которого выпрыгивают солдаты. Темные глаза местных жителей, устремленные вниз, затаенные апатия и протест. Взгляд камеры всегда несколько отстраненный, как в новостях, без обратного плана, а затем, внезапно, крупный план лица, в котором концентрат эмоций. Только здесь это лицо выражало не триумф, а яростную волю к выживанию. «Битва за Алжир» резко вернула Морица на тридцать лет назад, когда он с фотоаппаратом вместо оружия объявлял немецкую оккупацию Туниса освобождением. Но итальянский режиссер показал все то, что Морицу тогда пришлось оставить за кадром, – убийства, пытки, обыски в домах местных жителей. Свирепая гордость народа, восставшего против своих колониальных хозяев. Фильм был настолько гнетуще реалистичным, что арабские студенты, которые сначала шумно выражали свои чувства, предупреждая об опасности бойца Сопротивления и громко проклиная французских солдат, постепенно примолкли. Через некоторое время стало так тихо, как будто весь зал затаил дыхание. Мориц видел очертания головы Амаль перед экраном и гадал, что происходит у нее внутри. А потом он почти забыл о ней, так растревожили его эти образы. Словно он был там, в самом центре, – но с какой стороны?

Красивая алжирка заходит в кафе с бомбой в сумочке. Она пьет колу и оглядывается по сторонам. Она здесь единственный человек, который знает, что остальные проживают сейчас последние минуты своей жизни. Блондинка-француженка за барной стойкой. Мальчик лижет мороженое. Мужчина в костюме, который заигрывает с ней. Затем ее нога заталкивает сумочку под стойку, она встает и уходит.

Кафе за ее спиной взрывается.

Мориц видел, как Амаль закрыла лицо руками. Халиль обнял ее за плечи.

В кульминационный момент фильма, когда французская армия взрывает убежище Али Ла Пуанта, Мориц понял, почему Франция запретила фильм. Это была опасная искра, которая перекидывалась на зрителей. Фильм заканчивался барабанной дробью и крупным планом лица молодой демонстрантки. Она танцевала и размахивала алжирским флагом.

Когда в зале зажегся свет, друзья Амаль захлопали и запели.

– Билади, билади, билаахади! [74]

Еще пара студентов-арабов принялись подпевать. Лишь Амаль задумчиво молчала. Немецкой публике пение явно не понравилось. Они были солидарны с алжирцами на экране. Но происходящее в зале было им не по душе. Словно вот-вот могла взорваться бомба. Кто-то крикнул «Тихо!», кто-то рассмеялся, возникла короткая перепалка. Фильм потряс всех. Амаль удалось утихомирить спутников, те замолчали. Она выглядела старше и рассудительнее всех в ее компании, с ее авторитетом явно считались даже мужчины. Прирожденный лидер, подумал Мориц.

* * *

Ему пришлось замешкаться, чтобы столкнуться с ней в дверях. Она узнала его, прежде чем он на нее посмотрел. Мориц сделал вид, будто ему потребовалось секунды три, чтобы вспомнить.

– О, это вы! Добрый вечер. Как ваши дела?

– Хорошо, спасибо.

– Что это была за песня?

– Наш национальный гимн, – сказал один из студентов, Халиль. – У нас нет государства, зато есть гимн!

Арабы засмеялись. Мориц увидел, что кто-то вынул сигарету, и дал ему прикурить. Вокруг вовсю спорили о картине.

– Что вы думаете о фильме? – спросил Халиль. Казалось, он охраняет Амаль. Расстегнутая рубашка с большим воротником, уверенный язык тела – и провокационный. Амаль наблюдала за ними двумя, закуривая, а остальные, казалось, гадали, кто этот немец.

– Честно говоря, я потрясен.

Амаль повернулась к друзьям и сказала что-то по-арабски, и это тотчас привлекло к Морицу внимание остальных. И пробудило в них настороженность.

– Вы были солдатом в Тунисе? – спросил один.

Мориц объяснил, что да, но немецким солдатом, не французским. Как ни странно, то, в чем его часто обвиняли молодые немцы, – служба в вермахте – оказалось преимуществом в общении с арабами. Он боролся против ненавистных колониальных держав. На его руках нет арабской крови. Но глубокое чувство вины, сопровождающее Морица со времен войны, усилилось после фильма. Конечно, тогда они не подавляли никакое восстание. Но депортировали тунисских евреев в лагерь. Конфисковывали их дома и отбирали их драгоценности. И нет, они не были друзьями арабского населения, как утверждала немецкая пропаганда. Они использовали арабов в качестве осведомителей и чистильщиков обуви.

Студентам было интересно узнать, что он расскажет. Один из них, как выяснилось, был из Туниса. Суфиан Бен Аммар, факультет электротехники, четвертый курс. Он предложил немцу пойти вместе с ними в джаз-бар. То, что фильм потряс Морица, казалось, было достаточным доказательством того, что он не поддерживает враждебную сторону. Никто не задавал ему слишком личных вопросов – либо из вежливости, либо потому, что считали тихого человека безобидным в их разгоряченной компании. Все курили. Все пили пиво. На небольшой сцене играло джазовое трио.

– Это первый раз, – сказала Амаль, – когда западный фильм показывает арабов правдиво. А то обычно белые герои бегают по какой-то пустыне, а мы – либо головорезы, либо исполняем танец живота.

Она восхищалась безоговорочной преданностью алжирских революционеров. И критиковала двойные стандарты полковника Матье, командующего французскими войсками: «Был участником Сопротивления, а потом стал жестоким оккупантом!»

В центре дискуссии был вопрос о том, может ли освободительная война Алжира служить образцом для палестинцев. В «Битве за Алжир» они увидели много знакомого по своей родине. В ФНО они видели ООП, Организацию освобождения Палестины. Главное отличие, на их взгляд, заключалось в том, что палестинцам надо вести борьбу извне. По вопросу о революционном насилии было полное согласие. Никто не ставил под сомнение легитимность вооруженного сопротивления. Все воспринимали Али Ла Пуанта, героя ФНО, как борца за освобождение, а не террориста.

Кроме Амаль.

Она призналась, что ей стало плохо на сцене взрыва бомбы в кафе.

– Французы получили по заслугам! – выкрикнул тунисец. – Они должны убраться домой!

Амаль молчала. Парни продолжали спорить, а Мориц тихо спросил девушку, о чем она думает. Она ответила неохотно:

– В фильме все выглядит чистым, потому что не чувствуешь никакого запаха. Но на самом деле… после такого взрыва невозможно дышать. Пытаешься вдохнуть, но пыль сдавливает горло. У нее вкус горелой плоти.

Она затянулась сигаретой, словно чтобы перебить этот вкус.

– Когда вы это испытали?

– Совсем ребенком еще. В Яффе. Но мы же не французы. Мы не могли вернуться домой. Мы были дома.

– Что там произошло?

Амаль встала, чтобы взять пиво. А потом села на другой стул, подальше от Морица. Он понял, что сейчас лучше не навязываться. Он наблюдал. Запоминал имена. Очевидно, Амаль не состояла в романтических отношениях ни с кем из студентов. Да и арабов, казалось, больше интересовал флирт с немецкими студентками. Когда компания засобиралась уходить, Мориц решил, что пора сделать следующий шаг. Он надеялся, что на этот раз получится.

– Вы еще раз подумали над моим предложением? – спросил он, когда они прощались перед баром.

Амаль крикнула что-то по-арабски остальным, которым не терпелось уйти.

– Мы можем, например, сделать серию портретов. Вы и ваши сокурсники. Студенческий союз.

– Нет.

– Почему?

– Я хочу спокойно учиться.

– Можно использовать псевдонимы.

– Какая у вас политическая позиция? – спросила она безо всякого перехода.

– Поближе к краю.

– К левому или к правому?

– Ни то ни другое. Я стараюсь не вмешиваться.

– Когда мы встретились, вы сказали: «Пока в мире нет порядка, нельзя оставаться нейтральным».

Морица поразило, что она об этом помнила. Те слова он произнес искренне. Даже более искренне, чем ему хотелось.

– Вы сами себе противоречите. – Амаль улыбнулась. Он вдруг смутился. – Ну так где же вы стоите?

– Может, я все еще ищу свое место.

Амаль изучающе смотрела на него. Он отметил, какие у нее четко очерченные брови над внимательными, темными глазами.

– Вы женаты?

– Разведен.

– Ох, простите. Мне жаль.

Похоже, она подумала, что это был слишком личный вопрос.

– Это давняя история.

Друзья снова позвали ее, и она попрощалась. Мориц остался стоять, досадуя на себя. Девушка задела его за больное, поселила в нем неуверенность.

* * *

Мориц потерял надежду. Ни в коем случае нельзя создавать у объекта ощущение, будто ты в нем заинтересован. А он и так зашел слишком далеко. Но в начале марта раздался неожиданный звонок. Это была Амаль. Голос ее звучал взволнованно.

– Насчет фотографий… Если вы все еще хотите, мы согласны.

– Ладно, но почему вдруг?

– При одном условии. Никакой политики.

Мориц был озадачен.

– Разве вы не говорили, что в вашей жизни все – политика?

– Я не могу обсуждать это по телефону.

* * *

Они встретились тем же вечером в ресторане «Атцингер», Шеллингштрассе, 9. Амаль объяснила Морицу свои мотивы, которые она согласовала с Палестинским студенческим союзом. Вообще-то, большинство было против фоторепортажа. Они не доверяли немецкой прессе. Но текущие события заставляют пересмотреть позицию.

– Вы имеете в виду захват самолета в Адене?

– Все последние дни СМИ говорят о палестинцах. Но не о Палестине.

– Что вы имеете в виду?

– Во всех газетах пишут про угонщиков. Но никто не объясняет, почему они это делают.

– Послушайте, я могу предложить вам портреты, но не пропагандистскую платформу.

– Этого и не нужно. Именно поэтому – никакой политики. Вы можете сфотографировать нас в столовой, как мы едим кнедли, или в общежитии, когда мы играем в шахматы. Я могу приготовить фалафель, а если хотите, мы потанцуем.

– Своего рода фольклорный репортаж? И для чего вам это?

Амаль огляделась, как бы желая убедиться, что в помещении нет никого, кто ее знает.

– Никакого фольклора. Нормальность. Сначала люди меня жалели. А мне не нужна их жалость. Я больше не ребенок. Но теперь… они нас ненавидят. Если я говорю, что я из Палестины, – на вечеринке, на семинаре или даже в магазине – у людей одна реакция: террористка! И эти постоянные шуточки, что у меня под юбкой бомба. Вы тоже считаете это смешным?

– Люди просто напуганы. РАФ и ООП сотрудничают. И впервые угнан самолет.

– Я выгляжу так, будто хочу вас убить?

Глаза Амаль вызывающе сверкнули. Мориц улыбнулся:

– Ну, первая заповедь террориста – не выглядеть как террорист.

– Вы тоже выглядите совсем безобидно. Вы из БНД или ЦРУ?

– Моссад.

Оба рассмеялись.

– И поэтому вы хотите представить себя как мирных людей? – спросил Мориц.

– Мы и были мирными. Сионисты пришли к нам, а не мы к ним.

– Это тоже политическое послание.

– Я уже говорила: в моей жизни все – политика. – Она очаровательно улыбнулась.

– Между нами, что вы думаете об угоне самолета? Правильно ли поступило немецкое правительство, заплатив выкуп?

– Думаю, вам стоит попробовать мой фалафель.

Ронни одобрил идею. А вот договориться с каким-нибудь немецким изданием оказалось непросто из-за условий Амаль. Всех интересовал именно политический аспект. Редакции нужны были гневные взгляды и вскинутые кулаки. Наконец Морицу удалось заручиться согласием одного иллюстрированного журнала. Фоторепортаж из «международной студенческой жизни». Амаль и ее друзья были не против.

* * *

С этого момента все стало легко. Неожиданно, нереально, до жути легко. В течение нескольких недель мир вообще не мешал им. Мориц ждал Амаль и ее друзей возле столовой, они пили кофе, и он фотографировал. В общежитии, в Английском саду, в студенческом городке. Только в комнату Амаль заходить было нельзя. По ее словам, она пересняла ее у кого-то, неофициально, и руководство общежития закрывало на это глаза. Все привыкли к камере, а Амаль, несмотря на все ее сопротивление, оказалась очень фотогеничной. Потому что она не думала о себе, а полностью отдавалась тому, что в тот момент делает. Фото во время беседы за уличными шахматами на площади Мюнхенской свободы: ее умные глаза, иногда теплые, всегда внимательные. Ее заостренные скулы. Ее длинные черные волосы. Она была четкой и решительной, сострадательной, но неподкупной и всегда взрослой. На мгновение, когда его взгляд следил за ней через видоискатель, Мориц забывал, для кого он делает фотографии. Рамка видоискателя отгораживала их от мира. Не было плохих новостей, а если и были, то к ним не долетали. Пока они вместе.

* * *

Они начинали доверять друг другу.

* * *

Мориц пытался выяснить, какие отношения связывают эту троицу. Халиль был приветлив, любил пошутить, имел склонность переоценивать себя, но к Амаль относился с большим уважением, как к старшей сестре. Хорошо сложенный красавец с длинными черными локонами. Его легко было спровоцировать, вспыхивал он мгновенно, никогда не избегал споров. Тихоня Шауки вечно держался на заднем плане, но внимательно следил за происходящим. Казалось, он признавал авторитет Халиля, хотя трудно было сказать наверняка, кто на самом деле главный – Халиль или Амаль. Оба парня по-братски обнимались, целовали друг друга в щеки, но от Амаль – несмотря на дружбу – держались на расстоянии. На вопросы Морица о личной жизни каждый ответил: «Я свободен!»

* * *

Кульминацией фотосерии должно было стать танцевальное выступление перед немецкой публикой на сцене пивной. Вместе с другими студентами из «стран третьего мира» – народные танцы. Амаль заявила, что пусть никто и не будет произносить речей, но танец сам выражает особенность народа и потому это антиимпериалистическое высказывание. Репетировать отправились в Английский сад, расположенный сразу за студгородком. Шауки принес портативный проигрыватель, по соседству дети играли в футбол, ни одного полицейского в пределах видимости. Мориц сидел на весенней травке и следил за Амаль через видоискатель. Он восхищался тем, как она живет в своем теле.

– Идемте, Мориц! Потанцуйте со мной!

Амаль отобрала у него камеру и потянула его к танцующим. И он лишился своего безопасного кокона. Его движения сводились к дерганию ногами и руками, а не зарождались в центре тела, как у Амаль. Сложный ритм сбивал с толку. Дабке – не тот танец, что дарит тебе невесомость. Напротив, тяжелые притопы напоминали о силе тяготения. Танцующие словно утверждали свою связь с землей.

– У меня не получается! – И Мориц рассмеялся над собой.

Но парни не отпускали его, тянули за собой, пока все не упали, усталые и потные, в траву.

* * *

На обратном пути они миновали киоск с фруктами. Мориц спросил троих друзей, не голодны ли они, и купил четыре банана. Расплачиваясь, краем глаза увидел, как Амаль быстро опустила в сумочку апельсин. Продавец фруктов, итальянец, ничего не заметил. Мориц не знал, как поступить – заговорить с ней об этом в присутствии торговца означало навлечь на нее неприятности. Да и перебранку затевать ему не хотелось. С другой стороны, его чувство справедливости не могло молчать. Он собрался было кое-что прошептать Амаль на ухо, но та уже шла дальше, с Халилем и Шауки, которые, похоже, не нашли ее поступок сколько-нибудь странным. Мориц нагнал их.

– Это кража. Почему…

Амаль невинно уставилась на него.

– Я все видел. Там, в вашей сумке…

Она достала апельсин и вызывающе улыбнулась.

– Я бы заплатил, – сказал Мориц.

– Вам не нужно ничего платить. Это мой подарок.

– Нет!

– Почему? Он вкусный. – И она с удовольствием принялась чистить апельсин. На кожуре была зеленая этикетка: Яффа. – Это наши апельсины.

Ее самоуверенность ошеломила его.

* * *

– Воры – это люди, которые украли наши земли. Они за них не заплатили, почему же я должна платить?

– Но ведь торговец заплатил за товар!

Амаль остановилась и в упор посмотрела на Морица:

– Когда мы попали в лагерь в сорок восьмом году, рядом с полем росли деревья. Инжир, яблони, абрикосы, миндаль… Я была голодна, но отец сказал: Нет. Они нам не принадлежат! Я была потрясена. Я с детства привыкла срывать плоды с наших деревьев. Просто так, когда мне захочется. А теперь они показывают на нас и говорят: «Это беженцы». Но каждый раз, когда я ем яффский апельсин, – но только если я не плачу за него – я чувствую себя немного ближе к дому. Вы не обязаны это понимать.

Мориц хотел было ответить, что он тоже потерял свой дом. Не один раз. Но знал, что лучше промолчать. Амаль держала в руке очищенный апельсин. Тонкие белые прожилки, сквозь которые просвечивала мякоть плода. Она разломила его большими пальцами и протянула несколько долек Морицу. Он покачал головой. Она съела их сама, затем поделила апельсин между Халилем и Шауки и, не спрашивая, запихнула последнюю дольку в рот Морицу. Он принял ее губами и вытер сок с подбородка тыльной стороной ладони.

Амаль рассмеялась.

* * *

Дома Мориц проявил пленку и напечатал фотографии. Он нетерпеливо наблюдал, как в ванночке проступает лицо Амаль, одновременно чужое и знакомое. Прикрепил отпечатки зажимами на бельевую веревку и сел на край ванны. На него нахлынула неожиданная грусть. Он ощутил свой возраст. Подумал о том, что упустил. Вот такую студенческую жизнь. Его забрали из школы и отправили на фронт. Тем не менее он кое-чему научился. Выживать. Любить. И проигрывать.

Хоть для кого-то возможна жизнь без политики? Виктор погиб из-за политики. Отец обвинял его, что он интересуется только женщинами, а к судьбе своего народа безразличен. И так было, пока не пришли нацисты и не заставили его присоединиться к Сопротивлению. Если бы не тот ад, в который соотечественники Морица погрузили Северную Африку, Виктор наверняка стал бы знаменитым музыкантом. А Ясмина? Она стойко преодолевала все испытания судьбы, пока следовала за своим внутренним миром. Малое для нее огромно, а великое казалось ей ничтожным – она будто смотрела на все через перевернутый бинокль.

Мысли его переключились на Жоэль. Все, что он знал о ней: она еще учится. В Парижской академии музыки. Его последние письма вернулись нераспечатанными. Адресат неизвестен. Жоэль пошла своей дорогой, а он свою потерял.

Без политики каждый из них был бы сейчас дома.

И они бы никогда не встретились.

Мориц прошел в гостиную, где развесил на стене высохшие фотографии палестинцев. Сел напротив и вглядывался в снимки, пока за окном медленно темнело.

* * *

Вечер 12 мая 1972 года мог бы стать беззаботным. Народные танцы со всего мира, от Уругвая до Судана и от Афганистана до Палестины. Но в последний момент, хотя все билеты раскупили заранее, хозяин ресторана, которому принадлежал зал, отменил мероприятие. Один из гостей намекнул ему, что танцевальный вечер может оказаться политической акцией. Ресторатор заявил, что не имеет ничего ни против студентов, ни против иностранцев, но не желает неприятностей. Сказал, что однажды разгромили заведение его друга. Студенты пытались убедить, что никакой политики, исключительно культура. А так ситуация и впрямь обратится в политическую. Цензуру, дискриминацию, запрет на выступления.

* * *

Мориц припарковал свой старый «фольксваген-жук» перед общежитием. Спустившись по лестнице в подвальный бар, он почувствовал себя одиноким, хотя и находился среди людей. Атмосфера была накалена. Амаль решила не отступать и искала другую площадку. Ей помогал Чарли. Студент-социолог подрабатывал барменом, а также стряпал пиццу в «Андерграунде», баре в здании студенческого общежития. Бар славился бурными вечеринками. Это было помещение без окон, с видавшей виды мебелью и мощными колонками, из которых неслись «Пинк Флойд», «Сантана» и «Амон Дюль» [75]. Танцевальные группы соорудили сцену из ящиков из-под фруктов; прокуренный подвальный зал был переполнен. Иностранные студенты проявили солидарность с палестинцами. Сторонники РАФ призывали к вооруженному сопротивлению, а Карл Рид из Коммунистической партии Германии распространял листовки в поддержку уругвайских тупамарос [76]. Халиль схватил микрофон и выдал огненную речь против колониализма в головах, которую никто не понял из-за постоянных выкриков. Только когда на сцену вышла Амаль, стало тише. Она была одета в традиционное, изящно расшитое платье и выглядела так благородно, что, казалось, ее достоинство распространяется далеко за пределы маленького зала. За ней на сцену поднялся Шауки в куфии. Зазвучала ритмичная музыка. Раздались аплодисменты. Амаль встала в центре сцены, парни взяли ее за руки, и начался танец. Бар завибрировал. Зрители хлопками отбивали ритм. Все трое сорвали платки и принялись крутить над головами. Мориц фотографировал. Из-за темноты в подвальном баре ему пришлось использовать вспышку, которая привлекала к нему внимание всякий раз, когда он нажимал на кнопку. Он становился слишком заметным. Но в тот момент, когда он поймал в видоискателе лицо Амаль, кто-то с силой ударил по камере. Фотоаппарат вылетел у него из рук. Мориц решил, что он с кем-то неудачно столкнулся, и хотел поднять камеру, но чья-то нога отшвырнула ее. Прежде чем он понял, что происходит, его уже сгребли за воротник. Прямо перед собой Мориц увидел разъяренное лицо человека, рычавшего что-то по-арабски.

– Мухабарат!

Кто-то попытался заступиться. Мужчины кричали друг на друга по-арабски. Удар кулаком пришелся прямо в лицо Морицу. Он зашатался, руки рядом стоявших зрителей поддержали его. К нему уже протискивалась Амаль. Ударивший его человек подобрал фотоаппарат, открыл и вырвал пленку.

– Мухабарат!

Амаль встала перед Морицем, защищая его. Но мужчина отбросил ее в сторону и нанес Морицу второй удар. Кровь залила тому глаза. По бару летали стулья, падали зрители. Мориц уже не мог определить, кто друг, а кто враг. Его захлестнул страх. Он попытался пробиться к выходу. Новый удар сбил его с ног.

* * *

Когда Мориц пришел в себя, было тихо. Лишь кто-то кашлял. Он лежал на холодном полу и чувствовал на шее чье-то прикосновение, удивительно нежное. Пальцы щупали его пульс. Над ним склонялась Амаль.

– Вы меня видите? – спросила она.

Он кивнул.

Она приподняла его голову. Халиль помог ей поставить Морица на ноги.

– Где камера? – спросил Мориц.

Халиль указал на бесформенный кусок металла на полу. Мориц потянулся к нему. Объектив был разбит, корпус смят.

– Кто это сделал?

– Идиот.

– Почему…

– Он сумасшедший, – сказал Халиль. – Вначале бьет, потом думает. Он видит врагов повсюду. Его пытали в Ираке.

– Это из-за фотоаппарата, – сказала Амаль. – «Мухабарат» по-арабски значит «тайная полиция».

Мориц притворился, будто не знает этого. Ему хотелось домой. Страх никуда не делся. Однако это была возможность сблизиться с ней.

– И где этот тип? – спросил Мориц.

Амаль беспомощно пожала плечами.

– Вы вызвали полицию?

– Нет.

Иностранцы никогда не звонят в полицию, подумал он. Иностранцы боятся полиции. Иностранцы решают все вопросы между собой.

* * *

Они отвели его в комнату Амаль и усадили на кровать. Халиль помог ему снять окровавленную рубашку. Амаль достала аптечку и обработала раны спиртом. Мориц и забыл, когда о нем кто-то заботился. Затем девушка занялась Халилем. Ему тоже крепко досталось. Но он не подавал виду. Словно это не первая драка для него.

– Пару месяцев назад у нас обнаружился предатель, – говорил Халиль. – С тех пор у людей нервы на пределе.

– Что за предатель?

– Один из палестинцев. Его завербовали.

– Кто?

Халиль многозначительно поднял брови:

– Я застукал его, когда он ставил жучок в моей комнате. Мы подрались, а потом… Он на коленях умолял нас о прощении. Они ему хорошо заплатили. У него мать больна, ей нужно в больницу в Иерусалиме.

Мориц постарался не выдать волнения, сердце забилось быстрее.

– Он клялся, что рассказывал им только всякое вранье.

– Один иракец, – добавила Амаль, – потребовал, чтобы он доказал.

– Как?

– Он должен был убить офицера, с которым общался.

У Морица перехватило дыхание.

– И что он сделал?

– Спрыгнул с крыши.

* * *

За дверью раздался шум. Мужские голоса переговаривались на арабском. Амаль тихо закрыла дверь на щеколду и выключила свет. Постучали. Затем дверная ручка дернулась. Амаль прижала пальцы к губам. Все затаили дыхание. Потом послышались удаляющиеся шаги. Глаза привыкли к лунному свету, лившемуся из окна. Амаль приложила ухо к двери, а затем стала готовить кофе на электрической плите. Халиль в изнеможении откинулся на кровати. К тому времени, как Амаль разлила кофе по маленьким чашечкам, он уже спал. Тревога заполонила все тело Морица, и ему показалось, что Амаль испытывает нечто похожее. Сдерживаемое волнение от того, что они наедине друг с другом, пусть и не вполне одни. Они пили кофе.

– Мне очень жаль, – тихо сказала она. – Вы совершенно не виноваты.

– У вас на платье кровь.

– Это не моя.

Она подошла к раковине, повернула кран и подставила рукав под струю воды.

Мориц оглядел комнату. На стенах висели плакаты Че Гевары и Народного фронта освобождения Палестины: палестинский флаг и поднятая вверх рука с винтовкой. Фотография Старого Иерусалима. И карта. В лунном свете он узнал плавный изгиб береговой линии. Небольшой крюк Хайфского залива. Название страны не прочитывалось – край карты был отрезан. В центре кто-то приклеил кусок малярной ленты со словом «Тель-Авив» и написал там что-то по-арабски.

– Что там написано? – спросил Мориц.

– Яффа.

– Это вы написали?

– Да. Там было неправильное название.

– Какое?

– Яффо.

– Но это же одно и то же, только буква отличается.

– Для вас это одна буква. А для меня это всё.

Амаль выключила воду, взяла кофейник и подлила им кофе.

– Чтобы переписать историю, вам потребуется кое-что побольше, чем просто ручка, – сказал Мориц.

– Пейте кофе.

Он не мог отвести глаз от карты. Эта замена еврейского названия отозвалась в нем неприязнью.

– Однажды, – сказал он, – вам придется примириться с евреями.

– Мы ничего не имеем против евреев, – ответила Амаль. – Любой еврей, который не переезжает в Палестину, – мой друг.

– Но… вы все еще называете страну Палестиной. Почему вы не можете признать Израиль? Это сделала Организация Объединенных Наций. Да и большинство государств.

– Почему Израиль не признает нас? Разве мы не существуем? Разве мы, как и все остальные, не имеем права на самоопределение? На достойную жизнь? ООН приняла десятки резолюций по этому поводу. Но никто ничего не делает. Запад болтает о правах человека и продает оружие, которое нас убивает. Разве мы не люди?

Мориц хотел возразить, но решил дать ей выговориться. Чем больше эмоций, тем лучше. А вот свои чувства он должен контролировать.

– Извините, – сказала Амаль. – Мы ведь не хотели говорить о политике. – Она собрала кофейные чашки.

– Почему бы нет? Как бы выглядела ваша карта?

Амаль повернулась к нему, раскинула руки и оглядела себя:

– Вот так. – Она улыбнулась. В ее глазах дерзость смешалась с горечью.

– Как ваше платье?

– Это не платье, – сказала Амаль. – Это моя история. Вы хотите ее услышать?

Глава

43

Палестина – это не просто страна или название, это идея, надежда и символ для каждого, кто пережил потерю и мечтает о воздаянии.

Гада Карми

Иерихон

В Палестине платье – это не просто платье. Танец не просто танец. Свадьба не просто свадьба. Мы завещаем родину нашим детям, а она исчезает под нашими ногами. Когда я вшивала нашу землю в это платье, моя бабушка, ситти, сидела рядом и рассказывала. Она родилась в деревне, которой больше не существует, и жила в доме в Яффе, где сегодня живут евреи. И если однажды у меня родится дочь, я вместе с ней вышью платье: желтые ветки – это апельсиновые рощи. Зеленые треугольники – кипарисы, которые защищают наши деревья от ветра. И голубые волны – Средиземное море.

* * *

В Палестине есть время молитвы, время сбора урожая и время праздников. Летом, когда пшеница обмолочена, а оливки еще зреют на деревьях, в деревнях звенит веселое женское пение, на улицах пахнет печеньем с корицей, кофе и дымом, а люди танцуют до глубокой ночи. Это время свадеб.

До этого в жизни каждой палестинской женщины есть время без названия – волнующий, короткий момент между тем, как быть дочерью, и тем, как стать матерью, между домом родителей и домом мужа. Это время гадания по ладони, волнительных встреч с подругами, а еще мечтаний и планов во внутренних дворах, где женщины просеивают пшеницу. Матери в это время являются самыми близкими, хотя не беспристрастными, союзницами, они собирают сведения о том и другом ухажере, разведывают информацию о других семьях, раскидывают сети по всей округе, чтобы попался тот, кто нужен, хотя он даже не подозревает, что за ним наблюдают на каждом шагу и что его направляют.

Моя мать была мертва. Моя бабушка была стара. Папа был парализован. И у меня не оставалось времени.

* * *

Ты будешь учиться в университете, однажды сказала мне мама. И отец рассказывал мне о Лондоне. Это было в другое время. Когда перед нашими глазами сияло море. Когда Палестина была целой.

Когда-то я хотела стать врачом. Но меня отделяли от этого световые годы. Я продавала сладости. Я была нужна отцу. Пусть даже он не мог признаться в этом. И я любила его. Мой брат Джибриль, напротив, не переставал с ним бороться. Из-за пустяков. Из-за политики. Из-за прошлого, которое невозможно забыть, пока у нас нет будущего. Мне приходилось заставлять Джибриля учиться, как упрямого осла, но в какой-то момент он понял, что хорошие оценки и высшее образование – его единственный способ уйти от отца. Тогда он сможет учиться. Он хотел стать инженером. Строил самолеты. Мастерил самолеты из обрезков дерева и пластиковых пакетов и запускал их над пустырями. В итоге маленький, болезненный Джибриль, которого все уже списали со счетов, окончил школу с такими оценками, что священник предложил ему церковную стипендию. От одного прихода в Торонто. Ему надо лишь сдать экзамены.

Таким образом мой путь был предначертан. Тот, кто уезжает, должен посылать деньги домой. Тот, кто остается, должен помогать отцу. Мне было двадцать три года, все мои подружки уже вышли замуж, а папа с нетерпением ждал внуков, которых я ему подарю.

* * *

Недостатка в кандидатах не было. Наоборот. Некоторые покупатели приходили в магазин не ради нашей пахлавы, а чтобы поглазеть на меня. Я быстро узнавала таких: двое-трое шумных мужчин, окруживших приятеля, более сдержанного. Это был тот человек, семья которого затем выясняла, стоит ли просить меня выйти за него замуж. Меня считали высокомерной, потому что я уже много раз отказывала. Как она смеет, беженка? Она должна быть счастлива, если ей попадется достойный мужчина! Мы жили в Вифлееме уже девятнадцать лет как палестинцы среди палестинцев, но мы все же были «те, из Яффы». И мы гордились этим. Бабушка переживала и тайком гадала мне на кофейной гуще. После этого переживала еще сильнее.

* * *

Неожиданно в моей жизни появился тот самый мужчина. Но отец был против него. Хотя сам нас и познакомил. Случайно. Финики для нашей выпечки мы всегда покупали в Иорданской долине, у Абу Сами, старого знакомого моего отца. Он был торговцем фруктами в Рамле. Его семья тоже была изгнана в 1948 году и оказалась в Иерихоне. В лагере беженцев, расположенном рядом с городом, он обустроил небольшой продуктовый магазин. Сами, его сын, был добродушным великаном. При первой встрече он мог напугать, но потом становилось ясно, что он милый и застенчивый. Когда я увидела его впервые, он снял с крыши автобуса тяжелый мешок с мукой и закинул за спину так, словно мешок был набит перьями. В магазине он аккуратно поставил мешок на пол. Его спокойные глаза улыбнулись мне, однако руку он не протянул, из вежливости. Он понравился мне с первого взгляда. У него были большие ступни, он немного косолапил, а руки как лапы медведя. Когда он шел, его тело раскачивалось из стороны в сторону. Говорил он мало. Зато прекрасно готовил, даже выпечку, мог починить розетку, умел изображать голоса животных и ловить пауков. Он обладал суховатым чувством юмора и шутил, даже когда ему было грустно, просто чтобы рассмешить окружающих. Вообще-то он хотел стать электриком, но не получил образования, а потому работал на своего отца. Возможно, именно это нас и связывало. Мы оба жили в состоянии ожидания. Он был самым преданным человеком из всех, кого я знаю.

– Если я выйду за кого-нибудь замуж, то это будет Сами, – сказала я отцу.

– У него доброе сердце. Но он феллах. Ты – Бишара!

– Мама тоже была из феллахов, и ты женился на ней!

– Это другое дело, она была женщиной!

Я не осмелилась напомнить ему, что с нами стало. Но подозревала, что истинная причина его неприятия Сами в том, что мне придется уехать в семью мужа в Иерихон, как того требует традиция, и тогда папа останется один в Вифлееме. И Джибриль тоже уедет, как только сможет.

Поэтому я обсудила с Сами тайный план: я откажусь от традиционного подарка для новобрачной от его семьи – золотых украшений. А на сэкономленные деньги мы снимем квартиру в Вифлееме. Сами найдем здесь работу, а когда мой папа выйдет на пенсию, мы вдвоем будем управлять кондитерской. В отличие от меня, у Сами было четверо братьев и сестер, которые будут помогать его отцу в Иерихоне. Отец Сами поначалу воспротивился, но Сами убедил его. На Пасху 1967 года Абу Сами приехал в гости со своими сыновьями и официально попросил у отца моей руки. Папа колебался. Я подслушивала у двери и чуть не умерла от волнения. Затем Сами опустился перед ним на колени. Наконец папа сказал то, чего все ждали:

– Да будет их союз благословен!

Я открыла дверь еще до того, как меня позвали, и внесла кофе для всех.

* * *

В начале июня мы пересадили папу из его инвалидного кресла в общее такси. Он отправился в Иерихон, чтобы вместе с Абу Сами спланировать свадебную церемонию. Джибриль поехал с ним, а я осталась управлять магазином. То были непонятные дни. Страной овладела неуверенность. Воздух был наэлектризован, как перед грозой. Гамаль Абдель Насер послал армию на Синай. «Голос арабов», панарабская радиостанция из Каира, била в барабаны войны. Но отец сказал: собаки, которые лают, не кусаются. Герои арабской нации уже предали однажды палестинцев.

Я восхищалась Гамалем Абдель Насером. Он не забыл Палестину. Он дал нам новую надежду. Его интересовала не только собственная власть, но и социальные преобразования, он желал освобождения арабов от опеки Запада. И освобождения арабских женщин от религиозного контроля. Он ввел избирательное право для женщин и высмеял лидера «Братьев-мусульман»: Если даже твоя собственная дочь не носит платок, как я могу заставить десять миллионов женщин его носить? Мое поколение любило его за это.

* * *

Когда началась война, я дробила орехи в лавке. И услышала, что соседи выбегают из домов. На улицах царило неописуемое ликование. Незнакомые люди танцевали друг с другом дабке. Все слушали радио. Я раздавала сладости.

– Ты снова увидишь море, милая, – сказала бабушка.

Я верила в это. Все поверили в это, на целый день. Но я волновалась за отца. Он должен был вернуться как раз в этот день. Открыты ли дороги? Где вообще она происходит, эта война?

* * *

Иерихон у Иордана. Иерихон под солнцем. Здесь всегда было жарко, здесь редко дул ветер. А когда поднимался, то был так силен, что от пыли перехватывало дыхание. Иерихон, самый древний и самый низкий город в мире. Лагеря беженцев на окраинах превратились в трущобы. Там были дома, которые не заслуживали такого названия, и узкие улочки, забитые детьми. И новое поколение, уставшее ждать.

Жорж и Джибриль сидели в гостиной Абу Сами, когда услышали первые самолеты. Джибриль выскочил на крышу. Сотни людей стояли на крышах домов, построенных вплотную друг к другу, и махали руками реактивным самолетам, проносящимся над равниной. Наши освободители! Но они пришли не с той стороны, подумал Джибриль. С запада. Они летели так низко, что пронзительный гул заглушал радостные возгласы. Только когда они с ревом промчались над его головой, Джибриль увидел под крыльями звезды Давида. Двое фидаинов выстрелили из винтовок им вслед. Через несколько секунд самолеты пересекли реку Иордан.

* * *

Однако они все равно верили тому, что говорило каирское радио.

* * *

Пока не появились танки. Пока не начали падать бомбы. Пока не пришли вести о новых беженцах на дорогах. Израильтяне сбрасывали листовки. Если вы поднимете белый флаг на своем доме, мы вас не тронем! Никто им не верил. Все помнили о Накбе – изгнании палестинцев 1948 года. Абу Сами сказал, что он лучше умрет стоя, чем поднимет флаг капитуляции. Жорж и Джибриль хотели вернуться в Вифлеем, но все умоляли их подождать. На дорогах было слишком опасно. В первую ночь они ждали новостей в доме. На вторую ночь дошли слухи, что все потеряно. На третью ночь земля задрожала. Удары были пугающе близки. Началась паника. Бесчисленное множество людей толпилось на узких улицах в темноте без электричества. На восточном берегу безопасно, говорили люди. Они не бомбили мосты. Это было похоже на 1948 год, только все происходило гораздо быстрее.

Первые семьи принялись грузить матрасы на ослов и машины. Абу Сами открыл свой магазин, чтобы раздать беженцам еду. Его жена и Сами помогали ему. И в этом хаосе Абу Сами потерял самообладание. Как будто страх был волной, которая его подхватила. Наверно, из-за младшей дочери, у которой была болезнь почек. Каждые две недели ее нужно было возить на диализ. В Амман, в Иорданию.

Мы можем вернуться, когда война закончится.

Мой отец схватил Абу Сами за костюм в пылу спора. «На этот раз мы не должны убегать! – кричал он. – На этот раз мы должны остаться! Если я куда и пойду, то только на запад. В Яффу!»

Но мой отец проиграл битву за своего друга. Абу Сами вместе с женой и детьми забрались на перегруженный грузовик. Вслед за родственниками и соседями. В конце концов, это было всего несколько километров. Израильская пехота остановилась у реки Иордан; на восточном берегу находились иорданцы.

Да защитит вас Аллах!

Уже сидя в грузовике, Абу Сами передал моему отцу ключ от дома.

Мой дом – это и твой дом.

А Сами? Он не мог бросить семью.

– Скажите Амаль, что я приеду в Вифлеем, – крикнул он, когда грузовик отъехал.

– Когда?

– Не волнуйтесь. Я приеду к вам, иншаллах!

* * *

Когда утром Джибриль с отцом вышли за дверь, в лагере было тихо, как в городе-призраке. Бесхозные козы и куры бесстрастно бродили под солнцем. Уже сейчас стояла удушающая жара.

Они решили отправиться в Вифлеем, к Амаль и бабушке. Надо было добраться туда до окончания войны. Больше всего Жорж боялся, что израильтяне снова объявят его «отсутствующим».

* * *

Джибриль толкал инвалидное кресло по дороге к мосту Алленби. На перекрестке с дорогой в Иерусалим всегда стояли общие такси или кто-то мог подвезти. Но сейчас там царил неописуемый хаос. Асфальт был разорван бомбами. Останки иорданских танков валялись вокруг, как разбросанные игрушки великана. Израильские танки и джипы перекрыли шоссе, ведущее в Иерусалим. Только пыльная дорога к мосту Алленби была открыта. Автобусы выгружали толпы палестинцев. Люди звали своих детей, стояли на жаре, толкались. Израильские солдаты, почти не говорящие по-арабски, совали им бумагу и ручки.

– Что здесь написано?

– Подписывай.

– Я не могу это прочесть.

– Подписывай!

– Эта бумажка ничего не стоит!

– Кем ты себя считаешь? Ты что, король Хусейн? Подписывай!

И они с ненавистью подписывали. Подписывали, чтобы им позволили перейти через Иордан. Они подписывались под тем, что никогда не вернутся.

* * *

Один дорожный знак указывал на Амман, другой – на Иерусалим. Мой отец ткнул в сторону, чтобы не смешиваться с потоком отчаявшихся людей, бредущих на восток к мосту. Но солдаты остановили их с Джибрилем.

– Идите в Амман! – крикнул один из них по-английски, указав винтовкой в сторону моста через Иордан. – А ну давайте!

Но отец упрямо направил свое кресло мимо солдата. Тот преградил ему путь. Старик в коляске против вооруженного мужчины. Джибриль встал перед отцом, защищая его.

– Куда вы идете? – крикнул солдат. Он был едва ли старше Джибриля. На нем были солнцезащитные очки.

– Автобус до Вифлеема, – тоже по-английски сказал Джибриль, указывая на автобусы.

Солдат покачал головой:

– Это поездка в одну сторону.

– Мы из Вифлеема.

– Дорога закрыта. Война.

– Нам надо домой.

– Это не моя проблема.

Отец взял Джибриля за руку и подтолкнул свое инвалидное кресло:

– Пойдем.

Джибриль последовал за ним, но солдат схватил его и пихнул в сторону толпы, идущей к мосту.

– Не трогай моего сына, – прошипел отец. – Кто ты такой?

Солдат поднял винтовку, чтобы ударить его прикладом по лицу.

– Нет! – крикнул Джибриль.

И тут мой отец дал себе пощечину. Потом еще одну.

– Кто дал тебе право бить меня? Единственный, кто может это сделать, это я сам!

И еще одну. Солдат в испуге отпрянул.

– Прекрати, папа! – кричал Джибриль. Ему было невыносимо смотреть на это.

И еще одну. Солдат решил, что старик сумасшедший. И отстал от них.

Им пришлось уйти с дороги, чтобы не наткнуться на солдат. Навстречу им шли беженцы.

– Откуда вы?

– Из Иерусалима, – отвечали беженцы.

– Вы должны остаться, – уговаривал их отец.

– Нет, и вы не ходите туда. Там стреляют, – возражали ему беженцы.

– Идем, Джибриль!

Джибриль толкал коляску по сухим полям. Ни единого дерева, которое бы отбрасывало тень. Гул самолетов и грохот взрывов. В какой-то момент у инвалидной коляски отломилось колесо. Джибриль пытался починить его, но тщетно. Отец проклинал Леви Эшколя и короля Хусейна. Джибриль взвалил отца на спину и двинулся дальше. Отец обхватил руками Джибриля за шею, а тот поддерживал его за ноги. Так они шли на запад, без воды, пока солнце не свалило их. Измученные, они опустились на сухую землю. Они вспоминали о лете 1948 года, как они несколько дней брели по жаре. Как тогда спустили мальчика на веревке в колодец и вытащили его. Как люди высасывали до последней капли влагу из его одежды.

* * *

Джибриль нес отца всю ночь. Они слышали выстрелы. Видели, как в темноте проезжают танки. На восходе солнца над оливковыми рощами разнесся призыв муэдзина. Они узнали церковные башни и минареты Вифлеема.

* * *

Улицы Старого города были пугающе пусты. Казалось, Вифлеем превратился в город-призрак. Отец и Джибриль в ужасе решили, что люди бежали и отсюда. Но потом увидели лица в окнах.

– Идите скорее домой! – крикнула пожилая женщина.

Был комендантский час. Никто не покинул город.

Мы с бабушкой выскочили из дома, заслышав крики соседей.

– Абу Башар вернулся! Хвала Аллаху!

Мы бросились в объятия друг друга прямо на пороге и обнимали их с такой силой, что Джибрилю пришлось опуститься на колени. Мы сидели на земле, обнявшись и плача. А потом укрылись в доме, пока нас не заметили солдаты. Мы дали им попить и поесть. Отец был слишком взволнован и не смог проглотить ни кусочка. Все это время он гладил Джибриля по голове, целовал его и плакал. Потом они рассказали, что произошло.

На стуле лежало мое почти готовое свадебное платье.

* * *

Военные джипы носились по пустым улицам. Мы слышали, как солдаты переговариваются по рации на иврите, и держались подальше от окон. Мы передавали еду с балкона на балкон. Мы объясняли детям, почему их не пускают на улицы. Мы тайно перебирались с крыши на крышу и обменивались новостями. Все знали истории беженцев 1948 года, но на этот раз, клялись мы друг другу, мы не позволим себя изгнать.

* * *

To exist is to resist, существовать – значит сопротивляться, написал кто-то на стене.

* * *

Но мы оплакивали Иерусалим. Они заняли Старый город, сердце Палестины с храмом Гроба Господня, Харам аль-Шарифом и Куполом Скалы. За одну ночь бульдозеры сровняли с землей марокканский квартал. На седьмой день Шестидневной войны, когда взошло солнце и пыль осела, жители Иерусалима увидели, что перед Стеной Плача, где раньше тесно стояли дома, лежит пустая площадь.

* * *

На Вифлеем опустилась свинцовая тишина. Комендантский час был не нужен, все прятались по домам от стыда. Неделю назад мы были гордыми, сплоченными арабами, а теперь нас отбросили в прошлое, какими были палестинцы на протяжении веков: под властью чужаков на собственной родине. Я винила себя за то, что не воевала вместе с федаинами. За то, что помешала Джибрилю воевать. Если каждый заботится только о крыше над своей головой, у нас никогда не будет государства, способного защитить наших людей.

Но в те же дни произошло и нечто удивительное: мой отец и мой брат снова разговаривали друг с другом. Как взрослые. Во время долгих ночей комендантского часа отец рассказывал нам о Яффе, о маминых праздниках и о нашем дяде, аммо Башаре. Как он сражался против англичан. Как отец стоял у могилы брата и поклялся назвать своего первенца в его честь. Джибриль внимательно слушал. Он впервые действительно слушал отца, не противореча ему. И тут папа разрыдался.

– Я должен был дать ему другое имя. Это имя стало его проклятием.

Джибриль обнял папу:

– Это не твоя вина, папа. Башар родился бойцом и умер бойцом.

Я предпочла бы, чтобы Башар был жив и находился рядом с нами. Но испытала невероятное облегчение от этого примирения, на которое уже перестала надеяться. Папа снова и снова рассказывал, как храбро Джибриль нес его на себе всю ночь. А Джибриль наконец понял, что его отец не был трусом. Проклятие, стоявшее между ними после смерти Башара, исчезло.

* * *

Я уже не помню, сколько дней мы провели взаперти. Помню только, как я заворачивала последний рис в виноградные листья на кухне, когда отец позвал меня.

– Амаль! Слушай! По радио поет Файруз! [77]

Он сидел в гостиной около радиоприемника. По каирскому радио играла песня, выражавшая чувства миллионов людей от Багдада до Касабланки. Al Quds Al Atika. Старый Иерусалим. Отец сделал погромче. У меня по спине пробежала дрожь.

Я бродила по улицам, улицам старого Иерусалима.

Мимо лавок, оставшихся от Палестины.

Они рассказали мне, что произошло,

и подарили мне вазу

Как воспоминание об изгнанниках, ожидающих возвращения.

Я бродила по улицам, улицам старого Иерусалима.

Остановилась отдохнуть у двери, и она стала мне другом.

Ее печальные глаза повели меня

прочь из города,

в мое несчастное изгнание.

Файруз была для нас тем же, чем Умм Кульсум была для наших родителей. В темное время она появилась словно из ниоткуда и очаровала сердца всех арабов. Она была ливанкой, но ее слова шли будто из сердец палестинцев. Она была христианкой, но мусульмане обожали ее. Ее голос сиял, как утренняя звезда. Кристально чистый, несокрушимый и нежный. На сцене она стояла неподвижно, без единого жеста, а ее черные глаза были устремлены вдаль.

Джибриль вошел в комнату и прислушался.

– Открой окно! – попросил папа.

Я открыла окно. На старые стены упал яркий солнечный свет. Напротив нас соседи тоже решились подойти к окнам. Они были серьезны и подавлены, как мы. Я слышала ту же песню, доносившуюся из их квартиры. Мы помогли папе встать и подвели его к окну.

Когда-то была страна

И руки, что ее возделывали.

Под солнцем, под ветром

Там были дома и окна в цветах,

Там были дети с книгами в руках.

Внезапно, темной ночью,

Ненависть переполнила тени домов.

Черные руки взломали двери,

И дома потеряли своих хозяев.

Между хозяевами и их домами

Выросли тернии и огонь.

Теперь уже все окна были открыты. Старики и дети, мужчины и женщины, которые столько дней сидели по домам, все вдруг появились. Голос Файруз залил улицу, точно весенний дождь. Я заплакала.

– Не плачь, – сказал папа. – Иначе ты заразишь остальных.

Я взяла себя в руки и вытерла слезы. Внизу на дороге затормозил джип. Солдаты заорали нам на иврите и по-английски. Заткнитесь! Но никто не сдвинулся с места. У меня затряслись колени. Но никто этого не видел. Взявшись за руки, мы тихонько подпевали. Я увидела, что жена соседа напротив тоже шевелит губами. Один мужчина закрыл руками лицо и начал всхлипывать. Он исчез, и его место занял другой. Все пели негромко; мы проиграли войну. Мы просто показывали друг другу, что мы еще живы. Что мы не одиноки. Солдаты раздраженно сновали по улице. Я подумала, понимают ли они арабский язык. Будут ли стрелять. Учили ли их тому, как убить песню. А может, голос Файруз околдует их и им захочется стать желанными гостями. Но никто не открыл им дверь, никто не смотрел на них. Я закрыла глаза и крепко сжала руку отца. Файруз уносила нас прочь, над крышами домов, над холмами, до самого Иерусалима.

Мой клич эхом разносится по улицам, улицам старого Иерусалима.

Пусть моя песня станет бурей и громом.

Лети, мой голос,

Расскажи людям о том, что здесь происходит.

Стань бурей в их сердцах,

чтобы их совесть пробудилась!

Глава

44

Вы хотели узнать историю моего платья. Я рассказала пока половину. Наши истории никогда не движутся по прямой. Мы делаем один шаг вперед и два шага назад. Мир кладет камни на нашем пути, а мы подбираем их, чтобы построить дом. Потом кто-то приходит и сносит его, и мы начинаем все заново.

* * *

Сами пытался со мной связаться. Он звонил Азизу, у которого в кафе был телефон. Но в то время нам запрещено было покидать дома. Когда нам наконец разрешили выходить днем на улицу, я позвонила сама, но теперь я не смогла его застать. Вместе со своей семьей Сами оказался в лагере беженцев на другом берегу реки Иордан. Лагерь назывался Карамех, что по иронии судьбы означает «достоинство». Сами оставил мне сообщение: он придет ко мне, как только мосты снова откроют. Я смотрела в окно на облака, плывущие с востока, всего за несколько минут они пересекали Иордан, без всяких усилий. Как и мы – прежде.

Я ждала. На своем свадебном платье я вышила ветки апельсина. Если чему и можно научиться, будучи палестинкой, так это ждать, не теряя надежды. Надежда – мое имя. Амаль.

* * *

Вместо моего жениха на белом арабском скакуне прибыли туристы из Тель-Авива. Вчера еще в военной форме, сегодня – в шортах, с фотоаппаратами на шеях. Они всегда приходили группами. Некоторые покупали печенье. Расплачивались израильскими лирами и отказывались брать иорданские динары в качестве сдачи. У одних было самодовольство победителей, которые могут приказывать побежденным. Другие были дружелюбны, как покровители, будто желали сделать что-то хорошее для местных жителей, покупая у них товары. Но большинство были просто равнодушны. Любители приключений на экскурсии – как скауты в дикой местности.

* * *

А дикарями были мы.

* * *

Ночью, когда туристы уходили обратно за «зеленую линию», город принадлежал солдатам. Они стучали в наши дома и, если кто-то не открывал сразу, выбивали двери. Они обыскивали наши шкафы и кровати, переворачивали ящики, арестовывали отцов на глазах у детей и вырывали сыновей из рук матерей. Они искали федаинов. Они хотели показать, кто теперь тут хозяин. А мы показывали им, что нас не покорить.

– Не бойся, – каждый вечер говорил отец. – Они могут сломать наши кости, но не наш дух.

Но если честно, мы все боялись, что они схватят Джибриля. Пусть он и не был федаином, но многие его друзья отправились в тренировочный лагерь ФАТХа, пока я с ним сидела за его школьными учебниками. Друзья обиделись, что он бросил их. И кто знает, насколько храбры они были. Под пытками многие называли какие угодно имена, лишь бы боль прекратилась.

Джибриль всегда спал одетым. Ботинки стояли у кровати. Маршрут побега был продуман. В окно, по крышам, в поля.

* * *

Сами попытался перебраться через реку. Мы с Джибрилем поехали к мосту, чтобы его встретить. Несколько часов простояли на палящей жаре, глядя на колючую проволоку. Его не пропустили. Нам пришлось отложить свадьбу. Зато израильтяне провели летом перепись населения. Это было как в 1948 году: все, кто не зарегистрируется по месту рождения, теряет право на проживание. Если бы я уехала, то неизвестно, пустили бы меня обратно или нет.

Мы подали заявление на гостевую визу для Сами. Чтобы нам хотя бы увидеться и все обговорить. Военные власти не дали нам никакого ответа. Они пропускали стариков через Иордан. Или замужних женщин. Но кого они не любили, так это молодых неженатых мужчин. Тем была одна дорога – на восток. Туда выпускали всех, и охотно.

* * *

Мы написали петицию. Мы дошли до военного губернатора Вифлеема. И везде получили один и тот же ответ: супруги могут подать заявление на воссоединение семьи. Лица, не состоящие в браке, могут подать заявление, если их родители проживают в Израиле. К Сами не относилось ни то ни другое. Он был просто «отсутствующим». На их языке я была «отсутствующей», любившей «отсутствующего». Только степень его отсутствия была даже сильнее моей. Чем дальше на восток ты оказывался в пустыне Иорданской, тем более отсутствующим ты был. На вопрос, почему Сами было отказано в присутствии, мы получили тот же ответ, как на вопрос, почему нам не разрешается переехать обратно в Яффу – теперь, когда «зеленая линия» открыта:

«Из соображений безопасности».

Чьей безопасности, подумала я. Мы не чувствуем себя в безопасности с тех пор, как вы здесь появились. Я спросила израильского офицера, кто дал ему право принимать решения о наших жизнях здесь, на Западном берегу, где не живет ни один израильтянин.

– Мы были в Иудее еще три тысячи лет назад, – высокомерно объявил он нам. – Это наша земля!

У него была светлая кожа, и мне хотелось спросить его, откуда родом его семья, из Бруклина или Владивостока. Но я держала рот на замке. За одно неверное слово они могли посадить в тюрьму.

Мы с Джибрилем устроили сидячую забастовку у офиса губернатора.

– Идите домой, – сказал он.

– Это все, что мы хотим, – ответили мы.

* * *

Вопреки всему, Джибриль на удивление хорошо сдал экзамены. Он сам с трудом верил, что ему это удалось. Пастор сдержал обещание и оформил для него стипендию. Так он получил место в университете Торонто. Это было невероятно. Из Вифлеема Канада казалась дальше, чем луна. Папа очень гордился сыном. Но Джибриль не показывал радости. Потому что он знал, каково было мне.

Чтобы выйти замуж за Сами, мне пришлось бы переехать в Иорданию. И через шесть месяцев я потеряла бы право на проживание на Западном берегу. Но если бы я принесла такую жертву, разве могла бы я оставить папу одного? К тому же без меня ему пришлось бы закрыть магазин.

Я втайне размышляла, не переехать ли мне в Карамех вместе с папой и бабушкой. В Иордании мы были бы в безопасности. Но я не успела даже заикнуться об этом, папа словно прочитал мои мысли.

– Я скорее умру, – объявил он, – чем покину Палестину. Они перенесут меня через Иордан только мертвым.

Сопротивление было делом чести. Но за это приходилось платить. Единственный способ сохранить достоинство – это говорить «нет», но тогда ты больше не видишь будущего. Для тебя не существует «да». Единственным светлым пятном был Джибриль. Мы собрали все, какие имелись, деньги ему на билет до Канады и купили крепкий американский чемодан. Он попрощался со своими друзьями.

* * *

А потом пришло известие, что арестовали дядю Азиза. Вероятно, стало известно, что в его кафе встречались участники Сопротивления. Возможно, один из молодых людей, собиравшихся у него вопреки запрету на собрания, оказался шпиком. Или просто разболтал, напившись. Нам рассказали, что Азиз сидел с несколькими молодыми людьми незадолго до полуночи, несмотря на комендантский час. Они обсуждали его книги. Когда гости разошлись по домам, Азиз остался в кафе, открыл бутылку арака и поставил пластинку. Национальный гимн Египта. Ворвались солдаты, швырнули пластинку на пол, сорвали со стены портрет Насера в золотой рамке и велели Азизу плюнуть на него.

– Go home, – сказал им Азиз.

Потом они подрались.

Никто не знал, куда его увезли.

* * *

Я чувствовала себя потерянной. Дядя Азиз давал мне книги, открывшие для меня окно в мир. Нужные не для школы, а для жизни. Он не всегда был прав, но никогда и никому не позволял затыкать себе рот, и я ему благодарна за этот урок. Без него, дававшего Сопротивлению голос, среди нас возникла мучительная пустота.

* * *

На следующее утро мы стояли возле кафе Азиза и смотрели на разрушения. Стулья и столы опрокинуты, книги и журналы валяются на полу среди битого стекла. Стихи Махмуда Дарвиша, эссе Гассана Канафани. Солдаты вернутся и конфискуют все, чтобы использовать против него. Мы должны были спасти то, что можно спасти. Взяв по несколько книг, люди уносили их к себе домой. Мы с Джибрилем собрали пластинки. Папа сохранит их для Азиза. Я искала коробку, чтобы их сложить. И вдруг наткнулась под раковиной на пистолет. Осторожно вытащив его, я негромко позвала Джибриля.

Он тихонько присвистнул сквозь зубы, взял у меня пистолет и снял с предохранителя. Он знал, как им пользоваться.

– Что нам с ним делать?

Он сунул пистолет за пояс, под футболку:

– Пошли.

Мы схватили по паре пластинок и поспешили прочь. В конце улицы стоял блокпост. Двое солдат проверяли у всех сумки.

– Продолжай идти, – сказал Джибриль, – спокойно.

– Нет.

Я развернулась и потянула его за собой. Мы пошли обратно. Сзади раздались крики солдат.

Мы побежали.

Они за нами.

Мы побежали быстрее. Перед нами на улицу выехал джип. Выскочили два солдата. Они рванулись нам наперерез.

Мы свернули в переулок. Бросили пластинки и бежали изо всех сил.

– Выкинь пистолет, Джибриль!

– Нет! Беги!

Я дергала двери. Одна оказалась открытой. Мы шмыгнули внутрь. Столярная мастерская. Повсюду статуи Девы Марии. Увидев лестницу, ведущую наверх, мы бросились на крышу. Снизу уже доносились голоса солдат. Мы перепрыгнули на соседнюю крышу. На ветру развевалось постельное белье. Мы осторожно прошли между двумя рядами белья. Голоса смолкли. Слышно было только мирное трепетание простыней.

Было тихо. Слишком тихо. В Вифлееме никогда не бывает тихо. Джибриль достал пистолет.

Внезапно раздались выстрелы. Мы пригнулись, не понимая, откуда они. Еще одна очередь. Джибриль увидел что-то и выстрелил в ответ.

– Беги! – крикнул он.

– Нет!

Он снова выстрелил и оттолкнул меня.

В голове билось: останься с ним!

Ноги мои уже бежали. Быстрее, чем мои мысли. Я мчалась по крышам, перепрыгивала через стены.

Позади выстрелы.

Я же должна его защищать.

Но ноги продолжали бежать. Я спрыгнула в какой-то двор. И забилась под груду досок.

* * *

Домой я добралась невредимой. Но Джибриль исчез. Знакомый торговец видел, как солдаты затаскивали его в джип. Раненого, связанного, с завязанными глазами. Мы чуть не сошли с ума от страха. Папа приказал мне остаться в доме. К военным его сопроводил сосед.

– Куда вы его отвезли?

Военный пожал плечами. В тюрьму. Террорист. Молчи, не то сам туда попадешь.

* * *

Я лежала в постели и не могла спать. Перед глазами стояла эта чертова крыша. Простыни. Выстрелы.

Крик Джибриля: беги!

Мысль, бьющаяся в мозгу: останься с ним!

И ноги, которые бегут. Быстрее, чем мои мысли.

* * *

От Джибриля не было никаких вестей. Отец позвонил другу, который знал одну женщину-адвоката. Только она еврейка, предупредил друг. Главное, чтоб помогла, ответил отец. В качестве наказания военные на неопределенный срок закрыли нашу лавку. Мы провели демонстрацию протеста, вместе с некоторыми соседями. Нас арестовали за неразрешенное собрание и доставили к военному судье. Он приговорил к штрафу, который мы не могли заплатить, потому что у нас больше не было дохода. Отцу угрожали тюрьмой – если он не согласится сотрудничать с оккупантами как информатор. Он отказался. Нет. Куда вы увезли моего сына? Затем они отвели меня в сторону и сказали, что если я соглашусь информировать их, то они дадут визу Сами. Я отказалась. Нет. Где мой брат? Они сказали, что моя семья занесена в список. Спасибо за награду, ответила я.

* * *

Адвокат пообещала нашему другу найти Джибриля. Она даже сказала, что сделает это бесплатно. Она работала в правозащитной организации. А тем временем в университете Торонто уже начался семестр.

* * *

Я сидела в пустом кафе Азиза и разговаривала с Сами по телефону. Рассказала, что свадебное платье готово. Мы обсудили имена для наших детей. Он умолял меня приехать, пока меня не посадили. И прочитал стихотворение Халиля Джебрана.

Когда любовь манит, следуй за ней,

Пусть даже пути ее трудны и круты.

И когда она говорит с тобой, верь в нее,

Пусть даже голос ее разрушает твои мечты,

Когда северный ветер опустошает сад.

Затем мы сидели у нашего друга и говорили по телефону с адвокатом. Она действительно узнала, где находится Джибриль. В первой тюрьме – в Рамле – они его лечили, во второй – в Иерусалиме – допрашивали и, наконец, перевели в Наблус.

Адвокат смогла назначить для нас свидание. Наконец-то.

Папа поблагодарил ее. На иврите.

* * *

Мы поехали в Наблус на маршрутном такси, папа и я. Он надел свой хороший костюм, несмотря на зной. В городе пахло слезоточивым газом и жженой резиной. Атмосфера была напряженной. Колючая проволока, бетонные блоки, железные вышки, похожие на гигантских насекомых. Подъезжая к блокпосту, водитель бормотал суру из Корана. Солдаты приказали нам выйти, забрали наши документы и обыскали нас. Одного пассажира завели в джип с зарешеченными окнами, остальным разрешили ехать дальше.

Тюрьма была грозным сооружением времен Османской империи, позже использовалась британской, затем иорданской, а теперь израильской армией. Вокруг забор из колючей проволоки и сторожевые вышки. Скоро они покроют ими всю страну, подумала я. Почему вы так боитесь нас? У вас есть танки и самолеты. Это мы должны бояться вас.

Чужие руки ощупывали наши тела. Зарешеченные проходы, как будто мы животные в клетке. Автоматы в руках охранников, презрение на их лицах. У меня отобрали книгу. Я хотела передать Джибрилю книгу стихов Махмуда Дарвиша. Хлеб и кофе наших матерей. Другие посетители помогли мне поднять папу в коляске по лестнице. Затем мы вошли в длинную узкую комнату с зарешеченными окошками вдоль одной стороны. За окошками сидели заключенные. Джибриль оказался за последним. Бледный, измученный. На лбу и запястьях ссадины. Папа разволновался. Возблагодарив Господа за то, что Джибриль жив, он просунул пальцы между прутьями решетки, дотронулся до рук Джибриля. Я едва сдерживала слезы.

– Руки прочь! – рявкнул охранник за спиной.

Я села на ржавый стул.

– Как дела, милый?

– Не волнуйтесь за меня.

– Мы вытащим тебя, – сказал папа. – У нас есть адвокат!

Лицо Джибриля ничего не выражало. Я не хотела думать о том, что они с ним делали.

– Как бабушка?

– Хорошо, хвала Господу.

– Да благословит Господь ее руки.

Я не могла на это смотреть. Джибриль за решеткой, заперт как преступник. Отец спросил, в чем его обвиняют и когда состоится суд. Джибриль лишь коротко рассмеялся.

– Поедешь учиться в следующем году.

– Я не выберусь отсюда, папа.

– В чем они тебя обвиняют? Солдаты должны стоять перед судом, а не ты! Они пришли к нам с оружием! Ты поступил как мужчина!

– Я стрелял в солдата.

– И что? Если бы молодой человек пришел с миром, мы бы продали ему баклаву.

– Ах, папа. Здесь нет справедливости.

– Я дойду до Леви Эшколя, – сказал отец. – Ты поедешь в Канаду и получишь диплом!

Но Джибриль лишь покачал головой. Он наклонился к решетке:

– Папа! Послушай. У нас мало времени. Ты должен изменить план. Пусть Амаль учится.

Мы онемели.

– Ни за что, Джибриль, – сказала я. – Ты не должен сдаваться! Иначе все было напрасно.

– Амаль выйдет замуж, – сказал папа, – и у нее будут дети.

– Я в тюрьме, а Амаль на кухне? Разве ты сам не говорил, что нашему народу нужны люди с мозгами? Посмотри на Сопротивление: там все – врачи, инженеры, учителя.

– Но это я говорил тебе, мой сын! Чтобы однажды у тебя была жизнь лучше моей.

– Когда я выйду отсюда, иншаллах, то буду работать с тобой в магазине. Из Амаль получится хороший врач, правда?

Я была тронута, но не могла согласиться. Джибриль посмотрел на меня и прошептал:

– Ну ты же меня понимаешь? Мы покажем им, что они не смогут нас сломить. Если меня посадят, значит, учиться будешь ты. Вместо каждого, кого они убивают, придет другой. Нас много. В этом наша сила.

– Нет! – сказал отец.

Джибриль все смотрел мне в глаза:

– Сделай это для Башара.

Я ощутила озноб. Как будто Башар внезапно оказался рядом. Наш старший брат, в тени которого мы жили со времен Лидды. Даже папа молчал.

Наше время истекло.

– Да пребудет с вами Господь, – сказал Джибриль.

Я встала. Положила ладонь на решетку. Джибриль прижал к ней свою.

– Я вытащу тебя, – прошептала я. – Обещаю.

* * *

На обратном пути отец не произнес ни слова. О грязную решетку между нами и Джибрилем разбилась мечта. О том, как его сын возвращается домой с дипломом. Я взяла его за руку:

– Я останусь с тобой, папа.

Он крепко сжал мои пальцы, неотрывно глядя в окно. Мимо проплывали оливковые деревья. Разве мог он отказать желанию Джибриля? Если бы он сказал «нет», то лишил бы сына надежды, которая нужна ему, чтобы выжить. А я? Я была воплощением этой надежды. Как мое имя. Мактуб, говорим мы по-арабски, так предначертано.

Буду ли я счастлива, если он отправит меня за границу? Это тяжелое бремя ответственности. Если я буду учиться, то сделаю это для всех. Для нашей разбитой семьи. Для нашего униженного народа. Мне нельзя потерпеть неудачу. А когда я вернусь, мне придется зарабатывать на хлеб.

Потом я подумала о Сами. Я любила его.

* * *

Бабушка обняла меня и сказала, что нам всем приходится чем-то жертвовать. Она была бы счастлива, если бы я училась, однако уже слишком поздно. После учебы мне будет слишком много лет, чтобы пускать корни, – под этим она подразумевала «создавать семью». И вообще, учеба стоит немало денег. Кто будет платить за это? Отец молчал, не произнес ни слова. Матери не принято возражать. С угрюмым лицом он сидел на диване и выглядел ужасно старым в сумеречном свете. Как я могу оставить его одного?

* * *

Я снова увидела нас на крыше, между простынями и пулями.

Крик Джибриля: беги!

Мысль, бьющаяся в мозгу: останься с ним!

И ноги, которые бегут. Быстрее, чем мои мысли.

* * *

По улицам эхом разносился призыв муэдзина к вечерней молитве. Свет над Вифлеемом постепенно исчезал. Становилось прохладно. Я пошла на рынок за продуктами для ужина. Мысль об отъезде казалась предательством. На площади перед церковью Рождества Христова стояли солдаты с автоматами. С проклятием я миновала их. Я чувствовала их взгляды на своем теле.

Маленькая церковная дверь была открыта. Чтобы войти, нужно пригнуться. Внутри было удивительно спокойно. Пахло ладаном. Старушки сидели на деревянных стульях и бормотали молитвы. Четками вы Палестину не освободите, подумала я. Сквозь высокие окна падал тусклый свет сумерек, безмолвная пустота заполняла пространство. Иногда я приходила сюда за утешением. Я разговаривала не с Богом, как другие женщины, а с мамой. Иногда, в хорошие дни, она отвечала мне. Я встала между старыми колоннами, под золотые лампы, которые свисали с неба, как капли росы. Послания на тайном языке. Я чувствовала себя защищенной. Эти древние стены выдержали всех завоевателей.

* * *

Я смотрела на мозаику, где была изображена Мариам с маленьким Иссой. Он лежал в ее руках, как в колыбели. Смогу ли я дать своим детям такую любовь? Я бы все отдала за возможность спросить сейчас у мамы, каково ей было, когда на свет появился ее первенец. Чувствовала она радость или страх.

Когда у меня родится дочь, я назову ее Мариам. Что ты об этом думаешь, мама?

Я не услышала ответа.

Разве ты не рада, что я стану мамой, мама?

Ничего, кроме тишины.

* * *

Я спустилась в грот Рождества Христова. Там было еще прохладнее. Еще темнее. Еще молчаливей. Я опустилась на колени перед серебряной звездой на мраморном полу. Если существует пуп мира, то это он. Почему я этого не чувствую? Я попыталась представить себе этот грот две тысячи лет назад, до того, как над ним построили церковь. Что чувствовали Мариам и Юсеф ночью в холоде со своим новорожденным? Если забыть о звезде и ангелах. Забыть о трех царях с их золотом, ладаном и миррой. Мариам и Юсеф, вероятно, не имели ни малейшего представления о том, что станет с их маленьким Иссой. Переживет ли он зиму. Они думали о том, где им взять кусок хлеба на следующее утро.

* * *

Можно мне быть счастливой с Сами, мама?

Эта проклятая тишина.

Вдруг я почувствовала, что молчит не мама, а мое собственное сердце. И дело было не в Сами. Я поняла, почему для папы решение Джибриля показалось предательством.

* * *

Дело было, как всегда, в Башаре. В той пустоте, которую мы пытались заполнить, словно наливали воду в разбитый таз, из которого она все время вытекала. Если Джибриль не займет место первенца, он предаст наследие Башара. Смерть первого сына в рядах Сопротивления станет бессмысленной, если оставшийся будет всего-навсего продавать пахлаву. Так и я, уехав в Иорданию, чтобы стать матерью, тоже предам Башара. Значит, все в нашей семье бросили свою страну. Ради скромного личного счастья. Хотя прямо сейчас под ударом само наше существование. У нас не было права так поступать. Страна – наша мать. Она кормила нас на протяжении веков. Ты не можешь бросить мать в беде.

* * *

Что мне теперь делать, мама?

Иди своей собственной дорогой!

Я была поражена, услышав ее голос. Ясный и любящий.

Но что это значит?

Мы же должны держаться вместе, мама!

Чтобы держаться вместе, вы не можете оставаться вместе.

* * *

Я почувствовала, как в самой глубине меня что-то пришло в движение. Я теряла равновесие. Я никогда не считала себя надломленной личностью. Но сейчас я оказалась на перепутье двух идентичностей. И мне надо было быстро сделать выбор. Одна Амаль следовала по знакомому пути, который женщины проходили на протяжении веков. Другая Амаль пережила политическое пробуждение. Когда я читала книги, которые давал мне Азиз, мне казалось, что это вещи второстепенные. Хотя они повсюду уже давно стали самыми главными. Хотелось мне того или нет. Это был уже не вопрос знания, а вопрос деяния. Мы сможем снова вести нормальную жизнь только тогда, когда освободимся. Как я могу иметь сейчас детей?

* * *

Но Палестине нужны дети. Разве не так, мама?

Ты – дитя Палестины.

Как мы можем освободить Палестину, если мы уезжаем в эмиграцию?

Палестина в тебе. Освободи себя. Все остальное придет.

Я огляделась. Тишина вдруг наполнилась жизнью. Я встала, поднялась по лестнице в церковный неф, и меня охватило чувство, которое считала утраченным: я дышала свободно. Впервые с тех пор, как нам пришлось покинуть Яффу, мой горизонт больше не сужался, а расширился. Я была только в начале своего пути.

* * *

Остальное было легко для меня, хотя для других это было трудно. Я знала, что делать. Я пошла к священнику. Наш разговор длился три минуты, за которые моя жизнь изменилась.

* * *

Дома папа и бабушка уже сидели за столом и доедали вчерашние остатки. О продуктах я совсем забыла.

– Сядь, – сказал папа. Словно собирался мне что-то сказать.

Я ничего не хотела слушать. Я объяснила, что решила не выходить замуж за Сами. Уже одно это было вызовом для отца. Что так решила я сама. Я ждала его возражений. Бабушка была потрясена:

– Ты с ума сошла?

Отец спокойно наблюдал за мной. Ждал. Это встревожило меня. Тогда я сказал, что Джибриль прав. Одному из нас нужно поехать учиться за границу.

– Женщина, которая разрывает помолвку, – воскликнула бабушка, – позорит семью!

Я продолжила: священник поможет мне получить место в университете. Но не в Канаде. Стипендия Джибриля уже перешла к другому человеку. Мне поможет маленькая община в Германии, которая сотрудничала с моей старой школой. Папа и бабушка молчали.

Затем папа сказал:

– Ты разобьешь сердце Сами.

Как будто я сама об этом не думала. Как будто это не разбивало мое собственное сердце. Я любила Сами, в этом не было никаких сомнений. Но во мне жила более глубокая любовь. Которая стремилась не к личному счастью, а к свободе для всех.

Отец надолго задумался, потом спросил:

– Ты уверена?

– Да.

Он кивнул. Это было все. Я едва могла в это поверить. Точно мама говорила и с ним. На следующий день он отправил послание Абу Сами. Моя репутация была разрушена.

* * *

Я говорила с Сами по телефону. Пыталась объяснить, что дело не в нем. А в катастрофе, которая постигла нас. И в обязательствах, которые из нее выросли. Давясь слезами, я прочитала ему ту часть стихотворения Халиля Джебрана, на которой он остановился.

И не думай, что можешь направить путь любви.

Любовь, если сочтет тебя достойным, направит твой путь.

Я боялась, что Сами проклянет меня.

Вместо этого он сказал:

– Германия – это хорошо. Я тоже приеду в Германию.

– Что ты там будешь делать?

– Работать. Дождись меня.

Я потеряла дар речи. Мое сердце колотилось как бешеное.

– Ты действительно так сделаешь?

– Да.

– А твоя семья?

– Ты верно сказала. Мы делаем это для них.

* * *

Папа с бабушкой были потрясены и тронуты, когда я пересказала наш разговор. Мы еще не знали, как это устроить. Получит ли он визу в посольстве. Найдет ли работу. Или обучение. Но мы знали, что испробуем все возможности.

– Бог благословил вас, – сказала бабушка.

Я положила в чемодан свое свадебное платье.

* * *

В последнюю ночь мне приснился Джибриль.

Крик Джибриля: беги!

Мысль, бьющаяся в мозгу: останься с ним!

И ноги, которые бегут. Быстрее, чем мои мысли.

* * *

Прощание на мосту вышло коротким и тягостным. Папа плакал и все никак не мог меня отпустить. Я же поражалась своему спокойствию. Как будто я уже выплакала все свои слезы. С меня упало бремя. Но взамен легло другое. Я покидала родину, чтобы посвятить ей свою жизнь.

Когда унизительная процедура на границе была позади и я перешла реку Иордан, меня охватила жгучая боль. Но я была не одна. Сестра Хильдегард из протестантской школы для девочек сопровождала меня в Амман. На короткую, тайную ночь туда приехал и Сами. Рано утром я села в маршрутное такси до Дамаска, потом переночевала в монастыре. Затем поехала дальше – Стамбул, Белград, Вена. До самого Мюнхена. Путешествие длилось семь дней. Я спала в автобусах и поездах. Когда я чувствовала себя потерянной, всегда находился кто-то рядом. Незнакомые люди, помогавшие мне. Будто добрая звезда вела меня.

* * *

На Центральном вокзале Мюнхена меня встретил дружелюбный священник. Он поприветствовал меня по-английски и изумился моему знанию немецкого. На улицах лежал снег. Все было упорядоченно и мирно. Он поселил меня в церковном доме их общины. Моим первым немецким ужином стала жареная свинина с картофельными клецками и капустой. Это было легче съесть, чем произнести немецкие названия. В первую ночь мне приснилось, что со мной Башар. Мы бегали по саду и кидались снежками. Я победила, потому что он остался ребенком, а я выросла.

Каждый день я ездила на трамвае на подготовительные курсы для университета. Там были студенты со всего мира. Я говорила:

– Меня зовут Амаль. Я из Палестины.

Я писала письма в Вифлеем. Разговаривала по телефону с Сами. А однажды я вдруг не смогла до него дозвониться. Слышала в трубке гудки, но никто не отвечал.

* * *

О том, что произошло, я узнала из телевизора. Израильская армия пересекла реку Иордан и атаковала лагерь Карамех. Там жили тридцать тысяч беженцев и триста федаинов. Бойцы Арафата неоднократно пересекали границу, совершая теракты в Израиле. Взрывали бомбы на автобусных остановках, нападали на казармы, устраивали перестрелки на границе.

Лагерь был уничтожен в течение одного дня. Большинство жертв были обычные беженцы.

Арафату удалось бежать, и он объявил поражение победой. Потому что федаины героически держались до тех пор, пока израильтяне не начали отступать.

Неужели это был триумф?

Сотни погибших.

* * *

Из семьи Сами не выжил ни один человек. Сами, как я узнала позже, был убит шальной иорданской пулей.

* * *

Теперь вы знаете, почему я надела это платье.

Глава

45

Мюнхен

Мориц глядел на свой обугленный «фольксваген». Машина сгорела до самого остова. Пожарные сворачивали шланги. На их шлемах играли синие блики от мигалки. За деревьями брезжил рассвет. Из окон общежития Макса Каде выглядывали студенты.

– Будете писать заявление? – спросил пожарный.

– Нет.

– А вы? Вы здесь живете?

Амаль колебалась с ответом.

– Дама со мной, – сказал Мориц.

* * *

Затем он поехал на метро к Ронни. Люди косились на его израненное лицо. Мориц ненавидел быть на виду. Ронни сидел в офисе своего автосалона, завтракал и читал газету.

– Что случилось?

Мориц рассказал ему все, включая историю Амаль. Ронни принес ему кофе и внимательно слушал, раскусывая тыквенные семечки. Под конец Мориц спросил об информаторе, который покончил с собой.

– Ты знал о нем?

Ронни лишь многозначительно поднял брови.

– Почему ты мне не сказал? Я был в опасности!

– Он не наш.

– Чей же тогда? Иракцев? Сирийцев?

Ронни стряхнул шелуху от тыквенных семечек в корзину для мусора.

– Выспись сначала.

– Давай ты найдешь кого-нибудь другого для этого задания.

– Что с тобой?

– Я… после всего, что произошло сегодня ночью, я что-то больше не уверен.

– Из-за арабов?

– Из-за себя самого. Не думаю, что мне это по плечу.

– Ты сильнее, чем думаешь.

– Я не знаю, Ронни. Выслеживать старых нацистов – это было просто. Сирийский торговец оружием, египтяне – это все прошло хорошо. Но сейчас… эта работа получается чересчур личной.

– Что ты имеешь в виду?

– Я вижу угрозу там, где ее нет.

– Ты хочешь сказать, что объекты невиновны?

– Я не знаю. Но…

– То есть я ошибаюсь?

– Я не знаю, Ронни!

Ронни встал и посмотрел в окно на торговый зал, где стояли новые машины.

– Мы с тобой многого добились. Но между нами всегда будет отличие. Для меня важно не то, что мы делаем. А почему. Ты никогда не поймешь, что значит для меня жить здесь… В стране тех, кто совершал преступления. Каждый день сюда приходят клиенты определенного возраста, как ты или чуть старше, обеспеченные, которые могут себе что-то позволить… и я думаю про себя: где ты был во время войны? Кого ты убил? Что ты рассказываешь своим детям? Мы ведем светскую беседу, никакой политики, а затем я продаю им красивый «ягуар», или «феррари», или «альфа-ромео»… Я приношу им счастье. Знаешь, Мориц, я не питаю иллюзий. Демократия? Цивилизация? Все может опять начаться в любой момент. Вчера это были коричневые, сегодня – красные, завтра – кто угодно еще. Я считаю, лучше быть излишне недоверчивым, чем один раз ошибиться.

– Мне жаль, Ронни. Я не знаю, что со мной…

– Послушай. Ходит один слух. Брат Халиля рассказал своему тюремному приятелю, будто «Черный сентябрь» [78] потребует освободить сотни заключенных. Он уверяет, что его имя – в этом списке.

– Кто? Когда?

– Мы не знаем. Что мы точно знаем: эта группа действует иначе. Это автономные ячейки с тремя-четырьмя членами, без центрального руководства. ФАТХ станет отрицать свою причастность.

– А Народный фронт в этом участвует?

– Точно так же. За кулисами.

Мориц думал о том, что рассказала ему Амаль.

– Они тебе теперь доверяют. Ты должен продолжать. Пока мы внедрим нового человека, будет уже слишком поздно.

Мориц задумался. Ронни схватил его за руку:

– Эй. Наша работа иногда такая идиотская. Но у тебя хорошо получается. Пойдем. Это тебе поднимет настроение.

* * *

Он провел его в торговый зал, где стояли экзотические спортивные автомобили и лимузины – словно обещания чудесной, лучшей жизни. Без забот, без политики, без сомнений. Между ними стоял гранатово-красный «ситроен DS».

– По-моему, ты говорил, что у Виктора была такая?

– Ронни. Мне пора домой.

– Залезай!

Ронни сел за руль. Морицу ничего не оставалось, как сесть рядом. Кресло было мягкое. Его мгновенно перенесло назад. Запах «богини». Он услышал шипение Каирского радио. Увидел Ясмину. И Виктора. Чертова машина, подумал он.

– Она твоя.

– Нет, Ронни. Это для меня чересчур.

– Тебе не нужно прямо сейчас платить. Мы дадим рассрочку. Ты и не представляешь, какую я для тебя сделаю цену.

Он захотел выйти. Но Ронни удержал его:

– Эй. Ты в самом расцвете сил. Твои фотографии печатают в больших журналах. Тебе надо наслаждаться успехом. И показывать это.

Он по-доброму смотрел на Морица. Ронни с его светлыми глазами и мощными волосатыми руками излучал уверенность человека, который знает, кто он такой. И почему он делает именно то, что должен делать. Эту уверенность Мориц уже растерял. И вдруг снова дало о себе знать то ноющее чувство, которое никогда и не покидало его: он шарлатан, самозванец.

– А не бывает ли у тебя таких мыслей, – сказал Мориц, – что просто хочется… маленький домик среди зелени, вдали от всего этого?

– Мы делаем это не для себя. Но для нашей страны.

– Неужели это все еще моя страна?

– Что бы ни случилось, Мориц, у тебя есть паспорт. Надежный дом. И мы заботимся о том, чтобы все так и оставалось.

– Иногда я спрашиваю себя, – сказал Мориц, – не лучше ли мне завести семью.

– Давай, пока это возможно. Это на пользу, в том числе для твоей легенды.

– Я не хотел бы никого в это втягивать. Уж точно не будущих детей.

– Мориц, что с тобой случилось этой ночью?

– Ничего. Может быть, нужно просто сначала выспаться.

– Да это кризис среднего возраста, друг мой. Я его уже преодолел.

– И как у тебя получилось?

– «Мазерати» творит чудеса.

Мориц улыбнулся. Взгляд Ронни вдруг посуровел.

– А если серьезно. Мы не можем позволить себе кризис среднего возраста. Мы живем не для себя. Без нашей работы люди гибнут…

Мориц не мог отвести глаза от руля. Он видел сидящего за таким же рулем Виктора. Как он смеялся. Пел. И вдруг со злостью ударил по радиоприемнику.

В то время он не понимал, что с Виктором. Теперь понял.

Он быстро выбрался из машины. Ронни последовал за ним.

– Я позвоню тебе.

– Так что с машиной?

– Еще подумаю.

* * *

Амаль позвонила, чтобы узнать, как он себя чувствует.

– Все в порядке, – сказал Мориц, глядя на ее фотографию на стене.

– Мне очень жаль.

– Вы в этом не виноваты.

И она пригласила его погулять. Просто так. Без политики. Полюбоваться на распустившиеся цветы.

Они встретились на конечной станции новой ветки метро, которая вела от университета к олимпийским объектам. Повсюду еще были строительные заборы и бульдозеры; через несколько месяцев здесь пройдут Олимпийские игры. Впервые в послевоенной Германии. Постройки выглядели ультрасовременными. Вокруг – небесная синева и зелень травы. По озеру плавали педальные лодки из разноцветного пластика. Желтые точки одуванчиков на газоне. Над стадионом парила серебристая крыша, как паутина в утренней росе. Родители толкали детские коляски. Звонил фургон с мороженым. Все ждали в гости целый мир.

Весь день не происходило ничего. Это было как неожиданный дар небес. Никакого фотоаппарата. Мориц не сделал ни одной фотографии. Ни за чем не следил, ни в чем себя не ограничивал. И ничего не нужно было исправлять. Они кормили лебедей и плавали на водном велосипеде. Ни подозрений, ни задних мыслей. В какой-то момент Мориц осознал, что, погрузившись в счастье этого дня, он не наблюдает со стороны, а является частью этого дня. И находится в самом центре. И все из-за нее. Амаль придала ему равновесия, словно поставила на якорь. Он заметил это в тот момент, когда к нему вернулось чувство причастности, которого он вовсе не искал. Только сейчас он ощутил, как сильно отдалился от того, что называется нормальным миром. Он испугался, как пловец, которого течением отнесло в море, и он, обернувшись, уже не видит берега. Но он больше не был один. Он встретил другую душу. Ее тоже вынесло в открытое море, но она обладала уверенностью, вызывавшей у него зависть. Амаль держала в руке невидимую веревку, которая соединяла ее с сушей. Ее родина разрушена, но ее личность осталась нетронутой.

– Почему вы никогда не рассказываете о своей жизни? – спросила она. – Вы много спрашиваете, но я почти ничего о вас не знаю.

– Спрашивайте.

– Есть у вас дети?

– Нет.

Другим объектам наблюдения он говорил, что его дочь учится за границей. По какой-то причине ему не хотелось включать в этот мир Жоэль. Словно он защищал таким образом самую ценную часть своей жизни. Амаль, должно быть, почувствовала по его нерешительному тону, что это деликатная тема.

– Жалко.

– Нельзя иметь все.

– А ваша жена? Она что, не хотела детей?

– Это долгая история.

– Дайте себе второй шанс.

– С ней? Нет. Это в прошлом.

– С другой женщиной.

Эти слова неприятно резанули его. Хотя он понимал, что в них нет никакого подтекста.

– Поторопитесь, – сказала Амаль. – Может быть, еще не поздно.

Ее открытая улыбка заставила его смутиться.

– А вы? – спросил он.

– Что?

– Второй шанс?

– Нет.

Больше она ничего не сказала. Ее лицо тут же ожесточилось, будто туча надвинулась на солнце. Впервые в этот день Мориц почувствовал себя одиноким.

* * *

На тротуаре перед общежитием Халиль чинил свой мопед.

– Оставайтесь на ужин! – предложил он Морицу. – Я готовлю баба гануш. Вы знаете, что такое баба гануш?

– Нет, спасибо, – ответил Мориц, хотя и понимал, что упускает хорошую возможность. Но сейчас ему хотелось побыть одному.

Он доехал до дома на метро, поднялся по лестнице на последний этаж, тяжело дыша, и захлопнул за собой дверь, как будто за ним кто-то гнался. Прислонился к стене, радуясь темноте. День был слишком ярким. Глаза привыкли к полумраку, уши – к тишине. Он заметил, что руки у него дрожат. Зажал ладони под мышками и соскользнул по стене на пол. Теперь дрожало все тело. Он плакал, сам не понимая почему. Потом встал, прошел в спальню и резко открыл ящик со старыми фотографиями. Он довольно быстро нашел ту самую: Ясмина и Виктор в Яффе. В центре – Жоэль. «Богиня» и море. На заднем плане старые дома песочного цвета. Он смотрел на снимок, пока контуры не расплылись перед его глазами.

Глава

46

Это случилось, когда он спал. В четыре часа утра зазвонил телефон. Это был Ронни.

– Приходи. Немедленно.

* * *

За окном светало, а Ронни, тяжело нависнув бычьим телом над столом, описывал кадры, которые пока не добрались до немецких телевизоров.

Именно сегодня Мориц собирался сказать ему: Я так больше не хочу. Я так больше не могу.

А теперь это. В аэропорту Лод три японских студента в багажном зале открыли свои футляры для скрипок, выхватили автоматы и открыли беспорядочную стрельбу. Двадцать шесть погибших. Среди них восемь израильтян и семнадцать христианских паломников из Пуэрто-Рико. Один из террористов выжил. Он принадлежал к организации «Красная Армии Японии», которая координировала нападение с НФОП. Народный фронт освобождения Палестины.

– А кто-то, черт побери, спал, – сказал Ронни.

Мориц почувствовал, что у него подгибаются колени. Это было недостижимо далеко и невыносимо близко. Он увидел себя стоящим в зале этого аэропорта, в последний раз вместе с Жоэль, когда они обнимались и плакали. И он увидел плакат в комнате Амаль. Поднятая рука с винтовкой. НФОП.

– У тебя есть имена жертв?

Ронни посмотрел на телекс в своей руке и зачитал. Одно за другим. Ясмины среди них не было. И никого из соседей с улицы Яффо. Но это не принесло ему облегчения. Когда же они наконец будут в безопасности, подумал он.

Ронни достал из ящика небольшую коробку и положил ее на стол. Открыл и вынул два радиомикрофона. Два черных жука.

– Установишь это в их комнатах.

– Ронни, я думаю, что они просто сочувствующие.

– Сейчас мы не можем позволить себе ни одной ошибки.

– Я провел с ними много времени, я уверен в этом на девяносто девять процентов.

– Если ты прав, никто не пострадает. Но если сработает вероятность в один процент, то погибнут люди. Ты все еще на переднем крае.

Мориц боролся с собой. Он осмотрел микрофоны… и положил их обратно на стол.

– Что с тобой? – спросил Ронни.

– Я не знаю…

Ронни пристально глядел на него. Мориц искал слова, чтобы объяснить, что разрывает его изнутри.

– Я хорошо умею молчать, Ронни. Но я не умею врать.

– Она тебе нравится, – догадался Ронни.

Мориц был застигнут врасплох.

– Это хорошо, – сказал Ронни. – Это придаст тебе убедительности. Ты знаешь правило: заводи друзей, как будто не будешь за ними следить. Следи за ними, как будто вы никогда не были друзьями.

– Ты не понимаешь. Я… не знаю, как объяснить… Ронни, я боюсь потерять себя.

Ронни подался к нему, заглянул Морицу в лицо.

– Я знаю, что происходит у тебя внутри. У тебя есть то, что редко встречается в нашей профессии. Мораль. И это делает тебя очень ценным.

– Иногда я смотрю в зеркало, – пробормотал Мориц в надежде, что Ронни его поймет, – и спрашиваю себя, кто я на самом деле.

– Я скажу тебе, кто ты: тот, кто обманывает. – Ронни грузно откинулся в кресле и добавил: – Это твоя роль. Кто-то должен ее играть.

Мориц изучал морщины на лице Ронни, шрамы и тени.

– Как ты можешь так долго этим заниматься и оставаться в полном порядке?

– Во мне нет к ним ненависти. Если бы я родился арабом, я бы тоже взял в руки оружие. Чтобы защитить свой народ.

Мориц был ошеломлен. Ронни явно говорил искренне.

– Это игра на жизнь и смерть, Мориц. У нас есть только это государство. Оно гарантия нашего существования. Либо они, либо мы.

Ронни положил микрофоны в коробку и толкнул ее по столу. Мориц подумал о Ясмине. О людях с улицы Яффо. О Викторе. Бросить их будет предательством. Он взял коробку и встал.

Они обнялись на прощанье, что делали редко, и Мориц вышел на улицу, где начинался утренний час пик. Люди в костюмах спешили в офисы. Они еще не знали, какие образы скоро поселятся в их сознании: разбросанные чемоданы у багажной ленты; кровь на полу; стены в пулевых отверстиях. Им повезло. Сегодня они вернутся домой невредимыми. Какая привилегия – наблюдать за ужасом по телевизору. Одно нажатие кнопки – и ужаса нет.

* * *

Вечером, после новостной программы, Мориц позвонил в общежитие. Студент, снявший трубку, долго искал Амаль.

– Вы слышали, что произошло в Лоде? – спросил Мориц.

– Да, – ответила она.

И тишина в трубке.

– Какое-то безумие, – сказал он. – Японцы и палестинцы.

– Почему бы и нет?

– Что такое НФОП? – спросил он, будто не знал.

– Это доктор Хабаш.

– Кто такой доктор Хабаш?

– Он родом из Лидды.

– Где находится Лидда? – Этого он действительно не знал.

– Лидда – это Лод. Там жил мой дед.

* * *

Есть события, которые никого не оставляют равнодушным. Годы спустя вы все еще помните, где находились и что делали, когда об этом узнали. Но Лод быстро испарился из сознания немцев. Опять какие-то безумцы там, на Востоке. Людей тревожили более насущные проблемы. Осточертевшие олимпийские стройки. Полицейские проверки из-за банды Баадера – Майнхоф [79]. Самолет, разбившийся над Палермо, сто пятнадцать погибших. У соседской таксы гингивит.

* * *

Перед общежитием имени Макса Каде были расставлены деревянные столы и лавки. Тут же стояли барбекю, настольный футбол и колонки, из которых звучали «Дип Пёрпл». Кто-то праздновал день рождения. Стояло почти летнее тепло, но Мориц был в куртке. Во внутреннем кармане лежала коробка с черными жучками.

– У меня плохие новости, – сказал он Амаль. – Редакция отклонила наши фотографии.

Он не обманывал. Новости из Лода лишний раз подтвердили дурной имидж палестинцев. Оказавшись лицом к лицу с Халилем, Шауки и Амаль, Мориц понял, как же трудно будет выглядеть безучастным.

– Да плевать, – вызывающе сказала Амаль.

Похоже, ей и правда было все равно. Даже более того. Этот отказ подтверждал ее картину мира. Революция против истеблишмента. Палестина как метафора борьбы угнетенных. Морица напугало, что палестинцы оправдывали убийство в Лоде, для них случившееся было чем-то само собой разумеющимся. Вооруженная борьба, сказал Халиль, должна сопровождать борьбу политическую до тех пор, пока цель не будет достигнута. Только потом можно протянуть врагу руку. Ему жаль невинных людей, но на войне как на войне.

– Они называют это терроризмом, – сказал Халиль, стоявший у гриля в расстегнутой рубашке. – Мы называем это освободительным движением. Мы лишь хотим вернуть то, что было отнято у нас силой. Наши права человека. Нашу свободу. Наше достоинство.

– Но какое может быть достоинство в убийстве невинных людей? – осторожно спросил Мориц. – Лидеры НФОП, разве они не христиане? Жорж Хаббаш, Вадей Хаддад…

– Дело не в религии, а в земле! Амаль – христианка, я – мусульманин, и что? Народный фронт – это революционеры, мы хотим демократического государства для всех – христиан, мусульман, евреев, коммунистов. Но не сионистской колонии!

Фразы вылетали из Халиля как пули, и Мориц быстро пожалел, что дал волю языку. Некоторое время он слушал молча. Антиимпериалистическая риторика. Рационализация убийства. Но в какой-то момент, не в силах все это выносить, вскричал:

– Это не героическая война. Гибнут не солдаты, а безоружные мирные жители! Они вам ничего не сделали!

– Лод – это возмездие за Дейр-Ясин, – ответил Халиль. – Вы знаете, что такое Дейр-Ясин?

– Нет.

Амаль положила руку на плечо Халилю и сказала ему что-то по-арабски – очевидно, что-то вроде оставь его. Она протянула Морицу пластиковый стаканчик. Шауки налил пива.

– Но вы же знаете Голду Меир? – спросил Халиль и разложил по тарелкам шампуры с мясом. Они сели за столик.

– Конечно.

– Вы знаете, что она сказала? Палестинцев нет. Нас не существует. А знаете, где живет Голда Меир? В арабском доме в Иерусалиме. Они сбили каллиграфию над дверью. Палестинцев нет.

Шауки выругался. Амаль испытующе смотрела на Морица. Казалось, она чувствует, что ему не по себе. Но ей хочется, чтобы он это выслушал.

– Мир не желает слышать нашу историю, – сказал Халиль. – Поэтому нам нужно обратить на себя внимание. Ваши газеты вспоминают о нас, только когда появляются мертвые. Но не мертвые арабы. Мертвые белые. Только тогда вы нас замечаете.

Морица раздражали разглагольствования Халиля. Молодой Че объясняет, как устроен мир, престарелому буржуа. Объясняет с шашлыком в руке.

– Рассказывать свою историю – это не значит стрелять во всех подряд, – ответил Мориц. – Вы видели фотографии из Лода? Эти снимки рассказывают совсем о другом.

– А вы когда-нибудь были там? – перебила его Амаль.

– Нет, – солгал он.

– А я была! – крикнула она. – В Лидде!

Морица поразила ее внезапная горячность.

– Я была ребенком. Но видела все это своими глазами. Сколько тогда погибло невинных мирных жителей? Моя мать, мой брат, это кого-то интересовало? Когда она умерла, не было ни камер, ни пресс-конференций. Просто яма, которую мы вырыли своими руками около дороги.

– Я… мне очень жаль, – сказал Мориц.

Губы у Амаль дрожали. Она встала и отошла. Халиль кинулся за ней. Мориц остался сидеть, окаменев, глядя, как Халиль утешающе обнимает девушку за плечи. Он вспомнил о микрофонах в кармане пиджака. Сейчас подходящий момент, чтобы нырнуть в общежитие. Но что-то удерживало его. Он заставил себя подойти к ним. Амаль отвернулась, чтобы не показывать свои чувства.

– Я понимаю, что с вашими семьями поступили несправедливо, – сказал Мориц. – Но я хотел сказать только одно: дает ли это вам право поступать несправедливо с невинными людьми?

– Вы такой немец, – сказал Халиль.

– Почему?

– Все вы любите читать лекции на тему морали. Другим.

Мориц предчувствовал, что за этим последует. Его достали эти сравнения с нацистами.

– Что такое хорошо и что такое плохо, – произнес он, – придумала не Германия, это уже есть в Библии. Ты не должен красть. Ты не должен убивать. Я думаю, мы все можем согласиться с этим, так?

– А евреям ты тоже так говоришь? – выкрикнул Халиль. – Это же написано и в их Библии!

Похоже, ему просто нравились перепалки. Мориц хотел ответить в том же духе, но сдержался, чтобы не выдать себя. И тут Амаль спросила:

– Почему вы всегда защищаете Израиль?

Долю секунды он не знал, какая из его личностей собирается ответить. И инстинктивно он выбрал правду.

– Я был молод, когда нацисты пришли к власти. И я не обращал внимания на происходящее. Хотя был частью этой машины. Пока я снимал пропагандистские фильмы, было убито шесть миллионов евреев! Это никогда не должно повториться. Если сегодня евреям снова угрожают, я не смогу молча стоять в стороне.

Амаль посмотрела ему в глаза. Затем тихо, но твердо сказала:

– Это было в вашей стране. Мы, палестинцы, в этом не виноваты. Разве несправедливость, которую вы, немцы, совершили по отношению к евреям, дает им право вершить несправедливость по отношению к нам?

Мориц взвился:

– То, что произошло в вашей стране, ужасная трагедия. Но то, что произошло здесь, жесточайшее преступление!

Амаль замолчала. Халиль похлопал Морица по плечу:

– Если ты так любишь евреев, почему бы тебе не отдать им свою страну?

Морицу нечего было ответить. Где моя страна, подумал он. Он мог бы возразить, что сионизм возник за десятилетия до национал-социализма. Но это не пошатнет их аргументы. Нельзя облегчить страдание, если сравнить его с другим страданием. Он пожалел, что ввязался в этот спор. Открывать свое настоящее лицо было крайне непрофессионально. И опасно. Но и таиться было слишком невыносимо. По крайней мере, сейчас он снова ощущал себя живым. Осознавал, почему он здесь. Да, он потерпел неудачу – пытаясь сохранить свою легенду и одновременно построить настоящую дружбу.

– Khallas, ya shabab! – Халиль сменил тон. – Давайте танцевать!

Он взял Амаль за руку и потянул за собой. Мориц догадался, что воспитание не позволяет Халилю отослать гостя прочь. Поэтому решил оставить его сидеть в одиночестве. Амаль, однако, обернулась:

– Пойдемте с нами?

Это было искреннее приглашение. Но Мориц покачал головой. Ему почудилось, что в ее глазах мелькнуло разочарование. Словно она надеялась, что они смогут отодвинуть в сторону разногласия и просто проводить время вместе. Есть, танцевать, болтать о пустяках. Одним движением головы он отмел эту возможность. Он смотрел, как Амаль и Халиль танцуют под Марвина Гэя – What’s going on. В их глазах он был глупым обывателем. Буржуа. К тому же старым. Уже было и неважно, замешана Амаль или нет, – он потерял ее. Единственное, что ему теперь остается, – предательство.

* * *

Попасть в общежитие было легко. Уличная дверь нараспашку, коридоры пусты; никто не видел, как он вставил отмычку в замок на двери Амаль. В комнате он забрался на стул, открутил плафон, закрепил микрофон и прикрутил плафон обратно. Все это заняло меньше минуты. Затем повторил манипуляции в комнате Халиля, которая находилась в другом конце коридора. Никто его не заметил. Он вышел из здания и, не попрощавшись, зашагал к метро.

* * *

Последовали недели ожидания и безделья. Мориц сделал свою часть работы; теперь все находилось в руках людей, которых он не знал. Невидимые духи, что часами перематывали туда и обратно кассеты, записывали и переводили. Как присяжные, которые удалились на совещание, чтобы вынести вердикт. С каждым днем беспокойство Морица усиливалось. Слежка все продолжалась. Слишком мало сотрудников, слишком мало переводчиков, слишком много объектов по всей Европе.

– Может, мне позвонить ей, Ронни?

– Нет. Не высовывайся.

Мориц сидел в кабинете Ронни. Его снова настигло ощущение, будто он выпал из мира. Вечерами он таращился в потолок, пока не изучил каждую трещинку. Ронни был спокоен. Откуда в нем такая непоколебимая уверенность, задавался вопросом Мориц, с его-то семейной историей? Половина родных убиты нацистами. И, несмотря на это, – или же, напротив, благодаря этому – компас его никогда не сбивался.

– Кстати, насчет твоей новой машины… Ты прав, DS не для тебя. Это ностальгия. Особенно для таких morose men, как ты! Есть ли такое слово в немецком языке? Morose? Вы все morose, а слова и нет.

– Угрюмый, – сказал Мориц.

– Угрюмый, – повторил Ронни с американским акцентом и подтолкнул к нему через стол брошюру: – Взгляни. Последний «ситроен». Модель SM. Sa Majesté, Ваше Величество. Лучшее лекарство против кризиса среднего возраста.

Мориц пролистал рекламные фотографии. Крупное зерно, легкая размытость. Эстетика снимков авангардная, почти интеллектуальная, напоминает французские фильмы с Роми Шнайдер. Темноволосый мужчина в костюме сидит за рулем, рядом с ним молодая женщина меланхолично смотрит в окно. Легкие отблески заходящего вечернего солнца на ее коже. Невозможно понять, это начало или конец их любви. Словно слышно, как по радио в машине поет Ив Монтан. «Опавшие листья». Эта женщина напомнила ему Ясмину. Или Амаль.

Mais la vie sépare ceux qui s’aiment

Tout doucement sans faire du bruit

Et la mer efface sur le sable

Les pas des amants desunis.

Но жизнь разлучает влюбленных,

Мягко и бесшумно.

И море сотрет с песка

Следы разлученных любовников.

Голос Ронни вывел его из задумчивости:

– Его называют «Конкорд дороги».

Морицу понравилась машина. Казалось, она говорила на иностранном языке, который он все еще пытался выучить.

– В чем на самом деле смысл машины, – разглагольствовал Ронни, – так это в чувстве, которое она вызывает. СМ немного странноватая, но это как раз для тебя, Мориц. Весь мир смотрит вперед, и тебе надо двигаться!

Ронни сделал глоток колы из банки, наклонился и сказал тихо, но твердо:

– Забудь свою Ясмину. Это было обречено на провал. Найди себе новую. Помоложе, которая тебя растормошит. Заведи детей. Живи!

Мориц почувствовал, как внутри поднимается старый стыд. Ронни прав, подумал он. Я застрял где-то и не могу выбраться. И стыд еще сильнее от того, что я не могу сделать это самостоятельно.

– Кожа или велюр? – спросил Ронни.

– Я не знаю.

– Цвет?

– Серый. Или черный.

– Morose Moritz. Расцвети свою жизнь! Зеленый металлик. Гранатово-красный. Лазурный. Или золотой!

– Ну хорошо. Коричневый. Темно-коричневый.

* * *

А потом, совершенно неожиданно, позвонила Амаль. Голос был серьезный.

– Мы можем встретиться?

Глава

47

Она выглядела старше, и это испугало его. Может быть, дело просто в неоновом освещении на Центральном вокзале, подумал он. Но и манера говорить у Амаль тоже изменилась. Она казалась нервной, напуганной, как будто ее преследовали. И – одинокой, как человек, привыкший говорить лишь сам с собой. Она ни словом не упомянула об их последней неудачной встрече. Мориц предложил выпить кофе. Но она сразу перешла к делу:

– Я не хочу обременять вас. Но мне нужна помощь.

– В чем?

Она закусила губу.

– Я беременна.

Он ожидал чего угодно, но только не этого. Сначала он хотел поздравить ее, но жесткость в голосе однозначно свидетельствовала, что перемены в ней не из-за этого.

– Я не могу иметь ребенка.

– Кто отец?

Вместо ответа она спросила:

– Вы знаете доктора?

– Вы имеете в виду того, кто…

– Да.

Мориц задумался, он был взволнован и не понимал, как себя вести.

– И вы спрашиваете об этом именно меня? У меня нет опыта в таких делах.

– А кого мне спросить? Священника? Других студентов? Они все разболтают…

– Отец – Халиль?

Амаль молчала.

– Обычно мужчины не хотят детей.

– Ему хочется десятерых.

– А почему вы не хотите стать матерью?

Амаль пристально посмотрела на него. Мориц представления не имел, о чем она может сейчас думать. Но догадался, что если сейчас ничего не скажет, то она повернется и он никогда больше ее не увидит.

– Дайте мне несколько дней. Я попробую разузнать.

– Только никому не рассказывайте.

– Обещаю.

* * *

Всю ночь он думал, стоит ли рассказать это Ронни или нужно скрыть. Потом решил, что обязан сообщить. Ронни был потрясен, но обрадовался известию.

– Good news! [80] Помоги ей. Это укрепляет доверие.

– Я не знаю ни одного врача, который такое делает.

– Don’t worry [81]. Я этим займусь.

Через день Ронни нашел гинеколога, который проводил такие операции конфиденциально и амбулаторно. Он дал Морицу адрес.

– Ему надо платить заранее и наличными. У нее есть деньги?

* * *

Амаль отказалась от денег Морица. Сказала, что подрабатывает и может сама все оплатить. Но когда Мориц назвал ей сумму, она замолчала, и он понял, что ее средств на это не хватит. Он предложил оплатить половину. Она неохотно согласилась, но только при условии, что она все вернет. Мориц записал ее на предварительный осмотр. Амаль отправилась одна. Потом позвонила ему и сообщила дату. Ему надо пойти с ней и подписать бумагу о том, что он доставит ее потом домой, после операции ей нельзя покидать клинику без сопровождающего. Мориц согласился. Ронни спросил его, нужны ли ему деньги. Нет, ответил он. Амаль заплатит за все сама. Зачем он солгал Ронни?

* * *

Ему бы с легкостью выдали эту сумму. Но по какой-то причине Мориц хотел, чтобы это было только их делом. Его и ее. Его не волновало, сможет ли она вернуть деньги. Но по ночам ему не спалось, и он все размышлял, почему Амаль хочет лишить себя материнства.

* * *

За день до операции Мориц забрал свой новый «ситроен». Ронни с гордостью вручил ему ключи. Слишком большой, подумал Мориц, слишком броский, слишком элегантный для меня. Он даже сначала не сел внутрь, а почтительно обошел вокруг машины. Затем скользнул за руль, вдохнул запах новой кожи и вспомнил тот день, когда Виктор приехал на своей «богине». Как же быстро летит время. «Богиня», которая тогда казалась пришелицей из будущего, по сравнению с футуристическим «Ее Величеством» – неуклюжая старушенция. Взглянув в зеркало заднего вида, Мориц подумал, что он-то сам не особо изменился с тех пор. Но и это было заблуждением. Вот если бы он сейчас встретился с Жоэль. Она точно увидела бы, что он состарился.

* * *

Утром 8 июля, когда Мориц забрал Амаль на станции метро, чтобы отвезти ее к врачу, шел проливной дождь. Сначала она не узнала его, но когда он опустил окно, она выскочила из-под козырька здания и забралась в машину. На ней было коричневое платье, в котором она выглядела более консервативной, чем на самом деле. Она вскользь похвалила машину и спросила, как он спал. Как будто Мориц был главным человеком, ради которого все сегодня затевалось. Он встроился в поток машин, и она включила радио погромче. I’ll be there, песенка «Пятерки Джексонов». Дворники боролись с потоками воды, а Мориц не знал, что сказать. Его напряженное молчание создавало ощущение неловкости, но он ничего не мог с собой поделать.

– Вы уверены, что не хотите ребенка? – спросил он, когда они остановились на красный свет.

– Да, – твердо сказала Амаль, и он кивнул.

Он не собирался влиять на нее. Он только хотел помочь. И все же что-то не давало ему покоя, поэтому он не удовлетворился ответом.

– Почему? – спросил он, хотя и понимал, что она не хочет расспросов. – Потому что собираетесь делать карьеру?

– Нет.

– Потому что обещали отцу получить диплом?

Амаль молчала.

– В первые годы вы с Халилем можете помогать друг другу. И потом, есть ясли. Разные формы общежитий. Сейчас столько всего нового.

Он подождал ответа и, поскольку она и не согласилась, и не возразила, добавил:

– Я думаю, вы были бы хорошей матерью.

Повернувшись к ней, он увидел, что она плачет.

– Знаете, я по пять раз передумывала каждую мысль. Последние несколько ночей я совсем не сплю.

– Простите. Я не хотел вас задеть.

Амаль прислонилась головой к стеклу, по которому хлестал дождь. Она похожа на француженку с фотографии, подумал Мориц. Только без солнечного света.

– А что, если я умру, – сказала она.

Мориц оторопел.

– Я не хочу, чтобы мой ребенок рос без матери.

– Почему вы должны умереть? Вы молоды.

– И что? Моей матери было всего тридцать шесть, когда она умерла.

– Но… то был сорок восьмой год, это чрезвычайные обстоятельства.

– Сорок восьмой так и продолжается.

В этот момент Мориц почувствовал в Амаль нечто такое, что потрясло его, – несмотря на все различия, она остро напомнила ему Ясмину, в точности то же чувство экзистенциальной незащищенности и неуверенности.

Они молча ехали под дождем, пока не добрались до клиники.

* * *

Это оказался не какой-то сомнительный врачебный кабинет в подвале, а белая вилла в солидном районе Богенхаузен. Мориц открыл бардачок и достал конверт с деньгами. Амаль положила его в сумочку и собралась вылезти из машины.

– Подождите, – удержал он ее.

– Почему вас так волнует, что я делаю с ребенком? – резко спросила она. – Это моя жизнь.

– Потому что у меня есть дочь, с которой тоже собирались такое сделать.

Как только эти слова вырвались из него, он сразу пожалел об этом. Ни в коем случае нельзя было опять показывать свое лицо. Амаль была удивлена.

– Но вы же говорили, что у вас нет детей?

– Она приемная. – Он обрадовался, что объяснение правдивое. – Но я люблю ее как собственного ребенка. И когда я представляю себе, что она могла не родиться…

Амаль отпустила ручку дверцы.

– А что произошло?

– Я познакомился с ее матерью, когда та была беременна. Она была очень молода. Отец ребенка оставил ее. И… родители повезли ее к врачу… – Он указал на белую виллу под дождем: – К такому же. Когда они вместе вышли из машины, она убежала. Она решила родить ребенка вопреки всему.

– А вы?

– Я был другом семьи. Присутствовал при родах. Наблюдал, как малышка растет. И в какой-то момент стало ясно, что мы – родные.

Амаль явно тронул его рассказ.

– Тогда это было очень непростое решение. Но эта девочка стала самым важным человеком в моей жизни.

Дождь бил по окнам. Возведя стену воды между ними и миром.

– Когда я был молодым, я полагал, что в жизни бесконечно много возможностей. Если одна дверь закроется, то откроется другая. Но на самом деле жизнь состоит всего из нескольких мгновений, в которые все и решается. И ничего больше. И понимаешь это, только оглядываясь назад. Именно такой момент сейчас.

Амаль беспокойно раздумывала.

– Когда ваша мать была беременна вами, в Яффе… если бы она знала, что умрет так скоро, она решила бы не рожать?

– Нет, никогда.

– И вы все равно добились многого, сами. Я очень хотел бы защитить свою дочь от всего, что потом случилось. Но это невозможно.

Амаль боролась с собой. Потом открыла дверцу и вышла из машины. Мориц сказал себе, что не имеет права останавливать ее. Сквозь завесу воды Мориц увидел, что она неподвижно стоит возле машины, под проливным дождем. Взяв зонт, он вылез и раскрыл зонт над ее головой. Она шагнула к нему, встала так близко, что он почувствовал тепло ее тела. Он инстинктивно обнял ее, и она положила голову ему на плечо. Так они простояли несколько минут, а тяжелые капли били по асфальту вокруг их ног. Внезапно дождь начал стихать. Небо посветлело, дробь по асфальту становился все тише, и вот уже густо капало только с деревьев. Амаль отпрянула от Морица, но теперь все было иначе. Они оба чувствовали это, хотя не произнесли ни слова. Амаль встряхнула рукой мокрые волосы, а Мориц убрал зонт. Потом они сели в машину.

– Я голодна, – сказала она.

И улыбнулась, так что он почувствовал и ее ранимость, и ее желание жить. Как бы ему хотелось снова стать таким же молодым.

* * *

Амаль ела так, словно три дня постилась. В первой же булочной она заказала крендель с маслом, шоколадный рогалик и булку с паштетом и соленым огурцом. Она настояла на том, чтобы пригласить Морица, и расплатилась одной из купюр в сто марок, которые принесла для доктора. Под конец они отправились в кафе-мороженое, где она заказала вафли с клубникой, лимоном и миндалем. В мокром тротуаре отражалось солнце, пробившееся сквозь облака. Им не хотелось расходиться по домам, поэтому они сели в «ситроен» и поехали за город. О ребенке они больше не говорили, он просто был теперь с ними. И любой, кто увидел, как они гуляют вдоль пшеничного поля, принял бы их за отца и дочь, а может, и за влюбленную пару, кто знает.

* * *

Ранним вечером Мориц отвез ее обратно в студенческий городок. Он высадил ее около метро, чтобы никто из знакомых не увидел их вместе. Ничего не произошло, и никто никогда об этом не узнает. Самые прекрасные моменты, подумал Мориц, спрятаны в промежутках.

– Вы должны стать крестным родителем, – сказала Амаль. – Вы согласитесь?

Мориц покраснел.

– Да. С удовольствием. Но вы должны спросить Халиля.

Амаль кивнула.

– Когда вы ему об этом расскажете?

– Не говори мне «вы». Это как-то странно.

Она улыбнулась. Он протянул ей руку:

– Мориц.

– Амаль.

Она быстро и нежно поцеловала его в щеку и выбралась из машины. Перед тем как закрыть дверцу, она наклонилась и сказала:

– Ты должен снова жениться. Ты был бы хорошим отцом.

* * *

Когда Мориц ехал домой, его накрыло какое-то удивительное чувство. Это была не влюбленность, а нечто более глубокое, что вновь соединило его с потоком жизни. Ему было позволено помочь, находиться рядом с кем-то. И сам факт его присутствия изменил ход вещей.

Вечером Мориц даже не стал включать телевизор. Впервые за очень долгое время он проспал всю ночь, не просыпаясь. Реальность настигла его, когда на следующее утро он раскрыл газету. Это была всего лишь небольшая новость в международном разделе, но он сразу понял, что она потрясла мир Амаль. Гассан Канафани, палестинский писатель, журналист и член Народного фронта, погиб в Бейруте от взрыва бомбы в его машине. Вместе с семнадцатилетней племянницей, на глазах у жены и детей, – примерно в то время, когда Мориц и Амаль тоже сидели в машине. Канафани, пробудивший Амаль в кафе у Азиза, дожил всего до тридцати шести лет. Как мать Амаль.

Моссад, как и всегда, не опроверг своей причастности к взрыву и не подтвердил. Но всем было ясно, что Лод не может остаться неотомщенным. Согласно правилам игры на Ближнем Востоке, столь же очевидно было, что Народный фронт должен отомстить за Канафани. Мориц позвонил в книжный магазин и спросил, есть ли книги Канафани. К сожалению, немецких переводов нет, сказал продавец, но можно заказать английское издание одного из его самых известных романов.

– Как он называется?

– «Возвращение в Хайфу». Хотите, я прочту вам краткое содержание?

– Нет, спасибо. Не надо. До свидания.

* * *

Мориц поехал к Ронни, который сразу же затащил его в свой кабинет. Отдел прослушки только что сообщил ему, что, узнав о гибели Канафани, Амаль и Халиль бросилсь обшаривать свои комнаты в поисках жучков. И записи внезапно прекратилась.

Мориц позвонил в общежитие имени Макса Каде. Студент, который подошел к телефону, сказал, что Амаль нет. И Халиля в его комнате тоже не было. Мориц решил поехать туда. Он встретил студентку, рассказавшую ему, что этим утром Амаль, Халиль и Шауки сложили вещи в машину. И исчезли. Дверь в комнату Амаль была открыта, она забрала всю одежду и все книги, только плакаты остались висеть на стене. И карта.

– А вы кто ей? – спросила студентка.

– Друг, – ответил Мориц. – Вы знаете, что Амаль беременна?

– Да. Они отмечали это вчера вечером, Халиль и Амаль. Я была так рада за них. Ничего не понимаю…

– До свидания.

* * *

Мориц заглянул в столовую, съездил на площадь Мюнхенской свободы, в кафе на Тюркенштрассе. Но Амаль нигде не было. Уже начались каникулы между семестрами, поэтому в аудитории можно было не соваться. Он поспрашивал студентов, но никто не знал, куда они уехали. А может, кто-то и знал, но скрывал.

– Ты ничего уже не можешь сделать, – сказал Ронни.

– Скорее всего, они просто испугались, что их во что-то втянут. Знаешь ли, если бы я нашел жучок в своей комнате…

– Она тебе все еще нравится, да?

– Я просто хочу сказать: их исчезновение не доказывает, что они террористы.

Ронни попросил его вспомнить, возможно, была какая-то деталь, которой он не придал значения. Мориц старательно припомнил каждую встречу. Но ни за что не смог зацепиться.

* * *

Вскоре открылись Олимпийские игры.

* * *

Далее в дневнике следовали шесть пустых страниц. Мориц не написал о теракте ни строчки. Но он оставил место, как будто хотел заполнить его позже, когда сможет выразить это словами. Затем, в конце тетради, еще две исписанные страницы. Строчки торопливые, скачущие, как если бы он писал в поезде или самолете.

18 сентября 1972 года

Неожиданный телефонный звонок в семь утра. Это Амаль. Из телефона-автомата в аэропорту Мюнхена. Говорит, что хочет попрощаться.

Я спрашиваю ее, где она была все это время.

У друзей, отвечает она.

Сегодня ночью немецкая полиция арестовала там ее, Халиля и Шауки. Их депортируют в Бейрут.

– Почему?

– В решении говорится… подожди… «Ваше пребывание представляет угрозу для внутренней и внешней безопасности Федеративной Республики Германия…»

– Но ты же не имеешь никакого отношения к теракту… Да?

– Почему ты спрашиваешь об этом?

Она возмущена. Я не отвечаю.

– Ты ведь тоже не имеешь к этому никакого отношения, – спрашивает она, – да?

Яд недоверия.

– Можно предотвратить депортацию. Я найду тебе адвоката. Я приеду в аэропорт.

– Поздно. Меня уже зовут на рейс.

– Подожди! Как твой ребенок?

– Я его уже чувствую… Пинается.

– Халиль с тобой?

– Да, со мной. Пока. И спасибо.

Разговор обрывается.

Ронни пытается оперативно вмешаться, но самолет уже в воздухе. Никакой информации от немецких властей относит. косвенных доказательств. Депортированы сотни арабов. Очевидно, Германия хочет решить этот вопрос как можно быстрее и без лишней шумихи.

21 сентября 1972 года

Посадка в аэропорту Тель-Авив-Лод в 20:30. Без происшествий. На мои записи на таможенном досмотре внимания не обратили. Уничтожу их после дознания. Они нужны мне, лишь чтобы пробудить воспоминания относит. мучительного вопроса – не упустил ли я чего-л. Все оперативные данные, по-м., сделаны добросовестно и в меру моих знаний. Мне стыдно. И надеюсь, Ронни простит меня.

Пусть другие выносят обо мне решение.

Глава

48

Палермо

Элиас смотрит в пустоту. Я закрываю тетрадь. У меня противоречивые чувства. С одной стороны, я наконец заглянула внутрь моего деда… но теперь у меня к нему еще больше вопросов. Дождь прекратился. Элиас встает:

– Простите меня.

Он идет в сад. Растерянная Жоэль тянется за сигаретами. Я открываю свой чемодан и достаю копию завещания, которую дал нам Каталано. Там черным по белому написано:

Элиас Бишара, рожденный 28 февраля 1973 года в Бейруте.

Он был зачат в Германии. Депортирован в утробе матери. И Мориц не является его биологическим отцом.

– Он, должно быть, усыновил его. Как и тебя.

Жоэль молча смотрит в окно, как он стоит там, в саду. Из кустов к нему подходит кошка, он берет ее на руки и гладит по мокрой шерсти. Впервые я чувствую, что Жоэль по-настоящему сочувствует ему. Она вытирает слезу.

Мы выходим к нему. Кошка спрыгивает с его рук и исчезает за деревьями. Некоторое время мы стоим рядом, не глядя друг на друга. Влажная земля под ногами и очищающееся небо с тающими облаками.

Жоэль улыбается ему. Он отвечает тем же. Без намека на сарказм.

– Ты думаешь, твоя мать там была? – спрашивает Жоэль.

– Ты про Мюнхен в семьдесят втором?

– Да.

– Я часто задавался этим вопросом. Но когда я повзрослел, чтобы понимать связи… спросить уже было не у кого.

Элиас смотрит на мокрые кусты, с которых капает вода.

– А моя мать там была, – говорю я.

Глава

49

Попытка убежать от боли только усиливает боль.

Габор Матэ

Мюнхен

Анита в очереди красивых женщин. Анита в желтом мини-платье с синей сумочкой. Анита вместе с подружкой Хайке, которая нервно переминается с ноги на ногу. Другие стюардессы перешептываются, проверяют в зеркальцах макияж, снова и снова пудрятся. Возьмут только лучших. Анита в ее туфлях-лодочках совершенно расслаблена. Она знает, что ее выберут. Затем она входит в комнату, где ее ждут двое мужчин и женщина из Олимпийского комитета, садится на свободный стул, кладет ногу на ногу и рассказывает о себе, на четырех языках.

* * *

Так она мне рассказывала. Моя мать. Такой я ее себе представляю. Такой она выглядела на фотографиях того времени. Во всяком случае, до теракта.

* * *

Это было хорошее время, говорила она. Нет, правда. Хорошее время. Ну да, были Баадер и Майнхоф. Холодная война. Джими Хендрикс, Дженис Джоплин и Джим Моррисон умерли от передозировок. Но Анита разобралась, что газеты рассказывают только плохие новости, поэтому их лучше не читать. Это только портит настроение.

* * *

Вечером после собеседования Аните и Хайке позвонили в их гостиницу «Холидей Инн». Хайке не прошла, Анита прошла. Объяснение? Никакого.

– Тебе просто всегда везет, Анита.

Ирония заключалась в том, что это Хайке мечтала работать хостес на Олимпиаде. Но не решалась идти в одиночку и поэтому уговорила Аниту присоединиться. Ну и ладно! Анита и Хайке отправились в центр «Швабилон», чтобы потанцевать и выпить, и Хайке утешилась с каким-то усачом, у которого было достаточно кокса на двоих. Анита вернулась в гостиничный номер одна, наслаждалась тишиной и смотрела в окно. Огни новой Олимпийской башни вспыхивали на фоне ночного неба. Как обещание хорошего будущего. Работа на Олимпиаде не только лучше оплачивается, но и станет приятной переменой. Пять недель жизни и работы в одном городе, без смены часовых поясов и джетлага. Она надеялась, что что-то внутри нее успокоится.

* * *

Рядом с кроватью, со стороны Хайке, лежала пластиковая коробка с таблетками. Хайке доверилась только Аните, «Люфтганза» не должна была знать об этом. Стюардесса, которая боится летать, – звучит как глупая шутка.

– Если бы ты знала, сколько пилотов глотают эту дрянь, – сказала Хайке.

– Просто не надо смотреть новости, – ответила Анита.

С этого все и началось. В прошлом Хайке была похожа на Аниту. Турбулентность, смена часовых поясов, изменение климата – ей все было нипочем. В их работе ничего не изменилось. Зато в ее голове.

Анита очень ясно помнила тот момент, когда все началось. 12 сентября 1970 года. Они вместе были на пересадке в Лос-Анджелесе. Вся команда сидела в баре и смотрела в маленький телевизор.

Три самолета в иорданской пустыне. Жара, от которой рябит в глазах. Бредут верблюды. И весь мир устремил туда свои камеры. Сюрреалистические картины. Дамы в летних платьях спускаются по трапу. Партизан в палестинском платке подает им руку. Пилот раздает дамские сумочки. Под фюзеляжем выстроились чемоданы. Сотни пассажиров, и все удивительно расслабленные. Белокурая девушка улыбается в камеру. Всех посадили в автобусы и повезли по засыпанной песком взлетной полосе – в желтое ничто. На одном самолете было написано «PFLP», Народный фронт освобождения Палестины, и что-то про Израиль. Анита в жизни не слышала ни о каких «палестинцах».

* * *

Потом они взорвали несколько пустых самолетов. Сначала британский, British Overseas Airways Corporation. Потом американский, Trans World Airlines. И в конце – швейцарский, Swissair. Черный дым над пустыней.

* * *

В тот вечер Хайке постучалась в комнату Аниты. Потому что не могла уснуть. И тогда она впервые заговорила об этих таблетках. Она знала пилота компании «Пэн Эм», который принимает лекарство регулярно. И всегда в хорошем настроении. И даже в случае угона самолета наверняка сохранит спокойствие.

* * *

– С нами этого никогда не случится, – сказала Анита.

– Это может случиться с каждым, – возразила Хайке.

– Ну и какова вероятность? Одна на сто тысяч? У тебя больше шансов подхватить грипп или герпес.

– Ты считаешь, что ты неуязвима, да?

– Тебе не нужны никакие таблетки, Хайке. От них только зависимость возникнет.

* * *

Вот именно. Зависимость. Анита также просчитала риски. И решила, что риск заработать зависимость от лекарств выше, чем риск угона самолета. Не потому что это чаще случается. А потому что больше всего Анита боялась потерять свою свободу.

– Почему ты никогда не боишься? – спросила Хайке.

Анита пожала плечами и достала из мини-бара две водки.

* * *

Вскоре после этого Хайке потеряла сознание. Над морем, во время рейса. У нее затряслись руки, подкосились колени, и она рухнула в проход. Анита с коллегой перенесли ее в кабину пилота. Они вели себя так, словно это обычная ситуация, и действительно панические атаки в полете уже случались. Но впервые у члена экипажа. Хайке было стыдно. И тогда она начала принимать таблетки.

Анита оставалась спокойной и расслабленной даже на ближневосточных рейсах. Она думала, что, быть может, ее непоколебимый оптимизм объясняется тем, что она никогда не забывала, откуда она родом. И как ей повезло, что она вырвалась на свободу. Она не позволит каким-то сумасшедшим испортить это чувство.

* * *

В феврале 1972 года «Люфтганза» впервые попала под удар. Рейс LH 629, Токио – Франкфурт. Посадка в Адене, Южный Йемен. Опять Народный фронт. Выкуп в пять миллионов долларов за 172 пассажира и 15 членов экипажа. Немецкое правительство заплатило без переговоров. Среди заложников был молодой американец по имени Джозеф Кеннеди. Его отца Роберта Кеннеди застрелили тремя годами ранее – после выступления на предвыборном митинге. Палестинский беженец из Иерусалима Сирхан Бишара Сирхан. Говорили, что этот греко-православный христианин был помешанным религиозным фанатиком. Его имя присутствовало в списке заключенных, которых Народный фронт хотел освободить. Вскоре после истории с заложниками рейса «Люфтганзы», 30 мая 1972 года, случилось массовое убийство в аэропорту Лод. «Красная армия Японии» и, опять же, НФОП. 26 погибших, 79 раненых. Ходили слухи, что теракт был устроен на деньги от немецкого выкупа из Адена.

Происшедшее лишь утвердило позиции как Хайке, так и Аниты.

– Удары все ближе, – сказала Хайке.

– Но меня это не заденет, – сказала Анита.

* * *

Единственное, что ее раздражало, это социально-романтические очки, через которые некоторые люди смотрели на угонщиков. Словно те были Робин Гудами, защищавшими бесправных людей. Лейла Халед из НФОП, «девушка с обложки» на футболках и первых полосах газет. Красивая палестинка с куфией и автоматом Калашникова, которая приказала пилотам угнанного «боинга» пролететь над Хайфой. Чтобы увидеть родной город хотя бы сверху. Слово «родина» звучало для Аниты чужеродно… и как-то реакционно. Зачем оглядываться назад, думала она, мы же все далеко от дома.

* * *

Когда и таблетки перестали помогать, Хайке пришла в голову идея о Мюнхене. Это был способ избежать перелетов и при этом не работать официанткой. Олимпиада была чем-то шикарным. 1650 хостес. Отбирали самых лучших. Не работа, а награда.

* * *

На следующее утро после собеседования Аните выделили жилье на время трехмесячного обучения. Совсем не шикарная комната в многоквартирном доме студенческого городка Мюнхен-Фрайманн. Умывальник в комнате, общий туалет, общая кухня. В первый же день она затосковала по полетам. В тот момент еще можно было отказаться. Но она была не из тех, кто поворачивает назад из-за сомнений. Если она что-то начинала, то доводила это до конца.

* * *

Все, что выглядит легко, является, как правило, результатом тяжелой работы. Начальница хостес с самого начала дала понять своим подчиненным, что они здесь не для удовольствия, а чтобы представлять современную ФРГ. С улыбкой, веселые и открытые миру. Ничто не должно напоминать о последней немецкой Олимпиаде в Берлине 1936 года. Либеральность вместо пафоса, демократия вместо милитаризма. Даже служба безопасности была безоружна.

* * *

Затем Аните выдали форму. Национальный баварский дирндль в голубом и белом цветах, гармонирующий с флагами перед стадионом, с системой указателей и баварским небом. Цифровое выражение веселого настроения: по шкале RAL цвет номер 5012 – голубой, RAL 2000 – желто-оранжевый, RAL 6018 – светло-зеленый. Никакого черного. Никакого красного. Никакого золотого. Аните это напомнило «Люфтганзу», такой же безупречно унифицированный дизайн, где каждая деталь подчинена единой эстетике. Там – деловой, здесь – веселый, но кардинально отличающийся от привычного образа Германии. На самом деле концепция и правда была разработана тем же дизайнером, кто создал единый стиль «Люфтганзы», Отлом Айхером.

* * *

Анита отправилась в Швабинг и для контраста с традиционным дирндлем подстриглась коротко и покрасилась в черный цвет. А еще тайком укоротила светло-голубую юбку, которая, вообще-то, была чуть выше колен. Она была не единственной, кто до этого додумался. Строгая мораль их женского общежития вскоре тоже пала. Ухажеры обворожительных хостес залезали на балконы, держа в зубах букеты цветов. Вечеринки в номерах, возможно, не были такими шикарными, как приемы в лаунж-зоне «Пэм Эм», зато куда бесшабашнее.

* * *

Олимпийская деревня заполнялась спортсменами, журналистами и почетными гостями. Весь мир собрался в одном месте. Восток и Запад, черные и белые. Мюнхен никогда еще не был столь пестрым, и можно было подумать, что наступил мир во всем мире.

Даже погода подыграла на церемонии открытия. 21 градус по Цельсию, вероятность осадков – 0 %, весело и солнечно, небо голубое, как дирндль. Хостес маршировали по стадиону, точно чирлидеры. И среди них – Анита. Узкий проход в кабине самолета она променяла на ликующий стадион, сто пар глаз пассажиров – на девятьсот миллионов телезрителей. Впервые за многие годы она не чувствовала желания оказаться где-то в другом месте. Мир сам пришел к ней. Спортсмены из стран, где никогда не ступала ее нога. Бермуды. Мадагаскар. Ямайка. А потом была команда из ГДР. Анита, конечно, вспомнила о матери, которая в этот момент, возможно, сидела перед телевизором в полумраке своей маленькой квартиры в Трептове.

Вот ты сейчас удивлена!

* * *

Анита отвечала за обслуживание спортсменов в развлекательном центре. Там, в самом сердце Олимпийской деревни, спортсмены лежали у бассейна, играли в пинг-понг, слушали музыку, смотрели фильмы и читали книги. Хостес приносили напитки, показывали им все вокруг и отмечали с ними их победы. Это были сверкающие дни. Голубые, желто-оранжевые и светло-зеленые.

* * *

Пока откуда ни возьмись не появились палестинцы.

* * *

Никто не инструктировал хостес о том, как вести себя в подобном случае. Это не было предусмотрено. Анита узнала обо всем на брифинге в семь утра. Рано утром неизвестное количество террористов перелезли через забор и взяли в заложники неизвестное количество израильских спортсменов в мужской части Олимпийской деревни. Улица Коннолли, 31. Кто-то слышал выстрелы. Никто не знал, сколько заложников находилось внутри. Перед домом лежал мертвый мужчина. Совершенно голый. Никто не знал его имени.

Беспомощные лица коллег.

Сверкающее солнце за окном.

* * *

Все ждали указаний, которые так и не поступили, разве что предельно противоречивые. Поэтому хостес делали то, чему их научили: они улыбались. Террористы хотели захватить Олимпийские игры, объявила их начальница, но им не позволили этого сделать. Никто не может лишить вас ваших улыбок, дамы. The games must go on! Игры должны продолжаться! Хостес выпорхнули, каждая на свое место. Желтый дирндль: гости. Светло-голубой дирндль: спортсмены. Зеленый дирндль: пресса, радио и телевидение.

* * *

Развлекательный центр находился менее чем в двухстах метрах от места происшествия. По дороге на работу Анита проходила прямо перед тем домом, в апартаментах которого удерживались заложники. Там она и увидела его, собственными глазами. Террориста на балконе. Маска-чулок на голове и желтая водолазка. Почти желто-оранжевая.

Кто были эти люди? Ультралевые, говорили одни. Революционеры. Партизаны. Арабы.

* * *

Одна из ее коллег в бело-голубой форме, работавшая распорядительницей в Олимпийской деревне, начала переговоры с террористами. По профессии она была офицером полиции. Молодой предводитель террористов непринужденно привалился к дверному косяку, разговаривая с ней. Белая кепка, солнцезащитные очки и граната в руке. Он назвал себя Исса. Вокруг толпились зеваки и журналисты. Анита знала одного из них, Сирил из Парижа. Они познакомились на вечеринке. Он рассказал ей о требованиях террористов. Группа называла себя «Черный сентябрь». Они потребовали освобождения 234 заключенных из тюрем. Имена которых никто не знал.

Кроме двух: Андреас Баадер и Ульрика Майнхоф.

К девяти часам распространилась информация о заложниках. Одиннадцать спортсменов. Борцы, фехтовальщики, тяжелоатлеты. Двое уже мертвы.

* * *

Спортсмены, которых обслуживала Анита в развлекательном центре, держались спокойно. Каждый был сосредоточен на собственном соревновании, не обращая внимания на все вокруг. Немецкая полиция все уладит.

Затем они услышали вертолет. Для переговоров с Иссой прилетел федеральный министр внутренних дел Геншер. Он объявил, что Голда Меир, премьер-министр Израиля, категорически отвергла требование террористов. Геншер предложил себя в обмен в качестве заложника. Исса отказался. Затем правительство Германии предложило неограниченную сумму денег. Исса отказался. Им не важны были ни деньги, ни заложники, им нужны были 234 заключенных. Если их не освободят, заложников расстреляют.

Рядом, в развлекательном центре, спортсмены загорали у бассейна. Играли в мини-гольф. Небо сияло, термометр показывал 25 градусов. Анита смешивала коктейли.

Все окрестные крыши оккупировали съемочные группы. Анита никогда не видела столько камер. На переполненном стадионе продолжались игры. Там были медали. Рекорды. Аплодисменты.

* * *

Очень быстро на холмах перед Олимпийской деревней собрались десятки тысяч любопытных зрителей. И среди голубого, желто-оранжевого и светло-зеленого появились цвета другой Германии: темно-зеленые бронетранспортеры, черный металл стальных шлемов.

* * *

В 15:38 игры были прерваны. В развлекательном центре спортсмены лежали в шезлонгах перед телевизорами и следили за происходящим по соседству, словно это был детективный фильм. Полицейские с автоматами забрались на крышу. Они собирались штурмовать квартиру. Через дорогу, на крыше дома спортсменов ГДР, расположилась съемочная группа, которая транслировала все происходящее в прямом эфире в каждую немецкую гостиную. Когда полиция сообразила, что террористы наверняка тоже могут видеть трансляцию, они в последнюю секунду отменили операцию.

* * *

Что Анита делала в тот день?

Подавала холодные напитки (Вам кока-колу или афри?).

Показывала журналистам дорогу (Where’s the dead body? Где труп?).

Чинила ракетку для настольного тенниса (What’s your phone number, sweetie? Какой у тебя номер телефона, сладкая?).

* * *

Когда на Мюнхен опустилась ночь, Анита отправилась в пресс-центр, чтобы из первых рук узнать, что происходит. Ее коллега, которая вела переговоры с Иссой, рассказала подробности о нем. Свободно говорил по-немецки с французским акцентом, вырос в лагере беженцев, участвовал в вечеринках в Олимпийской деревне. Анита перебрала в памяти всех мужчин, с которыми она танцевала там. Да, там были арабские студенты, которые работали в Олимпийской деревне. Официанты, уборщики. Но никакого Иссы она не помнила.

Затем послышался шум – вращались лопасти вертолета. На экранах в прямом эфире они увидели, как террористы и заложники сели в вертолет, а потом вылетели на аэродром Фюрстенфельдбрук. Там, по словам Сирила, их будет ждать самолет «Люфтганзы» до Каира.

* * *

В полночь представитель правительства объявил, что все террористы были убиты на летном поле, а все заложники освобождены. Хостес с облегчением хлопали в ладоши. Сирил строчил статью для утреннего выпуска.

* * *

Анита доехала на последнем поезде метро до студенческого городка, закрыла дверь своей комнаты, сняла дирндль и легла в кровать. Она чувствовала себя беспокойной и одинокой. Она подумала о Сириле. Ей захотелось его прикосновений, его слов. Она закурила и смотрела на тлеющий кончик сигареты в темноте. Затем погрузилась в беспокойный сон.

* * *

Когда она пришла на инструктаж на следующее утро, в комнате стояла мертвая тишина. Хорошие новости оказались ложью. На самом деле произошла катастрофа. Все одиннадцать заложников погибли. У полицейских не было плана, снайперы оказались плохо оснащены, бронетранспортеры застряли в пробках. Чем больше подробностей выяснялось, тем более неумелой выглядела спасательная операция.

* * *

Остались только картинки. Оплавленный металл, который когда-то был вертолетом. Маленькие пронумерованные таблички – фиксация следов на тех местах, где раньше сидели люди. Восемь, девять, десять, одиннадцать.

* * *

На траурной церемонии Анита впервые услышала их имена. Она как в трансе стояла на газоне стадиона. Вилли Брандт был там. Геншер, обер-бургомистр Мюнхена Фогель, федеральный президент Хайнеман. И десятки тысяч людей на трибунах. Анита чувствовала себя беззащитной под открытым небом. По словам начальницы хостес, на стадионе должно было возникнуть чувство общности, солидарности между народами. Но на самом деле каждый остался один на один со своим шоком.

* * *

– Этот теракт коснулся всех нас, – провозгласил федеральный президент. – Давайте вместе поможем преодолеть ненависть. Поможем проложить путь к примирению.

Кто с кем должен примириться, спрашивала себя Анита. Жертвы с их убийцами? Арабы с израильтянами? Родные убитых со страной, которая не смогла защитить их близких? Их мир разрушен; как тут возможно возместить смерть.

* * *

Хостес проводили оставшихся в живых израильтян к автобусу. Это было прощание, при котором никто не смотрел друг другу в глаза и не обнимался, никто не мог найти подходящих слов. Израильская команда вылетела в Тель-Авив. В грузовом отсеке стояли одиннадцать гробов.

Давид Бергер. Зеев Фридман. Йозеф Гутфройнд. Элиэзер Халфин. Йосеф Романо. Амицур Шапира. Кехат Шор. Марк Славин. Андре Шпитцер. Яаков Шпрингер. Моше Вайнбергер.

* * *

Соревнования продолжались. В конце веселых летних игр остались только проигравшие. Всему миру действующие лица этой трагедии предстали именно в том виде, какими им не хотелось быть: Германия – государство, где снова гибнут евреи. Израильтяне – беззащитные жертвы. А палестинцы – кровожадные убийцы.

Глава

50

Аните разрешили оставить себе дирндль. Она собрала чемодан, оставила ключ от номера на кровати и вернулась во Франкфурт. А через три дня уже снова летала.

* * *

Она еще могла функционировать. Но беззаботность пропала. Будто треснула защитная мембрана, которая раньше отделяла ее от реальности. Будто у нее было семь жизней и она потратила на одну больше. Анита делала вид, что ничего не произошло, но все было не как прежде. Посуда падала из рук. Слова терялись в голове. Она внезапно почувствовала, что полет – это потеря опоры. Она шла по проходу в салоне самолета, как по стеклу. Под пристальными взглядами незнакомых людей.

Вам нехорошо?

Нет, нет, я в порядке. Что вам предложить выпить?

Раньше было нечто, дававшее ей ощущение надежной опоры под ногами, но теперь это нечто внезапно исчезло. Один неверный шаг – и она упадет.

Все уже прошло, говорила она себе.

Но ничего не прошло.

Никто не говорил об этом открыто, но каждый раз, когда экипаж поднимался на борт, они понимали: этот самолет может стать ловушкой. Потому что трое террористов выжили после стрельбы в Фюрстенфельдбруке. Теперь они находились в немецких тюрьмах. И если ради их освобождения соратники решат захватить самолет, это будет немецкий самолет. Ползучее осознание того, что противоядия не существует. Самолеты уязвимы. Человеческие тела уязвимы. Зло нельзя предотвратить, оно среди нас.

На подлете к Бейруту Анита затянула ремень безопасности на груди. Взглянула на знак выхода над дверью. Выглянула в иллюминатор. Море, огни улиц как нитки жемчуга в ночи. Пустота под ногами. Внезапно в голову пришла сотня причин, почему самолет может разбиться. Столкновение с птицей. Отказ двигателя. Бомба в грузовом отсеке. Через все щели в ее мир проникала смерть.

Что, если моя жизнь вдруг закончится?

Для чего она была нужна?

Она еще даже не началась.

Шасси коснулись земли. Удар прошел через все тело, ее пронзила боль, словно воспалилась каждая мышца. Она мечтала наконец остаться в отеле одна.

* * *

Но потом, упав в пустую постель, она почувствовала себя ужасно одинокой. Даже после двадцати четырех часов на ногах она не могла найти покоя. Через закрытые окна пробивался праздный вечерний шум с набережной. Темнота пугала ее. Она включила свет, попыталась уснуть и вспомнила одну ночь своего детства, когда, лежа в темноте, кричала изо всех сил, пока не провалилась в сон, кричала от страха, что рядом никого нет, чтобы защитить ее. Позже мать рассказала ей, что в этот момент она сидела в соседней комнате и раскладывала пасьянс. Но не подошла. Она считала, что детям полезно покричать. Это закаляет их на будущее.

* * *

Анита не знала, что делать. Страх смерти парализовал ее жизненную силу. Она никому об этом не рассказывала. И поступала так, как всегда, – пыталась убежать от себя. Но чем дальше бежала, тем сильнее становился страх. Она потеряла опору в собственном теле. Анита ненавидела себя за эту слабость. Она же смогла всего избежать, а теперь это.

Преодолев гордость, она обратилась к врачу компании. У вас потрясающие показатели, сказал он. Я плохо сплю, ответила она. Вы уже не юная, ответил он и прописал снотворное. Она не рассказала ему о приступах тревоги. И уж точно не стала говорить, что последнее время ей казалось, будто за ней следят. Однажды ночью она заметила мужчину в шляпе, который стоял на улице перед ее квартирой. В другой раз она вроде бы увидела его перед залом вылета.

– Может, я схожу с ума, – поделилась она с Хайке.

Та посоветовала: ни в коем случае не рассказывай об этом нашему врачу.

* * *

А потом, в конце октября 1972 года, ночью зазвонил телефон. Анита только что вернулась домой и приняла снотворное.

– Алло?

– Госпожа Циммерманн?

Мужской голос. Шум на линии как дождь на заднем плане. Звонили явно из телефонной будки.

– Да, кто это?

– Я не могу это вам сказать.

Она испугалась.

– Не летайте на Ближний Восток.

– Почему? Кто это говорит?

– Вы меня поняли? Только не на Ближний Восток! – В голосе звонившего звучали беспокойство, мольба и почти беспомощность. – Пожалуйста!

Она слышала его дыхание.

– Кто вы?

– Друг.

Он повесил трубку.

* * *

На следующее утро она позвонила диспетчеру и попросила изменить свой месячный график.

LH 614 Франкфурт – Дамаск, через Анкару и Бейрут.

LH 634 Франкфурт – Тель-Авив, беспосадочный перелет.

Пожалуйста, переведите меня на другие рейсы. Куда угодно.

Диспетчер ответила, что уже слишком поздно. Слишком много заболевших. Что-то поменять можно только с декабря.

* * *

Тогда Анита сделала то, чего никогда раньше не делала. Она взяла больничный. Осложнения из-за месячных. Это всегда срабатывало.

LH 614 вылетел в Дамаск без нее.

И прибыл туда вечером без происшествий.

Теперь я действительно сошла с ума, подумала Анита.

Через три дня она вернулась на работу. На утреннем брифинге – страшная новость: LH 615, обратный рейс из Дамаска во Франкфурт, был захвачен.

* * *

Арабы. Палестинцы. «Черный сентябрь». Они потребовали освободить трех выживших мюнхенских террористов.

* * *

В тот день никто не хотел заходить в самолет. Ни экипаж, ни пассажиры. Стюардессы должны были показать, что все идет как обычно. Они представляли авиакомпанию, и по их лицам, особенно сегодня, каждый пассажир пытался прочитать, что происходит за кулисами. Поэтому надо улыбаться. Излучать уверенность. Даже если сами они знали так же мало, как и пассажиры. Только вечером, в отеле, экипаж узнал из новостей, что после драматических перелетов на LH 615 посадили трех освобожденных угонщиков-палестинцев, затем самолет приземлился в Триполи, где, наконец, были отпущены все пассажиры. Палестинцев встречали как народных героев.

* * *

Анита и Хайке ждали во Франкфурте, когда на следующий день угнанный самолет вернулся. Семерых членов экипажа встречали у трапа самолета цветами. Форма на них сидела идеально. Стюардессы улыбались в камеры, не выказывая ни малейшего волнения. Анита попыталась представить, что им пришлось пережить. И кому из них выпало заменить заболевшую коллегу. И что было известно тому незнакомцу, который ей позвонил. На пресс-конференции во Франкфурте американский журналист спросил командира экипажа, есть ли у него идеи, что можно сделать для предотвращения подобных захватов в будущем.

– Нет. Абсолютно нет.

* * *

Затем стали всплывать несоответствия. Появились догадки, возникли неприятные вопросы. Почему Бонн так быстро уступил угонщикам? Почему на борту оказалось только одиннадцать пассажиров, причем ни женщин, ни детей? Может, правительство Германии знало об угоне самолета или угон вообще инсценирован? Может, немцы заключили тайное соглашение с палестинцами: трое заключенных в обмен на обещание, что больше ни один немецкий гражданин не подвергнется опасности? Первый пилот сказал, что требовал освободить пленников, уверенный, что иначе угонщики взорвут гранаты. Израиль был возмущен. Как могла Германия капитулировать перед терроризмом. Вилли Брандт попросил Голду Меир о понимании. Его действия определялись убеждением, что спасение человеческих жизней превыше всего.

* * *

Аните хотелось верить, что все это действительно была подставная игра. Чтобы ее страх наконец развеялся.

Но ничего не развеялось. Полеты потеряли свой блеск, отныне они были воплощением ненадежности. Анита снова обратилась к врачу компании. О таинственном телефонном звонке она, разумеется, не рассказала. Только о своем страхе.

Вы можете прописать мне что-нибудь от этого?

Он не сторонник психотропных препаратов, ответил врач и предупредил о побочных эффектах, которые могут сказаться на работоспособности. Утомляемость, нарушения сна, беспокойство, спутанность сознания, тошнота. Он посоветовал вести дневник и записывать свои страхи, желания, мечты. Чтобы понять глубинные причины.

Мне это не нужно. Я и так знаю, почему я боюсь. До Мюнхена все было в порядке.

При душевных болезнях, продолжил врач, иногда имеет смысл задаться вопросом не только «отчего», но и «для чего». Быть может, ей стоит что-то изменить в своей жизни?

Ага, подумала Анита. Может, мне стоит сменить врача.

* * *

Вечером Анита позвонила Хайке и попросила привезти ей таблетки из Америки.

Так она познакомилась с Ральфом.

* * *

Ральф летал на самолетах компании «Пэн Эм». Родом он был из Покипси, что на севере штата Нью-Йорк. Ральф все держал под контролем.

От головной боли – аспирин. От усталости – кофеин. От депрессии – имипрамин.

Ральф Боуман. Мой отец.

* * *

Когда я смотрю на те немногие фотографии, которые у меня есть, то думаю, что я бы тоже влюбилась в этого человека. Если бы такие мужчины существовали сегодня. Big Daddy. Большой папочка. Открытая улыбка, во всем разбирается, легок в общении и надежен. Feet on the ground. Крепко стоит на земле. Возможно, самую малость чересчур приземленный для молодого человека. Неформальный галстук и бутылка колы в руке – как на рекламной фотографии тех времен, когда американская мечта была еще непоколебимой. А чего еще можно ожидать от человека, прошедшего обучение на военного летчика. Я подозреваю, что мою мать привлекло то, что он совершенно не походил на нее. И, вероятно, она понравилась ему по той же причине.

* * *

По иронии судьбы она встретила своего будущего мужа в том самом месте, откуда когда-то сбежала. Точнее, почти в том же месте. Между лаунж-зоной «Пэн Эм» и квартирой в Трептове стояла стена из бетона и холода. Анита прилетела в Темпельхоф последним рейсом из Франкфурта, на свободном откидном сиденье. У Ральфа была стыковка в Германии, и он хотел навестить друга в Берлине. Встречу организовала Хайке, которая летела вместе с Анитой. Они переоделись в аэропорту и накрасились в такси. Сапоги и зеленое твидовое платье из Нью-Йорка. Никаких колец, чуть помады, но много румян. В лаунж-зоне «Пэн Эм» нельзя явиться одетой как попало. На самом деле простым смертным туда вообще путь заказан. Пентхаус на Будапештштрассе был по-настоящему космополитичным местом в этом обнесенном стеной городе – именно таким хотел видеть себя Западный Берлин. Ральф ждал у входа под ноябрьским дождем, с двумя VIP-бейджами и зонтиком в руке. Он был в выходном костюме и галстуке. Образцовый тип человека из «Пэн Эм», подумала Анита. Широкая улыбка, брызжущий оптимизм.

– Привет, я Ральф.

– Анита.

– Приятно познакомиться. Как дела? Заходите.

* * *

Хайке бросила на Аниту многозначительный взгляд, когда они проходили мимо портье. Пилот из «Пэн Эм» считался джекпотом. Они обходительны и щедры. Но Аните от него нужно было лишь одно. Таблетки.

– Хотите «Май Тай»?

Такие мужчины, как Ральф, заранее знают, что хотят выпить женщины.

– Спасибо, – ответила Хайке.

– Скотч, – сказала Анита.

В баре курили бизнесмены. VIP-персоны, из тех, кто часто летает. За столиками сидели соперницы с мартини и ментоловыми сигаретами. За большими окнами горели огни Берлина. Появился второй пилот Ральфа и сразу подсел к Хайке. Поначалу она отмахивалась от него, поскольку пришла сюда в надежде на Ральфа. Однако тот по какой-то причине переключил все внимание на Аниту. И Анита скоро почувствовала себя рядом с ним комфортно. Он носил обручальное кольцо. Не отпускал непристойностей. Казалось, ему не хочется упоминать о таблетках в присутствии второго пилота, поэтому он показал им фотографии своих сыновей, Кеннета и Мэтью, двух и четырех лет. Анита представляла себе роскошную расслабленную вечеринку – а вместо этого слушала рассказы Ральфа о его вполне обычной семье. Мол, он скучает по ним, тем более сегодня, в День благодарения. Его жена great и wonderful, замечательная и потрясающая. Лесли не интересовалась полетами, она была подругой детства, они рано поженились. Я времени не терял, сказал Ральф и засиял. Затем задал Аните вопрос, который всегда всплывал в таких разговорах в баре: замужем ли она. Если Аните нравился ее собеседник, она обычно отвечала «нет», если не нравился, то «да». Сегодня она сказала «нет». Он спросил, хочет ли она детей. Вот тут она всегда отвечала «нет». Потому что это была правда. В тот вечер она впервые услышала, как, сама не зная почему, ответила:

Maybe. Может быть.

Ей следует поторопиться, сказал Ральф. It’s a wonderful experience. Это потрясающий опыт.

Анита заказала «Май Тай».

После полуночи вечеринка все-таки сделалась расслабленной. Только Анита и Ральф сидели в стороне. Он рассказывал о Покипси, она – о Трептове.

В четыре часа утра, когда Хайке целовалась со вторым пилотом, Анита и Ральф стояли под моросящим дождем перед Стеной.

– Покажи мне Берлин, – сказал он. – Ты же берлинка.

Они глядели на колючую проволоку, пограничников в свете неоновых огней и знак на четырех языках:

ВЫ ПОКИДАЕТЕ АМЕРИКАНСКИЙ СЕКТОР

С той стороны Стену называли Антифашистским оборонительным валом. А с этой казалось, что за ней скрывается что-то зловещее.

– Почему ты никогда не навещала свою мать? Боялась, что они тебя больше не выпустят?

– Да, – сказала она. Но это было неправдой. Она не боялась ГДР. Втайне она была рада Стене. За ней осталось все то, что она терпеть не могла в своей жизни.

* * *

Затем они сели в «шевроле-корвет», который одолжил Ральфу его друг, и он отвез Аниту в Темпельхоф. При прощании он передал ей пластиковую коробочку с имипрамином.

– Take care [82], Анита.

– Thanks, Ральф.

Она мимолетно поцеловала его. Потом достала из ячейки в камере хранения свою форму и пошла на инструктаж.

* * *

Таблетки подействовали. Не сразу, а через несколько недель. Как будто кто-то поменял разбитую лампочку. Мир стал ярче. И более цельным. Анита снова ощущала все то, что потерялось. Радость мальчика, которого она провела в кабину пилота. Южное звездное небо. И звонки от Ральфа.

Когда у него случилась остановка во Франкфурте, они снова увиделись. Он дал ей новую дозу имипрамина, потом они гуляли в снегу, посмотрели дублированный фильм Вуди Аллена. Он не понимал ни слова, но все равно смеялся. Он показал ей расписание своих рейсов, и она выбрала себе полеты так, чтобы они могли видеться, один или два раза в месяц.

* * *

Каждый раз он рассказывал чуть больше о своем доме. Кое-что ему не очень хотелось открывать, но в конце концов плотину прорвало. Яркая книжка с нарядными картинками о его браке становилась мрачнее с каждой новой страницей, которую он переворачивал. Но не черной, а серой, давяще серой. Он говорил о вещах, для Аниты совершенно чуждых, – например, надо ли сохранить квартиру в Квинсе или переехать к родителям Лесли в Покипси. О свинке, мигрени, взаимном непонимании. О молчании за столом и отчуждении в постели. Это не вина Ральфа, думала Анита, но и не ошибка Лесли. Он просто слишком рано взял на себя слишком большую ответственность. Он вырос благодаря своей работе, его горизонт расширился, а Лесли так и осталась простушкой из Покипси. Она не имела ничего против старомодного брака, ей не хотелось строить карьеру, она не возражала против графика мужа. Но ограниченный мир Лесли теперь казался Ральфу слишком скучным. Анита считала, что нужно несколько раз расстаться, прежде чем поймешь, кто ты на самом деле. О расставании не могло быть и речи, возразил Ральф, из-за детей.

– Ты все еще любишь ее? – спросила Анита.

– Я не знаю, – ответил он. – Мы друзья, понимаешь?

– Да.

Нет, Анита не понимала. Да и как она могла? Ее мир, ее опыт были совсем иными. Именно это привлекло Ральфа. В Аните была светскость, элегантность, которых ему не хватало в Лесли, а еще ее окружала аура вечной молодости, соблазн того, что можно начать все сначала.

В какой-то момент они обнаружили, что занимаются любовью.

* * *

Для Аниты это было проще, чем для Ральфа. Так она думала. Он был не первым ее мужчиной с обручальным кольцом. Она даже не просила, чтобы он его снимал, когда они встречались. Женатые мужчины безопасны. Женатые мужчины оставались женатыми. Им хотелось снова быть завоевателями, они были щедры и всегда чувствовали вину за то, что женаты. Аните надо было лишь искусно скрывать, что ее, вообще-то, все устраивает. Женатый мужчина показывал только свою лучшую сторону. Худшая доставалась жене.

* * *

Ральф все чаще и чаще летал в Германию. Они ходили по джаз-клубам на Репербане. Катались на лыжах на берлинском Тойфельсберге, под американской радиостанцией перехвата. Стояли у киоска с карривурст [83], пили колу и наблюдали за прохожими, отгадывая, кто из них шпион. В присутствии Ральфа все было предсказуемо. С ним, думала она, я не боюсь упасть. Что-то внутри нее, что всегда было напряжено, расслаблялось. К ее собственному удивлению, она наслаждалась тем, что ей не хотелось убежать. Возможно, потому, что они оба от чего-то убегали. А может, и потому, что Ральф был совсем другим. В отличие от многих немецких мужчин в нем не было раздробленности. Цельная мужественность. Никаких лишних обдумываний, сомнений, только незамутненная уверенность в себе. Когда он рассказывал о войне – его отец в Нормандии, – то были истории о героях. Освободителях. Хороших парнях.

– А что твой отец? Он был нацистом?

– Я не знаю. Но он воевал против ваших, в Северной Африке.

– Ну, он был солдатом. Выполнял свой долг перед страной. Твое здоровье. За мир.

Никакого потрясенного молчания. Никаких обвинений. Оказывается, все может быть так просто.

* * *

На ее тридцатый день рождения он подарил ей билет в кругосветное путешествие. «Пэн Эм», первый класс, «боинг 747». Они сели на самолет в восточном направлении. Таким образом, прибавлялся целый день по сравнению с теми, кто остался дома. Франкфурт, Стамбул, Бейрут, Тегеран, Бомбей, Бангкок, Сайгон, Гонконг, Сидней, Окленд, Папеэте, Сан-Франциско, Нью-Йорк, Франкфурт. Впервые Анита оказалась в роли того, кого обслуживают в полете. Икра в «Пэм Эм» была, конечно, вкуснее, чем икра «Люфтганзы». Возможно, потому, что Анита сидела в ресторане на верхней палубе, а не выскребала тайком остатки из стаканчиков на камбузе. Они пили коктейли в баре, курили сигары и болтали с капитаном. Они катались на водном такси по Бангкоку, ныряли с рифовыми акулами на Таити и ходили на концерт The Who в Сан-Франциско. Все чаще и чаще Анита думала: «Мы могли бы остаться здесь». Но потом они снова отправлялись дальше, к следующей, еще более увлекательной цели, словно понимая, что феерия может закончиться в любой момент. Им было уже не двадцать лет. Все отношения стремятся к точке, когда им нужно дать название, а каждое название – это границы, оно включает одно и исключает другое.

В Нью-Йорке Ральф сказал:

– Я расстался с Лесли.

А потом, во Франкфурте, на прощанье:

– Я думал, ты будешь этому рада.

* * *

Почему он сказал об этом только в конце путешествия? Странно торжественно, на вершине Эмпайр-стейт-билдинг, как будто планировал сделать ей предложение. Может, он хотел вначале проверить, что с Анитой – это не просто легкомысленная связь? Он сказал про upgrade, переход в другую категорию, к прочным отношениям. Больше никаких пряток, никаких секретов.

Почему Анита чувствовала себя так неловко?

Сначала они некоторое время молчали, потом снова стали созваниваться. Их тянуло друг к другу. И Анита подозревала, что она боялась вовсе не прочных отношений. Но возможности потерять их.

Она поняла это в ту ночь, когда узнала о нападении в Риме. Отколовшаяся от НФОП группа устроила стрельбу в аэропорту, забросала зажигательными бомбами самолет компании «Пэн Эм», а затем угнала самолет «Люфтганзы» в Кувейт. Первая мысль Аниты была о Ральфе. К счастью, он летел на другом рейсе. Когда они снова увиделись, то буквально набросились друг на друга и не выходили из гостиничного номера два дня. С тех пор они официально были вместе.

* * *

Затем произошли три необычные вещи.

* * *

Во-первых, Ральф не делал ей предложения. Его развод был долгим и затяжным. Они спорили из-за денег и опекунства. Лесли перевезла детей в Покипси, а он оставил себе квартиру в Квинсе. Однажды он сказал, что в наше время мужчина не может позволить себе жениться дважды. Поэтому у Аниты не было причин убегать.

* * *

Во-вторых, Анита забеременела. Впервые. Несмотря на таблетки.

Вопреки всем статистическим данным.

* * *

И третье: когда она рассказала об этом Ральфу – по телефону; она в Париже, он в Тегеране, – он сделал предложение.

И она не убежала.

Не потому что она любила Ральфа больше, чем мужчин до него. А потому что все, случившееся вместе с ним, предлагало ей выход. Из жизни, с которой она уже не могла справиться самостоятельно.

* * *

По совету гинеколога ей пришлось отказаться от таблеток. Довольно скоро ее страх вернулся. Ральф отреагировал прагматически. Он обеспечит их обоих, сказал он, а через пару лет она сможет вернуться на работу. Аните совсем не улыбалась идея оставить полеты. Но какой у нее был выбор? Некоторое время Ральф летал между Нью-Йорком и Франкфуртом, затем продал свою квартиру в Квинсе и попросил перевести его в Германию. У «Пэм Эм» были короткие рейсы – в Берлин и обратно, дважды в день. Раз в месяц он навещал своих сыновей.

Они сняли квартиру во Франкфурте в районе Заксенхойзер-берг. Три комнаты в новостройке, новое здание, полоса воздушных подходов. Купили цветной телевизор. Незадолго до моего появления на свет Анита повесила занавески.

* * *

Как я думаю, день моего рождения был низшей точкой в жизни моей матери. Она никогда не говорила мне об этом, но было очевидно, кто виноват в том, что она потеряла свободу. У американцев есть подходящее выражение, being grounded, буквально – «быть приземленным», на деле – «находиться под домашним арестом». Она не была плохой матерью, вовсе нет, и ни в чем не обвиняла меня. Но ребенок же чувствует, когда оказывается не в том месте и не в то время. И это было моим основным чувством с тех пор, как я себя помню. Другие дети сразу оказываются в приготовленном гнездышке, а я сразу стала обузой для родителей. Позже мама как-то сказала мне, что я была «совершенно беспроблемной». Как будто это добродетель – если ребенок не может сказать, что ему нужно. Но я поняла это лишь много позже, когда ничего уже нельзя было поправить. Скажем так: я была тихим ребенком. Рано научившимся, как стать невидимым. Чтобы не усложнять и без того сложную жизнь мамы и папы.

* * *

С моим рождением в жизни Аниты появился еще и второй человек. Точнее, вернулся в ее жизнь. Моя бабушка. Сначала она отправила посылку с вязаными носочками, шарфом и джемпером. Потом получила разрешение на посещение и приехала на несколько дней. И когда она увидела, как сильно Анита страдает от того, что больше не может летать, то сказала, что может переехать во Франкфурт. Чтобы присматривать за мной. Анита вроде отказалась, но как-то неубедительно, поэтому бабушка подала заявление на выезд, ничего ей не сказав.

* * *

От моих ранних лет осталось мало фотографий, а когда я думаю о тех историях, которые мне рассказывали позже, я лучше всего помню одну. Итак: это история, а не само происшествие.

Это случилось где-то осенью. Мы с папой были на детской площадке. Я носилась, прыгала на кучу листьев. Отец сидел на скамейке и читал книгу. Вдруг появился этот странный человек. Никто не видел, откуда он пришел. В сером пальто, шляпе и очках. Слишком стар, чтобы быть папой с ребенком, слишком молод, чтобы быть дедушкой с ребенком. Я побежала и упала. Мужчина помог мне подняться. Улыбнулся и спросил, как меня зовут. Нина, ответила я, а тебя? Он смахнул влажные листья с моего пальто и погладил меня по голове.

Вдруг перед ним возник мой отец.

Что это он тут делает.

Ничего.

А ну-ка, убери руки от моей дочери.

Да как вы смеете делать такие оскорбительные намеки.

Проваливай.

Как вы со мной разговариваете?

Отец завелся с пол-оборота. Возможно, они с мамой снова поссорились в этот день. Как бы то ни было, он толкнул мужчину.

Тот упал.

– Папа, не надо!

Мужчина выпрямился, и оказалось, что он может постоять за себя. Внезапно оба оказались на земле. Они дрались.

Я вопила как сумасшедшая.

Не знаю, кто из них первым перестал. Отец рассказывал эту историю до того момента, когда рядом оказались матери других детей, он сам поднялся на ноги, а незнакомец убежал.

– Ты в порядке? – спросил меня отец.

Как будто я могла быть в порядке.

Он обнял меня и крепко прижал к себе.

Дома он рассказал маме о случившемся.

Мама вышла из себя.

* * *

Много лет спустя мама рассказала мне ту же самую историю, но так, как она ее понимала. Она лежала на больничной кровати, а я сидела рядом, держа ее руку, которая с каждым днем становилась все меньше и меньше.

– Я уверена, что это был он, – сказала она. И улыбнулась.

Мама умерла без горечи, она прожила богатую жизнь и ни о чем не жалела. Только одно ее желание осталось неисполненным. Сегодня я уверена, что Мориц тоже хотел бы увидеть ее еще раз. Но человеку всегда кажется, что важные дела можно отложить на потом.

Даже когда уже слишком поздно.

* * *

Моя мама никогда не рассказывала моему папе про свою веру в то, что ее отец жив. Нечто невероятное – это было не для папы. Даже «вероятное» он считал чересчур непредсказуемым. Он всегда выбирал the real thing, что-то настоящее. То, что можно увидеть и потрогать.

* * *

Вообще-то у мамы с папой все могло бы получиться. Я думаю, он предпочел бы остаться с нами. Он мог приспособиться к любой ситуации, но предсказуемой. А маме хотелось непредсказуемости. Она еще не все повидала в жизни, не получила от нее всего, чего хотела. Даже не знаю, получила ли она когда-либо все, чего хотела. На моей памяти она была спокойной только в самом конце. Когда уже не могла ходить. Но пока ее тело позволяло, мама была в движении. Она чувствовала голод, который никто не мог утолить. Может быть, именно этот голод и сожрал ее изнутри в конце концов.

* * *

Если бы это зависело от меня, папа должен был бы остаться. Он мне нравился. И маме он, кстати, тоже нравился. Что ей нравилось все меньше и меньше, так это его mindset, его образ мыслей. На самом деле не было причин употреблять английское слово. Но это была одна из причуд моей матери: для всего, что ей не нравилось в отце, она использовала его язык.

Old-fashioned. Outdated. Over-protective. Старомодный. Устаревший. Излишне заботливый.

И позже, когда стало еще хуже:

Obsessive. Oppressive. Obsolete. Одержимый. Деспотичный. Изживший себя.

* * *

Все рухнуло, когда я только-только пошла в школу. Мама снова хотела летать. Папа хотел быть большим папочкой. Сначала они громко спорили, потом замолчали.

Мама сказала, что папа изменил первым.

Я никогда не спрашивала ее, правда ли это.

Я помню только, как мама однажды пришла домой, поставила пакет с покупками на кухонный стол и сказала:

– Мы с папой собираемся расстаться.

Она сказала это так обыденно, словно речь шла о том, что мы собираемся сегодня есть на ужин. Я этого не понимала. Как такое вообще возможно. В моем мире такого не могло быть. Казалось, что время для меня остановилось, а для матери оно продолжало бежать. Она убирала покупки в холодильник. По радио передавали «Комфортное онемение» [84].

– Так будет лучше, – сказала она. – Для всех.

Глава

51

Палермо

– Для мамы так и правда было лучше. Она снова была свободна.

Честно говоря, я отправилась сюда, чтобы слушать, а не рассказывать. И теперь чувствую себя обнаженной. Я оказалась на виду.

И это мне на пользу.

Нас больше не разделяет тишина, только пространство. Рисунок древесины на старом столе похож на замерзшие реки. Снаружи стемнело. Что сказал бы Мориц, если бы сидел сейчас с нами? Был бы он рад видеть нас здесь или же наша встреча разрушает выстроенный им порядок, где ему требовалось отделить нас друг от друга, чтобы выносúть самого себя?

– И что сделал твой отец? – спрашивает Жоэль.

– Он вернулся в Нью-Йорк. Но звонил на каждый день рождения и присылал подарки на Рождество. Он был правильным отцом на расстоянии. Так сказать, отсутствующий присутствующий.

– У него были потом еще дети? – интересуется Элиас.

– Нет. Он вернулся к Лесли. Она простила его.

Жоэль понимающе поднимает брови.

– А твои братья… братья по отцу?

Я пожимаю плечами. Я их почти не знаю.

– Я однажды приехала к ним. Я им не особенно понравилась. Вообще-то, я всегда хотела иметь братьев и сестер, но эти двое… как будто у нас разные отцы.

Может быть, у нас и действительно был не «один и тот же» отец. Возможно, Ральф был другим человеком, пока жил с мамой. Или хотел быть, но желания оказалось недостаточно.

– С ума сойти, – говорит Жоэль, – ты единственная из нас, кого действительно связывает родство с Морисом. Так странно, правда?

Что вообще это значит – кровное родство? Это звучит так, словно Мориц был ближе к моей матери, чем к своим приемным детям. Но это чушь. Он был отцом для тех, с кем проводил время. Для меня и сейчас он остается тенью. Я не знаю, как звучит его голос, как пахнет его кожа, как царапается его свитер, когда мы обнимаемся. Я вижу его, только когда закрываю глаза. Пожилой господин на прогулке вдоль моря, всегда в шляпе и с тростью, погруженный в раздумья или свободный от них; возможно, счастливый.

* * *

Звонок в дверь. Там Лаура. Увидев Элиаса, она протягивает к нему руку и гладит его по лицу. Пристально глядя на него, как бы проверяя, не изменился ли он. Элиас обнимает ее. Мне неловко, и я отвожу взгляд. Он приглашает ее войти, но Лаура отвечает, что просто хотела узнать, все ли с ним в порядке.

– Вам есть о чем поговорить. – Она искренне улыбается мне. Затем передает Элиасу пластиковый пакет из супермаркета. – Вы, наверно, голодны. Ciao amore [85].

Она быстро отворачивается, не поцеловав его, а Элиас несет продукты на кухню. Я редко видела, чтобы разведенная пара так хорошо ладила. Должно быть, он угадал мои мысли, потому что в его взгляде я замечаю смущение, словно он получил незаслуженный подарок.

Он достает продукты. Лаура принесла все свежее. Хлеб, брынза, огурцы, помидоры, лимоны, петрушка, баклажаны, оливковое масло. И нут. Она явно продумала наш ужин.

В кладовке я нахожу две бутылки «Неро д’Авола». Накрываю стол в гостиной, ставлю свечи, как будто у нас есть повод отпраздновать. Элиас и Жоэль готовят.

– Весь секрет в лимонах, – говорит Элиас. – В хумус невозможно переложить свежих лимонов!

– Чеснок надо сначала смешать с лимонным соком, – говорит Жоэль, – прежде чем добавить тахини! И вообще, нут нужно замачивать с пекарским порошком, он делает чумус более кремовым!

– Хумус, – поправляет Элиас.

– Чумус, – отвечает Жоэль.

– Хумус, – протестует Элиас.

– Чумус, – поддразнивает Жоэль.

– Вы украли не только нашу землю, – сухо заметил Элиас, – но и нашу культуру еды.

– Мы привезли с собой много хороших вещей, – возражает Жоэль, – о которых вы даже не подозревали! Знаешь, что такое шакшука?

– Это тунисское блюдо, – отвечает Элиас.

– Да, но еврейское тунисское, – добавляет Жоэль. – В следующий раз я приготовлю тебе!

По крайней мере, они спорят, думаю я. По крайней мере, говорят друг с другом, а не друг о друге. В мире, где другой считается противником, а противник – врагом, это даже больше, чем можно ожидать. Они никогда не договорятся о произношении названия двух одинаковых национальных блюд, равно как и о названии одного и того же участка земли. Хотя обречены делить его друг с другом. И в этом они гораздо больше похожи друг на друга, чем на меня: они привязаны к своей идентичности так, как будто от этого зависит их существование. Для меня мое происхождение не является поводом ни для гордости, ни для стыда. Я ничего не сделала для этого. Мои родители не дали мне корней, только крылья. Но я не упрекаю в этом Элиаса и Жоэль. Их идентичности, в отличие от моей, постоянно находятся под угрозой. Неудивительно, что они защищаются изо всех сил. И неудивительно, что их истории, пусть и такие разные, в основе своей очень схожи, хотя они сами это и не признают. Это рассказ о сообществе людей в опасности и о восстановлении потерянного рая.

– Конечно, это наша земля, – говорит Жоэль, нарезая петрушку. – Мы жили там задолго до вас!

– Кто «мы»? Ты там даже не родилась! – возражает Элиас и бросает нут в блендер.

– И ты тоже! Но мои предки там были! Они были там до арабов!

– Но они были не единственными! Моими предками являются все люди, жившие там, – хананеи, арамеи, финикийцы, филистимляне, от которых происходит название – Фаластин… и арабы, от которых мы переняли язык и религию. И, возможно, в наших жилах течет капля еврейской крови. Конечно, это наша земля!

– Милый, мы не забыли Иерусалим за две тысячи лет изгнания. Мой дед Альберт говорил: «Римляне могли разрушить наш каменный храм, но не храм, который мы носим в наших сердцах».

– И после этого вы думаете, что мы когда-нибудь забудем Иерусалим? Палестина – наша мать!

– В идеальном мире, – говорит Жоэль, – нам не пришлось бы бороться за маленький клочок земли. Но пока существует антисемитизм, нам, евреям, нужно надежное пристанище.

– А ты думаешь, мы, палестинцы, не подвергаемся дискриминации в этом мире? Кто дает вам больше прав на нашу родину, чем нам? Бог? Американцы?

Возможно, земля не принадлежит ни ей, ни ему, думается мне, но оба принадлежат земле, настолько они одержимы ею, так страстно они ее любят. Апельсиновое дерево не делает различий между фермерами, которые поливают его и собирают его плоды. Только слово «мы» имеет силу включать и исключать людей. Если мы все трое – дети Авраама, то кто нас разделил? Если наша генетическая структура действительно на 99,9 % идентична, то что такое идентичность?

Это дом, в котором мы впервые познаем мир, его запахи и тайны. Это язык матери и история отца. Любимое блюдо, семейные торжества и повторяющиеся истории из прошлого. Жертвы наших бабушек и дедушек, грехи наших родителей и молчание о них за столом, вокруг которого собрались все – и присутствующие, и отсутствующие. Мы храним их, как храним свои детские фотографии, – ревностно, как сокровища невинных времен. И в какой-то момент наступает пора взрослеть. Нельзя выбрать свое происхождение. Зато можно выбрать – принадлежность.

* * *

Мы запекли баклажаны, к ним добавили брынзу, чили и чеснок, нарезанные помидоры и огурец, а еще наколдовали такой хумус, который может поспорить с творениями берлинского Нойкёльна [86]. Салат из апельсинов и маслин, с перцем, лимоном и оливковым маслом. Я разливаю красное вино. Мы сидим за его столом – почти, но все же не совсем как родственники; на улице стихает. Радуемся, что можно поговорить о еде и отложить единственную тему, которая способна все взорвать, – и это не политика, а смерть Морица. Потому что не всегда можно говорить обо всем. Потому что надо позволить человеку хранить свои секреты, чтобы уберечь свои собственные. Потому что есть место, где необязательно соглашаться друг с другом, чтобы уживаться вместе: семья по общему согласию разрешает молчать о существенном и все же – или даже благодаря этому – быть частью семьи.

* * *

Потом мы с Элиасом стоим в саду. Пока мы мыли посуду, Жоэль заснула на диване, не предупредив, так доверчиво. Он хочет рассказать мне, что произошло в последнюю ночь у Морица.

– Подожди, – говорю я. – Не надо без Жоэль.

Ночь так прекрасна. Я хочу продлить этот момент. И не знать об уродливых вещах, которые произошли в этом доме. Не сейчас. Потом, когда я все узнаю, я уже не смогу относиться к Элиасу, как сейчас. Что угодно, только не говорить. Истории создают идентичности. Идентичность сужает восприятие. Мы смотрим на звезды. Миллионы возможностей.

Я прижимаюсь к его груди, а он обнимает меня. У него теплое и крепкое тело. Не могу вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз чувствовала себя так. Меня принимают. Понимают. У меня есть опора. Причем чувство исходит не только от мужчины, но от меня самой. Внутри меня что-то распрямляется. Нечто, что было сломано. Мы стоим под открытым небом целую вечность, потом становится прохладно, и мы заходим внутрь.

Элиас бережно накидывает одеяло на Жоэль, я выключаю свет, и мы устраиваемся на диване напротив, тихо прижавшись друг к другу, и вот уже его грудь поднимается и опускается в том же медленном ритме, что и моя. Дом больше не издает никаких звуков. Все мирно, подозрительно мирно. Как будто дом затаил дыхание.

* * *

В утренних сумерках мы слышим, как Жоэль готовит кофе на кухне. Потом мы втроем стоим на террасе, глядя, как пробуждается сад.

Вот-вот позвонит Каталано со своим банкиром.

Пора.

* * *

Элиас заводит двигатель. «Ситроен» просыпается, как будто животное, притаившееся на земле, вдыхая, приподнимается на лапах. Я разрываю оградительную ленту, и машина выкатывает наружу. Жоэль бросает последний взгляд на раненую «богиню», которая остается одна, затем закрывает ворота.

Монделло без людей. Мы плывем в голубом свете утра. С заднего сиденья я вижу силуэты их голов, его сильную шею и ее изящные локоны. Я вижу Морица и Амаль под мюнхенским дождем, в то утро, когда решилась жизнь Элиаса.

Он выезжает из города на проселочную дорогу к Трапани и едет вдоль моря. Солнце встает. Ветер гонит над островом высокие облака. Ясный свет окружает нас и проникает в нас.

* * *

На песке ржавые банки. Серая древесина и ракушки. Вдалеке кто-то выгуливает собаку, а вообще здесь ни души. Нас и самих словно прибило на этот берег непонятно откуда. Стоим у открытой машины, не отрывая глаз от серебристого моря. Следы самолетов пересекаются в небе, а вдали паром пробивает себе путь сквозь волны на юг, в Тунис.

* * *

– Я принес ему пистолет, – рассказывает Элиас. – Он же просил меня об этом. Когда он вышел из больницы, то постоянно звонил мне. Но я не отвечал. Он не понимал, что случилось. Я же ничего не взял из сейфа. Лаура сказала: Ты должен поговорить с ним! И я поехал. Подошел к воротам, но не стал звонить. Смеркалось. Я перелез через ворота и прошел через сад. Мне хотелось посмотреть, какой он на самом деле, когда думает, что за ним не наблюдают. Некоторое время я стоял за пальмой в саду и смотрел в окно. Он просто сидел в комнате – очень старый человек, слушал музыку. Шуберта. Я ожидал чего-то другого. Чего-то скандального, чудовищного… У меня уже в голове помутилось. Потом вдруг он поднял взгляд. Медленно встал и открыл дверь на террасе.

– Элиас? Что ты там делаешь? Заходи!

Я вошел в дом, он что-то мне стал рассказывать, потом я положил на стол пистолет.

– Спасибо, – сказал он. – Сколько я тебе должен?

– Расскажи мне все.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Кто ты? – спросил я.

Мориц на мгновение испугался, но затем вновь обрел самообладание. Как будто он ждал этого момента и уже много раз прокручивал его в голове. Я вдруг подумал: наверно, так бывает, когда к тебе стучится смерть. Ты боишься этого, но в глубине души знаешь, что это неизбежно. И когда она возникает перед тобой, все оказывается не так уж сложно, как ты думал.

– Я нашел твой паспорт, – сказал я. – И фотографию.

– Ты прочел записи? – спросил Мориц.

– Нет.

Он аккуратно поставил свою чашку с чаем, затем подошел к письменному столу, снял со стены картину и открыл сейф. Достал оттуда тетрадь, медленно вернулся и положил ее на стол. Рядом с пистолетом.

– Когда ты собирался рассказать мне об этом? – спросил я.

– Никогда, Элиас.

По крайней мере, честный ответ.

– Садись, – сказал он. – Пожалуйста.

Я остался стоять.

Он сел, открыл тетрадь и вынул паспорт. Затем открыл паспорт и вынул фотографию. На ней были он, красивая женщина и девочка перед старым «ситроеном». На заднем плане – город у моря.

Он указал на девочку со спутанными кудрями.

– Это твоя сестра, – сказал он.

– Где это? – спросил я.

– Яффо. Яффа.

Меня бросило в жар. Руки задрожали.

– Значит, все это было ложью?

– Нет. Я действительно любил твою мать.

– Я не верю ни единому твоему слову.

– Все, что я говорил тебе, все, что я чувствовал к тебе…

– Хватит врать.

Он молчал. Я хотел знать только одно, но не мог заставить себя спросить. Виновен ли он в смерти моей матери.

– Садись, – сказал он.

Это была даже скорее мольба, а не просьба. Но я был не в силах. Я прислонился к подоконнику в нескольких метрах от него. Затем он открыл дневник и начал мне все рассказывать. С указанием дат, мест и времени. Как они познакомились в Мюнхене. Как он шпионил за ней. Что она рассказывала ему про Вифлеем. Как она забеременела. И резкий конец, теракт и ее депортация в Бейрут. Его начальники приказали ему прилететь в Тель-Авив для допроса. Они были убеждены, что он что-то упустил. Они ничего не нашли, но он сильно винил себя. Он подал в отставку. Переменился и захотел жить нормальной жизнью.

* * *

Но потом, двенадцать лет спустя, они вернулись.

Они нашли мою мать.

– Этого не было в его дневнике, – говорю я.

– Он никогда этого не записывал, – отвечает Элиас. – И никому не рассказывал. Он умел хранить секреты. Но он помнил каждую деталь этой истории. Как будто ждал, что однажды его призовут к ответу.

Глава

52

Приходит время, когда молчание становится предательством.

Мартин Лютер Кинг-младший

Тунис

Они запретили ему вести записи. Это опасно. Мориц должен был все запомнить и докладывать по памяти. Но он не доверял памяти. Не потому что постарел. А потому что она всегда была ненадежной. Он не доверял ей, потому что не доверял своим чувствам. Чувства окрашивают память, как они окрашивают и мысли о будущем. Поэтому он решил, что будет запоминать все происходящее как фотографию, как если бы он сделал ее своими глазами. Будет запоминать каждую деталь. Чтобы защитить реальность от самого себя. Чтобы дать полный отчет. В самый последний раз.

* * *

В феврале 1985 года они призвали Ронни на службу с пенсии. Послали его в Германию, чтобы он лично убедил Морица. Их последняя встреча двенадцать лет назад в Тель-Авиве была не из приятных. Ронни не сердился на Морица за его ошибки. Но был возмущен его увольнением! Он мог многое простить. Но не прощал нелояльность. Когда Мориц снова увидел старого друга, то был потрясен, как сильно тот постарел. Очки с толстыми стеклами. Волос почти не осталось. Ронни был серьезен, почти хмур, но когда принялся объяснять новое задание, в глазах появился прежний блеск.

– Нет, – ответил Мориц, когда Ронни закончил. – Я вышел.

– Ты еще вспоминаешь о ней?

– Нет.

Это была ложь, и Мориц знал, что Ронни на нее не купится.

– Ты наш главный человек для этой миссии. Но буду с тобой честен – ты должен это сделать ради себя. Чтобы примириться с самим собой. Я говорю тебе это как друг.

– Как вы ее выследили? – спросил Мориц.

– Мы найдем любого. Даже тебя.

И он ухмыльнулся, почти как раньше. Но Мориц был не в настроении шутить.

– Разве вы не всех уже убили?

– Некоторые из мюнхенских убийц до сих пор на свободе. Мы будем работать до тех пор, пока не будут уничтожены все члены «Черного сентября». Помощники, руководители, все до единого.

– Откуда вы знаете, что Амаль была в этом замешана?

– Нет никакой уверенности. Списка членов нет. Но у нас есть косвенные улики. А ты должен найти доказательства.

Ронни положил фотографию на стол. Два туриста на арабском базаре. Плюшевые верблюды, шляпы от солнца. А за ними, идет мимо, снятая в профиль, но безошибочно узнаваемая Амаль, с сумкой для покупок на плече. Она повзрослела. По-прежнему очень красивая. С прямой осанкой. Возможно, около рта появилась жесткая складка. Мориц наклонился над фотографией. Чем пристальней он рассматривал, тем более нечеткой становилась картина. Но цвета он определенно узнал. Голубые ставни, белые арки – медина, Старый город Туниса. Надо же, именно здесь. В 1982 году израильская армия вторглась в Ливан. Организации освобождения Палестины пришлось отправиться в новое изгнание. Их принял у себя Тунис.

– Она живет в Тунисе, – сказал Ронни. – Получает зарплату от ООП. Вместе с двумя целями из «Черного сентября», которые несколько раз ускользали от нас. – Он положил на стол еще две фотографии: – Абу Ияд, глава разведки ООП. Организатор Мюнхена. И Джамаль аль-Гаши. Последний выживший захватчик заложников.

– Ронни. Ну правда. Я все еще думаю, что Амаль и Халиль были просто студентами.

– Они поженились. В Бейруте.

– Прекрасно.

Ронни выложил перед ним последнюю фотографию. На ней были бойцы ООП в куфиях и с «калашниковыми» на пикапе. На заднем плане – разбомбленные жилые дома. Один из бойцов, вне всякого сомнения, Халиль. Революционный вид, гордый взгляд.

– Просто студенты, да? Он был элитным бойцом. Подразделение 17, телохранители Арафата.

– Он в списке подозреваемых?

– Он мертв.

Новость поразила Морица, он этого не ожидал.

– А их ребенок?

Ронни пожал плечами:

– Нам не хватает информации из Туниса. Вот тут-то в дело должен вступить ты. Ты можешь сохранить свою легенду. Твой паспорт, твое прошлое в Тунисе. Там любят немцев.

– Ронни… Я тогда пришел к вам, чтобы защищать людей. А не убивать.

– Не беспокойся об этом. Остальное уладят другие.

Мориц отодвинул фотографии. Он не хотел их видеть.

– Око за око, да?

– Дело не в мести, Мориц. Это профилактика. Они должны понять, что мы никогда больше не позволим убивать евреев. Мы покажем им, какова цена.

– Почему нет суда? Сколько невинных людей погибло при операциях? Когда наконец будет достаточно?

– Ты прав. Были допущены ошибки. Неправильно идентифицированы цели. Сопутствующий ущерб. Это не на пользу нашему имиджу. Именно поэтому нам нужна добросовестная, точная разведка. Вот почему этим должен заняться ты, а не непонятно кто. Узнай, на кого она работает, кого знает, к кому ходит в гости, с кем спит. И как только определишь виновного, возвращайся домой.

– Ронни, я покончил с этой жизнью.

– Неужели тебя к этому больше не тянет? Острые ощущения? Приключения?

– Меня никогда не тянуло к приключениям.

– У тебя есть жена?

– Нет, у меня нет жены.

– Почему нет?

– Я в порядке, Ронни. Правда. Последние двенадцать лет были, наверно, самыми лучшими.

– Почему?

– Потому что ничего не происходило.

– Может, ты и считаешь, что покончил с этой жизнью, Мориц. Но она еще не закончила с тобой.

* * *

Мориц попросил время, чтобы обдумать. И не ответил в срок.

Ему не хотелось открывать этот старый сундук. И в то же время он не мог думать ни о чем другом. Он достал из ящика конверт, где были спрятаны отпечатки 1972 года. Он отдал пленки в Тель-Авиве, но прежде сделал отпечатки с лучших негативов. Он положил конверт на маленький обеденный стол, пока готовил ужин. Но не открыл. По радио звучала одна из немногих современных песен, которая ему нравилась, потому что под нее он мог думать о прошлом. «Телеграфная дорога» группы «Даэр Стрэйтс». За ужином он не сводил взгляда с конверта. Поев, открыл его.

Амаль в Олимпийском парке. Стадион на заднем плане.

Амаль на сцене в общежитии.

Амаль, очень близко, когда она повернулась и посмотрела в камеру. Удивленный и вызывающий взгляд.

* * *

Мориц пытался представить, как она живет сейчас. С кем. Кто у нее – мальчик или девочка. Он вспомнил дождливое утро перед клиникой. Какое облегчение она испытала, когда приняла решение. Нет, он не мог выполнить это задание. Конечно, ему хотелось узнать, обманывала она его или нет. Но он сомневался, что в этом есть смысл. Только вот если он не согласится, они пошлют кого-то другого. В Лиллехаммере агенты Моссада застрелили марокканского официанта на глазах у его беременной жены. По ошибке. Потому что он был так похож на палестинца из их списка. Мориц положил фотографии на стол и подумал: можно ни во что не вмешиваться. Отключить тело и душу, чтобы не чувствовать и не причинять боль. Но тогда ты больше не испытаешь ничего значимого, не будет ни неожиданного счастья, ни свободы и потери границ.

* * *

Он позвонил Ронни и согласился.

* * *

На следующий день Ронни вылетел в Германию. Его команда уже подготовила все документы. Билет на самолет. Рабочая виза. Таможенные документы на автомобиль. Плеер с радиоприемником и скрытым микрофоном. Они знали, что он ответит «да». Они знали его, возможно, лучше, чем он сам. Мориц отменил все дела, объяснив, что у него большой фоторепортаж в Африке. И объявил Ронни, что это его последнее задание.

Затем собрал чемодан.

Глава

53

Такая знакомая средиземноморская синева под крылом. Побережье Сицилии. Еще тридцать минут полета. Когда Мориц впервые пересек это море, он был молодым человеком, который ничего не понимал в войне и еще меньше – в жизни. То был ветренный и дождливый ноябрь, их набили в грузовой отсек «юнкерса Ю52». Сырая форма, жажда приключений и вопрос, какого черта они забыли в Африке. Теперь он, пожилой господин в костюме, сидел между семьями туристов в шортах, по проходу бегали дети. Погода в Тунисе: легкая облачность, 26 градусов по Цельсию.

* * *

На паспортном контроле Мориц окончательно почувствовал себя стариком. Он не мог контролировать сердцебиение. Он вспотел и боялся, что пограничник это заметит. Если его раскроют, то убьют или в лучшем случае бросят в тюрьму где-нибудь в пустыне. Но если все пойдет по плану, он станет появляться в стране и покидать ее бесшумно, как тень облака. Шум поднимет расстрельная команда. Или Амаль окажется невиновна, и тогда это не коснется ее. Мориц горячо надеялся, что так и будет, но был настроен на безусловную объективность.

– Bienvenu, – сказал пограничник и с улыбкой пропустил немца.

Даже не спросил о его профессиональной деятельности, указанной в визе; возмутительная небрежность, подумал Мориц.

* * *

В зале прибытия толпились семьи в ожидании родственников, люди бросались друг другу в объятия. Мориц проскользнул, никем не замеченный. Невидимость, его вторая кожа. Конечно, он солгал, уверяя Ронни, будто последние годы были лучшими в его жизни. По правде говоря, это было очень одинокое время. Он чувствовал себя все более чужим в стране, которая должна бы стать его родиной. Соседи радовались рождению внуков и праздновали свадьбы. Мориц не отмечал даже собственные дни рождения. Да и зачем? Он все больше исчезал в тумане оцепенения, пропадая для мира и для самого себя.

* * *

Но теперь – Тунис и вновь погружение в свет. Влажное тепло на коже, африканское солнце, громкие крики таксистов. Неожиданное для Морица оживление проникло в его тело, как порция кофеина. Он взял след.

Старый «пежо», красный плюш на приборной панели, арабская поп-музыка по радио. Мориц то и дело поглядывал в зеркало заднего вида. Никто не преследует. Он опустил окно, чтобы ветерок обдувал лицо. Белый город в лучах вечернего солнца. Словно декорация для большого финала, подумал он. Я вхожу тайно, через черный ход, и люди в других машинах не знают, что они статисты в спектакле, который разыгрывают на их земле иностранные актеры. Как и тогда, во время войны великих держав с другого берега моря.

* * *

В первый момент Мориц подумал, что таксист перепутал адрес. Затем он узнал фасад отеля «Мажестик». Здание посерело, обветшало. Дворец в стиле «прекрасной эпохи», некогда самое шикарное место в городе, выглядел пугающе никчемным, как согбенная старая дива, чья звезда угасла. Прохожие равнодушно спешили мимо. На Парижском проспекте больше не говорили по-французски.

* * *

Изогнутая входная лестница, кованые перила в стиле модерн, люстра – Мориц узнавал каждую деталь. Но пахло затхлостью, красные ковры протерлись, лепнина на потолке облупилась. Ничто не напоминало, что когда-то здесь располагалась штаб-квартира немецкого вермахта.

Первое, что сделал Мориц, прежде чем отправиться в свой номер, – он пошел искать бар на бельэтаже. И сразу же нашел. На том же месте, что и сорок с лишним лет назад. Но нет рояля. Нет Виктора. Группы бизнесменов курили в креслах. По радио звучала песня. Мориц остановился в нерешительности, пока не понял, что привлекает внимание. Он подсел к бару и заказал пиво. Из зеркала на него смотрело лицо, в котором он только со второго взгляда узнал себя. Как будто это был куда более пожилой человек. Столько всего произошло, а он все равно чувствовал себя здесь двадцатилетним парнем в военной форме, которого забросили в чужой мир, а он и не понимает зачем. Интересно, подумал он, как бы выглядел сейчас Виктор. А как выглядит сейчас Ясмина. Вспомнил фотографию Амаль на базаре, которую не взял с собой из соображений безопасности. Для него она на фото выглядела такой же, как прежде. Голос бармена вывел его из задумчивости:

– Он когда-то пел здесь, вы знаете об этом, месье?

– Кто?

– Ну, он.

По радио звучал шансон. Голос, который не перепутаешь, – Шарль Азнавур.

– О да.

А что стало бы с Виктором, если бы немцы не вторглись сюда? Может, это его голос звучал бы сейчас по радио.

Еще вчера мне было двадцать лет,

но я зря потратил время.

Делал глупости.

От этого не остается ничего,

Только несколько морщин на лбу и страх скуки.

Ибо моя любовь умерла, не успев возникнуть.

Мои друзья ушли и не вернутся.

По моей вине вокруг меня образовалась пустота.

Парижский проспект ночью был забит транспортом, точно среди бела дня. Никто не предупредил Морица, что начался Рамадан. В отеле напитки и еду подавали весь день, но за пределами отеля рестораны открывались только на закате. Мориц прихватил с завтрака кусок багета с сыром, два апельсина и бутылку воды.

Поначалу он хотел арендовать машину, чтобы поехать в южный пригород, где находилась штаб-квартира ООП. Но, выйдя из отеля, вдруг решил взять такси.

На север. Пиккола Сицилия.

Таксисту ничего не говорило это название.

Мориц объяснил ему, где находится район.

– А, Ла-Гулет! – воскликнул водитель.

По дороге он рассказывал, как там красиво, особенно сейчас, когда потеплело и все стекаются на пляж. Он должен поискать себе там мадам, самые красивые женщины живут в Ла-Гулет.

Я знаю, подумал Мориц.

– Там родилась даже Клаудия Кардинале! – крикнул водитель.

– И как, она сюда приезжает?

Водитель пренебрежительно махнул рукой:

– Итальянцы все уехали. Tutti partiti.

А евреи?

– Tous parti, – повторил таксист то же самое по-французски.

* * *

Рю де ля Пост теперь называлась улицей Палестины. Мориц стоял перед маленьким белым домом и смотрел на входную дверь. В палисаднике цвели бугенвиллеи и жасмин. Но над дверным проемом больше не висела мезуза. Из окна выглянула женщина. Лет сорока, она уставилась на него с подозрением.

– Бонжур, мадам. Я ищу семью Сарфати.

Она сказала что-то по-арабски.

– Pardon? – спросил Мориц.

– Parti!

И тот же жест, что у таксиста.

– Куда?

Она пожала плечами.

* * *

Он пошел на еврейское кладбище и спросил старую женщину-сторожа про Сарфати.

– Альберт? Мими?

Та задумалась. И пожала плечами.

Мориц ходил по кладбищу в поиске недавних могил. Состояние кладбища было плачевным. Белый мрамор плит потрескался, дорожки заросли травой и папоротником. Последние захоронения были в начале шестидесятых годов. Мертвые молчали, живые уехали.

Куда бы он ни посмотрел, везде только могилы да небо. Внезапно он почувствовал себя брошенным ребенком. Альберт и Мими дали ему приют, когда он был совсем один. Они поддержали его даже после расставания с Ясминой. Регулярно писали ему письма. Они созванивались. Альберт всегда оставался отцом для своего зятя. В какой-то момент контакт оборвался, и Мориц винил в этом себя, а не Альберта. Спрятавшись от мира, он отстранился и от Альберта. Сейчас он очень жалел об этом. Должно быть, ранил Альберта своим молчанием. А Мориц об этом и не подумал.

У него ослабли ноги, закружилась голова. Показалось, что вот-вот потеряет сознание. Я обязательно должен позвонить Ясмине, подумал он. Но и с ней контакт прервался. По другой причине. Тут она перестала отвечать на его письма. И даже если бы он захотел, то между Тунисом и Израилем нет телефонной связи.

Я потерял всех, кто был для меня важен, думал Мориц. Точно внутри меня болезнь, которая несет несчастье тем, кого я люблю. Когда-то должен был настать момент, чтобы признаться себе в поражении. Он пытался убежать, но ничего не помогло. Все, на что он еще годился, – миссия. Найти единственную женщину, которая тронула его сердце так же, как Ясмина.

Чтобы принести ей смерть.

* * *

Нужно было просто ехать вдоль моря, на юг, мимо гавани и хаотичной пригородной застройки. Тунис плавно сливался с безликим морским курортом под названием Хаммам-Шатт, прямо перед немецким военным кладбищем. Пыльный корниш, как на арабском называлась дорога вдоль моря, с пальмами, пустыми кафе и мясными лавками. Казино, видавшее лучшие времена. Низкие белые блочные дома с голубыми ставнями. Именно здесь очутился Арафат со своими революционерами, когда им пришлось покинуть сначала Иорданию, а затем Ливан. Более чем в двух тысячах километров от Иерусалима.

* * *

Три неприметных домика на берегу. Песочно-серые, полинявшие фасады, поломанные ставни. Ни флага, ни полицейской охраны. Только метровые радиоантенны показывали, что здесь живут непростые люди. Иногда выходили мужчины, иногда подъезжали машины. Никто не носил открыто оружия. Мориц никого не смог опознать. Он припарковался на расстоянии. Маленькая арендованная машина, представитель фирмы в командировке. С помощью 300-миллиметрового телевика он мог фотографировать из автомобиля. Людей перед дверью, номерные знаки. Работа поддерживает душу. Приятное чувство, когда можно положиться на свои навыки. В конечном счете такое же ремесло, как и любое другое.

На следующий день после захода солнца, когда наполнились уличные кафе и рестораны, Мориц смешался с толпой. Случайные разговоры с местными. Его новая легенда идеально стыковалась со старой: успешный фотограф, купивший долю в немецкой компании по производству быстрых проявителей. Дело стремительно расширяется, а в курортном Тунисе полно фотомагазинов, перешедших на новую технологию. Больше не нужно отправлять кассеты с пленкой в лабораторию – к вашим услугам автоматическая проявка на месте, экспресс-отпечатки менее чем за двенадцать часов.

Вдруг мимо пронеслась колонна машин. Три или четыре темных «мерседеса» на большой скорости. Взметнув пыль, они исчезли в ночи. Люди оборачивались и тут же возвращались к еде.

– Абу Аммар, – усмехнувшись, сказал мужчина за соседним столом.

– Кто это?

– Арафат.

* * *

На третий день он увидел ее. Было 18:12. Ее силуэт сразу бросился Морицу в глаза, хотя между ними было метров сто. Прямая осанка, решительная походка – ее фигура приковывала взгляд, по бокам двое мужчин, сопровождение. Стиль одежды остался таким же простым. Джинсы, кроссовки, футболка. Волосы до плеч и большие солнцезащитные очки. Они сели в светло-голубой «пежо 504» и поехали в сторону Туниса.

Мориц следовал за ними на расстоянии. Все произошло очень быстро и буднично. Только в дороге он заметил, что у него дрожат руки.

На проспекте Бургибы в центре города один из двух мужчин вышел из машины. Другой поехал дальше с Амаль. Через несколько улочек, перед самой мединой, Амаль вышла из машины. Улица Али Бах Хамба. Мориц перестал следовать за «пежо» и ехал теперь на самой низкой скорости. Она скрылась в небольшом магазине, купила хлеб, сыр и воду, затем двинулась дальше и вошла в один из белых четырехэтажных жилых домов. Номер 16. Он припарковался. Это могла быть улица в Париже или Марселе, если бы не голос муэдзина. Стаи ласточек над домами в последних лучах солнца. Улица опустела. Прохожие торопились домой и в мечети, к семьям – в ожидании, когда можно будет сесть за стол.

На панели звонков не было никаких имен. Из стены торчали провода. Штукатурка осыпалась, освещения нет. Мориц двинулся по лестнице. Лепнина в стиле модерн и потеки от воды – наверно, трубы прохудились. Ни на одной из дверей нет таблички с именем. Внезапно сверху донеслись шаги. Женские. Ему ничего не оставалось, как подниматься дальше, рассчитывая на темноту. Он узнал Амаль, она несла коробку, пахнущую ароматной свежей выпечкой. Он опустил голову, она коротко поздоровалась по-арабски и быстро прошла вниз. Кровь стучала в ушах так громко, что Морицу чудилось, что и Амаль должна услышать. Он заставил себя выждать и тоже стал спускаться. Когда он вышел на улицу, она уже исчезла.

* * *

Мориц ждал в машине. Ночь быстро опускалась.

Проводила ли она ночи у мужчины?

Где ее ребенок?

Темные личности на улице – мужчины, с которыми женщине лучше не встречаться. Из окон несутся негромкие голоса, стук тарелок. Город затаил дыхание. Потом, как будто дирижер за кулисами перешел на аллегро, люди высыпали из домов. На лицах больше не было усталости. Семьи с детьми, компании, все веселые. Ярко освещенные кафе быстро заполнялись, Мориц чувствовал запахи выпечки, кардамона и кофе.

Внезапно он перенесся на улицу Яффо. В ночи, когда Ясмина встречалась со своим психоаналитиком возле пекарни. Его жена среди бессонных фигур. Она – ускользающая и он – одержимый. Мориц постарался не дать волю воспоминаниям, чтобы они не захлестнули его. А они лишь притаились, поджидая его, где-то за следующим углом.

* * *

Амаль не вернулась.

* * *

На следующий день случилась та же самая игра. Но в этот вечер Амаль осталась в квартире. Мориц дождался, пока везде погаснет свет. Когда она закрывала ставни, он смог разглядеть ее лицо. Она жила на четвертом этаже, на самом верху. Она не вызывает во мне прежних чувств, подумал он, проверяя себя. Ни сострадания, ни разочарования. Он уже не ощущал желания защитить ее. Мориц верил, что на этот раз сможет успешно довести свою миссию до конца.

* * *

В пять утра Мориц проснулся, чтобы продолжить наблюдение. Если ее ребенку сейчас двенадцать, она, наверно, поведет его в школу. В шесть он был на ее улице. В четверть восьмого Амаль вышла из дверей. Вместе с мальчиком лет двенадцати. Черный локон падал на его красивое лицо. Амаль несла кожаную школьную сумку и поторапливала. Мориц двинулся за ними. Через несколько улиц она попрощалась с мальчиком перед входом в гимназию. Белые стены, высокие окна. Нечто среднее между зданием посольства и фортом иностранного легиона. Лицей Бургибы.

Амаль торопливо пошла дальше, вероятно к автобусу или месту встречи, где ее заберет мужчина на «пежо». Мориц решил остаться с ее сыном, не объясняя себе, почему так поступает.

Он дождался перемены и прошел через ворота в широкий двор, где кучковались подростки. Мориц сразу же заметил его. Что-то выделяло мальчика среди других детей. Одиночество и какая-то одухотворенность. Маленький принц в изгнании. Он сразу понравился Морицу. Быть может, мальчик напомнил ему собственное детство, изгойство в берлинской школе-интернате. Но чем этот мальчик отличался от Морица, так это чувством спокойного превосходства, которое от него исходило.

Мориц подумал о Халиле, его отце. И о словах Ронни.

Они поженились. В Бейруте. Он мертв.

* * *

Мориц бросил жетон в щель и набрал номер в Западной Германии. Номер точного времени. Затем начал говорить. На немецком. Количество товара, сроки поставок, цифры продаж. В соседних кабинках люди громко кричали в телефонные трубки. Таксофонные центры – странные места. Если в Германии это просто телефонные будки, то здесь на каждом углу это маленькие, тускло освещенные лавки, где уединение невозможно, но поскольку все оглушительно орут, не возникает ощущения, что тебя подслушивают. Восемь телефонных кабинок, и только две сейчас были свободны. Мориц уже знал, что в квартире у Амаль нет телефона и по дороге домой с Центрального рынка она любила зайти в лавку на Рю д’Аллемань, Немецкой улице, чтобы кому-нибудь позвонить.

Поэтому, как только магазины начали опускать ставни, Мориц кинулся от рынка, где наблюдал за Амаль, к таксофону, хотя и не был уверен, зайдет ли она туда сегодня. Он спланировал образцовый контакт – у нее должно остаться впечатление, что это она его заметила. У него почти закончились жетоны, когда она вошла. Он отвернулся и продолжил говорить, громче, слушая в трубке монотонное объявление времени. Затем повернулся и увидел ее прямо перед собой, держащую в руках два пакета с покупками. Амаль не сумела скрыть изумления. Он видел, как за секунды постарел в ее голове на двенадцать лет. В неоновом свете он разглядел перемены и в ее лице. Мелкие морщинки вокруг глаз. Накрашенные черным ресницы. Тени для век, которыми она раньше не пользовалась. Трудно представить, что она пережила в Бейруте. Париж Ближнего Востока погрузился в гражданскую войну. Но Амаль выжила. Она улыбнулась ему:

– Мориц?

Сначала он сделал вид, что не узнал ее. Продолжал говорить в трубку. Она положила монеты на прилавок, чтобы купить жетоны. Мориц закончил разговор и подошел к ней:

– Прошу прощения, мадам?

– Ты меня не узнаешь?

– Амаль!..

– Что ты здесь делаешь?

– По делам. А ты?

– Я живу здесь.

– В Тунисе?

– C’est la vie [87]. – Она пожала плечами и снова улыбнулась.

Мориц рассказал ей про экспресс-фотографию. Что планирует остаться здесь на год. Он надеялся, что она пригласит его к себе, но она не пригласила. Он сказал, что ему пора. Они обменивались стандартными фразами, чтобы оттянуть прощание. Он не хотел прощаться.

– Подожди… а как твой ребенок?

– Я родила его в Бейруте.

– Мальчик?

– Его зовут Элиас.

Она улыбнулась. Он избегал спрашивать о Халиле.

– Можно мне с ним познакомиться?

Она колебалась.

– В конце концов, я ведь должен был стать его крестным отцом.

– Где ты живешь? – спросила она.

– В отеле «Мажестик».

– Я позвоню тебе, – сказала она. Ни слова, где сама живет.

Амаль скрылась в телефонной кабинке, а Мориц вышел на залитую неоновым светом улицу. Наступила ночь.

Глава

54

Почти без сна. Влажная жара. Нескончаемый шум за окном. Тунисцы превратили ночь в день, а день в ночь. На полуденном зное они крались по улицам, как тени, а с наступлением темноты оживали. Мориц приспособился к их ритму. Плыл в людском потоке по медине, причаливая к прилавкам с едой и кальянным, мечтая потерять себя.

* * *

Ежедневно, жадной тенью, он таился в машине неподалеку от дома Амаль. Профиль ее передвижений: непредсказуемый. Обычно с кем-то, редко в одиночку, партнера нет. Ее друзья: мужчины и женщины. Поздние ночные встречи, распорядок дня нерегламентированный, множество телефонных звонков. Только ему она не звонила.

* * *

Мориц использовал это время для продвижения бизнеса. Его боссы проделали отличную работу: разослали брошюры, вели телефонные переговоры, предупреждали о его приезде. Первым клиентом стал фотомагазин на проспекте Свободы. Владелец Ламин Аттиа был приятным пожилым господином, сидевшим в своем ателье в окружении свадебных фотографий и портретов в золотых рамках. Если немцы выбирали для фона пляжи с пальмами, то местные жители любили водопады и альпийские панорамы. Месье Аттиа запросто мог быть старым мистером Сарфати с улицы Яффо, в другой версии его жизни. Он представил Морицу своего сына Мохамеда, который должен теперь перенять магазин. Они легко понимали друг друга, на смеси ломаного французского и вкраплений немецких слов. Руди Фёллер, «Бавария Мюнхен», «мерседес» – это был мостик.

Бизнес в арабском мире хорош тем, что он никогда не бывает просто бизнесом. Месье Аттиа пригласил Морица домой, представил его друзьям и родственникам, это было признание его присутствия здесь, о чем узнавали и другие. Один контакт приводил к другому. Никто не задавал бестактных вопросов. Он был просто Мориц, l’allemand, немец.

* * *

Еженедельно Мориц отправлял отчет Ронни. Зашифровывал, фотографировал и отдавал пленку стюардессе «Эйр Франс», которая передавала ее своему знакомому в Париже. Только заручившись доверием Амаль, Мориц сможет выйти на главные цели. Все, кто входил в «Черный сентябрь», были в расстрельном списке.

* * *

Мориц размышлял, как бы ему устроить вторую «случайную» встречу, когда в его комнате зазвонил телефон.

– Месье Райнке? Пришла дама, которая хочет с вами поговорить.

– Как ее зовут?

– Просто дама.

– Скажите ей, что она может подняться.

– Нет, сэр. Она хочет встретиться с вами в баре.

Амаль в неброском летнем платье сидела на одном из диванов, а рядом с ней – Элиас.

– Скажи «бонжур» месье Морицу.

– Бонжур, месье.

Мальчик встал и открыто посмотрел на него, уверенно, но не без напряжения, словно мать подготовила его к встрече, смысл которой он не понимал. На мальчике были вельветовые брюки, рубашка и полуботинки, он казался хорошо воспитанным, лишь иногда на лице проскальзывало озорство. Когда Мориц опустился в кресло рядом с диваном, Амаль пересадила сына между ними. Словно желая показать Морицу, что встреча ради ребенка, а не для нее.

Официант принес воду. Бар отеля «Мажестик» был одним из немногих мест, где в Рамадан еду подавали в течение дня. Ни слова о Мюнхене, ни слова о Халиле. Мориц спросил мальчика о школе, а затем перевел разговор на Амаль. Она работает секретаршей в ООП. Она этого не скрывала, наоборот, гордилась. В Бейруте она пыталась возобновить учебу в медицинском институте. Но государственный университет не принимал палестинцев, поскольку в Ливане им запрещено работать по таким престижным профессиям, как врач, юрист или инженер. Поэтому она работала секретаршей в разных местах и копила деньги на учебу в бейрутском Американском университете. Затем началась гражданская война.

– Пытаешься воспитать своего ребенка в любви и не можешь объяснить ему, почему мужчины на улице стреляют друг в друга. Христиане против мусульман. Халиль был мусульманином, но для нас религия не имела значения. В знак протеста студенты сожгли свои удостоверения, где было вписано их вероисповедание. Кто я, мама? – как-то спросил Элиас. И я сказала: если тебя спросят, отвечай: я – палестинец!

Амаль излучала внутреннюю гармонию, противоречившую ее изломанной биографии. Ее несгибаемое самообладание непреодолимо притягивало Морица. Возможно, потому, что в нем самом недостает стержня, подумал он. Тем более сейчас: сложная хаотичная структура, скреплявшая его изнутри, уже грозила рассыпаться. А еще, возможно, и потому, что Ясмине, при ее внешнем сходстве с Амаль, всегда не хватало этой цельности. Ясмина была хаосом, с самого начала, а он пытался упорядочить ее. И когда они наладили подобие размеренной жизни на улице Яффо, тревога, что разъедала Ясмину изнутри, вырвалась и все разрушила. Ей не хватало связи с твердой почвой, которую она восполняла силой воли. Но никакая воля не могла справиться с бурями в ее душе. Амаль же, напротив, всю жизнь несет в себе стены родного дома. Несмотря на все потери, ее внутренний каркас нетронут.

– Как поживает твоя семья? – спросил Мориц.

– Моего брата освободили. К нему перешло папино дело. Женился. Трое детей.

– Рад слышать. У тебя есть фотография?

Она открыла бумажник и показала фотографию Джибриля с женой и тремя дочерьми. Снято в фотостудии на фоне эффектного фотофона. Но то были не водопады и не пальмы. А Купол Скалы.

Красивые. Выглядят счастливыми.

Это семейство вполне могло бы появиться в дверях его студии на проспекте Кармель.

– А твой отец? Он побывал в Яффо?

– Нет.

– Даже погостить?

– Погостить? – переспросила она с сарказмом.

Мориц больше ничего не спрашивал, даже о Халиле, за что она, похоже, была благодарна. Наконец Амаль решила, что разговор окончен, и начала прощаться. Похоже, она посчитала, что обязана представить Морицу своего сына. Но безо всякого продолжения.

Амаль встала. Элиас последовал за ней. И тут Морицу повезло. На помощь пришла его «профессиональная деформация» – выходя из комнаты, он всегда клал в пиджак карманную фотокамеру, на всякий случай. Он достал камеру и протянул Элиасу:

– Это тебе.

– Нет, мы не можем это принять, – возразила Амаль, впервые потеряв контроль над ситуацией.

– У меня их несколько. Это рекламные подарки. Правда. Я буду рад, если он увлечется фотографией.

Это был серебристый фотоаппарат «Агфаматик», в котором пленка прокручивалась при нажатии на корпус. Камера легко помещалась в кармане брюк. Элиас взял фотоаппарат, не спросив у матери. До этого момента он говорил, только когда Амаль ему позволяла, и вот впервые что-то решил сам. Мориц показал ему, как наводить на резкость, как спускать затвор. Элиас разрывался между послушанием и восторгом.

Мать не смогла ему отказать.

– Хорошо. Но скажи «мерси»!

– Мерси, месье.

– Сфотографируй нас, – предложил Мориц.

– Нет-нет, – запротестовала Амаль. Но все же уступила.

Его первая фотография.

– Когда отснимешь всю пленку, приноси ее мне, – сказал Мориц. – Отдадим ее в проявку.

Он боялся, что Амаль наложит вето. Но она ничего не возразила – по крайней мере, в его присутствии.

Когда они уходили, у Морица возникло чувство, хотя и не очень уверенное, что Амаль тоже была рада снова его видеть.

* * *

Через несколько дней Элиас вернулся. Он не сказал, пришел ли он с разрешения мамы или нет. И вот он стоял среди путешественников и чемоданов перед стойкой консьержа и протягивал Морицу кассету с отснятой пленкой. Он мог бы попросить мать отдать ее в проявку, но почему-то захотел доверить это Морицу.

Тот предложил мальчику пойти вместе к месье Аттиа, чтобы проявить пленку и напечатать снимки.

– Спасибо, нет, – отказался Элиас, – мне нужно домой.

Мориц не настаивал. Попросил мальчика вернуться через три дня, когда отпечатки будут готовы. Тот вежливо поблагодарил и ушел.

Его манера двигаться впечатлила Морица. Элиас шел по вестибюлю с инстинктивной уверенностью, похожий на кошку, внимательный, наблюдающий за всем вокруг – совсем не как другие дети его возраста. Мориц попытался представить его детство в Бейруте. Каково это – расти в окружении снайперов.

* * *

Элиас вернулся вместе с Амаль. Как будто она хотела исправить ошибку. Все вместе они отправились к месье Аттиа на улице Свободы. Амаль настаивала, чтобы заплатить за фотографии. Но Аттиа не принял от нее никаких денег. Друзья месье Морица и его друзья, объявил он, торжественно вручая Элиасу конверт со снимками. Элиас вежливо, даже почтительно поблагодарил его, похоже чувствуя, что его матери неприятно быть в долгу у Морица.

– Открой! – попросил Мориц.

Элиас достал фотографии, и Мориц был искренне поражен. В снимках присутствовало то неуловимое, что у самого Морица уже ушло. Мориц заранее понимал, что станет хорошим кадром, и нажимал на спуск. Но Элиасу удавалось увидеть то, что Мориц перестал замечать.

Месье Аттиа предложил Элиасу показать свою студию. Мальчик посмотрел на Амаль, та не возражала, и месье Аттиа взял его за руку.

– Он похож на своего отца, – сказал Мориц.

Амаль кивнула.

– Где он сейчас?

– Они убили его.

Мориц заметил, как на ее шее напряглась вена. Затем она рассказала об их жизни в городе, ставшем линией фронта, в котором надежда боролась с отчаянием, жажда жизни – с варварством, а красота – с упадком. Бейрут, город лихорадки и нежности. Родители Халиля жили в одном из лагерей палестинских беженцев, которые превратились в городские кварталы. В Шатила. Там Элиас появился на свет. У Амаль и Халиля не было ни документов, ни денег, ни свидетельства о браке. Но они любили своего сына.

– После родов, – рассказывала Амаль, – к нам пришла пожилая женщина. Умм Маджнуна, гадалка по ладони. Она взяла нас за руки и сказала мне: тебе повезло, дитя мое. У твоего жениха три жизни. У тебя только одна. Поэтому он будет защищать вас. Мы сочли это суеверием. Месяц спустя Халиль потерял свою первую жизнь. Помнишь, как израильтяне уничтожили штаб-квартиру Народного фронта в Бейруте?

Мориц, конечно, помнил. Операция «Гнев Божий», 1973 год.

– Халилю повезло. Когда израильтяне напали, он ненадолго отлучился в аптеку, чтобы купить лекарства для ребенка. Все его друзья были убиты.

– Он работал на НФОП?

– Иногда что-то писал и переводил. Он же не мог больше учиться. Он зарабатывал на стройке, платили вчерную. Но мы нашли уютную маленькую квартиру благодаря моей тете. Нам было хорошо. Элиас ходил в школу в Шатиле. Затем началась гражданская война. Жизнь превратилась в безумие. Нельзя было сходить за молоком, чтобы тебя не обстреляли снайперы. Халиль потерял работу и присоединился к боевикам. Мы должны были защищаться. Его приняли в Подразделение 17. Телохранителем.

– У кого?

– Тебе что-нибудь говорит имя Али Хасан Саламе?

Мориц покачал головой. Но разумеется, имя это он знал. Приемный сын Арафата. Плейбой из «Черного сентября». Одной рукой обнимает Мисс Вселенную, в другой держит автомат Калашникова.

– Наша квартира находилась на улице Верден, недалеко от дома Али Хасана. Халиль должен был дежурить в то утро, но не пошел. Накануне вечером они поссорились. Али Хасан вел тайные переговоры с ЦРУ, Халиля это возмутило. В тот день он наконец-то занялся починкой сломавшейся стиральной машины. И тут на улице раздался взрыв, бомба в машине. Повылетали стекла во всех окнах, осколки по всей квартире. Мы побежали вниз. Улица была как поле боя. Али Хасан мертв. И четыре его телохранителя, в том числе заменявший Халиля. Наш хороший друг. Вокруг тела случайных прохожих. Кого-то удалось спасти, но не всех. В тот день я сказала Халилю: остановись, умоляю тебя! Он ответил: мы в эпицентре войны. Кто еще нас защитит?

Амаль рассказывала спокойно и бесстрастно, не спуская глаз с Элиаса, которому старый Аттиа что-то объяснял про свой фотоаппарат. По телевизору шла реклама с музыкой.

– А потом? – спросил Мориц.

– В восемьдесят втором израильтяне вторглись в страну. Они заставили ливанцев выгнать ООП. Мы с Халилем должны были отправиться на одном из кораблей в Тунис. Но Халиль не хотел бросать своих родителей. Они все еще жили в лагере. Я же рвалась уехать, не ради себя, а чтобы у Элиаса была нормальная жизнь. Халиль спрашивал: если наши бойцы уйдут, кто будет защищать беженцев? Мы спорили ночь за ночью, и корабли уплывали без нас. Арафат махал камерам с палубы, выдавая поражение за победу, – в этом он мастер. Они дали ему гарантию, что мирных жителей никто не тронет. Затем съемочные группы улетели домой, а через несколько недель произошла резня в лагерях беженцев. Ты наверняка слышал об этом.

Сабра и Шатила. Мориц вспомнил, как выключал международные новости, потому что больше не мог выносить этих кадров. Телевизор сделал людей черствыми, ведь казалось, что мир состоит из одних ужасов. Но некоторые события прорывали безразличие, врезались в память. Такой была трагедия в Сабре и Шатиле. И чем больше Мориц узнавал о закулисной стороне этой истории, тем больше приходил в ярость.

– В тот день Халиль поехал навестить родителей. Никто из них не выжил. Это была последняя из трех его жизней.

Амаль помахала Элиасу, который фотографировал месье Аттиа. Он помахал в ответ и сфотографировал ее и Морица. Улыбка застыла на губах Морица.

– Затем пришла телеграмма от моего отца. Три слова: УВЕЗИ ЭЛИАСА. ПАПА. Друг достал нам два билета на корабль в Тунис. Я бросила все.

Мориц молчал. Он хотел подвести к вопросу, был ли Халиль членом «Черного сентября». Но какое это имело значение?

Амаль пристально посмотрела на него. Она будто читала его мысли.

– Мне очень жаль, – сказал Мориц, в то же мгновение осознав, насколько пусто прозвучала эта фраза. Издевательски, беспомощно.

Если бы немецкие власти позволили Амаль и Халилю закончить учебу в Германии, сейчас бы их семья жила в типовом домике где-нибудь на окраине города. Она – врач, он – инженер, двое детей. Дикие студенческие дни остались позади, все остепенились. Родительские собрания, гриль с соседями, новый «гольф».

Ваше пребывание представляет угрозу для внутренней и внешней безопасности Федеративной Республики Германия.

Это был неподходящий момент, чтобы задать ей решающий вопрос – имеет ли она отношение к убийству олимпийцев. Но Мориц не знал, что он вообще может сказать. Амаль пережила такое, что его собственная биография – это череда удач. Он молчал в растерянности. Амаль повернулась к Элиасу. Он показал ей коробочку с пленкой «кодак», подарок старика Аттиа. Амаль запротестовала и достала кошелек. Аттиа с улыбкой замахал руками.

– Ахлан ва сахлан [88], – сказал он.

Когда они прощались у магазина, Амаль напомнила Элиасу, что нужно поблагодарить Морица.

– Мерси, месье.

Она посмотрела на Морица и спросила:

– Что ты делаешь в Ид-аль-Фитр? [89]

– Я еще не знаю.

– Ты не можешь оставаться в этот день один. Приходи к нам. Я приглашаю на ужин нескольких друзей.

Глава

55

Мориц опасался, что приглашение было не просто приглашением. Но проверкой. Гостеприимное жюри из ее друзей. Настроение под конец поста было праздничным, весь Тунис веселился. После нескольких недель самоограничения жизнерадостность переливалась через край, слегка пугая Морица. Люди толпились на улицах, дети запускали петарды, в кафе гремела музыка. Запахи скорого лета мешались с ароматами горячих сладостей. Словно и не менялись местами день и ночь на несколько недель; люди веселились так, будто это их последний день.

В подъезде Амаль пахло тмином и корицей. Элиас стоял в коридоре и сфотографировал Морица, когда тот вошел в небольшую квартиру. Высокие потолки, облупившиеся стены, кое-где тронутые плесенью. В гостиной сидели мужчины, женщины, дети. Из кухни вышла Амаль. Она несла миску с салатом и смеялась.

– Это Мориц, el almani!

Все вскочили, принялись жать Морицу руку – куда радушнее, чем он ожидал, – целовать в обе щеки.

– Добро пожаловать в Тунис!

– Добро пожаловать в Палестину!

Взрослые пили пиво и кока-колу, курили «Ротманс» и «Мальборо». Мориц будто перенесся в мюнхенское общежитие. Только теперь революционеры превратились в отцов семейств. Политические функционеры без государства. Он не узнал никого из своего списка. Высшие чины, вероятно, празднуют у себя на виллах. Но и здесь не рядовые бойцы. Большинство явно образованные. Атмосфера была непринужденной. Кто-то поставил пластинку. Арабская певица, которую Мориц не знал.

Он был готов, что его станут расспрашивать. Заранее проиграл возможные сценарии и придумал правдоподобные ответы. Но, вместо того чтобы разглядывать и изучать гостя, они просто приняли его в свой круг. Несколько дружеских вопросов о Германии, о семье – и все. Для мятежников, находящихся под прицелом Моссада, они чувствовали себя на удивление уверенно, подумал он. Или это он кажется таким безобидным?

* * *

Один из гостей – черные усы и очки-авиаторы – заметил, что Мориц рассматривает фотографию над диваном. На ней были Амаль и Халиль, какими он их помнил, а между ними – Элиас, которому, наверно, лет пять. Они стояли перед разрушенным домом, изрешеченным пулями. Гражданская война в Бейруте. Они смеялись.

– Ах, Халиль! Да будет милостив к нему Аллах, – вздохнул мужчина. И, глядя на Элиаса: – У него теперь много отцов. И когда ты вырастешь, ты станешь таким же героем, как Халиль!

Элиас кивнул.

– Сфотографируй нас! – крикнул ему мужчина.

Элиас достал свой фотоаппарат и снял их с Морицем.

– Элиас, ну-ка, раздай! – Амаль протянула ему блюдо с лавашом.

Она явно следила, чтобы он всегда был у нее на глазах. Казалось, она может получить любого из этих мужчин – и холостого, и женатого. Но держала всех на расстоянии. Наверно, сыну она желает другой жизни, подумал Мориц. И мужчины относятся к этому с уважением. Амаль поставила закуски на низкий столик перед диванами.

* * *

Хумус. Баба гануш. Табуле. Лабане. Мухаммара.

Амаль излучала тепло и приветливость, и от этого маленькая, затрапезная квартирка превращалась в просторный дом, окруженный фруктовым садом. Всем хотелось находиться к ней поближе.

– Бог благословил твои руки, – сказал один из гостей.

А его жена-туниска призналась, что палестинская кухня – лучшая между Рабатом и Багдадом.

* * *

Когда Амаль подала основные блюда – рис с миндалем, курицу и баклажаны, – разговор зашел о Мюнхене.

О том, как она познакомилась с Морицем.

– Что немцы думают о Палестине?

– Мы желаем обеим сторонам, чтобы они заключили мир.

– Мир? – саркастически усмехнулся усатый. – Это вы хотите мира. Чтобы успокоить свою совесть. Мы хотим свободы!

Мориц воспользовался возможностью, чтобы завести разговор об Олимпиаде 1972 года. Это было легко, все до сих пор живо помнили о захвате. Впрямую он спрашивать не решился, чтобы не пробудить подозрений. Выбрал окольный путь.

– Как ты думаешь, теракт был ошибкой? – спросил Мориц у Амаль.

Усатый не дал ей ответить.

– У нас нет ни военно-воздушных сил, ни подводных лодок, ни атомной бомбы. Мы не можем победить их военным путем. Но пока мы страдаем, пусть страдают и они!

– Мы совершили много ошибок, – сказала Амаль, обращаясь ко всем. – Посмотрите, где мы оказались. Сначала Амман, потом Бейрут, теперь здесь. В следующий раз, когда они нас выгонят, мы, наверно, разобьем палатки на Мальдивах!

Кое-кто рассмеялся. Другие принялись возражать по-арабски.

– Если Мюнхен был ошибкой, почему вы это сделали?

– Мы хотим уничтожить не людей, – сказала Амаль, – а политическую систему, которая нас дискриминирует. Мы хотим демократической Палестины для всех, с правом на возвращение беженцев. Если евреи хотят жить как меньшинство на нашей родине – добро пожаловать!

Атмосфера внезапно накалилась. Морицу вспомнилась поговорка: где два еврея, там три мнения. Палестинцы им не уступали.

– Мы отправили заявку, – сказал один из молодых гостей, – в Олимпийский комитет. Нам даже не ответили! А Израиль участвовал. Разве это справедливо? Поэтому мы участвовали по-своему.

– Нет, – сухо сказала Амаль. – Это легенда.

– Почему?

– В июле семьдесят второго, когда Моссад убил Канафани, арабские кварталы заполыхали. Организация освобождения должна была ответить, но вместо этого все рассорились. ФАТХ боялась, что молодежь качнется к радикалам. Надо было действовать быстро. И громко. Не было никакого долгого планирования. Идея пришла за чашкой кофе в Риме. Двум людям, которым попалась на глаза газета со статьей об Олимпиаде.

Это прозвучало столь обезоруживающе честно, что Мориц осмелился спросить:

– Кто были эти двое?

Все молчали. По этому вопросу явно царило общее согласие.

– Они мертвы, не так ли? – спросил он.

– Руководители – нет, – ответила Амаль.

– Они здесь?

– Иногда.

Больше она ничего не сказала. Мяч был на стороне Морица. Он снова двинулся кружным путем.

– А вы не боитесь, что с вами и тут что-нибудь случится?

– Мы сильны, – ответил кто-то. – Мы победили крестоносцев. Переживем и это.

– А что нам делать? – насмешливо вопросила Амаль и тут же рассмеялась. – Прятаться по подвалам? Если они захотят убить меня, то сделают это. Джамаль, сделай музыку погромче!

* * *

– Ах, Файруз! – воскликнул кто-то.

Амаль уже подпевала. Все тут знали эту песню.

– Лекарство, врачевавшее мое сердце в Германии, – сказала Амаль, глядя на Морица. – Разве ты не видел эту пластинку в моей комнате?

Он не помнил. Она протянула ему конверт. Красивая женщина с правильными чертами лица и темными глазами.

– Немного похожа на тебя, – заметил он.

– Файруз? На меня? Да ты с ума сошел!

– О чем она поет?

– Об Иерусалиме. Захрат аль-Мадаин. Это означает «цветок среди городов».

Мориц прочитал перевод текста песни на конверте. Сначала полное тоски вступление, потом Амаль запела вместе с певицей. Ее чистый, сильный голос поразил Морица. Она пела с нежностью и глубиной, какие бывают только у матерей. Все замолчали и слушали ее.

* * *

Теперь он догадался, почему они так небрежно относились к своей безопасности. Невозможно подозревать всех и каждого и сохранить при этом здравый рассудок. Они решили остаться собой. Принимать гостей, растить детей и отмечать праздники, как будто они по-прежнему у себя дома. Проблема идентичности, напомнившая Морицу о его пребывании в лагере для перемещенных лиц. Эта неудержимая воля к жизни. Поддайся они страху, погрузись в молчание – и потеряли бы не только родину, но и свою культуру.

О Иерусалим, о Иерусалим, город молитв.

Каждый день мой взгляд спешит к тебе.

Скользит по воротам храмов,

обнимает древние церкви,

утешает скорбящие мечети.

От песни у суровых мужчин навернулись слезы, она будто рассказывала об их жизни. Один схватил друга за руку, второй вздохнул, третий произнес проклятие. Потом они все запели – с воодушевлением, одновременно и непонятным Морицу, и вызывавшим у него зависть: коллективная идентичность, как раковина улитки, которая везде с тобой. Он же всегда не доверял своему коллективу. И потому перестал чувствовать, кто же он такой.

Ребенок в колыбели и Мариам, его мать,

Два лица, что плачут

о всех, кто бежал, о детях без дома,

о всех, кто сопротивлялся и был убит.

Когда Иерусалим пал, любовь угасла

и в сердце мира разгорелась война.

– В чем дело, Мориц? Невкусно?

Голос Элиаса вывел его из задумчивости. Мориц вспомнил, для чего он здесь.

Заводи друзей, как будто не будешь за ними следить. Следи за ними, как будто вы никогда не были друзьями.

* * *

Когда Амаль ушла на кухню за десертом, Мориц встал и последовал за ней. Даже среди революционеров-леваков не принято, чтобы мужчина заходил на кухню. Но на иностранца это не распространяется.

– Могу я чем-то помочь? – спросил он.

– Вынь маамуль из духовки!

Он поставил на стол противень с ароматной выпечкой с финиками.

– Передержала, – вздохнула Амаль и принялась обрезать пригоревшие края.

Мориц тихо спросил:

– Тогда в Мюнхене… ты знала этих захватчиков?

– Нет.

Голос прозвучал спокойно и расслабленно. Он вполне заслуживал доверия.

Амаль принялась смазывать печенье растопленным маслом.

– Мы узнали об этом утром по радио. Помчались туда, предложили стать посредниками. Но потом приехал Геншер.

Мориц вспомнил телевизионные кадры: Геншер и стройный мужчина в пробковом шлеме.

– Им наверняка кто-то помогал на месте…

– Нет. Только командир прибыл туда заранее. Он работал в Олимпийской деревне и все разведал. Он учился в Берлине.

– Исса?

Она кивнула.

– И когда ты это узнала?

– В бейрутских лагерях беженцев его считают героем. Он там вырос.

– Он говорил, что родом из Назарета. А его мать была еврейкой.

– Ну конечно. А отец – плотник! Знаешь, что значит Исса по-арабски?

– Нет.

– Иисус. – Она бросила на него насмешливый взгляд. – Все это чушь. Его настоящее имя Муссалха. То есть это его боевое имя.

– А настоящее?

– Латиф Афиф. Он из Хайфы. Когда он был маленьким, его семья бежала в Ливан.

– Из Хайфы?

– Да. Почему ты удивлен?

– Нет-нет… Просто… первый спортсмен, которого они убили, Моше Вайнберг… тоже был из Хайфы.

На Амаль это совпадение, похоже, не произвело особенного впечатления.

Она посыпала печенье молотыми фисташками.

– Я тоже из Хайфы! – сказал голос за спиной Морица.

В дверь просунул голову мужчина в распахнутой клетчатой рубашке. Худой, с серьезными глазами и ироничной улыбкой. Мориц и не приметил его раньше.

– О, маамуль… – Он потянулся к печенью.

– Руки прочь! – прикрикнула Амаль.

Мориц пытался угадать его возраст. Глубокие морщины и одновременно в лице что-то мальчишеское, незавершенное. Один из тех, кто пришел сюда без жены и детей.

– Ты знал этого Иссу… или Латифа?

Человек пожал плечами:

– Я был маленьким. На улице вечно полно мальчишек… Мы, знаешь ли, даже играли в футбол с евреями, до сорок восьмого года, конечно.

– Где это было в Хайфе?

– Что значит «где»?

– Ну, где вы жили?

– А твой немец скрупулезный, – пошутил мужчина, глянув на Амаль. Подцепил с противня кусок подгоревшего теста и сказал: – На улице Яффо.

У Морица перехватило дыхание.

– Это в центре города. Внизу гавань, вверху там гора, знаешь ли. Сионисты скатывали вниз горящие бочки с нефтью.

Он вытащил рубашку из брюк. Вся кожа вокруг пупка была покрыта рубцами. Как замороженное пламя.

– Сувенир из Святой земли! – Он засмеялся. – Затем они открыли огонь из гранатометов. Палили нескольких дней. Пощадили только гавань. Чтобы загнать нас в море.

Внезапно все вернулось. Едкий запах холодного дыма и сгоревшего бензина, когда они шли из гавани наверх к улице Яффо, измученные и счастливые, весной 1948-го. Морица пробил пот. Он чувствовал себя как в клетке. Запертым в тесной, жаркой кухне и в собственном теле. Амаль не пришла на помощь. Она разрезáла выпечку на ломтики, не собираясь вмешиваться в рассказ гостя.

– Мы пытались удержать позиции, но они сломили наше сопротивление. И одной ночью все кинулись в гавань. Там такой хаос был. Людей без числа. Мы забирались в лодки… это было чудовищно, вы знаете, что такое чудовищно? Когда мать топчет своего ребенка.

– Где именно на улице Яффо? Номер дома?

Мужчина озадаченно уставился на него. Амаль тоже. Да, это было неосторожно, но Мориц должен был спросить. Вдруг перед ним стоит тот мальчик, чьи тетради он нашел, чей ранец он отдал Жоэль и в чьей постели она спала.

– Я не знаю номера. В центре города. Это был дом с квартирами, как здесь. Вы знаете Хайфу?

– Нет.

– Пойдемте! – Амаль подхватила поднос с маамулем. – Десерт готов!

Мужчина положил руку на плечо Морица и подтолкнул его к гостиной. Морицу стало неприятно от тепла его тела, от запаха пота. Но не сбросил руку, двигаясь словно в оцепенении.

– И как, тебе нравится маамуль?

Мориц еле смог улыбнуться в ответ. Его захлестывало гнетущее чувство вины.

Но мы же платили за аренду.

Мы же никого не обокрали.

Но мы все знали. Как минимум, когда внесли в квартиру пианино, мы все это знали.

Худой человек положил ему на тарелку еще одно печенье.

Мориц даже не помнил, как его зовут, хотя тот представился. Да и важно ли, кто он, подумалось ему, – какое значение имеет, тот ли это человек, в детской кровати которого спала его дочь. Неважно, знает он того человека или нет, это не отменяет того, что мальчик существовал. Что его заперли в каком-то лагере. Что он рос среди нищеты и безнадежности. Пока однажды не взял в руки винтовку и не нашел смысл в своей бессмысленной жизни.

Как Исса.

* * *

В прихожей, у двери на невысоком комоде, стояла сумочка Амаль. Мориц оглянулся, быстро сунул в нее руку и нащупал связку ключей. Сжав связку, чтобы не звякнула, он вытащил ее. И заперся в туалете.

Там он достал из кармана пиджака коробку из-под пленки, вынул синий пластилин и сделал слепки. Привычные движения успокаивали. Убрав слепки, он вытер ключи, положил их в карман брюк, спустил воду в туалете и вышел. В прихожей быстро опустил связку в сумочку. И в этот момент или секундой позже он услышал звук спускаемого затвора. Мориц обернулся. Элиас улыбался, держа перед глазами камеру. Еще один снимок. Мориц не мог определить, видит ли Элиас через видоискатель его руку или только верхнюю часть тела.

– Сколько кадров у тебя еще осталось? – спросил он.

Элиас посмотрел на счетчик:

– Десять.

– Сфотографируй нас всех, ладно? А потом отдашь мне пленку для проявки.

* * *

Мужчины на диванах, все показывают пальцами «викторию», где-то между ними Мориц – чужак, шарлатан. Еще раз, Элиас. И еще. Доснимай пленку.

Элиас перемотал пленку. И Мориц вынул кассету.

– Поедем купаться! – крикнул кто-то.

– Ты с нами? – спросила Амаль.

– Купаться?

– Почему нет? Ты же умеешь плавать, не так ли?

* * *

Они настояли на том, что хотя бы отвезут его в отель. На прощанье обнимали, крепко и по-братски, как будто он был одним из них. Амаль тоже обняла его. И тот худой человек, имя которого он так и не вспомнил. Затем Мориц неловко выбрался из «пежо» на ярко освещенный Парижский проспект. Толпы людей на тротуарах, интенсивное движение, громкие гудки. Они уехали, Мориц смотрел им вслед и чувствовал себя невероятно одиноким. И ничтожным, потому что не имел права жалеть себя. Если бы он захотел, то мог бы в любой момент выйти из этой грязной игры и вернуться домой. В безопасную страну. А эти люди обречены на изгнание, возможно, до конца жизни. Он представлял, как они бегут по темному пляжу, бросаются в волны. Он представлял и себя там – с Амаль, с Элиасом, – в другом мире, в другой коже. Собственная жизнь вызывала у него лишь отвращение. Как бы он хотел обменять ее. На что-то хорошее.

Глава

56

– Хорошая работа, – похвалил Ронни.

Они сидели на скамейке в Грюнебургпарке Франкфурта и наблюдали за бегуньями. Все теперь носили белые налобные повязки и напульсники. Мориц устал, его снедали беспокойство и напряжение. Краткий визит в нереально мирный мир.

– Амаль не было в Мюнхене, – сказал он.

– Ты это знаешь или ты так думаешь?

– Я уверен.

– Ты и раньше однажды был уверен. Помнишь?

– Ронни, я знаю. Я способен ее оценить.

– Но у тебя нет доказательств. Насколько ты объективен?

– Ты одержим. Как долго ты намерен продолжать эту игру?

Ронни наблюдал за ним.

– Оставь это, – сказал Мориц.

– Это не закончится, пока все не будут уничтожены. Они должны знать, что возмездие неизбежно.

Мориц покачал головой:

– За каждого, кого мы сделаем мучеником, придут двое новых. Сними меня с задания, Ронни. Я сделал свою работу.

Ронни молчал. Словно ожидал чего-то такого. Или попросту не слышал. Вместо ответа он достал из пиджака конверт.

Мориц открыл.

Две фотографии. Он узнал первую: снимал Элиас в гостиной Амаль. Мориц на диване между друзьями Амаль. Застенчивый взгляд обращен к кому-то за пределами кадра – вероятно, к Амаль.

Вторая – увеличенный фрагмент с того же негатива: стена за головой Морица. Две фотографии в рамке. На одной Элиас с родителями в Бейруте. Ронни ткнул во вторую. Мориц надел очки, чтобы вглядеться в людей на зернистом изображении. Амаль и рядом с ней мужчина, они в каком-то офисном помещении. Крепкое телосложение, высокий лоб, кустистые брови, усы.

– Это Абу Ияд?

Ронни кивнул. Начальник разведки ООП. Номер два после Арафата. Основатель «Черного сентября».

– Он ее начальник.

– Кто это сказал? – спросил Мориц.

– Вопрос скорее в том, почему ты мне об этом не сказал?

– На что ты намекаешь?

Ронни молчал.

– Она всего лишь секретарша, Ронни!

– Секретарша организатора мюнхенского теракта.

Мимо пробежала маленькая девочка лет четырех, ухватив за руку мать. Она с любопытством посмотрела на мужчин. Ронни приветливо помахал ей. Девочка улыбнулась. Мать тоже. Они пошли дальше.

– Я не хотел забрасывать ее вопросами, – тихо сказал Мориц. – Доверие требует времени. И откуда ты вообще это знаешь?

Ронни смотрел на Морица как на наивного мальчишку.

– Ты правда считаешь, что ты там наш единственный человек?

Разумеется, подумал Мориц. В офисах работают уборщицы, за цветами следят садовники. Возможно, даже удалось завербовать одного из палестинцев. А сам он лишь одна из многих мелких рыбешек.

– Отлично. Тогда я тебе больше не нужен.

– Ты единственный, кто подошел к ней так близко. Успокойся.

Мориц не мог больше сидеть на скамейке и встал.

– Я хочу вернуть свою нормальную жизнь.

Ронни скривил рот. Как будто он уже слышал это сотни раз.

– Ты сам не нормальный. Ты один из нас. Мы делаем грязную работу, чтобы нормальные люди могли спать спокойно. Мы ведем тихую войну, чтобы эти нормальные люди думали, будто живут в мире. Мы держим убийц от них на расстоянии, хотя нам никто не скажет спасибо. Вот кто мы.

Да, подумал Мориц, и при этом мы теряем то, что делает людей нормальными. Искреннюю дружбу, доверие, умение прощать.

– Мориц. Ты не контролируешь себя. Сядь.

– У вас есть мой отчет. У вас есть мои фотографии. Отпечатки ключей. Вы можете отправить туда техников. Скопировать документы, установить жучки, узнать, кто в какой комнате сидит. Что еще вам от меня нужно?

Ронни встал:

– Мы хотим, чтобы ты завербовал ее.

Мориц подумал, что ослышался.

– Амаль?

– Она заказывает ему билеты. Занимается его расписанием. Знает его привычки. Мы уже подбирались к нему раньше… Абу Ияд всегда ускользал. Эту возможность упустить нельзя. Ты повел себя идельно. Она тебе доверяет.

– Она не сделает этого, Ронни. Она не предаст свой народ. Она абсолютно верный человек.

– У каждого есть своя ахиллесова пята. Как насчет ее ребенка?

– Не вмешивай Элиаса.

– Похоже, он тебе нравится?

– Забудь. Я не смогу этого сделать.

Ронни остался невозмутим.

– Если она будет работать на нас, – спокойно сказал он, – никто не тронет ни одного волоска на ее голове. Как информатор она находится под защитой.

Мориц понял, что Амаль угодила в ловушку. И он вместе с ней.

– Ты с самого начала это спланировал, верно?

– Нет. Мое начальство увидело возможность. А я всего лишь передаю сообщение.

– Как ты себе это представляешь? Как мне сказать ей, что я обманывал ее все это время? Неужели она после этого доверится мне?

– Ты просто скажешь ей правду.

Мориц почувствовал, как земля ускользает у него из-под ног.

– Ты все равно лгал ей. А сейчас наконец-то будешь честен. Поверь, сперва она тебя возненавидит, но потом это вас сблизит.

– А если она меня выдаст?

Ронни шевельнул бровями. Он знал, как ООП расправляется со шпионами. Он взял Морица под руку и повел по дорожке.

– Вопрос в том, что мы можем ей предложить? Новую идентичность в Германии? Хочет ли она вернуться?

* * *

И правда, подумал Мориц, это может ее заинтересовать. Ради Элиаса.

– Нет, – ответил он. – Я так не думаю.

– Мать-одиночка в арабской стране, это слишком тяжкое бремя, – сказал Ронни. – Так что же ей нужно?

– Сними меня с дела, – сказал Мориц. – Пожалуйста.

– Как хочешь. Я не могу тебя заставить. – Ронни бесстрастно посмотрел на него и добавил: – Ты знаешь, что произойдет потом. Если ты не способен выполнить работу, пошлют другого. Никаких обид. Только… говорю тебе как друг… ты из уходящего поколения. Из тех, кто уважает правила. Кто аккуратен и точен. А у нынешних палец всегда на спусковом крючке. Решения они принимают сами и вечно лезут в герои. Пока ты занимаешься Амаль, я могу быть уверен, что сюрпризов не будет.

– Черт побери, Ронни!

Мориц резко отвернулся. Ронни подождал, пока тот придет в себя. Затем положил руку ему на плечо:

– Мы снимем для тебя красивый дом. С видом на море. Постоянно жить в отеле – это не очень хорошо для твоей души.

Какая, к черту, душа, подумал Мориц. Он был глупцом, считая, что сможет выйти чистым из этой грязной игры. Единственный способ оградить от этого Амаль – это втянуть ее. Чтобы защитить ее, он должен сломать ее. Но он знал, что она не согласится. Мориц понятия не имел, что делать. Нужно было выиграть время.

* * *

В полночь он приземлился в Тунисе.

Глава

57

Они стояли в порту Ла-Гулет – Амаль, Элиас и Мориц. Воздух был раскаленным. Робкие порывы ветра, долетавшие с моря, рисовали узоры в пыли на набережной. Над головами парил «ситроен». Кран, медленно повернувшись, опустил машину перед ржавым остовом судна.

Между ними все было неясно, они ничего не проговорили, оружие было спрятано. И все же – или, возможно, благодаря этому умолчанию – он чувствовал себя очень живым в присутствии Амаль. Ему хотелось уйти, но в то же время рядом с ней он ощущал, что именно это место ему предназначено.

* * *

После возвращения из Франкфурта Мориц избегал Амаль. Будто там подхватил какую-то заразу, от которой хочет оградить ее. Если он ее предупредит, то выдаст себя. Если нет, то будет виноват. Он не мог забыться, даже со снотворным. Его компас вышел из строя – не только пространственный, но и временной. Душными июльскими ночами он покидал отель и бродил, точно уличный пес, по безлюдному центру города. Опущенные жестяные ставни, тусклый свет, затхлая вонь из гавани. Он бросил сопротивляться бессоннице и отдался ночи.

Амаль оставляла ему сообщения, на которые он не откликался. Их снова свел Элиас. Мальчик пришел в «Мажестик» за своими фотографиями. Мориц отдал их ему – все, кроме той, где Элиас почти застукал его на месте преступления. Они отправились к месье Аттиа, чтобы купить новую пленку… и случайно встретили Амаль, которая как раз возвращалась с рынка. Она обрадовалась и спросила, куда Мориц пропал. Ее задела его внезапная отчужденность. Пришлось заверить, что они непременно увидятся.

* * *

Элиас следил за парящим автомобилем через видоискатель своей камеры. Амаль взяла Морица за руку, чтобы отвести его в сторону. Прикосновение было нежным, но решительным. Морицу оно понравилось. Прикосновение вернуло его в настоящее. Они просто находились здесь, в одном времени и в одном месте – точно случайно запрыгнули на карусель и теперь самозабвенно крутятся. Точно на этот раз их встреча произошла под счастливой звездой, хотя он сознавал, что все как раз наоборот.

* * *

Морицу невольно вспомнился Ронни, когда «ситроен» бесшумно опустился на набережную. Когда после мюнхенского фиаско он подал в отставку, Ронни мог бы отобрать машину. Но он этого не сделал – молчаливое выражение их дружбы, которая, несмотря ни на что, сохранилась. Мориц никогда не думал, что этот «ситроен» станет ему столь дорог. За прошедшие годы они с автомобилем образовали причудливую пару, привязанную друг к дружке, которая любила, ненавидела и все прощала. Они с «ситроеном» останутся вместе, пока один из них не отдаст концы. А вот дружба с Ронни, напротив, под вопросом. Доверие было исчерпано, причем с обеих сторон. Мориц не мог больше тянуть с ответом.

Грузчики отвязали ремни. Мориц подписал таможенные документы, затем они сели в машину и поехали.

* * *

Через Пиккола Сицилию, по старым каналам, всегда вдоль моря, до Карфагена. Там жизнь была безоблачной. Белые виллы и тенистые сосны среди руин исчезнувшей цивилизации. Здесь живут богатые, сказала Амаль, но богатство – вещь относительная. Дом у моря обойдется по цене трехкомнатной квартиры во Франкфурте.

Моя компания заплатит, сказал Мориц.

Хотела бы я работать в твоей компании, отозвалась она.

* * *

Амаль знала агента по недвижимости. Она уже искала через нее виллы для политиков из ООП. Конфиденциальность, понятливость и оплата наличными в иностранной валюте. Агент открыла белые ворота, и «ситроен» въехал внутрь. Улица Ганнибала.

Бонжур, месье, бонжур, мадам.

По стенам вились бугенвиллеи, жасмин и анемоны. Через окна открывалось море. Сегодня оно было почти бирюзовым. Обнесенный стеной сад с бассейном, две спальни и ванные комнаты с отделкой итальянским мрамором.

А главное, никаких вопросов. Где его семья. Откуда у него деньги. Слова Амаль вполне достаточно. Морицу надо было лишь подписать договор аренды. Он попросил время, чтобы обдумать.

Хорошо, месье, как угодно.

* * *

Потом они сидели на развалинах карфагенского амфитеатра и подкреплялись сэндвичами. Элиас прыгал по ступенькам. Позднее солнце на камнях.

– Почему бы тебе не найти себе красивую тунисскую девушку, – сказала Амаль.

Она у меня уже была, подумал Мориц и ответил:

– Иншаллах.

Они иронично улыбнулись друг другу.

– А ты? Почему ты живешь одна? Это точно нелегко в традиционном обществе.

– Мы как раз меняем общество.

Ему нравилась внутренняя убежденность, которую Амаль излучала.

– Я наблюдал за твоими друзьями, – сказал он. – Ты можешь заполучить любого из них.

Ее улыбка исчезла.

– Я не хочу, чтобы Элиас снова потерял отца.

Они посмотрели вниз, на мальчика, одиноко стоявшего на заросшей сцене. Актер без пьесы.

– Хочу, чтобы у него была нормальная жизнь.

– А не хотела бы ты… оставить все это? Вернуться в Германию вместе с ним?

– Меня же не пустят обратно.

– У меня есть связи в Бонне. Я мог бы…

– Я не хочу опять в эмиграцию. И дело не во мне. Я-то справлюсь. Но другие. Миллионы палестинцев по-прежнему живут в лагерях. Без защиты, без прав, без достоинства. Мы – их единственная надежда.

– А где ты сама берешь надежду?

– Иногда можно бороться за дело, даже зная, что шансов почти нет. Но следующее поколение победит. Право не теряет силу до тех пор, пока кто-то его отстаивает. Дело не в результате. А в действии.

Мориц понял, чем они отличаются: она не одна. Последним, в ком он ощущал такую же силу и такую же приверженность унаследованному долгу, был Виктор. И не сказать, что сам Мориц к такому не способен. Просто не осталось никого, за кого он мог бы отдать свою жизнь.

– Мой босс вытащил меня из Бейрута, – рассказывала ему Амаль. – Сделал нам визы, нашел, где жить, работу. Мы вернемся в Яффу вместе или умрем в изгнании.

– Чем он занимается в Организации освобождения?

– Он глава разведки.

– Тогда ты…

– Я его турбюро. И иногда присматриваю за его детьми.

Амаль улыбнулась, открыто и обезоруживающе.

– Как его зовут?

– Абу Ияд. – Должно быть, она заметила его реакцию. – Ты его знаешь?

– Это же он спланировал Мюнхен?

Мориц рассчитывал, что она уйдет от ответа, но Амаль просто кивнула.

Он был ошеломлен.

– Мы встретились в Бейруте. И обнаружили, что наши родители знакомы. Его отец торговал на рынке Кармель в Тель-Авиве. Он говорил на иврите, многие из его клиентов были евреями. Его семья бежала из Яффы тогда же, когда и мы, в мае сорок восьмого. Мы тогда оба были детьми. Может быть, даже видели друг друга в суматохе в порту. Это была воля случая, кто в какую лодку попал. Он оказался в Газе. Потом встретил Арафата, и остальное – уже история.

Амаль встала и позвала Элиаса, который, стоя на коленях, самозабвенно фотографировал что-то – ящериц или камни.

– Я бы хотел как-нибудь с ним встретиться, – сказал Мориц.

Амаль не ответила.

– Почему нет? – продолжил Мориц.

– Они не знают, что я вижусь с тобой наедине. Иначе следили бы за тобой. Проверяли бы мою личную жизнь. Мы все немного параноики, знаешь ли. А сейчас и вовсе нервы на пределе.

– Почему?

– В штабе завелся шпион. По крайней мере, мы так думаем.

Мориц сразу же вспомнил о слепках с ключей. Может, кто-то уже побывал там? Или он сам допустил ошибку?

– А если его обнаружат?

– Тогда мы устраним его.

Она сказала «мы», а не «они». И глазом не моргнув.

Нет, Амаль никогда не предаст свой народ.

* * *

Они вернулись к машине, припаркованной рядом с раскопками, – она словно попала сюда из другого мира. Пыль на обуви, ступающей по траве, целлофановые пакеты, застрявшие в колючем кустарнике, а внизу – остатки мозаики. Говорят, что римляне прошли плугом по разрушенному финикийскому городу. И построили на руинах новый римский город.

– Ты снимешь этот дом? – спросила Амаль, прощаясь.

– Не знаю.

* * *

Они примеряли дома, как одежду. Вилла в Ла-Гулет. Ветхий дворец в медине, облюбованный голубями. Соседи принимали их за пару с ребенком. При каждом прощании накатывал страх, что это в последний раз, и тут назначалась следующая встреча. Но они не сближались. Причем это скорее он пытался удержать дистанцию, а не она. Он избегал окончательности, отодвигал невозможное решение. Амаль расценивала его сдержанность как порядочность. Ей это нравилось.

– С тобой я чувствую себя свободной, – сказала она однажды.

И еще:

– Ты отличаешься от других мужчин. С тобой все так нормально.

Ее слова его поразили. Он ведь не прикладывал никаких усилий. И не делал ничего специального, чтобы ей нравилась его компания. Он просто был самим собой.

В фальшивой коже.

* * *

Амаль пригласила его остаться на ужин. Стоял знойный августовский вечер без надежды на прохладу. Центральные улицы отдавали накопленный за день жар. Окна стояли нараспашку; Мориц наблюдал за руками Амаль. Она счистила с апельсина кожуру, затем аккуратно разломала мякоть, нарезала ее и полила оливковым маслом, смешанным с корицей, солью и перцем. Нарезала мяту и финики, подсушила лаваш на плите. Элиас накрыл стол в гостиной. Амаль открыла вино и поставила пластинку. Франсис Кабрель. Je l’aime à mourir. «Я люблю его до смерти». Его взгляд запутался в ее волосах, он вспомнил о Ясмине и подумал – интересно, что она сейчас делает. Может, стоит в ночной рубашке на балконе, глядя вниз на улицу Яффо, как на реку, которая омывает ее мечты и уносит их прочь.

Мориц слишком много выпил. Элиас, положив голову ему на колени, читал комикс про Человека-паука, пока не заснул. Мориц вытер пот у него со лба, а Амаль вынула журнал из рук сына. Было сказано все и ничего. Мориц поднял Элиаса, отнес в его комнату и уложил в постель. На стене висели портреты футболистов, вырванные из журналов. Сократес, Марадона, Румменигге. И карта родины, которую Элиас никогда не видел. Все места были подписаны по-арабски. Мориц узнал Хайфу. Яффу. И сотни деревень, названия которых он никогда не слышал. Потому что их больше не существовало, они заросли лесами тишины. Но здесь, в этой комнате, они существовали.

Взгляд Морица упал на стол у окна. Кожаный ранец. Голоса с улицы звучали в темноте эхом тех ночей, когда он сидел у постели Жоэль и пел ей перед сном. Слова на иврите, мелодии с улицы Яффо. Только когда в комнату вошла Амаль, иврит сменился арабским.

Я слишком много выпил, подумал он.

Она встала рядом, положила руку ему на спину. Неожиданное ощущение защищенности передалось от ее ладони его телу, растеклось теплой дрожью.

Он закрыл глаза.

Мориц не мог сказать, будто он что-то сделал. Скорее, позволил случиться. Это было неизбежно, как волна, которая медленно накатила на него, обняла и приподняла.

Амаль притянула его к себе, будто это было самым естественным на свете. Ее страстность застала его врасплох. Ее грудь вздымалась и опускалась, ее мышцы напряглись. Медленно и решительно она повела его в гостиную, где в окне зияла чернота ночи. Выключила свет. Расстегнула его рубашку, ошеломив, смутив его ласками, на которые была щедра, словно он их заслужил. Ее руки взломали печать, лежавшую на его чувствах, он открылся ей, и она увлекла его внутрь. Каждое ее движение было однозначным и решительным, требуя того же от него. Она заставляла его быть прямо здесь. Срывала занавес, за которым он прятался. Он должен был отвечать, руками, ртом, всем, что у него осталось. И, к его удивлению, осталось у него больше, чем он предполагал.

Где ты была так долго?

Он думал, что разница в возрасте разделяет их. Но это не так. Как будто годы текли не линейно, а волнами, туда-сюда. Внезапно он снова стал молодым. В том самом городе, где все началось. Он потерял чувство времени, но не пространства. Амаль горела как спокойное пламя. Ее руки благоухали апельсинами. Она позволила ему ощутить его кожу. Где кончается он и начинается она. Эта граница не отделяла, но дарила такое острое ощущение жизни, что он мог бы умереть в тот миг, ни о чем не жалея. Он вернулся, будто никогда и не пропадал. Она открыла свою дверь, и он поставил чемоданы на пол, мечтая до конца жизни никогда больше не собирать их.

Легкий ветерок проник через окно, холодя пот на ее коже. Они лежали в темноте, и казалось, что было светло как днем. Они улыбались. Он ощущал на губах тонкий вкус апельсинов.

Потом она оделась.

– Ты должен уйти.

– Из-за Элиаса?

Она кивнула. С любовью погладила его по щеке.

Мориц встал и увидел Элиаса, стоящего в дверях. Тот не был шокирован. Только немного растерян, как будто проснулся от дурного сна.

– Пойдем, – сказала Амаль и нежно обняла сына.

Глава

58

Предпосылкой для счастья является способность человека в течение некоторого времени не воспринимать присутствующее в тот же момент несчастье. Мориц понимал всю драгоценность выпавшего ему счастья. И его время было ограничено. В последней трети своей жизни человек, вообще-то, должен наслаждаться достигнутым. Но ничто из того, чего он достиг, не принадлежало ему, все уходило, как песок сквозь пальцы. Теперь жизнь подарила ему, быть может, последний шанс. Возможную любовь в невозможной ситуации. Безнадежное счастье.

* * *

В темном углу медины, куда Мориц каждую неделю приносил проявленные пленки, он на этот раз тщетно ждал посыльного из Парижа. Когда через полчаса он покинул место встречи и свернул в оживленный переулок, к нему неожиданно пристроился сбоку мужчина. Бейсболка, сумка через плечо, футболка и сандалии.

– Ронни?

– Продолжай идти. Смотри вперед.

Ронни проталкивал его сквозь толпу, мимо магазинов, торгующих коврами, кожаными сандалиями и матерчатыми верблюдами.

– Нам нужны результаты. Как далеко ты продвинулся?

– Не торопи меня. Это требует времени.

Ронни испытующе посмотрел на Морица. Морицу не понравился этот взгляд.

– Что?

– Ты спал с ней?

– Ронни!

– Не так громко. Да или нет?

– Нет!

– Так сделай это.

Все в Морице восстало. То, что произошло в ту ночь, получилось не по расчету. Это было настоящее и честное, впервые за долгое время. Выражение любви, а не средство для достижения цели. Если Амаль узнает, зачем он приехал сюда, этот удивительный момент будет разрушен навсегда. Амаль никогда больше не сможет доверять ему. Она не предаст свой народ, но возненавидит его за предательство. И будет права.

– Но не влюбляйся. Ты слишком стар для этого.

Мориц почувствовал презрение к Ронни, которое с трудом мог скрыть. Он замедлил шаг и остановился. Мимо шли люди. Ронни повернулся к нему.

– Есть предел, – твердо сказал Мориц. – Какие-то остатки порядочности.

Ронни толкнул его к стене, схватил за руку.

Не жестко, просто крепко. Почти по-братски.

– Послушай, друг мой. Ты и я, мы люди старой закалки. Мы делаем это не для себя. Но ради любви к нашей стране.

– Я никогда не умел любить страну, – сказал Мориц. – Только людей.

Ронни сдернул бейсболку, вытер ею пот с лица. Мориц понимал: что-то дышит Ронни в затылок. Кадровая рокировка, политическое давление, ничего хорошего.

– Я могу еще доверять тебе? – спросил Ронни. Это прозвучало как угроза. Когда Мориц не ответил сразу, он добавил: – Я-то из хороших парней. А незаменимых нет. Твое время истекает.

– Я понял, – сказал Мориц. – Верь мне.

Ронни прощупал его взглядом. Стараясь понять, насколько Мориц искренен. Тот выдержал его взгляд. У него еще имелись козыри. Пока они ему верят, они его не заменят. Пока он с Амаль, они не причинят ей вреда. Ронни отпустил его, коротко кивнул и, не прощаясь, исчез в толпе. Каким он стал маленьким, подумал Мориц, каким-то согнутым. Уже не охотник, а преследуемый.

А что бы ты сделал, Ронни?

Мориц хотел бы говорить с ним, как прежде. Как разговаривают лучшие друзья.

Поставь себя на мое место, ты это можешь, Ронни, я знаю. Представь себе жизнь как корабль без пристани. И представь эту женщину. Не смотри на нее как на врага. Постарайся увидеть такой, какая она есть. А потом представь, что ты наконец можешь причалить. В последний раз, возможно, звезды благосклонны к тебе. Но тебе придется заплатить за это.

Потому ты берешь ее за руку и бежишь. Как во сне, в котором ты снова молод. Представь себе это как фильм, без диалогов, без звука, только свет. И жар на коже. И запах моря. Рука женщины, которую ты любишь, лежит на твоей шее, когда вы мчитесь с ней за город, словно можете оставить все позади, словно лето будет длиться вечно.

Ты бы предал все это?

* * *

С Амаль было просто. Ее не требовалось разгадывать. Никаких скрытых смыслов. В Ясмине все было тайной: ее происхождение, ее наваждения, то, как она плыла по миру словно во сне, не будучи его частью. Как по непонятной причине открывались и закрывались границы вокруг ее тела. И ее отчаянная любовь, и ее беззащитность.

Амаль, напротив, никогда не пряталась. Она говорила то, что делала, и делала то, что говорила. Она никогда не теряла себя в движении, никогда не теряла точку опоры. Морицу не нужно защищать ее, он сам под ее защитой. И он вверил бы ей свою жизнь.

* * *

Они лежали на диком пляже. Тут их никто не знал. Элиас играл в футбол. Жара спала, высокое сентябрьское небо.

– Почему ты продолжаешь искать? – спросила она. – Ты же видел достаточно красивых домов?

– Ты права, – сказал Мориц. – Я трачу слишком много времени. Возможно, я уже нашел лучший вариант.

На самом деле загвоздка была в источнике денег. Если это должен быть дом, в котором будут жить Амаль и Элиас, он хотел заплатить за него сам. И возможно, это должно быть в другой стране, вдали от всего этого.

Амаль положила голову ему на грудь. Он чувствовал ее волосы на своей шее, смотрел вверх на чаек, балансирующих на ветру. Его переполняло глубочайшее чувство благодарности. Счастье, настоящее счастье, – это спокойная гармония, а не взрыв радости. Никаких обещаний на будущее, никакого упоения прошлым. Счастье существует только в этот момент. И счастье Морица было настолько хрупким, что не хотелось двигаться, чтобы не разрушить его.

– Почему ты любишь меня? – спросил он.

– Ты честный, – ответила она.

* * *

На обратном пути они в вечернем свете проезжали через Ла-Гулет. Остановились перед уличным торговцем с деревянной тележкой – босоногим мальчиком с пирамидой апельсинов. Амаль вышла из машины и подошла к нему.

Мориц огляделся. Низкие дома в сицилийском стиле. Голубые ставни. Кусты жасмина у стен. Он увидел Альберта, идущего по пыльной улице, в другом, лучшем времени, как он, пришаркивая, приподнимает шляпу, приветствуя соседей, каждого на его языке. Bonjour, buongiorno, shalom, assalamou aleikum. Он видел, как Ясмина и Виктор вместе с другими детьми бегут на пляж, где уличные торговцы предлагают итальянское gelato, арабский makrout и еврейские bescoutou.

На этот раз Амаль заплатила за апельсины. Потому что они были не из Яффы, а с Сицилии. Мальчик положил в ее сумку еще два фрукта.

– Иншаллах, – сказал он, – однажды я поеду в Палестину и буду сражаться против евреев!

Ему не было и десяти, этому мальчику. Таких мальчишек миллионы, думал Мориц, от Багдада до Рабата. Сколько бы армий ни разгромил Израиль, он не завоюет сердца миллионов арабов, пока у палестинцев нет родины. Он был глупцом, полагая, будто может что-то изменить. Убийства вели лишь к большей ненависти, большей мести, большему числу смертей. Этот мальчик родился слишком поздно, а вот Мориц еще застал район Ясмины у гавани, где они вместе отмечали праздники. Это мало чем отличалось от Яффы или Хайфы из детства Амаль до того, как приплыл его корабль.

Ему подумалось, что с каждым побежденным врагом мы убиваем остатки Пиккола Сицилии и всего, что в ней было хорошего. Арабская жизнь столь же ценна, как еврейская, ни на йоту меньше или больше. Потому что на самом деле нет такого понятия, как арабская или еврейская жизнь. Есть только – жизнь.

Глава

59

Внезапно возникла неожиданная надежда. Ненастной сентябрьской ночью Амаль вернулась очень взволнованной после встречи с единомышленниками. Все страшно перессорились, дошло даже до драки, до разрыва старых дружеских отношений. Амаль рассказала Морицу обо всем, ему даже расспрашивать не пришлось.

ООП пыталась найти выход из безнадежной ситуации. Абу Аммар, Абу Ияд и Абу Мазен искали тайный канал, чтобы выйти на израильское правительство. Для переговоров. План выплыл наружу, и их заклеймили предателями. До этого палестинцы гордились, что, в отличие от авторитарных режимов арабских государств, ООП – организация демократическая. И теперь выяснилось, что ее лидеры действовали за спиной Национального совета. Да вы ничем не лучше Саддама, Асада и Мубарака, говорили оппоненты.

– По поводу чего они намерены вести переговоры? – поинтересовался Мориц.

– О признании Израиля. Это наша последняя карта. Если мы ее разыграем и не получим взамен государство, то все потеряно.

Амаль объяснила, что «три Абу» готовы нарушить запрет, который де-факто уже давно дал трещину. Вместо требования общей Палестины для мусульман, христиан и иудеев они готовы были довольствоваться палестинским мини-государством на оккупированном Западном берегу и в секторе Газа. Взамен они согласны прекратить вооруженную борьбу. Народный фронт освобождения Палестины с ее либером Жоржем Хаббашем был против. Ни один лидер не имеет права ставить крест на надеждах своего народа.

– А ты что думаешь об этом?

– Что я могу об этом думать? Я родом из Яффы. На берегу моря.

– Абу Ияд также родом из Яффы.

– Слишком много людей погибло, Мориц. Это должно наконец прекратиться.

– И что вы намерены делать?

– Я должна связаться с французским посольством. Абу Ияд хочет попросить Париж выступить посредником между нами и Израилем. – Едва сказав это, Амаль пожалела о своих словах. – Ты не должен никому об этом рассказывать! Обещаешь?

– Конечно.

* * *

Наконец-то выход. С такой информацией они не посмеют отодвинуть Морица от его источника. И он сможет держать Амаль подальше от линии огня. Дайте этому шанс, написал он Ронни. Мир заключается с врагами, а не с друзьями.

* * *

Он ждал ответа.

* * *

Когда Мориц встретил связного, тот вручил ему билет на самолет. Ронни хотел его видеть. Лично. Немедленно.

Мориц собрал вещи на два дня, сказав, что это конференция для всех представителей во Франкфурте.

Амаль отвезла его в аэропорт. На прощанье она крепко прижала его к себе. Элиас вынул его чемодан из багажника.

– А если мы просто сбежим? – прошептала она.

– Куда?

– Туда, где нас никто не знает. Где мы будем свободны.

– А как насчет твоего народа?

Амаль боролась с собой.

– Я устала сражаться. Я хочу жить в мире.

– Я тоже.

Они держались за руки и не желали отпускать друг друга.

– Все в порядке, мама?

– Да, мой дорогой.

Амаль погладила Элиаса по голове. В тот момент Мориц любил ее больше, чем способен был выразить. Он не мог вымолвить ни слова.

– Поговорим, когда ты вернешься, – сказала она.

* * *

Во Франкфурте уже вовсю стояла осень. Ронни не появился. Он не пришел на место встречи и не оставил сообщения в отеле. Мориц провел беспокойную ночь. Прочитал в газете об убийстве трех израильтян на яхте в гавани Ларнаки на Кипре. Мутная история. Израильское правительство заявило, что погибшие были яхтсменами из Хайфы. В информационное агентство поступил анонимный звонок, объявивший их шпионами Моссада. ООП отрицала свою причастность, но аноним утверждал, что убийцы были боевиками ООП. Амаль ничего об этом не рассказывала. На следующее утро Мориц решил лететь обратно.

И тут раздался звонок.

Это был Ронни.

– Я в телефонной будке перед отелем. Выходи.

Мориц отодвинул занавеску и выглянул в окно.

* * *

Он спустился на улицу. Шел дождь. У Ронни не было зонта, шляпа и пальто совсем промокли. Выглядел он неважно. Явно не спал, взвинченный, злой.

– Что случилось? – спросил Мориц.

– Прогуляемся.

* * *

– Ты разве не получил мое сообщение?

– Мы тебя отзываем.

Это было как удар в лицо.

– Но… я же так близок, никто не сможет меня заменить.

– Мы всех отзываем.

Мориц растерянно остановился:

– Сколько…

– Сейчас это не имеет значения.

– Но… почему именно сейчас…

– Дело не в тебе. Решения принимают политики. Даже мой начальник бессилен.

– Значит… вы… убрали Амаль… из списка?

Ронни одарил Морица таким знакомым по прежним временам взглядом – ни да ни нет. Но на этот раз взгляд выражал не бесстрастную твердость. В глазах Ронни было разочарование, циничная покорность человека, осознавшего, что у него теперь нет власти.

– Ты остаешься здесь. Обратный билет аннулирован. Твои вещи заберут оттуда позже.

Мориц потерял дар речи.

– Не спрашивай, – сказал Ронни.

Мориц схватил его за руку:

– Что вы собираетесь делать?

– Возвращайся в отель. Жди указаний.

– Что будет с Амаль?!

– Это приказ!

Мориц не сдвинулся с места.

– Я провожу тебя, – резко сказал Ронни, и Мориц понял, что сейчас для него лучше согласиться.

Он оглянулся, чтобы посмотреть, не идет ли кто за ними. Ронни повел его обратно в отель. Искоса наблюдая, как Мориц медленно осознает новость. Метрах в пятидесяти от входа в отель Мориц заметил человека в гражданском. Это точно был не охранник отеля. Полиция или разведка. Мориц на расстоянии чувствовал этих парней. Если он войдет в отель, то уже не выберется.

Он бросился бежать. Через дорогу, наперерез машинам, в ближайший переулок. Ронни остался на месте – пожилой человек, который даже и пытаться не собирается. Возможно, это был его прощальный подарок.

Мориц чувствовал, что преследователь не отстает. Он выскочил на проезжую часть, остановил такси и запрыгнул в него. Когда ошеломленный водитель рванул вперед, рука врага бессильно хлопнула по кузову.

Они будут поджидать его в аэропорту. Поэтому надо попробовать вокзал. Он выпрыгнул из такси и смешался с толпой, постаравшись стать невидимым. Пересчитал деньги. Сто сорок марок. Хватит на поезд до Парижа. Пять часов, чтобы привести мысли в порядок.

К счастью, немецкий паспорт у него был при себе.

* * *

Во второй половине дня Мориц был в аэропорту Шарля де Голля. Преследователей он не обнаружил. Однако в «Эйр Франс» не приняли его кредитную карту.

– Сожалею, месье, но с картой какая-то проблема.

Они ее заблокировали.

Теперь он не мог ни туда, ни обратно. У него даже не было сменной рубашки.

Он набрал международную справочную. Дома у Амаль не было телефона, зато был в офисе. Но ее номер записан на листке, лежащем в чемодане. Во франкфуртском отеле.

– Сожалею, месье, я не могу найти номер ООП в Тунисе.

Сдаваться было нельзя. Взгляд Морица упал на бумажник в заднем кармане мужчины, говорившего по телефону рядом с ним. Он последовал за ним сквозь толпу к выходу. Преодолев стыд, выхватил бумажник, это оказалось пугающе легко. И побежал в кассу.

В 00:15 Мориц приземлился в аэропорту Тунис-Карфаген. Амаль ждала, что он прилетит из Франкфурта во второй половине дня, – должно быть, волновалась. Это было 1 октября 1985 года.

– Вы без багажа, месье?

– Без.

Пограничник пролистал его паспорт.

– Вы немец?

– Да.

– Причина пребывания?

– Работа. Вот моя виза.

Что-то витало в воздухе. Это чувствовалось. Пограничники, обычно лениво сидевшие вокруг, были словно на взводе. И причины явно сами не знали. Лица выражали подозрение и недоумение.

Туристы спокойно проходили. Бизнесмены.

– Прошу вас следовать за мной, месье.

– Почему? Что-то не так?

– Простая формальность.

Мориц все еще сохранял спокойствие.

* * *

Два пограничника отвели его в комнату без окон. Неоновое освещение и спертый воздух. Они задавали ему ничего не значащие вопросы, пока не появился грузный небритый мужчина в штатском. Секретная служба. Такие узнаваемы мгновенно. Умнее полицейских и держатся так, будто им принадлежит власть в государстве. В этот момент Мориц пожалел, что не послушался Ронни.

Офицер не стал терять времени. Сначала он попытался заставить Морица противоречить самому себе. Когда это не сработало, заявил:

– Мы знаем о вас все.

Морицу была известна эта тактика. Чистый блеф.

Так он думал.

Пока офицер не предъявил ему фотографии.

Мориц и Амаль в фотосалоне месье Аттиа. В амфитеатре Карфаген вместе с Элиасом. Рядом с «ситроеном» в Ла-Гулет, когда Амаль покупала апельсины.

Они следили за ними все это время.

И они знали все об Амаль.

Но затем Мориц понял, что они не знают, кто он такой. Он был у них под прицелом, потому что они следили за ООП. И если держать рот на замке, они не смогут ему ничего предъявить. Он потребовал встречи с немецким послом.

Офицер сделал вид, что не услышал. Мориц встал и направился к двери. Мужчина схватил его и свирепо толкнул обратно на стул.

Мориц видел, что его визави едва владеет собой. Возможно, их о чем-то предупредили. Они чего-то ожидали – может, теракта, чего-то серьезного. Но они топчутся в неведении.

– На кого вы работаете?

Мориц твердо держался своей легенды.

– Вы понимаете, что никто вас здесь не найдет?

Через два часа, а может, через три – Мориц потерял чувство времени – офицер вышел из комнаты. Когда вернулся, то громыхнул дверью, схватил Морица за воротник и встряхнул его:

– На кого ты работаешь, сволочь?

Мориц промолчал. Офицер пихнул его обратно на стул и закурил, чтобы успокоиться. Мориц подозревал, что тот переступил установленную для него красную черту. Все же он гражданин Германии.

Через какое-то время появился еще один офицер, постарше и в форме. Оба вышли за дверь и принялись кричать друг на друга. Нервы у них явно не выдерживали, что было Морицу на руку.

Они заставили его проторчать в комнате еще какое-то время, а потом вошел молодой офицер и положил перед Морицем паспорт:

– Вы свободны.

– И это все?

Небритый поскреб щетину и знаком велел Морицу встать.

– Следите за тем, что будете рассказывать. Ваша виза скоро истекает.

Офицер провел Морица по коридору без окон и отпер заднюю дверь в зал прибытия. Снаружи было уже светло.

– Добро пожаловать в Тунис.

* * *

На часах было почти девять. Мориц быстро поймал такси. Если повезет, он застанет Амаль дома.

Он боялся. Допрос на самом деле не особо взволновал его. Его тренировали для подобных ситуаций. Но никто не готовил его к тому, как встретиться лицом к лицу с Амаль, как посмотреть ей в глаза и сказать:

– Не ходи сегодня на работу.

– Почему?

– Потому что ты больше не в безопасности.

– Почему?

– Я не знаю. Но ты должна собрать вещи и уехать со мной.

– Почему, Мориц?

– Просто сделай так!

Он представлял себе, как медленно изменится ее лицо. Как любовь уступит место потрясению, а потрясение – ужасу. Как она отшатнется от него, все поняв.

– Кто же ты?

Как его будет душить стыд. Если он признает правду, в ней останется только презрение к нему.

И все же он должен это сказать.

Мориц взбежал по лестнице и постучал в дверь.

Никого.

Он слетел вниз и поймал новое такси.

– В Хаммам-Шотт! Быстрее!

* * *

Машина как раз повернула на проспект Бургибы, когда Мориц услышал гром. Тихий, издалека. Птицы взлетели с деревьев вверх, сотни за раз, гигантской испуганной стаей. Люди шли себе как ни в чем не бывало.

Но птицы.

Потом еще один раскат грома. На этот раз сильнее.

Теперь и люди забеспокоились.

* * *

На автостраде их обогнали кареты «скорой помощи» с сиренами и мигалками. Полиция. Пожарные. Сердце у Морица замерло, когда он увидел облако дыма, поднимающееся в ясное небо на побережье. Облако было коричневатым, пугающим и невероятно огромным.

Таксист забормотал молитву.

Последние сто метров он бежал. Дорогу перекрыли; царил полный хаос. Пожарная машина с воющей сиреной въехала в облако пыли; навстречу ему, шатаясь, брели люди, лица серые от пепла. Паника в глазах. Его никто не остановил.

* * *

Там, где стояли три дома Организации освобождения Палестины, остались лишь обломки. Топорщились причудливо изогнутые металлические конструкции. Взрывы не пощадили и жилые дома по соседству, куски бетона разлетелись во все стороны, фасады обвалились. Гротескная пустыня разрушения.

И море позади.

Мориц копал голыми руками. Все копали голыми руками. Люди кашляли, кричали, вытаскивали из-под завалов безжизненные тела. Пожарный с мертвым ребенком на руках медленно, словно в трансе, прошел мимо Морица. Он продолжал копать.

Это были самолеты, кричали люди. Истребители-бомбардировщики F-15 с израильскими эмблемами под крыльями. Они пронеслись над морем так стремительно и низко, что никто не мог спастись. Сбросили свой смертоносный груз и так же быстро исчезли.

Мориц нашел тело Амаль рядом с остальными, их положили в ряд где-то среди обломков. То, что от них осталось. Лицо Амаль смотрело вверх, почти удивленно, неподвижное, тревожно-красивое, запорошенное пылью. Мориц опустился на колени, убрал волосы с ее лба. Ее тело выглядело почти неповрежденным. Но потом он ощутил кровь на своей руке. Она вытекала из раны на шее. Ее гордой шеи, которую он так любил. Кожа на горле была рассечена острым как лезвие камнем. Морица затрясло. Он разрыдался и рухнул в бездонную пропасть, жалея, что он не умер вместо нее. Потом почувствовал на своей спине руку – человек пытался успокоить его. Это был пожарный, он плакал.

* * *

Элиас стоял перед лицеем Бургибы со школьной сумкой в руке. Увидев Морица, вылезающего из такси, он кинулся к нему. Глаза мальчика сияли, он искренне радовался возвращению Морица. Но, сообразив, что что-то случилось, Элиас замер.

– Ça va? Как дела? – спросил Элиас.

Мориц не мог выдавить ни слова.

– Что случилось?

За спиной мальчика стоял учитель и во все глаза смотрел на Морица. В его лице было смятение. Возможно, он уже услышал обо всем по радио. И не сказал детям.

– Где мама?

Мориц опустился перед мальчиком на колени, взял его за руки. Он хотел бы, чтобы Элиас простил его, но знал, что это невозможно. В ту секунду Мориц принял два решения. Он всегда должен быть рядом с Элиасом. И Элиас никогда не должен узнать, кем он был.

Глава

60

Хайфа

Морис рассказал ей, что купил дом на Сицилии, умолчав о том, что на склоне лет опять стал отцом. Квартира Ясмины на улице Яффо была забита фотографиями. Они стояли на мебели, висели на стенах, были приклеены к дверце холодильника. В основном Виктор, часто – Жоэль, иногда – Морис. Из трех фотографий, которые они сделали в Яффе перед «богиней» Виктора, она выбрала ту, которую снял Морис: Ясмина и Виктор, а в центре – Жоэль, как будто они семья. По радио играл шлягер. Ясмина превратилась из женщины, которая жила ради лучшего будущего, в женщину, вообразившую себе лучшее прошлое. На маленьком отрывном календаре рядом с дверью кухни листок с датой: 23 ноября 1995.

Они сидели на балконе; последний солнечный осенний день. Ясмина принесла яичницу и кофе. Все та же посуда, что и тогда. Только они двое изменились, стали старше. Намного старше. И чужими, но иногда, когда она, смеясь, смотрела на него, казалось, что прошли минуты, а не десятилетия. Если бы вернуться назад, спросил Морис, сделала бы она что-нибудь иначе. Ясмина долго не отвечала. Какой смысл в этом вопросе, сказала она наконец, мы все равно ничего не можем изменить. По-прежнему жить здесь – самое большое счастье для нее. В худших версиях этой жизни, которые она представляла себе бессонными ночами, она угасала в доме престарелых или в психиатрической клинике, зависимая от чужих людей, в общей спальне с незнакомцами – как в первые годы ее жизни. Иногда ей трудновато подниматься по лестнице, но в целом с ней все в порядке. Она вполне счастлива, сказала Ясмина. Даже посещает танцевальные курсы раз в неделю. Иногда с кем-то знакомится, но мужчины не такие, как в прежние времена. Она научилась, по ее словам, не бояться одиночества.

Затем Ясмина рассказала об Альберте, который обязательно хотел быть похороненным во Франции – стране, которую он так любил. И о Жоэль, которая до самого конца заботилась о Мими в Париже.

– Как она? – спросил Морис. Ясмина встала и достала газетную статью. Статья о Жоэль в разделе местных новостей по случаю концерта, где она пела.

«Дитя Хайфы в Париже», – гласил заголовок.

– Она стала знаменитой, – сказал Морис, и лицо Ясмины просияло тихой гордостью и одновременно облегчением.

Она на свету, подумал он, а я становлюсь все более и более невидимым.

* * *

«Богиня» ржавела в пыльном гараже.

– Ей место на свалке, – сказала Ясмина. – Но я не могу заставить себя. Может, ты починишь? Ты же мог починить что угодно.

– Я был тогда молод, – сказал Морис, смахивая пыль с металла. Виктор бы просто сдал машину в утиль. Он не тратил время на то, чтобы оглядываться назад. Морис задумался, как мог бы выглядеть Виктор сегодня: как один из этих пенсионеров, что сидят на пластиковых стульях на тротуаре и играют в шеш-беш? Он не смог вообразить этой картины. Виктор навсегда остался молодым.

* * *

Страна изменилась. Израиль все еще не укоренился на Ближнем Востоке, зато Ближний Восток уже укоренился в Израиле. Мизрахим теперь тут было больше, чем ашкенази. Пятую часть населения составляли арабы. На улицах все чаще слышался русский язык. Только одно оставалось неизменным – повседневность противоречий. Надежда и разочарование, радость и боль, жажда жизни и споры всегда были рядом. Никто не мог предвидеть всего того, что случилось после смерти Амаль. Ни Израиль и ни ООП. На Западном берегу и в Газе вспыхнуло восстание. Стихийно, без приказа сверху; взбунтовались молодые люди, которым надоело ярмо оккупации. Они видели, как живут их сверстники по ту сторону «зеленой черты», и хотели иметь такие же права. Они назвали свое восстание Интифада, что в переводе с арабского означает «избавляться, отряхнуться». Они организовывали забастовки, бойкотировали израильские товары и мастерили рогатки из металлолома, чтобы метать камни в полицию.

Министр обороны Израиля сказал: «Если они бросают камни, ломайте им кости». Его солдаты сломали сотни рук и ног, но камни продолжали лететь.

Несколько лет спустя этот же политик, теперь уже премьер-министр, пожал руку Ясиру Арафату перед Белым домом. Возможно, в тот момент он думал о еврейской крови на этой руке. Или вспомнил, как, будучи молодым офицером, подписал приказ об изгнании арабов из Лидды и Рамлы. Теперь он получил Нобелевскую премию мира вместе с Арафатом, который отдавал приказы о бесчисленных террористических атаках. Этого политика звали Ицхак Рабин. Он выступил перед 150 000 израильтян, вышедших на демонстрацию в Тель-Авиве, с трезвой, но трогательной мольбой о мире. «Мы нашли партнера по миру среди палестинцев, – провозгласил он. – Это Организации освобождения Палестины, которая была врагом, но отказалась от терроризма. Мы должны воспользоваться этой возможностью ради тех, кто стоит здесь, и ради тех, кого здесь нет, – а их много».

Когда он сошел со сцены, три пули «дум-дум» раздробили его легкие. Их выпустил с близкого расстояния молодой религиозный фанатик, обвинивший Рабина в том, что тот отказался от земли, которую Бог подарил евреям.

* * *

А Абу Ияд? Он пережил бомбардировку штаба. Он выступал за то, чтобы ООП признала право Израиля на существование и создала государство для палестинцев рядом с ним, на оккупированных территориях. Так называемое решение «Два государства для двух народов». Вскоре после этого он был застрелен в Тунисе. Радикальным палестинцем.

* * *

На обочине дороги буйно разрастались кактусы. В трехъязычном указателе на аэропорт Лод, который теперь назывался аэропорт имени Бен-Гуриона, зияли пулевые отверстия. Ясмина переключила радиостанцию. Морис хотел задать ей последний вопрос. Где находился Виктор во время Войны за независимость? Видел ли он, как Амаль покидала Лидду, держа за руку свою мать? Он представил себе, как Виктор стоит на крыше, в форме цвета хаки, победитель, и смотрит вниз на бесконечную процессию людей, бредущих в изгнание по зною. О чем думал Виктор в тот момент? Полагал ли он, что эти люди просто исчезнут, как выкорчеванные деревья, словно их никогда и не было? Или он подозревал, что они несут не только тюки с пожитками на головах и детей на руках, но и свою историю?

Морис уже почти спросил об этом Ясмину. Но в последний момент передумал. О некоторых вещах лучше не говорить. Это не изменит того, что Виктора и Амаль больше нет. Что от них ничего не осталось, кроме фотографий на стенах.

Эпилог

Чистое, сияющее счастье. Когда она вспоминает папá, говорит Жоэль, то всегда видит его молодым человеком, который стоит у релинга, в утреннем свете, с маленькой дочкой на руках. Бесконечное море вокруг и ощущение полной безопасности в его объятиях.

Теперь нет больше этой опоры, не видно береговой линии, а под ногами качается на волнах корабль. Такая хрупкая, она стоит в серебристом свете, красивая женщина, состарившаяся, без родителей, без детей. Она не знает, как помочь себе, не может даже вытереть слезу, которая дрожит на ее лице под ветром.

– Я не смогу, – говорит она, передавая Элиасу урну.

Он качает головой. Тогда урну беру я. Открываю крышку и медленно поднимаю урну над перилами. Серебристый пепел в сияющем свете. Когда он опускается в волны, его уже не видно.

* * *

Спецы по баллистике, судмедэксперты, компьютерщики пришли к одному и тому же выводу: Элиас сказал правду.

В тот вечер, когда Мориц нарушил молчание, переполнившее его дом, они с Элиасом сидели за столом, пока не осталось ничего невысказанного.

– Мне так жаль, Элиас.

Это были последние слова.

Потом Мориц медленно, всего на несколько сантиметров, передвинул пистолет по столу, и Элиас не совсем понял, что означает этот жест. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, затем Элиас встал. Если для Морица были мучительны воспоминания о своей жизни, то Элиас не собирался оказывать ему услугу, даруя избавление.

Элиас поехал домой. На следующее утро ему позвонила экономка. Она нашла Морица в гараже с пистолетом в руке. Элиас сразу же приехал в Монделло. Он долго стоял перед старым «ситроеном», в котором сидел Мориц, упав грудью на руль. Он поискал прощальное письмо, но не нашел. Только дневник, паспорт и фотография из Яффы по-прежнему лежали на столе. Элиас положил их в карман вместе с фотографиями своей матери. Затем позвонил в полицию.

* * *

Все, что рассказала Жоэль, тоже оказалось правдой. Единственным, кто нас обманул, был Мориц. И даже он не солгал. В каждой из трех своих жизней он лишь кое-что скрывал. Возможно, он не мог с этим иначе справиться. Возможно, его багаж был попросту слишком тяжел для него. Однажды наступает время, когда каждый должен распаковать свой чемодан и решить, что действительно принадлежит ему.

В то утро, когда мы покинули виллу, я поняла, что она не предназначена для меня. Она полна воспоминаний, которые не являются моими – пусть даже теперь они мне принадлежат. Это твой дом, сказала Жоэль Элиасу. Мактуб. Дверь для вас всегда открыта, ответил он. И мы сели на корабль, чтобы соединить прах Морица с морем, в единственно возможном для него месте: между берегами.

Я представляю себе, что из какой-то точки некто фотографирует нас, стоящих у релинга, – это первый снимок, на котором мы трое вместе, и где-то, в другом мире, этот некто проявляет его, бережно убирает в архив и время от времени разглядывает.

Мы не вернемся в Палермо, говорит Жоэль, отводя взгляд от волн. Серебряные отблески вспыхивают на ее лице, которое вдруг теряет всю тяжесть, словно она вновь стала девочкой с детских фотографий. Давайте поплывем дальше, на юг! Я приглашаю вас на пару дней в место, которого больше не существует. Casa mia, мой дом. Откуда я родом. Это крошечное местечко, даже не город, а просто квартал у гавани. Но этот квартал был целым миром. Это были Хайфа, Яффа и Палермо одновременно. Многие не верят, что этот мир вообще существовал. Но я там родилась. Я знаю, почему мы уехали оттуда. И я знаю, почему мы никогда не переставали мечтать о возвращении. Но посмотрите сами на мою Пиккола Сицилию, даже если людей, создавших ее, больше нет. Закройте глаза, и вы услышите множество голосов детей, которые бегали босиком по переулкам и крышам – до самого моря. Это были мы, и нам лишь потом рассказали, чем мы отличаемся друг от друга.

Если он когда-то существовал, этот маленький космос, то кто сказал, что мы не сможем его восстановить? Тени все длиннее, у нас мало времени. Никто не может сделать это в одиночку. И не все, что сломано, можно починить. Но некоторые осколки пережили тысячелетия, их можно подобрать, очистить и собрать воедино. Это место никогда не будет прежним, но, возможно, станет даже прекраснее. Как и лицо, которое обращено к жизни, чтобы та написала на нем свои истории, – и такое лицо будет прекраснее, чем то, что ничего не ведает о мире. Ведь на самом деле тот маленький квартал у моря – это вовсе не место, а зов сердца.

* * *

А сердце безгранично.

Dramatis Familiae[90]

МОРИЦ РАЙНКЕ, он же МОРИС САРФАТИ

Берлин:

ФАННИ ЦИММЕРМАНН, невеста Морица

АНИТА ЦИММЕРМАНН, дочь Морица

НИНА ЦИММЕРМАНН, внучка Морица

Хайфа:

ЯСМИНА САРФАТИ, жена Мориса

ЖОЭЛЬ САРФАТИ, дочь Мориса

ВИКТОР САРФАТИ, сводный брат Ясмины

АЛЬБЕРТ САРФАТИ, приемный отец Ясмины

МИМИ САРФАТИ, приемная мать Ясмины

Яффа:

ЖОРЖ БИШАРА, отец Амаль

МАРИАМ БИШАРА, мать Амаль

АМАЛЬ БИШАРА, дочь Жоржа и Мариам

БАШАР БИШАРА, старший брат Амаль

ДЖИБРИЛЬ БИШАРА, младший брат Амаль

ХАННА БИШАРА, бабушка Амаль

ЭЛИАС БИШАРА, сын Амаль

Благодарности

Говорят, чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня. И для написания этого романа потребовалось множество взглядов и перспектив. Во время моих путешествий по тем местам я встретил много людей, которые открыли мне свои двери, сердца и фотоальбомы. Истории их жизни сформировали персонажей моего романа. В наших беседах о прошлом и настоящем я смог многому научиться, даже если наши взгляды иногда расходились. Большое спасибо Абеду, Афифу, Ави, Бриджит, Кларе, Давиду, Дорле, Габи Гели, Гидеону, Хамеду, Хасану, Исмаилу, Якобу, Джонни, Йорну, Лейле, Магди, Менахему, Мишель, Мириам, М’хамеду, Нидалю, Нириту, Питеру, Пьеру, Рафраму, Ричарду, Риаду, Сами, Сюзанне, Сильвии, Тому, Умару и Яхаву.

Большое спасибо моему издательству S. Fischer за доверие, терпение и поддержку до, во время и после написания книги. Сив Бублиц, Юлии Шаде, Томасу Райшу, Верене Вельшер, Надин Умлауф, Корнелии Вагнер и особенно моему редактору Корделии Борхардт за ее мудрое, надежное и сердечное руководство во время творческого процесса. Большое спасибо также Юлии Грюневальд за ее тонкие драматургические советы.

И последнее, но не менее важное, – сердечное спасибо моему агенту Лианне Колф и ее сотрудникам, которые всегда мне помогали.

Примечания

1

Это невозможно! (фр.)

2

Неужели (ит.).

3

Прекрасная история! (ит.)

4

Моссад ле-Алия Бет – организация, занимавшаяся нелегальной иммиграцией евреев в Палестину во время Британского мандата, а после провозглашения Израиля в мае 1948 года – помощью в репатриации из стран, откуда выезд был затруднен. – Здесь и далее примеч. перев.

5

Пальям – военно-морские силы Пальмаха, боевых бригад, боровшихся за независимость Израиля.

6

Нам повезло (ит.).

7

Сердцу не прикажешь (ит.).

8

Иргун – еврейская подпольная организация, действовавшая на территории Палестины с 1931-го по 1948-й, исповедовала радикальный национализм; после создания Государства Израиль самораспустилась.

9

Да здравствует еврейское государство! (иврит)

10

Период в искусстве Италии первой половины XIX века.

11

Тайная воля (ит.).

12

Сожалею (ит.).

13

Боже мой! (фр.)

14

Милая (фр.).

15

Немецкие евреи.

16

«Проделай долгий путь домой» – песня американской рок-группы Supertramp с пластинки 1979 года «Завтрак в Америке».

17

Традиционное сицилийское блюдо, овощное рагу на основе баклажанов.

18

Доброй ночи (ит.).

19

Да помилует его Аллах (араб.).

20

Умм Кульсум (1898 или 1904–1975) – знаменитая египетская певица, считается самой выдающейся исполнительницей в арабском мире.

21

Чолнт – блюдо на шаббат из мяса, овощей, крупы и фасоли.

22

У мусульман воздетый к небесам палец – символ единобожия: «Нет иного Бога, кроме Аллаха».

23

Любимая моя (араб.).

24

Легендарная Скала Андромеды – небольшой скальный утес, торчащий из воды в портовой бухте Яффы.

25

Соглашение Сайкса – Пико – тайное соглашение 1916 года между Францией, Британией, Россией и Италией о разделе зон влияния этих стран на Ближнем Востоке.

26

Дабка («топот») – ближневосточный танец, который исполняется во время отмечания важных событий, основные движения – притопы.

27

Будущий президент Израиля (2007–2014) Шимон Перес.

28

Евреи! Евреи! (араб.)

29

Аэропорт Тель-Авива, называвшийся так с 1948 по 1973 год – по названию ближайшего городка Лод (Лидда); в дальнейшем был переименован в Бен-Гурион.

30

Чешский пистолет времен Второй мировой войны.

31

Ты арабка? (араб.)

32

Подойди (араб.).

33

Дай мне мяч! (араб.)

34

Нет, все кончено (фр.).

35

Разумеется (ит.).

36

Боже, эти немцы! (фр.)

37

Понимаешь? (ит.)

38

0,1 гектара.

39

Томатный соус.

40

Миль – денежная единица, одна тысячная палестинского фунта, была в ходу до конца 1948 года.

41

Все в порядке? (иврит)

42

Доброе утро (идиш).

43

Спасибо (идиш).

44

Мой дорогой друг (фр.).

45

Шерут – маршрутное такси в Израиле.

46

Доброй ночи (иврит).

47

«Вообрази», знаменитая песня-манифест Джона Леннона с одноименного альбома 1971 года.

48

«Тюремный рок» – фильм режиссера Ричарда Торпе (1957) с Элвисом Пресли в главной роли.

49

Мохаммед Мосаддыг (1882–1957) – премьер-министр Ирана с 1951 по 1953 год, начавший антиколониальные прогрессивные реформы в стране; был свергнут в результате переворота, организованного спецслужбами Великобритании и США.

50

Маамуль – печенье с орехами и финиками; катаеф – сладкие блинчики; кнафе – десерт на основе козьего сыра, в котором сочетаются солоноватость сыра и сладость сиропа.

51

Твое здоровье! (араб.)

52

Фидаины (дословно – жертвующие, араб.) – общее название боевых организаций, участников Сопротивления в арабских странах.

53

Это друг (ит.).

54

Это я (фр.).

55

Шавуот – весенний праздник в иудаизме, приходится на начало сезона жатвы пшеницы.

56

Маткот – популярная в Средиземноморье игра, своего рода пляжный теннис.

57

Хабиб Бургиба – бессменный президент Туниса с 1957 по 1987 гг. В 1983 г. в Тунисе происходили "хлебные бунты" из-за взлета цен на муку и хлеб, спровоцированного отменой льгот на их производство.

58

Дедушка (ит.).

59

Здесь: на коне (англ.).

60

Прекрасная роза (араб.).

61

Добрый вечер, девочки! (фр.)

62

Пирожки из слоеного теста с несладкой начинкой.

63

Добрый день (иврит).

64

Успокойтесь (ит.).

65

Слова из песни «Битлз» «Твоя мама должна знать» (Your Mother Should Know, 1967).

66

Фредди Куинн (р. 1931) – австрийский певец и актер, пик популярности которого пришелся на 1960-е.

67

Все, выходим (ит.).

68

«Спи, мой малыш» – итальянская колыбельная.

69

Grateful Dead, американская рок-группа, одни из основоположников психоделического рока.

70

Сицилийская закуска, «апельсинчики» – рисовые шарики с мясной или овощной начинкой, обжаренные до румяного цвета.

71

Я приехала из Нью-Йорка (англ.).

72

Будь тем, кого они хотят видеть (англ.).

73

«Фракция Красной Армии» (Rote Armee Fraktion, РАФ) – немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 годах.

74

«Родина, родина, родина!» Гимн национального движения в Египте, впоследствии стал гимном у многих арабских политических организаций, в том числе в Палестине. С 1979 года – национальный гимн Египта.

75

Amon Düül – мюнхенская рок-группа, была очень популярна в Германии среди политически активной молодежи в конце 1960-х.

76

Тупамарос – леворадикальная уругвайская организация, начавшая в 1960—1970-х годах применять тактику городской партизанской войны. В Западном Берлине и Мюнхене в эти годы также появились независимые друг от друга группировки тупамарос.

77

Файруз (настоящее имя Нухад Хаддад, р. 1935) – популярная ливанская певица христианского вероисповедания, которую называют «матерью ливанской нации».

78

Радикальная палестинская группировка, совершившая несколько десятков страшных терактов.

79

Так журналисты окрестили «Фракцию Красной армии» по именам ее лидеров Андреаса Баадера и Ульрики Майнхоф, террористов, выглядевших как рок-звезды.

80

Отличные новости (англ.).

81

Не волнуйся (англ.).

82

Береги себя (англ.).

83

Порезанная на ломтики сосиска под томатным соусом с карри, традиционный немецкий перекус.

84

Композиция из альбома «Стена» группы «Пинк Флойд».

85

Пока, любимый (ит.).

86

Район Берлина, в котором живет много эмигрантов с Ближнего Востока.

87

Такова жизнь (фр.).

88

Добро пожаловать (араб.).

89

Арабское название Ураза-байрам – праздника по случаю завершения поста.

90

Парафраз латинского выражения Dramatis Personae (персонажи пьесы), здесь: семьи пьесы.

Content

Даниэль Шпек
Улица Яффо

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Эпилог

Dramatis Familiae

Благодарности

Примечания