Игнатий Потапенко

Повести и рассказы из духовного быта

От издателей

Вниманию читателя предлагается сборник произведений некогда известного русского писателя Игнатия Николаевича Потапенко (18.12.1856–17.05.1929), к сожалению, ныне забытого. Это был человек необычной судьбы, обладавший незаурядным литературным талантом.

Игнатий Николаевич родился в селе Фёдоровка Белозёрского уезда Херсонской губернии в семье священника и крестьянки. Вначале он получил духовное образование, окончив Херсонское духовное училище и Одесскую духовную семинарию, затем – светское в Новороссийском и Петербургском университетах и в Петербургской консерватории (по классу пения). Как и многие русские прозаики, Потапенко начинал со стихов, первые его поэтические опыты относятся к детскому возрасту. С 1873 года он начинает печататься: сначала в газетах и журналах – «Русская правда», «Новь», «Дело», «Вестник Европы», «Книжки недели» и др., затем появляются сборники его рассказов и очерков.

В 1890 году имя И. Н. Потапенко «прогремело» в связи с изданием его повести «На действительной службе», которая стала настоящим событием в литературной жизни России и принесла автору широкую известность. Повесть о молодом священнике-альтруисте с «говорящей» фамилией Обновленский. Священник-идеалист, отказавшийся от разворачивающейся перед ним карьеры городского протоиерея, едет в захудалое село, чтобы разделить с его жителями все тяготы и невзгоды. Он не заботится как о собственном благосостоянии, так и о доходах своих собратий – многодетных священников, дьяконов и дьячков и в результате самоотверженного служения обретает любовь и преданность прихожан. «Произведения Потапенко пользовались популярностью у массового читателя не только потому, что он, обладая острой наблюдательностью, точностью и емкостью изображений, воспроизводил в своих романах, повестях, рассказах, очерках, пьесах живую жизнь, живые характеры, но и потому, что он схватывал тенденции, ростки нового в этой жизни (хотя бы теорию “малых дел”, труда для блага других людей, бескорыстного служения обществу), а значит и давал некоторую надежду на перемены к лучшему, внушал оптимизм. При желании его можно было бы отнести к зачинателям социалистического реализма (с его непременной составляющей – революционной романтикой)»[1].

Дальше Потапенко становится чуть ли не самым «плодовитым» писателем конца XIX века: рассказы, очерки, романы, повести и театральные пьесы печатаются почти во всех ежемесячных и еженедельных журналах, выходят как отдельными изданиями, так и в сборниках, переводятся на иностранные языки. В конце 1890-х – середине 1900-х годов Собрание сочинений Потапенко в 12 томах выдерживает пять (!) изданий. В это самое время его популярность была сравнима с популярностью А. П. Чехова и Л. Н. Толстого.

Наиболее яркие произведения Игнатия Потапенко посвящены жизни приходского духовенства – жизни, знакомой писателю не понаслышке. Будучи сыном сельского священника, он сделался отличным бытописателем городков, деревень и местечек южнороссийских губерний, изобразителем мещанских нравов, чиновничьей психологии, беспросветного существования городских низов. «В повестях и рассказах Потапенко начала 1890-х годов не только отражались самые разные проблемы и события российской жизни, противостояли друг другу и отстаивали свою позицию живо запечатленные типы русского человека той эпохи, но и твердо выражалась позиция автора – человек может что-то сделать, каждый должен внести хоть небольшой вклад для того, чтобы изменить жизнь к лучшему. Отсюда оптимизм многих произведений писателя того времени, получивший заслуженную оценку: в 1891 году ему была присуждена половинная Пушкинская премия»[2].

Действительно, самая яркая черта Потапенко-беллетриста – это отсутствие пессимизма и скептицизма, бодрый и ясный взгляд на жизнь. Эту особенность отмечали даже те литературные критики, которые не слишком симпатизировали его творчеству: «Я не нашел, хотя искал, лучшего слова для определения главной особенности таланта г. Потапенка: бодрый, именно прежде всего и больше всего это бодрый талант. <…> Он премного доволен действительностью, хотя, как писатель умный и наблюдательный, совершенно понимает все ее недостатки и несообразности»[3].

К наиболее удачным произведениям о жизни сельского духовенства, без сомнения, следует отнести рассказ «Шестеро» – трагическую историю многодетного дьякона, потерявшего свою супружницу. «Именно рассказы из быта духовенства я имел в виду, когда говорил о “прелестных жанровых картинах” г. Потапенка, преисполненных жизненной правды. Рассказ “Шестеро” может служить образчиком мастерства г. Потапенка в этом роде. <…> Рассказ замечателен именно тем, что представляет собою счастливое соединение психологического изображения характера и изображения условий известного быта. <…> Этот рассказ г. Потапенка – жемчужина между другими его, той же категории, рассказами…»[4].

Игнатий Потапенко посвятил писательскому творчеству 60 лет жизни. Однако пик его популярности пришелся на конец XIX – начало XX столетия. Впоследствии он уже не был так востребован и, по мнению критиков, качество художественных произведений Потапенко стало снижаться.

Напоследок хотелось бы привести «литературную автобиографию» Игнатия Потапенко, составленную им в форме ответов на «опросный лист» для сборника Ф. Ф. Фидлера[5]. Эти строки несколько проливают свет именно на первые шаги И. Г. Потапенко в литературной деятельности. (Пропущенные пункты не были заполнены.)

I. Наследственность (прямая или атавистическая) писательского дара. Любовь к литературе и степень начитанности того или другого из родителей.

– Отец мой читал исключительно духовные книги – творения свв. отцов, жития святых – и увлекательно говорил сельскому народу проповеди. Ничего не писал.

III. Обстановка жизни в детстве и молодости. Первые прочитанные книги. Ранние жизненные опыты или отсутствие их, способствовавшие или мешавшие развитию писательского дара.

– Малороссийская деревня. Бурса. Книги – какие попадались. Рано попался Гоголь и произвел неотразимое впечатление.

IV. Фантазия или наблюдательность как элементы первых творческих попыток.

– Лет с десяти сочинял стихи. Сочинил нечто вроде оды на именины архиерея и декламировал перед ним во время торжественного приема. Был влюблен в особу лет 17 и писал любовные стихи, но тайно.

V. Под влиянием какого писателя (отечественного или иностранного) создалось первое произведение?

– Гоголь.

VII. Первое написанное и оставшееся в рукописи произведение. Когда? Какое?

– В бытность в Одесской семинарии написал роман. Содержания не помню, но помню, что в нем семинарское начальство было выставлено в дурном виде. Послал в редакцию «Дела» (Благосветлова). Ответа, разумеется, не получил. Был вызван ректором, который доброжелательно поведал, что будто редакция «Дела» сообщила ему о том, что я в романе браню начальство, отечески журил и уговаривал не заниматься такими пустяками. Впоследствии истина выяснилась в том смысле, что ректору о романе донес его племянник, мой товарищ по классу, и таким образом редакция «Дела» в моих глазах была реабилитирована.

VIII. Первое отправленное для напечатания произведение. Когда, какое, куда и кому?

– Отчасти ответил уже в предыдущем пункте. Живя в Петербурге, уже студентом, послал рассказ в стихах и прозе в редакцию «Маляра» – полуюмористический журнал, под редакцией Божина. Божин лично дал ответ, что проза у меня лучше, чем стихи, что следует работать, но печатать рано.

X. Возвращенные редакциями или издателями рукописи. Кем и какие?

– Смотри выше.

XI. Первое напечатанное произведение. Когда, кем и где?

– В газете Берса (кажется, в «Русской правде») рассказ «Два дня», вошедший потом в том «Записки старого студента», приблизительно в 1873 году.

XII. Было ли первое напечатанное произведение прочитано близким людям? Их нравственное, критическое или практическое влияние.

– Никогда не читал близким своих рукописей. Стеснялся и таил.

XIII. Изменения или сокращения, сделанные в рукописи по требованию редактора или издателя.

– Не было.

XIV. Самовольное исправление, добавление, сокращение редактором или издателем первоначальной рукописи.

– Не было.

XV. Опечатки: a) искажающие смысл произведения и b) буквенные.

– Не помню.

XVI. Цензурные препятствия к напечатанию; изменения и искажения текста. Какие?

– С цензурой часто приходилось иметь дело. Помню, цензор (кажется, Кюнер), когда «Северный вестник» представил ему мой рассказ «Шестеро», очень хвалил его, но пропустить его для подцензурного журнала отказался и посоветовал поместить в бесцензурной «Русской мысли», что я и сделал.

XVII. Даром ли было отдано для напечатания первое произведение или за оттиски (или экземпляры). В каком количестве?

– Просто было дано без всяких условий, лишь бы напечатали. Но был уплачен гонорар.

XVIII. Первый гонорар. Со строки, с листа или полностью за всю рукопись?

– Со строки, почем – не помню. Получил 50 руб. с чем-то.

XIX. Неисправность в платежах издателя или редактора. Вследствие недобросовестности или несостоятельности?

– Довольно долго гонорар был задержан вследствие прекращения газеты, но все же был уплачен.

XX. Отношение родственников и посторонних лиц к первому напечатанному произведению.

– Покойный Арс. Ив. Введенский[6] почему-то очень хвалил рассказ «Два дня» и читал на одной из своих пятниц.

XXI. Напечатано первое произведение под своей фамилией или под псевдонимом? Каким?

– Под псевдонимом, а каким, не помню.

XXII. Первые критические отзывы. Где и кем?

– Не помню.

XXV. Борьба за существование в начале литературной деятельности и теперешнее положение.

– Никогда не прекращалась.

На действительной службе

Повесть

I

Среди встречающей публики, наполнявшей огромный сараеобразный зал железнодорожного вокзала, резко выделялись две фигуры. Обе они принадлежали к духовному сословию и были одеты в длинные рясы. Но на этом кончалось сходство между ними, и, вглядевшись в них повнимательнее, сейчас же можно было догадаться, что это люди разных положений. Тот, что стоял у круглого афишного столба и внимательно читал распределение поездов юго-западных железных дорог, по всем признакам, принадлежал к духовной аристократии губернского города. На нем была темно-зеленая атласная ряса; на груди его красовался большой крест на массивной цепи и еще что-то на цветной ленте. Полные щеки его, молочного цвета, окаймлялись седоватой растительностью, которая внизу сгущалась и впадала в широкую тщательно расчесанную бороду. На руках были черные перчатки, на голове – темно-серая мягкая пуховая шляпа. От времени до времени он вынимал из-под рясы массивные золотые часы и, по-видимому, был недоволен, что время идет не так скоро, как ему хотелось.

Другой помещался на скамейке в самом углу, прижатый огромным узлом, принадлежавшим какому-то толстому мещанину, который сидел рядом. Прежде всего бросалась в глаза его совершенно седая, очень длинная борода, которая казалась еще длиннее оттого, что он склонил голову, так что борода касалась колен. На коленях лежали руки с длинными, неуклюжими пальцами и с выпуклыми синими жилами. Полы серой порыжевшей от времени рясы раздвинулись, и из-за них выглядывали большие сапоги из грубой юхты[7]. Старик был тонок, сухощав и сильно сутуловат. Бледное лицо его казалось мертвенным благодаря тому, что он закрыл глаза и дремал. Но иногда шум, происходивший на платформе, заставлял его просыпаться; он с некоторым недоумением обводил взором многочисленную публику, к которой, по-видимому, не привык, и потом, как бы сообразив, в чем дело, опять погружался в дремоту.

Духовному лицу в атласной рясе надоело наконец изучать расписание поездов; оно уловило минуту, когда сидевший в серой рясе открыл глаза, и подошло к нему. Последний тотчас же быстро схватился, встал и по возможности выпрямился.

– Смотрю, смотрю, знакомое лицо… и не могу определить, где я мог вас видеть! – сказало лицо в атласной рясе приятным баритоном с растяжкой.

– А я так сию минуту узнал вас, отец ректор!.. Я, ежели изволите помнить, диакон села Устимьевки, Игнатий Обновленский.

Ректор выразил удовольствие, смешанное с удивлением.

– Обновленский… Обновленский… Ваш сын… Да, да, да, да! Так вы отец Кирилла Обновленского?! Очень приятно, очень приятно!.. Хороший был ученик, образцовый!.. Знаете, ведь мы за него получили благодарность от академии… Как же, как же!.. Очень, очень приятно! Что же он теперь? Кончил?

Дьякон Игнатий Обновленский был видимо обрадован одобрением столь важного лица, как ректор семинарии. В его больших глазах заиграли искры, и самые глаза увлажились. Он готов был плакать от восторга всякий раз, когда столь лестно отзывались о его младшем сыне Кирилле.

– Ах, ваше высокопреподобие, он кончил… первым магистрантом кончил… Да, первым магистрантом.

– Ну, и что же, оставлен при академии? Первых всегда оставляют.

– Нет, не оставлен!

И голос дьякона вдруг дрогнул и понизился. Старик был смущен. Как же, в самом деле, первых всегда оставляют, а Кирилл не оставлен?! Почему же он не оставлен? Писал ведь он: «Дорогие, – говорит, – мои старики, еду я к вам и больше уже от вас не уеду…» – значит, не оставлен…

– Гм… Это странно!.. – сказал отец ректор. – Признаюсь, даже не понимаю.

У дьякона задрожала голова; сердце его сжалось не то от какого-то непонятного дурного предчувствия, не то от стыда перед отцом ректором за то, что его сын, за которого семинария даже благодарность получила, все-таки не оправдал полностью всех надежд.

– И я не понимаю!.. – почти шепотом сказал он. Что-то стояло у него в горле и мешало говорить.

– А я вот племянника жду. Тоже академик. Вместе с вашим Кириллом в академию отправили. Сюда и назначен, в нашу семинарию, – сказал отец ректор, как бы желая загладить впечатление неприятного разговора.

Но дьякон уже не слушал его. Глухой звон, доносившийся с платформы, свидетельствовал, что поезд уже близко. Он засуетился, весь задвигался и ринулся к двери, куда хлынула встречающая публика. Через минуту он был на платформе и с трепетным замиранием сердца следил глазами за приближавшимся поездом. Он внимательно присматривался, не увидит ли издали дорогую голову своего сына где-нибудь в окне вагона, но, разумеется, ничего не видел. Поезд с торжественным гудением вкатился под высокую стеклянную крышу вокзала. Дьякон застыл на месте и с растерянным видом смотрел разом на выходы из всех вагонов. В глазах его все путалось и смешивалось. Казалось, он видел всех выходящих и суетливо снующих по платформе с чемоданами и узлами, слышал разговоры, приветствия, поцелуи, но в то же время все это для него было точно во сне. Ведь это вон там отец ректор облобызал молодого человека с дорожной сумкой, одетой через плечо, а потом пожал руку другому молодому человеку, высокому, бледному, с длинными русыми волосами, висевшими из-под шляпы, с небольшими усиками и бородкой клином. Вот они идут сюда. Высокий молодой человек даже не идет, а почти бежит, а у него, у дьякона, сердце так вот и замирает, голова кружится и ноги дрожат, и уж совсем не понимает он, что это такое делается. Он сжимает в своих объятиях Кирилла и не хочет отпустить его, целует его в голову и не хочет перестать, словно это не свидание, а разлука. Кирилл силой вырвался от старика.

– Ну, ладно, ладно, поцелуемся еще!.. – сказал он крепким басовитым голосом. – Там багажец есть, надо получить.

Старик покорно последовал за ним. Он то забегал вперед, то отставал, попадал не в ту дверь, тащил чужой чемодан, но ничего не расспрашивал, а только жадно глядел на высокую фигуру своего сына, на его походку, на длинные ноги, на черный казенный сюртук и от всего приходил в умиление.

Когда они получили чемодан и сели на извозчика, Кирилл спросил:

– А Мурка здорова?

– Марья Гавриловна? Слава тебе Господи! Ждет тебя!..

– Что же она встречать не пришла?

– Желала, очень желала. Да матушка, Анна Николаевна, не дозволила. «Девице, – говорит, – неприлично».

– Ну а мать, сестра, брат Назар? здравствуют?

– Кланяются. Назар в священники просился, да отказал владыка. «Еще, – говорит, – послужи».

А сам дьякон в это время подумал: «Сперва о Мурке своей спросил, а потом о матери. Непорядок».

– Куда держать прикажете? – спросил извозчик, которому забыли сказать это.

– В соборный дом, в соборный дом! – поспешно сказал дьякон и прибавил, обращаясь к сыну: – Мы к отцу Гавриилу заедем, там и лошади мои стоят… Покушаем, да и в Устимьевку, к вечеру дома будем.

– Нет, нет… переночевать надо… дело есть: надобно побывать у преосвященного!

Хотел старик спросить «зачем», да воздержался. А между тем в голове его копошились неприятные мысли: «Первым магистрантом кончил, и к преосвященному. Зачем? – думал он. – К преосвященному ходит наш брат – простой человек. Ну, там, во священника либо в диакона просится. А то магистрант, первый магистрант… Чего ему?». Но, подавленный восторгом по поводу того, что горячо любимый сын наконец приехал и сидит рядом с ним на дрожках, старик молчал, отложив свои вопросы на после. А сын не догадывался о его думах. Он смотрел по сторонам и удивлялся разным переменам в губернском городе за последние два года. Строят новую церковь, замостили Вокзальную улицу, немало новых домов выросло.

– Растет наша губерния! – заметил он вслух. – И соборный дом заново окрашен!

Двухэтажный соборный дом, к которому они подъехали, был окрашен в темно-коричневый цвет. Неподалеку от него, на большой площади, огороженной железной решеткой, возвышался собор, здание большое, но неуклюжее и угловатое. Они расплатились с извозчиком и вошли в калитку, а потом поднялись во второй этаж. Отец Гавриил Фортификантов занимал весьма приличную и просторную квартиру в соборном доме. По чину он был третьим священником, и так как обыватели губернского города отличались богобоязненностью, то доход у него был хороший. Гости поднялись по узкой деревянной лестнице, застланной парусинковой дорожкой, прошли обширный стеклянный коридор и вступили в покои отца Гавриила Фортификантова. Уже из передней можно было заметить, что в зале происходит некоторое движение, но солидное, лишенное всякой суетливости. На пороге их встретил сам отец Гавриил и сперва осенил Кирилла благословением, а потом уже обнял и трижды облобызал. Тот же час из гостиной вышла солидная матушка, Анна Николаевна, в светло-голубом капоте, с наколкой на голове; она тоже поцеловалась с Кириллом. В этом доме говорили ему «ты» и обращались, как с сыном. Уже со второго богословского класса он считался женихом Марьи Гавриловны. Конечно, такое доверие к сыну бедного сельского дьякона объяснялось особенными успехами Кирилла в науках. Уже тогда было известно, что он поедет в академию.

Сели. Разговор вертелся на подробностях путешествия и некоторых городских новостях. Было уже часов одиннадцать – матушка пригласила к завтраку.

– А где же Мура? – спросил Кирилл. – Марья Гавриловна? – поправился он, вспомнив, что при родителях он никогда еще так не называл ее.

– Она одевается! – сказала матушка, но Мура была одета. Матушка просто «выдерживала» ее, считая, что девице неприлично выбегать навстречу мужчине. Положим, он ее жених, но ведь два года они не видались. Мало ли какие могли произойти перемены?

«Когда же отец Гавриил начнет расспрашивать его?» – трепетно думал дьякон. Он сильно рассчитывал на эти расспросы, сам же не решался начать их. Он просто-таки побаивался сына, сознавая свое дьяконское ничтожество перед его магистрантством.

В столовую вошла Марья Гавриловна. Она поздоровалась с Кириллом по-дружески, но чинно и сдержанно. Кирилл нашел, что она возмужала и потолстела. У нее было довольно обыкновенное круглое лицо с румяными полными щеками и живыми карими глазами. Густые черные волосы, тщательно причесанные, вырастали в длинную, толстую косу, спускавшуюся ниже пояса. Ее чинные манеры очевидно были неискренни. Она вся зарделась и от волнения молчала. Ей хотелось прижаться к своему любимцу, которого она ждала с таким нетерпением и теперь находила прекрасным.

– Так вот оно как, Кирилл Игнатьевич. Ты первый магистрант духовной академии! Честь и слава тебе! – промолвил отец Гавриил отчасти торжествующим тоном, но в то же время и с оттенком легкой шутки.

У дьякона дрогнуло сердце: «Сейчас он объяснится», – сообразил он и вследствие волнения начал есть с преувеличенным аппетитом. Мура пристально взглянула на приезжего и со своей стороны подумала: «Какой он теперь, должно быть, ученый!».

– Да, птица важная! – шутя, ответил Кирилл.

– А еще бы не важная? Большой ход тебе будет, очень большой ход!..

«Вот, вот, начинается», – думал дьякон.

Кирилл промолчал на это. Но отец Гавриил решился исчерпать всю тему и продолжал:

– Но как же ты без всякого назначения? Разве имеешь что-либо особенное?

– Ничего не имею, отец Гавриил. Вот весь перед вами!

«Ага, ага, так и есть! Чудеса какие-то, истинно чудеса!» – размышлял дьякон и, боясь, чтобы сын не прочитал этих мыслей на его лице, смотрел прямо в тарелку.

– Это удивительно! Первый раз слышу, чтобы первый магистрант, и так вот… Ничего даже не предложили… Удивительно!..

– Как не предложили? Оставляли при академии – сам отказался!..

После этих слов все разом, и отец Гавриил, и матушка, и Мура, и даже дьякон, положили вилки и ножи на стол.

– Вот оно что! – пробормотал дьякон, но тут же испугался. Может быть, этого не следовало говорить? Может быть, Кириллу это неприятно, обидно?

– При духовной академии… И ты отказался! Да ты прямо безумец! – воскликнул отец Гавриил.

– Именно, безумец! – подтвердила матушка.

Мура ничего не сказала. У нее только сжалось сердце от сожаления: «В столице жили бы?» – мелькнуло у нее в голове. Жизнь в столице представлялась ей недостижимой мечтой.

– Что ж мне делать, если я люблю вас всех, люблю свой теплый юг, деревню, в которой вырос, и мужичка, который выкормил меня, и моих близких! – серьезно и вдумчиво произнес Кирилл. – Вот я и приехал к вам. Любите, коли мил вам! – прибавил он.

Все переглянулись, а отец Гавриил сказал:

– Это похвально. Любовь к родине и к ближнему – это превосходно. Но зачем же отказываться от того, что приобретено трудом и талантом? Ты мог приехать к нам, повидаться с нами и вновь уехать. И деревню увидеть и прочее. Но отказываться от профессорства, да еще где – в столичной духовной академии! – это прямо преступно.

– Преступно! – повторила матушка с величайшей экспрессией. – Именно преступно!

– И при чем тут деревня! – продолжал отец Гавриил. – Ведь все равно, не будешь же ты жить в деревне?

– Я буду жить в деревне, – твердо и отчетливо сказал Кирилл. – Я буду сельским священником!

Эти слова поразили всех точно трубный звук. В первое мгновение никто не поверил. «Шутит!» – мелькнуло у всех в голове, и все подняли взоры на Кирилла. Кирилл сидел на своем месте, серьезный, сосредоточенный и бледный. В глазах его светилась твердая воля и бесповоротное решение. Все поняли, что это не шутка.

Отец Гавриил покраснел и, шумно отодвинувшись от стола вместе со стулом, промолвил чуть не гневно:

– Да ты приехал издеваться над нами!

– Я? Над вами? – с глубокой и искренней скорбью в голосе спросил Кирилл.

Матушка быстро поднялась с места и, приняв гордую осанку человека, который оскорблен в лучших своих чувствах, промолвила:

– Моя дочь не для деревни! – и затем, обратившись к Марье Гавриловне, прибавила повелительно:

– Марья, иди к себе!

Кирилл тоже поднялся и, отойдя к окну, стал вполоборота, по-видимому, расстроенный и потрясенный. Он исподлобья смотрел на свою невесту, ожидая, что она предпримет. Мура повиновалась. Она чувствовала, что у нее сейчас польются слезы, и, считая это для себя позорным, поспешно повернулась к двери и быстрыми, неровными шагами вышла. Матушка последовала за нею. Отец Гавриил сидел с красным лицом и сдвинутыми бровями. Казалось, он хотел разразиться громовой речью, но вместо этого он вытер салфеткой усы, встал, перекрестился и, даже не взглянув ни на Кирилла, ни на дьякона, последовал за женой и за дочерью.

Дьякон сидел неподвижно, опустив голову и свесив руки. Он никак не мог хорошенько взять в толк, что такое перед ним случилось. В голове его бродили отрывочные фразы: «Отец Гавриил как рассердились!.. И матушка! Первый магистрант! Сельский священник… Господи, Создатель мой!». И он боялся поднять голову, чтобы не встретиться со взорами сына.

Кирилл несколько минут простоял у окна, потом энергично зашагал по комнате, шумя стульями, которые цеплялись за его длинные ноги. Пройдясь туда и обратно и как бы убедившись, что эта прогулка не представляет никаких удобств, он остановился за спиной старика и промолвил дрожащим голосом:

– Что ж, отец, возьмем наш чемоданчик и махнем!

Дьякон вздрогнул.

– Как? Куда? Как же это? Значит, совсем, окончательно?!

– Надо так думать! – с горькой улыбкой сказал Кирилл.

– И тебе… тебе не жаль, Кирюша? – робким и мягким голосом спросил дьякон.

– Как не жаль? Жаль, больно мне, сердце разрывается… Да ведь прямо же отказали!

– Отказали! – гробовым шепотом повторил старик.

Сколько разочарования и разбитых надежд заключалось для него в этом слове! В жизни его были две гордости. Первая – это его сын, который в ученье всегда был первым и даже в духовной академии отличился, первым магистрантом кончил. Вторая гордость – это предстоящее родство с семейством отца Гавриила Фортификантова. Смел ли он, сельский дьякон, бедный, незаметный, темный, состарившийся в забвении, смел ли он мечтать о таком родстве! Мечта, однако, готова была осуществиться; он был бы принят в дом протоиерея и считался бы здесь своим человеком – и вдруг!

Он поспешно поднялся, застегнул шейную пуговицу своей поношенной ряски и с покорностью отчаяния сказал:

– Пойдем, сынок!

Они вышли в сени. Кирилл ступал твердо; у него стучало в висках и сердце билось неровно, но он знал, что иначе поступить не может. Дьякон робко и неслышно семенил ногами. Двери во все комнаты были наглухо закрыты. За ними не было слышно ни разговора, ни движения. Они уже были в стеклянном коридоре, когда дьякон спросил шепотом:

– Как же это? Не простившись? а?

– Не хотят! – глухо ответил Кирилл и, прихватив чемодан, стал спускаться по лестнице. Дьякон замешкался. Он тихонько притворил дверь в кухню, поманил пальцем горничную и шепнул ей:

– Анюта, ежели будут осведомляться… мы на Московском постоялом дворе.

Анюта посмотрела на него с изумлением и заперла за ними двери, когда он спустился вниз.

Молча дьякон заложил лошаденок в свою таратайку, подобрал сено, свалившееся на землю церковного двора; молча они уселись и выехали на улицу.

Московский постоялый двор помещался на окраине города. Подъезжая к нему, Кирилл мог бы вспомнить, как десять-пятнадцать лет тому назад они здесь останавливались всякий раз, когда отец привозил его с каникул в семинарию. На этом обширном дворе стояла их телега, которая служила яслями для старой клячи. Обширный, довольно грязный и лишенный каких бы то ни было приспособлений «номер» остался все таким же, точно пятнадцать лет для него не проходили вовсе. Но Кириллу было не до воспоминаний. Войдя в комнату и швырнув кое-как чемодан, он зашагал из угла в угол, да так энергично, что дьякон предпочел удалиться к старому знакомому, содержателю постоялого двора, и тут же стал выкладывать ему все, что накипело у него на душе.

– Знаете что, отец дьякон! – сказал содержатель постоялого двора, человек солидной комплекции и положительных правил. – Вы не обидьтесь, что я вам скажу: у вашего сына, должно быть, что-то в голове не в порядке. Поверьте, что так!

Дьякон обиделся.

– Ну уж извините. У моего сына такая голова, что дай Бог вашему сыну такую! – сказал он не без ядовитости.

– Мой сын будет содержать постоялый двор, зачем ему такая голова? А ваш – переучился!.. Знаете, у него ум за разум зашел. Нет, вы не обижайтесь, отец дьякон, я по сочувствию говорю!

Дьякон вышел от него совершенно расстроенный и, войдя в свой номер, спросил убитым голосом:

– Завтра к преосвященному пойдешь, что ли?

Кирилл сел на протертом стуле и посмотрел на отца простым, дружеским взглядом.

– Присядьте, батюшка, потолкуем. Мы с вами еще толком и не побеседовали! – сказал он голосом, выражавшим спокойствие.

Дьякон поспешно присел на кровати, которая начала жалобно пищать под ним.

– Зачем мне теперь идти к преосвященному? – промолвил Кирилл. – Ведь чтобы сделаться священником, надобно жениться. А я других девушек не знаю, кроме Марьи Гавриловны. С нею я подружился и свыкся, и она со мной. Теперь мои мысли спутались.

– Спутались, именно спутались!.. – как эхо, повторил дьякон.

Кирилл улыбнулся.

– Нет, не то, что вы думаете. Вы считаете меня помешанным, я знаю.

– Даже и не думал… Бог с тобой! – поспешил опровергнуть дьякон. – Никогда я этого не думал!

– А я хочу только, чтобы был какой-нибудь смысл в моей жизни, вот и все. Ведь вы, батюшка, у меня неглупый человек, только бедностью забитый. Пусть никто не понимает, а вы должны понять. С малолетства я жил в деревне; деревня наша, Устимьевка, бедная. И видел я мужика, как он во тьме кромешной живет и убивается. Темнота его от бедности, батюшка, а бедность от темноты. Так одна за другую и цепляется. За бедность полюбил я его тогда еще, в детстве, только любовь эта глохла во мне, спала, потому что жил я бессознательно, шел по ветру и ничего у меня своего не было. Ну, учился я много и прилежно, с книжной премудростью познакомился, с людьми умными разговаривал, и ум мой развился. И понял я, что жить зря недостойно ума человеческого. Такое я себе правило усвоил: коли ты умом просветился, то и другого просвети, ближнего. И тогда жизнь твоя оставит след. А кого просвещать, как не темного деревенского человека? Светить надобно там, где темно, батюшка. А уж как темно там, сами знаете. И для этого самого, дорогой мой отец, я презрел карьеру и решился сделаться сельским священником. Теперь скажите, батюшка, помешанный я или нет?

Дьякон сидел с поникшей головой. Наконец-то он дождался объяснения от сына, и каждое слово из этой маленькой речи запало в его душу. Не вполне понимал он то, что говорил сын, но чувствовал, что в словах его есть нечто хорошее, справедливое. И радостно было ему, что сын так правдиво рассуждает, и жалко расстаться с мечтой о возвышении их незаметного рода, и стыдно за то, что он осмелился заподозрить Кирилла в умственном помрачении. Все эти ощущения смешались в его сердце, и он молчал. Кирилл встал и подошел к нему близко.

– Что ж, батюшка, одобряете или нет?

Дьякон порывисто обнял его грудь обеими руками и, припав к нему головой, промолвил дрожащим голосом:

– Ты правдивый человек… По-евангельски, по-евангельски!..

Кирилл поцеловал его в седую голову, и лицо его озарилось радостной улыбкой.

– Вот это хорошо, батюшка, что вы меня понимаете!.. Легче жить на свете, когда кто-нибудь понимает тебя. Я ведь знаю, что мать и все родные накинутся на меня. А на вас я надеялся.

– Да, да! Но вот Мура-то твоя как? Ежели ты любишь, свыкся, говоришь, так это горько.

Кирилл молча стал ходить по комнате, а дьякон, посидев еще с минуту, вышел, чтобы не мешать ему. Он постоял на крылечке, подумал, и вдруг на лице его появилось выражение решимости. Он вернулся в сени, взял свою шапку и, крадучись, вышел со двора. Тут он ускорил шаги и почти бегом направился к соборному дому.

II

Здесь он застал семейный совет, которому предшествовали очень важные обстоятельства.

Мура, выйдя из столовой, сидела в своей комнате в трепетном ожидании, что из этого выйдет. Когда же к ней вошла матушка и объявила, что Кирилл с отцом ушли и произошел окончательный разрыв, она разрыдалась и объявила, что ни за кого больше замуж не пойдет.

– Глупости! Не пойдешь же ты жить в деревню! – возразила матушка.

– Мне все равно; я люблю его и буду жить там, где он! И вы это напрасно, напрасно… Я прямо сбегу к нему!.. Скандал вам сделаю.

Марья Гавриловна, вообще скромная и мягкая, иногда, а именно в решительных случаях, проявляла характер матушки, который ей достался, конечно, по наследству. Отец Гавриил в таких случаях удалялся в кабинет и запирался в клеть свою, предоставляя косе наскакивать на камень. И если бы это был обыкновенный житейский случай, то и тут произошло бы то же самое. Но случай был особого рода, поэтому матушка не только смирила свой характер перед дочерью, а даже признала главенство отца Гавриила и предложила ему высказаться по этому важному предмету. Они принялись вдвоем действовать на Муру добрым словом.

– Знаешь ли ты, что такое деревня и какая там жизнь? – говорил отец Гавриил. – Глушь, живого человека нет, одни мужики. Смертельная тоска и скука. Мужики – народ грубый, необразованный, грязный, а тебе с ними придется компанию водить. Зимой вьюга, снегом все занесено. Летом зной.

– Мне все равно, я люблю его! – твердо отвечала Мура.

Отец Гавриил, как бы убедившись в тщетности своей попытки, замолчал и стал придумывать более действительный довод.

– И главное, ты вот что подумай! – заговорила, в свою очередь, матушка. – Ну, ты его любишь. Хорошо. Да он-то тебя любит ли? По-моему – не любит. Сама посуди: когда человек любит, то делает для своей невесты все самое приятное. Так я говорю, отец Гавриил?

– Именно так! – подтвердил отец Гавриил, вспомнив при этом, что в свое время и он старался сделать своей невесте, ныне матушке, приятное.

– Ну а он видишь как поступает! Зарубил себе там что-то в голове и ради этой глупости готов тебя закопать в могилу. Нет, не любит он тебя.

– Ах, нет, матушка, любит, ей-богу, любит! – с ударением произнес четвертый голос, и, оглянувшись на дверь, все поняли, что это не кто иной, как дьякон, вошедший незаметно, вроде привидения. Он на этот раз даже не казался робким и забитым; во всех его движениях видна была решимость. Он приложил правую руку к сердцу и с сильным ударением произнес:

– Отец Гавриил! Ах, матушка! Послушайте, ради Господа Бога! Сын мне сказал: «Э, зачем, – говорит, – мне теперь идти к преосвященному, когда мне отказали! Все одно, – говорит, – жениться я не могу, потому ни одной женщины на свете не знаю и знать не хочу, кроме как Мура. И теперь, – говорит, – все мои мысли спутались». Отец Гавриил! Матушка!

И дьякон заплакал. Мура, услышав из его уст такое трогательное признание, опять разрыдалась, а отец Гавриил с матушкой потупились и молчали.

– Чем же он объясняет? – спросила после молчания матушка, не глядя на него.

– Желает поступать по-евангельски!

На лице матушки выразилось крайнее недоумение.

– Отец Гавриил, разве в Евангелии это сказано, чтобы непременно в деревне жить?

Отец Гавриил не ответил на этот не совсем удачный вопрос. Он сказал:

– Мое мнение таково: Мария наша – девица взрослая. Ей известно, что ее ожидает. Ежели любовь ее так сильна, что она на это решается, предоставим… А ее дело впоследствии мужа образумить! Вот. Я так полагаю, что он потом образумится. А в город всегда перевести можно. Вот. А впрочем, решай сама! – обратился он к матушке.

Дьякон подошел к нему и поцеловал его в руку и в лоб и, повернувшись к матушке, сказал:

– Матушка, позвольте и вам…

– Только я не буду виновата! – промолвила матушка и протянула ему руку, которую он с большими чувствами облобызал. Мура бросилась к ней, и произошла трогательная сцена общих объятий.

Дьякон рысью побежал на постоялый двор и через полчаса притащил Кирилла к Фортификантовым. Но прежде, чем окончательно получить титул жениха, Кириллу пришлось выдержать получасовое собеседование с отцом Гавриилом, потом с матушкой. Сущность этих бесед сводилась к убеждению образумиться. Кирилл был в благодушном настроении и не возражал. Он даже нашел возможным пообещать, что ежели опыт укажет ему что-либо лучшее, то он образумится. Наконец ему было дозволено остаться с Мурой.

– Мура, – сказал он, – я должен объяснить тебе…

– Не объясняй, Кирилл, ничего я понимать не хочу… Я тебя люблю, вот и все…

И она прижалась к нему с такой доверчивостью, что он больше не пытался объяснять. Вечером они гуляли вдвоем. Кирилл рассказывал ей про роскошные дворцы, про мосты, про музеи и театры.

– Хорошо там! – несмело восклицала Мура, боясь, чтобы он не принял это за упрек.

– Хорошо! Только жизни там нет. Не живут там, а только время проводят. Жизнь там сгорает в пламени деловитости и развлечений. По своей воле я бы там и года не прожил!

«А я бы век прожила!» – думала про себя Мура.

Наутро Кирилл проснулся рано. Преосвященный принимал с восьми часов. Одевшись в казенную черную пару, которая лежала на нем неуклюже, и напившись чаю, когда в доме протоиерея все еще спали, он вышел. Дьякон не спал и проводил его до ворот. Он даже хотел напутствовать его благословением, потому что визит к преосвященному представлялся ему чем-то необычайным, даже потрясающим, с чем бывают связаны мысли другого порядка. Но это как-то не вышло. Дьякон, однако же, остановил Кирилла у ворот и сказал:

– Конечно, преосвященный к тебе отнесется с уважением, потому что ты – ученый человек и с отличием. Однако ж соблюдай почтительность… И вот еще: ежели будет прилично и увидишь с его стороны расположение, упомяни о брате твоем, Назаре. Не будет ли, мол, милости насчет священства?

Кирилл застал в приемной у архиерея целую кучу народа, все больше сельского духовенства в поношенных рясках и кафтанах. Одни имели вид благолепный, как вот эти двое довольно полных отцов, просящих разрешения поменяться местами. Другие со страхом и трепетом ожидали ссылки в монастырь за неодобрительную жизнь. Попадались и женщины с заплаканными глазами, очевидно, вдовы духовных лиц, ходатайствующие о пенсии или о том, чтобы им разрешили жить в сторожке той церкви, при которой их мужья продьячили тридцать-сорок лет. Магистранта духовной академии Кирилла Обновленского сейчас же впустили к архиерею, а толпа осталась по-прежнему ждать. Владыка принял его дружески. Благодарность, которую получила семинария за Обновленского, коснулась и его.

– Знаю, знаю, осведомлен. Отец ректор академии писал мне. Надеялись на тебя, а ты возьми, да и откажись. По болезни, гм!.. Какая же тебе болезнь приключилась? На вид ты здоров.

Преосвященный был очень стар, но отличался бодростью и любил побеседовать. Совершенно седая борода его постоянно тряслась. Он был высокого роста и довольно полн. Лицо у него было простое и незлобивое, и сам он был добродушный человек, но любил показать, что строг и держит епархию в ежовых рукавицах. От этого получалось такое противоречие: все знали и говорили, что преосвященный строг, даже очень строг, но в епархии не набралось бы больше десятка наказанных. Покричит, покричит, да и отправит домой с миром. Кирилл сел на указанное самим преосвященным место и сказал:

– Я совершенно здоров, ваше преосвященство. Ежели я выставил причиной моего отказа болезнь, то это лишь ради формальности.

– Что-то не пойму! Говори-ка ясней, мой сын!

– Да, ваше преосвященство, я именно для того и обеспокоил вас своим визитом, чтобы высказать вам свои намерения. Прошу вас, дайте мне место сельского священника!

– Как? Что такое? Ты окончил академию первым магистрантом и хочешь идти в село?

Это было естественно, что преосвященный изумился. Подобная просьба встречалась первый раз в его жизни. Обыкновенно академики хлопотали у него о самых лучших местах, всегда норовили попасть в собор, или уж если и соглашались в другую городскую церковь, то непременно настоятелями.

– Не понимаю, объясни, объясни! – прибавил преосвященный и с большим любопытством устремил на него взоры.

– Хочу послужить меньшому брату, темному человеку, единому от малых сих, – вдумчиво произнес Кирилл.

– Дельно, дельно! – сказал архиерей. – Только не понимаю, как это ты решился.

– Город меня не соблазняет, доходы меня не занимают! – продолжал Кирилл. – Сердце мое лежит к селу, где я провел мое детство.

– Это весьма дельно! Да благословит тебя Бог! – в восхищении произнес архиерей. – Я буду ставить тебя в пример другим. – Он поднялся, подошел к Кириллу и поцеловал его в лоб.

– Но какой приход я тебе дам? У меня имеются лишь бедные приходы, а все лучшие заняты. Ты же достоин самого лучшего прихода.

– Нет, нет, – возразил Кирилл, – мне этого не надо. Мне такой приход дайте, чтобы я мог безбедно существовать с семейством.

– Да благословит тебя Бог, да благословит! – повторил преосвященный, будучи совершенно растроган бескорыстием молодого человека. У него явилось желание тут же сделать ему какую-нибудь приятность, отличить его чем-нибудь.

– У тебя есть брат – диакон Назар. Скажи ему, чтобы приехал ко мне, я сделаю его священником и дам ему хорошее место.

Кирилл поклонился, a архиерей продолжал:

– Иди с Богом. Избери себе жену, а там и к сану иерейскому готовься. Место я тебе назначу.

Он благословил молодого человека, обнял его и прибавил:

– А все-таки жаль, что наш город тебя лишается. Ты был бы хорошим проповедником!.. Я помню, как ты еще в бытность в семинарии хорошо по гомилетике шел, помню, помню! Так скажи брату – пусть приезжает!

Кирилл вышел от архиерея в радостном настроении. Первое, что его радовало, это то, что старик, по-видимому, понял его. Приятно было также обрадовать отца и Назара и всю семью известием об архиерейской милости. Публика, наполнявшая архиерейскую приемную, пропустила его почтительно; все глядели на него с завистью. Все уже знали, что он – первый магистрант, и думали: «Счастливый, сейчас получит лучшее место в епархии. Дает же Бог людям счастье! И какой молодой, почти мальчишка!..».

В архиерейском дворе Кирилл встретил отца ректора с племянником. Евгений Андреевич Межов – так звали ректорского племянника – был одет очень парадно. Его черный сюртук был уже очевидно не казенный, а сшитый по заказу, сидел хорошо и был сделан из тонкого сукна. И шляпа на нем была новая, котелок с широкой синей лентой и с шнурком, прикрепленным к пуговице пальто. На руках черные перчатки, штиблеты новые, с лакированными носками. Держался он ровно и вообще смотрел солидным франтом. Ради торжественного случая он сбрил свои белобрысые бакенбарды и пригладил брильянтином небольшие усики. Отец ректор был в черной шелковой рясе с регалиями на груди, в камилавке и с палкой. У ворот стоял семинарский экипаж. Было очевидно, что ректор привез своего племянника для представления архиерею.

– Представлялся? – спросил Межов на ходу, торопясь за своим дядюшкой.

– Да, – кратко ответил Кирилл.

– А я вот хлопотать приехал с дядюшкой!.. Ты знаешь, инспектора нашего перевели… Так я хлопочу.

– Так скоро? – удивился Кирилл. Это было тем более удивительно, что Межов кончил курс в академии неважно и не имел основания даже рассчитывать на магистерство.

– Ну что ж, дядюшка хлопочет… Видишь, инспектором меня не утвердят, а только исправляющим должность. Но ведь это все равно… Жалованье идет полностью.

– Конечно, конечно, – рассеянно сказал Кирилл.

– И квартира, и даже отопление. Ведь это не дурно?

– Не дурно!..

Тут к ним подошел отец ректор.

– Что же вы думаете с собой делать, Обновленский? – спросил он с каким-то не то участием, не то неодобрением.

Кирилл не имел никакого желания откровенничать. Ректора он никогда не любил за его потайной, неискренний характер.

– Право, не знаю еще!.. Вот съезжу к родным, посоветуюсь.

– Так, так… Это следует… Пойдем, однако, Евгений, замешкались!

Кирилл поклонился и разошелся с ними.

«Как, однако, легко преуспевает человек при добром желании!» – подумал он, вспомнив о малых талантах молодого Межова.

III

Таратайка[8] дьякона Игнатия Обновленского была лишена рессор; на каждой кочке ее подбрасывало; треск от нее раздавался версты на две кругом. Все ее составные части обладали способностью издавать особенные, характерные звуки. Шкворень[9], соединявший передние колеса с ящиком, хрипло гудел, от времени до времени пристукивая; широкие крылья вместе со ступеньками издавали трепетный, дребезжащий звук, в котором определенно слышалась однообразная печальная нотка. Эта нотка давала тон всей музыке и слышна была далеко. Оглобли при поворотах и даже при простых движениях лошаденок круто скрипели. Вся эта симфония хорошо была известна уезду, и всякий, заслышав ее, мог с закрытыми глазами сказать, что едет устимьевский дьякон.

Они ехали уже часов пять, сопровождаемые густым облаком серой пыли, которая – раз ее потревожат – долго неподвижно стоит в воздухе, свидетельствуя всякому, что здесь проехали. Путешественники были совершенно серы от этой пыли. Дьякон дремал, пошатываясь из стороны в сторону, опрокидываясь и поспешно крестясь, когда повозку внезапно подбрасывало. Кирилл глядел по сторонам и вспоминал. По обе стороны широкой, извилистой дороги желтела подпаленная солнцем и поспевающая рожь. Вдали чернели баштаны[10], еще недавно только взошедшие. Кое-где вырисовывались хутора из десятка землянок с широкими огородами, с высоко торчащим журавлем у колодца. Там чабаны подгоняли к черному корыту у колодца «шматок»[11] овец, казавшийся живым серым пятном на желтом фоне степи. Кругом было глубокое молчание; все живые существа попрятались в тень, ища спасения от знойных солнечных лучей.

Кирилл с каким-то грустным удивлением думал, что все это было так же два года тому назад, как будто он только вчера оставил родной уезд, да так же оно было и десять, и двадцать лет назад. Все так же серо, бледно и скучно, никакой перемены, никакого движения – ни впереди, ни назад.

– А ну, старина, подтянемся! Вон Устимьевка! – сказал Кирилл, указывая взором влево, куда сейчас должна была повернуть дорога.

Устимьевка открылась вдруг вся, с белой церковью, с жалким помещичьим садом, запущенным и наполовину высохшим от засухи и безводия, с каменным зданием кабака с черепичной крышей, открывавшим въезд в село, с тремя коротенькими мельницами, заостренными кверху, с кладбищем без зелени, холодным и неприветным. В стороне стоял помещичий дом с прогнившей дощатой крышей, с развалившейся и выцветшей штукатуркой, с развалившимися службами без крыш, с черными дырьями вместо окон… Этот покинутый дом теперь ничем уже не напоминал о том, что прежде здесь жили люди со всевозможными удобствами и с полным комфортом. В общем, Устимьевка производила впечатление чего-то бедного, серого и до невозможности скучного. Свежему человеку при виде ее хотелось проехать мимо. Ее разбросанные хаты, перемешанные с землянками, пустынные гумна, колодцы с солоноватой водой не сулили усталому, измученному зноем путнику ни прохлады, ни радушия, ни покоя.

– Такая-то серота да беднота наша Устимьевка! – со вздохом промолвил дьякон.

Но в глазах Кирилла светилась радость.

– Родная беднота, батюшка! Ни на что ее не променяю! – сказал он и действительно ощущал в груди радостное чувство. Он мысленно сравнивал себя с пленником, возвращающимся на родину, и чужими казались ему и столица с ее непрестанным шумом, с которым он никогда не мог свыкнуться, и казенная наука, не сумевшая привязать его к себе, и все, что осталось позади, за исключением Муры, которую он почему-то приурочивал к далекому прошлому, а следовательно, и к Устимьевке.

– Оно конечно! – сказал дьякон и, стряхнув с себя сонливость, ударил концом вожжей по лошаденкам. Лошади, ввиду приближения дома, и без того бежали быстрее, мелко семеня ногами. Вот они минули кабак и подъехали к церкви. Дьякон снял шляпу и перекрестился.

– Приехали! – выразительно сказал он. – Благодарение Богу! А вон и церковь. А вон наш домишко. Все в старом живем. Отец Агафон, настоятель-то, уж двадцать лет собирается церковный построить, да все откладывает… Теснимся очень!..

Проходившие по деревенской улице мужики, завидев или, лучше сказать, заслышав дьяконскую таратайку, обычным движением снимали шапку, но, приглядевшись, что с дьяконом сидит какая-то новая личность, пристально всматривались, и если узнавали Кирилла, то приветливо улыбались ему. Одна баба не выдержала и, указывая пальцем на гостя, крикнула от всего сердца:

– Да это ж Кирюша приехал! Вот!

Кирилл снял шляпу и низко поклонился ей. Ему было приятно, что здесь называют его тем самым именем, которым называли пятнадцать лет назад. Наконец они подъехали к дьяконскому дому. Это была обыкновенная глиняная мужицкая хата, но окна в ней были бо́льших размеров и содержалась она чище. Хата стояла боком к улице; фасад ее выходил во двор. Ворота были настежь раскрыты – они въехали. Маленькие зеленые ставни окон были закрыты. Три собаки извивались около таратайки, любовно вертя хвостами; но, когда Кирилл соскочил с повозки, они вдруг выразили недоумение и стали подозрительно ворчать.

– Начинается плохо! – шутя, сказал Кирилл. – Собаки меня не одобряют!

Дьякон не сказал ни слова, а только прикрикнул на собак. Он знал, что в шутке Кирилла есть смысл, и был уверен, что скоро разыграется потрясающая сцена.

Дверь из хаты с шумом раскрылась, и оттуда разом высыпала вся родня Кирилла. Он поцеловал высокую женщину с морщинистым и таким же бледным, как у него, лицом, тонкую и стройную. Лицо это было строго и, пожалуй, неприветливо. Это была его мать. Пятнадцатилетняя сестренка Мотя смотрела на него любопытными, веселыми глазками, но как-то дичилась и конфузилась. Семинарист Мефодий старался быть солидным и сдержанным. Ему было 17 лет. Кириллу даже показалось, что он отнесся к нему недружелюбно. Старая тетка, Анна Евграфовна, неизвестно почему плакала. Родственники целовались с ним как-то формально. Никто не спешил выразить ему свои чувства. Мефодий зачем-то вмешался в распряжку лошадей и заметил отцу, что седёлка[12] сильно трет лошади спину и что ее надо подшить войлоком.

– Господи! Весь в пыли! – звонким голосом воскликнула Мотя и, стащив с него пальто, выбежала на средину двора и принялась встряхивать его.

– Пойдем же в горницу! – сказала дьяконша. – Что мы тут на солнце стоим! Ты скоро, отец?

– Нет, нет, не дожидайтесь, идите!.. я приду!..

Дьякон лелеял в душе тайную надежду, что расспросы начнутся без него и что ему не придется быть свидетелем первого разочарования. Кирилл вошел в комнату вслед за матерью; за ним, шурша стоптанными башмаками, вошла тетка. Мотя прибежала после и сейчас же скрылась в соседнюю комнату. В углу на треугольном столике перед большим образом Божьей Матери в золоченой ризе теплилась лампада. Длинный диван, одетый в серый чехол из парусины, был главным украшением этой парадной комнаты, в которой принимали гостей. Перед ним стоял круглый столик, покрытый белой вязаной скатертью. На нем кувшин с букетом домашних цветов. У стены клеенчатые стулья с высокими спинками, шкап с посудой за стеклянными дверцами и стенное зеркало, сильно наклонившееся вперед. Дьяконша чинно остановилась посреди комнаты и стала набожно креститься к образам. Потом она поцеловала лежавший на угольнике крест, дала поцеловать его Кириллу и тетке.

– Ну, садись же, Кирилл, и расскажи нам, что ты теперь есть!.. – сказала она и сама села на стул. Кирилл поместился на диване. Он чувствовал сильное смущение. Ему с первого шага поставили вопрос, на который он хотел бы ответить последним. Он молчал.

– Красавчик какой! Писаный! – произнесла наконец тетка, и это, по-видимому, ее успокоило. Она перестала плакать. Мотя стояла на пороге и с кокетливой полуулыбкой глядела на брата. Вошел Мефодий, грузно сел на стул и закурил папиросу.

– Значит, ты кончил академию? Так, что ли? – возобновила вопрос дьяконша.

– Кончил! – ответил Кирилл.

– Ну, и теперь же что? Профессором будешь?

– Нет, не буду, маменька, профессором!

– А как же? Протопопом?

– Протопопом тоже не буду!

– Неужели в монахи пойдешь? Что ж, архиереем хорошо быть… Только долго ждать.

– Не советую в монахи идти!.. Свет глазам завязать! – жалобно сказала тетушка.

– И не пойду я в монахи, архиереем не буду.

– Чем же?

– Хочу в селе жить… Сельским священником!..

– Вот тебе и на!.. Священником всякий семинарист бывает! Для чего же в академию ездил?

– Для науки, маменька!

– А наука для чего? Вон отца Порфирия, что в Кривой Балке, священника сын в прошлом году академию кончил… Так сейчас ему в уездном городе первое место дали.

– Это бывает… Да, сказать правду, я еще сам хорошенько не знаю, что будет. Ну, как же вы поживаете?

Кирилл сказал это, чтобы смягчить жестокость своего заявления. Но впечатление уже было произведено. На его вопросы отвечали вяло. Семинарист смотрел на него подозрительно и по всем признакам хотел задать ему какой-то каверзный вопрос, но не решался. Мотя в глубоком разочаровании совсем удалилась в соседнюю комнату и села у окна. И мать, и она, и семинарист, и тетка, а более всех сам дьякон давно уже сжились с мыслью, что Кирилл будет профессором семинарии, а там, пожалуй, и ректором. Но главное, никто не понимал этой странной перемены, и все объясняли ее внешними обстоятельствами. Тетка опять принялась плакать. Кириллу подали есть. Он выпил рюмку водки и сказал:

– Славная у вас рыба, хорошо пахнет!

– Из города! Своей у нас негде поймать! – ответила дьяконша. И после этого все замолчали.

Кирилл ел тоже молча. Радостное настроение, с которым он вступил в пределы Устимьевки, заметно уступало место досаде. Не ожидал он такого сухого свидания. Он понимал, что все это зависит от его сообщения. Скажи он, как все говорят, что будет профессором или протоиереем, у всех были бы радостные лица, все были бы удовлетворены. Понимал он и то, что мать затаила в душе обиду, которую он нанес всему семейству. Она сдержала себя из приличия, ради первого свидания. Но завтра она разразится потоком горьких упреков и слез. Эта женщина, много поработавшая в своей жизни и еще больше проболевшая, была раздражительна и желчна. Втолковать ей, в чем дело, заставить понять его идею – Кирилл даже не думал пытаться. Лишенная всякого образования, почти неграмотная, она неспособна была понимать такие отвлеченные вещи, как служение ближнему на евангельской почве.

Тетка, сморкаясь от слез, вышла посмотреть, скоро ли дьякон придет. Дьяконша пошла к Моте. Кирилл методически ел рыбу, медленно отрезывал кусочки свежего огурца и разжевывал с необычайною серьезностью. Во всем чувствовалась неловкость. Мефодий, скрутив новую папиросу и закурив ее от прежней, дымил нестерпимо. Каверзный вопрос так и светился в его глазах. Он встал и, подойдя ближе к столу, сел у окна.

– Скажи, пожалуйста, Кирилл, – конфиденциальным тоном сказал он, опасливо поглядывая на дверь, куда ушла мать, – ведь это неправда?

– Что именно? – спросил Кирилл.

– Да вот это… Ты ведь не кончил академию? Тебе что-нибудь помешало?

Кирилл улыбнулся.

– Это потому, что я не иду в архиереи? Нет, брат, кончил… А не веришь, так вот тебе!

Он вынул из бокового кармана сложенную вчетверо толстую бумагу и подал ее брату. Тот развернул бумагу, взглянул на нее и порывисто бросил на стол.

– Ну, я этого не понимаю, совсем не понимаю! уж это что-то особенное! Прямо магистрантом кончил… Вот посмотрите, маменька, Мотя… Ведь он прямо магистрант! и еще первый! У нас вот инспектор был, и тот до сих пор только действительный студент. Нет, ей-богу, ну вот ей-богу, не понимаю!

– Это я тебе после объясню! – сказал Кирилл и перешел к молочной каше с сахаром, которую очень любил. Дьяконша и Мотя пришли и рассматривали диплом.

– Его надо в рамку поместить! – сказала Мотя. Она припомнила, что у настоятеля отца Агафона все дипломы – и на священство, и на набедренник, и на скуфью – висели в рамках на стене.

– Что ж, только и остается! – со вздохом заметила дьяконша.

Мефодий ходил по комнате с видом негодования и все говорил, что он не понимает. Тетка с красными веками явилась и с умилением разглядывала диплом.

– Ну что? Подкрепился? а? Накушался? – спросил вошедший дьякон. Как человек, привыкший соразмерять и взвешивать каждый свой шаг, он пытливо заглянул в лица всех присутствующих и понял, что уже – свершилось.

– Славная у вас рыбица! – сказал Кирилл и радостно взглянул на отца, как на единственного человека, который понимает и одобряет его намерения.

– Из города! – сказал дьякон. – У нас ведь в колодцах рыба не водится!

Тут дьякон понял, что теперь самое время развеселить всех приятной новостью.

– А знаешь, Ариша, – обратился он собственно к дьяконше, – Кирилл-то у преосвященного был; преосвященный целовал его и сказал: «Есть, – говорит, – у тебя брат – диакон Назар; он, – говорит, – во священники просился; так ты…».

И видя, что все домашние слушают его с напряженным любопытством, дьякон на минуту остановился для того, чтобы подразнить их.

– Или, может, не рассказывать? а?

– Ну как же?!. Что же преосвященный сказал?

– А-га! любопытно! А вот возьму и не скажу!

– Ну, вот еще… Тогда зачем было начинать! – впрочем, все знали, что дьякон в конце концов расскажет, и конечно, ему самому хотелось этого больше, чем всем остальным.

– «Так ты, – говорит, – скажи ему, чтобы он приехал, и я его сделаю священником».

– Сказал?

Суровое и сухое лицо дьяконши расцвело. Священство Назара – это была заветная ее мечта. Даже академическая карьера Кирилла стушевывалась перед этим благом. Что Кирилл! Вольная птица, заберется куда-нибудь за две тысячи верст, и поминай его как звали. Назар же – человек, привязанный к месту, коренной, куча детей у него. Он будет жить до веку на ее глазах. Да, это обидно, что младший сын ее, магистрант, идет в сельские священники, но зато какое огромное счастье, что старший сын, дьякон, будет священником, хотя бы и сельским. Мефодий радостно потирал руки; Мотя прыгала в соседней комнате, потому что ей перед Кириллом неловко было прыгать; тетушка рыдала от радости.

– Да ты правду ли говоришь? – допытывалась дьяконша.

– Ну вот, стану я лгать в таком предмете! А не веришь – спроси у Кирилла!

– Правда, правда! – сказал Кирилл. – Это мне сказал преосвященный!

– Господи, как это чудесно!

Все были взволнованы, подходили друг к другу и делились восторженными восклицаниями. Говорили о том, как будет рад Назар и его жена Луня, как они устроятся на новом месте, как отдадут старшую дочку в епархиальное училище, для чего прежде не хватало денег.

– Эх, знаешь что, старуха?! Теперь я на покой, – с умилением воскликнул дьякон. – Пора ведь мне! Посмотри, как я сгорбился!

– Куда на покой?

– А так, на покой! Подам за штат и пойдем к сыну жить! Что ж мне! Мефодий скоро семинарию кончит, а Матрену на казенный кошт возьмут…

Лицо дьяконши вдруг сделалось суровым и строгим. Его как будто передернуло.

– Этого никогда не будет! – резко сказала она.

– Ну, что ж такое?! Назар – он добрый.

– Все добрые, пока в карман, а как из кармана – так волками делаются… Знаю я. Нет уж, лучше в работницы пойду, а на шею никому не сяду.

Кирилл смотрел на бледное лицо матери и думал о том, как, должно быть, жизнь ее была несладка, если она так глубоко озлобилась. Прежде он как-то не замечал этого.

– Ну, ну, пошла уже! – добродушно сказал дьякон и махнул рукой в сторону жены. – И вот всегда так. На людей злобится, никому не верит, даже детям своим кровным не верит.

– И не верю! – выразительно подтвердила дьяконша.

– То-то, что не веришь. А я вот всем верю. Всякому созданию Божию верю. По-христиански.

– И всякий тебя обходит за то.

– А пускай его обходит. Он обходит, а я себе стою на месте. Все равно, как дуб столетний: ты его хоть миллион раз обойди, а он будет стоять нерушимо. Вот оно что!..

Эта маленькая размолвка скоро была забыта. Дьякон не настаивал на своем намерении подать «за штат». Всю жизнь он уступал Арине Евстафьевне – неужели же теперь было не уступить? Скоро опять заговорили об архиерейской милости и вновь оживились. К вечеру созрел проект об извещении Назара.

Назар состоял дьяконом в селе Чакмарах, верстах в тридцати от Устимьевки. На другой день рано утром запрягли лошаденок в таратайку. Кирилл с Мефодием выехали со двора и направились по широкой степной дороге, которая вела в Чакмары. Солнце едва поднялось, над полем носилась утренняя прохлада. Кирилл чувствовал необычайную бодрость духа. Он говорил брату о том, что на него благотворно действует деревня и что он не променяет ее ни на какие столицы.

– Что тут хорошего? Ни людей, ни развлечений. Одна скука! – возразил Мефодий. – Вообще, я тебя не понимаю, брат!

– Если бы мне сказали это, когда я был в твоем возрасте, я точно так же не понял бы! – ответил Кирилл. – Тогда я, как ты теперь, тяготел к большому городу: мне казалось, что там только жизнь, а здесь – сон и прозябание. Теперь я думаю иначе. Жизнь только здесь, здесь люди живут по существу, а там проделывают бесконечный ряд условностей. Все там условно – и приличие, и уважение, и порядочность, и ум, и чувство. На все есть кодекс, и человек там – раб этого кодекса. Там можно жить только для себя, здесь можно кое-что уделить и ближнему. Возьми хоть это: жизнь в городе дорога. Чтобы жить прилично, надо все силы посвящать на добывание средств. У человека не остается ни времени, ни сил на то, чтобы быть человеком. А здесь жизнь стоит пустяки. Времени много, работай, сколько хочешь. Здесь и только здесь ты – хозяин своего времени, своих сил и способностей. Только здесь ты можешь отдать всего себя на служение ближнему!..

– Скажи, пожалуйста, этому обучают в академии? – спросил Мефодий, у которого речи брата вызвали одно только недоумение.

– Чему?

– Вот этому всему, что ты говоришь.

– Нет, – сказал Кирилл с улыбкой, – этому не обучают в академии…

Они приехали в Чакмары часам к двенадцати. Назар встретил их радушно, обнял Кирилла и с большим чувством поцеловал его. Он заметил с сожалением, что Кирилл сильно похудел.

– Зато ты все толстеешь. Пора бы остепениться! – сказал Кирилл.

Назар безнадежно махнул рукой. Это было его несчастье. Он был невероятно толст, так что подчас становился тяжел самому себе. Никакие меры не помогали. Уж он и моцион делал, и спать после обеда прекратил, и купался; он применял к себе все, что бы ему ни посоветовали. Кто-то сказал ему, что крепкий чай обладает свойством высушивать человека. Он стал пить крепкий чай денно и нощно. Посоветовали ему уксус пить – он бросил чай и принялся за уксус. Одного он не мог применить к себе – умеренности в пище. Аппетит у него был страшный, а обширная утроба помещала массу питательных веществ. Ел он буквально за пятерых и при этом выпивал не одну рюмку доброй водки. Назару было уже лет за сорок; у него было семеро детей, а жена его, Лукерья Григорьевна, называвшаяся в родственном кругу Луней, подавала надежды принести еще столько же. Эта маленькая, тоненькая, чрезвычайно подвижная и вечно веселая женщина представляла полную противоположность Назару, у которого вечно распухали ноги, а самого его постоянно тянуло к дивану. Можно считать, что собственно жена была главой дома. Назар свято исполнял одни дьяконские обязанности, но и то лишь потому, что Луне поручить это было никак невозможно. Во все прочее он, по тяжеловесности своей, не мешался, а Луня прекрасно справлялась сама и с хозяйством, и с педагогией, и даже, вдобавок ко всему, просфоры пекла. На все у нее хватало сил, никогда она не жаловалась на усталость или на то, что у нее слишком много дела. Она жила делом. Назар обожал свою жену и был просто влюблен в нее, считая ее красавицей, несмотря на то, что ее смуглое лицо было уже все в морщинах, а в волосах прежде времени появилась седина.

Мефодий побежал в загон, где возилась с теленком Луня, и сообщил радостную новость. Она бросила теленка и взволнованно полетела к мужу. Тут она изобразила печаль и разыграла для шутки маленькую сцену.

– А знаешь, Назар, Кирилл был у архиерея, и архиерей сказал ему, что, должно быть, говорит, брату твоему Назару придется в заштат подать.

– Господи помилуй! – с испугом воскликнул Назар и даже перекрестился при этом. – За что же бы это?

– А потому, говорит, больно он толст, служить не может.

Но видя глубокое отчаяние, в которое привела эта шутка легковерного Назара, Луня рассмеялась и поведала ему всю правду. Кирилл подтвердил, Назар, разумеется, пришел в неописанный восторг и готов был бы подскочить от радости, если бы ему позволил это его вес. Тотчас же он начал мечтать о предстоящих улучшениях, которые неизбежно должны последовать в его жизни, – о просторной квартире, об отдаче дочки в науку, о воспитании подрастающих детей, наконец, самая главная и самая пылкая мечта его была о том, чтобы взять отпуск, поехать в Kиeв или Харьков и полечиться там у самого лучшего доктора от толщины, – все это должно было осуществиться разом, благодаря одному архиерейскому слову.

Братья пообедали вместе, а после обеда молодые люди поехали обратно в Устимьевку. Мотя выбежала им навстречу и, сев в таратайку около церкви, рассказала, что дома произошла неприятная сцена. Арина Евстафьевна всю ночь не спала. В душе ее боролись два ощущенья: радость – по поводу предстоящего возвышения Назара и горе – по поводу непонятного добровольного унижения Кирилла. Встала она с головной болью и с расстроенными нервами. Дьякон сразу это понял и с утра начал заговаривать, что ему нужно побывать у отца настоятеля. Но она пристала к нему неотступно. Сначала были только вздохи и укоры общего свойства.

– У людей все идет по-людски, – говорила дьяконша, – дети вырастают и достигают толку. У иного сын еле-еле семинарию дотянул, а смотришь – сходил туда-сюда, и место в городе получил.

Тут следовали примеры: архиерейского иподиакона сын кончил по третьему разряду, а получил место в городе в кладбищенской церкви. Чакмарского священника два сына – оба из четвертого класса вышли, и ничего – в священники вылезли. А у них, у Обновленских, все не по-людски: сын удивлял всех своими успехами, кончил академию первым и будет в селе киснуть. Все будут на них пальцами показывать, дескать, вот какие вы мизерные, и академия вам не помогла, и первенство вам ни к чему. А отец, вместо того чтобы сыну внушить, на путь истины наставить, еще подхваливает, умиляется. Видно, Бог наказал ее за великие грехи.

Потом начались слезы, которые перешли в рыдания. Тетка, разумеется, тоже плакала, но тихонько, спрятавшись в темный чуланчик. Кончилось тем, что Арина Евстафьевна слегла в постель. Когда Кирилл вошел к ней в комнату, подошел к ней и поцеловал у нее руку, она встретила его с упреком:

– Вот до чего довели меня детки! В постель слегла!..

И тут она опять разрыдалась. Кирилл сел на кровати, взял ее руку и заговорил тихим, ласковым голосом:

– Вы больны, маменька, не сможете слушать меня спокойно, а то бы я вам объяснил.

– Что ты мне объяснишь? Что ты мне можешь объяснить? – трагически воскликнула Арина Евстафьевна.

– Объяснить свое решение, маменька! Вы негодуете на то, что я отказался от выгодных мест и иду в село священником. Рассудите же, маменька! Мы с вами всю жизнь были бедны, вы всю жизнь неустанно трудились, труд иссушил вас, истомил. Бедность и труд, маменька, это – наше достояние, они сделались нашими родными. Что бедно и трудится, то наше. Ну что же, я хочу послужить своему родному. Не хочу служить богатым, а бедности хочу послужить. Хочу жить так, как вы жили. За вашу трудовую жизнь я питаю к вам глубокое уважение. Хочу тем же заслужить уважение и я. У вас же я научился этому. Вы своим примером заронили в мою душу семена, а я их взрастил.

Трудно сказать, что подействовало на дьяконшу. Едва ли ее озлобленной душе были доступны эти доводы. Но ласковый голос сына, его любовный взгляд, быть может, теплота его руки, которой он нежно сжимал руку матери, подействовали на нее успокоительно. С лица ее исчезло напряженное выражение злобы и отчаяния, она тихо привлекла к себе Кирилла и поцеловала его в голову.

– Ах, Кирилл! – сказала она тихим голосом. – Так-то мы на тебя надеялись, так-то надеялись! Думали, что возвышение нашему семейству будет, а ты вот что придумал.

Но все это она сказала спокойным, примирительным голосом.

– Будет и возвышение! Погодите. Дайте сперва мне свое сердце удовлетворить. Все будет, маменька.

Кирилл посидел с нею с полчаса. Дьякон, подслушивавший их разговор в соседней комнате, дивился искусству сына разгонять бурю, – искусству, которому он не мог научиться за всю жизнь, несмотря на свою полную покорность Арине Евстафьевне. Скоро и дьяконша встала с постели и принялась за свои обычные дела. И разговоров этих она больше не возбуждала.

Проездом в город заезжал Назар. Здесь его торжественно благословили. Арина Евстафьевна сделала ему подробные напутственные указания, как малому дитяти. Добродушный Назар выслушал их покорно и серьезно принял их к сведению. Он и в самом деле был дитя и, пускаясь в путь со столь важными намерениями без Луни, чувствовал, что почва под ним не тверда. Дело стояло так, что ежели преосвященный не изменит своего милостивого решения, то Назару придется одному прожить в городе, где-нибудь на постоялом дворе, не меньше как неделю, а это представлялось ему настоящим подвигом.

Следующие два дня после его отъезда в доме устимьевского дьякона были полны тревожного выжидания. Один Кирилл был спокоен; он знал, что архиерей сделал свое обещание серьезно и не изменит своему слову. Робкий дьякон боялся верить такому счастью, пока не увидит его воочию. Арина Евстафьевна, в душе которой глубоко сидел пессимизм, твердила, что надеяться следует только на дурное: оно никогда не заставит себя ждать, а по части хорошего всегда пообождать следует. «Иной раз по всем видимостям добро должно бы выйти, а на конец – злющее зло получается». Но по истечении двух дней можно уже было построить силлогизм такого рода, что будь Назару неудача – он уже вернулся бы, а если сидит в городе – значит, к сану готовится.

– А может, его на епитимью там поставили, вот он и сидит! – заметила все-таки Арина Евстафьевна, хотя в душе больше склонялась к общему мнению.

Наступило воскресенье. Дьякон облачился в чистенькую ряску, примазал и пригладил волосы и вообще принял вид торжественный и благолепный.

– Уж это верно, что сегодня его рукополагают! – с торжественным умилением повторял он и служил в этот день в церкви с особой настроенностью, подчеркивая слова и произнося их нараспев. Волнение его с каждым часом усиливалось. Придя из церкви, он, в противность обычаю, совсем отказался от рюмки водки и от вяленого рыбца со свежим луком. Он и от обеда отказался, просто не мог есть от волнения. Вечный дьякон, он считал священство недосягаемым идеалом, и вот Назар, который, казалось, был так же, как и он, осужден на вечное дьяконство, сегодня взбирается на эту высокую ступеньку жизненной лестницы. Сильно волновалась и Арина Евстафьевна, но прятала свое волнение внутрь себя и неискренно твердила, что не верит.

Наконец, к вечеру приехал Назар. Он вошел в комнату торжественно-сияющий и, остановившись на пороге, внимательно и набожно осенил себя крестом, поклонился иконам, а затем, обратившись к семье, которая вся сидела за чаем, молча поблагословил ее. Тут все поняли, что свершилось, чинно поднялись и тоже стали креститься. Радость была до того велика, что в первое время все молчали. Оправившись, все чинно подошли поочередно к новому иерею и взяли у него благословение. Затем стали расспрашивать Назара, как все это случилось. Он рассказывал по порядку с мельчайшими подробностями, а когда дошел до описания своего первого визита к архиерею, то, обращаясь к Кириллу, сказал:

– Про тебя он говорил страсть как хвалебно: «Он, – говорит, – пример всей епархии. И собственно ради его христианского смирения я тебя призвал в священники». Велел сказать, что место тебе хорошее приготовил, чтобы скорее женился и к нему приезжал.

Вся семья, кроме отца, смотрела недоумевающе на Кирилла.

Назар ночевал в Устимьевке. Кирилл уехал в город на другой день.

IV

Две недели, что Кирилл провел в городе, были для него мучительны. Просил он отца Гавриила, и матушку, и Муру, чтобы венчанье было скромное, но его и слушать не хотели.

– Многого хочешь! – говорила матушка. – Уж и так тебе во всем уступили, во всем. Ну а в этом уж извини. В этом я не уступлю!

И матушка вздыхала при воспоминании о той уступке, которую она сделала Кириллу. Мура со своей стороны говорила, что ей ужасно хочется провести брачный вечер среди блеска огней и шума гостей. Она откровенно призналась Кириллу, что давно и постоянно об этом мечтала. Отец Гавриил прямо заявил, что этого требует его положение в городе. Противиться таким доводам было бесполезно.

И вот второй этаж церковного дома расцветился огнями, в соборе зажгли главное паникадило, пели архиерейские певчие, а Апостола читал громоносный бас, состоявший при соборе сверх штата и предназначенный в протодьяконы. Весь цвет духовной молодежи города, все дочки, ждавшие женихов в виде академиков, с толстыми маменьками, учителя семинарии, батюшки и даже кое-кто из семинаристов старших классов – все это было в церкви, а из церкви перешло в церковный дом и веселилось там напропалую до утра. Мура была весела, оживлена и миловидна в своем белоснежном наряде с массой цветов на голове. Кирилл был мешковат в непривычном фраке, но это ему шло, как академику, в котором предполагалось много серьезности и учености. Из устимьевской родни на празднике присутствовали только Мефодий и Мотя; старики убоялись блеска и сказали: «Куда нам! где нам!». Луня не могла оставить ребятишек, а Назар просто сослался на свою толщину. При том же он как раз в это время переезжал в свой приход, в село Гурьево, куда он был назначен настоятелем.

Через два дня после свадьбы Кирилл явился к архиерею.

– А-а!.. – приветливо встретил его архиерей. – Знаю, знаю. Отец Гавриил мне сказывал. Хорошую девицу в жены взял. Ну а я тебе место уготовал. Это будет поблизости к твоей родине. Местечко Луговое знаешь?

– Местечко Луговое?!

– Ты что же, недоволен?

– Там два священника, ваше преосвященство!

– Ну, и ты будешь настоятелем.

– Боюсь я этого. Уживемся ли?

– Ты-то? С твоей-то голубиной кротостью? Нет, нет, уж ты не возражай. Я решил, так тому и быть. Все-таки в местечке есть и базар, и школа, и почта. Не глушь какая-нибудь… Готовься. В пятницу праздник, мы тебя в диаконы возведем, а в воскресенье и в иереи. Иди с Богом.

Кирилл больше не возражал. Но он был крайне недоволен назначением. Местечко Луговое – огромное по размерам, с массой прихожан. Это его не пугало. Но там он будет не один. Все его планы будут встречать противодействие в товарище. Найти в нем помощника он даже не рассчитывал. Пойдут несогласия, дрязги, подкопы, то есть как раз то, чего он больше всего боялся. Но настойчиво возражать архиерею, который с первого же шага так много для него сделал и так сочувственно отнесся к его планам, он не решился. Он сказал себе: «Будь что будет. Что бы там ни было, я буду тянуть свою линию. Ничто не заставит меня свернуть с намеченного пути и жить не так, как я решил. Почем знать? Может быть, это и к лучшему!».

С этого времени он начал ощущать постоянное волнение. То, что теоретически сложилось в его голове, начинало осуществляться. Подходила практика, к которой надо быть готовым. Иногда он садился около Муры, брал ее руки и говорил:

– Ах, Мура! страшно! Задача трудная, хватит ли сил?

Мура совсем неясно представляла себе сущность этой «задачи». Но и ей делалось страшно, потому что он так говорил. Сомнение, однако, проходило; он тут же прогонял из головы мрачную мысль и объявлял, что это не больше, как настроение, и что он не имеет никаких оснований сомневаться в своих силах.

– Мы такие молодые с тобой, Мура!.. Когда состаримся, тогда будем сомневаться!..

Мура подтверждала и это. Она была его отголоском. Она любила в нем своего мужа – молодого, умного, симпатичного, сердечного, считая его необычайно развитым и даже ученым, а его идеи высокими и для нее недосягаемыми.

В пятницу Кирилл пришел домой из церкви в рясе. Мура, увидав его в этом костюме, чуть не упала в легкий обморок, а очнувшись, начала плакать.

– О чем же ты? – спрашивал Кирилл, стараясь утешить ее лаской, но это не помогало. Странным казался ей Кирилл в своем новом костюме. Она привыкла любить его в сюртуке, в виде обыкновенного молодого человека; она находила его стройным и довольно ловким. И вдруг все это исчезло под широкой и длинной рясой, под этим костюмом, разгоняющим всякие мысли о любви, о романе. Теоретически она допускала, что Кирилл наденет рясу, но когда это случилось воочию, когда он предстал перед нею уже посвященный, без малейшей надежды снять когда-нибудь рясу и принять вид обыкновенного молодого человека, какого она любила, когда все уже было кончено и навсегда, – сердце у нее невольно сжалось, и она не в силах была удержать слезы.

– Ах, Мура, Мура! Да ведь я тот же! Не переменился же я от того, что надел рясу!..

– Какой ты странный, некрасивый, смешной! – произнесла Мура, уже улыбаясь сквозь слезы.

Он посмотрел на себя в зеркало и также улыбнулся. Действительно, вид у него был странный. Короткие волосы, вчера только постриженные «в последний раз», начисто выбритые подбородок и щеки – тоже «в последний раз»; маленькие, едва пробивающиеся усики, совершенно юношеское выражение лица, тонкий стан, все это придавало ему такой вид, будто он в шутку нарядился в рясу – это одеяние солидных пастырей, предполагающее и бороду, и длинные волосы, и солидное сложение. Но это было не в шутку, и Мура это знала. Оттого она и плакала.

Матушка поздравила его и при этом как-то косо посмотрела на его костюм. Она была оскорблена в лучших своих чувствах. Затаенное желание большинства духовных жен – пустить своих детей по светской части. Она именно и рассчитывала, что ее зять, который с таким блеском шел в академии, будет инспектором в семинарии либо даже профессором в какой-нибудь академии, и разве уже достигнув сорокалетнего возраста, вступит в рясу и сразу займет место кафедрального протоиерея. Но раз она допустила это – должна была сносить; поэтому она ограничилась сухим поздравлением и не прибавила ни одного укоризненного слова. Отец Гавриил, участвовавший в посвящении Кирилла, отнесся к этому факту спокойно; ему было известно, что архиерей одобряет поступок Кирилла, и он втайне возлагал на это обстоятельство большие надежды. Надоест Кириллу в деревне, дурь пройдет, тогда преосвященный сразу даст ему лучшее место в городе.

В воскресенье Кирилл был рукоположен во священники. Много передумал он и перечувствовал в течение тех немногих минут, когда на него, по чину церковному, возлагали этот сан. Вот пришла та минута, когда он формально и всенародно связал себя узами долга, без исполнения которого он находил жизнь неинтересной и несправедливой. В этот миг он почувствовал уважение к себе, к своей последовательности, к своему характеру. Он знал многих людей, которые говорили о лежащем на них громадном долге и у которых не хватало решимости перейти от слов к делу. И всю жизнь они говорят об этом долге и не идут дальше этих слов. Он оставил их позади, наметил себе цель, и вот сегодня он ступил твердою ногой на дорогу, которая поведет его к этой цели. Он не то чтобы возгордился или осуждал кого-нибудь, нет, – но в эту торжественную минуту он не мог же оставаться равнодушным к самому себе и не похвалить себя за твердость духа.

Марья Гавриловна была в церкви. Сердце у нее усиленно билось, когда над Кириллом совершали обряд. Ей казалось, что этот обряд косвенным образом и над нею совершается, и когда Кирилла облачили в священническую ризу, она мысленно сказала себе: «Вот уж я и матушка-попадья!». Но вообще за эти три дня она пригляделась к костюму Кирилла и свыклась с новым положением. После обедни Кирилл сказал ей несколько торжественным, многозначительным тоном:

– Теперь, Мура, жизнь настоящая начнется. До сих пор мы все только готовились!

И весь этот день настроение его было какое-то повышенное; глаза горели вдохновенным блеском, точно обряд, совершенный над ним в церкви, в самом деле переродил его. Мура пугалась этой перемены, которая какими-то неуловимыми путями отдаляла от нее Кирилла. Иногда он вдруг начинал казаться ей чужим, он – священник с сосредоточенно строгим взглядом, говорящий тоном проповедника. Разве это тот милый, сердечный, близкий ей Кирилл, которого она полюбила? И в эти минуты ей становилось жутко; будущее представлялось ей смутным, неизвестным и холодным. Но это было минутное настроение, которое исчезало, опять приходило и опять исчезало.

Началась пробная неделя. Кирилл ежедневно служил в архиерейской церкви. Приходя домой, он обыкновенно был нервно возбужден и выражал крайнее нетерпение.

– Скорее бы на место отправиться! – повторял он по нескольку раз в день. – И как долго тянутся эти приготовления!

– Вот уж не понимаю! Не понимаю, – возражала матушка, – чего тут торопиться? Надоест еще в глуши-то киснуть! Господи – как надоест!

– Дорваться до дела, зарыться в него с головой, с душой и телом, отдаться ему безраздельно!.. – восторженно говорил Кирилл, не обращаясь ни к кому и неопределенно глядя в пространство.

Матушка широко раскрывала глаза, пожимала плечами и уходила из комнаты. «Нет, думала она, – необдуманно поступили мы, выдав за него Марью. Ничего не вижу я в нем хорошего. Городит несуразное… Похоже на то, словно у него одной клепки не хватает…» Но Муре она не высказывала своих заключений.

Едва только кончилась пробная неделя, в воскресенье после обедни Кирилл заторопился с отъездом. Мура была готова. Он всю неделю подгонял ее; она уложила все свое приданое в сундуки. К этому дню приехал из Устимьевки дьякон. Он взялся нанять фуру и сопровождать ее с разным скарбом до самого Лугового; Кирилл же с Мурой поедет на почтовых днем позже, когда там все уже будет приведено в порядок. В понедельник ранним утром дьякон, усердно помолившись Богу, двинулся в путь, а Кирилл пошел к архиерею за обычным напутствием.

Архиерей вышел к нему в темно-зеленой шелковой рясе, в клобуке и с длинными четками. Он собирался выехать со двора. Кирилла удивил несколько строгий вид, с которым он его встретил. Он не улыбался, не шутил и вообще отнесся к нему более начальственно. Кирилл объяснил это тем, что он теперь священник, в рясе, и, следовательно, архиерей является его прямым начальником. Он и раньше заметил, что с людьми, носящими гражданское платье, архиереи обращаются снисходительнее и проще. Архиерей говорил с ним стоя и сам стоял, тогда как прежде он всегда приглашал его садиться и сам садился.

– Ты отправляешься на место своего служения? – спросил он, перебирая четки обеими руками.

– Да, думаю завтра отправиться, – отвечал Кирилл.

– Следовательно, ты не раздумал и стоишь на своем?

– Нет, не раздумал.

– А то я тебе дал бы хорошее место здесь, в купеческой церкви.

– Благодарю вас. Но я хочу в деревню…

Архиерей нахмурил брови и пристально посмотрел ему в глаза.

– Ты хочешь этого непременно? – выразительно спросил он.

Кирилла удивил этот вопрос и эта перемена в тоне.

– Да, я хочу этого, ваше преосвященство!

– Помни, однако, – строго-наставительно сказал архиерей, – что в твоем новом сане никакие умствования не должны быть допускаемы. Ты должен быть пастырем твоих овец, не более.

– Добрым пастырем, ваше преосвященство.

– Разумеется, добрым, – слегка возвысив тон, перебил его архиерей, – но не думаешь ли ты, что все прочие пастыри не таковы? Нехорошо начинать службу с такими горделивыми мыслями.

Все это было до последней степени странно, и каждое новое слово архиерея приводило Кирилла в изумление. Откуда все это? Кто внушил ему эти подозрения?

– Вот что, сын мой! – прибавил архиерей, как бы несколько смягчившись. – Ты для меня загадка. Одно из двух: или ты добрая и простая душа, или в тебе сидит демон возмущения.

– Возмущения! – воскликнул Кирилл. – Вы прежде не думали так, ваше преосвященство.

В лице архиерея можно было заметить легкое смущение. Казалось, ему даже сделалось стыдно за это испытание, которому он подверг ни в чем не повинного человека. Он улыбнулся, поднял руку и потрепал Кирилла по плечу.

– Нет, я знаю, что у тебя невинная душа, – мягко и дружеским тоном сказал он, – однако же блюди! Мне известно, что, будучи в академии, ты с умниками знакомства вел. Я уважаю умных людей, хотя бы и светских, но светские идеи неприложимы к иерейскому сану. Служи меньшему брату, единому от малых сих, это хорошая идея, но удаляйся всякой предвзятости. И осторожен будь, ибо твою добрую идею немногие понимают, а непонимающие во всяком добре могут зло отыскать! Осторожен будь! Это тебе мое отеческое напутствие!

Он с большим чувством поблагословил Кирилла и даже облобызал его и отпуская, прибавил:

– Дерзай!

Кирилл вышел от него в большом недоумении. Не было никакого сомнения, что у архиерея с кем-то была про него речь. Этот «кто-то», конечно, человек сведущий про его жизнь в академии. Кто бы это мог быть?

Он нанял извозчика и поехал в соборный дом. У самых ворот, когда он уже слез с брички, ему попался на глаза молодой Межов, который подлетел к нему и прямо заявил:

– Утвердили, брат, таки утвердили. Разумеется, сперва исправляющим должность, а потом и совсем утвердят.

Кирилл понял, что речь идет об инспекторстве. Межов осмотрел его и продолжал:

– А ты уже в рясу облачился?! Скоро. Вот, признаюсь тебе откровенно, чего я не понимаю, так именно этого!

– Ну что ж я с тобой поделаю, коли ты не понимаешь! – поспешил ответить Кирилл.

– To есть, как сказать… Я понимаю… Деревня, слияние с народом и прочее… Только это, извини, глупо!

– До свидания… Я спешу! – оборвал его Кирилл, кивнув головой, и быстро скрылся в калитку. Не любил он разговаривать с этим господином. О чем бы они ни начали разговор, всегда оказывалось, что их мнения как раз противоположны. Они как-то органически, безнадежно расходились во взглядах. К тому же Межов был болтлив и любил развивать свои взгляды в многословных тирадах.

«Этот сболтнул дядюшке-ректору, а дядюшка-ректор поведал архиерею с соответствующими случаю комментариями, вот и вся история», – подумал Кирилл, и для него в самом деле стало все ясно.

V

В среду, около двух часов дня, почтовая таратайка, окруженная густым клубом пыли, из глубины которого, как из таинственного облака, раздавался зычный лязг почтового колокольчика, вкатилась в пределы местечка Лугового. С первого взгляда можно было понять, что это поселение лишь по недоразумению сделалось местечком. По какому-то случайному признаку люди вообразили, что место это бойкое, удобное, и давай строить хату к хате. А может быть, в прежнее время здесь пролегала большая торговая дорога, которая собрала сюда народ; а потом, с проложением новых усовершенствованных путей, пункт этот остался в стороне.

Луговое было без толку разбросано на расстоянии добрых двух верст в длину да на версту в ширину. Хаты были приземистые, крытые старым, давно почерневшим камышом, и это были хаты прежних владельцев, у которых некогда был еще достаток. Они прилегали к главной улице, неподалеку от узенькой речки, поросшей куширем[13] и окаймленной густой стеной зеленого камыша. На этой улице стояла и церковь, небольшая и невысокая, с единственным зеленым куполом и без колокольни. Колокола висели под деревянным навесом, укрепленным на двух столбах. Далее в обе стороны шли узкие проулки, застроенные большею частью землянками с низенькими земляными крышами, на которых привольно росли бурьян и лопух, а кое-где – посеянный лук и даже огуречная гудина[14]. Таким образом было ясно, что позднейшие поколения отличались уже откровенной бедностью и селились прямо в землянках.

При самом въезде в местечко справа расстилался довольно обширный сад, но сильно запущенный, со множеством высохших деревьев, поросший высоким бурьяном и чужеядным[15] кустарником. В самом саду помещался помещичий дом, квадратный, с почерневшей и покоробившейся деревянной крышей, небольшой и, по-видимому, неблагоустроенный.

Почтовая таратайка направилась к церкви и остановилась у крыльца чистенького каменного домика с зеленой крышей, примыкавшего к самой церковной ограде. На крыльце стоял и приветливо улыбался устимьевский дьякон. Он был доволен и благорасположен, потому что квартирка в церковном доме оказалась удобной, приличной и поместительной.

– Только народ здесь все ободранный, голоштанник какой-то!.. Сомнительно, чтобы здесь доход был хороший! – прибавил дьякон, когда молодые хозяева вошли в дом и сняли с себя страшно запыленные верхние платья. Впрочем, он рассказал и кое-что утешительное. Он уже побывал у священника. Отец Родион Манускриптов уже пятнадцать лет сидел в Луговом и, конечно, знал, какие здесь доходы. Сначала он принял дьякона сухо.

– Вы кто такой? Я вас не знаю. Ваш сын – молоденек, и в настоятели лезет, а я пятнадцать лет здесь корплю.

Но дьякон объяснил, что Кирилл не просился в настоятели, а случилось это потому, что он первый магистрант академии.

– Магистрант?! Вот как! Ну, тогда конечно, конечно… Тогда другая статья.

Слово «магистрант» в глазах отца Родиона Манускриптова было волшебным. Оно давало человеку все права на первенство во всех отношениях. Сам он достиг священства исподволь, путем долгих просьб, ибо курса семинарии не кончил. Получив столь значительное разъяснение, он открыл свою душу устимьевскому дьякону и поведал ему, что в сущности доходы здесь хороши, ежели действовать умеючи. Народ – голытьба, это правда, но есть дворов десять богатых, а кроме того, наезжают по воскресеньям достаточные хуторяне. Народ это такой, что ежели его пригласить да угостить чаем и водкой, то он тебе на другое воскресенье полную засеку жита привезет.

– Хуторянами и живем по преимуществу! – прибавил отец Родион. – А собственно Луговое, так это, можно сказать, «велика Федора, да дура». Толку с него мало. Народ бедственный и притом грубый. Три кабака здесь есть, так они всегда полны, а церковь пустует. Помещица тоже здесь есть, но странная особа. Церковь не посещает и вообще к духовным лицам не благоволит… Ну а в общем – жить можно.

Все это дьякон рассказал Кириллу и прибавил от себя:

– Ты с отцом Родионом сойдись. Да и помещицу посети. Может, она к твоей учености снизойдет. Все-таки подмога.

Тут он заторопился, наскоро выпил чаю и уехал в Устимьевку, сказав, что отец настоятель будет сердиться за его долговременное отсутствие.

Утомленный дорогой, Кирилл решил в этот день не предпринимать ничего. Он деятельно помогал Муре расставлять мебель, вынимать из сундуков платье и белье и все это распределять по комодам и шкапам. День был жаркий, августовский. Они открыли окна в небольшой палисадник, в котором цвели настурции, георгины и анютины глазки, посаженные, должно быть, их предшественниками. Из окон видны были мужицкие хаты с узенькими гумнами, где копошились крестьяне, мелькали в воздухе цепы и раздавался торопливый стук их. Бабы загребали солому и сметали зерно в кучу. Мура глядела на все это с детским любопытством. Первый раз в жизни она видела, как делается хлеб. Этот стук возбудил в ней непонятную тревогу. Мысль, что она здесь хозяйка, в этой чужой для нее местности, с неизвестными ей людьми и обычаями, не уживалась в ее голове. Ей все казалось, что она не более как путница, и все это оригинальный дорожный эпизод.

Уже вечерело. Они сидели в спальне у раскрытого окна и отдыхали после возни. Им показалось, что в передней комнате, которую они назвали «прихожей», скрипнула дверь и что-то зашевелилось. Марья Гавриловна вздрогнула, поднялась и заглянула в дверь.

– Добрый вечер, матушка! – сказала вошедшая женщина и низко поклонилась.

Она была невысокого роста, плотная, с выдающимся вперед животом. Лицо ее было красно, точно она перед этим целый день стояла у раскаленной плиты; на этом лице все было крупно и как-то особенно прочно сделано. Густые черные брови, соединенные в одну прямую линию, толстый нос, задранный кверху, с назойливо раскрытыми широкими ноздрями, широкий рот с толстыми губами малинового цвета, массивный четырехугольный подбородок и короткая толстая шея. На голове у нее был платок темно-серый шерстяной, дважды обернутый вокруг шеи, несмотря на то что было жарко и душно. Белая сорочка была грязновата, а ситцевая юбка сильно подтыкана, что придавало всей этой смешной фигуре деловитый вид.

– А что вам? – с недоумением спросила Марья Гавриловна.

Ей показалось странным, как это можно входить в чужой дом без приглашения и без доклада. Ей было известно, что так делают нищие и подозрительные люди.

– С благополучным прибытием! – сказала женщина и опять поклонилась столь же низко. Голос у нее был мужественный, крепкий. Она продолжала: – Может, помогти что-нибудь?!

Мура подозрительно осмотрела ее и ничего не ответила. Вышел Кирилл.

– А ты кто такая будешь? – спросил он.

Женщина и ему поклонилась:

– Добрый вечер и вам, батюшка! Я здешняя женщина, Фекла, а по прозванию Чипуриха. Я одинокая удова. Имею земляночку тут близенько. Всем батюшкам служила, и покойному отцу Парфентию служила, и который батюшкой перед вами был – отец Мануил, и ему тоже служила. Вот и вам, ежели надобится, служить буду.

– Что ж, – сказал Кирилл, обращаясь к Муре, – пускай служит. У нас никого нет.

Мура позвала его в спальню и тихонько спросила:

– А не опасно? Может, у нее какие-нибудь мысли?

Кирилл рассмеялся.

– Какие у нее могут быть мысли? Взгляни на ее лицо, и ты увидишь, что у нее в голове никаких мыслей нет, ни дурных, ни злых.

– Ну, вот и отлично, Фекла! Служи, а мы тебя не обидим!

– Ну где ж там обидеть! За что меня обижать?! Да и много ли мне нужно, бедной удове?!

И Фекла начала «служить». Это был первый узел, который связал молодую чету с населением Лугового. Фекла служила исправно, по крайней мере для первого раза. Она суетилась, стучала в кухне лоханями и посудой, расставляла их по разным углам, мыла полы, стирала пыль и вообще заслужила самую искреннюю благодарность Марьи Гавриловны. Когда стемнело, она объявила, что пойдет ночевать в свою землянку. Мура дала ей полтинник, который привел Феклу в неописанный восторг. Она схватила обе руки молодой матушки и звонко поцеловала их, чем привела Муру в крайнее смущение. Выйдя на улицу, она с трепетным замиранием сердца, с головой, наполненной впечатлениями и новостями, с минуту постояла и подумала, куда ей идти. В свою землянку ее не тянуло. Там не было ни души – значит, не перед кем было облегчиться. Надо было выбрать такое место, где было много баб, куда и соседки, узнав о том, что она была у нового священника, придут. Одним словом, она жаждала широкой аудитории и наконец решила, что лучше всего пойти к церковному старосте, в доме которого помещалась масса баб. Туда она и направилась.

В скорости после ее ухода дверь в прихожей опять скрипнула, и послышались шаги тяжелых чобот[16]. Оказалось, что это был церковный сторож. Он хотел представиться новому настоятелю и заявил, что его зовут Кириллом.

– А вас, батюшка, как прикажете величать?

– И меня Кириллом зовут! – ответил батюшка.

– Ото и добре! Легче запамятуется! Уже своего собственного имени никогда не забудешь! – философски заметил церковный сторож и прибавил: – А насчет опасности не сумневайтесь! Я всю ночь на церковных ступеньках сплю, а ежели проснусь, так сейчас в большой колокол звонить начинаю. А может, угодно приказать, чтоб я не звонил? Потому как бы молодой матушке беспокойства от моего звону не было.

Кирилл сказал ему, чтобы он звонил по-прежнему.

Наступила ночь. Мура, утомленная дорогой, уборкой и массой новых впечатлений, заснула, едва только опустилась на постель. Но Кирилл не мог уснуть. Сегодня он еще частный человек, ничем фактически не связанный с тою новою жизнью, которая ему предстоит, а завтра начнется его служение. Он против всякого желания мысленно проверял свою готовность приступить к этому служению. Он не знал еще, что́ собственно преподнесет ему жизнь и в каких формах он выразит свое воздействие на нее. Примеров перед его глазами не было. Были примеры совсем другого рода.

Традиция духовного звания, сколько ему было известно, состояла в постоянной борьбе с прихожанами из-за дохода. Прихожанин норовит дать поменьше; духовенство мало обеспечено и вынуждено драть побольше. Больше заработать, получше устроиться, обеспечить семейство – вот неизбежные его задачи.

Душа Кирилла возмущалась при мысли о такой программе. Удастся ли ему провести свою? Удастся ли ему возбудить к себе доверие в прихожанах? Не станут ли они смеяться над ним? Ведь традиция вырабатывалась веками. К дурному люди привыкают так же, как и к хорошему. Устанавливалась она дружными усилиями многих поколений, которые действовали в разное время, повсеместно, но все в одном и том же направлении. А он один хочет поднять меч против всей этой несметной рати, против ее векового дела.

Сквозь открытые окна в комнату западал бледный луч месяца: с деревни доносился отдаленный лай собак; сторож проснулся и прозвонил двадцать ударов. Мура сквозь сон спросила его, почему он не ложится спать.

– Ночь больно хороша. Не спится, – ответил он, и мысли его перешли на Муру.

Вот она спит беззаботно – молодая, полная жизни и здоровья. И она любит его искренно, и сердце у нее доброе. И вот, имея около себя такое существо, может ли он сказать, что он не один? Станет ли она ободрять его, помогать ему? На эти вопросы, которые пришли ему в голову в такой ясной форме в первый раз, он не мог ответить. Это дурно, что они раньше не сговорились. Бог знает, чего она ждет и что может случиться.

– Ложись спать, Кирилл! – полураскрыв глаза, промолвила Марья Гавриловна.

И Кириллу показалось, что это как бы ответ на его сомнения. Нет, с этой стороны ему нечего бояться. Она любит его. В нем сосредоточены все ее радости. Ну, значит, она будет идти с ним рука об руку, что бы ни случилось.

На другой день уже в девять часов сторож явился к ним и объявил, что в церкви дьяк и дьякон дожидаются отца настоятеля.

– Да и тытарь[17] пришел, только вот отца Родиона нет. Может, прикажете известить их?

Но Кирилл счел своим долгом лично навестить отца Родиона. Он надел рясу и велел сторожу вести его к священнику.

Отец Родион жил в собственном доме, который построил, как он объяснил, для того, чтобы после его смерти было где главу преклонить вдове и дочерям, которых у него было полдюжины. «А то ведь ежели в церковном доме, так сейчас приедет новый и на улицу их выгонит». Поэтому он свою половину церковного дома великодушно уступил товарищу. Дом его стоял неподалеку от речки, отдельно от крестьянских хат, и отличался от них размерами, черепичной крышей и желтыми ставнями.

Отец Родион находился в томительном состоянии духа. По правилам ему следовало первому пойти к настоятелю и представиться. Но так как настоятель этот был «молоденек», а он, отец Родион, пятнадцать лет уже славил Господа в чине иерейском да почти столько же в меньших чинах, то самолюбие не позволяло ему этого. И знал он, что ежели настоятель пришлет за ним, он в конце концов должен будет пойти, и все-таки не двигался с места.

Приход Кирилла вывел его из затруднения.

– Пришел представиться вам, отец Родион. Зовут меня Кириллом, а по фамилии Обновленский, – сказал Кирилл.

– Оно бы следовало, чтобы я вам представился, отец Кирилл, потому вы есть настоятель!..

– Ну, какое тут в деревне настоятельство?! – простым и искренним тоном сказал Кирилл. – В товарищи меня возьмите, вот и все!..

– Оно конечно. Так бы и следовало!

– Так и будет! – подтвердил Кирилл. – Куда мне в настоятели, когда я и служить-то как следует еще не умею!

Отец Родион вел себя сдержанно и говорил с расстановкой, обдумывая каждое слово. Кто его знает, что он за птица. Говорит-то он хорошо, а как до дела дойдет, неизвестно, что будет. В виде меры предосторожности он для этого случая и рясу одел самую поношенную и обтрепанную, хотя была у него новая, хорошая ряса. Пусть не думает, что он нажил тут деньги: пожалуй, еще сократить его вздумает.

Они с четверть часа поговорили о разных общих предметах. Отец Родион спросил, правда ли, что Кирилл первым магистрантом академию кончил. Кирилл ответил.

– А что же вас, позвольте спросить, в деревню заставило поехать? Удивительно это!

– Здоровье! – ответил Кирилл. – Здоровьем я слаб, и город мне вреден.

«Не стану я объяснять ему. Не поймет, пожалуй», – подумал он, глядя на пухлое лицо отца Родиона с довольно-таки тупым выражением.

– Ага, это действительно, что деревенский воздух поправляет человека! – сказал отец Родион и подумал: «Оно как будто не видно, чтобы здоровье его было плохое».

Во всяком случае, после короткого разговора его недоверие к новому товарищу значительно смягчилось. «Что ж, может, он и чудак, а сердцем добр и не фордыбачит[18], носа не задирает». Но у него был наготове один вопрос, который должен был послужить самым верным пробным камнем. И когда они поднялись, чтобы идти в церковь, он сказал:

– Вот что, отец Кирилл, дабы не было никаких недоумений, надо бы спервоначалу изъяснить касательно доходов.

– А что, собственно, отец Родион?

– Насчет дележа. У нас так: две копейки идет священникам, а третья на остальной причет.

– Ну что ж, коли это обычай, я нарушать его не стану.

– Так-то так! А вот касательно этих двух копеек, которые вот на священников идут… Как с ними быть?

– С ними? А, разумеется, пополам делить!

«Нет, он таки хороший человек! Истинно хороший! – подумал отец Родион. – Отец Мануил, так тот себе большую долю брал… А ей-богу, он таки хороший человек».

И с этого момента взгляд отца Родиона просветлел, движения сделались более свободными и речь потекла живее.

– Уж вы извините, отец Кирилл, семейство мое я вам впоследствии представлю, потому оно в настоящее время не в порядке! – сказал он, и после этого они отправились в церковь.

Луговская церковь оказалась зданием старинным. Ее невысокие своды были черны от сырости и кадильного дыма, иконы до такой степени стерты, что различать на них лица могли только коренные прихожане луговской церкви. Все здесь требовало капитального ремонта, начиная с дырявого, двадцать лет не крашенного пола, паникадила с позеленевшими от времени подсвечниками и кончая самой церковью. Притом же церковь была очень невелика, не больше как душ на триста.

– И то пустует! – с сожалением заметил отец Родион.

У самого входа с правой стороны на возвышенном месте перед стойкой стоял тытарь – приземистый, широкоплечий мужик с короткой седоватой бородой, с тщательно смазанными церковным маслом и прилизанными волосами. Он был в цветной узорчатой жилетке, в ситцевой рубашке, широких штанах, однако ж городского покроя, и без сюртука.

– Карпо Михайлович Кулик, наш церковный староста! – отрекомендовал его отец Родион. – Один из наиболее почтенных поселян. Имеет достаток. Три сотни овец и прочее.

Кулик наклонил голову и подставил ладони для получения благословения. Кирилл благословил его молча.

– Трр-етье трр… – начал было Кулик, но никак не мог выговорить всю фразу.

– То есть третье трехлетие он тытарем служит, – пояснил отец Родион. – Он заика! – прибавил он; а Кулик отдернул шелковый платок, покрывавший стойку, и глазам Кирилла представился целый ряд систематически разложенных кучек восковых свечей разного калибра, от самого тоненького, двухкопеечного, до полтинничных – свадебных. Было очевидно, что Кулик недаром прослужил три трехлетия в должности тытаря и, во всяком случае, научился в порядке содержать свечной стол.

Едва только Кирилл дошел до середины церкви, как с обоих клиросов ему навстречу пошли две фигуры, очень мало похожие одна на другую и в то же время заключавшие в себе общую черту, сближавшую их. Слева шла невысокая фигура в серой ряске, с массой кудрявых черных волос на голове. Ввалившиеся щеки, острый нос и желтый цвет лица, на котором даже растительность была невероятно скудна, как на неплодородной почве, говорили о снедающем этого человека недуге. Другая фигура, которая шла от правого клироса, была высокого роста и атлетического сложения. Узкий полукафтан плотно облегал ее полновесные, упругие члены. Фигура тяжело ступала, и утлый пол сгибался под нею. Сходство же между ними заключалось в том, что оба они шли, опустив руки по швам, и болезненное лицо первого выражало такое же смирение, как и красное, пышущее здоровьем волосастое лицо второго. С одинаковой покорностью наклонились перед настоятелем кудрявая голова худого человека и лысая, ярко блестящая голова атлета, и совершенно на один манер подставили они свои ладони для благословения.

– Диакон Симеон Стрючок! – болезненным альтиком проговорил невысокий человек в ряске.

– Дьячок Дементий Глущенко! – громовым басом отрекомендовался атлет.

И получив благословение, они стали в виде ворот, сквозь которые прошли Кирилл и отец Родион. Осмотрели алтарь. Кирилл нашел, что здание церкви находится в опасности, а утварь требует перемены.

– Средств не имеем… А то давно бы! – сказал отец Родион. Но в сущности ему до сих пор и в голову не приходили подобные мысли. Он исходил из той точки зрения, что для Бога все едино, где бы и на чем бы ни служить Ему.

Окончив осмотр, Кирилл попросил всех к себе. Фекла Чепуриха, несмотря на то что Мура еще спала, давно уже приготовила самовар. Кирилл угостил чаем весь причт луговской церкви.

VI

К удивлению отца Родиона, в воскресенье церковь была наполнена чисто луговскими прихожанами. Были, конечно, и хуторяне, но главный контингент молящихся состоял из коренных жителей местечка. Но удивление отца Родиона достигло высшего предела, когда, во время чтения дьяконом Стрючком Евангелия, в церкви появилась и стала слева, позади клироса, сама помещица, Надежда Алексеевна Крупеева.

Собственно, в этом ничего не было удивительного, так как этому воскресенью предшествовала изрядная агитация со стороны причта, церковного старосты, сторожа и в особенности Феклы Чепурихи. Каждый вечер Фекла собирала где-нибудь на завалинке баб и описывала им нового священника, молодую матушку, и как они живут, и что они говорят. Про Кирилла она рассказывала, что он «добреющей души», а про Муру, что «ее трудно раскусить: дикая она какая-то; в хозяйстве ничего не смыслит». Из других источников было известно, что Кирилл невероятно ученый человек. Тытарь Кулик рассказал, что таких ученых на все государство только и есть двенадцать человек. Надо полагать, что ученость Кирилла возбудила любопытство и помещицы. Все ожидали, что новый настоятель скажет вступительную проповедь, в которой докажет перед луговскими прихожанами всю свою необычайную ученость. Ждали также, что ученый настоятель устроит и служение какое-нибудь особенное, торжественное. Но с первого же шага началось разочарование.

– Настоящая пигалица! Тонкий да безбородый! – говорили прихожане, по мнению которых священник должен быть плотного сложения, иметь окладистую бороду и громкий голос. Не нравилась и служба нового священника.

– Бормочет там что-то себе под нос, ничего и разобрать нельзя. Уж отец Родион, даром что мало ученый, а лучше служит. У него каждое слово слышишь. В чем же эта самая ученость? А бабы брехали… Ну народ!..

Когда же и обедня кончилась, а новый настоятель даже никакой проповеди не сказал, то разочарование было окончательное.

– Какой там ученый?! Видно, малоумный оказался, вот его и прислали к нам. Двенадцать, говорит, на всю Россию, ну, таких, я думаю, двенадцать тысяч найдется, даже девать их некуда!

Отец Родион стоял всю обедню в алтаре. Перед концом он подошел к Кириллу и тихонько сказал ему:

– Отец Кирилл, здесь в церкви помещица присутствует. Это – редкость. Надо бы ей просфору вынести!

Кириллу был хорошо известен обычай выносить помещикам просфору. Обычай этот не нравился ему еще в детстве.

– Нет, отец Родион, не надо! – сказал Кирилл. – Пока еще я не знаю никаких ее заслуг… А вы знаете, отец Родион?

– Положим, что ничего такого… Но все ж таки помещица… Я всегда выношу ей просфору.

– Простите меня, отец Родион, но я ей просфоры не вынесу! – мягко ответил Кирилл.

И более наблюдательные прихожане заметили, что новый священник не вынес просфоры помещице. Заметили еще и другое. Когда кончилась обедня, хуторяне запрягли коней в свои «дилижаны»[19] и поехали домой. Точно так же разошлись по домам и местные богачи. Кирилл никого не пригласил к себе на чай или закуску. Все эти обстоятельства вызвали два толкования. Одни говорили, что Кирилл гордец, а другие – что он для всех хочет быть равен. Присматривались к выражению лица помещицы – не обижена ли она невниманием к ней нового священника? Но ничего такого не заметили. Она вышла из церкви, поговорила о чем-то с двумя бабами – после оказалось, что она спросила, как их зовут, села в экипаж и поехала домой.

Понятное дело, что в этот день деревенские разговоры вертелись главным образом на новом священнике. И надо сказать, что в общем преобладало неодобрение.

Но в этот же день случилось обстоятельство, которое совершенно спутало луговских прихожан. Антон Бондаренко, землянка которого находилась на самом краю села, вздумал выдавать свою дочку замуж. Это было немножко странно, потому что свадебный сезон обыкновенно начинается в конце сентября. Но дело в том, что дочка его Горпина как-то совершенно неожиданно стала полнеть. Когда это сделалось очевидным, Марко Працюк, молодой, рослый парень, который не отрицал своей вины в этом обстоятельстве, отложил в сторону цеп и лопату и послал к Антону сватов. Так как с этого воскресенья начиналась седмица нового священника, то Антон пришел к Кириллу. Это было часов в семь вечера. Кирилл только что отслужил вечерню и, вернувшись домой, застал Муру за чайным столом.

– А дома батюшка? – спросил Антон у Феклы, которая совсем основалась в кухне.

– Чай пьют. Можешь и подождать!

– Так ведь мне не близкий свет домой-то идти. Версты две будет, сама знаешь.

– Ну, не могу же я от стола оторвать… Сейчас только из церкви пришли…

Разговор этот происходил в сенцах. Кирилл слышал его от слова до слова. Он отворил дверь и обратился к Антону:

– Что тебе?

Антон снял шапку и поклонился.

– К вашей милости, батюшка! Дело есть!

– Зайди в хату! – сказал Кирилл. Антон вошел и поклонился Марье Гавриловне.

– В чем же дело?

– Дочку надобно перевенчать!.. Так вот, я пришел…

– Что ж, перевенчаем! Когда хочешь?

– Завтра бы!..

– Ладно, и завтра можно! Часов в десять приходите в церковь!

Антон опять поклонился и молчал.

– Ну, так иди с Богом! – сказал Кирилл. Но Антон не двигался с места. Он не только не считал дело конченным, но даже не думал, что оно началось. По его мнению, недоставало самого главного. Во всяком случае, батюшка перевенчает Горпину, в этом нет сомнения, на то он и батюшка.

– А сколько же за венчанье будет, батюшка? – спросил наконец Антон.

– Да уже дашь сторублевку! – сказал Кирилл и самым серьезным образом посмотрел ему прямо в глаза. Антон саркастически ухмыльнулся и выразительно мотнул головой.

– Гм… таких денег я сроду и не видал даже…

– Ну что ж, а я меньше не возьму!..

Антон поднял на него глаза, стараясь понять, шутит новый батюшка или глуп от природы. «Должно быть, он шутник!» – подумал Антон и сказал:

– Нет, уж вы, батюшка, настоящую цену говорите!..

– Как тебя зовут? – спросил Кирилл.

– Антоном Бондаренком.

– Так вот что, Антон: цену настоящую ты спрашивай, когда на базар придешь. Станешь порося покупать, так тебе и скажут настоящую цену, а ко мне ты пришел по делу церковному, святому. Церковь – не базар, в ней никакой торговли не может быть!

Антон смотрел на него недоумевающим взглядом. «Что-то я не второплю, – размышлял он про себя, – чи он жадный, чи Господь его знает!»

– Иди себе с Богом! – прибавил Кирилл. Но Антон не двигался с места.

– Как же оно будет, батюшка? – спросил он.

Кирилл возвратился к столу, сел и взял стакан с чаем.

– Много у тебя земли? – спросил он.

– Земли? Четыре с половиной. Да плавни[20] с полдесятины будет.

– А хлеб уродил у тебя?

– Хлеб? Да как сказать! И уродил, и не уродил. Жито Бог дал хорошее. С двух десятин почти что шестнадцать четвертей собрал, ячменю с полдесятины четвертей пять взял. Полдесятины баштану… Огирок[21] ничего, а кавун[22] весь погорел, вся гудина повяла, проса полдесятины… едва свое вернул. А десятина пшеницы даже совсем из-под земли не вышла. Ну а сено плавное в наших местах всегда хорошее. Высокое, густое… Дай Бог, чтобы на всем свете такое сено было. Поверите, батюшка, это не сено, а, как бы вам сказать, – шелк.

– Так ты, выходит, богач, Антон Бондаренко. Как же мне с тебя сторублевку не взять?

Антон опять выпучил глаза. Никак не мог уловить он тонкой усмешки, которою Кирилл сопровождал свои слова. Видя его недоумение, Кирилл сказал прямо:

– Ну, иди с Богом, Антон. За венчанье дашь, сколько сможешь. А не сможешь, и так повенчаем. И всем своим землякам скажи, чтобы со мной не торговались.

Антон поблагодарил и ушел чрезвычайно смущенный. Он даже не знал, рассказывать ли землякам о своем разговоре с батюшкой. По дороге он рассчитал, что может безобидно для себя дать за венчанье карбованец[23], не считая свечей, которые он купит особо. Будь это у отца Родиона, дешевле пяти рублей не отделался бы, а со свечами и все семь. Это было так приятно, что он боялся, как бы кто не помешал, не отсоветовал новому священнику. Очевидно, новый батюшка просто не знает порядков. А ежели это дойдет до отца Родиона, который ему растолкует, то дело примет другой оборот. Поэтому Антон решил сохранить это пока в секрете, а когда уже дело кончится, рассказать землякам. И когда его спросили, много ли взял новый батюшка за венчанье, он без запинки ответил:

– Шесть карбованцев слупил!

– Ого! Видно, порядки знает!

– А то нет?! – окончательно покривил душой Антон. – Недаром же он, сказывают, ученый да переученый!

Когда Антон ушел и дверь за ним затворилась, Кирилл встал и в волнении прошелся по комнате.

– Знаешь, это даже обидно, до какой степени в них глубоко сидит эта болезнь! – заговорил он, обращаясь к Муре. – Ведь он приходит ко мне прямо как к торговцу: ваш товар, наши деньги! И я уверен, что он недоволен, даже, пожалуй, возмущен… Нет, ты обрати внимание: я священник, я должен освятить союз его дочери с ее женихом, он за этим пришел. И он говорит мне: продай мне на пять рублей Божией благодати! Я должен был сказать: нет, нельзя, это стоит десять, и наконец, довольно поторговавшись, мы согласились бы на семи рублях… Какого же мнения он будет обо мне?

– Однако, Кирилл, надо же чем-нибудь жить священнику! – возразила ему Марья Гавриловна.

– Конечно, надо, Мура, конечно! Но это надо как-нибудь иначе устроить. Такая форма обидна мне… Обидна!..

Мура ничего больше не возражала, но он нисколько не убедил ее. Она с малолетства видела, как спокойно торговались за разные требы, и привыкла думать, что это в порядке вещей и что иначе быть не может.

На другой день утром произошло венчанье Горпины с Марком Працюком. Венчанье было немноголюдно, так как пора была горячая, да и про Горпину было известно, что она уже не девушка. Молодые торопились, чтобы поспеть на гумно, собираясь вечером устроить пирушку. После венчанья Антон подошел к Кириллу и, сильно конфузясь, сказал:

– Как уже вы разрешили, батюшка, так вот… карбованец могу!..

Кирилл спокойно взял от него рубленую бумажку и тут же передал ее дьякону, отцу Симеону. Дьякон взглянул на рублевку и совершенно непроизвольно скорчил такую жалкую мину, что дьячок Дементий, уносивший в алтарь венцы, сейчас же понял, что дело неладно. Через полминуты они о чем-то шушукались на клиросе. Вслед за этим Дементий крупными шагами побежал через всю церковь, догнал уходившего Антона и схватил его за рукав.

– Ты, бычачья голова, рехнулся, что ли? – спросил он его низким, сдержанным голосом.

– Чего? – проговорил Антон, хотя отлично знал, чего хочет дьяк.

– Как чего? За венчанье карбованец даешь?

– А ей-богу же, Дементий Ермилыч, я больше не имею!

– Да я тебя не спрашиваю, имеешь ты или нет, а ты скажи, сколько тебе батюшка назначил?

– Батюшка? Батюшка сказал: «Сколько в силах, столько и дашь…». Ну, я…

Дьячок Дементий совершенно растерялся, до такой степени это было дико. Этим воспользовался Антон и поспешил удрать, боясь, чтобы с него не слупили чего-нибудь лишнего. Дементий возвратился на клирос уже более сдержанными шагами и поведал дьякону то, что узнал от Антона. В это время Кирилл, сняв облачение, вышел из алтаря и направился к выходу. Они замолкли, но на лицах их явно выражалось изумление и неудовольствие, хотя они и старались скрыть эти чувства. Кирилл очень хорошо видел это, но сделал вид, что ничего не замечает, и вышел из церкви.

– Нет, что ж это такое, отец Семен, я вас спрашиваю? – во все свое широкое горло крикнул тогда дьячок Дементий. – Этак и с голоду пропасть можно! Ежели за венчанье не брать, так за что же брать?

– Новые порядки, Дементий Ермилыч! – слабым тенорком ответил болезненный дьякон и прибавил: – Ковшик с вином уберите, Дементий Ермилыч!

Дьячок Дементий ринулся к стоявшему посреди церкви низенькому квадратному столику, схватил ковш и помчался с ним в алтарь. Все это он проделал с неудержимым негодованием. Дьякон же стоял, смиренно опустив голову, как человек, привыкший смиряться перед всевозможными невзгодами жизни.

– Знаете что? – сказал дьячок, вернувшись из алтаря. – Пойдем к отцу Родиону и расскажем ему.

– А надо, надо! – ответил дьякон. И, выйдя из церкви, они направились прямо к отцу Родиону.

VII

Отец Родион принял их запросто. Он был в широких нанковых[24] шароварах, спускавшихся в голенища невысоких сапог, и в коротенькой куртке. Когда они вошли в комнату, которую называли гостиной, отец Родион стоял у клетки, висевшей над окном, и осторожно и сосредоточенно переменял воду канарейкам.

– А! наше воинство пожаловало! – промолвил он, оставшись в прежней позе и не покидая своего занятия. – Ну, как дела?

– Нехорошо, отец Родион! – пожаловался дьячок Дементий, в груди которого еще кипело негодование.

– Ну-у? Что же именно?

– Сейчас венчали Антонову Бондаренкову дочку. А за венчанье получили руб-карбованец.

– Это каким же манером?

Отец Родион все еще оставался спокойным и не оставлял своего идиллического занятия.

– Очень просто. Кончили это мы венчанье, подходит Антон к отцу Кириллу…

Дьячок Дементий начал рассказывать, как было дело, останавливаясь на мельчайших подробностях. Когда он дошел до объяснения Антона и повторил его ответ: «Батюшка, – говорит, – сказали: сколько, – говорит, – в силах, столько, – говорит, – и дашь», то отец Родион внезапно оставил клетку, которая начала раскачиваться из стороны в сторону.

– Вот оно что! Ну, это, могу сказать, нехорошо! – сказал он.

– Весьма даже нехорошо! – жалобно подтвердил дьякон.

– Ведь это только один раз надо сделать, а там уж пойдет. Это им очень понравится!..

Под выражением им отец Родион разумел прихожан. Он пригласил причт садиться, и началось основательное обсуждение положения дела.

– Признаться, я сразу заметил в нем что-то такое… этакое… подозрительное, – говорил отец Родион, – но одначе, ежели так дальше пойдет, то можно и пожаловаться.

Совещание длилось более часу. В конце концов было решено не спешить и выждать, что дальше будет. Может, это от неопытности: просто, человек не знает порядков.

Первая седмица Кирилла была богата требами. У кузнеца Пахома, подковывавшего всю деревню, умерла старуха-мать. Кузнец не особенно печалился, потому что старуха долго болела, никакой пользы ему не приносила, представляя только лишний рот вдобавок к семи ртам, которые составляли его собственное семейство. Он пришел прямо к дьячку Дементию.

– Что, должно быть, Мавра Богу душу отдала? – спросил Дементий.

В местечке было известно, что Мавра плоха. Притом же в такое горячее время кузнец не стал бы шляться к дьячку без важной причины.

– Вот как вы угадали, Дементий Ермилыч. Именно, отдала! Царство ей Небесное!

– Ну, так что же?

– Схоронить бы!

– А ты возьми, да и закопай ее. А мы в воскресенье пойдем на кладбище, да и отпоем. Может, к тому времени еще кого-нибудь Господь примет. Так разом уже.

– Хотелось бы как следует, Дементий Ермилыч!

– Да ведь мне хотелось бы быть архиереем, мало чего! Не велика была птица твоя Мавра! Небось, за четыре гривны хочешь всем собором схоронить!

– Что ж, Дементий Ермилыч, – чем смогу, отплачу. Может, когда-нибудь коняку подковать придется.

– Это ты мне и так подкуешь!.. Нет, Пахом, брось ты это!.. У меня у самого пшеница недомолочена!

– Коли так, придется к самому батюшке пойти! – и Пахом направился к Кириллу.

«Вишь, пронюхали, каков этот батюшка. К отцу Родиону, небось, не пошел бы», – подумал Дементий и решил выждать, что скажет Кирилл.

Пахом пришел к Кириллу и заявил о том, что у него вчера умерла мать. Он собирался изложить свою просьбу о похоронах.

– Все ли у вас готово? – спросил Кирилл.

– Все, как полагается.

– Ну, так кликни там дьяка либо дьякона!

Пахом замялся.

– Дьяк говорит: «Сами, – говорит, – заройте, а мы в воскресенье отпоем!.. Мне, – говорит, – молотить надо, я за четыре гривны не могу дела бросить».

Кирилл промолчал, одел рясу и шляпу и вышел. С крыльца был виден ток[25] Дементия. Дьяк был в ситцевой рубахе без кафтана. Соломенная шляпа съехала у него на затылок. Он усердно стучал цепом; пот катился с него градом. Увидев батюшку, вышедшего на крыльцо, он удвоил усердие. Кирилл постоял с минуту и подумал: «А ведь у него большое семейство!». Он прошел ограду, вышел в калитку и приблизился к току Дементия. Дьяк остановился и почтительно снял шляпу.

– Помогай Бог! – сказал Кирилл.

– Прикажете на похороны сбираться? – спросил Дементий.

– Нет, ничего, я сам отпою. Дьякон тоже, я думаю, занят?

– Баштан сбирает!

– Ну ладно, я сам справлюсь! – сказал Кирилл. В это время сторож принес ему узелок с облачением. Кирилл взял узелок и пошел вслед за Пахомом. Дементий смотрел ему в спину и думал: «Кто ты есть за чудак? Бог ли в твоем сердце живет, или ты лицемер? Не разберешь тебя».

Кирилл отпел Мавру и проводил ее на кладбище. Когда кузнец по окончании обряда протянул ему руку с кучей медяков, он сказал, что не надо. Только что перед этим он видел мизерную обстановку, среди которой ютился Пахом со своим многочисленным семейством. «Как я возьму у нищего?» – подумал Кирилл и сказал:

– Зимой у меня будет повозка. Когда в ней шина сломается, я позову тебя, ты мне спаяешь ее!..

– Что угодно сделаю вам, батюшка, за вашу доброту! – с большим чувством сказал Пахом.

В самом деле, он был очень тронут вниманием нового священника. В местечке Луговом так уже водилось, что особое отпевание полагалось только богатым покойникам. «Меньше как за два карбованца с места не сдвинусь», – прямо говорил предместник Кирилла. Для бедняков считалось достаточным, что их относили на кладбище домашними средствами, а потом разом отпевали, когда набиралось их с полдюжины. В особенности это практиковалось летом, когда все – и священники, и причт – были заняты каждый своим хозяйством. Прихожане свыклись с этим обычаем, который велся испокон веку, и не протестовали. Бывали иногда отдельные попытки склонить причт на уступку, когда в небогатой семье умирало почтенное лицо, как это случилось у кузнеца Пахома. Иногда в добрую минуту удавалось сойтись на карбованце с обещанием в будущем, по окончании молотьбы, принести мерку жита. Вообще вопрос о требах в местечке был поставлен прямо и открыто.

Это было в пятницу. К хате Дементия подъехал благоустроенный «дилижан», запряженный парой шустрых лошадок. В передку сидел парень в белой холщовой рубашке и в соломенном бриле[26] с широкими полями. В задней части, на люльке с рессорами, помещался увесистый мужик с сильно обросшим темным лицом, с маленькими глазками и густыми седыми бровями. Мужик был в синем чекмене[27], подпоясанном красным шарфом; на голове у него была фуражка синего сукна, и вообще он имел вид городского мещанина. Он сошел с «дилижана» и оказался человеком небольшого роста, ступавшим тяжело и уверенно. Дементий, сгребавший на току в кучу зерно, увидев его, тотчас положил лопату и пошел к нему через дощатые ворота.

– Марко Андреевич! Зачем вас Бог принес? Ну что, как у вас там на хуторах? Да идите же в хату!..

Дементий говорил и смотрел чрезвычайно приветливо. Очевидно, Марко Андреевич Шибенко, богатый хуторской прихожанин, был желанным гостем. Хуторянин слегка шевельнул густыми длинными усами, что означало улыбку, и протянул Дементию смуглую и корявую руку.

– Вашими молитвами, Дементий Ермилыч, живем! – пробурчал он отрывисто и слегка заикаясь. – А в хату, это можно!.. Слухай ты, Митько! Снеси один мешок в сени!

– Вот это добре! Не забываете нас!..

Митько стал лениво слезать со своего возвышенного сиденья, а хозяин и гость пошли в хату. В сенях их встретила супруга Дементия, Антонина Егоровна, женщина еще довольно молодая, а по комплекции и здоровью вполне подходящая к своему супругу. Она копошилась около кабицы[28], разводя огонь под котелком, в котором еще двигались живые раки. Ее окружали ребятишки со смуглыми головами и грязными носами, в длинных сорочках без пояса и без штанов, с большими животами и босоногие.

Антонина Егоровна извинилась, что не может подать руку Марку Андреевичу, потому что вся измазана сажей.

– Вы не обижайтесь, – прибавил Дементий, – она у меня всегда рохлей ходит.

Когда они вошли в хату, Антонина Егоровна сейчас же переселилась в чулан, вымыла руки, переодела кофту, достала графинчик с водкой, вяленого рыбца и в скорости появилась в комнате со всем этим добром.

– А чья будет нынче у вас седмица? – спросил прежде всего Марко Андреевич.

– Нового, отца Кирилла! – сказал Дементий и при этом как-то безнадежно махнул рукой.

– Ага, вот мы его и попробуем! Я новую засеку построил. Ну, завтра зерно ссыпать будем, а без свяченья, сами знаете, невозможно такое дело делать. Хочу сегодня, чтобы окропили.

– Что ж, мы с удовольствием, Марко Андреевич. Уж вы, конечно, нас не обидите.

– Вот еще! Да я хоть вперед готов. Вот даже сию минуту!.. Извольте, Дементий Ермилыч, сами уже батюшке передайте!

Марко вынул из-за пазухи вязаный кошелек, отсчитал три трехрублевки и одну рублевку и подал Дементию. Дементий взял.

– Ежели бы все прихожане так обращались, так мы бы богачами были! – сказал он, сжимая в кулаке ассигнации. – Только такими, как вы, милостивцами и живем!

Но в это время у него в голове мелькнула мысль, которая омрачила его лицо. «Чего доброго, и тут новый настоятель штуку выкинет! – подумал он. – Возьмет, да и даст ему сдачи. От него станется!»

– А отчего бы вам, Марко Андреевич, не подождать до воскресенья? а? – спросил он не без задней мысли. – В воскресенье будет седмица отца Родиона, дело, значит, будет верное.

– Так говорю же – зерно готово, завтра ссыпаем. Никак нельзя подождать!..

– Так, так!.. Ты, Антонина, угощай тут Марка Андреевича, а я схожу к батюшке, доложу…

– Может, и мне уже разом пойти? познакомиться, значит! Я ему два мешка жита привез для знакомства.

– Нет, уж вы погодите… сперва я, а потом вы…

«А ежели он тебя да с твоим житом попрет куда не следует! – подумал Дементий. – Вот уже истинно чудаковатый батюшка!»

Дементий пошел к Кириллу. Он застал настоятеля за письменным столом. Марья Гавриловна сидела на диване и читала книжку.

– А! садитесь, пожалуйста, я сейчас! – сказал Кирилл, продолжая писать. – Мура, вот это наш дьячок, Дементий Ермилыч Глущенко!

Мура протянула ему руку. Дементий взял эту руку всей своей огромной ладонью, сжал ее и от смущения потряс с необычайным рвением. Но сесть он не решился, а остался стоять, отступя от дивана назад два шага. Мура спросила его, велико ли у него семейство. Он ответил, что, благодарение Богу, немаленькое, и прибавил, что старшего сына уже свез в духовное училище.

– В чем дело? – спросил Кирилл, повернувшись к нему вместе со стулом.

– С хуторов приехал мужик, Марко Шибенко. Просит поехать к нему и засеку освятить.

– Что ж, поедем!

– Он мужик богатый, первый на хуторе!.. Ну, и сам предложил десять карбованцев… я даже и не спрашивал. Так прикажете принять? – тоном виноватого объяснял Дементий.

– Сам предложил? – спросил Кирилл, вглядываясь в его физиономию.

– Ей-богу, отец Кирилл, я и не спрашивал, даже намеком.

– Ежели он богат и сам предложил, отчего же не взять.

– Разумеется, отчего не взять! Вот они и деньги!

– Положите их в общую кружку!.. И собирайтесь, поедем!

«Вот и разбери его! – размышлял Дементий, возвращаясь домой. – Ежели богатый, да еще сам предложил!.. А не все ли мне равно, богатый или небогатый. Много ли их, этих богатых? Сам, говорит, предложил! Так ведь это Марко Андреевич, хуторянин: хуторяне – совсем другой народ! Дождись-ка от наших луговских, чтобы они тебе сами предложили! Еще бы! Держи карман!» Проходя через свои сени, он увидал в углу мешок с житом, туго набитый и хорошо завязанный. «Вот он сейчас и виден, хуторянин! Сам привез, никто не тянул его. Да какой мешок: кругленький, веселенький, пудиков шесть будет! Это ежели даже по шести гривен, так и то три рубля шестьдесят будет. Деньги!»

Марко Андреевич успел уже выпить добрых пять рюмок и отказывался от шестой на том основании, что надо идти к батюшке.

– Оно, знаете, неловко. Водкой отдавать будет!

Это было единственное опасение, так как хмелел он, начиная со второго полштофа.

Он пошел к Кириллу. Батюшка уже облачился в рясу. Марья Гавриловна в соседней комнате рылась в комоде, доставая ему чистый платок. Марко Андреевич вошел в сени и, ради благовоспитанности, несмотря на то что было совершенно сухо, тщательно вытер подошвы о деревянный порог. Разглядев, что налево ведет большая двустворчатая дверь, а направо – низенькая ординарная, он сообразил, что направо будет кухня, и взял влево. Он растворил дверь и вошел. На пороге он остановился и, устремив спокойные взоры в угол, трижды перекрестился, а потом поклонился хозяину.

– Я Марко Шибенко с хуторов, батюшка! – сказал он, прищуривая глаза.

– А! вот мы к вам и поедем! я готов! – ответил Кирилл, думая, что Шибенко пришел торопить его.

– Не, это само собою, а я насчет другого дела.

– У вас дело? Садитесь, рассказывайте!

– Покорно благодарим. Только спервоначалу дозвольте благословение взять.

Кирилл спохватился. Он никак не мог привыкнуть давать благословение всякому, кто к нему приходил. По всегдашней привычке рука его протягивалась для пожатия, между тем здесь ни один визит не обходился без благословения. Марко подошел к нему, взял благословение и поцеловал руку.

– А теперь вот и дело! – сказал он уже более развязным тоном. – Мы своих батюшек очень уважаем и всегда стараемся оказывать им угождение.

– Садитесь, что же вы стоите! – пригласил Кирилл.

– Покорно благодарим! – ответил Марко, сейчас же воспользовался приглашением и сел на стуле, вытянувшись и держа ногу к ноге. – Что нам Бог по милости Своей посылает, тем мы и с духовными лицами разделяемся. Так уже для первого знакомства дозвольте, батюшка, два мешка жита вам в презент.

– Мне? За что же? Я еще ничем не заслужил!

– Вы за нас молитесь. Мы только и делаем, что грешим, а вы все отмаливаете. Вот за это самое! Притом уважение имеем к духовному сану. Так уже не откажите принять два мешочка.

– Да я, право… Я ничего не имею против. Только это как-то странно!.. Извольте, я приму!.. Благодарю вас!..

Кирилл сконфузился. Подобного предложения он не предвидел. Ему, однако, было известно, что нет большей обиды для мужика, как отказ принять от него дар.

– Вот и спасибо вам. Нам главное, чтобы душевность была. Ежели нашим братом не брезгуют, мы всегда готовы снабдить. А матушку не дозволите повидать?

– Отчего же? И матушку можно. Мура! Вот тут с тобой хотят познакомиться!

Марья Гавриловна вышла с платком в руке и с недоумением осмотрела Марка Андреевича, сидевшего на стуле. Она решительно не понимала, почему ему пришло желание познакомиться с нею. При ее появлении он встал и сделал ногами движение, слегка напоминавшее расшаркиванье.

– Так вот это матушка? Молоденькая какая, Господи Боже наш!

И он совершенно внезапно подошел к Муре, схватил ее руку и поцеловал. Мура не успела принять меры к отклонению этого порыва.

– Я с хуторов, матушка! Жалуйте к нам, милости просим! Уж мы вас так примем, так примем!.. Мы духовных личностей уважаем. Соберем весь хутор, хлеба вам пять возов навезем! Только приезжайте!

Для Муры все это были странные вещи. Не понимала она, почему он так горячо приглашает, зачем она поедет на хутора, с какой стати они будут собирать народ и везти ей пять возов хлеба. Она молчала и глядела на него с нескрываемым недоумением.

– Ну, спасибо, спасибо! – сказал за нее Кирилл. – Нам, однако, пора ехать.

Марко повторил еще раз свое приглашение и вышел вслед за Кириллом. На крыльце он остановился и крикнул по направлению к Дементьевой хате:

– Эй, Митько! подъезжай сюда, да снеси-ка батюшке в кладовку два мешка, что в передку лежат.

Митько зашевелился, зануздал лошаденок, и через минуту «дилижан» запел всеми своими составными частями. Митько обогнул ограду и подъехал к калитке. Минут пять он возился с мешками, потом поправил сено в «дилижане», устроил места для сиденья. Появился Дементий в сером кафтане с узлом под мышкой. В узле были облачения. Он сказал, что отцу дьякону нездоровится. Они разместились и поехали.

Хутора, называвшиеся иногда Чубатовыми, потому что поселившиеся там вольные крестьяне жили на земле, прежде принадлежавшей помещику Чубатову, большею же частью известные просто под именем хуторов, лежали верстах в десяти от Лугового. Почти все хуторяне владели землей, кто дюжиной десятин, кто двумя десятками, а было двое, именно старый Ерема Губарь и Марко Шибенко, которые, владея каждый тридцатью десятинами, снимали еще в аренду у луговской помещицы по нескольку десятков десятин. Несмотря на это, хуторяне не только не щеголяли красивыми и просторными домами, но половина из них ютилась в землянках, а другая половина успела построить мужицкие вальковые хаты с камышовой крышей, из двух малопоместительных комнат: черной и чистой – праздничной, с прибавкой чулана для малолетней птицы, новорожденных телят и поросят. Когда хуторян, которые почти все были богаты, спрашивали, почему они не построят себе хороших домов, они отвечали:

– Некогда нам возиться! Да нам что! Мы привычны к своим землянкам. В большом доме семья раздробится по разным углам – сумно[29] как-то. А в малой земляночке все в куче, жмемся друг к дружке, оно и весело, и тепло!

Зато при небольших хатах стояли высокие засеки, обширные сараи для домашнего скота, для зимовки овец, для птицы, словом, для всякой худобы[30]. Можно было подумать, что настоящим хозяином здесь была именно эта худоба, а люди при ней жили в качестве смиренных и невзыскательных прислужников и ютились в неблагоустроенных хатах и землянках.

Едва только «дилижан» поднялся на возвышенную плоскость, по которой шла широкая дорога, как среди бесконечного поля вырисовались Чубатовы хутора. Можно было сосчитать четыре десятка дворов с огородами, где торчали высокие скирды сена и соломы и грациозные фигурные стоги хлеба в снопах. При каждом дворе был колодец, и тонкие журавли с бадьями возвышались над ними, точно молчаливые стражи, призванные защищать от внешнего врага брошенный среди степи одинокий хутор.

Через полчаса они уже миновали несколько землянок и подъехали к хате Марка Андреевича. Хата эта ничем не отличалась от других, только постройка для худобы была здесь повнушительнее да ярко желтела под солнцем обширная новая засека. Во дворе толкались человек двадцать мужиков и баб в обыкновенных рабочих костюмах. Видно, пришли сюда прямо с токов, устроив себе маленький праздник. Едва только Кирилл вошел во двор, как вся гурьба стала поочередно подходить к нему за благословением.

– Новый батюшка! – говорили они между собой. – Да и молодой же какой! – прибавляли бабы и почему-то громко вздыхали.

Затем Марко пригласил его в хату. В тесной хате с низеньким потолком и маленькими окнами за длинным четырехугольным столом сидело с десяток мужиков, большею частью почтенного возраста. Это были главы хуторских семейств. Они встали и вышли из-за стола. Кирилл перекрестился к мрачным образам, повешенным в самом углу, и поклонился присутствующим.

– Здравствуйте! – сказал он, обращаясь ко всем.

В ответ послышался неопределенный гул ответного приветствия. Началось подхождение к руке. Вслед за тем из-за печки вышла баба, стройная, краснощекая и нарядная, в шелковом очипке[31] и цветной спидныце[32].

– А вот это моя баба! – сказал Марко.

Маркова баба тоже взяла благословение.

– Так приступим! – сказал Кирилл.

Дементий развязал узелок и подал ему облачение. Мужики глядели на него с большим любопытством и размышляли о том, какие нынче молодые попы пошли. Когда Кирилл облачился, все вышли во двор, и здесь, под палящими лучами южного солнца, перед столиком с миской, наполненной водой, совершилось освящение новой засеки Марка Шибенка.

– А теперь пожалуйте закусить, чем Бог послал! – сказала Маркова баба.

Кирилл принял предложение и первый вошел в хату. Здесь уже все преобразилось. Стол был накрыт белой скатертью и уставлен мисками и тарелками с жареным окунем и постными пирогами. Два увесистых штофа водки премировали над всеми съестными снадобьями.

– Просим покорно вон туда, батюшка! – сказала хозяйка, указывая на место в углу под иконами, самое почетное место, куда обыкновенно сажают наиболее уважаемых гостей.

Кирилл сел, а рядом с ним поместился Дементий; вокруг стола сели душ пятнадцать мужиков и между ними всего две бабы.

– Спервоначалу водочки выкушайте! – сказал Марко, вместе со своей бабой не участвовавший в трапезе, и налил Кириллу изрядный стаканчик водки, а затем и всем гостям. Все выпили по полной, а Кирилл отхлебнул четверть рюмки и поставил ее.

– Э, батюшка! как же так? Надо всю выпить! – сказал убеждающим голосом хозяин.

– Нет, не надо! – сказал Кирилл. – Больно велика рюмка!

– Это мне обидно! Тогда и засека моя не будет полная! Это уже всему миру известно!

– А о чем же мы Богу молились, хозяин? Не о том ли, чтобы засека была полна? – серьезно спросил Кирилл.

– Оно, конечно, это само собой!..

Мужики с серьезным видом уставились в тарелки и молчали, только Марко повторял свое: «оно, конечно». Но через минуту его смущение прошло, и он сказал:

– А теперь и по второй, чтобы и в предбудущие времена засеке моей Бог зерно давал!

При этом он наполнил стаканчики. Дементий уже протянул руку, чтобы взять свой, но в это время Кирилл сказал:

– По моему мнению, человеку одной рюмки довольно!

Мужики удивленными взорами переглянулись друг с другом. Дементий отдернул руку от стаканчика и стал гладить ею свою роскошную бороду. Но хозяйка приняла эту речь за шутку и промолвила:

– А ну, батюшка, еще стаканчик выкушайте, а то без вас и другие не пьют!

– Зачем же я стану пить, когда мне это неприятно и вредно? Притом же священнику и не идет пить этого.

– А у нас батюшки всегда здорово пьют! – вставил один из гостей.

Некоторые на это одобрительно промычали; другие же, как бы смутно почувствовав неловкость сказанной фразы, сконфузились.

– А по-моему, какой же это батюшка, ежели он с нами выпить не желает? – выпалил другой гость.

На это все ответили глубоким молчанием.

– А как вас зовут и где ваша хата? – спросил Кирилл, обратившись к автору последнего изречения.

– Зовут меня Сидором Товкачем, а хата моя, батюшка, ежели будет ваша милость пожаловать к нам, – третья от Марковой хаты! – ответил мужик.

– Ну, так я и буду знать и в хату Сидора Товкача никогда уже не зайду! Пить водки я не умею – значит, я ему не батюшка!

Товкач покраснел до ушей и до такой степени был подавлен, что не нашелся, что сказать. Кирилл продолжал:

– А прочим, кто и без водки меня за батюшку почитать согласен, я расскажу, почему я водки много не пью. Не пью я ее оттого, что дорожу своим здоровьем, хочу долго на свете прожить, да притом всегда быть умным человеком. А водка, ежели ее пить больше, чем следует, здоровью вредит, жизнь сокращает. Тебе назначено прожить семьдесят лет, а ты пьешь много водки и проживешь только пятьдесят. Ты умный человек и все тебя уважают, а от водки твой ум тупеет, туманится, и смотришь – из умного ты стал дураком, и все над тобой смеются. Так рассудите: есть ли мне какая-нибудь выгода пить ее?

– Да так оно и выходит, что выгоды никакой нет! – подтвердил кто-то.

Смущенные хозяева больше никому не предлагали водки, решив, что настоящая пирушка будет после отъезда батюшки.

После того как был съеден сладкий пирог со сливами, Кирилл встал, а за ним и все поднялись. Когда он вышел из хаты, пошли тихие разговоры:

– Вот ученый так истинно ученый, даром что молодой! И серьезный какой! А наш-то Товкач, можно сказать, прямо в ступу попал! Необразованность!

Когда Кирилл, сопровождаемый Дементием, собирался сесть в «дилижан», к нему подошел Сидор Товкач и почтительно снял шапку.

– Прошу прощения, батюшка! – смущенно проговорили он. – Так это выпалил я по необразованности своей… А чтобы чувствовать, так ей-богу же нет!

И он попросил у Кирилла благословения.

– Приезжайте ко мне, Сидор, с вашими земляками, мы потолкуем! Вот у вас грамотных мало, школы нет, а на водку денег много тратите… Народ вы все с достатком!..

Сидор выслушал это приглашение в почтительном молчании.

Обратно повез их уже не сам Марко, а подросток из его работников.

– Ведь они настоящие дети! – сказал Кирилл, обращаясь к Дементию, который сидел рядом с ним. – Как дети, они верят всему: и хорошему, и дурному. Поэтому надо не пропускать ни одного случая сказать им хорошее!.. Не правда ли, Дементий Ермилыч?

– Это само собой! – ответил Дементий, с одной стороны, польщенный тем, что ученый настоятель с ним в рассуждение вступил, а с другой стороны, искренно сожалевший, что не мог остаться в Марковой хате. «То-то они теперь расхваливают нового батюшку, да при этом дуют штоф за штофом!» – думал он с сердечным сокрушением.

VIII

– Ну, теперь нажмем! Теперь седмица отца Родиона пойдет! – сказал дьячок Дементий дьякону Симеону Стрючку в субботу во время вечерни.

– Уж действительно, Дементий Ермилыч, приходится нажимать! Этакая богатая неделя! Ежели бы это была Родионова седмица, у нас в кружке на малый случай сорок карбованчиков было бы. Где ж таки – венчанье, трое похорон, засеку святили, старуху Мирошничиху маслособоровали – все требы важные!.. А у нас четырнадцать с полтиной!.. Стыдно сказать! Прямо стыдно сказать!

Одним словом, младший причт луговской церкви был недоволен первой седмицей нового настоятеля. Был ли доволен ею отец Родион, этого пока еще никто не знал. Он принял доклад дьякона о состоянии кружки за неделю молча и даже ничего не ответил на вопрос Дементия: «Как вам это покажется, отец Родион?». По-видимому, он, как человек основательный, еще не составил себе определенного взгляда на новое явление.

Зато по деревне ходили самые разнообразные и оживленные толки. Антон, благополучно отделавшись карбованцем за венчанье, рассказал землякам, как было дело.

– Видишь, через тебя мы согрешили, осудили его, – говорили ему мужики, – а он вот какой!

В воскресенье приезжали к обедне хуторяне и рассказали кое-кому из луговских обывателей о том, что произошло у Марка при освящении новой засеки. Это еще более оживило толки о новом настоятеле.

Надо, однако, сказать, что деревня и не думала приходить к каким-нибудь определенным заключениям. Толки ограничивались большею частью фактами.

– Мирошничихе сказал: «Ты, – говорит, – старуха выздоравливай; встанешь, заработаешь, поквитаемся, а ежели помрешь, так на том свете сочтемся!» – сообщал кто-нибудь.

– Ишь ты какой!.. На том, говорит, свете! Гм… – замечали слушатели.

– Как хоронили Прошку, Авдеихиного младенца, а Авдеиха ему тычет это четыре пятака. А он посмотрел это, что в Авдеихиной хате полтора горшка да полрогача[33] стоит, взял, да и говорит: «Ладно, спасибо, только я тебе сдачи дам!». Пошарил он в кармане и сует ей полтинник: «Ты, – говорит, – старшему пузырю рыбного жиру купи и пускай пьет, потому он сильно золотушный».

– Чудасия, да и только! Умный человек этого не сделает.

– Это смотря!.. Из какой, значит, мысли человек выходит.

– А чубатовцам приказал две рюмки водки пить. «Больше, – говорит, – невозможно».

– Две рюмки мужику мало. Плевое дело!

– Даже чересчур мало! Например, крестины. Что ж, двумя рюмками разве можно окрестить? Или опять свадьба… Нет, невозможно!..

Это было осенью. День стоял пасмурный, собирался дождь. Кирилл в это время был на требе. Марья Гавриловна только что поднялась с постели и едва кое-как оделась. В комнату вошла Фекла и объявила:

– Какая-то-сь коляска подъехала! Видно, городская!

У Марьи Гавриловны сердце сильно забилось. Она выбежала на крылечко.

– Мамочка!

И через три секунды она была в объятиях Анны Николаевны Фортификантовой.

– И это вы решились поехать одна в такую даль?

– Во-первых, и не даль, каких-нибудь пятьдесят верст, а во‐вторых, и не одна – с кучером!

Оказалось, что мать соскучилась по дочери и приехала навестить ее. Мура несказанно обрадовалась ей, начала хохотать, прыгать, каждую секунду подбегала к ней, обнимала ее и кончила тем, что заплакала.

– Это, мамочка, от радости!

Анна Николаевна осталась довольна квартирой. Ее несколько оскорбляла Фекла, которая сейчас же вступила с нею в разговор, объявила, что она «бедная удова» и служит всем священникам. Когда же Мура вышла, она подошла ближе к Анне Николаевне и сказала таинственным голосом:

– Уж вы, матушка, обратите внимание. Жить не умеют. Другой бы батюшка уже бы пару коров да десяток овец имел, птица бы своя была, а у них нет. Срам сказать: муку покупаем! Батюшка – и вдруг муку покупает! Никогда этого у нас не бывало. Я при трех настоятелях была, и всегда даже продавали муку, нет, вы их научите уму-разуму!

Как ни обидно это было для Анны Николаевны, тем не менее она приняла к сведению сообщение Феклы. Как это в самом деле, живя больше двух месяцев в приходе, который считается богатым, ровно ничего не приобрести?

– Ну, расскажи же, как тебе живется! – сказала Анна Николаевна.

– Живется хорошо. Я довольна! – ответила Мура.

– Нет, ты объясни, как именно. Как время проводишь и прочее…

– Время провожу больше с книжкой. Кирилл – то в церкви, то на требе, то в школе, то так по деревне ходит.

– И ты сидишь одна?

– Ну да, а что ж такое?

– И знакомых никого? Здесь же есть помещица. Я думаю, он сделал ей визит.

– Кто? Кирилл? Ни за что. Он сказал: «Будет дело – пойду; а так – я не знаю, что она за птица». С семейством священника я познакомилась. Шесть девиц. Совсем не интересно.

– Выходит, что ты умираешь от скуки.

– Кирилл все говорит мне: «Знакомься с мужиками; тут что ни шаг, то интересный тип!».

Анна Николаевна рассмеялась и подумала: «Нет, у него действительно гвоздь в голове!».

Пришел Кирилл и выразил удовольствие по поводу приезда тещи.

– Вот вы увидите, как здесь хорошо, в деревне, и сами сюда переедете, – сказал он.

– Ну уж это извините! Этого никогда не дождетесь! – с достоинством ответила Анна Николаевна.

Вопрос о месте жительства в ее глазах отождествлялся с вопросом о повышении и понижении. В столицу – повышение с увеличением доходов; в деревню – понижение с уменьшением таковых; поэтому предположение Кирилла заключало в себе элементы кровного оскорбления.

В течение дня Анна Николаевна воочию убедилась, что у них действительно все купленное и что Фекла была права. За всякой мелочью, которая нужна была для кухни, – масло, лук, картофель – Фекла бегала в лавочку; сливки, поданные к чаю, стоили почти столько же, сколько стоят они в городе!

– Послушай, мой дружок, ведь это очень дорого все стоит, ежели каждую мелочь покупать! Разве у вас такие большие доходы?

– Кирилл отдает мне все, что получает, до копейки.

– Ну и сколько же примерно в месяц?

– Рублей двадцать, двадцать пять принесет.

– Это весь доход? Хорошенький приход, нечего сказать! Спасибо, наделили… Это за академию, за магистрантство! Ну а проживаете вы сколько?

– Рублей пятьдесят!

– Откуда же берете?

Марья Гавриловна смешалась и покраснела.

– Все равно, мамочка! Наши доходы потом увеличатся… Мы наверстаем!..

Анна Николаевна смотрела на нее сначала с недоумением, а потом вдруг ее осенила мысль.

– Я понимаю! – гробовым голосом произнесла она. – Ты тронула капитал!

– Мамочка, так что же из этого? Ведь это начало, потом пойдет лучше, я пополню… Только ему, Кириллу, не говорите, мамочка. Он ведь не знает. Он живет как младенец.

Анна Николаевна ничего не возразила, но при этом воинственно сдвинула брови и решила «хорошенько поговорить» с зятем.

На другой день, когда Кирилл отправился на требу, Анна Николаевна приняла несколько визитов. Первой явилась супруга отца Родиона. Это была женщина порядочного роста, широкоплечая и толстая. Несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, она явилась в светло-розовой шелковой накидке и с голубой ленточкой в волосах, в которых, впрочем, не было ни одной седины. Надо, однако, сказать, что кокетство здесь не играло никакой роли. Матушка просто полагала, что ничем так не выразит почтение к приезжей соборной протоиерейше, как радостным костюмом.

– Уж вы извините, а я к вам с жалобой на вашего зятя, – почти сразу начала матушка. – Помилуйте! Новые обычаи завел; с прихожан ничего не спрашивает: «Сколько, – говорит, – дашь». Ну а они, известно, народ прожженный и дают грош! Поверите ли, мой муж на редкость получал шестьдесят рублей в месяц, а то больше – восемьдесят, сто, даже до ста двадцати. А теперь двадцать, двадцать пять. Чем же жить-то? У меня полдюжины дочерей!.. Оно, конечно, это от неопытности!.. Молодой человек, известно! Однако ж отчего бы не прийти к мужу, к отцу Родиону, совета испросить… Он хотя и настоятель, ваш зять, а мой муж – опытный!

Вслед за матушкой явились жены дьякона и дьячка. Эти даже не решались занять предложенные им места на стульях. Соборная протоиерейша нагнала на них робость. Тем не менее они в один голос объявили, что при тех скудных доходах, какие пошли с приездом нового настоятеля, жить невозможно.

– Я сама это понимаю, сама понимаю! – говорила в ответ Анна Николаевна, взволнованная всеми этими сообщениями. – Уж поверьте, что это так не останется. Я поговорю с ним. Ради дочери поговорю!

Жены, действовавшие, разумеется, по доверенности от своих смиренных мужей, ушли с надеждой в сердцах.

– Мне надо поговорить с тобой, милый зятек! – сурово сдвинув брови, сказала Анна Николаевна Кириллу. Наступали сумерки. Мура сидела на крыльце, перед чайным столом, дочитывая главу романа. Анна Николаевна воспользовалась ее отсутствием, чтобы начать и кончить этот, как она была уверена, неприятный разговор.

– Я к вашим услугам, дорогая Анна Николаевна! – сказал Кирилл благодушно. Он почти знал, о чем будет речь и в каком тоне.

– Не понимаю твоего образа действий!.. Не понимаю! Только два месяца живешь, а уж кругом тебя все недовольны.

– Не все, Анна Николаевна, не все!

– Все. Отец Родион крайне недоволен; дьячок и дьякон жалуются, что им жить не на что. Как же не все?

– А прихожане? Я думаю, что они вам не жаловались.

– Стану я разговаривать с твоими прихожанами! Да это и не важно, довольны они или нет. Помилуй, братец мой, ты распустил их! За требы они дают, сколько хотят, доходы причта втрое уменьшились. Я даже и объяснить этого не могу. Это просто – сумасшествие какое-то!

– Да ведь нам хватает! Слава Богу, и едим, и пьем изрядно, и одеваемся не в шкуры звериные!

Анна Николаевна вгляделась на него пристально, как бы желая постигнуть, в самом ли деле он младенец или только прикидывается таким.

– Послушай, Кирилл! – сказала она, понизив голос. – Ежели так жить на свете, не знаючи, что́ собственно у тебя под носом делается, так можно завтра и по миру пойти. Доходов у тебя – двадцать пять в месяц, а проживаете вы пятьдесят… Понимаешь ты?

Кирилл посмотрел на нее исподлобья, покраснел, как-то съежился и крепко скомкал полу рясы, которою перед тем играл.

– Это все Мура виновата… Я не знал! – проворчал он и, быстро поднявшись, прибавил: – Благодарю вас за сообщение, Анна Николаевна! Мы это изменим!

– То-то, изменим! Разумеется, изменить надо!.. Я не к тому, Кирилл, говорю, чтобы мне было жалко или что. Только ж это непременно надо, чтобы на черный день оставалось. Я только так, советую.

Кирилл смотрел в окно и молчал. Анна Николаевна, убедившись, что произвела сильное впечатление, вышла на крыльцо к чаю.

– Что ты так долго? – спросила ее Марья Гавриловна.

– Нет… Так… У меня, знаешь, башмак узкий… Пока натяну на ногу…

Кирилл долго оставался один в комнате. Когда, наконец, он вышел, было уже темно, и Анна Николаевна не могла разглядеть выражение его лица.

На другой день утром теща уехала в город, захватив с собою «капитал», чтобы его в банк положить.

– Это вернее будет, – сказала она Муре. Впрочем, она оставила четыре сотни «на всякий случай». Уезжая, она не сказала Кириллу ни одного наставительного слова, полагая, что и так довольно… Муре же она шепнула, отозвав ее в сторону:

– Я желаю тебе, Мария, счастья и надеюсь, что так оно и будет. Но в случае ежели что, cию минуту приезжай ко мне. Все, что у нас есть, тебе принадлежит!..

«Ничего мне не надо. Что бы ни случилось, я останусь с Кириллом!» – подумала Мура, и когда мать отъехала, она подошла к мужу, взяла его под руку и тихонько произнесла:

– Ты знаешь, Кирилл… я…

Она не договорила и покраснела. Кирилл нежно поцеловал ее руку и сказал:

– Бедная моя Мурка!..

IX

– Мура! Я хотел бы сосчитать, сколько нам стоит жизнь! Это любопытно! – сказал однажды Кирилл.

Мура догадалась, что это «мамочкино дело»; но видя, что он действует не прямым путем, а дипломатическим, решила и со своей стороны пустить в ход хитрость.

– Изволь! – сказала она, взяла карандаш и бумагу и принялась громко высчитывать. Пользуясь полным неведением Кирилла, она ставила на все цены наполовину меньше. В конце концов вышло, что они проживают около двадцати пяти рублей в месяц, то есть почти столько же, сколько зарабатывают. Получился даже какой-то остаток в несколько десятков копеек.

«Эге! значит, Анна Николаевна сказала это так себе, для острастки!» – подумал Кирилл и рассказал Муре о своем разговоре с протоиерейшей.

– Ты же видишь эти цифры! – чрезвычайно правдивым тоном ответила Марья Гавриловна.

Результатом этого разговора было то, что Фекла продолжала возмущаться хозяйственными порядками в доме настоятеля и все осталось по-прежнему.

Прошло уже четыре месяца с тех пор, как Кирилл поселился в Луговом. Отношения его к прихожанам и к причту настолько уже определились, что отец Родион, все время рассчитывавший, что «молодой человек в разум придет», однажды сказал отцу Симеону и Дементию:

– Нет, это не молодость, а загвоздка, други мои! Вот оно что!

– Именно, отец Родион, загвоздка, – согласились причетники, – и притом каверзная!

– Это надобно переменить! – объявил отец Родион.

– Обязательно! – подтвердил причт.

И в самом деле, надо было подумать об этом. Луговские прихожане не только пользовались новыми порядками, а прямо злоупотребляли ими. Люди далеко не бедные давали за большие требы пустяки. Иной за погребение совал гривенник. Сначала для причта это уравновешивалось тем, что в седмицу отца Родиона они драли вдвое больше. Но в последнее время прихожане стали хитрить. Они всеми силами старались оттянуть требы так, чтобы они приходились на седмицу настоятеля, оставляя отцу Родиону только самые неотложные. В эту осень из двух десятков венчаний каких-нибудь пять-шесть пришлись на долю отца Родиона; остальные пошли к Кириллу. Обычай платить «сколько можешь» очень понравился луговским прихожанам.

Когда отец Родион убедился, что «тут не молодость, а загвоздка», он одел парадную рясу и камилавку и в таком официальном виде отправился к настоятелю. Уходя, он сказал матушке, что намерен «хорошенько поговорить с ним».

Первая увидала его Фекла. И парадный вид его, и самый этот визит показались ей настолько необыкновенными, что она побежала в комнаты и оповестила Кирилла:

– Отец Родион идет к нам! В камилавке и в новой рясе!

– А, милости просим!

Отец Родион, тяжело ступая и размахивая широкими рукавами рясы, взошел на крыльцо. Кирилл вышел к нему навстречу и ввел его в комнату. Поздоровавшись с Мурой, которая тут сидела, отец Родион грузно сел и сказал:

– А я давненько у вас не был, отец Кирилл!

– Давненько, давненько! Всего один раз и были, отец Родион!

– Да и вы у меня не более того, отец Кирилл!.. Оно, знаете, когда очень близко живешь и часто видаешься, не замечаешь!

Сначала казалось, что отец Родион просто хотел нанести визит. Но, сделав еще два-три общих замечания, он как-то особенно громко откашлянулся в сторону и сказал:

– А я к вам, собственно, по делу, отец Кирилл!

– А что такое, отец Родион?

– Есть, есть такое дело… важное дело!

И сказав это, он взял свою бороду левой рукой и приподнял ее вверх, потом выпустил и опять то же самое проделал. Мура встала и тихо вышла в другую комнату. Она поняла, что стесняет.

– Отец Кирилл, так невозможно, невозможно! – прямо заявил отец Родион. – Сами посудите, у меня шесть взрослых дочерей, и никто их не сватает… Должен же я промыслить о них, чтобы их прокормить и одеть… Наконец и приданое кое-какое сколотить надобно… Ведь шестеро их, шестеро…

– Отец Родион?!

– Опять же возьмите вы для примера Дементия. У него тоже куча, надобно всех пристроить к ученью. Но я вам скажу, что даже и не об этом речь, а хотя бы о том, чтобы прокормить их домашними способами. И того нету, отец Кирилл…

– Отец Родион?!

– Нет, уж вы позвольте, отец Кирилл, дайте мне договорить. Знаете, я неразговорчив, мне трудно это, но ежели я уже начал, так сделайте милость! Четыре месяца я ждал, что вы сами поймете, ан вижу, нет. Ну что ж, думаю, отверзи уста! Вот и отверз. И вы на меня не сердитесь, отец Кирилл, но только, ей-же-ей, так невозможно! Невозможно, отец Кирилл!

– О чем это вы говорите, отец Родион? Вы словно на кого-то жалуетесь…

– Именно жалуюсь! На кого? На вас, на вас, отец Кирилл! Вы решились сделать нас нищими… До вашего приезда мы не только довольно зарабатывали на прокормление свое и прочее тому подобное, но еще и откладывать по малой дозе на черный день могли. Теперь же – страшно сказать! Даже на прокормление не хватает. В каких-нибудь четыре месяца вы… извините меня, отец Кирилл… вы распустили прихожан вконец, вы испортили приход!

– Испортил?

– Да, испортили. Луговое считалось лучшим из сельских приходов в целом уезде, а теперь… теперь это нищенский приход…

Отец Родион, вышедший из дому с твердым намерением быть сдержанным и говорить спокойно, не мог удержать равновесия, когда речь зашла о приходе. Пятнадцать лет приход был предметом зависти всего уезда, и вдруг какой-нибудь молокосос, только что напяливший рясу, начинает мудрить и доводит его до такого состояния, что хоть бросай. И отец Родион возвысил голос:

– Нет, отец Кирилл, это надо оставить. Конечно, вы молоды, неопытны; но когда от этой неопытности страдают другие, можно и совета спросить.

– Вы укоряете меня за то, что я не назначаю цены за требы, позволяю платить, кто сколько может? – спросил Кирилл, так как отец Родион наконец остановился.

– Вот именно, именно! – поспешил подтвердить отец Родион. – В этом все зло, в этом корень всего зла.

– Но я иначе не могу, отец Родион, не могу. Это противно моей натуре, всем моим понятиям… Не могу…

– Позвольте, отец Кирилл, это несправедливо: вы один, а нас трое, и у каждого семейство. Мы себе жили во славу Божию, и никому от этого вреда не было. Вдруг приехали вы и говорите: «Нет, это вредно, что они живут на свете; надобно их сжить со света». Мы – коренные, отец Кирилл, а вы, извините меня, вы – случайный. Мы живем, как все живут, а вы хотите не только сами жить по-своему, но чтоб и мы по-вашему жили… Справедливо ли это?

Кирилл задумался. Он думал о том, до какой степени понятия его и отца Родиона различны. Ведь вот он даже не пытался объяснять старому священнику свое поведение. Пусть думают, что это каприз, неопытность, все что угодно, все это они могут понять! Но что это целая система, вытекающая совершенно из другого взгляда на священство, на призвание пастыря, этого даже и сказать нельзя было! Сказать это – значило открыто объявить войну.

– Может быть, это и несправедливо, отец Родион, но я иначе не могу, – сказал он задумчиво и с расстановкой.

– Как?! Хотя бы оно было и несправедливо, вы все-таки будете так поступать?

– Да, да, да!.. Я буду так поступать, отец Родион, потому что иначе я не могу.

– Но вы не одни. С вами связано наше благосостояние!

Кирилл встал и, несколько раздраженный, заходил по комнате.

– Послушайте, почтеннейший отец Родион! Я это предвидел и просил преосвященного назначить меня куда-нибудь в глухую деревеньку, где я был бы один; но он назначил меня сюда. Что ж, я не виноват, это не моя воля. А уж каков есть, таков и буду… Я вам говорю это откровенно, отец Родион, и вы поймете, что это так: приехал я сюда не для доходов. Доходы я мог бы иметь в городе получше ваших луговских, когда бы захотел. Подумайте-ка, отец Родион: человек академию хорошо кончил, любое место в городе мог бы взять, а поехал в деревню! Неужели же он не подумал хорошенько о том, что делает? И неужели после этого вы будете надеяться повлиять на меня своими доводами?

– Значит, брось всякую надежду – так, что ли?

– Нет, не так. Поезжайте к преосвященному и попросите, чтобы он перевел меня в другой приход, маленький. Можете прибавить, что я буду рад.

Отец Родион поднялся, взял шапку и палку и мрачно сказал:

– До свидания!

Выходя, он подумал: «Надо полагать, этот ученый академик – просто сумасшедший!». Дома он нашел, разумеется, и дьячка Дементия, и дьякона отца Симеона. Они сидели в передней. Волнение их было так сильно, что они не могли даже затеять разговора, а сидели молча и оба смотрели в стену. Когда вошел отец Родион, они оба встали и сейчас же догадались, что переговоры кончились неудачно. Если бы это было не так, отец Родион сейчас же заговорил бы, сказал бы: «А, вы здесь? вот это хорошо, кстати!». А теперь он прошел мимо – и хотя бы слово, как в рот воды набрал. Минуты через две он вышел без камилавки и сказал:

– Дементий, душа моя, сходи-ка заложи гнедого в бричку… А то моего работника нет дома. Поеду к помещице!

«Ага! – одновременно подумали дьяк и дьякон. – Дело не выгорело!»

Дементий пошел закладывать гнедого, а отец Симеон – помогать ему. Через пять минут после этого со двора отца Родиона выехала бричка, в которой сидел отец Родион в своей парадной форме, с просфорой в руке. На козлах восседал Дементий; бричка направилась к помещичьей усадьбе.

А отец Симеон пошел домой. Но уже через какой-нибудь час отец Симеон опять поспешил к отцу Родиону, потому что бричка вернулась обратно.

Это было во вторник, день неслужебный. Часов в шесть этого же дня к квартире настоятеля подъехал верховой, по-видимому, объездчик или приказчик из экономии, и, поклонившись Кириллу, который сидел на крыльце, подал ему небольшой запечатанный конвертик с надписью: «Милостивому государю отцу Кириллу Обновленскому». Кирилл раскрыл конверт и вынул оттуда визитную карточку, на которой под литографированной строчкой «Надежда Алексеевна Крупеева» было написано чернилами, мелким и твердым почерком: «убедительно просит отца Кирилла пожаловать к ней по весьма важному делу. Если надо, будет немедленно прислан экипаж».

– Да, у меня своих лошадей нет! – сказал Кирилл машинально.

– Так прикажете, батюшка, сейчас прислать? – спросил верховой.

– Если у госпожи помещицы важное ко мне дело, то разумеется!

– Так мы сейчас!

Верховой повернул назад и ускакал.

«Весьма важное дело? – раздумывал Кирилл. – Что бы это могло быть? Разве треба какая-нибудь? Тогда бы сказали. Надо же облачение взять и причетника».

– Как думаешь, Мура, что бы это могло быть такое?

– По-моему, вот что: отец Родион успел пожаловаться на тебя помещице, вот она и зовет тебя для внушения…

Кирилл рассмеялся.

– Что такое? Для внушения? Что же она за благочинный такой? Знаешь что, Мура? Я думаю, лучше не ездить к ней…

– А по-моему, надо ехать. Ты обещал, пришлют экипаж… Могут подумать, что ты струсил. Притом ведь это только предположение… Может быть, у нее в самом деле что-нибудь важное. А главное, Кирилл… Я давно хотела сказать тебе…

– Ну? что такое?

– Ну, вот ты познакомишься с нею и меня познакомишь – все-таки будет человек, с которым можно двумя словами перекинуться… А то ведь я совсем одна.

Экипаж помещицы не заставил долго ждать себя. Кирилл надел рясу и причесал волосы, которые успели уже сильно отрасти, и поехал. Помещичий дом стоял верстах в трех от церкви, особняком от села. Это был целый небольшой хутор, состоявший из построек для рабочих, для скота, для склада зерна, для кузни и т.п. Самый же дом, в котором жила помещица, едва мелькал своей почерневшей от времени крышей сквозь ветви садовых деревьев. Сад был огромный, но какой-то безалаберный и сильно запущенный.

Экипаж въехал в ворота, проехал садом и подкатил к крыльцу помещичьего дома. Какая-то чисто одетая баба, которую Кирилл не раз видел в церкви, стояла на ступеньках крыльца, кланялась и говорила: «Пожалуйте, батюшка, барыня вас дожидаются!». Когда Кирилл стал подыматься на крыльцо, баба взяла у него благословение. Затем она повела его в комнаты. Пройдя через несколько обширных комнат, почти пустых, он вошел в столовую и остановился на пороге. Небольшой круглый стол, накрытый белой скатертью и уставленный посудой, стоял посредине. На нем стоял кипящий самовар. За столом на высоком стуле сидел черноглазый мальчуган лет шести, а рядом – сама Надежда Алексеевна Крупеева, которую Кирилл видел в церкви в первый день своего служения. Она тотчас же поставила на стол сливочник, быстро поднялась и пошла ему навстречу:

– Я очень рада, что вы согласились приехать! – сказала она звонким радушным голосом. Ее смуглое лицо было привлекательно, в темных глазах светился ум; почти высокого роста, стройная, она держалась ровно и даже, как показалось Кириллу, немножко задорно. В общем, она произвела на него благоприятное впечатление. На вид ей было лет тридцать.

– Мне сказали, что у вас важное дело!

– Да, если хотите! Прошу вас, садитесь, пожалуйста… Я налью вам чаю… Это мой сынишка!

Кирилл поклонился и сел. Мальчуган оставил чай и с удивлением глядел на гостя в длинной рясе и с длинными волосами.

– Это священник, мой милый! Он первый раз видит так близко священника! – пояснила хозяйка и продолжала: – Да, есть важное дело. Видите ли, у меня несколько часов тому назад был отец Родион, ваш помощник.

– И жаловался вам на меня! – с улыбкой сказал Кирилл.

– И жаловался на вас. Он говорит, что вы распустили прихожан, что с вашим приездом причт впал в бедность…

– И вы пригласили меня затем, чтобы сделать мне достодолжное внушение.

– Боже меня сохрани… и совершенно напротив! – ответила Крупеева, отчеканивая каждое слово.

Кирилл внимательно посмотрел на нее.

– Напротив? Значит, вы одобряете мой образ действий?

– Н-не совсем… Но об этом после. Отцу Родиону я обещала поговорить с вами. Он очень, очень был взволнован. Конечно, он на этом не остановится и поедет к архиепископу. Вы должны иметь это в виду.

– Я?

– Ну да.

– Я ничего не сделал противозаконного и никого не боюсь!

– Вот вы какой! Скажите, это правда, что вы кончили академию и очень учены?

– Что я кончил академию – правда, а что очень учен – разумеется, неправда.

Помещица поставила перед ним стакан чаю и указала на сливки и на хлеб:

– Пожалуйста, прошу вас!..

– Благодарю. Я привык пить чай с женой.

– Вы меня познакомьте с нею! Позвольте заехать к ней?

Кирилл поклонился и прибавил:

– Она будет очень рада! Ведь она одна здесь!

– Вот и отлично! Я завтра же буду у нее… Ну-с, а насчет вашего причта как вы полагаете? Думаете вы, что это неосновательная претензия?

– Я этого не думаю. Действительно, они теперь зарабатывают очень мало. Пожалуй, что им, при их семействах, и не хватает. Но я не могу допустить тех коммерческих приемов, какие практикуются.

– Знаете что? Можно было бы помочь горю… Если бы, например, выдавать причту постоянное, определенное жалованье?!

– Откуда?

– Ну, хотя бы из моих средств! Почему же вы на меня смотрите с таким изумлением?

– Да как же? С какой стати вам давать свои средства на подобное чуждое вам дело? Разве это не удивительно?

– Вот видите, какой вы! Первый раз у меня в доме, и уже обижаете меня.

Она сказала это с шутливой строгостью, как говорят с хорошо знакомыми людьми. Кирилл смешался. Он вообще был невысокого мнения о своем умении разговаривать с дамами и легко допускал, что в самых простых его словах могли отыскать то, чего он и не думал говорить.

– Извините, может быть, я не так выразился.

– Нет, нет, я пошутила, – поспешила заметить хозяйка, видя его смущение. – Я только хочу сказать, отчего вы не допускаете во мне искреннего желания помочь хорошему делу. Ну, хотя бы от скуки?!

Она рассмеялась. Кирилл возразил серьезно:

– Нет, не то. Я только не думал, что это дело вам покажется хорошим.

Они условились в другой раз произвести точный расчет. Теперь же было решено в принципе, что Надежда Алексеевна Крупеева назначит из своих средств определенное жалованье причту с условием отказаться от всяких доходов. Затем помещица обещала завтра заехать к Муре и познакомиться.

Кирилл возвратился домой в радостном настроении. Приехав сюда с единственной целью «поработать ближнему», он в глубине души страдал, видя, что плодом этой работы было недовольство его сотрудников. Теперь причины этого недовольства были устранены. «Я всегда думал, что на свете есть хорошие люди!» – размышлял он, а когда приехал домой, принялся расхваливать Крупееву перед Мурой. Мура была очень довольна, что завтра начнется знакомство с живым человеком.

X

Надежда Алексеевна Крупеева уже около пяти лет жила безвыездно в Луговом.

Огромный, запущенный сад, в котором стоял каменный дом с потускневшими от времени стенами, с покоробившейся крышей, считался некогда образцовым. В нем были густые аллеи широко разросшейся сирени; немало насчитывалось тенистых уголков, тщательно возделанных зеленых полянок, поэтических беседок, задрапированных плющом и диким виноградом. Сад славился вишней-шпанкой, которая была известна и в губернском городе под именем «крупеевской» и бралась нарасхват. Немало в нем было яблонь и груш; водился даже виноград и возделывалась малина.

Все это было до освобождения[34], когда жил и владел Луговым отец Надежды Алексеевны, старик Крупеев, страстный хозяин, умевший извлекать пользу из земли и из людей. Особенною его любовью пользовался сад, для которого он держал ученого и дорогого садовника из немцев. Зато и уход был за этим садом «как за живым человеком». Сад был разделен на небольшие участки, и к каждому участку был приставлен человек, который своей шкурой отвечал за каждое деревцо, за порядок, чистоту и даже за плодородие земли в его участке.

Старики Крупеевы умерли лет через пять после освобождения. Огорчение свело их в могилу одного за другим. Имение перешло к сыну Андрею, который при новых порядках пошел по земской службе и был мировым судьей в уезде. При нем хозяйство из года в год шло на убыль. Этот болезненный и нервный человек любил природу, любил поля, заросшие зеленой травой, и желтеющую ниву, и тенистый сад, но любил все это как художник, способный по целым часам заглядываться на красивые пейзажи и совершенно неспособный возиться со всем этим. Огромное имение давало, разумеется, изрядный доход, но не было и половины того, что оно могло дать. Андрей этого не замечал, вполне довольный, что доходов хватает на все нужды. Половину он проживал, растрачивая деньги вполне безалаберно, ничего не приобретая и не доставляя удовольствия ни себе, ни другим. Другая же половина шла сестре, Надежде Алексеевне, которая жила в Москве у обедневшей тетки по отцу, содержа на свои средства и тетку, и ее многочисленное семейство.

Надежде Алексеевне было двадцать два года, когда она получила известие о смерти брата. Андрей Крупеев умер тридцати шести лет от роду, позабыв жениться, и Надежда Алексеевна оказалась единственной владелицей огромного имения. Перемену эту она почувствовала с самой невыгодной стороны. До сих пор она получала от брата готовые деньги; теперь надо было думать о том, что делать с имением. Там не было никого, кому можно было довериться. Молодая девушка ничего в делах не понимала. В Луговое ее вовсе не тянуло: с восьми лет она привыкла к большому шумному городу, так как старики после освобождения безвыездно жили в Москве. Здесь она получила образование, сначала под строгим надзором отца, а потом на полной воле, потому что вполне зависевшая от нее тетка не смела при ней возвысить голоса и поневоле потакала всем ее прихотям.

Развитие ее шло капризно, находясь в полной зависимости от ее нервной и своеобразной натуры. При стариках она прилежно готовила уроки, вела себя тихо и скромно и переходила из класса в класс в числе лучших учениц. После их смерти затосковала и в течение целого года не брала в руки книжки и осталась на другой год в том же классе. В четырнадцать лет она как бы проснулась и вдруг, к удивлению тетки, оказалась девочкой живой и даже взбалмошной. Ее способности как-то вдруг обострились; явилась какая-то почти неестественная любознательность; она с одинаковым рвением набрасывалась на учебники и на всякого рода книги, какие попадались под руку. Она заставила тетку записаться в библиотеке и поглощала книгу за книгой до одурения. В семье тетки, где много было детей всех возрастов, она тем не менее чувствовала себя вполне одинокой. Это происходило оттого, что ее, как источник благосостояния всей семьи, на каждом шагу отличали, стараясь предоставить разные преимущества: лучший кусок, более дорогую одежду, более удобную комнату, постель помягче, и, кроме того, все семейство старалось выразить перед ней любовь и преданность. Впечатлительная девочка замечала это и мало-помалу усвоила взгляд на себя как на существо особенное и, во всяком случае, высшее, чем окружавшее ее потомство тетки. С течением времени из этого сознания вышло почти явное презрение к родне. Большую часть времени, свободного от гимназических занятий, она проводила в своей комнате наедине с книгами, к которым привязалась до болезненности. Знакомые тетки не интересовали ее, она почти не замечала их, а других приобрести она не имела возможности. И вот в семнадцать лет, когда она кончила гимназию и была уже почти совершенно сформировавшейся девушкой, она оказалась одинокой, со своей диковатой натурой, чуждавшейся какого бы то ни было общения с людьми, хаотическим миросозерцанием, в котором было все, кроме того, что было пригодно для жизни, с ясно осознанным презрением к людям, которые ее окружали и были единственными близкими людьми.

После гимназии началось томление. Гимназия отнимала у нее большую часть дня, и теперь она увидала, что у нее слишком много времени. Случайно завязались два-три знакомства, случайно же она попала на курсы, которые тогда только зарождались и вызывали много разговоров. Но знакомства ее не шли дальше первых. Тот взгляд на людей, который она усвоила себе в семье тетки, она невольно перенесла и сюда, смотрела на людей недоверчиво и ни с кем не сходилась. Курсы тоже мало удовлетворяли ее. Привыкнув учиться по книжкам, которые можно было прочитывать в один присест, она тяготилась той основательной медленностью, с которой преподавалась наука, распадавшаяся на отделы, части, лекции. Систематичность и последовательность возмущали ее. Она не могла без досады слышать обычную фразу, которой начиналась почти каждая новая лекция: «В предыдущей лекции мы остановились на том-то». Зачем остановились? Она не выносила этих остановок. Познакомившись на первой лекции с началом предмета, она хотела бы тут же, не вставая с места, исчерпать его до конца. Кончалось тем, что она подыскивала подходящие книги, зарывалась в них и охладевала к «курсу». Одним словом, курсы, которые для других были откровением и в то же время служили вдобавок для сближения разрозненных людей, для нее оказались ничем и только раздражали ее.

Известие о смерти брата застало ее в состоянии полного недовольства собой и окружающей жизнью. Нервы ее были расшатаны. Не было никого, с кем бы она могла поговорить по душе, потому что она никому не доверяла и ни с кем не сблизилась. Она всем своим существом жаждала какой-нибудь перемены. С этим известием перемена сама собой приходила. Надо было что-нибудь делать с имением.

К этому времени старший сын тетки успел уже побывать в полку и выйти оттуда в отставку в чине подпоручика, против всякого, однако ж, желания. Он-то и почувствовал вдруг влечение к сельскому хозяйству и поехал на юг, в Луговое.

Потомство тетки к этому времени было рассортировано по разным углам, тот женился, та вышла замуж, кто был определен в пансион. В доме сделалось еще скучнее, чем прежде. Хотя она и очень мало соприкасалась с жизнью этого семейства, но, по крайней мере, в доме был несмолкаемый шум, который не мог миновать ее и к которому она привыкла. И в это именно время ей пришла в голову мысль о том, что есть еще огромный мир, которого она совсем не знает, и, может быть, этот мир придется ей больше по вкусу, чем тот, который окружал ее. Не привыкшая ни у кого спрашиваться и ни с кем советоваться, она смотрела на каждую свою мысль как на решение. В один миг было решено, что она поедет за границу, а через две недели она уже была в Германии, конечно, в сопровождении тетки, которой она почти приказала ехать. Тетка не могла ослушаться, потому что это значило бы оставить на произвол судьбы не только племянницу, но и ее доходы.

Около двух лет Надежда Алексеевна таскала за собой старуху, останавливаясь недели на две, на три то в Берлине, то в Гамбурге, то в Вене, то перескакивая вдруг в Мадрид, а оттуда возвращаясь в Афины. Все это было ново и интересно, но ни одно впечатление не западало в душу молодой девушки настолько, чтобы всецело овладеть ею, увлечь ее в ту или другую сторону. Она все еще никому и ничему не принадлежала, находясь во власти собственного одиночества и глубокого недовольства. Старухе была не по силам эта порывистая скачка из одного угла Европы в другой, и она стонала, но втихомолку, боясь, чтобы взбалмошная племянница не сказала ей: «Ну, так поезжайте в Москву, а я одна останусь!». Поэтому она искренно обрадовалась, когда они засели в Риме на целых шесть месяцев. Надежда Алексеевна с непонятным и пришедшим так же внезапно, как и все другие ее увлечения, жаром посещала музеи и окрестности вечного города, изучая то и другое с основательностью ученого, со справками и руководствами под рукой. Казалось, этот новый для нее мир давно минувшего поглотил ее, но этого увлечения хватило только на полгода, а там опять пришли недовольство и апатия. Старой тетке пришлось опять укладывать вещи.

Они поехали в Париж.

Тут кончается история странствования Надежды Алексеевны Крупеевой. То, что произошло в Париже и после него, может быть рассказано в двух словах: до двадцати четырех лет она не думала о любви; в ее голову не западала мысль о том, что она может принадлежать какому-нибудь мужчине. Казалось, что в ее жилах текла холодная кровь – до такой степени ей чужда была эта мысль. Случайные ухаживатели, которые попадались ей в Москве и за границей, казались ей нахалами и ничего от нее не слышали, кроме дерзостей. Но это проснулось в ней так же внезапно, как и все, что она переживала, и овладело ею с такой силой, какую только могла проявить ее нервная и почти дикая натура. Это совпало с ее знакомством с m-r Тенар, который оказался на два года моложе ее и по внешности обладал всеми данными для того, чтобы сделаться предметом первой любви двадцатичетырехлетней девушки, никогда не любившей. Высокого роста, изящный, с открытым, очень красивым лицом, смуглая бледность которого как бы говорила о пережитой душевной борьбе, юный инженер подкупал своею веселостью и искренностью. Старая тетка решительно не могла понять, как это могло случиться, что через каких-нибудь три недели знакомства Надежда Алексеевна Крупеева превратилась в m-me Тенар и уже жила своим маленьким домом в одной из отдаленных улиц Парижа.

Не много понимал в этой истории и m-r Тенар. Красивая русская девушка остановила его внимание, и он совершенно искренно стал ухаживать за нею. Видя ее крайнее увлечение, он предложил ей замужество, потому что она была очень богата. Родные его вполне разделяли этот взгляд и одобряли. Это была буржуазная семья среднего состояния, перебивавшаяся на каких-нибудь три тысячи франков годового дохода. Вступление в семью богатой русской помещицы было всем по вкусу. Едва они поселились втроем, то есть Надежда Алексеевна с мужем и тетка, как началось постепенное переселение к ним всех Тенаров. Тетка приходила в ужас, разводила руками, но ничего не могла поделать, потому что племянница была неприступна. Надежда Алексеевна как будто ничего не замечала. Она всецело отдавалась своему новому чувству, постоянно проводя время с мужем, не отпуская его ни на шаг. Париж, который они осматривали вдвоем, для нее весь сосредоточивался в любимом человеке. В театре ли, в экипаже ли, во время прогулки, она, казалось, глядела не на окружающий мир, а на отражение этого мира в глазах ее мужа. На новую родню она смотрела поверхностно и как будто не обращала на нее внимания. Это продолжалось около года. Она родила сына и встала с постели совсем другим человеком.

Словно этим актом рождения она закончила цикл своей любви; она поднялась трезвая, холодная и сумрачная и сразу с невыразимым презрением отнеслась к семейству Тенаров, по-хозяйски населявшему ее квартиру. С какой стати? Что они ей, эти чужие люди, с которыми у нее нет ничего общего, кроме ее состояния, которое они, к ужасу тетки, так развязно делили? Более других чужим показался ей муж. Она только теперь, когда глаза ее прояснились, разглядела его и увидела перед собой обыкновенного, ограниченного, расчетливого буржуа, для сочувствия которому в ее сердце не было ни одной струны! Результатом этого открытия был большой скандал. Она попросила Тенаров оставить ее в покое, взяла ребенка и уехала в Россию, не сказав даже мужу об этом ни слова. Она приехала вместе с теткой прямо в Луговое, где нашла управляющего-кузена, изнывавшего от delirium tremens[35], отправила его вместе с теткой в Москву, пообещав помогать им, и поселилась безвыездно в старом доме посреди запущенного сада. Здесь она вся сосредоточилась на воспитании сына, ни с кем не знакомилась, никого не принимала. Через полгода после отъезда ее из Парижа в Луговое приехал молодой Тенар; она приняла его вежливо, позволила прожить в отдельном флигеле неделю, затем снабдила его деньгами и попросила больше не приезжать. Потом она вошла в деятельную переписку с одним московским адвокатом и ко времени знакомства с Кириллом со дня на день ждала развода.

***

Через неделю после знакомства Кирилла с помещицей отец Родион получил от помещицы приглашение пожаловать к ней. Он ехал туда с надеждой, что Крупеевой удалось уломать Кирилла. Причт ожидал у него, лелея ту же надежду. Но не прошло и часа, как он возвратился домой гневный и красный от волнения. Дьяк Дементий даже не посмел расспрашивать, а просто пошел к бричке и стал помогать кучеру выпрягать лошадь. Дьякон же, отец Симеон, отошел к сторонке и, скрестив на своей впалой груди худенькие ручонки, смиренно смотрел на Дементия и кучера. Вот одна из дочерей отца Родиона вынесла стул и поставила его во дворе, неподалеку от порога. Вышел отец Родион, одетый уже по-домашнему, то есть в куртке и клетчатых штанах. Он сел и так посмотрел на дьякона и Дементия, что те сейчас же подошли к нему.

– Радуйся, Христово воинство! Тебе великая корысть будет! – сказал отец Родион, не глядя на них и таким тоном, что воинство и не думало радоваться.

– Н-да… Уж должно быть, что корысть?.. – с горькой иронией проговорил дьяк Дементий.

– А как же? Не верите? А вот же вам: помещица из своих средств дает нам постоянное жалованье. Мне и настоятелю по пятидесяти рублей в месяц, отцу Симеону тридцать, а тебе, Дементий, двадцать пять. Довольны вы? а?

Причт, очевидно, не совсем понял и стоял в молчаливом недоумении.

Что́ можно было, в самом деле, сказать на это, когда луговской приход в самые слабые месяцы доставлял причту вдвое более, а в зимнее время, когда народ женился, выходил замуж, молебствовал и т.п., попадались и такие месяцы, когда даже дьяк Дементий зарабатывал до семидесяти рублей. Это была насмешка, обида, что угодно, только не серьезное предложение. Отказаться от дохода, от права запрашивать и торговаться – это значило отдаться в полную власть прихожанам и беспрекословно исполнять все требы.

Так как причт не отвечал на его иронический вопрос, да и ответ был ясен, то отец Родион больше не спрашивал, а прямо заявил:

– Завтра же еду к преосвященному… Завтра же! Что он тут мутит? По миру нас пустить хочет? Надо его подрезать!

Но тут возникло одно затруднение. Для того чтобы поехать в город, надо было не то чтоб отпроситься, а просто заявить об этом настоятелю. Отец Родион до того был озлоблен против Кирилла, что ни за что не хотел идти к нему и даже встречаться с ним. Он решил написать ему. Вынесли на двор чернильницу и бумагу, и он тут же, в присутствии причта и вдобавок еще матушки, которая вышла вся красная от негодования, написал:

«Почтеннейший и достолюбезнейший отец Кирилл! По домашней моей собственной надобности имею неотложную нужду в отлучке в губернский город. О чем почитаю себя обязанным уведомить ваше благословение. С почтением иерей Родион Манускриптов».

Письмо было запечатано в пакет огромной сургучной печатью и, по надписании полного титула, отправлено Кириллу с церковным сторожем. Прочитав это послание, Кирилл посмотрел на него как на простое извещение; ему и в голову не пришел тайный смысл этих простых слов. Сам он чрезвычайно был рад участию, которое приняла помещица в нуждах причта, и ему лично пятьдесят рублей в месяц казались прекрасным содержанием. Зато как он ликовал при мысли, что теперь уже в его приходе не будет торговли церковными требами и – что самое главное – причт не будет иметь никаких поводов к претензиям! Он решил предварительно поговорить об этом с отцом Родионом и объявить о новом положении прихожанам в церкви в ближайшее воскресенье.

На другой день, едва стало светать, отец Родион выехал со двора. Утро было холодное, дул изрядный ветер с севера. Отец Родион был в теплой касторовой[36] рясе с приподнятым воротником, который сверху был повязан темно-коричневым гарусным[37] шарфом, в высокой, вроде бобровой, шапке и в глубочайших калошах, на теплой подкладке, совсем по-зимнему. Он выехал парой, рассчитывая к обеду быть в городе, отдохнуть, собраться с мыслями, а завтра к архиерею. Из-за высоко приподнятого воротника видны были только круглые глаза с надвинутыми густыми бровями, сурово смотревшие прямо в спину кучеру. Собираясь к архиерею, отец Родион всю ночь не спал, сильно волнуясь и обдумывая ту речь, какую он смиренно поведет… «Положим!.. я не учен, – рассуждал он, – но я стар и ни в чем дурном не замечен. Должен он обратить внимание на мои слова».

В городе он остановился у своего старого приятеля дьякона купеческой церкви, Авксентия Лучкова. Они были товарищами по семинарии, обоих их изрядно секли в старой бурсе[38] за леность и ради этого же порока обоих разом уволили, когда они, посидев по два двухлетия в философском классе, собрались воссесть там же на третье. Отцу Родиону удалось, впрочем, скоро пролезть в иереи, а Лучков очень скоро потерял жену, вследствие чего остался вечным дьяконом. Это был очень длинный и очень тонкий человек с красным лицом, на котором было убийственно мало волос. Отец Авксентий, в качестве вечного вдовца, сильно выпивал с горя, но имел настолько благоразумия, чтобы пить только две недели в месяц, когда бывали не его седмицы.

Манускриптов попал как раз в неседмичную неделю; поэтому сколько ни старался он втолковать приятелю, в чем заключается его горе, тот ничего не мог понять и каждые пять минут, прикладываясь к водке, спрашивал:

– Чего же ты, Родя, к преосвященному пойдешь? – А затем прибавлял: – Охота ж тебе! Я вот сколько диаконствую, а ни разу не был… Зачем? Вот теперь меня никто не замечает, и я живу себе, а ежели пойду покажусь на глаза, сейчас заметят: «Ах ты, красная рожа! подавай за штат!». Я того держусь мнения, что нашему брату надлежит стараться, чтобы его не замечали…

Но отец Родион держался другого мнения и на другой день к восьми часам утра был уже в приемной у архиерея вместе с толпой просителей. Он был в серенькой, довольно потертой ряске, чтобы вернее обратить внимание на свою бедность, и в камилавке. Старые ноги его дрожали от робости, сердце ускоренно билось. По мере приближения того часа, как должен был выйти архиерей, туман все больше и больше застилал его мысли. По временам он как бы терял из памяти суть своего дела, и ему казалось, что на обычный вопрос преосвященного: «Что тебе, отец?» – он не будет в состоянии ответить ни одного слова. Когда же в соседней комнате, отделенной от приемной шелковою темно-коричневой портьерой, послышались мягкие звуки приближающихся архиерейских туфлей, отец Родион почувствовал, что его тошнит от страха и даже слегка качнуло в сторону.

Наконец портьера раздвинулась и вошел преосвященный в шелковом светлом кафтане, в маленькой скуфье и с неизменными четками в руках. Покачивая своей седой бородкой, он начал справа и подошел к какому-то церковному старосте, который просил о похвальном листе. Отец Родион стоял третьим. Тут он заметил, что с той минуты, как архиерей вошел в приемную, у него исчез всякий страх, как это всегда бывает в самую критическую минуту. Осталось только утомление от пережитого волнения, и на место прежнего тумана выступило совершенно ясное представление о том, что он скажет архиерею.

Дошло и до него. Преосвященный пристально вгляделся в него и сказал шутливым тоном:

– Ты мне незнаком, отец. Видно, тебе ладно живется, что ко мне не заглядывал!

– Без нужды не имею обыкновения беспокоить ваше преосвященство! – твердо сказал отец Родион и прибавил: – Я священник Родион Манускриптов!

– Откуда?

– Из местечка Лугового!

– Местечко Луговое… Луговое… Что-то весьма знакомое, а не припомню. Что же тебе надобно, отец Родион Манускриптов? Фамилия у тебя хорошая, звучная!

– Из того самого местечка Лугового, ваше преосвященство, куда вам благоугодно было послать настоятелем священника Обновленского, из академиков, – пояснил отец Родион.

– Обновленский!.. Кирилл, Кирилл? – воскликнул архиерей, и лицо его оживилось приятной улыбкой. – Этого я знаю. Магистрант, умница такой и хороший христианин!

Этот отзыв сразу поверг отца Родиона в уныние. Он никак не ожидал, что Кирилл на таком хорошем счету у архиерея. Напротив, он даже был склонен думать, что его, магистранта, недаром же заслали в деревню, тогда как другие академики, и даже не магистранты, получают лучшие места в городе. Как он теперь начнет излагать свою жалобу? А преосвященный, как бы для того, чтобы окончательно смутить его, прибавил, обращаясь ко всем просителям:

– Этого юного священника я ставлю в пример прочим. Магистрант академии – и пошел по своей воле в деревню послужить единому от малых сих!

Просители сделали умиленные лица, причем каждый в душе рассчитывал, что это послужит к успеху его просьбы. Но отец Родион, который не спускал глаз с архиерея, заметил, что лицо его вдруг приняло озабоченное выражение. И преосвященный обратился к нему каким-то явно встревоженным голосом:

– Имеешь сообщить что-либо, его касающееся?

– Имею, ваше преосвященство!

– Пойдем, пойдем! Это меня интересует!

И преосвященный жестом повелел ему следовать за собой.

Отец Родион был вполне доволен. В отдельной комнате, где нет любопытных просителей, он не обинуясь расскажет все. Миновав портьеру, они прошли длинную и узкую комнату, уставленную одними стульями, потом повернули налево и вошли в гостиную с мягкой, развалистой мебелью, с изящными резными столиками, со множеством картин на стенах, как показалось отцу Родиону, светского содержания. Архиерей здесь остановился, сел и указал место отцу Родиону, который не смел ослушаться и тоже сел, стараясь, однако ж, занять как можно меньше места.

– Ну, ну, расскажи, расскажи, отец! Очень меня занимает этот юный пастырь! – сказал архиерей, и его пухлые руки машинально занялись бесконечным перебиранием четок.

– Не могу ничего доложить утешительного вашему преосвященству! – начал с сокрушением отец Родион, как будто сердечно жалел именно о том, что должен разочаровать архиерея.

И он по порядку, самым подробным образом, изложил, в чем дело, изложил добросовестно, ничего не прибавив и не преувеличив. Преосвященный слушал с глубоким вниманием. Но лицо его не выражало ни сочувствия, ни порицания. Когда же отец Родион горестно описал последний эпизод с назначением жалованья от помещицы и остановился, преосвященный вдруг встал и задумчиво заходил по комнате. Отец Родион тоже поднялся и стоял, следя за прогулкой архиерея не только взорами, но и всем туловищем. Но вот преосвященный остановился.

– Так, так!.. – произнес он вдумчиво. – А скажи мне, но по чистой совести, иерейской совести, скажи, не внушает ли он прихожанам чего-либо такого смутного? Например, противного властям предержащим?

– Нет, ваше преосвященство, нет! – поспешно и даже с жаром ответил отец Родион. – Этого греха на душу свою не приму. Чего нет, о том прямо и говорю: нет!

Опять лицо архиерея прояснилось. Он подошел к отцу Родиону и, положив руку ему на плечо, сказал простым, почти приятельским тоном:

– Тебя я понимаю, отец Манускриптов, понимаю, ибо сам я грешник. Но надо и его уметь понять. Удалились мы с тобой от апостольского жития, а он, этот юный пастырь, приблизиться к нему хочет. Ну, рассуди – с духовной точки зрения – худо ли он поступает? Нет, не худо, а хорошо. Помещица тоже благородная женщина, и ей надобно благодарность послать. А по-миpcкомy, конечно, ты обижен – признаю, признаю. Большое имеешь семейство?

– Шесть дочерей, ваше преосвященство! – ответил отец Родион.

– Шесть дочерей?! – с удивлением и даже с некоторым оттенком ужаса воскликнул архиерей. – Благословил же тебя Бог! Нечего сказать!

И они опять заходили по комнате.

– Да, да, да! – говорил он как бы сам с собою. – Столкновение двух начал: плотского и духовного! Ему бы в монахи пойти! Так нет, не пошел, жажда деятельности, с людьми хочет жить, на миру. Миссионер из него был бы чудесный. Да, да, да!.. Ну, чего ж ты, собственно, хочешь? а? – спросил он наконец, остановившись.

– Как вам заблагорассудится, ваше преосвященство! – смиренно ответил отец Родион.

– Ишь, хитрец! как заблагорассудится. Я тут ничего не придумаю. Не могу же я ему предписать: оставь благие начинания и поступай дурно! Ведь это дурно, что духовные лица торговлю святыней производят, дурно ведь; но смотрим сквозь пальцы, потому что средств больших не имеем, а между тем – плоть немощна. Что же я с тобой поделаю?

– Ваше преосвященство! Он, то есть отец Кирилл, говорил: если будет угодно его перевести в другой приход…

– Нет, этого я не могу сделать! Это было бы похоже на наказание; а наказывать его мне нет причины. Разве вот что: могу тебя перевести!

При этом предложении отец Родион опустил голову и ответил убитым голосом:

– Не смею указывать вам, ваше преосвященство!

Тут архиерей взглянул на часы и сказал, что он заболтался. Отец Родион ушел, получив приказание ехать домой и дожидаться перевода. Хотел он замолвить слово о дьяконе Симеоне и о дьячке Дементии, но подумал, что не стоит мешаться не в свое дело.

В тот же день отец Родион Манускриптов возвращался на своей паре в Луговое со своими мрачными думами. Ехал он в город с надеждой отвоевать свое прежнее благополучие, а вышло Бог знает что. Пятнадцать лет он мирно процветал в Луговом; обзавелся большим хозяйством, построил прочный и просторный дом, и вдруг все это приходится бросить и идти на что-то новое и неизвестное, на старости лет вновь обзаводиться. И всему этому виной этот сумасшедший магистрант, который вдобавок каким-то чудом попал в милость к преосвященному. Не понимал он и не одобрял этой милости. Много лет он живет на свете, а не слыхал об этих новшествах, без которых все хорошо обходятся.

Дома он застал поджидавший его причт.

– Добился я того, что меня переведут в неведомые места! – коротко и мрачно объяснил он им.

– А нам что выйдет? – спросил Дементий.

– Вам? Надо полагать, что ничего не выйдет!

Причетники сейчас же ушли. По дороге они рассуждали о том, что своя шкура дороже всего.

XI

Луговская зима была длинна и скучна. С конца ноября выпал снег и окрасил всю окружность в белый цвет. Низкие мужицкие хаты утопали в снегу, который окутывал их чуть не до крыш. Но в декабре вдруг повеяло теплом, снег растаял, и дороги, и поля, все превратилось в грязь, в которой вязли и люди, и животные, и телеги. К Рождеству опять ударил мороз крепкий и сухой. Началась настоящая южная зима – бесснежная, ветреная, не столько суровая сама по себе, сколько кажущаяся такой южанину, привыкшему к долгому и жаркому лету. Мороз с короткими перерывами простоял до февраля, а там наступила ранняя оттепель, и кое-где из-под земли выглянула зеленая травка.

В церковном доме, где жил настоятель, было тепло. Дом был построен солидно, а топливо – камыш – было дешево. Вдовая Фекла то и дело таскала его в комнаты связку за связкой, а печи глотали его один за другим; камыш таял в них как снег.

Марья Гавриловна коротала дни однообразно, испытывая страшную скуку. С Крупеевой она познакомилась, но не сошлась. Для Надежды Алексеевны она оказалась слишком простою. Два-три вечера, проведенных вместе, и уже было высказано все, что могли они сказать одна другой. Надежда Алексеевна с первой же встречи отнеслась к ней с формальной предупредительностью, о которую разбилось горячее стремление Муры сойтись поближе с «живым образованным человеком». Наивная дочка соборного протоиерея в глубине души своей делила людей на два лагеря: «образованных» и «простых» – и была уверена, что достаточно двум людям принадлежать к лагерю «образованных», чтобы тотчас же сойтись по душе. Но «образованность» обеих женщин до такой степени была различна, что они почти не понимали друг дружку! Мура кончила гимназию и прочитала десяток книг, про которые ей сказали, что это хорошие книги и что их непременно надо прочитать. Всю жизнь она была на попечении родителей, и замужество было ее первым самостоятельным шагом. Надежда Алексеевна прожила жизнь оригинальную, полную разнообразных впечатлений, многому научилась из книг и из жизни, а главное – составила себе определенные взгляды на жизнь и на людей. Поэтому она не могла отнестись к Муре иначе, как с холодной любезностью, а Мура к ней – с некоторым удивлением и даже робостью.

Тем не менее раз в неделю, большею частью по субботам, к церковному дому подъезжал экипаж, в котором сидела Надежда Алексеевна со своим мальчиком. С неизменно любезной улыбкой она, не выходя из экипажа, звала Марью Гавриловну, усаживала ее рядом с собой и увозила к себе. Они вместе обедали, а после вечерни являлся Кирилл, начинался разговор, который тянулся до полуночи. Во время этих разговоров Мура молча сидела, слушала обоих и скучала.

С января Марья Гавриловна начала готовить приданое своему будущему наследнику. Это наполняло ее дни. Протоиерейша прислала ей ручную машину, на которой она шила без конца.

Но Кирилл не скучал. Прежде всего он был рад, что остался на приходе один. Отца Родиона перевели на другой приход через месяц после его визита к архиерею. Но архиерей очевидно не спешил с назначением. Кирилл не тяготился массой работы и благополучно справлялся со всеми требами. Каждая треба служила ему поводом познакомиться с какой-нибудь стороной мужицкого быта. Он никогда не отказывался от приглашения остаться на похоронном обеде, явиться на закуску по поводу крестин и т.д. Здесь было столько случаев высказать перед прихожанами свой взгляд на тот или другой предмет. Мужики привыкли к этому и слушали его без того формально внимательного вида, который позволяет сейчас же забывать слышанное. Проповедей в церкви он не говорил. Он считал этот способ беседы малоудобным. Проповедь выслушивается при исключительной обстановке; для прихожанина она является не простой беседой пастыря с ним, а одним из моментов обедни, которую он выслушивает более или менее формально. Он искал беседы на житейской почве, при вполне житейской, обыденной обстановке.

Кириллу казалось, что работа его приносит плоды. Уже одно то его утешало, что торговля требами была совершенно искоренена. Прихожанин только заявлял о том, что у него в доме смерть, или родины, или свадьба, – и без всяких разговоров совершался церковный обряд. Заметил также Кирилл, что на обедах и закусках, где он присутствовал, хозяева не решались угощать больше, чем двумя рюмками водки, а гости и по второй пили, как бы слегка совестясь.

Конечно, он знал, что в его отсутствие они угощаются по-прежнему и что кабаки в Луговом все-таки прекрасно торгуют, но эта совестливость при нем все-таки утешала его; он рассчитывал на привычку.

Кроме неустанной работы по церковной службе, Кирилл отдавал много времени школе. Он посещал ее почти каждый день и очень скорбел по поводу того, что учитель относился к делу холодно и не любил своего занятия.

– Зачем вы сделались учителем, если это дело вам не нравится, если у вас нет призвания к этому? – спрашивал его Кирилл, когда тот в сотый раз высказывал перед ним недовольство своим существованием.

– Призвания? – отвечал тот. – У всякого человека есть призвание кушать хлеб, батюшка!

Кирилл принимался возражать против этого взгляда. Он горячо доказывал, что так жить нельзя, что такое рассуждение годится, пожалуй, для сапожного ремесла, но не для дела обучения темного человека. Он говорил, что так относиться к живому делу нечестно.

– Эх, батюшка! – возражал ему учитель. – Вот эти самые слова и я говорил восемь лет назад, а теперь пожил и вижу, что это чепуха. Жизнь – одна скука. Одно только и есть средство – жениться, взявши десятин двести земли, да заняться хозяйством.

Учителю, Андрею Федоровичу Калюжневу, было лет тридцать. Происходил он из городской чиновничьей семьи средней руки, учился в гимназии, но при переходе из шестого класса в седьмой споткнулся и бросил. Года три он все готовился и собирался то в военную службу, то в университет, то на фабрику в качестве рабочего. Но кончилось тем, что он пошел в сельские учителя, так как это оказалось самым простым и легким. О деревне он не имел понятия, но отправлялся туда не без идейной загвоздки. Кое-что слышал он и о народе, и о бескорыстной службе на поприще просвещения меньшего брата, и ему, тогда еще очень юному, пришлись эти идеи по душе. Но действительность оказалась скучной; идеи, как взятые с ветру, скоро и выветрились, и Калюжнев с течением времени превратился в работника из-за куска хлеба, не понимающего своего предмета, скучающего своим ремеслом и ищущего перемены.

Кирилл охотно посещал помещицу. Надежда Алексеевна всегда принимала его с живостью и даже с увлечением. Она всегда искала в жизни чего-нибудь выдающегося, а этот сельский священник, настолько образованный, что с ним можно было вести теоретические споры, священник, ведущий борьбу с теми самыми пороками, которые отталкивали и ее от духовных лиц, священник, стремящийся воплотить в жизнь идеи, которые и ей казались симпатичными, был для нее целым открытием. Сначала она отнеслась к нему как к явлению только интересному, но смотрела на него подозрительно и все ждала, когда же, наконец, он попросит у нее даровой зимовки для своих коров, или десятину плавни для выкоса сена, или вообще какое-нибудь даяние, к чему приучили ее отец Родион и его прежний товарищ. Но Кирилл ничего не просил. Однажды она даже спросила его, не нуждается ли он в чем-либо по хозяйству, и предложила свои услуги.

– У меня и хозяйства-то нет, – ответит Кирилл, – а если бы и нуждался, то у вас не попросил бы!..

– Вот как! Почему же?

– А вот видите, у нас с вами, слава Богу, порядочные отношения, а чуть я от вас приму материальную услугу, уж сейчас буду зависеть от вас, и вы уж непременно хоть на одну йоту станете уважать меня меньше.

Надежда Алексеевна, что называется, «занялась» оригинальным священником. В те вечера, которые они проводили втроем, где Мура являлась как бы ассистентом их беседы, она заставляла его высказывать свои взгляды на жизнь и незаметно, по частям, рассказала ему всю свою историю.

– Знаете что? – откровенно заявлял Кирилл, выслушивая от нее рассказы про московскую и заграничную жизнь. – Вы не жили еще, а только капризничали!

И он развивал ей свою теорию. Жить можно только в деревне, где и природа настоящая, и люди настоящие, и нужда настоящая. Жить без пользы для кого-нибудь – бессмысленно и обидно. У каждого найдется где-нибудь маленький уголок, где он может принести пользу. Нет надобности стремиться во что бы то ни стало сделать грандиозное дело: что-нибудь полезное сделай, и уже в твоем существовании есть плюс.

– Скажите, отец Кирилл, отчего мне иногда кажется, что вы первый вполне искренний человек, которого я встречаю в жизни? – спросила его однажды Надежда Алексеевна.

– Извините-с! Искренние люди есть на свете, я сам их встречал немало! – горячо возразил Кирилл. – Вы их не замечали, потому что смотрели на людей свысока и поверхностно. Может быть, я первый человек, которому вы сделали честь вглядеться в него как следует.

Наступила весна. В апреле Мура уже перестала ездить к Крупеевой. Ее положение сделалось серьезным. Написали в город Анне Николаевне; она приехала и привезла с собой акушерку. Едва протоиерейша переступила порог церковного дома, как сделалась мрачнее ночи. Опытным глазом она сейчас же поняла, что благосостояние молодой четы в течение почти года нисколько не улучшилось. Кое-где видны были следы бедности. Взгляд ее, привыкший останавливаться на мелочах, впился в порядочную дыру в вязаной скатерти, которою был накрыт стол. В обстановке ничто не изменилось, но в ней и не прибавилось ни одной вещицы. Все стояло так, как было устроено для первого обзаведения, то есть скудно, – ничего, кроме предметов первой необходимости, как в номере плохой гостиницы: столы, диван, кровати, комоды, несколько стульев, зеркало на комоде, стенные часы и иконы в углу. Она обошла двор, чулан, два сарая – всюду было пусто. На огороде сиротливо лежали несколько связок камыша – это осталось от зимы; в сарае не оказалось никаких признаков какого бы то ни было экипажа, хоть плохенькой брички; в другом сарае, приспособленном под конюшню, не было и тени лошади. Чулан также был пуст. Она заглянула в погреб – и там никаких признаков не только «полной чаши», а хотя бы какого-нибудь достатка.

«Ничего у них нет, ничего не нажили, – с болью думала протоиерейша, – моя дочь – нищая».

На этот раз она уже сама обратилась к Фекле с расспросами. С Мурой нельзя было говорить ввиду ее положения. Фекла окончательно убила ее своим докладом.

– Боже мой, Боже мой! – говорила она с самым искренним соболезнованием. – Что только у нас делается, даже слов не подберешь, чтобы рассказать. Все покупное: молочко стаканами покупаем, сметану, масло, все, все из лавки берем!.. Средств нету коровку завести! Помещица дарила целых две – мне это приказчик ихний говорил – не захотели: «Не могу, – говорят, – подарков принимать…». Съездить куда – у почтаря лошадей берем… Поверите ли, бедная матушка лишнее яичко скушать стесняются!.. При ихнем-то положении, сами посудите, каково это! Доходу никакого! При прежних попах, бывало, засека ломится от зерна, хлеба этого девать некуда, и курочка, и поросеночек, и теленочек, и всякая всячина. А теперь даже деньгами не берут… Вот какие порядки!.. Дьякон с дьячком прямо чуть не с голоду мрут – это я вам истинно говорю…

«Что ж это такое? Что ж это такое? – в отчаянии думала Анна Николаевна. – Такую ли судьбу я готовила своей дочери!»

Она хотела переговорить с Кириллом, но потом решила, что из этого ничего не выйдет.

«Я просто пойду к преосвященному, и отца Гавриила заставлю поехать. Пусть он его образумит. А нет, возьму да увезу Мурку к себе… Что это, в самом деле? Коли он святым хочет быть, зачем не пошел в монахи, зачем женился? Бедная моя Мурка!..»

С Кириллом Анна Николаевна почти не разговаривала и старалась даже не смотреть на него, а на Муру глядела с печалью и сожалением.

Роды кончились благополучно; протоиерейша прожила девять дней. Едва только Мура встала с постели, она распрощалась и уехала, взяв с собою акушерку. Она не хотела даже остаться на крестинах, только взяла с Муры слово, что она назовет сына в честь дедушки – Гавриилом. Она уехала с твердым решением действовать.

Марья Гавриловна замечательно счастливо перенесла болезнь. Вставши с постели, она уже чувствовала себя почти совсем здоровой и кормила сына прекрасным молоком. Мальчишка тоже был здоров. Его крестили и назвали Гавриилом. Кумовьями были – Надежда Алексеевна и дьяк Дементий, который, стоя рядом с помещицей, ужасно конфузился. Зато когда кончился обряд и Крупеева собралась уехать, он улучил минуту, когда на крыльце не было больше никого, и на правах кума попросил у нее одну десятинку земли под баштан. Надежда Алексеевна сейчас же согласилась, и Дементий был очень доволен.

Скоро после этого случилось событие, которого давно ожидали в Луговом. Однажды – это было в субботу перед вечерней – церковный сторож разглядел подъезжавшую к церкви кибитку, очень старого фасона, на высоких колесах и всю крытую клеенкой, вроде тех «фур», в которых ездят евреи, помещаясь в них по двадцати душ. Кибитка, запряженная парой, страшно тарахтела, потому что была без рессор. У калитки она остановилась, сбоку поднялся болтавшийся кусок клеенки и образовалось окошко. В это окошко выглянула женская головка с миловидным личиком, в шляпке, из-под которой выглядывали светло-русые завитки волос.

– А где тут дом священника отца Родиона Манускриптова? – спросила молодая женщина.

– Отца Родиона дом? – спросил в свою очередь сторож. – А на что вам этот дом, когда он стоит пустой? Отца Родиона уже с полгода как нету!

Тут женская головка спряталась, и на месте ее появилась голова мужчины в черной поярковой[39] шляпе. Лицо было смуглое, загорелое. Сторож заметил небольшие усы и бородку. Волоса были коротко острижены.

– Здравствуй, любезный! – сказал он приятным тенорком: – Ты, должно быть, церковный сторож?

– Так и есть. Я – церковный сторож.

– А я – священник, на место отца Родиона. Покажи нам его дом, мы там жить будем… Мы его купили.

Сторож не спеша снял шапку и тоже не спеша сказал:

– Пожалуйте!

Он проводил их до самого дома и тут же увидел, что по большой дороге тянутся три воза с мебелью и всяким хозяйственным скарбом. Затем он отправился к Кириллу и доложил:

– Новый священник, который на место отца Родиона прислан, прибыл.

– А, прибыл? Милости просим! – сказал Кирилл и подумал: «Теперь это уже не так страшно. Мои порядки пустили корни».

– И такие же молодые, как вы, батюшка! – прибавил сторож.

На это Кирилл ничего не сказал, но подумал, что это к лучшему. Молодой скорей поймет его, чем старый.

На другой день, во время воскресной службы, прихожане с удивлением расступились и дали дорогу новому священнику, который пробирался к алтарю. Он был маленького роста и крепкого сложения; лицо его дышало здоровьем и самоуверенностью. Темно-лиловая ряса сидела на нем как следует и была ему к лицу. Он ступал не быстро, сдержанной благочестивой походкой. Поднявшись на возвышение у алтаря, он ударил поклон и приложился к иконе иконостаса. Вид у него был такой, точно он собирался сейчас повернуться лицом к народу и сказать краткую проповедь или, по крайней мере, объявить: «Я – священник Макарий Силоамский, прислан на место Родиона Манускриптова». Но он этого не сделал, а вошел в алтарь через боковую дверь. Тут он ударил три земных поклона и, поклонившись затем Кириллу, который стоял у престола в облачении, благоговейно стал поодаль. Так он простоял всю обедню, причем все время обнаруживал несомненное благочестие: шептал молитвы, в надлежащих местах бил поклоны или наклонял только голову, а лицо его все время выражало молитвенную сосредоточенность. После обедни он тут же в алтаре подошел к Кириллу и вежливо взял у него благословение.

– Позвольте представиться: священник Макарий Силоамский! – сказал он.

Кирилл в свою очередь представился и пригласил его зайти к нему после обедни.

– Да, да, разумеется, необходимо переговорить, – сказал Силоамский.

После обедни он пил чай у Кирилла. Он оказался веселым и разговорчивым человеком, очень много говорил про семинарию, про учителей, ректора и инспектора. Он прошлым летом кончил курс и целый год был псаломщиком. Кирилл помнил его, когда он был еще юношей, в первом классе, а Кирилл тогда кончал семинарию.

– Когда я, перед отъездом, зашел откланяться к преосвященному, он говорил мне о вас много приятного. Сказал, что вы очень умный и что у вас все должны учиться! – сообщил между прочим Силоамский.

– Спасибо преосвященному! – ответил Кирилл.

– Так уж я надеюсь, что будем жить в мире и согласии! – сказал новый священник, поднявшись, чтобы откланяться.

– Я буду этому очень рад!

Кирилл воздержался от всяких объяснений. Все объяснится само собой.

Перед вечером Обновленские отправились к помещице. Мура посетила Надежду Алексеевну в первый раз после родов. Они сидели в столовой за чайным столом. Окна в сад были открыты. Там уже цвела сирень, и комната была полна ее ароматом. Кирилл рассказывал о своем знакомстве с новым священником и выразил удовольствие по поводу того, что он молодой и что это его первый приход.

– В него еще не въелась рутина, притом и корыстные виды еще не успели овладеть им. Молодая душа доступнее добру, и вы увидите, что он будет мне добрым товарищем!..

Надежда Алексеевна слушала эти речи со скептической улыбкой. Глаза ее, устремленные на Кирилла, казалось, говорили: «Какой ты еще наивный и чистый ребенок! Не сыскать тебе товарища, потому что ты один только и есть такой!».

В это время доложили, что приехал новый священник. Надежда Алексеевна решила принять его в другой комнате и вышла туда.

Но дверь была полураскрыта, и Обновленские могли слышать разговор.

Силоамский вошел степенно и прежде всего стал отыскивать образа. Найдя маленькую иконку в углу под самым потолком, он трижды перекрестился и поклонился в ее направлении. Затем он поклонился и хозяйке.

– Позвольте представиться: вновь назначенный священник Макарий Силоамский.

Надежда Алексеевна ответила поклоном и пригласила садиться.

– Давно прибыли? – спросила она собственно для того, чтобы был какой-нибудь разговор.

– Вчерашнего дня. Но, несмотря на это, сегодня уже почел своим долгом отстоять обедню, а также представиться моему старшему товарищу, отцу Кириллу. Засим поспешил нанести визит вам. Позвольте рассчитывать, многоуважаемая Надежда Алексеевна, что встречу с вашей стороны благосклонность.

– Я к вашим услугам!

– Нет, я пока никакой просьбой вас не обеспокою, но на будущее время случиться может какая-либо нужда. Например, заведется коровка-другая – где ее содержать? Или, например, сенца недохват – к кому обратиться, как не к благосклонной помещице?

– Я к вашим услугам! – повторила Надежда Алексеевна и поднялась с лицом еще более холодным, чем при встрече.

– Более не смею вас беспокоить! – сказал отец Макарий и, тоже поднявшись, медленно наклонил голову, приложив правую руку к груди. Надежда Алексеевна кивнула головой и прибавила:

– Вот сюда!.. Не угодно ли! Эта дверь ведет в сад… У вас, вероятно, свои лошади?

– Да-с, парочку имею!.. За женой взял. Ничего, коники шустрые… Мое почтенье!..

Надежда Алексеевна возвратилась в столовую и сейчас же начала говорить о садовнике, который три дня где-то пьянствует и не появляется в саду. Она вообще избегала говорить о людях дурно, считая это уделом сплетниц.

– Что же вы ничего не скажете о вашем госте? – спросила ее Мура.

– Он произвел на меня дурное впечатление! – сказала Надежда Алексеевна и продолжала о садовнике.

Кирилл печально опустил голову и думал: «Не успел показаться на глаза, как уже спешит предупредить: я попрошайка, имейте это в виду! Еще ничего ему не нужно, а он уже боится, чтобы не сочли его человеком самостоятельным. Странное дело! откуда это берется? В семинарии этому не обучают, а жил он еще слишком мало. Неужели это вошло уже в кровь и передается из рода в род, как особая способность? Как это грустно, как это грустно!».

Вечер прошел вяло. Надежда Алексеевна была под влиянием дурного впечатления. Она старалась занимать гостей, но из этого ничего не выходило. Кирилл слушал невнимательно и отвечал неохотно. Он думал «об особой способности, вошедшей в кровь» у его собратов и «передаваемой из рода в род».

Они уехали домой рано, как только пробило девять часов. Мура спешила к ребенку. Едва они взошли на крыльцо церковного дома, как были удивлены необычайным присутствием в сенцах их квартиры гостей. Это были дьякон Симеон и дьяк Дементий. Они сидели на табуретках, поставленных Феклой специально для них. При появлении хозяев оба почтительно встали, а шляпы их оказались в руках.

– Что же это вы, господа, здесь сидите? Отчего не пожалуете в комнату? – спросил Кирилл. – Фекла, ты что же, не пригласила?

– Да я, батюшка, просила их в комнату, так не захотели, – ответила Фекла.

– Нет, ничего-с!.. Воздух хороший теперь! – нежно сказал дьякон.

Кирилл пригласил их в комнату. Марья Гавриловна ушла в спальню и занялась сыном.

– Ну, что скажете, господа? – спросил Кирилл причетников, заставив их сесть.

Дьякон откашлялся и промолвил, несколько запинаясь:

– Мы к вам, отец Кирилл, по своему делу… Давно уже собирались мы вот с Дементием Ермилычем обеспокоить ваше внимание, но между прочим…

Дьяк Дементий, очевидно, нашел, что дьякон городит неподходящее, поэтому он со своей стороны громоносно откашлялся и выпалил:

– Пропадаем, отец Кирилл, прямо пропадаем!

Кирилл поднял на него свои взоры.

– Каким образом? – спросил он.

– Прямо почти что с голоду, отец Кирилл, пропадаем!

– С голоду?

– С голоду, отец Кирилл! Крепились мы долго, боялись обеспокоить вас… Но, наконец, нету сил… Семейства большие имеем, а корму никакого; самый, можно сказать, слабый… Жалованья, которое от помещицы, никак не хватает, землицы мало, с доходов брать воспрещено и никаких нет.

– Это действительно, действительно! – подтвердил дьякон.

– Не об излишке хлопочем, отец Кирилл, а о пропитании, прямо о насущном. Дети плачут, кушать хотят, отец Кирилл.

Кирилл уже ходил по комнате, заложив руки за спину и наклонив голову. Ему теперь показалось совершенно ясным, что дьякону и дьячку действительно должно было не хватать их малого жалованья. Ему самому в обрез хватало его жалованья, а у них его было гораздо меньше, между тем детей у них масса, тогда как у него один, да и тот еще ничего не стоит ему. Положение его было затруднительное. Он сам создал их бедность, а помочь был бессилен. Если бы у него что-нибудь оставалось, он охотно предложил бы им, но этого остатка не было. Отступиться же от новых, введенных им порядков он не мог. Это была первая его победа, которую он высоко ценил.

– Отец Кирилл! – осторожно воззвал дьякон.

Кирилл остановился и посмотрел на него.

– Мы, собственно, с просьбой.

– Ну-те! ну-те! – нетерпеливо сказал Кирилл. Ему так хотелось, чтобы эта просьба была для них существенна, а для него исполнима.

– Землицы у нас мало, а у вас, отец Кирилл, побольше, и даже очень порядочно церковной земли. И притом она у вас гуляет… Так не отдадите ли нам, примерно, за четвертый сноп?

– А сколько мне земли приходится? – оживленно спросил Кирилл.

– Собственно, вам сорок четыре десятины, да в плавнях шесть, а всего пятьдесят!

– Вот и отлично! Отлично! – радостно воскликнул Кирилл, – вы ее засевайте… Засевайте себе! А мне ничего не надо! Мне некогда, не умею я, да притом мне хватает… Да, да! Засевайте, пожалуйста!

Причетники смотрели на него с недоумением.

– Как же это?.. – начал было Дементий, но решил, что лучше промолчать.

Кирилл подумал с минуту.

– Но скажите: тогда уже довольно будет? – спросил он.

– Мы очень благодарны, чувствительно благодарны! – в один голос ответили причетники и низко поклонились.

– Ну, идите с Богом и работайте, да только на меня не сердитесь!

Причетники еще раз поклонились и поспешили уйти.

– Блаженный, истинно блаженный! – сказал дьякон почти на ухо Дементию, когда они завернули уже за церковь.

– Завтра же чуть свет начнем рыть, а то, чего доброго, раздумает… Помещица отговорит либо этот отец Макарий.

– А Макарий, кажись, не таковский! Выжига порядочная… Это уже видно… В церковь пришел и такого на себя благолепия напустил, а сам, между прочим, сейчас к помещице полез, и уж наверняка канючил что-нибудь.

– Э, что! Нам теперь хорошо будет! – сказал Дементий с искренним удовольствием, похлопывая дьякона по спине, причем тот гнулся как лоза под тяжестью его руки. – По двадцать пять десятин прибавляется, да своих по пятнадцати, а всего по сорок! Да мы с вами – помещики, отец дьякон, а? Блаженный, так и есть, что блаженный! В голове у него какая-то недостача!

Когда Кирилл вошел в спальню, Мура спросила его:

– Зачем ты это сделал, Кирилл?

– Они бедствуют, Мура, действительно бедствуют! – ответил он.

– Но ведь за землю мы могли бы получить рублей шестьсот.

– А ты знаешь эту арифметику? – искренно удивился Кирилл.

– Мне Фекла объяснила! – угрюмо ответила Мура и больше не сказала ни слова.

Фекла, также слышавшая этот разговор, со страшным негодованием громыхала в кухне рогачами.

XII

Отец Макарий Силоамский принадлежал к числу тех «студентов семинарии», которые с самого первого класса, то есть еще с детского возраста, все свои способности и стремления приурочивают к определенной цели – к приходу. Приход им рисуется исключительно в виде доходной статьи, с мешками жита и мерками проса – в виде доброхотных приношений от более зажиточных прихожан, с цыплятами и курами – живыми и жареными, с пикантным ароматом свежего книша[40], с грудами всякого хлеба, со всевозможными льготами и преимуществами, которые пастырю должен оказывать всякий, и вообще с полной чашей материального довольства, где всего вдоволь и все готовое. Ко всему этому, в виде дополнения, прибавляется служебная часть – обедня, вечерня, утреня и требы. Но никогда им и в голову не приходит мысль о том, с каким народом они будут иметь дело, какие обязанности возлагает на них состояние на приходе, будут ли они влиять на паству и как будут влиять. И когда они достигают желанной цели, то вырабатываются из них пастыри – исполнители треб. Их зовут на требу – они идут, а прихожане со своей стороны несут им доходы. И прихожане смотрят на них как на исполнителей и не чают от них никакой духовной пищи, кроме той, какая полагается по чину служения и по Требнику.

Эти «студенты семинарии» любознательность свою ограничивают учебниками, а из литературы читают лишь то, что находится в хрестоматиях и разных пособиях. По части богословской литературы они уходят не дальше этого. Таким образом, извне ничто им не мешает вести свою линию, то есть готовиться к приходу в смысле доходной статьи. Впоследствии, когда им приходится попасть в кружок образованных людей, они нередко поражают краткими, но авторитетными отзывами о том, что Гоголь был хороший писатель, Тургенев написал «Бежин луг», а Пушкин – «Телегу жизни» и «Бесы». На приходе он начинает выписывать «Ниву» и «Епархиальные ведомости», вполне ограничивая этим все свои связи с интеллигентным миром; а ежели на них посмотреть со стороны, то становится грустно от их ограниченности и темноты, и думается: чему они могут научить темного человека? Каким светом просветить его? Мало-помалу, с годами, они забывают даже то, что находится в хрестоматиях, и вместо того, чтобы возвышать пасомых до своего уровня, незаметно уподобляются им, впитывая в себя все их предрассудки и заблуждения.

Отец Макарий Силоамский в бытность в семинарии состоял также и архиерейским певчим. У него был высокий тенор, и одно время его светские знакомые советовали ему даже готовиться на сцену. Но он смотрел на вещи здраво, за славой не гонялся и журавлю на небе предпочитал синицу в руках, то есть приход. Архиерей назначил его в Луговое за его певческие заслуги, так как за Луговым оставалась репутация прекрасного прихода. Он купил дом отца Родиона через какого-то посредника и приехал в Луговое с самыми радужными «приходскими» мечтами. Но на первых же похоронах он был ужасно смущен, не получив никакого дохода. Ему было неловко на первом дебюте обратиться с претензией прямо к мужику. Поэтому он осведомился у причта.

– А как же насчет вознаграждения? У вас как? Когда дают? До или после?

– У нас совсем не дают! – сказал Дементий и при этом с невероятным лукавством посмотрел на дьякона.

Взгляд его говорил: «Блюдите, отец дьякон, какую он сейчас рожу скорчит!».

Но Силоамский рожи никакой не скорчил, а взглянул на него в упор, почти гневно.

– Я не ради шутки спрашиваю! – сердито сказал он. – А нужно же мне знать порядки!

Дементий опять выразительно покосился на дьякона: «Нет, вы таки блюдите, отец дьякон, блюдите!».

– Порядок у нас такой, что за требы ни копейки! Совершенно даром. Вполне. Только вот хлеб, который на панихидках, и прочее, это принимаем.

– Вы, кажется, хотите морочить меня! – по-прежнему сердито, но в то же время с легким оттенком тревоги сказал Силоамский.

– Как же можно? Разве я посмел бы? Отец дьякон, подтвердите!

– Истинно так! – сказал дьякон. – До отца Кирилла были доходы, и очень даже хорошие, а отец Кирилл вывели это.

– Как вывели? Каким же образом жить? Надо же жить как-нибудь! Да нет… я просто этого не понимаю!

«А вот погоди, поймешь», – подумал Дементий и объяснил:

– А жить? Жить надо на жалованье! Госпожа помещица от себя жалованье назначила: священникам по пятидесяти в месяц, а нам много поменьше!..

Силоамский машинально вынул цветной платок и вытер пот, выступивший у него на лбу. Он почувствовал себя так, как будто внезапно попал в ловушку.

– Так вот какие порядки! Приход без дохода?! Ха-ха!.. Ну, это мы посмотрим, это мы посмотрим!.. Надо обсудить, по какому праву так распоряжается настоятель! Мы посмотрим!

Он сказал это с нескрываемой злобой и, забыв о необходимости сохранить благочестивый вид, снимал облачение с такой энергией, словно хотел разорвать его на части.

Дементий и дьякон ужасно злорадствовали. Силоамский им не нравился, и они даже ценой воспоминания о потере прежних доходов с удовольствием ранили его сердце этим объяснением. Сами они уже совсем успокоились. На земле Кирилла, которую они поделили пополам, уже зеленели первые всходы, и они в самом деле чувствовали себя помещиками. Силоамский отправился сперва домой, но сейчас же выскочил из комнаты, схватил шляпу и помчался к Кириллу. Войдя в квартиру настоятеля, он даже забыл поздороваться и прямо приступил к делу. Он сразу начал кричать высочайшим тенором:

– Позвольте, отец Кирилл! Что же это такое? Что это за порядки? По какому праву? На каких таких основаниях?

– В чем дело? В чем дело? – спросил Кирилл, вставая из-за обеденного стола и вытирая салфеткой губы.

Марья Гавриловна смотрела на Силоамского с испугом.

– Да нет, я вас спрашиваю: на каком основании? Где такой закон? Покажите мне его, этот закон! – продолжал Силоамский, совершенно обезумевший от разочарования в «лучшем доходнейшем приходе». – Хотя вы настоятель, но этого вам не дано. Нет, этого не дано! Извините-с!

– Да в чем же дело, отец Макарий? Я ничего понять не могу!

– Как в чем дело? Вы искоренили законные доходы и завели какое-то жалованье, какие-то там пятьдесят рублей в месяц… Очень мне нужно ваше жалованье! Я имею право на законный доход!

– Да, – сказал твердо и внушительно Кирилл, – у нас такие порядки, и вам придется подчиниться им!

– Ни за что! Чтобы я подчинился этим порядкам, которые вы выдумали? Да никогда! Я отказываюсь от вашего жалованья и буду требовать то, что мне следует. Да какое вы имеете право? Это превышение прав! Я буду жаловаться – и вас… вас в монастырь сошлют… Вы не думайте, что вы там магистрант, так вам все позволят! Преосвященный меня знает, я был у него певчим… Вот что!..

– Хотя я и не был певчим, тем не менее прошу вас уйти отсюда, потому что вы неприлично себя ведете! – промолвил Кирилл, с трудом скрывая раздражение.

Этот молоденький пастырь, едва начавший жить своим трудом, уже так настойчиво и горячо требует доходов, требует права обратить свое служение в ремесло! Это его и бесило, и приводило в негодование, и глубоко печалило. А он еще так надеялся на его молодость, которая, как он думал, мало чувствительна к корысти. Но вот отец Родион был стар и насквозь пропитан старыми порядками, а между тем он так стремительно и даже нагло не требовал своих прав на доход.

Услышав приглашение уйти, сказанное притом суровым тоном, Силоамский остановился и как-то сразу охладел. Он не желал оскорблять настоятеля и даже не хотел ссориться с ним. Это было не в его правилах. Но в порыве своего негодования он не заметил, что раскричался и был действительно неприличен.

– Извините! – сказал он Марье Гавриловне и поклонился ей. – Я действительно в увлечении, того… хватил через край и, может быть, сказал что-либо обидное. Но позвольте мне объясниться.

Но Кирилл уже не слушал его. Он в сильном волнении ходил по комнате. Покой его был отравлен. Более полугода он был один на приходе, и ему казалось, что новые порядки уже привились окончательно, неискоренимо, что они в Луговом сделались уже законом, против которого спорить нельзя. Но главным образом его мучило сознание, что этот молодой так же мало понимает его, как и старый отец Родион, и даже еще меньше. Что же это? Неужели он так и останется воевать в поле один? Неужели эта вековая атмосфера, среди которой развивается новое поколение пастырей, так охватила их всецело и пронизала насквозь, что совсем нет к их умам доступа для светлой идеи, для осмысленного отношения к своей задаче. Да какая у них задача? Никакой задачи у них нет, кроме общей всем людям – жить в свое удовольствие и обеспечить старость.

Кирилл остановился и посмотрел на Силоамского грустными глазами. Он сказал пониженным и как будто утомленным голосом:

– Что нам объясняться, отец Макарий! Уж видно сразу, что мы не поймем друг друга. Разные мы с вами, слишком даже разные! Разные у нас понятия, цели, стремления. Вам нужен доход, а мне его не нужно; вас он радует, а меня оскорбляет! Вы приехали сюда за тем, чтобы обеспечить себя, а я – за тем, чтобы послужить бедным и темным людям. Что ж нам объясняться! И так ясно. Одно только скажу: делайте что хотите, а порядками, которые я завел, я не поступлюсь. Вот все, что могу сказать вам!..

И Кирилл опустился на диван, бледный и совершенно расстроенный. Силоамский взглянул на него исподлобья, потом перенес этот взгляд на Марью Гавриловну, расправил свою шляпу, повернулся к двери и вышел.

В течение целой недели Силоамский хранил в себе злобу и ничего не предпринимал. После тирады, произнесенной Кириллом, он почувствовал, что его решимость во что бы то ни стало настоять на своем праве как-то вдруг поколебалась. Он понял, что у Кирилла это, во всяком случае, не самодурство, и странное дело – он определил это совершенно тем же выражением, как и отец Родион. Он сказал:

– Тут есть загвоздка!

Прошла неделя. Однажды вечером Силоамский пригласил к себе дьякона отца Симеона и любезно предложил ему откушать вместе с ним и с матушкою чаю. Матушка была очень молоденькая и недурная собой блондинка; она говорила звонким грудным голосом и чуть-чуть пришепетывала.

– Знаете, это просто ужасно, просто ужасно! – говорила она дьякону, и при этом ее светлые глазки готовы были заплакать. – Мы потратились, купили этот дом, и вдруг такой сюрприз. Возможно ли, чтобы начальство терпело такой произвол?

– Да-с! А вот терпит! Мы с Дементием Ермилычем уже целый год страдаем! – с лицемерным сочувствием сказал дьякон, не упомянув, разумеется, о земле Кирилла.

– А скажите, пожалуйста, отец дьякон, что это за личность – помещица? – спросил Силоамский.

– Помещица-с? Так личность… Господь ее знает, что она за личность. Мы ее никогда и не видим. Сидит в своем саду, словно медведь в берлоге. Ни с кем не водится и от духовных лиц отдаляется.

– Гм… значит, подозрительная. Это бывает.

– Вот только с отцом Кириллом очень сошлась. Часто ездят друг к другу.

– Так, так! Это весьма подозрительно. Весьма!.. Я пойду к архиерею и доложу ему.

– К архиерею? Не советовал бы!

– Это почему? Архиерей ко мне расположен. Я ведь у него певчим был, в хоре пел!..

– Как же, как же! Он даже соло выделывал, да!.. – не без некоторой гордости подтвердила матушка.

– А все-таки не советую! – сказал дьякон. – Не советую.

– Да почему же, скажите, пожалуйста? Ведь это прямое беззаконие!.. Ведь нет такого закона, нет!..

– Оно положим. Только вот отец Родион тоже так говорил, а поехал к преосвященному, и вышло дело скверное. Преосвященный сказал ему: «Я, – говорит, – этого священника, то есть отца Кирилла, всей епархии в пример ставлю и все его действия очень даже одобряю!». Вот что сказал преосвященный. А когда отец Родион намекнул на перевод его, то есть отца Кирилла, так преосвященный говорит: «Нет, мне его наказывать не за что, а вот тебя – то есть отца Родиона, – пожалуй, переведу», – и перевел. Вот какие взгляды имеет преосвященный владыка!..

– Ну, это положим! – самоуверенно возразил Силоамский. – То отец Родион, а то я. Это далеко не одно и то же!..

– Еще бы! – сказала матушка. – Я же говорю вам, что он даже выделывал соло. Это не всякий может!

Одним словом, Силоамский решил последовать примеру отца Родиона и отправиться к архиерею. Он поехал вместе с матушкой, которая была городского происхождения.

Уже после поездки отца Родиона в губернском городе стали носиться кое-какие рассказы о молодом священнике Обновленском, который, будучи магистрантом, поехал на приход в деревню и там завел небывалый порядок, отказавшись от всяких доходов. Но тогда эти рассказы просуществовали среди духовного сословия недолго. Никто на них не настаивал; сам отец Родион рассказал двум-трем приятелям в порыве накипевшего негодования, но после диалога с архиереем своих рассказов не возобновлял и даже на вопросы отмалчивался.

Силоамские объехали всех своих знакомых, которых у них было множество. Отец Макарий посетил батюшек, а супруга его матушек. Силоамский зашел даже к ректору семинарии, отцу Межову, и рассказал ему про Кирилла.

– Да, да, я это почти предвидел и предупреждал владыку. В нем и тогда еще, когда он приехал из академии, был заметен некий дух отчуждения и заносчивости.

– Он всегда был немножко сумасшедший, а теперь совсем помешался! – заметил присутствовавший здесь молодой Межов, с большим успехом исполнявший теперь должность инспектора семинарии. – Помилуйте, с какой стати магистранту лезть в деревню? Есть ли тут хоть капля смысла?

– Знаете что, Силоамский! – предложил ректор. – Вы не спешите к архиерею. Я сам прежде съезжу к нему и поговорю с ним серьезно. Необходимо общими усилиями образумить этого молодого человека! Или вот что: явитесь вы к архиерею завтра часов в десять, и я там буду.

Рассказы про чудачества Кирилла удивительно быстро облетели все церковные дома губернского города и к вечеру того же дня долетели до отца Гавриила Фортификантова и до Анны Николаевны.

– Что ж это такое, скажите пожалуйста?! – восклицала Анна Николаевна. – Он уже сделался басней на весь город, на всю губернию! И это мой зять, муж моей дочери?! Да неужели же это так и останется? Отец Гавриил! Ты должен принять меры! Ты должен поехать к архиерею, просить, требовать, я не знаю что… Надо спасти нашу дочь!..

Отец Гавриил, обладавший спокойным характером и обо всем на свете полагавший, что «перемелется – мука будет», тем не менее, вследствие настойчивых требований жены, поехал к ректору посоветоваться. Они условились вместе отправиться к архиерею. Они приехали вместе. У подъезда стояла архиерейская карета, запряженная четверней вороных цугом. Они поспешили подняться наверх. Ректор шел впереди, ступая с большим достоинством; за ним мелкой походкой ретиво поднимался Силоамский, и уже в некотором отдалении, задумчиво опустив голову, вяло двигался отец Гавриил Фортификантов. Архиерей сейчас же вышел. Он был в темно-зеленой рясе с отливами и в клобуке с длинной мантией. В правой руке у него была солидная трость с дорогим набалдашником, а в левой – четки, но не те черные, вязанные из шелковых ниток, а парадные, из каких-то редких и красивых камешков. Он очевидно спешил куда-то.

– А, какой почтенный триумвират! – сказал он веселым тоном. – И я уже знаю, зачем вы пришли! Ты, певчий, приехал с жалобою на Кирилла Обновленского, так, что ли? Уж я по глазам вижу! А отец ректор желает поддержать тебя своим авторитетом! Что же до тебя, отец Гавриил, то ты, полагаю, ради доброй компании пришел! Ну, в чем дело? Говорите! Кто будет говорить?

– Действительно, ваше преосвященство! – начал было Силоамский.

– Ну вот, ну вот! Я же угадал! с жалобой! Доходу нет? а? Так?

– Со своей стороны считаю долгом сказать… – с весом заговорил ректор, но архиерей и ему не дал договорить.

– Стыдитесь, други мои, стыдитесь!.. – внушительно проговорил он. – Радоваться надлежит такому явлению, как этот молодой священник, а вы – с жалобой! Блага городской жизни презрел, почести отверг, бескорыстно ближнему служит. Что же тут дурного? Ну, ты, отец ректор, догматик ты известный, скажи, что тут дурного по существу дела?

– Ваше преосвященство! у него с помещицей подозрительные дела! – поспешно сказал Силоамский, боясь, чтобы архиерей не перебил его на первом слове.

Это заявление вызвало удивление на лице ректора, а отец Гавриил покраснел от негодования.

– Глупец! – строго сказал архиерей. – За эту ложь тебя следовало бы в монастырь на месяц послать. Ничего подозрительного в его делах нет; душою он чист как младенец!

И, сказав это, архиерей пошел к выходу. Триумвират стоял огорошенный столь неожиданным оборотом дела.

Когда они вышли во двор, кареты уже не было. Как-то само собой вышло, что все трое пошли в разные стороны. Особенно быстро и неизвестно куда скрылся Силоамский, которому было совестно, так как он понимал, что своим заявлением о помещице он испортил всю музыку.

После этого эпизода в отношениях между луговским причтом наступило затишье. Силоамский приехал из города с таким видом, словно ничего не случилось. Об архиерейском приеме ни он, ни матушка не сказали никому ни слова. Когда дьякон, сильно заинтересовавшийся исходом дела, однажды осмелился спросить Силоамского, что сказал ему архиерей, тот ответил с самым простым и невинным видом:

– Нет, я, знаете, раздумал и у архиерея не был. Неловко как-то, знаете, дурно докладывать о товарище. Оно похоже как бы на ябеду. Нет, я так решил: поживу здесь немного, а там просто попрошу перевода куда-нибудь, даже не объясняя причин.

С Кириллом Силоамский был чрезвычайно вежлив и почтителен; никогда не возвышал голоса и для бо́льшего доказательства своего смирения послал свою жену с визитом к Муре. Матушки поговорили с четверть часа, очень ловко соблюдая все условия самого тонкого такта. Мура отдала визит, но этим и ограничилось знакомство.

Наконец Силоамский не выдержал. Не получая никаких доходов и не успев ни засеять, ни отдать в аренду церковной земли, он смотрел на время, проведенное в Луговом, как на потерянное. Поэтому он еще раз съездил в город, потратил массу энергии, пустил в ход все свои певческие связи и добился-таки перевода. В июле старый дом отца Родиона опять опустел, и опять Кирилл, к своему полному удовольствию, остался один на приходе.

XIII

Между тем луговскому населению и целому уезду грозила беда. Почти в течение целого мая и весь июнь с неба не упало ни дождинки. Рожь, поднявшаяся было на две четверти, вдруг преждевременно пожелтела и выбросила жалкий колос, лишенный зерна. Рожь пропала повсеместно, и ее скосили на солому. Надеялись, что к Ивану Предтече погода переменится, ударит дождь и подымет пшеницу, но надежда не оправдалась, и вот едва поднявшаяся пшеница стала вянуть, не успев даже заколоситься. Степь на десятки верст кругом представляла грустное зрелище. Пожелтевшие нивы и черные поля. Уныло бродил по бесплодным пастбищам домашний скот, изможденный голодом и нестерпимо палящим зноем, останавливаясь среди голых полей и по целым часам безнадежно глядя на светло-голубое небо, где не было видно ни клочка облака. По временам на него вдруг находило какое-то исступление, и он целой гурьбой, стуча копытами по высохшей земле, мчался к луговой речонке, но, видя вместо воды извилистое, узкое русло, так как речка давно уже высохла, начинал стонать с невыразимой тоской. В колодцах берегли воду как золото, поили скот из рук, боясь, чтобы колодцы не высохли и не пришла смерть от жажды. У селян, однако, был запас прошлогоднего хлеба, который они и старались расходовать экономно. Притом и надежда не оскудевала. Лето прошло – надеялись на пшеницу; стала желтеть пшеница – возложили надежду на просо. Но вот и июль приходил к концу, и Илья прошел без дождя; наступил август, и были похоронены все надежды.

Кирилл повсюду, и в церкви, и на требах, встречал мрачные лица селян и сам с каждым днем становился все мрачнее. Проходя мимо кабака, он слышал доносившиеся оттуда крики, песни и ругательства и припоминал, что в лучшее время эти крики были слышны реже и раздавались не так резко. И он думал о том, как страшно устроено это существо, этот темный деревенский человек, который в голодные дни все-таки находит кое-что для того, чтобы пропить. Он останавливал, увещевал, старался образумить.

– Батюшка! – отвечали ему подвыпившие. – Все одно с голоду попухнем! А так и умирать веселее!

– Не надо умирать, а бороться надо! – говорил Кирилл, но тут же сам начинал понимать, что это пустые слова, потому что борьба немыслима. «Не бороться, а выносить терпеливо, покорно, в ожидании лучшего», – думалось ему.

С половины августа появились случаи скотского падежа. Скот издыхал от истощения и жажды, издыхал среди поля, где стоял. В разных концах деревни раздавался плач.

– Так и с нами будет, как со скотинкой! – говорили мужики и, глядя на издохшую корову, обливались такими же горячими слезами, как если бы умер близкий человек.

Кирилл приходил домой расстроенный и мрачный. Тяжелые мысли наполняли его голову. Он видел людей совершенно беспомощных, которым угрожал близкий голод. Он говорил слова утешения и тут же с болью в сердце сознавал, что эти слова никого не утешат, что нужна помощь действительная, помощь делом, хлебом. На него напала какая-то нерешительность. Бывали минуты, когда ему казалось, что вся его деятельность, которую он так высоко ставил, – пустая забава, не больше. Что он делал? Поучал, просвещал, может быть, кого-нибудь сделал умнее, просветил чью-нибудь заблуждавшуюся душу, но вот надо сохранить людям здоровье и даже жизнь – и он бессилен. Он перестал брать доходы, это хорошо, но теперь это уже не заслуга, потому что все равно у мужиков давать нечего.

Однажды к нему пришли звать на похороны, как раз в то время, когда они обедали с Мурой. Явился паренек в грязной, затасканной сорочке, босой, с лицом бледным и испещренным пятнами. У него умерла мать.

– Отчего она умерла? – с тревогой в голосе спросил Кирилл, который еще три дня тому назад видел его мать, Арину Терпелиху, когда она, сгибаясь под тяжестью ведер, несла от колодца домой воду.

– А Бог ее знает! – тупо глядя в пространство, ответил паренек. – Надо полагать, с пищи.

– Что значит с пищи? – с еще большею тревогой продолжал свой допрос Кирилл, уже предчувствуя в душе своей что-то грозное.

– Вчерась похлебки из высевок[41] поела, так ее и подвело.

– Из высевок? Это значит – из отрубей! – каким-то особенно глухим голосом пояснил он Муре. – Отруби едят… Вот до чего дошло!..

Он ходил по комнате почти в исступлении. В груди у него зачиналась страшная буря. Он чувствовал, что как будто какая-то сила побуждает его и насильно гонит куда-то, на какой-то подвиг, и он перестает принадлежать самому себе. Мура смотрела на него с изумлением и со страхом. Она тихо сказала пареньку:

– Иди, батюшка придет!

И когда паренек вышел, тихо спросила:

– Кирилл, что с тобой?

Она встала и подошла к нему. Лицо его было бледно; большие глаза горели, как у больного. Она взяла его за руку, он остановился.

– Что с тобой, Кирилл? – дрожащим голосом повторила Мура.

– Ах, Мура! – простонал он и припал головой к ее груди. Мура чувствовала, что он плачет, старалась успокоить его, но ничего не понимала.

– Кирилл, отчего это? Почему ты плачешь?

– Как? Разве ты не видишь? Начинается голод, вот первая смерть от голода, голодная смерть, Мура, среди людей, среди оживленных городов, где бойко идет торговля и люди веселятся и предаются излишествам! Ведь это ужасно, Мура! Смотреть на это нельзя сложа руки! Нельзя есть этот сытный обед, когда женщина умирает от похлебки из отрубей… Нельзя, нельзя!.. Надо действовать!..

Он говорил это задыхающимся голосом и при этом глядел в окно, откуда видна деревня. Его воображению представлялось, что смерть уже ходит по всем хатам и что он уже опоздал со своею помощью. Ведь опоздал же он помочь этой женщине, которая умерла от похлебки.

– Но что же мы можем поделать, Кирилл? Ведь мы сами бедны! – сказала Мура.

Но Кирилл не ответил на это. Он порывисто надел на себя рясу, схватил шляпу и выбежал из комнаты. Он почти бежал по дороге к помещице. Ветер вздувал полы его рясы, и он, размахивая руками и делая большие шаги, походил на огромную птицу, несущуюся низко над самой землей.

– Куда это наш батюшка так бежит? – с недоумением спрашивали друг у друга встречные мужики. – Может, что случилось такое? И бледный какой, точно смерть, и глаза как горят!..

Кирилл не заметил, как прошел три версты. Он сильно дернул калитку сада, прошел садовой аллеей и не обратил внимания на свирепый лай цепной собаки, которая, несмотря на то что часто его видела, не могла никак примириться с его рясой. Он поднялся на крыльцо и вошел в переднюю. Тут ему встретилась горничная.

– Где Надежда Алексеевна? – спросил он и, не дожидаясь ответа, прошел в столовую.

Надежда Алексеевна только что села за обеденный стол. Рядом с нею, на высоком стуле, сидел мальчик с подвязанной под самую шею салфеткой. Взглянув на Кирилла, она оставила ложку и поднялась. Вид его был до такой степени необычайный, что она и не подумала пригласить его обедать, а прямо обратилась к нему с тревожным вопросом:

– Что случилось? Говорите скорей! Что-нибудь с Марьей Гавриловной, с Гаврюшей?

– Нет, нет! Голод! Люди мрут от голода! – возвышенным голосом отвечал он и, подняв руку, медленным жестом указал по направлению к деревне: – Там! – прибавил он.

Его тон, голос и движения были величественны. Как бы почувствовав призвание, он в эту минуту не мог говорить просто, а мог только призывать, будить, проповедовать. Те слова, которые он скажет сейчас, полчаса назад показались бы ему напыщенными, а этот величественный жест – театральным.

– Где – там? – спросила Надежда Алексеевна.

Ей было известно, что на селе не ждали урожая, в ее собственной экономии было тоже оскудение, хотя далеко не в той степени, потому что было много земли и кое-где все-таки уродило. Но она не подозревала, что дошло до голода.

– На деревне! – ответил Кирилл прежним голосом. – За мной только что приходили – хоронить; умерла Терпелиха от мякинной похлебки! Значит, уже есть совсем нечего. А мы с вами вот вкусно и сытно обедаем и всячески наслаждаемся жизнью. Послушайте, Надежда Алексеевна, я отдам все что имею, но это ничтожные крохи. Помощь нужна существенная! Вы можете помочь и должны, должны, и поможете. Ведь у вас хорошее сердце!..

Никогда он не решился бы сказать ей это в обыкновенную минуту. Он счел бы это навязчивостью, вмешательством в чужие дела, даже попрошайничеством, хотя бы для других. Но теперь ему не было дела до этих тонкостей житейского обихода; он смотрел прямо на дело и видел перед собою факт – ужасную смерть от голода. Его бледное лицо дышало суровым вдохновением, горячие взгляды западали глубоко в душу. Перед Надеждой Алексеевной стоял не тот скромный священник, который иногда даже стеснялся высказать свои взгляды, а если воодушевлялся, то, видимо, старался подавить в себе порыв и высказаться мягко. Перед нею стоял вдохновенный пророк, в длинной библейской одежде, с бледным лицом аскета, с выражением глубокого страдания мученика.

Она была потрясена и его рассказом, и его видом, и манерой. Она почувствовала, что и ее охватывает возвышенное настроение, что и ею овладевает неотразимое желание сделать вместе с ним хорошее дело.

Охваченная этим чувством, она взяла его руку и крепко пожала ее и затем быстро вышла в другую комнату. Через две минуты она возвратилась и, подойдя к Кириллу, подала ему небольшой сверток ассигнаций.

– Здесь немного, – сказала она суровым и дрожащим голосом, – всего около трехсот рублей. Но в городе у меня есть еще… Могу взять! Позвольте, – прибавила она, приложив руку ко лбу, как бы что соображая, – мне надо поговорить с приказчиком!..

Позвали приказчика. Этот старик, с длинной бородой и умными, проницательными глазами, служил еще при покойном Крупееве и происходил из крепостных. В качестве приказчика или, как его называли, эконома он пережил безалаберное управление молодого Крупеева и пьяный режим теткина сына, а теперь руководил всем хозяйством.

– Есть у нас запас хлеба? – спросила его Надежда Алексеевна.

– Не много, что с прошлого лета осталось! – ответил тот. – Ежели для продажи, так даже не стоит пачкаться: пудов до ста пшеницы, да жита четвертей сорок. Ячменя пудов триста будет, да самим надобно. Да и всего, при нынешнем урожае, пожалуй, самим не хватит.

– Ладно, ступай себе…

Но приказчик не уходил, а очевидно что-то хотел сказать.

– Барыня! Там четверо мужиков просят хоть по мерке жита отпустить… Не дадите, говорят, с голоду помирать придется.

– Выдать сейчас же! cию минуту!

– Слушаю-с!

И приказчик ушел.

– Теперь пойдемте! – сказал Кирилл.

– Пойдемте! – ответила она и, наскоро сделав распоряжение насчет сына, очень быстро собралась. И ему и ей почему-то казалось, что надо непременно идти пешком, что ехать в экипаже туда, где голод и смерть, непристойно, оскорбительно. И они пошли большой степной дорогой. Опять прохожие с недоумением останавливались, видя священника и помещицу, поспешавших на деревню с взволнованными и встревоженными лицами. Они шли молча. Надежда Алексеевна едва поспевала за Кириллом.

Смерть Терпелихи была только вывеской несчастья, постигшего Луговое. Терпелиха умерла случайно, потому что с голоду набросилась на мякинную похлебку и съела ее слишком много. Но голод поселился уже в половине хат огромного местечка. Хлеба в этих хатах совсем не было, а отрубей прошлогодних осталось немного, то, чего не доели свиньи. В некоторых домах пробовали убивать на мясо скот, но несчастные животные были до такой степени худы и измождены, что убой почти не достигал цели. Дети вяло играли во дворах, бледные, с опухшими животами. Кирилл и Надежда Алексеевна начали с крайней хаты, и с каждым двором их отчаяние росло. Почти во всех хатах оказывались больные, которые валялись на печках без всякого присмотра, потому что остальным было не до них. Мужчины пытались ходить на заработки, но идти приходилось слишком далеко, потому что во всем уезде был неурожай. Притом плата за рабочие руки до того понизилась, что не стоило работать. Было очевидно, что формальный голод длился уже несколько недель, и теперь последствия его должны обостриться.

– Почему же вы таили? Почему никто не обратился за помощью ко мне? – спрашивала Надежда Алексеевна.

Но на это ей отвечали молчанием. И ей почудилось, что даже и теперь ее помощь принимали они неохотно, с недоверием. «Пожалуй, если бы со мною не было священника, они не пустили бы меня в дом», – думалось ей, и все это казалось ей естественным и понятным. Сколько лет она жила здесь бок о бок с деревней и не интересовалась тем, что здесь делается, что думают и как живут эти люди. Она затворилась в скорлупе своего презрения к людям и занималась любовью к своему сыну. Но разве эти люди вызвали в душе ее презрение? Нет, другие, а она уклонялась и от этих, и ее видели только по большим праздникам в церкви, из которой она спешила домой и опять затворялась одна в своем полуразрушенном замке, окруженном садом. За это равнодушие они платили ей недоверием.

Они ходили до поздней ночи и пришли в церковный дом совершенно усталые. Мура была в ужасном беспокойстве. Она не могла понять, куда девался Кирилл, и вообразила Бог знает что.

– Ах, если бы ты могла видеть, что там делается, – восклицал он, – ты оставила бы все и пошла туда. Голодные и больные – и ниоткуда помощи!.. Какая ужасная судьба захолустья! Пока все благополучно, живет оно себе изо дня в день, кое-как перебивается и ничего не требует. Но чуть стряслась беда – тут и оказывается, что оно вполне одиноко, точно на острове среди океана! Боже мой: сколько в столицах и городах толкается людей с умом, с образованием и сердцем, но без дела или даже с глупым делом! Да идите же сюда, идите в это темное захолустье! Здесь вас томительно ждет живая работа! И какая жестокость! Подлинно – homo homini lupus est[42]. Эти жадные лавочники сейчас же воспользовались бедой и подняли цены на съестные припасы до невероятных размеров, точно во время войны! Ужасно!

– Это очень грустно! – с искренним соболезнованием сказала Марья Гавриловна. – Но мы ничего не можем поделать… Мы ведь сами ничего не имеем!

Кирилл промолчал, но сурово нахмурил брови. Надежда Алексеевна задумчиво смотрела в окно. Она думала о том, какое это странное супружество и как мало они подходят друг к другу. Он – пылкий энтузиаст, идеалист, почти фанатик своей идеи, способный ради нее забыть обо всем на свете; она – ограниченное существо, встречающее удивлением всякую свежую мысль, всякий сколько-нибудь нешаблонный поступок. Она не понимает его нисколько, а он так мало внимателен к своему собственному положению, что, по-видимому, до сих пор этого не замечает.

Кирилл засел за письма. Он писал в самых энергичных выражениях в губернский город всевозможным властям, описывая мрачными красками положение Лугового: требовал врача, лекарств, хлеба… Затем он составил воззвание для помещения в газете, где он умолял граждан о помощи. Приготовив все это, он сейчас же снарядил церковного сторожа, взял крепкую и быструю лошадь у Крупеевой и отправил его в город. Исполнив это, он опять пошел на село. Было около трех часов утра. В деревне уже просыпались. Надежда Алексеевна потребовала из дому экипаж, съездила в усадьбу, убедилась, что сын ее спит спокойно, и тотчас вернулась в деревню.

Они неустанно работали в течение двух суток. Всюду, где была нужда, они раздавали деньги и хлеб, но главное внимание сосредоточивали на больных, которых было множество. Они старались разгадать болезнь, но не могли. Был жар и бред, и Кирилл догадывался, что это брюшной тиф, но решительно без всяких оснований, потому что он не знал симптомов. В эти дни ему пришлось похоронить троих, а Терпелиха была четвертой. На третий день к ним пристала доброволица. Это была жена местного писаря, женщина лет сорока, с совершенно изрытым оспой лицом и с добрым сердцем. Некогда она была сестрой милосердия, ездила даже в Турцию и кое-что помнила из лечебных приемов. Она сейчас же принялась растирать, ставить компрессы, горчичники и припарки и даже давала что-то внутрь.

На третий день приехал из города доктор, и этим пока ограничилась помощь губернского города.

XIV

Марья Гавриловна проводила теперь целые дни в слезах. Кирилл оставлял ее одну. Он изредка, раза два в день, заходил домой, растерянно передавал ей свои впечатления и опять уходил. Мура десять раз собиралась поговорить с ним, но это не удавалось. Однажды она насильно заставила его выслушать себя.

– Кирилл, что же ты делаешь? Что ты делаешь? – спросила она, держа платок наготове, потому что слезы лились у нее каждую минуту.

Кирилл посмотрел на нее неопределенным взглядом и как будто не понял вопроса.

– Ты посмотри на себя, на что ты стал похож?! Лица на тебе нет! ведь ты заболеешь, умрешь…

– Полно, Мура, об этом вовсе не следует думать! Это мой долг, я его исполняю!

– Ты выдумал себе этот долг! Ты забываешь, что у тебя жена и ребенок!

– Да, Мура, ты права! Бывают минуты и даже часы, когда я это забываю. Но разве можно помнить, когда перед тобой столько горя и страданий! – задумчиво промолвил Кирилл.

– Всех страданий не утолишь, всего горя не излечишь!

– Не говори так, Мура! не говори, прошу тебя! Так говорили люди, которые не хотят утолить ни одного страдания, излечить ничьего горя. Всех не утолишь – так утоли те страдания, которые видишь, сделай то, что в силах. И откуда ты набралась этой проклятой житейской мудрости, заглушающей в тебе голос сердца? Ах, Мура, если бы ты знала, как мучительно мне это слышать от тебя!.. Ведь ты моя жена, мы связаны с тобой неразрывно. И что же? Ты хватаешь меня за полу и хочешь удержать меня дома, когда я иду на святое дело милосердия и сострадания! Но ведь мы еще так молоды! Только теперь, в эти годы, человек охотно отдается благородным порывам и жертвует своим личным благом. Ведь придут года спокойной зрелости, когда и мы, вероятно, будем коснеть в равнодушии ко всему, кроме своего маленького гнезда. Зачем же спешить, Мура? Зачем спешить?

– Не понимаю я этого, не понимаю, Кирилл, и вижу только одно, что ты меня вовсе не любишь! Ты всех любишь больше, чем меня и нашего сына!..

– Полно, Мура! Что ж, это правда, я всех людей люблю, а тебя и Гаврюшу люблю особо. Что же мне делать, если я не могу иначе?.. Нет, нет, Мура, – с приливом бодрости и почти весело прибавил он и при этом подошел к ней, взял ее руку и поцеловал ее в голову, – не говори этого, не останавливай меня! Ты здорова и сын наш здоров, вы теперь не нуждаетесь в моих заботах, а там – если бы ты знала, если бы ты видела, как там в этом нуждаются!..

Он ушел, а Мура опять принялась плакать. А тут еще явилась Фекла со своими причитаньями.

– Что это делается, совсем даже понять нельзя! – восклицала она, вытирая слезы передником. – Как посмотрю я на вас, матушка, несчастненькая вы, как есть несчастненькая! Вот даже покушать вам как следует нечего… яичко да сметанка, словно монашенка какая?

Мура действительно питалась теперь сухоядением. Кирилл раздал прихожанам все августовское жалованье, и они довольствовались тем, что доставала Фекла в долг у лавочников.

Фекла продолжала:

– День и ночь одна-одинешенька, с малюточкой маленьким, словно не мужняя жена, а вдовица сирая! А он, муженек-то, батюшка-то наш, там с панной этой… Господь его знает!.. Я не говорю, чтобы что, Боже сохрани, как можно! А все ж таки, Господь его знает!..

Мура смотрела в окно, чтобы спрятать лицо от Феклы. Но последние слова как-то надорвали ее, и она громко зарыдала.

В окно она видела, как Кирилл шел по деревенской дороге, как он встретился с маленьким, толстеньким господином – она знала, что это доктор, присланный из города; потом их нагнала коляска, в которой сидела Надежда Алексеевна; Кирилл и доктор сели в экипаж, и они втроем поехали на другой конец деревни. Мура отвернулась от окна. Было ли это следствие расстройства нервов, или на нее повлияли намеки Феклы, но она в эту минуту ясно почувствовала неприязнь к Надежде Алексеевне.

Какой-то неопределенный гул в церковной ограде заставил ее вздрогнуть. Она вытерла слезы и выбежала на крыльцо. Когда она увидела подъехавший к самому крыльцу экипаж, сердце у нее страшно забилось и дыхание сперлось. Через две секунды она лежала без чувств в объятиях Анны Николаевны, а старый дьякон Обновленский дрожащими руками поддерживал ее.

Муру внесли в комнату и положили на диване; она лежала в обмороке. Пока принимали кое-какие меры, Фекла шепотом успела вкратце познакомить их с положением дела.

– И поверите ли, милая матушка, что они терпят, так даже уму непостижимо; день деньской одна с младенцем! Кушать, поверите ли, кушать нечего! Отец Кирилл все с панной этой по хатам…

И все до малейшей подробности. Старый дьякон слушал, повесив голову и чувствуя себя виноватым за сына. Его нарочно выписали из Устимьевки и взяли в Луговое для того, чтобы он своим отеческим внушением образумил сына. Хотя он очень хорошо знал, что это ему не удастся, тем не менее не смел ослушаться приказания соборной протоиерейши и поехал.

– Не чаяла я застать здесь что-нибудь доброе, – со слезами говорила протоиерейша, – но таких дел я от твоего сына не ожидала, нет, не ожидала!

А дьякон все сидел с опущенной головой и положив руки на колени. Он знал, что скажет ему сын. Он скажет: «Ведь это, батюшка, по-евангельски; я самарянин, взявший на плечи болящего и омывающий его раны!». И старик ничего не найдется ответить ему.

Мура пришла в себя и встала с дивана.

– Ах, молоко испортилось! – сказала она. – Чем я покормлю Гаврюшку?!

На расспросы матери она сперва отмалчивалась, но потом рассказала все. Анна Николаевна решительно объявила, что больше она не потерпит этого посмеяния и проучит его так, что он сразу опомнится. Она велела Муре cию же минуту собирать узлы и укладывать вещи, Фекла вполне одобряла это и деятельно помогала.

– А так, так, голубушка-матушка! И поверьте, что он, батюшка, образумится! – говорила она.

Мура испугалась этого решения, просила подождать, подумать, но протоиерейша была неумолима.

– Если он любит тебя и сына, то поверь, что сейчас же прилетит за вами; а не любит, черт с ним! – решительно заявила она, и дьякон, который слышал это, не мог вынести такого отзыва и вышел. Он пошел на село искать сына, чтобы предупредить его о грозящей беде. Но пока он искал Кирилла, узлы были увязаны, и Мура, обливаясь слезами, уехала в город с матерью и сыном.

Доктор определил в Луговом эпидемию брюшного тифа.

Это был на вид смешной человек – небольшого роста, толстенький и плечистый. Ходил он мелкой, но ужасно твердой походкой, подчеркивая каждый шаг и при каждом шаге выдвигая то одно, то другое плечо. Лицо у него было красное, с широкой, но не длинной четырехугольной бородой русого цвета с рыжеватым оттенком, нос, вздернутый кверху, глаза серые, большие, а волосы на голове густые, остриженные ежом. Одет он был в серую парусину, с парусиновой же фуражкой, козырек которой торчал перпендикулярно к большому лбу.

Он приступил к делу энергично и сразу стал обращаться с Кириллом и Крупеевой как со старыми знакомыми. Звали его Аркадием Андреевичем Сапожковым.

– Вы бы, барынька, выспались хорошенько, а то вы вместо рта в ухо лекарство льете! – говорил он Надежде Алексеевне.

Это было преувеличено. Надежда Алексеевна очень внимательно исполняла обязанности сестры милосердия; но в тот день, когда приехал доктор, она действительно была страшно утомлена бессонницей. В течение двух суток она не смыкала глаз. Кириллу он сказал, что из него могла бы выйти прекрасная сиделка, а писареву жену похвалил за ловкость, только убедительно просил не ставить горчичников. У него был один большой недостаток: на каждом шагу он бранился в самых энергических выражениях.

– Зачем вы это делаете? – кротко спрашивал его Кирилл. – Неужели нельзя без этого?

– Положительно немыслимо, батюшка, положительно немыслимо! – отвечал тот. – Вот-с, например, я довольно ловкий лекарь: видите – люди выздоравливают. Но отнимите у меня право выражаться по душе, клянусь честью, вся моя ловкость к чертям пойдет!.. Это, знаете, помогает, ужасно помогает! Надо вам знать, батюшка, что я десять лет тому назад, в бытность мою молокососом, в военном лазарете упражнялся, там и научился этому…

Он прибавил, что присутствие женщин всегда стесняет его, потому что при них надо прикусывать язык.

– Но вы, батюшка, меня удивляете! – говорил он Кириллу. – Много я в своей жизни батюшек видел – и молодых, и старых, и важных, и скромных. Но все они большею частью запирались в клеть свою в подобных случаях. Страшно боялись заразиться. А вы храбрый батюшка!

Сапожков работал неустанно, и ему удалось значительно ослабить эпидемию. Это было тем легче, что теперь уже ни в одной хате не ели мякину, а везде был хлеб. Узнав, что торговцы подняли цену на съестные продукты, Сапожков полетел на базар, где было здание вроде гостиного двора, в котором разместились еврейские лавки. Здесь он разыграл грозное начальство и поднял страшный крик.

– Ах вы сякие-такие! – кричал он и топал при этом ногами. – Да я вас… Знаете ли, что я могу сделать? Я могу всех вас в тюрьму засадить, ежели вы только не станете сию же минуту продавать по-человечески! Могу сейчас же из города вызвать роту солдат! Слыхали?

И в доказательство своего могущества он прибавил несколько очень крепких слов.

Базар струсил и понизил цены до нормальных. Этот маленький доктор вообще действовал крайне решительно. Он видел, что у его добровольных помощников не хватает сил, да и число их слишком незначительно – всего трое, тогда как у него формальных больных насчитывалось десятка три. Поэтому он разыскивал старух, тащил их к больным и заставлял их быть сиделками.

– Все равно даром только воздух портишь! – говорил он при этом. – Что? Боишься заразы? Смерти боишься? Эка важность! Ну, умрешь, похоронят, сгниешь, черви съедят, и все тут! Ступай! Нечего мешкать!

Мужики были от него в восторге; особенно им нравилось, что он употребляет крепкие словечки.

– Могу вас уверить, что многие из них от одного этого выздоравливают! – говорил он Кириллу. – Услышат родное словечко, и дух возрадуется и воспрянет!..

Дьякон Обновленский нашел Кирилла, по указанию мужиков, на другом конце села. В хате, куда он вошел, было темновато. На него сразу повеяло каким-то больничным воздухом. Он заметил две группы. Одна, в которой были доктор и Надежда Алексеевна, возилась у высокой кровати. Тут под овчинным тулупом лежала пожилая женщина, откинув голову назад и закрыв глаза. Доктор возился с термометром. Дьякон прищурился, стараясь разглядеть Кирилла, но не нашел его. Тогда он обратил внимание на другую группу. На низком припечке[43] лежал мальчуган лет десяти, прикрытый какой-то женской кофтой. Кирилл держал его за руку. Дьякон подошел к нему. Взглянув на сына, он испугался худобы и бледности его лица. Кирилл сам походил на больного.

– Кирилл! – тихо сказал он над самым его ухом, и когда Кирилл поднял на него глаза, дьякон покачал головой. Кирилл оставил руку больного и встал. Он поцеловал отца в губы.

– Видите, батюшка, что у нас делается! Ужасно! – сказал он и, обратившись к доктору и Крупеевой, прибавил: – Это мой отец! Добрейший старик!

Доктор приподнялся и подал дьякону руку. Надежда Алексеевна кивнула ему головой и пристально посмотрела на него, как бы вглядываясь в черты его лица.

– Выйдем на минутку! – сказал Кириллу дьякон.

– Видишь, я не один приехал, теща твоя тоже тут… Она гневается, и жена твоя тоже недовольна.

– А вы? – спросил Кирилл. – И вы недовольны?

– Не обо мне речь. Протоиерейша, Анна Николаевна, хочет увезти жену твою и сына.

Кирилл на минуту задумался, как бы размышляя, хорошо это или дурно. Потом он сказал:

– Что ж, это хорошо, что они уедут. Там им лучше будет. Здесь беспокойство и недостаток. Когда это кончится, Мура приедет.

– А тебе не будет скучно, Кирилл?

– Нет, – твердо промолвил он, – не будет!..

Дьякон сел на заваленке, а Кирилл ушел в хату.

Старик оставил мысль о том, чтобы подействовать на сына. Тон, которым говорил Кирилл, не допускал никакой надежды. Видно было, что он глубоко проникся своим призванием и никакие обстоятельства, никакие личные и самые тяжелые потери не в силах оторвать его от дела, которому он отдался всем существом своим. И странное дело! Дотоле встревоженный, теперь, повидавшись с сыном, он как-то сразу успокоился, точно побежденный его подвижническим видом, его спокойною речью.

Углубленный в размышление, дьякон вдруг очнулся, почувствовав, что рядом с ним на заваленке кто-то сел. Он взглянул на соседа. Это был глубокий старик, совершенно седой, со сморщенным лицом, с мутными, выцветшими глазами. Он плакал, вытирая слезы кулаком.

– Э, дед! Что плакать? Бог милостив! – сказал дьякон, желая его утешить.

– Ах, миленький, я не об том, не об том! – дряблым голосом промолвил дед, очевидно, зрением не различая, кто рядом сидит с ним. – От радости плачу, миленький, от радости!

– Чему ж ты радуешься, дед?

– Христовы люди на земле проявились, вот что! Все одно как бы мученики. Примерно, батюшка: млад, а какие подвиги поднял… Ах-ах-ах!.. Восемь десятков на свете живу, миленький, а такого не видал. Истинно посланец Божий… И опять же барынька и лекарь как трудятся… Ангелы, а не человеки!.. Истинно ангелы. И знаешь, миленький: когда видишь этаких людей – и грешить стыдно… Ангелы, ангелы!..

Старик крестился и плакал. Умиленный дьякон едва сдерживал слезы.

Когда они с Кириллом возвратились в церковный дом, там было пусто. Кирилл зашел в спальню, взглянул на комод, с которого были убраны все мелкие принадлежности туалета Муры, посмотрел на детскую кроватку, на которой лежал обнаженный тюфячок, и какое-то невнятное чувство отчужденности стеснило ему грудь. «Уехать, даже не простившись! – мысленно укорил он Муру. – Как же далеки мы друг от друга!»

С отцом он говорил мало. Дьякон поскорее уложил его спать. Глядя на его горящие глаза и лихорадочно высохшие губы, он сильно боялся за здоровье Кирилла.

«Да и не жилец ты, нет, не жилец!» – с грустью думал он далеко за полночь, сидя у его изголовья. Думал он также и о том, откуда у его сына взялась такая горячая душа. Мать – озлобленная женщина, сам он – робкий, забитый человек. Вот Назар – совсем другой, да и Мефодий еще с третьего класса о хорошем месте помышляет. «В кого же ты удался, сыночек?» – мысленно спрашивал старик, не спуская глаз с бледного лица Кирилла. А Кирилл спал глубоким сном после сорока восьми часов бодрствования и работы.

XV

Был пасмурный день. Трезвон небольших колоколов луговской церкви раздавался в этот день как-то особенно торжественно. Церковь была битком набита народом, и даже в ограде было тесно. Такая толпа близ церкви бывает только в ночь Пасхи. После тяжелой недели наступило воскресенье. К этому дню на деревне уже вздохнули свободнее. Знания маленького доктора Сапожкова, энергия Кирилла, которая вдохновляла и подталкивала к работе импровизированный кружок добровольцев, и щедрость Крупеевой сделали свое дело. Кирилл служил обедню. Никогда еще прихожане не видели его таким, каков он был теперь. Сильно похудевший, со впалыми щеками, бледный, он казался в своем священническом облачении выше, чем прежде. Утомленный мучительной неделей, он ступал медленно и молитвы произносил, не спеша и вдумчиво выговаривая каждое слово. Голос его был тих, но в церкви стояла такая тишина, в воздухе носилось такое внимание, что ясно было слышно каждое его слово.

В церкви была Надежда Алексеевна. Она тоже была бледна и заметно похудела. Рядом с нею стоял и с удивлением разглядывал церковь и все происходившее вокруг нее черноглазый мальчик. Крупеева никогда не водила его в церковь. Но в этот день ей захотелось, чтобы он непременно видел, как Кирилл служит и народ молится. Дьякон Обновленский забрался на клирос и скромно подтягивал Дементию. Неподалеку от клироса стоял доктор Сапожков, который считал свое поручение оконченным и собирался в этот день уехать в город.

Обедня кончилась, народ стал выходить из церкви, но не расходился по домам, а оставался в ограде. Толпа суетилась до того, что движение должно было прекратиться. По-видимому, все чего-то ждали. Вот уже в церкви не осталось никого из прихожан. Только Крупеева и доктор ждали, пока разоблачится Кирилл, так как Надежда Алексеевна просила их отобедать у нее. Писарева жена тоже получила приглашение, но, как особа застенчивая и скромная, ютилась в полутемном углу, не решаясь присоединиться к ним. Отец Симеон и Дементий возились в алтаре, а старый дьякон ждал на клиросе. Наконец Кирилл вышел из алтаря, поздоровался с помещицей и с доктором. Тут к ним присоединился старик, писарева жена тоже вышла из своего угла, и они все двинулись к выходу.

Кирилл шел впереди. Едва он показался на паперти, как мигом с нескольких сотен голов снялись шапки, в толпе пронесся какой-то неопределенный гул, и потом вдруг водворилась тишина. Кирилл остановился, пораженный этой неожиданной сценой, за ним остановились прочие.

Тут толпа немного раздвинулась, из нее выделился высокий, тонкий, словно засушенный старик с остренькой, совершенно белой реденькой бородкой, с маленькими глазками и маленьким лысым черепом. Полусогнувшись, он опирался на толстую палку, держа на ее верхушке крестообразно ладони.

– Батюшка! – воскликнул он дребезжащим, но громким и внятным голосом, и при этом голова его затряслась. – Батюшка и вы все, господа! Посетил нас Господь, и, по бедности своей, не имеем, чем заплатить вам! А уж как мы чувствуем – вот пускай весь мир скажет, как мы чувствуем! Одно скажу: такого батюшки и господ таких, должно быть, еще и на свете не было и не будет. Вот как мы чувствуем!

Старик приподнял руку и вытер рукавом своей старой и страшно затасканной чумарки[44] набежавшие слезы.

В этот момент произошло нечто еще более неожиданное. Старик опустился на колени и ударил земной поклон. Многие последовали его примеру. Другие кланялись в пояс и твердили слова благодарности, сливавшиеся в какое-то гудениe. Несколько умиленных баб взобрались на паперть, схватывали концы рясы Кирилла и прикладывали их к губам. Почти у всех блестели слезы на глазах.

Надежда Алексеевна, потрясенная этой захватывающей сценой, прислонилась к небольшой колонке, боясь, чтобы ноги ее не подкосились. Это было уже слишком для ее утомленных нервов. Кирилл, наоборот, ощущал в груди своей невероятный прилив мужества и энергии. Он чувствовал, что именно в эту минуту между ним и его прихожанами установилась крепкая, неразрывная связь, что теперь он имеет могучую власть над этой толпой. Почувствовал он, что все то, что он говорил им раньше, были слова и слова, которые, вероятно, пропускались ими мимо ушей, но если он скажет им то же самое теперь, то оно глубоко западет в их души и отзовется в них, как неотразимое внушение. Он должен был говорить, и, подняв руку столь же величественно, как тогда, когда он призывал на помощь Надежду Алексеевну, он сказал:

– Друзья мои, слушайте, слушайте! Бог посетил нас за грехи, но кто из нас может сказать, что он и впредь не будет грешить и не заслужит того же! Подобное несчастье может повториться и опять застать нас врасплох. Так послушайте ж меня теперь, когда сердца ваши очищены умилением, дайте сейчас же клятву никогда не пить лишнего, а деньги, которые тратили на это, откладывать в общую кассу для помощи ближнему – на черный день!

– Так, так! – отвечали ему. – Мы закроем кабаки и сделаем приговор.

– Нет, нет! – возразил Кирилл. – Приговор можно нарушить. Вы закроете кабаки и будете за тридцать верст ездить за водкой. Не нужно приговора. Вы только дайте обещание мне вот здесь, на этом месте. Обещаете?

– Обещаем! – прогремела толпа как один человек.

Не успел Кирилл сойти с последней ступеньки, как почувствовал, что его кто-то обнял и целует в губы. Это был старик, говоривший речь. Целованье длилось без конца. Целовались со всеми и доктор, и Надежда Алексеевна, и даже старый дьякон, который плакал больше всех.

Надежда Алексеевна едва дошла до экипажа. В течение получаса она испытала такую массу сильных впечатлений, что нервы ее подались. Совершенно обессиленная, она велела везти себя домой.

Когда гости ее, перецеловавшись чуть не со всей деревней, приехали, она вышла к ним совсем больная. Кирилл, напротив, был бодр и оживлен и много говорил за обедом. Он восторженно мечтал вслух о том, как теперь он будет работать при совершенно новых условиях. Теперь у него с прихожанами установилась неразрывная связь, он в одну неделю приобрел огромное влияние на них. Он говорил о совершенном искоренении пьянства, о сбережениях, которые дадут возможность улучшить хозяйство, о школе для взрослых.

– Да, да! Надежда Алексеевна! У нас с вами теперь есть твердая почва под ногами. Мы сегодня завоевали Луговое! И теперь мы с вами далеко пойдем! – восклицал он.

Надежда Алексеевна как-то болезненно улыбалась, а глаза ее смотрели на него загадочно и грустно. Она любезно предлагала гостям кушанья, но сама почти ничего не ела и в разговор не вмешивалась. Тотчас после обеда подали таратайку для доктора и старика Обновленского, который решил съездить прежде в город, чтобы наведаться к Фортификантовым и разнюхать, каково там настроение.

– Ах, милые, симпатичные люди, жаль мне с вами расставаться! Ужасно жаль! – говорил Сапожков, усаживаясь половчее в таратайке на импровизированной подушке из сена. – Не забудьте, батюшка, зайти к этой бабе, как ее? Перепичка, что ли!.. Ей надо переменить компресс! – прибавил он.

Дьякон молча поцеловался с Кириллом и прибавил к этому:

– Подумай, сыночек, и о себе! Богом и совестью это не возбраняется.

Кирилл просил его расцеловать всю семью и передать Myре, что теперь в Луговом благополучно и пусть она поскорей приезжает с Гаврюшкой. Тут и писарева жена распрощалась с обществом и ушла домой, совершенно довольная, что наградой за ее труды было знакомство с таким, по ее мнению, блестящим обществом.

Надежда Алексеевна и Кирилл остались одни.

– Пройдемтесь по саду! – сказала она. – Я хочу освежиться!

Они сошли с крыльца. Солнце в этот день не выглядывало из-за облаков, но облака были спокойные, светло-серые, похожие на сгустившийся туман и не грозившие дождем. Слабый ветерок едва колыхал ветви деревьев. Под ногами изредка хрустели кое-где уже осыпавшиеся сухие листья. Воздух был пропитан приятной свежестью и дышалось легко.

Они шли рядом. Мальчуган побежал вперед. Ему были хорошо знакомы все закоулки сада, так как в этом саду вместе с домом проводил он все свое время. Этот маленький благовоспитанный дикарь почти не видел людей и всех их, кроме матери и главного приказчика, считал чужими и дичился их. Только в последние недели он привык к Кириллу и стал признавать его своим человеком.

Надежда Алексеевна набросила на плечи белый вязаный платок и, ежеминутно нервно вздрагивая, куталась в него.

– Вы совсем расклеились, Надежда Алексеевна! – сказал Кирилл, глядя на ее бледное лицо и болезненно утомленный вид.

Она горько улыбнулась и, нервно передернув плечами, крепко закуталась в платок.

– Да ведь пора мне расклеиться и… подать в отставку!

И она засмеялась коротким и как будто вынужденным смехом. Кирилл подумал: «Нездорова, нездорова», – и не возражал.

– Что же вы не возражаете? – продолжала Крупеева. – Отчего не говорите: «Как? вы – такая молодая, и уже в отставку? едва успели сделать одно маленькое дельце – и уже пасуете?». Отчего ж вы этого не говорите? Дайте мне руку, меня прямо шатает.

Кирилл не умел подавать руку дамам, и ему казалось, что широкие рукава рясы служат для этого препятствием. Но Крупеева сама приблизилась к нему, взяла его руку и крепко оперлась на нее.

– Вам нужен отдых, Надежда Алексеевна! – сказал Кирилл.

Крупеева не слышала этого или не обратила внимания.

– Я прожила глупую жизнь! – тихо говорила она как бы для того, чтобы он только один слышал. – В жизни моей был один только крупный и достойный внимания факт, и между тем он был самой капитальной глупостью!.. Люди, которых я встречала, вызывали во мне одно презрение… Вы единственный человек, которого я уважаю!..

Кирилл чувствовал, что она вся дрожит, a тихий говор ее готов был превратиться в плач.

– Вот мы и работаем вместе! – мягко сказал он.

– Послушайте, – продолжала она тем же тихим голосом, – зачем вы носите рясу? Ведь вы не веруете… Снимите ее!..

В тихом, едва слышном голосе ее слышалось требование.

– Кто вам сказал это? Я верую в Бога, Который помогает мне дойти до сердца этих темных людей. Без Него я никогда этого не достиг бы!.. – ответил Кирилл глубоко убежденным тоном.

– Пусть так! Зачем же вам эта одежда?

– Зачем? Затем, чтобы иметь право вмешиваться в их жизнь. Эта одежда служит мне проводником!..

– Ах! – болезненно простонала она. – Это все слова, все слова! Зачем же все для них? Разве я не такой же бедный и достойный сочувствия человек, как и они? Разве мы тоже не имеем права на долю счастья? А я хочу же наконец счастья!.. Послушайте!..

Словно пораженный внезапной острой болью, он вдруг отскочил от нее и смотрел на нее изумленными глазами.

– Вы… Вы?.. – спрашивал он и чувствовал, что язык ему не повинуется и он не в силах вымолвить то, что хотел.

Надежда Алексеевна приблизилась к стволу яблони, ветви которой свешивались над их головами, и, протянув руку, слабо оперлась о ствол. Она не глядела на Кирилла. Лицо ее, казавшееся теперь темным при сером цвете воздуха, выражало полный упадок духа, уныние и бесконечную тоску. Она говорила все тем же слабым голосом, который, казалось, каждую минуту готов был надорваться.

– Да, и вы виноваты в этом! Зачем вы явились ко мне с вашей правдивостью, которой я еще ни в ком не встречала, с вашей глубокой искренностью, в существование которой я не верила? Вы подвинули меня выйти из моей покойной спячки, которая по крайней мере не порождала во мне никаких запросов, никаких желаний, ни тревог. Я жила как в дремоте – вы разбудили меня. Своим вдохновенным видом вы наэлектризовали меня, и я пошла за вами, не спрашивая, куда и зачем. И когда я дошла до такого состояния, что не могу без вас обходиться, что способна сделаться вашей покорной рабой и всюду следовать за вами, вы смотрите на меня с изумлением. Почему же? Здесь нет правды, вы первый раз со мной неискренни! Вы должны сочувствовать мне. Должны – это так естественно, мы так сроднились, так понимаем друг друга!

– Вы говорите это мне, священнику, у которого есть жена! – решился, наконец, возразить он.

– Жены вашей вы не любите, вы не можете любить ее, и не говорите этой неправды! – резко остановила она его, и потом голос ее опять упал и стал еще слабее прежнего. – Простите меня и забудьте все, что я вам сказала… Я ошиблась… Я сегодня уйду отсюда!

И она быстро прошла вперед по аллее, потом свернула налево, где, закрытый большими деревьями, беспорядочно рос густой кустарник. Кирилл постоял несколько секунд. Первое его движение было – вслед за ней; ему показалось, что шаги ее были неровны, что она сейчас должна упасть и ей необходима помощь. Но затем он подумал, что его участие будет для нее мучительно. Он повернул назад. Ему почудилось, что она плачет, и он все-таки пошел к выходу. Он боялся обернуться и с ужасом думал о только что происшедшей сцене, которая была для него совершенной неожиданностью.

Он шел домой с такой поспешностью, словно боялся погони. Теперь он припоминал то, на чем прежде не останавливалось его внимание. Припоминал он то оживление, которое появлялось в лице Надежды Алексеевны, когда он приходил к ней, припоминал ту странную решимость, с которой она по одному его слову пошла за ним и открыла свой кошелек и свои засеки и кладовые для мужиков, до которых еще накануне ей не было дела. Припоминал, наконец, те долгие взгляды, которые она останавливала на нем, когда он говорил с мужиками, в особенности сегодня близ церкви. И все это вместе с неожиданной развязкой, которая только что произошла, казалось ему удивительно странным и непонятным. Он был слишком прост. Он не понимал, как можно говорить о любви с человеком, у которого есть жена и ребенок, в особенности если этот человек священник.

Когда он пришел домой, уже вечерело. В вечернем воздухе чувствовалась сырость, от которой надо было прятаться в комнату. Он вошел в квартиру, прошелся по комнатам и вдруг как бы впервые почувствовал, что он одинок. Ему захотелось увидеть Муру и сына, и какой-то мучительный холод сковал его сердце.

Долго он бродил из угла в угол, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Эти звуки, которых он прежде не слышал, потому что был не один, были ему неприятны. В голове его роились тысячи мыслей и впечатлений, и он думал о том, как трудно согласить различные требования людей от жизни.

Пришла Фекла и внесла в комнату зажженную свечу.

– А тут вам, батюшка, письма есть! – сказала она. Фекла смотрела на него исподлобья. Она не одобряла его поведения и не могла простить ему отъезда Муры, да и всего остального.

– Письма? – спросил Кирилл и с большим оживлением пошел ей навстречу.

– Да, одно уже давно тут вот на угольнике лежит. Должно быть, из города. Десятский принес. А другое сейчас прислали от помещицы.

Кирилл протянул руку. Фекла дала ему маленький конверт.

В конверте была визитная карточка, на оборотной стороне которой было написано: «Прошу вас, как друга, забыть все, что было сегодня, и сохранить обо мне только добрую память. Я уезжаю сейчас. Когда вылечусь от моей болезни, вернусь и буду вашей помощницей, а теперь не могу. Жму вашу руку. Людей по-прежнему направляйте в мою контору. Я сделала распоряжение. Какая у вас светлая, прекрасная душа!».

Кирилл медленно разорвал карточку на части и опустил клочки в корзину. Ему представилось бледное, изможденное лицо Надежды Алексеевны, когда она говорила ему свои странные речи, ее блестевшие в это время глаза и порывисто дышавшая грудь. И он вдруг почувствовал к ней жалость, как к больному другу, и пожалел о том, что ему не пришлось на прощанье пожать ее руку. Ведь она с таким самоотвержением жертвовала и своими средствами, и временем, и здоровьем. «Да, это болезнь, но она пройдет, и Надежда Алексеевна вернется. Мы встретимся друзьями!» – думал он. Тут он вспомнил о другом письме. На конверте с почтовым штемпелем была рука Анны Николаевны.

«Значит, не от Муры», – подумал он и вскрыл конверт. Протоиерейша писала кратко, но величественно: «Любезный зять, Кирилл Игнатьевич! Твои сумасшедшие поступки вывели нас из терпения, и мы были вынуждены взять от тебя жену твою, а нашу дочь, вместе с нашим внуком. Мы полагали, и это так натурально, что ты на другой же день прилетишь в город за своим семейством, но ошиблись, ты и не думаешь об этом. Жена твоя обливается слезами, но к тебе не поедет, хотя бы из одной гордости. Ты получишь опять семейство лишь после того, как образумишься. Любящая тебя и желающая тебе и своей дочери счастья теща Анна Фортификантова». Внизу же после подписи была приписка: «Преосвященный готов дать тебе место в городе, в купеческой церкви, если пожелаешь».

Кирилл сложил письмо и положил его на угольник. Он раза два прошелся по комнате, потом остановился перед окном и взглянул на деревню. В сгустившемся вечернем сумраке мужицкие хаты казались серыми точками; кое-где светились огоньки. Ему представилось, что он, ради личного счастья, ради спокойной и довольной жизни, покидает эту серую деревню и переселяется в город на приход богатой купеческой церкви. И эта мысль показалась ему нелепой, неосуществимой.

– Образумиться! Это значит – пойти по протоптанной дорожке, жить без мысли, без идеи! Нет, никогда я не образумлюсь! Никогда! Пусть я буду одинок, пусть даже лишат меня сына!

Но тут он почувствовал, что сын ему нужен, и решил, что он рано или поздно вернет его. Сына он сам будет учить – мыслить и жить, этого он никому не уступит. Он перельет в него свою горячую душу и сделает его таким же борцом, как и сам он. Да одинок ли он? А эти серые хаты, в которых идет такая кипучая жизнь и которым он так необходим? Разве он не покорил их, разве не сроднился с ними?

Кирилл вспомнил о Перепичке, надел рясу, прихватил палку и твердой походкой вышел на улицу.

Шестеро

Рассказ

I

– Ох, мученица я, мученица-страстотерпица, да и только! И вот же к другим Господь милосерд! У перекопского дьяка прошлым летом двоих в одну неделю прибрал… Да чего ты раздираешься? Ну, чего, скажи, Бога ради, чего-о?

– Натонька, Натонька, Христос с тобою, что ты говоришь? Грех даже думать такими мыслями, а ты слова говоришь… Ах ты Боже мой!

Натонька лежала, свернувшись в клубок, на коротеньком неуклюжем диванчике, обитом зеленым трипом[45], с желтыми пятнами в различных местах. В крепко натопленной комнате с низким и слегка покатым потолком, с маленькими окнами, зеленоватые неровные стекла которых придавали пропускаемому ими свету печальный сероватый оттенок, было душно и пахло дымком, но несмотря на это Натонька вздрагивала и плотнее прикрывалась старою касторовою рясой отца Антония. В комнате стоял невообразимый гвалт, производимый шестью ребятишками, из коих старшему было семь лет, а самый младший еще только пытался ползать по дырявому ряденцу[46], разостланному на полу. Вся эта компания играла и шумела, причем старший, Тимошка, изображал священника, подражая в манерах и интонации местному настоятелю, отцу Панкратию, a прочие выполняли обязанности причетников, «тытаря» и прихожан. Но именно «тытарь», роль которого досталась четырехлетней Паше, в чем-то сбился, за что получил от пятилетнего разбойника Васьки тяжеловесную затрещину. За Пашу заступилась шестилетняя Маринка, бледная девочка с серьезным, задумчивым выражением глаз. На Маринку наступал Тимошка, подымался общий рев, и все это тянулось к коротенькому дивану за утешением. Натонька, у которой трещала голова и разламывало кости, должна была каждую минуту вставать и чинить суд и расправу. Понятно, что это ее раздражало и доводило до бешенства. А отец Aнтоний сидел за небольшим четырехугольным столиком, спиной к Натоньке и к детям, и, широко разложив на столе свои локти в обе стороны и наклонившись всем туловищем вперед, усердно писал метрическую книгу. Со дня на день в село ожидался благочинный, у которого во всякое время может явиться желание проревизовать книги, а отец Антоний, из-за болезни Натоньки, запустил это дело. Между тем для него очень важно, чтобы благочинный нашел все в исправности.

И он ужасно торопился, до такой степени торопился отец Антоний, что предоставил Натоньке жаться от лихорадочной дрожи под его касторовою рясой и не расспрашивал, что у нее болит и как она себя чувствует.

В оконце видна была церковь, площадь около церкви и часть замерзшей реки. На площади, и на церковной крыше, и на низком берегу речки, и на самом льду лежало ровное, гладкое и блещущее на солнце белое покрывало из свежего, выпавшего ночью снега. Мужик в кожухе[47] с заплатами, в сивой шапке и в высоких сапогах, оставлявших на мягком снегу полуаршинные следы, вез по льду свежесжатый камыш. Худая лошаденка ступала по гладкой дороге легко, а деревянные полозья с загнутыми кверху передами, казалось, катились за нею сами собой.

– Ты бы пустила, Натонька, ребят на улицу. Пусть бы снежком поиграли. Славно так на улице! – сказал отец Антоний, не переменяя позы и продолжая писать метрическую книгу.

– Ах, да пускай бегут! Пускай хоть сквозь землю провалятся! Дай ты мне минуту покоя! – надрывающимся голосом воскликнула Натонька и с шумом повернулась на другой бок, лицом к спинке дивана.

Отец Антоний покачал головой, но ничего не сказал. «Ох ты Господи, Господи! Какие слова! – думал он. – Это болезнь в ней говорит, а сама-то она не чувствует так, сама-то добрая Натонька… Ах, бедняжечка!»

И стал он думать о том, как бы выгнать из Натоньки эту болезнь, которая Бог знает с чего привязалась к ней. Фельдшер смотрел ее и сказал, что лихорадка. И два года уже тянется эта лихорадка. Походит Натонька, походит денька три, а там и сляжет, да неделю и валяется. А то и на ногах ходя перемогается, жмется и охает. И на грудь жалуется, и кости ей ломит; Бог ее знает, что за болезнь. Советовался отец Антоний с одним знакомым доктором в городе. Доктору-то приехать в село нельзя, времени нет, а город далеко, сорок верст, – где тут зимой тащить больную? Да и сама Натонька не хочет, никак не уговоришь ее. Это, говорит, так, легкая простуда, – весна придет, солнышко пригреет, и сама пройдет. Фельдшер порошки хинные давал, но от них только пуще в голове шумит, а помощи никакой. Одна тут баба есть, Метеличиха, коренья какие-то давала, настои велела делать и по понедельникам да по пятницам натощак пить – тоже ничего не помогает. Может, оно и в самом деле, как весна придет, солнышко вылечит. Ребятишки вот очень раздражают ее. Ей бы полежать да соснуть хорошенько, а тормошат ее. Вот она и из себя выходит и слова говорит такие, которых в сердце у ней вовсе нет. А заменить ее некому. Сестра его, отца Антония, изредка наезжает. Живет у братьев по очереди. Не выписать ли ее теперь из Тягинки? Что-то на этот раз Натонька крепко залегла. А все от бедности. Приход небогатый, а у него еще дьячковская вакансия, потому что дьякона в приходе совсем по штату не полагается. Получает двадцать копеек с рубля. Вот и живи как хочешь. Шутка ли, за восемь лет супружества шестерых ребят наплодили! А ему-то всех 28, да Натоньке 26, сколько это еще у них детишек может быть и чем их кормить, да одевать, да обувать? Вот ежели бы архиерей смилостивился да во священника рукоположил, другая бы жизнь пошла. Натонька себе в помощь какую-нибудь женщину взяла бы и поправилась бы, детей бы воспитать можно, в люди вывести; а то ведь, пожалуй, придется без науки оставить, а уж это, по нынешним временам, такая беда, что хуже не надо. Да, если бы владыка смилостивился, хорошо было бы!

Перед самыми оконцами прокатили городские аккуратные нарядные сани, запряженные парой, и проехали мимо. Отец Антоний сейчас узнал их и того, кто в них сидел.

– Гм… А вот и благочинный приехал. Сейчас к отцу Панкратию прокатил, – вслух сказал он. – Эх, а метрические-то книги не готовы. Но авось не потребует. Пойти спросить – не было ли чего по моей части…

И он встал из-за стола, аккуратно посыпал свое писанье песочком, высыпал песок обратно в стеклянную баночку и, бережно закрыв книгу, отложил ее к стене.

– Ну, детвора, одевайся! Сейчас на улицу выпущу. Ну, ну, Тимошка, одевай Пелагею, Васька – Аксютку, а Маринка Сашу в саночках повезет. Живей!

– Ох, боюсь, как бы они Сашу не уронили! – больным голосом промолвила Натонька.

«Ишь ты, ишь ты, – подумал отец Антоний, – слова-то какие страшные говорит, а сама боится за детей, самой жалко. То-то!»

– Нет, ничего, Маринка у меня умница! Ты, Натонька, не тово… не тревожься. Уж я сам все устрою. Ты поспи, поспи… Оно к вечеру и здоровехонька будешь.

Ребятишки между тем бросили игру и принялись одевать друг друга. Жалобный писк сменился восторженным криком, потому что все были рады яркому солнцу и белому снегу. Через три минуты гвалт уже перешел на церковную площадь. Комья снега полетели в разные стороны. Потомство отца Антония резвилось с самым беспечным весельем, не обращая внимания на то, что на них была надета невозможнейшая рвань с дырьями и заплатами.

– Ишь ты, как кувыркаются! Радые какие! – воскликнул отец Антоний, глядя в окошко и в то же время надевая поверх кафтана зимнюю рясу.

– Ты прикажи им на лед не бегать, а то там ополонка[48] есть, того и гляди влетят в ополонку, – сказала Натонька.

– Да уж ладно, уж ты не беспокойся, ты спи себе, голубка, спи… Э, ничего, поправимся. Даст Бог, владыка смилуется, ну, и тово… желание наше… тово… сбудется. Тогда и поправимся! Спи себе, Натонька, а я к отцу Панкратию сбегаю: может, благочинный что знает…

Отец Антоний нагнулся и поцеловал Натоньку в лоб.

– Марья пускай на ребят поглядывает, – промолвила Натонька, провожая его глазами.

Дьякон сделал ей рукой успокоительный жест и вышел в сени, осторожно притворив за собою дверь. В темных сенях он нащупал другую дверь и заглянул в миниатюрную кухоньку. Марья с подтыканною спидныцей толкла в небольшом горшочке сало для засмажки[49] борща. Это была молодая, здоровая, краснощекая девка с необычайно живым и веселым лицом. Эта Марья, у которой отец был горький пьяница, а мать вечно лежала с им же переломанною ногой, благодаря чему в хате у них было пусто и холодно, всегда была весела и ни минуты не оставалась без песни, – и не было такого парня в селе, который, проходя мимо нее, удержался бы, чтоб не ущипнуть ее за мясистую руку или не смазать всею ладонью по спине. А она в ответ на это визжала и заливалась смехом. Марья и теперь, помешивая «засмажку», мурлыкала какую-то песню.

– Слушай, Марья, ты на детей поглядывай, чтобы на речку не ходили, – сказал ей дьякон и прибавил вполголоса: – а ежели какой заплачет либо озябнет или что другое, возьми в кухню, а в горницу не пускай – матушке отдохнуть надо. Слышала?

– А вже ж слышала, хиба[50] ж я глухая! – скаля зубы, ответила Марья.

Дьякон опять очутился в темных сенях и, нащупав уже третью дверь, вышел на улицу. Глубокий снег закрыл и дорогу к церкви, и тропинку к дому отца Панкратия. Только мелкие следы детских ног да две параллельные полосы от саней благочинного портили эту белоснежную гладь, отражавшую своими бесчисленными кристаллами яркие лучи солнца. Мороз стоял изрядный, но тем приятнее было чувствовать на своем лице и на руках как бы чуть-чуть пробивающуюся сквозь морозный воздух солнечную теплоту.

Отец Антоний, глубоко ступая сапогами в снег, повернул направо и пошел прямо к дому настоятеля.

Отец Панкратий Шептушенко жил в церковном доме, который сам для себя построил, и, надо отдать ему справедливость, построил крепко и удобно. С внешней стороны этот дом не блистал архитектурными красотами, но зато он был длинен и широк, вдвое выше любой мужицкой хаты, с железною крышей и, главное, каменный, тогда как все населениe деревни ютилось большею частью в землянках, и только «богачи» возводили свои замки из желтой глины, смешанной с кизяком. К дому были и службы подходящие: конюшня, скотный загон, поместительный амбар, множество сараев и сарайчиков и, вдобавок ко всему, целая десятина сада, по преимуществу вишневого, но не без яблони и не без груши. Все это было построено на земле церковной, то есть отведенной обществом в вечное владение причта, и на деньги церковные, то есть пожертвованные опять-таки теми же самыми прихожанами, и некогда, лет пятнадцать тому назад, предназначалось для всего причта, но отец Панкратий нашел, что по его обширному хозяйству весь этот дом, со всеми принадлежностями, как раз будет впору ему одному, и предоставил остальному причту жить в наемных хатах, не возбраняя, впрочем, строить и собственные. Причт сначала подумывал было о том, чтобы жаловаться по начальству, но, приняв во внимание дюжину жирных стогов хлеба и четыре огромнейших скирды сена, стоявших на току у отца Панкратия, две полные засеки еще прошлогоднего зерна, пятерку шустрых и крепких лошадей, чуть не целое стадо коров, тысячу овец, «дилижан» крытый и «дилижан» простой, да еще одноколку[51], – приняв все это во внимание, а также и то, что отец Панкратий находился в добрых отношениях со всею консисторией[52], причт пришел к заключению, что отцу Панкратию действительно как раз под стать занимать весь церковный дом.

Отец Панкратий Шептушенко среди губернского духовенства был один из очень немногих. Это был священник-помещик или, лучше сказать, арендатор, потому что церковной земли было у него немного, каких-нибудь полсотни десятин. Попав в небогатый приход, отец Панкратий обратил свое внимание на землю, и вот уже лет двадцать как он вел обширнейшее хозяйство, засевая ежегодно не менее двух тысяч десятин земли, а в последние годы он даже держал в долгосрочной аренде целое имение соседнего помещика Антюхина, который сошел с ума и оставил дела в неопределенном положении.

Особенно деятельно отец Панкpатий занялся землей после того, как похоронил еще в цветущем возрасте жену, оставившую ему сына и дочку. От скуки ли или по врожденному влечению он весь погрузился в хозяйство. Он вел обширные связи с городскими торговцами; купцы из русских и евреев бывали у него запросто, осматривая его засеки, ощупывая овечью шерсть и пробуя творог да сметану. Отца Панкратия можно было видеть в городе на ярмарке торгующим или меняющим лошадей, договаривающим целую партию косарей с громадильницами[53], ссыпающим зерно из своих мешков в хлебные склады.

Все он любил делать сам, и на все у него хватало энергии и здоровья. Теперь ему было уже под шестьдесят, но старческие болезни еще не пришли к этому бодрому, цветущему старику, у которого и седых волос-то было немного. Скинув рясу и каким-то особенным способом пришпилив кверху полы кафтана, отец Панкратий властно ходил по городскому базару в своих высоких сапогах и меховой шапке, переходя от торговца к торговцу, разузнавая цены и заключая сделки. В таком виде можно было застать его в самой задней комнате трактира, куда он прошел через хозяйское помещение («чтобы не было соблазна»), в компании хлебного, молочного или шерстяного торговца, где уговаривались и писали условия. И никто не дивился его духовному кафтану в столь неподходящей обстановке, потому что к этому все привыкли давно.

Отец Антоний вошел в обширный двор отца Панкратия. Сани благочинного стояли посреди двора, лошадей не было видно – их отвели в конюшню. По двору, с середины которого снег был сметен в одну кучу, бродили куры, гуси, утки и вместе с ними свиньи; два огромных пса при виде его гневно зарычали и с лаем кинулись к нему, но тотчас узнали в нем своего человека и принялись вилять хвостами и лизать ему руки. Дом выходил во двор широким и длинным закрытым крыльцом. Сюда вошел отец Антоний. Здесь на небольшом дубовом столике приготовляла закуску старая экономка отца Панкратия, какая-то дальняя его родственница. Рыбец – розовый, мясистый и жирный – лежал уже на тарелке готовый; нарезывался балык, чистился лук и тут же лежали крупные маслины.

– Доброго здоровья, Аксинья Мелентьевна! – сказал отец Антоний, кивнув ей несколько раз головой, и начал выделывать трепака на постланной у входа рогоже, стараясь отряхнуть снег от сапог.

– Гу-у-мм… – кисло протянула Аксинья Мелентьевна и, бросив на стол вилку и нож, обеими руками ухватилась за левую щеку. – Затворяйте двери, отец Антоний, а то холодом так и несет… У меня зубы!..

Отец Антоний поспешил притворить дверь.

– Отца благочинного можно повидать? – спросил он ласковым голосом.

– Вы не поверите, как я страдаю зубами! – сказала ему в ответ Аксинья Мелентьевна. – И что ни делала, ничего не помогает! Такое страдание! Иной раз думаешь, если б только не грех, руки на себя наложила бы! Ей-богу!

– А вы бы ладану положили. Вы не пробовали ладану? Очень помогает! – посоветовал отец Антоний.

– От ладану зуб крошится, я пробовала. А как здоровье вашей супруги, отец Антоний, Натальи Парфентьевны? все хворает, а?

– Хворает бедняга, уж не знаю, чем и облегчить ее…

– Ах, отец Антоний, это не приведи Бог, когда хозяйка в постели! Не приведи Бог. У вас ведь детей куча!.. А как она, на грудь не жалуется?

– Бывает… Ломит у нее в груди и тоже задышка бывает…

– Гм… Знаете, что я думаю, отец Антоний? Вы не обидьтесь, а только я думаю, что у нее чахотка… У меня муж от чахотки помер, и тоже вот так все маялся – года три.

Отец Антоний посмотрел на нее большими, испуганными глазами.

– Что это вы, Господь с вами, какое слово сказали? И как это у вас язык повернулся… Господи ты Боже мой!.. – и он даже перекрестился. – Можно, что ли, в комнаты, к отцу благочинному?

– Идите, идите!.. Они там с отцом Панкратием.

И Аксинья Мелентьевна вытерла рукавом слезы, которые были вызваны едким запахом лука, но отца Антония этот жест потряс еще больше – ему показалось, что она уже оплакивает его бедную Натоньку.

Отец Антоний вошел в залу, в которой не оказалось ни души, и прошел в гостиную. Здесь, в мягких креслах, за круглым столом, сидели две характерные духовные фигуры, к которым теперь прибавилась не менее характерная третья фигура отца Антония.

С первого же взгляда отец Панкратий производил впечатление человека крепкого, энергичного, подвижного и самостоятельного. Среднего роста, коренастый, он далеко не был худ – у него было даже маленькое брюшко и слегка раздутые щеки, но по всем признакам эти придатки, обозначавшие хорошее питание, довольную и спокойную жизнь, нисколько не обременяли его. Большие и в то же время быстрые глаза с острым, проницательным взглядом смотрели уверенно, без малейшей тени беспокойства и заискиванья перед начальством; движения его были просты, спокойны, как у тороватого хозяина, которому приятно принять почтенного гостя в тепле, в хорошей обстановке, с приличною закуской и выпивкой. Своим видом, манерой говорить и держаться он как бы ежеминутно повторял: я тебя принимаю с уважением, это так, потому что ты – благочинный и, следовательно, некоторая спица в колеснице, но помни, что я в тебе не особенно нуждаюсь, и ежели чуть что, мне наплевать, потому что у меня своих сто тысяч в банке!

Лицо у отца Панкратия было волосатое, суровое и смуглое, да вдобавок еще от постоянного нахождения среди хозяйства сильно загорелое. На голове тоже было много волос, но волосы эти лежали смирно, не топорщились и спокойно ниспадали до плеч, а когда отцу Панкратию надо было хлопотать по делам, заплетались в косу и прятались под шапку. Отец Панкратий принимал гостя в кафтане, не считая нужным облачаться в рясу.

Совсем другое впечатление производил благочинный. Состоя в родстве с самим архиереем, он получил это назначение, так сказать, не по летам. Совсем еще молоденький, с маленькою бородкой и недлинными, но кудрявыми волосами, он был одет необыкновенно чистенько и складно; узкие рукава его светленького кафтана так аккуратно охватывали белую некрупную руку, точно созданную для того, чтоб ее целовали, и пуговицы на этих рукавах и на шее были такие миниатюрные, голубенькие, и так умеренно мягко скрипели его сапоги, и сам он был такой мягкий, деликатный и, если можно так сказать, ко всему и ко всем любовный. Казалось, что этот человек с добрыми голубыми глазами, с ясным симпатичным лицом, обрамленным золотисто-русою, как бы еще молодою растительностью, не способен никого обидеть, да, может быть, это так и было. Говорил он хорошим, литературным языком, который звучал очень странно наряду с тою смесью литературного, славянского и малороссийского, посредством которой выражал свои мысли отец Панкратий. Все знали, что молодой благочинный, приехавший вместе с архиереем из какой-то северной губернии, имеет непосредственный доступ к владыке, и, разумеется, ценили это.

– А, отец дьякон! – с приятельскою улыбкой встретил он отца Антония. – А я собирался было к вам завернуть. Очень рад с вами повидаться!

Он подал отцу Антонию руку и светским образом пожал его руку. Он вообще считал себя светским человеком и говорил, что только благодаря настойчивому требованию архиерея сделался духовным.

– Садитесь-ка, отче Антоние! – сказал отец Панкратий, ногой подвигая ему стул.

Он всегда называл дьякона на «ты», за исключением только тех случаев, когда был недоволен им. На это ему давала право разность возрастов, да еще и то, что он очень доброжелательно относился к отцу Антонию и знал его еще мальчишкой.

Оба они смотрели на отца Антония снизу вверх, потому что наш герой отличался необыкновенно большим ростом. Если принять во внимание, что он был при этом чрезвычайно тонок, держался всегда прямо и что на его тонкой и длинной шее была посажена маленькая головка с целою кучей темных густых кудрей, торчавших как-то кверху, да взять еще безусое и безбородое лицо с мелкими, почти детскими чертами, – то станет ясно, что отец Антоний в самом деле представлял своеобразную фигуру.

Он сел, откашлялся и сказал своим нежным тенорком:

– А я увидал, как вы мимо наших окон проехали, ну и тово… взял, да и пришел вот… Не усидел… Беспокоюсь очень!

– Это вы по поводу вашей просьбы?

– Да уж конечно… Насчет чего больше, отец благочинный?

– Я виделся с преосвященным и говорил с ним… Не могу сказать, чтоб он был очень расположен…

– Не расположен? – каким-то беззвучным голосом спросил отец Антоний. – Так, значит, не расположен… – повторил он уже для самого себя.

– У него, у преосвященного, странный характер, – продолжал благочинный, – вообразите, что он вас любит!

– Любит?! – тоном горького скептицизма промолвил отец Антоний.

– Да, представьте себе, какой странный характер! Когда я сказал ему о вашем желании и доложил ваше прошение, он промолвил: «А, этот длинный? Знаю, знаю, он славный малый и не безграмотный человек! Знаю». – Как же, говорю, ваше преосвященство, он школой церковноприходской занимается, сам все устроил и отлично, говорю, дело ведет, за недосугом настоятеля! – Я должен был это сказать, – прибавил благочинный, обратившись к отцу Панкратию, на что тот кивнул головой в знак того, что ничего не имеет против. – Да-с, так это я говорю. А он: «Вот видишь, видишь? Я всегда на него надеялся… Этот длинный всегда мне нравился…». Ну, я думаю, значит дело в шляпе! Ан не тут-то было. «А все-таки, – говорит, – я его священником не сделаю…»

– Что же так? – спросил отец Антоний все с тою же горечью в голосе, так как от объяснения ему никак не могло сделаться легче.

– Да представьте себе, в чем причина. «Он, – говорит, – в тон попадать не умеет. Когда, – говорит, – я служил в Предтеченском монастыре и он – то есть вы, отец Антоний, – был вторым дьяконом, так он, – говорит преосвященный, – никак в тон не попадал. Певчие в фа, а он в соль-бемоль, и такая, – говорит, – резня выходила, что хоть уши затыкай…» Было это или нет, скажите, пожалуйста?

– Это было, отец благочинный! Но разве я виноват? Я никогда не служил с архиереем, а меня поставили прямо вторым дьяконом, и хоть бы репетицию какую-нибудь сделали, а то прямо – одевай стихарь и служи. Понятно, я оробел. Где ж тут в тон попадать! Так это ж совсем особь статья. А так вообще устав я знаю как свои пять пальцев, и сам владыка меня экзаменовал…

– Вот, вот, он и вспомнил. Он, говорит, и устав хорошо знает, и вообще, владыка вас любит и священником сделает, только надо повременить. Вот он и сказал: «Пускай, – говорит, – в тон попадать научится. Он еще молодой человек…».

– Эх, эх, эх, эх! – вставил до сих пор молчавший отец Панкратий. – Хорошо ему рассуждать, коли у него детей нет, а вот как у отца Антония их шестеро, так не то что в тон не попадешь, а и рясу наизнанку иной раз наденешь.

– Да, если бы не дети! – со вздохом промолвил отец Антоний. – Если бы не дети!..

Разговор на этом оборвался. Принесли закуску и водку. Отец Панкратий сейчас же вошел в роль хозяина и начал предлагать благочинному и дьякону выпить и закусить. Благочинный объявил, что голоден, и принялся за рыбца, а отец Антоний отказался и с какою-то грустью следил за челюстями благочинного – теми самыми челюстями, которые только что сообщили ему такую неприятную весть, а теперь работают над рыбцом.

– Знаете, что я вам скажу? – обратился отец Панкратий к обоим. – По-моему, все это чепуха, ей-богу – чепуха! Я так полагаю, что если бы секретарь консистории захотел да шепнул бы архиерею то, другое, третье, так все это дымом разлетелось бы. Так я полагаю.

– Н-не думаю! – сказал благочинный, но таким неуверенным тоном, что, очевидно, он именно так и думал.

– А я так даже уверен. Вы меня извините, отец благочинный, вы человек еще молодой и этого знать не можете. А я-то знаю, и даже очень хорошо знаю! Необходимо надо к секретарю съездить, но, разумеется, съездить умеючи…

– Чего не знаю, о том умолчу, – дипломатически заметил благочинный и, выпив третью рюмку, сделал естественный переход от рыбца к сардинам.

– А я вам прямо говорю и не скрываю, что вот так точно я маялся, когда просил для сына место в Духовке[54]. Чего только ни говорил архиерей: и молод, и неопытен, и легкомыслен – это сынок-то мой… А я взял да поехал к секретарю. Так и так, мол, рассказал дело, к вашему влиянию прибегаю, а чтобы вы как-нибудь не позабыли, изложил в письменной форме и вот в сем конверте имею честь представить. Он не дурак и сейчас же понял и конверта при мне не распечатал. «Хорошо, – говорит, – мы посмотрим». Ну ладно, думаю, мне только и надо, чтобы ты посмотрел, а уж там что дальше будет – известно. И что же вы думаете? Послезавтра прихожу: уж доклад сделан и резолюция готова: назначить!

Благочинный считал своим долгом не поддерживать подобный разговор и до сих пор делал вид, что даже не слушает. Но как раз в это время выпил четвертую, и язык его сам, против его воли, завертелся и спросил:

– А много дали?

– Этого не скажу! Всякий по своим средствам дает. Одно могу сказать, что я переплатил. Он за дешевле это сделал бы. Ведь ловкий человек, этот секретарь! У, ловкий, я вам скажу! Вот я двадцать лет бьюсь, собственными руками, ногами и головой работаю, а в результате каких-нибудь шестьдесят тысчонок (отец Панкратий никогда никому не объявлял действительной суммы), а он, секретарь, за двенадцать лет двеститысячный дом нажил! Разве не ловок?

– Да, я вам доложу, отец Панкратий, я лучше знаю! – вдруг заговорил благочинный, утративший всякую волю над своим языком. – Два студента семинарии метили на одно место – хорошее место. Пришел один к нему и оставил пакет, а через час пришел другой и также оставил пакет. Он принял оба, а место-то дал, разумеется, одному. А штука-то в том, что один дал двести, а другой триста; ну, этому последнему и место досталось.

– А двести возвратил?

– И не думал! Ха-ха-ха-ха! Даже и не подумал!

– Да чего же архиерей смотрит?

– Архиерей? – продолжал благочинный уже веселым тоном. – Архиерей много ли может видеть? Тоже ведь надо войти в его положение! Он наблюдает наш мир греховный или у себя в приемной, когда сей мир является в качестве просителя, и уж конечно в самом благочестивом виде, или из окна кареты, когда мир мелькает перед ним, а он его благословляет, или на парадном обеде, когда мир является во фраке и большею частью со звездою, или, наконец, когда он по епархии ездит и его встречают чистенькие, принарядившиеся духовные лица… А жизнь-то настоящую, мирскую жизнь, архиереям трудно видеть.

– Правда, отец благочинный, истинная правда! – с убеждением сказал отец Панкратий, а дьякон только глубоко вздохнул.

– Да разумеется правда! Да знаете ли, кто мне это сказал? Сам архиерей, ей-богу, сам сказал. Он так именно думает. «И ничего, – говорит, – мы не можем против этого зла поделать, потому такое наше положение. Когда бы мы, – говорит, – были мирские люди, то и мир могли бы знать» – вот что он сказал, архиерей-то!..

Тут отец благочинный почувствовал, что он начинает говорить лишнее, и мгновенно замолчал. Как ни упрашивал его отец Панкратий выпить пятую рюмку, он не согласился.

Отец Антоний поднялся.

– Что же, отец благочинный, по вашему мнению, мне теперь делать? – спросил он, кротко смотря с своей высоты в веселые глаза благочинного. Тот ничего не ответил, а только развел руками и сделал мину недоумения и неведения.

– Да что же делать? – ответил за него отец Панкратий. – Одно – ехать в город и побывать у секретаря. Так и сделайте, отец Антоний!

Отец Антоний не выразил своего мнения по поводу этого совета, попрощался и вышел.

«Вот она, справедливость-то! – думал он дорогой. – Школу, – говорит, – устроил, и устав знает, и все такое, а только в тон не попадает… Шестеро детей ведь, Господи ты Боже мой! Ваше преосвященство, вонмите!

Гм… Поезжай к секретарю! Да с чем же ехать? Разве он поймет, ежели я ему скажу, что у меня шестеро детей и жена больная? Где там? Ведь он, наверное, каменный, все они там каменные.

А что я Натоньке скажу? Ведь она ждет, бедняжечка, не дождется, чтобы радостную весть получить, а тут на тебе! Ох, горе мое, горе, что я ей скажу, бедняжке? Правду сказать невозможно – расстроится, заплачет, жизнь проклинать начнет…

Грубая баба эта Аксинья, без всякой деликатности. Что ей в голову пришло? У Натоньки чахотка!.. С чего? Господи Боже мой, как людям ничего не стоит жестокое слово сказать! И как прямо! Грубая баба и только».

Он решил во всяком случае правды не говорить Натоньке.

Ребятишки вертелись около самой церковной ограды. Они возвели из снега огромнейшую бабу, и Василько, чтобы укрепить голову на плечах, взбирался на табурет, вынесенный из дому. Только Маринка отсутствовала; оказалось, что она в кухне укачивает Сашу.

Отец Антоний снял рясу в кухне и, стряхнув сапоги, подошел к печке, в которой лениво горел кизяковый кирпич домашнего изготовления. Здесь он хорошенько обогрелся и только тогда решился войти в комнату.

Натонька дремала, но сейчас же при его входе открыла глаза.

– Что же сказал благочинный? – спросила она. Очевидно, все это время она только об этом и думала.

– Да ничего, Натонька, ничего такого… «Архиерей, – говорит, – к вам благосклонен».

– Значит, сделает?

– А, разумеется, сделает… «Только, – говорит, – чуточку повременить надобно…» Ну… тово… чтобы, то есть, сам себя ему лично показал… Повидать желает…

– Архиерей-то?

– Ну да, архиерей, а то кто же больше?

– Экие чудеса! Что он, не видал тебя, что ли, не нагляделся?

– Должно быть, что не нагляделся, Натонька… Да пускай смотрит, коли ему хочется, не убудет меня от этого…

И отец Антоний, чтобы окончательно развеселить Натоньку, рассыпался мелким смешком доброй дружеской шутки. А на душе у него в это время была страшная горечь. С чем пойдет он? Ни занять негде, ни продать нечего. Разве клячу свою единственную да корову? Что же за них дадут! В конце зимы, когда корм у всех на исходе и вдвое вздорожал, дадут гроши. Да и как оставить семейство без молока и лошаденки? Нет, из этого ничего не выйдет, и он только напрасно обнадеживает Натоньку.

Но Натонька торопилась.

– Коли надо показаться, то поезжай немедля. Надо ковать железо, пока горячо.

– Ладно, ладно, Натонька, я и пойду! Вот только из Тягинки сестру Дуню вытребую.

И он, решительно не зная, с какими шансами поедет и что будет делать в городе, сел и написал Дуне, чтобы скорее приезжала. Больше всего на свете он боялся теперь, чтобы Натонька не раздражалась, не начала бы проклинать жизнь и говорить жестокие слова.

II

Село Бутищево было большое, но бестолковое село. Люди здесь размножались быстро и лепили хату к хате, а больше землянку к землянке, но почему они именно здесь селились, а не на другом, более удобном месте, этого они и сами не знали. Земли у бутищевцев было мало, раздробили ее на кусочки, и никого уже не могла она прокормить. В прежние времена речка кормила, бутищевцы забрасывали сети и ловили окуней, судаков и карпов, но лет пятнадцать тому назад, когда имение от коренного владельца Бутищева перешло к купившему его мещанину Скрыдлову, вдруг оказалось, что речка со всею ее рыбой и с окружающими ее камышами принадлежит ему, Скрыдлову, и стал он за право поймать окуня и срезать сноп камыша брать страшные деньги. Тогда мужики сжались на своих раздробленных наделах, живя впроголодь и расширяя пределы Бутищевки новыми землянками. Довольно сказать, что даже кабатчик Иeceй нашел для себя невыгодным пускать дальнейшие корни в Бутищевке и, по здравым размышлениям, перенес свое «заведение» за десять верст, на хутор Чиркин, где было всего десятка три хат, но зато хат богатых, где жили мужички хлебосольные, пьющие водку большими порциями. Таким образом ко всем бедам бутищевцев прибавилась еще новая: надо было бегать за водкой десять верст, что, разумеется, нисколько не отрезвило бутищевцев. Некоторые даже находили, что так лучше. «Оно даже довольно приятно – с проходкой!»

Но большинство сожалело о перенесении «заведения» на Чиркин хутор. Ведь это было единственное веселое место в Бутищевке, и без него как-то сумрачно жить стало. Многие даже вступали в переговоры с Иесеем, уговаривая его вернуться, но из этого никакой пользы не вышло, ибо Иесей действовал не зря, а на основании политико-экономического закона – спроса и предложения. В Чиркине хуторе был большой спрос на водку, вот он и понес туда свое предложение. При таком положении дела, само собою разумеется, в Бутищевке не было ни одного благодетеля, у которого отец Антоний мог бы перехватить что-нибудь для своего путешествия. О новом помещике, мещанине Скрыдлове, нельзя было и думать. Он только и делал, что ходил да придумывал, что́ бы еще превратить в копейки, и очень скорбел, что все уже, до последней камышинки, превращено и больше превращать нечего. Оставалось отцу Антонию одно: пойти к отцу Панкратию и просить у него взаймы. Ведь все-таки отец Панкратий знает его и должен иметь к нему довepиe.

Это было дня через четыре после свидания с благочинным. Снег стаял, и по всему видно было, что больше уж его не выпадет. Река покрылась водой поверх льда, и обыватели не решались не только ездить, но и ходить по ней – лед стал хрупок. Конец февраля принес с собою теплые лучи почти весеннего солнца. Кое-где из-под земли вылезла ранняя травка, птицы защебетали бойчей. Отец Антоний сказал Натоньке, что понесет метрическую книгу настоятелю, но в действительности дело было не в книге, и он чувствовал, что совершает великий шаг. Ежели отец Панкратий откажет, то и все дело пропало: больше не у кого просить. Были, однако ж, некоторые предзнаменования, которые он считал для себя благоприятными.

Вчера только у отца Панкратия был хлебный скупщик Авдей Дракин и закупил у него всю прошлогоднюю пшеницу. Отец Панкратий должен быть рад и тому, что продал хлеб, и тому, что стойко выдержал и дождался хорошей цены. А главное, он получил задаток и, следовательно, никак не может сказать, что денег при себе нет.

Ввиду таких добрых предзнаменований отец Антоний и отправился к настоятелю. Это было в воскресенье, после обедни. Отец Панкратий пил чай и принял его ласково.

– Чайку не хочешь ли, отец дьякон?

– Нет, пил уже, спасибо! Я к вам по делу, отец Панкратий.

– По делу, так дело и говори, а я буду слушать.

– Да все о том же, отец Панкратий, о моей судьбе…

– Гм… что же я могу поделать в твоей судьбе? Когда бы я был архиерей, так верь, что я тебя соборным протопопом сделал бы.

– Нет, я насчет вот чего: вы тогда сказали – поезжай к секретарю! А к секретарю с пустыми руками ехать нельзя…

– А это уж само собою разумеется. Что ж ему визит твой нужен, что ли?

– Я ж это самое и говорю. А у меня ничего нет…

– А коли ничего нет, тогда и таскаться нечего! – чрезвычайно резонным тоном заключил отец Панкратий.

«Не понимает», – подумал дьякон, и в эту минуту он уже, собственно говоря, почувствовал, что толку от отца Панкратия никакого не добьется. Но надо было идти до конца.

– А я думал… – начал было отец Антоний, но ему показалось, что он не так начал, и он остановился.

– Что же ты думал, отец Антоний? – спросил хозяин, но и в этом вопросе, и в лице и глазах его дьякон опять-таки не прочитал ничего, подающего надежду. А отец Панкратий взял, да еще прибавил: – Ты думал, должно быть, что деньги тебе с неба свалятся? Так на небе, брат, и денег-то вовсе нет…

– Нет, я хотел попросить вас… Может, вы смилостивились бы и дали бы мне заимообразно… А я бы постом Великим поправился и отдал бы…

– Нету, брат, у меня денег! – коротко сказал отец Панкратий и больше никаких объяснений этому обстоятельству не дал.

– Нету? – печально переспросил отец Антоний и тоже замолк. Его всегда поражало, и он никак понять не мог, как это люди умеют просто отказывать.

Деньги у него в кармане лежат, вчера только получил, свеженькие, и все это знают, и сам он этого не скрывает, даже хвастался перед церковным старостой: вот, мол, денежки получил; покрепился зиму с хлебом и целую тысячу на том выиграл, а он, нимало не смущаясь, говорит: нету денег. Будь у него, у отца Антония, в кармане деньги и попроси у него кто-нибудь, и, положим, он почему-либо не хотел бы дать, так он путался бы полчаса, деликатно извиняясь, объясняясь, а в конце концов, надо полагать, все-таки дал бы. Но что скажешь на «нет»? – ничего. Надежда, значит, разлетелась как дым. И теперь отец Антоний ясно видел, что надеяться не имел никакого основания. Разве он не знал, что у отца Панкратия правило – никому взаймы не давать? Бывали случаи, что мужик перед ним в ноги падал, плакал, прося дать ему тридцать рублей на лошадь, – ему пахать было нечем, – обещал отработать. Но отец Панкратий отвечал одно: нету денег! Это у него был такой принцип. Дело в том, что отец Панкратий, при своем обширном деле, которое во всяком случае было некоторым уклонением от церковнослужительских обычаев, избегал всего, что могло набросить на него дурную тень. Его богатство доставило ему множество завистников и врагов. Малейший повод раздули бы и сделали бы из него ростовщика и кулака. Потому он поставил себе за правило раз навсегда: никому денег ни под каким видом не давать, а отвозить их в банк, где им спокойнее лежать.

Отец Антоний знал все это, но думал, что для него, как для сослуживца, отец Панкратий сделает исключение. После довольно продолжительного молчания отец Панкратий сказал:

– Ты вот что, дьякон, обратись ты к моей дочке, Марьяне Панкратьевне, у нее подчас случаются деньги… может, и даст!..

– Марьяна Панкратьевна? – спросил отец Антоний. – Крутые они очень, Марьяна Панкратьевна.

– Ну уж это, брат, не мое дело… Это уж там как знаешь… Может, она для тебя помягчее будет… Попробуй! Да вот, коли хочешь, и сейчас можно. Она как раз идет сюда.

Действительно, из залы вошла в столовую Марьяна Панкратьевна. На ней был клетчатый длинный капот, сильно заношенный и засаленный, и сидел-то он на ней как чужой, или словно был сшит, когда она была потолще и поокругленнее. Может быть, это так и было, потому что Марьяна Панкратьевна, проводившая скучную одинокую жизнь при отце, знала лучшие дни, когда она и телом, должно быть, была поплотней, и лицом веселей. На вид ей можно было дать все сорок, тогда как в действительности ей было на целых пять лет меньше. Это было то, что называется – сухая женщина. Со своими длинными руками, болтавшимися в широких рукавах, с тонкими пальцами, со впалою грудью, со скуластым смугло-желтым лицом, с жидкими подстриженными волосами, она действительно производила впечатление высохшей. Марьяна Панкратьевна была вдова; муж ее, священник, умер, прожив с нею три года и не оставив ей детей. Со смертью его она стала быстро стареть и сохнуть. Конечно, она ничего не имела против того, чтобы еще раз выйти замуж, и ей, разумеется, ради богатства отца Панкратия, делали не одно предложение. Но идеалом ее, прочно засевшим в ее голове, был священник. «Нет уж, – говорила она искателям ее руки, – чтобы я после попадьи да стала чиновницей либо купчихой? Это все одно, как ежели б генерала в солдаты разжаловать». Такого высокого мнения была она о своем звании. Между тем кандидатам в священники, как известно, на вдовах жениться нельзя. И Марьяна Панкратьевна отказывала всем искателям. Очень может быть, что теперь она была бы менее разборчивою и решилась бы изменить своему идеалу. Но к ней уже не сватались, и она привыкла считать себя вечною вдовицей. Жила она совсем особняком, в отдельном флигеле, и в дела отца Панкратия вовсе не вмешивалась.

У нее было свое собственное дело, именно три тысячи рублей, оставшихся после смерти мужа из приданого: она их деятельно развивала и теперь владела уже капитальцем тысяч в пятнадцать. Дорогу к ее флигелю хорошо знали бутищевские мужики, которые очень редко уходили от нее обиженными.

– Вот, Марьяна, отец дьякон имеет к тебе какое-то дело! – сказал прямо отец Панкратий. – Я не успел расспросить его, да он тебе объяснит…

Сказав это, отец Панкратий вышел, прошел залу, и затем шаги его замолкли в кабинете.

Отец Антоний поклонился, и так как ему не протянули руки, то этим и ограничился. Марьяна свысока смотрела на причетников и не подавала руки состоящим в сане ниже священнического.

– Что вам? – сурово спросила она.

– Мне? мне… тово… денег бы достать надо бы… Случай такой, Марьяна Панкратьевна… очень трудный случай…

– Денег? у меня? А что ж вы у отца не взяли?

– Отец Панкратий говорит, что у них нету!

– Ну, у меня, положим, есть…

– Есть? – радостно спросил отец Антоний, как будто это было все равно, что ему дали.

– Есть, да только вам невыгодно будет.

– Мое такое положение, что всяко будет выгодно… очень трудное положение.

– А сколько бы вы хотели?

– Да я бы… тово… рубликов полтораста всего! – отец Антоний до сих пор о цифре еще не думал и сказал эту сумму нечаянно, но он тут же распределил: сто рублей секретарю суну, а пятьдесят на расходы. «Еще Натоньке шелковый платок куплю, а ребятам гостинцы».

– Невыгодно вам будет, отец Антоний! Даже жалко мне вас, так невыгодно!

– Да сколько же, Марьяна Панкратьевна? – он уже весь проникся нетерпением и в душе решил: «Сколько бы ни содрала – возьму! Ежели священником сделают, легко будет отдать!».

– Нынче у нас двадцать восьмой февраль? Так двадцать восьмого марта отдадите. Возьмите полтораста, а принесете двести. А кроме того, запродажную на озимый хлеб…

– Как на озимый хлеб? – воскликнул отец Антоний.

– Да вы сеяли озимую?

– Сеял, семь десятин посеял.

– Ну, вот вы мне такую бумажку напишите, будто вы мне запродали жатву, что, значит, вырастет. Это на всякий случай… Мне оно не нужно. Сами знаете, я хлебом не занимаюсь.

Смотрел на нее отец Антоний и дивился, что могут на свете существовать такие женщины. «И это еще попадья и священническая дочь! – думал он. – В епархиальном училище образование получила. Господи ты Боже мой!» Впрочем, удивление отца Антония происходило больше оттого, что это случилось с ним. Он поневоле вникнул в это явление. Но и раньше он знал, что Марьяна мужикам не даром раздавала деньги. Даст одному десять карбованцев весной, а на Покрову двадцать берет. Но мужик, как обладатель собственной земли, казался ей более прочным, поэтому она не требовала у него обеспечения. А дьякона каждую минуту могут согнать с места, перевести в другой приход, и поминай как звали.

Недолго думал отец Антоний. Да что и думать, коли нужно до зарезу? И он сказал:

– Так позвольте уж сейчас получить, Марьяна Панкратьевна.

– Значит, вы согласны?

– Согласен!

– Тяжеленько вам будет! Жаль мне вас!

– Что делать? Случай трудный, очень трудный случай, Марьяна Панкратьевна.

Как ни безобразны были условия этого займа, все-таки отец Антоний боялся, чтобы она не раздумала и не отказала бы, поэтому страшно торопился, ведь от этих денег зависела его судьба.

Но Марьяна не имела в виду мучить его. Через четверть часа он был уже дома, Натонька встала с постели. В этот день она чувствовала себя хорошо. Отец Антоний старался говорить с нею спокойно и резонно, но в груди его клокотала радость, которой так и хотелось вырваться наружу. Полтораста рублей были у него в кармане, и он чувствовал себя так, как будто его сделали уже священником и дали ему самостоятельный приход.

– Когда б скорее Дуняша приезжала! Надо в город ехать! – повторял он и в самом деле часто выходил на дорогу и смотрел, не едет ли Дуняша. Но вот по грязной дороге, по которой ручьями лились весенние воды, показалась мужицкая повозка, вся забрызганная жидкою грязью. В передке, свесив ноги на воздух, так что они поминутно касались задних ног лошади, сидел мужик, а за его спиной, на сиденье из соломы, покрытой ряденцом, помещалась Дуняша. Это была рослая и стройная девушка с молодым, цветущим лицом, с звонким голосом и живыми движениями. Приехав, она тотчас же начала приводить в порядок хозяйство отца Антония. Лишенная всякого образования, эта девушка отлично постигла хозяйство и не могла ни минуты просидеть без дела.

Братья – их было четверо, и все неудачники, не выше дьякона, – считали счастьем, когда она к ним приезжала. Она и с детьми возилась, и на кухне орудовала, и коров доила, и шила – словом, это была «золотая девушка», таков был единодушный отзыв о ней всех четверых братьев. Ей было всего 20 лет, случалось немало женихов, но она не спешила замуж, зная себе цену и ценя также девическую свободу. «Я себе вольная пташка, – говорила она, – от брата к брату, словно мотылек, порхаю; а там пойдут дети, придут болезни, и прощай веселье. Насмотрелась я довольно на эту жизнь. Успеется еще». С ее приездом дом отца Антония оживился, повеселел, и даже Натонька как будто снисходительнее стала смотреть на мир Божий.

– Вот спасибо тебе, Дуняша, что приехала, –  говорил отец Антоний, – я сегодня же укачу в город.

– Сделай милость! Без тебя обойдемся! – шутила Дуняша.

Отец Антоний действительно в тот же день собрался и укатил в город. Дорога была прескверная. Худая кляча то и дело спотыкалась и падала в глубокие свежеразмытые лужи. Отец Антоний был весь серый от грязи. Ехалось больше шагом, и пришлось прошлепать всю ночь. Места те таковы, что на расстоянии сорока верст не встретишь ни одной хаты. Только под городом, когда уже зарозовела заря, начались поселки и пошли все гуще и гуще, пока не слились с самим городом. Город был велик и буквально плавал в грязи. Улицы, скверно вымощенные каким-то каменным сбродом, были сплошь покрыты жидкою грязью, которая блестела, как сталь, и маскировала щедро рассыпанные по мостовой рытвины и ухабы, благодаря которым на каждом шагу экипажи неожиданно принимали почти вертикальное положение, а лошади становились на дыбы. Пешеходы, когда собирались перейти улицу, примерялись с таким видом и делали такие ухищрения, будто хотели броситься вплавь. Все было мокро, сыро и грязно, и люди, деятельно копошившиеся в этом болоте, казались терпеливо несущими какое-то наказание.

Отец Антоний заехал сперва на постоялый двор. Было еще рано по городскому счету – семь часов. Притом надо было почиститься и привести себя в порядок. Секретарь встает, вероятно, часов в восемь, а в десять идет на службу. Вот между этими часами и можно посетить его. Отец Антоний напился чаю, который после ночной поездки показался ему необыкновенно вкусным, и достал бумагу и конверт. На бумаге он написал прошение о производстве его в священники и, бережно сложив ее, втиснул в самую середину цельную сторублевку и все это вместе положил в конверт. Все это он делал удивительно смело и уверенно, вероятно потому, что был в номере постоялого двора и один. При этом он еще вспомнил рассказ отца Панкратия и благочинного, и это ободрило его. Ему казалось теперь это простым делом, и он ни на минуту не сомневался, что сделает все как следует, то есть как рассказал отец Панкратий. В девять часов он уже был в передней секретаря.

– Как же сказать об вас, батюшка? – спрашивала его какая-то старуха, не то экономка, не то монашенка, не то сама секретарша.

– Да как-нибудь… Все одно… они меня не знают! По своему делу, скажите!

– Известно, не по чужому! – сказала старуха и ушла куда-то в мрак длинного и узкого коридора.

Но отец Антоний ее даже не слышал. Он слышал только собственный голос, который показался ему чужим, – до такой степени этот голос был робок и тонок. И ничего такого пугающего он не встретил здесь. Передняя была как у всех: два стула, стол, вешалка, зеркало. В полураскрытую дверь он видел в зале мягкую мебель в серых чехлах, угол какого-то инструмента вроде фисгармонии. Старуха тоже не представляла ничего необыкновенного, – словом, все было так, как у людей. Но отца Антония охватила робость невероятная. Должно быть, это происходило оттого, что в кармане у него лежал большой конверт с прошением, в котором была сторублевка. Какова-то еще будет судьба этой сторублевки? Может, вывезет, а может, и навеки погубит. Старуха опять появилась из мрака и пригласила его за собой. Ему тоже пришлось пройти мрачный коридор, затем повернуть налево, открыть дверь и вдруг совершенно неожиданно очутиться в кабинете секретаря. Кабинет был очень мал, с низеньким потолком, с небольшими двумя окнами, выходившими на двор, с неуклюжим письменным столом, зеленое сукно которого истерлось и было покрыто чернильными пятнами. В углу на низеньком столике стояло множество образов и перед самым большим из них теплилась лампада. В комнате пахло гарью от лампады, которая мигала и трещала. Квартира была наемная, и ничто не свидетельствовало, что у секретаря есть дом в двести тысяч. Да, это был он. Отец Антоний видел его раза два в консистории и сейчас же узнал. Громадная фигура с большою седою головой, лицо совсем бритое и все, не исключая лба и ушей, красное, как у человека, только что выдержавшего хорошую баню; в длинном черном сюртуке, широкоплечий, порядочно сутуловатый, он всегда обдавал просителей каким-то холодом, сухостью, неприветливостью. Казалось, что ему было все равно до всех людей на свете, и он скорбел только об одном: что его потревожили. Он стоял неподалеку от двери и как-то вполоборота, точно собираясь плюнуть куда-то в сторону. Из-под густых нависших бровей смотрели большие бычачьи, совершенно холодные глаза. Отец Антоний поклонился по-монашески, то есть в пояс.

– Как ваша фамилия? – спросил хозяин каким-то мальчишеским голосом, совсем не соответствовавшим его внешности. От такой крупной фигуры ожидалось нечто вроде грома. А он еще гнусил, растягивая слова, произнося гласный немного на э и в нос. Губы его сложились в презрительную мину, словно он заранее уже презирал ту фамилию, которую ему скажут.

– Дьякон села Бутищевки, Антоний…

– Бубырко! – закончил за него хозяин и свободным жестом указал ему на стул, а сам тяжелыми шагами подошел к креслу и сел. Сел и отец Антоний.

– Точно… Бубырко! Я… отец благочинный… то есть… тово… Подавал уже один раз… тово…

– Знаю! – прогнусил хозяин.

– А владыко написал… рано, мол, написал владыко…

– Знаю! – повторил хозяин и все время смотрел на отца Антония в упор своими неподвижными глазами.

– А у меня шестеро детишек… И школу я… тово… устроил, школу… и устав…

– Знаю! – еще раз подтвердил хозяин.

Отец Антоний перевел дух и издал глубокий вздох. Этот упорный взгляд, как бы подстерегавший его, следивший за каждым его движением, просто потрясал его. Отцу Антонию казалось, что рука его не осмелится залезть в карман и вынуть оттуда заветный конверт.

– Теперь я к вашей помощи прибегаю… Одна надежда на вас, – продолжал он, и рука его вдруг очутилась около кармана. Но, поигравши там пальцами, она вдруг ушла обратно и легла на колене.

– Что ж, ежели владыко… – начал было секретарь, но отец Антоний перебил его:

– Прошение вам я приготовил и осмелюсь подать…

– Прошение? Это пожалуй… Не мешает!..

Рука, контролируемая упорным взглядом хозяина, точно боявшегося, чтобы она не ошиблась, быстро всунулась в карман и вытащила оттуда конверт, который своим измятым и скомканным видом навел ужас на отца Антония.

– Конверт… тово… измялся! – сказал он, судорожно сжимая конверт дрожащею рукой. Шаг, который он должен был сейчас сделать, был именно такого рода шаг, что мог и осчастливить, и погубить. А что, если отец Панкратий и благочинный рассказали ему сказки, подшутили над ним?

– Ничего, разгладим! – ответил хозяин, сосредоточивая свой взгляд на конверте.

– Так вот… благоволите… тово… принять… прошение.

Он положил конверт на письменный стол и сейчас же быстро поднялся и начал кланяться. Секретарь между тем взял конверт и как-то небрежно, точно ненужную вещь, отстранил его на середину стола. Но отец Антоний уже был в передней. Никогда еще в жизни он не торопился так, как теперь. Ему мерещилось, что там, в кабинете, секретарь открыл конверт, из которого вывалилась сторублевка. Секретарь побледнел и весь затрясся. Он ринулся в переднюю и кричит ужасным прерывающимся голосом: «Как ты смел? Мне? Секретарю? Ты? Дьякон? А? Оскорбление? Владыке, в Синод! Рясу долой! В монастырь, на епитемью!».

«О Господи, спаси и помилуй! – мысленно воскликнул отец Антоний, залезая правою ногой в левую калошу. – Что я наделал! Что я наделал! Погубил детей, Натоньку погубил!»

Ему казалось это неизбежным: секретарь должен обидеться. Как это можно? Такое лицо, такой пост, и вдруг ему – взятку. Да это ужасно! Зачем ему? У него хорошее жалованье.

Вот он на лестнице, уже внизу, отворяет дверь, но никакой погони за ним нет. Вдохнув полною грудью свежий влажный воздух, он немного успокоился и даже решил подождать минуты две: уж ежели погибать, так сию минуту. Чего ждать? Пусть уж разом. Он оглянулся на дверь секретарской квартиры: она была неподвижна и молчалива.

Наконец, совершенно придя в себя, он понял, что никакой погони за ним не будет, что конверт с его содержимым пришелся как нельзя более по душе секретарю и что, по всей вероятности, надо так считать, что его дело в шляпе. Придя к такому приятному убеждению, он решил, что весь этот день ему следует как можно дальше держаться и от консистории, и от архиерейского дома. Неровен час, попадешься на глаза архиерею и все дело испортишь. Но целый день надо было как-нибудь скоротать. Он побывал и на базаре, где нашел немало бутищевских мужиков, и на постоялом дворе, где пробовал заснуть, но не мог, потому что ему мешало волнение. В губернском городе у него немало было знакомых среди причта городских церквей, но он боялся даже встретиться с ними. Сейчас пойдут расспросы, зачем да почему, а он не выдержит, расскажет, что приехал проситься в священники; ну, разумеется, тот с насмешкой, другой с завистью, третий с предостережением. Бог с ними, лучше не нарушать мирное течение жизни! Ему не спалось оттого, что грудь его вся была наполнена ожиданием. Но за счастливый исход своего дела он не боялся. Секретарь – сила; ежели он принял и ничего не сказал, то, значит, сделает. Все-таки отец Антоний нашел нужным побывать у благочинного. Он не имел в виду ни о чем просить его, а только засвидетельствовать ему свое почтение. Благочинный к нему расположен, хлопотал за него у архиерея, надо же человеку показать, что помнишь это и ценишь.

Благочинный отец Иоанн Велелепов жил таким же веселеньким домком, каков был и сам. Все у него глядело приветливо – и чистенькая лестница, и просторный стеклянный коридор с массою растений, и небольшие уютные, залитые светом комнаты с веселыми светлыми обоями, и множество мягкой мебели, обитой розовым и голубым атласом, и хорошенькая горничная, и приветливая жена, и ласковые дети – словом, приятно было войти в этот дом и провести здесь час-другой. По-видимому, здесь не делали разницы между гостем важным и простым.

– А! отец Антоний приехал! Милости просим! Жена, Анюта, отец Антоний приехал! Знаешь, из Бутищевки дьякон! А ну-ка, чаю там, что ли! Хотите чаю, отец Антоний, с вареньицем? Ну, как здоровье вашей супруги? Отец Панкратий как поживает? Все делами занимается, а? А вот это моя старшая дочь! Не бойся, Нюра, подойди, это отец Антоний из Бутищевки; он добрый, он не кусается…

И вышла матушка, вышли дети, дали чай, варенье, и отец Антоний чувствовал себя как в своем кругу. Отец Иоанн жил как светский человек. Ничто в его обстановке не напоминало о том, что он – духовное лицо, да притом еще стоящее на такой стезе, что недалеко и от кафедрального протоиерея. В кабинете на стенах не красовались виды Афонской горы или доморощенные гравюры; висели только географические карты и какой-то маленький пейзаж в черной рамке. В стеклянном шкапу стояли солидные переплеты с надписями: «Шлоссер», «Бокль», «Шиллер», «Пушкин», «Тургенев» и тому подобными надписями, значения которых отец Антоний не понимал. В зале стояло фортепиано, матушка играла вальс, дети вертелись.

Отца Антония оставили обедать. Стесняемый присутствием матушки и детей, он никак не мог улучить минуту, чтобы рассказать благочинному о своем визите к секретарю. Между тем ему ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь своею удачей. Но после обеда выпала такая минута. Они сидели в кабинете. Благочинный сладостно протянул ноги на мягкой кушетке и потягивал сигару. Отцу Антонию тоже была предложена сигара, но он отказался. Он не умел курить сигары, а курил претолстые папиросы, которые крутил собственноручно и вставлял в длинный мундштук из обыкновенного бутищевского камыша.

– А я, отец благочинный, был у секретаря! – сказал отец Антоний.

– Ага, все по тому же делу?

– Все по тому же… Просил о содействии, и он обещал. Суровый человек он… Видно, очень строг в своей должности.

– Не знаю; я консистории не касаюсь. Владыко хотел назначить меня членом, но я отклонил! Бог с ними! Там интриги всякие…

– А я таки, отец благочинный, конверт ему оставил… с прошением, хе-хе-хе!.. – промолвил отец Антоний, понизив голос и даже оглянувшись на дверь.

– Представьте себе, что если я после обеда не выкурю сигары, так все равно что и не обедал!.. – сказал благочинный.

– Привычка! – заметил гость и в то же время не без тревожного удивления подумал: «Я ему про конверт, а он про сигару!».

В это время в зале раздались звуки фортепиано. Отец Антоний продолжал:

– Дал это я ему, а он так рукой отстранил на средину стола и говорит: «Это, – говорит, – хорошо…».

– Ты бы, Анюта, что-нибудь из Мендельсона сыграла, – крикнул благочинный жене и сейчас же обратился к гостю: – Я очень люблю Мендельсона; это мой любимый композитор… Вот слушайте, слушайте… Романс без слов…

Отец Антоний должен был слушать и, уж конечно, больше не возобновлял разговора ни о секретаре, ни о конверте.

Он ушел на постоялый двор, когда уже стемнело и на улицах губернского города смрадно горели «фотоженные»[55] фонари.

Он думал, разумеется, о том, как приятно будет завтра узнать в консистории радостную весть. Чего доброго, может быть, все совершится в этот приезд, и он, к невыразимому восторгу Натоньки и Дуняши, приедет в Бутищево священником.

Думал он также о том, какие на свете бывают странные люди. Секретарь, например, если правда, что о нем говорят, владеет домом в двести тысяч, а берет с бедного человека сто рублей. А вот благочинный так даже слушать об этом не хочет! Противно ему, что ли, или из политичности вмешиваться не хочет? Кто их разберет? А как они живут! Какая разница! У одного все мрачно, тяжело, неприветливо, а у другого все так приятно, радостно, уютно. Хорошо, однако, быть секретарем, недурно также быть и благочинным. И тот и другой по-своему отлично живут. Скверно только быть дьяконом в плохом приходе, да еще на дьячковской вакансии, с шестью душами детей и с больною женой.

На другой день, в двенадцать часов дня, отец Антоний прогуливался по аллеям архиерейского сада. Они были посыпаны песком и плотно утрамбованы, и ходить по ним было хорошо. Отец Антоний знал, что именно в это время секретарь бывает с докладом у архиерея, и выжидал, когда доклад кончится. Он мысленно переживал все перипетии этого доклада. Вот секретарь развернул его прошение и читает: «А! – говорит архиерей. – Это тот, что в тон попадать не умеет? Я же сказал, что ему еще рано!» – «Ваше преосвященство! – отвечает секретарь. – Если он тогда не попадал в тон, то это единственно потому, что ему не было дано репетиции, но вообще он человек достойный и способный! У него шестеро детей, ваше преосвященство, и позволю себе поставить на вид вашему преосвященству…» И долго, долго говорит секретарь, говорит он страсть как умно, как отцу Антонию, конечно, и не вообразить, a архиерей все слушает. И чувствует он, архиерей, что секретарь его убедил и что дьякона Антония Бубырко нельзя не сделать священником, его непременно надо сделать священником. И говорит архиерей: «Ну, делать нечего! не хотел, а вижу, что надо! Ты убедил меня, секретарь! Давай перо!» – и берет архиерей перо и пишет: «Благословляю диакона Антония Бубырко рукоположить в сан священника». Секретарь складывает бумагу, кладет ее в портфель и идет в консисторию. На соборных часах пробило час дня. Надо дать время секретарю передать бумаги столоначальнику. Столоначальника он знает. Это древний человек, очень-очень древний, чуть ли не с основания консистории служит. Он такой же бритый, как и секретарь, только маленький и лысый и не мрачный, а, напротив, любезный и льстивый. Когда много лет тому назад был другой секретарь, который носил бакенбарды, то и он носил бакенбарды. Пожалуй, и ему придется что-нибудь дать.

На тех же соборных часах пробило половина второго. Отец Антоний рассчитал, что теперь все формальности кончены, и пошел в консисторию. Столоначальник был углублен в сличение какой-то копии с подлинным.

– Я сейчас, сейчас, повремените минутку, батюшка, – сказал он с улыбкой. Улыбка у него была некрасивая, потому что не было зубов. Отец Антоний ждал совершенно спокойно. Никакого дурного предчувствия у него не было.

– Дьякон Антоний Бубырко? – спросил столоначальник. – Есть, есть. Вот ваше прошение-с!

Он взял со стула развернутое прошение и поднес его к самому носу отца Антония. Дьякон Антоний Бубырко прочитал написанное синим карандашом рукою архиерея: «В тон попадать не научился, а посему несвоевременно». А ниже стояло уже написанное рукою секретаря и чернилами: «Отказать».

– И больше ничего-с! – прибавил все с тою же улыбкой столоначальник и положил прошение обратно на стол.

Как-то в одно мгновение все спуталось в голове отца Aнтония. Глаза заволоклись туманом, и он не видел ни столоначальника, ни писцов, ни стоявшего тут же какого-то дьячка, униженно кланявшегося и о чем-то слезно просившего. Что такое случилось? Натонька плачет. Дуняша ходит мрачная как туча, чего даже никогда не бывало; Марьяна Панкратьевна требует деньги и говорит: «Тяжеленько вам, отец Антоний, жаль мне вас, отец Антоний», – а веселый благочинный стоит где-то наверху, как бы в облаках, курит сигару и посмеивается! Но это был один только миг. Отец Антоний сейчас же опомнился и подумал: «Мало!». И у него явилась дерзкая мысль: зайти к секретарю и при всех – при чиновниках, при членах консистории, при просителях – спросить его: «Сколько вам надо доплатить, господин секретарь?». Но опять же, от смелых мыслей, порой зарождающихся в голове деревенского дьякона, состоящего на дьячковской вакансии, до смелых поступков очень далеко. К секретарю он не пошел, а вышел вон и отправился на свой постоялый двор. И шел он, и выкатывал повозку, и запрягал в нее лошадь, и расплачивался с хозяином как-то бесчувственно. Ему даже было досадно, что он как будто не скорбит, не убивается, не думает о Натоньке, о детях. Это было отчаяние выше меры. У него не было силы скорбеть. Только поздним вечером, когда уже до Бутищева оставалось верст десять, он вдруг воспрянул и шибко погнал лошаденку.

Неизвестно почему у него заболело сердце, забилось тревожно, и что-то подгоняло его спешить.

Он приехал домой около полуночи, и прежде всего его поразило то, что в такую позднюю пору в доме светились огни.

III

Натонька лежала в жару. У нее был бред.

Дуняша встретила его с заплаканными глазами. Детишки спали в другой комнате, но бледная Маринка в одной рубашоночке сидела у ног больной на постели и не сводила с нее испуганных глаз.

– Что с нею? – спросил отец Антоний.

– Тс… Иди сюда.

Дуняша схватила его за рукав рясы и потащила за собой в кухню. Здесь она положила руки и голову на стол и зарыдала.

– Антоша, Антоша, какой ты несчастный! – воскликнула она сквозь слезы.

– Несчастный по всем статьям!.. – прошептал отец Антоний.

Он предчувствовал то, что ему скажут, и это было до такой степени ужасно, что он не спрашивал.

– Сейчас, как ты уехал, она слегла, – говорила Дуняша, стараясь сдержать слезы. – Голову ей ломило, грудь камнем сдавливало, кашель, кашель, такой страшный кашель, и вдруг кровь пошла горлом… Мы испугались, Боже мой, как испугались!.. Ну, хоть за фершалом послали… Пришел, посмотрел… Господи ты Боже мой! Отвел это он меня и говорит: «А знаете… а ведь у нее, у матушки, чахотка, и в очень большом градусе… Так похоже на то, как бы в последнем… И навряд, – говорит, – она больше нескольких дней проживет…». Антоша, Антоша!..

У отца Антония подкосились колени, и он как-то непроизвольно опустился на лавку. Он был бледен как стена, но не плакал, а только нижняя губа его как-то бессильно вздрагивала, а глаза установились на Дуняшу и пугали ее своим бессмысленным видом.

– А знаешь, – говорил он слабеньким, детским голосом и, чего никогда с ним не было, заикаясь, – и там не удалось… Сто рублей дал секретарю… У Марьяны взял… И ничего… В тон не попадает… в то-о-он…

Тут пришли слезы, и отец Антоний зарыдал страшно, громко и некрасиво, как баба. Дуняша подошла к нему и старалась утешить его, говорила, что еще неизвестно, что фельдшер ничего не понимает, но это не помогло. Отец Антоний рыдал и безжалостно стучал головой об стол.

– Ты ее потревожишь, – сказала Дуняша. Тогда он встал и начал ходить по земляному полу кухни, держась обеими руками за голову.

– Дуняша, Дуняша, что же это такое? Как же это… тово… как же мы будем? детишки… Шестеро… мал мала меньше… Господи, помилуй!.. – лепетал отец Антоний, бросая косые взгляды на темный, закоптелый образ, висевший в углу, как бы именно оттуда ожидая решения своего вопроса. Дуняша прислонилась головой к холодной стене и тихонько плакала.

Скрипнула дверь, и вошла Марья. Веселая и беззаботная, Марья теперь была бледна, и глаза ее тоже были красны.

– Вас, батюшка, просят, матушка просят вас!..

– Меня?!.

Отец Антоний снял рясу, всю забрызганную грязью, вымыл лицо, особенно тщательно промывая глаза, чтобы скрыть следы слез, причесал волосы и тихонько, на цыпочках, пошел в комнату. Всю свою небольшую силу воли он употребил на то, чтобы сделать свой голос ровным, а лицо спокойным и даже веселым.

– Натонька! И что это ты вздумала, Господи Боже мой? Взяла, да и тово… слегла… – любовным голосом промолвил он, целуя ее в горячий лоб.

– Умирать вздумала, Антоша. Видно, Бог за грехи… – она закашлялась и выплюнула кровь.

– Что ты, что ты, Натонька? Эк, выдумала что! Еще поживем! Вот солнышко пригреет, встанешь…

Но отец Антоний чувствовал, что голос его говорил совсем не то, что говорили слова! Всего ужаснее было то, что он заикался и никак не мог избавиться от этого. Это его приводило в отчаяние, потому что выдавало его с головой.

– Пригреет, да не меня, – медленно покачивая головой, сказала Натонька. – Хоть бы детей-то моих оно ласково пригрело! Я уже это чувствую… И фершала видела, и Дуняшины слезы, и слышала, как ты сейчас голосил в кухне… Чувствую, Антоша, чувствую!.. Хочу поговорить с тобой. Как бы ты Маринку спать унес, не место ей тут, не идет слушать…

– Мариночка, пойдем спатки! – промолвил отец Антоний, обращаясь к девочке.

Но Маринка крепко обеими ручонками ухватилась за ноги матери.

– Нет, не пойду от мамы! Никуда не пойду… И в могилку с нею! – проговорила она каким-то необычайно убежденным, вразумительным голосом.

Из глаз Натоньки выкатились две слезы.

– Пускай останется! – прошептала она. – Присядь, Антоша, возьми стул и присядь.

Отец Антоний покорно взял стул и присел у изголовья.

– Что в городе? Архиерей как? – спросила Натонька.

– Архиерей… ничего!.. Ничего, Натонька!..

– Антоша, ты не обманывай! Меня, может, завтра на свете не будет. Говори правду – отказал?

– Отказал, Натонька! – совершенно убитым голосом проговорил отец Антоний и опустил голову.

– То-то! И как же он, совсем или так, на время? – продолжала допытывать она.

– На время, Натонька! Написал: «Несвоевременно, потому в тон не попадает». В тон-то, Господи, помилуй!

– Правду говоришь, Антоша?

– Правду, Натонька, как на исповеди!..

– А у нас шестеро, Антоша! Подрастут, чем ты обучишь их? Шестеро!..

– Шестеро, Натонька!.. Шестеро!..

– Антон! – совсем тихо промолвила она, чтоб не слышала Маринка, но девочка была вся слух и не пропускала ни одного слова. – А ежели я умру, ты вдовцом будешь?

– Господи ты Боже мой! – прошептал отец Антоний.

– Вдовцом будешь, Антоша… А вдовца священником сейчас не сделают… Нельзя… Закон такой… До сорока лет ждать, а там еще захотят ли… Это ведь за особые заслуги только… А какие у тебя, Антоша, заслуги?

Отец Антоний встал, тяжело вздохнул, провел рукой по лбу и опять сел.

– Да что же это, Господи, Господи? – шептали его губы, а рука сама поднималась и делала крестное знамение.

– Малодушествовать нельзя, Антоша, а обсудить надо!.. Шестеро ведь!.. Коли ты на всю жизнь дьяконом останешься, да и в такой бедности, как наша, детишки нищими будут… А за что? Чем они, бедные, виноваты?

– Что же поделаешь, коли воля Господня?..

– А ежели я умру, ты на всю жизнь дьякон!

– Что же останется нам? Не придумаю, Натонька, нет… не могу придумать!

Голова отца Антония была действительно слишком слаба для того, чтобы разобраться во всей этой громадной куче горя. Он совсем потерял способность рассуждать, и ему казалось, что выхода нет, и остается только примириться с судьбой. Натонька кашляла, и это еще больше потрясало его.

– Слушай, Антоша, не теряй времени… Пока я жива, ты еще не вдовец… Поезжай к преосвященному… Поезжай сейчас, сию минуту поезжай… Пади ему в ноги, облейся слезами и скажи все как есть… скажи, что умираю, и тогда всему конец… Сердце-то есть у архиерея… Поезжай…

Опять кашель, и еще раз говорит она задыхающимся голосом:

– Поезжай… Пади к ногам… А то завтра умру… Навеки дьякон…

– Натонька, Натонька!.. Что ты?.. Господи Боже мой! Что ты говоришь?..

– Говорю – поезжай… Поезжай, Антоша!.. Шестеро их… Поезжай!..

– Как же я поеду, коли ты… Натонька, как же я поеду?..

– Поезжай… Умереть-то я и без тебя умру, коли Бог прикажет. Поезжай сейчас!

– Натонька, не могу я, не могу…

– Антон! Иди сюда!.. Ближе, ближе!.. Дай мне руку свою… Вот так! Жили мы с тобой восемь лет согласно, любовно, и ты меня слушался… А мне теперь умереть надо, а ты… ты не слушаешься… Ну я же Господом Богом молю тебя: послушайся, поезжай… Антоша, голубчик мой! Последняя это моя просьба… Поезжай!.. Сердце мое чувствует, что сжалится архиерей… Непременно сжалится… Смотри, Маринка наша славная девочка, добрая, умная головка, так неужели ей без образования расти и по людям шататься?.. А все другие, все шестеро… Ну, перекрести меня… Поцелуй меня хорошенько и поезжай… Может, Бог даст, я дождусь тебя, и как отрадно мне будет умереть, коли все исполнится… Поезжай, Антон, голубчик…

Отец Антоний с глубоким религиозным чувством, какого еще никогда в жизни не ощущал в груди своей, осенил ее три раза большим, медленным, вдумчивым крестом и поцеловал ее в губы. Потом он взял на руки Маринку и тоже перекрестил ее и поцеловал. Затем он повернулся к комнате, где спали дети, и осенил ее все таким же большим крестом…

– Поеду, – сказал он глухим, но твердым голосом, – коли ты требуешь и сердце твое чувствует… Поеду! Горько мне будет… нестерпимо горько, а поеду, коли ты велишь, Натонька!..

Шаги его сделались твердыми и взгляд уверенным. Он весь проникся сознанием, что исполняет, быть может, последнюю волю Натоньки.

Он вышел в сени, потом во двор. Дуняша сидела на заваленке с поникшею головой. Марья возилась с коровой. Звезды уже погасли, и над селом расстилался бледный свет раннего утра. Отец Антоний прошел в сарай, где стояла лошаденка. Она была худа и имела понурый вид.

«Не довезет, куда ей! Сейчас сорок верст сделала!» – подумал отец Антоний.

Притом он сознавал, что ехать надо быстро. Сегодня суббота. Если архиерей смилуется, то завтра и рукоположит, а ежели опоздать, так придется ждать неделю, до следующей службы, а мало ли что может случиться за неделю? Он вышел обратно во двор.

– Марья, – сказал он, – беги сейчас к почтарю, и чтоб сию минуту пара лошадей мне была и «дилижан»… В город! Да только скажи, чтобы не привязывал колокольчика…

– Ты в город? – спросила Дуняша.

– В город, Дуняша; сама посылает…

– За доктором?

– Эх, Дуняша, что доктор? Доктор ничего не поможет… Фершал правду сказал. За один этот день она так подалась, бедняга, что на смерть похожа. И сама говорит – умру!..

– А в город зачем же?

– Такое дело, Дуняша, что и сам не знаю, как будет… Уж лучше не спрашивай… Может, Натонька тебе скажет… Приказала ехать… Смотри, Дуняша, на тебя вся надежда… Береги ее… а в случае чего, не приведи Господи… Завтра я приеду… Эх, горе мое горе!..

Он ходил по двору, заглядывал в сарай, прошел к реке. Почтарь медлил. Уже совсем рассвело, когда к хате дьякона подъехал «дилижан», запряженный парой.

Отец Антоний вошел в комнату, ударил три земных поклона к образам, стал на колени и прошептал молитву, потом обернулся к Натоньке и сказал:

– Еду, Натонька! Пусть будет по-твоему!

Она только одобрительно покачала головой. Он нагнулся, Натонька обвила его шею ослабевшими холодными руками, прижала его голову к щеке и прошептала:

– Прощай, Антоша! Уж до твоего приезда я проживу! Силы есть!.. Так и знай…

Он вышел, шатаясь, влез в «дилижан» и быстро покатил по мягкой, влажной дороге.

Сорок верст пути, когда у человека на душе столько горя, сомнений и недоумений, – это бесконечно долгая дорога.

Если бы он был один, он просто рыдал, и ему было бы легче. Но впереди сидел ямщик, бутищевский мужик Макар, хорошо знакомый отцу Антонию. Макар был любопытен и в начале путешествия допытывался:

– Что это вам так приспичило, отец дьякон? Видно, дело какое важное! Прежде все на своей ездили, а тут вдруг на почтовых…

– Значит, надо! – отвечал отец Антоний.

– Мабуть[56], по службе что-нибудь? Архиерей требует? – приставал Макар.

– Замолчи ты, ради Бога!.. Чего пристал? Не до тебя мне…

Макар почесал затылок и замолчал. А дьякону действительно было не до него и не до его вопросов. В голове его копошился целый рой мыслей, которые то углублялись куда-то в далекое прошедшее, то забегали в туманное и неизвестное будущее, то парили над диваном, на котором лежала больная Натонька. Припомнил он свою жизнь, припомнил и повторил ее всю с чувством и разумением, словно собирался принять великую исповедь.

Давнее то было время, и смутно помнится оно. Отец его был дьячком в селе, и множество у него было сыновей и дочерей. До десяти лет бегали они гурьбой в одних рубашонках, босиком по грязи и по солнцу, никто за ними не смотрел, делали что хотели, знали то, что подмечали пытливым детским оком, знали многое, чего детям знать не следует и чего другие дети не знают. Отец сам учил их грамоте: «аз, буки, веди, глаголь, добро, зело»; старик он был и учил по-старинному: Букварь, Часослов и, как высшая мудрость, Псалтирь – вот и вся наука. Сначала псалмы читались, потом псалмы учились наизусть – дальше этого не могла пойти изобретательность старого дьячка, который сам ничего иного не знал, кроме книг церковного обихода. А в десять лет вдруг свезли в город и забросили в школу.

Школа эта была бурса, настоящая дореформенная бурса, которую Антоша застал при последнем издыхании, но тем не менее могучею и сильною всеми своими особенностями. Вдруг ни с того ни с сего засадили его за латынь и греческий, втиснули в сложную махинацию авдиторов[57], секуторов[58], розог, линеек и тому подобных страшных вещей, которые сразу запугали воображение дикого мальчика, привыкшего к свободе, к солнцу и простору деревенской улицы. Он ничего не понимал: ни требований бурсацкой дисциплины, ни правил латинской грамматики, и его за это секли, драли за уши, за чуб, сажали в карцер, лупили линейками и корешками розог по ладоням – одним словом, «учили» разными способами, какие были в распоряжении старой бурсы. Когда Антоша вспоминает это время, он ничего не ощущает, кроме какой-то дикой боли, тупой, совершенно дурацкой, ни на чем не основанной обиды. Почему? за что? за какую вину? Ведь все били его, слабого, все – от инспектора до последнего лентяя, у которого были здоровые кулаки. На битье была основана вся наука и все воспитание. Но ему пришлось терпеть это только два года. Вдруг все от верху до низу переменилось. Все стали вежливы, деликатны, приехали новые учителя, которые говорили даже «вы», розги уничтожены, никого не бьют, никто не плачет. Но Антоша уже запуган, забит, огорошен, учится плохо и еле-еле перелезает из класса в класс, засиживаясь в каждом классе по два года и прочно присвоив себе кличку «осла». Кое-как дотянул он до семинарии, побыл в ней год, но дальше уже совсем пойти не мог и оставил это, по-видимому, несвойственное ему занятие.

Старый дьяк был тогда еще жив. Антоше пошел двадцатый год. Был он уже вполне зрелый юноша, и нужно было думать, что с ним делать. Одна дорога – поступить в пономари, а потом в дьяки, да этим и закончить карьеру. Так многие и делали. Но тут помогло одно обстоятельство. В губернии не так давно умер некий протопресвитер, важное лицо, бывший благочинный и член консистории. Протопресвитер оставил весьма изрядное состояние и между прочим, по духовному завещанию, учредил приют для сирот – девушек духовного звания. В приюте этом обучали грамоте, рукоделию и хозяйству – одним словом, готовили жен для младшего причта, но так как основатель его был лицо почтенное, то приют сейчас же получил привилегию. Было объявлено, что всякий причетник, взявший себе в жены «приютку», тем самым приобретает право на немедленное производство в дьяконы. И Антонию пришлось воспользоваться этою привилегией. Вот как отец Антоний, когда его спрашивали об этом и когда он был в хорошем расположении духа, рассказывал о своем сватовстве:

– Говорит мне батько: «Ну, сыночек, доучился, кончил курс, видно, что не хотел умнее своего родителя быть. Едем-ка в приют жениться, все же таки дьяконом будешь, дьяконский-то хлеб не Бог знает как бел, а все же белее дьячковского». А я… Мне что? Мне все одно. Ничего не понимал я тогда толком. Жениться так жениться… с женой что делать – известно, я понимал… Вот и повезли меня туда. Приехали это мы: я, мои родные и еще сват – один знакомый дьякон. Приехали и прямо в класс. Уж конечно, они, то есть девицы-приютки, знали, что это жених приехал, вырядились в чистенькие платья, белые передники надели и сидят рядышком, душ их восемь было, иная шьет, иная вышивает… Входим мы; я, разумеется, позади семеню, потому, как хотите, странно как-то… Пришел человек неизвестно откуда и должен себе подругу на всю жизнь выбрать. Я был тогда такой же высокий, как теперь. Прошлись мы по комнате раза два, а я все смотрю им в лица… Ну, как бы вам сказать, совершенно как товар в лавке либо на базаре. Однако нельзя же даром так-то ходить, надо, чтобы какой-нибудь толк был. Вот мать моя и подходит ко мне и говорит: «Мой совет тебе, Антоша, вон ту взять, которая с русою косой за вышиваньем сидит». Но скажу я вам, что не нравилась мне русая коса, вот не знаю почему, а не нравилась. А сидела этак в уголку смугленькая такая, худенькая да бледненькая; взглянул я на нее, и так мне жалко сделалось, что она такая себе заморенная, и сердце так и застучало… Ну, думаю, должно быть, это и есть судьба моя! И говорю матери: «Нет, говорю, не русая, а черная коса, вон та!» – и показал пальцем. А мать говорит: «Что ж, это твое дело, не мне с ней жить, а тебе». С тем мы и вышли. Сейчас пошли к отцу Исидору на закуску (отец Исидор – тамошний священник и начальник приюта) – гляжу, и моя черная коса здесь, чай разливает: раскраснелась вся, вижу, в волнении. Нас познакомили. Тут я узнал, что зовут ее Натальей Парфентьевной, и сию же минуту в душе своей в Натоньку ее перекрестил. Только пили это все чай, вдруг, смотрю, никого в комнате нет, все куда-то исчезли, остался только я да Натонька, то есть тогда еще Наталья Парфентьевна. Сидит она на диване и в окошко глядит, словно и не обо мне думает. Понял я, что нас нарочно оставили, чтобы, значит, объясниться… Никогда в жизни этого со мной еще не бывало, чтобы я оставался с девушкой глаз на глаз, а чтобы еще объясняться, так об этом я даже понятия не имел. И трепетало мое сердце, струсил я, то есть, как следует быть. Однако что же делать-то? Все одно – надо. Приехал жениться, так надо жениться. Подошел и говорю: «Наталья Парфентьевна! вам ведь все хорошо известно, и объясняться тут нечего. Желаю, говорю, иметь вас женою своей, и в дьяконский сан, говорю, преосвященнейший владыка меня рукоположить обещал, и даже место есть в селе Бутищевом, хотя на дьячковской вакансии». А она глаза опустила: «Мне, – говорит, – известно… я согласна!». Тут я даже ручку у ней поцеловал. На другой день обвенчались, а там и во дьякона производство получил.

Так рассказывал отец Антоний, когда бывал в хорошем расположении духа, но теперь, разумеется, он вспоминал это иначе. Вспоминал он с нежностью, но горечью полна была его душа. Пришлись они с Натонькой друг другу по душе, словно и в самом деле были друг для друга созданы. Пошли у них дети один за другим, «без удержу», как говорила сама Натонька, и с каждым новым ребенком росла их бедность. Натонька всегда была хилая, болезненная, но все была на ногах, а только в последние два года стала сваливаться. Отец Антоний был образцовым причетником, и архиерей благоволил к нему, и у него были все шансы на то, чтобы быть произведенным в священники. Тут опять-таки должно было помочь то обстоятельство, что Натонька была «приютка». Но вдруг случилась эта история с непопаданием в тон, и надежда его осеклась. Вспомнил отец Антоний, какую хорошую жизнь прожил он с Натонькой, как лелеял мечту, что вот, наконец, придет время, когда он получит священнический приход. Натонька поправится, и заживут они на славу. И вдруг нежданно-негаданно такое горе.

Едет он в город, Натонька послала его. Может быть, выпадет счастье, архиерей сжалится, но какое же это счастье, когда Натоньке оно не достанется? Да и сам он – что он такое будет без Натоньки? Ведь жизнь-то еще долга: ему только 28 лет. И эта долгая предстоящая жизнь показалась ему какою-то темною, холодною могилой.

Когда он думал о том, что́ делается теперь там, дома, то сердце его обливалось кровью и холод сковывал все его тело. Что же это он делает? Натонька умирает там, и в самом деле умирает, он в этом убедился, а он едет хлопотать о каком-то повышении. Да ведь это ужасно – думать о повышении в такие минуты, когда любимый, самый дорогой человек умирает…

А шестеро? Ведь шестеро их… Ведь стоит только пропустить момент, и вдруг, по воле Божией, сделаешься вдовцом, и на всю жизнь бедняк, и дети – нищие.

Вот и город, опять этот грязный город, который вчера выгнал его своею черствостью, своею несправедливостью. Опять он въезжает в него в качестве смиренного просителя, но совсем с другими чувствами. Отец Антоний вынул часы и взглянул: около двенадцати. Как раз в это время у архиерея прием просителей.

– Живо, живо поезжай к архиерейскому дому! – крикнул он Макару.

Макар хлестнул по лошадям. Они въехали в глубокую грязь городской улицы, и жидкие брызги посыпались на них от лошадиных ног. Когда «дилижан» остановился у ворот архиерейского дома и отец Антоний сошел на землю, Макар сказал ему:

– Э, отец дьякон, как же вы пойдете к архиерею, коли вы весь серый от грязи?.. И ряса, и лицо, и волосы, все в грязи!..

Но отец Антоний не обратил внимания на это замечание. Он только провел рукавом по лбу и размазал грязь на лице, и почти бегом пустился к заветной двери, которая вела в архиерейские покои.

IV

В обширной приемной архиерея – с несколькими твердыми стульями у стен, с портретами митрополитов и важных чинов духовного ведомства на стенах – было душ десять народу. Большею частью это были духовные особы разных рангов; все они принарядились, каждый по мере своих сил, примазали волосы елеем, опять-таки различного достоинства – кто с запахом розового масла, а кто прямо от лампадки, – причесались и стояли посреди приемной полукругом. Архиерей еще не выходил, но ожидался с минуты на минуту. Уже молодой, краснощекий келейник выглянул раза три и подсчитал просителей. У архиерея был с докладом кто-то из более почтенных особ, допускаемых во внутренние покои. Просители уже давно подтянулись и придали своим лицам смиренно-благочестивое выражение. В это время в передней послышался странный разговор, никогда, может быть, не бывалый в этих молчаливых покоях, привыкших к хождению на цыпочках и к беседе вполголоса.

– Позвольте, батюшка, так невозможно!.. Сперва надо келейнику сказать… – говорил швейцар.

– Нет, нет, мне прямо преосвященного надо, самого преосвященного… – отвечал с дрожью и заиканием взволнованный тенорок.

– Да притом надобно сапоги вытереть, батюшка, и опять же пообчиститься… этак невозможно… все полы загадите! – убедительно заявил швейцар.

– Нет, нет, ничего, ничего… Я так, мне не до того… я так!..

Слышно было даже, как будто кто-то кому-то оказывал сопротивление.

– Нельзя же, батюшка!

– Отойди!

– Да вам же хуже будет!

– Мне и так худо, хуже не будет… Пусти!..

– Как угодно.

И благочестивое выражение лиц просителей вдруг сменилось крайним недоумением. В приемную, вырвавшись от швейцара, вбежал отец Антоний, таща на огромных сапогах по фунту грязи, с замазанным лицом, с растрепанными волосами.

– Преосвященнейший владыко не выходил еще? – спросил отец Антоний опять-таки громче, чем это полагается.

– Нет, не выходил! – ответили присутствовавшие, с изумлением и вместе со страхом осматривая просителя, осмелившегося войти в таком небрежном виде.

На шум вышел келейник и, увидев отца Антония, подбежал к нему:

– Что вы, что вы, батюшка? Разве можно в таком виде?

Отец Антоний посмотрел на него со своей высоты глубоко презрительным взглядом.

– Отойди, Бога ради! – промолвил он таким голосом и с таким выражением, что келейник действительно отошел, даже отскочил от него и только пожал плечами. В это время из внутренних покоев вышел благочинный, отец Иoaнн, с бумагами в руках. Он-то и был на докладе. Увидев отца Антония, он подошел к нему.

– Отец дьякон? Как вы решились?

– Решился, отец благочинный!

– Вы навеки испортите свое дело.

– Ах, отец благочинный, хуже не будет, хуже не будет… – пролепетал отец Антоний.

Благочинный отвел его в сторону и тихонько сказал:

– Надеюсь, что вы никаких посторонних личностей не замешаете.

Отец Антоний понял, в чем дело. Благочинный вообразил, что он пришел жаловаться на секретаря за взятку.

– Ах, не о том, отец благочинный, не о том! Вот какое горе! – промолвил он, прижимая кулак к груди.

– О чем же?

Но в это время вышел сам преосвященный. Высокий, плотный старик, в темно-синей шелковой рясе, с длинною круглою бородой, с шелковистыми седыми волосами, со строгим выражением лица, – он производил внушительное впечатление. На докладе он почти не говорил, а только выслушивал и принимал к сведению. Он обладал удивительною памятью, все запоминал и потом решал в своем кабинете.

– Кто здесь шумел? – спросил прежде всего архиерей. Но вместо ответа послышался стук бегущих ног, и кто-то со всего размаха бросился ему в ноги и схватил его колени.

– Ваше преосвященство, ваше преосвященство! Это я… это горе, горе мое шумело!.. Великое горе, ваше преосвященство…

Первое движение архиерея было – отступить. Лицо его покраснело и сделалось гневным. Но когда он увидел, что человек, испачканный грязью, есть не кто иной, как дьякон Антоний Бубырко, когда он услышал его надорванный голос и заикающуюся, прерывистую речь, он смягчился и промолвил:

– В чем же твое горе? Встань, диакон!

– Горе небывалое!.. Горе… ваше преосвященство… жена у меня… Господи Боже ты мой!.. Умирает… Умирает, ваше преосвященство…

Но тут уже ничего нельзя было разобрать из того, что говорил отец Антоний, потому что он начал горько рыдать.

Архиерей сначала подумал, что ему делать с этим человеком, а потом, видя, что он ничего от него не добьется, обратился к благочинному:

– Отец благочинный! допроси, пожалуйста! Чего он хочет от меня?

– Пойдемте, отец дьякон! – сказал благочинный, взяв его за рукав рясы.

Отец Антоний поднялся с пола и покорно пошел за благочинным. Они вошли в маленькую, низенькую дверь и остановились в миниатюрной комнате, где стояли мраморный умывальник и зеркало. Благочинный начал с того, что покачал головой:

– Как можно так, отец дьякон? Трудно ли разгневать преосвященного?

– Себя не помню, отец благочинный… Такое горе, такое горе!.. Натонька, жена моя, в чахотке умирает… Господи ты Боже мой! Не сегодня-завтра я вдовец, и тогда уже все пропало… Вечный дьякон, отец благочинный!.. А у меня шестеро… Что я с ними буду делать? Сама послала, бедняжечка… умирает, а послала… «Ради детей, – говорит… – я, – говорит, – и без тебя умру… а может, преосвященный сжалится…» Подумайте, отец благочинный, какое мое положение!.. Жена умирает, а я здесь… Может, умерла уже, а я… я тут… отец благочинный!

И вдруг, неожиданно для благочинного, он упал на колени и, рыдая, умоляюще протянул к нему руки. Благочинный всячески успокаивал его и утешал.

– Погодите, вот владыко кончит прием, мы ему доложим! Посидите здесь смирно, а я уже сам ему объясню. Будете сидеть смирно?

– Буду, отец благочинный! – твердо сказал отец Антоний и сел на стул с высокою спинкой. Он сидел так минут двадцать и ни о чем в это время не думал. Уже прием у архиерея кончился, и благочинный доложил ему что мог про отца Антония. Архиерей велел позвать его к себе.

Когда отец Антоний шел обратно в приемную, он чувствовал, что в груди его как бы остыло что-то, еще недавно сжигавшее его пламенем. Ноги его как-то деревянно шагали, руки висели беспомощно, голова была пуста, и никаких слов не находил он, чтобы сказать архиерею.

«Перегорело, – думал он, – все горе во мне перегорело!»

И теперь он боялся архиерея, как всегда, как боялись его и те десять душ, что стояли раньше в приемной.

В приемной были только архиерей, благочинный и келейник. Отец Антоний стоял перед лицом владыки и дрожал.

– А что, – сказал, архиерей, – ежели жена твоя умерла и ты уже вдовец?

– На все воля Божия, – покорно ответил отец Антоний.

– Так-то так, но ты просишь священства, а священство, как сам знаешь, вдовцам до сорокалетнего возраста не дается…

– Знаю, ваше преосвященство!

– Так как же с этим быть? Ведь отвечать перед Богом придется!

– Ваше преосвященство! Ответим! Шестеро детишек!.. Они вымолят!..

Архиерей задумался и несколько раз прошелся по комнате взад и вперед.

– А может, жена твоя еще и проживет!.. – говорил он, как бы рассуждая вслух. – Действительно, жаль мне тебя, жаль… Ты достоин. И шестеро, говоришь, шестеро? Все маленькие, а? каша? а? Гм… И как это вы торопитесь детей плодить… Ну, диакон, – промолвил он, остановившись, – уж ради шестерых-то твоих примем грех! Готовься на завтра.

– Ваше преосвященство! – вырвалось из груди отца Антония; он хотел было протянуть руки, но в этот момент у него закружилась голова и силы его оставили. Благочинный и келейник едва успели поддержать его.

– Ишь какой бедненький, – сочувственно сказал архиерей и покачал головой. – Надо его ободрить. Насчет жены-то его… Что ж, может, Бог и продлит ее дни, а не то… Ну что ж… на все Его воля! – прибавил он, обратившись к благочинному и келейнику, и ушел к себе в кабинет очень расстроенный.

«Ведь вот жизнь-то какова и какие дает коллизии, – думал архиерей, с волнением прохаживаясь по кабинету и нервно шевеля четками, – а мы-то, власть над этою серою массой имущие, сидим в своих покоях и ничего этого не знаем. О жизни судим по докладам, да по прошениям, да по представлениям консистории. Я его промучить захотел за то, что в тон попадать не умеет, это был мой каприз, а у него вон какое грандиозное горе и какая тягостная задача».

И в эту минуту архиерею, потрясенному только что происшедшею сценой и настроенному на добрые чувства, захотелось воочию увидеть, как живет подчиненное ему духовенство, что чувствует и какое горе переживает каждый из этих смиренных дьяконов, дьячков и пономарей, обремененных семействами и всю жизнь мечтающих о повышении.

Отца Антония привели в чувство, и он медленно побрел с архиерейского двора. Он не в силах был теперь ни радоваться, ни скорбеть. Его несильный ум никак не мог сколько-нибудь привести в систему все те разнообразные ощущения, которые пришлось испытать ему в течение последних суток. Страх перед подачей пакета секретарю, светлая надежда после принятия этого пакета, ласковый прием у благочинного, разочарование в консистории, отчаяние при виде умирающей Натоньки, борьба между любовью к ней и необходимостью уехать ради детей, сцена у архиерея, и это счастье, которое должно совершиться завтра, – все это следовало одно за другим, нисколько одно из другого не вытекая, спутывало его мысли и чувства. Страшное горе – потеря жены – он должен был переживать вместе с величайшим счастьем – достижением священнического сана. В самом деле, это было какое-то почти сверхъестественное совмещение двух противоположных чувств. Нет большего горя для лица, носящего духовный сан, как потеря жены, да еще любимой, какою была Натонька для отца Антония. Ведь это – вечное одиночество, вечный холод холостой жизни среди живущего полною жизнью мира, среди житейских соблазнов и требований строгой морали, сопряженных с званием. С другой стороны, священничество это высший идеал, к какому может стремиться причетник, и, следовательно, высшее счастье. И вот и то и другое разом упало на голову отца Антония. Одно только он ясно чувствовал – что он в этот момент преступник перед Натонькой. Она умирает, и так еще самоотверженно, думая лишь о будущем его и детей, она, быть может, теперь переживает страшные мучения, а он здесь делает карьеру, готовится к повышению. И как ни старался отец Антоний, никак не мог он примирить в душе своей эти разнообразные ощущения. Поэтому во всю остальную часть этого дня, весь вечер, который он провел в церкви, безуспешно стараясь слушать вечерню, так как нужно было готовиться к завтрашнему событию, всю ночь, совершенно бессонную, утро следующего дня и даже во время обедни, когда совершалось его рукоположение, он находился в каком-то тупом состоянии безразличия, бесчувственности. Сердце у него нестерпимо болело, лицо было бледно и глаза, глубоко впавшие в орбиты, горели тусклым огнем. Даже архиерей обратил внимание на его недобрую внешность и, стоя в алтаре, сказал ему тихо:

– Ободрись, Антоний, не думай о земном! Помни, какой сан принимаешь!

Но отец Антоний не ободрился, а все так же бесчувственно и угрюмо достоял всю обедню до конца. По окончании обедни он улучил минуту и подошел к архиерею.

– Ваше преосвященство! – сказал он, скрестив ладони и этим самым прося благословения. – Благословите отправиться домой! А вам за ваше благодеяние отплатит Бог!

Тон, которым он говорил, дышал глубокою печалью и какою-то безнадежною покорностью судьбе.

– Поезжай, отец Антоний, поезжай! Твое дело особенное! – сказал архиерей, благословляя его большим крестом.

Отец Антоний поспешно снимал облачение, это новое для него священническое облачение, одно ощущение которого при других обстоятельствах доставило бы ему массу счастья.

Теперь было не до того. Он торопился, его тянуло, толкало вон из церкви на почтовую станцию, где он неотступно требовал лошадей сейчас, сию минуту, да чтобы были быстрые и сильные, чтобы мчались без остановки и без отдыха. Ничего не видя перед собой и не слыша того, что говорили ему почтарь и ямщик, он садился в «дилижан» и умолял ямщика ехать скорее. Ямщик попался бравый, отец Антоний не пожалел ему двух рублей на водку, и он безжалостно хлестал лошадей, а лошади были горячи и мчались напропалую, не обращая внимания на грязь и ямы по дороге.

Вот уже вдали виднеется узкая полоса бутищевской речки, потом начинает вырисовываться церковь, дом нового помещика Скрыдлова; выплывают одна за другой хаты и землянки. Отец Антоний старается разглядеть свою хату, но не видит ее, а между тем ему кажется, что если бы он увидел хоть один угол своей хаты, то понял бы все. Мысли его начинают быстро перегонять одна другую. То ему мерещится мрачная картина смерти: Натонька лежит на столе, худая, желтая и холодная; детишки прячутся по углам и испуганно молчат, только одна Маринка, бледная умница, Натонькина любимица, с бесконечно-грустною задумчивостью смотрит на мать своими большими глазами… Дуняша плачет и поглядывает в оконце, не едет ли он… Сердце его разрывается на части. То вдруг ему все это кажется невозможным, неестественным, диким. С какой стати? Почему так скоро? Натонька еще может поправиться и прожить многие годы. И какова же будет ее радость, когда она узнает, что он вернулся священником! И он уже совершенно уверен, что это именно так и есть, что иначе и быть не может, и торопит ямщика единственно для того, чтобы поскорее обрадовать Натоньку. Да, если она жива, то одна эта радость может вылечить ее от самой тяжкой болезни! Ведь священник он, приход дадут, достаток будет, детей воспитают они, Боже мой, Боже мой!..

Они поравнялись с домом помещика Скрыдлова, минули сад, ряд землянок. Уже он видит свой ток; из-за стога соломы выглядывает камышовая крыша хаты. Дуняша бежит ему навстречу… С чем она? С какою вестью? Не выдержит он, сердце разорвется.

– Стой!

Лошади с разгону остановились; он выскочил из «дилижана». Дуняша припала головой к его груди и рыдает…

– Натонька? – спрашивает он диким плачущим голосом.

– Кончилась, Антоша!.. В эту ночь!.. Как ты уехал, лучше стало… Думала, полегчало… А вдруг как хлынет кровь горлом-то… ничем не удержать… задушило ее, бедняжечку… А перед этим тебя вспоминала… Последнее ее слово было: помоги ему Бог достигнуть священства!..

– И Бог помог мне… Помог… А ей-то, ей, голубушке, нет, не помог… Его святая воля! – бормотал отец Антоний, ломая руки от отчаяния и глядя на Дуняшу совершенно потерянным взором.

Он вошел в дом медленною, неровною походкой человека, разбитого вконец. Увидев Натоньку, лежащую на столе, прикрытую до половины парчой, с венком из помертвевших цветов, с четырьмя свечами у изголовья, желтую и высохшую от муки, он припал к холодным рукам, сложенным на груди, и долго-долго безмолвно и без слез молил ее простить его за то, что он мало о ней думал, и за то, что он теперь без нее будет пользоваться преимуществом только сегодня полученного сана.

В комнате было душ двадцать народу, больше деревенские бабы, но были тут и Марьяна Панкратьевна, и Аксинья Мелентьевна, и пономарша, а когда отец Антоний поднял голову, которая казалась ему свинцовой, в хату вошел отец Панкратий и с ним старый пономарь, неся в руках облачение и кадило.

– Совершим литию соборне! – каким-то торжественным голосом промолвил отец Антоний.

– Совершим! – сказал отец Панкратий и начал облачаться в ризу.

Пономарь подал отцу Антонию стихарь, но тот отрицательно покачал головой.

– Ризу… Нынче рукоположен… Ох, Натонька, только тебе и досталось, что лития моя! – проговорил он сквозь слезы глубоко убитым голосом.

Дети пугливо выглядывали из другой комнаты, а Маринка в самом деле стояла около матери и с бесконечною, недетскою грустью смотрела на нее своими большими глазами.

Сторож сбегал в церковь и принес отцу Антонию ризу. Все с удивлением смотрели на то, как он надевал ее. Из кадила поднялся дым ладана. Началась лития…

Исполнительный орган

Рассказ

I

В девять часов вечера у ворот помещичьего дома в Козляевке остановилась почтовая таратайка, и вместе с тем разом оборвался звон колокольчика, подвешенного к дуге.

– Кто-то приехал на почтовых! – сказал беспокойно Амосов своей жене, которая сидела против него за чайным столом.

– Может быть, становой?! – промолвила Софья Николаевна.

– Чего доброго… – ответил Амосов таким тоном, как будто приезд станового должен был означать какое-нибудь несчастье.

– Поди узнай, кто там приехал? – сказала Софья Николаевна горничной и потом, когда та ушла, прибавила: – Ах, Господи! Даже ночью не дают покою!..

Амосов иронически улыбнулся.

– Назвались груздем, полезайте в кузов! – сказал он. – Сами виноваты!..

Софья Николаевна хотела было возразить, но в это время в столовой раздался такой шум, словно вошли разом десять гостей и все стали говорить вперебивку.

Но вошел только один – земский врач Крыницкий в сопровождении горничной, которая еще на пороге сдирала с него серую крылатую накидку, на которой лежал толстый слой пыли.

– Фу, фу-ты! Измаялся, разбился, пыли наглотался, проголодался!.. Ох, не гоните, пожалуйста, дайте поесть и попить! Будьте милосерды! Здравствуйте!

Крыницкий говорил громко, словно его должна была слышать огромная толпа где-нибудь на площади; его высокие сапоги стучали по полу точно молоты, сам он был высок, широкоплеч и тяжел. При его появлении лица хозяев оживились. Очевидно, ему были рады.

Поздоровавшись с хозяевами, Крыницкий сел без приглашения, а стул под ним так внушительно заскрипел, что он должен был наклониться и посмотреть на ножки – целы ли?

– Фу-ты! – повторил он, свирепо запустив обе руки в кучу своих темных густых волос, концы которых были серы от пыли. – Ну, должность, я вам скажу!

Его забросали вопросами: откуда он? что случилось? Но он мотнул головой и сделал рукой выразительный безнадежный жест.

– Нет, прежде накормите странника, а потом уж!..

К нему пододвинули блюдо с телячьими котлетами, и он стал уписывать их с таким видом, как будто не ел по крайней мере три дня. В промежутках между двумя кусками, когда рот его был ненадолго свободен, он произносил короткие фразы:

– Представьте себе!.. Подняли в три часа утра… Стакана чаю проглотить не дали!.. Экстренно… Экстренниссимо… Лошадей прислали… Любезность какая!.. Скачи! Да куда? В Комисаровку! Шестьдесят верст без передышки!.. Случай там… Ну ладно… Скачу! Нельзя ведь… Обязанность! Земский врач – не человек… а, так сказать… инструмент лечебный… Прискакали!.. Случай есть!.. Действительно есть!.. С чем вас и поздравляю!.. Нет ли огурчика солененького, Софья Николаевна, голубушка? А?

И земский врач, в ожидании соленого огурца, о котором он, по причине сильного голода, сперва забыл, а теперь, слегка подкрепившись, вспомнил, на время приостановил операцию с телячьей котлетой.

– Какой же там случай, Модест Степаныч? – спросил Амосов в то время, как Софья Николаевна добывала огурцы.

– Случай? Ну вот… Вас это больше интересует, чем судьба человека, в три часа ночи поднятого с постели, унесенного на почтовой таратайке, этом ужасном инструменте, орудии пытки, придуманном единственно для того, чтобы отбивать печенки земским врачам… Случай?! Случай еще впереди… А между прочим – случай весьма занимательный… О! вот и огурчики! Голубушка Маша, давай его сюда! Вот!

Получив от горничной огурец, земский врач опять принялся за питание и начал говорить с перерывами.

– Да… Так приезжаю в Комисаровку… Там уже чины управы… Чиновники особых поручений… Фельдшер… Им-то из города двенадцать верст… А мне шестьдесят!.. Не могли командировать Здыбина… Он-то в городе сидит и практикой занимается… Жену исправника лечит… Массажем… Ха-ха-ха!.. Ну, хорошо… Одиннадцать часов … Думаю, закусить бы! А в Комисаровке ничего нет, кроме кабака, где на стойке лежит один соленый огурец, да и тот скверный!.. Думаю, в город поеду, закушу в ресторанчике Амалии Федоровны и пивом немецким запью… Кстати, нет ли у вас бутылочки пивца! Без пива – все равно что ничего не ел… Привычка!.. Да, в городе, думаю!.. И совсем уже собрался… Вдруг верхового черт несет… Из Матвеевского хутора… Пожалуйте, случай!.. Еще тридцать верст!.. А? Как вам понравится? Еду в Матвеевку… А там случай еще почище!.. Ну а оттуда в город уже далеко… К вам ближе… Вот я и прикатил… И ночевать останусь… Как себе хотите!..

Все это было в порядке вещей. Крыницкий давно был хорош с Амосовыми, часто заезжал к ним и нередко оставался ночевать. Обычным явлением было также и то, что Модест Степанович рассказывал свои приключения в преувеличенно трагическом виде. Все, без сомнения, им не выдумано, но было немножко не так. Разбудили его, должно быть, не в три часа, а в семь. На почтовой таратайке проживающая у него в качестве ключницы красивая и румяная Аграфена Игнатьевна, конечно, устроила ему мягкое и удобное сиденье из шести подушек, а в Комисаровке проживал батюшка, отец Семен Мравиев, большой приятель Крыницкого, и уж конечно Модест Степанович заехал к нему на минуту и хватил рюмки две водки с соответствующей закуской. Амосовы хорошо знали его манеру говорить, и его, по-видимому, трагические приключения вызывали на их лицах улыбку.

– Но, однако, какие же это случаи? – повторил свой вопрос Амосов.

– Как какие? Самые настоящие: колики, рвота и то, что при дамах сказать нельзя, а затем – смерть!

– Как смерть?

Амосов произнес эти слова с ужасом. Его розовое, красивое пухлое лицо вдруг сделалось бледным.

– Да так: смерть да и только! Комисаровский мужик, можно сказать, на моих глазах отошел в вечность, а хуторская баба еще крепится, но, должно быть, будет ему попутчицей… Да вы что же это побледнели так? И барынька обеспокоилась…

– По… пожалуйста… Модест… Модест Степаныч… Ведь это… это холера?.. – произнес Амосов дрожащим голосом и сильно заикаясь.

– Asiatica[59], голубчик, asiatica!.. – спокойно подтвердил Крыницкий.

Амосов вдруг поднялся и отскочил к другому концу стола.

– По… Послушайте… Так… как же вы… ре… решились…

– Что такое? Приехать к вам? А вы струсили? Ха-ха-ха-ха!.. Да это пустое! Я не могу вас заразить! Холерная зараза передается через воду и через… Ну, и еще там через кое-что…

Но это заявление, несмотря на то что оно было сделано тоном положительным и уверенным, нисколько не успокоило Амосова. Он опустился на другой стул и сидел бледный, с испуганным взором, подавленный. Софья Николаевна сильно обеспокоилась.

– Успокойся, Сереженька, – говорила она. – Что это ты? Ведь доктор говорит… Он знает… Разве Модест Степаныч решился бы, если бы это было не так… Ах, Боже мой! Зачем вы это рассказали!.. Вы знаете, какой он мнительный…

– Да вам мнительным-то и не следует быть! – заметил Крыницкий. – Мнительных-то она первых и схватывает… Бодрость духа – это главное!..

Амосов посмотрел на него гневно.

– Что это вы, доктор… нарочно говорите?.. Удивляюсь… Удивляюсь вашей неделикатности…

Он опять поднялся и докончил свою речь:

– Да, я никак… не ожидал этого от вас, доктор! Вы могли поступить осто… рожней… Я… извините… я… просто не могу оставаться…

И он неровными шагами, держась правой рукой за левую сторону груди, вышел из столовой. Софья Николаевна с волнением встала и промолвила с глубоким укором:

– Ах, Боже мой, что вы наделали, доктор!.. Что вы наделали! Разве вы не знаете, какой он мнительный! – и, схватившись обеими руками за голову, она поторопилась вслед за мужем.

Крыницкий с недоумением посмотрел на дверь, которая закрылась за нею. «Что за чудаки! – подумал он. – Что он такое в самом деле натворил? Кажется, они – приятели, и вдруг такой прием! Неужели они в самом деле боятся, чтобы он их не заразил? Фу-ты, пропасть! Что за невежество! Ведь это всякий школьник знает, что холера передается только посредством жидкостей. Но дело явное – они струсили. То есть струсил собственно он, Амосов, Сергей Владимирович, а Софья Николаевна побежала утешать своего ненаглядного красавца, на которого не надышится».

Но тут для него рельефно выступил вопрос о том, как ему быть? Он вынул часы и убедился, что было половина десятого. Ночевать здесь никак нельзя остаться. Они скажут, что он заразил весь дом. А случится у какой-нибудь судомойки колика – объявят его распространителем заразы. Как быть? Экая глупость, что он отпустил ямщика и велел ему приехать завтра в девять часов утра! Почтарь живет на другом конце села, а село большое, на четыре версты. Тащиться туда после целого дня приключений не Бог знает какое удовольствие. Теперь бы лечь да выспаться сладко, а они вот что выдумали!

Доктор осмотрел стол. Перед ним стояла свежеоткупоренная бутылка с холодным пивом, и он не мог удержаться, чтобы не налить себе два стакана и не выпить их один за другим.

Он уже вышел в переднюю, где было полутемно, и отыскал на вешалке свою накидку, но тут ему пришла в голову смехотворная мысль. Он нащупал у себя в кармане небольшой бумажный сверток, в котором была склянка с карболовым порошком. Он вернулся в столовую, положил сверток на стол и написал на бумаге карандашом: «Сие развести в двух бутылках воды и омыть то место, на коем сидел зараженный земский врач Крыницкий, дабы уничтожить заразу в корне».

Выходя на улицу через открытую калитку, он думал: «Это их взбесит, но поделом. Ведь свиньи, в самом деле! Он носится со своей откормленной персоной, как дурень со ступой, а она бережет каждый волос на его голове! Противно!».

Крыницкий покинул усадьбу с негодованием, и только когда вышел на широкую площадь, отделявшую помещичью экономию[60] от села, почувствовал всю безысходность своего положения.

– Э, – сказал он себе, – пойду к батюшке! У него светится, значит – еще не спят… Как-нибудь подойду осторожно и постучусь в окно. Авось собаки и не почуют…

В гостеприимстве батюшки он ни на минуту не сомневался. У отца Макария Шестикрылова он состоял чем-то вроде лейб-медика.

Он направился через дорогу. Ему удалось счастливо дойти до палисадника, огороженного довольно высоким дощатым забором, и тут, собрав всю свою ловкость, он с опасностью жизни перелез через забор. Когда он был на верхушке и ему оставалось только прыгнуть вниз, он подумал: «Я спасен, собакам сюда не добраться»; когда же он спрыгнул, то шум от падения этой туши разом встревожил всех собак, и вдруг около батюшкина дома поднялся страшный лай и визг.

Он постучал в окно; не слышат. Он постучал сильнее. Встревожились, кто-то подошел к окну с внутренней стороны. Кажется, он попал в кабинет отца Макария и, может быть, старик стоял уже на молитве.

– Кто стучится? – спросил отец Макарий.

– Это я! – ответил Крыницкий, совершенно не сообразив, что этого недостаточно.

– То есть кто именно? – спросил батюшка.

– Крыницкий, земский врач!

– Модест Степаныч?

– Он самый! Впустите ради Бога! Ваши собаки меня съедят!.. Мне ночевать негде!..

– Ах, Боже мой… Ах… Гм!..

Произошла легкая пауза. Там, очевидно, замялись.

– Ну, так что же, отец Макарий? А? – нетерпеливо спросил доктор.

– А сейчас, сейчас!.. – как-то нерешительно ответил батюшка. – А может, Модест Степаныч, вы из Комисаровки?

– Ну да, да!.. Да вы сперва впустите, а там поговорим… А то ваш черный пес, кажется, собирается перескочить через забор!.. Он меня разорвет на части!..

– Сейчас, сейчас!.. Маланья! Выйди-ка за ворота, прикрикни на собак!.. А это правда, что там был холерный случай?

– Да вы откуда узнали?

– Ваш ямщик, проезжая мимо, сообщил Андрону Пильченко, а Андрон пришел ко мне и сообщил. Так это правда?

– Послушайте, драгоценный мой батюшка! – не без раздражения сказал Крыницкий. – Вы, кажется, смеетесь надо мной!.. Что за манера – говорить сквозь ставню?..

– Ах, Боже мой! Что вы, Модест Степаныч? Как я могу смеяться?.. Только, право, я… я просто не знаю…

– Что такое?

– Да как же?! Вы от холерного случая… Как же это так?..

– Вы меня боитесь?

– Не то чтобы… А всякому жизнь дорога… Ах ты Боже мой!..

Отец Макарий издал тяжелый вздох, который, несмотря на лай собак, был слышен в палисаднике. Очевидно, он переживал страшные колебания. Крыницкий выругался вслух. Вот уж этого он совсем не ожидал. Отцу Макаpию шестьдесят лет, а его матушке около этого. И эти старцы дрожат над жизнью, да еще по такому глупому случаю! Что же удивительного, что Амосов на него рассердился? Право, он, кажется, кончит тем, что пойдет пешком к себе домой, в Путилово. Это составит около тридцати верст; к утру, пожалуй, дойдет, и уж там, по крайней мере, его наверное впустят.

– Знаете что, Модест Степаныч? – продолжал сквозь ставню батюшка. – Вы зайдите к дьяку Амвросию. Он одинок, и у него есть хороший диван…

– Да как я пойду к дьяку, когда везде собаки? – спросил доктор.

– Вас Маланья проводит. Маланья! Скоро ли ты нарядишься? Живее! – крикнул отец Макарий, и по голосу его можно было судить о радости, что он, наконец, придумал исход.

Крыницкий не возражал. Он слушал неистовый, раздирательный лай собак и думал только о том, скоро ли стукнет засов, скрипнет калитка и войдет спасительная Маланья, которая усмирит собак.

В доме все замолкло. Отец Макарий, смущенный собственной невольной нелюбезностью, предпочел не продолжать разговора. Слышно было, как он еще один раз поощрил Маланью. Наконец желанная Маланья вышла и кое-как усмирила собак.

II

– Это тут будет недалеко! – сказала Маланья, когда Крыницкий был выпущен из палисадника. – Церковь знаете? Так в церковном доме и живет дьяк.

Крыницкий знал, что церковь – в полуверсте, и был утешен тем, что это все-таки в шестьдесят раз ближе, чем к нему в Путилово.

– А он один, дьяк-то? Ведь он вдовец? – спросил он.

– Он – вдовец; только дочка у него есть.

– Дочка? Как же отец Макарий сказал, что он одинок?

– Да дочки теперь нету. Она гостит в городе у бабушки. Она в городе и учится… в монастыре. Небольшая, годков будет ей двенадцать.

В это время они шли широкой деревенской дорогой. По обе стороны дороги тянулись ряды хат с примыкавшими к ним дворами. Небо немного прояснилось и стало светлее. Крыницкий увидел церковь и церковный дом, в котором не было видно света. Большая собака порычала на них, но, узнав Маланью, сейчас успокоилась.

Маланья постучалась в дверь, которую как-то очень быстро отперли. Передняя осветилась, потому что дьяк Амвросий вошел со свечой. Высокий, худой, с узкой, коротенькой седоватой бородкой, с косичкой на затылке, в длинном полукафтане, он походил на отшельника.

– Кого это Бог принес? – спросил он.

– Да вот, доктор ночевать к вам пришли! – ответила Маланья.

– Доктор? Ах ты Господи! А я совсем-то и не узнал вас! Так милости просим! Я сердечно рад!

Aмвpocий видимо обрадовался и сказал свое приглашение в высшей степени приветливо.

– Спасибо, хозяин! – сказал доктор. – Только я должен предупредить вас, меня уже из двух домов прогнали: я прямо от двух холерных больных…

– Неужто холера пришла к нам? – озабоченно спросил Амвросий.

– Пришла. В Комисаровке и на Матвеевском хуторе…

– Ах ты Господи! Несчастье какое! Голод, а за голодом она! Ах-ах-ах!..

И Амвросий с глубоким сокрушением покачал головой.

– Так вот, я вам прямо и говорю, – сурово сказал Крыницкий, – я прямо от холерных. Ежели боитесь, так и говорите: сейчас уйду!

И он подумал в это время: «Прогонит, непременно прогонит! Вишь какую жалобную рожу сделал!».

– Батюшка вы мой! Да что вы? Я рад, я сердечно рад, что у меня будет такой почтенный гость!.. Что вы это! Пожалуйте, пожалуйте!.. Ты себе, Маланья, иди с Богом и кланяйся батюшке… Скажи, что довела… Пожалуйте сюда!

Квартира дьяка Амвросия состояла из двух комнат. Прежде у него было четыре, но когда умерла его жена и он остался один с девочкой, дьякон, живший с ним по соседству в том же доме, оттягал у него две комнаты. Он сказал: «На что тебе, Амвросий, такая пропасть? Ты почти что один, тебе даже скучно будет в четырех комнатах. А я… погляди, как размножился. Просто некуда девать их». Амвросий ничего не возразил и, приняв во внимание, что дьякон действительно страшно размножился, отдал ему две комнаты.

В одной стоял письменный стол и иконы, в другой кровать, диван и тут же посудный шкап и обеденный стол. По всему было видно, что жизнь здесь была проста и неприхотлива.

– А вот мы сейчас самоварчик поставим! – сказал Амвросий. – Садитесь-ка, гость, да папироску выкурите, коли есть свои, а я не держу… Сперва мы чайку попьем, а потом и спать ляжем…

– Нет, пожалуйста, не беспокойтесь! я уже поел и пивом запил, – ответил Крыницкий, вынул портсигар и закурил папиросу.

– Нет уж, так никак невозможно!.. – возразил Амвросий. – Да вы знаете что? Вы думаете, это я для вас хлопочу? Нет, это я для себя. Один я никогда чаю не пью. Не стоит для одного человека и самовар беспокоить. А когда кто завернет ко мне – сейчас ставлю, потому люблю попить чайку…

Против такого объяснения Крыницкий ничего не мог возразить.

– Ну, делайте как хотите! – сказал он и, опершись на локоть, полуприлег на диване. Но не успел он это сделать, как Амвросий принес с кровати и подложил ему под голову подушку.

– Ножки протяните! – любовно сказал он. – Так вам ловчей будет!..

И исчез где-то в передней. Оттуда до слуха Крыницкого доносился треск лучины, потом запахло дымком, а затем Амвросий принялся, очевидно, раздувать огонь в самоваре. Земский врач, после целодневных злоключений, лежа на мягком диване и мягкой подушке и, говоря правду, в приятном ожидании чая, предавался размышлениям. Дьячка Амвросия он знал давно. Он же лечил его жену – к сожалению, неудачно. Но этот человек всегда казался ему каким-то жалким и ничтожным. Жена управляла им деспотически, в особенности во время своей болезни, командуя им, как крепостным человеком, и он сгибался перед нею, говорил тихим, смиренным голосом и из кожи лез, чтоб исполнить ее малейший каприз. «Жалкая личность!» – всегда думал о нем Крыницкий. Теперь он ждал, что, услышав про холеру, Амвросий испугается пуще Амосова и отца Макария; но вышло наоборот. Амвросий принял его с радостью, и вот он отдыхает на диване и ждет чая. Значит, во всяком случае, этому человеку свойственны мужество и благородство.

Вошел Амвросий и сел на стуле около стола.

– Кажется, Модест Степанович? Я памятью слаб!.. – промолвил он.

– Так и есть! – ответил Крыницкий.

– Так как же это вы с батюшкой не поладили, Модест Степанович?

– Да какой там не поладили! Я его даже и не видел. Он через окно объявил мне, что не впустит…

– Гм… Удивительно! Старый человек всегда должен быть готов к смерти, а он ее боится…

– Ну а вот помещики, кажется, не стары, а они, узнав, что я от холерных, чуть не выгнали меня из дому…

– Скажите пожалуйста! А образованные люди! Как же это они так невежливо? Гм… Пожалуй, теперь меня к себе не пустят…

– А вы зачем там бываете?

– Как зачем? А у нас же комитет! Мы кормим голодающих… У нас ведь больше половины села бесхлебных. Ну а я… Софья Николаевна меня называет «исполнительный орган» комитета. Да уж, без меня они шагу не сделают!..

– Вот как! – с любопытством сказал доктор. – Я знал, что они занимаются кормлением голодающих, но о вашем участии ничего не знал…

– Ну, какое там участие! Я человек бедный, я ничего не могу дать. А трудами действительно готов содействовать. Комитет составляют помещики Амосовы, батюшка и наш старшина – богатеющий мужик. Они, известно, деньгами дают, а я так… сбоку припека…

– Какие же они деньги дают? Мне известно, что им земство выдало тридцать тысяч пособия, да по газетам они собрали тысячи три. А сколько вы израсходовали?

– Тысяч до тридцати пяти…

– Ну, и выходит, что Амосовы, батюшка и старшина все вместе тысячи две своих израсходовали… Это немного…

– Позвольте! Мне известно за достоверное, что старшина две своих внес чистыми деньгами… Даже квитанции получил. Я сам носил ему квитанцию…

– Ну вот… значит, Амосовы и батюшка еще заработали пять сотенных… Так, что ли?

Доктор произнес это с заметным злорадством. Ему было приятно хоть заглазно помянуть дурным словом Амосовых и батюшку, которые поступили с ним так неделикатно. Но Амвросий перебил его:

– О нет, что это вы! Как можно! Разве могут такие люди?.. Что вы!

– Ну да! Толкуйте, «что вы»! Молодцы!.. Ха-ха-ха!..

Дьяк Амвросий очень был смущен этим смехом, как-то замялся и объявил, что пойдет посмотреть самовар.

«Так вот каков этот дьяк! – думал Крыницкий.– “Исполнительный орган”! Знаю я, что́ такое значит в подобных доброхотных комитетах “исполнительный орган”! Это человек, который делает все, что называется, “за спасибо”. Он, в сущности, и душа всего дела, – как же это он мне казался таким жалким и ничтожным? Нет, право, он, кажется, занимательный экземпляр, надо к нему присмотреться».

Aмвpocий накрыл круглый стол белой скатертью, приготовил посуду, нарезал булки и принес самовар.

– Вот только по части съедобной у меня никакого запаса нет! – с сожалением сказал он. – А то, если вам угодно, я у отца дьякона что-нибудь раздобуду.

Крыницкий уверил его, что он совершенно сыт, и они принялись пить чай. Дьяк подробно расспрашивал о холере в Комисаровке, касался даже медицинской части и очень был огорчен тем, что медицина не знает никаких средств против холеры.

– Как же это так? – говорил он. – Самая гибельная болезнь, и против нее ничего нет!.. Ее-то и надо бы приструнить! Примерно – лихорадка или больной живот… с ними я могу прожить пятьдесят лет… У меня вот живот постоянно заболевает; чуть что съел лишнее где-нибудь на поминках, так сейчас и зудит… И лечить я его давно перестал, ничего – живу… А уж это такая болезнь, что надо бы постараться… Сколько народу губит!.. Вот и к нам пришла… И у нас будет косить… У нашего народа животы тощие. Вот она их и скрутит!..

– Скрутит! Непременно скрутит! – подтвердил доктор вполне спокойным тоном, но Амвросия от этого заявления передернуло.

– Так как же так? Ведь жаль человечества!.. – сказал он, и в голосе его в самом деле слышалась жалость.

Дьяк больше и больше заинтересовывал доктора, но усталость начала брать свое, и его потянуло ко сну. Амвросий сейчас же заметил, что у доктора глаза служат неверно, и захлопотал насчет постели. У него нашлось и чистое белье, и запасная подушка, и одеяло. Через две минуты доктор разделся и с удовольствием растянулся на мягком, длинном, широком диване. «Мог ли я ожидать, что найду здесь, в церковном доме, не только приют и постель, но интересного собеседника в лице дьяка Амвросия? – размышлял Крыницкий, лежа на спине. – Надо с ним познакомиться поближе».

Дьяк погасил свечу и на цыпочках ушел в кабинет. Там перед образом горела лампада, и доктор уже в полудремоте заметил, что Амвросий долго там оставался. «Творит молитву!» – подумал он и тотчас же заснул.

Когда на другой день он проснулся часов в восемь, дьяка уже не было в постели, но зато тотчас появился самовар, и на этот раз с молоком и маслом. Очевидно, все это Амвросий достал для гостя у дьякона.

III

Через день Крыницкий снова был в Козляевке, но не по доброй воле. За ним прислали. Оказалось, что бабу схватила холера, настоящая холера; баба умерла на глазах у доктора, и Крыницкому оставалось только «констатировать» это.

Он отправился в волость и велел старшине созвать мужиков. Когда собралось обывателей с сотню, Крыницкий объявил своим зычным голосом:

– Братцы, не стану закрывать вам глаза на правду! Холера появилась у вас в Козляевке!

Мужики сняли шапки и перекрестились. Крыницкий подробно изложил им, как нужно вести себя, что можно есть, чего нельзя, какие меры надо принимать, послал гонца в уездный город в земскую аптеку за лекарствами и за карболкой. Мужики разошлись мрачные. «Теперь пойдет косить!» – говорили они и все крестились и крестились, глядя на церковь.

После сходки доктор зашел к дьяку Aмвpocию. Он вспомнил о приятно проведенной у него ночи, и его потянуло туда. Но дьяка не было дома. Как раз в это время он хлопотал в бараке, где происходил общий обед. Дьяк всегда сам присутствовал при этом, сам выдавал провизию и следил за порядком. Крыницкий растянулся у него на диване и ждал. Ему хотелось непременно повидаться с дьяком. Ведь это теперь был предмет его наблюдения. А интересно было видеть, какое впечатление на него произведет известие о появлении холеры в Козляевке и что он на это скажет. «Уж на этот раз, я думаю, и он струсит и попросит меня переодеться! – размышлял доктор. – Но нет, что поделывает теперь Амосов? Воображаю, какие там страхи! Хотел бы я это видеть!»

Дьяк наконец пришел.

– Ах, дорогой же гость у меня! – воскликнул он. – Вот спасибо, вот спасибо!

– Да я, батюшка, к вам прямо от холерной бабы!.. – заявил Крыницкий. – Слыхали?

Дьяк тяжело вздохнул.

– Слыхал! Пришла-таки, не минула! Что ж, несчастье, Господнее наказание! Ну что ж, будем ведаться с нею! Ведались с голодом-батюшкой, повидаемся и с холерой-матушкой!

– Ну, оно, знаете, лучше бы с нею не ведаться!.. Да как вы с нею ведаться-то будете?

– А уж это вы нам скажите! Это ваше докторское дело!

Амвросий присел к столу и принял позу человека, собирающегося вступить в серьезный, деловой разговор.

– Оно и кстати, господин доктор, что вы ко мне пожаловали! – сказал он. – Как я человек комитетский, то ко мне весь народ за всяким пустяком обращается. Так уж вы научите меня всему этому…

– Чему же вас научить, батюшка мой?

– Как при ней быть, при холере, какие способы в ход пускать…

– Способы? Один только способ и есть: хоронить мертвых…

– Что вы! Неужто так-таки ничего и нет? – с ужасом спросил Амвросий.

– Да, по совести говоря, eй-богу, нет. Или, по крайней мере, вам того достать нельзя, что есть…

– А что бы такое, например?

– А вот что: как только кто заболел в хате – сейчас его вон оттуда да в отдельное помещение, чтобы оно было подальше от деревни и чтобы никто с ним не соприкасался. Ну, можете вы это?

– Нет, – с грустью сказал дьяк, – невозможно!

– Хорошо-с. Далее – надо, чтобы все пили только переваренную воду и умывались такой водой и вообще совсем сырой воды не употребляли. Это возможно?

– Где там! Разве уследишь!

– Превосходно-с. Затем надобно, чтобы никто не ел сырых овощей и фруктов и вообще тяжелой пищи, как то: соленых огурцов, селедок, рыбцов, гороху и чтобы вообще пища была легкая, питательная и удобоваримая…

– Ох, Господи, Господи!

Дьяк встал и взялся за голову. Лицо его выражало отчаяние.

– Ничего этого нельзя сделать, и даже как раз все наоборот!.. Да что же вы за доктора такие, Господи, прости меня, грешного! – почти гневно воскликнул он. – Все-то вы знаете, да то, что вы знаете, никуда не годится…

– А вы не сердитесь!.. Это правда, что знаем мы если не все, то много, – и все это никуда не годится… Вы это верно сказали! Да… К сожалению, это так…

Дьяк качал головой и ходил по комнате.

– Ну а все же какие-нибудь способы есть, а? – спросил он.

Крыницкий посмотрел на него с величайшим вниманием.

– Да из чего вы-то волнуетесь, скажите пожалуйста? – спросил он, не спуская с него любопытного взгляда.

– Гм… Вот еще! Есть же у меня сердце-то!.. Жаль смотреть, я думаю, когда человек как дичь подстреленная падает… У всякого человека есть жалость в сердце!.. – ответил Амвросий.

Доктор помолчал, подумал и потом вдруг сказал:

– Послушайте, вы мне чертовски нравитесь… Как вас по батюшке-то?

– Евлампиевич, – ответил дьяк.

– Так вот что, Амвросий Евлампиевич: скажите мне, Бога ради, как это вы так сохранились? Откуда у вас эта младенческая чистота сердца?

– Вот тебе и раз! – с удивлением промолвил дьяк. – Что такое человек говорит! Такой я, как и все!

– Нет, не такой! Ведь я вас давно знаю. И признаюсь вам откровенно, прежде я был о вас совсем другого мнения. Помните, как ваша покойница жена была больна, а я ее лечил, ведь вы так себя вели – как будто у вас своей собственной души нет. Ей-богу! Она вами помыкала, как пешкой, а вы как угорелый бежали исполнять ее приказания. Вы мне казались жалким, бесхарактерным, тряпкой… Чем же объяснить, что вы тогда были такой, а теперь другой?

– Н-да!.. Вот что, вот что! – сказал Амвросий и сел на прежнее место. – В экое вы место прицелились!.. Н-да! – и он призадумался, как бы мысленно переживая все то, что напомнил ему доктор. – Как вам сказать? – начал он тоном человека, собирающегося сказать многое. – Это действительно так было, что покойница мною орудовала… Только это от других причин. И удивительно это! Отчего это, когда человек по доброте уступает и, скажем, гнется и умаляется, – всегда говорят: он жалкий человек! Отчего это? Вот и вы, да и покойница – восемь лет со мною прожила, – а все так думала. – Он немного придвинулся к дивану и продолжал: – Как уже вы задали этот предмет, то я вам скажу: жизнь моя с покойницей была страдательная. Хорошая она была женщина, и я любил ее всем сердцем, да только болезная от самого первого дня нашего сожития. Еще как у отца и матери жила, болезнь ее ела. Заедешь, бывало, к отцу дьякону в городе (это ее родитель-то) и видишь ее: бледная, скучная, глаза такие печальные, лицо худое. И отец дьякон смотрит на нее и жалуется: «Вот, – говорит, – наказание мне Господь послал. Двадцать седьмой год девке, а никто не берет… И другим, – говорит, – мешает. Вон сестры помоложе, и женихи им сыскивались, да не могу отдать, потому старшая есть… Неловко, постыдно!». А отчего ее никто не берет, так это я вам скажу: был у нее, у покойницы, недостаток. В боку у нее что-то было не на месте, ребро ли сломано, или как, не могу вам сказать. И ходила она как-то все бочком-бочком, бедняжка… Посмотрел я, посмотрел, взял, да и женился на ней… Жалко ее стало, да и отца дьякона – он человек хороший и куча детей у него – освободить хотелось. Она мне нравилась, покойница. Лицом была пригожа, и слова, хоть редко она говорила их, но уж непременно умные скажет. Дьякон-то меня лобызал: «Все, – говорит, – мое семейство ты спас. Она, – говорит, – девица добрая, только, известно, с пороком кто возьмет». Вот мы и зажили. Первый год моя Машенька весела была, просто не узнать ее, как переменилась… А как родила дочку, тоже Машенькой назвали, – так сейчас и пошла вся на убыль. Первое дело – эта боковая болезнь у ней страдательно заныла. Кричит моя Машенька, плачет, даже самому больно было глядеть; а второе – невры проявились…

– Нервы! – машинально поправил Крыницкий.

– Ну да, да! Невры!.. Уж это я всегда перевру! Стала она как бы припадочная. То слезами по целым суткам истекает, то смехом заливается, то в обморок впадает. И при всем том чуть что не по ее – сейчас раздражительность и страдание в боку. Пошутит ли кто, дверью хлопнет, чай не горяч, борщ холоден – сейчас вся задрожит и за бок возьмется и заплачет. И вот с того времени началась моя страдательная жизнь. Я так себе сказал: ты один около ней, от тебя зависит, чтобы меньше она страдала, ну, и твори так. Вот и было оно так, как вы говорите. Принижался я, уничтожался и всякое ее дыхание ловил, только бы облегчить… Что мне? Я человек здоровый, я все снесу, мне ничего. А она болезная с малых лет… Одно только, что другие скажут: жалкий, мол, человек, подбашмачный! А пускай говорят, лишь бы моя совесть молчала. Вот и вы так подумали, а теперь вот передумали… Обидно мне только было, что и покойница говорила: тряпка ты, а не человек; никакого у тебя форсу нету, даже противно! Не понимала она, значит, что это я так для ее пользы… И всю жизнь не понимала. За три года до смерти ноги у ней отнялись, еще капризнее стала, а я еще тише да мельче сделался. Не было у меня ни своей воли, ни своего желания, ни своей жизни… Все только на нее смотрел да ей угождал. А когда ее Бог прибрал к Себе, я себе подумал: хотя и много ты страдала в жизни, а все же, может, я хоть на каплю сбавил твоих мук! И за то слава Богу! Так-то. Как кому, а мне так истинная отрада, ежели кому-нибудь сбавлю горя! После покойницы осталась мне дочка Машенька, великое мое утешение в жизни.

– А где ваша дочь теперь? – спросил Крыницкий.

– В городе, у отца дьякона, у деда то есть. Скучно ей тут. А только придется взять ее теперь.

– Зачем же?

– Все под Богом. Теперь болезнь ходит. Стариков-то она прежде всего валит; может, и меня свалит. Кто же мне глаза-то закроет? Да вот в воскресенье пойду в город и возьму ее. Уж тогда вас не приму ночевать. Негде будет! – прибавил дьяк с улыбкой. – А теперь извините, пойду в бараку. У меня вторая партия обедать будет.

– Ну, идите. Только вот что, батюшка: заезжайте-ка вы ко мне, мы с вами еще потолкуем насчет способов!.. – сказал доктор.

– А есть? – с глазами, просиявшими от надежды, спросил Амвросий.

– Поищем. Пороемся в книжках, подумаем… Приезжайте!.. Должны же вы отдать мне визит!..

– Всенепременно приеду! Возьму у отца дьякона лошадь и приеду!.. – ответил дьяк.

«Нет уж, я тебя не выпущу из виду, – подумал Крыницкий, – прелюбопытнейший психологический экземпляр».

IV

Через несколько дней, когда Крыницкий опять приехал в Козляевку, Амвросий пригласил его к себе.

– Зайдем ко мне, доктор! – сказал он. – Покажу вам свою дщерь!

– Как? вы ее привезли? – спросил Крыницкий, у которого почему-то при этом известии что-то кольнуло в сердце. «Не любит он ее, что ли? – думал он. – Ведь сам говорил, что она – единственное утешение ему в жизни, и как неосторожен! Другой бы упрятал ее подальше, а он выписал».

– Сама теща приезжала! Хотела назад увезти, да не могу! Может, мои последние дни… как же я расстанусь?..

Доктор промолчал. Он не хотел направлять его мысли в мрачную сторону.

Они прошли в церковный дом. Пришлось пройти через двор, который был общим для обоих причетников. Куча ребятишек, принадлежавших дьякону, в самых невозможных костюмах бегала по двору и производила шум. Трое из них держали в руках дыню и с остервенением грызли ее зубами. На пороге стояла дьякониха, худая, бледная дама в засаленной кофте.

– Здравствуйте! – сказал ей доктор. – Зачем вы им позволяете есть дыню, да еще, кстати, сырую? Вы знаете, как это теперь опасно!

– Э, – промолвила дьякониха, махнув рукой, – ежели и убудет их, не велика беда!.. Этого добра довольно Бог посылает…

Крыницкий осмотрел ее фигуру, которая свидетельствовала, что в скором времени Бог еще «пошлет ей этого добра», и таким образом подтверждала ее слова.

– Это она так… Вы не верьте! – сказал дьяк в сенцах своей квартиры. – Это один только разговор. А как прошлой осенью умер у них младший сынок, она страшно убивалась. Она добрая женщина. Конечно, нужда… А вот и моя дочка! Глядите: вся в покойницу!..

В комнате на диване сидела (а при их появлении встала) девочка лет двенадцати. Она была худенькая, длиннолицая, черноглазая, с робким ученическим взглядом. На ней было коричневое форменное платье с пелеринкой и черным передником. При рекомендации Амвросия она покраснела.

– Очень приятно познакомиться! – сказал доктор. – Мы с вашим папой большие приятели!

– Да, – сказал дьяк, – приятели сделались. А посмотрите: правда, похожа на мать как две капли воды!

Доктор сразу заметил, что между девочкой и покойной дьячихой, насколько он ее помнил, не было никакого сходства. Скорей она походила на Амвросия. Но дьяк находил это сходство. Может быть, оно утешало его и было ему дорого. Поэтому Крыницкий подтвердил.

– Да, да! Есть сходство! – сказал он. – Только отчего она у вас такая худенькая?

– Монастырка! Там при монастыре у них корпус устроен такой. Ну, известно, взаперти держат, только по воскресеньям к бабушке пускают, а пищу дают скудную. Притом же и наук у них страшная пропасть, даже по-французски учат… Оттого и худа!.. Да там они все такие! И не понимаю я, зачем духовной девице такое множество наук знать? Ведь все одно: либо попадьей будет, либо дьяконшей. А тут наука простая: детей своих няньчить да смотреть за хозяйством… А она крепко учится! Отметки какие привезла! Все пятерки да четверки!.. Только вот по французскому тройки с плюсом. Ну, да это Бог с ним… В четвертый класс перешла. Мечтательница! «Я, – говорит, – папа, когда кончу курс, в учительницы пойду, тебя кормить буду, а ты будешь отдыхать от трудов». Умница. А зачем мне отдыхать, когда я вовсе даже и не уморился!.. Вот какая она умница!..

Доктор заметил, что на лице дьяка, когда он говорил о дочери, было какое-то радостное сияние. А девочка, слушая его похвалы, краснела и, наконец, выскользнула из комнаты…

– Ишь, удрала! Стесняется, что хвалю! совестливая! – заметил тихо дьячок и потом переменил разговор. – Как же мне теперь с горохом да с пшеном быть? На послезавтра мне не из чего похлебки сделать!.. Как оно будет?

– А вы сходите в усадьбу, там оно и выяснится, как будет! – сказал доктор.

– И схожу! выгонят – уйду, а может, и не выгонят!..

– Сходите, сходите, а я пойду на деревню, нет ли чего?

– Есть, есть! У коваля[61] старик занемог сегодня ночью… Уж я ему всадил целую кружку полынной настойки, да не знаю, что выйдет. Вот к ковалю и сходите. Старик еще работящий, трудолюбивый, хорошо подковы ковал… Жалко!..

Они вышли и разошлись в разные стороны. Дьяк издали указал Крыницкому хату коваля, хотя это было излишне, потому что ее можно было узнать по примыкавшей к ней кузнице, а сам пошел в усадьбу.

Из трубы над кузницей выходил дым; значит, там работали. Из этого следовало бы заключить, что в доме все благополучно, но доктор этого не подумал, потому что знал местные нравы. Никакая болезнь в доме не могла помешать работе здоровых, потому что кормиться семье надо было всегда.

Крыницкий зашел в кузницу. Парень лет двадцати двух стучал молотом по наковальне, на которой лежал кусок раскаленного железа.

– Помогай Бог! – сказал Крыницкий.

Парень остановился и взглянул на гостя. Он сейчас же узнал доктора, которого в Козляевке все знали.

– Покорно благодарим! – ответил он, прекратив работу.

– Как старик? – спросил доктор.

– Батько? Худо, очень худо! Дьяк Амвросий им было помогли, да эта проклятая баба все опять испортила.

– Какая баба?

– Маломузиха! До сниданка[62] батько выпили лекарство, которое от дьяка… И им будто бы легше стало… Ну и как старый человек, известно… они и думают по-старинному. Нет, говорят батько, без Маломузихи не обойдется. Чувствую, что помру без Маломузихи… В прошлом годе Маломузиха как хорошо меня вызволила от бышихи!..[63] Подай им Маломузиху, да и только!..

– Да кто такая эта Маломузиха?

– Баба такая! Она лечит заговором, знахарка, значит… И пить дает… Мошенница, как есть!.. Я говорю: батько, это один обман! А они стонут и отвечают: что ты понимаешь? Какой обман? Это вы, молодые, в школе грамоте заучились и ни в Бога, ни в черта не верите. Маломузиха духом лечит… В ей дух такой лечебный есть… Позови мне Маломузиху! Что ж я могу поделать! Не могу же я перечить батьку родному! Позвали. Вот она и вылечила.

Крыницкий прошел к больному. Старик лежал на печке, прикрытый кожухом. Печка тоже была тепла, но ему все было холодно.

– Запричаститься бы! – говорил он слабым голосом. – За батюшкой послать бы!..

Доктор взглянул на него и сказал себе мысленно: «Кончено! И батюшки не дождется!».

– А зачем, старик, баб слушаешь? – спросил он больного.

– У-у!.. Проклятая… Утраила!.. – злобно прошептал старик.

– Не ругайся, не греши… Сам виноват!..

В хате стоял сын-кузнец, весь черный от кузнецкой работы; пришел и старший сын, женатый; появились какие-то родственные бабы.

Крыницкий сказал тихо старшему сыну:

– Не надейтесь! Сколотите гроб, да поскорее с похоронами-то… Медлить нельзя.

Родня нашла, что пора начинать плакать. У баб откуда-то взялись целые потоки слез. В хате раздались всхлипывания, потом рыдания. Старик все это слышал и еще более должен был убедиться, что пришла смерть. Послали за батюшкой. Доктор ушел под самым тяжелым впечатлением.

По дороге он издали увидел дьяка, возвращавшегося из усадьбы. Но странно, что он шел не из помещичьего дома, а, по-видимому, из сада. Там близко была экономия. Сказать бы, нес он горох либо пшено, – но руки его были свободны. Он шел с опущенной головой и, кажется, о чем-то задумался.

«Любопытно, чем кончились его похождения!..» – подумал Крыницкий и пошел навстречу Амвросию.

– Что это вы, Амвросий Евлампиевич, в саду прогуливались? – шутливым тоном спросил Крыницкий дьяка, который, увидев его издали, делал ему призывные знаки.

– Ох, Господи! И смех и грех! – воскликнул Амвросий, качая головой. – Просто не знаешь, как и понимать это дело!

– Что же такое?

– А вон видите, там мужик стоит? – он указал по направлению к усадьбе со стороны реки. Шагах во ста от дома действительно стоял мужик. – Это подкучер ихний, Семен… А смотрите туда, на экономию… Там садовый сторож Парфентий… Это карантин. От самого барина приказ дан, чтобы из села ни единая душа не пролезла… А ежели что кому нужно, так Парфентий доклад сделает кухарке Марьяне, которая у калитки вон там сидит, Марьяна барыне доложит, а барыня барину… Ну, говорю я Парфентию, поди доложи своей Марьяне, что дьяк пришел насчет гороху и пшена для комитетских. Пошел, а я стою и смеюсь себе. Вот, думаю, так порядки! Совершенно как бы на военном положении. Прихожу в сад и хожу себе по дорожке. Вдруг вижу – Софья Николаевна идет одна, без супруга. На лице у нее сетка надета, на руках перчатки… Идет и кричит: «Только очень не приближайтесь! Вы с холерными обращаетесь!». Ну, я и не приближаюсь, стою себе, и она остановилась шагов за двадцать от меня. Так и беседу вели.

– О чем же вы беседовали?

– Ох, лучше бы мне и не беседовать! Теперь просто и не знаю, как мне быть! Объявила, что они с мужем завтра чуть свет уезжают в Киев, потому их дело требует: но, полагаю так, что в Киеве холеры нет. Я и говорю; а как же комитет? «А это, – говорит, – теперь будет батюшка ведать». А денег-то откуда взять? Денег у нас всего пятьсот рублей, сам батюшка говорил, а голодных не убавляется, а прибавляется. «Что ж делать! – говорит. – Нам теперь самим деньги нужны, потому дела требуют, своих не можем дать… Уж вы как-нибудь перебейтесь, а мы, между прочим, по газетам объявление пустим. Мы, – говорит, – ненадолго: может быть, на месяц…» Это ненадолго! Да за месяц у меня тут от голода полдеревни перемрет!.. «Мы, – говорит, – вас уполномачиваем все делать от имени комитета…» А? Да что делать-то я буду без денег? «У всякого, – говорит, – бывают свои дела… А затем, – говорит, – до свидания!» И ушла. Я даже опомниться не успел, как ее не стало. Ну, что вы тут скажете, господин доктор!

– Ничего не скажу! – ответил Крыницкий. – Я вам говорил, что они свиньи, вот и оказалось. Нет, вы лучше скажите, что вы будете делать? Ведь пятьсот рублей вам на неделю едва хватит.

– Именно. Что я буду делать? В земство поеду и скажу: давайте! Не помирать же людям зря! А не дадут – побегу по городу и буду кричать во все горло: дайте, дайте, дайте! В городе есть богачи; может, и дадут!..

– Вас заберут в полицию.

– Пускай заберут! Мое дело правое!

– Впрочем, поезжайте. Может, и выгорит!.. А то вот что: пока суд да дело, я… У меня есть скопленных трудом своим тысчонки три. Я, разумеется, много не дам, а пять сотенных отвалю… Только не в комитет ваш, Боже сохрани, а в ваше полное распоряжение.

– Да ну-те! Господи, что за благодетель!

Дьяк чуть не бросился целовать его, но постеснялся на улице.

– А то вот что еще, – продолжал Крыницкий, – надо сходить к старшине. Это ничего, что он уже дал. Он богатый. Теперь у него падчерица умерла, так на падчерицыну душу попросите. Надо убедить его, что падчерице от этого будет отлично на том свете…

– И пойду! И это правда, что душе ее будет облегчение! Ведь это милостыня, она помогает!..

– Ну, так я вам завтра привезу деньги. А теперь прощайте. Мне пора домой. К ковалю можете не ходить, разве что для отпеванья души его.

– Неужто?

– Верно вам говорю. Прощайте!

Дьяк снял шапку и перекрестился.

– Царство ему Небесное! Мрет народ! А славный кузнец был! Жалко! – с чувством произнес дьяк. – А я надеялся, что полынный чай ему поможет!

– Нет, вы спросите Маломузиху, какой она ему чай давала…

– А, была-таки? Была? Ах, греховная баба! А божился старик, что не покличет!

Доктор издали поклонился ему и пошел к почтарю. Когда он выезжал из села, до слуха его донесся протяжный жалобный церковный звон. «Это по ковалевой душе звонят!» – решил он, а ямщик снял шапку и набожно перекрестился.

– Еще кого-то Бог прибрал! – сказал он, не обращаясь к седоку.

– Да, брат, прибирает помаленьку! – отозвался доктор.

– Видно, на земле много лишнего народу развелось! – философски заметил ямщик.

«Ах, шельма этакая! – подумал Крыницкий. – Он тоже мальтузианец![64] Скажите, пожалуйста!»

Дома его ждали две подводы из двух ближайших сел. В обоих местах – больные с корчами и подведением животов. Еще не удостоверившись на месте, он послал уже куда следует известия о появлении болезни в новых местах. Ошибиться было очень трудно. «Я, – говорил он, – диагноз ставлю по физиономиям возниц, приехавших за мной. Это сейчас видно!»

V

Печальный звон на козляевской колокольне почти не прекращался. То он облегчал исход души из тела, то провожал чье-нибудь тело на кладбище.

Карантин, поставленный близ усадьбы, был снят на другой же день, потому что Амосовы уехали. С батюшкой тоже стряслась беда: у него разыгрался ревматизм в ногах, так что он не мог даже из дому выходить, и потому рассчитывать на батюшку, как на члена комитета, не было никакой возможности. Амвросий успел до ревматической катастрофы забрать у него все комитетские деньги, но они уже вышли, теперь расходовались докторские, а дальше предвиделось полное безденежье.

Как-то он зашел к старшине, который тоже был членом комитета и его жертвователем.

– С просьбицей к вам, Максим Тимофеич! – сказал дьяк, присаживаясь на заваленке, так как он встретил старшину во дворе.

– Для вас, Амвросий Евлампиевич, мы завсегда готовы! – любезно ответил старшина, протягивая ему свою широкую, мозолистую руку.

– То-то, что не для меня! У меня все, слава Богу, имеется… Я для себя, Максим Тимофеич, никогда не прошу…

– Так, так! Это справедливо! – подтвердил старшина. – Этого обычая у вас нет. А что же вам Бог послал?

– Да вот что, Максим Тимофеевич!.. Теперь выходит, что комитет наш – это вы один и есть!

– Как так?

– А так: помещики уехали, а батюшка ногами страдает, из дому не выходит и в дела не мешается… Выходит, что вы один и есть комитет…

– Какой же я могу делать комитет, – сказал старшина, – когда я даже грамоте плохо умею?..

– Ну, что грамота! Грамота тут не нужна. Тут деньги нужны.

– Как деньги? Я же дал денег… Две тыщи дал…

– Что две тысячи, Максим Тимофеевич! У нас больше тридцати тысяч перебывало, да и то все искормили!.. А теперь время самое трудное.

– Да ведь я же не мешок с тыщами! – сказал старшина. – Да и кому давать? То все ж таки Сергей Владимирович был… А теперь никого и нет… Я так думаю, Амвросий Евлампиевич, – прибавил он рассудительно, – ежели паны уехали, а батюшка делов не хочет знать, то, следственно, и этого самого комитета нету… И выходит, что дело надобно прекратить…

– Как прекратить? – вскрикнул дьяк. – Да ведь голодным же кушать что-нибудь надо?!

– А известно – надо! Как же не надо? Это всякий скажет, что надо! – ответил старшина.

– Так как же ты говоришь – прекратить?

Дьяк в пылу увлечения переходил на «ты», сам того не замечая, а смягчившись, опять начинал на «вы».

– Да ведь ежели комитета нет, так что уж?..

– Комитета, комитета! – сердито передразнил его Амвросий и встал, как бы находя излишним продолжать разговор. Но тут он вспомнил, что не пустил в ход главного своего довода. Ведь доктор советовал ему упомянуть о падчерице.

– А вон что! – сказал он, обернувшись к старшине. – У вас, Максим Тимофеич, дочка умерла… Надо бы о душе ее подумать. Она хотя и не родная вам, а все же дочь.

– А разве я не думаю, – промолвил старшина. – Я и сам думаю. Вот и сорокоуст желаю заказать вам…

– То само собой. А вот ежели бы на голодных пожертвовать, – покойнице большая бы польза была!.. Да!

– Да разве я отказываю? Это вы напрасно кипятитесь, Амвросий Евлампыч!.. А я и не думал… Я говорю, конечно, так себе… А дать, отчего не дать? Много не могу, потому две тыщи уже внес; а примерно – сторублевую могу пожертвовать…

– Это мало, Максим Тимофеич, ей-ей мало! Хоть бы три сотенных… Нужда великая!.. – сказал дьяк.

Старшина подумал.

– Две дам, а больше не дам!.. – промолвил он наконец. – И то не сейчас, а на той неделе.

– Ну, и за то спасибо.

Дьяк шел домой и, после такого счастливого исхода, не радовался. «Капля в море! Капля в море! – твердил он себе. – И вот глупейший мужик! Будь на моем месте Амосов либо какой другой пан, он бы тысячу отвалил, непременно отвалил бы! Награды ищет. Думает – пан, так он может шепнуть тому-другому, и медаль ему на шею повесят. Эх, и куда это у людей сердце девается?»

Жертва старшины была так ничтожна, что приходилось почти не брать ее в расчет. А между тем на днях уже нечем будет кормить едоков. Дьяк ломал голову над вопросом: откуда взять? Главное – и посоветоваться не с кем. Такой член комитета, как Максим Тимофеевич, ничего дельного не посоветует. Вон, по его мнению, раз комитета нет, то и дело прекратить надо. И это он сказал вовсе не от злостности, а единственно от глупости. К батюшке нельзя подступиться. Странная у него болезнь в ногах: не только сам он со двора не выходит, а и к нему нельзя зайти. Доктора теперь никак не поймаешь, все в разъездах. Вишь, опять звон на колокольне – это, должно быть, Чибрик скончался. Не помог ему и полынный чай. А Чибрик – один из едоков его столовой. Если теперь мрут как мухи, что же будет, когда пищи совсем не хватит и станут голодать?

– Да что мне! – сказал себе наконец дьяк Амвроcий. – Возьму-ка я у отца дьякона повозку да завтра, чуть свет, махну в город, да в земскую управу, и скажу: давайте – да и делу конец! Должны же сжалиться!

На этом он и порешил и наутро собрался в город. Машеньке он сделал наставление, как вести себя целый день без него. Она должна была провести день у дьяконши, причем ей было внушено, чтобы она старалась помогать ей в работе.

Наутро, едва только чуть-чуть побледнели звезды, он уже выехал на дорогу, но тотчас же услышал позади себя звон почтового колокольчика. «Кто бы это так рано ехал? – подумал он и почему-то решил, что это доктор. – Кому другому быть? Он теперь рыскает по уезду день и ночь. Вот уж именно кому покою нет. И какой человек! Никогда не сердится, всегда весел и шутки шутит!»

Почтовая таратайка нагнала его еще в селе.

– Стой! – зычно крикнул доктор. – Да это Aмвpocий Евлампиевич!

– Он самый и есть! А вас куда Бог несет?

– В город! Зовут на экстренное совещание земских врачей. А вы куда? Держу пари, что насчет гороха или пшена!

– Именно. Еду в земскую управу, денег просить. Как полагаете, доктор, дадут?

Доктор вздохнул и покачал головой.

– Беда мне с вами, Амвросий Евлампиевич, – сказал он.

– Как так?

– Порядков вы не хотите никаких признавать. А вот погодите, в земской управе вас научат порядку…

– Что-то я не понимаю этого, – промолвил дьяк, глядя на него с недоумением.

– Понять не трудно. Вы кто такой? Дьяк! Что есть дьяк? Самый малый чин в церковной иераpхии. Ваша деятельность благотворна, так. А полагается ли, чтобы человек с малым чином творил благо? Навряд! Он может, ежели случится, спасти утопающего, может и милостыню подать, это не возбраняется. Но чтобы так, как вы, организовать широкую помощь, устроить столовую и прочее, для этого надлежит иметь чин побольше…

Дьяк внимательно слушал, но все-таки не понимал его иронии.

– Какие же порядки? – спросил он.

– Э, что мы будем вперед забегать! – сказал доктор. – Там вас всему этому научат.

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда они приехали в город. Они заехали на постоялый двор, вытряхнули пыль из одежды, вымылись и напились чаю, а затем оба пошли в земскую управу, так как совещание врачей должно было состояться в ее помещении.

VI

Когда они шли в управу, Крыницкий сказал:

– Ах, батюшка, какая досада, что у вас при великой душе такой малый чин! Ну зачем вы не протопоп или, по крайней мере, не протодьякон?

Амвросию эта шутка понравилась, и он весело рассмеялся.

– Где уж мне! – промолвил он, махнув рукой. – Тридцать два года в дьячковском звании состою и никогда не мечтал о высшем!

– Ангел вы мой, вот то-то и скверно, что звание ваше малое! Когда бы оно было повыше, я поручился бы за успех! И отчего вы не заслужили протодьякона?

– Голоса не имею! – серьезно ответил Амвросий. – Для этой должности требуется бас. О, что протодьякон! Я даже иподьяконом не могу быть, потому что в этой должности тенор требуется, а у меня и того нет.

– Жаль, жаль, что у вас ни баса, ни тенора нет!

Когда они вошли в здание управы, доктор сказал:

– Ну, вам идти наверх, а я внизу останусь. Желаю вам успеха!

Внизу, в вестибюле, висело несколько накидок и пальто, сильно заношенных. Крыницкий тотчас же встретил трех товарищей и вступил с ними в разговор, а дьяк поднялся наверх по узкой деревянной лестнице.

На площадке он остановился, потому что здесь было три двери. На одной была надпись: «Хозяйственная часть», на другой: «Народное образование», на третьей: «Часть продовольственная». Долго думал дьяк, к какой из этих частей относится его дело, и наконец решил, что это будет по хозяйственной части.

Туда он и пошел, но сейчас же смутился. В большой комнате, со скверным испорченным воздухом, толпился народ всевозможных рангов. За решеткой с круглыми отверстиями сидели служащие, что-то писали, вели переговоры с публикой через круглые отверстия и усиленно курили.

Амвросий по привычке оробел. Многолюдное собрание, вид чиновников, пишущих с чрезвычайно серьезным, деловитым видом, – все это производило на него подавляющее впечатление. Он, маленький человек по самому положению, но всегда чувствовавший в себе человеческое достоинство, в таких случаях как-то терялся.

Он робко подошел к одному отверстию в решетке и сказал, запинаясь:

– Позвольте вас побеспокоить… Где тут справиться?

– Что вам угодно, батюшка? – развязно спросил молодой человек с усиками и бритым подбородком.

– Я желал бы справиться насчет… по части кормления, – сказал Амвросий.

– Кормления? Какого кормления? Здесь никого не кормят! – с усмешкой промолвил молодой человек.

Другие служащие улыбнулись. Дьяк сейчас же почувствовал, что тут к нему относятся несправедливо, что он пришел за серьезным делом, а они ухмыляются. И у него уж в сердце что-то закипело: робость его прошла. Он ощутил необходимость защитить себя.

– Я о деле говорю, а не шутки шучу! – мягко, но с достоинством сказал он. – Может, я не так изъясняюсь, так это ничего. Надо понять!

Молодой человек, видимо, сконфузился и скрылся за решеткой. В отверстии появился другой – постарше, с черной бородой, с бирюзовой булавкой в галстуке.

– Вам, батюшка, должно быть, по части столовых? – с усиленной вежливостью, как бы извиняясь за своего товарища, произнес он.

– Именно, именно… По части столовых! – ответил Амвросий.

– Так это не здесь! Вы пожалуйте в продовольственное отделение… Григорий, проводи батюшку в продовольственное отделение!

Служитель в зеленой куртке появился перед дьяком и пригласил его следовать за собой. Его повели на площадку и опять ввели в точно такую же комнату, с такой же решеткой, с такими же чиновниками, только народу здесь было поменьше и воздух получше.

Служитель тотчас же исчез, а дьяк и здесь подошел к служащему и сказал:

– Позвольте вас побеспокоить… Где тут справиться?

– Что вам угодно? – спросил точно так же служащий, но без усмешки и вполне вежливо.

– Я по части продовольствия…

– То есть что же собственно?

– Видите, у нас в селе есть столовая…

– Ах, это насчет голодающих?

– Вот именно!..

– Так это вы, батюшка, обратитесь к самому члену управы… Вот я сейчас доложу ему. Он эти дела сам ведает…

Любезный служащий куда-то скрылся и через несколько минут пригласил Амвросия в следующую комнату.

Это была очень маленькая комната с одним окном. На полу лежал ковер, на ковре стоял письменный стол, за ним – кресло, а в кресле сидел коротенький господин с утиным носом и седыми баками.

Дьяк поклонился и откашлялся. Коротенький господин привстал, держась обеими руками за стол, прищурился и произнес:

– Чем могу служить?

– Я дьяк из села Козляевки, – отрекомендовался Амвросий.

– А-га-га! Знаю, знаю! Не угодно ли садиться? Козляевка, это… Амосов?.. Да, да! Сергей Владимирович, Софья Николаевна… Да, да! Там комитет!.. Знаю, знаю!.. Так что же вам угодно?

– Средств не имеем на прокорм! – сказал Амвросий.

Лицо члена управы выразило непритворное изумление.

– Как не имеете? Мне известно, что дела комитета шли отлично!.. Ведь мы, по ходатайству Софьи Николаевны, отпустили вам крупную сумму…

– Издержали, всю искормили…

– Ну, господа, вы, я вижу, не кормите, а откармливаете… Так невозможно! Ведь у нас вы не одни, а целый уезд. Мы обладаем весьма ограниченными средствами. Притом же козляевцам, как и прочим, была выдана мука на три месяца…

– Той муки хватило на две недели…

– Знаю-с!.. Знаю, что недостаточно… Но не разорваться же нам!.. У нас много… И притом, извините меня, зачем же было и комитет устраивать, если требовать от земства? Ну, мы тогда выдали, ради усиленного ходатайства Софьи Николаевны, потому что она почтенная женщина и все ее уважают!.. Но больше не можем…

– Откудова же взять? – сказал Амвросий. – У нас еще болезнь, народ мрет как мухи…

– Знаю-с!.. Против болезни мы принимаем меры… Вот сегодня совещание врачей, они выработают меры, и мы введем их повсюду… Но это совсем другое дело!.. Да! Я так полагаю: Амосовы ведь очень богатые люди, неужели они не могут сами поддержать свое учреждение?..

– Да их нету. Они уехали!

– Как уехали? Куда уехали?

– Куда – не знаю, а только, как первый случай болезни произошел, сейчас и уехали… Очень они боялись заразы…

– Ба! Вот что! Гм… Странно! Следовательно, и комитета вашего нет?

– Да так надо сказать, что нет его!..

– Так кто же, собственно, к нам обращается?

Этот вопрос показался Амвросию странным. Не ясно ли, что обращается он, дьяк Амвросий? Что же он спрашивает?

– Собственно, я! – сказал он.

– Да! Да! Я это вижу!.. Но вы… вы не можете считать себя комитетом! Вы были членом комитета?

– Нет. Я только был у них исполнительный орган.

– То есть?

– Все, значит, делал. И столовая на моих руках, и прочее…

– Да, да!.. Так видите ли… Мы не можем!.. Мы вообще в принципе против выдачи средств частным лицам. Еще комитет как учреждение, утвержденное начальством!.. Но у вас уже нет комитета…

– Это действительно, что комитета нет, голодные-то есть… – сказал дьяк, теряя всю свою почтительность.

Члена управы начала раздражать такая настойчивость дьяка. Он решил сократить разговор тем средством, которое всегда к услугам желающих воспользоваться им.

– Вот что я вам скажу: вы понимаете, что я в сущности вам сочувствую, но я один ничего не могу решить. Это может решить только вся управа. Итак, вы подайте прошение, в котором объясните все положение дела. А мы вас известим о решении…

– Так это будет долго… У нас уже почти ничего нет…

Член управы развел руками.

– Не от меня зависит. Приложу старание, чтобы ускорить!

И он встал. Амвросий тоже поднялся. Он, по неопытности, не знал достоверно о значении этого оборота, но сердце его чувствовало, что от него хотят отделаться. Член управы, чтоб еще скорее выпроводить его, подал ему руку.

– Так я жду от вас прошения, а потом мы вас известим, – прибавил он.

Дьяк вышел и пошел вниз по лестнице, опустив голову. Он представлял все это себе иначе. Он, почти никогда не имевший дела с официальными учреждениями, не имел понятия о сложных раз навсегда установленных порядках и правилах, заменяющих личные чувства и побуждения. Член управы, может быть, был предобрейшим человеком, способным при виде голодного заплакать, вынуть и отдать свой кошелек; но раз он действовал как член управы, вместо чувств, побуждений и простых душевных движений для него существовал и был обязателен целый ряд форм, каковы прошения, рапорты, заседания, доклады, постановления, резолюции. Эти формы обладают способностью охлаждать личные чувства; этим и объясняется, что зачастую резолюции, составленные предобрейшими людьми, оказываются в силу обстоятельств жестокими.

Внизу дьяк нашел служителя, того самого Григория, который проводил его в продовольственное отделение.

– А что, господин доктор… Модест Степаныч не выходили еще? – спросил он.

– Э, они не скоро и выйдут! Там теперь катавасия идет! – ответил служитель.

– Какая катавасия?

– Насчет способов… Доктора с председателем спорятся!.. Крик такой подняли, страсть!

«Видно, придется на постоялый пойти. Уж без доктора мне не составить прошения!» – подумал Амвросий и пошел на постоялый двор.

VII

Но когда он уже был на полдороге, его осенила мысль, которая показалась ему необыкновенно плодотворной.

«Само собою, они и не могут дать мне, потому совершенно не знают меня: что я такое? Дьяк Амвросий – больше ничего. Что такое дьяк? Кто знает дьяка? Вот ежели бы кто им властное слово сказал, то дело другое!..» И как только в голове его сложилось это выражение – «властное слово», сейчас же он подумал об архиерее. Всю свою жизнь проведший в узкой сфере церковных и духовных интересов, он привык смотреть на архиерея как на самую высшую и самую могущественную инстанцию решительно по всем вопросам. Для духовенства так оно и было, а Амвросий не умел отделить своего маленького мира от остального.

«Разумеется, пойду к преосвященному владыке, паду к ногам его и скажу: заступитесь! И он заступится», – с уверенностью думал дьяк. Но прежде чем исполнить это дело, он решил пойти к тестю и посоветоваться с ним.

Тесть встретил Амвросия дружелюбно и спросил:

– Что нового?

– Плохо! – сказал дьяк. – Плохо у нас! В пище недостача, а тут болезнь…

– У тебя, что ли, в пище недостача, что так повесил голову? – спросила теща.

– Нет, у меня, слава Богу, хватает… Народу плохо!.. – ответил Амвросий.

– Экий ты беспокойный человек, Амвросий! Уж, кажется, и стар стал, пора в разум войти, а ты все мудришь!..

– Что ж, так уже я Богом создан!.. Вот был в управе…

И дьяк рассказал, что было с ним в управе.

– Само собою… Так оно и должно быть… Так и должно! – заметил тесть. – Что ты за птица такая, чтобы тебе сейчас взяли, да и выложили денежки, – на, мол, распоряжайся!

– Да я и сам так думаю. И мне пришло на мысль: пойду-ка я к преосвященному…

– Что-о? – воскликнули разом тесть и теща.

– Пойду, говорю, к преосвященному владыке и попрошу у него заступления…

– Да ты с ума спятил, Амвросий! Ей-ей, ты с ума спятил! Можно ли такое лицо беспокоить всяким сумасбродным вздором?.. Ох ты Господи! Погубишь ты себя, да и только!

– Зачем? – спокойно возразил Амвросий. – Ведь это дело милостивое; дурного тут ничего нет!..

– Как нет дурного? Да что тут хорошего, ты мне скажи, безумец, прямо безумец?! Как же можно беспокоить преосвященного? Вспомни, что у тебя дочка есть…

– А что же дочке-то? Машеньке что?

– А то, что ты об ней должен заботиться… А как тебя за это беспокойство да в монастырь на покаяние сошлют? А?

– За что же он меня может сослать! Это дело милостивое!

– Да нет… Что с тобой говорить! Ты – прямо малое дитя! Затвердил свое: дело милостивое да дело милостивое, только от тебя и слов! Не ходи, Амвросий! Не ходи!

– Нет уж, пойду… Пойду! Взбрело на ум, так пойду!

– Ну, так запомни же мое слово: быть тебе в монастыре!

Амвросий простился с ними, оставив родственников в страшном беспокойстве.

В уездном городе жил викарный архиерей. Он был назначен сюда недавно, всего около года. Амвросий, редко выезжавший из Козляевки, никогда еще не видал его. Он слышал, что архиерей был сравнительно молодой, необыкновенно ученый и вел строгую жизнь. Слышал Амвросий еще, что он в большой дружбе с губернатором.

Дьяк шел с глубокой уверенностью в благополучном исходе своего дела. Ему казалось совершенно немыслимым, чтобы человек, занимающий такой пост, не откликнулся на его призыв.

Много хлопот стоило Амвросию добиться, чтобы о нем доложили. Все обстоятельства были против него. Во-первых, как это всегда бывает, когда человек пришел с важным делом, прием кончился. Во-вторых, преосвященный собирался уезжать, и уже было приказано закладывать лошадей. В-третьих, келейник был не в духе. Но Амвросий был настойчив.

– Я не по своему делу пришел беспокоить его преосвященство! – говорил он. – По-своему не посмел бы, а по мирскому: так и скажите его преосвященству…

Келейник посмотрел на него подозрительно.

– Вы, кажись, не в своем уме! – сказал он, довольно нахально смотря ему в лицо.

У дьяка задрожала голова. Смирный и уравновешенный во всех случайностях своей жизни, он решительно не мог выносить нахальства, и тогда у него являлся какой-то задор и желание ответить по заслугам.

– Слава Богу, и не в твоем! – едко сказал он, по обыкновению в гневе переходя на «ты». – Доложи, говорю, а не то дождусь на улице преосвященного и хуже обеспокою его.

Преосвященный терпеть не мог, когда его дожидались на улице. Он требовал, чтобы во всех экстренных случаях докладывали ему. Келейник знал это и, ввиду такой угрозы, пошел и доложил, что какой-то деревенский дьячок – кажется, не в своем уме – желает быть принятым по какому-то не своему, а мирскому делу. Архиерей велел тотчас же впустить его.

Как только Амвросий увидел архиерея, он сейчас же почему-то подумал, что его дело будет выиграно. Высокий, худой, с бледным, истомленным лицом, на котором еще мало было седин, с кротким и внимательным взглядом, архиерей стоял посреди комнаты и вопросительно смотрел на вошедшего. Амвросий начал с того, что ударил перед ним земной поклон.

– Откуда? – спросил архиерей отрывисто.

– Из села Козляевки, здешнего уезда, дьяк Амвросий Яровой!.. – ответил дьяк.

– Какое же у вас дело?

Он все время смотрел на просителя пытливо, очевидно, проверяя заявление келейника, что он не в своем уме. Но смиренная наружность Амвросия не подтверждала этого.

– Прошу защиты, ваше преосвященство, вашего властного слова прошу; только не для себя, а для христиан православных…

Тут у архиерея мелькнуло в голове сомнение. Пожалуй, что келейник и прав.

– Именно? – спросил он.

– Именно так, ваше преосвященство, что в нашем селе множество голодных людей… И был у нас то есть комитет, ваше преосвященство, жертвы собирали и кормили через меня народ какой-нибудь горячей похлебкой… То есть больше увечных, болящих, стариков и детей, по мере сил… А ныне, ваше преосвященство, жертвы истощились, а помещики, которые комитет составили, уехали, заразы убоявшись, и я остался один… Жалко смотреть, ваше преосвященство, как больные, дети и старики вянут без пищи… А тут еще болезнь пришла, так и косит!.. А я один, и никаких способов… Добрые люди кой-чем помогли, вот доктор наш и старшина… Да мало, не хватает… И я пошел в земство и говорю…

– Погодите!.. Присядьте-ка!.. – сказал архиерей, указав ему на стул, а сам сел в кресло.

«Он обходительный и милостивый! – радостно подумал Амвросий. – Он непременно сделает!» – и нерешительно сел на указанное место.

– Так это вы устроили столовую? Так я понял? – спросил архиерей, очевидно заинтересованный его рассказом.

– Комитет наш, ваше преосвященство, но через меня… Я, как бы сказать, исполнительный орган ихний.

На губах у архиерея скользнула легкая сдержанная улыбка.

– Продолжайте ваш рассказ! – произнес он.

– Теперь я пошел в земство, а они, то есть член управы, говорят: «Если бы комитет был, а то помещики уехали, следственно, комитета нет… Кому давать?». По всему видно, что сомневаются насчет меня; видят – дьяк; чин, известно, небольшой, ваше преосвященство…

Архиерей опять улыбнулся.

– А скажите, почему вы занялись этим делом? – спросил он.

– Жалостно смотреть, ваше преосвященство! Народ православный погибает… Вот и холера опять… Никаких способов нет… Даю чай из полыни, ставлю припарки… Да мало помогает… А некому! фельдшер с ног сбивается…

– Вы, значит, и лечите?

– Стараюсь, ваше преосвященство!..

– А ваш священник?

– Больной человек, ваше преосвященство! Ревматическое страдание ног…

Архиерей задумался, потом проговорил, как-то беспокойно, с волнением, и четки забегали в его руках:

– Истинным Богом прошу вас: скажите мне правду! То, что вы говорите, хорошо, благородно, по-христиански, но оно так не похоже на обычное. В ваших глазах я не вижу лжи, но верить боюсь…

Амвросий сильно обеспокоился и встал.

– Ваше преосвященство! – сказал он с глубоким чувством. – Не посмел бы я сказать вам лжи! Солгать архипастырю не то же ли, что Самому Богу солгать? Чистую истину вам говорю. Велели подать прошение в земстве, а как я человек маленький, то и не дадут ничего. А прошу я вашего властного слова. По вашему слову – дадут.

– Сядьте!.. Я вам верю! И радуете вы меня. Жаль, что такие, как вы, не правило, а лишь исключение. Я не могу вам помочь, как вы просите… Я поставил себе за правило не вмешиваться в чужие дела и никого ни о чем не просить. А подумаем, как бы вам помочь другим способом… Подумаем!.. Вы идите себе с Богом, а я переговорю с ключарем. Кажись, у нас есть такая сумма… кажется, что-нибудь и можно выделить. А пока – от меня примите малую жертву, что могу…

Он поднялся и вышел в соседнюю комнату, а вернувшись, вынес оттуда сторублевку и отдал ее Амвросию.

– Идите с Богом! Село Козляевка? Дьяк Яровой? Буду помнить!

Он благословил Амвросия и отпустил его.

Дьяк вышел во двор, потом на улицу.

«Господи, – размышлял он, – какой светлый человек! Какая справедливая душа! Понял ведь, постиг! Из голоса понял, что не лгу! Ну, что теперь тесть скажет… Зайду на минуту, похвастаюсь!»

У тестя ждали его с замиранием сердца. Боялись не только за него, но и за себя. Ведь родня он им, это всем известно; в случае чего, может и на них пасть частица гнева! И когда дьяк пришел, все обратились к нему.

– Был? Был-таки? Прогнал тебя? А? – с беспокойством спросил старый дьякон.

Дьяк вынул из кармана скомканную сторублевку и положил на стол:

– Архиерейская! – сказал он с радостно сияющими глазами.

– Дал?

– Пожертвовал!.. Тронулся сердцем и обещал даже большими деньгами снабжать, с ключарем поговоривши… Какой человек! Какая душа!.. Понял суть!.. Истинный архипастырь!

Тесть и теща так и замерли с удивленными взорами. Они не знали, что сказать, они не решались верить. Но Амвросию нельзя было не поверить.

– Смелый ты человек, Амвросий! Смелый человек! – сказал дьякон. – Но не всегда так сходит с рук! Можно и поплатиться…

– Правое дело всегда возьмет верх!.. – высказал дьяк свое любимое изречение, в которое, несмотря на беспощадный скептицизм доктора, все-таки верил.

Тесть махнул рукой и ничего не сказал на это. Но теща, после такой почти невероятной удачи у архиерея, почувствовала потребность, как бы в вознаграждение за храбрость, накормить зятя.

Когда он собирался уходить, теща отозвала его в сторону и сказала тихо:

– Слушай, Амвросий, говорю тебе – привези к нам Машеньку! Здесь ей способней! Где тебе глядеть за нею, когда ты с мужиками возишься! Не ровен час…

– Ах, маменька, – он называл так тещу, – Бог милостив! А Машенька меня утешает! Приду домой – она тут… Ну, и сердцу отрадно!..

Теща покачала головой и больше не убеждала его. Известно было, что Амвросий, если что задумает, – исполнит. С виду он мягкий и уступчивый, а в душе – упорный человек.

Отсюда он пошел на постоялый двор. Было уже около трех часов, а доктор все еще не приходил из управы. Дьяк беспокоился. Пожалуй, к ночи не поспеют домой, а у него на завтра ничего не приготовлено для столовой. Он пошел на рынок и закупил из архиерейских денег гороху и пшена.

«Приду домой, скажу трапезникам, что это купил на архиерейские деньги. Оно им вкуснее покажется!» – думал он, смеясь в душе.

Когда он входил во двор, таща в обеих руках изрядные свертки, позади послышался возглас:

– Батюшка мой! Что это вы тащите? Провизию? Разбогатели небось? А?

Амвросий обернулся. Это был доктор.

– Ну, слава Богу! – сказал он. – А я беспокоюсь, что к ночи не поспеем!

– Поспеем! А я вижу, вам денег дали?!

– Эге! Дали, да не в том месте, где вы думаете! – весело ответил дьяк.

– Держу пари, – сказал доктор, – что у вас было какое-нибудь приключение!..

Амвросий рассмеялся.

– Именно приключение! Вот, удивляться будете! Куплено это на архиерейские денежки!

– Что вы? Расскажите, расскажите!

Они прошли в отведенную им комнату. Дьяк положил свои покупки на стол и рассказал подробно все, что с ним было в этот день. Доктор только качал головой.

– Вы просто удивительный человек, Амвросий Евлампиевич! – воскликнул он. – И откуда все это у вас берется? Экий вы молодчина! Ну а из земства вам ничего не дадут! Это мне достоверно известно. Я нарочно спросил члена управы. Так он говорит: мы не можем давать частным лицам. У нас отчетность! Комитет – другое дело. Он утвержден… А то – какой-то дьяк! Как же можно! Ergo[65] – ничего вам на дадут!..

– Э, Бог с ними! Я и прошенья не подам. Мне преосвященный владыка обещал. Ах, господин доктор, какой это человек! Истинный светильник!

Они скоро собрались в дорогу.

В эту ночь Амвросий спал блаженным сном.

VIII

На другой день Крыницкий опять приехал в Козляевку и приступил к устройству барака. Когда барак был готов, оказалось, что кандидатов на кровати вполне достаточно. Но, сверх ожидания, их не так легко было залучить в новое помещение. Крыницкий думал, что всякая семья обрадуется, получив возможность сбыть с рук больного. На деле же вышло, что приходилось умолять об этом, и иногда напрасно. Доктору было некогда возиться с этим – у него было слишком много дела в других местах, и эта миссия пала на Амвросия.

Дьяк в последнее время превратился в фельдшера. Настоящий фельдшер, разумеется, не успевал удовлетворять всех, но Амвросий так усовершенствовался во врачебном искусстве, что они могли поделить больных. Чуть в какой-нибудь хате обнаружится «случай», дьяк отправляется туда и заявляет:

– А мы его в барак перенесем, в больницу. Там ему спокойней будет, да и вам лучше…

– Нет уж, пусть лучше дома лежит, – возражают ему.

– Други мои! – почти молил дьяк. – Говорю вам, что это вредно! Там все для болезни прилажено… А тут у вас никаких способов нет…

– Да нет уж… Дома оно как-то лучше!.. Ежели Бог послал болезнь, так что ж уже…

– Послушайте вы! Богу не противно лечение… А главное – вам лучше! Болезнь – в ней есть зараза, вы тут все в куче живете, долго ли одному от другого заболеть?..

– А он, значит, должен непременно помирать? Тут еще как-никак отходить можно, а ежели снесли в больницу – все одно что в гроб!..

Это был самый непреоборимый пункт, который, однако ж, не был новостью для Амвросия. Он знал, что мужик вообще страшно боится больницы. В больницу – значит, на смерть.

И далеко не все соглашались уступать ему своих больных, и с этим ничего нельзя было поделать. Но больше всего препятствий было со стороны самих больных. Они ни за что не хотели, чтобы их переносили в барак, и если это делали, то кричали, умоляли и плакали.

Среди этих хлопот дьяк не покидал и своих прежних обязанностей. Он ежедневно выдавал провизию бабам, которые варили обед для трапезников, а во время обеда обязательно присутствовал сам и смотрел, чтобы все были удовлетворены.

Однажды Крыницкий ехал из какого-то ближнего хутора. Дорога шла мимо села вблизи последнего ряда хат. Тут как раз расположились Амвросиевы трапезники, и сам дьяк, разумеется, был здесь.

Доктор велел ямщику остановиться и кликнул к себе Амвросия.

– Кормите? – спросил он.

– Понемногу! – ответил дьяк.

– Одних на тот свет отправляем, другим поддерживаем жизнь! А вот что, батюшка мой, я вам хотел сказать…

И он заговорил тихо, очевидно, с тем расчетом, чтоб не слышали трапезники и даже ямщик.

– Вы тово… Поосторожней бы!..

– А разве что?

– Да как же, мой милый… Вы постоянно возитесь с больными… Вам нельзя тут вертеться… Уж вы это кому-нибудь другому поручите…

– А я и сам думал, не опасно ли это? – сказал дьяк.

– Душа моя, не в том дело, что опасно. Бактерия при наших порядках свободно разгуливает повсюду, и вы немного прибавите… А то, что заболей кто-нибудь из ваших обжор, сейчас скажут: дьяк заразил! Потому дьяк возится с больными, у него полные карманы заразы… Вот что!..

– А пожалуй, что и так! Скажут! Верно, что скажут!..

– Ну, то-то и есть! Уж вы выбирайте, что вашему сердцу милее: холера либо голод.

– Ох уж и то и другое мило, нечего сказать!..

Дьяк весь был поглощен своими хлопотами. Они наполняли его жизнь и не оставляли ему времени подумать о своих делах. Между тем страшная гроза собиралась над его головой.

Однажды доктор вернулся из своего объезда в двенадцать часов ночи. Усталый и разбитый, он наскоро поужинал и лег спать. В последнее время он дорожил каждым часом, когда можно было заснуть. Часа в четыре утра, когда появились первые признаки рассвета, вдруг со двора послышался страшный лай собак, а затем сильный стук в дверь. Крыницкий сквозь сон слышал разговор, происходивший за дверью, между его кухаркой и какой-то бабой.

– Что тебе в такую пору? И заснуть не дадите! – сурово говорила кухарка.

– Господина доктора!.. Сию минуту! – отвечала баба, очевидно усталая и тяжело переводившая дух от быстрого бега.

– Куда? От кого ты?

– От дьяка… От Амвросия!..

Эти слова заставили Крыницкого открыть глаза. Но он сейчас же успокоился, подумав: «Кто-нибудь на селе заболел, трудный случай, и дьяк волнуется по обыкновению».

– А что там? – крикнул он, не вылезая из-под одеяла. – Заболел кто?

– Дьякова дочка!..

– Машенька?

– Она!..

Доктор в один миг соскочил с постели. «Машенька… Утешение… – мелькнуло у него в голове. – Бедный мой Амвросий!..»

Он быстро оделся и вышел к бабе.

– Ты что же? Приехала?

– Какой! Прибежала!

– Тридцать верст бежала?

– Бежала, батюшка, без отдыху!.. Вот еле дух перевожу!..

– Ну, и опять беги… Я верхом поеду!..

Уже рассвело, когда доктор подъехал к церковному дому. Он, с тревогой в сердце, вошел в квартиру Амвросия.

На диване, закрытом чистым бельем, лежала девочка и стонала. У изголовья стояла дьяконша с заплаканными глазами. Фельдшер помещался у окна и беспомощно глядел на лежащие перед ним медикаменты. Очевидно, он уже их испробовал.

Как только Крыницкий вошел, к нему бросился дьяк. Он был страшно бледен, глаза его расширились, жидкие волосы, не заплетенные в косу, свернулись на одну сторону. Кафтан был расстегнут, и под ним была видна белая сорочка и волосатая грудь.

Дьяк схватил обе руки доктора и начал целовать их.

– Батюшка мой! Дорогой мой! Спасите, спасите ее, голубку мою!.. Ведь одна она у меня!..

Слова вырывались из его груди вместе со стонами отчаянья. Крыницкий отвел его руки, попросил его успокоиться и пошел прямо к больной.

– Давно? – спросил он у дьяконши.

– Почти с полуночи…

Он взглянул на девочку. В эти несколько часов она совсем изменилась. Лицо посинело и сделалось длинным, глаза были мутны и казались большими. Фельдшер доложил ему обо всем, что было сделано. Кажется, было сделано все. Забыли о припарках, но доктор хорошо знал, что припарки тут ничего не помогут. На столе, в стакане, стоял полынный чай Амвросия. Очевидно, его уже давали больной. Дьяконша и фельдшер принялись делать припарки.

Дьяк стремительно потащил доктора в другую комнату. Здесь было еще полутемно и горела лампада. Он вдруг бросился перед доктором на колени и заговорил прерывистым шепотом:

– За что мне? За что мне такое наказание? За что ей? Что она сделала? Что мы сделали дурного? Спасите же, спасите!

Крыницкий осторожно поднял его и усадил на стул. Положение его было тяжелое. Машенька показалась ему безнадежной. Он, конечно, мог ошибиться, молодой организм, может быть, и вынесет, но по совести он не мог обещать этого Амвросию. Между тем нельзя было сказать ему: нет.

– Все, что в нашей власти, сделаем! Успокойтесь, мой друг! – сказал он. – Сидите здесь и не мешайте нам.

– Хорошо, хорошо, я буду сидеть смирно-смирно! – покорно сказал дьяк и остался на месте.

Доктор вышел в первую комнату. Больная тяжело дышала и уже не могла стонать. Фельдшер подошел к нему и сказал тихо:

– Кончается!..

– Молчите! – шепнул ему доктор.

Но у Амвросия в эту минуту все чувства были страшно напряжены. Он услышал неосторожно сказанное слово и стрелой выбежал из кабинета. В одно мгновение он очутился на коленях у изголовья больной и, громко рыдая, склонил свою голову ей на грудь.

– Боже милосердый, Боже милосердый!.. Смилуйся, смилуйся же! – кричал он отчаянным голосом, прерываемым рыданиями. – Машенька! Голу-у-бушка… Дитя мое дорогое… Утешение… Машенька!.. Что ты? Что ты?..

И он упал на пол, лишившись чувств.

Машеньки уже не было. Он почувствовал, что руки ее холодны, и страшное, невыразимое отчаянье схватило его и лишило его сознания.

Его перенесли в кабинет, помогли ему очнуться. Когда он открыл глаза, по лицу его можно было видеть, что он знает истину. Он не подвинулся с места и просидел долго-долго без движения, без слов. Несчастный старик боялся, что Машенька может лишиться его, но никогда ему в голову не приходила мысль, что он может лишиться Машеньки. Как-то все думалось, как-то казалось неестественным, что это юное, полное сил, цветущее, улыбающееся существо вдруг завянет.

К вечеру собирались хоронить Машеньку. Девочка лежала на столе в первой комнате. Лицо ее было изжелта-бледно и длинно, и теперь доктор, глядя на нее, припоминал уверение Амвросия, что она походит на покойную жену его. В самом деле, Машенька была вылитая мать. Доктор и ту видел на столе, и она была совершенно такая же.

Страшная перемена произошла с Амвросием. Он не рыдал, не проливал слез, а тихо сидел в уголку, опустив голову. Он был сражен этой страшной утратой и совсем потерялся.

Как ни боялся отец Макарий за свое здоровье, но не мог не выйти из дому, чтобы похоронить дочку Амвросия. На похоронах было много народу. Амвросий шел позади всех, и скорбь его выражалась только в том, что он ежеминутно тер лоб рукой и закрывал глаза. Что он думал в эти минуты? Укорял ли он судьбу за несправедливость и жестокость? Смиренно ли преклонялся перед волей Бога?

Когда Машеньку зарыли и насыпали над нею холм из мягкой сыроватой глины, Амвросий протискался к могиле и припал к земле всем телом. «Машенька, Машенька!» – беззвучно шептали его губы. И он долго прижимал сырую землю к своей груди, а потом встал и, как-то ни на кого не глядя, промолвил:

– Сирота я теперь, сирота, православные! Сирота!..

И с понуренной головой пошел домой.

Когда доктор, догнавши его, пришел вместе с ним к церковному дому, он увидел подъехавшую к воротам городскую коляску.

– Кто бы это мог быть? – сказал он вслух.

Дьяк, погруженный в свои мысли, не слышал его вопроса и не видел коляски. Он прошел прямо в свою квартиру.

Крыницкий подошел к коляске. Оттуда вышел незнакомый ему священник, старик, в камилавке, с крестом на груди.

– Где тут живет дьяк Амвросий Яровой? – спросил старый священник.

– Он тут живет. А что?

– Я от преосвященного… Я – благочинный. Преосвященный приказал передать ему архипастырское благословение и денежные средства прислал на его благотворения… А позвольте узнать, с кем имею честь беседовать?

– Я – здешний врач, земский врач Крыницкий…

– Ах, вот! Скажите же, пожалуйста, что за благотворная деятельность такая этого дьяка? Знаете, преосвященного часто надувают…

– Дьяк – честнейший человек! – с глубоким убеждением сказал доктор. – Он всего себя отдает несчастным… И вот пострадал, дочь потерял… Только что хоронили.

– A-а, какое несчастье! И какого возраста девица?

– Двенадцати лет.

– Подросток!.. Ну а как же мне его найти? Ведь вот преосвященный велел мне самому тащиться… А я стар, видите…

– Вы, батюшка, лучше уж не тревожьте его. Он в страшном горе… Я вам советую к священнику заехать и ему передать… Кстати, отец Макарий – член комитета…

Благочинный подумал, потом поблагодарил доктора, сел в коляску и поехал к отцу Макарию.

Крыницкий пошел к дьяку. Амвросий сидел за столом и молча вытирал слезы.

– Вот и слезы явились, легче стало… А то было тяжко как! – сказал Амвросий. – Как помяну, что она, моя голубка, была тут, сидела вот на этом месте, и нет ее… Ох, Господи, Господи! Жестоко наказуешь!.. Жестоко!..

– Вам преосвященный свое благословение прислал! – промолвил доктор.

– Неужто прислал? – спросил дьяк, и на его бледном лице появилось как бы некоторое просветление.

– Да, благочинный приехал… и деньги от архиерея привез…

Дьяк перекрестился.

– Слава Тебе, Господи! – грустным голосом сказал он. – Видно, Бог хочет, чтобы я еще поработал!.. Испытует!.. Испытует!.. Ох!..

Он опять вытер слезы. Слезы в самом деле немного облегчили его горе. Доктор остался с ним до вечера.

На другой день дьяка видели за работой. Он опять возился с больными и хлопотал насчет провизии для своих трапезников. Только с лица его не сходила бледность, и глубокая грусть светилась в его заплаканных глазах. Но архиерейское благословение сильно поддержало его дух.

Доктор заезжал к нему каждый день и развлекал его своими шутками. После смерти Машеньки они крепко сблизились и сделались закадычными друзьями. Крыницкий уже не смотрел на дьяка как на «интересный психологический экземпляр». Он говорил про него: «Под этим засаленным кафтаном великое сердце живет».

Октава

Очерк

I

Дело было в субботу. Певчие явились часа в три дня на спевку, были все в сборе, и никто ничего не подозревал. Наблюдательность их не шла настолько далеко, чтоб заметить, какие свирепые глаза были у регента Вертоградова, когда он взял в руки скрипку, засучив предварительно рукава парусинового пиджака, и, сильно нажимая смычком по струнам, начал подтягивать квинту, которая не доносила. При этом регент щурил левый глаз, кривил рот и вообще делал такие невероятные гримасы, как будто хотел рассмешить весь хор. Но он, разумеется, этого не хотел, и у него на душе было совсем другое.

Спевка была, так сказать, генеральная, потому что завтра, во время обедни, предполагалось исполнить в первый раз новое «Отче наш». И певчие исполняли свои партии совершенно правильно, но щепетильному регенту все казалось, что где-то чего-то недостает, и он ежеминутно схватывал скрипку и бросался с нею на помощь то к тенорам, то к дискантам, то к басам. Особенно его почему-то беспокоили басы. Ему все казалось, что они сбиваются, и опять-таки, неизвестно почему, ему казалось, что сбивается не кто иной, как октавист Шакалов, и он усиленно наигрывал над его ухом, сопровождая свою игру выразительным взглядом в его сторону.

Шакалов, будучи по характеру своему человеком спокойным и терпеливым, долго терпел, но, наконец, поднял руку и закрыл ладонью левое ухо.

Вертоградов вскипел.

– Что же это вы закрываете уши, когда для вас играют! – крикнул он, стуча смычком по столу, что весь хор понял как знак остановки и замолк.

– Потому что напрасно играют! – пробасил Шакалов таким низким и гремучим голосом, что, казалось, голос этот выходил из-под полу.

– Как напрасно? – продолжал кипятиться регент.

– А так напрасно! – спокойно и нисколько не повышая голоса ответил Шакалов.

– А вот мы увидим! Пойте дальше!

Хор запел, и никто не слышал, чтобы Шакалов сбивался, а Вертоградов слышал и искренно верил в это, хотя на самом деле этого и не было. Впрочем, иначе и быть не могло, если принять во внимание, что в душе регента было такое чувство против октависта, что если бы тот сидел перед ним и молчал, то регенту все же казалось бы, что он сбивается.

Но все это было пустое в сравнении с главным, а главное-то было в финале. Допели до «от лукаваго», которое тянулось очень долго и величественно и вся суть которого заключалась в том, что в унисон с басами его тянула октава. Благодаря этому получалось нечто поразительное. И вот тут-то Вертоградову и показалось, что октава окончательно не дотягивает.

– Вы не доносите! – сказал он, опять остановив пение и обращаясь к Шакалову.

– Чего вы пристаете ко мне? – вдруг спросил тот.

– Не пристаю, а не доносите, говорю вам…

– Я не доношу? – с легким изумлением воскликнул Шакалов.

– А то кто же, я, что ли?

– Гм!.. Это удивительно. В первый раз в жизни слышу, что октава может не доносить! А я так думаю, что это у вас уши не тово… не в порядке…

– Что такое?

– Уши, говорю, не в порядке…

– А я полагаю, что у вас голова не в порядке! – промолвил регент, сверкнув очами.

– Гм… Чего доброго! – по-видимому, добродушно заметил Шакалов и даже пощупал правой рукой свою голову, как бы желая убедиться, в порядке ли она. Но вслед за этим он протянул свою длинную руку к окну, взял свою фуражку из синего сукна с широким прямым козырьком и направился к двери.

Регент опешил, очевидно, не ожидая такого решительного шага.

– Куда вы? – спросил он.

– Кто, я? – промолвил Шакалов, остановившись на полдороге. – Я к брату съезжу, в Кардановку… Может, там и голову починю!..

– Да вы с ума сошли! – воскликнул Вертоградов. – Завтра архиерейское служение, а он в деревню едет… Ей-богу, вы с ума сошли, Шакалов…

– А чего доброго! Может, оно так и есть! Прощайте, братцы!

Последнее восклицание он произнес по адресу всего хора и затем неторопливо вышел из певческой, надев фуражку на свою низко остриженную голову.

Вертоградов задумался. Шакаловский нрав был хорошо ему известен. Человек-то он добродушный и мягкий, но бывают с ним такие случаи, что вдруг взбредет в голову что-нибудь нелепое, неосновательное, никуда не годное, он возьмет да и сделает. И на этот раз регент был совершенно уверен, что Шакалов уедет в подгородное село, где брат его служит дьяконом. А какие от этого произойдут последствия, даже предвидеть невозможно, и лучше о них не думать.

И Вертоградов вдруг опомнился. Он выскочил из певческой без шапки и со смычком в руках и крикнул вслед Шакалову, который успел уже пройти весь двор и приближался к калитке.

– Послушайте, Шакалов!.. Федор Игнатьич! Вернитесь, да вернитесь же! Ну, я извиняюсь! Извините, Федор Игнатьич! Ну?!

Но Шакалов, несмотря на то что регент сделал ему такую честь и назвал его даже Федором Игнатьичем, даже не обернулся, а только как-то позади себя махнул рукой, отворил калитку и скрылся.

Вертоградов постоял с минуту, потом плюнул и возвратился в певческую.

– Окончательно с ума спятил человек! – сказал он со злостью, швырнув смычок на стол. – Ну, теперь «Отче наш» надо бросить, потому что без октавы ничего не выйдет!..

И он распустил певчих по домам.

II

До всенощной оставалось часа два, и Вертоградов, даже не зайдя домой перекусить, тотчас же стал принимать меры. Прежде всего он зашел на квартиру к Шакалову, но тут узнал, что октавист забежал только на минуту, захватил четвертку табаку и уехал. Было ясно, что Шакалов решился действовать без послаблений. Вертоградов взял самого лучшего извозчика, какой только был в городе, и велел что есть мочи катить в предместье, где служил брат октависта. Он рассчитал, что успеет вернуться ко всенощной, и в душе давал клятвы обнаружить перед Шакаловым всю любезность, какая только найдется у него в сердце. Мало этого. Он решился завести речь о том, что служило у них причиной раздора, и даже на этом пункте готов был сделать кой-какие уступки. Очевидно, что для него было слишком важно, чтобы сегодня на всенощной и завтра в обедне в хоре звучала октава. И действительно, это было очень важно. Начать с того, что хор без октавы напоминал бы собою дом, который построен без фундамента и стоит даже не на песке, а так, на воздухе. Как бы ни был жидок хор, но когда октава зароется в низы и начинает там мелодически гудеть, то пение приобретает полноту и стройность, и все недостатки скрадываются. Это важно, но есть вещи еще поважнее.

Дело в том, что преосвященный-то очень любит октаву вообще и Шакалова, обладателя ее, в частности. Будучи человеком малоразговорчивым и даже суровым, владыко всякий раз, когда встречает Шакалова, проясняется и непременно вступает в разговор.

– Ну что, октава? Ревешь, а? – шутливо спросит он.

А Шакалов осклабится и ответит:

– Ревем, ваше преосвященство!

И чтобы сказать это, соберет все свои силы и возьмет тон как можно ниже. Преосвященный рассмеется и потом долго остается в приятном настроении. Случалось даже так, что, когда он очень гневается, а тут надо доложить ему какое-нибудь дело, так Шакалова нарочно подпускали к нему, и он шел, когда архиерей гулял в своем саду, и делал вид, будто встретился случайно. Происходил обычный разговор, результатом которого являлось доброе настроение, – тогда и дело докладывали, и все кончалось благополучно.

Но и это еще не все. К Шакалову питал благодарность весь соборный причт, начиная от главного протоиерея и кончая последним пономарем. Ведь не кто другой, как он по праздникам собирал полную церковь народа, привлекая богомольцев из других приходов. Это было исследовано достоверно. Однажды Федор Игнатьевич заболел и пролежал месяц, и что же? Тотчас же было замечено, что богомольцев в соборе стало меньше. Нет, что ни говорите, а октава в хоре – важная вещь, удивительно важная вещь. Да, наконец, и сам губернатор. Впрочем, это будет видно дальше.

Итак, Вертоградов, решившись поступиться многим, поехал вдогонку за Шакаловым. Конечно, он готов был пожертвовать многим, но не всем, далеко не всем. Тут, пожалуй, можно коснуться самого главного вопроса и рассказать, что́, собственно, было причиной вражды между двумя столь необходимыми элементами архиерейского хора.

Впрочем, легко догадаться, что это была женщина, которую звали Марфой Ильиничной. Это была довольно известная в городе особа, и притом весьма почтенная и уважаемая. Покойный муж ее, чахоточный мещанин Арефий Поспелов, владел бакалейной торговлей, которую и ей оставил в наследство. Она овдовела очень рано. Ей теперь было всего двадцать восемь лет, а что она была пригожа и обладала белым и полным телом, в этом были согласны все.

Пристрастие к хоровому пению Марфа Ильинична обнаруживала еще при покойном муже. Тот не особенно любил это, но так как он был без ума от Марфы Ильиничны, то страсть эту допускал и поощрял. После его смерти хоровое пение для Марфы Ильиничны мало-помалу стало олицетворяться в двух представителях хора – в регенте Вертоградове и в октависте Шакалове. Бог знает почему она избрала эти две противоположности, так как у Вертоградова был совсем тоненький голос, даже и не тенор, а просто тоненький голос. Должно быть, это вышло роковым образом.

Но замечено было, что Марфа Ильинична становилась в церкви очень близко к клиросу и внимательно смотрела то на регента, то на октависта. Необходимо пояснить, однако, что это она начала делать не ранее как по истечении шестинедельного срока после смерти своего мужа. Затем регент и октавист стали бывать у нее, выпивать и закусывать. Сначала они делали это мирно, а потом вдруг поняли, что они враги и стоят друг другу поперек дороги к счастью. Счастье же состояло в том, чтоб получить руку и сердце Марфы Ильиничны, а вместе с этим и бакалейную торговлю.

Началась глухая вражда. Регент придирался к октависту где только мог, а октавист выкидывал эксцентричности, зная, что этим досадит регенту. Возьмет и среди какого-нибудь песнопения, как раз где необходима октава, начнет лицемерно кашлять или сморкаться, а в хоре в это время получается пробел. Вертоградов это замечает и понимает, в чем тут штука, но сказать ничего не может, потому что кашлять и сморкаться – законное право всякого человека.

С этих пор они и к Марфе Ильиничне стали ходить врозь: один выходит, другой входит. И так как шансы у обоих были довольно сильны, то ни один из них не решался сделать предложение. Сама же Марфа Ильинична приятно колебалась между регентом и октавистом и так ласково принимала и того и другого, что, казалось, не прочь была повенчаться с обоими.

Описанный эпизод был одним из моментов этой борьбы.

Вот Вертоградов и обдумывал теперь, как бы это так усмирить Шакалова, не поступившись, однако ж, ничем существенным, – иными словами, как бы обойти его. Вертоградов не особенно был стоек в словах и позволял себе иногда пообещать такое, чего никогда не имел в виду исполнить. И в настоящем случае он, отчасти имея в виду некоторую простоватость Шакалова, рассчитывал на эту свою драгоценную способность, впрочем, решив прибегнуть к ней только в самом крайнем случае.

III

В предместье в это время прозвонили уже к вечерне, дьякона не было дома, и в то время, когда бричка, на которой приехал Вертоградов, подкатила к воротам дьяконского дома, Шакалов успел представиться невестке, стряхнуть с себя пыль и теперь сидел уже на крылечке за круглым столиком и благодушно попивал квас. Вечернее солнце спряталось за пригорком, но его лучи чувствовались в воздухе. От реки веяло легкой прохладой. Федор Игнатьевич расстегнул пуговицы пиджака и жилетки и, меланхолически глядя на розоватое облачко, мирно плывшее по небу, скручивал толстую папиросу, а свежая, только что начатая четвертка табаку лежала перед ним.

Когда бричка остановилась у ворот, Шакалов повернул голову к воротам.

– О! – густо пробасил он. – Еще гость! Кто бы это мог быть? Святитель Николай угодник! – воскликнул он затем, разглядев Вертоградова, который переходил уже через двор и приближался к крыльцу. – Да это Вертоградов! Какими судьбами, Антон Михайлыч? Как же это вы? Даже всенощное бдение решились прекратить? Вот так чудеса!

Само собою разумеется, что Шакалов, несмотря на свое простодушие, очень хорошо понимал, зачем приехал Вертоградов. Недаром же он, после только что происшедшей ссоры, принял шутливый, любезный тон. Это объяснялось отчасти и тем, что здесь он чувствовал себя немного хозяином и любезность считал долгом гостеприимства. Вертоградов подошел к столику и укоризненно покачал головой.

– И не стыдно вам, и не грешно, Федор Игнатьевич! Ну, можно ли так безбожно казнить человека? Ай-ай-ай!

– Как казнить? Зачем казнить? – с лицемерным удивлением спросил Шакалов.

– Да как же? Вы не знаете, что без вас хор все равно что – фу, вот что такое он без вас! И вдруг перед самой всенощной уезжаете… Разве это не казнь?

Тут Вертоградов, без сомнения, имел в виду слегка польстить октависту. Шакалов пододвинул ему стул и любезно сказал:

– Садитесь, Антон Михайлович. Да не хотите ли квасу?

– Спасибо. Некогда. Времени очень мало имею… Ну как же, Федор Игнатьич, – продолжал Вертоградов, – едем со мной!

– Как едем? Да зачем же я приехал? Я отдохнуть хочу… И притом насчет головы, как вы сами сказали, Антон Михайлыч…

– Э, полноте, я погорячился… Это со всяким бывает, и с вами может случиться… Ей-богу же, едем, Федор Игнатьевич… Сами посудите, всенощная, что преосвященный скажет? Ведь вам ничего, вы что-нибудь взболтнете, а мне какой нагоняй будет!.. И за что вы так, право, на меня? Ах, Боже мой, Боже мой!..

Шакалов покачал головой.

– Нет уж, я тут останусь… Что мне! Вы как-нибудь обойдетесь, а зато по другим делам без меня лучше успеете, право!

Это было сказано с таким ехидством, какого от Шакалова даже трудно было ожидать. Вертоградов, разумеется, понял, о каких таких «других делах» он говорит, и нашел, что это и есть момент для того, чтобы «поступиться».

– Послушайте! – заговорил он с сердечной ноткой в голосе. – Зачем вы это говорите? Ни в каких других делах я успевать не намерен. И я вам по совести вот что скажу, Федор Игнатьевич: никогда я на нее, то есть на Марфу Ильиничну, серьезных намерений не имел и не имею… Это я вам прямо говорю, по чистейшей совести… И даже так вам скажу (тут Вертоградов подумал: «Коли врать, так врать»), скажу я вам, что у меня совсем другой предмет имеется…

– Ой ли? – с глубоким недоверием спросил Шакалов.

– Пусть я не буду больше регентом архиерейского хора, если это не так.

Тут Вертоградов помыслил: «Регентом-то я все равно останусь, потому больше некому».

– О-го! – пробасил Шакалов.

– Уверяю вас, Федор Игнатьевич! И делайте вы что хотите со своей Марфой Ильиничной. Совсем она мне даже не по вкусу!.. Толстая очень, и нос большой…

– Ну, это вы врете! – с достоинством вступился Шакалов. – Совсем она не толстая, а как следует, и насчет носа тоже неправильно: нос у нее даже очень приятный…

– Как вам угодно! А только едем, едем, Федор Игнатьевич! Время не терпит! Через сорок минут ко всенощной заблаговестят!..

– А я все-таки не поеду…

– Федор Игнатьевич! – умоляющим голосом воскликнул Вертоградов.

– Нет, не поеду! По правде сказать, мне таки надо подышать свежим воздухом. Это и для октавы полезно. Это мне один доктор говорил…

– Ну, что вам стоит?

– Не поеду я, Антон Михайлович. Я вот посижу здесь вечерок и подумаю. Может, и придумаю завтра к обедне приехать!.. А сегодня даже и не просите!..

Вертоградов чуть не плакал. А меж тем времени у него больше не оставалось ни одной минуты. Осталось ровно столько, чтобы поспеть ко всенощной. Он встал.

– Жестокий вы человек, Федор Игнатьевич! Вполне жестокий и бесчеловечный!

Тут он махнул рукой, сел в бричку и уехал. По дороге он рассуждал с досадой: «Даром только порох потратил, и притом за извозчика восемь гривен придется заплатить. Вот черт! Вот скимен рыкающий, уж поистине рыкающий… Хоть бы его надоумило к обедне приехать, все-таки легче. Сегодня, если преосвященный спросит, скажу, что заболел простудой!.. Ну нет, однако, шалишь, Марфы Ильиничны я тебе не уступлю! Тоже захотел! Главное тут бакалейная лавка… Дело хорошее! Можно будет и регентство бросить, и на всех Шакаловых наплевать. Еще с соборным старостой сговорюсь, чтоб забирал у меня деревянное масло для лампадок, непременно сговорюсь. Нет, тут есть из-за чего потягаться!..».

Когда он подъезжал к собору, раздался первый удар праздничного благовеста.

«Ох, многие богомольцы будут сегодня недовольны! – со вздохом подумал он. – Оно и действительно: хор без октавы – так себе, ни то ни сё, сухо как-то выходит. Все равно что каша без масла…»

С этими мыслями он вошел в собор, где певчие уже были в сборе.

IV

Как только раздалось пение первого возгласа, Вертоградов первый покрутил носом: «Не то, не то», – мысленно проговорил он; а по мере того как шла вечерня, в прихожанах замечалось беспокойство. Они сперва и сами не понимали, чего, собственно, им недостает, но все вместе с Вертоградовым чувствовали, что «не то, не то».

Неподалеку от клироса по обыкновению стояла Марфа Ильинична. Вертоградов посматривал на нее искоса, одним только левым глазом, и замечал, что лицо ее выражает как бы легкий испуг. Может быть, во всей церкви никто не был так огорчен отсутствием октавы, как эта почтенная женщина. И это вовсе не значило, чтоб она уже решила предпочесть Шакалова Вертоградову, о нет, но для того, чтобы душа ее могла как следует умилиться, необходимо было, чтоб в хоре присутствовали они оба, чтоб Вертоградов задавал тон и сдержанно махал рукой, а шакаловская октава тихо гудела, пронизывая и сдабривая все голоса, придавая им мягкость, полноту, звучность. И она была смущена и не могла молиться так, как ей хотелось бы. Ее взоры то и дело направлялись в то место клироса, где обыкновенно стоял Федор Игнатьевич, словно она думала, что Вертоградов нарочно из ревности прятал его среди дискантов, и будто она не теряла надежды, что вот-вот среди могучих спин остальных басов вырисуется прямая и стройная спина Шакалова. Но нет: вечерня шла своим порядком, а Шакалов не появлялся.

Решительно встревожились прихожане. Незаметно для самих себя они все перешли на правую сторону, где стоял хор, и с недоумением прислушивались. Но наконец вся церковь поняла, чего именно недостает хору, – октавы. В особенности это стало ясно, когда запели тихое, таинственное «Слава в вышних Богу». Тут октава была совершенно необходима. Она должна была затягивать концы стихов и долго-долго отдаваться под глубокими сводами церкви.

Тревога начала выражаться активно. Первым всполошился церковный староста, толстый, почтенный владелец многих хлебных барж на местной реке, тот самый, с которым Вертоградов имел в виду сговориться насчет деревянного масла для лампад. Он прислал на клирос церковного сторожа узнать, что такое случилось с октавой.

– Скажи, что октава болен… Болен, скажи! – нетвердым голосом ответил Вертоградов, и при этом все певчие двусмысленно переглянулись.

– А какою болезнью, велено узнать? – спросил сторож.

– Болезнь? Гм!.. Простудная болезнь… Сквозным ветром прохватило… – сымпровизировал регент, и сторож понес эту печальную весть церковному старосте.

Многие из почтенных прихожан подходили к клиросу, тихонько толкали кого-нибудь из певчих и шепотом осведомлялись о том, куда девалась октава. Их успокаивали тем, что повторяли слова Вертоградова про простудную болезнь. Но вот кто-то толкнул самого Вертоградова. Он оглянулся с досадой, потому что это начинало надоедать и мешало петь. Но каково было его изумление, когда оказалось, что это сам губернатор. Он всегда посещал службу в соборе и очень ценил талант Шакалова. Вертоградов почтительно перегнулся через решетку таким образом, что его ухо пришлось у самого губернаторского рта.

– Почему же сегодня господина октависта вашего нет? – огорченным тоном спросил губернатор.

– Он хворает, ваше высокопревосходительство! – ответил Вертоградов, подумав при этом: «Коли врать, так уж и губернатору врать».

– Гм!.. И что же, серьезно хворает?

– Нет, не то чтобы, а так, ваше высокопревосходительство…

– Гм!.. Как жаль, как жаль!.. У него такой приятный голос… И это, знаете, придает, так сказать, благолепие… Вот что: я попрошу своего доктора зайти к нему… Он где живет?

Вертоградов прикусил язык. Обычная находчивость изменила ему, и он не знал, что сказать. Но вдруг его осенила мысль:

– Ваше высокопревосходительство, это не поможет… Он просто, как бы сказать, с похмелья, что называется…

– А он разве пьет?

– Случается, ваше высокопревосходительство…

– Как жаль, как жаль!..

Губернатор отошел, а Вертоградов, поднявшись, почувствовал, что у него все лицо мокро от пота и красно. Тут он мысленно проклял Шакалова за все огорчения, какие ему сегодня пришлось испытать из-за октавы. Но это было еще не все. В скорости после разговора с губернатором его потребовали в алтарь к самому архиерею. Тут его спросили строго: «Почему нет Шакалова?». Но Вертоградов в такой степени уже привык к своей собственной выдумке, что почти верил ей, и он ответил архиерею без запинки и притом голосом, в котором слышалось соболезнование:

– Не так-то здоров, ваше преосвященство!

Архиерей, не слишком доверявший словам регента и ценивший в нем только музыкальные сведения, пытливо посмотрел на него, но ввиду того, что время было молитвенное, не расспрашивал и отпустил его. Это объяснение так легко досталось Вертоградову, что он даже не вспотел и вышел из алтаря с легким сердцем. И думалось ему, что все главные лица удовлетворены по части октавы, а между тем его ждало еще настоящее огорчение.

После всенощной, когда он уже сошел с возвышения и направился к выходу, имея в виду догнать в церковной ограде Марфу Ильиничну и без конкуренции проводить ее до дому и попить у нее чайку, – к нему подошел почтенный мужчина купеческого вида, в котором он тотчас узнал торговца сеном и соломой, Онучкина.

– Я имею к вам дельце, господин Вертоградов! – сказал Онучкин, отводя его в сторону, где меньше было народу. – Завтрашний день, вечером, моя дочь имеет венчаться с купеческим сыном Вьюшкиным, знаете, который на Рыбной держит торговлю вяленой и сушеной рыбой… Так этот самый… Желательно, чтобы архиерейские певчие пели.

– Что же, – ответил Вертоградов, – мы с полным удовольствием…

– А какая будет цена? – спросил Онучкин.

– Цена обыкновенная: ежели с двумя полными концертами, кроме «Гряди, гряди»[66], которое и так полагается, то пятьдесят рублей… А ежели без концертов, а с одним «Гряди», то сорок…

– Так мы за этим не постоим. Мы желаем на пятьдесят, чтоб все было как следует. Только условие…

– Какое же, собственно?

– А то, чтобы непременно октава была… Потому без октавы и венчанье как бы не полное…

– Гм… Вы желаете октаву?..

– Обязательно. А ежели без октавы, то больше двадцати пяти рублей никак не могу дать, потому никакой полноты нет… Как, например, сегодня. Притом же октава должна апостола выносить… За это, само собою, будет особая плата… Так по рукам, господин Вертоградов?

– Гм… Да… По рукам, по рукам!.. Само собою!.. – пробормотал Вертоградов, а сам в это время думал: «Октава, октава! А где я тебе возьму октаву, если этот бык упрется и завтра! Вот напасть! Хорошо еще, что он не знает, что за него лишних двадцать пять рублей дают. Тогда бы окончательно с ним не сладить…».

Так был огорчен Вертоградов, что, несмотря на редкий случай отсутствия конкуренции, не пошел даже чай пить к Марфе Ильиничне.

Ночь он спал плохо. Уж он всячески раскидывал умом, придумывая средство умилостивить Шакалова, но ничего не мог придумать. Так и на обедню он пошел с повешенным носом.

Но какова же была его радость, когда в тот самый момент, когда протодьякон вышел из алтаря, чтоб начать службу, позади клироса послышался густой сочный кашель; весь хор оглянулся, и все увидели Шакалова, шествовавшего на клирос. Федор Игнатьевич смиловался и приехал.

Отлично пели в этот день обедню архиерейские певчие. Шакаловская октава звучала как-то особенно густо и вкусно, очевидно, укрепившись на свежем воздухе предместья. Прихожане перестали тревожиться, а ободренный Вертоградов думал:

«Ну и приударю же я теперь за Марфой Ильиничной! Вдвойне! И бакалея будет-таки моя!»

А Марфа Ильинична стояла неподалеку от клироса и молилась с совершенно успокоенным сердцем.

Деревенский роман

(Из хроники южнорусской деревни)

В двух частях

Часть первая

I

Дьявольское наваждение

В том месте, где среди гладкого, обнаженного поля большим оазисом раскинулось село Панычево со своей миниатюрной церковью, с огромным барским домом, окруженным великолепным фруктовым садом, с широким полутораверстным кладбищем, своими размерами свидетельствовавшим о гибели многих поколений, с двумя – на разных концах села – каменными зданиями, с вывесками на фасадах: «Распивочно и на вынос», – Днепр, приближаясь к устью, разлился широкой полосой. Село Панычево высилось на крутом берегу, так что с реки можно было разглядеть только последний – над самым берегом – ряд мужичьих хат с камышовыми крышами да природную скалистую стену берега с протоптанными там и сям тропинками для спуска, а среди этих тропинок высеченную лопатами и топорами широкую, отлогую и удобную для езды дорогу, по которой спускались к Днепру и подымались наверх крестьянские телеги. Стоял морозный декабрьский день. Солнце щедро испускало свои яркие, холодные лучи, превращая в блестящий, играющий разноцветными огнями кристалл гладкую бесснежную поверхность Днепра.

На реке было сильное движение. Здесь собрались чуть не все панычевцы, исключая самых немощных стариков и старух да грудных младенцев. Желтые овчинные тулупы, засаленные от долголетнего употребления, лоснились на солнце, а которые были поновей, те шуршали и издавали сильный, тяжелый запах. В воздухе стоял шум и гам от сотни здоровых, звонких голосов; парни налетали на девок, с криком и свистом захватывали их широчайшими полами своих кожухов и, разогнавшись, скользили по гладкому льду, пока не наталкивались на препятствие в виде другой такой же пары, мчавшейся с другого конца. Девки визжали для доказательства своей скромности и протеста против насилия, но в то же время, тщательно кутаясь в кожухи похитителей и дрожа всем телом, прижимались поближе к парням. Вон там какая-то бесшабашная пара, неловко поскользнувшись, полетела навзничь и продолжает скользить по льду в позе, которую публика находит романической и потому неистово гогочет, выражая этим свое удовольствие. Некоторые из парней вооружились коньками местного производства, а может быть, даже и изобретения. Это просто-напросто – пара обломков от ребра издохшей лошади или коровы. Молодые панычевцы умудряются водрузить на них широкие подошвы своих чобот и выделывают на льду такие штуки, каким позавидовал бы любой мастер этого дела.

По средней линии реки степенно двигались два ряда рыбалок[67], прикрепивши свои лямки к канату, два конца которого выходили из огромных прорубей. Края этих прорубей, как края переполненной чаши, были окаймлены водой, которая разлилась по льду сажени на три кругом. Костюм рыбалок состоял из кожаной куртки, неразрывно посредством шва соединенной с кожаными штанами, к которым плотно прикреплены огромные сапоги из толстой кожи, вооруженные особого рода острыми подковами. В этом костюме рыбалка может входить в воду, не боясь промокнуть.

Сильно наклонившись вперед, они двигались медленно и бесшумно, а вместе с тем по дну реки подвигался невод, запутывая в своем лабиринте попадающуюся по пути добычу. Два ряда рыбалок двигались параллельно на протяжении полуверсты; но по мере того, как с каждым новым шагом тяга становилась чувствительней, они стали сближаться, сводя концы каната к одной огромной проруби, из которой должен был показаться невод. Иногда который-нибудь из них апатично замечал своему соседу:

– Эй, Охрим! заснул, что ли? Гляди, лямка как у тебя болтается! – и замечтавшийся Охрим налегал на лямку, которая опять натягивалась как струна.

Бабы, в ожидании добычи, степенно бродили по льду с «лантухами» (мешками) в руках. Лантухи эти были такого размера, что немало рыбы поубавилось бы в Днепре, если бы их все наполнить доверху. Ребятишки в странных костюмах кружились около матерей, наталкивались друг на друга, падали, ревели и гоготали. Тот волочил позади себя полы кожуха, который вчера еще носил батько и в который можно было упрятать половину его сверстников. Другой своими детскими ножонками едва подымал огромные батьковские сапоги и старался высвободить глаза из-под слишком поместительной сивой наследственной шапки; третий закутал голову в старый материн платок и походил на девочку. Всем им, по-видимому, доставляло самое веселое наслаждение осторожно ходить вокруг проруби и «хлюпаться» ногами в разлившейся по льду воде.

По одной из тропинок скалистого берега робко спускалась к реке маленькая темная фигурка, на которую никто не обратил внимания. Дойдя до реки, она остановилась и, по-видимому, не решалась двигаться дальше. С виду это был мальчик, потому что на нем были узкие штанишки, обернутые внизу какими-то тряпками, которые вместо башмачков окутывали ступни ног. Голова его была повязана грязным платком, поверх которого была надета фуражка военного покроя, а туловище защищалось от холода старой, изорванной женской кофтой; в рукава этой кофты он тщательно прятал свои маленькие, сильно раскрасневшиеся руки.

Он сделал два шага и очутился на льду. По-видимому, он не был знаком ни с местностью, ни с людьми, потому что смотрел робко и рассчитывал каждый шаг. Он дрожал от холода, и его сильно подмывало присоединиться к толпе ребятишек, чтоб размять члены и погреться. Но он боялся. Он издали присматривался к лицам сонно бродивших по льду баб, как бы отыскивая между ними знакомое. Вот к нему подбежала куча ребят. Он робко посторонился; его толкнули, он поскользнулся и покатился по льду; через него полетели другие: все это кружилось и шумело, и, увлеченный этим потоком, он уже кувыркался по льду в общей куче ребят, толкая других, сам падал и с наслаждением «хлюпался» в воде близ большой проруби, довольный, что согрелся. На него никто не обращал внимания, и дети играли с ним, не спрашивая, откуда он пришел.

Со стороны помещичьего дома к реке сошло небольшое общество, которое резко отличалось от всей панычевской публики. Здесь было несколько дам в изящных шубках, в белых меховых шапочках и два господина: один – солидный чернобородый, внушительного роста; другой – помоложе, подвижно́й, вертлявый и изящный, с пучком длинных кудрей, выглядывавших из-под черной барашковой шапки. Этот был одет в короткое пальто несколько фантастического покроя, с шнурами на груди. На ногах красовались ботфорты.

Это «паны» вышли погулять, посмотреть на рыбную ловлю. Одна из дам поднесла к глазам бинокль и начала осматривать публику. Она уверяла прочих, что это чудесная картина, напоминающая ей народную сцену из какой-то оперы, и убеждала молодого человека с шнурами взять рыбную ловлю сюжетом для одной из своих картин. Молодой человек, который, по-видимому, был художник, соглашался с нею, что это – прекрасный сюжет для картины, и в то же время подвязывал себе коньки. Проходившие мимо мужики издали снимали шапки, а которые были подальше – тихонько делали на их счет замечания.

– Это она в прозорную трубу смотрит! – объяснил кто-то, указывая взглядом на даму, глядевшую в бинокль.

– В ее, я чула[68], можно и звезды видеть! – прибавила баба, взмахнув мешком по направлению к небу.

– Днем? – спросил один из наиболее любопытных.

– Вот сказал! Днем! Какие же звезды бывают днем?!.

– Хе-хе-хе! – осмеяли все простака. – Днем, говорит, звезды!.. Хе-хе!.. Это разве ежели в пьяном виде!.. Так тогда, бывает, и средь ночи солнце увидишь!.. Хе-хе!..

– Так это что ж ночью? Ночью я и без трубы всякую звезду увижу. Чего мне труба? – защищался осмеянный.

– Увидишь, да не так… В другом виде!.. В эту ежели в трубу, так ты ее наскрозь можешь!..

Парни конфузились и при господах не решались налетать на девок. Публика вообще как-то притихла и разговаривала робко. Только ребятишки, увидев панов, сперва было опешили, а потом продолжали свое занятие.

Молодой человек с шнурами принялся поражать присутствующих своим искусством. Он держался молодцевато, очень искусно кувыркался и писал ногами разные слова, преимущественно имена сопровождавших его дам. Грамотные ребятишки бегали за ним и по складам прочитывали: «А-нн-а Е-го-ров-на», «Марья Се-ме-нов-на», но перед одним словом стали в тупик, потому что оно было изображено по-французски. Мужики не могли надивиться сугубой грамотности молодого человека.

– Тут рукою еле-еле выведешь: «Мо-ceй Я-год-ка», а он тебе ногами валяет!.. – удивился Ягодка, очень почтенный мужик, в сивой шапке и новом кожухе.

– Да уж их столько учат, что… – Господи, прости!.. – не токмо ногами, а… и всем прочим запишешь!..

– А вот я – так ни ногой ни рукой! И ежели мне расписку, либо там что, так прямо крест ставлю! – откровенно сознался один из рыбалок.

В это время вдали на реке показались сани, запряженные доброй тройкой. Кони красиво изгибали набок шеи, звеня бубенчиками и испуская густой пар.

– Это откупщики едут! – послышались голоса.

– Чтоб им в воду провалиться! – пожелали другие, потому что появление откупщиков лишало их возможности поживиться крупной рыбой.

Откупщики заберут ее, а панычевцам останется мелкота, да и ту придется брать с бою. Но зато как прояснели лица рыбалок, тянувших лямку! Они увидели свой труд превращенным в кредитные рубли.

Сани с разгону остановились, и из них вышли два молодца в волчьих шубах, в высоких сапогах с подковками. У них были здоровые, красные лица и русые бороды. Они очень походили друг на друга и обладали настолько сходными голосами, что трудно было отличить – когда говорил один и когда другой. Манеры у них были развязные и властные. Братья-откупщики смотрели на толпу свысока и отвечали кивком головы, когда рыбалки сняли перед ними шапки.

– А что, Остап Егорович, тяжела? – спросил откупщик, обращаясь к одному из рыбалок, шедшему впереди всех. Мужик этот был высокого роста, с худым скуластым лицом, с густыми и длинными, совершенно седыми усами. Среди рыбалок он был «атаманом», поэтому со всякими сделками обращались к нему.

– Не легка! – отрывисто ответил Остап Егорович. – Попробуйте, коли хотите!..

– Вижу, вижу! Ишь как нажимает! Судак больше?..

– Судак!.. Ну и… не без коропа[69] тоже! Короп – он-то и нажимает!.. Он завсегда норовит книзу.

Рыбалки в это время еще больше нагнулись вперед. Некоторые на лицах своих изобразили, что им почти уж невмоготу – так тяжела добыча. В этом, собственно, они хотели убедить откупщиков. По-видимому, они этого достигли.

– А сколько за глаза? – спросил откупщик.

– За глаза?.. Да нам нету выгоды! – с видом полнейшего равнодушия ответил атаман. – Этакая тяга когда-никогда случится!..

Помолчали, а затем атаман продолжал тем же равнодушным тоном:

– Сто пятидесяти карбованцев да ведерко… Этак еще куда ни шло, рискнуть можно!.. За судака, да за коропа… Ну, нехай и лещ ваш будет!.. А мелкота, известно, бабам!..

Начался торг. Откупщики давали сотню, да притом хотели отбить себе и мелкоту, а бабам оставляли только раков. Но атаман на это никак не мог согласиться. Бабы самого его съедят вместо рыбы, если он это сделает. Это уж так исстари ведется, что бабам идет мелкая рыба. Наконец сошлись на ста двадцати рублях с ведерком, а откупщикам в придачу к судаку с карпом и лещом дана была щука. Ударили по рукам, и атаман получил половину условленной платы.

Вот уже из большой проруби стали показываться верхушки невода. Кругом все стихло. Все с нетерпением ожидали результата. Бабы молили Бога, чтоб не было ни судака, ни карпа, ни леща, ни щуки, а все была бы мелкота одна; откупщики лелеяли как раз противоположные желания. Изредка стал появляться случайно запутавшийся в крыльях невода окунь, потом к окуню присоединилась щука, наконец показалась «матня», полная рыбы, между которой было довольно и судака, и леща, и карпа, и всякой всячины. Все это вываливалось на лед несколько в стороне от проруби, и из огромной кучи стали отбирать долю откупщиков. Потом напустили баб на оставшуюся мелкоту. Произошла давка. Каждая старалась набрать побольше, но стоявший тут же атаман бесстрастно посылал к черту и отталкивал всякую бабу, набравшую, по его мнению, достаточно.

– Держи! Спасай! Карау-ул! – вдруг раздалось среди этой свалки, и все в одно мгновение оглянулись в ту сторону, где была прорубь. Рыбалки кинулись туда с канатами и шестами. Толпа обступила прорубь.

– Запуска-ай! Тащи-и! Канат! Эй, кто там?! – орали со всех сторон. – Хлопченя, а может и дивчинка, кто его знает! Ишь, барахтается!

В проруби действительно барахталось и боролось со смертью маленькое существо. Трудно было определить пол его; да и не до того было. Оно изо всех сил глупо и совсем нецелесообразно размахивало ручонками, опускалось и вновь подымалось, чтоб опять погрузиться. Напрасно к нему протягивали шесты и забрасывали канаты; оно не понимало, в чем дело, и не знало, за что ухватиться. Вся беда была в том, что никто не решался подойти к самой проруби, из боязни попасть в нее. Но вот маленькое существо видимо ослабевает. Оно уже не машет ручонками, только голова его делает страшное усилие остаться на поверхности, но туловище тянет книзу – и вот уже, кажется, нет надежды. В это время молодой безусый парень с веселым, счастливым лицом порывисто сбрасывает с себя кожух и, крепко ухвативши зубами конец каната, с разгона кидается в прорубь. Несколько секунд не видно ни его, ни маленького существа. Толпа замерла в тяжком, мучительном молчании, где-то вырвался вздох; многие крестятся и шепчут молитву: «Господи! две души христианские!..». Все ждут, а рыбалки тихонько подтягивают кверху канат, конец которого остался в зубах у парня. Появляется голова, плечи, и парень выбрасывает на лед недвижное полуокоченевшее существо. Его самого сейчас же вытаскивают. Вырывается общий крик неистового восторга: «Яков! Яков! Яшка! Ай да Яшка!». Повсюду прославляется имя парня.

Маленькое существо пролежало с минуту на льду без малейшего движения, пока вытаскивали парня. Потом кто-то поднял его на руки:

– Эй, бабы! у кого платок побольше?

Какая-то баба сняла с головы платок. Маленькое существо положили на платок и принялись откачивать. Качали с такой энергией, что оно взлетало на воздух, но это не помогало.

– Три! что есть силы три!

Тогда началась терка. Ему терли уши и виски, затылок, и щеки, и лоб. Не помогало. Маленькое существо не обнаруживало никаких признаков жизни. Молодой человек с шнурами на груди подлетел на коньках к толпе и подал изящный пузырек с жидкостью.

– Это спирт. Потрите им виски и дайте ему понюхать! – сказал он.

– Да чем нюхать-то будет, когда оно не дышит?! – возразили ему.

Тем не менее стали тереть виски и подносить флакон к носу. В это время одна из дам – та самая, что смотрела «в прозорную трубу», – узнав, что из проруби вытащили утопленника, упала в обморок. Ей понадобился спирт, и молодой человек с шнурами отобрал флакон с такою же изящной деликатностью, с какой подал его. Так как маленькое существо отказывалось жить, а панычевцы хотели во что бы то ни стало настоять на своем, то было решено употребить последнее и самое отчаянное усилие. Постарались разнять его сильно стиснутые челюсти и вновь стали качать. На этот раз были приложены все силы; качали с каким-то остервенением, всякий старался ухватиться за угол платка, как бы рассчитывая общими усилиями – «миром» – победить смерть. Кто-то заметил, что этак и мертвого откачать можно.

– Дышит! – промолвило несколько голосов разом, и работа остановилась.

Действительно, смерть была побеждена. Всех охватил восторг, как будто это бедное, хилое, оборванное существо принадлежало всем панычевцам или было гордостью всего села. Оно дышало и даже взмахнуло рукой. Тогда стали присматриваться к нему. До сих пор все видели перед собой только погибающую человеческую жизнь и необходимость спасти эту жизнь во что бы то ни стало. А его никто не видел. Что за странное существо! Голова окутана изодранным платком (шапка военного покроя валялась в стороне); неуклюжая женская кофта с изодранной подкладкой, из-под которой торчат клочья грязной ваты. На ногах вместо сапог какие-то тряпки. Лицо худое, костлявое, почти бескровное. Губы посинели от холода и дрожат, и весь он вздрагивает, словно его мучит бес. Все присматривались и все были поражены. Никто не знал его, в Панычеве такого не было, и все видели его в первый раз. Откуда же взялось это существо? как попало сюда? и как очутилось в проруби?..

– Чье оно? – спрашивали изумленные панычевцы друг у друга, и никто не мог ответить на этот вопрос.

– Господи! Да уж не наваждение ли это?

– Приблудное какое-то! – старались объяснить бабы. – Шло, шло себе куда-нибудь, может, из города, либо с хутора какого, и заблудилось! И какое чудное на вид! Должно быть, сирота.

– Теперь его надобно на печку первым долгом! – сказал кто-то.

– Эге! Первым долгом на печку, – согласились все, – чтоб его хорошенько проняло жаром! Наскрозь чтоб!

И все стояли над ним, оставляя открытым вопрос: кто же возьмет его в свою хату и положит на печку? Никто из присутствовавших еще не ощущал в груди своей такого желания. У того у самого семья была велика, другой боялся, что это дьявольское наваждение, которое принесет дому несчастье.

– Я думаю, горчишник бы ему поставить! Это тоже горячит! – продолжали советовать.

– Горилки бы влить ему столбуху![70] Вот это действительно горячит!.. Это я по себе знаю!

А «дьявольское наваждение» все лежало на платке, который растянули на воздухе четыре мужика. Оно уже раскрыло глаза, но ничего еще не понимало. Ему было страшно и хотелось плакать, но оно и этого не смело сделать. А холод между тем пронизывал его, и оно дрожало всем телом.

– Жинка! чи у нас печка растоплена? – спросил у бабы сухощавый, приземистый мужик в старом полушубке со множеством свежих заплат.

– С утра растоплена! – отвечала баба, утвердительно кивая головой, потому что угадывала мысль мужа.

– Так бери его в охапку! – сказал мужик. – Пускай греется!

Жинка взяла «дьявольское наваждение», тщательно завернула его в платок, на котором оно лежало, и понесла к берегу.

– Эх! добрая душа у тебя, Ерема! За это тебе на том свете хорошо будет! – чрезвычайно серьезно и с большим чувством говорили мужики и бабы. Ерема посмотрел на них довольно холодно и не сказал ни слова, а только подумал: «Каково-то вам будет на том свете?».

– А у самого шесть душ голышей! И куда только он его денет? – сочувственно говорили бабы. – Вот душа-то!

– Одно к одному! Беднота к бедноте! – замечали другие. – Так уж, видно, Господь захотел!

Откупщики наградили Ерему двумя лещами. Великодушный парень Яшка за свой подвиг получил судака. Он теперь грелся, плотно завернувшись в кожух и делая по льду отчаянные прыжки. От него сильно доставалось девкам. Паны ушли домой. Раздача рыбы кончилась. Рыбалки гурьбой отправились в кабак распивать откупщицкое ведро, да своих два. Публика расходилась, повторяя с недоумением:

– И откуда оно взялось, Господи ты Боже мой?!. Точно из воды, из-под коры ледяной вынырнуло!.. Чудо, как есть – чудо!..

II

Чудо разъясняется

«Приблудный» между тем лежал уже на печи. Его положили туда вместе с платком, в который он был завернут. Сначала он ничего не ощущал и лежал без мысли и без движения. Но вдруг он подскочил на месте; его сильно прижгло, печь была очень нагрета; он почувствовал боль и вместе с тем какое-то сладостное ощущение тепла.

Тогда у него явились мысли. Он огляделся кругом. Полумрак; слышится людской говор, смех и плач детей. Где он и как попал сюда? Он начинает припоминать. Вчера он вместе с другими ребятишками, такими же оборванцами, как он, бегал за экипажами при въезде в город. Они протягивали руки и жалобными голосами кричали: «Дайте копеецку! Позалейте! Есть хоцется!». И когда им кидали что-нибудь, они дрались между собой, вырывая друг у друга добычу. Потом они шли к своим матерям. Его мамка жила в какой-то темной, сырой и холодной трущобе. Она посылала его просить милостыню и, когда он приносил что-нибудь, покупала немного хлеба и доставала водки. Она почти всегда была пьяна и иногда колотила его. К ней приходили какие-то солдаты, ласкали ее, а иногда били, и она била их, а его они тогда высылали вон. Спал он вместе с мамкой, она согревала его своим телом, и ему было тепло.

В этот день мамка встала рано утром и неизвестно куда исчезла. Он ждал ее, но не дождался и захотел отыскать. Он видел, что мамка иногда ходила куда-то, по направлению реки, и сам пошел этой дорогой; но ее не встретил, а встретил село. Он никогда не видел глиняных хат с камышовыми крышами, потому что жил всегда в трущобе, близ города. Тут он увидел, что на реке много людей, и подумал: «Может быть, там и мамка!». Тогда он спустился вниз и смотрел в лицо каждой бабе, но мамки между ними не было. К нему подбежали ребятишки и стали толкать его. Ему было холодно, хотелось погреться, и он стал играть с ребятишками и согрелся. Играть было весело. Он позабыл и о мамке, и о том, что с утра ничего не ел. Ему очень понравилось болтаться ногами по воде; он не заметил, где кончается лед и начинается прорубь, и вдруг оказался в реке. А больше он ничего не помнит. Теперь ему хорошо, только бы поесть чего-нибудь, потому что его мучит голод.

– А оно, должно быть, спит еще, – слышится ему женский голос.

«Кто это – “оно”? – думает он. – Это, должно быть, я!»

– Ему надо оставить леща. Ты ему хвостик оставь, Горпина! Оно, должно быть, голодное. Пускай поест!

«А это верно! – думает он. – Я очень голоден! Должно быть, это добрые люди!»

Как бы им показать, что он не спит? Кашлянуть, сказать, вздохнуть – он боится, потому что он всего боится. Но он все-таки вздыхает…

Там же, на печке, он с наслаждением съел хвост леща, съел с костями и со всем, что у него было. Ему принесла это Горпина (так он догадывается). У Горпины маленькое лицо и сама она небольшая, так, лет десяти. Она принесла и тоненьким голоском сказала: «Ешь!».

Ну, теперь он, кажется, совсем оправился. В пору бы и с печи слезать. Печка так горяча, что он не только согрелся, а и высох, и, кажется, у него есть уже пузыри на теле. Но он не может сойти, пока его не позовут. Страшно…

– Ну, может быть, ты уже слезешь? Эй ты, хлопче или дивчина, кто тебя знает, что ты такое! – слышится тот же женский голос.

«Эге! – думает он. – Да они считают меня девочкой! Вот как!»

Он слезает с печи и довольно смело произносит:

– Я – хлопец!

Он видит перед собой пожилую женщину небольшого роста, сухощавую. Лицо у нее доброе, так что он не боится. Около нее выстроилось в ряд четверо ребят один другого меньше, и все с любопытством смотрят на него. Один на руках женщины, совсем маленький, плачет. Около печки стоит девочка. У нее розовое личико и веселые, бегающие глазки. Он узнал Горпину. Ну, кажется, ему нечего бояться. Смотрят ласково и не собираются бить его.

– У тебя есть батько? – спрашивает его женщина.

– Не знаю! – отвечает он.

В самом деле, он не знает, есть ли у него батько. Да он никогда и не думал об этом.

– А мамка?

– Мамка есть.

– Где ж она?

– Не знаю!

– А откуда ты пришел?

– Из-под города.

– Что ж ты там делал?

– Жил!

– А как тебя зовут?

– Панас.

Женщина больше не спрашивала. «Погуляй с ребятами», – сказала она ему, но он не умел играть с ними, и они его боялись. Он сел на лавку и смотрел в окно. Когда женщина вышла из хаты, к нему подсела Горпина и стала расспрашивать. Неизвестно почему у него развязался язык, и Горпине он рассказал все что припомнил, когда лежал на печке. Горпина сказала ему, что он – «бедный хлопец». Он просидел на лавке до вечера. В это время перед ним прошло много картин, каких он прежде не видел. Горпина укачивала в люльке грудного ребенка и напевала колыбельную песенку. Вообще с Горпиной они очень сошлись. Она предложила ему развязать свои тряпки и ходить босиком. Он это сделал и нашел, что так лучше. Дети тоже бегали босиком! Мать их часто входила в хату, говорила о телятах, о каком-то квасе, который, к несчастью, перекис, а один раз пришла очень взволнованная и рассказала о поросенке, который по неопытности попал в лохань с водой и чуть было не утонул. «Точь в точь, как я в ополонку!» – подумал Панас. Дети выбежали на двор смотреть на поросенка; ему тоже очень хотелось пойти с ними, но он не решился.

Когда стемнело и в хате зажгли «каганец»[71], вошел Ерема.

– Э, уже ожил! – по-приятельски обратился он к мальчику. – Ну а я думал, что тебе капут будет!

Горпина рассказала ему все, что знала про Панаса. Сели ужинать. Ерема ел затирку[72] со зверским аппетитом. Панас с величайшим любопытством наблюдал, как он опрокидывал в рот ложку за ложкой, и при этом губы его издавали такой звук, будто он всякий раз обжигался. И глаза Еремы в это время как-то особенно блестели, так что по временам Панасу делалось даже страшно. Ерема всегда так ел. Он работал как вол, буквально ни минуты не оставаясь в покое, и нарабатывал гигантский аппетит, так что во время обеда или вечери уже не разбирал, что́ было в миске, и истреблял все, что ни давали ему. Если б ему положили вместо галушек кусок старой подошвы, он и то съел бы впопыхах, лишь бы только присолили хорошенько. Он любил хорошо солить. Голова у этого человека была огромных размеров и казалась еще больше оттого, что сидела на длинной шее и украшала маленькое, сухощавое туловище. Но, несмотря на свои большие размеры, эта голова, кажется, не много работала, предоставляя главенство мускулам. Ерема был неразговорчив, говорил отрывисто и нескладно и вообще слыл за мужика недалекого. Жинка его, Марина, играла очень видную роль в хозяйстве: она заправляла, а Ерема только выполнял то, что она находила благовременным. Марина свершала свою миссию спокойно, с какой-то медленной рассудительностью, сама работала не меньше Еремы и никогда не жаловалась на бедность. И так эти люди прожили уже пятнадцать лет вместе, почти молча, изредка разговаривая только о предметах, необходимых в хозяйстве. Они очень подходили друг к другу.

– Ну, уже до завтра живи, хлопче! – сказал за ужином Ерема, что сильно поразило Панаса.

«А что же завтра он будет делать? Разве его отвезут к мамке? Но там ему было гораздо хуже, чем здесь».

– Мы тебя держали бы, да у нас у самих плохо! – прибавила Марина.

Это еще больше поразило Панаса.

«Как плохо? Когда у них такая теплая хата, есть и обед, и ужин, и кожух? А вот посмотрели бы они, каково у его мамки, там, где он жил с нею!.. Тогда бы они знали, что такое – плохо… А это хорошо, очень даже хорошо». И ему пришло в голову, что мамка, может быть, и не вернулась домой, что ее где-нибудь раздавили, убили… Куда же он пойдет завтра? Да он замерзнет на дороге. И ему стало очень страшно за завтрашний день, так страшно, что он никак не мог проглотить затирки, которая была у него во рту. Вдруг слезы закапали на стол.

Он испугался еще больше – может, здесь нельзя плакать. Вообще он несколько побаивался Еремы. С Мариной и с детьми он как-то свыкся за день, а большая голова Еремы пугала его. На его слезы, по-видимому, не обратили внимания. По крайней мере, никто не утешал его. Все молчали.

– Чуешь, Ерема! Сходил бы ты до попа, може, он возьмет!.. – сказала Марина после ужина.

– А правда! я схожу! – ответил Ерема, вытирая рот рукавом сорочки. – Надо, чтоб взял. Не пропадать же ему. Может, мамку его где-нибудь пришибли… Ведь она – шкура!..

Последнее замечание не было новостью для Панаса. Солдаты, приходившие к его матери, часто обращались к ней с этим приветствием, и так как она никогда не обижалась, то он подумал, что это слово хорошее. Должно быть, однако, этот Ерема знает его мамку! А это было бы хорошо, если бы поп взял его к себе. Что такое поп, он, правда, не знал хорошенько; он знал только, что попы служат в церкви и хорошо живут. Это он слышал от мамки. Знал также, что они ходят в длинных платьях, потому что один раз поп дал ему копейку.

После ужина все принялись креститься. Панас не знал, следует ли и ему делать это.

– А ты отчего не молишься? – спросила его Марина.

Он молчал.

– Ты разве не умеешь?

Он умел молиться, но все-таки молчал. Он уже струсил, вообразив, что его будут бить за то, что он не молится.

– Разве мамка твоя не молится?

– Нет, я не видел! – робко отвечал Панас.

– Я же говорю, что она шкура! – заметил Ерема. Он надел кожух и шапку и отправился к попу.

Скоро после его ухода в хату вошли две бабы.

Одна была старуха, с отвислой кожей на щеках, с большими, точно выкатившимися глазами, полусогнутая и постоянно опиравшаяся на палку. Другая – еще довольно молодая, вертлявая и плотная.

Обе они удивились, что видят «дьявольское наваждение» сидящим на лавке, а не лежащим на печке при последнем издыхании. Молодая высказала свое удивление звонким, крикливым голосом, старуха – шепотом: у нее совсем не было голоса, она уж лет семь тому назад, по ее словам, «порвала кишку». Звали ее Литвинкой и считали колдуньей. Страшные глаза ее поддерживали эту репутацию и делали ее пугалом.

Как только бабы вошли, Еремины дети сейчас же спрятались за печку, потому что их часто, когда они плакали, пугали Литвинкой. Даже Горпина сделала шаг назад. Бабы подробно расспрашивали Марину про Панаса и, по-видимому, убедились, что Панас – настоящий человек, а не дьявольское наваждение. Наслушавшись вдоволь, они собрались уходить; тогда молодица, как бы мимоходом, заговорила о событии на льду.

– А я, как осталась тогда простоволосая, так и домой дошла! Просто стыд и срам! Баба идет по улице, и косы распатланы.

Тогда Марина поняла, зачем пришли бабы.

Молодица была та самая, которая отдала свой платок для откачиванья Панаса. Очевидно, они пришли за платком; они боялись, что платок пропадет. «Эх, народ! – подумала Марина. – То-то жадность!» И она вспомнила, что молодица была женой зажиточного мужика, Семена Тонконога, у которого была даже своя мельница. Когда Марина достала с печи платок и подала ей, она сказала:

– Да нет, это я не к тому!..

Но платок все-таки взяла и потом прибавила на прощанье:

– А поп непременно возьмет его!.. У него уж есть одна сиротка… Сонькой прозывается! Вот они и будут вместе! У попа хлеба много!

Эти слова крепко засели в маленькой голове Панаса. Первое – «у попа хлеба много», второе – «сиротка Сонька». Ерема вернулся с доброй вестью. Поп принимает к себе Панаса. Батюшка сказал, что он не может отказать по долгу христианина и притом пастыря, а матушка – что у них всякому найдется работа и что мальчик без дела сидеть не будет. Эти изречения тоже нашли себе место в голове Панаса.

Все улеглись спать. Марина на дощатой кровати, рядом с нею Горпина, а около нее – люлька с грудным ребенком. Ерема, по праву главы, полез на печку, и Панас ему не завидовал, потому что у него до сих пор еще болели бока от обжогов. Детям разостлали среди хаты рядно, под головы положили Еремин кожух, и все они улеглись рядом «покотом»[73]. Тут же положили и Панаса.

Панас выспался на печке и долго не мог заснуть. Притом же в этот день он вынес так много новых впечатлений. Прежде всего его мысль перенеслась в трущобу под городом, и дрожь пробежала по его маленькому костлявому тельцу. Господи, как там холодно! И это он засыпал бы там голодный, бок о бок с мамкой, которая ругается и от которой несет водкой; а может быть еще, как раз в это время пришли бы солдаты, и его прогнали бы на улицу, и он бегал бы вокруг трущобы, дрожа всем телом. А что теперь с мамкой? Где она? Может быть, где-нибудь убили? Ну что ж, это может быть: она такая задира, ко всякому лезет.

Он думает это совершенно равнодушно, нисколько не содрогаясь от такого печального предположения. Еще бы! При мысли о мамке он непременно вспоминает о холоде, голоде, ругательствах и побоях. А теперь ему тепло, он сыт, никто не ругает, не бьет. А завтра еще к попу поведут его, у попа же много хлеба. И ему представляется широкий поповский двор, весь заваленный хлебом. Тут и булки, и книши, и бублики, и калачи. Всего вдоволь. «А работа всякому найдется, и мальчик без дела сидеть не будет!» – это сказала матушка. Какая же работа ожидает его? Он решительно не может представить себя за работой. Он ничего не умеет. Милостыню просить матушка не пошлет его, а больше он ни к чему не приучен. А батюшка, должно быть, святой – ведь он постоянно Богу молится. Но что это за особа такая – сиротка Сонька? Ее, вероятно, нашли где-нибудь в лесу либо на дороге, все равно как его в ополонке. Должно быть, такая же оборванная, как и он. А все же как-то страшно ему идти к батюшке, хотя у него и много хлеба. Вдруг заставят его Богу молиться, а он ни одной молитвы не знает. Должно быть, про эту работу и говорила матушка. Заставят по целым дням Богу молиться. Так и есть, он напал на верную мысль. Они будут вместе с Сонькой с утра до вечера стоять перед иконами и бить поклоны. Ну что ж, это вовсе не трудно, в особенности если принять во внимание, что у батюшки много хлеба. А вдруг откуда ни возьмись придет мамка – пьяная, с окровавленной мордой, возьмет его с собой и пошлет клянчить «копеецку»?! И ему опять сделалось холодно. Как же! Так вот он и пойдет. Нет, он к мамке ни под каким видом не вернется.

Он заснул с твердой решимостью приложить старание в битье поклонов и никогда не возвращаться к мамке.

III

Панас представляется своим благодетелям

– А ты не бойся, дурачок! Батюшка добрый! – усовещивал Ерема своего протеже, который, по мере того как они приближались к батюшкиному дому, замедлял шаги и, по-видимому, норовил повернуть назад. – Старайся угодить матушке, потому она… с характером… любит порядок. А батюшка ничего!

Видно, Ерема принял большое участие в Панасе, если сказал ему такую длинную речь. Было часов семь утра. Зимнее солнце только что встало и уже обещало за день распустить и тот скудный снег, который лежал на земле и на крышах. Утро походило на весеннее и не имело в себе ничего декабрьского, хотя это было в декабре, за три дня до Рождества. Они дошли до поповского дома. Из открытых ворот с лаем вылетело полдюжины огромных собак и набросились на фалды Еремина кожуха. Из двора выбежала девочка лет десяти и закричала на собак. Панас подумал, что это, должно быть, Сонька. Какое же у нее некрасивое лицо! Широкое, с большим носом, смуглое. У Горпины лицо гораздо лучше. Они вошли во двор. Панас увидел, что двор был широкий, чистый и вовсе не был завален хлебом, как он представлял вчера. Через двор был протянут канат, а на канате цепь, на которой бегал и заливался неистовым лаем мохнатый пес. Все это сильно напугало Панаса. Как он будет жить здесь, среди этой стаи собак, из которых каждая больше его? Как уйдет Ерема, они его разорвут. Во дворе, у крыльца, стоял стул, а на стуле сидел батюшка. Было тепло, и он наслаждался воздухом. Батюшка был худощав и довольно стар. Длинная борода его была почти белая. Лицо у него было бледное, постническое, но доброе и как бы вникающее, вдумчивое. На нем была черная ряса, на голове теплая меховая шапка, а в правой руке тяжелая, толстая палка из кипариса. Ерема сейчас же снял шапку и подошел к батюшке под благословение. Панас же стоял неподвижно. Так как батюшка размахнулся, чтоб и его благословить, то произошло маленькое недоразумение.

– Он этого не знает! – сказал Ерема.

– Подойди, мальчик, не бойся, – ласково сказал батюшка. Но Панас не двигался с места.

Тогда Ерема насильно притащил его к батюшке, и тот благословил его.

– Так тебя зовут Афанасием? – спросил батюшка. Мальчик с недоумением раскрыл глаза. Вовсе его не так зовут. Такого имени он никогда и не слышал.

– Панасом! – ответил он.

– Ну, это все равно. Афанасий или Панас – это все равно. А кто твоя мать?

– Шкура! – ответил Панас с большой уверенностью, полагая, что этим он дает самый точный ответ.

– Ты очень испорченный мальчик! – строго заметил батюшка. – Разве так можно говорить про свою мать?

Панас был поражен этим замечанием – что же он такое сказал? Разве не вчера еще Ерема сказал то же самое, да еще два раза. Он молчал, а на глазах у него навернулись слезы.

– Это ничего, ничего! – утешил его батюшка. – Мы тебя исправим!.. Конечно, ты, должно быть, жил в развратной среде, твоя мать, как видно, женщина порочная… Здесь ты будешь иметь хорошие примеры. Нужно только, чтобы ты сам захотел исправиться, потому что в Писании сказано: «Без меня Бог не может спасти меня…».

Ерема сообразил, что проповедь, вероятно, затянется, а у него дома ждала работа.

– Так я уже пойду до дому! – сказал он, низко кланяясь.

Панас возвел на него умоляющий взгляд. Хотя в Ереме не было ничего такого, что особенно привлекало бы его, но в его хате он провел лучший день в своей жизни. Ему сделалось страшно с глазу на глаз с батюшкой, который к тому же замышлял исправить его. Но Ерема не видел этого взгляда и довольный, что его отпустили, сейчас же ушел, отбиваясь от поповских собак. Батюшка продолжал:

– Ты сирота, Афанасий! Мать твоя покинула тебя, оставила на произвол судьбы; заботиться о тебе некому, кроме Бога… Вот Он, как видно, о тебе и позаботился; ты не умрешь на улице, а будешь жить у добрых людей. Главное – слушайся старших, никому не говори грубостей… Даже Степку слушайся… Это ничего, что он дурачок… А ты все-таки его слушайся, потому что в простых сердцах Бог почивает… «Буия Бог избрал, да посрамит премудрыя…»[74] Ну, чего же ты плачешь? Кажется, я тебя не обижаю!..

Панас действительно плакал навзрыд, а отчего – этого он и сам не знал. Испугали ль его неведомые ему раньше батюшкины слова, в которых упоминался какой-то неизвестный ему Степка-дурачок, или так сильно повлиял на него уход Еремы, – но он чувствовал себя ужасно несчастным. В это время Сонька с бичом в руке погнала через двор три пары телят. Панас подивился, какая она толстомордая, здоровая, цветущая. Должно быть, ей хорошо здесь. Это уменьшило его грусть. Послышалось трепетное шуршание женского платья, звук тяжелой поступи, и на пороге показалась высокая женщина, гигантского сложения, с бледным лицом, когда-то красивым, а теперь морщинистым. На ней было простое платье из темной фланели, а на голове шерстяной платок, но Панас сейчас же догадался, что это не мужичка. Это, должно быть, матушка.

– Вот, душа моя, мальчик, которого вчера вытащили из проруби! – обратился батюшка к ней, и тогда Панас окончательно понял, что это была матушка.

Матушка пристально оглядела его с ног до головы.

– Какой он несчастный! Кожа да кости… Сонька! – крикнула она.

Сонька в одно мгновенье уже стояла перед нею, точно из земли выросла. Она преглупо смотрела прямо в глаза матушке.

– Там, в горнице, отыщи старые сапоги паныча, в маленькой хате висит его куртка, знаешь – с заплатой на рукаве… Да еще поищи в грязном белье парусиновые штаны; их прежде нужно заштопать. Они, правда, летние, да все же хоть что-нибудь… А то у него вместо штанов какая-то бахрома… Вишь, отовсюду светится… Да постой еще! Что ты вертишься, словно тебя на кол посадили?.. У него и шапки тоже нет… Ну, хороша же у тебя мамка! Должно быть, таскается с солдатами, а тебя посылает милостыню канючить!.. Вишь, у него и шапка солдатская, вдвое больше его головы!.. Отыщи там панычев картуз прошлогодний. Ну мамка – нечего сказать!.. Да и он, должно быть, сокровище! Воровать умеешь? – заключила матушка, обращаясь уже прямо к Панасу.

У матушки был громкий голос, и она не щадила его. Она говорила всегда с большим увлечением, с разнообразными интонациями и в сильных метких выражениях. Панас был совершенно уничтожен ее речью. Главное, что она все угадала про мамку: и что она с солдатами таскается, и что посылает его милостыню просить. Грозный образ матушки, ее могучий голос, ее прозорливость – уничтожили его. Он не смел даже плакать. На вопрос матушки он не ответил, ответила сама матушка.

– Еще бы не умеет! Я думаю – мамка только этим и живет!

Но это уже обидело Панаса. Он никогда не замечал, чтоб мамка занималась воровством. С солдатами таскалась – это так, а чтоб воровать – этого еще не бывало.

– Нет, мамка не ворует! – решился выговорить он.

– Ишь ты каков! Да он шустрый! Ему пальца в рот не клади!.. Только у меня ты посмирнеешь! – предрекла матушка.

– Видишь, Афанасий, – мягко сказал батюшка, – ты уже теперь грубо отвечаешь матушке! Это нехорошо!..

– Э-эх! – вдруг набросилась матушка на батюшку. – Афа-насий… От земли его не видно, а он А-фа-на-сий! Еще – чего доброго – Афанасий Иванович, или как там его станешь звать?.. Тебя как по отцу-то?

– Я не знаю!..

– Ну, так и зовись Фанаськой, и все тут… Чего там еще афанасничать!..

Панас готов был зваться чем угодно, хоть барбосом, если б того захотела матушка, – только бы его перестали терзать. В сущности, это было большое терзание – стоять перед матушкой и выслушивать от нее презрительные замечания насчет мамки и насчет его самого. Положим, о мамке он не особенно печалился, но надо же правду говорить, она никогда не воровала и его не учила воровать. Его занимал вопрос: что же они с ним в конце концов сделают и когда все это кончится?

А кончилось это так. Его отослали в конюшню, куда Сонька принесла все предметы, о которых упоминала матушка, кроме, впрочем, сапог, которые еще не были отысканы. Здесь он стал переодеваться. В конюшне стояла тройка лошадей с очень довольными мордами и полными боками. Очевидно, их кормили хорошо. Здесь же на четырех подставках были положены доски, на них разостлана солома, прикрытая рядном, а на рядне лежал парень в ситцевой сорочке, босой, с высоко подкатанными штанинами. У парня была кудрявая голова, по-видимому, очень мало знакомая с гребнем; эта голова бросалась в глаза своими малыми размерами, в особенности по сравнению с головой Еремы. Лицо у парня было сухое, неподвижное, на нем не было ровно никакого выражения; серые глаза казались сонными. Парень, увидев Панаса, ухмыльнулся.

– Это тебя вчера вытащил Яшка? – хихикая, спросил он.

– Меня! – отвечал Панас.

– Так ты будешь жить тут? – продолжал парень и опять захихикал.

– Буду!

– Ну ладно! Зададут тебе перцу!..

После этой фразы парень залился хохотом, но каким-то тихим, прерывистым. Панас вздрогнул от этого смеха. Он тут же решил, что это, без сомнения, и есть Степка-дурачок, о котором говорил батюшка и которого нужно слушаться.

– Какой же ты, однако, плохенький! Ты, должно быть, три дня ничего не ел! – прибавил парень уже без смеха, рассмотрев маленькое костлявое тельце Панаса, когда тот снял свои рубища, чтоб надеть другую одежду. Тут парень заметил еще, что у Панаса совсем нет белья и что он надевает куртку на голое тело.

Из конюшни Панас вышел совершенно преображенным. Куртка была длинновата, но по крайней мере цела; штаны отличались весенней легкостью, но сквозь них не «светилось». Гимназическая фуражка была почти по голове Панаса. После переодеванья его отправили на кухню завтракать. Кухня помещалась отдельно от «горниц» и представляла самостоятельную постройку. Здесь собралась чрезвычайно разнообразная и несколько странная публика. Председательницей по старшинству была, без сомнения, почтенная кухарка Маланья, особа лет пятидесяти, своими размерами напоминавшая матушку, но лишенная одного глаза, который сама себе выколола в припадке беснованья; она явилась сюда из соседней губернии, и батюшка изгнал из нее лютого беса. С тех пор она перестала беситься и только во время новолуния чувствовала какой-то необычайный прилив энергии, вследствие чего ей хотелось кого-нибудь побить. Но так как мужа ее здесь не было, то она от этого воздерживалась. В благодарность за лечение она осталась у батюшки кухаркой. Рядом с нею помещался Степка, который теперь не хихикал, а вел себя очень солидно, что с ним всегда бывало во время еды. Тут же помещалась широколицая Сонька. Эта, напротив, в отсутствие матушки отличалась чрезвычайно веселым нравом и вечно показывала свои большие зубы. Очень скромно сидели два бледнолицых субъекта – это больные, приехавшие к батюшке лечиться от нечистой болезни, которую батюшка с успехом изгонял. Они привезли батюшке по два мешка пшеницы каждый и за это пользовались у него столом, а также квартирой в сарае, где стоял экипаж. Они все время вздыхали и произносили какие-то молитвы. Была тут еще Дунька, матушкина горничная, единственная прислуга у батюшки, служившая за плату. Она очень ценилась, потому что умела хорошо гладить белье, и это обстоятельство давало ей право относиться к остальной прислуге немного свысока. У нее было молодое, цветущее лицо, с массой веснушек, и здоровая, вечно колыхавшаяся грудь. Остальные были бесплатны. Кухарка Маланья – из благодарности, Сонька – по сиротству, Степка – по глупости и, наконец, только что присоединившийся Панас – по случаю того, что его вчера вытащили из проруби.

Здесь Панас узнал много новых для него и отчасти неожиданных вещей. Прежде всего подтвердилось его предположение, что батюшка – святой. Это единогласно утверждала вся кухня. Относительно матушки этого никто не решался утверждать. Несмотря на ее высокий сан, по общему мнению, ей предназначалось угодить в ад, а Сонька высказала это даже в виде пожелания. Все находили, что от матушки им житья нет, что она не доставляет никому из них ни минуты отдыха, а Сонька при этом обнажила правое плечо и показала синяк. А сколько сам батюшка терпит от нее, так это и рассказать нельзя. Она его грызет, а он знай себе Богу молится. Кроме того, она скупа как дьявол (почему-то все присутствовавшие были уверены, что дьявол скуп). Вот и теперь: вчера батюшка ходил с молитвой и привез домой две повозки всякого хлеба, а в погребе стоит целая бочка селедок. Между тем они едят квашеную капусту с житными сухарями. Эти отрывочные сведения, сообщенные Панасу как бы для первого знакомства, разумеется, не могли особенно поднять его дух, но нельзя сказать, чтобы они слишком опечалили его. Право же, все это было гораздо лучше, чем голодная и холодная жизнь в трущобе с пьяной мамкой и беганье за милостыней.

Тем не менее Панас все-таки не узнал хорошенько, какая предстоит ему роль на новом месте. Впрочем, это не заставило долго ждать себя.

IV

Матушка принимается за воспитание Панаса

Вечером того же дня выяснилось, что Панас будет спать в конюшне вместе со Степкой. Оказалось, что это было удобно по двум причинам. Во-первых, потому что у Степки был овчинный кожух, под которым спать было очень тепло; во‐вторых, потому что сам Степка едва успевал опуститься на доски, как уже храпел богатырским сном и всю ночь лежал как дубина, не переменяя положения. Панас проспал эту ночь с удовольствием, но без всякого удовольствия он проснулся, когда услышал сильный стук в дверь, запертую изнутри. Сперва ему почудилось, что он в трущобе и что Степка – это его мамка, к которой пришли солдаты. В конюшне было так же темно и холодно, как и в трущобе, в особенности явственно он почувствовал холод, когда выскочил из-под теплого кожуха. Стук повторился, но на этот раз сопровождался громким восклицанием:

– Эй вы! лежебоки! Четвертый час! Вставайте!..

Панас узнал голос матушки. Тон, которым были произнесены эти восклицания, не заключал в себе ничего грозного.

– Я уже встал! – несмело ответил Панас.

– Ну, так ты за это молодец! – похвалила матушка. – И всегда нужно рано вставать! Разбуди же того дурня!..

Панас принялся будить дурня, но дурень только мычал, не подавая никакой надежды на пробуждение.

– Ну что? – спросила матушка за дверью.

– Спит! – ответил Панас.

– А ты его за волосы! Тащи, сколько силы есть! Это ничего! А то он будет спать до вечера.

Панас сильно колебался. Ему еще никогда не приходилось таскать за волосы такую почтенную особу, каков был Степка. Однако, во исполнение приказания матушки, он ухватил Степку за чуб и начал тащить к себе с такою осторожностью, как будто желал сделать это по секрету от Степки. Это подействовало.

– Караул! – закричал спросонок обладатель кудрей и пустил такой поток отборных ругательств, что Панас начал опасаться за его и свою жизнь в случае, если услышит матушка.

– Тише! матушка здесь! – прошептал Панас, и Степка немедленно смирился и сейчас же отпер дверь конюшни. Тогда в конюшню упал луч света от фонаря, при свете которого матушка свершала свою ночную распорядительность; а вместе со светом в конюшню ворвался поток свежего холода. Кони вздрогнули и подняли уши. Внушительная фигура матушки с закутанной в платок головой, с фонарем и ключами в руках произвела впечатление на Степку; он принялся почесывать затылок с явным смирением.

– Тебе бы все спать! – нравоучительно обратилась к нему матушка. – А небойсь, и не подумал о том, что у коней в яслях нет ни крохи сена!..

– Чего еще им! Успеют еще нажраться! У меня у самого еще ни крохи во рту не было! – с добродушной улыбкой ответил Степка.

– Он у нас дурачок! – обратилась матушка к Панасу, указывая на Степку и нисколько не смущаясь его присутствием. – У него не все дома…

Степка нимало не обиделся по поводу такой рекомендации. Он сам о себе был совершенно такого же мнения.

– А ты ступай на горо́д[75]. Там Маланья уже подоила коров; так ты забери телят и отгони их на водопой! – обратилась матушка к Панасу. – Да смотри у меня – ворон не считать! Слышишь?

Выражение «считать ворон» означало у матушки – зевать по сторонам. Панас этого не понял и, вообразив, что матушка разумеет настоящих ворон, очень удивился – с какой стати придет в голову считать ворон. Ему дали бич и поставили его в ариергарде маленького стада телят. Тут оказалось, что он не знает, что́ с ними делать, куда гнать их и где этот самый водопой.

– Ну, я вижу, что с тебя мало будет толку, когда ты этого не знаешь! – решила матушка. – Эй, Сонька, покажи ему, где водопой.

Из комнат вышла Сонька, распатланная и заспанная. Один глаз у нее еще был закрыт, и она делала неимоверные усилия, чтобы открыть его.

– Господи! И когда этот народ выспится… – с негодованием воскликнула матушка. – Я, кажется, хозяйка и к тому еще матушка, а встаю раньше вас всех!..

Тут матушка забыла про одно обстоятельство – именно, что она позволяла себе отдыхать часика два-три после обеда, чего «этот народ» не мог делать.

– Покажи ему водопой! Да смотри – не разлягся там где-нибудь под деревом.

В этом случае матушка опять-таки не приняла в расчет, что дело происходило в декабре, когда лежать под деревом было не так-то удобно. Панас вместе с Сонькой погнал телят на водопой. Было еще совсем темно. Ночное небо закуталось в темно-синие облака, надулось и обещало быть сердитым в продолжение дня. Сонька спала на ходу, спотыкаясь на каждом шагу и рискуя вывихнуть ногу. Панас шел по ее следам, стараясь разглядеть места, чтоб в другой раз обойтись без помощи Соньки. Они дошли до крутого берега. Вниз к реке вела широкая дорога. Место показалось Панасу знакомым. Телята смело бежали вниз. Тогда и им пришлось бежать, и благодаря этому Сонька совсем очнулась.

– Чтоб ее черт подрал с ее телятами! – промолвила она.

– Чего ты ругаешься? – спросил Панас.

– Погоди, ты еще не так будешь!.. Никогда не даст выспаться, ведьма долговязая…

– О-го! Как ты ее! – удивился Панас.

– А то как же? – мрачно продолжала Сонька. – С того дня, как я живу у нее, я еще ни разу не выспалась!.. Вот так и ходишь все, точно угорелая!.. И на кой только черт она меня взяла?!

– А ты где была прежде? у мамки?

– Гм! у мамки!.. Никакой у меня мамки не было!

– Как никакой?

Панас совершенно искренно удивился. Он понимал, что может у кого-нибудь не быть батьки, как у него, например, но чтоб мамки не было – это уж как-то странно.

– Никакой! – повторила Сонька. – Я жила в городе, в приюте… Там много детей живет. Меня туда подкинули, когда была я еще маленькой. Там все такие. Там я и выросла. А они взяли меня воспитать…

– А разве там было лучше?

– Не знаю. Везде скверно, когда нет ни батьки, ни матери.

– А вот у меня есть мамка!.. Только она пьяница… Я думаю, что тут лучше будет!..

В это время они уже спустились к реке. Стало светать. Панас увидел себя на том месте берега, откуда вчера он сделал первый шаг на лед. Вон посредине реки та самая прорубь, в которой он болтался. Она стала уже примерзать. На берегу тихо пробивалось множество маленьких ключей. Все они легкой кристальной зыбью несли свою прозрачную воду в реку, вследствие чего некоторая часть реки у самого берега не замерзла. Телята принялись тянуть воду своими мордами. Сонька вздумала «скользаться». Панас не мог этого сделать, потому что у него не было сапог, а босыми ногами ходить по льду не очень-то приятно. Телята уже давно напились. Панас кричал, что пора домой, но Сонька увлеклась и не высказывала желания спешить. Наконец они поднялись на гору.

– Задаст же она мне, – совершенно равнодушно сказала Сонька. – Все косы оборвет!..

– Отчего у тебя такая широкая морда? – вдруг спросил Панас.

– Такую Бог дал!.. А тебе завидно?

Этим окончился их разговор для первого знакомства. Соньке действительно «задали», то есть просто оттаскали ее за волосы, но она, как привычная, вынесла это хладнокровно. Панасу заметили, чтоб он в другой раз не засиживался.

– Ты их не слушай! Ни Соньки, ни Степки, никого – слышишь? Только меня слушай.

Панас сильно затруднялся, как с этим приказанием совместить совет батюшки – слушаться всякого, даже Степку-дурачка. Ему дали в руки метлу, и он принялся выметать двор к празднику. Тут он сделал еще одно знакомство. Барбос, бегавший на цепи и все утро ворчавший на него, вдруг почувствовал к нему нежность и стал вилять хвостом, выражая тем свое расположение. Успел ли он приглядеться к Панасу или переменил свое отношение из уважения к панычевой куртке, которая была на Панасе, это осталось неизвестным, но он уже больше не ворчал на Панаса, и с этих пор у них завязалась трогательная дружба. Матушка возилась на дворе с птицей. Сонька бегала как угорелая, выполняя ее приказания, а Панас мел и мел до тех пор, пока у него не заболела спина. Тогда он остановился отдохнуть.

– Эге, хлопче! Этак ты за три дня не выметешь! Чего пристал? – заметила ему матушка, которая каким-то чудом видела одновременно все, что делалось в кухне, на огороде, в конюшне, во дворе и даже в комнатах. Панас налег на метлу. В это время во двор зашла жена церковного старосты – особа низенького роста, пожилая, бойкая и имевшая вид человека, который любит выпить; к матушке она всегда заходила с единственною целью – пожаловаться на своего супруга, церковного старосту, который не хотел уступить ей первенства в деле выпивки и которого она поэтому называла пьяницей.

– Это тот, вчерашний? – указала она на Панаса.

– Да, это – Фанаська… Мы eгo взяли на воспитание… Он – бедный сиротка! Надо же кому-нибудь пригреть его! – с чувством отвечала матушка.

Панас в это время сильно налегал на метлу и действительно «пригревался», потому что с него лил пот. А матушка продолжала:

– Мамка у него развратная, с солдатами таскается, ворует… Ах, этих женщин я бы всех перевешала… Он тоже, я думаю, не лучше… Морока с ними! Только грех на душу берешь!.. Я бы не взяла, да так уж – для спасения души собственно… Вот и Сонька тоже. Была совсем почти голая, когда мы ее взяли… По неделям морды не мыла, вши прямо заедали ее, с голоду опухла… А теперь посмотрите, как ее разнесло! Одета, обута и сыта, а что с нее толку? Так и норовит отвильнуть от работы! От этого народа не жди благодарности, нет!.. Вишь, который уже раз он отдыхает. Метнет раз – и отдых!.. А жрут, я вам скажу, каждый за троих!..

Старостиха, пособолезновав и пожаловавшись на «своего старика», удалилась, а на смену ей явилась супруга главного помещичьего приказчика. Эта, по своей дородности, оставляла позади даже матушку. Она была, правда, не так толста – по причине своей молодости (ей было с небольшим тридцать), но у нее зато было много здоровья по той же причине. Она пришла позаимствовать полдесятка сельдей.

– Где это вы взяли такого франта? – спросила она, указывая на Панаса.

– А это сиротка, которого вытащили вчера из проруби! – ответила матушка. – У него мамка – мошенница, занимается разбоем на большой дороге и развратничает с целым городом… А я его пригрела… Если б вы видели, каким он пришел!.. Как есть голым… У меня за одну ночь поправился…

Панас слышал все эти разговоры и мигал глазами от удивления. Одна за другой потом являлись еще – головиха[76], супруга фельдшера, супруга младшего приказчика, – и всем им матушка представляла его, рекомендуя его мамку в самых сильных и неожиданных выражениях. Ему стало больно от этих рекомендаций. С какой стати все смотрели на него как на какого-то маленького воришку, когда он ничего еще не украл? Он кончил мести двор.

– Теперь возьми-ка вот эту мокрую тряпку и вытри хорошенько все стекла в окнах! Приучайся ко всему! – ласково скомандовала матушка, и он, не отдыхая, принялся исполнять новое поручение.

За вытиранием стекол последовала чистка экипажа; потом мытье тарелок, затем нужно было напоить лошадей и принести им сена, потому что Степка в это время был занят починкой возка. В конце концов Панас не заметил, как прошло время до обеда, и обедал с таким аппетитом, какой видел вчера у Еремы.

– Ну что? понравилось? – спросили его на кухне.

Он промолчал. После обеда опять закипела работа, и замечательно, что сама матушка ни на минуту не оставалась без дела. То возилась с солеными огурцами, которым нужно было сделать новый рассол; то лечила курицу от постигшего ее типуна. В этот день (так как это было за два дня перед праздниками) матушка даже не спала после обеда. Панас исполнял все ее приказания, и она одобряла его.

– С него будет толк! Будет толк! – повторяла она. – Как бы только он не стал воровать по старой привычке…

После обеда Панас ходил уже в сапогах.

На следующий день пришла записка от помещика. Молодой человек, катавшийся на коньках (он приходился двоюродным братом помещице), просил батюшку прислать к нему на два часа того оригинального мальчика, которого вчера вытащили из проруби. Матушке это не понравилось. Мальчик так нужен, а они отрывают его от работы для каких-то там глупых затей. Однако отказать было нельзя. Батюшка еще на прошлой неделе выпросил у помещика стог сена. Это было бы с его стороны крайнею неблагодарностью. Панас отправился «во двор».

Помещичий дом находился менее чем в полуверсте от батюшкиного.

Он состоял собственно из двух домов: большого каменного о двух этажах – в нем жил сам помещик с семейством – и маленького деревянного, стоявшего особняком. В этом обитал тот самый молодой человек, который носил пальто с шнурами и которого звали Феденькой. Панаса повели прямо к нему, Феденька занимал три небольшие комнатки, уставленные беспорядочной, разнокалиберной мебелью. Невысокие стены были густо увешаны картинами без рамок. Сюжеты картин отличались бесконечным разнообразием, начиная от Самсона, потрясающего колонны храма, и кончая собирающейся купаться женщиной, в самой откровенной позе. На окне валялись кисти и краски; среди комнаты стоял мольберт, а на нем – полотно с начатой работой. Панас с изумлением и крайним любопытством рассматривал жилище Феденьки, а Феденька, в свою очередь, вытаращил на него глаза.

– Как? Это ты? – воскликнул он.

– Я! – ответил Панас, не понимая, почему могло возникнуть сомнение в его личности. Художник Феденька сидел в мягком поместительном кресле, закинув ногу на ногу и посасывая сигару. На нем была коротенькая куртка с зелеными отворотами и с шнурами на груди; очевидно, он был особенно пристрастен к шнурам, потому что все его сюртуки, кроме фрачной пары, были снабжены ими. Куртка была сильно измазана красками разных цветов.

– То есть кто же это ты? – продолжал допытываться Феденька.

– Я? Панас!..

– Гм!.. Что ж я с тобой стану делать? Мне с тобой нечего делать, мой милый!..

Панас ровно ничего не понимал. Зачем это с ним необходимо было что-нибудь делать?

– Разве ты тот самый мальчик, которого вытащили…

– Из ополонки! – докончил Панас.

Феденька изумился.

– Но тогда ты был совсем другой!.. Ты был нищий, я именно хотел списать с тебя маленького нищего… Это тебя матушка переодела… Ах, досадная дама, эта матушка!.. Ты поди попроси ее, чтоб тебя одели во вчерашнее платье, и тогда приходи!.. Слышишь?

Панас, разумеется, слышал, но все-таки не мог понять, что хочет сделать с ним этот красивый барин. Что такое «списать»? Вчера он видел, как этот барин писал по льду ногами какие-то слова, которых он, за неграмотностью, не разобрал. Но это совсем не то. Притом же у него не было ни малейшего желания опять наряжаться в рубища. Но делать было нечего; он пошел домой и изъяснил матушке суть дела. Изъяснение это было таково, что матушка ровно ничего не поняла. Во всяком случае она еще больше утвердилась в мысли, что Панаса отрывают от дела для каких-то пустяков. Когда же Панас упомянул слово «списать», то матушка догадалась, в чем дело, и скрепя сердце принялась собственноручно наряжать Панаса. Ей очень хотелось угодить помещику, поэтому она не ограничилась простым переодеваньем, а пустила в ход свою собственную фантазию. Она повыдернула из куртки старую вату, которая вследствие этого живописно торчала в разные стороны; старые штаны Панаса она привела в такое состояние, что на них трудно было найти такое место, где бы не «светилось» (по выражению матушки); ноги Панаса она обернула тряпками, предварительно испачкав их грязью; густые, жесткие волосы его она привела в крайний беспорядок и надела ему солдатскую шапку совсем на затылок.

– Ну, теперь, я думаю, останутся довольны! – сказала она, любуясь своим искусством. – И вот люди, с жиру да с гульбы не знают, за что ухватиться!.. Малюют!.. Эх!..

Панас опять отправился на барский двор. На этот раз он сильно вздрагивал и зубы его стучали, потому что просвечиванье штанов и всего прочего было доведено до крайней степени искусства, и ему было так холодно, как будто он выбежал на улицу совсем голый.

– А! это другое дело! – весело встретил его Феденька. – Ну, теперь ты настоящий… Хе-хе! Да это – прелесть что такое! Это – настоящий тип! Прелесть, прелесть! Молодец ты, брат! Mesdames, mesdames![77] Зайдите на минутку! Полюбуйтесь! Вот так тип!..

Он постучал в окно, и в комнату вошли те самые дамы, что были на льду. Панас при виде дам сконфузился и неловко осматривал свой прозрачный туалет.

– Ах, какая прелесть! Как он типичен! Роскошь, роскошь! – воскликнули дамы.

Панас недоумевал – за что они хвалят его? Что за чудной народ! Да они, кажется, все сумасшедшие. Хвалят его за то, что у него штаны просвечивают!.. И еще барыни!

Когда дамы ушли, Феденька усадил Панаса на пол, по-турецки, и заставил его протянуть руку так, как будто он просил милостыню; кроме того, ему было приказано скорчить самую жалкую мину. Панас все это сделал по мере сил своих и в это время думал: «А ей-богу, этот барин сумасшедший!». Затем Феденька принялся осматривать его с различных точек зрения и под различными углами. Он часто подходил к Панасу, то подымал ему руку, то опускал голову, то сам корчил рожу, приглашая и Панаса сделать такую же, причем Панас, по неопытности, делал как раз наоборот. Наконец Феденька пригласил его сидеть смирно и принялся за карандаш. Что он там рисовал – этого Панас не видел, а только ему ужасно надоело сидеть неподвижно на одном месте и в одной, притом самой ненавистной для него, позе. Протянутая рука обомлела и упала на пол. Феденька, наконец, сам устал и после трехчасовой мазни отпустил Панаса домой.

– Скажи матушке, что я очень ей благодарен и что я еще пришлю за тобой! – сказал на прощанье Феденька.

Панас бегом пустился домой. Увы! Несмотря на честь, которую ему сделали, избрав его натурщиком, он вовсе не считал себя счастливым. Во-первых, ему было очень холодно; даже в мамкиной трущобе он не испытывал такого холода, потому что тогда он не вкусил еще кухонного тепла и теплой панычевой куртки, а также Степкина кожуха; а во‐вторых, благодаря этой чести ему предстояло частенько наряжаться в старые рубища.

В этот день Панас был героем на кухне. Его десять раз заставляли рассказывать, как его рисовал молодой барин. Некоторые решительно завидовали ему и выражали со своей стороны желание быть срисованными. Степка же, напротив, заявил, что если б ему отрезали даже руку, он все-таки ни за что не позволил бы рисовать себя, потому что это – грех.

V

Панас оказывается совершенной бездарностью

Положение Панаса в батюшкином доме постепенно определялось. Сначала его хотели прикомандировать специально к кухне, причем на обязанности его лежало приносить с горо́да и подкладывать в печь солому, ловить кур и гусей, предназначенных к жаркому, мести кухню, выносить золу и помои, но у Панаса не оказалось таланта для этой специальности. Так, по крайней мере, объясняла матушка на том основании, что Панас однажды выронил золу и рассыпал ее среди кухни. В сущности же матушка просто сообразила, что, имея такого шустрого помощника, как Панас, Маланья избалуется и перестанет выполнять свои обязанности. Тогда его прикомандировали к Степке, но и тут Панас оказался бездарностью, потому что Степка взвалил на него свою работу, а сам заваливался спать и ночью, и днем. Тогда было решено, что у Панаса не будет никакой специальности. Но зато уже трудно было назвать такое дело в хозяйстве матушки, в котором не участвовал бы Панас. Спешная ли работа в кухне – Панас там вертится, и как угорелый мчится из кухни в погреб, из погреба в ледник, на горо́д, в комнаты, и тащит солому, муку, лед – все, что в данный момент нужно в кухне. Случится ли так, что Степку куда-нибудь ушлют, а тут вдруг у батюшки треба, – Панас, кряхтя и потея, выкатывает бричку и закладывает коня. Он еле подымает дугу и не может достать рукой до лошадиной морды, чтобы зануздать ее, – это ничего: он подставляет скамейку и при помощи ее выполняет все функции кучера и едет с батюшкой на требу. Была у него одна своеобразная специальность. Уже никто в батюшкином доме не осмеливался резать кур и всякую птицу. У Панаса была хорошая рука; под его ножом птица немедленно издыхала, тогда как у других она еще долго мучилась после смертоносной операции. Он не изведал еще одной только работы. Никогда не удавалось ему состоять при Дуньке и убирать горницы, а ему очень хотелось. Особенно интересовался он батюшкиным кабинетом, как местом, где он молится. Но это было еще впереди.

Мало-помалу Панас стал забывать о мамкиной трущобе, и мысль, что он может опять туда вернуться, казалась ему дикой, неосуществимой. Он поправился и раздобрел и, хотя не приобрел такой широкой морды, как у Соньки, тем не менее смотрел здоровым малым. Помещик остался очень недоволен наружностью Панаса, когда пригласил его на второй сеанс. Хотя матушка опять нарядила своего питомца самым «художественным» образом, но «тип» тем не менее много терял вследствие отсутствия прежней худобы. Матушка была, по-видимому, очень довольна Панасом. Она почти не подвергала его наказаниям, если не считать двух-трех случаев, когда у него ухо оказалось в крови. Принимая во внимание те способы, которыми матушка наставляла на путь истины Соньку, Панас ставил ни во что эти два-три случая. Сонька вечно ходила с заплаканными глазами, и это происходило оттого, что она по своим обязанностям постоянно вертелась «в горницах» и, таким образом, слишком часто попадалась на глаза матушке.

Матушка принадлежала к почтенному роду людей, у которых при виде человека босого, или несущего метлу в руках, или вообще выполняющего черную работу, – начинают чесаться руки. В село Панычево она переселилась с батюшкой в дни своей молодости, когда панычевцы были еще крепостными людьми помещика Гуляева. Покойный Гуляев был человек набожный и оказывал почет духовным особам. Он не мог придумать бо́льшего одолжения для батюшки, как отдать в его пожизненное распоряжение четыре души – две мужских и столько же женских. Эти четыре души несли на плечах своих все матушкино хозяйство. Матушка, несмотря на то что не была столбовой дворянкой, а лишь дочерью деревенского дьякона, умела обращаться со злополучными «душами» так, как будто она была кровная помещица. С утра до вечера грозные приказания перемешивались с тумаками и пощечинами; «души» работали и выли, ругались и молились. Напрасно батюшка, знавший наизусть половину Писания, всякий раз увещевал ее, приводя разные подходящие к случаю тексты, – матушка не могла уняться, потому что у нее расходилась рука. И так мучились злосчастные «души», как будто они обретались в чистилище для искупления своих великих грехов. Но вдруг объявили волю, и матушка осталась в самом безвыходном положении. «Души» первым делом разбежались. Напрасно матушка сейчас же предложила им жалованье, стала называть их «вы» и вместо презрительных «Сашка», «Машка» величественно произносила «Александр», «Мария». Тогда матушка претерпела много мук. Пришлось нанимать городскую прислугу и обращаться с нею мягко, почтительно. А у нее между тем руки неистово чесались, и подчас она чувствовала такую же потребность дать кому-нибудь пощечину, как потребность каждый день обедать. Тогда она ловила на месте какого-нибудь сомнительного преступления дворовую собаку и отпускала ей удар, после чего чувствовала облегчение. Но так не могло тянуться долго. Матушка болела и расстраивала свои нервы благодаря невозможности удовлетворять своим старым привычкам, да и, кроме того, ее просто тошнило при виде этой неженки – городской прислуги, за которою нужно ухаживать больше, чем она ухаживает за матушкой. Жажда неограниченной власти искала выхода и, наконец, к величайшему благополучию матушки, нашла его. Матушка вдруг возгорелась человеколюбивыми чувствами. Она вспомнила о долге истинной христианки и придумала взять к себе сиротку для воспитания. Батюшка искренно обрадовался возможности совершить доброе дело и беспрекословно согласился. Результатом этого было появление в батюшкином доме маленькой Соньки, воспитанием которой матушка энергично занялась по-своему. То же сознание христианского долга заставило матушку взять к себе Степку, которого вся деревня, в том числе и матушка, считала дурачком. Наконец, к этим «сироткам» присоединился Панас, что для матушки представлялось новым шансом заслужить райское блаженство.

Из всех этих счастливцев Панас более всех прочих радовал матушку. Он оказался вполне восприимчивым к тем нравственным правилам, которые матушка внушала своим питомцам. Шустрый и подвижный по природе, он плохо чувствовал себя, когда ему приходилось сидеть без дела. Впрочем, это случалось очень редко, потому что дела всегда было довольно. После того как его признали неспособным к какой-нибудь определенной специальности, он оказался совершенно пригодным для всех специальностей одновременно.

Не прошло и четырех месяцев, как Панас обретался на воспитании у матушки, а он уже сделался необходимым. В особенности это обнаружилось с того времени, как началась весна и домашняя птица занялась продолжением своего рода. Матушка никогда еще не собирала так много яиц, как в этом году, и причиной тому был Панас. У него была какая-то особенная способность сыщика по птичьим делам, и он доставал яйца из таких потайных мест, куда даже зоркий глаз матушки ни разу не проникал. Хитрые куры, не желая рисковать своим потомством (в том смысле, что оно прежде появления на свет пойдет на яичницу), вырывали ямки среди густого колючего бурьяна, прятались в глубь скирды сена, забирались на чердак – и там вели уединенную семейную жизнь, несли яйца и собирались тайком высиживать цыплят, уверенные, что перехитрили матушку. Но Панас проникал во все эти потайные места, накрывал злонамеренную курицу на месте преступления, отбирал у нее яйца и торжественно нес их к матушке в погреб; виновную же наказывали, обливая ее холодной водой, что для нее представлялось не только адской мукой, но и оскорблением. Вообще по птичьему делу у него был особенный талант, поэтому ему почти бесконтрольно был поручен надзор за птицей. Но такое пустое занятие не могло, конечно, считаться специальностью, поэтому оно не лишало Панаса удовольствия помогать на кухне, возиться с лошадьми, телятами, коровами и проч., и проч.

Матушка очень боялась, чтоб Панас не зазнался, и поэтому не только никогда не хвалила его, а, напротив, от времени до времени находила поводы обличить его в какой-нибудь неисправности и оттянуть ему ухо или чуб – в видах благодетельного поощрения к дальнейшему усовершенствованию, думая в то же время про себя: «Из него выйдет золотой работник, ежели не изворуется». А что он должен извороваться – это матушке казалось неизбежным.

К началу весны Панас отлично познакомился как с местностью, так и с обывателями села Панычева. Его часто посылали на деревню – в кабак ли за водкой, или в лавку за гвоздями. Тогда он не пропускал случая завернуть к Ереме. Что-то тянуло его туда. Вероятно, это было воспоминание о единственном дне его жизни, который он провел вполне спокойно, в тепле, среди добрых людей, ни о чем не заботясь. Он редко заставал дома Ерему и Марину. Зато Горпина всегда была дома и возилась с детьми. Она сильно подросла за эти месяцы, лицо ее вытянулось и из круглого превратилось в продолговатое. Панасу она бывала рада и принимала его, как настоящая хозяйка. Жаль только, что ему нельзя было засиживаться, потому что это противоречило бы тем нравственным правилам, которые внушала ему матушка. А то они затеяли бы игры в «бабки» либо строили бы хаты из песка и грязи, и Панас с удовольствием просиживал бы там целые дни. Хата Еремы представляла для него нечто вроде дома родственников, куда изредка отпускают благонравных школьников.

Раз как-то, когда Панас шел по селу с пустою бутылью под мышкой, направляясь к кабаку, по дороге ему встретился парень, лицо которого было ему совсем незнакомо, а между тем парень пристально смотрел на него.

– Ишь, собачья дытына! – промолвил парень. – И не признается! Как попал на поповские хлеба да разжирел, так и смотрит в сторону. Кабы я это знал…

– Да я вас и не знаю!

– Ты разве забыл, как барахтался в ополонке? А?

– Не забыл!

– Ну а знаешь ты, что не будь там Яшки Моргуна, то, может, ты и по сей день барахтался бы?

Панас согласился с этим, но все-таки не понимал, чего, собственно, добивается от него парень.

– Да я ж и есть тот самый Яшка Моргун!..

– Ну?!

Панас сконфузился. В самом деле, какая это с его стороны неблагодарность! Но ведь он тогда ничего не видел и не слышал.

– И то правда! – сообразил наконец Моргун. – Я и позабыл, что ты тогда был все равно как мертвый!.. Ну, так знай же, что я тебя спас!

Панас обещал, что отныне он будет знать это.

– А вот гляди – это хата моего батьки, тут и я живу… Ты заходи когда-нибудь, – прибавил парень.

В это время к ним присоединилось несколько парней.

– Эге! Да это тот самый поросенок, который тогда чуть было не нырнул на тот свет! – восклицали парни.

Мало-помалу вокруг Панаса собралась изрядная кучка народа. Тут были и парни, и бабы, и старики, и девки. Все с любопытством осматривали его костюм. В особенности была почтена вниманием гимназическая фуражка. Все находили, что Панас поправился и немножко вырос. Многие старались определить, сколько ему лет. По росту ему давали около девяти, но проницательные бабы читали на лице его много опыта житейского и уверяли, что ему не меньше двенадцати. Панас, окруженный толпой, нисколько не смутился. Он уже давно перестал робеть и был, напротив, очень развязен. Его спрашивали, как ему живется у матушки. Он совершенно просто отвечал, что матушка больно прижимает, а батюшка – святой.

– Ишь как рассуждает! точно большой! а?! – говорили бабы. – А какое было тогда несчастное! Кажется, ногтем раздавила бы, а теперь – поди-ка поговори с ним!..

Однажды, когда батюшка с матушкой пили вечерний чай, поставив стол среди двора, Панасу случайно удалось подслушать их разговор. Надо сказать правду, что Панас, несмотря на строгие принципы, постоянно внушаемые ему матушкой, услышав две-три фразы, далее не подумал уклониться от столь предосудительного поступка, как подслушивание. Напротив, он приставил руку к левому уху, чтоб не проронить ни одного слова. В извинение ему можно сказать, что разговор отчасти касался его.

– А знаешь, душа моя! – говорил батюшка матушке. – Это хорошо, что мы взяли Панаса… Вот скоро приедет на каникулы Алеша… Все же ему будет веселей с этим мальчиком.

– Ну, уж это ты извини, отец Maкарий, – ответила матушка. – Фанаську отрывать от дела я не очень-то охоча! Слава Тебе, Господи, работы полон рот! А без него – знаешь – я как без рук.

Это выражение очень понравилось Панасу. Его живое воображение сейчас же нарисовало матушку, у которой с обеих сторон вместо рук висит по Панасу. Он даже тихонько рассмеялся.

– Ну, все же иногда… отчего мальчику и не побаловаться! – Батюшка очевидно смягчил свои требования.

– То-то, побаловаться! А ты не боишься, что этот мальчуган дурно повлияет на Алешу? Разве ты не знаешь, где он вырос и какие примеры он видел! Ведь это здесь ему негде развернуться… А то бы он показал себя!.. Нет, отец Макарий, тут нужно смотреть в оба!.. А когда ты посылаешь за Алешей?

– Да думаю – на той неделе…

Тут Панаса окликнул Степка, и он должен был отказать себе в наслаждении дослушать разговор. Но он узнал самое существенное – скоро приедет попович, и, может быть, позволят иногда гулять с поповичем. Остальное не было для него новостью, так как матушка частенько напоминала ему о развратной среде, в которой он вырос.

VI

Новый круг обязанностей

Попович приехал. Это был бойкий, подвижной мальчуган лет двенадцати по имени Алеша, в изящно скроенном мундире, в новой кепи, которую надевал несколько набок, как истый франт, знающий, чем можно прельстить женское сердце. У него была недурная наружность. Умные, быстрые глазенки темного цвета выдавали зародыши сообразительности и детского лукавства. Значительно подрезанные волосы (о чем он много скорбел) он ухитрялся зачесывать вверх («против шерсти» – говорила матушка), что придавало ему воинственный вид. Вообще всем своим видом он выдавал сокровенное желание – казаться по крайней мере на три года старше самого себя.

Ему устроили довольно торжественную встречу. Не говоря уже о том, что его очень любили, как надежду семьи, тут немаловажную роль играло еще то обстоятельство, что он, первый раз в жизни, умудрился перейти в следующий класс, просидев в предыдущем не два года, как это всегда делал, а только один. Такое небывалое усердие в науках глубоко тронуло родительские сердца – отца Макария и матушки. Батюшка встретил его в атласной рясе, а матушка в светлом платье (что было ей даже не по летам), точь-в-точь как встречают архиерея. Когда бричка, привезшая поповича, вкатилась во двор, все наличные обыватели батюшкина дома выбежали из своих мест и занялись рассматриваньем поповича. Некоторые видели его только в первый раз, как, например, Маланья, и им другие объясняли, что когда-то попович был «вот таким» (показывали несколько вершков от земли), и они тогда его знали, а теперь он сделался «вон каким». Те удивлялись, как будто у них существовало убеждение, что поповичи рождаются на свет в аршин ростом, в гимназических мундирах и кепи.

Прежде всего, разумеется, его угостили жареной поросятиной, которая была собственно для него заготовлена. Потом батюшка принялся извлекать из него городские новости, преимущественно расспрашивая о том, как служит в церкви новый архиерей и что о нем говорят, строг он или мягок. Алеша, однако, отвечал рассеянно. Его тянуло во двор, где в это время ярко светило летнее солнце; хотелось бежать в помещичий сад, где пахнет зеленью и поспевающей грушей. Ему также очень хотелось познакомиться с Панасом, о котором ему рассказал Степка доро́гой. Поэтому он то и дело заглядывал в окно. Наконец он вырвался и сейчас же побежал в конюшню. Лошади были его страстью – он хотел поздороваться с ними. В конюшне возился Панас. Попович слегка рассмотрел его.

– Ты – Фанаська? – спросил он прямо.

Панас не отрицал этого. Попович в это время гладил рукой лошадиные морды.

– Побежим в сад! – предложил он.

– А матушка!.. – несмело возразил Панас, которому давно хотелось побывать в саду.

– О, это ничего! Положись на меня! – авторитетно сказал попович.

Панас больше не пытался возражать. Они стрелой вылетели из конюшни, пробежали через двор и помчались по направлению к помещичьему саду.

– Фанаська! Фанаська! Ты куда? Вернись! Надо коней напоить! – кричала через окно матушка, видевшая их бегство. Панас невольно остановился. Но это было одно только мгновение.

– Не оборачивайся, будто не слышишь! – тихо сказал ему попович, и Панас уже больше не останавливался.

Когда прибежали в сад, попович убедился, что нашел в Панасе превеселого товарища. Панас за все пребывание у матушки впервые почувствовал себя свободным. У него на руках не было никакого дела. Им овладел такой неистовый восторг, что он просто не находил себе места. Он прыгал, как дикая коза, кричал, свистал; говорил какие-то ничего не означающие слова, которые казались ему смешными, вроде «барлы-балды», и по поводу этих слов хохотал до упаду. С ловкостью обезьяны он карабкался на деревья, срывал плоды, прятал в карманы и за пазуху что не успевал съесть. Плоды были далеко не зрелы, тем не менее он ел их не только с аппетитом, но даже с жадностью. Попович, обрадовавшийся и деревне, и дому, и садовой зелени, нисколько не отставал от него и с таким же рвением наполнял свой желудок всякой дрянью. Словом, первый день знакомства поповича с Панасом был чуть ли не самым веселым днем в жизни их обоих. Панас рассказал поповичу, как его вытащили из проруби, отрекомендовал свою мамку и приходивших к ней солдат. Попович, со своей стороны, растолковал Панасу, что́ такое гимназия. На основании этого толкования Панас решил, что попович – самый несчастный человек в целом свете. Дальше попович изобразил, какую рожу корчит учитель латинского языка, когда входит в класс; как заикается учитель арифметики, когда начнет сердиться, и т.д. Все это было изображено с несомненным талантом, и Панас хохотал от души, позабыв и о матушке, и о лошадях и курах. Он скорчил очень печальное лицо, когда попович объявил, что ему хочется есть и что потому пора вернуться домой. Панасу вовсе не хотелось есть. То есть, может быть, и хотелось, но он был в таком восторге, что не замечал этого. Очевидно, он был крайний идеалист. Когда они вернулись домой, матушка, к большому изумлению Панаса, очень мало сердилась на него и даже не прикоснулась к его ушам и чубу. Она только сказала, что не следовало так засиживаться. Это было сделано во внимание к тому, что попович перешел в высший класс, а может быть, причина заключалась в том, что по случаю приезда Алеши родительское сердце матушки размягчилось. В самом деле, даже Сонька, которая, как все были уверены, создана для того, чтоб матушка могла чесать об нее свои руки, – даже она в этот день получила только одно поощрение в затылок и совсем не плакала. Однако Панас убедился, что вся работа, которая в этот день выпадала на его долю, так и осталась за ним: кони не были напоены; телята торчали в загоне и ждали, пока жестокосердый Панас отгонит их «в череду»[78]; амбары не заперты – словом, у него еще было довольно работы. В этот день он копался до полуночи и только тогда, совершив все, что от него требовалось, лег спать и в ту же минуту захрапел как самый отъявленный счастливец.

На другой день произошло очень странное совпадение обстоятельств. Попович объявил, что он не может встать с постели. Когда же стали будить Панаса, то он начал стонать и объявил то же самое. Тщательное исследование показало, что оба они страдают сильным расстройством желудков, что произошло вследствие неумеренного употребления незрелых плодов. Им дали по приeму слабительного, и это общее несчастие, как всегда бывает, уже совсем сблизило их, несмотря на неравенство их общественного положения. К вечеру они уже взлезли на скирду сена и там старались привести все в крайний беспорядок. В этот день Панас, по случаю лестного для него сходства болезни с болезнью поповича, был даже освобожден от работы.

Как ни радостен для Панаса был приезд поповича, тем не менее тягота, которую он нес на своих плечах, нисколько не уменьшалась. Матушка никак не могла допустить нарушения раз установленных правил. От этого пострадал бы порядок в хозяйстве. Поэтому Панас подымался теперь гораздо раньше солнца, несмотря на то что летнее солнце на юге отличается крайней деловитостью и подымается не позже четырех часов. Попович просыпался часов в десять, когда Панас уже удовлетворил и телят, и коней, и кухарку Маланью, – словом, исполнил все, что всегда исполнял утром, и ожидал поповича во дворе. Попович был очень изобретателен по части игр, но самым капитальным его изобретением была игра в «лошадки», после которой Панас всегда оставался в проигрыше. «Лошадки» предполагались верховые; один из играющих должен был изображать лошадь, другой – седока. Последний взлезал первому на плечи и примерно хлестал его кнутом. Нечего и говорить, что для первого раза роль лошади выпала на долю Панаса. Попович, который был половиной головы выше Панаса и значительно плотнее его, взобрался к нему на плечи и пришпорил своего коня твердыми каблуками сапог. Он залихватски накренил свою кепи набок, подставил полукругом левую руку к боку и, приняв молодецкую осанку истого наездника, хлестнул кнутом по икрам своего ретивого коня. Панас подпрыгнул и выразил нетерпение. Попович дал ему в рот довольно толстый шнур, концы которого он держал в руках и который изображал уздечку.

– Но-о! – крикнул попович, и конь-Панас помчал его по двору.

У него была осанка самого лучшего породистого рысака, он фыркал, пыхтел, топал ногами; когда же попович пускал в дело кнут, породистый рысак начинал ржать и при этом очень ловко подделывался под настоящее лошадиное ржанье. Эта выдумка произвела фурор. Все выбежали во двор смотреть, как попович катается на Панасе. Вышел даже сам батюшка. Он, впрочем, не одобрял.

– Это нехорошо, душа моя, что ты позволяешь Алеше такие шалости! – сказал он матушке. – Не следует унижать человека, хоть бы и Фанаську… Каков он ни есть, – все-таки человек от Адама… Как же можно уподоблять его лошади?!.

– Ты говоришь пустое, отец Макарий, – возразила матушка. – Алеша легонек как перышко… Посмотри – Фанаська даже и не гнется!.. Фанаське, должно быть, даже приятно, что может побегать!.. Пусть себе дети играют!..

Батюшка только возвел очи к небу и, тихо бормоча какую-то молитву, удалился в свой кабинет, чтоб не видеть, как один из потомков Адама, именуемый Фанаськой, уподобляется лошади.

– Будешь ты отвечать за все на Страшном суде, – проговорил он уже у себя в кабинете, когда матушка не могла его слышать.

Увы! он не имел никакого влияния на матушку, и его угрозы Страшным судом на нее очень мало действовали.

– Тпру! – раздалось над самым ухом матушки, и ретивый конь как вкопанный остановился у самого крыльца. Попович сошел на землю.

– Ну, теперь я буду конем, а ты садись! – сказал он, желая поступить по-рыцарски. – Твоя очередь!..

Матушка содрогнулась при таком предложении. Панас невольно взглянул на нее и прочитал в ее лице нечто очень знакомое.

– Я не хочу! – сказал он.

– Почему же ты не хочешь? Садись! – убеждал Алеша.

– Зачем же ты его насилуешь, Алеша, – сказала матушка. – Если он не хочет, так и не надо… Притом – пора уже прекратить эту игру. У Фанаськи есть работа!..

Но Алеша вовсе не был расположен прекратить игру. Он решил, что так как Панас отказался от наездника, то, значит, ему больше нравится роль лошади, и согласился пропустить его очередь. Он с прежней легкостью воссел на плечи, и «игра» продолжалась.

– Ну, тоже игра хорошая, нечего сказать! – говорила Маланья, обращаясь к Соньке.

– А меня уже, должно быть, скоро в коровы произведут! – ответила на это Сонька.

Поповичу очень понравилась игра «в лошадки», поэтому он предпринимал ее чуть не каждый день. Панас при этом обнаружил непоколебимую стойкость убеждений и роль лошади продолжал предпочитать роли наездника. Они значительно расширили пределы своего ипподрома и перешли за горо́д. Здесь расстилалась необъятная гладкая степь, по которой ретивый Панас мчал своего седока с таким искренним увлечением, что иногда они оказывались в двух верстах от села. Тут они отдыхали, беседовали, кувыркались и потом тем же способом «приезжали» домой.

В один из летних дней в доме батюшки можно было заметить некоторую торжественность настроения. Батюшка, несмотря на то что это был будний день, служил обедню с молебствием, сама матушка, невзирая на чад и дым, возилась на кухне около какого-то удивительного теста. Объяснялось это тем, что в этот день были именины поповича. Впрочем, особенно важного ничего не произошло, кроме одного обстоятельства, доставившего несказанную радость поповичу. В числе именинных подарков батюшка поднес ему небольшое, изящное и доброкачественное ружье, со всеми охотничьими принадлежностями, исключая соколов и собак. Настроение было настолько радостное, что матушка позволила Алеше брать с собой на охоту Панаса. В сущности, иначе и быть не могло, потому что на охоте случаются такие затруднения, из которых Алеша едва ли вышел бы без помощи Панаса. Иначе говоря, в лице Панаса матушка дарила Алеше охотничью собаку. И вот они стали охотиться. Поблизости от Панычева находились обширные пространства, занятые камышом, который в изобилии произрастал на болотистой почве. Там неслись и водили детенышей дикие утки и курочки. Иногда среди камыша попадалось мелководное озеро, покрытое тиной. Здесь можно было выслеживать куликов и бекасов. Наши охотники обыкновенно сюда и направлялись. Попович нес ружье, потому что не мог доверить Панасу такую драгоценность. Панас тащил сумку с порохом и дробью. Кроме того, он изображал обоз и был нагружен разными съестными припасами, которых они всегда забирали вдоволь. Когда они достигали подходящего места, где, по их соображениям, близко была дичь, Панас делал стойку и оставался позади, а попович подкрадывался и стрелял из-за камыша. Если выстрел был удачен, то роль поповича на этом и кончалась, Панас же расставался на время с ролью оруженосца, снимал с себя доспехи, раздевался донага и превращался в охотничью собаку. Барахтаясь в грязи и натыкаясь на острые пни, оставшиеся от прошлогоднего камыша, он на четвереньках достигал того места, где лежал побежденный враг, и с криком радости тащил его к панычу. Тут он смывал с себя грязь, насколько это было возможно, облачался в свои доспехи и снова вступал в прежнюю роль.

Нужно заметить, что Панас нисколько не тяготился этой не слишком почетной ролью. Напротив, в эти моменты он чувствовал себя очень хорошо и готов был бы с такой же охотой исполнять роль сокола, если б у него были крылья. В дни охоты они уходили из дому до восхода солнца, а возвращались только к вечеру. Тут уж матушка никак не могла заставить Панаса выполнить за вечер те работы, которые он мог бы выполнить за день. Это было невозможно, и Панас старался задержать Алешу подольше на охоте, чтоб это сделалось еще невозможнее. Напрасно матушка наказывала им возвращаться пораньше. Они с каждым разом больше и больше опаздывали. Кроме этой льготы, Панас находил еще одно удобство. Матушка, влюбленная в своего Алешу, напихивала его «торбочку» самыми лучшими продуктами своей кухни. Тут были и жареные цыплята, и пирожки с рисом, и яблоки, и сдобные коржики. Панас никогда подобного не ел на кухне, а попович, который вообще вел себя по-рыцарски, делал его равноправным участником своей трапезы. Через каждые полчаса они садились отдыхать на каком-нибудь стволе старого, повалившегося дерева и, так как оба отличались хорошим аппетитом, непременно открывали благодетельную «торбочку» и уплетали ее вкусное содержимое, поминая матушку добрыми словами. Благодаря всем этим обстоятельствам Панас сделался страстным охотником, постоянно звал Алешу на охоту и предпочитал ее даже такому приятному занятию, как игра «в лошади».

VII

Панас дурно влияет на поповича

Мальчики провели вместе уже больше месяца и не могли представить себе того момента, когда их разлучат.

Паныч часто рассказывал Панасу о городской жизни, которая, несмотря на его скромный возраст, была ему, по-видимому, довольно хорошо знакома. Он в точности описывал, что́ делается на бульваре, и обнаружил большие сведения по части гимназисток младших классов. Панаса особенно удивляли те места Алешиных повествований, когда он употреблял выражения приблизительно такого рода: «Эта была влюблена в меня и даже однажды прислала мне записочку с конфеткой… Я сказал ей, что она – дура». Или: «Когда я прохожу мимо женской гимназии, на меня весь третий класс смотрит… Одна сказала мне, что я – душка… Ха-ха! А я ответил, что она – дура!». Или, наконец, в таком роде: «За этой я уже целый год ухаживаю!». Такого рода похождений у Алеши было так много, что Панас совершенно серьезно спросил:

– А вы еще ни разу не женились?

На это Алеша залился бешеным хохотом и отечески объяснил Панасу, что жениться можно только один раз и что для этого нужно быть большим и иметь усы.

Часто также Алеша распространялся о том, чему его учат в гимназии, и нередко излагал ему целые научные теории, которые сам усвоил. Он очень ясно доказал ему, что земля кругла, а также и то, что Панас ужасно ошибается, полагая, что солнце вертится, а земля стоит, тогда как в действительности дело происходит наоборот. Иногда Алеша поражал Панаса целыми латинскими изречениями, и так как сам он остановился на четвертом склонении, и заставил Панаса вызубрить по-латыни знаменитое изречение, полное глубокого философского смысла: «Tolle me, mu, mi, mis, si declinare domus vis»[79]. Панас же, со своей стороны, поражал своею мудростью всю кухню.

Однажды, под влиянием латинских изречений, Алеше пришла в голову странная идея.

– Хочешь, Панас, я научу тебя читать по-латыни? – предложил попович.

– Да я еще по-русски не умею! – резонно возразил Панас.

Попович был поражен его невежеством и решил, что сначала он научит Панаса читать по-русски. Уроки происходили в конюшне, где Панас познал первую сладость складов. Нельзя сказать, чтоб он очень быстро воспринимал науку, тем не менее он уже готовился от складов перейти к гладкому чтению, как вдруг однажды, во время урока, в аудиторию вошла матушка.

– Это что такое? – удивилась она.

Алеша объяснил, что Панас поучается грамоте, и не без гордости прибавил, что дело это идет как нельзя лучше.

– Вот еще выдумки! – сказала матушка. – Очень нужна ему эта грамота! Что он с телятами, что ли, по-книжному разговаривать станет?.. Чтобы этого впредь не было! Слышишь?.. Да тогда он совсем от рук отобьется! Очень нужны мне ученые работники!..

И желая искоренить зло в самом корне, матушка отобрала книжку и торжественно предала ее огню. Таким образом это злонамеренное предприятие было своевременно пресечено, и ученость Панаса не пошла дальше складов.

Однажды, когда молодые друзья только что покончили игру «в лошадки» и Панас занялся вытиранием пота, обильно выступившего у него на лице, попович скорчил очень кислую гримасу.

– Знаешь что, Фанаська! – сказал он в высшей степени таинственно. – Мне ужасно хочется курить!

– Как курить? – спросил Панас, совершенно пораженный этим сообщением.

– Курить!.. Папироску!.. Я уже два года курю! У нас в гимназии почти все курят!.. Когда приезжаю домой, бросаю, потому что папа считает это грехом, а мама не любит табачного запаха!.. Но теперь мне ужасно захотелось!.. Так, знаешь, что даже… тошнит!

– А разве вам в городе позволяют? – спросил Панас.

– Мало ли что! Мы курим в… – тут Алеша назвал то место, где гимназисты курят.

– Что ж вы курите? Махорку? – продолжал удивленно спрашивать Панас, не знавший ни одного сорта табаку, кроме махорки.

– Ну, вот еще! Я курю первый сорт! – обидчивым тоном ответил Алеша.

Он объяснил дальше, что у него нет ни одной папироски, и сейчас же придумал выпросить у матери на орехи, что и было приведено в исполнение. Обязанность Панаса состояла в том, чтоб незаметно пройти в лавку и купить табаку и бумажки, всего на пятнадцать копеек. Когда Панас исполнил поручение, Алеша предложил ему разделить удовольствие. Но Панас был настолько невежествен, что не умел даже скрутить папироски; попович должен был показать ему все приемы. Затем оказалось, что табачный дым не доставляет Панасу никакого удовольствия. Профанация с его стороны дошла до того, что он выпускал дым изо рта, не затягиваясь. Алеша научил его затягиваться. Это происходило в конюшне, в те часы, когда Степка отсутствовал. Курильщики наслаждались уже с неделю, и Панас начинал входить во вкус. Случилось, однако ж, что сам отец Макapий пожелал лично осведомиться, в должном ли порядке содержится конюшня. И это случилось как раз в тот момент, когда над лошадиными мордами носились облака табачного дыма, вследствие чего коренные обитатели конюшни принялись чихать, а молодые преступники только что заплевали свои папиросы. Батюшка, который считал курение одним из наиболее смертных грехов, побледнел от гнева.

– Кто курил? – спросил он гневным голосом. Преступники молча дрожали перед ним.

– Это… должно быть… Степка! – насилу выговорил Алеша.

– Степки дома нет! Ты лжешь! Подойди сюда! – и он привлек к себе Алешу. – Дыши!

Алеша должен был дышать, чуть не касаясь своим ртом усов отца Макария. Алеша попытался схитрить, и вместо того, чтобы выпускать воздух, он, напротив, потянул его к себе. Но батюшка, по-видимому, был знаком с этой уловкой и заставил его дышать как следует.

– Мерзавец! – сказал батюшка, отталкивая его от себя.

Потом пришлось дышать Панасу. Этот сразу обнаружил ужасную истину.

– Негодяй! – сказал ему батюшка и, крепко ухватив обоих за уши, повлек через двор к себе в кабинет. Алеша оглашал двор зычным криком, продолжая уверять, что курил Степка. Панас покорно следовал за батюшкой, глубоко сознавая всю свою вину. Их встретила матушка, и ей объяснили, в чем дело. Матушка, увидав гневное лицо отца Макария, ужаснулась при мысли, что Алешу ожидает порка.

– Да ты постой, отец Макарий. Нужно прежде разобрать дело! – остановила его супруга. – Не может же быть, чтоб он (матушка указала на Алешу) сам, ни с того ни с сего, выдумал это! ведь, кажется, он у нас не видит дурных примеров!..

– Ах, мать моя (это выражение отец Макарий употреблял вместо «душа моя», когда он был в гневе)! Ты всегда балуешь его… Я не могу прощать таких мерзостей!..

– А я говорю тебе, что это дело надо расследовать! – настаивала матушка. – Я и прежде говорила, что Фанаська дурно повлияет на Алешу! Вот оно и выходит! Ему-то это не впервые! Я думаю, вместе с мамкой еще затягивался!..

Это соображение заставило батюшку отсрочить наказание. Дальнейшее расследование показало, что в лавку за табаком ходил Панас (это разъяснил лавочник), а отсюда последовал вывод, что инициатором был также не кто иной, как Панас. Результатом расследования было то, что инициатора собственноручно выпорол сам батюшка, и замечательно то, что Панас ни одним словом не выдал своего молодого господина. Впрочем, батюшка был справедлив и не оставил без наказания и Алешу. Алеша был умнейший и потому должен был вразумить глупейшего – Фанаську. И так как он этого не сделал, то был оставлен на два дня без обеда. Нечего и говорить, что в эти дни он, будучи лишен обеда, завтракал по три раза в день.

Но все это пустяки в сравнении с главным результатом, который вытек из этого обстоятельства. Панас, как оказавшийся опасным развратителем, был отлучен от Алеши. Им уже было окончательно воспрещено ходить вместе на охоту, играть в «лошадки» и беседовать о мировых явлениях и городских гимназистках. Неизвестно, которая из двух сторон теряла от этого больше, но ясно было, что с этого дня попович испытывал отчаянную скуку и решительно не знал, куда девать свое время. Панас же не скучал нисколько, потому что он по-прежнему всецело предавался телятам, птице, лошадям, кухарке и прочим отраслям домашнего хозяйства. С поповичем он встречался очень редко, и так как это случалось чаще всего в присутствии матушки, то встречи отличались холодностью. Алеша хотел показать, что он совершенно раскаялся и исправился, ввиду чего относился к Панасу свысока и даже проявлял относительно его некоторую брезгливость, какая вполне приличествовала Панасову званию. Но это была одна только внешность, душа же Алеши рвалась в конюшню, к Панасу. Случился один денек, когда молодым друзьям удалось-таки соединиться.

Дело в том, что в начале августа супруге панычевского старшины Бог послал дочку. Так как старшина был человек почтенный и притом ежегодно засевал около двух сотен десятин земли, то батюшка с матушкой, будучи приглашены к нему на крестины, не имели никаких резонов отказываться. Но известно, что хороший тон ни в каком случае не позволяет детям присутствовать на крестинах, и поэтому Алеша должен был остаться дома. Да он и не выражал желания ехать, как потому, что ему были небезызвестны требования хорошего тона, так и потому, что он рассчитывал на свидание с Панасом. Матушка нисколько не боялась этой последней случайности, потому что верила в искренность Алешина раскаянья. И вот Алеша остался один. Присутствие горничной Дуньки не могло смутить его, так как вся оставшаяся прислуга, в том числе Маланья и Сонька, сейчас же после отъезда матушки завалилась спать. Все они давно ожидали этого праздника. Алеша заглянул в конюшню.

– Фанаська! – позвал он.

Тот отозвался.

– Пойдем в комнаты!

От этого предложения Панас не имел сил отказаться, потому что увидеть внутренность батюшкиных покоев было его давнишней мечтой. Он, робко оглядываясь, последовал за поповичем. Они вошли в большую комнату.

– Это зала! – отрекомендовал Алеша.

Зала эта далеко не отличалась роскошной обстановкой: пара неуклюжих кресел, обитых шерстяной материей зеленого цвета, дюжина стульев с твердыми клеенчатыми сиденьями, широкий диван под орех, два стола и старое висячее зеркало. Но Панас никогда в жизни не видел такой роскоши. Главное, что его поразило, это зеркало, в котором он увидел свой образ. Он минуты две стоял перед ним, раскрыв рот и не решаясь нарушить тишину. Потом вдруг он ухватился за бока и принялся неудержимо хохотать, не спуская глаз со своего изображения.

– Чего это ты? – удивился Алеша.

– Это я такой смешной!.. Ха-ха-ха! Панас! Эй ты? Панас!.. Ха-ха-ха-ха!..

И он начал делать невозможные гримасы, которые, отражаясь в зеркале, приводили его в неописанный восторг. Больше всего занимало и смешило его то обстоятельство, что он ясно видел собственные уши. Но пытливость его дошла до того, что он пожелал увидеть и затылок и долго приспособлялся, пока, наконец, в известной степени не достиг этого.

– А это кабинет! – продолжал знакомить его Алеша.

Войдя в кабинет, Панас прежде всего отступил на два шага назад. Это была небольшая комната, стены которой почти сплошь были увешаны иконами в киотах, с серебряными и даже золочеными ризами. На столике лежало большое Евангелие в бархатном переплете, две просфоры, несколько больших металлических крестов, связка восковых свечей, а посредине ярко горела лампада. В комнате слышался смешанный запах ладана и деревянного масла. Панас немедленно ударил поклон и стал креститься.

– А батюшка совсем, должно быть, святой! – с благоговейным вздохом произнес Панас.

Алеша улыбнулся.

– Пойдем в лошадки играть! – пригласил он.

Панас согласился, но, проходя через зал, еще раз заглянул в зеркало и показал себе язык.

После игры «в лошадки», которая производилась по прежнему способу, Алеша нашел, что теперь удобно было бы и покурить. У него в жилетном кармане остался мелкий табак, и он, скрутив себе папироску, предложил Панасу сделать то же.

– Нет, уж я не стану! Черт с ней! – сказал Панас, вспомнив, как тогда батюшка выпорол его.

Когда матушка с батюшкой вернулись, они нашли всю прислугу за работой, причем работа производилась с какой-то особенной энергией. Панас в это время отгонял телят «в череду», а Алеша самым скромным образом сидел в кабинете и дочитывал последнюю страницу Евангелия от Иoанна. Это очень понравилось батюшке. Он похвалил Алешу, погладил его по головке и дал ему яблоко, которое захватил на крестинах собственно для него.

Этот день был последним праздником для Панаса. Наступило роковое пятнадцатое августа – Леша уехал в гимназию.

VIII

Панас получает сюрприз

Осень была дождливая и ветреная, благодаря чему главная отрасль хозяйства, подлежавшая ведению Панаса, именно птичья часть, – требовала особенных усилий. Чрезвычайно старательного ухода требовало семейство индеек. Эта порода, как известно, отличается крайней чувствительностью и нервностью. Малейшее изменение погоды отражается на настроении духа этой столь же величественной, сколь и глупой птицы. Панас изощрял все свои умственные способности, изобретая способы предохранения индюшек от дождливой погоды. Но его старания не всегда увенчивались успехом, и нередко он должен был докладывать матушке о внезапной кончине одной из своих воспитанниц. Тогда ему приходилось нести такую же кару, как если бы он был невольным виновником гибели человеческого существа, с тою разницею, что в последнем случае наказание ограничивается церковным покаянием, у Панаса же страдали уши, чуб и затылок.

Вообще этот год был тяжелее для Панаса, чем предыдущий. Тогда он перешел к матушке прямо из трущобы, где ему жилось слишком уже плохо, и новое житье, которое так хулила Сонька и прочая дворня, показалось ему раем. Теперь у него для сравнения было летнее житье. Благодаря приезду поповича он вкусил настоящей райской сладости. Он познакомился с прелестью помещичьего сада, с простором полей, с увлекательностью детских игр, с томительными, приятно-раздражающими превратностями охоты. У него уже не было прежней энергии в исполнении домашних работ; он ясно ощущал скуку и усталость. А когда на кухонном столе появлялся не очень сложный «людской» борщ в сопровождении ячменной каши и ржаных сухарей, ему вспоминались вкусные пирожки, сдобные коржики и разные пряности, которыми они с Алешей так обильно угощались на охоте. И он ел «людскую» пищу без прежнего удовольствия, а только для того, чтоб брюхо не было пусто. Словом, он находился в положении человека, который вкусил сладкого и которого поэтому при виде горького тошнит.

Зоркое око матушки, разумеется, все это видело. Матушка то и дело повторяла, что «Фанаська начинает портиться… это все охота да грамота! Я и тогда еще говорила!» – и сильно налегала она на Панасовы уши, стараясь привести его к тому совершенству, которое было свойственно ему до грехопадения.

Пришла зима – холодная, бесснежная, обильная вьюгами. Панас, по роду своей деятельности, продолжал вертеться целые дни под открытым небом. Для него не существовало ни холода, ни вьюг. Только когда наступала ночь, он находил убежище в конюшне, под теплым кожухом Степки. В эту зиму на селе появлялось как-то особенно много нищих. Оборванные, дрожащие, полуокоченелые и голодные, они терпеливо стояли у ворот с протянутыми вперед полуобнаженными, костлявыми руками, пока им не выносили краюху хлеба. Эту обязанность часто исполнял Панас, и когда он видел этих несчастных, ему вспоминалась мамкина трущоба, с ее холодом и голодом. Тогда он мысленно благодарил Бога за то, что у него есть и хлеб, и тепло, – и в эти дни работал с большей энергией.

Однажды, когда, после снежной вьюги, вся дворня, с лопатами в руках, занялась расчисткой снега, а матушка тут же давала необходимые указания, – калитка медленно открылась и во двор вошла нищая. Ее полусогнутое туловище было облечено в такие прозрачные рубища, каких обитатели матушкина двора в жизнь свою еще не видели. Она протянула руки и слабым голосом просила хлеба. Панас сбегал в кухню и принес ей краюху. Но в тот самый момент, когда он подавал ей хлеб, женщина взглянула на него. Панас чуть не уронил свою ношу.

– Мамка! – крикнул он на весь двор и вдруг залился неудержимым плачем.

Он страшно испугался. Ему почудилось, что мамка встала из гроба и пришла, чтоб взять его с собой – в могилу, которая еще теснее и холоднее ее прежней трущобы. Все обступили его и нищую.

– Это твоя мамка? – спросила матушка.

– Мамка! – отвечал Панас, напрасно стараясь удержать слезы.

– Господи ты Боже мой! – заговорила нищая. – Вот привелось-таки… А я уже думала, что его и на свете нет!.. Добрые люди, добрые люди!.. У кого ж это тебя Господь пристроил?..

– У матушки, вот! – промолвил Панас, указав глазами на матушку.

Тогда нищая бросилась к ногам матушки, обняла ее колени и целовала ее башмаки.

– Благодетельница!.. Спасительница!.. Благодетельница! – шептала она, и руки ее дрожали от холода.

Этот неожиданный маневр сначала испугал матушку, а потом растрогал. Матушка была очень падка на благодарность. Едва ли что-нибудь другое могло так размягчить ее сердце, как униженное признание ее благодеяний.

– Поди на кухню, милая, отогрейся! – сказала матушка, делая вид, что старается приподнять Панасову мамку.

Ее отвели в кухню и посадили на лавку. Пока она согревалась, все принялись рассматривать ее. Она была почти высокого роста. Худоба ее тела превосходила всякое вероятие. Синие, тонкие губы сохраняли постоянное выражение муки, как будто какое-то огромное страдание, внезапно поразив эту женщину, оставило на лице ее глубокий вечный след. Зрачки ее подвижных глаз расширились и блестели. Одежда состояла из таких предметов, которым нельзя было подыскать названия. Это был просто сбор поднятых на улице тряпок и лоскутьев всевозможных цветов. Панас никак не мог прекратить рыданий. Теперь он уже не боялся, что мамка возьмет его в могилу, он ясно представлял, в чем дело: мамка не умерла, она просто нищенствует и случайно забралась в Панычево. Но он никогда прежде не видел мамку в таком ужасном положении. Когда он с нею расстался, она была страшно худа, и ему казалось, что человек не может уже более похудеть, а теперь он видит ее вдвое похудевшей. Он никогда не был к ней привязан, а между тем теперь не может смотреть на нее без слез: у него до боли сжимается сердце и слезы текут неудержимо.

– Она, должно быть, голодна как собака! – сообразила Маланья.

Перед ней поставили миску с борщом. Все с ужасом смотрели, как жадно она поглощала ложку за ложкой, как горели при этом ее глаза и дрожали руки. Еще бы! Сегодня третий день, как у нее не было во рту ни крохи хлеба. Вьюга сбила ее с пути и задержала где-то в камышах. Как она не окоченела там совсем! Видно, Бог хотел, чтоб она еще раз увидела своего Панаса. Поевши, она перестала дрожать и начала несвязно и отрывочно рассказывать о своих путевых невзгодах. Над непроходимой чащей камыша ветер свистел и гудел, а она была одна-одинешенька без хлеба и в этой ужасной одежде. Она слышала вой волков и молилась о своей грешной душе, уверенная, что больше уже не увидит людей. Как она выбралась оттуда и как доплелась до села – не знает; должно быть, Бог пожалел ее и оставил жить для покаяния.

Матушка прислала ей свое старое платье, платок и башмаки. Она переоделась. «Пусть она выспится!» – приказала матушка, и ее отвели в маленькую комнату рядом с кухней. В этой комнатке зимой помещались гуси и индейки, а иногда телята и поросята, если им приходилось в это время появляться на свет Божий. Здесь, около печки, разостлали рядно, и Панасова мать улеглась на покой. Она заснула в ту же минуту, несмотря на свирепый крик гусей и поросят. Ее оставили одну. Панас мало-помалу успокоился и перестал плакать.

В этот день обращение матушки с Панасом странно изменилось. Она сделалась мягче, снисходительней; отдавала ему приказания голосом умеренным, в котором не слышалось прежнего раздражения, прежней обиды. Что повлияло так на матушку? Растрогал ли ее вид этой несчастной женщины или неудержимые рыдания Панаса?.. У матушки, в сущности, было незлое сердце, и ее нетрудно было растрогать. Она облекалась суровостью только в отношении прислуги, потому что у нее на этот счет были крутые принципы. Может быть, перемена с ней произошла и оттого, что Панасу, на которого все смотрели как на беззащитного, как на такого, за которого в целом мире некому вступиться, – судьба вдруг послала защитницу… Хоть и нищая, а все-таки мать! Кто может помешать ей подставить свою грудь, когда в сторону Панаса направится удар; сказать горькое слово упрека, когда на его долю выпадет обида? Разве она не имеет власти взять его за руку и увести с собой в бесконечные странствования?.. В глубине же души матушка сознавала, что Панас сделался для нее почти необходимым, что уйди он – хозяйство ее потерпит явный ущерб.

К вечеру навели справки, и оказалось, что нежданная гостья еще спит. Ее оставили спать до следующего утра. Но настало и утро, а она не просыпалась. Тогда к ней стали прислушиваться – дышит ли она. Оказалось, что она дышит преисправно. Тем не менее, когда она не проснулась и к вечеру другого дня, матушка начала тревожиться. Сам батюшка пришел в маленькую комнату с крестом и совершил краткое молебствие. При этом ему понадобилось упомянуть ее имя, и Панас объявил, что зовут ее Параской. Но и после молебствия Параска продолжала видеть сладкие сны.

– Должно быть, она с неделю не спала! – говорила матушка. – Либо уже очень намерзлась…

Ближайшие соседи, как то: старший и младший приказчики с супругами, старостиха, церковный сторож, помещичья ключница, – поочередно посетили маленькую комнату, и о появлении Панасовой матери, а также о ее удивительной спячке скоро узнало все село. Бабы приходили с дальнего конца села и высказывали разные соображения. Большинство разделяло то мнение, что Параска «замирает», то есть претерпевает временную смерть. Душа ее на время оставила тело и носится по разным мытарствам, чтобы видеть разные муки и потом, возвратившись к телу, раскаяться. Слухи о необычайном состоянии Параски дошли даже до помещичьего двора, и сам Феденька, некогда срисовывавший Панаса, явился и сказал, что это – летаргия, чем, понятно, нисколько не уяснил дела и нимало не поколебал мнения о «замирании». Он выразил желаниe срисовать Параску, но батюшка не дозволил.

Параска проснулась на третий день к вечеру. Она ужасно удивилась, увидев себя окруженною толпою баб. Особенно поразило ее присутствие батюшки, которого она видела в первый раз в жизни и который осенял ее крестом. На расспросы – что она видела на том свете – она не могла дать очень определенных ответов. Видела она вьюгу, снежные сугробы, слышала волчий вой и все в таком роде. Тем не менее убеждение в том, что она путешествовала на тот свет, нимало не поколебалось. Решено было, что она со временем припомнит вещи, более соответствующие такому далекому путешествию, а пока это сбудется – ей дали хорошенько поесть.

Как-то уже само собой вышло, что Параска осталась жить у матушки. Ей никто не напоминал о том, что надо собираться в дорогу, она же сама не находила никаких поводов спешить.

– Пускай отъедается! – говорила матушка.

– Бог припомнит это в день Страшного суда! – повторял в свою очередь батюшка.

И Параска действительно отъедалась. В две недели она уже перестала походить на то страшное чудовище, которое Панас принял за мертвеца, вставшего из могилы. Она как-то очень быстро ознакомилась с порядками, господствовавшими в доме матушки, и умела сделаться полезной. Всюду для нее находилась работа. То в погребе что-нибудь переставит, и глядишь – так именно и следует; то в кухне устроит какое-нибудь нововведение – и опять же как нельзя более кстати. Главное же – ее видели постоянно занятой; хоть над пустяком каким-нибудь, хоть гвоздь в стену вколачивает – а все-таки занята. Очевидно, такая уж натура дельная.

– Эге! Да она бой-баба! У нее такой же характер, как и у Фанаськи, – говорила матушка, смеясь.

Но самым главным было то, что, сметливая и прошедшая за многотрудную жизнь огонь и воду, Параска инстинктивно угадала одну матушкину слабость, составляющую общую слабость всех бдительных хозяек…

– А ваша Сонька, матушка, у-ух какая! – конфиденциально говорила она матушке. – Так и норовит, чтобы присесть где-нибудь… Отвиливает, отвиливает…

– Да уж и не говори, голубушка моя, и не говори! Разве я не вижу? Я все вижу, моя милая: да разве с ними что-нибудь поделаешь?.. О-ох-ох! Нынче, скажу я тебе, не прислуга нам служит, а мы ей! – и матушка изливала всю свою душу, совершенно довольная, что у нее нашлась сторонница.

– Эх, матушка! Как погляжу я на ваше житье!.. Да у вас словно у Бога за пазухой! – заводила в другой раз Параска. – Чего им, этим лодарям, недостает?.. Еды по горло; работа совсем, можно сказать, детская! Хоть бы и эта, как ее… Маланья!.. Разве такую вам кухарку надобно? Вялая какая-то, истинно вялая!

– Терплю, голубушка, терплю! Уже, я думаю, мне за одно это терпение можно бы в райскую обитель!.. А посмотрела бы ты, как они едят… – и матушка долго описывала Параске, «как они едят».

Этим способом Параска овладела сердцем матушки. Она сделалась поверенной ее тайн, относящихся до несовершенств прислуги. «Вялая» Маланья, однако ж, тоже не была лишена наблюдательности и ясно видела, что под нее подкапываются. Она была «баба с гонором» и не хотела ждать, пока ей откажут, тем более что и жалеть-то особенно было нечего. Она нашла, что уже достаточно отблагодарила батюшку за изгнание беса, и объявила, что соскучилась за «чоловиком». Ее отпустили с миром, а на ее место, как и следовало ожидать, водворилась Параска. С этих пор положение Панаса несколько изменилось. Начать с того, что он ел нисколько не хуже, чем батюшка с матушкой. Во время возни своей с курами и телятами он находил достаточно поводов часто забегать на кухню. А тут уже были наготове – либо жирный кусочек мяса, либо свежеиспеченный пирожок, либо лакомство с господского стола. Все кухонные обедальщики удивлялись, что Панас, который прежде так образцово ел, потерял всякий аппетит и за обедом едва прикасался к пище. Другая перемена состояла в том, что Параска иногда брала его на ночь к себе, и тогда он спал на печке, где уж не мог жаловаться на холод. В такие ночи она рассказывала ему о своих скитаньях по Божьему свету, о своих муках и обидах, которые она претерпела от людей. Эти рассказы были чувствительны и правдивы; они не раз заставляли Панаса проливать слезы. Эти-то ночи незаметно сблизили его с Параской, и он, кажется, впервые почувствовал, что мамка для него кое-что значит, и какова она ни на есть, а ближе, роднее, чем она, нет у него существа на свете. И он подумал, что теперь он уж ни за что не расстался бы с нею.

Перемена произошла и в том отношении, что матушка стала как будто скупиться на тумаки и дранье за чуб и за уши и прибегала к ним только в крайних случаях. Может быть, кроме присутствия Параски, причиной этой перемены было одно открытие, которое всех очень удивило.

Дело в том, что Панас остался почти таким же маленьким, каким был вытащен из проруби. Когда возникал вопрос о его летах, самое большее, что давали ему, – лет двенадцать. Но Параска заявила, что, насколько ей не изменяет память, Панас уж по крайней мере четырнадцатый, а то и пятнадцатый год вкушает сладости жизни.

– Эге! Да он уже скоро будет парнем! – сказали все.

– Он, должно быть, сразу вырастет, в одну неделю. Это бывает! Сначала отъестся как следует, а там и расти начнет! А то ему и расти-то было не из чего!..

Параска совершенно раскаялась и уверяла батюшку, что ее прежняя греховная жизнь представляется ей смутным и отвратительным сном.

Она отговелась и открыла батюшке все свои грехи. Эти грехи составляют батюшкину тайну, поэтому, к сожалению, нам нет никакой возможности познакомиться с ними. Очень вероятно, однако, что в них главную роль играли солдаты, которые остались памятными и Панасу. Но не было не только грехом, но и секретом, что Панас – плод совершенно законного сожительства Параски с ее мужем, которого взяли в солдаты, да так и не возвратили Параске. Батюшка узнал даже, что обряд крещения над Панасом был совершен в церкви Воздвижения, что на кладбище губернского города. А это было очень важное сведение, потому что оно открывало следы к Панасовым документам.

IX

Повышение

В тот год была хорошая весна. К концу зимы выпало много снега, а теперь он растаял и увлажил землю, и поля покрылись зеленым ковром. Панычевцы с веселыми лицами выезжали в поле и звонко посвистывали, шествуя позади своих первобытных плугов. Повсюду высказывалась надежда на урожай.

В это время Панасу показалось, что его мамка как будто обленилась. Она уже не проявляла прежней энергии в работе и даже заметно худела с каждым днем. Это не ускользнуло от внимания матушки.

– Что-то затевается недоброе! – говорила сама себе матушка. – Не я буду, если ей опять не захотелось на волю!

И она стала зорко следить за поведением Параски. Она не уследила только за одним: что в эти дни Параска проявляла особенную нежность к своему Панасу. Чуть выпадет свободная минута, глядишь – она зазовет его в кухню и расчешет ему голову либо просто прижмет к себе и поцелует. Потроха (когда к обеду готовилась птица) совсем исчезли на господском столе, несмотря на то что батюшка был большой охотник до куриного пупа. Их заблаговременно истреблял Панас, а Параска докладывала матушке, что «их слопала проклятая кошка».

– Затевается, затевается! – повторяла матушка.

В одно раннее весеннее утро оказалось, что матушка была права. Параска исчезла, и никто не мог сказать – в какое время и куда. Во дворе поднялась страшная возня, и при этом обнаружились ужасные вещи. Из погреба исчез большой кусок окорока; недосчитывали трех серебряных ложек; бесследно пропал матушкин шерстяной платок. Матушка была вне себя от бешенства.

– Га! разве я не говорила! разве я не предсказывала! – кричала она на весь двор так, что слышно было в церковной ограде. – Да это уж такая воровская семья! Она, должно быть, давно уже таскала по мерке жита да передавала своим солдатам! Жди от них благодарности! Я ее отогрела, откормила, разъелась она на моих хлебах как свинья – и вот благодарность! А вы думаете, Панас этого не знал? О, да он-то, я думаю, и помогал ей! Куда ушла мамка? Говори, куда ушла мамка?..

Эти вопросы сопровождались внушительными тумаками. Панас не знал, куда ушла мамка. О, если б он знал это, разве он не ушел бы вместе с нею? Пускай ему пришлось бы голодать, нищенствовать, – по крайней мере, он знал бы, что делает это для мамки. Он чувствовал себя несчастным, покинутым, и никогда еще матушкин дом не казался ему до такой степени чужим, как в эти минуты. Зачем мамка покинула его? Она хотела, чтоб ему было лучше, она не решилась заставить его голодать с собою. А самой ей захотелось воли, разгула, той самой греховной жизни, в которой она раскаялась перед батюшкой. Панас почти не чувствовал ударов, сыпавшихся на него от матушкиной руки. В глубине души своей он ощущал гораздо более глубокое горе.

Положение его вдруг переменилось. У него даже отняли прежнее имя, и презрительное «Фанаська» должно было показаться ему очень почетным, потому что его стали называть просто «воришкой». И главное – его презирали все, не исключая дурака-Степки и даже Улиты, новой кухарки, которая только по рассказам знала его историю. Из всей матушкиной дворни только одна Сонька оказывала ему расположение. Она значительно подросла и похудела. Матушкины побои уже не заставляли ее плакать, зато они всякий раз вызывали в ее глазах зловещий блеск. Матушка заметила это и стала побаиваться беды.

– Ей ничего не сто́ит поджечь дом, – рассуждала она.

Сонька между тем частехонько заглядывала в конюшню. Здесь она садилась рядом с Панасом и изливала ему всю желчь, которая накопилась у нее на сердце.

– Знаешь, Панас, – шепотом сообщала она ему, – не выживу я тут долго… Иной раз такая тоска заберет, что, кажется, ушла бы куда глаза глядят… А то бы хоть и в колодец, вниз головой… Вот бы взбесилась ведьма-то моя! Нет, я хотела б повеситься у нее в спальне, перед самым ее носом!..

Панас между тем оправдывал предсказания насчет его роста и начал быстро подрастать. К началу лета он уже почти догнал Степку.

– Ишь как его выгнало! – говорила матушка. – Небось, на мамкиных хлебах на всю жизнь остался бы карликом!

Это обстоятельство сделало возможным взвалить на Панаса все обязанности работника, тем более что Степка подал к этому основательный повод.

Этот покорный и робкий исполнитель матушкиной воли, делавший все – правда, неохотно, лениво и неумело, но тем не менее ни разу не посмевший ослушаться, – однажды вдруг неожиданно отказался от работы.

– Что ж ты сидишь сложа руки? – ужаснулась матушка.

– Так. Не хочу! – просто объяснил Степка.

Матушка всплеснула руками.

– Как так – не хочешь?!

– Надоело! – еще определеннее пояснил ленивый раб.

– Господи Ииcyce! Ему надоело работать! А жрать не надоело?

– Жрать не надоело! Это никогда не может надоесть, – совершенно резонно рассудил Степка и даже ухмыльнулся по поводу своего глубокомыслия.

– Так что же, мне прикажешь любоваться на тебя? а? красавец ты мой ненаглядный! А?

Но Степка упорно продолжал отказываться от работы. Он спал до девяти часов утра, потом шел завтракать, затем ложился спать, после чего отправлялся обедать, опять спал, полудневал и завершал свой многотрудный день безмятежным сном. Матушка просто не знала, что предпринять. На минуту она допустила предположение, что Степка с ума сошел, но тут же возразила себе, что ему «сходить не с чего». Наконец Степка решился открыть тайну своего сердца. Для этого он намазал волосы коровьим маслом, причесался, хорошенько умылся, вымазал салом сапоги и проник в батюшкин кабинет. Тут были батюшка с матушкой.

– Батюшка и вы, матушка! – торжественно начал он свою речь. – Я пришел просить, чтобы вы обвенчали меня!..

Можно представить себе ужас, который изобразился на лицах батюшки и матушки.

– С кем? Кто за него пойдет, за дурака? – посыпались расспросы.

– А уже есть такая! – лукаво ухмыльнулся Степка. – Гапка, что на хуторах, Гарбузина племянница!..

Гапку, Гарбузину племянницу, все очень хорошо знали: она была такая же дурочка, как и Степка, только немножко поглупее. Про нее тоже говорили, что у нее «не все дома».

– Ведь вот-таки снюхались! – сказала матушка. – Недаром говорится: «дурак дурака видит издалека»!

– Я не имею права венчать тебя… Ты ведь знаешь, что и ты, и Гапка – оба слабоумны…

– Я знаю, батюшка… Так разве ж мы виноваты?..

– Ну, вот видишь! А закон воспрещает венчать заведомо слабоумных!..

– Так, значит, придется так… без венчанья… грешным делом! – откровенно заявил Степка.

Но батюшка не мог допустить такого греха. Он скорее решался поступить противозаконно и понести кару, чем допустить незаконное сожительство. Было решено, что Степку обвенчают.

Много было смеху в Панычеве, когда молодые с беззаботнейшим видом шли из церкви на хутор. Степка получил от батюшки телушку – в вознаграждение за долголетнюю службу. Эта телушка немедленно была продана жиду за пять рублей, и на эти деньги молодые питались в продолжение медового месяца. А чем они будут жить всю остальную жизнь – этот вопрос совсем не интересовал их.

Панас же с этого времени сделался настоящим работником, и тут матушка увидела, какая разница между ним и Степкой. В конюшне у него была отменная чистота: лошади всегда сыты и вовремя напоены; двор выметен еще тогда, когда матушка лежала в постели; экипаж вымыт; ворота починены; словом, на всем появилась печать энергичной и умелой Панасовой руки. Панас носил в душе своей стремление к деятельности. Как только он почувствовал себя главным работником, он не мог удержаться, чтобы не внести всюду своей поправки. Он скорее был польщен этим повышением, чем огорчен прибавкой работы. Да и очень нравилось ему это полновластное распоряжение конюшней и амбарами.

В ночную пору он разляжется себе среди горо́да на высокой перине из свежего сена, а вокруг него целая стая огромных дворовых собак, под предводительством его лучшего друга Барбоса, которого на ночь спускали с цепи. Они своими горячими языками лижут руки и лицо Панаса и готовы по одному слову кинуться на первого встречного и разорвать его на части. В эту минуту Панас чувствовал себя царем. На него теперь смотрели уже как на взрослого, как на парня. Он не мог не поддаться тому тщеславному увлечению, которое всегда свойственно детям, поставленным в положение взрослых людей, и захотел доказать, что он в самом деле парень сильный, умелый, который ни перед чем не спасует. В это лето он выучился косить и не уступал в этом искусстве любому хозяину. Когда приехал Алеша, все такой же маленький и низенький, как прежде, – Панас отнесся к нему покровительственно. У них теперь не было ничего общего.

Матушка не могла нарадоваться на своего нового работника. Она уже давно перестала называть его воришкой, а, совершенно напротив, всем говорила, что Панас (теперь уже его нельзя было называть Фанаськой) – «золотой человек». Она только одному дивилась: что у Панаса с возрастом как будто и нрав переменился. Прежде разбитной и веселый – он теперь сделался сосредоточенным и молчаливым, не любил людского общества. Что с ним сталось?

А сталось с Панасом то, что он никак не мог забыть мамку. Голова его постоянно была занята вопросом: где она теперь? Что-то она переживает? Какие еще новые муки выпали ей на долю? Часто представлялась она ему в том ужасном виде, в каком явилась к матушке. В эти минуты он готов был кинуть все: и любимых собак, и готовый обед, и матушку с батюшкой, – готов был идти на край света искать ее. Но где искать? Кто ее знает? Да и жива ли она? Однако ему всегда почему-то казалось, что он непременно опять встретится с мамкой. Ну, на этот раз он ее от себя не отпустит. Тогда он будет уже настоящим парнем, станет работать как вол и прокормит и себя, и ее. Придет же когда-нибудь время, когда и он будет жить как люди!..

В ожидании этого золотого времени прошла новая зима, новое лето – и все осталось по-старому. О Параске не было никаких слухов.

X

Степанида-кузнечиха

Был в Панычеве кузнец – Евстафий Коваль, и не было человека в селе или окружных хуторах, которому он не сковал бы какой-нибудь железной штуки для хозяйства. Он и прозывался Ковалем потому, что был им от рождения. И дед его, и батько занимались кузнечеством, да и его научили этому ремеслу. И был Евстафий здоровый парень, с крепкими мускулами, с высокими плечами и здоровою, широкою грудью. Стоило посмотреть на него в праздничный день, когда он, выкупавшись в Днепре, смоет с лица и рук сажу и копоть, – что это был за красавец! что за ловкий кавалер! какие светлые, ясные глаза смотрели из-под его густых и ровных бровей! Зато ему и жинка досталась такая, какой ни у кого не было во всем Панычеве. Степанидой звали ее, а сам Коваль называл ее Стешей. Румяная, круглолицая да чернобровая; глаза – как две звезды, да еще самые яркие, что горят на темном небе в летнюю ночь, когда не бывает месяца. Когда, бывало, идет она по улице с коромыслом на плече либо гонит свою коровенку в череду – ни один парень не пройдет мимо нее, не сказавши:

– Ах да и молодица! Не ходит, а горит и тебя сжигает!..

Нехорошо завидовать счастливому человеку, а парни завидовали Ковалю. Оттого, должно быть, с ним и приключилось такое, от чего давно уже не видать его на селе. Да и Степанида редко в нем показывается; а если и выйдет… эх, не та уж походка! нет того взмаху!.. Смирилась…

Взяли Евстафия в солдаты, да так с тех пор его и не видно. И куда только они девают людей, Господи ты Боже мой?! Уже и пора бы ему, кажется, вернуться к своей Степаниде: семь лет прошло с тех пор, как Панычево осталось без Коваля, – нет, не идет.

«Что-то там кует он теперь на чужой стороне? – думает горькую думу Степанида. – Может, уже выковал себе гроб, а может, и другую жинку?!.»

Развалилась Евстафьева кузница, засорились мехи, которыми раздувал он огонь, устало ждать сердце Степаниды, утомилось оно в одиночестве, в опустевшей хате, в бедности, в поденной работе… Не выйди ни на улицу в праздник, когда парни и девки весело перебрасываются шутками, ни на вечерницу, где поют они песни и переглядываются долгими, многозначительными взглядами!.. Покажись только там Степанида, сейчас по всему селу пойдет худая слава… И чего только тогда не наскажут об ней, Боже!.. А придет Евстафий, все ему передадут… все, чего и не бывало. Что тогда будет?..

– Ну что, Степанидушка? Не идет Евстафий? – спросит иной раз батюшка, отец Макарий, у которого она часто стирала белье.

Степанида только рукой махнет. Да уж она была почти уверена, что Евстафий не придет. Завел он себе там другую, о ней же и думки у него нет.

Хата Степаниды стояла на пригорке особняком, потому что при ней была кузница. Мимо нее шла дорога, по которой панычевцы ездили, когда большая улица превращалась в озеро грязи. Это бывало весной. По ней же хаживали те, кому хотелось идти подольше, потому что она была круговая. Пошлет ли приказчик или батюшка свою работницу в лавку либо в кабак – она уж непременно пойдет этой дорогой, еле передвигая ноги, чтоб подольше быть на свободе. Этой дорогой ходил и Панас и часто поглядывал на окна Степанидиной хаты, и тогда казалось ему, что у окна торчит голова и чьи-то блестящие глаза провожают его. Часто ему приходило в голову глупое желание заглянуть, что она там делает в своей хате – одна-одинешенька. Скучает баба, должно быть! Такая здоровая, кровь с молоком, – и молодая… А глаза у нее точно огонь, так и пылают… Правда, он немного слов сказал с нею за все время своего знакомства. Когда-никогда встретится с нею у батюшки на кухне за общим обеденным столом либо на горо́де, когда она забирает солому для топки, а он сгребает сено для лошадей. Ну, тут не до долгих разговоров, разве только и успеешь, что перекинуться двумя-тремя словами. Да и о чем он станет говорить с нею? Что он против нее? Ему всего каких-нибудь лет семнадцать, а ей, пожалуй, уж до тридцати добирается. Он и называл ее не иначе как «теткой».

Иной раз она попросит его принести воды для стирки и скажет:

– Спасибо, хлопче!

А в другой раз еще прибавит:

– Ишь какой чернобровый!

В сущности, Панас вовсе даже и не чернобровый, потому что брови у него такого цвета, как шерсть у гнедого батюшкина коня. Но это уж так, ради похвалы говорится.

В последнее время он заметил, что она стала довольно часто просить его принести воды, а еще чаще приходить на горо́д за соломой, и уже не пропустит случая, чтоб назвать его чернобровым. А главное – глаза у нее в это время… Ох, что за глаза! Так и прожигают тебя насквозь. Нет, она не то что всякая другая баба, до которой Панасу нет никакого дела. В ней есть что-то такое, от чего у него в глазах темнеет.

Вот тебе и тетка! Ну, сравнить ее хоть бы с Сонькой. Ведь эта Сонька (чертова девка эта Сонька! еще и не выросла как следует, а уже, поди, какие штуки выделывает и какие слова говорит!) придет к нему в конюшню (да еще не когда-нибудь, а именно поздним вечером, когда все уже улягутся спать!), присядет рядом с ним и обнимает, да еще прижмется. Говорит, говорит (ну, что она там говорит? – все больше про матушку, что она – ведьма), а там и умолкнет и спать не хочет, проклятая, даром что набегается за день. А ему – ничего; как будто ее и нет тут. Степанида не то. Степанида только слово скажет да глазами вскинет, а у него уж дрожь по телу пробежала. Недаром про нее говорят, что когда она в девках была, то другой такой девки в целой губернии не было. Ну, то, должно быть, и девка же была.

И всякий раз, когда Панас проходил мимо хаты Степаниды, у него билось сердце и дрожали колени. А один раз он ее увидел. Это было зимой. Только что зашло солнце и приударил мороз. Панас нес под мышкой бутыль с водкой и спешил, потому что у батюшки были гости, да и мороз здорово пронимал его. У Степаниды в хате светился тусклый огонек. Только что он поравнялся с ее хатой, как скрипнула дверь, и она появилась на пороге.

– Небось, холодно, парень? – окликнула она.

У нее был мягкий, певучий голос. Панасу нравился этот голос. Понравилось ему также, что эта красивая молодица называет его парнем. Положим, он уже вырос из хлопцев, но у него было еще совсем безусое лицо, и многие еще кричали ему: «Ей, хлопче!».

– Да ведь у тебя не погреешься, тетка Степанида! – ответил он, как ответил бы всякий настоящий парень.

– А отчего бы и не погреться? Хата у меня теплая, а печка широкая! – ответила Степанида.

Неизвестно почему у Панаса слегка закружилась голова и перед глазами точно пронесся легкий туман.

Он не сказал больше ни слова и ускорил шаги. А вслед ему послышалась и как бы догоняла его песня:

Батька дома немае,

Батько в шинку гуляе!

А ты, сердце, ходы,

Мене вирно любы!..

– Чертова молодица! – вслух выругался Панас и почувствовал, что еще если раз с ним случится такая история, то уж он непременно заглянет в хату Степаниды.

Скоро он опять увидел ее. На этот раз Степанида ни слова не сказала. Она стояла на пороге и тихонько что-то напевала.

– Холодно, тетка Степанида? – сказал Панас, и голос его дрожал. А Степанида стояла перед ним и молча глядела на него. Ему показалось, что у нее было печальное лицо и в глазах как будто стояли слезы.

«Должно быть, ей дуже плохо живется!» – подумал Панас, и ему стало так жалко Степаниду, как жалел он разве одну мамку, когда вспоминал о ее скитаньях.

– Ты – сирота? – спросила она.

– Сирота, – отвечал Панас.

И она опять долго глядела на него молча.

– А ты знаешь, парень, что я мужняя жена? – опять проговорила она.

«Зачем она говорит это?» – подумал Панас.

– А что как увидит тебя тут, у моей хаты, которая-нибудь баба, да в позднюю пору?!.

А глаза ее в это время впились в него. Страсть, которая в них искрилась, передавалась Панасу, и ему показалось, точно какая-то горячая струя пробежала у него по телу.

«Уйду лучше!» – подумал он, потому что руки его дрожали и, казалось, против его воли готовы были протянуться к ней.

– Ну, так прощай! – промолвил он и почти бегом пустился по широкой дороге.

Он слышал, как с шумом захлопнулась дверь.

После этого он долго не видел Степаниды. Как будто нарочно она и к батюшке не приходила, а между тем его тянуло к ней. Часто среди ночной темноты, когда он открывал полусонные глаза, она чудилась ему как живая. Пара блестящих глаз впивалась в него, как тогда, когда он стоял у порога ее хаты; раскрасневшиеся щеки почти касались его щек, и ему чудилось, что он ощущает ее горячее дыхание. Тогда всего его охватывал огонь, и он готов был бежать к ней. Но какая-то робость удерживала его на месте… «Что она подумала тогда? – размышлял он иногда. – И зачем я убежал, словно глупый мальчишка?» И ему казалось, что этим бегством он унизил себя, и она, пожалуй, теперь смеется над ним.

Но она не смеялась, а сгорала с каждым днем. К концу зимы она пришла к батюшке стирать. Панасу показалось, что она изменилась за это время. Щеки ее были бледны, взгляд блестящих глаз тревожно искал чего-то. Когда перед вечером она собралась уходить, Панас вышел за горо́д. Тут они встретились, но он глядел на нее молча и не мог проговорить ни слова.

– Эх, парень! – промолвила Степанида, и в этих словах Панасу послышалась насмешка.

– А что? – спросил он.

– Что же ты не утекаешь?.. Я думала, что ты всегда так!.. Ха-ха!

«О, да она взаправду смеется!» – подумал Панас.

– А может, и не всегда! – не без лукавства сказал он и при этом молодецки поправил свою шапку. К сожалению, это была не сивая овечья шапка, как приличествует настоящему парню, а все та же поповичева кепи.

– Побачим! – донеслось до него издали, так как Степанида ускорила шаги и была уже далеко.

– Побачим! – повторил Панас и долгим взглядом измерил расстояние от батюшкина тока до ее хаты.

С этой минуты он уже принял твердое решение.

Что сказала бы матушка, если б узнала, что в эту ночь конюшня была заперта извне, а в ней не было никого, кроме тройки лошадей, которые, впрочем, жевали сено так же сосредоточенно, как и в прежние ночи!..

Она, конечно, перевернула бы весь дом, собрала бы всех соседей и объявила бы им, что Панас увез у нее пять мешков пшеницы и многое другое. Но матушка этого не знала, и потому все обошлось благополучно, тем более что Панас вернулся домой раньше, чем на небе начали бледнеть звезды. Вернувшись, он уже совсем не ложился спать, а сейчас же принялся за чистку коней, так что когда матушка в обычное время, то есть в начале четвертого часа, пришла будить его, то очень удивилась и похвалила его. Если б она не была так недальновидна, то дальше могла бы наблюдать, что это была не единственная ночь, когда конюшня запиралась извне и когда Панас оказывался слишком старательным кучером, вставая раньше самой матушки.

XI

Подарки

Матушка всегда держалась того мнения, что за верную и старательную службу следует награждать. Она была настолько беспристрастна, что не могла не видеть ту заботливость, с которой Панас относился к ее хозяйству. В особенности она была тронута тем обстоятельством, что он, по-видимому, не довольствовался дневной работой, а часто вставал в два часа ночи и принимался чистить коней. Это-то последнее обстоятельство и натолкнуло ее на мысль о поощрении. Укрепившись в этой мысли, она начала обдумывать практический вопрос – какой из предметов в ее хозяйстве обладает достоинствами, которые можно было бы противопоставить услугам, оказываемым ей Панасом. По тщательном размышлении она наконец нашла такой предмет и сочла своим долгом довести об этом до сведения батюшки, который, хотя и не принимал участия в хозяйственных делах, тем не менее был глава.

– Я хочу поговорить с тобой, отец Макарий, – обратилась матушка к своему главе, когда однажды они пили вместе вечерний чай.

– А что такое, душа моя? – вопросил отец Макарий.

– Я хочу поговорить с тобой о Панасе, – отвечала матушка, и отец Макарий, разумеется, готов был слушать ее.

– Парень он (если б это слышал Панас, он, конечно, остался бы очень доволен тем, что сама матушка признавала его парнем), как я вижу, старательный и, кажется… вполне исправился!..

– Если ты это находишь, душа моя, то конечно… Тебе лучше знать! – сказал на это глава.

– Я полагаю, – продолжала матушка, – что его надо наградить! Как ты думаешь, отец Макарий?

– Я именно думаю, что его надо наградить! – отвечал отец Макарий.

– Так вот, я и назначила ему бычка, которого будущей весной приведет наша бурая корова!

– Как же ты, мать моя, назначаешь ему то, что еще, можно сказать, мы не получили?.. А если вдруг что-нибудь случится?..

– Что же такое может случиться с бурой коровой, отец Макарий? Слава Тебе, Господи, она каждый год исправно приводит по бычку!..

– Ты легкомысленно рассуждаешь, мать моя! – очень серьезно возразил отец Макарий. – Очень легко может случиться, что бурая корова в этом году не приведет бычка…

– Странный ты человек, отец Макарий! С чего ей именно в этом году не привести бычка, когда она каждый год приводила? Я никак не могу понять, отчего именно тебе кажется, что в этом году бурая корова не приведет бычка!.. Так я, говорю, назначила этого бычка Панасу…

– Как хочешь, мать моя! – не без раздражения произнес отец Макарий. – Делай как знаешь, а я умываю руки!..

Но матушка привыкла к этим предупреждениям и не обращала на них внимания.

– Еще я хотела сказать тебе вот что. Так как Панас хорошо служит, то ему следует купить кожух да, кроме того, шапку, потому что он до сих пор ходит в Алешиной фуражке, и я сама слышала, как парни смеялись над ним. Ты, как поедешь в город, возьми его с собой и купи все это.

В этом предложении батюшка не нашел ничего такого, чего не мог бы одобрить, поэтому и принял его беспрекословно. Соньке было приказано позвать Панаса. Во время разговора она приготовляла матушке постель в соседней комнате и, конечно, не преминула принять безмолвное участие в разговоре. Когда ей дали приказание, она едва не прыснула со смеху. А когда пришла в конюшню, то Панас не мог понять, в чем дело, – так силен был у нее припадок смеха.

– Иди, Панас… получай награду!.. то-то!.. разбогатеешь!.. Да смотри – не зазнайся, нас, бедных, не забывай!..

– Вот, с ума сошла девка! Куда идти? Что ты говоришь? – спрашивал Панас.

– Иди в горницы! Там батюшка с матушкой будут награждать тебя! – пояснила Сонька, не переставая заливаться смехом.

Панас все-таки не понимал.

– Матушка кличет! – ясно выразилась наконец Сонька.

Тогда Панас отправился в горницу. Он остановился у самого порога. Взор упал на стол, накрытый белой скатертью, на которой красовался шипящий самовар, посуда, хлеб, половина жареного гуся, графинчик с водкой и рюмка.

«Может, водкой захотели попотчевать!» – подумал Панас, который сроду еще не пробовал водки, а помнил очень хорошо, что его предшественнику Степке иногда допускалось это баловство. Но вместо водки его ожидала целая речь.

– Вот, Афанасий… ты уже теперь приходишь в возраст! – так начал речь свою батюшка. – Ты вспомни, каким ты пришел к нам, и посмотри, какой ты теперь!.. Ты пришел в рубищах, голодный и хилый…

– Господи, что за несчастное создание это было! – пояснила от себя матушка. – Кажется, подуй только ветер, так тебя бы и не стало…

– Погоди, душа моя, ты не перебивай меня, – остановил ее отец Макарий, который имел в виду сказать настоящее «слово», и опять обратился к Панасу: – До этого ты жил в среде развращенной, но, видно, сам твой Ангел-хранитель о тебе позаботился, когда направил твои стопы в наш дом. Теперь ты стал вполне человеком!..

Быть может, речь батюшки вышла бы очень длинной, и очень вероятно также, что в ней заключались бы весьма поучительные вещи, но матушка решительно не в силах была выдержать. Она подумала, что отец Макарий напрасно только тратит слова, из которых никакого толку не будет. Высокий слог, по ее мнению, был уместен только в церкви, в проповеди, поэтому она буквально ворвалась в середину батюшкиной речи и заговорила по-своему.

– Одним словом, – громко заговорила она, так что батюшке оставалось только возвести очи к потолку, – мы тебя, можно сказать, подобрали на улице – голого, голодного и холодного, выкормили тебя, выпоили, одели и вырастили… Теперь ты – парень хоть куда! Ишь какой вырос, хоть сейчас женить тебя. Правда!

Матушка, по-видимому, очень гордилась тем, что Панас у нее вырос, и всю честь возращения его приписывала исключительно себе, упуская из виду, что тут немного помогала ей и природа.

– Ты у нас был все равно как родной! – продолжала матушка. – Мало этого, пришла твоя мамка, мы и ее приняли, одели, обласкали, а она, дрянная, нас обманула… Да, она, собачья дочь, обманула и обокрала нас! Но Бог с нею, мы этого зла не помним! Она от этого, должно быть, не разжилась!..

«Вот так награждают, нечего сказать!» – подумал Панас и решил, что его, должно быть, позвали не для награды, а для того, чтоб помучить.

– Ты, Панас, лучше твоей мамки! – утешила наконец его матушка. И так как в это время она остановилась, то батюшка воспользовался удобным моментом, чтоб продолжать свою речь.

– Ты, Афанасий, подобно той потерянной овце, которой пастырь радуется больше, чем девяноста девяти оставшимся, радуешь нас своим исправлением! – заговорил батюшка, стараясь не останавливаться, чтоб не дать возможности матушке перебить его. – Верной своей службой и рачительностью ты заслужил награждение, потому что мы не можем оставлять без награждения видимое усердие. Ты не зарыл талант свой в землю… И вот за такое усердие…

Тут батюшка должен был остановиться, так как он не находил возможным сулить бычка, притом еще не явившегося на свет. А потому речь продолжала матушка.

– Бычок, которого приведет весной бурая корова, пускай будет твой! – торжественно заявила матушка. – Да к этому еще батюшка купит тебе кожух и шапку… Я думаю также, что и чоботы ему следует купить. Как думаешь, отец Макарий?

– И чоботы я куплю! – ответил отец Макарий. – В понедельник поедешь со мною в город!

– Покорно благодарю! – сказал Панас и, как всегда водится в подобных трогательных случаях, поцеловал руку сначала у батюшки, а потом у матушки.

Он уже хотел уйти, но матушка взялась за графинчик и налила из него в рюмку.

– Вот выпей за то, чтоб бурая корова была здорова, а бычок бы был крупный да породистый! – сказала она и протянула к нему рюмку.

– За ваше здоровье! – сказал Панас, обращаясь к матушке, и, проглотив водку, скорчил невероятную гримасу. Это была первая рюмка, выпитая им, и надо сказать, что он ожидал от нее бо́льшего удовольствия.

– Ну а теперь иди ужинать! – сказала ему матушка.

– Покорно благодарю! – еще раз поклонился Панас и вышел.

Во дворе он стал размышлять, что́, собственно, подарили ему. Зиму он проходил без кожуха и без теплой шапки, а на весну ему дарят то и другое, затем рюмка водки, а ко всему этому – бычок, которого еще на свете нет! «Вот так подарки! Недаром Сонька заливалась!..»

В этот вечер на кухне был превеселый ужин. Панас рассказывал о своих подарках, и все старались разрешить вопрос, что он должен делать со своим бычком? Злоязычная Сонька уверяла, что теперь Панас ночей не будет досыпать. Ему все будет казаться, что бычок убежал. Дунька со своей стороны прибавляла, что теперь у Панаса по крайности лето будет теплое, так как он может не выходить из кожуха.

В понедельник поехали в город. Панасу хорошо были знакомы грязные улицы губернского города. По этой грязи в былое время он часто бегал вслед за каким-нибудь пешеходом, прося милостыню, пока не замечал где-нибудь вдали городового. Тогда он убегал и прятался между двух деревянных будок, в которых евреи вели свою торговлю галантерейными товарами.

Понедельник – базарный день, поэтому в городе было много панычевских мужиков, которые, сидя на возах своих и проезжая мимо батюшки, снимали шапки. Впрочем, отца Макария знали мужики чуть ли не всего уезда, так как он славился своей святостью и к нему приезжали молебствовать в случае какой-нибудь важной беды. Вследствие такого обширного знакомства проезд отца Макария через городской базар был настоящим триумфом. Батюшка то и дело снимал шляпу и раскланивался направо и налево. Так же хорошо знали его и торговцы. Русские кланялись ему потому, что молебствовали у него, а иные (в особенности их жены) приезжали к нему даже говеть, потому что ни один батюшка в городе не исповедовал так долго, основательно и строго, как отец Макарий. Евреи же знали его потому, что, заходя к ним в лавку, отец Макарий непременно начинал спорить с ними о религии и увлекался до того, что забывал о своих покупках. Он спорил серьезно и без всяких насмешек. Так как евреям приходилось видеть это очень редко, то они за это уважали отца Макария, хотя, конечно, оставались при своих старых убеждениях.

Во всем этом триумфе невольно участвовал и Панас, так как он сидел на козлах и не без грации управлял парою лошадей. Когда они подъехали к лавке, где продавались готовые платья, Панас вместе с батюшкой пошел в лавку и с наслаждением примерил кожух и шапку. Батюшка, разумеется, отрекомендовал его торговцам.

– Это мой воспитанник! – сказал он. – Мы его подобрали на улице, когда он был еще маленьким. Теперь, как видите, он вырос!.. Сирота!.. Мать его пьяница, обокрала нас!.. Развратная женщина!..

Это объяснение Панас получил в придачу к кожуху, который пришлось свернуть и положить в бричку, потому что на дворе стояла весна. Шапку он тем не менее надел, потому что кепи слишком уже мало ему нравилось. Потом они прошли в другую лавку, где Панас выбрал себе чоботы. Батюшка и здесь не оставил его в неизвестности. Пока он примерял сапоги, до него доносились с другого конца лавки отрывочные фразы: «Его вытащили из проруби… Она унесла полдюжины ложек серебряных…». И все в таком же роде. Очевидно, отец Макарий хорошо усвоил себе то, что так часто повторяла матушка.

Когда отец Макарий бывал в городе, он не имел обыкновения заезжать к знакомым обедать. Это было в привычках матушки. Отец же Макарий всегда спешил домой, потому что его ожидали разные больные. Поэтому он ограничивался тем, что заходил в бакалейную лавку, где всегда забирал и где его очень хорошо знали, выпивал рюмку водки и съедал коробку сардинок. Совершенно так он поступил и на этот раз. Панасу же вручил монету в пятнадцать копеек, присовокупив: «Купи себе связку бубликов и ешь на здоровье». Несмотря на то что число лет, которые Панас прожил на свете, превышало на два цифру, обозначенную на вышеупомянутой монете, – тем не менее он в первый раз в жизни обладал такой значительной суммой. Правда, он был обладателем еще такого капитала, как бычок, имеющий явиться от бурой коровы, – но этот капитал ранее будущей весны никоим образом не мог быть реализован. Панаса немало затруднял вопрос, на какой именно предмет будет наиболее целесообразно употребить это богатство, так как за приобретением связки бубликов (она стоит, как известно, всего пять копеек) у него оставалось десять копеек. Он видел на базаре много разнообразных вещей, из которых каждая могла бы не без торжественности быть положена на стол в хате Степаниды. Тут были и намисты[80], и платочки разных цветов, и крестики, и башмаки – и Панас подходил к торговцам, брал все это в руки, осведомлялся о цене и с ужасом узнавал, что он владеет слишком ничтожным капиталом. Тогда его разобрала злость, потому что мысль о поднесении подарка Степаниде сильно засела у него в голове. Он положил свой гривенник обратно в карман, проговорив сквозь зубы: «Выслужил, нечего сказать». И в эту минуту опять вспомнил об имеющем появиться на свет бычке и о лежащем в бричке кожухе.

Батюшка благополучно доел свои сардинки, не было более никаких препятствий к отъезду в обратный путь, – и бричка покатила за город. Уже вечерело. Заходящее солнце обливало красноватым светом гладкую, бесконечную степь, на которой там и сям показалась уже ранняя зелень. В трех верстах от города широкая дорога пересекалась балкой, которая тянулась на расстоянии нескольких верст и, густо усаженная садами, казалась благодатным оазисом среди гладкой равнины полей. На этой балке, в том месте, где она пересекала дорогу, торчало покосившееся набок строение с реденькой крышей и с вывеской: «Распивочно и на вынос». Неподалеку от трактира, почти у самого колодца, постоянно сидел какой-нибудь седобородый слепец, читавший наизусть и выкрикивавший во все горло целые кафизмы из Псалтири, или женщина с изувеченными ногами, которые она старалась выставить на вид, чтобы этим тронуть сердца проезжих. Проезжие изредка останавливались и клали копейки в небольшие деревянные посудины, которые были в руках у нищих. Отец Макарий всякий раз на обратном пути из города останавливался на этом месте и посылал кучера с подаяньем. На этот раз он вручил Панасу пятак, и когда тот приблизился к женщине, протянувшей к нему руку, то онемел от изумления, потому что в этой женщине он узнал свою мамку – Параску.

– Молчи! – чуть слышно проговорила Параска. – Я на старом месте!..

Панас машинально вынул из кармана свой гривенник и присоединил к батюшкину пятаку. У него дрожали руки. Ему хотелось расспросить Параску о ее житье-бытье, но он понимал, что нужно молчать.

– Я приду! – прошептал он и, кинув глубокий, выразительный взгляд на Параску, быстро повернул к бричке.

Все это произошло моментально, и батюшка, конечно, не подозревал, что́ происходило в душе Панаса, когда он, встряхнув своей новой шапкой, натянул вожжи и крикнул лошадям:

– Гей-гей! Чего заснули? – и при этом пронзительно свистнул.

XII

Старые друзья

– А тебя, должно быть, в городе добре угостили, хлопче! Или, может, галушки тебе не по вкусу?..

Это восклицание принадлежало Улите, заменившей в матушкиной кухне Параску совершенно так, как последняя некогда заменила Маланью. Впрочем, нельзя сказать «совершенно так», потому что матушка далеко не была довольна Улитой, тогда как в Параске она не находила ни одного недостатка, разумеется – до известной катастрофы. Улита более походила на предшественницу Параски: она была такая же «вялая», неповоротливая и отличалась от Маланьи только тем, что имела очень маленькое, тщедушное туловище и глядела на оба глаза. К этому нужно еще прибавить, что она обладала веселым нравом и никогда не говорила спроста, а всегда имела в виду поддеть кого-нибудь своим двусмысленным словцом. Наконец, чтоб сказать о ней все существенное, необходимо еще добавить, что из нее батюшка никогда не изгонял беса, так как бес никогда не избирал своим местопребыванием Улиту. Ко всему этому Улита не считала себя сиротой (у нее был женатый сын, который служил у помещика при коровах), и никто не допускал, чтоб она была от природы слабоумна (а даже совершенно напротив). А потому у нее не было основания служить батюшке даром, и она получала по три рубля в месяц. Может быть, именно вследствие этого матушка и была менее довольна ею, чем двумя ее предшественницами.

Ее восклицание, обращенное к Панасу, было, как и все, что она говорила, преисполнено тонкой иронии, которая заключалась в допущении, что Панасу могут не прийтись по вкусу галушки.

Панас сидел за столом рядом с Сонькою. Тут же присутствовала и Дунька. Панас, кажется, не слышал обращенного к нему восклицания. Может быть, он не видел и стоявшей посредине стола миски с галушками, а вместо нее представлял себе мамку, сидящую на балке с протянутой рукой.

– Нет, он нынче и смотреть не хочет на галушки! – продолжала иронизировать Улита. – Что-то значит съездить в город!.. Он теперь паном уже стал!.. Панас! Эй, Панас!..

Очнувшийся Панас схватил ложку и впопыхах набросился на галушки с таким рвением, как будто это были не куски обыкновенного ржаного теста, сваренные в воде с солью, а, например, гречневые вареники с сыром и сметаной, плавающие в масле, или какие-нибудь коржи с маком, приправленные свежим, душистым медом. Впрочем, убедившись, что это ни то и ни другое, он сейчас же умерил свой пыл.

– Это он оттого, должно быть, загордился, что ему купили новый кожух и шапку, да еще и чоботы!.. – позлобствовала со своей стороны Дунька.

– А чтоб она подавилась тем кожухом, шапкою и чоботами! – ответил на это Панас, причем все знали, что «она» была, конечно, не Дунька, а матушка.

– Не-эт! Это он заскучал! – промолвила Сонька настолько многозначительно и с таким явным лукавством, что ее замечание никак не могло не вызвать вопроса.

– По ком? – одновременно спросили Улита и Дунька.

– По стирке!.. Что-то давно у нас не стирают!..

– Вот оно что-о!..

– А ты, должно быть, хочешь, чтоб я тебе этой самой ложкой нос раскровянил?! – спросил Панас у своей соседки и при этом подарил ее таким взглядом, который заставил ее замолчать.

Да, в этом взгляде было так много зловещей решимости, что и другие собеседницы замолчали, и уже больше не было сказано ни слова, пока Панас не надел свою новую шапку и не ушел в конюшню.

Глупые кони, конечно, не подозревали, какая работа происходила в эту ночь в двух шагах от них – в голове Панаса. Эта образцовая, но сильно запущенная мастерская получила заказ на разрешение некоторых немаловажных вопросов.

Вопрос первый: «Каким образом уйти?» – разрешался очень просто. Запереть конюшню извне и отправиться, а к утру возвратиться. Вопрос второй: «С чем пойти?» – получал менее благоприятное решение, потому что нельзя же было считать благоприятным такой, например, ответ: «С пустыми руками», или в таком роде: «С теплым словом». А Панасу приходили в голову именно такие ответы. Это значит – прийти к мамке, полюбоваться на то, как она голодает, и уйти назад. Этак лучше не ходить. Попросить у матушки? Сказать: для мамки, мол, мамка нашлась? Так она ее сейчас к суду притащит: «Давай ложки!» – скажет, и все другое. Но ведь он, кажется, заработал же что-нибудь? Слава Тебе, Господи, день и ночь топчется, и из этого толк выходит!..

Ничего не придумал Панас, чтоб ответить на свой трудный вопрос, даром что целую ночь работала его голова. В эту ночь напрасно чуть не до света в хате Степаниды горел тусклый огонек. Дверь ее хаты ни разу не скрипнула, и в нее не вошел тот желанный гость, которого там ждали. До того ли ему было, чтоб возиться с бабами, когда у него в голове царил образ мамки и решение во что бы то ни стало сделать так, чтоб мамка перестала нищенствовать. Надо же ей когда-нибудь успокоиться! Уже и старость подходит. Что же он за сын, коли не может прокормить своей мамки, которая у него одна! А еще парнем называется!..

А, проклятые бабы! Что сказала эта толстомордая Сонька вчера за ужином? «По стирке заскучал!» Значит, она знает. А если уже знает одна, то будут все знать, уж это так всегда на свете бывает. Что же тогда станется со Степанидой? Увязался парень, смотри – как бы беды не вышло! Смотри, парень, в оба! Это ничего, что в конюшне темно, как на дне глубокой ямы! Ты смотри! Вон уже собрались бабы в очипках и стрекочут, как стая шпаков[81], налетевшая на вишневое дерево. Они говорят то, что было, а еще больше то, чего не было. Посмотри, как они косятся на ободранную хату, стоящую особняком, при круговой дороге, как мигают на развалившуюся кузницу. А вон по улице идет молодица с бледным лицом, с опущенным взором… И они отступили от нее, как от чего-то нечистого, преступного. А еще не то будет. Придет солдат – и ему все расскажут. Уж он непременно придет, потому что так уже всегда бывает: он не являлся, когда баба изнывала по нем, когда с каждым днем бледнели, опадали ее щеки и тускнел взгляд… А придет, непременно придет, когда можно в гроб уложить ее…

Так нет же! Он всем докажет, что этого никогда не бывало. Он всем им заткнет рты, он всех их проведет, надует… Что за беда! Еще не поздно. Теперь они только гадают и станут присматривать. А что если с этой минуты он ни разу не пойдет в хату Степаниды? Что, видали? Что, взяли, стрекотухи? А он ведь на это решился, и уж будьте покойны, не отступит.

В этот день Панас обнаружил страшную неблагодарность и крайнюю загрубелость чувств. Он совсем не был любезен с матушкой, которая пришла будить его по обыкновению в четвертом часу, с фонарем в руках. Она была предупредительна, говорила с такою мягкостью, с такой, можно сказать, материнской ласковостью, что другой на месте Панаса считал бы себя в это утро счастливейшим человеком в миpе.

– Ну что, Панасушка, не пора ли коней напоить? – нежно раздавался голос матушки, насколько, разумеется, ему была доступна нежность.

«Панасушка! Фью-у! до чего дошло!» Да после этого Панасу следовало схватиться, кинуться к матушке и излить перед нею свою благодарность за кожух, шапку и чоботы, так как вчера он не успел этого сделать. Панас же медленно поднялся, почесал затылок и посмотрел на матушку таким мрачным взглядом, как будто матушка обидела его. А о благодарности даже и не подумал.

– Ну что – хорошо пришелся кожух? – спрашивала матушка, желая навести его на истинный путь.

– Н-ничего, хорошо! – сурово ответил Панас, надевая уздечку на морду гнедого коня.

– А шапка и чоботы?..

– Пришлись! – нисколько не любезнее ответил Панас, и ни слова благодарности.

Матушка было вскипела, но удержалась и не сказала ни слова.

«Что-то есть, что-то есть! – мысленно повторяла она. – Надо держать ухо востро».

Панас же повел коней на водопой и у реки встретил Соньку, которая возилась там с телятами.

– Ты что это вздумала брехню распускать, кобыла поповская? – очень нелюбезно спросил он ее.

– Какую брехню?

– А про стирку?

Сонька порывисто захихикала. Но Панас послал ей такой выразительный взгляд, что она вдруг словно поперхнулась и перестала смеяться.

– Смотри! Дохихикаешься! Тоже еще с ласками лезет! – прибавил Панас.

Сонька пошла домой с видом собаки, которую заставили поджать хвост.

Когда Панас возвращался с водопоя, сидя на гнедом коне с видом человека, которого посадили туда ради наказания, – его вдруг осенила мысль.

«А кожух! – неожиданно воскликнул он. – На кой черт он мне? Что я буду делать с ним весну и лето?» А до зимы еще, Бог знает, Панас наймется куда-нибудь в работники да и заработает на кожух!

И он так хватил гнедого обеими ногами, обутыми в новые чоботы, что тот подскочил на месте. Когда он на всем скаку въезжал в ворота поповского дома, у него было веселое лицо, и он чуть не вслух произнес:

– Отнесу мамке кожух! За него дадут xopoшие гроши!..

Никогда еще работа не казалась ему до такой степени противной, как в этот день. Просто руки не подымались ни на какое дело, точно всякий раз его останавливала мысль: «На кой черт оно мне? Все одно мне от этого никакого проку не будет… мамке не понесешь!». И батюшкины кони имели полное право негодовать на Панаса, потому что он забывал подкладывать им сена. Он даже решился уйти со двора и с этой целью доложил матушке, что у него болит голова и что поэтому ему необходимо пойти к фельдшеру. Напрасно матушка настаивала на том, чтоб он воспользовался ее собственным рецептом и обвязал голову мокрым платком и приложил к вискам по соленому огурцу.

– Нет. Уж я схожу до фершала! – оказывал непокорность Панас. – Это у меня кровь!.. Я знаю! Может, надо кровь пустить!..

И несмотря на то, что матушка прямо запретила ему делать это, он пошел-таки, только, разумеется, не к фельдшеру. Ему решительно было все равно, куда ни пойти, лишь бы отвильнуть от работы. Поэтому он зашагал по деревенской улице в надежде встретить того-другого знакомого парня и перекинуться двумя-тремя словами. Право, он уж и не помнит, когда с людьми разговаривал; только и знает, что возится с бабами, так как у матушки вся прислуга – бабы.

Был веселый мартовский день. Солнце растопило уже весь снег, обильно лежавший на полях и на крышах мужичьих хат. Большая деревенская улица на каждом шагу пересекалась массою ручейков, которые, начинаясь далеко в степи, тончайшими струйками протекали по Днепру и, чуть слышно журча, скатывались в него по крутому скалистому берегу. Ясный, прозрачный воздух уже носил в себе тонкий аромат весны, который предвещает обильную зелень в садах, на полях, в плавнях и наполняет сердце земледельца надеждой на урожай. Это был один из самых лучших безоблачных дней, какие только бывают в деревне, – один из тех дней, когда солнце обливает влажную землю своими мягкими лучами и глядит на только что выползшую из-под земли зелень, на едва начинающие распускаться почки деревьев, на всю эту весеннюю молодежь полей и садов, – глядит так ласково, как будто и не думает через месяц-другой отобрать от земли всю ее влагу и своими раскаленными лучами окрасить в желтый цвет, преждевременно состарить и покрыть морщинами все, что теперь с наивной улыбкой юности выползает из-под земли и зеленеет.

В такой прекрасный день Панас шагал по селу, когда его окрикнул грубый, хриповатый и, как ему показалось, знакомый голос.

– Эй, Панас! Разве это не ты? – кричал голос издали, и так как он доносился с той стороны, где было солнце, то Панас напрасно делал усилие рассмотреть того, кто кричал.

– Я! – отвечал он. – А то кто ж еще?

– Гм!.. А я… разве я – не Ерема? – продолжал голос.

Ну, Панас, разумеется, понял тогда, чей это был голос. Да и не мудрено было понять, потому что сам Ерема, точно выпрыгнувший из пучка ярких солнечных лучей, предстал перед ним. Он давно уже не видался с Еремой, должно быть, не меньше года. А что до Марины с Горпиной, то их Панас уж года два не встречал.

– Э, хлопче?.. Да что я говорю – хлопче? Ты уже настоящий парень! Ну, так вот, парень, что же это ты совсем позабыл дорогу к Ереминой хате? А? А меня только вчера еще Горпина про тебя спрашивала: «Чи он, – говорит, – еще жив?». Гм!.. Ты, может, забыл уже, что на свете есть такая – Горпина? А? Не забыл Горпину?

– Не забыл я, дядя Ерема! Спасибо ей за память! Я думаю, она уже девкой стала?..

– Девка не девка, а так как будто к тому подходит!.. Хе-хе! Да много ли им надо? Растут, как печерицы![82] А я тебе рад, Панас, ей-богу, рад! Пойдем в хату!

Панас не сомневался, что Ерема рад ему. Это явствовало уже из того, что – не охотник до слов – Ерема был на этот раз красноречив и наговорил столько слов, что и не пересчитаешь. Панас принялся объяснять, почему он не заходил к Ереме:

– Некогда вырваться. С утра до ночи в работе. Матушка держит в ежовых рукавицах.

– Да… она того… с характером, – подтвердил Ерема. – Ну а все же спасибо ей!.. Приютила!

Панас, не желая огорчать Ерему, не возражал и спросил, как идут дела Еремы.

– А! – махнул рукой Ерема, и в этом состоял весь его ответ, из которого Панас понял, что дела его идут так же плохо, как шли прежде.

Они вошли в хату. Здесь было все по-старому. Перемена состояла разве в том только, что наследник Еремы, который когда-то лежал в люльке и которому маленькая Горпина пела колыбельную песенку (славная то была песенка! – вспомнил Панас), теперь бегал по хате в одной сорочке и босой, а на руках у Марины лежал новый претендент на Еремино имущество; да в том еще, может быть, что сама Марина куда как постарела и сморщилась. Остальных детей не было в хате, а Горпина ушла по воду. Пошли долгие разговоры, которые внесли какую-то теплую струю в сердце Панаса. Разговоры были невеселые. Марина жаловалась (у ней лопнуло терпение, и в последнее время она стала жаловаться) на горькое житье, на непосильную работу, на боль в пояснице. Жаловался и Ерема, да и Панас не отставал от них. И несмотря на такие печальные темы, Панасу хотелось долго-долго сидеть и слушать жалобы этих простых и добрых людей.

В хату вошла Горпина. Да, ей немного недоставало, чтоб выйти из подростков. Руки ее были уже украшены мозолями, и на лице ее (оно осталось все таким же маленьким и круглым) уже появилось выражение серьезной деловитости.

– Вот ни за что не узнаешь, Горпина, что за парень у нас сидит! – обратилась к ней Марина.

Горпина недолго всматривалась в парня.

– Ох Ты Господи! Да это ж Панас! – проговорила она, всплеснув руками, и почему-то покраснела.

А Панас долго смотрел ей в лицо, как будто навсегда хотел запечатлеть ее черты. У нее были ровные, черные брови, и большие ресницы окружали ее темные глаза. Те глаза понравились Панасу, они смотрели на него прямо, так же просто и с такой же добротой, как в тот день, когда он рассказал ей свою маленькую историю и она сказала ему: «Ты бедный хлопец!». И почему-то вспомнились ему другие глаза, которые смотрят на него тоже прямо, но не так, о! совсем не так! Эти смотрят лучше. От тех у него темнеет в глазах и дрожь пробегает по телу, а эти… Такие глаза он видел в церкви на иконе, когда он говел в Великом посту и усердно-преусердно молился.

Они стали теперь припоминать тот день, когда Панаса вытащили из проруби и когда он лежал на печке. Все припомнилось: и как он соскочил с печи и сказал: «Я – хлопец», и как ел, на печке лежа, и как Горпина пела свою песенку. Все, все вспомнилось, и эти воспоминания как будто еще больше породнили его с Ереминой семьей. Эх, никогда бы не ушел из этой тесной хаты, да надо: матушка там, должно быть, всеми чертями клянет его!

– Заходи же, Панас! – сказали ему хозяева, а Горпина не произнесла ни слова, но ее глаза сказали то же самое.

XIII

Первый шаг

Что за чудная была ночь, когда Панас шел окольными тропинками, отыскивая полуразвалившийся приют своих первых дней! Луна серебрила окрестную равнину и светила так ярко, что можно было издали видеть верхушки церквей губернского города. Широкий Днепр тихо покоился в своем удобном, поместительном ложе, и на его поверхности только изредка там и здесь появлялись капризные узоры зыби, свидетельствовавшие о том, что он не спит, а только дремлет и в дремоте продолжает свою вечную работу. Вот он извернулся красивой дугой и вместе со своими камышами и десятками узеньких притоков ушел куда-то в долину и словно спрятался под землю, а там, глядишь, он опять выползает и блещет, отражая в себе все небо.

Панас шагает быстро – матушка научила его ходить. Еще бы ему медлить, когда нужно пройти верст с десяток да столько же обратно и притом – вернуться к рассвету. Он даже не может идти по большой дороге, а должен пробираться окольным путем, потому что в эту ночь по дороге идут земляки на базар: они, конечно, узнают его и удивятся. Кожух свой он свернул и несет на плече. Сначала он было надел его, но от быстрой ходьбы стало жарко, и он распахнул даже ворот холщовой сорочки. Уже он прошел балку, на которой тогда встретился с мамкой; до города осталось версты три. Да ему и не нужно в город. Он повернул налево. Неподалеку от города раскинулась слобода; десятка три миниатюрных землянок лепились одна к другой, как будто собираясь общими силами защищаться от опасности, грозившей им со стороны города. Здесь ютилось беднейшее население, и, как ходили слухи, эти места были не совсем безопасны для ночных прогулок мирных и обеспеченных граждан. При землянках не было ни дворов, ни огородов, ни построек, словно обитатели их приютились здесь не на всю жизнь, а лишь на несколько дней, готовые после отдыха подняться и отправиться в дальнейший путь.

Панас хорошо знал эти места. Они не напоминали ему ничего приятного. Здесь не было ни одного местечка, которое заставило бы его остановиться и предаться на минуту тому или другому отрадному воспоминанию. Здесь, в зимнюю пору, одетый в рубище, высматривал он виднеющиеся на большой дороге экипажи или повозки; здесь – в глубокой темноте осенней ночи, под ветром и дождем, дрожа и плача, бегал он вокруг этих землянок, когда к мамке приходили солдаты и его выгоняли на улицу. В таком роде были все его воспоминания об этих прекрасных местах. У одной из землянок он остановился и постучал в окно. В этом окне не было стекол; вместо них была наклеена синяя толстая бумага. Панас, однако, мог разглядеть, что в хате зажгли огонь. Он подошел к двери и услышал шелест босых ног, ступавших по земляному полу.

– Кто там?

– Панас! – нетерпеливо ответил он, потому что то был голос Параски.

Ему отперли дверь. Перед ним стояла Параска в изодранной юбке, в сорочке, не ведавшей стирки, босая и с распущенными жиденькими волосами.

– Мамка! – взволнованным голосом произнес Панас и поцеловал ее в губы – тонкие, сморщенные, старческие губы, так как Параска казалась теперь совсем старухой, хотя ей не было еще пятидесяти лет.

Из сеней они вошли в хату. Панас окинул взором свое прежнее жилище и нашел, что оно мало изменилось. Пустая хата с низеньким потолком, с темным окном без стекол, с холодной, полуразвалившейся печью, не знавшей, что такое огонь; никаких украшений, ничего такого, что хотя бы по случайному сходству могло бы назваться мебелью: ни стола, ни лавки, ни кровати. На земле (настоящей сырой земле) была настлана солома, а на ней лежала женщина в лохмотьях и, по-видимому, спала.

– А это кто? – спросил Панас, указывая на женщину.

– Это так себе… женщина! – отвечала Параска.

И она не могла дать другого ответа, потому что субъект, о котором шла речь, не имел никакого общественного положения. Это было такое же бездомное существо, как и она, жила тем же ремеслом и страдала тем же пороком, который обеим им давал возможность забывать об ужасной обстановке, который украшал и делал сколько-нибудь переносимым их жалкое существование и вместе с тем с каждым днем заставлял их опускаться все ниже и ниже.

Параска села на соломе, поставив посреди хаты свечку и протянув вперед полунагие, грязные и исцарапанные ноги. Она не выражала ни радости, ни волнения, лицо ее, казалось, утратило способность отражать на себе состояние ее духа. Панас стоял среди хаты, слегка наклонив голову, потому что она касалась потолка; он держал в руках свой кожух, которому было предназначено обрадовать Параску, – и молчал. Если бы его спросили, что он чувствовал в эти минуты, едва ли он был бы в состоянии дать ответ. Он видел только одно – что мамка его валяется в грязи и сохнет от голода, холода и всякой нужды, тогда как он – здоровый молодой парень в цвете сил, образцовый работник, – надрывается для других и ничего не может сделать для нее. В груди его закипела злоба на все прошлое (он на него теперь оглянулся), которое он с таким рвением посвящал матушке и оттого не стал ни на один грош богаче.

– Мамка, вот я принес вам кожух!.. Он новый!.. Вы его продайте!.. – как-то глухо произнес он, глядя в сторону, точно извиняясь перед Параской, что принес ей только кожух, а не теплую хату, в которой, как у добрых людей, стояли бы и лавки, и столы, и сундук с кое-каким добром, висели бы образа и картинки, в печи горел бы огонь, а на столе появилось бы варево.

– Спасибо, я продам! – ответила Параска.

У нее был хриплый голос, выдававший ее образ жизни. Панас поискал глазами, куда бы положить кожух, но, убедившись, что подходящего места нет, положил его в угол на землю. Он продолжал стоять молча, смутно сознавая, что молчать в этой обстановке будет самым приятным времяпровождением. О чем ни заговори – на все ответом будут самые горькие жалобы на бедность, на голод и холод. Так, по-видимому, думала и Параска, потому что она тоже молчала. Она глядела на Панаса сонными глазами, и на лице ее было такое выражение апатии, безразличия, как будто стоявший перед нею человек был слишком частым гостем в этой лачуге, и она нетерпеливо ждала, когда же он наконец уйдет. Панасу пришла в голову мысль, что если б Параска не ушла тогда от матушки, то ничего этого не было бы, или, по крайней мере, если б она тогда взяла его с собою…

– Мамка! – произнес он и вздрогнул, потому что голос его как-то дико, как в могиле, раздавался в пустой хате. – Зачем вы тогда покинули меня?.. Я пошел бы с вами!..

Параска подняла на него глаза.

– А ты думал, что у твоей мамки на месте сердца кусок гнилого дерева? а? – тихо захрипела Параска. – Разве я не знала, на какую жизнь иду? Так чтоб я и тебя взяла на эту муку – из теплой хаты да от готового хлеба!.. Я не гадюка какая-нибудь!.. А что я только вынесла и как жалела, что не сидела на месте!.. Не могла!.. Сил не хватило! Воли захотелось! Ох, воля, воля! То-то воля!

И она обвела глазами лачугу, которая олицетворяла собой эту волю. Потом она уже не могла удержать потока слов. Мало-помалу она оживлялась, голос ее словно вырастал, становился громче, крикливей; между слов чаще и чаще попадались ругательства, которые она произносила так же просто, как и прочие слова, не замечая между ними никакой разницы. Она бранила себя, бранила людей, бранила весь свет, потому что не могла найти настоящего виновника своего несчастия. Она говорила с пеной у рта, и казалось, если б у ее ног в эту минуту лежал ненавистный ей свет, она не задумываясь раздавила бы его ногой. Он, по ее мнению, стоил этого, потому что в нем нет ничего хорошего. Иногда в ее словах нельзя было найти смысла. Иногда она говорила о таких предметах, которых, по-видимому, сама не знала, и в эти минуты она походила на сумасшедшую. Ее громкие ругательства разбудили «женщину», которая повернулась лицом к Панасу и, приподнявшись на локте, стала разглядывать его. У нее было широкое, красное лицо, со свежими следами царапин на щеках; глаза казались распухшими; полуизодранная рубашка нисколько не закрывала ее сухую морщинистую грудь, и это, по-видимому, нисколько не смущало ее.

– Это сын? – спросила она у Параски грубым, почти мужским голосом. Тогда Параска как бы очнулась от своего бреда и перестала кричать.

– Какой молодец! – похвалила «женщина» и при этом показала свои изжелта серые зубы и вместе с ними бледные, почти белые десны.

– Он принес кожух! – сказала ей Параска. – Завтра продадим.

– О-о! – еще раз улыбнулась «женщина». – Это славная штука! – и она поднялась с соломы в своем ночном костюме, который существовал, по-видимому, для того, чтоб обнажать ее грязное тело. В таком виде она прошла мимо Панаса в угол и наклонилась, чтоб осмотреть кожух. – Это славная штука! – повторила она и, как бы для доказательства этой мысли, ударила себя по бедрам.

– Мне пора! – сказал Панас. – К рассвету надо быть там.

– Ты, хлопче, приноси почаще! – сказала ему «женщина». – Я знаю славное местечко, где можно всякую штуку продать!.. Ха-ха-ха!..

О, это, как видно, была веселая женщина! Она, должно быть, однажды решила никогда не огорчаться, что бы ни посулила ей жизнь, и на все смотрела с веселой, хотя и отвратительной (как показалось Панасу) улыбкой.

– Ты у панычевской матушки служишь? – продолжала веселая женщина. – О, у нее есть много кой-чего!.. Я когда-то была у нее на заработках… давно! У нее есть много кой-чего! – повторила она, подмигивая Панасу как старому приятелю.

– Прощайте, мамка! – промолвил Панас.

– Придешь? – спросила Параска, не вставая с соломы.

– Буду заглядывать!.. Только… мамка… вы его не пропейте!..

– Кого это? – сердито спросила Параска.

– Кожух!.. А лучше хлеба прикупите!..

– Ладно! – ответила Параска, а веселая женщина залилась хриплым смехом, как будто Панас рассказал ей веселый анекдот. – Запри хату, Фроська, – прибавила Параска, еще больше нахмурив брови. Последний совет Панаса, по-видимому, очень не понравился ей.

Панас вышел в сени, а Фроська пошла за ним.

– У матушки есть много кой-чего! – повторила она над самым его ухом и при этом, как показалось Панасу, прикоснулась к нему всем своим телом. Это отвратительное прикосновение заставило его вздрогнуть, и он как стрела вылетел из сеней на улицу. – У нее есть много кой-чего!.. – еще раз раздался позади него хриплый голос, и дверь захлопнулась.

Панас никогда не был чувствительным человеком, и никто не считал его таким. Но на этот раз рукав его сорочки оказался влажным, когда он провел им пониже лба. Он смотрел вперед, но не видел, куда идет. Он как будто до сих пор еще находился в лачуге и видел перед собой мамку – старую, изможденную, озлобленную до последней степени. Тут мало было для него нового. Эта лачуга с ее ужасной пустотой и сыростью, с ее холодными стенами и вечным голоданьем – все это когда-то было его уделом; но теперь он смотрел уже на все это иначе. Если б в эту минуту перед ним появилась матушка, он, кажется, прямо сказал бы ей:

– Отдай мне то, что я заработал! Неужели за четыре года дьявольского труда я не заслужил ничего лучшего, чем этот обещанный бычок и кожух?..

Он не привык к хорошей обстановке и никогда не пользовался расположением судьбы; но эта ужасная трущоба, в которой он только что видел мамку, одно воспоминание о ней – кидали его в дрожь. Было что-то страшное, зловещее в этом мраке, сырости, пустоте, с голодом и холодом… И ко всему – еще эта компаньонка Фроська с распухшим от пьянства и разврата лицом, в этом невероятном костюме… Эта, кажется, уж ни перед чем не остановится. А разве мамка не живет, не делится с нею и не одинаково добывает средства? Для него было ясно, что эти две женщины не прочь украсть что-нибудь для того, чтоб добыть шкалик водки. И одна из них – его мамка…

У него явилась мысль – бросить матушку и наняться куда-нибудь в работники. Но тут же возник вопрос – кто возьмет его? Кто не знает, что он служил у матушки, что принят ею как сирота бездомный? Разве она не кричит всякому в уши, что облагодетельствовала его, что мамка его обокрала ее? И всякий подумает (а она в этом всякого уверит), что он – злодей и ушел он от нее только потому, что похож на свою мамку. Но как бы там ни было, а Панас не может оставить дела так, как оно есть. Не может же он со спокойным сердцем глядеть, как мамка его задыхается в нищете, и в это время прилагать все старания к тому, чтоб матушкино добро увеличивалось, когда ему от этого никакого толку нет. Ну, если уйти нельзя, то он сделает так, что она его прогонит. О, пусть тогда говорит что хочет! Все видели, как он работал, все будут видеть, как он, прогнанный, будет уходить с пустыми руками, и никто тогда не поверит ей, когда она будет говорить (а она непременно будет кричать это всем), что он обокрал ее. А чтоб она прогнала его, для этого немного нужно. Надо только взбесить ее – и он это сумеет сделать.

Бедные кони отца Макария! Как они фыркали в это утро, когда Панас гладил их бока железной щеткой и обмахивал метелкой, составленной из их собственных хвостов! Им было больно, но они, конечно, простили бы Панаса, если б знали, что́ у него было на душе, тем более что прежде они уже много раз видели доказательства того, что Панас желает им добра.

Часть вторая

I

Веселые люди

Степанида Ковалиха сгребала в своем дворе остатки камыша для топки, когда из-за камышовой изгороди выглянуло широкое лицо, принадлежавшее Соньке.

Степанида делала свое дело, низко наклонившись, и при этом мурлыкала какую-то песню, или, скорее, ворчала, потому что тон этой песни был сердитый.

– Тетка! А тетка! – окликнула ее Сонька.

Степанида подняла голову. Она не очень-то обрадовалась гостье, потому что не питала нежного расположения к Соньке. В особенности в последнее время, когда было замечено, что Сонька кидает нежные взгляды туда, куда, по мнению Степаниды, ей нечего было соваться. Нельзя сказать, чтоб и Сонькино сердце лежало к Степаниде, и это происходило по той же самой причине, то есть потому, что такие же взгляды и в том же направлении были замечены и за Степанидой, и Сонька именно полагала, что Степаниде эти взгляды были не к лицу. Стоило, конечно, только взглянуть на Степаниду – на ее роскошный стан и глубокие, темные глаза, на ее величавую походку – на все, чем она издавна славилась в селе, услышать ее певучий грудной голос и потом сейчас же перенести взгляд на Соньку – на ее широкое, блинообразное лицо с большими зубами и вечно распухшими глазами, на ее неуклюжие руки, короткий стан и торопливую, как у зайца, походку; стоило услышать ее грубый и крикливый голос, и сейчас же стало бы ясно как день, что «гусь свинье не товарищ», так точно, как и Сонька Степаниде не соперница. Но Степанида, прекрасно все это знавшая, была, однако ж, слишком заинтересована в этом деле, чтоб достаточно взвесить все эти обстоятельства, и не могла отказать себе в удовольствии (так как это в сущности – большое удовольствие) иметь соперницу.

– Тетка Степанида! матушка кличет стирать! – сказала Сонька.

– Ладно! Приду! – совсем не дружелюбным тоном ответила Степанида и опять занялась сгребанием камыша.

Сонька между тем продолжала стоять, хотя разговаривать, по-видимому, было не о чем, так как она вполне точно исполнила свою миссию. Степанида делала вид, что не замечает ее и считает ушедшей, и опять замурлыкала свою песню.

– Тетка Степанида! А воды уже наношено! – проговорила Сонька, приправив тон своего голоса огромной порцией коварного лукавства и даже подмигнув пролетавшей мимо нее в это время ласточке.

– Ну так что ж? – не поднимая головы, спросила Степанида.

– Да ничего! а за камышом на горо́д я буду ходить! – продолжала Сонька, подмигивая вороне, севшей в это время на остатке крыши полуразвалившейся Евстафиевой кузницы.

Степанида промолчала, но у нее вдруг опустился приподнятый фартук, и из него с шумом высыпался на землю мелкий камыш. Степанида стала торопливо подбирать его, но он опять падал, потому что руки ее дрожали. Она чувствовала, что лицо ее покрылось краской, и потому нагнулась еще ниже. А жестокая Сонька, видя, что слова ее произвели желательный эффект, продолжала, на этот раз подмигивая всем птицам, которым случилось в это время пролететь мимо нее:

– А ей-богу так! сама матушка велела; а то, говорит, Степанида долго копается, когда за камышом ходит, а стирка, говорит, спешная!.. И Панасову сорочку будем стирать!..

Эта маленькая прибавка окончательно вывела из терпения Степаниду. Она швырнула в сторону непокорный камыш и грозно выпрямилась во весь рост.

– Да я тебе, голубка моя, задам тут такую стирку, что ты и к матушкиной хате дороги не найдешь! – закричала она, кидая дикие взоры на Соньку, и при этом руки ее тряслись и, казалось, готовы были схватить за горло надоедливую гостью. – Ты чего тут вздумала корить?.. Ты видела? Говори: видела? а? Видела-а?..

И Боже мой, что показалось в эту минуту Соньке!.. Ей показалось, что у Степаниды выкатились из глаз две крупных слезы и губы ее перекосились, как будто она сейчас готова была зарыдать.

– Тетка!.. Степанида!.. Я не хотела! – чуть не плача сама, проговорила она и в это время уже никому не подмигивала.

Напротив, у нее сжалось сердце, и она чувствовала себя преступницей. Эти две крупные слезы как будто объяснили ей всю глубину горя этой женщины, и она сама, не зная почему, почувствовала, что никогда, никогда уже больше не была бы способна смеяться над ней. Она больше не решилась сказать ни слова и пошла домой медленной походкой и опустив голову.

Степанида пришла к матушке мрачная и в этот день стирала лениво, вяло, точно ее неволили: у нее был утомленный вид, будто перед этим ее вконец измучила лихорадка; ей все казалось, что взгляды, которые она встречала в этот день, были не такие, как всегда, что тон, которым с ней говорили о таких простых вещах, как белье, мыло, вода и прочие принадлежности стирки, был какой-то особенный, проникнутый тонкой, ядовитой насмешкой. И она старалась не поднимать головы и не отводить глаз от работы. После того, что сказала ей Сонька, она быстро нарисовала себе целую картину, которая привела ее в ужас. Это, конечно, не кто иной, как Панас рассказал всем. Ему, должно быть, захотелось похвастаться, что вот, дескать, он, безусый паренек, у которого еще на губах молоко не обсохло, – завладел этой неприступной молодицей. И теперь про это уже трубят все панычевские бабы, особенно те, которые сами не без грехов.

«Вот, мол, она – неприступная! Первому хлопцу кинулась на шею! Мужняя жена! Посмотрите на нее, добрые люди!» Конечно, это все так, как она думает, и теперь уж об этом знает и матушка, и батюшка, весь свет… Откуда же могла узнать это лупоглазая Сонька? А, Панас! Вот ты каков! Сколько лет томилась Степанида в одиночестве, и вот – отдала душу предателю-Иуде!

Как нарочно, в этот день Панас ни разу не попался ей на глаза. Убегает! еще бы! теперь ему стыдно ей в глаза смотреть. Ну а она все-таки подстережет его, и еще как подстережет.

Уже и солнце давно зашло, и коров отогнали в череду; совсем стемнело, а Панаса она до сих пор не встретила. Но вот ей слышится свист из-за горо́да; это его свист, уже это она хорошо знает. Никто во всем Панычеве не умеет свистать так звонко и раскатисто, как Панас. Она попрощалась с матушкой и пошла круговой дорогой, но потом круто повернула к полю. Там чернеет какая-то фигура. Степанида неслышно ступает, едва прикасаясь к земле босыми ногами. Он, конечно, не ждет ее, а ждет, может быть, Соньку либо еще какую-нибудь третью. Ему что? Он – вольный казак!..

Панас стоял на пригорке, он видел, как она шла к нему и как потом остановилась в пяти шагах от него. Лица ее он не разглядел, потому что было темно; но знал, что это Степанида.

– Не ждал меня? – каким-то странным голосом спросила она.

– А кого ж я ждал? – спокойно переспросил Панас. – Кого мне больше ждать? матушку, что ли? Ха-ха-ха!..

– Найдутся и без матушки! А меня тут ждать нечего!.. Дорогу, я думаю, знаешь… Или позабыл?..

– Не позабыл, – угрюмо ответил Панас, – а надо бы позабыть! Слушай, Степанида! – он подошел к ней и положил руку на ее плечо. – Ты там подумала Бог знает что… А я для твоей же пользы!.. Ты думаешь, мне легко позабыть ту дорогу? Э-эх! А ты послушай, что рассказывают… Эта мордастая Сонька, должно быть, выслеживала, каторжная девка… Юла! «Он, – говорит, – по стирке заскучал!..» Да только это она и знает!.. А что я ходил к тебе, этого она не посмеет сказать! Я и подумал: теперь про это болтовня пойдет, станут выслеживать… Так пускай же эти собаки сто ночей простоят у твоей хаты и ни одна ничего не увидит…

– А ты не брешешь? Нет? – она прижалась к нему и своей горячей рукой приглаживала его волосы. Панас любовно обнял ее и не мог отвести глаз от ее пылавшего лица.

– Разве не видишь? – сказал он в ответ.

– Милый хлопче! Какой ты хороший да сердечный!.. А я подумала!..

– Чего тут думать, Степанида? Я только и думаю, что о тебе да об…

– Ну? Об ком же еще?..

– Об мамке… Вот об ком!.. я ее встретил… я был у ней!.. Эх, лучше бы мне было не ходить туда!

Они присели рядом на влажной земле, и Панас рассказал ей о своем путешествии к Параске.

– Кожух этот она пропьет, я знаю. И все пропьет, пока будет жить в том гробу… Да заставь меня там жить, так и я, даром что не люблю водки, кажись, душу свою пропил бы с тоски!.. А теперь она уже опять голодает. Что я понесу ей? У меня ничего нет! – говорил он, рассказав ей все как было.

Степанида порывисто сорвала платок с своей головы.

– Панас, голубчик! возьми это! У меня есть дома другой!.. Господи! зачем я такая нищая?.. Ничего у меня нет!..

– Что это ты?.. Еще и тебя обирать стану?.. Возьми, надень!..

Но Степанида не взяла и не надела, а положила ему платок за пазуху сорочки.

– Не обижай! – прибавила она.

– Иди домой, Степанида! Уже поздний час, я побегу туда, к мамке!..

– Посидим! – и она сильными руками притянула его к себе.

Никто не мешал им так сидеть, потому что в поле не было ни одной живой души, а тучи закрыли и звезды, и месяц.

Когда Панас вернулся домой, было уже поздно, все спали. Ему предстояло длинное путешествие. Прошла ровно неделя с того дня, как он был у Параски. Он не сомневался, что от кожуха уж и следов не осталось. Что же он понесет теперь? Степанидин платок? Он вынул его из-за пазухи и принялся рассматривать. Так – тряпка какая-то, за которую грош дадут. Ишь какая добрая Степанида! Последнюю тряпку отдала! Все его богатство заключалось в новой шапке да в чоботах, за которые что-нибудь дадут. Но отдать Параске чоботы – невозможно. Завтра же матушка спросит, куда девал их. Что он тогда скажет? спрятал? Да, так она и поверит. Покажи – скажет. Нет, об этом и думать было нечего…

И голова его напрасно работала и изощрялась над вопросом, что снести мамке. Он сидел в конюшне. Перед ним горела сальная свечка. Тусклый свет падал на лошадиные спины, на стены, увешанные сбруей, на самого Панаса. Он поднял голову и оглядел конюшню, как бы спрашивая взглядом: «Нет ли тут чего подходящего?». И было мгновение, когда на лице его появилась странная улыбка, какой никогда еще не было на этом лице, – улыбка, смешанная со страхом, с вопросом, изумлением. Потом улыбка исчезла, губы побледнели, и краска сошла с его лица, принявшего выражение какого-то страшного напряжения; брови сдвинулись, и на лбу появилась складка. Он встал и сделал шаг к стене, на которой были развешены разные принадлежности сбруи. Взгляд его остановился и как будто не мог оторваться от нового хомута, висевшего в углу. Этот хомут был куплен недавно и предназначался для новой, еще даже не существовавшей, а только заказанной брички, которая должна была поразить мир своей щеголеватостью. Бричка будет готова не раньше как к осени, а к тому времени…

– Так, значит, воровским манером! – раздалось в конюшне среди глубокой тишины, и Панас тревожно оглянулся кругом, как будто не он сказал эти слова.

Кони повели ушами.

«Чуют, проклятые! – подумал Панас. – A paзве я не заработал? а?» – мысленно обратился он к коням, как будто желая привлечь на свою сторону единственных свидетелей своего преступления. Ему пришел на память обещанный бычок. «Пускай же он ей достанется, а мне хомут! Ха-ха! – он почти громко засмеялся, и этот смех как бы ободрил его. – За четыре года, кажется, можно хомут заработать! – привел он еще один ободряющий довод и вспомнил в это время, что уже довольно поздно. Если он еще будет копаться, то, пожалуй, не успеет вернуться к рассвету. Хомут уже был в мешке, свечка погашена. – Этого мамке надолго хватит!»

Панас неслышно запер конюшню и воровской походкой, озираясь и прислушиваясь, прошел через горо́д. Барбос безмолвно прыгал вокруг него, становился на задние ноги и лизал его лицо.

– Смотри, никому не рассказывай! – пошутил с ним Панас, и Барбос поглядел на него своими умными, блестевшими в темноте глазами, словно одобряя Панасов поступок и обещая сохранить тайну в своем собачьем сердце.

Тяжела была ноша Панаса! Пробираясь окольной дорогой, еще более окольной, чем в ту ночь, когда нес свой кожух, Панас изгибался под ее тяжестью, оглядывался и часто останавливался в испуге, приняв какой-нибудь пень за живое существо. Раза три он становился как вкопанный, не чувствуя в себе силы идти дальше и готовый вернуться назад. Но это длилось не больше одного мгновения. Ему приходил на память бычок, и он смеялся и вполголоса прибавлял: «Он уже ей достанется! он стоит хомута!». Тогда он шел дальше, стараясь поддержать в себе веселое настроение. Когда впереди показалась слобода и он различил хату Параски, он с удивлением остановился. В такой поздний час (уже было за полночь) у мамки в хате светился огонь. Что бы это значило? Он подошел к окну. Эге! Да тут большая компания! Слышатся тут и мужские голоса. Значит, пропивают кожух. Однако им все-таки надолго хватило! И Панас с минуту колебался, не отнести ли ему хомут обратно, в батюшкину конюшню, и не повесить ли его на прежнее место? Что толку будет в том, что он отдаст его мамке? Все равно пропьет в компании, как пропила кожух! Но в это время в голове его ясно пронеслись слова, которые он сам же сегодня сказал Степаниде: «Заставь меня жить в этом гробу, так я душу пропил бы черту, даром что не люблю водки». И правда. Потому что это действительно был гроб…

Он твердо постучал в окно и тут же крикнул:

– Это я, Панас!

– Га-а! Панас!.. Вот так гость! – ответили разом несколько голосов. Тут был и голос его мамки, хриплый и пронзительный.

«Она совсем пьяна, должно быть!» – решил Панас, судя по голосу.

Его впустили в хату. О, что это была за веселая компания. Правда, их было немного – всего четверо, но они производили такой шум, как будто их была сотня. Фроська восседала на коленях у военного человека, который по своей приличной внешности имел полную возможность подыскать себе более опрятную подругу жизни. Он был моложав, статен, обладал густыми усами, которым, очевидно, не знал цены, вследствие чего содержал их в полном беспорядке, и бакенбардами рыжего цвета, Фроська была в том самом костюме, в котором Панас увидел ее в свой первый визит к Параске. Другой гость также принадлежал к военному сословию, но был значительно постарше и гораздо менее изящен. Лицо его обросло наполовину седыми волосами, и эти волосы покрывали буквально все лицо, за исключением лба и носа; на голове лоснилась лысина, столь же широкая, как и голова, притом сероватого цвета, благодаря примкнувшим к ней посторонним телам. Военные люди, несмотря на то что костюмы их не отличались слишком большой изысканностью, все-таки казались в Параскиной хате и в сообществе Фроськи и самой хозяйки слишком изящными и производили такое впечатление, словно они попали сюда по ошибке и совсем не в свое место. Подумать только, что шинели их были совершенно целы, а у молодого – была даже новая, тогда как на хозяйках висели лохмотья, да и все здесь имело вид полного разрушения. Для гостей нашлись стулья, которые были не что иное, как два больших камня, принесенных с улицы. На земле стояла воткнутая в бутылку горящая свечка, штоф, до половины налитый жидкостью, и щербатая чайная чашка. Закуски никакой не было видно. Ясно, что она здесь была не в моде. Молодой гость невероятным голосом выкрикивал песню, которая чуть ли не вся состояла из припева: «Эй лю-, эй лю-, эй лю-ли!» и еще что-то в этом роде. При этом он сильно увлекался, откидывал голову назад и жестикулировал всеми своими составными частями, так что дама его, Фроська, против всякого желанья подпрыгивала на его коленях чуть не до потолка. Солидный гость держал себя совершенно так, как требовала его солидность. Он сердился и, хотя очень громко выражал свой гнев по поводу того, что Параска, его дама, стара и беззуба и что поэтому он не может извлечь из нее никакого толку (так приблизительно он выражал свою мысль), тем не менее держался при этом устойчиво и не делал никаких непристойных телодвижений. Параска стояла, потому что не на чем было сидеть, и всякий раз, когда хотела выпить, невольно делала земной поклон по направлению к штофу. Молодой гость при появлении Панаса немедленно вскочил с места, причем Фроська, благодаря неожиданности этого движения, а может быть, еще потому, что она пила без всякой закуски, повалилась на землю и протестовала против этого сильным криком и бессмысленными движениями ног. Гость представился Панасу и, как довольно цивилизованный человек, подал ему руку. Оказалось, что он обладал странной привычкой потрясать руку бесчисленное число раз и еще более странной фамилией – Заковырка. Другой гость не имел привычки представляться. Он только прищурил левый глаз и взглянул на Панаса правым; потом взял штоф, налил из него в чашку, наполнив ее по возможности до краев, и молча протянул ее к Панасу. Панас уже положил свою ношу в углу. Он нисколько не рассчитывал засиживаться в приятной компании, ему только хотелось сказать два-три слова Параске, именно попросить ее, чтоб она с хомутом обошлась менее легкомысленно, чем, по-видимому, обошлась с кожухом.

– Я не пью! – сказал он.

Военный господин пристально посмотрел на него правым глазом, потом как будто нашел, что этого недостаточно, – открыл и левый, затем открыл и рот, вслед за этим уже сами собою поднялись брови, даже как будто волосы на лице его раздвинулись, как у рассерженного ежа, – и все лицо его изобразило такой огромный вопросительный знак, какого, вероятно, не изображало еще ни одно лицо человеческое. Он действительно был очень изумлен. В самом деле, что это за странная игра природы: Параска глотает водку чашками, как воду, а он, ее кровный сын, не пьет? Тут очевидно нет ни малейшей последовательности, и военный человек совершенно искренно не поверил Панасу. Он по-прежнему безмолвно тыкал ему в физиономию чашку с водкой.

– Надо выпить! – сказал Заковырка.

– Будто не пьешь? – очень и очень недоверчиво спросила Параска.

Она была глубоко убеждена, что только очень счастливые люди могут не пить, и не имела никакого основания считать таковым своего сына.

– Ей-богу, мамка, не пью! – ответил Панас.

– Пе-э-эй! – провизжала Фроська и при этом сделала заметное усилие привстать, что, однако, ей не удалось.

– Как же можно в компании не выпить? – деликатно убеждал господин Заковырка. – Это будет неуважение… Ваша маменька тоже просит!..

– А ну, Панас! за мое здоровье!.. Ну!.. – проговорила Параска, выхватив чашку у своего кавалера и чуть не выплеснув водку на его лысину.

– А ей-богу же, мамка!.. – опять начал было упираться Панас, но чашка была уже у его рта, и он ощутил запах водки.

Тогда, чтоб поскорее отделаться, он выхватил ее и залпом осушил до дна. Крик восторга приветствовал этот подвиг.

– А ну, что ты там такое притащил? – спросила Параска и вытащила на средину комнаты Панасову ношу.

Заковырка помог ей вытащить из мешка хомут.

– Хомут!.. Хе-хе! Да еще какой славный! А! Там, может, и коняка есть, в мешке? Ха-ха-ха! – вскричал Заковырка. – Так это он сам делает?..

Панас выразил на лице своем удивление.

– Эге! Он сам делает хомуты! – сказала Параска очень серьезно. – Он у меня мастер!..

– Где ж вы выучились? – полюбопытствовал Заковырка, любовавшийся хомутом и находивший, что работа превосходна: он смыслил в этом деле, потому что до поступления в солдаты состоял кучером у станового пристава.

– У мастера! – кратко ответил Панас, поняв выразительный взгляд Параски.

Но этот взгляд подметил не он один, а также старший из военных людей, который по этому поводу еще более выразительно подмигнул Заковырке.

– Мне пора! – прибавил Панас, которому уже становилось жутко и от водки, и от своей лжи, и от компании; но публика настаивала на том, что необходимо выпить за хомут.

– Да я же и так, никогда не пивши, выпил! – пробовал было отбиваться Панас, но увидел, что это будет только лишняя проволочка времени.

Параскин кавалер подносил к его рту наполненную чашку и при этом мычал: «З-за хо-м-му-т». Панас принужден был выпить. После этого он попрощался и вышел, забыв даже сказать Параске два слова.

– Ты приходи! – крикнула ему вслед Параска.

– Приду! – ответил он себе под нос и помчался по направлению к Панычеву.

От водки у него горело лицо и по всему телу бегали мурашки.

«Надо вытащить мамку из этой ямы!» – твердил он целую дорогу и чувствовал в груди своей такую решимость и уверенность в удаче, что ни одна мрачная мысль не пришла ему в голову.

Уже немного оставалось до рассвета, поэтому он буквально бежал рысью.

Он прошел прямо на горо́д и, наскоро повыдергав cенa из скирды, схватил его в охапку и понес к конюшне медленным шагом. В это время из комнаты вышла матушка со своим неизменным фонарем. Она пристально поглядела на Панаса.

– Дуже рано встаешь, хлопче! – подозрительно заметила она.

Ей уже давно казалось, что с Панасом делается что-то особенное.

Панас, у которого до сих пор шумело в голове, почувствовал против обыкновения сильное желание вступить в разговор с матушкой.

– Господь его знает, как и угодить!.. То дуже поздно, то дуже рано! – ответил он слишком твердо и слишком грубо, чтобы не раздражить матушку.

Но матушка и на этот раз смолчала и только сильно прикусила нижнюю губу.

«О-о! – подумала она. – Его надо укоротить! А то он скоро на меня кидаться начнет! Тут что-то такое не ладно! Как бы он не снюхался с кем-нибудь».

И она решила с этих пор усилить надзор за Панасом.

II

Темные ночи

В знойную летнюю ночь, когда утомленный месяц, поручив звездам надзор за спящей землей, сам уходил на покой; когда все тени сливались в одну необъятную тень, разом покрывавшую огромную равнину, и Днепр, и село с его хатами, церковью, кладбищем и кабаками; когда не было слышно ни лая собак, ни шелеста пожелтевшей от солнца травы, и даже неугомонный ветер, не устающий в продолжение дня обдавать все живое и растущее своим знойным дыханием, затихал как бы для того, чтоб набраться свежих сил для грядущего дня; когда бодрствует только тот, кто не может свершать среди белого дня свое темное дело, – в такую ночь, за помещичьим током, в глубокой балке, происходили долгие разговоры между Панасом и его подругой. Это место было защищено от случайного любопытства. Оно лежало вдали от большой дороги, к нему не было проложено ни одной тропинки. Во время свиданий Панас смотрел слишком серьезно и сосредоточенно и мало походил на нежного любовника. Он почти всегда молчал, а Степанида не уставала говорить таким тихим шепотом, который даже в этой тишине ночи нельзя было расслышать на расстоянии одного шага. Панас едва ли сознавал, о чем была речь. Он в это время почти всегда думал о другом. Здесь они засиживались далеко за полночь, и только когда из села доносилось пенье вторых петухов, они тихо, неслышно отправлялись каждый в свою сторону.

В такую же темную ночь, только когда дул ночной ветер, а еще лучше, когда звезды закрывались дождевой тучей, – можно было видеть Панаса за его ночным делом, которое давно уже перестало быть для него новым и сделалось простой привычкой; как в ту ночь, когда он впервые тащил свою преступную ношу, неслышно ступал он через горо́д, сопровождаемый верным Барбосом, который так же, как и Панас, привык уже к таким путешествиям. На месте хомута перебывали разные принадлежности хозяйства отца Макария. Тут сыграли свою роль и просо, и жито, и ячмень, и куриные яйца, и даже однажды – пара жирных гусей, которым Панас предварительно оторвал головы и исчезновение которых из стада на другой день наделало много шума и извлекло из уст матушки много горьких истин по поводу безнравственности соседей, но чаще всего Барбосу приходилось обнюхивать мешок с овсом. Этот продукт, составлявший десертное блюдо батюшкиных лошадей, находился в полном распоряжении Панаса. У него были ключи от кладовой, в которой хранился овес.

Сначала у Панаса дрожали руки всякий раз, когда он подымал мешок, чтоб взвалить его себе на плечи. Тогда он вспоминал об обещанном ему бычке и утешался мыслью, что бычок достанется матушке взамен того, что составляло его ношу. У него не было ни времени, ни охоты вести точные счеты. В противном случае он мог бы убедиться, что бычок был давно уже окуплен по крайней мере в десять раз. Но это было вначале. Потом это стало входить в привычку, руки, как и совесть, подчинились его воле и перестали дрожать; он перестал вспоминать о бычке и делал свое дело так же спокойно и равнодушно, как утром на другой день отводил лошадей на водопой или садился в кухне обедать. Дело производилось почти механически и не стоило ему больших усилий. В эти ночи он мог спокойно возвращаться в конюшню и продолжать прерванный сон, потому что теперь ему не приходилось тащить свою ношу в слободку. Благодаря частому опыту и некоторой даже регулярности, дело само собой упростилось. Он относил свой мешок не дальше балки, в которой проводил другие, более поэтические ночи; здесь он покидал его, как ненужную вещь, и затем возвращался домой. Земляки частенько видели в часы рассвета очень бедно одетую женщину, шагавшую по направлению к городу с тяжелой ношей на плечах. Иногда она слишком низко изгибалась под своей ношей, тогда земляки жалели ее и брали беднягу на свои возы. Она рассказывала им, что живет на каких-то хуторах, верстах в тридцати от города, а в городе у нее дочка за солдатом. Вот дочке-то она и несет кое-что. Эта женщина была Фроська, которая в этих случаях бывала совсем трезва и имела почтенный и внушающий доверие вид.

Все это делалось так просто и легко, что Панасу и в голову не приходило осуществить свою мечту – покинуть матушку или довести ее до того, чтоб она прогнала его. Он и работал теперь усерднее, потому что считал себя хорошо вознагражденным – работа не пропадала даром. Его часто видели веселым, иногда даже можно было подумать, что он выпивал. Раз за обедом Улита прямо объявила, что от него несет водкой, а Панас и не подумал опровергнуть эту злостную клевету. Мрачные мысли посещали его только тогда, когда он отправлялся на балку и, сидя рядом со Степанидой, слушал ее бесконечный шепот. Тогда он почему-то совсем иначе смотрел на свои ночные дела. Он передавал Степаниде все, что было у него на душе, но об этих делах никогда не сказал ни слова. Сколько раз порывался он рассказать ей все! И язык не повиновался ему: из уст его выходили слова совсем не те, которые были в голове. И всякий раз, когда он убеждался, что этого не может рассказать ей, он вдруг начинал ясно видеть перед собою пропасть, к которой шел; его поведение рисовалось ему в мрачном свете, и он вздрагивал от присутствия и близости этого существа, не разделяющего его преступления. Иногда он питал к Степаниде недружелюбное чувство именно потому, что не в силах был сказать ей всю правду. В эти минуты он страдал, но потом все это проходило, и он продолжал укрепляться в своей привычке. Все заметили, что Панас худеет с каждым днем, и глаза его, смотревшие прежде так прямо, спокойно, теперь как будто избегали чужого взгляда. Больше всех заметила это Сонька. О, она многое замечала, потому что никто, не исключая самой матушки, не следил так пристально за каждым шагом Панаса, как она. Она многому удивлялась, многого не понимала и делала широкие глаза, но потом перестала удивляться. Она тоже худела, и еще заметнее, чем Панас.

С ней произошла большая перемена. Она возмужала, окрепла и уже не смотрела подростком. Ее похудевшее лицо сделалось менее широким и много от этого выиграло. Взгляды, которые она посвящала Панасу, были долгие и исполненные какой-то сладострастной тоски. Матушка утверждала, что она совсем «отбилась от рук», и для того, чтоб приручить ее, несмотря на девический возраст Соньки, нещадно таскала ее за волосы. Сонька действительно только и делала, что разбивала посуду, опрокидывала самовар с горячей водой, причем обваривала случайно подвернувшегося цыпленка, наступала матушке на платье, батюшке на ноги, – словом, делала все, что могло вызвать у матушки разлитие желчи. На тумаки и дранье за волосы она не обращала внимания и, казалось, даже не чувствовала боли при этих операциях.

Наступила осень. Ее дождливые, ветреные ночи сделались любимыми ночами Панаса, потому что прикрывали его работу. В одну из таких ночей, когда Панас взял на свои плечи слишком большую ношу и, проходя через горо́д, должен был останавливаться и класть ее на землю для того, чтобы отдохнуть, – ему показалось, что из-за скирды сена выдвинулась человеческая фигура. Он вздрогнул и, нагнувшись к мешку, притаился. Фигура между тем придвигалась к нему. Барбос, всегда сопровождавший Панаса, начал издавать тихое, недоверчивое ворчание, потом словно узнал приближавшегося и завилял хвостом. Узнал его и Панас. Он выпрямился во весь рост, и в глазах его сверкнула страшная злоба.

– Всюду черт ее носит, эту собачью девку! – с бешенством произнес он. – Она стоит у меня как кость поперек горла!..

– Тс!.. Тише! разве ты меня боишься, Панас? – прошептала Сонька. – Я давно уже знаю… Что ж, думаешь, выдавать стану? Да я помогать тебе хотела бы! Я хотела бы, чтоб в одну какую-нибудь ночь унесли все, что у нее есть, все ее добро!.. Она допекла меня!..

– Чего ты притащилась? – недружелюбно спрашивал Панас, и глаза его по-прежнему блистали злобой.

Сонька в одно мгновение подбежала к нему и обвила его шею руками. Панас напрасно старался оттолкнуть ее. Она прижималась к нему всем своим дрожащим телом и, казалось, готова была задавить его.

– Панас!.. Уйди отсюда и возьми меня с собой!.. Я буду служить тебе как работница… Я не могу так жить… Сил нету! у меня сил нету!.. Я слежу за тобой. Когда ты идешь к ней туда в балку… Я смотрю тебе вслед!.. Я подхожу издали, чтоб посмотреть, как ты ее обнимаешь!.. И ты видишь – я сохну!..

Ее речи были похожи на бред. Панасу она показалась страшной, готовой на самый решительный шаг. Он старался мягко отстранить ее, потому что боялся резко оттолкнуть. Притом он почувствовал сожаление к этой бедной, некрасивой, всеми брошенной, осиротелой девчонке, и ему захотелось сказать ей какое-нибудь ласковое слово.

– Постой, девка, постой! Не теперь… Я скоро уйду отсюда совсем!.. Тогда и пойдем вместе!.. Теперь иди себе!.. Услышат – накроют… Иди, иди!..

– Тогда возьмешь? – спросила она, как будто вдруг ослабев и опустив руки.

– Тогда, тогда! – пробормотал Панас, нагибаясь к мешку. – Помоги мне поднять на плечи!.. Поддай!..

Она взвалила ему на плечи мешок.

– Кому это? ей? – спросила она.

– Дура ты! Какой «ей»? Мамке!..

Сонька изумилась.

– Мамка, – продолжал Панас, – живет на слободке. Жрать ей нечего!.. Иди, Сонька, иди… Не то заметят!..

Она машинально повернула во двор и, шатаясь, побрела к комнатам.

«Как бы с нею не нажить беды? Ох, бедовая девка!» – подумал Панас. Но в то же время он почувствовал, что прежнее отношение его к Соньке после этого разговора как-то вдруг переменилось. Произошло ли это оттого, что она высказала ему горячую привязанность, или оттого, что она, и одна она знала его тайну и этим как бы держала его в руках; или, может быть, он увидел, что Сонька теперь уже была не прежним неуклюжим и глуповатым подростком, которого не обижал разве тот, кому было некогда, – что она превратилась в девушку, способную на горячую привязанность и на решительное дело… От чего бы это ни произошло (может быть, и от всего вместе), – но он на этот раз не мог уже отнестись к Соньке так безразлично, как относился прежде. Он чувствовал, что этот разговор связал их крепкой нитью и что с этих пор где бы он ни был, часто будет думать, вспоминать о Соньке. Кроме того, в ней он увидел верного и притом бескорыстного союзника. Теперь уже он не боялся, что она расскажет всем про его связь со Степанидой. Не такая она, чтобы подставила ему ножку. За что это, однако, так любят его бабы? Кроме Степаниды и Соньки, есть, кажется, еще одна, которая смотрела на него не так, как смотрят все. Но у той было такое спокойное, правдивое лицо, она смотрела на него с такою детскою доверчивостью, что в этот час, когда он несет на своей спине преступную ношу, ему обидно вспоминать о ней. Та не для него. Пускай она будет счастлива с хорошим человеком, с честным хозяином, которому Бог дал свое поле и который не дрожит в осеннюю ночь, оглядываясь по сторонам и боясь встретить взгляд другого человека.

Эх! Как, однако, далеко зашел он в той работе, которая так просто и невинно началась с его собственного нового кожуха!..

III

Хозяйский глаз

Осень близилась к концу. Подул холодный, пронзительный ветер; утренняя роса на пожелтевших, опадающих листьях дерев превращалась в иней. Панычевцы оделись в кожухи; только самые прыткие, и то больше из хвастовства, ходили в одних сорочках, а иные еще выставляли напоказ свою волосатую грудь. Панас находил, что вовсе еще не так холодно, а иногда даже уверял, что ему жарко. Пришел, однако, Филиппов пост, и выпал снег. Тогда уже все панычевцы оделись потеплее, и не находилось между ними ни одного, который вздумал бы из хвастовства утверждать, что зима еще не пришла. Однажды матушка видела, как Панас, после того как привез с Днепра бочку с водой, крепко потирал свои руки и размахивал ими, как ветряная мельница своими крыльями. «Отчего это он кожуха не наденет?» – мысленно спросила она самое себя, и так как на этот вопрос ответить было нелегко, то она вышла к Панасу.

– Эй, Панас! Чего это ты ежишься? Разве у тебя нет кожуха? – спросила она.

– Как нет кожуха? Куда же ему деваться? – спросил в свою очередь Панас.

– Так что же ты его для лета, что ли, бережешь? а?

– Что же я буду с ним делать летом? – неопределенно ответил Панас.

– Отчего не наденешь?

– Еще рано! Разве это мороз? Какой же это мороз?

Нечего и говорить, что эти ответы в вопросительной форме нисколько не удовлетворили матушку.

«Не я буду, если он его не пропил! – мысленно сказала она себе. – Пусть я не буду больше матушкой, если от этого кожуха хоть след остался!»

Тут же матушка решила произвести внезапную строгую и притом тайную ревизию. Она нашла, что воды привезено мало, и отослала Панаса за второй бочкой. Едва только он выехал со двора, как матушка дала поручения Соньке и Улите. Сонька должна была сходить к супруге церковного старосты и осведомиться, не едет ли ее муж завтра в город. Улита получила приказание спуститься в погреб и там заняться перестановкой кувшинов с молоком. Убедившись, что из неприятельского лагеря никого не осталось во дворе, матушка направилась в конюшню. Здесь она принялась рыться в Панасовой кровати и кроме соломы, рядна и чего-то вроде подушки ничего не нашла. Она заглянула в ясли, осмотрела стены.

«Кожуха нет! Он его пропил, чтоб мне не дожить до Рождества, если это не правда!» – окончательно решила матушка.

В это время взор ее дошел до того угла, где обыкновенно висел новый хомут.

– A-а! Новый хомут исчез! A-а! Завтра привезут бричку, а хомута нет! Эге-гe! Так вот оно что! Это не все! Нет, нет, это не все!

Она тихо заперла конюшню, сходила в чулан и взяла там ключи от всех сараев, амбаров и других вместилищ ее добра. Она входила неслышно как тень, словно собиралась воровать собственное добро. Всюду она видела следы злодейской руки. Даже там, где все было цело, ей казалось, что унесена половина. Она констатировала убыль жита, пшеницы, проса, а когда вошла в чулан, где хранился овес, остановилась в оцепенении. Овес почти весь исчез, тогда как был сделан запас на всю зиму. Гнев ее не имел границ, но у нее все-таки хватило твердости воздержаться от излияний и уйти из чулана так же тихо, как вошла в него. Она удалилась в свою спальню и ни слова не сказала отцу Макарию, который в это время в соседней комнате любовно разговаривал с канарейкой и переменял ей воду.

– Смотри, душа моя, – обратился к матушке отец Макарий, глядя в окно и указывая пальцем по направлению к реке, откуда, сидя на бочке, ехал Панас, – отчего ты не распорядишься, чтоб Панас надел свой новый кожух, который я купил ему? Посмотри, как он жмется! Пожалуй, еще простудится, и люди скажут, что мы плохо одевали его!..

– О! это пустое, отец Макарий! – совершенно равнодушно ответила матушка. – Что ему станется! У этого народа кожа толста, как у кабана… Вот еще выдумал – простудится! Разве они когда-нибудь простуживаются?..

– Но как же, мать моя, ты говоришь «пустое», когда на дворе крещенский мороз стоит? Ты подумай, что люди скажут?..

– И все-таки я скажу, что это пустое! Притом я уже говорила ему. Он так и сказал мне, что это еще не мороз и что ему даже жарко!.. Кстати, завтра привезут новую бричку? а?

– Да, должно быть, завтра. А что?

– Ничего. Ты прикажи Панасу вычистить новый хомут! Надо, чтобы все было готово.

Когда Панас вернулся, батюшка позвал его к себе в кабинет.

– Завтра привезут новую бричку, Афанасий! Так ты приготовь сбрую. Мы завтра же покатаемся.

Панас вздрогнул и промолчал. Потом ему пришла хорошая мысль.

– Теперь снегу довольно. Можно бы на санках…

– Это само собой! А бричку надо будет попробовать. Понимаешь?

– Понимаю! – ответил Панас, потому что он действительно понимал это, но не мог только понять – откуда ему взять новую сбрую.

– Да, вот еще что, – продолжал отец Макарий, – почему ты не носишь кожуха?

– Да мне еще не холодно!..

– Смотри, не захвати простуды! Ну, ступай себе с Богом.

Панас ушел опечаленный, даже потрясенный. Какое-то смутное предчувствие подсказало ему, что случилось что-то особенное. Это совпадение разговора о кожухе с прибытием брички намекало ему на какую-то заднюю мысль, которая чудилась во всем этом его испуганному воображению. Какова же была его радость, когда приехавший на другой день из города церковный староста привез известие, что бричка еще не готова и доставка ее отсрочена по крайней мере на месяц. К этой радости прибавилась еще другая: солнце выглянуло из-за туч и распустило снег; оттепель позволяла позабыть о кожухе, и он почти успокоился.

Можно было подумать, что выглянувшее солнце не ограничилось тем, что растопило снег и окрасило прозрачный воздух в яркий цвет весеннего дня; можно было подумать, что на этот раз оно заглянуло в глубь матушкина сердца, растрогало и размягчило его своим теплым лучом. Любезность, которую матушка стала проявлять относительно Панаса, не имела границ. Казалось, матушка задалась целью фактами доказать свое изречение, которое она предъявляла всем, находя, что для этого все случаи удобны, именно: «Мы его любим как родного сына». Не успел Панас покончить свои утренние ухаживанья за лошадьми, как к нему уже шлют Соньку:

– Панас, иди, матушка зовет! Чай будешь пить!

– Ха-ха, – от души смеется Панас. – Вот история! Панас будет чай пить!..

Тем не менее он отправляется к матушке, и не куда-нибудь, а прямо в столовую. Здесь ему не делают только одной чести – не садят за стол; но это ничего, он может постоять и у порога. И вот он стоит у порога, держа в одной руке блюдце с чаем, в другой кусок сахару. Он прилежно дует на блюдце и, издавая губами особый мелодический звук, втягивает в себя теплую влагу. Это доставляет ему чисто идеальное наслаждение, так как самый чай представляется ему очень странным напитком, которому он охотно предпочел бы кувшин хлебного квасу, но он не может не ценить особую честь, оказанную ему матушкой. Пред обедом его опять зовут к матушке.

– Вот, Панас, выпей! Ты трудишься! – говорит матушка, протягивая ему рюмку с водкой, и какой у нее при этом ласковый голос!

«Eй-богу, тут творятся какие-то чудеса! Матушка как будто бы другая; старая словно исчезла, а на место ее Бог дал новую, получше». Перед ужином опять рюмочка водки. «Да что это такое, наконец? Уж не вздумала ли матушка покаяться в своих грехах? А оно и пора бы. С Сонькой тоже стала обращаться иначе. Вот уже третий день, как ее не таскают за волосы». Словом, настали благодатные времена. Оставалось только жалеть, что они не настали раньше. В довершение же всего матушка однажды позвала к себе Панаса и сказала ему:

– Смотри, Панас, хорошенько за бурой коровой! Потом она будет твоя. И бычок от нее твой, да и ее я тебе дарю.

Панас, изумленный и поверженный в прах, трижды поцеловал матушкину руку. А матушка прибавила:

– Мы о тебе как о родном сыне заботимся!..

Нужно заметить, что упомянутая корова не подавала еще никаких надежд на то, что она подарит Панасу бычка. До весны было еще далеко.

Между тем матушка распространила лучи своей любезности еще на некоторых особ, которые по своему общественному положению не имели ни малейшего права претендовать на это. Так, она, несмотря на то что была очень тяжела на подъем и почти никогда не заходила дальше ворот собственного двора, отправилась к церковному сторожу, зашла в сторожку, сделала честь длинной скамье – потому что села на нее, дубовому столу – потому что облокотилась на него обеими руками, вследствие чего он слегка вздрогнул и пригнулся, сторожихе – потому что расспросила ее о разных хозяйственных делах, наконец, маленькой дочке сторожа – потому что погладила ее по голове и сказала (впрочем, довольно мягко), что стыдно такой большой девочке (ей было лет пять) не уметь самой держать в порядке собственный нос. Оказав все эти любезности, матушка отозвала самого сторожа в церковную ограду и сказала, что имеет сообщить два слова. В ограде сторожу были сообщены два слова, которые оказались очень длинными словами, потому что матушка выговаривала их в продолжение по крайней мере четверти часа. После того, как они наконец были сказаны, лицо сторожа (лицо, нужно заметить, очень почтенного вида, так как на нем был солидных размеров нос с ямочками от оспы, – нос, имевший притом еще ту своеобразную особенность, что он смотрел прямо на вас своими обширными ноздрями, и вы вследствие этого могли видеть все, решительно все, что делалось в носу сторожа; кроме того, на лице этом были кудрявые бакенбарды удивительно мрачного цвета, как и все лицо сторожа, которое казалось выпачканным сажей; а что до подбородка, то легко догадаться, что он всегда был выбрит, так как сторож был бессрочно-отпускной воин и у него была очень хорошая бритва), – так вот, это лицо выразило крайнее изумление, и ноздри сторожа до такой степени раскрылись, что, казалось, стоило только матушке попристальнее вглядеться в них – и она увидела бы не только то, что делается у сторожа в носу, но и то, что творится в мозгу его, если, конечно, допустить, что там что-нибудь творилось. После этого разговора сторож поцеловал у матушки руку, сказал, что он непременно исполнит ее поручение, и поблагодарил за кувшин кислого молока, который она тут же пообещала ему.

Вслед за этим матушка пошла к младшему приказчику, затем посетила объездчика, наконец сделала честь церковному старосте. Везде она была любезна с женами, мужьям сообщала по два слова, везде дарила по кувшину молока (старосте сладкого, а всем прочим кислого), и везде ей целовали руку.

И вот настала ночь – такая темная, беззвездная ночь, каких не бывало даже осенью. Снег падал тяжелыми хлопьями, а ветер разрывал их и развевал по всем закоулкам двора. Панас не мог дождаться лучшей ночи для того, чтоб снести свой мешок на балку. Этот мешок, наполненный доверху всякой всячиной, уже два дня ждал своей участи, скромно помещаясь в конюшне, под Панасовым ложем. С Фроськой было условлено, что она придет на балку в первую темную ночь. И вот он взвалил на плечи тяжелую ношу и выходит из конюшни с видом человека, который делает свое обычное дело уверенно и твердо. Он, конечно, не обратил внимания на то, что одна половинка ставни у окна, выходившего во двор из матушкиной спальни, была на этот раз приотворена и что в то время, как он выходил из конюшни, чье-то широкое лицо припало к стеклу и пара чьих-то зорких глаз с напряжением смотрела на дверь конюшни. Не мог он знать и того, что тотчас же в спальне матушки произошло бесшумное движение, открылась дверь в сени, из сеней во двор, и тяжелые стопы, на этот раз оказавшиеся легкими как воздух, направились вслед за ним. Но он уже должен был ясно услышать, когда позади него, в то время как он проходил через горо́д, раздался громкий кашель:

– Кха, кха, кха!

Тогда ноша свалилась с его плеч и тяжело грохнулась о мерзлую землю. Первой пришла ему в голову мысль о Соньке. Но перед ним стояла крупная фигура с закутанным в платок лицом – слишком знакомая ему фигура, чтоб он мог сомневаться. Кровь застучала у него в висках; было мгновение, когда он готов был кинуться на врага и сдавить ему горло. Но не успел он подумать об этом, как увидел себя окруженным. С разных сторон подоспели: сторож, церковный староста, объездчик и младший приказчик.

«Ловушка!» – подумал он и бессильно опустил руки. Сопротивление было бесполезно.

– Молодец, хлопче! молодец! – промолвила матушка голосом, полным самой горькой насмешки. – По мамке пошел!..

– Так-то ты благодаришь матушку за благодетельство! а? – покачал головой церковный староста, той самой головой, которая еще вчера была пьяна.

Панас молчал, и какие-то смутные мысли бродили в его голове. То ему приходила мысль – вдруг пуститься со всех ног и исчезнуть под прикрытием глубокого мрака; то хотелось вдруг высказать все, что у него накопилось против матушки – и про мамку, и про бычка, и про заработок!.. Потом пришла такая мысль: «Нет, про мамку-то я им ни слова не скажу, хоть бы они из меня жилы тянули». То казалось, что из этого ничего не выйдет, что теперь все кончено, потому что завтра вся деревня будет об этом говорить. В результате он решил отдаться на волю судьбы; пусть будет, что будет.

– Вот какова благодарность! – говорила между тем матушка. – Поверите ли, я его ублажала, как родное дитя! Что ему было нужно? Одели его, обули, выкормили; я ему бычка подарила, а не дальше, как вчера, отдала ему бурую корову! И хотя бы на что-нибудь он мог пожаловаться! Мало того, что на кухне едят они до того, что брюха ихние чуть не трескаются, мало, говорю, этого – я его звала к себе в комнаты, поила его чаем: «На, Панас, пей!». Перед обедом – рюмка водки, перед ужином – рюмка водки.

В это время Барбос, как бы почуяв, что над его повелителем стряслась беда, поднял неистовый вой. Его примеру последовал весь наличный состав матушкиных собак. Разбуженные этим воем индейки, гуси, утки и куры подняли негодующие крики. Улита схватилась с печи и как сумасшедшая, с раздирающим криком, кинулась во двор, потом на горо́д; Сонька вообразила, что случился пожар, и, бессмысленно размахивая руками, бегала по двору, напрасно стараясь отыскать, где горит. Батюшка, шепча молитву, спокойный и величественный, но смертельно бледный, вышел в зимнем полукафтанье. Некоторые из соседей, разбуженные воем и криком, прибежали с вилами, граблями, лопатами и разными другими земледельческими орудиями, так как в деревне эти oрyдия употребляются во всех затруднительных случаях, начиная от пожара и кончая нашествием саранчи. Все это собралось вокруг Панаса, который стоял над своим роковым мешком бледный и дрожащий. Каждый новоприбывший давал матушке повод повторить рассказ про рюмку водки перед обедом, рюмку водки перед ужином, про чай, про бычка и про бурую корову. Принесли фонарь и заглянули в мешок. Боже! чего только не было в этом мешке?! Церковный сторож, который вынимал из него вещь за вещью, с каждой минутой все больше и больше раскрывал свои ноздри. Вот вывалилась пара безголовых уток; вот новый коверчик, который недавно матушке подарили прихожанки; вот четыре куска свиного сала; а под ними – старая седелка, которая давно считалась пропавшей; далее – шерстяной фартук матушки, накрахмаленная и выглаженная сорочка Алеши – с отложными воротничками, торбочка с гречневой крупой, бархатный пояс отца Макария, вышитый бисерными узорами, а на самом дне – плотно закупоренный казанок с шинкованной кислой капустой. Вот так базар! Очевидно, сюда забиралось все, что попадалось под руку.

– Хорош! Хорош! – повторяла матушка. – Вы думаете, это все? Как бы не так! Это, я полагаю, ведется уже года три. Он вытаскал у меня половину жита, пшеницы, проса, половину птицы перерезал, овес же весь чисто забрал!

– А-а! – с изумлением протянула публика.

– Да и это еще не все! – продолжала матушка. – А ну-ка, пусть он скажет, где его новый кожух, который батюшка купил ему прошлой зимой? Где? Ну?

Панас молчал. Зачем ему говорить? Позор его доведен до крайних пределов. Уже и теперь, несмотря на глубокую ночь, какая-нибудь нетерпеливая баба наверное побежала на село и оповестила, что Панаса поймали в воровстве. Он не ощущал в груди своей ни страха, ни желания защищаться, сказать что-нибудь в свое оправдание. Да и что сказать? Пойман на месте, значит – вор. Вот и мешок и все, что из него вынули. Разве все это не убеждает всякого в том, что он – вор? Одно только явственно ощущал он в груди своей – это глубокую, бешеную ненависть к матушке, которая стояла перед ним и с каждой минутой все больше и больше унижала его перед народом. Эта ненависть росла в нем с каждым ее словом и доходила до страшных размеров. От нее, а не от чего другого дрожал он всем телом и глаза его искрились.

А матушка продолжала:

– Кожух он давно пропил! А вот пусть-ка он скажет, куда девался новый хомут, за который отец Макарий заплатил сорок карбованцев? Пусть-ка он это скажет?! Молчишь? А? Пропил? А?..

– Пропил! – твердо ответил Панас.

Все переглянулись, как будто ожидали, что он станет отрицать свою вину. В это время из волостного правления пришли двое десятских. Им рассказали, в чем дело.

– Связать его, что ли? – спросил один из них.

Неужели его свяжут и поведут через деревню в то время, как будет всходить солнце? Все выбегут на улицу и будут смотреть на него. И Горпина выйдет… Как-то она посмотрит? И Степанида?.. Нет, Степанида не выйдет… Пусть лучше не выходит. Думала ли она, что ее милый парень окажется вором?..

– Не надо вязать. Оставьте! – великодушно решила матушка. – Куда он уйдет? Все видели, все знают! Идти ему некуда!.. Идите, добрые люди, по домам!.. Уже свежает, скоро и солнце подымется!.. Я не хочу судиться!.. Бог с ним! Я не зла! Когда он так отплатил мне за мою доброту, – пускай его Бог накажет, а не я… Нет, не я!..

Добрые люди совсем неохотно стали расходиться. Они вовсе не были довольны тем, что представление так скоро окончилось. Они разошлись, сопровождаемые страшным лаем Барбоса и его подражателей. Остались только церковный староста, сторож и приказчик. Панасу было позволено уйти в конюшню. Там он засел один и хотел бы никогда не выходить оттуда, хотя бы там пришлось околеть с голоду.

IV

«Свой брат»

Солнце не хотело глядеть на позор Панаса и весь день оставалось за тучами. Хлопья снегу по-прежнему сыпались с высоты и, не долетая до земли, разрывались от ветра. Панас сидел в темной конюшне, и ему было легче оттого, что на дворе не видно солнца, что под небом было так же мрачно и холодно, как у него на сердце. Улита принесла в конюшню кусок хлеба и селедку и, молча положив перед ним, ушла. Панас даже не взглянул на нее и не прикоснулся к завтраку. Ему почему-то казалось, что так именно бывает в тюрьме. Сидит человек в какой-нибудь темной, холодной и сырой конуре, и ему приносят хлеб, молча и сурово, потому что разговор с ним может осквернить чистого человека.

В это время в кабинете батюшки происходило экстренное и чрезвычайно деловое совещание. Висевшие по стенам иконы никогда еще не слышали здесь таких несдержанных, пылких речей; они, казалось, благословляли, когда раздавалась речь отца Макария, исполненная текстов и христианского великодушия, и хмурились, когда слова сильные и жестокие начинали вылетать из уст матушки.

– Я прогоню его! Я не могу держать такого негодяя у себя в доме, – шипела матушка. – Мало того, что я ему простила, что не захотела доводить дела до суда? Ты хочешь, чтоб он вынес из нашего дома всю мебель? Он может, может! Он и ворота унесет! Ты погоди! Только развяжи ему руки! Нет, нет, нет! Я ни за что его не оставлю! Что ты там такое городишь? Долг христианина? А! Я исполнила свой долг! Я подобрала его на улице, я сделала его человеком!.. Нет, нет и нет!..

– Погоди, душа моя, ты меня выслушай! – кротко предлагал отец Макарий. – Он согрешил, это так. Он оказал нам неблагодарность, он обидел нас, нанес нам ущерб! Но разве можно прожить на свете без огорчений? Огорчения – это крест, который нам посылается от Бога. Чем терпеливее несем мы этот крест, тем высшую награду получим мы там (батюшка указал пальцем кверху). Ты подумай: он – заблудшая овца! Знаешь ли ты, что об этой овце, если мы ее спасем, возвратим на путь истины, – все ангелы будут радоваться? Ты вспомни, душа моя, что все мы под властию Бога и жизнь наша на волоске висит!.. Вспомни, наконец, притчу о блудном сыне… А Панас – блудный сын наш, потому что они все наши дети и все блудны, а когда каются, мы должны принимать их. А может быть, он покается? Может быть, он и теперь, сидя в конюшне, горько оплакивает свое прегрешение?.. Вот слушай, я прочитаю тебе, что сказано на этот счет в Евангелии…

– Нет, нет, нет, отец Макарий! Я не хочу слушать! Слушать не хочу! – перебила матушка отца Макария, который открыл уже Евангелие и чуть уже было не нашел притчу о блудном сыне. – Я прогоню его! Эту язву надо вырвать с корнем! Пусть-ка теперь пройдется по деревне! Желала бы я знать, кто возьмет его к себе в работники! Я хотела бы знать, кто возьмет его на каких-нибудь хуторах. О, пускай он это узнает!.. Вот тогда, тогда… Когда он увидит, что нигде не берут его, – тогда он придет ко мне, и я… я буду (матушка задыхалась), я буду из него… (матушка тяжело опустилась на стул) – я буду из него веревки вить!..

Отец Макарий еще раз попробовал было открыть Евангелие, но матушка так неистово замахала руками, как будто в ней сидел бес, который боялся даже самого вида этой книги.

– Ты будешь отвечать, мать моя, перед Богом! Не я, нет, не я! – грозно привел наконец батюшка свой всегдашний довод, который влиял на матушку нисколько не больше, чем все прочие. – Позови мне его!..

Матушка вышла, правильно рассчитав, что после такого ужасного довода отцу Макарию остается одно – прогнать Панаса. Его позвали. Он шел через двор медленно, низко опустив голову, бледный, с полузакрытыми глазами. Он не видел ни старосты, сидевшего на завалинке и зорко следившего за каждым его шагом, ни Улиты, стоявшей на пороге кухонной двери, ни Соньки, робко выглянувшей из-за посудного шкапа, стоявшего в сенях. Он вошел в кабинет и остановился у порога.

– Ударь поклон, Афанасий, и покайся в своем грехе! – сказал батюшка. Панас машинально грохнулся на колени и принялся бить поклоны.

– Встань теперь и слушай, что я скажу тебе.

Панас поднялся, и батюшка начал излагать ему сущность христианского идеала. Каждый истинный христианин должен стремиться к самосовершенствованию. Все грехи, все пороки происходят от плоти, от страстей. Надо умерщвлять плоть, дабы дух возвысился и возликовал. Таковы были основные тезисы батюшкина учения. Далее он нарисовал картину Страшного суда и адских мук. Вечный, неугасимый огонь, пламя и дым, вечные муки угрызений преступной совести – вот удел грешника. Зато какая отрада ожидает праведника! Тут следовало описание райского блаженства. Панас должен стремиться к тому, чтоб сделаться праведником. Мария Магдалина вела греховную жизнь, но потом раскаялась и теперь во святых. То же самое может случиться и с Панасом, если он искренно раскается и по мере сил своих возвратит все, что унес. Наконец, была рассказана притча о блудном сыне.

– Теперь, Панас, – сказал батюшка в заключение, – я тебя наставил, я исполнил свой пастырский долг… Мы тебя простили – и я, и матушка простили тебя… но держать тебя не можем!.. Иди себе с Богом куда хочешь! Покаяться везде можно! Сходи в Киев, там есть опытные исповедники. Открой одному из них свою душу!.. Ну, иди с Богом!.. Вот тебе твой документ! Это я сам хлопотал для тебя… Ступай! – Панас машинально положил бумагу за пазуху и повернулся к двери. – Постой!

Отец Макарий порылся в столике.

– Вот тебе на первое время!..

Панас сжал в руке поданную ему рублевую бумажку.

– Главное, – закончил батюшка, – будь истинным сыном Церкви, достигай совершенства!.. Ну, ну, иди, иди! Не надо благодарить!..

Панас тупо выслушал все наставления отца Макария, почти бессознательно схватил его руку для поцелуя и с отуманенной головой вышел из кабинета. Он прошел через двор, мимо конюшни, не глядя ни на что; потом отворил знакомую калитку в горо́д, прошел его и вышел в степь. Перед ним расстилалась бесконечная равнина, вся окутанная белым покрывалом. Холодный ветер пронизывал его до костей; на нем только и было теплого, что сивая шапка да сапоги, остальное было летнее. Куда идти ему? Ни холод, ни голод, ни потребность рассказать кому-нибудь о своем несчастье – ничто не гнало его назад в деревню. Эта белая равнина, на которой не было видно ни одного живого существа, манила его своей пустотой, своей молчаливостью. Там он не встретит ни одной пары глаз, которая презрительно оглядела бы его с ног до головы и потом гадливо отвернулась бы, как от нечистой твари. Там шумит только ветер, который не знает человеческих слов и не напомнит ему, что он – вор, выгнанный, униженный. И он шел, шел, сам не зная куда и зачем, не чувствуя ни холода, ни усталости. Уже Панычево давно исчезло позади него, уже солнце перевалило за полдень, а он не переставал идти с такой энергией, как будто спешил куда-нибудь по важному делу. Наконец он остановился. Холод как-то вдруг сжал его со всех сторон, он почувствовал, что если ночь застанет его в поле, то он больше не услышит человеческого голоса. А зачем ему слышать человеческий голос? Разве этот голос может сказать ему что-нибудь, кроме обидного слова – «вор»? Разве у кого-нибудь сорвется с уст слово утешения? Степанида и та – даром что любит, – наверно, встретит его этим словом и еще упрекнет: «Вот, дескать, я тебе душу отдала, а ты!..». Но как гордо поднял он голову, когда вспомнил о мамке: он не выдал ее ни одним словом. Все думают, что он пропивал ворованное, а ведь он все это только для нее и делал. Да, для нее! Пускай целый свет говорит про него что хочет, но он никогда не узнает, для кого Панас опозорил себя. Да неужели же все поголовно поверили, что матушка облагодетельствовала его, а он обокрал ее? Неужели никому не придет в голову, что он что-нибудь же заработал за четыре года, что не даром же он надрывался и потел? Да что же они все с ума посходили, что ли? Чего он убежал? Он вернется в Панычево, и любой богатый мужик возьмет его в работники. Помещик – и тот возьмет. Еще какую деньгу дадут ему! Разве не все село говорит, что такого работника, как Панас, – поискать поищешь, а найти – не найдешь!

И он повернул обратно в Панычево. Лицо его, раскрасневшееся от холода, казалось, повеселело. «Я покажу, что Панас – не вор! Мне не для чего воровать, ежели хорошо платят!» – мелькнуло у него в голове.

Вот и Панычево. Налево, у самого выхода из большого фруктового сада, помещичий дом – каменный, в два этажа. Через дорогу – вальковая хата под деревянной крышей; здесь живет управляющий. Сюда-то Панас и направил свои стопы. Управляющий встретил его во дворе. Это был толстенький человек, небольшого роста, с мясистыми червоными щеками, рельефно, как пара румяных яблок, выступавшими из-за черной окладистой бороды. Его небольшое брюшко, по-видимому, нимало не затрудняло его. Он носился по двору с легкостью рысака. Новый овчинный полушубок, крытый серым сукном, хорошо защищал от холода его круглое тельце. Большие ботфорты небрежно и властно попирали попадавшийся под ноги снег. Управляющий был веселый человек и потому встретил Панаса смехом.

– Что-о? Ха-ха-ха-ха! Тебя-a? Ха-ха-ха! Да что мне – не жаль панского добра, что ли? Поди ты…

Панас попытался было пробормотать что-то насчет своей невинности; он говорил, что если ему дадут жалованье, то не будет необходимости воровать. Но управляющий только хохотал. Панасу оставалось уйти.

«Нет, этому не понять простого человека! Свой, мужик – тот может понять! А эти все заодно», – утешал себя Панас.

И он пожалел, что необдуманно лишний раз напросился на обиду. Он пошел к «своему брату» – мужику. Не много было в Панычеве таких «братьев», которые нуждались в работниках. Население его почти сплошь состояло из голытьбы, которая сама не знала, как прокормиться; где уж тут думать о работниках! Из мужиков только и было двое – Воденюк, у которого засевалось ежегодно десятин за сто, да еще, пожалуй, Семен Мурашка, который вдобавок к своему наделу забирал у помещика десятка три десятин. Есть еще в Панычеве два богатых человека – это шинкари Шлема и Ицко, но эти земли не засевают, богатства их не от земли идут, и у каждого из них только по одному работнику, которые ездят в город с бочонками за водкой. К ним и ходить нечего. Панас решил начать с Семена Мурашки.

Семен Мурашка жил на отдаленном конце села. Хата его отличалась от других тем, что около нее был ток пошире, чем у соседних хат, да еще тем, что во дворе красовалась новая деревянная засека, которую Семен Мурашка не успел к зиме обнести и прикрыть камышом. Сам Мурашка был мужик дряхлый и богомольный. У него была огромная семья, причем женатые сыновья, которых было четыре, каким-то чудом уживались, не требуя раздела и не строя собственных хат. Они не хотели огорчать старика и терпеливо ждали его смерти, чтоб потом, на другой день после похорон, увековечить память его генеральной дракой из-за отцовского добра.

Семен Мурашка был в это время дома. Прием, который оказал он Панасу, сразу обещал хороший исход дела. Старик вгляделся в него и узнал.

– А! Тот, что у батюшки!.. Панас?! Я тебя знаю. Садись, парень.

Высокий рост и старческий горб на спине заставляли Семена всегда держать голову опущенной. Он с трудом подымал ее, когда нужно было рассмотреть что-нибудь. Панас не решился сесть. Он продолжал стоять у порога, вертя в руках свою сивую шапку.

– Это ты нехорошо сделал, парень, что обокрал батюшку… Нехорошо это! – продолжал Семен. Он медленно и не совсем ясно произносил слова. Ему сильно мешал единственный передний зуб, оставшийся во рту. – Оно, конечно, красть грешно у всякого… И у меня ежели украдешь – грешно… И у Трифона, моего соседа, – грешно, и у вдовы Панибратихи – грешно. У вдовы еще грешнее, потому она – вдова!.. Грешно, говорю тебе!.. А у батюшки – как же можно красть у батюшки?.. Он за всех нас душу кладет, как же можно его обижать?! Это уже такой грех, что и замолить нельзя… Так-то я говорю тебе.

Панас терпеливо выжидал, пока Семен выскажется. Он уже почти был уверен, что его примут в работники, потому что в противном случае – зачем же с ним разговаривают, да еще приглашают садиться?

– Этот грех чтобы отмолить, надо на это дело всю жизнь положить, потому он наш молитвенник, он душу кладет! – продолжал Семен Мурашка. – А в работники, ты говоришь? В работники? В работники я тебя не возьму… Нет, нет, не возьму!..

– Не возьмете? – спросил пораженный Панас.

– Никак, никак!.. Это чтоб я твой грех на свою душу взял? У меня своих довольно!.. И так спина от них гнется! Не знаю, как и донесу их туда, перед Судию!.. A-а! Как можно, как можно, чтоб я тебя взял, паренек! Невозможно! Ты не гневайся! На старика нельзя гневаться! Грех! А я тебя не возьму!..

– Прощайте! – промолвил Панас каким-то резким, сухим голосом и почти выбежал из хаты.

Уже начинало темнеть. Кое-где на завалинках сидели бабы и вели беседу о разных деревенских делах, а больше всего о ночном событии у батюшки.

Панас шел срединой улицы, стараясь не глядеть по сторонам. Он хотел, чтоб его не заметили, и едва слышно ступал по дороге, выбирая те места, где была мягкая земля. До ушей его долетали отрывочные фразы, и он тотчас же узнавал, что везде, во всех кружках речь идет о нем, как будто во всей деревне разом пропали все другие заботы.

– Недаром он и на свет появился не по-людски! – говорили в одном месте. – Из ополонки! Чудесное дело! И тогда еще бабы сказывали – не к добру!..

Панас быстро проходил дальше, не рассчитывая услышать что-нибудь приятное. Но вот опять кучка собеседниц, и до него долетает:

– Ежели бы это матушке Бог не помог… беда была бы!.. Гляди, всю деревню растаскал бы… Уж это верно. Это так!.. Такое уже племя…

Панас ускорил шаги, но его уже догоняет из третьего места:

– А ты думаешь, он один?.. Как же! Мамка-то его, сказывают, не с пустыми руками сбежала!

– Так это, значит, у них как бы компания…

Панас, со злобой сжимая кулаки, быстро повернул к полю. Он сильно боялся, что его заметят. Чего доброго – подымут на смех, снегом закидают! О этот «свой брат» – узнал он его! Все они одинаковы! У кого есть хоть чуточку побольше собственной шкуры, так тот уже на него чертом смотрит. А не дальше как вчера – все были его приятелями. «Панас, Панас! Куда идешь?», «Панас, заходи на чарку водки!» Девки то и дело заигрывали с ним. А теперь – пройдись-ка, разве в лицо кто-нибудь плюнет! Да и он всех их ненавидит – плевать ему на них. К Воденюку он, конечно, не пойдет. К чему? Чтобы еще раз выслушать все те же обидные слова? Но куда же? Куда? К Ереме? Да если б его золотом всего забросали, так и то он туда не заглянул бы. Что может сказать ему этот добрый бедняк? Он, конечно, примет Панаса. Скрепя сердце даст ему ночлег и будет с ним ласков, обходителен. Да что он будет чувствовать? Завтра узнают соседи и скажут: «Должно быть, он с Панасом в компании состоял…». Ни за что! А как посмотрит на него теперь Горпина? Э, уж теперь она никак не посмотрит на него; отвернется, спрячет глаза свои – эти кроткие, добрые, в душу проникающие глаза, чтоб не показать написанного в них упрека.

Он шел полем, где не было дороги. Ноги его глубоко зарывались в снег, он изнемогал от холода, голода и полученных за день обид. Куда идти? Не растянуться же ему среди поля и не ждать, пока голодный волк придет и засверкает над ним своими огненными очами. А темная ночь все больше и больше спускала на землю свое тяжелое покрывало. На деревне уже не видно ни одного огонька. Все спят, только он против воли бодрствует, нося по широкому полю свой позор. Все ли? Как? Неужели и Степанида спокойно сомкнула очи и, зная, что над ним стряслась беда, не ждет его, не подходит тревожно к окошку и не выглядывает на улицу? Не может этого быть. Она не спит, не такая она. Она терзается за него.

Так он же и пойдет к ней! Нет, уж, видно, не в добрый час сошлись они… А вместе и страдать как-то легче.

V

Теплая хата

Степанида с утра еще узнала о событии, случившемся у батюшки на горо́де. Она шла по воду, когда ей встретилась Сонька.

– Тетка! А у нас беда, – сообщила ей Сонька и при этом боязливо оглянулась по сторонам.

– Какая там у вас беда? – небрежно и не останавливаясь спросила Степанида.

– Беда с Панасом… Его поймали!..

Степанида чуть не уронила коромысло с ведрами. Она кинула злобный взгляд на Соньку, уверенная, что та опять хочет издеваться над нею.

– Тетка Степанида, я не смеюсь, я взаправду… И вы меня не бойтесь! Потому хоть я и знаю, а пусть мне голову отрежут – никому не скажу…

– Что знаешь? Что ты знаешь? – задыхаясь, прохрипела Степанида. Они уже спустились к Днепру. Степанида с шумом швырнула ведра на каменистый берег. – Что же ты такое знаешь? – повторила она.

– Знаю я то, что видела. И на балке по ночам, и про зимние ночи… Говорю – не бойтесь, тетка… Пускай живьем закопают – не скажу!..

– Не скажешь! – сквозь зубы процедила Степанида и ухватилась за ведро, но сейчас же опять швырнула его.

– А Панаса поймали! – продолжала Сонька.

– Где поймали? Что ты такое городишь? На чем?

– Ночью сегодня… Сама матушка… Он тащил мешок на плечах… Всякое добро там… ворованное…

– Ворованное?! Панас воровал?!. Ты брешешь, должно быть, проклятая! Хочешь разбесить меня…

– Побей меня Бог на этом самом месте! Чтоб я в камень превратилась, если тут есть брехни хоть одно слово!.. Он давно уже таким манером… И кожух свой, и хомут новый, и сало, и жито, и овес, и гусей…

– Панас?! Панас?! – бледнея, спрашивала Степанида.

– Панас! – ответила Сонька убитым гробовым голосом, как будто закончила надгробное слово и собиралась бросить последнюю горсть земли на могилу Панаса. – Он все это к мамке своей носил, к Параске!..

– A-а! к мамке!..

Теперь Степанида совсем поверила. Для нее вдруг стало ясно, почему Панас в последний год так редко бывал весел и почти никогда не говорил ей о своей мамке; почему в его глазах так часто читала она тревогу, и он отворачивал голову, когда она всматривалась в эти глаза. Все поняла Степанида и допустила, как ни горько было ей допустить это про своего милого. Какой жестокий удар получило ее исстрадавшееся сердце! А тут еще эта Сонька бросает ей в лицо напоминание о летних ночах на балке и о зимних свиданиях у нее в хате. Она клянется, что никому не скажет. Да разве этому можно поверить? Разве она не такая же баба, как все прочие? Разве баба может удержать на душе то, что узнала про соседку? От нее еще надо ждать самого худшего. Недаром же она подглядывала, недаром ходила за Панасом, как верная собака.

– Его уже прогнали! – продолжала свои сообщения Сонька. – Пошел степью куда-то… Ох, что-то с ним теперь будет?!. Тетка Степанида!.. А я так прямо сбегу от нее… Мочи нет!..

Степанида с трудом поднялась на гору. Ей казалось, что все вокруг нее движется и шумит, что ведра с водой валятся с плеча ее на землю, что Сонька, убежавшая вперед, чтоб их не видели вместе, скалит теперь зубы и гогочет на все село.

В этот день она не хотела выходить из хаты, но ее тянуло на село – послушать, что говорят бабы… Боже! Чего только не наслушалась она в этот день!.. Панаса поймали в тот момент, когда он прокрадывался в кабинет батюшки к ящику, где хранились деньги. В то же время не забывался и знаменитый мешок, в который воображение рассказчиков насовало столько разных объемистых предметов, что для помещения их потребовался бы целый корабль. Ходил даже слух, что Панас увел бурую корову и бычка. Слух этот произошел, вероятно, оттого, что не были ясно расслышаны матушкины слова. Оставался только нерешенным вопрос – куда относил Панас свою добычу? Ицко и Шлема, обладатели кабаков, честью уверяли, что не получили от Панаса ни одной вещицы. Ну, да этому народу нельзя верить! Еще бы они сказали, чтоб нарваться на суд! Таковы были известия, которыми бабы порадовали Степаниду. Поздней разнеслись слухи, что Панас ходил наниматься к помещику и к Семену Мурашке. Нужно было видеть благородное негодование мужиков и баб, когда они узнали о такой неслыханной дерзости Панаса. Как? После того, как он выкрал чуть не все хозяйство у батюшки, он может думать, что кто-нибудь возьмет его к себе! Да кому же не жаль своего добра?! Вот после этого и выкармливай, отогревай этаких щенков! А что он такое был, когда его вытащили из проруби? Недаром тогда говорили, что это – дьявольское наваждение. Так оно и оказалось.

Когда на дворе стемнело, Степанида вернулась в свою хату. Она зажгла «каганец» и с напряженным вниманием прислушивалась к малейшему стуку на улице. Она боялась, что придет Панас, но в то же время хотела, страстно желала, чтоб он пришел. Что она скажет ему? У нее не было наготове ни одного упрека, ни одного горького, обидного для него слова. Она только хотела верить, что Панас не так виноват, как думают бабы, что, не будь у него отчаянной крайности, он никогда не решился бы на такое дело. Но отчего он никогда не говорил ей об этом? Неужели боялся, что она выдаст его? Или, может быть, его удерживал страх, что она отшатнется от него, перестанет дарить ему свои ласки?! Э, он так не подумал бы, когда бы заглянул в ее сердце и узнал, до чего она дошла. Да кажись, если б ей сказали, что Панас – грабитель, что его видели на большой дороге в ночную пору, – и то она не была бы в силах оттолкнуть его, выгнать из своей головы постоянную мысль о нем и все о нем…

Тихий стук в окно заставил ее одним прыжком очутиться у двери. Когда она открыла дверь, слабый луч света упал на лицо Панаса. На этом лице лежал отпечаток всех тех обид и мучений, которые испытал он в этот долгий день, начавшийся с полуночи. Ни быстрая ходьба, ни мороз, ни злоба – ничто не могло вызвать в лице его румянца: оно было бледно.

– Не пожалел тебя… пришел! – хриплым голосом промолвил Панас и остановил на лице Степаниды свой тревожный взгляд.

Степанида поняла, что он голоден, и в одну минуту, не произнеся ни слова, поставила на стол миску с похлебкой и кусок житного хлеба. Панас был очень голоден и, не медля ни минуты, принялся есть. Оба они молчали, и Панасу, по-видимому, было приятно это молчание. Степанида сидела у другого конца стола, опершись на стол локтями и закрыв лицо обеими ладонями. Вдруг Панасу показалось, что она плачет. В один миг он отшвырнул от себя миску с похлебкой и сидел уже рядом с Степанидой.

– Степанида, голубка моя, не надрывайся! – дрожащим голосом говорил он, стараясь отнять ее руки от лица и заглянуть ей в глаза. – Не верь ты им, этим чертовым бабам!.. Я не такой еще злодей, как говорят они!.. Ты же знаешь Панаса! Знаешь?.. А что я не говорил тебе, так это от жалости… Жалел тебя, Степанида! И боязно было. Что, думаю, как она отшатнется? А? Больно дорога ты мне… А я все расскажу тебе!..

И поток воспоминаний неудержимо полился из его уст. Он припомнил все до мельчайших подробностей, начиная от глубокого детства и кончая своим позором. Но и там, в детстве, разве не было позора? Разве не позор – полуобнаженному, голодному униженно протягивать руку за милостыней первому встречному? И вся жизнь его была соткана из обид и унижений. Это шлянье по чужим людям, это постоянное напоминание о благодетельстве, о даровом жалованном хлебе! Не проходило дня, чтоб кто-нибудь не намекнул ему, что его мамка – негодная, низкая женщина. И он видел эту мамку и должен был сознаться, что ниже уже нельзя опуститься. Пьянство, нищенство, воровство и разврат – вот в какой компании видел он ее постоянно… И разве мог он спокойно смотреть на это, когда другие живут по-человечески и когда у него есть здоровые руки, чтоб заработать, как всякий другой работник? Он воровал у матушки – это правда. А разве она не воровала у него его каторжный труд? Разве он не косил ей летом, когда косарь получал по два рубля в день? Разве не на его плечах лежало все ее хозяйство и разве этому хозяйству не отдавал он все свои силы? За это хорошие хозяева платят работникам по сотне рублей в год, а она что дала ему? Пускай дадут ему время оправиться, и все увидят, что Панасу не для чего воровать, когда за его труд платят по-человечески. Только к ней, к матушке, он уже не пойдет, нет! А если и пойдет, то разве для того, чтоб напакостить ей. О, она его допекла! Всегда допекала, а в этот день еще опозорила. Созвала полдеревни, все приготовила, все подстроила, чтоб увеличить его позор!.. Ну, она дождется своего! Этот долг навсегда останется за ним, пока он не выплатит его сполна.

– Что ты сделаешь? Что ты хочешь сделать? – с испугом спросила Степанида.

– Ничего!.. Что я могу сделать? У меня отрезаны руки!.. Ничего не сделаю! А что я сделал бы?.. Знаешь, Степанида, мне сегодня приходило в голову… спалить ее, проклятую… с четырех сторон!..

– Ох, Господи!

– Не бойся! Я не стану пачкаться!.. Ничего я не сделаю. Пускай уже Бог разберет ее и меня!.. Что-то там теперь мамка делает? Должно быть, с голоду околевает… Знаешь, Степанида, я не пойду к ней… Что идти с пустыми руками? Прежде потолкаюсь между людьми, не сыщется ли где работа. Пойду в город на пристань – мешки таскать… Я видел, как их таскают. Гнется человек, натужится, кряхтит, словно из него душу выпирает… А все таскает, таскает… потому – жрать надо!.. Вот и я пойду туда! Ничего, не сдохну! Мне надо убраться от тебя пораньше: не ровен час какая-нибудь соседка-сорока углядит, так тебе и житья не будет!.. Э, не тужи, моя голубка! Что плакать! Вот погляди на мои руки – крепкие как железо! Вывезут! Еще как вывезут! О-го-го!

Петухи прокричали в первый раз, когда Панас заторопился. В хате давно уже был потушен огонь, чтоб не обратить внимания людей. Сердце у Степаниды билось спокойно. Он утешил ее своими долгими, тихими сердечными речами и горячими поцелуями. Все пройдет, все поправится, и нечего тужить. Он будет заглядывать к ней в темные, ненастные ночи. То-то сладко будет пригреться ему у горячего сердца своей милой! И она на прощанье прижала его с таким нежным спокойствием, как будто все уже было улажено и завтра они увидятся при самых лучших обстоятельствах.

Панас неслышными шагами пробирался далекой, обходной дорогой. Когда село осталось совсем позади него, он обернулся и остановился на минуту.

– Прощай, Панычево, и ты, Степанида! Приведет ли еще Бог свидеться? И ты, Горпина, и ты, Сонька! – мысленно проговорил он. Потом лицо его перекосилось от злобы. – Ну, прощай же и ты! – прибавил он, потрясая в воздухе своим могучим кулаком и представляя пред собой величественный образ матушки. – Только дай тебе Бог не свидеться с Панасом!..

И он быстро зашагал по направлению к городу. Ночной холод подгонял его. Вот уже небо просветлело и видна слободка, вон – Параскина лачуга… Но он прошел мимо и взял путь через город прямо к пристани. Здесь с рассветом началась работа, и его руки и спина пригодились.

VI

Карьера Соньки

История Панаса долго еще служила неистощимой темой разговоров для панычевцев. Когда несколько баб собирались где-нибудь на завалинке в праздничный день после обедни для разговоров о разных деревенских событиях, они непременно переходили к истории Панаса, в сотый раз повторяя всем уже известные подробности. В конце беседы, перед тем как разойтись по домам, две-три из собеседниц, понижая голос и подмигивая, прибавляли очень определенное замечание насчет Степаниды:

– Жалко Ковалиху… Загубит она себя с этаким разбойником… Муж придет – убьет ее… Ох-ох-ох!..

Мало-помалу история Панаса сошла с репертуара деревенских бесед. Про Панаса как будто совсем позабыли; к лету о нем уже не упоминали. Но зато на сцену явилась новая, свежая тема, которую подарил панычевцам не кто иной, как Сонька.

В тот день, как Панас, по награждении рублем «на первое время», был великодушно выгнан из батюшкина дома, матушка увидела себя в беспомощном положении. Точно вместе с Панасом вынули из-под ее дома фундамент, и дом грозил каждую минуту обвалиться. Все держалось на Панасе. Не говоря уже о том, что никто не умел так хорошо содержать лошадей, как он, на нем лежала высшая забота о всей птичне, игравшей в хозяйстве очень важную роль. Он и один только он знал счет гусям, индейкам и курам и характер каждой из них. Он же и пахал, и косил, жал камыш. Словом, в хозяйстве он был все, и матушка поняла это, а вместе с тем и свою ошибку уже через три месяца после ухода Панаса, то есть тогда, когда начались полевые работы и когда она совсем убедилась, что Панас не вернется к ней с униженной просьбой, чтоб она «вила из него веревки». Тогда она поняла, что дело велось не так, как следует. Панасу следовало платить жалованье и зорко следить за ним – и из него вышел бы редкий работник. Все это матушка поняла, но даже себе самой не захотела сознаться в этом. Напротив, ее ненависть к Панасу возросла теперь до неимоверных размеров, и она не могла себе простить, как тогда отпустила его на волю. Нет, его нужно было связать и предать суду. Пусть бы посидел в остроге.

Как бы то ни было, а без работника оставаться не приходилось. Время между тем было такое, когда порядочный работник ни за что не наймется на год, а если и наймется, то запросит такую сумму, которую матушка считала решительно неприличной для работника. В это время Степка, успевший уже вкусить сладости семейного счастья, пришел к матушке просить работы. Он был голоден, худ и оборван. Жинка его, Гапка, начала уже пухнуть от голодовки. Был у него и сынишка, но этого Бог прибрал к Себе. Тяжело было матушке сдавать свое образцовое хозяйство на руки этого неумелого, глупого и ленивого раба, но она все-таки сдала, удвоив собственную энергию. Разумеется, Степка не получал жалованья, работал за хлеб, который делил с Гапкой. За него матушка, по крайней мере, не боялась, что он станет воровать. А если и станет, то сейчас попадется, потому что глуп, как стадо индюков.

Но ни на ком так не отразился уход Панаса, как на Соньке. Никогда прежде она не была охотницей до работы, за что и принимала ежедневно казни от руки матушки. Но она, по крайней мере, делала вид, что занята, «у нее была хоть совесть», как определяла матушка; теперь она «ходила как очумелая» и, «потеряв всякую совесть», вела себя так, как будто была у матушки в гостях. Сядет себе где-нибудь в укромном уголку и вздремнет тут же, а в это время, глядишь, самовар уже вскипел и поднял целую бурю.

– Эй ты! Солоха! – вдруг изо всей силы толкнет ее матушка в бок.

Сонька вскочит, обведет комнату взглядом и опять присядет, не понимая или не желая понимать, в чем дело.

– Самовар готов! Ступай сними трубу! Приготовь стол! – вразумляет матушка, подкрепляя свои доводы пинками.

– Сейчас! – рассеянно бормочет Сонька и тем не менее вновь погружается в дремоту.

Тогда матушка, очень ловко прицелясь, обеими руками хватает ее за волосы и таким манером тащит ее через двое сеней во двор, где стоит разгневанный самовар.

– Вот тебе! Видишь? – и тут еще прибавляет несколько эпитетов.

Сонька начинает возиться около самовара. Все у нее шумит и гремит. Посуду ставит она на стол с таким треском, что испуганные собаки, если им случайно пришлось быть в это время у крыльца, разбегаются. Крышка приколачивается к самовару так энергично, что потом ее нельзя снять без помощи железного орудия.

– Нет, это уж из рук вон! Девка с ума сошла! – говорит матушка, но отчего девка с ума сошла – этот вопрос оставался неразрешенным.

Однажды во время обеда, когда у батюшки были в гостях становой пристав и его письмоводитель, Сонька услышала маленький отрывок из разговора.

– Я его простила, я никогда зла не помню! – говорила матушка.

– Вот это и жаль-с! Вот этим мы и балуем народ! – заметил становой пристав. – Простили! А попадись он мне на глаза, не будь я становой пристав, если я не засадил бы его в острог! И засажу-с!..

В это время Сонька держала в руках тарелку с пирогами. Решимость станового пристава повлияла на нее так, что она выронила тарелку, которая тут же и разбилась, а пироги разлетались по разным углам передней. Матушка, разумеется, немедленно выбежала на шум, и так как дверь из столовой была открыта, то она сообразила, что Сонька подслушала разговор. Тут же она поняла и настоящую причину гибели тарелки и постыдного нахождения пирогов на полу.

– Э-э-э, девка! Так вот оно что! Так вот отчего она от рук отбилась! Страдаешь по Панасу? а? Ишь какая кобыла выросла! Немудрено, отъелась! Испугалась, что его в острог посадят? А? Ну, так что ж? И ты проворуйся! И тебя посадят! Вот и будете вместе сидеть!

На этот раз, по причине близости гостей, преступление Соньки осталось ненаказанным. Но зато с этих пор матушка пользовалась всеми случаями, чтоб попрекнуть Соньку Панасом. Когда она бранила ее, то не иначе как называя «любовницей Панаса» и другими синонимичными, менее скромными словами, но непременно приурочивая их к Панасу. Когда она таскала Соньку за волосы или просто многократно опускала на ее голову свою тяжеловесную руку, то непременно мотивировала это так: «Уж я выбью из твоей головы Панаса!».

Сонька действительно томилась по Панасу. Работа опротивела ей до такой степени, что она сознательно осуждала себя на все обиды, пинки и тасканья за волосы со стороны матушки, лишь бы только ни к чему не прикасаться. Оттого ли, что ее разнеживали постоянные грезы о Панасе, о жизни вместе с ним, – жизни, которая представлялась Соньке в самых реальных формах, причем ее чувственная натура сводила все к ночной темноте, к уединенью; оттого ли, что во все время служения у матушки Соньке приходилось слишком мало спать, но ее постоянно тянуло ко сну: стоило ей только присесть, как она уже спала. Спала она и на ходу, с открытыми глазами, и оттого, должно быть, у нее все валилось из рук. Но вдруг однажды в ней как будто проснулась какая-то новая сила, еще незнакомая ей, никогда не бывавшая в ее груди. В один день узнали, что прежней сонливой, ленивой и глупой Соньки не стало. Сонька что-то придумала, и это что-то совсем преобразило ее. Матушка узнала это самым неожиданным образом. Однажды Сонька разбила стакан. Со стороны матушки было самым естественным движением – протянуть обе руки к Сонькиным волосам и поступить с ними с обычной строгостью. Она это и сделала. Каково же было удивление матушки, когда Сонька не только не облегчила ее труд (подставив голову под ее руки), но даже затруднила, отскочив от нее на два шага! Матушка, без сомнения, последовала за ней. Но тут в глазах Соньки она увидела опасный огонь.

– А-ну, попрробуйте! – сказала Сонька, став в вызывающую позу.

– Что-о? – произнесла матушка, все еще не опускавшая рук, что придавало ей такой вид, будто она собиралась благословлять Соньку.

– Попробуйте! – повторила Сонька, отступив еще на один шаг, и лицо ее в это время было совсем не то, какое привыкла видеть матушка. Откуда появилось на нем выражение удали, задора, самоуверенности!..

После этого матушка опустила руки, но не решилась произнести окончательного решения. Она просто не понимала, что такое тут делается и как это могло случиться. Это новое выражение так мало шло к Соньке, так было ей непривычно; за ней так прочно укрепилась роль глупой, безответной рабы, что допустить серьезно такую перемену не было никакой возможности.

Однако в жизни приходится допускать невероятные вещи, и матушка скоро убедилась, что Сонька не шутит. К вечеру в ее поумневшей голове решение окончательно созрело, а к утру Соньки не оказалось в Панычеве. Тогда матушка поняла вчерашнюю сцену. Она даже не удивилась и не особенно сильно негодовала. В последнее время Сонька была мало полезна и только портила ей кровь. Кроме того, матушка успела уже привыкнуть к людской неблагодарности, так как Сонька убегала уже третьим номером. Неестественным казалось только одно обстоятельство – то именно, что по самым тщательным изысканиям решительно все более или менее ценные предметы в хозяйстве матушки остались неприкосновенными. Неужели отсюда следовало заключить, что Сонька ушла с пустыми руками, не прихвативши ничего «на первое время»? О нет! Это было бы невероятно, и нет сомнения, что впоследствии окажется какой-нибудь значительный недочет. Так, по крайней мере, утверждала матушка, и утверждала не по злобе, а единственно потому, что была глубоко в этом уверена.

А Сонька направилась в город. У нее не было ни копейки денег, ни куска хлеба, ни души знакомых. Она не знала расположения улиц и домов. Когда она уходила из Панычева, у нее была единственная мысль – о Панасе. В городе она встретится с ним. Он теперь зарабатывает много денег и возьмет ее к себе, как обещал в ту ночь. Но первый шаг в городе показал ей, что здесь не так легко встретить знакомого человека, как в Панычеве. И она бродила, как в лесу. Она исходила все улицы, побывала у Днепра, видела пароход, зашла в две церкви. Но Панаса нигде не встретила. Так прошлялась она почти целый день. В час сумерек голод подсказал ей убийственную мысль, что на свете может быть положение еще худшее, чем работницы у панычевской матушки. Еще бы. Наступает ночь: Сонька голодна, и у нее нет ночлега. Когда на базаре торговки покинули свои места, заперев свои подвижные лавочки, когда возы приезжих мужиков медленно уехали за город и базар превратился в обширную пустынную площадь с одним тусклым фонарем посредине, – Сонька стала взором искать местечка, где можно было бы присесть. Ее растерянный вид и боязливые взоры сразу обнаруживали в ней существо, которое не знает, что с собою сделать. У нее не было товарищей. Бродяги и люди ночных профессий выбирали для ночлега места менее видные; она же, как нарочно, остановила свое внимание на площади. Это оттого, что ей было все равно. Она не знала ни городских обычаев, ни благодетельной внимательности городовых. Она боялась только, чтоб не занять чужого места. Когда она начала было уже приспособляться у одной из наиболее жалких лавчонок, мимо нее прошмыгнула тонкая, высокая и чрезвычайно вертлявая фигура еврея в длиннейшем кафтане и с предлинной и преузкой бородкой. Это, конечно, была не случайность, потому что очень скоро еврей возвратился, но на этот раз прошел уже медленней и поближе. В третий раз он был от нее всего шагах в пяти и уже довольно пристально оглядывал ее. Он охотился за нею совершенно так, как охотятся на дроф. Проходя в четвертый раз, он остановился в двух шагах от Соньки и промолвил тихо и чрезвычайно ласково, со своим специфическим акцентом:

– Ай, ай, ай! Бедная девочка! Она тут хочет спать!

Сонька не знала, как отнестись ей к незнакомцу – благодарить ли его за ласковое участие или ждать от него обиды.

– Ничего! – сказала она и отвернулась лицом к лавочке.

Еврей с минуту поглядел на нее и исчез. Но скоро он опять прибежал, и на этот раз уже не прохаживался, а прямо подошел к Соньке.

– У меня есть местечко!.. славное такое! Хочешь, сведу тебя? а? – шепотом произнес он.

Сонька молчала, потому что еврей стоял очень близко, и она боялась его.

– Ну? Говорю – просто прелесть! Веселое местечко! – нетерпеливо продолжал он. – Хочешь?

– Нет! – ответила наконец Сонька. Она не понимала, о каком местечке говорил еврей, но ей просто было страшно.

– Отчего нет?

– Нет! – повторила Сонька.

Еврей сделал кислую мину и исчез во мраке. Он больше не возвращался. Сонька очень плохо проспала ночь. Проснулась она до зари и поспешила уйти, боясь, чтоб ее не застали торговки. В этот день голод страшно мучил ее. На базаре то и дело попадались на глаза съестные и притом, как ей казалось, неимоверно вкусные предметы: бублики, колбасы, копченая рыба, жареная печенка; вид их почти вызывал у нее слезы. Напрасно она заглядывала в лицо всякому прохожему, ни один из них не был Панасом. Хотя бы Параску встретить, но и Параска тоже не являлась. В этот день она уже с трудом ходила и после полудня бессильно опустилась на каменную ступеньку у большого магазина. Голод терзал ее. Вчерашний еврей медленно дважды прошелся мимо нее и кинул ей два-три взгляда. Она разглядела его. Он вовсе не был страшен, а скорее – жалок. Худое и до невероятности бледное лицо с выдававшимися скулами, ввалившимися щеками; длинная бородка прекомично виляла из стороны в сторону при малейшем дуновении ветра; согбенная спина; длинные руки с бледными, вытянутыми пальцами находились в постоянном движении. Нет, куда ему обидеть! Он сам чуть не валится от ветру. Но на этот раз он не подошел к ней и не сказал ни слова. Опять наступила ночь. Сонька еле добрела до места вчерашнего ночлега. Она чувствовала, что в эту ночь может умереть с голоду, и во всяком случае завтра едва ли в силах будет подняться. А тонкая фигура была уже здесь.

– Н-ну? – кратко спросил еврей.

Сонька машинально поднялась и молча последовала за ним.

– Я есть хочу! – сообщила она ему по дороге.

– Будет! – отвечал еврей. – О, еще как хорошо! Говядина, говядина! а?

Сонька вздрогнула при напоминании об этом вкусном, питательном блюде. Они шли пустыми улицами, часто поворачивая в узкие, грязные и косые переулки. Вон вдали замелькали два больших фонаря и осветили фасад одноэтажного каменного дома.

– Это! – сказал еврей, указывая на освещенный дом.

Фонари помещались у крыльца. Сквозь полурастворенные окна слышались музыка, пенье, крики. Сонька смутно предчувствовала, в чем дело. Она только не знала этому имени. Она не то что испугалась, но ей показалось как-то дико – войти в этот дом, где так много людей, и притом веселых и сытых людей. Ее засмеют с ее жалкой одеждой и широким лицом. «Говядина, говядина!» – явственно повторилось у нее в ушах, и словно что-то толкнуло ее вперед. Они не вошли через крыльцо – еврей повел ее во двор.

В этот вечер она была сыта и пьяна.

VII

Носильщик

Пристань на Днепре, где останавливались мелкие торговые суда и буксирные пароходы, была самым оживленным местом в целом городе. Эта пристань поддерживала значение города, так как она служила остановочным пунктом для всех судов, направлявшихся с верховьев Днепра в море. Здесь происходила перегрузка товаров с барок и мелких судов на пароходы и большие суда или паровые баржи, потому что кое-как сколоченные барки не годились для морского плаванья и, разобранные по частям, служили предметом груза в виде дров для топки и строевого леса. Не будь этой пристани, город давно исчез бы с географической карты, поэтому граждане справедливо гордились ею.

Самая оживленная работа шла здесь весной и летом. Тогда перегрузка производилась непрерывно, и с раннего утра до поздней ночи раздавались крики носильщиков и шум ломовых телег. Но и зимой здесь далеко не было затишья. Капризная южная зима научила судовладельцев всегда быть наготове. Иногда среди зимы, после крепкого мороза, вдруг настает полная оттепель, и Днепр приходит в движение. Тогда на пристани подымается суета. Там нагружают товары, здесь подвозят и цепляют к готовым судам буксирный пароход, который, натужась и пыхтя, медленно тащит среди плавающих льдин целый ряд барок и суден, пока не привезет их в море. А в море – раздолье. Там нет льда, и приходится ждать только попутного ветра.

Преобладающий люд на пристани – носильщики. По внешнему виду это – самые грязные и неуклюжие существа в мире. Холщовые рубашки и такие же штаны по десяти раз в день меняли свои цвета, смотря по цвету товара, который переносили спины носильщиков. Мука, краски, каменный уголь, известь – все это поочередно оставляло на них свой след, делая их лица то смешными, то страшными. Привыкнув постоянно гнуться под тяжестью, они и в свободные часы ходили с полусогнутыми спинами; грязь, ежечасно пристававшая к их рукам, западала глубоко в трещины мозолей и никогда не отмывалась, поэтому ладони их – широкие, тяжелые и неуклюжие – казались как-то нелепо татуированными. Люди эти жили между собой дружно, но никогда не говорили друг другу о своем прошлом, и никто из них не спрашивал об этом у своего соседа, потому что почти у всех них в прошлом было темное пятно. Труд носильщика – самый тяжелый и бедно оплачиваемый. Поэтому сюда идет тот, кому больше некуда деваться.

В часы работы они смотрят угрюмо и мало разговаривают. Разговоры их состоят из коротких фраз, почти всегда ругательных и притом состоящих из таких ругательств, которые созданы здесь, на пристани, и которых в другом месте не услышишь. Но в часы отдыха эти люди становятся веселей и разговорчивей. У пристани стоит обширный и грязный кабак, который существует почти исключительно для носильщиков. Здесь они большой компанией проводят все свободные часы, пропивая весь свой заработок, шумя и крича, болтая и ругаясь и часто кончая дракой. Это их клуб, в котором они забывают о всех своих связях житейских. Иногда здесь появляются женщины – грязные и жалкие представительницы самого низменного, самого дешевого разврата. Иногда выпадает счастливый денек, когда к вечеру у них особенно болят спины, а в карманах звенит мелочи больше, чем обыкновенно. Тогда они расширяют поле своей деятельности, идут в город и посещают трактиры низшего разбора.

После пятимесячного пребывания в этой компании Панас уже ничем не отличался от своих товарищей. Он был так же грязен, так же груб, и речь его была уснащена такими же ругательствами, как у прочих. Он не отставал от товарищей и в пропивании своих заработков. За неделю в кармане у него оставался свободным какой-нибудь полтинник, который он относил мамке. За пять месяцев он всего два раза побывал у Степаниды. Когда она увидела его в первый раз, на нее нашел столбняк: так груб и дик был его вид. А речь его, уснащенная отборными словами, вырывала из груди ее тяжелые вздохи. Но она по-прежнему прижалась к нему, не слыша ни запаха водки, ни отвратительных ругательств (он сыпал их на голову не одной матушки, а и всего Панычева); ей представлялся другой Панас – нежный, застенчивый юноша, красивый и статный, которого она знала когда-то. О, как она страдала, когда глаза ее видели другого – грубого, развращенного ругателя, пропитанного запахом спирта.

– Что мне? Кого мне жалеть? – хриплым голосом говорил ей Панас, ударяя кулаком по столу. – Мамку? Ге! Все равно ее теперь не оторвешь от водки! Хотя ты ее в золото одень – все пропьет! Тебя? А ты разве пошла бы со мной куда глаза глядят? Как же?! Придет муж – небойсь, про Панаса и помину не будет! Ха-ха! Как же, знаю я вас! Все на один лад. А ей, ей (он указал кулаком в ту сторону, где был дом матушки)… ей – я это так не оставлю. Заплачу, дай только крыльям вырасти… В Сибирь пойду, а заплачу… Да и всех этих панычевцев я живьем в землю закопал бы. Тут только и есть две души – твоя да Еремина…

Степанида не осмелилась возражать, пугаясь его страшного взгляда и лица, налившегося кровью. Теперь она отдалась бы ему из одного страха, если б даже не любила в нем прежнего Панаса.

В одну из осенних ночей, когда в ожидании первых морозов на пристани была спешная нагрузка судов и у носильщиков в карманах звенело много мелочи, огромная компания, напившись предварительно в своем клубе, отправилась по городским кабакам. Когда перевалило за полночь, они пошли к окраинам города и стали стучаться в дома, освещенные парой фонарей. Они были так страшны, что их не хотели впускать даже в эти неразборчивые дома. Но они шли напролом и врывались туда силой. В одном из таких домов Панас встретил Соньку. Это была очень странная встреча. Панас широко раскрыл глаза и в первые мгновения ничего не мог сказать.

– Вот где она! – наконец промолвил он.

А Сонька стояла перед ним и покатывалась от смеха. Она была в ярком наряде из светлого ситца. Грудь ее была почти обнажена. Она нетвердо держалась на ногах, потому что в этот вечер много выпила.

– Хохочет! – сердито процедил сквозь зубы Панас.

Однако она увлекла его в отдельную комнату. Здесь она была совсем уже другая. Ее подвижность и смешливость исчезли, и на лице выразилась крайняя усталость. Она долго не спускала глаз с Панаса.

– Какой ты стал! – тихо промолвила она.

– Да! Не таким еще станешь! Потаскала бы мешки на пристани! – угрюмо ответил Панас. – Как это ты сюда попала?..

– Попала! По тебе заскучала, ха-ха! Думала – приду в город, а тут и Панас навстречу. А Панаса с собаками не найдешь!.. Два дня бродила, да с голоду сюда и пришла!.. Уже два месяца!..

– Что ж? Пойдем со мною! Тут гадость!..

– Ха-ха! мешки таскать? Чего мне? Мне тут хорошо!

– Хорошо? – пытливо поглядел на нее Панас.

– Преотлично! Видишь? – и она указала на свой костюм.

– То-то ты и пьяна, как… как моя мамка!

– А ты, небойсь, трезвехонек?! Ха-ха! – захохотала Сонька.

– И чего она хохочет? Дура! – рассердился Панас, которого коробил этот глупый смех. – Должно быть, обоим нам одинаково хорошо!..

– Не пойду я с тобой! Зачем тогда не взял, когда ушел? – продолжала Сонька, но уже совершенно серьезно.

– Ха! Да ты думаешь – я стану гоняться за тобой?! «Не пойду! Зачем не взял!» А не пойдешь, так и черт с тобой! Кисни тут… все одно как в тюрьме!.. Что, думаешь, мне любовь твоя, что ли, надобна?.. Я так, по дружбе, потому вместе натерпелись от нее, от проклятой, – чтоб ей никогда никто добра не сделал!.. А она: «Не пойду!» – Не ходи!

Панас поднялся и хотел уйти. Сонька подбежала к нему и обвила его шею обнаженной рукой.

– Панас, голубчик, останься! – молящим голосом произнесла она. – Я это так тебе сказала. Надоело мне здесь, вот как надоело (она провела рукой по своей шее). Противно. Все чужие, незнакомые, пьяны! Дерутся, ругаются! Я пошла бы, да не пустят. Я вся в долгу!

– Уже! А много? – спросил Панас.

– Карбованцев с тридцать!

Панас сел и задумался. Он решил в душе своей, что Соньку необходимо выкупить. Ему почему-то хотелось оказать ей большую услугу. В ней было для него что-то родное. Вот он встрепенулся и откинул назад волосы.

– Э, будут! Умру, а будут! – решительно сказал он, и в одно мгновение в голове его возник дикий, смелый, решительный план.

– Э! все равно – пропадать! Так уж пусть будет за что! Хуже моей славы не наживешь! – и он сильно тряхнул головой, как бы в знак того, что ему нисколько не жаль этой самой головы.

В эту ночь Панас отстал от своих товарищей.

Когда он расстался с Сонькой, их уже не было. Он не пошел на пристань. Охваченный теплотой южной ночи и отуманенный винными парами, он чувствовал позыв к какому-нибудь решительному, опасному делу. Он пошел за город и, дойдя до слободки, повернул к Параскиной лачуге. Там было тихо и темно.

«Должно быть, заснули голодные, – подумал Панас, – и выпить было нечего!» – прибавил он, и ему стало жаль мамку и Фроську, потому что им нечего было выпить.

Он постучал в окно. Вышла Фроська.

– Мамка спит? – шепотом спросил Панас.

Фроська кивнула головой.

– Слушай! – и Панас стал быстро говорить ей что-то почти на ухо. Фроська только кивала головой и принимала к сведению.

– Смотри же! У старой мельницы. Раньше зари! Я сейчас иду. Он верный? – спросил Панас в заключение.

– О! Все одно как ты сам для себя! – ответила Фроська.

Она была бледна и дрожала. Хоть она и была готова на все, но это уж было нечто очень крупное и опасное.

– Смотри же! Потому – я пропаду, так и тебе несдобровать. Да и все вы тогда прахом пойдете!..

Панас сделал уже шаг, чтоб идти, но в это время Фроська пошатнулась и отскочила в сторону, точно отброшенная какой-то посторонней силой. Панас почувствовал, что чья-то рука вцепилась в его руку. Он оглянулся и увидел Параску.

– Ой, Панас! Не ходи! Голубчик, не ходи туда! – шептала она, в то время как Панас делал усилие вырваться.

– Что вы, мамка? Спятили, что ли? Пустите! – грубо отвечал Панас.

Но Параска, по-видимому, решилась употребить все силы, чтоб удержать его.

– Не ходи, Панас! Я знаю, куда ты идешь! Вы тут шептались, думали – я сплю! А я все слышала! Ой, не ходи, не ходи! Послушай свою старую, пьяную мамку!.. Пана-ас!

Панас порывисто двинулся вперед и сделал несколько шагов; Параска свалилась с ног и, не выпуская его руки, тащилась за ним. Тогда Панас остановился и злобно оглядел ее.

– Пустите, мамка, а не то… – и он занес над ее головой правую руку, энергично потрясая кулаком в воздух!..

– Ну, убей, ей-богу, убей! А только не ходи! – с отчаянием шептала Параска. – Чуешь? Не ходи! Потому – там тебе конец будет!.. А я все же таки мать! Пьяная, а все-таки…

Но в это время Панас рванулся вперед с такой силой, что Параска со стоном отскочила в сторону.

– Не хо-ди! Пана-ас! – прохрипела она вслед ему, но он уже не оглядывался.

– Пьяная дура! – сердито проворчал он. – Жрать нечего, а туда же лезет! – и он скорыми шагами направился к белевшей невдалеке большой дороге.

Он шел хорошо знакомой дорогой, в Панычево. Вон внизу показались панычевские плавни; вон виден помещичий сад, а вон и батюшкин дом с обширным горо́дом, и Панас зашел со стороны горо́да. Когда он подошел к воротам, к нему свирепо кинулась стая собак, но в ту же минуту, не успев издать ни одного звука, они узнали своего прежнего повелителя и завиляли хвостами. Барбос с восторгом кидался к нему на плечи и лизал ему щеки. Панас остановился и принялся разглядывать, что делается на горо́де. По его соображениям, в теплую осеннюю ночь кони не должны были оставаться в конюшне. Им место было на дворе, под открытым небом, у скирды свежего сена. Тут же неподалеку должен спать Степка, в качестве сторожа. Но Панас очень хорошо знал, что́ это был за сторож. Проснуться среди ночи его заставишь разве раскаленным железом. Он прошел на горо́д. Все оказалось так, как он рассчитывал. Тройка лошадей мирно жевала сено у скирды, из-за которой таинственно раздавался счастливый храп Степки. Добыча сама лезла в руки. Панас, как хозяин, отвязал лошадей, но увидел, что на них нет уздечек, а только «обротьки»[83], которыми нельзя зануздать. Безмятежный сон Степки, приятельская встреча с собаками и остатки хмеля – все это породило в нем какую-то преувеличенную храбрость. Он вновь привязал коней, направился в конюшню, захватил пару уздечек и вернулся на горо́д. Все это он делал с толком, не спеша, не как вор, а как человек, желающий совершить свое дело основательно. Среди двора, съежившись, спала какая-то баба, должно быть, Улита. Она проснулась и подняла голову, но потом опять опустила ее и продолжала спать. Очевидно, она приняла Панаса за Степку. Еще бы! Какой же вор станет так смело расхаживать по двору? Да никому это не пришло бы и в голову. Панас снял «обротьки» и на место них надел уздечки и тихо повел пару коней в ворота, которые выходили в поле. Из-за скирды же продолжал раздаваться безмятежный храп Степки. В степи он взлез на одного из коней и, искусно намотав на руку конец уздечки другого, помчался безлюдной степью несколько наискось от города.

«Ха-ха! – смеялся он. – Ну, сторожа же! Ха-ха! Попробовал бы кто это сделать, когда я был у нее!.. Взял бы, как же! Да я бы ему обе руки оторвал, а не дал бы!..»

И Панас всю дорогу издевался над Степкой по поводу того, что тот не оторвал ему рук.

У старой мельницы, что без всякого дела торчала на север от города, на расстоянии версты от него, Панас передал свою добычу «верному человеку». «Верный человек» по всем признакам принадлежал к цыганскому племени, члены которого целым лагерем палаток раскинулись за городом, занимаясь днем кузнечным мастерством, причем, кажется, по целым неделям ковали все одну и ту же подкову, потому что никто не давал им работы, – а ночью воровством, чем, собственно, и питались. «Верный человек» был крупный и плечистый детина, с курчавой головой и длинными усами на темном лице. Когда он смеялся, два ряда белых как молоко зубов его поражали своей красотой. На нем был длинный синего цвета кафтан и черная барашковая шапка. Панас молча передал ему коней.

– Я тебя видел, – сказал «верный человек», – у Фроськи! Ты выходил, а я входил!..

– А-га! – рассеянно ответил Панас. – Дело верное?

– Как то́, что мы с тобой в первый раз разговариваем! Дай Бог, чтоб не в последний! Барыши пополам!

И «верный человек» сел на коня и исчез во мраке.

Панас шел по направлению к Параскиной хате.

VIII

Панычевские события

Панас уже больше не заглядывал на пристань. Трудно было сказать, где находилось его постоянное местопребывание.

Его можно было видеть на базаре, в Параскиной лачуге, в кабаках и публичных домах, а если приглядеться попристальнее, то и среди степи в ночное время, бешено скачущим на лошади. Он не имел ни постоянного пристанища, ни определенного источника доходов. Но источники тем не менее у него были, и притом очень капризные, как о том свидетельствовал его внешний вид. То он являлся в Параскину землянку в новом кафтане из темно-синего сукна, в больших сапогах и даже в сорочке с манжетами. Тогда он походил на заезжего купца, приехавшего издалека скупать товары местного производства. И этот костюм очень шел к его смуглому лицу, кафтан плотно стягивал его талию и выпрямлял спину, привыкшую гнуться под тяжестью кулей на пристани. В другой раз на нем висели жалкие остатки холщовой одежды носильщика, потому что свой купецкий костюм он закладывал в кабаке. И в этой грязной одежде он ходил, не смущаясь, до тех пор, пока новая удача не позволяла выкупить из кабака кафтан и сапоги. Знакомства его сосредоточивались преимущественно в том месте, где цыгане раскинули свои шатры. Во многих палатках он проводил время как свой человек, но больше всего водился с «верным человеком», потому что он действительно оказался верным и добросовестно делил добычу пополам, принимая на себя весь риск предприятия. Сонька была выкуплена, но неизвестно, получился ли от этого какой-нибудь толк. Она хотела жить с Панасом, следовать за ним по стопам, разделять его участь, но это было невозможно. Ремесло Панаса заставляло его не иметь определенного пристанища, да и Панас вовсе не имел желания повсюду таскать ее за собой. Пришлось поместиться ей у Параски.

Здесь, в Параскиной лачуге, произошли большие перемены. Землянка была заново вымазана извне и изнутри. В окна на место сахарной бумаги были вставлены настоящие стекла. В самой хате пол был тщательно вымазан желтой глиной, и на нем появилась мебель: стол, лавка, две кровати, кой-какая посуда. В исправленной печи каждый день топилось и варилось, и Панас мог утешиться, что идеал житья, которого он искал для мамки, осуществился. И как же весело было в этой хате! Чуть только успело закатиться солнце, хата наполнялась гостями. Это были по преимуществу люди военные, в числе которых заседал и Заковырка со своим приятелем. На столе появлялся штоф, а в запасе имелся другой. Была тут и закуска. И вот начиналась попойка, кончавшаяся к утру, когда гости и хозяева, охрипнув от криков, ругательств и песен, потеряв сознание, сваливались в общую кучу и засыпали, слабо отличая мужчину от женщины. Сонька как нельзя больше вошла во вкус такого времяпрепровождения и находила, что веселей этой жизни нельзя сыскать. Она даже нисколько не претендовала на Панаса за то, что тот не обращал на нее внимания, и скромно довольствовалась Заковыркой. Панас же между тем никогда не присутствовал на этих попойках. Он теперь боялся многолюдного общества, находил другие, более безопасные места, где не менее весело, чем Параскины гости, проводил время, а неизменным компаньоном его был «верный человек», который никак не хотел выпустить его из рук и ради этой цели предоставлял в его распоряжение и свой шатер, и свою жену, и свою черноглазую дочку.

Один только раз собрался он к Степаниде. Это было осенью. В глубокую осеннюю ночь он пробрался в Панычево и постучался к ней. Как она была поражена его видом! Сначала она было не узнала Панаса в его молодецком кафтане, в панской сорочке и с большим серебряным перстнем на руке. Но потом она быстро сообразила, что произошло нечто недоброе. И вдруг к ней вернулся тот страх, который она впервые ощутила, когда он явился к ней носильщиком.

– Не узнала? – спросил Панас. – Это – матушкины кони! Что? Побледнела? Трясешься? А-га!..

– Матушкины?! – тихо переспросила Степанида. – А может, и помещичьи, и Мурашкины, Воденюковы?.. А?

– А может и… может. А ты помалкивай! – грубо произнес он и кинул в ее сторону сердитый взгляд.

В последние два месяца действительно были уведены кони у помещика, у Мурашки и у Воденюка.

– Где ж ты живешь теперь? – спросила Степанида.

– Где я живу? Нигде! Разве такому, как я, полагается?.. Хе! Так, где случится!.. На слободке, все там!.. Хату подмазали! Ничего, веселей стало! Пьянствуют!..

Панас замолчал и принялся что-то обдумывать.

– А ты, Степанида, не бросишь? – спросил он.

– Кого?

– Хату свою, и Панычево, и всю эту дрянь? Ишь, они, должно быть, грызут тебя, окаянный народ!.. Вон какая ты стала! Смотреть больно!..

Степаниду действительно «грызли». В селе уже открыто говорили, что она живет с Панасом, что Панас заходит к ней по ночам и что, чего доброго, она помогает ему укрывать ворованное добро. И Панас говорил правду, что на нее больно было смотреть, – так она постарела и похудела за эти последние недели.

– Нет, не брошу! – тихо ответила она.

– А я бы тебе в городе славную хату нашел!.. Часто заходил бы… Бросай, Степанида!.. Чуешь?

– Не брошу я!.. Знаешь, Панас!.. Не ходи ты ко мне!.. Позабудь!.. Или брось это дело поганое!.. Лучше брось!.. Ей-богу, брось!.. Тогда я пойду с тобой куда хочешь! На край света пойду!..

Панас встал и выпрямился во весь рост.

– Боишься, значит?! – злобно промолвил он.– «Брось и иди мешки таскать!» Ха! ха! Н-нет, я не брошу! Не для чего мне бросать! Все равно  теперь нигде не примут! Уже обесславили Панаса на всю губернию!.. А кто обесславил? Свой же брат-мужик! И еще когда я ему никакого зла не сделал!.. Нет, они меня еще не знали, а узнают! Я покажу им, что́ я такое! Ежели кричат они всюду про Панаса, что он – вор и разбойник, так пускай же так оно и будет!.. Прощай, Степанида!.. Пускай тебе Бог даст всякого добра!.. Не буду я больше бесславить тебя!

Степанида неслышно плакала, закрыв лицо руками, но у нее не хватило сил остановить его. С замирающим сердцем глядела она ему вслед, когда он выходил из хаты, и слышала скрип запирающейся двери. Она поняла, что все кончено, кроме позора, который навсегда останется связанным с ее именем. Поняла она и то, что теперь уж не нужна была Панасу. И по мере того, как в ее душу проникало это сознание, в сердце подымалась и закипала злость. Гигантски-быстро вырастала эта злость, и вот она уж охватила ее всю и мигом высушила слезы на ее глазах. Нет, она уже не могла плакать. Всеми силами души своей она теперь ненавидела Панаса, ради которого так легкомысленно опозорила свое доброе имя и который теперь выбросил ее как ненужную, истершуюся тряпку.

А позор ее был велик. Все проклятия, вызванные несчастьями последнего времени в Панычеве, сыпались на ее голову, потому что ее голова была ближе, чем виновная голова Панаса. На нее указывали пальцами, с ней не хотели разговаривать.

А события в Панычеве приняли угрожающий характер. Началось это с батюшкиной пары. Матушка ни на минуту не сомневалась, что это была «Панасова штука». Кому же больше? Кто так хорошо знает ее домашние порядки, характер Степки и даже помещение уздечек? В особенности уликой Панасу служило смелое похищение уздечек из конюшни. Наконец, кому бы позволили ее собаки беспрепятственно увести коней? Все знали, что это были за собаки. Попадись им – в клочья разорвут. Итак, было ясно как день, что кони уведены Панасом. Не прошло и двух недель, как не стало тройки в помещичьей конюшне, и всякие розыски оказались безуспешными. «Слава Богу, мужика не трогает», – утешались промеж себя панычевцы и были несколько поражены, когда исчезло по паре коней сначала у Мурашки, а потом у Воденюка. Тогда панычевцам оставалось только одно утешение: Мурашка и Воденюк были мужики богатые. Но вот разносится слух об исчезновении лошади у одного хозяина средней руки, потом у другого, у третьего… Очевидно, вор уже больше не хотел отличать богатого от бедного. Тогда в Панычеве поднялся вопль. Озлобление увеличивалось еще вследствие того, что в числе пострадавших не было ни Ицки, ни Шлемы, и почтенные кабаковладельцы, по-видимому, даже не боялись, что их ожидает общая участь. Их клячи стояли в ночное время на горо́де под открытым небом без всяких сторожей и оставались неприкосновенными. Между тем у мужиков уводили последнюю лошадь из-под носа. «Э, проклятые иуды! Должно быть, у них тут руки не чисты!» – говорили мужики и зорко следили за кабатчиками, но ничего не уследили.

С легкой руки матушки решительно все были уверены, что эти недобрые дела принадлежат Панасу. Мало-помалу начали сговариваться о мерах сообща и однажды собрали даже для этой цели сход. На сходе выяснилось, что к поимке Панаса нет никаких путей. Больно уж ловко он обделывал свои дела. Уж, кажется, и стерегли, и запирали в сараи, и дежурили по ночам, – а он все таскает да таскает. Самое большое зло в том, что он – свой человек, что в Панычеве он вырос и знает все закоулки и порядки. Его знала и жаловала вся деревенская псарня, так что собаки не только не оказывались сторожами, а, можно сказать, помогали вору. И сход ровно ни к чему не пришел бы, если б не выступил из толпы один из самых бедных мужиков, и притом недавно самым бесчеловечным образом ограбленный. У него увели лошаденку, которая была единственным его достоянием и с потерей которой у него опустились руки. Звали его Яковом Майбородой. Это был мужик средних лет и среднего роста, костлявый и некрасивый, с лицом пепельного цвета и жиденькой, белявой бородкой. Он глуповато щурил свои маленькие глаза и сильно заикался. Выйдя из толпы, он поманил рукой, словно подзывая к себе земляков для секретной беседы. Потом он нервно закивал головой, что делал всегда, когда хотел что-нибудь сказать, и наконец вымолвил:

– Ст… Ст… Степ-панида!..

И в этом состояла вся его речь. Всего одно слово сказал Яков Майборода, но этого было довольно, чтоб в головах всех земляков разом возникла гениальная мысль.

– Правда! Правда! – слышались тихие голоса. – Она знает! Ее надо прижучить!.. Гляди же, земляки, помалкивай!.. До ночи!..

Отрывочные замечания в таком роде переходили из уст в уста, и как-то само собой решилось и всеми было понято, что необходимо действовать через Степаниду. Земляки разошлись со схода молча, как заговорщики, и во весь этот день самым добросовестным образом избегали всякого разговора с бабами, боясь обмолвиться о мирском решении. Ведь бабе только слово скажи – как в ту же минуту весь свет узнает и то, что есть, и то, чего никогда не было и не будет.

Степанида была уже в постели, когда ей почудилось, что раздались сильные удары в дверь. Она схватилась и, впопыхах накинув на себя кое-как верхнее платье, зажгла свечу. Это, конечно, не Панас пришел. Он никогда не стучит так громко. Или, может быть, он напился и пришел за тем, чтоб окончательно нанести ей позор на всю деревню? Удары повторились сильнее. Она пошла в сени и отперла дверь. Толпа земляков ввалилась с разгону и чуть не свалила ее с ног. Они были в полушубках, с батогами и дубинами в руках. Степанида почувствовала, что у нее как будто останавливается дыхание, она онемела и не могла произнести вопроса.

– Доброй ночи, Ковалиха! – промолвило несколько голосов разом. – Вот… мы к тебе честью пришли!.. Эй, братцы! Поддержи ее!..

Поддержка была необходима, потому что Ковалиха, бледная, обессиленная, зашаталась и готова была упасть. Ее поддержали и повели в хату. Здесь усадили ее на лавку. Она оправилась и уставила глаза на гостей, словно собираясь внимательно слушать.

– Слухай, Ковалиха! Грех твой всему селу известен… Мы тебя не осуждаем и пришли, говорим, честью… Ты одна это можешь…

– Что́ я могу? – почти прошептала Степанида, не спуская глаз с говорившего.

– Можешь ты довести нас до этого разбойника, грабителя, который все село помутил… Честью мы тебя просим!..

Степанида тупо смотрела на них, как будто не понимала, в чем дело.

– Честью, Степанида, честью! – повторяли мужики.

Но Степанида не двигалась.

– А коли не хочешь честью, так и силой возьмем! – послышался громкий грубый голос из толпы.

– Силой?.. – Степанида соскочила с лавки. – А что ты с меня силой возьмешь? А? Меня?.. возьмешь! А язык, язык… можешь ты заставить его сказать слово? А?

И она гордо оглядела всех своих незваных гостей. Мужики укоризненно поглядели на своего товарища.

– Силой мы не хотим! Это он пустое смолол!.. А ты посуди: он, прямо как зверь лютый, ограбил всю деревню. У самого бедного мужика последнюю коняку увел!.. Как же он после того не вор, не грабитель? Да и тебя, Степанида, он бросит… Это ты уж поверь нам!..

– Меня?.. Уже бросил!.. – как-то непроизвольно вырвалось у нее.

– Вот то-то оно и есть!..

– А если я сама не знаю?.. Я никогда не была у него!..

– Ну, как же тебе не знать, Степанида? Не была, так он тебе сказывал!.. Нельзя же без того!.. Ты нам хотя след покажи!..

Они не замечали, что у Степаниды в это время был почти безумный взгляд. Никто из них не знал, что́ накопилось у нее в душе с тех пор, как Панас в последний раз был у нее, какая буря там клокотала и сколько раз ей приходила в голову мысль – пойти отыскать его, сдавить ему горло за то, что он опозорил ее и бросил, как ненужную вещь, – бросил так легко, будто знал ее всего один день и словно она не отдала ему свою честь, свою душу и всю себя. Обрадовался, что она сказала ему тогда: «Не ходи ко мне», точно не знал, что она не остановилась бы перед позором и всюду пошла бы за ним, если б видела, что он этого хочет. И в эту минуту в голове у нее возникла мысль – разом отомстить ему за весь свой позор, а там… Там уже конец придет сам собой.

Она молча, порывисто напяливала свитку и платок и надевала башмаки.

– Едем! – крикнула она, и земляки расступились перед ней и дали ей дорогу.

Пять телег, нагруженных мужиками, мчались по направлению к городу. На передней сидела Степанида. Она молчала, и никто не решался заговорить. Земляки понимали уже, что Ковалиха находится в каком-то особенном состоянии исступления, что «на нее нашло». Каждый боялся своим неосторожным словом «привести ее в рассудок». Вот уже видна слободка, и Степанида видит, что в одной из землянок слабо мелькает огонь. Она припоминает частые описания Панаса и решает, что это, должно быть, и есть Параскина хата.

– Там! – говорит она совсем тихим голосом, словно боится, что этот звук долетит до землянки и предупредит Панаса. Телеги остановились, и пятеро мужиков пошли на огонек.

Нужно же было именно в эту ночь Панасу прийти ночевать к мамке. Он сидел за столом в своем франтоватом наряде; бабы уже расположились на кроватях. Когда запертая дверь с треском разлеталась и перед ним словно из земли выросли пять знакомых лиц – и все это были дюжие молодцы, Панас не только не струсил, а даже рассмеялся. Трусить или предпринимать что-нибудь было поздно. Бабы даже не крикнули, а как-то бессознательно спрятали головы под подушки и, притаив дыхание, замерли.

– Нашли-таки! Надыбали! – с стоическим равнодушием промолвил Панас и с деланным достоинством дал связать себя канатом.

Во все время, пока его вязали, он старался показывать полное равнодушие и презрение к опасности, ожидавшей его.

– А-га! Не бойтесь, узнали, что́ такое Панас! Ха-ха! Шкуры заболели! Я вам показал себя!.. А тогда все набросились, как на паршивую собаку!.. Ха-ха!..

Но такие благородные речи не мешали лицу его быть мертвенно-бледным, а голосу дрожать. В сущности, он знал, какая пытка ожидает его, и ясно представлял себе весь ее ужас. Мужики делали свое дело молча, а когда привели его к товарищам и усадили на заднюю телегу, то замолчал и Панас. Здесь он окончательно упал духом, его покинула вся напускная храбрость.

Еще бешенней помчались кони в обратный путь, словно чуяли, что везут для возмездия своего кровного врага.

Верстах в двух от Панычева, среди необозримой степи, мужики слезли с возов – и началась расправа. Повозка, на которой сидела Степанида, стояла в стороне, и Панас не видел своей милой. А Степанида жадными, пылающими глазами следила за всем, что происходило. Всякий случайно взглянувший на нее в этот момент не затруднился бы сказать, что она – безумная.

Она видела, что появилась мазница[84] с дегтем, что между Панасом и земляками происходила отчаянная борьба, слышала потом частые удары батога, отчаянные крики Панаса и неистовые ругательства земляков, в которых припоминались все преступления Панаса, все изъяны, какие он нанес вскормившему его селу; припоминалось и то, что он «опозорил и бросил молодицу, которая была примером прочим».

– А-га-га-а! – раздался среди ночной темноты бешеный женский крик, и Панас, несмотря на удары, ругательства и страшную боль, услышал этот крик и оглянулся.

В темноте ему почудился образ Степаниды, вся ее фигура во весь рост, стоящая на телеге. Он сжал кулаки и заплакал от злости, потому что понял все, понял ту роль, которую играла его любовница в этой истopии.

Но Степаниды уже не было на телеге. Путаясь в собственном платье и спотыкаясь на каждом шагу, не видя впереди ничего, кроме своего позора, который, наконец, ее собственным предательством был доведен до последнего предела, она мчалась туда, где берег Днепра был наиболее высок и каменист и где внизу нельзя было различить ничего, кроме грозного шума вечно катящейся волны. Добежав до берега, она остановилась только на одно мгновение для того, чтоб осенить себя крестом, и тотчас же вместе со своим позором похоронила и себя в днепровских волнах.

Панаса оставили на воле, и только ему известно, с какими муками к утру дополз он до шатра «верного человека» – обнаженный, избитый, измазанный дегтем и укатанный в пыль, смешанную с песком, и какой обет дал он себе в ту ужасную ночь.

***

С тех пор прошла целая зима и настала новая весна, такая же молодая и зеленая, как и прежние весны. Землянка Параски стояла с заколоченными окнами и навсегда запертой дверью. Ни разу не светился в ней огонь с той памятной ночи, когда схватили и увезли Панаса. Тотчас после того, как Панаса вывели из хаты, бабы выбежали на улицу и, не помня себя от страха, ничего не видя во тьме, разбежались в разные стороны и больше уже не встречались. Фроську видели после того на балке просящей милостыню. Параску однажды нашли на улице города полураздавленную извозчичьей телегой, под которую она попала в пьяном виде. Ее привезли в участок, а оттуда отправили в больницу, где она через несколько часов отправилась на тот свет. Сонька долго блуждала по городским улицам и кончила тем, что вернулась на старое место, где некогда продала всю себя за кусок мяса и стакан водки.

Панаса уже больше никто не видел при обыкновенной обстановке. Он не появлялся даже в шатре «верного человека», чем приводил в уныние весь мирный цыганский лагерь. Но однажды его увидели в час глубокой, темной ночи эффектно освещенным ярким заревом пожара. Эффектность картины дополнялась страшным движением народа, криками, плачем, неимоверной толкотней и давкой.

В Панычеве в эту ночь было разом два пожара. Горели в одном конце сараи, скирды сена и соломы на дворе матушки, в другом – обильный ток Семена Мурашки. Все смешалось тогда в безумном движении, только багровое небо неподвижно глядело со своей далекой вышины да Панас, стоя поодаль и взявшись в бока, с невозмутимым спокойствием любовался делом рук своих, как художник, любующийся своим лучшим созданием.

Он осуществлял обет, который дал себе в ту ночь, когда, избитый и униженный, полз в шатер «верного человека». Ему не приходила в голову мысль убежать, скрыться.

Ему до боли надоело жалкое, преступное, обидное существование. Он боялся только одного – что его возьмут слишком рано, не дав доглядеть, как дотла, до последней соломинки сгорит матушкино достояние.

С невыразимым наслаждением глядел он на бесполезные усилия половины батюшкиных прихожан, без толку разламывавших крышу сарая, бегавших с шестами, с вилами, кричавших, охавших и пытавшихся при помощи ведер затушить клокочущее пламя. Вон Улита бессмысленно бегает вокруг кухни, размахивая руками и оглашая воздух дикими воплями. Вот Степка-дурак пытается вытащить из загоревшейся конюшни пару уздечек, тогда как тройка лошадей осталась там и задыхается, окруженная непроницаемым дымом, а вот одна из них бешено вырвалась из пламени и, обезумевшая, мчится сквозь толпу, сбивая с ног и раздавливая людей… Издали внимательно присматривается к пожару знакомая фигура в пальто со шнурами. Это – художник Феденька. Что-то он теперь нарисует? По двору бегают все знакомые, все панычевцы, которых он ненавидит всем сердцем. Всех, всех… кроме разве одного Еремы с Мариной и Горпиной… И что-то заныло внутри у него, когда он вспомнил об этих людях… Ни позор, ни пьянство, ни разврат – ничто, ничто не могло заглушить в нем теплого чувства благодарности к этим людям за один, всего только один в его жизни день, вполне счастливо и беззаботно проведенный в их бедной хате.

Наконец его заметили. Вся нестройная толпа, казалось, на миг позабыла о пожаре и кинулась в ту сторону, где стоял Панас. Странное дело! На него не накинулись, не прокололи его вилами, не разорвали его на части. Вид его глубоко поразил панычевцев. Они никогда не видели такого худого, изможденного, страдальческого лица, таких блестящих больших глаз, такой жалкой, изодранной одежды. Он походил на страшное привидение, и многие из панычевцев, глядя на него, дрожали, вспоминая давнишнюю рыбную ловлю и мысленно спрашивая себя – уж не был ли тогда к ним послан дьявол в образе человека?

– Берите, земляки! Будет с меня! Э-эх! Теперь хотя бы опять в ополонку! – промолвил Панас сухим, беззвучным голосом.

Многие отвернулись, другие, сами не зная отчего, заплакали, а третьи крестились, но нашлись и благоразумные люди, которые подошли к Панасу и взяли его.

На этот раз он был передан властям.

В этом же году на одной из художественных выставок столицы появились две картины, принадлежавшие кисти Феденьки. Одна называлась «Нищий», другая – «Поджигатель». В чертах лица героев той и другой публика находила сходство. Картины привлекли общее внимание, автора называли молодым талантом, подающим большие надежды.

Жены

Рассказ

I

Отец Харитон вернулся от вечерни в очень приятном настроении. Положим, он и вообще принадлежал к людям, которым земля кажется самым лучшим местом во всей вселенной, а жизнь на земле – самой удачной выдумкой, к людям, которые вполне довольны нынешним днем и потому никогда особенно не заботятся о завтрашнем, к людям, относительно которых никак нельзя разобрать, почему они никогда не делают вреда ближним: потому ли, что они добры, или потому, что им лень поднять для этого руку.

Солнце только что зашло, но было так светло, словно его на минуту заслонило мимолетное облачко. Начался длинный летний вечер – с шумливым говором птиц, прилетавших с поля и торопливо рассказывавших друг другу свои дневные приключения, рассаживаясь в то же время по гнездам на ночлег, с прозрачно-розовыми клочками облаков на западе, постепенно темнеющими и незаметно сливающимися с цветом ночного неба, с тихо загорающимися звездами, с прозрачно-сероватым воздухом, пропитанным пряным ароматом полевой зелени, почуявшей вечернюю прохладу после знойного дня, когда она вся изнывала и млела затаив дыхание и вдруг принялась теперь дышать дружно и свободно. Чудный летний вечер!

Посреди небольшого дворика, чистого, только что выметенного церковным сторожем Трифоном, который с одинаковым искусством владел трезвоном и метлой и таким образом, как сам он выражался, угождал и Богу, и мамоне, то есть служил церкви и матушке, – стоял четырехугольный столик, два стула и простой табурет. На столе была чайная посуда, сдобные коржики и сливки, а на табурете в то самое время, когда батюшка входил во двор, появился шипящий самовар. Здоровая, краснощекая Олена, в работе не отличавшаяся слишком большим рвением и торопливостью, всякий раз, когда несла впереди себя кипящий самовар, почему-то мчалась полной рысью, причем переливавшийся через верх кипяток попадал ей прямо на босые ноги, а это действовало на нее так, как будто сзади хлестали ее кнутом, и она еще больше прибавляла прыти.

Поставив с разгону самовар на табуретку и увидав отца Харитона, который стоял уже у крыльца, сняв рясу и расстегнув кафтан, – она побежала к нему тем же стремительным шагом и с таким видом, словно собиралась и его схватить под руки и, как самовар, снести к столу и швырнуть на стул. Но она ограничилась тем, что взяла у отца Харитона рясу, шляпу и палку и унесла все это в дом. Отец Харитон сказал ей вслед:

– Кликни матушку! Скажи, что я пришел.

Затем он не спеша направился к чайному столику, сел подле него и довольно благосклонно посмотрел на шипящий самовар, на сдобные коржики и на жирные сливки.

Отец Харитон столь же благосклонно смотрел не только на эти заведомо вкусные вещи, но и на все на свете. Об этом можно было догадаться уже по одной его наружности. У человека с мало-мальски тронутой печенью никоим образом не могло быть такого дивного цвета лица, каким обладал отец Харитон, из чего следует заключить, что печень у него была превосходна. В самом деле, его пышные круглые щеки походили на две большие розы, и не было на них ни морщин, ни каких-либо подозрительных припухлостей или складок. Сочные розовые губы, казалось, были созданы для того, чтобы вечно благодушно улыбаться из-под густых черных усов, что они и делали очень часто. Смолистого цвета борода, недлинная, но пышная и кудрявая, так хорошо оттеняла нежность кожи; темные глаза смотрели таким тихим, спокойным, незлобивым взглядом, а густые черные брови дугой нимало не придавали этому взгляду суровости. Небольшой, но зато совсем открытый лоб, а над ним – черные кудри, длинные, шелковистые и всегда старательно расчесанные, хотя это и представляло собою немалый труд. Ясно, что репутация красавца досталась отцу Харитону не с ветру, и совершенно понятно, почему никто не хотел верить, что ему было сорок лет. Одного только недоставало ему – высокого роста, который так шел бы к его львиной голове с голубиным взглядом. Рост у него был только средний, благодаря чему его довольно умеренная плотность приобретала такой вид, будто он был толст, между тем как при высоком росте это казалось бы как раз в меру.

Матушка вышла из дома и, остановившись на пороге, сладостно потянулась, заложив обе руки за голову в виде кренделя.

– А я прилегла на минутку, да нечаянно и вздремнула! – промолвила она каким-то смутным голосом, свидетельствовавшим, что очарования сна еще и теперь не покинули ее, и тихими, плавными шагами подошла к столику и села. – Не знаю, – прибавила она, – дал ли кто-нибудь без меня корму птице… Эта лентяйка Олена только и делает, что спит… Ты со сливками, отец Харитон? – спросила она, приступив к разливанию чая.

– Пожалуй, и со сливками! – сказал отец Харитон, вместе со стулом придвинувшись к столу.

Он получил стакан чаю со сливками, захватил с полдюжины сдобных коржиков и с сосредоточенным видом принялся за питание. Матушка занималась тем же, и оба они, наслаждаясь этим здоровым и совершенно законным удовольствием, молчали, пока не осушили до дна – батюшка свой стакан в мельхиоровом подстаканнике, а матушка – свою большую чашку. При этом количество коржей на тарелке значительно уменьшилось, что также было вполне естественно.

– Вот я говорю, Симочка, как судьба, говорю… тово… удивительно! – промолвил батюшка басистым, но в то же время мягким и, так сказать, воркующим голосом.

– А? – спросила матушка, которой лень было сказать что-нибудь подлиннее.

– Как, говорю, судьба, – продолжал ворковать отец Харитон, – разбросает людей в разные стороны – того сюды, этого туды, а там и опять, говорю, сведет…

– Ну? – продолжала матушка быть лаконичной. Сонная нега еще не окончательно отлетела от нее, и она, несмотря на подкрепление в виде чашки чаю со сливками и коржами, еще потягивалась и позевывала.

– Вот, например, говорю, сейчас бумага получена… К нам в Чурбановку второго назначили на место покойного отца Досифея…

– Как? уже назначили? Скажите пожалуйста, как скоро!.. – воскликнула матушка с живым интересом. Известие это, очевидно, затронуло ее глубоко, разогнало все остатки сна и оживило ее лицо и голос. – А неизвестно кого?

– Вот я и говорю, как судьба, например… – объяснял отец Харитон, – мы с отцом Нилом на одной скамейке сидели и общие нам книги казенные на двоих выдавались… Кончили курс и – в разные стороны, говорю. Пятнадцать лет не видались, а теперь судьба, например, опять свела… Вот оно что!

– Какой это отец Нил? Я что-то не помню никакого отца Нила.

– А ты и не можешь помнить его, Симочка… Ты его не знаешь. Отец Нил Благонравский, говорю!.. Мы с ним на одной скамейке и общие книги!.. А теперь вдруг судьба… Вот удивительно! Налей-ка мне еще стакан, Симочка, только без сливок. Жирные очень сливки… Да!.. Нил Благонравский! Вот судьба, говорю!..

– Как же он назначен?.. То есть в каком качестве? Не настоятелем же он будет! Если ты говоришь – вместе кончили, так, значит, равные. А как мы здесь раньше были, то следственно…

– Следственно – ничего!..

– Как ничего?

– Так, говорю, ничего. Об настоятельстве в бумаге не сказано, но тут, например, может быть разное.

– Как разное? Не тебя к нему, а его к тебе назначают, ну…

– Разно, говорю, может быть. Ты не понимаешь этого, Симочка. У меня, например, набедренник и скуфия, а у него, может случиться, камилавка есть либо наперсный крест. Ну, вот он и старше, а следственно, и настоятель…

– Да этого не может быть, отец Харитон! Как я не понимаю? Я отлично понимаю. Кончили, говоришь, вместе, так отчего же ему быть старшим? Отчего ж, я не понимаю? Ежели у него камилавка, так это очень просто: возьми трех самых лучших индюков и свези к благочинному – вот тебе и камилавка!.. Не может он быть старшим, этот твой отец Нил… А ежели и назначат его настоятелем, так это – несправедливость, и я к его матушке все-таки не пойду, пока она ко мне не придет!..

– Э, что там загадывать?! Еще ничего не известно, а она уж тово… А по мне пускай он не только настоятелем, а хотя бы игуменом назывался, мне все единственно. Я себе служу и свою часть получаю, а часть – одинакова, поровну, говорю. Чего же мне?

– Еще бы! Тебе все – все единственно, отец Харитон. Такой уж ты уродился – безобидный какой-то… А я так не могу: у меня гордость есть!

– Э! – и отец Харитон махнул рукой. – Не стоит даже говорить об этом. А я так весьма рад назначению отца Нила Благонравского. Весьма, говорю, рад… Потому мы с ним на одной скамье и общие книги… Да, весьма рад!..

В это время по двору прошла, направляясь из погреба в кухню, Олена, но при этом у нее так тенденциозно отдувалось что-то под фартуком, что матушка начала пристально следить за нею взглядом.

– Что-нибудь стибрила! Либо кусок сала, либо тараньку! – подозрительно проговорила она, поднялась и пошла по следам Олены.

II

Несмотря на то что бумага, извещавшая о назначении в Чурбановку отца Нила Благонравского, состояла всего из двух четвертушек и препровождалась в обыкновенном «казенном» конверте из скверной серой бумаги, а отец Нил тянулся на новый приход с женой, тещей, двумя малолетними детьми и множеством хозяйственного скарба, – вышло так, что бумага прибыла всего лишь на несколько часов раньше отца Нила, и чурбановские обыватели в тот час, когда на небе уже горели все звезды и когда, следовательно, вся деревня должна была отправляться на покой, видели, как по направлению к церкви тянулись возы с мебелью, сундуками, посудой, вилами, граблями, словом, всем тем, от чего так пахнет хозяйственностью и домовитостью. Подобное необычное в ночное время явление могло бы удивить мирных обывателей Чурбановки, если бы церковный староста Лаврентий Гончар не сообщил одной бабе, что ожидается новый батюшка, а баба не оповестила все село. Таким образом, хотя ни на одном из возов со скарбом не сидело ничего, сколько-нибудь похожего на духовное лицо, все, кто сидел на завалинках и видел движение возов, в один голос сказали:

– Это новый батюшка прибыл.

В доме отца Харитона узнали об этом тотчас же, как только возы приехали к месту назначения. Это легко было понять по шуму от передвигаемой рухляди и по говору подводчиков, потому что дома обоих чурбановских священников помещались рядом, и то, что делалось во дворе одного, было видно и слышно на дворе другого.

И вот в тот момент, когда отец Харитон пошел в кабинет, чтобы совершить полагающиеся перед воскресной службой молитвы, а матушка в спальне расстегнула уже корсажи, тогда как мягкая широкая постель со свежим бельем манила ее в свои объятия, – в комнату вошла Олена и объявила, что новый батюшка приехал.

– Ну, вот еще что выдумала! Чего ему по ночам ездить?! – недоверчиво возразила матушка.

– А ей-богу же приехали! Самих еще не видно, а подводы уже здесь. Четыре подводы и добра, добра сколько, не приведи Бог! – убеждала матушку Олена.

– Удивительно! Первый раз вижу, чтобы люди по ночам переезжали со скарбом, – сказала матушка с некоторым оттенком презрения в голосе, – а впрочем, мне что за дело, хотя бы и в полночь! Уходи себе, Олена, я спать хочу!

Матушка, конечно, и сама еще не знала, что в глубине души у нее уже завелось что-то недоброе по отношению к новым соседям. А между тем это не подлежало сомнению. Что́ преступного было в том, что люди, несколько запоздав, приехали ночью? Не заночевать же им было в поле только потому, что матушке никогда не приходилось видеть людей, переезжающих ночью со скарбом? И тем не менее это простое обстоятельство искренно возмущало матушку. И потом эта прибавка: «Мне что за дело, хотя бы и в полночь», – разве она не ясно показывает, что матушке было до этого дело и что не дай Бог, если бы они еще приехали в полночь, – тогда бы они окончательно вооружили против себя матушку.

Нечего и говорить, что корсаж был вновь застегнут, матушка накинула на плечи легкий вязаный платок и пошла в кабинет. Отец Харитон еще не становился на молитву; он сидел в мягком кресле и думал о том, что пора бы ему стать на молитву. На нем уже не было кафтана, а была какая-то серая полотняная куртка, широкие штаны и высокие сапоги.

– Ты знаешь, Тоша (так иногда, особенно по вечерам, когда близилось время отхода ко сну, матушка называла отца Харитона), ты знаешь, Тоша, – прибыли подводы твоего отца Нила! – сообщила она.

– Что? Так он приехал? – спросил отец Харитон, тряхнув головой.

– Подводы приехали, а его еще нет… Какой странный этот твой отец Нил!

– А что? – промолвил отец Харитон, в простоте сердечной не замечавший ни ядовитого тона матушки, ни презрительного, дважды повторенного выражения «твой отец Нил».

– Да как же: вдруг ночью с четырьмя возами въезжает! Кто ж это ночью перевозится? Никогда этого не видала!..

– Не вижу тут странного ничего! – просто и разумно ответил отец Харитон. – Он, должно быть, приехал на чугунке в Цыбулькино, например, ну а там что же было ему делать? Он и поехал. А тут ночь застигла…

– Да… Ну а все-таки странно: переезжать – и вдруг ночью! – настаивала на своем матушка.

В это время на пороге из гостиной в кабинет появилась Олена. Уже одно то, что она решилась войти прямо в кабинет, да еще в такой час, когда, как ей было хорошо известно, батюшка стоит на молитве, показывало, что она очень взволнована и что произошло какое-нибудь из ряда вон выходящее событие.

– Ты чего? Разве я тебе не велела убираться? – спросила ее матушка, но по глазам ее было видно, что она сильно заинтересована предстоящим сообщением и что для нее не было бы большей обиды, если бы Олена сейчас же убралась, не промолвив ни слова. Батюшка, при неожиданном появлении Олены, стыдливо застегнул свою куртку.

– Приехали! – промолвила Олена задыхающимся голосом, будто сообщала о пожаре или о том, что воры увели тройку батюшкиных коней.

– Кто там такой приехал? – с рассеянным видом спросила матушка, хорошо знавшая, о ком идет речь.

– Новый батюшка приехали! И матушка, и ихные дети, и еще какая-тось старая барыня, – рапортовала Олена.

– Ну и поди поцелуйся с ними! – совсем-таки сердито проговорила матушка, словно ее чем-нибудь обидели. Олена, никак не ожидавшая, что ее сообщение произведет такой неблагоприятный эффект, моментально стушевалась, исчезнув в темноте сеней. А матушка продолжала:

– Соседство, нечего сказать, послал Господь! Куча детей, да еще какая-то старуха, должно быть, родственница… Будет шляться сюда, в горшки нос совать и разные сплетни разводить… Ты, пожалуйста, отец Харитон, вели починить камышовую стену, что отделяет наш двор от ихнего… Там свиньи проделали дырья, так уж эти мальчишки – у них, наверно, куча мальчишек – будут ежеминутно лазать к нам и всячески гадить…

– Не понимаю я, чего ты злобствуешь! – промолвил отец Харитон, довольно, впрочем, спокойно пожав плечами. – Не понимаю, говорю, причины, Симочка!.. Люди сейчас только приехали и ничего не известно, что и как, например, а ты уже и то, и другое, и третье… Может, они предобрые и прелюбезные люди?!

– Нет, не лежит у меня к ним сердце, не лежит! – сказала матушка. – Вот и не знаю их, никогда и не видала, а сердце не лежит, что поделаешь!

– А я так думаю зайти туда, с отцом Нилом повидаться… Все-таки пятнадцать лет не видались… Однокашники…

И отец Харитон поднялся с кресла с очевидным намерением осуществить свое желание.

– Боже тебя сохрани! Боже сохрани, отец Харитон, – с ужасом воскликнула матушка и даже всплеснула руками, – чтобы ты побежал к нему первый, как какой-нибудь мальчишка! Люди только что приехали, а ты уже бежишь… Да они Бог знает что возмечтают о себе! Удивляюсь тебе, отец Харитон; кажется, ты умный человек и не какой-нибудь недоучка, а богословие кончил; но иногда такое сморозишь, что даже уши вянут! Удивляюсь! Нет, ты, пожалуйста, этого и не думай, чтобы бежать к нему. Ни сегодня, ни завтра, ни когда там… Пускай-ка он прежде придет к тебе! Ты – старожил тут, а он – приезжий… Кажется, я знаю правила приличного обхождения. Так все делают, а мы тоже не какие-нибудь! Нет, это я тебе без шуток говорю, отец Харитон, ты и не думай об том, чтобы идти к нему… Этим ты меня так огорчишь, так огорчишь, что я и не знаю как…

Одним словом, были употреблены все те выражения, которые обыкновенно заставляли отца Харитона махнуть рукой и подчиниться. Он опять сел в кресло и опять расстегнул свою куртку. А матушка, повторив еще раз просьбу о починке камышовой стены, пошла к себе в спальню.

Подчинившись жене больше из лени, чем по убеждению, отец Харитон утешился на том, что стал размышлять обо всем происшедшем.

«Странно, – думал он, – как у этих женщин все тово… неосновательно. Так ни с того ни с этого – на тебе, да и только. С чего это Симочка вдруг, например, выдумала: не лежит сердце? Никогда в глаза не видала, и вдруг сердце не лежит… И опять – не ходи, говорит, правила приличного обхождения не дозволяют. Что за правила такие, чтобы к старому товарищу не пойти? И где это моя Симочка наслышалась об них? Кажись, живем мы с нею, можно сказать, с глазу на глаз в Чурбановке полных пятнадцать лет, и никаких таких особенных правил не было. Так, жили себе, да и только. Прямо по совести… А тут вдруг – правила!.. Удивительное дело! И любопытно знать, все ли прочие дамы такие же неосновательные или, например, только одни попадьи?.. А хотелось бы повидаться с отцом Нилом. Вот если бы он сам взял да и пришел! Славно бы было, ей-ей славно».

Да, очень хотелось отцу Харитону повидаться с отцом Нилом, но, разумеется, из этого ничего не вышло. Посидел он еще с полчаса, размышляя о неосновательности всех вообще женщин и в частности попадей, а потом стал на молитву.

III

В доме приезжего батюшки была страшная суматоха. Нечего было думать о расстановке мебели. Кое-как разложили кровати да тюфяки, вытащили самовар и еще некоторые самые неизбежные предметы и уложили детей. Дети приехали усталые и совсем сонные. Они ехали семьдесят верст по железной дороге да верст двадцать пять на лошадях. Приехав, они подняли крик и вой, и стоило больших хлопот уговорить их лечь в постели.

Немного ориентировавшись, приезжие захотели чаю. Прислуги у них не было, но какая-то баба все вертелась у них во дворе. Подобная баба всегда где-нибудь отыщется. Кажется, если бы вы были заброшены в пустыню, где нет ни жилья, ни зверя, ни дерева, и вам захотелось бы поставить самовар, то и там явилась бы баба, совершенно приспособленная к тому, чтобы ставить самовар. И эта, которую, как сейчас же объяснилось, звали Марьей, уже возилась с самоваром. Но тут же обнаружилось, что нигде нет трубы. Очевидно, труба была потеряна во время переезда.

– Э, ничего, мы достанем! – сказала Марья и в ту же минуту перебежала во двор отца Харитона. Для этого она воспользовалась той самой дырой в камышовой изгороди, которую, согласно наблюдениям матушки, проделали свиньи. Марья бросилась к Олене и потребовала трубу.

– Да я не могу без матушки! – сказала Олена. – Узнает, не приведи Бог что подымется!

И пошла к матушке.

– Ну вот, уже началось, началось!.. – промолвила матушка, которая, несмотря на выказанное ею равнодушие к приезду соседей, почему-то не ложилась спать. – Пойдут теперь бегать!.. Дай им трубу, только гляди – не новую, а ту, дырявую… Новую непременно зажилят!..

Олена отыскала старую трубу, которую недаром матушка назвала дырявой. Она действительно вся состояла из дыр и издали могла показаться какой-нибудь изящной вещицей ажурной работы, но вблизи – просто никуда не годилась. Вручая Марье трубу, Олена, само собою разумеется, передала ей и все то, что сказала матушка, причем нечаянно от себя прибавила два-три метких слова насчет соседей, приписав и их матушке.

– Ну люди! – громко произнесла Марья, вернувшись к месту своего случайного служения. – Ну соседи, нечего сказать!..

– А что? – спросили ее.

– Да как же! Прихожу это я…

И Марья рассказала все, что передала ей Олена, вместе с ее двумя-тремя словами, но также присоединила сюда и своих полдюжины, приписав все матушке.

– Ну, что вы на это скажете, отец Нил? – произнесла теща, скрестив на груди руки и раскуривая папироску.

– А я же это предсказывала! Знаем мы этих старых товарищей! – прибавила со своей стороны приезжая матушка.

Отец Нил ничего не сказал, а только сдвинул плечами в ответ той и другой.

Отец Нил не был так красив, как отец Харитон, даже напротив, он был просто-таки некрасив, потому что лицо у него было длинное и чуть-чуть тронутое оспой, борода реденькая, волосы на голове жидкие, хотя до лысины еще было далеко; фигурой он тоже похвастаться не мог – худощав и сутуловат, и в то время как на отце Харитоне ряса сидела так, будто он в ней и родился, на отце Ниле она производила такое впечатление, словно ее повесили ему на плечи для просушки, как вешают белье на сучок высохшего дерева. Но были у отца Нила достоинства, каких не водилось у отца Харитона. Взять хотя бы глаза – небольшие, серые, умные и высокий лоб – тоже умный, тогда как у отца Харитона в глазах и в очертании лба никакого особенного ума не обозначалось. Лицо отца Нила было всегда оживленно – видно было, что этот человек жил не зря, не как-нибудь, лишь бы прожить назначенный век, а с размышлением, с толком. Опять же – послушать, как говорит отец Нил, и потом послушать, как говорит отец Харитон… Впрочем, нет, нельзя слушать отца Харитона после отца Нила. Отец Нил говорит плавно, кругло, слова у него все подходящие к делу и расставлены как следует, каждое на своем месте, и нет ни одного лишнего слова, просто любо слушать. А отец Харитон как пойдет вставлять свои любимые словечки – одно спереди, другое сзади, третье с боку, – так за этими словечками до настоящего смысла и не доберешься. Одно было у них общее: когда жены начинали настойчиво требовать от них чего-нибудь такого, что они не считали разумным, – они почти не возражали, почти не приводили разумных доводов, считая это излишним и непроизводительным трудом, и оба признавали, что женщина, а в особенности попадья, – крайне неосновательное создание.

Так точно поступил и в этом случае отец Нил. Дело в том, что еще на старом приходе, когда он узнал, что его товарищем будет однокашник Харитон Вертутенко, отец Нил выразил большое удовольствие. Он вспоминал добрые качества отца Харитона, вспоминал о том, что у них были общие на двоих казенные книги, в которые они довольно дружно старались не заглядывать, и говорил вслух:

– Будет весьма приятная встреча! То-то обрадуется отец Харитон!

– Ну, это еще не известно! – возражала матушка отца Нила. – То было Бог знает когда, а теперь он, может, совсем другим человеком стал!

– Все зависит от жены: какая жена! – философски замечала теща, очевидно, женщина, умудренная опытом и хорошо знавшая жизнь. – Человек может быть ангелом, а ежели жена у него – дьявол, то все его ангельство пропадает…

Хотя это убеждение и было результатом жизненного опыта, но никак нельзя сказать, что теща отца Нила вывела его из своей собственной жизни. Теща отца Нила, в противность общепринятому обыкновению и, может быть, даже в противоречие с законами природы, была женщина безобидная и не только никогда не мутила семейную жизнь отца Нила, а, напротив, всячески старалась водворить в ней мир и спокойствие. Это была женщина лет шестидесяти, с лицом желтым и крайне худощавым, но необыкновенно добродушным и, так сказать, доброжелательным ко всему на свете. Казалось, ничто не могло расстроить ее и вывести из терпения. Шаловливые внучата ежеминутно тормошили ее, напяливали на нее всевозможные тряпки и куски бумаги, заставляли ее участвовать в своих играх, а она улыбалась им и покорно исполняла их желания. Она же охотно вела хозяйство, делала из сметаны масло, кормила кур и уток, заваривала чай и штопала белье. Все это проистекало из убеждения, что дочь ее, супруга отца Нила, – существо необыкновенной нежности и сама ничего не может делать без посторонней помощи. У старухи было множество детей, которые все в разное время перемерли, и потому такое исключительное пристрастие к единственной оставшейся в живых дочери следует считать естественным. Надо же было ей куда-нибудь девать свою любовь. Но не подлежало сомнению, что с тех пор, как стоит свет, не было еще такой мирной тещи, как теща отца Нила, которую, кстати сказать, звали Агафьей Федоровной. Единственная ее слабость, которую отец Нил считал недостатком, состояла в том, что Агафья Федоровна курила папироски, и курила их несметное количество. Сам отец Нил тоже не отказывал себе в этом баловстве, но полагал, что даме, особенно принадлежащей к духовному сословию, это занятие не приличествует; однако ж никогда не делал ей иных замечаний, кроме шутливых. Он уважал Агафью Федоровну.

– Нет, отчего же ты молчишь, Нил? – настойчиво приставала к нему матушка. – Ты скажи что-нибудь. Ведь вот ты слышал, что́ говорит Марья…

– Что же я такое слышал? – спросил отец Нил.

– Ну вот, должно быть, то же, что и мы слышали… Ты просто виляешь, вот и все. Ты видишь, что я была права, и тебе неловко признаться…

– Да в чем признаться? Чего такого виляю я? Не могу же я основывать свое мнение о людях на какой-то глупой болтовне глупой бабы…

Так как дверь в кухню была раскрыта, то после этого отзыва оттуда долетел какой-то дикий грохот, словно все кухонные горшки разом шарахнулись на землю. Марья была возмущена этим несправедливым отзывом, но так как отзыв исходил от самого батюшки, то она не решилась протестовать словесно, а ограничилась только тем, что при помощи кухонных орудий произвела грохот.

– Да ведь видно же, видно, что́ за люди! Скареды какиe-то! Им трубы порядочной жаль, – твердила матушка. – Ну как я пойду к ней с визитом, скажи, пожалуйста? Что я ей скажу? Благодарю вас за дырявую трубу? а? Да я просто не выдержу и с первого же раза отпою ей так, что не поздоровится. Соседство, нечего сказать! Да нет, я просто не пойду к ней, да и только!

– Как же ты не пойдешь? – возразил отец Нил. – Это невозможно. Ты должна пойти…

– Я? Ни за что! После такого отношения – ни за что!

– Ну, как хочешь. Это твое дело. А я завтра же отправлюсь к отцу Харитону.

– Ты? Ты к нему первый отправишься? С какой стати? На каком таком основании? Я этого не понимаю, отец Нил, решительно не понимаю!

– Что ж тут понимать? Я приехал и должен посетить его, а потом он меня посетит – вот и все. Надо же кому-нибудь начать.

– Так пускай же он и начнет!

– Почему же он?

– А почему же ты?

Отец Нил вздохнул. Он часто вздыхал по поводу женской бестолковости, как приходилось спорить с матушкой.

– Да ведь я же тебе сказал, что я приехал, а не он! – убедительным тоном промолвил он.

– А я тебе говорю, что ты настоятель и, следовательно, он первый должен тебе представиться! Так оно и будет, так оно и будет!

– Нет, это несправедливо!

– Будет, будет и будет… А иначе…

– Ну, что же иначе, мой друг?

– А то, что я с тобой навеки поссорюсь! Вот что!

Отец Нил опять вздохнул и покачал головой.

– Ах, какая неосновательность! Боже, какая неосновательность! Ну можно ли, чтобы жена говорила мужу: я с тобой навеки поссорюсь? Это даже ненатурально!..

– Ну, как бы там ни было, а ты не пойдешь первый! – еще раз заявила матушка.

– Посмотрим! – сказал отец Нил. – Посмотрим!

Это «посмотрим» для матушки означало гораздо больше, чем значит это слово по своему смыслу. Когда отец Нил после какого-нибудь спора говорил «посмотрим», то это означало, что он уже начал поддаваться и почти наверняка уступит.

Скоро в обоих церковных домах улеглись спать, и обеим матушкам виделись сны вполне мирного характера. Матушке отца Нила снилась великолепная новая самоварная труба весьма искусной работы, а матушке отца Харитона – три больших индюка, предназначенных для благочинного на предмет получения отцом Харитоном камилавки. Что же касается батюшек, то оба они долго не спали, вспоминая мысленно о том времени, когда у них были общие казенные книги.

IV

Случилось так, что когда отец Нил наутро проснулся, то почувствовал, что у него голова болит и стучит в висках. Агафья Федоровна приложила руку к его голове и объявила, что жару нет. Она никогда не училась медицине, но обладала лекарскими способностями от природы и вполне удачно врачевала от всех болезней при помощи компресса, свечного сала, горчишников, ромашки и полынной настойки, которая иногда заменялась водкой с перцем.

– Это вы, отец Нил, просто в дороге утомились! – объявила она. – Ну и недоспали… Вы бы не вставали так рано, а лучше бы выспались…

– Гм… Надо бы церковь посетить… Нынче воскресенье!.. – сказал отец Нил.

– Ну, уже в другой раз… Бог простит вам это, потому вы с дороги…

Отец Нил не сомневался, что «Бог простит», но у него была другая тайная мысль. Он, конечно, рассчитывал пройти в алтарь и там повидаться с отцом Харитоном. Ясное дело, что матушка никак не могла воспретить ему пойти в алтарь, ибо это – его право и обязанность, а уж как они там встретятся с отцом Харитоном – этого ей ни за что не увидать. Встретились бы они по-христиански, облобызались бы, словом, так обошлись бы друг с другом, как будто на свете совсем не существовало матушек.

Но голова у него в самом деле очень болела, и пришлось остаться в постели.

Что касается матушки, то она и вообще не любила вставать рано, а после утомительного путешествия нельзя было и надеяться поднять ее с постели раньше полудня. Агафья же Федоровна возилась с детьми и, кроме того, давала необходимые указания импровизированной кухарке Марье, которая, как сейчас же выяснилось, умела образцово готовить только галушки с салом и пампушки с чесноком.

Таким образом, все семейство отца Нила оказалось отсутствующим в церкви, что, разумеется, должно было в набожных прихожанах вызвать некоторое недоумение. Но до прихожан нам нет никакого дела, ибо в числе героев нашего рассказа есть люди несравненно более солидные и имевшие больше прав на наше внимание, какова матушка отца Харитона и, пожалуй, сам отец Харитон.

Что отец Харитон был в церкви, это не требует особого заявления. Он служил утреню и обедню и даже сказал маленькое «слово», что с ним случалось очень редко. Впрочем, мы еще будем иметь случай сказать об этом. Но нужно заявить также, что и матушка была в церкви.

Она была одета по-праздничному. Шелковое платье, отливавшее всевозможными цветами, начиная от черного и кончая малиновым, и издававшее непрерывный шелест, шелковое платье, сшитое чуть ли не в первый год после венчания ее с отцом Харитоном и потом перешивавшееся по мере постепенного утолщения матушкиной фигуры, сидело на ней величественно. Плечи прикрывались так называемой персидской шалью с большими пестрыми фигурами неопределенного значения, а на голове красовался капор с белоснежными кружевами, с широкими голубыми лентами, завязанными на шее великолепным бантом.

Нельзя и на минуту усомниться в том, что матушка молилась весьма усердно, и все прихожане видели, как она во время чтения Евангелия и пения «Херувимской песни» становилась на колени, била поклоны и шептала молитвы. Но мирские мысли нет-нет да и приходили в ее голову и мешали молитвенному настроению. Она пришла перед самой обедней, еще когда начали читать часы, и все время смотрела на боковые двери алтаря, куда должен был войти приезжий батюшка, но ничего подобного не случилось. «Как же это так? Может быть, он вошел в алтарь через пономарню? – думала она. – Может быть, может быть!» Взоры ее устремились в алтарь, не мелькнет ли там какая-нибудь ряса, но никакой рясы не мелькало. Матушка также довольно усердно осматривала молившийся в церкви народ. Она узнавала всех своих прихожан, которых знала наперечет, и среди них не было ни одного незнакомого лица. Конечно, приезжую матушку она отличила бы по одному костюму, но в церкви были только свитки, запаски, ситцевые платки и чоботы. «Значит, и матушка тоже не пришла! Странные люди! очень странные люди! Что могут подумать прихожане?!» И ей казалось, что в этом состоит ее главная забота: что́ подумают прихожане, а не в том, что сама она разочаровалась. Ведь если говорить правду, то едва ли она одела бы сегодня свое шелковое платье и персидский платок, если бы не надеялась встретить в церкви приезжую матушку. Наконец, разве это было не любопытно – посмотреть, какая будет встреча, поклонится ли ей приезжая матушка или сделает вид, что не замечает. От подобных мелочей зависят существенные отношения между людьми, потому что человек весь виден в мелочах.

Таким образом, матушку отца Харитона постигло полное разочарование. Батюшка, стоя в алтаре, очень хорошо понимал, почему отца Нила не было у заутрени. Человек измаялся в дороге, и ему не грех поспать дольше. Но зато он был совершенно уверен, что отец Нил появится во время обедни. До того был уверен в этом отец Харитон, что в свободное время между утреней и обедней обсудил и слегка набросал на бумаге карандашом «слово», в котором имел в виду объявить прихожанам о приезде товарища по приходу и при этом приветствовать отца Нила добрыми словами.

Добродушному отцу Харитону казалось, что этим торжественным «словом» он разом пресечет всякие недоразумения между их семействами, примирит между собою матушек, и соседская жизнь наладится и потечет мирно. Поэтому он заранее велел пономарю своевременно поставить аналой для проповеди. И он ждал, но напрасно: отец Нил не являлся. «Нет, он придет, придет, это он просто не привык к нашим порядкам. Может быть, он позднее начинает обедню!» – думал отец Харитон и все поглядывал на боковые двери – вот-вот войдет отец Нил. «Что бы такое значило? – думалось ему. – Не может же быть, чтобы он так небрежно относился к службе церковной. А как бы мы здесь встретились по-братски! В алтаре перед святыней облобызались бы!»

Так прошла большая часть обедни. Уже пономарь поставил аналой, и отец Харитон вышел к народу. Тут только он вспомнил, что приготовленное им слово никак не может быть произнесено за неявкой отца Нила в церковь. Смущенный отец Харитон постоял, подумал и должен был ограничиться тем, что вкратце объяснил прихожанам смысл Евангелия, читанного в этот день в церкви.

Сейчас же после проповеди он послал пономаря к отцу Нилу узнать, почему батюшка не явился в церковь, и получил в ответ известие, что отец Нил нездоров.

«Ну что ж, нездоров! Всякий человек может быть нездоров!» – подумал отец Харитон и, ни на минуту не усомнившись в нездоровье отца Нила, нашел эту причину вполне удовлетворительной.

Когда он пришел домой, матушка была уже в ситцевом капоте и в домашних туфлях. В столовой на белом фоне свежей скатерти стояла разная соленая закуска, самовар и прочие принадлежности порядочного завтрака. Отец Харитон тоже переоблачился в летний кафтан и, прочитав молитву, с миром уселся за стол. Матушка не начинала разговора, и если бы отец Харитон был не так голоден и хоть немного понимал в психологии, которую он совсем напрасно изучал в семинарии, то он по лицу ее сейчас же понял бы, что на душе ее лежит какая-то обида. Но ничего этого не заметил отец Харитон и, приступив с чистым сердцем к закуске, выпив предварительно рюмку водки, сказал тоном искреннего соболезнования:

– А бедный отец Нил занемог!.. Должно быть, в дороге порядком растрясло его!..

– Бедный отец Нил?! – саркастически произнесла матушка. – Чем это он такой бедный, хотела бы я знать? Чем это он так тебя растрогал?..

Отец Харитон поднял голову и взглянул на свою супругу. Только теперь понял он, что тут есть какая-то загвоздка.

– А как же? – сказал он. – Я думаю, это неприятно, когда человек болен… Всякого человека, например, жалко, а отец Нил все-таки, как бы сказать, мой товарищ и по семинарии, и, так сказать, по служению…

– Гм… товарищ, товарищ!.. Вот он скоро покажет тебе, какой он товарищ!.. А с чего ты взял, что он занемог?

– Как с чего? Я посылал тово… пономаря посылал узнать, например…

– Что-о? – стремительно спросила матушка. – Ты посылал пономаря? Ты, значит, забегаешь? заискиваешь?..

– Куда же я, например, забегаю, скажи на милость?

– Я удивляюсь, как ты еще сам не пошел да не поклонился ему в ноги-то, да не сказал: отец Нил, милости просим! окажите честь! Удивляюсь, удивляюсь тебе, отец Харитон!.. Ты… ты совершенно овца!..

– Ну, вот это уж как бы сказать… уподобление не тово… неподходящее… – слегка обидевшись, промычал отец Харитон.

– Как же ты не овца, отец Xаритон, сам посуди! Он сказал «болен», а ты и поверил сейчас!.. Но отчего он будет болен? Не успел приехать, и уже болен… Это удивительно…

– Что ж тут удивительного? Человек с дороги… Плохо спал… растрясло!..

– Все это – одни штуки, и больше ничего! – решительно сказала матушка. – Почему же тогда она не была в церкви, она, его матушка, и теща не была, и никто из их семьи не был?

– А разве никого не было? Я не заметил, – промолвил отец Харитон с некоторым замешательством.

Последний довод немного смутил его. «Странно в самом деле: отчего так-таки никто не пришел в церковь? Не может же быть у них какая-нибудь повальная болезнь!»

Матушка между тем продолжала:

– И я тебе говорю, отец Харитон, что никакой тут болезни нет. Все штуки, штуки и штуки! Уж ты мне поверь. Это они вообразили себя настоятелями, да-а! И желают, чтобы мы сперва пошли к ним на поклон. А этого никогда не будет! Ни-ког-да!..

– Что ты говоришь?!

– Истину! Ты мне поверь, отец Харитон. Ты сам в житейских делах ничего не понимаешь, потому что ты младенец. Тебя можно между двумя пальцами провести за нос!.. А это – одни штуки, и больше ничего! И я эти штуки вижу насквозь, но ни ты, ни я первые не пойдем, хотя бы тут сам благочинный вмешался…

Отец Харитон впал в задумчивость, речи матушки действовали разъедающим образом на его невозмутимо безмятежную душу…

«Да, это удивительно! – думал он. – Неужели же отец Нил тово… сделался таким, как бы сказать, гордецом? А какой был славный товарищ! Как же, Боже мой, Боже мой! Ведь мы же вместе тово… учились и общие у нас были книги!..»

V

– Ну вот же, вот же! я была права. Я всегда бываю права! – говорила матушка отца Нила своему супругу. – Вот тебе и товарищ! Какой же он товарищ? Вчера еще узнал, что ты нездоров, и хоть бы нос показал!.. И поверь, что если бы ты провалялся в постели неделю, месяц, год – чего я, само собою, не желаю, – то он все-таки не навернулся бы, этот твой добрый товарищ… И это все оттого, что ему хочется быть настоятелем и досадно, что не он, а ты будешь им… Все оттого!

Когда матушка отца Нила произносила эти ядовитые речи, отец Нил лежал еще в постели: он уже второй день недомогал. Правда, ничего не было серьезного, но все же надо было лежать. Но завтра, однако ж, он рассчитывал подняться и вступить в отправление своих обязанностей.

На речи матушки он не ответил ни слова, из чего матушка заключила, что он бессилен возразить что-нибудь и совершенно согласен с нею. Но отец Нил в действительности не был согласен с матушкой. Из этого, однако ж, не следует, что он мог сделать ей какое-либо существенное возражение. Мысли отца Нила в то время, как он лежал в постели вот уже второй день, принимали все более и более меланхолическое направление. В самом деле, как это так? Ну, положим, всякому человеку свойственно иметь слабости, и у отца Харитона может быть чувствительное самолюбие. Отец Нил легко допускает, что отец Харитон желал бы быть настоятелем, хотя он, отец Нил, не виноват в том, что ему дали камилавку, а отцу Харитону не дали. Ему дали камилавку в награду за образцовое обучение Закону Божию в школе в прежнем приходе. Сам он нисколько не славолюбив и вовсе не претендует на настоятельство, тем более что это не приносит ровно никаких преимуществ: так, просто – одно название. Но, с другой стороны, это было бы не в порядке вещей, если бы настоятелем сделался не имеющий камилавки, в то время как имеющий таковую был бы младшим. Что ж тут поделаешь? Но как бы там ни было, а когда человек болен, когда болен старый товарищ, то можно бы, кажется, хоть на время забыть о подобных вопросах. Ну как же не навестить старого товарища, когда он болен? Он, отец Нил, навестил бы. Человек приехал в незнакомое село и заболел; у него на руках семейство; может быть, он в чем-нибудь нуждается, может быть, ему надо оказать нравственную поддержку. Как же тут не зайти на минутку? Неужели же у отца Харитона такое черствое сердце? Боже, как меняются люди! В семинарии он был такой мягкий, уступчивый, даже чувствительный. Как меняются люди!

Так размышлял отец Нил, лежа в постели. В это же время матушка вела оживленные разговоры с Агафьей Федоровной на ту же тему, и так как деятельность обеих этих дам очень близко соприкасалась с кухней, то в разговорах от времени до времени принимала участие и Марья. Вечером же она на минутку забежала в кухню отца Харитона и в кратких словах поделилась впечатлениями с Оленой. Олена рассказала ей кое-что из того, что слышала от своей матушки, Марья ушла домой, потом опять зашла. Олена кое-что передала матушке… Трудно проследить последовательно все действия обеих кухарок; можно только сказать, что после собеседования с ними обе матушки настраивались все энергичнее, а во вторник, когда отец Нил совсем оправился и встал с постели, положение дел приняло весьма определенный характер, а именно:

– Ты знаешь, отец Нил, новость? Твой приятель, отец Харитон, едет в город к благочинному подкапываться под тебя…

– Как подкапываться?

– Да уж там как, это он лучше знает, а только едет… Матушка чуть не в шею гонит его. Ты, говорит, должен требовать, чтобы тебя сделали настоятелем…

– Вот как?! Чудеса!

– Но этим чудесам не бывать! Чего доброго, он там еще добьется чего-нибудь. Ведь добиться можно всего при желании. А ты вот что, отец Нил: ты тоже поезжай и заяви благочинному, что против тебя – интрига и что ты этого не потерпишь.

– Жаловаться? Да ну его к Богу! Никогда в жизни ни на кого не жаловался… Что это ты мне навязываешь? Пускай себе едет, а я останусь…

– Нет, нет, нет, нет! Это ты должен сделать! Если не сделаешь, я не знаю, что́ со мной будет… Я заболею, умру… я… я… просто сама поеду к архиерею и подыму такую бучу, такую бучу, такую бучу… Ты проси, требуй, чтобы тебя перевели на другое место; скажи, что с такими разбойниками, как отец Харитон и его жена, особенно его жена, ты служить не можешь…

Агафья Федоровна со своей стороны не столь энергично, но зато более вразумительно изъявила, что ехать в город к благочинному необходимо, потому что неизвестно, что́ такое там наплетет отец Харитон. Может быть, он обвинит его в покраже дырявой самоварной трубы?!

Отец Нил решился. Взглянув на часы и убедившись, что к отходу поезда поспеет, он послал Марью достать подводу у какого-нибудь мужика.

– Только смотри, – шепнула ей матушка, – чтобы ни одна душа не знала, зачем батюшка едет…

Марья поклялась, что сохранит тайну, и, ввиду этой клятвы, пока дошла до мужика, а от него домой, успела рассказать, в чем дело, только четырем бабам – не более.

Когда отец Нил ехал на трясучей телеге, торопя возницу, чтобы не опоздать к поезду, впереди по той же дороге на значительном расстоянии виднелось что-то черное, очевидно, тоже двигавшееся вперед, и отец Нил никак не мог определить, что́ бы это такое было. В особенности мешало этому облако пыли, которое все время сопровождало черный предмет.

– Что там такое движется впереди нас? – спросил он наконец возницу. Возница стал внимательно приглядываться.

– Кто-то едет в город, – сказал он, – а кто, не разберу… Эге, да это, кажись, отца Харитона бричка… Ну да ж, это она и есть… А сидит… кто такой в ней сидит? Да чуть ли не сам отец Харитон… Да, он и есть… Вот и встретитесь, батюшка, и веселей будет вам ехать на машине…

«Да, – подумал отец Нил, – хороша встреча, хорошее веселье, нечего сказать! Однако оказывается, что это сущая правда… А я все-таки надеялся, что это бабская выдумка. Хорош отец Харитон, нечего сказать! Вот тебе и старый товарищ, вот тебе и общие книги! ох-ох-ох!»

И отец Нил вздохнул с искренним сокрушением. Ему в самом деле было очень неприятно разочароваться в старом товарище.

Черный предмет, в котором возница узнал бричку отца Харитона, двигался все дальше и раньше их прибыл на станцию. Отец Нил приехал за несколько секунд до отхода поезда и вошел в первый попавшийся вагон. Он скромно сел на скамейке и глядел в окно на малознакомую ему местность; когда же поезд двинулся и вошел кондуктор спрашивать билеты, он повернул голову и, к ужасу своему, увидел на противоположной скамейке сидящего отца Харитона.

Отец Нил смешался, побледнел и не знал, куда девать глаза, а отец Харитон смотрел прямо на него своими большими глазами, и казалось отцу Нилу, что в этих глазах он читает невыразимый укор. На скамейках, где они сидели, других пассажиров не было, и вообще в вагоне было пустовато. Смущенно бегавшие глаза отца Нила наконец как-то невольно остановились на розовом лице отца Харитона, и несколько секунд они как бы старались проникнуть друг другу в душу.

Но отец Нил, как человек нервный, не выдержал, быстро поднялся, подошел к окну и стал пристально глядеть в него. Сердце у него билось сильно, словно он случайно и неожиданно встретил свою старую любовь и вспомнил забытую романическую историю. Долго стоял он таким образом у окна. Поезд два раза уже останавливался, до города оставалось десятка два минут. Отец Нил все стоял и думал:

«Возможно ли? Возможно ли? Как он прямо смотрит мне в глаза! Ежели бы он строил против меня интригу, мог ли бы он смотреть так?.. Уж не обман ли это, не заблуждение ли? Не заговорить ли с ним?»

И с этой последней мыслью отец Нил обернулся, но отца Харитона уже не было на скамейке. Исчез и его кожаный чемоданчик. Отец Нил осмотрел весь вагон, нигде не оказалось отца Харитона. Очевидно, ему стало неловко и он перебрался в другой вагон.

«Ну что ж, пойдем к благочинному; пусть разберет наше дело! – думал отец Нил. – А он таки любит ябедничать, видно, что любит! Господи, до какой степени может перемениться человек!»

Поезд пришел в город. Отец Нил взял уже свой сак[85] и хотел выйти из вагона, но в это время на платформе перед окном промелькнула крупная фигура отца Харитона, и он остановился. «Нет, лучше подожду. Пускай он отъедет. Не хочу больше встречаться с ним!» – подумал отец Нил и переждал две минуты.

Затем он вышел. Уже вечерело. Ехать прямо к благочинному не было расчета, потому что благочинный принимал по утрам, да к тому же и поезд обратный шел только завтра в два часа. Все равно надо ночевать в городе. Гораздо будет лучше, если он завтра раненько встанет и пойдет прямо к благочинному и таким образом упредит отца Харитона.

Так и было решено. Отец Нил вышел из вокзала, взял извозчика и сказал ему:

– Поезжай, братец, в «Саксонию».

«Саксония» – это было нечто среднее между скверной гостиницей и порядочным двором. Здесь обыкновенно останавливались духовные лица, и им уж давалось преимущество перед другими гостями. Во время ежегодных съездов – по учебному ли делу или для выбора благочинного – «Саксония» вся бывала переполнена духовными лицами, которые все без исключения были знакомы между собой. Завязывались оживленные разговоры, передавались епархиальные сплетни, одним словом, добывался и разрабатывался тот запас сведений, которыми потом, по приезде домой, батюшки долго занимали своих матушек.

Отцу Нилу дали номерок – маленький, узенький, в одно оконце, с кроватью, столом и двумя твердыми стульями. Он снял рясу, спросил себе самовар и расположился таким образом, чтобы вполне предаться отдохновению. Но тут его потревожило одно обстоятельство, которого он никак не ожидал, хотя, если бы хорошенько подумал, должен был бы ожидать его.

VI

– А я вижу, что ты едешь на извозчике… Дай, думаю, зайду в «Саксонию»… Уж наверняка он в «Саксонии» остановится!..

Это донеслось до слуха отца Нила из соседнего номера, который соединялся с его комнатой тонкой запертой дверью.

– Ба! Да это ты, отец Дорофей! Каким родом? – воскликнул другой голос; и когда отец Нил услышал этот голос, по телу его пробежала дрожь и сердце усиленно забилось. Знакомый голос! Удивительно знакомый!

– Ну, каким родом? Я тутошный житель… А вот ты каким родом?

– Э, брат, скверная история!.. Садись, попьем чайку… А то не хочешь ли тово… квасу не хочешь ли…

«Тово… тово… кто это имел такую привычку? Ведь это тоже что-то знакомое…» – подумал отец Нил.

– Скверная история!.. Понимаешь, прислали к нам второго священника, и он, примерно, оказался… кто бы ты думал? Товарищ мой и друг, отец Нил Благонравский…

Отец Нил вскочил с места, подбежал к двери и весь превратился в слух.

– Ну? – спросил посторонний голос.

– Ну, и вот тово… Помнишь, какой это был душевный человек и как мы с ним жили! У нас были общие книги.

«Общие книги!» – прошептал отец Нил.

– А как человек переменился! Вообрази, например, приехал и из дому не выходит, это – чтобы я к нему на поклон пошел… А теперь к благочинному едет ябедничать на меня, будто я распустил прихожан и сам с ними водку пью и будто я поклялся, что ему никогда не дадут камилавки… И вообрази себе это, как бы сказать…

Но отец Нил дальше уже ничего не слышал. Он вышел из своего номера, быстро прошел через сени, дернул дверь и очутился лицом к лицу с отцом Харитоном.

– Отец Нил! – трепетным голосом произнес отец Харитон.

– Отец Харитон! – воскликнул отец Нил и прибавил: – И не грех тебе говорить про старого товарища такие вещи?!

Отец Харитон замигал веками, потому что глаза его наполнились слезами. Разом вспомнилась ему старая дружба, общие казенные книги, и много-много других сладостных воспоминаний наполнили его душу. Он двинулся к отцу Нилу, и старые друзья горячо обнялись и звонко поцеловались.

– Так-то лучше… – дрожащим голосом произнес отец Харитон. – А то что же это, например…

Они сели и долго смотрели друг на друга, а отец Дорофей, который был приятелем их обоих, глядел с улыбкой умиления. Поднялись разговоры, воспоминания, наступил вечер, пришла ночь, а речи все лились и лились без конца.

– Так как же мы будем, отец Харитон? Ведь это все жены виноваты! – говорил далеко уже за полночь отец Нил.

– Все они! – подтвердил отец Харитон. – Все они!

– Ведь ни тебе ни мне не надобно настоятельства! Бог с ним! Как же нам быть?

Так как друзья были очень взволнованы, то ничего путного не могли придумать. Тут вмешался в дело отец Дорофей и дал им хороший совет:

– Вы вот что, отцы! – сказал он. – Идите вы завтра к благочинному вместе и расскажите ему все как есть. И пусть он даст вам такую бумагу, то есть предписание, что оба вы одинаковы по службе и оба вы отцы-настоятели. А потом поезжайте домой, да не в двух повозках, а в одной, рядышком. И пускай ваши матушки это видят и соображают. Так-то вот!..

Благочинный очень много смеялся, когда на другой день отец Нил и отец Харитон изложили ему свое дело. Но так как ему самому была хорошо знакома неукротимость женского характера, когда дело шло о гордости, то он согласился выдать бумажку, в которой было сказано, что отец Нил назначается в приход «на равных правах с отцом Харитоном». В тот же день оба батюшки въезжали в село в одной бричке, а именно в бричке отца Харитона.

***

В заключение мы должны сказать, что если бы кому-нибудь понадобился пример доброго соседства, то ему следовало бы посмотреть на мирную жизнь наших двух матушек. Они сделали друг дружке визиты, очень сошлись между собой, и потом каждая находила про другую, что у нее прекрасный характер.

Блудный сын

Очерк

I

К большому четырехэтажному дому на одной из широких улиц губернского города подъехал экипаж чрезвычайно странного вида. Это был длинный ящик, выкрашенный в зеленую краску, до половины накрытый кожаной палаткой и напоминавший цыганскую кибитку. Толстые оглобли и грубая тяжелая дуга прямо указывали на свое деревенское происхождение, и это подтверждалось тем, что ящик был щедро набит свежим, еще зеленоватым сеном, прикрытым ряденцами, да еще тем, что на передке сидел и правил парой лошадей косматый хохол в серой свитке и барашковой шапке. Колеса были желтые, а рессоры отсутствовали.

Кибитка подъехала к воротам, и из кожаной палатки выглянула голова в широкополой черной шляпе, из-под которой нависали длинные прямые волосы, серые от дорожной пыли.

– Стой, Михайло, стой! – крикнула кучеру голова густым, немного хриплым басом. – Кажись, тут и есть восемнадцатый нумер!

Михайло остановил лошадей; голова скрылась в палатке, но тотчас же на смену ей появилась широкая спина в темно-коричневом одеянии, затем высунулись две очень длинные ноги в высоких дебелых сапогах и при посредстве железной приступки спустились на землю, а там уж ко всему этому присоединилась и голова в длиннополой шляпе, и в результате – на мостовой стояло духовное лицо огромного роста, широкоплечее, с небольшим брюшком, с лицом загорелым, темным, обросшим роскошной черной бородой.

Духовное лицо повернуло голову к воротам дома и еще раз внимательно вгляделось в кружок, на котором была написана цифра 18.

– Нумер-то восемнадцатый, да все же надо бы спросить! – сказало духовное лицо и затем обратилось к человеку в белом фартуке, вышедшему из подворотни. – Послушайте, вы дворник здесь?

– Я дворник! – отвечал тот, неизвестно чему усмехаясь. По всей вероятности, его развеселил общий вид косматого Михайлы, цыганской кибитки, набитой сеном, и духовного лица в поярковой шляпе. – А что вы желаете, батюшка?

– Живет ли в этом доме помощник присяжного поверенного Василий Леонтьич Ливанский?

– Ливанский? Адвокат?

– Ну да, именно адвокат!..

– Как же, живут! Только их нету дома теперь, они еще по делам ходят!

– А в котором нумере?

– Номер пятьдесят четвертый. Как пройдете первый двор, то будут ворота, а пройдя ворота, возьмете вправо, по лестнице, четвертый этаж…

– Ну, вот и ладно! Ты, Муся, посиди тут, а я сперва справку наведу! – обратилось духовное лицо внутрь кибитки, а в ответ ему оттуда послышался мягкий женский голос:

– И посижу!

Батюшка вошел во двор, прошел его, встретил другие ворота, потом другой двор, повернул вправо и стал подыматься по узкой и не слишком чистой лестнице.

– Высоконько, высоконько! – ворчал он себе под нос, пыхтя и отдувая щеки. – Высоконько живут господа адвокаты!.. Пф!.. Этак задохнешься, пока достигнешь!

Но он таки достиг четвертого этажа и позвонил в ту дверь, на которой стояли 54-й нумер и визитная карточка помощника присяжного поверенного Василья Леонтьича Ливанского.

Ему отперла дверь толстая дама, лет, как ему показалось, под сорок, с широким краснощеким лицом, слегка подпудренным.

Он спросил, дома ли Ливанский.

– Он скоро придет, – ответила дама. – А вы по делу, батюшка?

– Не то чтобы… Но и не без дела!.. – ответил батюшка.

– Так, может быть, подождете?

– Да уж не знаю… Меня там лошади ждут! – промолвил батюшка, почему-то вспомнивший о лошадях и позабывший упомянуть о матушке, сидевшей в кибитке. – Я из деревни! – прибавил он.

– Вы, может быть, родственник Василья Леонтьича?

– А как же не родственник? Да я же его родной брат!

– Боже мой! – воскликнула дама, всплеснув руками. – Да что же вы так сразу не сказали? А я смотрю, смотрю – кажись, знакомое лицо! А вы на Василья похожи, да и портрет ваш вон там висит в кабинете. Ну, так позвольте поздороваться! Очень, очень приятно!

Она протянула ему свою пухлую руку, а батюшка сказал:

– А вы, должно быть, теща Василья?

Но тут батюшка словно поперхнулся. Ему показалось, что дама, так любезно принявшая его, вдруг смутилась и покраснела до ушей. «Ей-богу же я, должно быть, сказал что-нибудь неподходящее! – подумал батюшка. – И всегда это со мной случается; не умею я с дамами разговаривать!»

– Н-нет, не теща, а… я жена его!.. – сказала дама.

– Да, я так и думал… А оно как-то с языка слетело – теща… Как же можно, чтобы молодая женщина была тещей… Уж вы мне извините, ради Бога… Я – человек деревенский! – промолвил батюшка, искренно желая загладить свою вину. – Так это вы, значит, и есть супруга Васильева? Брат писал, писал… На свадьбу звал даже, да куда там тащиться за пятьдесят верст зимой… Да, да, да! Очень приятно познакомиться! Надеюсь, побываете у нас и поживете в деревне… Право! У нас отлично! Воздух какой! Чудо!..

Батюшка, чтобы окончательно загладить свою неловкость, решился сказать ей все, что только мог сказать приятного. Но он в то же время думал: «Да неужто Вася не нашел себе жены помоложе? Ах ты Боже мой! Да она ему подлинно в тещи годится! Гм… женили, должно быть, обкрутили как-нибудь! Ведь он таки мямля порядочная!». Хозяйка между тем отделалась от смущения и приглашала родственника садиться.

– Да как же садиться-то, – воскликнул батюшка, – когда у меня там на улице лошади…

– Это ничего, они постоят…

– Оно так, да в дилижансе попадья сидит…

– Какая попадья?

– Да моя собственная попадья!..

– Ах ты Господи! Да что же вы давно не сказали? Ваша супруга здесь… Так почему же вы ее оставили? Да я сейчас сама схожу за нею.

– Нет, нет! Уж позвольте… Это я схожу! Мне и насчет лошадей надо распоряжение сделать!

Батюшка даже как будто немного испугался ее предложения. Он боялся, чтоб и с попадьей не вышло какой-нибудь неловкости, и потому сам отправился на улицу.

– Нашел? – спросила матушка, выставив из кибитки свое белое, совсем еще молодое лицо, обрамленное голубым вязаным платком.

Батюшка энергично махнул рукой.

– Ну и срезался же я, ух!.. Вообрази: дама встречает лет сорока, да еще с хвостиком… Я и говорю: «Вы, – говорю, – теща Васильева?». А она как вся покраснеет… «Нет, – говорит, – жена…»

– Ну?

– Ей-богу! Я так и сгорел на месте… Вот так сподобил Господь Василья-то!

– Старая?

– Бог ее знает! Может, только на вид такая!.. Ну, слезай, пойдем… Только смотри, и ты еще не сморозь как-нибудь… Я уж и то поправился, говорю, это с языка слетело, а вы такая молодая!.. Ну, и еще там разное наплел. А она толщины с меня будет, а лицо – тарелка!.. Идем! А ты, Михайло, заезжай на постоялый двор да накорми лошадей! К вечеру и домой двинемся! Да вот тебе пятак на булку!..

Михайло звонко потянул носом воздух, что означало, что он понял и принял к сведению. Матушка вылезла из кибитки и оказалась стройной женщиной среднего роста, с мягкой поступью и плавными движениями.

По дороге батюшка успел рассказать матушке все свои наблюдения, которые он сделал за пять минут: живет Василий неважно, сейчас видно, что неважно. Видно, что многого недостает. Этаж высокий – идешь, идешь, словно на башню вавилонскую. Квартира тесная и кухней пахнет. Притом и прислуги никакой не видно, сама дверь отпирает. Диванчик стоит малюсенький, потертый, стол да стулья – вот и вся гостиная… Нет, это сейчас видно, что брат в недостатке живет. И женился на старой… Непонятно! Сказать бы – деньги взял, а то нет, не видно этого…

Вторичное поднятие по лестнице было для батюшки настоящим подвигом. Человек он был тяжелый и к тому же в деревне не привык ходить по лестницам.

Как только он вновь увидел хозяйку, то тотчас же сообразил, что она успела подправиться. На ней была теперь светлая кофточка, она привела в порядок прическу и воткнула в волосы гребенку с гранатовой спинкой. Шея у нее была открыта, а на лицо была положена свежая пудра. От всего этого она сделалась моложе, и теперь по крайней мере можно было сказать, что не так еще давно, лет пять тому назад, она была очень недурна.

Родственники уселись в гостиной и разговорились. Был августовский солнечный день. Яркие лучи солнца обильно освещали комнату, и от этого неказистая мебель казалась еще менее привлекательной. Лидия Павловна тотчас же пленила их своею любезностью. Она сама развязала матушке платок и сняла его с головы. Нежное белое лицо матушки стало еще милее, и Лидия Павловна не замедлила высказать свой восторг.

– Ах, вы такая молоденькая, что мне рядом с вами и сидеть страшно! – воскликнула она и тут же поведала, что она на пять лет старше Василья, но что это ничего, потому что за ним надо смотреть, как за малым ребенком.

«На десять!» – подумали одновременно батюшка и матушка, но надо сказать, что простота и любезность Лидии Павловны значительно смягчили их, и они теперь уже как бы примирялись с ее возрастом.

– А видно, заработки Василья плоховаты! – брякнул батюшка, вообще всегда говоривший без предисловий и неожиданно.

Матушка, которая, напротив, всегда держалась дипломатических приемов, посмотрела на него с ужасом.

– Что ты, отец Гавриил? Разве мы можем это знать? – воскликнула она.

– Нет, что ж, видно!.. Я что вижу, то и говорю!.. По-родственному. Чего скрываться? Им известно, что я от доброй души…

Лидия Павловна слегка покраснела, но нисколько не обиделась.

– Не скрою, – сказала она, – Вася зарабатывает немного…

– Вот то-то и оно!

– Отец Гавриил! – укоризненно произнесла матушка, но отец Гавриил не смутился.

– Да ведь я по-братски! – ответил он. – Чужому бы не сказал, а своему отчего же?..

– О, разумеется! – ободрила его Лидия Павловна. – Но вы знаете, Вася только недавно начал свою карьеру. Он только два года помощником… Будет присяжным поверенным, тогда и дела станут лучше…

– Нет, не станут! Никогда не станут!.. – решительно объявил батюшка, чем на этот раз смутил и Лидию Павловну.

– Отчего же вы так думаете? – спросила она, слегка даже обидевшись.

– Оттого, что Василий – мямля, вот отчего! В этаком деле, как я понимаю, надо, чтобы человек был на все руки, и в огонь и в воду, разбитной, бывалый, бойкий – там ухватить, здесь помешать, там напутать, здесь распутать… Я так понимаю. А Василий – мямля, где ему! Я же знаю его…

– А, это есть, это есть! – с грустью подтвердила Лидия Павловна. – Ему недостает… как бы это сказать?.. Предприимчивости!..

– Ну, я же и говорю! – подхватил отец Гавриил. – Я же это самое и говорю. И ведь вот что обидно: когда еще он семинарию кончал и, задравши кверху нос, в университет стремился, я ему говорил по-братски: эй, Василий, подумай о том, что делаешь! К чему тебе университет? Чем ты будешь? Адвокатом? Так из тебя такой же адвокат, как из меня, например, танцовщица балетная… Ах, говорю, оставался бы ты в духовном звании, надел бы рясу, да и жил бы себе у Христа за пазухой!.. А он это: «Фрр… брр… Молчи, – говорит, – ты закоснел в материальных привязанностях, а у меня, говорит, стремление к высшим интересам…». Тогда, знаете, линия такая была, что все наши бурсачки к высшим интересам стремились, ну и иные, действительно, достигли… Например, Подольский теперь прокурором, или Семибратов, например, химическим заводом заведует и уже свой хутор имеет… Но это же немногие. А Василью никогда этого не добиться… Потому у него духа такого нет… Вы извините, я прямо говорю, по-братски… И тогда говорил, и теперь говорю! Василью лучше всего попом быть! Чего ему? Жизнь спокойная, всего вдоволь… благодатная жизнь!.. Не так ли я говорю, Муся?

– Это что кому по душе… – дипломатически ответила матушка, – одному то приходится, а другому это… Так нельзя говорить, отец Гавриил…

Отец Гавриил нетерпеливо тряхнул головой и всколыхнул при этом всю свою кучу волос.

– Да я не о том! – возразил он. – Я насчет жизни. Я говорю: наша жизнь с тобой разве не благодатная?

– Жизнь, слава Богу, хорошая… Не могу сказать, чтобы что! – снисходительно ответила матушка.

– Ну, вот я это самое!.. Например, извините… Имя, отчество не знаю…

– Лидия Павловна!

– Например, извините, позвольте спросить, вы хлеб покупаете?

– А как же? По шести копеек за фунт, а ржаной по три…

– Так-с! – батюшка насмешливо улыбнулся в сторону матушки. – Хлеб покупают, да еще на фунт!.. А курицу, позвольте справиться?

– Как курицу? – с удивлением спросила Лидия Павловна.

– Курицу? Да очень просто – курицу на жаркое или, например, утку или гуся?..

– Разумеется, покупаем! Кто же даром дает?

– Ну вот, кто же! А мы своих разводим… Ну, и топливо покупаете, да, может, еще на фунт?

– Само собою!

– Так какая же это жизнь? Ведь это на все надо иметь расчет: того купи, этого купи… От одного этого голова заболит. Где ж тут покой? А у нас истинный покой. Землица есть. Топим соломой и камышом, а это – свое, хлеб имеем от панихид, худобу держим, и никаких забот. Служи себе и живи спокойно!..

– Неужели никаких забот? – с горячим любопытством спросила Лидия Павловна.

– Ну, как сказать! Служба как служба! Иной раз и ночью подымут, ежели, например, причастить больного или соборовать. Но это редко, притом же знаешь, что этим утешение человеку приносишь, и никому обиды, – оно и спокойно. Это не то что адвокат. Он дело выиграл, одного утешил, а другому насолил, да не всегда и выиграл. Да и с народом-мошенником иметь дело приходится, а мы – с простотой. Нет, это я вам истинно говорю, что Василью самая настоящая дорога была – в попы!..

Лидия Павловна задумалась. Мысль о том, чтобы ее муж мог сделаться духовным лицом, а она – попадьей, никогда не приходила ей в голову. Сама она никогда не имела никаких отношений с духовными лицами, совсем не знала этого мира и не задавалась вопросом, как он живет. Слыхала она, что в деревнях попы живут хорошо, едят кныши и толстеют, но до этого ей не было дела. С Васильем Леонтьичем она познакомилась, когда он уже кончил университет. Он жил у ее матери на квартире, она сильно засиделась в девицах и, разумеется, окружала квартиранта вниманием и заботливостью. Ливанский свыкся с нею и, после двухлетнего квартирантства, обвенчался, больше по лености, не желая менять обстановки, к которой привык. Поженившись без увлечения, они, однако ж, были довольны друг другом и дружно боролись с житейскими невзгодами, которых было множество. Дела Ливанского шли плохо. Он уже второй год бегал по мировым судьям, выбиваясь из сил, тратя время на грошовые дела, и никак не мог добиться успеха. В то время как товарищи его подчас на лету хватали бойкие дела и зарабатывали изрядные куши, он еле сводил концы с концами, жил на втором дворе и не мог порядочно обставить квартиру. Нередко они вдвоем обсуждали свое положение и задавали вопрос: почему это так? И отвечали, что Василью Леонтьичу не везет, но при этом надеялись, что в будущем ему повезет.

И вдруг отец Гавриил с первого же знакомства, как молнией, осветил все ее недоумения. «Мямля!..» Так и есть! Василий – мямля, это несомненно, и адвокатура – не его дорога.

Когда она слушала описание спокойной деревенской жизни, где все под рукой, всего вдоволь, где не надо гоняться за куском хлеба, где концы с концами сами собою сходятся, у нее явилось какое-то ощущение тепла и уютности. Ведь, в сущности, она всю жизнь нуждалась. При отце, весьма маленьком чиновничке, жили скудно, а без него, в качестве содержательниц меблированных комнат, еще того хуже. Вот, наконец, и замуж вышла, и хорошо вышла, не за мелкоту какую-нибудь, а за адвоката и порядочного человека, а все нужда осталась с нею. Тут поневоле заслушаешься, когда тебе начнут напевать сладкие речи про тихую, спокойную, довольную жизнь… Но она спохватилась и встала.

– Ох, что же это я заговорилась и ничем вас не угощаю! – воскликнула она. – Надеюсь, не откажетесь кофейку выпить, а потом будем завтракать, когда Вася придет!..

Гости, разумеется, отказывались, но хозяйка настояла и пошла в кухню хлопотать.

Когда батюшка с матушкой остались глаз на глаз, они многозначительно переглянулись, но взгляд каждого из них выражал различные мысли. Взгляд батюшки говорил: «А что? Напел я ей! Кажись, и во вкус вошла! Вишь, как глазки затуманились!». Взгляд матушки говорил: «Как тебе не стыдно, отец Гавриил! Можно ли так задевать человека?». Отец Гавриил поднял брови и обе руки, дескать: «Что ж поделаешь, когда это правда, а я люблю резать правду!». Матушка покачала головой. Потом они оба как бы задумались. Первый поднял голову отец Гавриил и, указав взглядом в сторону кухни, тем же самым взглядом выразил следующую мысль: «Ну, как по-твоему – старовата? а?». На это матушка сложила в трубочку губы, прищурила глаза и тихонько утвердительно покачала головой: «Стара, мол, не стара, для чего уж так обижать человека? Но и не то чтобы первой молодости». Тут отец Гавриил пустил в ход такой выразительный взгляд, который прямо говорил: «Ну, и сколько же ей, по-твоему?».

– Мало тридцать пять! – прошептала матушка, наклонив к нему голову.

Раздался звонок, и через полминуты вошел Василий Леонтьич. Родственники целовались, восклицали, выражали удовольствие, хлопали друг друга по плечу. А Лидия Павловна в это время из сил выбивалась и ломала голову над вопросом, как бы из купленного на сегодня полутора фунта мяса устроить завтрак, за который не было бы совестно перед деревенскими гостями.

II

Василий Леонтьич искренно обрадовался брату, которого он не видал года три. Они всегда жили дружно, вместе терпели нужду в доме своего отца, деревенского дьячка, вместе учились в семинарии, где Гавриил шел на два класса старше, и только немного разошлись, когда Василий, кончив богословие, вдруг объявил о своем намерении бросить духовное звание и идти в университет. Отец Гавриил, бывший уже на приходе в селе Варваровке, получив об этом известие, счел своим долгом приехать в город и образумить брата. Но эта поездка кончилась для него грустным разочарованием. Он не узнавал брата, он словно встретил в нем другого, чужого ему человека.

И когда Гавриил стал рисовать Василию заманчивыми красками всю прелесть духовной карьеры, очень долго останавливаясь на обеспеченности, спокойствии, довольстве, то Василий не понял его, потому что рассматривал жизнь совсем с другой точки зрения. Со своей стороны и Гавриил не понял Василия, когда тот, в ответ на его увещания, сказал возвышенным, почти торжественным тоном такую речь: «Брат Гаврюша! Не стану тебе много говорить, потому что ты не поймешь меня! Хотя ты всего на три года старше меня, а по семинарии на два курса, но, тем не менее, ты –  человек другого закала и другого направления. Твои стремления не идут далее материальных благ – как бы поудобнее да потеплее устроиться, обеспечить старость и тому подобное. Мы же, я и мои товарищи, хотим достигнуть высшего, мы желаем быть полезными гражданами и работниками на пользу родины! А потому – оставь это, брат Гаврюша! Живи по-своему, а я буду жить по-своему!».

После такой речи, в которой все было туманно, а для отца Гавриила даже непонятно, он только развел руками и сказал: «Как знаешь, Вася, как знаешь! Только… чтобы не сожалеть потом… Я, как старший брат, говорю… То, что ты сказал, конечно, очень высоко для меня, но все же подумай: с нашими ли крыльями парить в такую высь!.. Подумай, брат!».

И, сказав это, обнял брата и поехал в свой приход. С тех пор братья видались раз десять, но кратко, когда отец Гавриил приезжал по своим делам в губернский город. Старший брат помогал младшему деньгами, но большой помощи оказать не мог, потому что и свое семейство увеличивалось, и он привык видеть Василия бедно одетым, но всегда по-студенчески веселым и довольным своим положением. Но после того, как Василий кончил курс, братья не видались, и для Василья Леонтьича эта встреча была приятной неожиданностью.

Братья расспрашивали друг друга о делах. Василию не пришлось много рассказывать. Стоило только взглянуть на его обстановку, чтобы понять, как плохи его дела. Поэтому он, сказав несколько общих фраз, поспешил задать брату кучу вопросов. У них было множество духовной родни, и отец Гавриил принялся повествовать, а хозяин внимательно слушал.

Они сидели в той же комнате, которая за полчаса перед этим была гостиной, – теперь ее превратили в столовую, накрыв стол белой скатертью и поставив на него приборы. Матушка заметила, что в кухне шевелилось еще какое-то живое существо, но оно к гостям не вышло. Она тотчас же решила, что это, должно быть, мать Лидии Павловны, «но такая какая-нибудь замухрышка, что ее стыдно людям показать».

Лидия Павловна поддерживала разговор с матушкой, но при этом внимательно рассматривала обоих братьев, сидевших рядом. Отец Гавриил решительно поражал ее своими размерами, розовыми щеками, внушительным голосом, великолепным аппетитом, решительными движениями и прямым, смелым взглядом. Но она также внимательно рассматривала Василия, как будто видела его в первый раз, как и старшего брата. И это сравнение изумляло ее. Вася был не что иное, как тень отца Гавриила. Чем больше она всматривалась в них, тем более поразительное сходство находила между ними. Одинаковый большой рост, те же черты лица – нос, губы, подбородок, лоб, те же кapиe глаза, такие же густые темные волосы, и даже одного качества голос. Но у отца Гавриила черты лица оживлялись здоровой полнотой и ярким румянцем, глаза его смотрели уверенно и твердо, как у человека, знающего себе цену и спокойного за свою будущность, а лицо Василия было бледно и худо, бородка на нем росла скудно, а волосы на голове как-то беспомощно торчали в разные стороны, вся фигура его согнулась, как у человека, обремененного заботами, а взгляд выражал не то грусть, не то боязнь, не то равнодушие. Лидии Павловне пришла в голову странная мысль, что Василий Леонтьич есть как бы общипанный отец Гавриил. Ей казалось, что если бы на отца Гавриила вдруг навалились со всех сторон тяжкие заботы или жестокая болезнь несколько месяцев продержала его в постели, то он после этого был бы таким же, как Василий. А главное – «мямля, мямля», так это и сквозило во всех его словах, во всех движениях. До сих пор она этого не замечала. Он только казался ей тихим, спокойным и, пожалуй, бесхарактерным человеком, а теперь, когда она увидала их рядом и разглядела энергичное, самоуверенное лицо отца Гавриила, она ясно поняла, что Василий – мямля, «круглая мямля», как она мысленно выразилась.

Затем, когда она стала думать, отчего это произошло, ей припомнился разговор с отцом Гавриилом, и мысли ее приняли странное течение. Она смотрела на Василия и воображала его другим. Ей представлялось, что он надел рясу и стал попом. Это была такая же темно-коричневая ряса, как у отца Гавриила, с широкими рукавами, из-под которых выглядывали узенькие рукавчики полукафтанья. Это смешно, но ничего, к этому можно привыкнуть. При этом Василий на ее глазах видимо толстеет и розовеет, у него густо отрастает борода, волосы смелыми прядями спускаются с головы на плечи, взгляд перестает быть жалким, подавленным, приобретает смелость, твердость, уверенность… Да нет же, это недурно, это очень недурно. Длинная ряса нисколько не портит дела; по крайней мере – мужчина как мужчина. Это хорошо. А тут еще полезли в голову заманчивые рассказы отца Гавриила о том, как у них всего вдоволь, ни о чем не надо заботиться, жизнь спокойная, блаженная. Да ведь это – то, о чем она мечтала всю жизнь! Ведь это, и только это, и есть настоящая жизнь – успокоиться, перестать мучительно думать о завтрашнем дне, упрочиться…

– А мы тут с твоей жинкой разговорились о делах, – шутливо промолвил отец Гавриил, кончив отчет о родственниках.

Лидия Павловна встрепенулась и подняла голову.

– О каких делах? – спросил Василий Леонтьич.

Матушка насторожилась и тонким движением бровей делала отцу Гавриилу знаки предостережения. «Ведь так и ляпнет сейчас что-нибудь!» – подумала она, зная хорошо нрав отца Гавриила.

– А так, вообще!.. – сдержанно ответил батюшка, уступив мимическим увещаниям своей супруги, и при этом громко и многозначительно кашлянул.

– Что же такое вообще? – сказал Василий. – Лида, кажется, ни в каких делах ничего не смыслит…

– Нет, не скажи!.. Лидия Павловна отнеслась, как бы сказать… весьма симпатично.

Лицо матушки выразило напряженное опасение. Уже было почти несомненно, что отец Гавриил сейчас «ляпнет».

– К чему отнеслась? – спросил Василий Леонтьич, сильно заинтересованный недоговорками отца Гавриила.

Тут матушка нашла необходимым вмешаться.

– Ну, отец Гавриил всегда что-нибудь такое сочинит! – промолвила она. – Пустое что-нибудь, а он…

– Так ведь ты же не была тут, Мусечка! – осторожно отклонил ее вмешательство отец Гавриил. – Это мы с Лидией Павловной вдвоем беседовали, когда ты еще в дилижансе сидела…

Матушка покраснела с досады. Было очевидно, что отец Гавриил желает во что бы то ни стало выйти из повиновения и для этого решился даже отступить от истины. Она пожала плечами, и лицо ее выразило ту мысль, что она умывает руки и предоставляет кому угодно говорить что угодно.

– Да о чем же вы беседовали? – уже с некоторым нетерпением спросил Василий.

– А видишь, – ответил батюшка, – я вспомнил, как ты кончал курс семинарии, и я тебя уговаривал в попы идти!..

Василий Леонтьич рассмеялся.

– Ах, вот что! Ну и правда, что старину же ты вспомнил, Гаврюша!

Отец Гавриил употребил все усилия, чтобы сделать дипломатическое лицо, но, несмотря на это, на лице его можно было прочитать все его намерения.

– Оно, конечно… не вчера это было!.. – промолвил он. – Только у меня такая есть мысль, что, может, оно и теперь пришлось бы…

На эти слова Василий Леонтьич еще пуще прежнего рассмеялся.

– Это чтобы я теперь рясу надел? Из фрака да в рясу? Ну и мысли же у тебя, Гаврюша!

– Нет, что ж, бывает!.. И притом я так это… Между прочим! – сказал отец Гавриил, и разговор как-то сам собой, но, кажется, благодаря некоторым мерам, принятым со стороны матушки, принял другое направление.

В маленькой комнате вдруг раздались речи об арбузах и дынях этого года, потом перешли на проса, а кончили каким-то образом опять двоюродным братом, который нагрешил и попал в монастырь.

Было уже около четырех часов, когда матушка поднялась и объявила, что им пора ехать.

– А это именно, что пора! – подтвердил отец Гавриил и тоже встал.

Хозяева выразили было удивление по поводу того, что они не остаются у них до завтра, но так как обе стороны прекрасно сознавали, что в маленькой квартирке гостям поместиться будет негде, то эта тема не была поддержана.

– А вы к нам приезжайте как-нибудь на недельку! – любезно и, кажется, искренно приглашала матушка, обращаясь на прощанье к Лидии Павловне. – Погостите у нас, воздухом попользуетесь! Нам будет очень приятно!

Отец Гавриил положил свою тяжелую руку на плечо брата и сказал:

– А ведь это еще не ушло, Вася, ей-ей!

– Что такое? – спросил Василий Леонтьич.

– Да вот насчет священства говорю… Только не знаю… уж извините меня, Лидия Павловна… когда брат женился, так вы девицей были или вдовой?..

Лидия Павловна вся зарделась, вспомнив о том, что речь идет о ее очень позднем девичестве. Но она никак не могла понять, зачем отец Гавриил об этом спрашивает. Она ответила:

– Девицей, а что?

– А я к тому, что ежели кто женат на вдове, то ему священство закрыто…

– Неужто?

– Истинно так… так, это хорошо, что вы девицей были… Подумай-ка, брате!

Все это, разумеется, было сказано в тоне шутки, и если Bacилий Леонтьич ничего против этого не возражал, то единственно потому, что об этом нельзя было говорить серьезно.

Когда гости ушли, Лидия Павловна сказала:

– Славный у тебя брат. Мне он очень понравился!..

– Да, – ответил Василий Леонтьич, – он добрый и простой, только часто говорит глупости!

Она вышла и из другой комнаты наблюдала, как Василий сперва задумчиво сидел на диване, а затем встал и начал шагать по комнате. Она поняла, что у него в голове беспокойные мысли.

«О чем он думает? О чем он думает?» – мысленно спрашивала она себя.

III

Bacилий Леонтьич думал о том, как это вышло.

В семинарии класс их состоял из двадцати трех человек, и жили они дружно; все как на подбор были хорошие товарищи. Был среди них юноша по фамилии Маринин; он составлял центр класса, его душу. Впечатлительный, способный, начитанный с малолетства, он никогда не был первым учеником, потому что не гонялся за этим. У него был брат студент и хорошее знакомство среди университетской молодежи. Он посещал даже одного профессора, у которого нередко собирались студенты. В предпоследнем классе можно было заметить, что Маринин подчинил класс своему влиянию. Трудно сказать, как это вышло, – он ничего не предпринимал для этого, это было простое, естественное влияние сильнейшего на более слабых. Но класс уже не галдел беспорядочно о духовных сплетнях, о слабостях учителей, о невестах и местах. На нем лежал какой-то отпечаток серьезности, вдумчивости. Маринин доставал книги, самые простые, светские книги, которые читает любой студент и гимназист, но которые для семинариста считались запретным плодом.

Начались общие чтения, горячие юношеские споры, втихомолку издавали журнал, сами сочиняли статьи и сами же читали их – словом, обыкновенная история тайного и тщательно скрываемого умственного развития в стенах заведения, где требовались только точные ответы на уроках, внешнее благонравие и обязательно дурные манеры, потому что семинарист с хорошими манерами походил на светского человека, и на него косились. Из всего этого родилось скептическое отношение к духовной карьере и дружное стремлениe скорее с нею покончить. Казалось всем, что университет – единственная дверь, сквозь которую можно пройти на поприще честного служения родине, и весь класс – все двадцать три – чуть не поклялись, кончив семинарию, поступить в университет. Так и сделали, сильно поразив этим свое ведомство.

«Почему я стал юристом? – спрашивал себя теперь Василий Леонтьич. – Почему я, например, не остался естественником, а предпочел потерять целый год ради юриспруденции? Разве у меня был вкус к юридическим наукам? Да ведь я об них не имел понятия. Или – к адвокатской деятельности? Но в те годы я не видал в глаза ни одного адвоката и очень смутно представлял себе, что это за деятельность. Но почему же? Почему?»

Да так, ни почему. Толпа молодежи валила тогда на юридический факультет. Одни, в ком незаметно тлели инстинкты приобретательности и наживы, смутно чуяли, что это самый верный путь, чтобы прожить жизнь приятно, другие увлекались наиболее гражданским колоритом этой деятельности, третьих, наконец, привлекала сама наука. А Ливанский не принадлежал ни к тем, ни к другим, ни к третьим.

«Есть из нашего брата ходкие, развязные, нахальные, есть всякие, – размышлял Ливанский, – но приглядись к ним – и сейчас увидишь семинариста».

Вошла Лидия Павловна, и на лице ее было ясно написано, что она расположена поговорить.

– О чем это ты так все думаешь, Вася? – спросила она, садясь у стола на диване.

Василий Леонтьич остановился и посмотрел на нее очень внимательно. Почему-то ему вдруг вспомнилась Марья Игнатьевна, жена Гавриила. Какая она молодая, свежая, несмотря на то что у ней трое детей! Гавриил женился на ней, когда ей было восемнадцать лет, значит, теперь ей всего двадцать семь, а женаты они уже десять лет. Он женат всего каких-нибудь полгода, он на три года моложе Гавриила, а жене его тридцать семь лет. Он как будто только что узнал это, ему вдруг стало нестерпимо досадно. «На кой черт я женился, спрашивается? – подумал он. – Ведь в этом нет никакого смысла! Ну, теперь еще ничего, положим. Лида еще ничего себе… Но лет через пять она будет для меня старухой!.. И опять же это оттого, что я – семинарист, до мозга костей семинарист. Поухаживали за тобой, приласкали тебя, вот ты и раскис и женился, потому что никогда ни от кого не слыхал доброго, ласкового слова. Гавриил этого не сделал и не мог сделать. Это уж так заведено, что когда семинарист кончает курс и идет в попы, его ждут в своем кругу молодые невесты: выбирай любую. Ему иначе и нельзя, потому что попу полагается только одна жена. Мы с Лидой, в случае чего, и разойтись можем, я, может, еще встречу другую женщину и полюблю ее, а попу этого нельзя. Вот поэтому-то идущий в попы почти застрахован от того, чтобы жениться на старшей себя. Сама жизнь как-то все это устраивает!..»

Впрочем, надо сказать, что Ливанский думал это совершенно беззлобно. Он, в сущности, был порядочно привязан к своей жене и вовсе не думал расходиться с нею. Это был только невинный поток мыслей, вызванный сравнением.

Он ответил на вопрос жены:

– О чем? Да ни о чем!.. Так… Дела наши неважно идут!..

– А вот отец Гавриил советует тебе идти в священники! – полушутя сказала Лидия Павловна и, осторожно подняв глаза, следила за тем, какое это произведет впечатление.

Василий Леонтьич иронически усмехнулся.

– А ты хотела бы быть попадьей?

– Да разве попадьи не такие же женщины, как все?..

– Положим, что такие же… Я знаю очень почтенных попадей! Только все-таки очень странно, что ты об этом говоришь… почти серьезно!..

– Но почему же?

– Почему? А вот почему: неужели ты думаешь, что мне, отказавшемуся раз от духовной карьеры, не будет унизительно теперь, когда дела идут плохо, просить и клянчить, чтобы меня опять приняли? Как ты думаешь? Да еще надо знать, как мы отказались! Когда мы, кончив курс в семинарии, заявили ректору о нашем решении поступить в университет и ректор начал увещевать нас, говоря, что не следует изменять преданиям наших отцов, что это заблуждение, будто пользу можно принести только в светском звании, что священник может быть, если захочет, очень полезен своим прихожанам, – так мы такими взглядами на него смотрели, словно он учил нас самому дурному делу. Кто-то из нас даже какое-то неразумное слово сказал, которое очень огорчило старика… Не помню уж что́, но что-то гордое и презрительное. И чтобы я теперь пошел к ним с поклонным видом и сказал: «Виноват, ошибся!..». Никогда!

Василий Леонтьич волновался, сердился, как будто его в самом деле заставляли сейчас же идти и просить прихода.

– Но чего же ты рассердился? – спросила Лидия Павловна. – Я сказала так себе, а ты понял всерьез, что ли?

Но Василий Леонтьич не на нее сердился, а на себя. Он поймал себя на странной мысли, которая сначала показалась ему смешной, а потом досадной: «А что если бы и в самом деле взял да и пошел?..».

– Нет, это совершенно, совершенно невозможно! – сказал он вслух. – Буду тянуть лямку. Авось какой-нибудь счастливый случай выведет и сразу поставит на ноги!..

Лидия Павловна нисколько не потеряла желания поговорить, но она нашла этот момент неудобным и отложила свое намерение на после.

IV

Отец Гавриил поехал не прямо домой, а завернул к отцу благочинному, с которым был в приятельских отношениях и который крестил у него детей. Было у отца Гавриила маленькое дельце – что-то насчет метрических книг, – но будь это одно, он не заехал бы, тем более что солнце уже сильно клонилось к закату. Положение, в котором он застал брата, произвело на него почти потрясающее впечатление, и он всю дорогу высказывался матушке.

– Не могу успокоиться, ей-ей не могу успокоиться!.. – горячо говорил он. – Я полагал, у него царские палаты, думал, сильные дела делает, тысячами ворочает, а он – прямо сказать – как нищий живет. Чудные люди, ей-ей! Учатся, учатся, все им мало, давай еще учиться; в семинарии зудят десять лет да в университете пять, всего пятнадцать; ну, по крайности за это какая-нибудь награда была бы! А то нет ничего! Пятнадцать лет учился, и нет ничего! И еще этого бобра убил! Ну зачем ему? Чуть не вдвое старше его! Положим, может быть, она добрая женщина, так ведь тут доброты мало!.. Нет, нет, надо это оборудовать, чтобы он на старую дорогу пошел… Поговорю с отцом благочинным!

И когда отец благочинный, приняв его радушно, как приятеля и кума, спросил: «Что нового?», он совсем забыл про метрические книги, а прямо сказал:

– Эх, отец благочинный, был я сейчас у брата моего Василья…

– А! у адвоката?!

– Адвокат! Какой он адвокат?!

И отец Гавриил безнадежно махнул рукой.

Отец благочинный знал Василья Леонтьевича по семинарии, но помнил очень смутно, потому что был гораздо старше его. Это был один из тех удачников, которые, не обладая никакими выдающимися способностями, всюду занимают первые места. Кончив семинарию с «умеренным» аттестатом, он случайно женился на родственнице важного кафедрального протоиерея и благодаря этому получил место в городе.

И вот он стал благочинным, а со временем непременно будет каким-нибудь ревизором и членом консистории. Обыкновенно для всего этого требуется академичеcкий диплом, но удачник достигает этого и без диплома, так, просто потому, что он удачник, каковым и был отец Гервасий Пурпуров.

– А как же? А я всегда считал его адвокатом! – спокойно сказал отец благочинный, не поняв восклицания отца Гавриила.

– Гм… Адвокат-то он адвокат! Да толку от этого, признаться, мало! – пояснил отец Гавриил. – Дела плохие! Еле перебивается.

– A-а! Да, да! Это бывает! Соревнование большое! Очень многие этим делом занимаются. Дело неосновательное, случайное!..

– Вот именно это самое я и говорю! А он, отец благочинный, то есть мой брат, к этому не приспособлен. Сами посудите, может ли человек, рожденный и воспитанный для духовного звания, обернуться в таком деле? Ведь он, можно сказать, совсем из другого теста сделан, так ли я говорю?

– Однако ж, многие из наших и в светских делах преуспевают! – заметил благочинный. – Например, у меня был товарищ Забытов; он пошел по светской дороге и в настоящее время товарищем прокурора в суде состоит…

– Это так, только мой брат к этому непригоден. А как вы думаете, отец благочинный, если бы ему теперь возвратиться на прежний путь, возможно бы это было?

– Как возвратиться?

– А то есть просить рукоположения?

Благочинный подумал.

– Н-не знаю! Не могу сказать!.. У нас таких не жалуют. Сами подумайте, человек изменил своему сословию, презрел, так сказать… Как же после этого?..

– Положим, так… Но ежели он покается, например?

– Так что ж, что покается? Ведь этак всякий может пренебречь, а потом, увидевши, что плохо, покается… Это, конечно, я не от себя говорю. Я желал бы ему добра, ради вас, отец Гавриил. Но предугадываю, что так скажут в консистории…

– Так-то так, но я полагаю, что ежели отец Гервасий захочет…

– Гм… А разве он изъявляет желание?

– Н-нет пока еще… Неловко ему, сами понимаете… Но думаю, что к этому придет.

– Женат он?

– Недавно женился и… Просто не понимаю! Старше его лет на десять!..

– Вот это жаль, что женился. Если бы, например, монастырскую воспитанницу взял, то это облегчило бы… Но, без сомнения, на девице?

– Это слава Богу… Она хоть и перезрелая, но девица была…

– Вот что я вам скажу, отец Гавриил: если я что успею, то единственно для вас, потому что сам я не сочувствую этим отщепенцам. Попробую поговорить, а за успех, разумеется, ручаться не могу…

– Вот и спасибо! А я на него разумными увещаниями действовать буду. Хочется мне очень на путь его поставить. Заблудился человек, не в свои сани сел… Все же брат родной, знаете, и человек хороший, смирный, жаль…

Отец Гавриил теперь был совершенно уверен, что дело выгорит. Надо только, чтобы отец Гервасий принял к сердцу. Уж если он «поговорит», то непременно будет толк. Этот человек умеет как-то особенно говорить, у него есть слова такие, недаром он назначен благочинным и вообще далеко пойдет.

Когда дилижанс выехал в поле, отец Гавриил, до сих пор крепившийся, чтоб не сказать матушке о своем разговоре с благочинным, не выдержал и признался.

– Я таки просил отца Гервасия насчет брата, и он обещал…

Матушка всплеснула руками.

– И кто же тебя просил вмешиваться в чужие дела, отец Гавриил? – воскликнула она.

– Как в чужие? Да ведь он мне не чужой, а брат, я думаю!

– Что ж из того, что брат? А коль отец Гервасий ему похлопочет, а он вдруг, поднявши нос, скажет: не желаю! Как ты тогда в глаза будешь смотреть отцу Гервасию?

– Никогда не скажет, никогда! – с глубоким убеждением сказал отец Гавриил. – Я вот в пятницу поеду опять в город, зайду к нему и поговорю с ним один на один! Я с ножом к горлу пристану! Надо же человеку в голову хоть колом разум вшибить!

– Смотри, не наживи только хлопот, отец Гавриил!

Но отец Гавриил не боялся хлопот. Он твердо верил, что, перетаскивая брата в духовное звание, он благодетельствует ему, потому что для Василья одно спасение – в рясе. «А иначе пропадет человек ни за грош, – думал он. – Прямо ни за грош. Там в этих судах все народ – дока, а он мямля-человек, вполне мямля, и заклюют его там, как коршуны цыплят!..»

В пятницу отец Гавриил действительно был в городе, и между братьями произошло объяснение. Произошло оно при несколько странных обстоятельствах, а именно: отец Гавриил зашел к Василию и сказал:

– Хочу я тебя, Вася, взять с собой, чтоб ты мне помог по одному дельцу!

– Какое дельце? Ты судишься, что ли? – спросил Василий Леонтьич.

– Да вроде как бы сужусь! – с полуусмешкой ответил отец Гавриил.

– Вот не поверил бы!

– Поверь, поверь! Я не задержу. Всего на часок.

Василий Леонтьич, дивясь тому, что у мирного отца Гавриила оказалась тяжба, оделся и вышел.

– Теперь нам надо бы куда-нибудь в чайное заведениe зайти, – сказал на улице отец Гавриил. – Да только чтобы отдельная комната была и задний ход, потому мне не приличествует…

Василий Леонтьич с возрастающим изумлением глядел на него.

– Да что ты, Гаврюша? у тебя что-то секретное?

– Именно, брат, секретное. Сейчас все и расскажу!

Василий Леонтьич знал подходящий трактир и ввел брата через задний ход в отдельную комнату.

– Ну, теперь скомандуй, брат, закусочки и чайку на запивку! – предложил отец Гавриил.

Скомандовали, и вот братья сидели за столиком, уставленным вкусными вещами, а отец Гавриил снял рясу и остался в полукафтанье.

– Ну а теперь, Вася, я тебе свое дело скажу! – промолвил отец Гавриил. – Хочу я тебя непременно попом сделать!

Надо заметить, что когда отец Гавриил обдумывал свой разговор с братом, он дал себе слово – вести его в высшей степени тонко и дипломатично, но по своей прямоте не мог этого сделать, а высказался прямо.

Василий Леонтьич улыбнулся скептически.

– Так это твое дело? – спросил он.

– Оно самое и есть! Какое же другое? Неужели в самом деле ты думал, что я по судам таскаюсь? Где же мне этим делом заниматься? Нет, Вася, говорю тебе: просись во священники – превосходное будет дело.

– Об этом не стоит и говорить! – решительным тоном ответил Василий Леонтьич.

– Будем говорить начистоту! – сказал отец Гавриил. – Вася, ты не сердись, потому что я по-братски. Объясни мне, чем ты живешь? Есть у тебя какие-нибудь определенные средства?

– Никаких! – громко ответил Василий Леонтьич, и в его несколько неестественном голосе слышалось как бы хвастовство тем, что у него нет никаких определенных средств.

– Значит, где перепадет? Там рублик, а здесь полтинник… Так, так! А если не перепадет, то впроголодь живем?.. Ты извини, Вася, я по-братски.

– Но ведь и ты же, Гаврюша, так живешь! – возразил Василий. – Ведь тебе перепадает: там рублик, здесь полтинник, а то и гривенник!..

– Э-э, совсем не то, совсем не то, Вася! – прервал его отец Гавpиил, энергично махая головой и руками. – Как же ты можешь сравнивать? Примерно, приказчик из бакалейной лавки, скажем, проворовался, выручку украл, и надо ему перед судом ответ держать. Ну, значит, надобно взять адвоката. Так сколько же вас таких, как ты, на него налетит? Целая стая! Все голодны, все кушать желают, и всякий может его дело справить. Я думаю, на части разорвать его готовы. Кто позубастее, тому и достанется, тому он и полтора или там два рубля заплатит за его разговор. Соревнование большое! И уж наверняка тебе он не достанется, разве дурак какой-нибудь, потому ты, Вася, мямля, человек ты смирный, я всегда это говорил… Теперь возьми ты меня. Какое же может быть сравнение? У меня приход, скажем, в шестьсот душ, и уже все эти души непременно ко мне придут. Это и правда, что и я собираю с миpy по нитке – там крестины, тут похороны, здесь венчание и прочее. Но это уже в природе человеческой лежит, чтобы рождались, и умирали, и венчались. Без этого никак невозможно обойтись. И уж ежели хоронить, так никто другой в моем приходе не может, как я, или какую другую требу… Понимаешь ты? У тебя всякий из-под носу вырвать может, а у меня жизнь обеспечена самой, можно сказать, природой человеческой! Понял? То-то!

То, что говорил отец Гавриил, нисколько не убеждало Василия Леонтьича, но самое состояние было приятно. Жизнь как-то вся, от выпитой рюмки водки, окрашивалась в розовый цвет; все, что было в ней мучительного, незаметно заволакивалось туманом, и оставались одни только светлые точки. Лицо его оживилось, и он с улыбкой смотрел на брата, любуясь его мощной фигурой, цветущим лицом и густым голосом. Возразить ему он мог бы многое, но ему нравилось, чтобы Гавриил все говорил и говорил. Поэтому он слушал молча.

– Вот и превосходно! – сказал отец Гавриил, одобряя этим сговорчивость брата. – Теперь скажи мне откровенно, Вася, как ты сам думаешь: надеешься ты жить лучше?

– Надеюсь ли я? – нетвердым голосом спросил Василий Леонтьич и повторил: – Надеюсь ли я?

И в этом возгласе послышалось что-то меланхолическое. Он подпер голову руками и задумался.

– Что ж не отвечаешь, Вася? – участливо спросил отец Гавриил.

Он уже видел, что ответ будет отрицательный, и жалость к брату заговорила в нем сильнее. «Гм… – думал он, – значит, он тогда только храбрился, а в душе-то он и сам знает, что несчастлив! Нет уж, его сегодня так не выпущу, я его доконаю».

– Ну, Вася, ну! – прибавил он, нежно положив руку на склоненную голову Василия Леонтьича.

Вдруг он поднял голову.

– Отвечать? Ты хочешь, чтоб я ответил? а? – произнес он с горящими глазами. – Изволь! Я самый несчастный человек на свете! Вот тебе!

И он откинулся на спинку стула с видом человека, которого таки заставили сказать решительно долго скрывавшееся слово.

– Вася! – воскликнул отец Гавриил, пораженный этим признанием.

– Да, самый несчастный, если уж ты хочешь знать, – повторил Василий Леонтьич. – Ты думаешь, оттого, что беден? Нет! Бедность что? Ее снести можно; нас с тобой не приучили к роскоши! А то, брат, что глупо это, очень глупо и оттого обидно!.. Вот что!

Это было совершенно темно для отца Гавриила. Оно, конечно, глупо, но самая-то главная беда, что дела плохи. Это-то, собственно, и глупо, а он говорил, что не это!

– Что же, собственно, Вася? – спросил отец Гавриил.

– А то, что делалось это во имя какой-то идеи, и очень это благородно выходило, а когда огляделся – идея черт ее знает куда девалась, а осталось самое простое добывание корма… Проклятая борьба за существование!.. Вот что оскорбительно!

– Ну, это конечно… Это само собой!.. – заметил отец Гавриил, никогда в жизни не задававшийся такими вопросами, но желая поощрить Василья к откровенности.

Но Василий Леонтьич задумчиво умолк. Отец Гавриил был как-то сбит с толку и не знал, как приступить к продолжению разговора. Он начал было:

– Ты, Вася, меня послушай… – но, увидав, как энергично Василий Леонтьич мотнул головой, остановился.

Минуты две длилось молчание. Затем Василий Леонтьич встал и начал ходить по комнате.

– Ты не сердись, Гаврюша! – проговорил он хмурым голосом. – Я вижу твое доброжелательство и то, что ты хочешь сделать для меня лучше… И не думай, что я артачусь, нет… Тут совсем другое! Может, мне тысячу раз самому приходило это в голову! Что же, на приходе жить хорошо, что и говорить! Когда-то мечтал об этом как о Бог знает каком блаженстве! Положим, ведь мы с тобой были дьячковские дети, росли в бедности и с завистью смотрели на то, как дети священника как сыр в масле купались. Все-то у них было: и теплые шубейки, и сласти, и игрушки, а мы ходили оборванцами, по праздникам получали бублики да скверные грошовые пряники, а играли старым колесом от водовозной бочки. И тогда я мечтал: стану хорошо учиться, чтобы быть попом! Хорошо быть попом! Но пришли другие времена, и стал я о другом мечтать! Эх, Гаврюша, ты этого не понимаешь! Может, оно и слава Богу, что ты этого не понимаешь! Хотелось бы жить так, чтобы не только пить да есть да в гости ходить, но чтобы и польза какая-нибудь от твоего существования была… Вот она, идея! Простая, незамысловатая, а и ее мы в карман спрятали. Кто у нас так живет? Никто! А я разве живу так? Нимало! Только и думаешь о том, где бы денег достать, чтобы прокормить себя и семейство. Вот оно что глупо и обидно!.. Эх, пьянствовать начать, что ли? Видишь, уже сам наливаю! Хе-хе!..

Он действительно сам налил четвертую рюмку и выпил.

– А вот больше и не дам! Довольно! – сказал отец Гавриил и переставил графин на другой стол. – Довольно, Вася!

– Довольно так довольно! Я на все согласен! – с какой-то неестественной развязностью произнес Василий Леонтьич. – Слышишь, Гаврюша, на все согласен! Ну, хочешь, сейчас вот пойду и подам прошение в попы? Скорчусь, съежусь, скажу: виноват, простите! А? желаешь? Что ж, в самом деле? Ты думаешь, мне это не надоело? Вот сейчас, например, перед твоим приходом дворник в пятый раз приходил за квартирной платой… Двадцать семь рублей… И тех нет! Не глупо ли? А? Желаешь?

– Вася! – тихо, вкрадчиво сказал отец Гавриил. – Если бы ты это в другом виде сказал…

– В каком виде? Ты думаешь, что это я четыре рюмки выпил, так от того? Ошибаешься! Ну, хочешь, я тебе признаюсь… Еще за два месяца до твоего первого приезда я думал об этом… Да, думал, только никому не признавался… Знаешь ли ты, что меня так и тянет в рясу, куда-нибудь на приход, в глухую деревеньку, чтоб никто о тебе не слышал, чтоб подальше было от этих проклятых делишек, от всей этой гадости… С детства мечтал, подумай! Ведь срослось это с душой и телом… Иной раз у меня бывает какая-то необъяснимая тоска… И все по нем – по приходу, по спокойной жизни, по душевному миру… Да живи себе с мужичками, возись с их маленькими нуждами и ни о чем не заботься.

– Так за чем же дело стало, Вася? – почти радостно спросил отец Гавриил.

– Самолюбие не позволяет! Больно уж победоносно это тогда мы отказались от духовного звания, и вдруг… Вот в чем причина.

– И никакой причины нету!.. Я уже просил отца благочинного, и он пообещал устроить!..

Василий Леонтьич нахмурился.

– Просил? Как же ты мог просить? Кажись, я тебе не поручал…

– Ты, Вася, не сердись… Ведь добра тебе хочу… Только поэтому собственно и решился… И еще я хотел сказать тебе… Ты не обидься… Вот ты говорил, что за квартиру нечем отдать. Возьми у меня сотенную… По-братски!.. На приходе заработаешь, рассчитаемся…

Василий Леонтьич будто ничего этого не слышал и не видел, как отец Гавриил вынул откуда-то из-за пазухи толстый бумажник и начал отсчитывать рублевки. Он крепко задумался. Легкий хмель помогал ему делать быстрые мысленные скачки и решительные заключения. Подогретая фантазия слишком ярко рисовала ему разницу между его теперешним мучительным прозябанием, когда все мысли и чувства поглощены одним вопросом: где и как заработать? – с той беззаботной жизнью среди деревенской тишины, простоты нравов и полной независимости. И ему уже казалось, что остаться в теперешнем положении ему немыслимо. Каким-то холодом его обдавало при мысли, что завтра он опять пойдет к патрону, с трудом выпросит какое-нибудь пустяшное пятирублевое дело о похищении фунта гвоздей, затем оденет фрак и отправится к судье и станет выжимать из себя слова и всячески распинаться ради выеденного яйца… Противно это, не по вкусу ему, не по характеру… И так всю жизнь, всю жизнь! Тогда как все его вкусы, все мечты детства, все воспоминания – влекут его в другую сторону. Не глупо ли это?

Он поднял голову и ударил ладонью по столу.

– Знаешь что, Гаврюша? Пойдем к благочинному! Пойдем сейчас! Такая минута нашла, а другой раз, пожалуй, и не найдет…

Он говорил торопливо и при этом быстро встал и взял шапку, как будто бы боялся, что «минута» может сейчас пройти. Отец Гавриил немного растерялся, но скоро оправился, убрал свои рублевки «пока», поспешно позвонил и расплатился.

– Вот и хорошо, вот и превосходно!.. – говорил он. – Отец благочинный будет рад, очень будет рад! Он добрый – отец благочинный и непременно все уже устроил!..

Они сели в извозчичью пролетку и поехали к отцу Гервасию.

V

Прошло три недели. В воскресный день губернский собор был набит народом, шумно и гулко звенели колокола. Служба кончилась; архиерейская карета, запряженная четверней цугом, подъехала к главному входу, вышел архиерей, сел и уехал, а колокола долго еще гудели, и народ толпой сыпал из церкви, расходясь затем по площади во все стороны.

Уже толпа значительно поредела, когда на паперти показалось духовное лицо в новенькой черной рясе, с короткими волосами на голове. К нему подошла дама в пестрой шляпке, в широкой летней накидке, и они, разговаривая, пошли по площади.

В духовном лице не так-то легко было узнать недавнего адвоката, появлявшегося у мировых судей во фраке, с портфелем, с взъерошенной прической непокорных волос, с мрачным, подавленным, а иной раз и злым видом. Теперь у него был вид человека, совершенно присмиревшего после того, как долго и неукротимо бунтовал. Ряса и черная поярковая шляпа шли ему необыкновенно. Всякий, взглянув на него, сразу сказал бы, что он рожден для этой одежды. Высокий, слегка сутуловатый, неловкий, с бледным лицом, обрамленным небольшой бородкой, он, еще не побывав на приходе, уже походил на сельского священника, приехавшего сдать благочинному метрические книги и кстати купить жене и детям на платья. Как нельзя более подходила к нему и шедшая с ним дама. Это уже почти правило, что у худощавых батюшек бывают толстые и внушительные матушки, и наоборот. А Лидия Павловна глядела именно такой матушкой, которая лет десять откармливалась на вкусных панихидных хлебах и вкушала беззаботный деревенский покой.

Они шли быстро, и лица у них были чрезвычайно серьезны. Видно было, что они вполне освоились со своей новой ролью, нимало не смущались и вообще знали, что делали.

Когда среди прохожих попадался кто-нибудь знакомый, останавливался и, взглянув на них с некоторым удивлением, кланялся с улыбкой, они отвечали ему степенными поклонами, не признавая ни этого удивления, ни улыбки.

– Ты теперь куда? – спросила Лидия Павловна.

– Я зайду в «Московскую» гостиницу и возьму номерок на четыре дня. А потом выпровожу вас с мамашей!.. – деловым тоном ответил Василий Леонтьич, который теперь был уже собственно – отец Василий. – А ты иди домой, уложи последние вещи и расплатись за квартиру. Из ста-то рублей, которые дал брат, много ли осталось?

– Семьдесят!.. Хватит на все. Только в деревню приедем с тремя рублями…

– Ничего. Вам на четыре дня хватит, а там я приеду…

– И сейчас же начнется доход?

– Сейчас же и начнется!.. – с усмешкой ответил отец Василий.

– Как хорошо! И за квартиру ничего платить не надо?!

– Ничего! Дом церковный. Да еще земля есть. Сорок десятин! Хлеб сеять будем, свой баштан заведем, арбузов, огурцов, баклажанов – сколько хочешь! Своя птица, домашний скот… Лошадь заведем!..

– Ах, как хорошо, как хорошо!

– Только первым долгом – надо брату отдать сто рублей!..

– Да, да, непременно… Ах, твой брат – такое золото! Мне его расцеловать хочется!..

На перекрестке они разошлись. Лидия Павловна пошла на свою старую квартиру. Тут, во дворе, уже стояли две подводы, готовые забрать весь их домашний скарб. Приход, который получил отец Василий, назывался Мурзаки и отстоял от города верстах в тридцати. Отец Василий должен был четыре дня служить в церкви архиерейского дома: это было положение для всех новопосвященных.

Достижение сана и прихода стоило ему гораздо меньших усилий, чем он ожидал. Отец Гервасий сказал кому следует, и, благодаря его консисторским связям, дело не встретило никаких затруднений. «Для вас, отец Гервасий, – сказал ему секретарь, – мы всякого можем посвятить». А когда Ливанский представился архиерею, то услышал отеческое внушение, но все относившееся к прошлому, то есть к измене своему призванию. На возвращение же его смотрели, по-видимому, даже с удовольствием. Принято было во внимание и то, что Ливанский учился в университете, и ему ради этого дали один из порядочных приходов и недалеко от города. Была также подана надежда, что, если он хорошо себя зарекомендует, то его со временем переведут в город, «потому что, – как объяснили ему, – нам нужны ученые люди»; но Ливанский, которому до боли надоела жизнь в городе, в душе заранее отказался от этого блага, решив навсегда похоронить свою «ученость» в деревне.

Через полчаса пришел и отец Василий, и началось деятельное укладывание скарба на подводы. Дамы торопились, потому что надо было поспеть к вечеру. Дворник, еще три недели тому назад довольно презрительно смотревший на плохонького адвоката, не платившего за квартиру на заднем дворе, теперь подобострастно помогал укладываться, сняв шапку и все время держа ее в руке. Он то и дело подбегал к Ливанскому и Лидии Павловне и обращался к ним с вопросами из-за пустяков, чтобы лишний раз назвать их «батюшкой» и «матушкой». Дамы, наконец, уехали, а за ними потянулись две подводы с немногочисленным имуществом помощника присяжного поверенного; но имуществу этому, после того как оно стало имуществом сельского священника, без сомнения, было суждено изрядно умножиться. А через четыре дня и сам отец Василий катил на почтовых в Мурзаки, уже теперь чувствуя себя человеком, который после долгих скитаний пришел, наконец, в свой дом, где уютно, тепло, где ему по себе, где столько насиженных местечек, знакомых углов и сладких и горьких воспоминаний.

Всю дорогу ему мерещилась притча о блудном сыне.

Крылатое слово

Очерк

I

– Ох ты, горе мое горе! Ничего ты с толком не умеешь сделать! И живет же человек на свете, пятьдесят восемь годков живет, и никакому понятию не научился… Горе, да и только! А еще тытарь, староста церковный. Не пойму я, за какую благость тебя только выбирают. О Господи, прости мои прегрешения!

– Хе-хе-хе-хе! за какую благость! А за такую вот благость, что взяли да и выбрали. И не то чтобы как, а на четвертое трехлетие… И тоже похвальный лист имею. А похвальный лист даром не дадут. А тебя вот не выбрали, потому ты есть баба; баб не выбирают, и похвального листа тебе, сколько ты тут ни хорохорься, ни вовек не дадут, потому ты опять же таки баба… Хе-хе-хе!

– Да ты мне не разводи, сама знаю, что я баба… А ты скажи, хорошо ли ты батюшку просил?

– А известное дело – хорошо. Как следует. Говорю: «Батюшка, мы для вас всей душой, уж так бы обрадовали, что и объяснить не могу, вот как обрадовали бы. Всю бы, – говорю, – жизнь помнили!».

– Ну а он?

– А он мне в ответ: «И рад бы, – говорит, – Омельян Григорьевич, да не могу по своей старости. У тебя, – говорит, – народ будет все пьющий, а я, сам знаешь, по своей старости не употребляю… Что ж, я только, – говорит, – других-прочих конфузить буду… по своей старости…».

– Гм… А у Скорохода, небойсь, был! Скороход, можно сказать, простой мужик, а у него он был, а ты – тытарь… Как же это так? Скороходиха теперь по всему селу трубит: «А у нас батюшка был, а у нас батюшка был!». А теперь еще прибавит: «А у тытаря не был, к тытарю не пошел!». Вот ты какая мямля, Господи, прости мои прегрешения!

– Э, пускай ее горланит! Ей же хуже – глотка заболит. А зато у нас будет старшина, и писарь сказал: «Всенепременно буду». Учитель так даже с превеликой радостью! Ну, о дьяке, Андроне Андроновиче, и говорить нечего… Нет, а знаешь кто еще обещал прибыть? Самый-то главный…

– Уж не церковный ли сторож Сидорка на закуску?

– И нисколько не сторож. А обещал прибыть сам господин урядник…

– Ну?

– Чтоб я с этого места не встал! Я его, можно сказать, поймал за конский хвост прямо среди дороги. Он катил верхом в Буцыловку – там на первый день праздника мужики кабак разнесли и шинкаря Абрамку на воротах за ноги вниз головой повесили… Этакий народ – разбишака[86] эти буцыловцы. Так вот он и скакал туда – Абрамку спасать. А я ему дорогу перерезал, да коня за хвост: «Постойте, – говорю, – господин урядник, так и так, вечерком на третий день праздника пожалуйте в мою хату, уж не обесчестьте, – говорю…» – «С удовольствием, – говорит, – только вот Абрамку выручу, там, – говорит, – в Буцыловке мужики нахваляются его вниз головой повесить, а может, уже и повесили, так он, бедняга, вниз головой висевши, еще, чего доброго, зальется… И супругу, – говорит, – приведу…» Вот как!

– Гм… Оно так, а все же жалко, что батюшки не будет… Хоть бы часок один, минуточку одну посидел, все бы сердцу моему легче было!.. А то ведь Скороходиха теперь… Ах ты…

И тут Горпина, не докончив своего восклицания и вместо этого махнув только рукой, схватила рогач и порывисто сунула его в печь. Печь была широкая, поместительная, и в ней в это время совершались интересные явления, которые можно было познавать одновременно тремя органами чувств: зрением, слухом и обонянием. Там красовались и издавали свойственный им аромат такие вкусные вещи, что даже сам батюшка, несмотря на свою старость, на которую он так любил ссылаться, не устоял бы перед таким соблазном. В самом центре печки, посреди пылающих кирпичей, на длинном железном листе лежал молоденький поросенок с тоненьким хвостиком, свернувшимся колечком, и с наивно-удивленной мордой. Его нежная, молочная шкурка уже начала подрумяниваться, а сам он слегка подпрыгивал на своем железном ложе. Бока его были раздуты, из чего надлежит заключить, что внутри у него была превкусная начинка из гречневой крупы, ибо всякий мало-мальски понимающий дело человек знает, что никакой другой начинки поросенок переносить не может. Направо, на круглой сковородке, жарилась индюшка, почтенная, мясистая индюшка; но сейчас же было видно, что она без начинки. Слева же скромно кипели в сметане пять небольших карасиков, которым, как пище по преимуществу постной, собственно, здесь было и не место, но в том-то и дело, что дьяк Андрон Андронович никакой другой закуски после водки, кроме карасей, не признавал и даже на первый день Пасхи, разговляясь, все-таки карасем закусывал. Что же касается того снадобья, что клокотало в огромном горшке в самой глубине печки, то состав его был известен только одной Горпине, но, должно быть, там заключалось что-то очень важное, потому что Горпина именно туда торопливо направила рогач и переставила горшок на легкий огонь. При этом снадобье, появляясь от времени до времени на верхушке горшка в виде мельчайших пузырьков, как-то загадочно мурлыкало, поросенок издавал энергическое шипение, иногда даже переходившее в свист, индюшка, плавающая в кипящем масле, рассыпалась перепелом, а караси, несмотря на то что испытывали горькую участь, спокойно и рассудительно балагурили между собой, медленно и основательно пропитываясь сметаной, и из всего этого получалась своеобразная аппетитная симфония, какой не сочинить ни одному музыканту в мире.

Переставив горшок, Горпина придвинула к себе поближе поросенка и, придав ему более удобную позу, отодвинула его обратно; потом то же самое сделала с индюшкой, затем перевернула карасей на другой бок, поправила еще кирпич в печи и тогда только отошла прочь. Омельян Григорьевич, ввиду столь серьезного занятия, какому предавалась Горпина, разговора не продолжал и сидел молча на лавке. Он положил обе руки на колени и опустил свою седую голову с таким безнадежным видом, словно на душе у него было великое горе; так поняла это и Горпина. Она остановилась перед ним с раскрасневшимся от печного жара лицом, с высоко подтыканной юбкой, опираясь правой рукой на рогач.

– Чего ты голову повесил? – спросила она не без некоторого оттенка участия в голосе.

– Да я себе думаю: и для какой надобности время дарма пропадает? – серьезно ответил Омельян Григорьевич. – Уже и солнце зашло, и в хате сумрачно. Собирались бы люди и делали дело. Ей-богу!..

– Ах ты-и! Дело делать! Слава тебе Господи, еще два раза сегодня успеешь нализаться! Ишь зачем человек убивается! Ну, так ступай, зови гостей! А я к тому времени управлюсь! Да не забудь фершала с жинкой покликать!

– Вот это дело! Ей-богу! Вот это я люблю! Эх, да и старуха же у меня! Сама любит выпить и мне не мешает!

Эти слова Омельян Григорьевич сказал весело и радостно и, совершенно сбросив с себя всякую тень уныния, схватил свитку и шапку и вышел из хаты.

Омельян Григорьевич Конопленко, а по-уличному Щербатый, любил выпить, но только по праздникам. В будние дни его ничем нельзя было заставить пропустить лишнюю рюмку, то есть седьмую, потому что шесть рюмок не производили на него никакого действия. Зато в праздник он уже считал своим долгом быть пьяным и, кажется, думал, что это долг всякого порядочного человека. Когда же наступали святки или Рождество, он хватался за них, как школьник хватается за каникулы, и старался не пропустить даром ни одного дня.

Деревенская улица, куда вышел Омельян Григорьевич, была вся засыпана свежим снегом. Крыши хат, верхушки деревьев, стогов сена и соломы, поверхность реки, а за рекой степь, которой конца не было видно, – все это было покрыто белоснежной пеленой, от всего веяло приятной радостной свежестью. Омельян Григорьевич, полусогнув по привычке свою высокую фигуру и надвинув шапку на уши, пересекал поперек широкую улицу, роясь своими высокими сапогами в снежных сугробах. Он обошел все хаты, где жили его званые гости. Трудно определить, как долго ему пришлось путешествовать по снегу, но когда он возвращался домой с самого дальнего конца села, где обитал урядник, то было уже совсем темно, небо все было закрыто тучами и на нем не светили ни звезды, ни месяц. Когда же Омельян Григорьевич пришел домой и зашел в хату, но не в ту хату, где происходил у него разговор с Горпиной и где жарился поросенок с компанией, а в другую, которая была через сени и называлась горницей, – то он застал тут уже почти всех своих гостей, сидевших за длинным дубовым столом, накрытым белой скатертью с узорчатыми краями. В комнате было светло и пахло по преимуществу жареным поросенком, который и во всех других отношениях преобладал над прочими предметами, стоявшими на столе.

II

– А, Омельян Григорьевич! – радостно воскликнули разом дьяк Андрон Андронович и фельдшер. – Вот так хозяин, позже гостей приходит!

Старшина, его супруга, а также супруга фельдшера выразили то же самое чувство радости на лицах.

– Одначе это… непорядок… ге!.. – промолвил старшина, в сильной степени не отличавшийся красноречием и почему-то оканчивавший каждую свою фразу неопределенным звуком «ге». – Непорядок, Омельян Григорьевич! Мы уже по четвертой прошлись, а ты… ге!.. Догоняй-ка, догоняй!..

– Это справедливо! – подтвердил фельдшер. – Должо́н догонять!

– Где уж мне угнаться за вами?! – сказал Омельян Григорьевич таким смиренным тоном, будто и в самом деле четыре рюмки для него что-нибудь составляли. И при этом он ни слова не сказал о том, что, зайдя на минутку к уряднику, он просидел у него добрых полчаса, причем вместе с хозяином они благополучно дошли до шестой. Он только прибавил: – Господин урядник с супругой скоро прибудут!

Дьяк Андрон Андронович молча взял полштоф, выстроил рядышком четыре рюмки, наполнил их и выразительно подмигнул на них левым глазом Омельяну Григорьевичу. Дьяк Андрон все свои чувства выражал преимущественно левой частью лица, которая у него была очень подвижна. Особенно глаз умел изображать самые тонкие оттенки чувств, то закрываясь совсем или наполовину, то вздрагивая, то широко раскрываясь, то Бог знает еще что выделывая. Остальные же части лица в это время спокойно бездействовали в полной уверенности, что левый глаз выразит все что нужно. Дьяк Андрон представлял из себя субъекта жиденького во всех отношениях. Сам он был щуплый и худосочный, лицо у него было круглое и маленькое, и он сам называл его «мордочкой», рыжая бородка давала возможность пересчитать все составлявшие ее волосы, а уж косичка, которая торчала на затылке, имела до того жалкий вид, что о ней лучше и не говорить.

– Ну, Омельян, наляцы и успевай! – проговорил Андрон сильно охрипшим от праздничного песнопения и от других причин голосом. – А доколе не выпьешь, мы с тобой и разговаривать не станем!

– Справедливо! – подтвердил фельдшер. – Омельян Григорьевич имеет выпить все четыре разом, в противном случае и мы от дальнейшего отказуемся!

– Ге… – сказал старшина в знак того, что он присоединяется к этому заявлению.

Омельян Григорьевич стал над рюмками и задумался, как будто в самом деле ему предстояло совершить трудный подвиг.

– Попробую, – промолвил он. – А доберусь ли до четвертой, не знаю, – он взял рюмку и, обращаясь к старшине, прибавил: – За ваше, пан старшина! – и выпил. – Попробую еще! – проговорил он и взял другую рюмку. – За ваше, пан фершал! – и тоже выпил. – А уже третью как Бог даст. Боюсь, как бы не поперхнуться! – взял третью и, не поперхнувшись, выпил. – Ох, одна осталась, сиротка! Да иди уже, иди, Бог с тобой!

И тут Омельян Григорьевич выпил четвертую, стремительно бросился к поросенку, схватил целую ногу и стал закусывать.

– Не дай Бог, – говорил он, напихивая в рот хлеба, – этак-то запоздать на целых четыре рюмки!

Гости поощрили его одобрительными восклицаниями. В это время дверь растворилась и на пороге показались две фигуры. Одна принадлежала Горпине, которая, любовно обхватив обеими руками блюдо с только что поспевшими пирогами, жеманно пятилась назад и вбок, уступая кому-то дорогу.

– Проходите, милости просим, пожалуйте! – говорила она тоном любезной и радушной хозяйки.

– Нет, сперва вы, у вас ноша… Прошу вас! – промолвил гость, со своей стороны пятясь назад и вбок.

– Э, господин прохвессор наук! – воскликнул фельдшер, старшина произнес свое «ге», а Андрон сделал соответствующее движение левым глазом.

После такого дружного приветствия учитель Сиромахин решился войти, забыв долг вежливости по отношению к Горпине, обремененной пирогами. Вслед за ним вошла и Горпина.

Сиромахин снял длинное коричневое пальто и положил его на табурет поверх старшинового кожуха. Он подошел ко всем по очереди и с солидной вежливостью пожал всем руки, а потом занял предложенное ему место на стуле. Андрон сейчас же начал настаивать на том, чтобы учитель догнал компанию, и уже готов был выстроить в ряд четыре рюмки, на что фельдшер заметил, что это справедливо, но Сиромахин сказал вежливо, но в то же время и непоколебимо:

– Нет, я не могу. Я не привык. Со второй рюмки пьянею.

И при этих словах он почему-то покраснел. Сиромахин краснел чуть ли не после всякой сказанной им фразы. Он недавно только был выпущен из учительской семинарии, учительствовал всего только год, был молод и необыкновенно застенчив. Его обычным занятием в обществе было – теребить свою русую бородку и кусать зубами концы ее. Как бы ни было общество весело и оживленно, он почти все время молчал и имел вид человека, который собирается с мыслями и вот-вот скажет что-нибудь значительное. Происходило это оттого, что Сиромахин, получивший известное образование, справедливо считал себя стоящим выше всех деревенских обывателей, за исключением разве батюшки, и полагал, что на его обязанности лежит всегда говорить умно и так, чтобы всякий видел, что это умно сказано. Между тем мысли у него все были какие-то неповоротливые, приходили слишком поздно, так что иногда случалось, что только на другой день он придумывал какой-нибудь необыкновенно удачный ответ на вчерашнее замечание. Простых же мыслей он совсем не хотел выпускать в свет и поэтому всегда изображал молчаливую фигуру. Андрон говорил по этому поводу: «Ну, когда-нибудь Сиромахин таки огорошит нас! Недаром он все сидит да думает». А фельдшер так выражался: «Прохвессор наук завсегда должо́н мышлением заниматься».

По случаю прихода учителя выпили по пятой, которая для Сиромахина была первой, а для Омельяна Григорьевича – одиннадцатой. На этот раз закусывали горячими пирогами с рисом, яйцами и вязигой. Пироги оказались до того вкусными, что Андрон решился изменить карасям и великодушно сделал честь пирогу, промолвив при этом: «Ну и пироги же! Прямо, можно сказать, – пряники!».

Не успели гости крякнуть хорошенько после пятой, как в горницу ввалились новые лица, а именно урядник и писарь со своими супругами. Так как никто больше не был приглашен, то пиршество можно было считать формально установившимся. Урядник, после того как он снял со своих плеч волчью шубу, оказался в полной форме, с погонами на плечах, в высоких сапогах и с шашкой. Это был высокий, стройный мужчина, краснощекий, далеко еще не старый, с самоуверенным, вызывающим взглядом и дерзко торчавшим коком на голове. Жена его – худенькая, сильно помятая женщина, в шерстяном платье и дамской шляпке с белыми кружевами, совершенно терялась перед ним. Совсем обратное отношение представляла другая пара. Писарь Антиохов был на вид полным ничтожеством перед своей супругой, которая в длину была под стать самому уряднику, а в ширину – не имела себе никого равного среди присутствовавших. С лицом красным, здоровым и энергичным она наводила Андрона на мысль, что ее правильнее было бы повенчать с урядником, а судьбу Антиохова соединить с судьбой урядничихи, каковую мысль он не раз и высказывал. Антиохов во всех отношениях напоминал блоху, и притом мелкую и голодную. Маленький, худенький, с черными головой, усами, бородкой, глазами и даже зубами, он не ходил, а прыгал и казался прыгающим даже тогда, когда сидел на месте. Язык у него был – жало; он то и дело норовил кого-нибудь уязвить, обидеть, обесчестить словом, и даже самый голос его не был способен ни к какому другому выражению, кроме едкого и обидного. Таков был писарь Никодим Петрович Антиохов; но к этому все привыкли и на его обидные слова никто не обращал никакого внимания.

III

Урядник сразу и не поморщившись «догнал» компанию, а писарь согласился только на половину.

– Не могу, печенкой страдаю! – пояснил он.

Что же касается дам, то они пользовались льготным положением и пили вино и вишневку; это не мешало глазкам смазливой и бойкой фельдшеровой супруги щуриться и блестеть по-соловьиному, а Андрону, жена которого уже три года, по причине болезни ног, не вставала с постели, двусмысленно посматривать на нее.

Присутствие урядника естественно повернуло разговор на события в Буцыловке, причем публика больше всего интересовалась тем, как висел на воротах Абрамка.

– Да неужто же вниз головой? – спрашивал Омельян Григорьевич, который никак не мог себе представить почтенного Абрамку в таком странном положении.

– В полном смысле! – отвечал урядник звонким, ясным голосом, напоминавшим звук трубы, раздающийся в открытом поле при крепком морозе. – Можете себе представить: прискакал это я в Буцыловку, торопился, все одно – как бы на крыльях летел, коня в пену вогнал, вообразите себе, – и что же я вижу! Вокруг кабака – толпа. Я, само собою подразумевается, нагайкой направо и налево, «Дорогу!» – кричу, – дали дорогу… Подъезжаю к кабаку, вижу – можете себе вообразить – бедный Абрамка висит пятками вверх, а головой вниз, полы кафтана отвернулись и закрыли ему лицо; висит бедный Абрамка и даже не кричит, а только стонет хриплым голосом, а жена его, Рузька, сидит на земле, то есть прямо на снегу, и воет, прямо по-волчьи воет. Вот народ! А мужики стоят и смеются. И заметьте, этаким манером он уже больше часу висит! «За что?» – спрашиваю. «А за то, – говорят, – что у него в кабаке на первый день праздника уже водки не хватило!» А? как вам покажется? За то, что водки не хватило! А? Так это ж, говорю, оттого, что вы, такие-сякие, еще с сочельника пьянствовать начали, да и водки жрете столько много, что на вас и трех кабаков не хватит… А они мне: «Что ж, это нам было очень обидно. Праздник – и вдруг водки нет. Коли взялся кабак держать, так и исполняй свою обязанность!». Каково? «Вот мы, – говорят, – его и повесили для острастки!» Я, разумеется, Абрамку сейчас же снял с ворот и отдал Рузьке. Вот какие дела делаются!

– Н-да! – сказал Антиохов, и уже по одному этому звуку можно было понять, что он собирается сказать какую-то едкость. – Н-да! Абрамка вам за это не привез два ведра водки?

– Привез, только не два, а одно! Что ж такое, что привез? Я не вижу ничего! Сегодня привез, и мы с Омельяном Григорьевичем попробовали…

– Хороши урядники! – язвительно продолжал писарь.

– А что ж такое? Это не взятка! Я так смотрю: с моей стороны лицеприятства никакого не было. А ежели человек благодарность чувствует, я не препятствую… Так, Марко Иванович? – обратился урядник к старшине.

– Оно… Так оно есть… ге!.. – подтвердил старшина, у которого перед глазами уже начал расстилаться первый туман.

– Старшина ничего не понимает! Что он может понимать супротив меня? – настаивал Антиохов, желчно блистая своими маленькими черными глазками.

– И охота вам! – с добродушной усмешкой промолвил Андрон. – Ведь у него, у Антиохова, печенка страдает! Вот он и злобит!

– Нет, что ж, я хочу правильно рассудить, – говорил урядник, – ежели я человеку жизнь спас, так неужели запретить ему благодарность чувствовать?..

Тут и старшина, и фельдшер, и все дамы жестами и восклицаниями засвидетельствовали, что урядник совершенно прав, а Омельян Григорьевич налил по восьмой, придерживаясь, разумеется, домашнего счета.

Учитель Сиромахин все время, по обыкновению, сидел молча, но мысленно он принимал деятельное участие в разговоре. Он чрезвычайно серьезно обсуждал вопрос: можно ли запретить человеку чувствовать благодарность, ежели ему спасли жизнь? Вопрос этот он разрешал в утвердительном смысле, но только не знал, как быть с ведром водки, присутствие которого рядом с чувством благодарности казалось ему как бы неуместным. И это обстоятельство помешало ему выразить вслух свое мнение.

После того как прошлись по восьмой, фельдшер откашлялся и сказал:

– Нет, отчего же благодарность не взять? Да это что! Вот я вам расскажу случай, который имел место в бытность мою в том же фершальском звании в местечке Станиславе, знаете? Это было, как бы не впасть в ошибку, в тысяча восемьсот семьдесят первом году… Да-да, семьдесят первом…

Надо заметить, что фельдшер считал себя неотразимо занимательным рассказчиком и никак не мог допустить, чтобы в каком-нибудь обществе другой рассказчик взял над ним верх. Не расскажи урядник про Абрамку и не заинтересуй он этим слушателей, быть может, фельдшер промолчал бы, и гости Омельяна Григорьевича Щербатого никогда не узнали бы о том, что было в 1871 году. Но раз это случилось, фельдшер почувствовал себя призванным рассказать. Здесь будет кстати пояснить, что рассказчик происходил из военных и сообразно с этим носил усы и бакенбарды, пробривая подбородок. Волосы на голове он стриг очень низко, вследствие чего его большие уши еще более резко выдавались. Наконец, остается прибавить, что фамилия его была Отрыганенко и что Андрон называл его в глаза – Авдеем Саввичем, а за глаза – «рудой собакой», потому что он, по выражению того же Андрона, был «весь рыжий».

– В том году в нашей местности проявилась сильная ипедемия, то есть, по просторечии сказать, – болезнь, – продолжал Отрыганенко, – болезнь, надо сказать, непонятная, и даже сам земский доктор, когда он приехал, и я его, как по моей должности, спросил, что за болезнь и какое ей, то есть, латынское будет название, так он мне сказал: «А черт ее знает, и сам не разберу! Давайте на всякий случай олеум рицини[87] с эмульсией амигдалии[88] и притом оттяжной горчишник ставьте. А там посмотрим».

Андрон перебил его:

– Нет уж, вы, Авдей Саввич, по-латынски с нами не разговаривайте. Я, хотя и дошел до третьего класса уездного училища, но ей-богу, даже латынской азбуки не помню!..

– Ах, прошу извинения! Я упустил из виду, что вы не специэнты этого дела! – с улыбкой превосходства промолвил Отрыганенко: – Олеум рицини – это просто касторка или рецынка, которой мажут юхтовые чоботы для мягкости, а эмульсия амигдалии – это миндальное молоко. Так-с. Сказал это доктор и уехал. А болезнь, имейте в виду, большею частью на желудок падала, животы то есть подводила, но, между прочим, и в жар, и в холод бросала. Вот я и начал приспособлять. Первой попалась мне одна баба; закатил я ей этого самого состава и оттяжной горчишник, то есть, на поясницу поставил. И извольте видеть, на другой день она Богу душеньку свою грешную отдала. Что ж, я тут виновен? Доктор приказал, а я должон выполнять…

– Постойте, постойте! – опять перебил его речь Андрон. – А как звали бабу? – при этих словах он налил водки во все рюмки.

– А на что вам? Право, не помню доподлинно. Кажись, Федосья…

– Ну, так за упокой души Федосьи надлежит выпить! – заметил Андрон.

Это предложение вызвало общий восторг, и все выпили за упокой Федосьиной души. А фельдшер продолжал:

– Впоследствии того я приступился, по своей должности, к одному парню и стал его лечить…

– За упокой, что ли? – спросил Андрон и опять взялся за штоф.

– Успеешь. Стал я его лечить и лечил целых четыре дня. Крепкий парень был, устойчивый. Я ему восемь горчишников предоставил, а этой самой микстуры влил в него три чайных стакана. Но на пятый день парень, как ни был крепок, не выдержал и пошел на свидание с бабой…

– Я ж говорил! Вы, Авдей Саввич, скажите, скольких вы еще лечили, так мы уже разом, сообща, за упокой выпьем, а то ежели за каждого, так и водки не хватит! – заметил Андрон.

– Да вы погодите, имейте терпение! Самое-то главное впереди! – остановил его фельдшер. – После этого приключения вышло такое дело, что все моментально выздоровели. Хожу это я по местечку, прихожу в один дом: нет ли кого больного? Нет. В другой – нет! В третий, пятый, десятый – нет больных, все выздоровели. Что за казус такой? Невозможное событие! Нет, думаю я себе, тут дело неладное, тут скрывается какой-то туман! И порешил я заходить в хаты без опросу, прямо сказать – напролом. Захожу в одну, в другую, в третью… Батюшки мои! Везде больные валяются. Что такое? Что это означает? «Ты чего, – говорю я одному, – бабу свою больную скрываешь?» А он берет меня за руку, отводит в угол и, что вы думаете, – говорит: «Господин фершал! уже будьте так милостивы, не лечите ее, я вам за это два мешка жита принесу, ей-богу, принесу!». Посмотрел я на него и подумал: что мне? Два мешка жита – хорошо, а леченье мое и в самом деле никуда не годится. Согласился. В другую хату пошел: там девка за живот держится. И тут Христом Богом просят не лечить, мешок проса и миску яиц предлагают. Эге, думаю я, так вот в чем секрет! Ну, ладно же, я теперь знаю, что делать! И стал я делать такую дипломатию: чуть прослышу, что в которой-нибудь хате больной завелся, сейчас беру свою стклянку с микстурой и пакет с горчишниками и иду. Смотришь, мешок какого-нибудь добра и заработал. И я вам скажу по совести, что за время этой самой ипедемии я свез в город на продажу, чтобы не соврать вам, воза четыре зерна, да так еще деньгами карбованцев с тридцать заработал. Вот какое приключение. Вы вот насчет благодарности сомневаетесь! А что такое благодарность? Нет, вы вот такую штуку придумайте, понимаете? Доктора, скажем так, берут за леченье, а я за нелеченье брать умудрился! Вот какое приключение!

Рассказ фельдшера произвел такое сильное впечатлениe, что в первую минуту все молчали и только моргали глазами. Первым опомнился старшина и сказал:

– Н-да!.. Это ловко… ге!.. Это даже чересчур ловко… ге!..

– Вот так премудрый Соломон Авдей Саввич! Истинно, Соломон премудрый! – воскликнул в свою очередь Андрон, у которого, в сущности, от водки уже рябило в глазах, но он на этот счет не подавал никакого виду. Самое глубокое впечатление произвел рассказ на учителя Сиромахина. Он выпил всего лишь две рюмки водки и уже перешел на вино; но голова его совсем не привыкла к хмелю, и в этот момент он ощущал то приятное волнение, какое бывает при начале опьянения.

В груди у Сиромахина боролись теперь два чувства. Как очень еще юный человек, хотя простой и недалекий, но почти не тронутый жизнью, он чувствовал, что рассказ фельдшера есть в сущности повествование о некоей подлости, и в нем поднимался протест, о котором хотелось заявить публично. Но в то же время он видел, что Отрыганенко после своего рассказа сделался героем, все на него смотрели, все признавали его ловкость, ум. И тут у него выплывало наружу чувство тщеславия; хотелось и самому сделаться хоть на минуту героем. Рассказать что-нибудь, какую-нибудь пакость, по поводу которой сказали бы: вот так ловко! Умно! Но увы! Он в своем прошлом не находил ничего подходящего. Оно было бледно, бесцветно и пока – честно. И в то время как эти два чувства боролись в нем, причиняя ему страдание, он краснел и молчал, изредка потягивая из стакана глоток плохого вина.

– Удивительно! – нетвердым голосом, прищуривая посоловелые глазки, промолвил Омельян Григорьевич. – Вот если бы этак-то нам с тобой, Горпина! А? Славно бы?

– Дурень! – ответила ему Горпина. – Туда же лезет!

– Дурень так дурень! Выпьем, честны́е гости!

Выпили. У честны́х гостей явилась необходимость почаще протирать глаза, потому что они никак не могли разглядеть, где сидит Андрон, где урядник, а где Антиохов. Сам Антиохов, несмотря на «страдание печенки», превысил меру до того, что, имея намерение протянуть руку к пирогу, попал пальцами в самую глубину поросячьей начинки.

IV

Тем не менее Антиохово «страдание печенки» взяло свое, и он с чрезмерной ядовитостью промолвил, не обращаясь ни к кому:

– Не знаю, как кто думает, а по моему мнению, это… поступок не того… не… благородный…

– Пф… Тоже сказал!.. – презрительно заявил фельдшер. – Неблагородный!.. Пф!..

– А что ж? И говорю, что неблагородный! И повторяю: неблагородный поступок! Что же вы имеете возразить? – высоким голосом вызывающе промолвил Антиохов.

– Оставьте его… Это у него страждущая печенка вопиет! – сказал Андрон; но ни Антиохов, ни Отрыганенко не слышали его замечания. У обоих гневно блистали глаза, и они смотрели друг на друга, как петухи перед боем.

– Что? – спросил фельдшер, гордо приподняв свою рыжую голову. – А то, что не вам бы, пан писарь, говорить это! Вот что!

– Как так! – воскликнул писарь уже совсем каким-то взбудораженным голосом и даже подскочил на месте.

– А так! – ответил Отрыганенко, все продолжая смотреть на него по-петушиному.

– Да нет, ты говори как! Ты не виляй! Пущай все слышат!

– А так, что за тобой тоже грешки водятся! – крикнул фельдшер, отвечая ему «ты» за «ты».

– Какие?

– Kaкиe? Ого-го! Может быть, сказать какие? а? Ты хочешь, чтобы я сказал? а?

Как ни рябило в глазах у Омельяна Григорьевича, тем не менее он разом почувствовал две вещи: что дело принимает дурной оборот и что он, как хозяин, должен как-нибудь успокоить рассвирепевших гостей. Та же самая мысль пришла и Горпине, и они, не сговариваясь, приступили к выполнению хозяйского долга. Омельян Григорьевич обратился к писарю:

– И охота вам, Никодим Петрович, раздражаться… Ей-богу! Мало ли какое слово говорится в компании? Эх, ей-богу…

Горпина же сказала фельдшеру:

– Да оны ж больные! Ну как можно на больного человека обижаться, когда у них в печенках повреждение?..

Но ни писарь, ни фельдшер не поддались увещаниям.

– Говори, говори! – кричал Антиохов. – А я послушаю. Говори, рыжая собака!

– A-а! Так ты так! Изволь, сделай такое одолжение! Я скажу, сейчас, даже сею минуту! А помнишь Явдоху? а? Помнишь? Или забыл?

– Явдоху? Какую такую Яв…доху? – спросил писарь, и голос его точно вдруг перервался, словно крошка хлеба или собственная слюна попала ему в дыхательное горло.

– Какую? А ту самую, что сына ее, Антона, ты в солдаты отдал на место Степана Швеця… А? Теперь помнишь? А сказать тебе еще, сколько ты взял за это с Швеця? Сказать? Полтораста карбованцев! Ну, что ж ты молчишь? Ну?

– Ты… ты… ты… – Антиохов буквально задыхался и никак не мог сказать того, что хотел. Лицо его сделалось зеленым, а глаза окружались почти черными пятнами. – Ты… врешь, руд…ая с-со-бака! Ты… ты… я тебе в м…м…орду…

И он уже простер свои щупленькие ручки по направлению к «морде» фельдшера, но был удержан урядником.

Наблюдательный человек мог бы заметить, что во время этого зловещего диалога глаза старшины вели себя очень странно. До сих пор они с пьяной рассеянностью смотрели то на фельдшера, когда он рассказывал свою историю, то на Андрона, когда тот пускал свои юмористические замечания, то на полштоф, когда из него наливали в рюмки, то на рюмки, когда в них наливали из полштофа. Одним словом, видно было, что глаза его ничем не были стеснены и свободно, хотя и без всякого смысла, переходили от предмета к предмету. Теперь же, как только было произнесено слово «Явдоха», глаза старшины в одно мгновение перестали интересоваться всем на свете и начали глубокомысленно изучать стоявшую перед старшиной тарелку с недоедками от поросенка, индюшки, пирогов и прочего.

– А, в морду? – продолжал между тем фельдшер. – Ты хотел дать мне в морду? Так я ж тебе еще прибавлю: а недоимку с Голоновских крестьян кто два раза получил? а?..

Тут старшина не выдержал и вмешался в разговор.

– Да ну же, господин фершал… Ге… Охота вам!.. Видите, он будто бешеная собака взбеленился… Дайте ему спокой!..

Слова эти были сказаны вполне добродушно, с искренним желанием водворить мир. Но мог ли простоватый старшина предвидеть, к чему поведет его замечание? А вышло Бог знает что такое. Писарь Антиохов моментально, как мяч, выскочил из-за стола и очутился среди горницы.

– Я бешеная собака? я бешеная собака? – хрипел он таким голосом, словно его давили за горло. – А-а! Так и ты на меня идешь, пан старшина! Так вот же тебе! Пущай и об тебе знают: Явдохиного-то сына мы с тобой вместе спровадили в солдаты и деньги, полтораста рублей, от Швеця – пополам разделили: тебе семьдесят пять и мне семьдесят пять… Да-а! Нет, нет, не качай головой. Еще ты на эти деньги пару волов купил на ярмарке, и до сих пор они у тебя есть, эти волы, да, да-а! Пущай знают! Чего глазами заморгал?

– Знать не знаю, ведать не ведаю, честна́я компания, что он такое говорит! – промолвил старшина дрожащим, испуганным голосом. – Это все он выдумал!

– Выдумал? А недоимку тоже выдумал? – продолжал писарь, уже не помня себя от злости. – Недоимку-то, я думаю, мы тоже пополам поделили! И еще ты мне тогда, прохвост этакий, шесть рублей и восемь гривен недодал, зажилил! Обещал на Покрову отдать, а с тех пор уже четыре Покрова прошло… Ха!.. Да что-о? Я еще скажу! Кто водкой подпаивал мужиков, когда выбирали старшину? а? Нет, ты меня задел, так я уже не замолчу… Нет! я ничего не прощу!..

Фельдшер вытирал платком лоб, очень довольный, что писарь оставил его в покое и напал на старшину. При этом он взглянул на Андрона и выразительно подмигнул ему, как бы говоря: «Каковы молодцы! А ведь это я их вывел на свежую воду!». Андрон ответил ему левым глазом. Он с жадным любопытством слушал спор между старшиной и писарем. Ничего в свете так не любил Андрон, как подобные сильные столкновения, и одного только от души он желал – чтобы спорщики наконец подрались. Это было бы для Андрона настоящим блаженством. Он боялся, чтобы пожар как-нибудь не потух, и находил, что старшина слишком слаб и мало кипятится. Он обдумывал, как бы его разжечь, и в этих видах заметил, подмигивая со всем свойственным ему лукавством:

– Ого-го, пан старшина, как он вас не хвалит… Что ж вы ему спускаете?

– А ты, дяче, лучше уже молчи… Ге!.. Лучше, говорю, молчи!.. Не мешайся! – отрывисто и глядя на него исподлобья ответил старшина.

– A мне чего молчать? – немножко обиделся Андрон, потому что старшина обратился к нему на «ты» и вместо «Андрона Андроновича» сказал «дяче». – Мне чего молчать? Мне же из недоимки ничего не досталось…

– А может, из другого чего досталось… ге!.. Так ты уже помалчивай!..

Андрон вышел из себя и стукнул кулаком по столу.

– Ах ты, свинячье рыло! Ты смеешь мне так говорить, необразованность ты толстокожая, скимен рыкающий!.. Из чего мне досталось?

– А вот пущай тебе это Омельян Григорьевич скажет, ему лучше знать, ге!.. Он тытарь…

– Омельян Григорьевич! Из чего мне досталось? Ну-ка, скажи, из чего мне досталось!

– Нет, ты постой! – кричал между тем писарь, наступая на старшину. – Я еще вот что скажу: третьего года предписание было…

– Из чего мне досталось? Говори же, Омельян, из чего мне досталось? – не отставал в свою очередь Андрон от тытаря, который склонил было уже голову на стол.

Омельян Григорьевич махнул рукой:

– Э, что там! Охота вспоминать старое!.. Ну, там были грехи, так у кого ж их нет? Известно, один Бог без греха…

– Какие такие грехи? Я желаю знать, какие грехи? – настаивал Андрон.

Ему приходилось сильно напрягать свой охрипший голос, потому что между ним и Омельяном Григорьевичем сидел старшина, на которого летели бешеные стрелы Антиохова. Этот перекрестный огонь буквально потрясал низкие своды горницы.

– Да оставьте, Андрон Андронович, охота же вам, – лениво отнекивался тытарь, которому хотелось спать, – за грехи перед Богом отвечать будем…

– Да ты не юли, ты говори прямо! – Андрон уже чувствовал, что его какая-то сила подмывает на бой. Должно быть, это была сила дюжины рюмок. – Ты меня уже оконфузил! Какие-такие грехи? Я, брат, свечами церковными не торгую, и вино церковное не покупаю, и муку для просвир не доставляю, так мне не из чего наживаться… Вот что! А? скушал?

После этих слов Андрона с Омельяном Григорьевичем сделалось нечто страшное. Он выскочил из-за стола с лицом багровым, с налившимися кровью глазами. Он даже не кричал, а ревел и бил себя кулаком в грудь, и при этом почему-то глаза его наполнились влагой.

– Ты… ты мне говоришь? Ты меня бесчестишь? Вино? М…муку? с…вечи? Я – хозяин… Я – всему селу звестен… у меня по… похвальный лист!.. А ты, ты что? Я – тытарь… я – четвертое трехлетие… выбран миром… а?.. А ты что? Ты – метла церковная, ты… нет, ты докажи, докажи!.. Вино? какое вино? где оно?

– Ха-ха-ха-ха! похвальный лист! Ха-ха-ха-ха! четырех индюков отвез благочинному, вот тебе и похвальный лист! Сам я тебе и посоветовал, ха-ха-ха-ха! А вино? Да вот оно самое и есть! Разве это не церковное вино? Сладенькое, все ж пробовали!..

Андрон схватил со стола бутылку с красным вином и потряс ею в воздухе. Омельян Григорьевич поднял кулаки и замахал ими над своей головой. Его всего трясло и передергивало.

– Честна́я компания! – торжественно обратился он ко всем гостям. – Я молчал, потому как сам я хозяин и обязан… А теперь не могу. Сил моих нету… Он говорит – вино… может, и было когда, что бутылку какую взял… грешный человек… А он, Андрон, это мне вот как известно, – с начасточки ворует… Он, то есть, просвиры пишет, и ежели, к примеру, баба дает за упокой душ сродников четыре копейки, так он две на часточку, а две в карман… это я по чистой совести говорю! А когда они с батюшкой с крестом по хатам ходили, так он самую лучшую колбасу, которую Скороход пожертвовал, в своем собственном кармане от батюшки утаил и меня еще тою колбасою угощал… Вот вам!

В одно мгновение Андрон сделал кошачий прыжок и вцепился пальцами обеих рук в бороду тытаря, который, ради обороны, тузил его кулаками по спине. В это же самое время старшина восстал во весь свой могучий рост и своей огромной лапищей теребил густые черные кудри Антиохова. Антиохов пищал и царапался, как обозленный котенок. Бабы повскакивали со своих мест и принялись уговаривать и разнимать врагов. Все смешалось в какую-то безобразную кучу. Где-то раздавался сиплый голос Андрона, повествовавший о какой-то кадильнице с серебряными бубенчиками, которые будто бы оказались медными, а покупал-то кадильницу Омельян Григорьевич. Антиохов, точно откудова-то из глубокой ямы, пищал о шести рублях и восьми гривнах, недоданных ему старшиной при дележке таинственной недоимки. Бабы плакали.

V

Урядник окинул собрание строгим начальническим взглядом и властно подошел к полю битвы.

– Постойте! – сказал он своим звонким благородным тенором. – Драться я не могу дозволить!

И при этих словах он стал обеими руками раздвигать кучу.

– Что-о? – послышался чей-то голос, уж нельзя было и разобрать чей, – а ты кто такой?

– Я кто такой? я урядник… я – власть! Драться не могу дозволить! Это беспорядок… это нapyшение тишины и спокойствия…

– Да ты не очень-то здесь хорохорься… Ге!.. я сам тоже власть! и про тебя кой-что… Ге… кой-что знаем!.. с Абрамки четыреста рублей взял за открытие кабака… В незаконном сожитии с девкой Аришкой находился и по cиe время состоишь… При живой жене… ге!.. Тоже!.. Власть!..

– А? как ты смеешь? А? мне? уряднику? Ах ты… м-мужичье!.. М-мазепа ты неумытая!..

Совершенно естественно, что руки урядника, простершиеся было в толпу, чтобы водворить тишину и спокойствиe, оказались в бороде старшины. Бабы, потеряв всякую надежду унять расходившиеся страсти, принялись отчаянно выть.

Учитель Сиромахин в сильном волнении шагал взад и вперед по земляному полу горницы, между дверью и печкой. В голове его, разгоряченной хмелем, мысли перепрыгивали одна через другую, а в груди клокотало новое чувство, которого он и сам еще не понимал хорошенько. Всего двадцать один год жил он на свете и видал немного. Случалось ему видеть пьяных людей, изредка приходилось и самому выпивать, – люди веселились, смеялись, подчас и плакали; бывало, что и ссорились и дрались, но никогда еще он не слышал, чтобы люди с такой откровенностью рассказывали про себя и про других – им в лицо такие истории. И ведь это ясно как день, что все эти истории достоверны, и те, кому они приписывались, даже не отрицали их. Так что же это выходит? Выходит, что вся эта «честна́я компания» – воры и взяточники; тот ворует церковное добро, другой – общественное, третий лицеприятствует, взятку берет, четвертый злоупотребляет своей профессией… И со всеми этими людьми он, Сиромахин, считающий себя честным человеком, живет, компанию водит, руки им жмет, хлеб-соль с ними ест и считает их лучшим обществом в селе…

Пока еще шли одни только разговоры, он вслушивался и недоумевал, никак не будучи в состоянии признать, что это говорится не в шутку и что все это правда. Но когда слова перешли в дело, он возмутился, вскочил со своего места и, движимый клокотавшим в нем чувством, бешено зашагал по комнате. Он не знал, как ему быть. Разнимать их, усовещевать – не сто́ит. Взять пальто и шапку и уйти – недостаточно. Ведь они тогда подумают, что он просто струсил и убежал от драки. Нет, он уйдет из этой компании, но прежде покажет им свое глубокое возмущение. Они должны знать его мнение о них. Он должен им высказать его и тогда уйдет.

И Сиромахин действительно подбежал к столу и крикнул таким гневным и зычным голосом, какого и сам в себе не подозревал:

– Послушайте! Все вы мерзавцы и подлецы! Всех я вас пре-зи-ра-ю!

– Ишь ты, нашелся святой… – попытался было ему кто-то ответить среди продолжавшейся всеобщей драки. Но он не остановился:

– Под суд вас всех отдать следует… Под су-уд!

И, подкрепив свое возмущение громким и презрительным плевком, он схватил пальто и шапку и стремглав вылетел из горницы в сени, а потом на улицу.

Словно удар молнии с громом ворвался в хату Омельяна Григорьевича и попал в самый центр свалки и коснулся каждого из принимавших в ней участиe. Все отшатнулись в разные стороны и как бы опешили.

«Под суд!» – еще носилось в воздухе полное горячего возмущения и гнева восклицание учителя Сиромахина и каждому ударяло в ухо и сверлило где-то в мозгу. «Под суд?! А что ежели и в самом деле под суд?..» – мелькнуло у каждого в голове, и мигом прошел хмель, и все стояли неподвижно, смущенные, боясь поднять глаза и посмотреть друг другу в лицо.

Первым пришел в себя Андрон. Он поправил рукой косичку, сбившуюся с затылка на самое темя, и промолвил каким-то особенным благолепным голосом:

– Наваждение!.. Воистину наваждение бесовское!

Старшина развел руками и сказал:

– Ге!..

– А нуте ж бо выпьем по тринадцатой! – любезно проговорил Омельян Григорьевич, усердно почесывая левой рукой затылок. – Да забудем это… Ей-богу!..

– Забудем!.. – промолвил кто-то ему в ответ.

Андрон налил в рюмки водки, и все молча выпили по тринадцатой.

Было уже за полночь. В маленькое окошко видно было, как хлопьями падал снег и ветер разносил его по воздуху и в разных местах нагромождал целые горы. Рослая писарша благочестивым голосом завела разговор о том, что надо ждать урожайного года, по причине обилия снега. Писарь Антиохов тяжело дышал и сопел, изнывая от расходившегося «страдания печенки». Разговор тянулся вяло. Об учителе Сиромахине никто не заикнулся ни единым словом, как будто его и не существовало на свете…

Игра слов

Очерк

Дьяка Арсентия звали в два места. Батюшка еще утром, после обедни, сказал ему:

– Приходи к нам вечером, Арсентий! Ты человек неженатый, тебе негде… И матушка будет рада!

На это Арсентий, конечно, поклонился, не сообразив всех обстоятельств дела, и обещал непременно быть.

Но когда уже вышли от обедни и весь народ расползся по селу, и Арсентий направился из церковной ограды в церковный же дом, на пути ему встретилась здоровая краснощекая дивчина в цветном шерстяном платке на голове, в городской ватной кофте и в высоких сапожках. Эта встреча произвела на него такое впечатление, что у него щеки зарделись и глаза заблистали. Он приподнял свою черную поярковую шляпу, которая так шла к нему, что он даже в морозы не решался заменять ее шапкой, и сказал, весь почему-то сияя:

– Доброго здоровья, Горпина Игнатьевна!

– А вы приходите к нам вечерять! – вместо приветствия ответила ему Горпина. – И батька просил, и мамка наказывала!

В первую минуту он не сообразил, что́ из этого может получиться, но вдруг вспомнил, что он дал слово батюшке. Он хотел было возразить, обернулся, но Горпины уже не было: юркая как кошка, она уже исчезла.

Арсентий взялся за голову и почувствовал в ней боль, что с этой головой случалось всегда, когда в ней заводились «трудные» мысли.

Дьяк Арсентий… Не следует, однако, представлять его непременно в узеньком кафтане, с жиденькой бородкой, с тонко заплетенной косичкой на затылке. Ничего подобного не было. Это был дьяк новой формации, не носивший ни кафтана, ни косички, ни даже бородки, а одевавшийся совершенно по последней моде, разумеется, той моде, какая была в Збрыдловке и даже в уездном городе. Он брил то место, на котором у него не хотела расти борода, а росло Бог знает что, любил носить пестрые галстуки и отлично умел завязывать их морским узлом и вообще одевался настолько франтовато, что отец Зиновий, очень строгий в своих приговорах, называл его «вавилонской блудницей», намекая этим на пристрастие Арсентия к деревенским дивчинам. Но Арсентий был молод, ему было всего каких-нибудь 25 лет, и конечно, такое пристрастие ему можно простить.

Но среди дивчин, к которым у него было пристрастие, все же он выделял Горпину, и не потому, чтобы она была пригожей других, – Боже сохрани, в его глазах все дивчины были хороши, – а единственно потому, что у ее батьки, Игната Шины, было две мельницы – одна на горе, а другая на ровном месте, – и соответственно этому всякого добра много. Арсентию надо же было когда-нибудь жениться, как и всякому другому человеку, – мало ли что может случиться. Ну, вдруг захотят его дьяконом сделать, а две мельницы, да даже и одна мельница, – вещи не вредные. Что же касается Игната Шины, что же еще может быть более лестного для солидного хозяина, как выдать дочку за дьячка и таким образом породниться с лицом духовного звания. А уж о Горпине и говорить нечего. Она спала и видела себя дьячихой…

Ну, так вот какое положение. Когда Арсентий вошел в сени церковного дома, то окончательно понял, что сделал непоправимую ошибку.

– Ах ты, доля моя горькая! – воскликнул он вслух. – Ну и голова же у меня! Недаром еще в семинарии говорили, что это не голова, а бочонок с квасом!

Эти слова он произнес, не замечая, что за столом у него сидит и смотрит на него с бесконечной иронией, прищурив левый глаз, гость.

– А ты на это дело наплюй, Аря! Да возьмись за ум! – промолвил гость, почему-то звонко щелкнув пальцами.

– Викеша! Ты откуда? – радостно воскликнул Арсентий, увидев своего неизменного друга и почуяв в его голосе что-то ободряющее. Это был Викентий Продумченко, человек с очень длинным носом, длинными ногами и со столь же длинным титулом «исправляющего должность учителя приходской школы». Лицо у него было рябое и безволосое, хотя он и не брился. Дружба его с Арсентием завязалась еще в семинарии, где они оба вместе и общими усилиями ленились. Разница между ними была та, что в то время как у Арсентия в трудные минуты жизни ум неизвестно куда прятался, Викентий в таких случаях проявлял необычайную находчивость, а также и в том, что Викентий не признавал франтовства, одевался грязно, а Арсентия называл за его приличный вид «кавалером», и в том, наконец, что Арсентию свойственна была любовь к жизни и ко всем ее радостям, а Викентий говорил, что все это медного гроша не стоит и что если бы ему объявили, что завтра его повесят, он только попросил бы позволения выпить последнюю рюмку водки. Поэтому любимым его словом было слово «наплевать», которое он произносил с таким выражением, что всякому присутствовавшему при этом тотчас хотелось плюнуть.

– Да уж там откуда ни было… – ответил Викентий на вопрос Арсентия. – А ты чего нос повесил? Наплюй, говорю, и возьмись за ум!

– Гм… – скептически заметил Арсентий, – возьмись! Было бы за что взяться! А как ты за него возьмешься, когда его нет? Откуда я его возьму?

– Откуда? А вот откуда!

И при этих словах Викентий вытащил из кармана гигантскую бутылку зеленого стекла, а из другого – бумажный сверток, и все это водрузил на стол.

– Вот он – источник вдохновения, ручей оживительной влаги! Понял? А прочее – одна игра слов!

Разумеется, Арсентий понял, что это была водка, а в бумаге – соленый огурец, как потому, что был еще пост, так и потому, что нет на свете лучше закуски после водки, как соленый огурец. Но и он, во всякое другое время способный отнестись к этому только одобрительно, теперь взглянул на это неблагосклонно.

– Э, куда теперь! Я и так ума не приложу! Ты лучше посоветуй!

– И посоветую! – ответил Викентий и, не обращая внимания на его неодобрение, разыскал две рюмки, вытер их бумагой и приготовился к пиршеству. – Садись и рассказывай!

Арсентий сел и начал рассказывать про свои затруднения. Викентий же в это время налил водку в рюмки и так выразительно чокнулся своей рюмкой с его рюмкой, что Арсентий, без всякой душевной борьбы, взял ее и выпил, а затем рука его естественным путем сама потянулась к огурцу. А тем временем рюмка была вновь полна, и таким образом дьяк незаметно для самого себя осушил их пять. Рассказ его, начатый тихим, подавленным голосом, уже сопровождался, по-видимому, ненужными ударениями кулаком по столу и такими странными восклицаниями:

– Батюшка что? Разве я его боюсь? Даже нисколько! Ежели бы в другое время, я бы и не посмотрел… Наплевать бы – и делу конец! А то ведь – кутья, понимаешь? Все одно как бы служба… Невозможно! Понимаешь ты?

Викентий только подмигивал ему и наливал вновь. Тогда Арсентий переходил к другому затруднению и высказывал тоже свободные взгляды.

– Опять же Шина… Что такое Шина? Мужик, и больше ничего. Что у него две мельницы, эка важность! Мельница? Что такое мельница? Ветер, и больше ничего!.. Ветер дует, а крылья вертятся… Вот тебе и мельница…

И он при этом губами изобразил ветер, который дует, а руками – крылья мельницы. Но крылья действовали так решительно, что зацепили лежавшие на столе огурцы и кстати – метрическую книгу, ведение которой лежало на обязанности дьяка Арсентия. И то и другое распласталось по полу.

– Ничего, – сказал Арсентий, – это не вредно.

– Наплевать! – подтвердил Викентий и налил еще по одной.

Должно быть, прошло много времени, пока зеленая бутылка совсем опустела, потому что вот уже на дворе сумерки, которые кажутся еще темнее оттого, что идет густой лапчатый снег. Арсентий ни капли уже не беспокоится по поводу своего затруднения. Он решил его так просто, как только мог решить истинный мудрец. Ему почему-то пришло на ум выражение Викентия: «А прочее – одна игра слов». Он и решил, что батюшка и матушка, и Игнат Шина, и его жена, и кутья с взваром[89], и даже самая Горпина со своим приданым в виде двух мельниц, – что все это есть не более как игра слов, и что сто́ит ему только выйти из дому и пойти прямо, и он тотчас найдет все, что ему надо. А что ему надо, этого он и сам не знал.

И он вышел на улицу. Вот батюшкин дом. Знакомые зеленые ворота. Маленький палисадник, обнесенный высоким плетнем. Он весь в зелени. Цветы цветут, и от них так и веет чудным ароматом ладана, смешанного со смирной. Чудеса! Двадцать четвертое декабря, на дворе стоит мороз, снегу нападало по колено, а у батюшки в палисаднике – весна… «Ну, это игра слов, это ясно!» – думает Арсентий. А цветы зреют, зреют, и вот уже на них появляются плоды. «Какие славные просвиры! – думает Арсентий. – Как удались! Дьяконше ни за что таких не испечь! У нее все выходят какие-то приземистые, а ведь дерет по семи копеек! Где же справедливость?»

А у батюшки в доме светятся огни, значит, трапеза готова. Отлично. Он входит во двор, на него накидываются собаки. У батюшки злые собаки, огромные, мохнатые, они бегут к нему, становятся на задние лапы, падают в его объятия и целуются с ним. Но он так привык уже к невероятному, что считает его в порядке вещей.

– Однако, пожалуйте! Вас ждут! Только за вами и остановка! – вдруг раздается нежный тягучий голос матушки. Она стоит в сенях, держа свечку в руке.

Он входит в горницу. За столом сидит батюшка, по правую его руку – матушка, а по левую – мельница, не та, что стоит на горе, а другая, которая на ровном месте. Мельница машет крыльями и улыбается ему и говорит: «Я твоя!».

– Хорошо! – отвечает Арсентий. – Только как же ты моя, когда я еще не женился на Горпине?

– Это ничего! – говорит мельница. – Тебе и не надо на ней жениться, а ты женись на мне!

– Как? На мельнице?

– Ну да! что же тут такого? Разве ты не знаешь? Вышло предписание! Всем дьячкам жениться на мельницах. Ведь я сирота, у меня ни отца ни матери… И за это тебя дьяконом сделают…

И мельница заплакала. Арсентию стало жалко ее. Как же, в самом деле? Сирота, ни отца ни матери. Кто ее возьмет? И притом выгодно: дьяконом сделают и своя мельница есть.

– Хорошо! я женюсь! – отвечал Apceнтий.

– Так по рукам? – спрашивает Шина, который неизвестно каким образом оказался здесь.

– По рукам! – отвечает Арсентий. – А мельницы отдашь мне?

– Одну теперь, а другую – когда умру!

– Ладно! Ну, Горпина, поцелуемся! Теперь ты почти что дьячиха!

Он целуется, но вовсе не с Горпиной, а с матушкой, а Горпина вместе с отцом благочинным, который приехал, очевидно, делать ревизию, восседает на облаке и носится над столом.

– Однако же надо и кутьи поесть! – говорит матушка, указывая на яства, стоящие на столе. Тут и кутья, и взвар, и жареный лещ с кашей, и жидкий капустняк[90], и пироги с рисом. И, сказавши эти слова, матушка поднялась и всем своим грузным телом села в блюдо с пшеничной кутьей… Это было с ее стороны так странно и так нехорошо, что даже батюшка на нее покосился и сказал:

– Негоже!..

…Кадильный дым клубами подымался из всех кадильниц, певчие пели стройно и согласно, протодьякон гудел своим могучим басом. Где-то раздавалась музыка, но не обыкновенная земная музыка, а небесная, райская музыка. Вдали виден был пейзаж: зеленая поляна, по ней ручеек течет, за ручейком – горка, на горке мельница, на мельнице – крылья, а на одном крыле сидит Горпина и манит Арсентия пальцем. И слышится таинственный звон колокола…

Тогда Apceнтий стремительно бежит на средину комнаты, падает на колени и, сложив молитвенно руки, восклицает:

– Ваше преосвященство! Я женюсь на Горпине! сделайте меня дьяконом! Самым маленьким, хотя бы самым маленьким дьяконом! Ваше преосвященство!

И вдруг он получает сильнейший щелчок в нос… Кто это? Перед ним заспанное рябое лицо Викентия.

– Аря, Аря! вставай! к заутрене звонят! Сейчас батюшка придет! Народ собирается… Ну и дрызнули же мы с тобой, Аря!.. ой-ой-ой!

Арсентий осматривается. Он лежит на полу в соседстве с огурцом и метрической книгой. Над ним стоит Викентий со свечой в руке. И в самом деле звонят к заутрене. Он схватывается и начинает приводить себя в порядок.

– Фу-ты! – бормочет он, протирая глаза. – Так это, значит, была одна игра слов! Ах ты, Господи Боже мой! Кутью, значит, мы проспали! Ну, будет же мне нагоняй от батюшки, да и от Горпины!

– Наплюй! – философски заметил Викентий и, отворив настежь дверь, впустил в комнату струю морозного воздуха, чтобы окончательно привести в чувство Арсентия.

Надежда и упование

Рассказ

Наконец-то он приехал.

Старая попадья, неся на плечах дрожащую голову, украшенную седыми волосами, вышла за ворота и, когда извозчичья бричка со станции была уже от нее в ста шагах, приготовлялась сказать и была уверена, что скажет:

– Милый мой сын! и как же я тебе рада! Дай же я тебя к сердцу прижму! И сколько же лет я мечтала о том, что увижу тебя, и ночей не спала, все ждала…

Но когда экипаж остановился у ворот и из него вышел так давно жданный гость, ей ничего не удалось сказать. Слезы сдавили горло, слова застряли где-то, и она вдруг сделалась нема.

Старый батюшка, отец Маркел, – бодрый, победоносно носивший свою длинную белую бороду, с быстрыми юными глазами – надел новую рясу, чтобы достойно встретить своего старшего сына, и встретил его на пороге дома, благословил, перекрестил большим крестом и в глубоком молчании заключил его в объятия.

А кругом и отовсюду выглядывало множество народа: и взрослые, и дети, все разные, но в то же время и чрезвычайно схожие. У всех на лицах было что-то общее: смуглый цвет кожи, темные глаза, как и у него. Но у каждого было и что-то новое, свое.

Он спрашивал себя: кто эта высокая дама с такими строгими чертами лица? Ах, да, – вспомнил он, – это сестра его: она лет на десять моложе его, он помнит ее девочкой. А эта – полная, с таким простодушным веселым лицом? Да, да, это другая сестра его. Ее он почти не помнит. Ее оставил он в доме совсем ребенком. А этот юноша, другой, мальчуганы, девчонки в коричневых платьях с белыми передниками – это все их дети, его племянники.

Его братья давно все поженились и сделались священниками, его сестры повышли замуж и стали попадьями. Мужья их остались на приходах, а их с семьями вызвал сюда старый отец Маркел ради приезда сына.

«Ваш старший брат, наша надежда и упование, обещал приеxaть нынешним праздником, – писал отец Маркел, – приезжайте и вы. Когда еще будет такой счастливый случай, чтобы повидать его?..»

И он со всеми здоровается, всех целует, всех заключает в объятия, хотя почти никого не знает. И все смотрят на него, и у всех на лицах написано скрытое изумление, какое-то разочарование и как будто недовольство. И он сам смотрит на них, потом на себя, и ему кажется, что он – человек из другого мира, с другой планеты.

И ему писал старик: «Ты – наша надежда и упование, дорогой наш Григорий Маркелович!». «Надежда и упование! – думает он, глядя на свое отражение в старом зеркале со множеством черных пятен на стекле. – Это они – надежда и упование, здоровые, цветущие, полные жизни, а я…»

Высокий, худощавый, с бледным лицом пепельно-серого цвета, с вялыми, холодными глазами, слегка согбенный, с редкими волосами на голове, сквозь которые просвечивала бледная кожа черепа, со скудными усами и бородкой, – он сам себе казался мертвецом среди этой шумливой, энергичной, исполненной живых, непочатых сил семьи…

Старая мать смотрит на него и тихонько качает головой: «Какой он! какой он!», и все – старшие и младшие – думают то же.

Не таким представляли его сам отец Маркел и вся семья. Григорий Маркелович Благомыслов оторвался от семьи очень давно, лет пятнадцать тому назад. Бог знает как это вышло. Все младшие – два брата и три сестры – остались в духовном звании и пошли по старой, протоптанной предками дорожке. Братья кончили семинарию и сделались священниками, сестры вышли за богословов, и все размножились; если бы отец Маркел мог собрать все свое племя, то дом не вместил бы его.

А он отделился. Из семинарии пошел в академию, потом свернул с дороги и поступил на светскую службу. Дельный, образованный, усердный, он стал на хорошую линию и вот теперь уже действительный статский советник. Он не прерывал отношений с родными. Аккуратно два раза в год он посылал отцу Маркелу письма; изредка приходилось ему хлопотать для родных, устраивать какого-нибудь родственника на казенный счет или добиться для зятя скромной награды. Ему ничего не стоило сказать два-три слова, а им это казалось могущественным покровительством.

Родные уважали его, гордились им, и все им завидовали, что у них есть такой покровитель.

В этот год, ради движения по службе, он взял важное место в губернском городе. Это была временная служба, которая должна была его быстро двинуть вверх, он это знал. Губернский город отстоял от родного села верстах в пятидесяти, и тут-то отец Маркел настойчиво позвал его к себе. Трудно было ему решиться. У него ведь своя семья – жена, всегда недостаточно здоровая, бледная, нервная, малокровная; сын, способный, но слишком нервный мальчик, подававший большие надежды. Он привык быть с ними, он сжился со своей семьей. Отец Маркел звал его с женой и сыном, но куда тут! Они не вынесли бы и одного дня без своей обычной обстановки.

Он приехал дня за два до праздника. Сперва он как-то не мог сообразить, много ли у него всех родственников. На каждом шагу попадались разных возрастов дети, но ему казалось, что все это одни и те же. Но потом мало-помалу он привык различать их. В тот же день в доме отца Маркела был торжественный родственный обед.

– Уж извини, Григорий Маркелович, – сказал отец Маркел, – приехал ты в постное время. Все постимся; чем богаты, тем и рады.

Тут, за обеденным столом, он узнал, что родных у него больше двух десятков. Все сидели вокруг длинного стола. В первый же день ему пришлось огорчить свою семью. На том краю стола, где сидел он, была поставлена закуска. Великолепный вяленый рыбец, чудные маринованные синиe баклажаны, которыми старая попадья гордилась на всю губернию, и отличные грибы. Отец Маркел налил водки себе, ему и молодому богослову Виталию, который в этом году собирался кончить курс и потому заранее уже отпустил не только усы и бородку, но и волосы на голове, чтобы быть готовым к будущему принятию сана.

– Ну, за наше свидание после пятнадцати лет разлуки, Григорий Маркелович! – сказал старик и, взяв в руки рюмку с водкой, поднял ее.

– Но я не пью водки! – ответил Григорий Маркелович, отрицательно покачав головой.

– Что ты, Григорий Маркелович? Как же можно перед обедом не выпить водки? Да вот я – старик, а две рюмки пью. А Виталий совсем еще молокосос, а меньше трех не принимает.

– Не пью! – каким-то решительным и в то же время подавленным голосом повторил Григорий Маркелович.

– Но как же можно без рюмки водки? Ведь водка кровь горячит, аппетит придает.

– Мне вредно… Мой желудок не принимает… Притом пocле водки мозг утомляется. Я привык утомлять его работой.

– Ну, так наливки! Эй, попадья, ты что же это не поставила наливок? Давай-ка, угостим дорогого гостя, похвастаемся. Наливка-то у нас на редкость!

И отец Маркел принялся хвастать наливкой, а попадья встала, чтобы идти за ней в кладовую.

– Не трудитесь, мамаша, я наливок не пью! – остановил ее Григорий Маркелович.

– Да что же ты пьешь в таком случае? – спросил отец Маркел.

– Ничего… А разве надо непременно пить?

– Надо. Как же не надо? Коли нам от Бога даны пища и питие, значит – надо есть и пить… Ну, хоть вина выпей… Вон я купил бутылочку какого-то иностранного; не разберу только. Хотя и латинскими буквами написано, а как-то ничего не выходит. «Хамбертин» какой-то, что ли!

– «Шамбертен»! – сказал Григорий Маркелович, взглянув на этикет и затем пристально всматриваясь в марку. – «Бауэр» – хорошая фирма, – как бы про себя прибавил он, – но я предпочитаю «Раyля»…

– Гм… Так выпьешь, что ли?

– После, после, папаша. Я после обеда четверть стакана пью.

А дальше последовал еще целый ряд огорчений. Григорий Маркелович отказался и от маринованных баклажан, и от грибов; только рыбца, как бы для приличия, попробовал маленький кусочек.

– Вспомнила я, – говорит попадья, – что как был ты семинаристом, Григорий Маркелович, и приезжал домой, так до безумия любил постный борщ с сушеной рыбой, и сделала я для тебя постный борщ. Уж так хотела угодить, так хотела…

На лице Григория Маркеловича вдруг легла густая тень. Постный борщ с рыбой! Где-то в глубине души он ощутил ужас, а в это время перед ним уже стояла тарелка с борщом. Да, да, он действительно обожал это кушанье! Но ведь это было двадцать пять лет тому назад, когда он был юным семинаристом, вот таким, как этот племянник, который с наслаждением уплетает постный борщ из своей тарелки и при этом закусывает его огромным пирогом с рисом и грибами. Но тогда он еще не принимался делать свою чиновничью карьеру. Тогда он еще не прошел школы загородных ресторанов, малых и больших кутежей, когда в желудок вливалось несметное множество водок, коньяков, ликеров и вин. Он еще не был отравлен острыми соусами ресторанной кухни, прикрывающими плохие продукты; его кровь не застаивалась от многочасового сидения за письменным столом над каким-нибудь головоломным докладом, его легкие не отравлялись спертым воздухом канцелярии, его тело не было изнежено и разрыхлено жарко натопленными комнатами, теплой шубой на улице… О да, тогда еще ничего этого не было. И желудок его варил исправно, охотно принимая в себя все, что ни попадется. И он грустными глазами смотрит в тарелку и боится взять ложку и попробовать.

– Не могу… Не ем! – тихим голосом заявляет он.

– Да чем же мы тебя кормить будем? Господи ты Боже мой! Да если бы я знала, – воскликнула попадья, – да хотя бы ты два слова написал об этом! Я бы приготовила. Ну, вот судак жареный и огурцы, уж это-то можно… Опять не годится?

– Нет, не то, – пытливо внюхиваясь в запах судака, возразил Григорий Маркелович. – Судак – это хорошо; судак легко переваривается; рыба вообще хорошо усваивается желудком; но… но ведь это на постном масле. Постного масла мой желудок не переносит.

Старая попадья схватилась за голову:

– Ах я окаянная! Да как же это я забыла, что у вас в городе постного не едят! Да это же сейчас, в одну минуту. У нас еще свежий судак остался на завтра; сегодня только рыбаки вытащили неводом…

Он хотел остановить ее тихим мягким жестом, но она убежала; старые ненадежные уже ноги несут ее, ради сына, в кухню. Она распоряжается, гоняет девку Килину в погреб, приносят судака, чистят его, потрошат, рубят на куски; уже сковорода поставлена в печь, масло шипит в ней, и судак жарится. И вот его отнесли на стол. И тени на лице Григория Маркеловича расходятся; судак пахнет правильно; он ест его, осторожно вынимая из него косточки.

– Ну, теперь винца выпей, – говорит отец Маркел, – теперь уж, я думаю, можно!

Григорий Маркелович смотрит с сомнением на него и на бутылку.

– А что, не годится?

– Нет, не то… Но после рыбы я привык пить белое…

– Ах ты Господи! А я-то красного накупил! Думал, угожу, ан вот что…

– Нет, ничего, потом можно будет и красного…

– А теперь никак нельзя?

– Нельзя. Что поделаете? привычка! Я раб привычки.

Потом принесли какое-то белое кушанье, которое попадья назвала «бламанже». В сущности, Григорий Маркелович и к нему относился с большим сомнением, но не хотел делать из этого вопроса и попробовал, а потом запил красным вином.

– Эх, – воскликнул отец Маркел после oбеда, – теперь мы тебя угостим таким напитком, какого ты в обеих столицах не найдешь. Эй, попадья, вели-ка квасу.

Григорий Маркелович усмехнулся.

– Нет уж, квасу я не стану пить…

– Да ты не знаешь, какой это квас! Ведь его сама попадья делала. Игристый! Куда твоему шампанскому до него!..

Принесли квас и стали открывать его. Пробка с шумом выскочила и ударилась в потолок, из бутылки вылилась пена и залила и стену, и пол. Налили в стаканы; отец Маркел с наслаждением пил и приговаривал:

– Вот какой у нас квас! Где ты видел еще такой квас? Да ты попробуй, ты увидишь, что у вас и шампанского такого нет, как этот квас! Ты еще с собой возьмешь и жену угощать будешь…

Но Григорий Маркелович даже отвел глаза в сторону. При одном только виде этого напитка у него в желудке являлось какое-то томление.

– Ну, может, чаю выпьешь? Мы после обеда всегда чай пьем.

– Нет, чай я не пью; от чая бессонница у меня бывает.

– Так чего же?

– Вот если б чашечку черного кофе…

Но с кофе вышла маленькая история. В доме его не оказалось, послали к управляющему, а у управляющего он был смешан с цикорием, между тем Григорий Маркелович цикория вовсе не признавал; вышло огорчение.

Вечером были в церкви. Гость отстоял вечерню, потом пили чай, а Григорий Маркелович вместо чаю пил переваренную воду с сахаром. Он говорил, что это возбуждает пищеварение. Во время чая родня доедала обеденного судака и оставшиеся пироги.

– И как вы можете так много есть? – говорил Григорий Маркелович, с ужасом глядя на родню. – Вы даете желудку непосильную работу.

– А пусть его работает! – отвечал отец Маркел. – На то он и желудок, чтобы работать; чего ему лодырничать?

В девять часов вечера все улеглись спать; гостю отвели гостиную, которую превратили в спальню. Ему предложили мягкий пуховик и три пуховых подушки; ставни были притворены наглухо. Он пробовал лечь; не спится. Еще бы! В это время у них только из-за обеденного стола встают. Он лежал с раскрытыми глазами, потом встал, зажег свечу и начал ходить по комнате. Скрипнула дверь, и вошел отец Маркел в стареньком кафтане, с тревожным лицом.

– Что с тобой, Григорий Маркелович? Что не спишь?

– Да ведь рано еще…

– Как рано? Уж больше десяти часов; вся деревня спит.

– Мне это рано. Я ложусь не раньше двух часов, а встаю в одиннадцать. На службу езжу к часу. Нет ли у вас какой-нибудь книжки? Попробую почитать.

У отца Маркела нашлась книжка; это была старая, в свое время знакомая Григорию Маркеловичу «книжка»: «Слова и речи преосвященного митрополита Филарета».

Когда-то он читал ее с удовольствием. И Григорий Маркелович начал вспоминать о прошлом, о том, каким он был тогда здоровым юношей, какие у него были розовые щеки, упругие мускулы, горящие глаза; а теперь вон старое зеркало при тусклом свете свечи отражает его бледное, испитое, истерзанное нервной жизнью и однообразной служебной работой лицо. Спина его согнулась. И ведь ему всего только сорок первый год, а он уже старик – того не может, это ему вредно; он никуда не годится. Вот и мягкие пуховики ему дали, и тепло, и тишина, и заботливость, а ему не спится. А этот старик, его отец, – у него белая борода, у него на плечах семьдесят лет, а его желудок легко принимает и пироги, и водку, и эти ужасные маринады, при виде которых у него дрожь по спине пробегает, и борщ, и рыбу на постном масле. Каким бодрым голосом он служил сегодня вечерню! Какой у него прямой стан, какой юностью горят его глаза! И теперь он спит крепким, безмятежным сном. Да, карьера, карьера! Он сделал отличную карьеру! Многие, очень многие ему завидуют, и он далеко пойдет. Но как он пойдет? Чем пойдет? Разбитыми, дрожащими ногами… И зачем? Разве он может наслаждаться тем, что даст ему карьера? На все он смотрит тусклым взором пессимиста, ко всему относится с осторожностью, с боязнью. И много ли жить осталось? С его нервами, катаром, геморроем… Он сделал карьеру, но сократил жизнь. Сократил и испортил, обесцветив и тот остаток лет, который ему еще предстоит… Грустные мысли, скверные мысли! Книгу он отложил, ходить по комнате он не может, он боится, чтобы опять не разбудить и не встревожить отца Маркела; а меж тем уже три часа ночи. Опять скрипнула дверь, и выглянула оттуда смешная голова попадьи, его матери, в белом ночном чепце:

– Открыла глаза, – говорит попадья, – и вижу – у тебя огонь; встревожилась… А я уж встаю: надо птицу кормить. Ведь без меня не сумеют. Ложись, голубчик, что маешься!

Он лег и, наконец, забылся тяжелым сном.

Наступил сочельник. Опять за большим столом собралась вся семья. Но, Боже мой, что за ужасные вещи они едят! Но ему отдельно сжарили рыбу на сливочном масле. И странное чувство овладело Григорием Маркеловичем: он начал завидовать им, этим здоровым людям. Странное, неприятное чувство! Он завидовал и даже как будто ненавидел их. За что? Да именно за то, что они здоровые, что им все можно, и у них у всех целая жизнь впереди. Да, да, и даже у этого старика с длинной белой бородой, у его отца, впереди, может быть, больше, чем у него.

А потом опять бессонная ночь, когда во всем доме два десятка здоровых людей спят здоровым крепким сном. Затем утро, день, праздник, у всех удивительно радостные лица. Отец Маркел, старый отец Маркел, отслужил утреню и обедню, и ничего – ноги его крепко держат. Он успел уж побывать с поздравлением у старой помещицы, у управляющего – с крестом, петь у них тропарь и кондак, а потом еще будет ходить целый день по деревне и везде, в каждой хате, будет петь тропарь и кондак, а вечером привезут они полный воз всевозможных даров и будут делить между собой: он, дьякон и дьячок.

Теперь в большой комнате все собрались разговляться. На столе – всевозможные яства, несколько колец колбасы, толстые, сочные куски соленого сала, а в соседней комнате какое-то движение.

– Ну, – говорит старая попадья, – уж от этого ты не откажешься! Помнишь, Григорий Маркелович, как ты когда-то любил соляночку с колбасой и салом! Бывало, все праздники ничего другого хоть не давай. А, вот она!

И здоровая Килина, в праздничной белой рубахе с красными разводами и в яркой красной ситцевой юбке, торжественно принесла и поставила на стол, как раз перед Григорием Маркеловичем, сковороду с дымящейся солянкой. Острый запах поджаренной капусты, смешанный с ароматом колбасы и сала, наполнил комнату, Григорий Маркелович даже отодвинулся от стола. Да, в те времена, о которых говорит попадья, он обожал это кушанье, и этот густой острый аромат будит в душе его странные воспоминания. Увы! – он чувствует, что и теперь остался верен солянке; но когда он подумал о том, что может увлечься и проглотить хоть маленькую долю этого варварского кушанья, у него на голове зашевелились остатки волос. Он представил себе результаты: две недели в постели, по крайней мере две недели, обострение печени, доктора, микстуры, диета и потом поездка в Карлсбад…

– Ради Бога… – почти простонал он, отодвигая от себя роковую сковороду, – я не могу… Пощадите меня! Я вам бесконечно благодарен за любовь, за вашу заботливость, но… отпустите меня домой… Мне пора, я засиделся… У меня дела, семья…

И таким глубоко-страдающим голосом проговорил он эту свою просьбу, с такою мольбой смотрели его вялые, утомленные глаза, что все вдруг поняли, что ему действительно пора ехать домой, что он засиделся, и даже никто не возражал.

– Ну, коли надо, так Бог с тобой! Храни тебя Христос! – сказал отец Маркел и, поднявшись, благословил его.

Все встали и начали прощаться. Всем казалось, что даже было бы жестоким делом задержать его хоть на одну лишнюю минуту. На дворе быстро запрягли лошадей, чтобы довезти гостя до станции; он перецеловал всех и уехал.

До станции было двенадцать верст. Вот показалось большое каменное здание. Бричка остановилась, и Григорий Маркелович вошел в буфет.

Вот он сидит за столом, украшенным бутылками, стаканами, канделябрами; перед ним стоит лакей во фраке, видимо, понимающий, кто с ним разговаривает. До поезда еще часа полтора.

– Послушай, любезный, – доверчиво говорит ему Григорий Маркелович, – может ли ваш повар приготовить мне куриную котлету, но только мелко-мелко изрубленную и без жилок, понимаешь? Без жилок! При этом чтобы масло было сливочное и самое свежее, и как можно меньше масла, и никакого соуса, понимаешь? На одном бульоне… И поскорее! Я голоден, понимаешь? Я страшно голоден. Меня плохо кормили. И потом, приготовь мне маленькую чашечку черного кофе, но ни капли цикория! И бутылку содовой воды. Понял?

– Слушаю-с, ваше превосходительство! – почтительно ответил лакей, каким-то нюхом угадавший, что у господина генеральский чин.

Затем Григорий Маркелович потребовал газету и, терпеливо ожидая рубленую куриную котлету, погрузился в восприятие столичных новостей, от которых сильно отстал за последние три дня.

Искушение

Очерк

I

Вечернее солнце закатилось за акации монастырского сада, и его красноватые лучи играли только на золотом куполе невысокой церкви да на потемневшем от времени медном кресте, возвышавшемся над куполом. Южный летний вечер был тих, воздух пропитан ароматом цветов, обильно насаженных монашескими руками в цветниках посреди обширного двора, перед окнами келий, вокруг церкви, всюду, где только оказывалось свободное от построек местечко. Ровные, гладкие дорожки, тщательно усыпанные песком, нарядно блестели чистотой и порядком. Кое-где мелькали по ним черные фигуры монахов – по одному и по два; они шли в разных направлениях, не спеша, и вели разговор тихо, как бы боясь нарушить своим говором чудную тишину вечера.

На церковной паперти было неспешное молчаливое движение. Вечерняя служба кончилась.

По главной аллее, пересекавшей монастырский двор как раз посредине, шли два монаха, по внешнему виду до такой степени различные между собой, что, казалось, судьба свела их нарочно для контраста. Один был небольшого роста, с маленькими костлявыми, почти детскими ручками, с худосочным выцветшим незаметным лицом, на котором в виде козлиной бородки беспомощно торчали реденькие седые волосы, что-то белело над верхней губой, а на месте бровей были только припухлости, совсем лишенные волос. При этом он был сильно сутуловат, ряска на его плечах висела старенькая и помятая, а голова была прикрыта простой поярковой шляпой, так как старый монашеский клобук от употребления никуда не годился, а нового ему было жаль. Другой был высок, плечист, мужественен, держался ровно, ступал твердо, лицом обладал цветущим, красиво обрамленным темною окладистою бородой. Что-то необыкновенно спокойное, уравновешенное и доброе светилось в его больших темных глазах. Ряса на нем была свежая и красиво облегала его могучее тело, а голову покрывал высокий клобук, от которого книзу величественно спускалась черная материя, доходившая до средины спины. Он шел не спеша, слегка приподняв голову и вдумчиво глядя на розоватые облачка, капризными узорами застилавшие запад, а его спутник, семеня своими маленькими ножками, казалось, постоянно догонял его.

– Я говорю, какие люди, какие люди, отец Серафим! – жалобным голосом заговорил седенький монах. – Толкуют, толкуют… Этакая нелепица, прости Господи!.. И что им? зачем им? А, отец Серафим? Люди-то, говорю, какие!..

Отец Серафим посмотрел на облачко и произнес слегка басистым, но чрезвычайно мягким, как бы воркующим голосом:

– Такие самые, как и мы, грешные, отец Паисий… Злоба в человеке во всякое время сидит, и во мне сидит, и в тебе сидит… На то диавол!.. Так-то. А ты проходи мимо, как бы не об тебе речь… Так-то!..

Отец Паисий замигал своими маленькими слезливыми глазками и прибавил шагу, потому что за время речи своего спутника немного отстал от него.

– Как пройти мимо-то? – заговорил он снова. – Вам хорошо, вы ни при чем, а я при должности… Оно и тень бросает, отец Серафим… А я старик, и сердцем тоже недомогаю. Как же быть-то? Ох, вот и сейчас страдание имею… стучит, стучит, окаянное, и ноет…

– Заботлив очень ты, оттого и страдание, – заметил отец Серафим после того, как отец Паисий прижал руку к тому месту, где у него стучало и ныло сердце. – Примерно, я: живу правильно, оттого и страданий не имею. Так-то! Монашеская жизнь правильности требует. Исполняй устав, и более ничего. Я и исполняю все как следует. И притом в святые не набиваюсь.

– А кто же это в святые набивается, отец Серафим? – более, чем с простым любопытством, поспешно спросил отец Паисий.

– Есть такие, да не о них речь… Я о себе говорю. Я, примерно, совершил молитву по уставу и спать лег, и сплю до утра и снов даже никаких не вижу, а если и вижу, так цветы либо деревья… Третьего дня вот пироги с грибами видел и даже кушал их в сновидении… Ну что ж, это ничего. Пироги простые. А другой среди ночи вскакивает, и на молитву становится, и поклоны бьет. А отчего? Редко кто от усердия, а больше от неспокойных мыслей, отец Паисий. Так-то! Диавол, он тоже не глуп, знает, на кого искушение напустить. У кого душа спокойная, к тому он даже и не пробует… Вот ежели бы меня искушал, так я бы плюнул, да на другой бок повернулся…

– Ох, Господи, помилуй мя, грешного… Соблюди и сохрани! – с глубоким вздохом прошептал отец Паисий.

– Ну вот, то-то и оно! – заметил отец Серафим, как бы отвечая на его молитвенный шепот.

Тут они дошли до длинного каменного здания, построенного в виде казармы. Монахи сидели на крылечках, каждый у своей двери, и благодушествовали, спокойно вдыхая свежий вечерний воздух в ожидании трапезы. Тут была келья и отца Серафима, и он уже было отделился, чтобы покинуть своего спутника, но Паисий остановил его, осторожно взяв за рукав.

– Как бы это хорошо было, отец Серафим, ежели бы вы за меня, старца, заступились! – промолвил он заметно пониженным голосом. – Обидно мне, отец Серафим, крепко обидно. Главное дело, как я должностное лицо… Откуда могут быть деньги? Кто их видел? Обидно, отец Серафим!.. Трапезовать будете? – прибавил он уже громко, чтобы все слышали.

– Для чего же нет? Буду, – отвечал отец Серафим, позабыв откликнуться на его просьбу о заступничестве, и пошел вдоль каменного здания.

Отец Паисий постоял с минуту, глядя ему вслед, слышал, как он весело о чем-то мимоходом заговорил с монахами и послушниками, и затем, прошептав молитву, двинулся дальше, по направлению к гостинице. Он заведывал ею, и там была его келья.

II

Уже стемнело, когда отец Паисий пришел к себе. В просторной келье был полумрак. На угольнике, густо уставленном иконами, теплилась лампада, и ее неровный свет скользил и дрожал на узенькой кровати, на коврике, висевшем над нею по стене, на некрашеном стульце с рукомойником и умывальной чашкой, на столе с уложенными в чрезвычайном порядке душеспасительными брошюрами, просфорой, толстой конторской книгой, чернильницей и песочницей и очками в кожаном футляре, на приземистом шкапике и обтянутом железом сундучке с горбатой крышкой. На кровати сидел келейник, молодой, здоровый паренек в лоснящемся люстриновом[91] кафтане, с тонкой талией, перетянутой кушаком, с густыми русыми кудрями на голове.

– Ты, Савва, пошел бы да воздухом прохладился? – изнеможенным голосом сказал ему отец Паисий. – А как к трапезе покличут, скажешь мне! Я полежу… Неможется что-то.

Савва только этого и ждал. Ему давно хотелось воздухом прохладиться, но отец Паисий требовал, чтобы в его отсутствие он безвыходно сидел в келье.

Поместивши свое щуплое тельце на кровати и сложивши руки на животе, отец Паисий предался беспокойным размышлениям. Собственно, речи о том, будто у него водятся накопленные деньги, явились на свет не сегодня. И они всегда досаждали ему, заставляли мучиться, мешали спать по ночам, но все у него хватало характера сказать себе в конце концов: «А ну их… Пускай!». Но сегодня перед вечерней близ церкви встретился он со старым игуменом. Тот приветливо поздоровался с ним, дал ему благословение, спросил о здоровье, и когда отец Паисий пожаловался на сердце и плохой сон, игумен, как бы вскользь и полушутя, заметил:

– От мирских забот это бывает… – и потом еще прибавил: – Сказано бо есть: «Не сберегайте себе сокровища на земли»[92].

Вот когда он произнес эти слова, отец Паисий вздрогнул. Он почитал этого старца как потому, что он был настоятель, так и за его истинно монашескую святую жизнь. «Дошло! – с трепетом сердечным подумал он. – Дошло до него!.. Вот они, люди-то, какие». Он хотел что-то возразить, но игумен уже подымался по ступенькам на церковную паперть, а догнать его он не посмел. Так это и осталось.

Вот теперь он и мучился. Единственный человек, которому он поведал свою мучительную тайну, был отец Серафим. Они были дружны, хотя эта дружба была не похожа на обыкновенную. Отец Серафим был гораздо моложе, и тем не менее отец Паисий всегда говорил ему «вы», а тот всем, кроме настоятеля и еще трех почтенных старцев, по-братски говорил «ты». Отец Серафим подавлял его своим непоколебимым спокойствием, своей мягкой, добродушной рассудительностью, своей терпимостью к человеческим слабостям, а может быть, и своим здоровьем, внушительным видом. Он относился к Паисию с жалостью, нередко, особенно когда старик недомогал, навещал его и успокаивал своими необыкновенно здоровыми житейскими сентенциями, которые он нигде не вычитал, а сам придумал в те свободные часы, которых у него после исполнения монастырского устава оставалось так много.

Отец Паисий по обыкновению шептал молитву, но это не помогало. Он даже попробовал встать и пасть на колени перед иконами, но тут же у него в голове пронеслись слова отца Серафима (о том, что иной среди ночи вскакивает и поклоны бьет, но редко от усердия, а больше от неспокойных мыслей), и ему стало стыдно и перед Богом, и перед отцом Серафимом.

После того как молитва не удалась, он прошелся раза два по тускло освещенной комнате, и вдруг его взгляд остановился на кованом сундучке с горбатой крышкой. И опять, еще сильнее прежнего, сердце его забилось и заныло. Он постоял так с минуту, потом отвел глаза и вдруг вновь бросился на колени и стал со стонами бить частые поклоны.

– Господи, прости, не осуди! Грешный человек, слаб… Дух бодр, плоть немощна!.. – шептали его тонкие, бледные губы. – Избави мя от лукавого!..

И в то время, как он распростерся на коврике, послышался троекратный осторожный стук в дверь и возглас Саввы:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа… Пожалуйте трапезовать, отец Паисий!

– Аминь! Ступай, ступай с Богом! сейчас приду! – тревожным голосом ответил отец Паисий, быстро поднимая голову с полу. У него в груди мелькнуло безумное ощущение, что Савва мог подслушать его мысли. Но это прошло. Он поднялся совсем, взял шляпу, прикрыл ею жидкие волосы и вышел. Он тщательно задвинул засов на двери, привесил к кольцам тяжелый замок, запер его ключом и, положив ключ в карман, отправился в трапезную.

Когда он проходил мимо крыльца гостиницы, десятка два богомольцев поднялись со своих мест и почтительно поклонились ему. Среди них был здоровый парень в красной рубахе, который почему-то очень не понравился ему своими умными, проницательными глазами. Ему даже показалось, что парень, кланяясь ему, усмехнулся. И уже всю дорогу до трапезной представлялся ему этот усмехающийся парень. «И зачем он здесь? – думал отец Паисий. – Зачем такому молодому, здоровому на поклонение ходить? Работать лень, должно быть… Ох, человеки, человеки!»

Вечерняя трапеза затянулась. Очередной монах, читающий по обыкновению житие, оказался полуграмотным, тянул, запинался, останавливался и задумывался над каждым титлом и грозил никогда не кончить. Паисию не сиделось. Никогда еще он не был так неспокоен, как сегодня. То настоятель припоминался ему с его евангельским замечанием, то, Бог знает почему, восставал перед ним во весь рост парень в красной рубахе, и напрасно он старался вслушиваться в житие, ничего не выходило: отдельные слова на мгновение попадали в его голову, бессмысленно вертелись там и уходили ни с чем. А тут еще случилось, что, как только кончилась трапеза, его потребовал к себе отец эконом для какого-то совещания о переделке печки в гостинице и продержал очень долго.

Когда он одиноко возвращался по боковой дорожке, кругом стояла глубокая тишина. Весь монастырь безмятежно спал. Сторож начал отбивать на колокольне часы, и отец Паисий насчитал одиннадцать. Он прибавил шагу и скоро дошел до гостиницы.

В сенях тускло горели ночники, Савва, растянувшись на ряденце, постланном на полу, храпел и свистал носом, по монастырскому выражению, на все восемь гласов. Отец Паисий не пожелал беспокоить его, тихонько отпер замок, осторожно вынул засов, вошел в комнату и сейчас же по привычке запер дверь на крючок. Он скинул ряску, расстегнул кафтан и мысленно приготовился стать на молитву. Мысли его как будто успокоились, сердце билось ровно и не болело. Но тут он вспомнил, что после трапезы, за спешным призывом к отцу эконому, не успел вымыть рук, и обернулся к стульцу с рукомойником. Случайно его взгляд упал на сундучок, и в тот же миг руки его опустились и колени задрожали. Горбатая крышка сундука была поднята, вещи явно были перерыты, а замок валялся тут же на полу. Он бросился к сундуку, охватил его обеими руками и, дрожа всем телом, припал к нему лицом. Руки его, прыгая от волнения, начали беспорядочно рыться в вещах, но ничего не находили, и он чувствовал себя так, как будто попал в бездонную глубину и напрасно ищет на что-либо опереться. А между тем дыхание его как бы остановилось, и он каждое мгновение готов был грохнуться на пол. Тогда он сделал над собой страшное усилие и начал медленно, осторожно вытаскивать вещь за вещью. Вот уже все, что было в сундуке, – белье, книги, старые чашки, пузырьки с лекарственными пахучими маслами – лежит на полу, он шарит по дну пустого сундука, но того, что ему надо, не находит. И вдруг из груди его, помимо его воли, вырвался дикий крик, он как-то затрясся всем телом над пустым сундуком и захныкал странным плачем без слез. Должно быть, этот крик был очень громок, потому что он разбудил мирно спавшего в сенях Савву, и уже оттуда слышался сонный голос:

– Во имя Отца и Сына…

Отец Паисий быстро побросал все вещи обратно в сундук, захлопнул крышку и вскочил. Правая рука его крепко прижималась к сердцу. Оно болело и стучало нестерпимо, и старику ясно представилось, что он умирает. Шатаясь, подошел он к двери, откинул крючок и предстал перед полуспящими очами Саввы таким страшным, что тот мгновенно окончательно проснулся и смотрел на него с изумлением.

– Отец Паисий! Что с вами подеялось? – спросил Савва.

– Беги к отцу Серафиму!.. Скажи, что помираю… Помирает отец Паисий, скажи… Беги, беги!.. – проговорил отец Паисий, выталкивая Савву из сеней.

Тот побежал, и он вернулся в комнату, сел на кровать и беспомощно опустил голову на грудь.

«Вот они, разбойники, вот они, богомольцы!» – шептал он наедине, и все в мире богомольцы казались ему теперь разбойниками, и все представлялись в виде усмехающегося парня в красной рубахе. Это он, он, кому же другому быть? Ну что ж! Сейчас обыскать всю гоcтиницу, сию минуту, пока не поздно, а то унесут, скроют…

Обыскать? Да как же это сделать? Чтобы весь монастырь узнал о том, что у него, отца Паисия, были накопленные деньги? Возможно ли это? Да ведь тогда хоть бросай монастырь, тогда ему житья не будет. У него много врагов, все враги ему, все…

Новая мысль пришла ему, и он поднял голову. Как же это могло случиться? Ведь дверь была заперта, и замок и засов он нашел в исправности. Да может, он ошибся, не положил ли он деньги в другое место?.. Гм… А раскрытый сундук, а валяющийся на полу замок?.. Тут он перенес взгляд на окно и понял все: окно было раскрыто. Уходя, он забыл запереть его.

Но вдруг он вскочил с места и ударил себя ладонью по лбу. Несчастье так сразило его, что он забыл о самом важном. Как истый скупец, осторожный и предусмотрительный, он разделил свои сбережения на две части и прятал одну в сундуке, а другую в шкапчике. К шкапчику он теперь и бросился, отпер его, пошарил и нащупал небольшой сверток, плотно завернутый в носовой платок и завязанный тугими узлами. Цело! Бог наказал его только вполовину. Он запер шкап и опять перешел на кровать.

В это время в сенях послышались шаги, и в келью вошел отец Серафим. Он был в кафтане и в скуфье, его длинные шелковые волосы в беспорядке рассыпались по плечам и свешивались на лоб.

– Что выдумал, отче? – промолвил он, подойдя к кровати и положив свою могучую руку на слабое плечо отца Паисия.

– Отец Серафим! Отец Серафим! Худо мне, худо! – простонал отец Паисий.

– Худо? Что же именно?

И он сел рядом с ним на кровать.

– Худо, отец Серафим, худо… Бог прогневался.

– Гм… Прогневался и помилует… А ты молил Его? а?

– Молил, не помогает… Совсем, окончательно прогневался… Грехов моих множество лютых, отец Серафим.

– Так, так!..

Отец Серафим слушал его внимательно и видел, что пред ним действительно сидит бледный, больной и разбитый старик. Но было в голосе отца Паисия что-то странное; слышалась в этом голосе отцу Серафиму какая-то фальшь. Он давно замечал это за Паисием, и когда пошли толки по монастырю о том, что у старика есть деньги, он в глубине души допускал это, но по своему принципу невмешательства, а может быть, и по лени молчал. Теперь, после эпизода с настоятелем и видя, как тревожно вел себя после вечерни отец Паисий, он почти убедился в этом, и ему почему-то казалось, что болезнь Паисия имеет прямое отношение к этому эпизоду.

– Слушай, отец Паисий, – сказал он очень мягким голосом, – скажи мне по-братски… Вон и Мать-Приснодева на тебя с иконы глядит… Скажи же по-братски, правду ли говоришь ты? Всю ли правду?

Отец Паисий пугливо взглянул на образ Богоматери и вздрогнул. Да, Она в самом деле прямо на него смотрела, и уста Ее как бы раскрывались и шептали ему: «Скажи, скажи правду, Паисий!». Какой-то могучий порыв раскаянья вдруг охватил его всего. Он припал лицом к руке отца Серафима и зарыдал. Горячие слезы теперь лились из его глаз обильно. И среди рыданий из груди его вырывались слова:

– Не всю, не всю, отец Серафим!.. Утаил я, утаил!.. Деньги имел… Пятнадцать лет копил… И ныне украдены… украдены, отец Серафим, украдены!..

– Ну, вот то-то же! – успокоительно промолвил отец Серафим. – Мирская забота… Вот она тебя и иссушает. Не надлежит честному монаху копить деньги: оттого Бог у тебя их и отнял. Так-то. А ты подчинись сему распоряжению, потому Он только исправляет твой грех, отец Паисий… И к чему тебе деньги? Монастырь тебя кормит, и одевает, и жилище дает тебе. Живи себе, яко птица небесная. Любо! Легко, брат Паисий, живется, когда ничего за душой не имеешь! Поверь, легко! А то что? Ты стар, с собой ведь не возьмешь. Деньги-то на земле останутся, а грех тяжкий за тобой уцепится. Да как окажется очень тяжел да заместо райской обители в ад потянет!.. Ох! Так-то! Посмотри-ка, вот наш настоятель: богат был, а все отдал бедным; а живет как? Беднее бедного! Вот тебе и пример. А все ли деньги Бог отнял? а?

– Нет, не все, отец Серафим! Остаток есть!

– Это Он тебе для испытания оставил. А ты возьми его да отцу настоятелю снеси, да покайся – и душа твоя успокоится… Так-то!..

Отец Серафим долго еще успокаивал старца. Уже на небе побледнели звезды, и в окно ворвалось первое свежее дыхание утра. Тогда он ушел к себе, а отец Паисий, с размягченной душой, успокоенный собственными слезами, стал на молитву. Потом он подошел к окну и задумался. Думал он о настоятеле, об этом бодром, восьмидесятилетнем старце, всегда ровном, приветливом, отечески любящем всех. Откуда такая сила берется? «От чистой совести», – отвечал сам себе отец Паисий. И ему уже представлялось, как настоятель ласково принимает его раскаяние, как он утешает и благословляет блудного сына и как он, Паисий, уходит от него с облегченною душой. И как хорошо! Никаких докучных забот, спокойный сон… Птица небесная…

Уже рассвело, когда он вышел во двор в рясе и в новом клобуке. В одной руке он держал четки, а в другой – сверток, пряча его в широком рукаве рясы. Чудное летнее утро всего его охватило своею мягкою свежестью. Лицо его было спокойно, глаза смотрели ясно. Давно уже он не был так бодр телом, давно душа его не испытывала такой отрады. Отец настоятель встает рано и теперь, наверно, совершив молитву, собственноручно поливает цветы. А весь монастырь еще спит. Вот и птицы запели, и деревья закачали верхушками от свежего утреннего ветра.

Он прошел через монастырский двор и вступил на кладбище. Келья настоятеля стояла как раз посреди кладбища, чтобы почаще думалось о смерти. Посмотрел отец Паисий на кресты, на свежие могилы и на те, что давно уже заросли травой, и подумал: «Все и для всякого одинаково кончается… Сколько тут братии лежит! Сколько на моих глазах сюда ушло! И ничего никто с собой не взял, кроме грехов…». И в таком умильном настроении пошел дальше. Вот уже виден домик настоятеля, окруженный цветником. Все ближе и ближе. Вот и в ногах дрожь появилась, а сверток точно прилип к руке или прирос к ней…

На востоке выглянул ярко-красный полукруг, и первый луч восходящего солнца заиграл на верхушках деревьев и на крыше настоятельского домика. Вот и домик перед ним. Тут направо крылечко. Постучать, сказать келейнику, и сейчас все свершится. Но его почему-то бьет лихорадка, и какой-то туман встает перед глазами. Вместо того чтобы повернуть направо, к крылечку, он почему-то нерешительно, как-то бочком идет влево… Но он еще не успел минуть настоятельского домика, как с шумом раскрывается окно. Он стрелой мчится дальше, подобрав полы ряски, и высокий клобук шатается на его голове. Какая-то сила толкает его вперед. Он бежит сквозь чащу акаций, все дальше и дальше, и наконец, достигнув места, где его никто не может видеть, падает на землю и судорожно прижимает обеими руками к своей груди сверток!..

– Ох! нет… нет!.. Не могу! – шепчут его пылающие губы. – Дьявол искушает… Господи, избавь же меня от лукаваго!.. Избавь!..

И долго так лежал он на влажной еще от утренней росы земле, в самом деле вконец обессиленный борьбой, которую перенес за эту ночь…

И чудилось ему, как лукавый охватил его всего костлявыми руками и сжал в своих холодных и смрадных объятиях.

Проснувшиеся монахи дивились, почему отец Паисий в такую раннюю пору идет через монастырский двор, и притом в новом клобуке, который надевал только по большим праздникам. А отец Серафим только взглянул из своего окна на отца Паисия, на его бледное перекошенное лицо, на его согбенную фигуру – и понял все.

Придя домой, отец Паисий положил сверток под подушку, а сам повалился на постель. Раздался благовест к заутрене, но он не перекрестился и не пошевельнулся. Он чувствовал себя совсем, совсем отверженным и уничтоженным.

Овца

Рождественский очерк

Ученик богословского класса Лука Колупненко остался в семинарском корпусе совершенно одинок. У всякого нашлись какие-нибудь родственники, хоть самые дальние, а у него не нашлось никого.

И вот уж два дня, как он не знает, что́ с собою делать.

На нем был длинный черный сюртук и большие, сильно стучащие казенные сапоги. Вообще на нем все было казенное, и на казенный счет он третьего дня сходил в баню. И сам он чувствовал себя как бы казенным человеком.

И не было в жизни Луки Колупненка такого момента, когда бы он не чувствовал себя казенным человеком. Воспоминания его о временах минувших были самые смутные. Кажется, когда-то у него были родители, где-то в глухой деревне; кажется, было у него детство. Но ничего этого наверно он не знал.

Маленьким мальчиком привезли его в бурсу и сейчас же стали бить, за что – неизвестно. Било начальство, били ученики старших классов – огромные бородачи, говорившие басом, били товарищи – такие же маленькие, как и он. И должно быть, от этого самого он сделался таким смирным-смирным, что его прозвали «овцой» и очень редко называли по фамилии.

Но затем вдруг перестали бить, может быть, потому, что он тоже вдруг и как-то для всех неожиданно вырос и сделался большим балбесом и у него стала расти борода; а может быть, потому, что вообще все в бурсе сверху донизу изменилось, и даже самой бурсы не стало, а на ее месте учредился семинарский корпус.

Но все равно как в бурсе, так и в корпусе он остался казенным человеком, ни разу за всю жизнь никуда не уезжал на праздники и продолжал оставаться смирным и носить прозвище «овцы». Учился он плохо, и его несколько раз оставляли в том же классе, но, во внимание к тому, что у него не было никого, а еще главным образом потому, что он был смирен как овца, его не лишали казенного кошта, и таким образом он дошел до последнего богословского класса в качестве казенного человека.

Наконец Колупненку надоело ходить, и он сел. Но сел не просто, а как-то свирепо, как никогда еще в жизни не случалось.

Но вдруг он решительно поднялся, ударил кулаком по парте и сказал самому себе: «Нет, я больше не желаю! Не желаю я быть овцой, не хочу слушаться отца инспектора и ходить на задних лапках перед отцом ректором. Не хочу я быть смирным! Я сделаю что-нибудь такое… Я не знаю что сделаю! Мне это надоело. Мне э-т-о н-а-д-о-е-л-о!».

И, решив таким образом, Колупненко встал и опять начал ходить по классу.

В это самое время на маленькой колокольне семинарской церкви раздался звон.

«Ага, – сказал Колупненко, – это к вечерне звонят… Ну, пусть звонят, если им угодно. А я в церковь не пойду… Помилуй Бог! Я четырнадцать лет каждую субботу и каждый канун праздника исправно хожу к вечерне… Так можно же, я думаю, мне один раз не пойти… Да просто я не хочу – и только… Ну, вот не хочу, да и не хочу!»

И он подошел к окну, сел на высокий подоконник, скрестил на груди руки и смотрел на стеклянную дверь. Мимо двери прошли оставшиеся ученики первого, потом второго, третьего, а потом и четвертого класса. Вышли двое из дверей напротив, где помещался первый богословский класс, и тоже направились в церковь, а Колупненко все сидел и сидел, скрестив на груди руки.

Наконец, показалась смешная фигура помощника инспектора – небольшого господина с брюшком и с остроконечной головой, которого называли «редькой». Появился Редька и заглянул в старший богословский класс.

У Колупненка почему-то руки опустились, и сам он как-то сполз с подоконника. Но это произошло не по его вине, а как-то само собой.

Редька нажал ручку двери, и острый конец его головы просунулся в класс.

– А вы, Колупненко, разве не хотите идти в церковь? – спросил помощник инспектора.

«А разумеется, не хочу! Ну, вот не хочу, да и только… Ну, что́ ты со мной поделаешь, Редька?.. Я посмотрю, что́ ты со мной сделаешь…»

Это Колупненко не сказал, а только подумал, а вслед за тем ответил помощнику инспектора:

– Я, Ардальон Орестович, сейчас иду. Я cию минуту…

– А, ну хорошо… Так идите же, Колупненко, а то ведь уже началось…

«Ну вот… Скажите пожалуйста!.. Началось! Что ж такое, что началось? А если я, например, не желаю… Ну, вот не желаю, да и только…» – подумал Колупненко и при этом подошел к другому окну, на котором лежал его картуз, черный, в виде блина, с черным плисовым околышком, тоже казенный, и, взяв его, тихими покорными шагами направился к двери.

Колупненко вошел в церковь, поклонился, как полагается, и ощутил в своей голове следующие мысли: «Ну, хорошо. В церковь я, положим, пришел. Ладно. Не стоило ссориться с Редькой. Редька – человек хороший; для чего с ним ссориться? Но если он думает, что я пойду на клирос и буду петь в хоре, так это напрасно. С какой стати? Потому что у меня бас, так я непременно должен горло драть?.. Не желаю… Почему я должен всю жизнь горло драть? Когда был маленьким, пел дискантом, а потом вырос и стал петь басом. С какой стати? Вот не желаю и не пойду. Пусть-ка он меня заставит. Не раздерет же он мне рта, когда я не захочу…»

И, думая таким решительным образом, Колупненко прошел через всю церковь, поднялся на одну ступеньку, отвесил низкий поклон перед Архангелом Гавриилом, потом повернул направо, где несколько семинаристов пели вечерню, и, поймав на лету начатое уже песнопениe, подхватил на полуслове довольно густым, хотя и не выходящим из пределов благолепия басом: «…и Святому Ду-ху…».

А потом пошли другие песнопения, все очень хорошо ему знакомые, и он пел их вместе с другими, всякий раз слушая предварительно тон, который задавал регент, – семинарист, на два класса младше его, стоявший первым слева и ежеминутно кусавший зубами свой камертон и подносивший его к правому уху.

Колупненко смотрел на него и думал: «И чего это ты свой камертон к уху подносишь? Скажите пожалуйста – тон задает. Очень мне нужно слушать твой тон… Все равно, сколько ни задавай, а я не буду петь в тон… Надоело мне это. Надоело мне петь в тон! Четырнадцать лет пою в тон. Ведь надоест же когда-нибудь! Вот возьму и резану поперек… Вот тогда и злись и кусай губы…».

А в это время регент кусал не губы, а камертон, а потом тихонько напевал: «м-гу-гу-гу-гу-гу…».

И Колупненко преисправно уловлял из этих «гу» именно то, которое годилось для баса, и стройно вступал в общий аккорд.

Таким образом пропел он всю вечерню. Когда вышли из церкви и весь посторонний народ удалился из пределов семинарских, в глубине коридора раздался очень звучный звонок. В это время уже стемнело и наступил вечер.

«Ага, – мысленно сказал Колупненко. – Это зовут на вечерю. Тоже ведь с затеями: кутья и взвар будут! как же! Мне говорил эконом, что это приготовлено! Кутья, должно быть, на патоке, а взвар из каких-нибудь прогнивших, недоеденных червями груш и слив. И чтобы я стал есть эту гадость! Да ни за что. Гм… тоже! Эконом! Рыжая собака! На каждом бурсаке полсотни целковых наживает. Знаю я. В банке у него тысячи лежат… знаю, да молчу. Молчу потому, что я смирный, потому что я овца. И с отцом инспектором пополам делится. И это тоже знаю… Все знаю хорошо. Все. Недаром я четырнадцать лет терплю бурсацкую жизнь. Все узнал досконально. Ел, ел, четырнадцать лет всякую дрянь ел. Господи, чего только не пришлось есть, чем только не кормили меня! И гнилым мясом, и червивыми сухарями, и протухлой крупой, а я все ел, все ел, и удивляться надо, как вынес, как жив остался… Ну а теперь вот на меня нашло… И я не желаю… Вот не желаю… Просто пойду на улицу да в первый попавшийся дом зайду и скажу: вот я бедный, несчастный бурсак, который четырнадцать лет подряд без передышки ел от руки рыжего эконома тухлую крупу… А нынче вот праздник, так ради праздника посадите меня за свой стол… Нет, погоди… Я прежде вот что сделаю. Вон там, в конце коридора, как раз они и стоят – отец инспектор и рыжий эконом. Вот я подойду к ним и скажу: ах вы, сякие и такие! вы думаете, что я стану есть вашу тухлую крупу? Как бы не так… Ел я ее четырнадцать лет… И ничего не говорил, а нынче на меня нашло… Э, вы думаете, что Колупненко овца? Ну, да как же. Вот вы сейчас узнаете, какая я овца. Не овца я, а…»

– Эй, Колупненко, ты что там замешкался? Иди в столовую. Не ждать же тебя…

Это кричал ему отец инспектор с другого конца коридора.

– Я сейчас, отец инспектор!.. я сию минуту! – ответил Колупненко и, скромно опустив голову, пошел в столовую.

А в столовой, где в проходе между двумя столами ходил Редька, он с величайшим усердием истреблял и скверную кутью, и подозрительный взвар, и еще какие-то пироги с горохом. А Редька, как на зло, еще взял и подошел к нему и спросил:

– А что, Колупненко, вам, кажется, не нравятся пироги?

– Пироги? – голосом, полным смущения, ответил Колупненко. – Нет… что ж, пироги хорошие… Отличные пироги, Ардальон Орестович!

«Не сто́ит с ним ссориться, не сто́ит! – думал в это время Колупненко. – Вот уж после ужина удеру с ними штуку, какой они от меня и не ждали… А, ну так что ж, что не ждали? Все равно удеру штуку, и еще какую штуку! Я возьму да и уйду со двора… Ну да, эка важность, что отец инспектор велел ворота и калитку запереть!.. Эка важность, скажите пожалуйста!.. Точно я не могу и через стенку перелезть! Там в саду есть каменная ограда, а в одном месте даже желобки бурсаками проделаны, чтобы удобнее было перелезать… И многие перелезали и уходили ночью, куда им хотелось… Положим, я, Колупненко, ни разу этого не делал, потому что я был овца и еще потому, что если бы перелез, то мне некуда было бы идти… Родни у меня нет, знакомых ни души, а денег никогда ни одной копейки не было… Ну а все-таки я перелезу… Сегодня уже непременно перелезу и пойду… Куда я пойду? Ну, да уж пойду. Эка важность, что мне некуда идти, что у меня нет ни родных, ни знакомых и что денег тоже нет… Эка важность, что денег нет!.. А я вот без денег приду в трактир – ну да, в трактир, что ж такое? Многие бурсаки ходят в трактир и говорят, что там весело, – ну, приду в трактир и скажу: дайте мне стакан вина, а только у меня денег нет, но у меня деньги будут потом, когда я кончу семинарию и женюсь, и буду попом. Я отдам вам, да. И мне дадут вина, и я напьюсь. Ага! А что? А что, Редька? А что, отец инспектор? а что, даже сам отец ректор, отец архимандрит? Не ожидали? Все говорят: овца Колупненко! Покажу я вам, какая я овца. А ведь я женюсь когда-нибудь… правда! Ведь правда, в самом деле женюсь. Уж этого мне не может запретить ни Редька, ни отец инспектор, ни даже сам отец ректор».

Но эти размышления были прерваны благодарственной молитвой, которую читал один из младших воспитанников. Колупненко, поспешно прожевывая еще пирог с горохом, которым был наполнен его рот, встал и начал креститься по направлению к углу, где была прибита икона.

Все вышли из столовой. Из другой двери появился отец инспектор и, поравнявшись с Колупненко, сказал очень любезно:

– Что это у тебя, Колупненко, такой недовольный вид, как будто ты собираешься поджечь семинарию?

«Ага! Вот так штука! – подумал Колупненко. – Хорошая мысль – поджечь семинарию! Вот бы в самом деле! Ай-ай-ай – и Редька сгорел бы! Вот так штука!»

– Нет, отец инспектор, это вам показалось! – кротким голосом ответил Колупненко. – Это, должно быть, оттого, что я очень наелся.

– А, наелся. Это хорошо! Пирогов с горохом? Хе-хе! Ну, только смотри, Колупненко, чтобы тебе что-нибудь страшное не приснилось! От пирогов с горохом это бывает! Ну, иди же теперь на молитву, да и спать ложись. Завтра рано к заутрене, а там разговляться. Отец эконом отличных колбас закупил; прекрасные колбасы, я их видел. А ты любишь колбасу, Колупненко?

– Люблю, отец инспектор! Очень люблю! – ответил Колупненко и при этом радостно улыбнулся.

Он в самом деле до страсти любил колбасу.

– Ну, вот и отлично. Так завтра будешь есть колбасу. А теперь иди спать!

«Не пойду я спать… Не хочу я спать. Что, в самом деле? Четырнадцать лет каждый вечер гонят тебя спать. Это, наконец, может надоесть… Нет, я знаю, куда пойду… Гм… Поджечь семинарию! А оно бы хорошо! Ей-ей, хорошо! Отлично бы!»

Так думал Колупненко, направляясь в общую залу, где происходила уже вечерняя молитва. Отслушав молитву, на которой был Редька, он вместе с другими, под предводительством Редьки, поднялся во второй этаж, где была спальня, разделся и улегся.

Редька ушел. Огни загасили. Стало совсем темно. Вот тут-то и произошло нечто такое, чего не ожидали не только Редька, отец инспектор и отец ректор, архимандрит, но и никто на свете.

Колупненко тихонько поднялся и осторожно, чтобы не слышала ни одна душа, напялил на себя казенные штаны, казенный сюртук, казенный картуз и казенные сапоги и при этом почему-то удивительно явственно чувствовал, что это не столько штаны, сюртук, картуз и сапоги, сколько именно казенные, что все это казенное; а затем на цыпочках вышел и спустился по лестнице вниз.

Вот он идет по коридору, а в коридоре ярко горят лампы, и навстречу ему бредет Редька.

– Как, – говорит Редька, – это Колупненко? Это овца? Почему же ты не в церкви? В церкви совершается всенощное бдение, а ты здесь, а?

– Эге, – ответил он, – я, конечно, действительно Колупненко, это вы правду сказали, госпожа Редька, только уж я не овца. Нет, я далеко не овца. И вот вы скоро это узнаете…

И, сказав это, он идет дальше и встречает эконома, но только по странной случайности он не дьякон, как это было в действительности, а архимандрит: на нем высокая монашеская шапка и длинный клобук, из-под которого торчит золотисто-рыжая борода.

– А! – сказал ему Колупненко. – Это ты, эконом! Ты думаешь, я испугался твоей рыжей бороды? Как бы не так! Ты воображаешь, что я буду есть твои пироги с тухлым горохом? Как бы не так! Ты думаешь, что я до сих пор овца? Как бы не так! Вот я вам всем покажу, какая я овца. Я вам покажу! Я вам покажу!.. Четырнадцать лет не показывал, а теперь покажу. Вы думаете, что я смирный, так уж ничего никогда и не покажу? А вот увидите, вот увидите!.. – и Колупненко пошел дальше.

Но тут уже произошло нечто необъяснимое. Как это все случилось, этого даже профессор философии и психологии, который всегда говорил, что только для дурака существуют необъяснимые вещи, а человек с умом и с философским взглядом всегда и все может объяснить, – так даже и он не объяснил бы.

Прежде всего он отправился в сад и по тем самым желобкам, которые проделали семинаристы, перелез через стену и очутился на улице. Ну, в трактир он зашел так себе, мимоходом, и тоже мимоходом выпил целое ведро водки, да, целое ведро.

Он первый раз в жизни пробовал этот напиток и нашел, что он ничем не отличается от воды, и ему даже странным показалось, что он так много дурного слышал про водку; ничего в ней дурного нет.

А выпив ведро водки, он пошел и женился…

Да, вот в том-то и штука, что женился; взял пошел и женился. И никогда в жизни он не мог бы объяснить и рассказать, как это произошло; но только это не подлежит сомнению: он женился и теперь он женат. Так что ж из этого? Экая важность, что он – семинарист и что семинаристам жениться не позволяют! Экая важность, скажите пожалуйста! Довольно того, что он четырнадцать лет не женился, а тут вот взял и женился…

Кого ему еще бояться? Может быть, отца инспектора или отца архимандрита? Или, чего доброго, – ха-ха-ха – Редьки? Ну, вот скажите пожалуйста… Да он не только их не боится, но даже знать не хочет.

И чтобы разом, навсегда покончить с этим делом, он взял зажег спичку и поднес ее к самому фундаменту семинарского здания. Здание в одно мгновение вспыхнуло и горит, горит, горит…

Пламя подымается все выше и выше, и по всему городу идет звон… звонят на всех колокольнях, звонят на полицейских каланчах, пожарные мчатся со всех концов, и колокольчики, подвязанные к дышлам, тоже звонят, звонят, звонят…

– Дзинь-дзилинь-дзилинь…

– Да вставай же, Колупненко! Экий ты какой! И во сне все время разговаривает. Вот говорил я тебе вчера, что от пирогов с горохом бывают страшные сны. Ну, вставай же… С праздником тебя поздравляю, с Рождеством Христовым.

Колупненко схватился, вскочил на ноги, тряхнул головой и с усилием открыл глаза. Внизу служитель усиленно звонил, призывая семинаристов к заутрене.

Подавленный, смущенный, с сильно бьющимся сердцем, он старался разглядеть, кто перед ним стоит и поздравляет его, и, наконец, промолвил дрожащим голосом:

– Я… я сейчас… Я cию минуту, отец инспектор…

В это время из-за спины отца инспектора выглянула остроконечная голова Редьки, и Колупненко тогда окончательно понял, что это был сон, что во всем виноваты пироги с горохом, что, слава Тебе, Господи, Редька не сгорел, а он, Колупненко, остался овцой… И это уже – на вечные времена.

1

Никоненко С. Забытый? К 150-летию Игнатия Николаевича Потапенко // Литературная учеба. М., 2007. № 5. С. 152.

2

Там же. С. 151. (На самом деле не «половинная» премия в 500 руб., а «поощрительная» в 300 руб. – Ред.)

3

Протопопов М. Бодрый талант. Повести и рассказы И. Н. Потапенка. Одиннадцать томов // Протопопов М. Критические статьи. М., 1902. С. 300.

4

Там же. С. 309, 310–311.

5

См.: Первые литературные шаги. Автобиографии современных русских писателей / Собрал Ф. Ф. Фидлер. М., 1911. С. 67–68.

6

Введенский Арсений Иванович (1844–1909) – литературный критик, библиограф, историк литературы. Сын дьякона.

7

Юфть (мест.: юхта) – сорт мягкой кожи.

Все примечания составлены редактором наст. изд.

8

Таратайка – двухколесная повозка.

9

Шкворень – стержень от задней части повозки, вставляемый в ось передка и позволяющий передку, вращаясь на этом стержне, производить повороты.

10

Баштан – то же, что бахча.

11

Шматок – кусок, ломоть, лоскут, сгусток.

12

Седёлка – часть конской упряжи, кожаная подушка под чересседельным ремнем.

13

Кушир, кушур – водяная крапива.

14

Гудина, огудина – ботва некоторых огородных растений.

15

Чужеядное растение – паразитарное.

16

Чо́боти (укр.) – сапоги с высоким голенищем.

17

Тытарь (искаж. ктитор) – церковный староста.

18

Фордыбачить – возражать, дерзко противоречить.

19

«Дилижан» (искаж. дилижанс) – особого рода повозка, перенятая зажиточными поселянами у немцев-колонистов.

20

Плавни – поймы низовий рек.

21

Огiрок (укр.) – огурец.

22

Каву́н (укр.) – арбуз.

23

Карбо́ванец (укр.) – рубль.

24

Нанк – хлопчатобумажная ткань из толстой пряжи.

25

Ток – расчищенное место для молотьбы.

26

Бриль (укр.) – шляпа.

27

Чекмень – верхняя мужская кавказская одежда вроде казакина.

28

Кабица – углубленная в землю глиняная печка.

29

Сумно́ (укр.) – грустно, уныло.

30

Худо́ба (укр.) – скот, скотина.

31

Очiпок (укр.) – чепец, головной убор замужних женщин.

32

Спiдни́ця (укр.) – юбка.

33

Рогач – кочерга, ухват для горшков.

34

До отмены крепостного права в 1861 г.

35

Delirium tremens (лат.) – белая горячка.

36

Касто́р – сорт сукна.

37

Га́рус – род грубоватой шерстяной пряжи.

38

Бурса – общежитие при духовном учебном заведении, где учащиеся содержались на казенный счет. В просторечии употреблялось по отношению к духовному училищу. До реформы в бурсах применялись телесные наказания.

39

Поя́рок – шерсть первой стрижки от ягнят.

40

Книш – печеный белый хлеб.

41

Высевки – остатки, получающиеся при просеивании сыпучих тел (муки, овса и др.).

42

Homo homini lupus est (лат.) – человек человеку волк.

43

Припечек – место перед устьем русской печи; шесток.

44

Чумарка (новорос.) – кафтанчик, казакин.

45

Трип – шерстяная ворсистая ткань, шерстяной бархат.

46

Рядно (укр.) – толстый, разноцветный холст, ковер из грубой шерсти.

47

Кожу́х (укр.) – овчинный тулуп.

48

Ополо́нка (укр.) – прорубь, полынья.

49

Засмажка (укр.) – заправка, зажарка, добавляемая к блюду для улучшения его вкуса и запаха.

50

Хи́ба (укр.) – разве, неужто.

51

Одноколка – двухколесный экипаж.

52

Духовная консистория – орган епархиального управления Русской Церкви в Синодальный период.

53

Громадильница – женщина, работающая граблями.

54

Духовка (сленг) – Духовная консистория, в которую о. Панкратий просил устроить на службу своего сына.

55

«Фотоженные» (искаж. фотогенные). Фотоген – минеральное масло, род керосина.

56

Ма́буть (укр.) – вероятно, наверное.

57

Авдиторы – ученики бурсы, в обязанность которых входило выслушивать уроки, выученные одноклассниками, и выставлять за них оценки.

58

Секуторы (искаж. секундаторы) – ученики бурсы, которые по приказанию учителя секли своих товарищей.

59

Cholera asiatica (лат.) – холера азиатская.

60

Экономия – помещичье хозяйство, усадьба.

61

Кова́ль (укр.) – кузнец.

62

Снiда́нок (укр.) – завтрак.

63

Бышиха, башиха – рожа (заболевание).

64

Мальтузианец – сторонник демографической теории английского ученого Томаса Мальтуса (1766–1834).

65

Ergo (лат.) – итак, следовательно.

66

Имеется в виду свадебный партесный концерт «Гряди, гряди от Ливана, невесто», который по обычаю поется на венчании как «встречное невесте».

67

Рыбалка (от малорос. риба́лка, м.р.) – рыбак, рыболов.

68

Чу́ла (укр.) – слышала.

69

Ко́роп (укр.) – карп, сазан.

70

Столбу́ха – большой кубок, чарка.

71

Каганец – плошка с салом и фитилем; лампадка, ночник.

72

Затирка – суп или жидкая каша из заваренной муки, характерные для бедной крестьянской кухни.

73

По́котом (укр.) – вповалку.

74

Ср.: 1 Кор. 1, 27.

75

Горо́д (укр.) – огород.

76

Голови́ха (укр.) – жена головы (председателя).

77

Mesdames, mesdames! (фр., англ.) – Дамы, дамы!

78

Череда (укр.) – стадо.

79

«Отбрось (не употребляй) окончания -me, -mu, -mi, -mis, если хочешь склонять слово domus» (Соболевский С. И. Грамматика латинского языка).

80

Нами́сто (укр.) – ожерелье.

81

Шпак (укр.) – скворец.

82

Печерица – полевой шампиньон.

83

Обротка, оброть – конская узда без удил; недоуздок.

84

Мазница – посудина для дегтя.

85

Сак – саквояж, сумка, мешок.

86

Розбиша́ка (укр.) – разбойник.

87

Oleum ricini (лат.) – касторовое масло.

88

Αμυγδάλη (греч.) – миндаль.

89

Взвар – отвар из сушеных трав, ягод или фруктов, подслащенный изюмом и медом.

90

Капустняк – щи из квашеной капусты.

91

Люстрин – тонкая темная ткань с глянцем.

92

Ср.: Мф. 6, 19.

Content

Игнатий Потапенко
Повести и рассказы из духовного быта

От издателей

На действительной службе Повесть

Шестеро Рассказ

Исполнительный орган Рассказ

Октава Очерк

Деревенский роман (Из хроники южнорусской деревни) В двух частях

Часть первая

Часть вторая

Жены Рассказ

Блудный сын Очерк

Крылатое слово Очерк

Игра слов Очерк

Надежда и упование Рассказ

Искушение Очерк

Овца Рождественский очерк

1