Великокняжеский вояж

Глава 1

— Как вы смотрите на то, тетушка, чтобы я посетил заводы Демидова да вообще посмотрел, как на Урале дела ведутся? — ну вот, я справился, спросил и достаточно небрежно это сделал, можно гордиться собой.

Блямс! Вилка Елизаветы упала прямо на тарелку, причем бросили ее с такой силой, что хрупкий фарфор только чудом выдержал и не разлетелся на куски.

— Почему тебя так заинтересовали эти заводы, Петруша? Неужели ты сможешь понять, как там все устроено, лучше, чем это сделает доверенный человек? Я могу попросить Алексея Григорьевича все выяснить, да ты своего Гюнтера с ним можешь направить, — я поднял глаза и встретил пристальный взгляд тетки, которым она буквально прожигала меня насквозь, в то время, как ее голос звучал абсолютно спокойно. Молодец, наконец-то, научилась держать себя в руках и не выставлять на посмешище. Я покосился на вилку, лежащую на тарелке. Почти научилась. Но уже куда лучше, чем в первый год нашего знакомства, когда она совершенно не скрывала эмоций. Что только ее больничные дни стоили. Хотя, для меня было весьма странно наблюдать такую эмоциональность, учитывая, что Елизавета все-таки не малолетняя дурочка и всю жизнь провела в гадюшнике, под названием императорский двор, называя его своим домом.

— Потому что я хочу провести там определенные преобразования, но не смогу этого сделать правильно, если не буду видеть все воочию. И да, я вполне могу разобраться как работает там все, включая работу механизмов. Вы же сами признали, тетушка, что за свои художества Демидовы достойны любого наказания, а также заверили меня, что это наказание я определю сам. Демидовы же в свою очередь согласились с вашим решением, и обещали хорошо себя вести и не возражать. К тому же все преобразования будут проводиться за их счет. Казна от этого только выиграет.

— Я прекрасно помню, какое решение я приняла, и не собираюсь от него отказываться, потому что не считаю его неправильным, — Елизавета подняла злополучную вилку и принялась вертеть ее в руке. — Но я не понимаю, зачем тебе самому туда ехать, подвергая свою жизнь и здоровье совершенно ненужной опасности.

— То есть, вы хотите сказать, что, путешествуя по Российской империи я могу подвергаться опасности? — я прищурился, продолжая свою игру в гляделки с теткой. Сегодня мы ужинали наедине, потому что Разумовский куда-то уехал по делам, а какого-то нового фаворита у Елизаветы пока не наблюдалось.

— Разумеется, я не хочу этого сказать, — она тут же дала заднюю. — Хорошо, я подумаю над твоим предложением. В любом случае, эта поездка состоится не ранее, чем пройдет твое обручение, и при условии, что не случится каких-нибудь сдвигов в делах с этим выскочкой королем Фридрихом, — она поджала губы и, не глядя, протянула руку с бокалом назад. Подбежавший слуга тут же щедро плеснул в него вина, а подоспевший бледный юноша с возвышенным лицом поэта, припал к бокалу, делая из него крохотный глоток. Меня передернуло. Пусть уж лучше траванут, чем за спиной будет стоять вот такой вот анализатор ядов.

— Кстати, что там насчет Саксонии? Есть какие-то подвижки? — я вернулся к прерванному ужину, потому что действительно жрать хотел. Не так давно вернулся из Ораниенбаума, где все подготовительные работы, наконец-то, завершились и оставалось лишь провести непосредственно ремонт, но с этим справится и бурчащий Растрелли, которого я за шкирку притащил на мою стройку и приказал что-нибудь с этим сделать, учитывая наличие множества разных новых элементов в виде труб разного диаметра, которыми дворец был буквально напичкан.

— Пока нет, — Елизавета отпила вина и слегка наклонилась, чтобы положить себе мяса с горошком. Когда мы ужинали наедине, она предпочитала ограничивать количество слуг. С одной стороны, это заставляло совершать некоторые самостоятельные действия, например, самой накладывать себе еду. С другой же... Я с трудом оторвал взгляд от груди, которая, казалось вывалится из декольте, когда императрица слегка наклонилась. Что ни говори, а формы у тетки охренительные. Вот только зачем так демонстрировать их родному племяннику? Этот вопрос у меня, похоже, навсегда останется без ответа. — Фридрих успокоился, захватив Саксонию, и теперь они видите ли не знают, что делать, — она фыркнула, напомнив мне мою кошку. — Август, скотина, открестился от проблемы, отдав эту завоеванную область в качестве приданного Мари. Но, ваша свадьба еще не состоялась, так что считать Саксонию захваченной территорией Российской империи преждевременно. Но тогда вроде бы Австрия должна уже вмешаться. Но Мария-Терезия тянет, потому что свадьба все равно состоится, как только вам исполнится семнадцать и наши попы перестанут изображать из себя праведников и уже поженят вас, наконец, — Елизавета раздраженно скомкала салфетку, которую в этот момент подносила ко рту. Это было для нее больной темой, потому что Синод уперся и не в какую не желал ради нас с Марией пойти на исключение и сыграть свадьбу пораньше. — А в этом случае можно и в дипломатию поиграть.

— А разве Австрия не должна и нам всячески содействовать, согласно договоренностям? — я, подумав, тоже положил себе мяса.

— Австрия должна оказывать нам всяческое содействие в том случае, если на нас нападут! А Фридрих на нас не нападет. Он хоть авантюрист и выскочка, но не идиот, — и Елизавета швырнула салфетку на стол.

Вообще, похоже, что Фридрих сам офигел от такой подставы со стороны Августа, только этим можно объяснить тот факт, что, захватив Саксонию и оставив там армию, сам он свалил в Берлин и теперь не отсвечивал. Ситуация сложилась та еще: мы не могли наехать на Пруссию и потребовать отдать свое добро, потому что, чисто номинально это еще не наше добро. Австрия мяла титьки, пытаясь всеми силами избежать нового столкновения с Фридрихом, который уже оттяпал у Марии-Терезии часть территорий. Император же Священной Римской империи смотрел на всех нас выпученными глазами и пытался понять, что вообще происходит. К тому же на него наседал один из Шумиловых, требуя немедленно подписать документы по Гольштинии. В общем, весело было абсолютно всем. Всем, кроме меня, потому что меня это бесконечное ожидание задолбало до такой степени, что я однажды утром отбросил все свои попытки подстроиться под местных и полностью им соответствовать. Хватит. Баста. Хоть моему телу и шестнадцатый год пошел, разуму-то уже тридцать семь стукнуло, если учитывать те годы, что я провел здесь.

Так что, после очередной тягомотной и напыщенной беседы с теткой, которая тоже титьки мяла и никак не могла решить, что делать с Демидовыми, потому что, вроде бы с ними нельзя ничего делать, ибо их заводы очень важны для России, я не сдержался, и у нас произошла впервые очень бурная дискуссия. Ох, и наговорили же мы друг другу гадостей в тот раз, мама дорогая. Хорошо еще ума хватило выпереть всех слуг и орать друг на друга в ламповой интимной обстановке. А вообще тетушка у меня огонь! Она, кстати, после этого случая изменила свою манеру поведения окончательно, становясь реально довольно жесткой императрицей, на радость мне, честно говоря. Потому что жесткий правитель в это время — это хороший правитель, а я, как ни крути, на роль правителя пока вообще никак не тяну, ни как почти шестнадцатилетний, ни как почти сорокалетний, потому что все еще не разбираюсь в миллионе нюансов, вроде этой дикой ситуации с Саксонией. Саксонцы, кстати, тоже немного охренели от подобных заскоков. Но у них проблема другого плана, они вообще не могут разобраться, кто у них главный, и кому они налоги должны платить.

— Скажите, тетушка, а девушки вообще домой собираются? Или их папаши уже смирились с мыслью, что императрицами им в итоге не стать, поэтому отдали приказ найти здесь у нас женихов породовитие? — после недолгого перерыва, во время которого мы доели мясо и теперь я накладывал себе картошки, которая в обязательном порядке стояла на столе.

— Это тебе лучше знать, — чопорно ответила Елизавета, поджимая губы. — Тайная канцелярия в твоем ведомстве.

— Да, надо бы Воронцова загрузить, а то похоже, все расслабились больно, пока я последние технические детали в Ораниенбауме доделывал, — Воронцов отвечал за внешнюю разведку. Я уже успел оценить его ум и амбициозность, также, как и то, что он ненавидел Бестужева, с которым у меня ну вообще не сложилось, от слова «совсем». Да и вообще, нужно было сделать первый срез в работе обновленной Тайной канцелярии, как раз первый квартал подходит к концу.

— Эти твои словечки, Петруша, часто ставят меня в тупик, — Елизавета дотронулась до моей руки и слегка наклонилась в мою сторону. А судя по непонятному выражению, застывшему в ее глазах, я бы сказал... черт, я бы сказал, что сейчас, когда я практически перестал фильтровать свою речь, и у меня часто вырывались вроде бы и знакомые, но не применяемые к тем или иным процессам и событиям слова... я протер внезапно вспотевший лоб. У меня сложилось стойкое ощущение, что ее это заводит. Стараясь не глазеть в декольте, глубже которого я еще не видел ни разу, и стараясь не вспоминать про Ваньку Шувалова, являющегося моим ровесником, который как раз в этот момент помогал Криббе свести дебет с кредитом по акциям, а также напомнив себе, что слово «инцест» звучит наиболее отвратительно, когда его начинаешь рассматривать применительно к себе, я, улыбнувшись, ответил.

— Вы просто начали забывать, тетушка, что я родился не в России. И хоть я полностью осознаю себя русским, и всем сердцем полюбил эту необыкновенную страну, с языком у меня иногда возникают определенные проблемы, и я пытаюсь подобрать слова, наиболее подходящие, если какое-то выпало из моей памяти, — к счастью, эта отмазка всегда прокатывала. Особенно, учитывая тот факт, что мне, наконец-то, удалось практически полностью избавиться от немецкого акцента. Но мои новоделы все равно ее заводят, надо бы снова начать контролировать себя, от греха подальше.

— А скажи, Петрушенька, зачем тебе были такие сложности со всеми этими трубами в Ораниенбауме? — Елизавета выпрямилась и ужин продолжился. Я же сжал в руке вилку. Чисто рефлекторный жест, который у меня, похоже, никуда не денется пока мне будут напоминать эти проклятые трубы, которые были одной из первопричин моего «резкого взросления». Даже вспоминать не хочется, сколько нервов я убил, но, в результате мне удалось наладить в поместье неплохую систему канализации, с отстойником, заложенными рядышком селитряницами и системой отопления.

— Я хочу, чтобы в моих комнатах если и был камин, то большой и для красоты, а не для тепла. Потому что мне до смерти надоело, когда ко мне могут и посредине ночи вломиться, чтобы поверить печь. А если я буду в этот момент с женой? Лично я не хочу, чтобы у меня пропал настрой, и Российская империя еще долго оставалась без наследника. — В ответ Елизавета только хмыкнула. — Так как, девушки еще долго будут гостить, вместе со своими не в меру резвыми родственниками?

— Ну, я же не могу их выгнать, — она улыбнулась. — Это будет конфуз и совсем не вежливо. Кстати, а Георг Гольштейн-Готторпский со своей очаровательной супругой еще долго будут в ссылке пребывать? — как бы невзначай добавила она.

— Пока Луиза-Ульрика не объявит, что они скоро стану счастливыми родителями. Хочу, чтобы между мною и Шведским троном стояло как можно больше прелестных карапузов, ведь такая очаровательная дама, как Луиза-Ульрика не может произвести на свет не очаровательных карапузов, верно? — я старательно растянул губы в улыбке, хотя, если бы я точно знал, что мне ничего за это не будет, то предпочел бы придушить очаровательную Луизу, с которой, я просто чувствовал, мне еще предстоит хлебнуть геморроя. — Ничего не поменялось? Завтра мне вернут Марию? — я в упор посмотрел на Елизавету.

— А ты действительно заинтересован в этой девочке, — задумчиво проговорила тетка. — Хотя я бы предпочла видеть рядом с тобой кого-то более сильного, ту же Луизу-Ульрику.

— Мари гораздо сильнее, чем вы думаете, тетушка. Просто она прекрасно воспитана, чем... некоторые. И да, я в ней заинтересован. Кстати, прекратите интересоваться у слуг моими предполагаемыми любовницами.

— Откуда ты...

— Я фактически шеф Тайной канцелярии, — я вернул ей улыбку. — К тому же по состоянию моих простыней, вам любая прачка скажет, что я себе скоро обе руки сотру в кровь, но постараюсь сохранить верность, — последнюю фразу я пробурчал малоразборчиво, и очень тихо, чтобы тетка не смогла ее разобрать.

— Что ты сказал, Петруша? Я не расслышала, — Елизавета нахмурилась.

— Я говорю, — проглотив кусок, который в этот момент пережевывал, я начал говорить более внятно, — что Мари стоит того, чтобы не размениваться на кого-то другого.

— Я понимаю, и весьма хвалю. Вот только, Петр, а хватит ли тебе сил сдержаться и не соблазнить девочку до свадьбы? — она поджала губы. Охренительно доверительный между нами разговор. Я в шоке. По-моему, наши отношения вышли на новый уровень.

— Ну вот и увидим, — скомкав салфетку, я поднялся. — Прошу меня простить, тетушка, но меня ждут дела, которые я хотел бы доделать именно сегодня, чтобы завтра полностью посвятить себя своей невесте. — Она подала мне руку, которую я поцеловал, прикоснувшись губами к пальчикам. После этого поклонился и быстро вышел из малой столовой.

— Ваше высочество, — ко мне подошел Румянцев. — Криббе закончил. Хотел уже Шувалова послать, то я его предупредил, что Ваньку по вашему приказу к государыне без весомой причины не подпускать, и вызвался сам сбегать.

— Ну, на слишком спешащего ты вроде бы не похож, — я медленно оглядел его, стараясь немного успокоиться.

— Что, так плохо? — Петька, гад так сочувственно на меня посмотрел, что захотелось грязно выругаться.

— Когда Разумовский приедет? Без него эти ужины похожи на беготню по полю брани, когда по тебе пушки стреляют, — я вздохнул. — Когда-нибудь это не доведет до добра, вот, помяни мое слово.

— Ничего, завтра ее высочество приедет, и, скорее всего, ужинать вы станете втроем или вчетвером, — успокоил меня Румянцев. Я покосился на него, продолжая идти к своему крылу. — Ломоносов с Эйлером приходили, кучу чертежей притащили, просили посмотреть, проекты будущего университетского городка.

— Они учли наличие воинского подразделения? — помассировал висок. Все-таки ужины с Елизаветой меня напрягали. Она как энергетический вампир тянула из меня энергию. После них я часто сваливался с мигренью. А может быть дело в духоте, кондиционеров пока не придумали, а окна открывали для проветривания крайне редко.

— Говорят, учли, а планы я не смотрел, — Румянцев пожал плечами. — Вообще, по-моему, университеты в каждом крупном городе должны быть. А то, вон, даже в Киле есть, а у нас? И преподавать там должны на русском языке. — Я с удивлением посмотрел на Петьку, который не ждал ответа, просто высказывал свое мнение. Не ожидал от него, только не от него, которого выгнали из всех более-менее приличных заведений Европы, да и России тоже. — Ненавижу латынь. Почему я должен что-то учить на латыни?

— Полагаю, это был риторический вопрос, — пробормотал я, заходя в кабинет. Петька за мной не пошел, оставшись в небольшой комнатке перед кабинетом. Краем глаза я увидел, как он заваливается на диванчик и берет со столика нечто, напоминающее карту, которую, похоже, изучал, прежде чем «побежать» ко мне.

Криббе сидел за моим столом, но со стороны посетителей, а Шувалов мялся рядом. Олсуфьев в это время занимал кресло и просматривал какие-то бумаги. Идиллия просто.

— Ну, что получилось? — когда Криббе вернулся и рассказал про свои приключения, я запретил ему пока отлучаться от моей персоны, во избежание. Как оказалось, потерять Гюнтера я все еще пока был не готов. Сам Криббе принял мой приказ философски, просто пожав плечами.

— Получилось, что на сегодняшний день ваше высочество владеет двумя тысячами двадцатью семью акциями Голландской Ост-Индской компании, — отрапортовал Шувалов, с любопытством поглядывая на меня. Никто из присутствующих пока не мог точно сказать, что я собираюсь с ними делать, поэтому все трое изнывали от любопытства. — Оставшиеся сто акций принадлежат Гудзонам, а вы запретили что-то покупать и даже намекать на возможность подобной покупки, если она касается одного из владельцев.

— Отлично, — я потер руки. — Гюнтер, кто-нибудь может связать все эти акции с тобой или мной?

— Нет, — Криббе покачал головой. — Тем более, что я покупал не все, не сразу и не у всех. Я только предоставлял имена в посольство, как вы и просили, ваше высочество. Но многие владельцы кораблей, с которыми вы заключили договора на поставку пеньки и дегтя, знают, что у вас осело не слишком впечатляюще количество акций.

— Это нормально, — я кивнул. — Насчет той оставшейся сотни, забудьте. Даже, если они у Гудзонов, свою знаменитую сделку этот ушлый парень заключил явно от имени компании, а значит, Нью-Амстердам — это всего лишь торговая фактория, по крайней мере, пока, — я нахмурился, пытаясь вспомнить, когда этот остров захапают англичане. Вспоминалось плохо, поэтому я махнул рукой. Ладно, если еще не захапали, пойдет как бонус. — Условия не изменились? Дивиденды с пришедших с грузом кораблей выплачивают исключительно деньгами? — Криббе кивнул.

— Да, но там условия имеются, что держатель акций должен еще как-то финансировать или каким-то другим способом помогать оснастить корабль, только в этом случае с данного корабля он получит дивиденды, — Криббе невольно нахмурился.

— А сама компания, как и Банк Амстердама выступают гарантом? — Криббе снова кивнул, я же потер руки. Интересно, а, если сработает, я смогу воспользоваться подобной схемой для чего-то еще? Вряд ли, такие штуки только раз прокатывают, но, ладно, в самом паршивом случае деньги вложенные отобью с процентами.

— Но как же озвученное мною условие, ваше высочество? — все нахмурившись, спросил Криббе.

— Гюнтер, если половина команды на пяти вышедших недавно из портов кораблей и направляющиеся к разным факториям это малый вклад, который я вложил в оснащение, то я даже не знаю, что можно назвать большим, — я развел руками и улыбнулся.

— О-о-о, — только и протянул Криббе, уставясь на своего молодого господина, которого все еще считал подопечным. До него начал доходить весь смысл этой... этого... Криббе даже не мог слова подобрать, чтобы как-то обозначить всю суть того, что начало закручиваться на его глазах. Ван Вен чувствует, что что-то со сделкой между владельцами акций и русским Великим князем — не то. Очень сильно не то. Но, он не может понять, потому что не видит картины в целом. Ведь, если не брать в расчет две тысячи акций, моряков, смешные цены, выставленные Петром, это был один расклад, а вот если к этому присовокупить эти чертовы акции, то расклад очень сильно меняется, практически кардинально. Но, опять же не совсем понятно, откуда ждать следующего удара.

— А теперь начинается этап, который я ненавижу всеми фибрами души, — я скривился. — Сейчас мы будем ждать, когда корабли вернутся с товаром в Амстердам. Полагаю, что это произойдет не раньше, чем полтора-два года?

— Да, приблизительно так, — кивнул Криббе.

— Надеюсь, что к тому времени что-нибудь уже решат с Саксонией, — насколько я понял, основная проблема заключалась в том, что Август не просил нас как-то помочь с пока что его захваченным регионом, потому что мирный договор не был заключен и Саксония официально все еще принадлежала ему. А также он не позволял армии Российской империи пройти через Польшу и расположиться поближе к границе до того момента, как священник объявить Марию моей женой. Вот тогда опять чисто на бумаге Саксония уйдет в качестве приданного Российской империи, и мы сможем с чистой совестью атаковать. Вот только сдается мне почему-то, что именно проблема с переброской армии, вот что будет перед нами маячить на постоянной основе, неважно в каком статусе будет пребывать эта чертова Саксония Шредингера.

— Ваше высочество, — Олсуфьев поднялся из своего кресла, в которое он снова упал, после того, как приветствовал мое появление. — Вы будете просматривать планы, принесенные господами Ломоносовым и Эйлером?

— Конечно буду, — я расстегнул камзол, подумал и вовсе снял. Хотя с него уже срезали и убрали все лишние и он даже снабдился несколькими карманами, работать в нем все еще было сложно. Повесив камзол на спинку кресла, я сел за стол, приготовившись к кропотливой работе. Уж в чем-чем, а в чертежах, планах и разных схемах я разбирался, даже, если это были не планы прохождения труб. — Никто не знает, чем Петька Румянцев занимается, валяясь на диване, прямо перед этой дверью, — я кивнул на входную дверь.

— Он изучает карты Саксонии, ваше высочество, — быстро ответил Шувалов.

— Зачем? — я даже отложил в сторону первый план, удивленно посмотрев на Ваньку.

— Говорит, что просто так, на всякий случай, — развел руками Шувалов.

— Я с него дурею иногда, — махнув рукой, я схватил отложенный в сторонку план и приступил к его детальному изучению. Надо сегодня обязательно закончить текучку, чтобы завтрашний день действительно посвятить Марии. Прислушавшись к себе, я хмыкнул, никогда бы не подумал, что могу так сильно по ней соскучиться.

Глава 2

— Я так волнуюсь, — Мария откинулась на спинку сиденья кареты и посмотрела на сидящую напротив нее служанку, слабо улыбнувшись.

— А вам-то чего волноваться, ваше высочество, — Гертруда вздохнула. Пока они жили в монастыре, она приняла православие вслед за своей госпожой. Почему-то в тот момент это показалось ей правильным. — Пускай его высочество волнуется. Он вас уже несколько месяцев не видел, так что вот у кого руки должны дрожать.

— Не говори глупостей, я вообще не помню, чтобы у Петра дрожали руки когда-нибудь. Наоборот, когда он чем-то взволнован, то ведет себя скверно, очень зло и расчетливо одновременно, — Мария вздохнула и тут же поморщилась. В монастыре она привыкла носить менее вызывающие платья и сейчас вырез, который, к слову, при дворе посчитали бы вполне себе скромным, вызывал у нее легкое раздражение.

— Вы просто ослеплены, ваше высочество. Признайтесь, вам весьма симпатичен ваш жених, — Гертруда улыбнулась.

— Я этого никогда не скрывала, — Мария пожала плечами, отчего грудь слегка приподнялась и декольте как будто углубилось. — Ну почему нельзя закрыть уже грудь? — раздраженно бросила она. На что получила странный взгляд от служанки и шелковый шарф, который она тут же набросила себе на плечи. — Я обязательно что-нибудь сделаю с платьями, обязательно.

— Хотите подражать жениху, который скоро последние серебряные нити с камзола велит спороть? — проворчала Гертруда, которая никак не могла понять, почему эти двое, еще даже не поженившись, почти спелись. Во всяком случае ни цесаревича, ни принцессу явно не устраивала теперешняя мода. Ну-ну, хотят составить конкуренцию французам, которые эту самую моду задавали? Посмотрим, что у голубков получится.

— А почему бы и нет? Терпеть не могу фижмы, ощущаю себя в них неуклюжей коровой. И не могу понять, зачем столько верст ткани на одно единственное платье тратить, которое, к тому же больше пяти раз все равно никогда не оденешь. Да и неудобные они.

— Вы еще скажите, что корсет хотите выкинуть, — хмыкнула Гертруда.

— Нет, не хочу, — после небольшой паузы сказала Мария. — Но я слышала, что мадам Помпадур придумала носить кальцоне Екатерины Медичи под юбкой, чтобы не оконфузиться. Она же очень подвижная, игривая, любит различные подвижные игры в саду. Я тут подумала...

— И даже не думайте на такую срамоту, — замахала руками Гертруда. — Она может их носить как угодно, но вот то, что переняла она такую моду у куртизанок, чтобы поддерживать похоть короля, это знают даже необразованные служанки, вроде меня. порядочная женщина никогда подобную гадость не наденет, никогда.

— И все же, если все продумать, то таким образом вполне можно убрать нижние юбки и фижмы и... — Мария приложила к горящим щекам ладони. — Господи, о чем я думаю?

— О том, чтобы стать соблазнительной для собственного жениха, о чем же еще, — Гертруда внимательно посмотрела на свою юную госпожу. — Но, ваше высочество, я видела, как он на вас сморит. Вам не нужно беспокоиться об этом, уж поверьте. Пока, во всяком случае, — прошептала она последнюю фразу, повернувшись к окну кареты. Уж она-то знала, что сильные мира сего не ограничивают себя одними женами. Да и сами жены от них не отстают.

— Я все же обдумаю этот вопрос, — закусив губу, тихо произнесла Мария. В голове промелькнула мысль, что, когда ее отношения с Петром станут максимально доверительные, можно попробовать поделиться с ним своими мыслями. Она тут же бросила быстрый взгляд на Гертруду, и закусила губу. Ни дай Бог доверенная служанка узнает, о чем она сейчас подумала, потому что она сама испугалась, что вообще рассматривает подобную идею.

Внезапно карету сильно тряхнуло. Мария вскрикнула, поняв, что начинает медленно заваливаться на бок, а Гертруда и вовсе завизжала. Снаружи послышался какой-то шум, а затем дверь кареты распахнулась, и принцесса увидела князя Лопухина, которого Петр отправил сопровождать свою невесту в Петербург.

— Ваше высочество, случилась дикая неприятность. Ось вашей кареты лопнула. Нужно будет остановиться. Я уже послал гонца, который предупредит его высочество, что вы, скорее всего сегодня не приедете. К счастью, здесь неподалеку Екатерининский дворец, в котором можно удобно расположиться на все время, пока чинят карету. Разрешите вам помочь выйти, — и Иван протянул ей руку, матеря про себя того криворукого болвана, который делал эту злополучную карету. Ему совершенно не хотелось оправдываться перед Петром Федоровичем, потому что тот так мог на него посмотреть, что самого Ваньку будет еще долго преследовать виденье, будто это он эту чертову ось сломал. Всю ночь пилил сидел не иначе.

— А мы не причиним неудобств хозяевам? — спросила Мария, опираясь на сильную руку князя, когда вылезала из завалившейся на один бок кареты. Сказала, и тут же прикусила язык. Какое ей должно быть дело до комфорта хозяев, если она в скором времени станет Великой княгиней, будущей императрицей? Они рады должны быть, что она решила у них погостить. Вот только привыкнуть к подобному положению дел было все же сложновато. Ее ведь не готовили быть императрицей, да даже королевой не готовили. Она всю жизнь знала, что когда-нибудь выйдет замуж за одного из герцогов или курфюрстов и это был максимум, выше которого ей никогда не подняться.

А потом она встретила Петра. Нет, Мария ни на что не рассчитывала, но он был забавен и умел рассмешить ее. А когда они встретились снова, уже немного повзрослевшие, то она с ужасом поняла, что он ей нравится именно как представитель противоположного пола. И, тем не менее, ехать в Петербург и рвать душу ей не хотелось, и она в тайне надеялась, что отец на даст разрешение и ответит на письмо Елизаветы вежливым отказом, тем более, что ей уже нашли жениха. Но отец не посмел возражать, и она поехала, опять же ни на что не надеясь. Вначале казалось, что ее опасения оправдывались, а потом он ее поцеловал, и все встало с ног на голову, а в она позволила себе, наконец-то, на что-то надеяться. Правда, после помолвки сразу же сбежала, якобы для того, чтобы понять православие, нет, для этого тоже, но, самое главное, ей нужно было хорошо подумать в тишине выделенной ей кельи. Подумала. И пришла к неутешительным выводам, что попала в тот малый процент женщин, которые зачем-то влюблены в собственных мужей. Ни к чему хорошему это обычно не приводило, Мария не в сказке жила, и прекрасно видела всю развращенность современных европейских дворов, но поделать она с собой тоже ничего не могла. И сейчас она была даже рада, что эта проклятая карета сломалась, потому что она так чуть дольше его не увидит, и не наделает чуть больше глупостей, которые вполне может сотворить.

— Нет, ваше высочество, никто возражать не будет, — Лопухин ответил только после того, как подхватил тоненькую, как статуэтка, девушку и вытащил ее из кареты, поставив на землю. — Это императорская резиденция. Да, даже, если бы это было не так, кто посмел бы возражать? — добавил он немного удивленно. После этого Ванька повернулся и протянул руку Гертруде, помогая ей спуститься. Служанка посмотрела на него с удивлением, но ничего не сказала, принимая помощь. Лопухин же, отпустил руку, даже не глядя на женщину, словно помог ей автоматически, снова обратился к Марии. — Ваше высочество, нам следует поторопиться. Что-то мне погода не слишком нравится, как бы дождь не хлынул. Вы не будете возражать, если я вас к себе в седло возьму? Здесь недалеко, а нам надо поспешить. — Отчитываться еще и за то, что принцесса может промокнуть и простудиться, Лопухин точно не желал. Потому что в этом случае ему придется отчитываться не только перед Петром, но и перед государыней, для которой здоровье невесты племянника было самым важным на сегодняшний день. А в этом случае с него точно шкуру снимут, а он ею все-таки дорожил.

Мария закусила губу и напряженно кивнула, потому что с одной стороны ей совершенно не хотелось находиться так близко к другому мужчине, не к Петру, а с другой стороны, это была уникальная возможность провести своеобразный эксперимент. Ведь вполне может оказаться, что она придумала себе свою глупую влюбленность. Просто Петр был единственным мужчиной, который ее вообще обнимал и поцеловал, так может быть она поэтому столько себе навоображала?

Эксперимент оказался удачным, мрачно размышляла она, когда ее Лопухин осторожно вынимал из седла. У нее затекла шея, болела поясница, к тому же, как оказалось, соседство Лопухина только дико раздражало, а не вызывало непонятное томление, как было тогда в ледяной крепости. Так что эксперимент явно удался. Она поздравила себя с тем, что ей удалось правильно понять свое отношение к жениху, и, вскинув голову, пошла к входу в небольшой двухэтажный дом, который-то и дворцом можно было назвать с большим трудом. Когда она уже подходила к двери, она распахнулась, и Мария практически столкнулась нос к носу с Луизой-Ульрикой герцогиней Гольштейн-Готторпской.

— Ваше высочество, — проворковала Луиза, когда они синхронно сделали весьма неглубокий реверанс и так же синхронно выпрямились. — Какая чудесная неожиданность. Пройдемте в дом, а то, что-то мне погода не нравится, вот-вот дождь начнется. А там и ваш жених составит вам компанию. Уж ему-то я буду так рада, что просто словами не передать, — и она так улыбнулась, что Мария невольно вздрогнула, посмотрев на сестру короля Фридриха, которая по праву считалась красивейшей женщиной Европы с удивлением. Не успели они войти в дом, как послышались первые раскаты грома, а Лопухин перевел дух. Ну, они хотя бы сейчас не промокнут. Развернувшись, Иван пошел отдавать приказы и обустраивать своих людей, потому что, что-то ему подсказывало, что они здесь немного задержатся.

***

— Как это не приедут? — я оторвался от письма, которое составлял в Киль, требуя предоставить мне всесторонний отчет. Письмо адресовалось Наумову. Кроме него я никому не доверял полностью в том гадюшнике.

— У кареты лопнула ось, если я правильно понял, — невозмутимо ответил Олсуфьев. — Не известно, сколько будут делать карету, да и погода оставляет желать лучшего, поэтому Лопухин принял вполне разумное решение переждать в Екатерининском дворце.

Я посмотрел на него в упор и несколько раз моргнул.

— Что? Где они будут кузнеца ждать? — почему-то перед моими глазами как наяву встала Луиза, которая как в известном фильме пытает кузнеца, намекая ему, что карету лучше делать как можно дольше.

— В Екатерининском дворце, — недоуменно посмотрел на меня Олсуфьев. Ах, ну да, он не понимает, и дай Бог, никогда не поймет. О нашем небольшом междоусобчике между мною и одной весьма горячей красоткой знаем только мы с ней. И я просто уверен, что она не сможет удержаться и не отыграется, выставив меня в не лучшем свете перед невинной девочкой. Нет, самой Марии она никакого вреда не причинит, я в этом могу поклясться, но вот накидать намеков, чтобы моя принцесса начала сомневаться, вот тут даже к бабке ходить не нужно будет. А, если учитывать то, что рассказать этой стерве есть что... Я даже зарычал, представив перспективу, чем заслужил еще один странный взгляд от Олсуфьева.

— Понятно, — я постарался успокоиться. Вдох-выдох, ты все равно ничего уже изменить не сможешь, так что лучше не позориться. — Прикажи заложить карету и отправь ее уж за моей невестой. Здесь не так уж далеко, чтобы прерывать путешествие из-за сломанной оси.

— Хорошо, ваше высочество, я все сделаю, — Олсуфьев поклонился и вышел из кабинета, чтобы отдать распоряжения. Я же схватил стоящий на столе бокал и швырнул его в стену, глядя, как он разлетается тысячами стеклянных брызг.

— Я надеюсь, что вам полегчало, — такой знакомый, но уже начинающийся забываться голос заставил меня резко развернуться. Я смотрел, как Турок входит в кабинет, и не мог не признать, что рад его видеть. — Так красивый бокал. Жаль его.

— Да, мне действительно полегчало, — я кивнул. — Что ты здесь делаешь, и кто тебя впустил?

— Надо сказать, что сейчас пройти к вам незамеченным гораздо сложнее, нежели раньше, все-таки Наумов сумел здесь все наладить. А впустил меня Криббе. А раз уж сам Криббе разрешил мне пройти, то никто из гвардейцев и не подумал возражать. Потому что даже я уверен в том, что, если Гюнтер Криббе вас предаст — то это будет ознаменовать начало Апокалипсиса, и нам всем уже будет на все плевать.

— Ты не ответил, что здесь делаешь, — я продолжал его разглядывать. Выглядел Турок хорошо. Он повзрослел что ли, превратился в статного красивого дворянина среднего достатка. Наверное, мы все повзрослели, да и в этом времени дети взрослеют гораздо быстрее, чем там, откуда я пришел.

— Вы не поверите, Петр Федорович, но я соскучился. Настолько, что однажды встал, посмотрел на книги, большинство из которых уже прочитал, и тут на меня такая тоска навалилась, что я бросился собираться в дорогу, — Турок себе не изменял. Он нагло улыбнулся и, протерев лицо руками, сел на диванчик. — Устал, как собака, практически не останавливаясь ехал. — Он оторвал руки от лица и ухмыльнулся. — И, нет, я ни от кого не убегаю, ни от кого не прячусь. Я никого не убил и не обесчестил, мне действительно до смерти надоел Киль.

— Я тебе верю, Андрей, — тихо ответил я, с чувством глубокого удовлетворения глядя, как Турок свалился с дивана, когда услышал, как я его по имени назвал. — Ну, и чего ты там разлегся? Вставай, и раз приехал без моего на то дозволения, рассказывай, что там в Гольштинии творится.

Как оказалось, рассказывать ему было особо нечего. Те реформы, что я велел произвести, постепенно осуществлялись, но тут все понятно, немцы — это особая нация, они сильно не возражают на нововведения, даже, если эти нововведения будут касаться их жизни. Дядюшка же правил весьма разумно и довольно осторожно, не лез на рожон, и, прежде чем принять какое-то важное решение долго обдумывал все возможные последствия. Но, тем не менее, дело сдвинулось с мертвой точки, во всяком случае, керамическое производство было вновь запущено, благо глины вокруг Киля было навалом.

Пока мы с Турком беседовали, к нам успели присоединиться Криббе и Румянцев, которых я позвал на эти посиделки. Черт возьми, я действительно рад видеть этого ворюгу, вот бы никогда не подумал. Прервал нас Олсуфьев, заглянувший в кабинет.

— Ее высочество Мария Алексеевна прибыла, — и тут же вышел. Я постарался взять себя в руки, уверяя, что ничего сильно катастрофического не произошло. Ну, подумаешь, на девчонку вывалили ведро помоев. Я все равно не ждал от этого брака ничего слишком романтичного. Да кого я обманываю, может, я и не ждал романтики, это было бы для меня слишком, но на какие-то человеческие отношения все же рассчитывал. Чтобы не получить на выходе Орлова с шелковым шарфиком и табакеркой в сильной руке.

Когда я дошел до холла, чтобы встретить Марию, то почти успокоился.

— Ваше высочество, — она присела, в реверансе, а когда поднялась, то я подхватил тонкую холодную руку и поднес к губам, даже не целуя, а согревая дыханием ледяные пальцы. — Я не буду спрашивать, как вы доехали, потому что знаю, что приключения не обошли вас стороной. Вы решили взять имя Мария Алексеевна?

— Да, ваше высочество, Петр Федорович, это показалось мне уместным, — она уже очень хорошо говорила по-русски. Вообще, как ни странно, монастырь пошел ей на пользу. Она повзрослела и теперь была еще привлекательней.

— Я не хочу вмешиваться, ваше высочество, — я закрыл глаза, потом открыл и улыбнулся, поворачиваясь на печально знакомый женский голос, — но ее высочеству сейчас меньше всего хочется стоять здесь в этом холле. У нее позади довольно неприятная дорога, и она хочет немного отдохнуть и освежиться.

— Вы правы, Луиза, — я намеренно опустил ее титулярные обращения. Но Луиза даже бровью не повела. — Думаю, что пока ее высочество отдыхает, вы поведаете мне, как здесь оказались, в то время, как должны были все время находиться рядом с супругом.

— Не беспокойтесь, ваше высочество, уже завтра я паду в объятья своего Георга, а пока решила немного развеяться и проводить принцессу Марию к ее жениху. Вы не проводите меня в мою комнату, и по дороге я вам расскажу все, что вы хотите от меня услышать. — А вот Луиза даже не старалась выучить русский. Разговаривали мы с ней всегда исключительно на немецком языке, отчего казалось, что, даже когда мы говорили спокойно, то все равно ругаемся. К счастью Марии в холле уже не было, а рядом со мной стояли ухмыляющийся Турок и Криббе.

Я согнул локоть, на которые легли тонкие пальцы Луизы. Все-таки она очень красивая. Стерва.

— Я думала, вы примчитесь, особенно, когда услышите, что ваша невеста была вынуждена остановиться в моем временном доме, — наконец, она нарушила порядком затянувшееся молчание.

— Вы меня плохо знаете, Луиза, — ответил я, стараясь на нее не смотреть.

— Я могу сказать так про всех, никто не знает вас достаточно хорошо, чтобы попытаться спрогнозировать ваши действия. Мой брат уже ошибся однажды, приняв тоску сироты за восторг юноши. Все мы порой ошибаемся.

— Туше, — тихо произнес я.

— Вы не спросите, что я рассказала вашей милой невесте про вас? — я резко остановился и посмотрел на нее, чувствуя, как дернулись на лице желваки. — А ведь одна история с Мартой Олаф стоит написания трагедии. О, не сам факт того, что вы с ней спали, ну спали и спали, с кем не бывает, а в том, что вы ее убили.

— Это была самооборона, — процедил я.

— Да какая разница? — промурлыкала Луиза. — Никто не будет вдаваться в такие подробности. Никто. Для все будет существовать лишь несчастная женщина, которую вы использовали, а когда насытились, то казнили и ее мужа-рогоносца и ее саму.

— М-да, вот так и рождаются легенды о Синей бороде, — я возобновил движение. — И как, вы рассказали столь вопиющую историю Марии?

— Нет, — она передернула плечами. — Пускай это остается нашей маленькой тайной.

— О, дожился. Теперь у меня с вами есть маленькие грязные тайны.

— Почему вы не приехали? — теперь остановилась Луиза.

— Потому что вы ждали от меня именно этого, — спокойно ответил я.

— Я такая предсказуемая? — она немного наклонила голову, привлекая мой взгляд к изгибу шеи и ниже, ниже, туда, где в глубоком декольте вздымалась прекрасная грудь. Надо запретить эти декольте к чертовой матери, промелькнувшая мысль быстро ретировалась под насмешкой, мелькнувшей в глазах Луизы.

— Просто я вас лучше знаю, чем вы меня.

— И это пугает, если честно, — Луиза пошла по коридору, и я вынужден был двинуться следом. — Но ждала вас не для того, чтобы позлорадствовать, не только для этого, — тут же поправилась она, заметив мою усмешку. — Я получила письмо от Софии Каролины Бранденбург-Кульмбахской. Мы давно знакомы, а Софии так одиноко... Я дала ей понять, что роль дружеского плеча мне вполне удается, — если бы я сейчас что-то ел или пил, то точно бы подавился. Ну да ладно, если кто-то воспринимает ее за белую зайку, то это исключительно их сексуальные трудности. — Она рассказывала про свою жизнь при датском дворе, где она гостит у своей сестры.

— Вы не удивитесь, если я скажу, что читал копию этого письма, — она улыбнулась на этот раз искренне.

— Я догадывалась, и, знаете, совершенно не разочарована. Но, вряд ли вы узнали из светских сплетен то, что сумела найти я, — я приподнял бровь в немом вопросе. — Казна Копенгагена пуста, как грудь старухи. Король Кристиан отчаянно нуждается в деньгах, но его супруга, которую он обожает, не слишком это понимает.

— И? Зачем мне знать о бедственном положении датского двора? — я недоуменно посмотрел на нее.

— Петр, я скоро стану королевой Швеции, и сильная Дании мне не нужна, — она остановилась и придвинулась ко мне просто неприлично близко. Криббе кашлянул и встал перед нами, приняв весьма вольную позу, скрыв от посторонних глаз, но я отметил это только как факт, потому что в этот момент был поглощен тем, что говорит эта белокурая бестия, которая похоже совершенно отбросила всякие церемонии. — Казна Дании настолько пуста, что отсюда можно услышать ее стоны. К тому же то, что позволяется королеве, запрещено кронпринцу. А он такой горячий мальчик, ему так трудно с таким отцом, как Кристиан, который даже театр закрыл, как обитель всех пороков, — она провела ладонью по моей груди.

— Луиза, держи себя в руках, я понимаю, что неотразим, но оставь свой пыл для Георга, — перехватив тонкое запястье, я отвел ее руку от своей груди. — Зачем ты мне все это рассказываешь?

— А ты как думаешь? — она жестко усмехнулась. — Фредерик развратник и пьяница, Кристиан — ханжа, а София Магдалина просто дура. Я предлагаю тебе небольшой временный союз. Давай отбросим былые обиды, ты не меньше насолил мне, чем я тебе. Мы всего лишь наследники, но и у тебя, и у меня есть преданные нам люди. Сейчас идеальные условия, чтобы попытаться очень-очень сильно ослабить Данию, сделав это изнутри. А нам понадобится всего лишь еще больше вогнать в долги Кристиана, еще больше развратить Фредерика и подкинуть денег его мамаше на очередной дворец. Неужели ты не думал никогда о том, чтобы попытаться вернуть Шлезвиг? Это ведь можно делать и не объявляя войны.

— Ты страшная женщина, — совершенно искренне сказал я, снова начиная движение по коридору.

— Я знаю, — она казалась польщенной. Я же думал о том, что я действительно готов попробовать. Начать с разведки, а там... Я покосился на Луизу, слышала бы нас Елизавета, которая до сих пор думает, что Машка мне не походит, сейчас, мигом бы пересмотрела свои взгляды на мою женитьбу.

Глава 3

Ба-бах! За окном разорвалась петарда, и я подскочил на постели, суматошно размахивая руками. Когда сонная одурь немного сошла на нет, я посмотрел в окно, которое было открыто, пропуская в комнату легкий летний ветерок. А ведь я выдержал целую битву, отстаивая свое право на то, чтобы окно оставалось именно открытым, потому что закрыть его очень сильно хотели все, кому не лень, да и не просто закрыть, а еще и завесить плотной портьерой. Бах! За окном разлилась вспышка, озарив комнату. Дверь приоткрылась, и внутрь вбежал Румянцев без камзола, зато с пистолетом в руке.

— Петька, ты никак душегубство задумал? — я задумчиво смотрел на него, а он в это время суетливо убирал оружие.

— Да что вы такое говорите, Петр Федорович? Я же тут...

— Да, кстати, а что ты тут делаешь? — за окном послышался шум, и я вылез из постели, чтобы посмотреть, что же так все-таки произошло.

— Я всегда здесь, — пожал плечами Румянцев. Я же лишь внимательно посмотрел на него.

— А что твой отец говорит? — спросил я тихо, но в наступившей темноте мои слова прозвучали набатом. А еще я заметил, что Петька ненавязчиво оттесняет меня от открытого окна, не давая высунуться.

— А что он может сказать? Говорит, что рад видеть во мне, наконец-то, подобное рвение к службе, — он оттеснил меня еще немного, но тут я уже не выдержал.

— Петька! Пусти посмотреть! Ничего мне не грозит. Не в этот раз.

— Да и не думаю я, Петр Федорович, что кто-то лапу свою поднять на вас хочет, да вот только вы-то в исподнем одном, а там, — он махнул в сторону окна, — уже кого только не вынесло, разузнать, что происходит. И девицы почитай все, кто еще гостит у государыни. А вы в окне, как на ладони будете. Вот накиньте на себя что-нибудь, хоть вон халат, и тогда я сразу же уйду с дороги. Или же вы, Петр Федорович, специально стать показать хотите, словно бы незнаючи, что при лунном свете шелк вашей сорочки как будто исчезнет, оставив вас... — он неопределенно поводил рукой со все еще зажатым в ней пистолетом в воздухе. У меня хватило совести слегка покраснеть. Я совсем забыл, что настоящий китайский шелк, из которого была сшита эта сорочка, имел такие вот интересные особенности.

Схватив брошенный на кресло парчовый халат, я быстро его надел, и выразительно посмотрел на хмыкнувшего Петьку. Тот лишь широко улыбнулся и сделал шаг в сторону, пропуская меня к окну. А ведь он действительно за мою нравственность переживает больше, чем за жизнь.

Подойдя к окну, я начал всматриваться в темноту, в которой мелькали огни фонарей, освещавшие дорогу бегущим к месту происшествия людям. Закутавшись в халат, я задумчиво перевел взгляд на ноги и пошевелил голыми пальцами. Пушистый ковер, лежащий на полу, не позволял ногам замерзнуть, потому что тапки я так и не сшил. Не сам, конечно, но никого так и не заставил. То времени нет, то еще что-то мешает.

Я улыбнулся, как отстоял свое право спать в штанах, обычных пижамных штанах и сорочке, не длинной в пол, в которых спали и мужики, и женщины, а самой обычной, которую я под камзолом ношу. Единственное отличие состояло в том, что ночная сорочка в меня лишилась малейших шнурков, лент и бантов на горловине, не надо провоцировать судьбу, не стоит этого делать, а также вообще всех кружев. Мой французский портной чуть не зарезался своими ножницами, вопя что-то о том, что любой аскетизм хорош в меру, и что это рубище не наденет ни один уважающий себя крестьянин. Я молча выслушал его истерику и пообещал спать голяком, если господин Фурье не заткнется и не начнет молча выполнять то, что от него требуется. Но, я никак не мог представить, что мою пижаму ввалившиеся вместе с Елизаветой господа, которая, как это бывало частенько до нашей эпичной ругани, частенько приходила вот так пожелать мне доброго утра, сочтут крайне непристойной. Нет, в бабской хламиде до пят и с колпаком на башке спать — это нормально, а в пижаме — непристойно, видите ли. Я тогда в первый раз послал их всех в весьма экспрессивной форме, посоветовав не смотреть, если что-то не устраивает.

— Данилов, мать твою! Ты какого хера творишь, мать твою раз так! — зычный голос прозвучал совсем близко, и я вздрогнул, выныривая из своих мыслей. — А ну слазь оттуда, кому говорят!

— Я не могу, я высоты боюсь, — я поднял взгляд вверх и чуть не заржал, потому что напротив моего окна на раскидистой березе сидел молодой совсем фурьер, цепляясь за ствол руками и ногами.

— А как ты вообще туда залез-то? — я никак не мог распознать обладателя зычного голоса, он отводил от своего лица фонарь, чтобы тот не слепил его и не обжигал.

— Да не знаю я. Петарды устанавливал к завтрашнему торжеству, да фонарь уронил. Огонек сразу на шутихи накинулся. Я как мог убрал почти все, но с парочкой не успел. Одна как засвистела, да ка-а-а-к рванула, морду мне вон как обожгло. Ну я сам и не понял, как на дереве оказался. А теперь слезть боюсь, — трагичным голосом ответил Данилов.

— Тьфу, зараза, — стоящий под моим окном сплюнул на землю. — Или сам слезешь, или тебя оттуда сымут. И одно дело, плетей ты получишь, слышишь, Данилов? Ты же болван криворукий умудрился государыню разбудить, да и не только ее. Вон, гляди, что творится, — пробормотал он себе под нос.

И в самом деле, в этот участок парка постепенно начали стягиваться люди разной степени раздетости и недоуменности. Благо лето, хоть и только-только началось, и еще не вступило окончательно в свои права, было довольно теплым, чтобы позволить себе выскочить на улицу, кутаясь в халат, не, ну а вдруг пожар? Уж лучше пять минут позора, чем погибнуть далеко не самой простой смертью. Я отступил вглубь комнаты, встав так, чтобы меня не было видно с улицы. Зато сам я мог видеть собирающихся под злосчастной березой людей. Речь звучала иностранная, в основном немецкая, и меня это, если честно, покоробило. Так ведь не должно быть. Это же резиденция Российских императоров, тогда почему я сейчас почти не слышу русских?

— Эй, как там тебя, Данилов, тебе помочь спуститься-то? — Румянцев был уже на улице, и не один, а с Турком и Криббе. — А то я слышал, как Панин послал уже за дровосеками, березу эту рубить.

— Да как вы мне поможете? — то ли всхлипнул, то ли выдохнул бедолага, который, похоже, уже не мог сидеть на дереве, потому что у него затекли руки-ноги, и он начал сползать вниз по стволу, это было уже заметно даже мне.

— Ну, можно попробовать сапогом сбить, — предложил Турок, которого тут же поддержал Петька. — Все лучше, чем то, что Панин предлагает сделать — березку-то жалко.

— Господи, что я доложу государыне? — к сидящему на березе Данилову бежал, заламывая руки давешний мой учитель танцев, которому было поручено в максимально сжатые сроки устроить праздник, посвященный моему обручению. — Что я ей скажу? Что на столь грандиозном празднике не будет ни петард, ни шутих?

— Да целое почти все, две всего взорвались, — огрызнулся Данилов. — Нашли за что переживать. Будут завтра и шутихи, и фейерверк такой, что все гости обзавидуются. Но только тогда все это будет, если вы меня с этой проклятущей березы снимите, и не дадите сбить меня сапогом или срубить березу, чтобы я вместе с ней свалился.

— Ишь, как заговорил, — Румянцев всем своим видом изображал восхищение. — А когда фонари ронял, да рядом с порохом, наверное, так не верещал.

— Если по вашим словам судить, Петр Александрович, то мнение можно сложить, будто я нарочно это сделал.

— А я не знаю, — развел руками Румянцев. — Может и нарочно. Сюда как раз окна спальни его высочества выходят, так что, может, ты дурное какое дело задумал?

— Да окститесь, Петр Александрович, что вы вообще такое говорите? — похоже, что этот Данилов обиделся. — Как вы вообще даже подумать могли о таком?

— Господа, что здесь произошло? Я слышал выстрелы? — ненавидевший иностранные языки Петька только фыркнул, услышав французскую речь, и демонстративно отошел в сторону, предоставляя Гюнтеру вести переговоры к подходящему к их развеселой компании французом. Этот француз прибыл сегодня, практически сразу, за Марией и отвлек часть внимания двора на себя, что позволило мне, наконец-то, поговорить с невестой.

***

— Что это интересно за крендель? — тихо проговорил я, после того как меня притащили в тронный зал, даже не объяснив, что происходит, и вежливо попросили сильно не артачиться, а составить тетке компанию, развалившись на втором троне. Притащил меня Штелин, догнав по дороге к комнатам Марии, куда я шел, чтобы уже поговорить, потому что ее слегка пришибленный вид мне не слишком понравился.

Штелину позволялось куда больше, чем многим другим, поэтому я и не возражал слишком уж сильно. Одно меня удивляло, а не много ли чести какому-то посланнику?

— Месье Грибоваль является уполномоченным посланником ее величества Марии Терезии, — шепотом объяснила мне Мария, которая обнаружилась здесь же в тронной зале, куда ее приволокли даже раньше меня. теперь она стояла строго за моим малым троном, а ее невысокий рост позволял нам обмениваться ремарками, не привлекая особого внимания.

— Ну и что? — я даже удивился. — И что, что он является чьим-то посланником? У нас таких посланников — дагестанскую свадьбу можно организовать, почему все так напряглись и засуетились?

— Я не знаю, ваше высочество, я недавно приехала, — в голосе Марии прозвучал еле сдерживаемый смех. Я покосился на нее и увидел, что хоть личико остается невозмутимым, в глазах то и дело проскальзывают искорки, делая их еще выразительнее. — Но, думаю, что дело все же серьезное, иначе мне позволили бы хотя бы переодеться. — Она действительно все еще была в своем дорожном платье, но, так как ей было положено прятаться за троном жениха, это была не самая большая проблема.

А проблема действительно была серьезная — Саксония. Фридрих настаивал на переговорах, которые положили бы конец владениям Августа раз и навсегда, потому что в этом случае Саксония отошла бы Пруссии — как, собственно, и произошло в моей истории, правда, не таким способом. При этом Фридрих настаивал, угрожая всем и вся, а особенно он угрожал императору Священной Римской империи, примериваясь к Баварии. Император пока пытался выкручиваться, мотивируя нежелание встречаться тем, что его девочки являются почти заложницами при Российском дворе, и что Фридрих должен понимать, что он не может рисковать своими чадами. Фридрих понимал, но продолжал настаивать. Кстати, я прочитал письмо девчонкам, которое папаша бросился писать, как только прочел послание прусака. В этом письме он даже не намекал, он напрямую приказывал не высовываться и сидеть в Петербурге, пока не выгонят. Поняв, что Карл Альбрехт будет юлить до последнего, Фридрих пошел другим путем, он предложил союз Марии Терезии, намекнув на Верхнюю Австрию, которую Карл умудрился оттяпать, и которую он Фридрих вполне может помочь вернуть под руку Австрийской короны с помощью своих друзей с Туманного Альбиона в ответ на такую малость — полное открепление Саксонии от предателя Августа.

Мария Терезия дурой никогда не была, и слегка растерялась, потому что предложение было заманчивое, но, с другой стороны, оно подразумевало разрыв с таким трудом заключенных договоренностей с Российской империей.

В общем, козел Август подложил всем такую свинью, что правители всех маломальских европейских государств за голову хватались, совершенно не представляя, что им делать. Самое простое решение из тех, что приходили на ум — разорвать мою помолвку с Машкой, но тут уж я закусил удила, вот уж хрен им всем.

А проблема тем не менее требовала какого-то решения, которое могло бы последовать, если бы упертые попы разрешили нас обвенчать, не дожидаясь семнадцатилетия, а они никак не хотели идти на уступки.

Все это, конечно, озвучено французу, присланному Марией Терезией для консультаций, естественно, озвучено не было, но буквально витало в воздухе.

Как я понял, всех нас вытащили в тронный зал для того, чтобы расставить все положенные точки в предстоящих долгих и нудных переговорах, сразу обозначив позицию Российской империи. Тем более, что ни от моего слова, ни от слова Марии ничего не зависело.

— А почему француз? Почему именно француз представляет Австрию? У ее величества внезапно умные подданные закончились? — шепотом задал я очередной риторический вопрос, на что Мария тут же ответила.

— Ее величество благоволит господину Грибовалю.

— И что же он сделал такого, что заслужил подобное доверие? — я слегка наклонил голову, чтобы видеть ее. — Великий дипломат?

— Насколько мне известно — великий артиллерист. Отец, еще до того момента, как я поехала сюда, очень хотел, чтобы господин Грибоваль приехал в Саксонию и помог настроить защиту с помощью артиллерии. Но господин Грибоваль в тот раз отказал ему, утверждая, что подучил гораздо более выгодное предложение.

— И что он действительно настолько хорош? — я задумчиво смотрел на довольно смазливого французика. — И почему его тогда послали сюда, а не берегли как зеницу ока?

— Я не знаю, — Мария опять с трудом сдержалась, на этот раз, чтобы не закатить глаза. — Меня по вполне понятным причинам не просвещали в том, кого именно хотят отправить для выяснения ситуации.

Больше я ничего не говорил, потому что на меня в этот момент весьма выразительно посмотрела Елизавета, которой, похоже, наша бубнежка мешала сосредоточиться.

Я не вникал в то, что говорит этот артиллерист, которого не понятно из-за чего подписали за дипломата, и что ему отвечала в этот момент тетка. Хотя она говорила мало, отвечали по очереди Румянцев — отец Петьки, Бестужев и Разумовский. По их ответам было заметно, что они их заранее не согласовали, и вообще, тоже не понимают, что делать. Так что я выключился из происходящего и обдумывал предстоящую поездку.

— Ваше высочество, Петр Федорович, вы так и будете здесь сидеть? — я тряхнул головой и огляделся по сторонам: так и есть, первичная аудиенция закончилась и все начали расходиться по своим делам. По крайней мере ни Елизаветы, ни Разумовского уже в зале не было, как и Бестужева. Румянцев-старший что-то выговаривал Петьке, но они стояли слишком далеко, и я не мог расслышать, о чем идет речь. К господину артиллеристу подошел Панин и со всем почтением пригласил следовать за собой, комнату показывать, куда посла определили. Это, кстати, большая честь, обычно посланники не удостаиваются даже конуры в парке, и селятся в консульствах, ежели таковые имеются, а то и вовсе жилье снимают поблизости от дворца. Обратилась же ко мне Мария, которая вышла из-за моей спины и теперь стояла лицом ко мне. Я поспешил подняться.

— Тебя никогда не задевало, что мужики, вроде меня, сидят, в то время как ты вынуждена стоять на всем протяжении приема? — он пару раз моргнула. Вопрос явно поставил ее в тупик.

— Но, это предписывает этикет, — она нахмурилась. — Я, кажется, догадываюсь, вы имеете в виду, не думаю ли я, что это положение вещей несправедливо? — я кивнул, нахмурившись. Мария упорно продолжала мне «выкать», а это существенно снижало мои оценки ее эмоционального состояния. — Нет, я не нахожу данное положение несправедливым, — она покачала головой. — К тому же, я привыкла. Я же с двенадцати лет стояла за троном отца.

— Я скоро уезжаю, — поворот в разговоре на сто восемьдесят градусов снова заставил ее несколько опешить.

— Как уезжаете? Надолго? — она слегка прикусила нижнюю губу, а я слегка улыбнулся. Ей это известие явно не понравилось.

— На заводы Демидовых, что на Урале. А надолго ли? Я рассчитываю на годовую поездку. Но, это дорога, поэтому могу и задержаться.

— Год? Тебя не будет целый год? — на бледных скулах Марии появился легкий румянец. — Но что я буду делать здесь без тебя целый год? — я молчал, а она подхватила юбки и побежала к выходу из зала. Вот и поговорили, твою мать.

***

— Данилов, слезай оттуда, — попытался еще раз докричаться до все еще сидевшего на березе Румянцев.

— А это я голос месье Грибоваля слышал? — неожиданно ответил Данилов.

— И что это известие как-то тебе поможет спуститься?

— Вряд ли, просто я бы хотел ему сказать, — Данилов перешел на французский язык, которым, оказывается, владел вполне сносно, — что ему надо попробовать форму каморы на пушках изменить, тогда баллистика точно улучшится. Я ведь читал и труды Робинса, да и труды месье Грибоваля, знаю, о чем говорю.

— Что? Что говорит этот молодой человек? — на дороге у Грибоваля встал Гюнтер и принялся его теснить от несчастной березы.

— Ничего, он просто напуган и несет чушь. Вам послышалось, что Данилов сказал что-то действительно познавательное. Возвращайтесь в свои покои, месье Грибоваль, мы здесь и без вашей помощи сумеем управиться, — Гюнтер мягко, но настойчиво схватил посланника за локоть и поволок прочь. А Румянцев тем временем практически зарычал.

— Если ты, Данилов, еще раз пасть разинешь, чтобы что-то рассказать ему про пушки, то можешь лучше на этой березе сдохнуть. А теперь слезай немедля, пойдем в мою комнату и там ты очень подробно расскажешь о том, что пытался сейчас донести до французика. А если не слезешь, то я не сапогом тебя сброшу, а пулей! — И Петька очень демонстративно вытащил пистолет из-за пояса и направил его на Данилова.

Не став дожидаться, чем закончится снятие этого неудачника, который, похоже, когда что-то ляпнул про пушки очень интересное, раз это что-то заставило самых ближайших моих людей засуетиться, чтобы уволочь его из сада и не дать встретиться в Грибовалем.

— Я должен нормально поговорить с Марией. Мы должны объясниться, и решить, что же действительно с моей поездкой делать, — пробормотал я, оправдывая своим жалким бормотанием то, что собирался сейчас сделать. А ведь я собирался вот прямо сейчас пойти к ней в комнату. Вот и проверили предел моей выдержки, а ведь Елизавета меня предупреждала. Отмахнувшись от посторонних мыслей, я поплотнее запахнул халат и направился к невесте, напрочь игнорируя тот факт, что вообще-то ночь на дворе, она девица, и мы еще не женаты.

По дороге мне никто не встретился. Ах, да, все, кто не спал сейчас в саду пытаются выяснить, что же их разбудило. Даже гвардеец, который должен был охранять вход в крыло, отданное Машке, пытался у окна рассмотреть хоть что-нибудь, и не заметил, как я проскользнул в дверь, оставленного им поста. Я не стал его тревожить, пускай еще посмотрит, но сделал себе зарубку в памяти, настучать на охранничка его непосредственному командиру, а то как-то нехорошо получается. Его поставили охранять фактически самое ценное, а он ворон считает.

Мария не спала. Она сидела возле зеркала и расчесывала белокурые волосы. длинная белая сорочка, весьма целомудренная в свете горящей свечи становилась полупрозрачной. Я навалился спиной на дверь и сглотнул. Отложив щетку, она смотрела на меня в зеркале, а по шальному взгляду и легкому румянцу, который заливал личико, было видно, что она знает, зачем я к ней пришел. Вот только парадокс заключался в том, что, она-то знает, а я, похоже, нет.

«Выгони меня, пожалуйста, — обратился я к ней мысленно. — Швырни в меня щеткой, залепи пощечину, сделай хоть что-то, мать твою! Потому что я уже почти сорокалетний мужик, настолько закоренелый холостяк, что даже не могу себе представить, что это значит постоянно засыпать с одной и той же женщиной, просыпаться с ней, и знать, что и завтра это будет она же. И мне страшно. Гораздо страшнее, чем тебе в твои неполные шестнадцать. Мне страшно так, что я даже не понимаю, зачем сюда приперся»

Но она не услышала мой молчаливый призыв. Она просто продолжала смотреть на меня в зеркале и молчала. Когда наше молчание стало уже совершенно неприличным, я протянул руку к двери, чтобы открыть ее и уйти, но тут Мария встала и повернулась ко мне лицом.

— У меня никого никогда не было, — медленно проговорила она. — Я даже узнала, что такое поцелуй только тогда в ледяной крепости. Ты же меня научишь? — я кивнул, плохо понимая, о чем она вообще говорит. Чему я должен ее научить?

Сам не понял, как мы оказались в постели. Я постоянно пытался понять, чему я должен ее научить, но вскоре бросил эти попытки разобраться. Единственное, что меня беспокоило, я никак не мог определить, какого цвета у нее глаза. Каждый раз, когда я ловил их затуманенный взгляд, то видел в них только свое отражения, а вот цвет не мог разобрать. Лишь позже, уже лежа рядом с ней, подперев голову рукой и разглядывая юное тело, я с некоторой досадой понял, что первый раз у нее получился не так чтобы очень. Все произошло торопливо, хотя я должен был, помня, что Маша девственница, подготовить ее, шептать на ушко милые глупости, долго подводить к самому главному... Я же про все забыл, даже про то, какого цвета у нее глаза. Идиот.

— Я не сделал тебе больно? — спросил я это довольно равнодушно.

— Нет, то есть, немного, но потом все быстро прошло. А вообще, это было не так. Совсем не так, как я себе представляла, — она задумчиво разглядывала меня. — А что это такое взрывалось на улице?

— Надо же, а я-то уже подумал, что тебе не интересно, раз ты осталась в своей комнате, а не выскочила вслед за всеми в парк, — я улыбнулся, почувствовав, что страх, который почти парализовал меня в тот момент, когда я вошел в эту комнату, начал отступать. А еще я почувствовал, что вполне могу привыкнуть к тому, что всегда будет одна единственная женщина, вот эта, которая сейчас, лежа рядом совершенно обнаженная, спокойно говорит на обычные не постельные темы.

— Раз ко мне никто не ворвался, не схватил за руку и не потащил из дворца, значит, ничего страшного там не происходит, — она лукаво улыбнулась. — Но мне все равно интересно, что же на самом деле произошло.

— Петарда взорвалась, — просто ответил я, обхватил ее за талию и перевернулся так, что она оказалась на мне сверху.

— Что ты делаешь? — она смотрела немного удивленно, но протеста в глазах я не увидел, хотя опять не понял какого они цвета.

— Хочу показать, что то, чем мы занимались все-таки не «не так», но и местами даже довольно хорошо, к тому же... Ты сама просила меня всему научить, — повернув голову я задул наконец-то мешающую мне свечу, и только когда комната погрузилась в темноту втянул свою невесту в эту древнюю как мир игру, наконец-то поняв, чему она просила ее научить.

Глава 4

— Как ты смотришь на то, чтобы вместо обручения прошло полноценное венчание? — я поднял взгляд на Елизавету, которая вошла в кабинет, где я пытался упорядочить структуру будущего городка, опираясь на планы, переданные мне Ломоносовым, который, похоже, помогал Эйлеру их составлять. — Я подала очередное прошение в Синод, и они на этот раз ответили согласием.

— Правда? С чего такая милость? — положив перо на стол, я встал, потому что тетка, похоже, садиться не собиралась.

— Полагаю, что виной тому послужили сведения, полученные одним из членов Священного Синода при исповеди одной из доверенных служанок Марии, — уклончиво ответила Елизавета и, прищурившись, посмотрела на меня.

Я сжал зубы и скрестил руки на груди. Никаких последствий наших с Машкой игрищ быть не должно было, вот об этом я позаботился, несмотря на весь тот сумбур, что творился тогда в моей голове. Но вот простыни я никак не мог быстренько утащить, постирать и снова застелить постель. Собственно, про то, что кто-то из слуг все узнает, я догадывался, но вот это...

— А как же тайна исповеди? — я наклонил голову набок, проклиная этот доставшийся мне от бывшего владельца тела жест.

— А что тайна исповеди? Она не была нарушена, всего лишь полунамек, что это могло повлиять на окончательное решение, — Елизавета насмешливо посмотрела на меня, намекая на наш разговор про то, что я сам не смогу утерпеть. — Все уже готово, и свадьба лишь ненамного уступает в пышности тем торжествам, что предусмотрены на ваше обручения.

— Это завтра, — напомнил я тетке, но та только кивнула. — Я лично не против. Но в таком случае вам придется что-то решать с Саксонией.

— Не напоминай мне про Саксонию, — поморщилась Елизавета. — Я, когда о ней думаю, у меня голова начинает болеть. Все равно переговоры сейчас затянутся. Полагаю, что год. Год нам понадобится, чтобы все со всеми определить. С другой стороны, это просто прекрасная проверка прежних связей и, возможно, налаживание новых. Так что Саксония — это прекрасная встряска для всех нас. Но я не исключаю вариант, что нам придется начинать войну с Фридрихом, — и она прямо посмотрела на меня. Думает, что я все еще от него фанатею? Сомневается, что я смогу оставаться объективным в предстоящей войне?

— Что поделать, в такие времена мы живем, — я пожал плечами. — Если это будет необходимо, я сам приму участие в этой кампании.

— Не раньше, чем твоя жена родит мальчика, — перебила меня Елизавета. — Думаю, что с этим у вас проблем не должно возникнуть.

— Ну, как сказать, — прошептал я, стараясь, чтобы она меня не расслышала. Я буду делать все от меня зависящее, чтобы беременность произошла не раньше, чем Машке хотя бы те же семнадцать исполнится. Не собираюсь рисковать ни ей, ни будущим ребенком. — Если мы все же женимся, то Мария едет на Урал со мной.

— Что?! — я думал, что ее удар хватит, так сильно она покраснела. — Ты с ума сошел!

— Ну что вы, тетушка, — я примирительно улыбнулся. — Я знаю, вы замужем не были, но, думаю, даже вам известно, что для рождения ребенка необходимо применять определенные усилия. А это очень сложно будет сделать, если я буду находиться на Урале, а Мария здесь.

— Значит, ты не оставил свою идею путешествия? — Елизавета стиснула в руке веер так, что тот хрустнул.

— Нет, — я покачал головой. — Вот что, тетушка, давайте прямо сейчас раз и навсегда определимся, что вам хочется более всего. Или вы хотите получить послушную собачку в моем лице, которая будет выполнять все ваши команды, а в остальное время сидеть в своей будке и не высовываться. Или же вы хотите в будущем видеть Российскую империю в надежных руках того, кто сможет с нею справиться, а также преумножить ее богатства и сделать так, чтобы с нами считались. Такого правителя, кто преумножит то, что начал отец ваш Петр Великий? Если вам по душе больше первый вариант, то вопросов больше нет. Ораниенбаум скоро будет приведен в нормальное состояние, мы с молодой женой туда съедем и будем проживать там безмятежную жизнь рантье, предаваясь излишествам и различным празднованиям. Если же вы хотите, чтобы дело Петра Великого жило, а не подохло в муках в ближайшем овраге, то вы сделаете все, чтобы помочь мне в моих начинаниях, которые пока сводятся к оценке обстановки. Я должен сам увидеть, что творится в Российской империи, сам, понимаете? Только в этом случае я смогу не наворотить дел и не совершить множества фатальных ошибок. Так что вы хотите от меня, тетушка?

— Петруша, я не понимаю, что тебя заставило вообще так ставить вопросы? — Елизавета внезапно поднесла руку к голове. — Я конечно не хочу оставлять страну тому, кто ее ослабит и... Что-то мне нехорошо, — простонала она, и вдруг начала заваливаться на пол.

— Господи, тетушка, что с вами? — я так перепугался, что слова застряли у меня где-то в горле. — Медикуса сюда, живо! — заорал я, успевая перепрыгнуть через стол и подхватить падающее тело. Когда начались первые сокращения, я успел стянуть камзол, свернуть его и подложить ей под голову, которую осторожно повернул на бок. Вроде бы больше ничего делать было нельзя, хотя я не слишком в этом уверен.

Флемм, который как-то незаметно для себя стал лейб-медиком еще и Елизаветы, ворвался в кабинет в тот самый момент, когда произошла последняя судорога.

— Ваше высочество, как вы? — я от удивления чуть не подавился, глядя на столпившихся вокруг нас с теткой людей.

— Я? Я в полном порядке, нужно помочь государыне, — встав на ноги, я уступил место перед Елизаветой, которая начала приходить в себя, Флемму.

— Падучая весьма неприятная болезнь, ваше высочество, и, когда ее видишь впервые, производит гнетущее впечатление, — мрачно произнес Разумовский, поднимая Елизавету на руки.

— Что со мной, Алёшенька? — слабым голосом спросила Елизавета, когда Разумовский донес ее до дивана, бережно устраивая на нем. — О, нет, опять падучая? Петр, Петруша, — позвала она, и я быстро подошел к дивану, опускаясь перед ним на колени. Она заметила, что я стою в одной сорочке, протянула руку и провела по моей щеке. — Ты прав, ты во всем прав, и Господь, в который раз, наказал меня за то, что я усомнилась, — из уголка глаза по щеке потекла одинокая слезинка. — Плохо, что ты это видел, Петрушенька, но на все воля Господа нашего. Может быть, он хотел, чтобы ты увидел, как он меня наказывает за маловерие.

— Вы ни в чем не виноваты, тетушка, это всего лишь болезнь, — я попытался ее ободрить. Мне уже было известно, что Елизавета склонна к религиозному психозу, но никогда не думал, что она подведет его под обоснование своей эпилепсии, которая ей от отца досталась. Хорошо хоть кровь перестала пускать по поводу и без.

— Это мое наказание за гордыню, — она покачала головой. — Ты прав, Российской империи нужен будет сильный правитель, когда Господь призовет меня к себе окончательно. Если тебе нужно все посмотреть, то ты поедешь, скажешь, сколько людей тебе понадобится, я велю указ подготовить. И все же, почему ты не веришь тем бумагам, что мы получаем с мест? Зачем тебе так важно все посмотреть самому?

— Потому что люди лгут, тетушка. Они лгут всегда, особенно, когда знают, что их сложно проверить. Вам нужно отдыхать, завтра моя свадьба, и я ни за что не буду ее праздновать без вас.

Когда Елизавету утащили из моего кабинета, я снова сел за стол, достал чистый лист бумаги и принялся набрасывать, что мне может понадобиться в поездке.

Дверь отворилась, я, не поднимая головы, произнес.

— Нас с тобой раскрыли, так что завтра у нас не обручение, а свадьба, — поставив точку, я посыпал на лист песок, чтобы чернила быстрее высохли. Только после этого поднял взгляд на зардевшуюся Марию. — И вот зачем я уходил под утро, да еще и через окно, изображая из себя казака-пластуна, чтобы меня никто не увидел? Хорошо еще, что окно в моей спальне открыто, и я сумел проскользнуть незамеченным.

— Как ты понял, что это я? — Мария пристально смотрела на меня, приложив руки к красным щекам.

— По духам, — я пожал плечами. — Ты, конечно не душишься так, что глаза на лоб лезут, но они у тебя очень сложные и словно флер разносится. А может быть, я просто сейчас их так чувствую. Так что ты думаешь про предстоящую свадьбу?

— Я рада, — она улыбнулась. — К тому же я всего лишь невеста наследника престола, а не императора, поэтому платье, которое мне приготовили к обручению, вполне подойдет. На самом деле я все утро думала про то, что могла понести, и приходила в ужас от того, что придется оправдываться.

— Хм, ну да, — я не стал ее разочаровывать, указывая на то, что беременность не может наступить, если семя не попадает туда, куда надо, а именно в женщину. Пускай все так пока остается. — Я поговорил с тетушкой. Наша свадьба не отменяет мою поездку. Поэтому мы, вместе с государыней, пришли к выводу, что для скорейшего рождения наследника жена должна находиться рядом с мужем. Очень близко, — я ухмыльнулся, а Маша снова покраснела. — Так что, ты едешь со мной.

— Я? О, Боже, — и Маша перекрестилась. Это было для меня, если честно, совершенной неожиданностью. — Мне нужно... Мне нужно приготовиться к путешествию, — она сделал что-то вроде книксена и выбежала из кабинета, оставив меня задумчиво смотреть ей вслед.

Свадьба не была чем-то грандиозным. Мария была права, свадьба наследника — это совсем не то же самое, что свадьба императора. Все было предельно торжественно в церкви, а само празднество, длящееся три дня, мне совершенно не запомнилось, сливаясь в одну сплошную череду званных обедов-ужинов, переходящих в балы. Мы с Марией посетили, наверное, половину Петербурга. Все самые знатные семьи устраивали торжества в честь молодоженов. Это все было чертовски утомительно. Дошло до того, что в первую же ночь, после венчания, мы даже не занимались любовью, настолько были вымотаны, а просто заснули в объятьях друг друга. Просто отличная первая брачная ночь, нечего сказать. Вторая и третья ничуть не отличалась от первой. А на пятый день началась суматоха. Все куда-то носились, что-то утверждали, где-то подписывали, отдавали и принимали распоряжения, в общем, всем стало весело.

— По сути нормально, не хорошо, а нормально охраняется только это крыло, — заявил Турок, который развалился в кресле, в моем кабинете в то время как мы с Олсуфьевым в последний раз просматривали план продвижения моего поезда по Российской империи. Не по всей, только до Урала. Пока до Урала. Я не собирался по прямой пронестись до заводов Демидовых, а потом пулей обратно. Изначально предполагалось, что я заеду во все значимые губернии, побываю на всех значимых предприятиях, таких, как Тульский оружейный завод, к примеру. Мне нужно было составить собственное впечатление, потому что, когда я думал о нововведениях, то просто подвисал, абсолютно не представляя, как подходить к тому или иному делу. Казалось бы, ну куда проще, швырнул чертежи и приказал, делай вот так. Ага, так может думать только тот, кто завис в астрале гипотез и теории, и совершенно не представляет, что теория и практика — это две большие разницы. Как говорится: «Рисовали на бумаге, да забыли про овраги. Вот-вот, вон товарищ в дальнем ряду подсказывает, что тут еще и вые...ли кого-то». Нет, по тому, скольких нервов и времени мне стоило добиться определенного комфорта в моем будущем жилище, надо думать, что ни одно мое нововведение не заработает, если я не учту кучу нюансов. А люди чаще всего лгут, поэтому простыми докладами дело точно не обойдется. Реплика Турка застала меня врасплох. Я поднял взгляд от бумаг и переспросил.

— Что? О чем ты говоришь?

— Я говорю, что охрана организована из рук вон плохо, — Турок покачал головой. — В целом, наверное, мне было бы сложновато проникнуть только в ваши комнаты, Петр Федорович. Даже к государыне при желании можно так или иначе пройти.

— И зачем ты мне это говоришь? — я внимательно посмотрел на бывшего вора, раздумывая параллельно, куда бы его специфические навыки применить.

— Наверное, нужно что-то с этим делать, — Турок выпрямился в кресле и в его взгляде мелькнуло возмущение.

— Наверное, надо, — я пожал плечами и снова уткнулся в бумаги.

— То есть, вы ничего делать не собираетесь? — это было скорее утверждение, чем вопрос. Я вздохнул и отбросил перо.

— Нет. И знаешь, почему? Потому что я ничего сделать не смогу. Не сейчас. Я всего лишь наследник престола, которого по существующим законам можно поменять в любой момент, причем, на кого угодно, кто больше императрице приглянется. И вот это, — я обвел пером, которое все еще держал в руках, пространство вокруг себя, — не мой дворец. Уже то, что мне позволяется делать и то, что мне позволяется решать, можно считать чудом. И, поверь, я не собираюсь нарушать это хрупкое равновесие, которое возникло между мною и государыней, которая, благодаря своей страшной болезни, очень мнительна. Мне гражданская война и разборки за корону не нужны. Мне нужно страну подготовить к тому, что я планирую начать делать, когда придет время. Потому что рубить бороды — это, наверное, действенно, но только в первый раз, и это уже однажды сделали. И поэтому я буду терпеть плохую охрану, плохую кухню, все эти бесконечные празднества и балы, и ничего не буду делать, чтобы изменить существующий порядок. Мне хватает поставленных перед самим собой задач. И кстати, для себя и своего двора я все же выбил, с боем, не без этого, и нормальную пищу, и нормальную охрану. Не зря же Наумов у меня как ужаленный носился, когда я был здесь один и никто не мог мне помешать и оспорить мои решения. Чтоб ты знал, даже на нашем ежедневном совместном ужине с государыней, для меня готовят отдельные блюда, а спорить по любому поводу и навлекать на себя совершенно ненужный гнев, я не собираюсь. Все закрыли тему. Ты зачем вообще пришел и мешаешь мне работать? — говорил я все это не Турку. Говорил я это все Олсуфьеву и совершенно незаметному секретарю, которого приставила ко мне тетка на время сборов. Он, скорее, выполнял роль говорящего письма, мечась между мной и Елизаветой, ну и дятлом подрабатывал, куда уж без этого.

— Я всю прошлую ночь выпивал за здоровье великокняжеской четы, — размеренно произнес Турок. — Устал немного. Это, как оказалось, довольно утомительно на самом деле. — И он очень выразительно покосился на секретаря. Я его взгляд перехватил и потянулся.

— Да, это бывает утомительно. Вот что, Адам Васильевич, давай уже прервемся. Оформляй то, что уже готово, ознакомь командиров с маршрутом, ну, не тебя мне учить.

— Вы все же оставляете Лопухина за главного в поезде? — уточнил Олсуфьев.

— Да, и это уже не обсуждается. Иван Лопухин обладает, на мой взгляд, очень ценным качеством, позволяющим проводить подобные путешествия с наилучшим комфортом, он умеет ориентироваться и принимать быстрые решения в нестандартных ситуациях. Так что, да, именно он в поезде будет, считай, что фельдмаршалом. Все, иди. И вели кофе мне приготовить, — пока говорил, я рассматривал лежащее на столе перо. Ненавижу перья. Ничего, металлическое перо, надевающееся на деревянную основу у меня уже почти готово. Я прекрасно помню, как оно выглядит, у мамы еще со времен ее учебы в начальной школе советского образца осталась целая коробка. Я вот вообще часто думаю, что зря их убрали из обихода. Этими перьями почерк практически каллиграфический могли ставить, не даром же чистописание аж в целый предмет было выделено. Мне так вообще не до жиру. Гусиные перья, которыми писали сейчас — это просто отстой. Так что, я еще, гляди и наварюсь на своей поделке, которую делаю потихоньку вот уже почти месяц, добиваясь максимального сходства с тем, что осталось в памяти. Размышляя о перьях, я смотрел, как собирается Олсуфьев, невзрачная личность уже выскользнула за дверь. Когда же мой слишком педантичный помощник, наконец, убрался, я повернулся к Турку. — Говори.

— Как я уже сказал, я всю ночь выпивал, в компании иноземных гостей, среди которых присутствовал и господин Грибоваль. Не буду утомлять ваше высочество всеми тостами и пожеланиями скорейшего рождения наследника, которые звучали в эту ночь. Потом мы играли в кости, к слову, господа совершенно не умеют играть, — Турок ухмыльнулся. — Я даже вам подарок выиграл, а то подарить-то мне на свадьбу нечего, нехорошо получается.

— И что же ты мне выиграл в качество подарка? — я даже вперед подался, чтобы увидеть то, что притащил Турок, который, посмеиваясь, вытаскивал из-за спины коробку. Открыв коробку, я ахнул. — Господи, это же... — в обтянутом бархатом нутре лежал прообраз револьвера Кольта. Я слышал, что вроде бы модель такого оружия была где-то в Британии изготовлена, но не думал, что когда-нибудь увижу воочию. Я закрыл коробку. Возьму с собой, покажу тульским мастерам, может, что дельное сообразят. — Спасибо, уважил. Но, ты что-то говорил про Грибоваля.

— Да, Грибоваль, — Турок на мгновение задумался. — Что вы думаете, ваше высочество, если господин Грибоваль поедет с нами в путешествие по Российской империи?

— Зачем он мне нужен? — я даже нахмурился. — К тому же у него есть определенные обязанности, он же вроде бы послан, чтобы обсудить ситуацию вокруг Саксонии, вот пускай и обсуждает.

— Сейчас ситуация изменилась. Вы женились на ее высочестве и все положенные договора подписаны. Вот именно сейчас начнутся переговоры с Фридрихом, и от позиции Австрии мало что будет зависеть. Только это долго все, полгода как минимум, чтобы вообще позиции сторон определить, — я аж зубами заскрипел. Больше всего меня бесила именно вот эта неторопливость этого времени. Но сделать пока с этим ничего нельзя было, оставалось скрипеть зубами и ждать, постоянно чего-то ждать. — Так что господин Гибоваль принял решение попутешествовать и вернуться в Петербург как раз к принятию хоть какого-то решения.

— Похоже, бессвязные выкрики Данилова произвели на него очень большое впечатление, — я задумчиво посмотрел на Турка.

— Да, похоже, на то, — он снова улыбнулся. — Не знаю, так ли уж ему интересны красоты нашей матушки России, как возможность где-то пересечься с Даниловым и выспросить у него все то, что этот дурачок наговорил, на березке сидючи.

Я встал из-за стола и подошел к окну. Так, что мы можем в данном случае предпринять? Мария мне подробно рассказала про этого Грибоваля. Он специалист по артиллеристской защите, в частности городов и различных крепостей. Нам нужен подобный специалист? Конечно нужен, что вообще за вопросы? Вот только работать на меня он не будет, потому что связан договоренностями определенного характера с Австрией. Мне нужно понять, что именно ему предлагал изменить Данилов, из-за чего француз так возбудился. Когда я это пойму, то можно будет попробовать на этих данных сыграть. Пока же мне нечего ему предложить. И пускать его на наши заводы я тоже не собираюсь. Но его желание исходит из того, что Румянцев с Криббе хотят потащить Данилова с нами, иначе, это никак невозможно объяснить. Я повернулся к Турку.

— Скажи ему, что я не против того, чтобы он путешествовал вместе с великокняжеским поездом, — Турок кивнул. — Да, Андрей, на тебе лежит ответственное задание: ты должен стать данному господину лучшим другом. Сопровождать его везде, куда бы он не подался. А также запоминать все, что данный господин будет говорить, бормотать себе под нос и пытаться записывать. И самое главное, ни под каким предлогом не подпускать его к Данилову. Все понял? — Турок кивнул, мгновенно став серьезным. — Иди, начинай втираться в доверие. — Он снова кивнул и вышел из кабинета, столкнувшись в дверях с Луизой Ульрикой.

— Ваше высочество, — она присела в реверансе.

— Ваше высочество, — я поклонился, отметив про себя, что Луиза выглядит бледнее, чем обычно. — Что привело вас ко мне? — Из-за торжеств, связанных со свадьбой им с Георгом было разрешено вернуться в Петербург, поэтому ее появление не слишком меня удивило.

— Георг получил послание из Швеции. Король очень болен, мы можем получить приглашение в любой момент. И, скорее всего, это произойдет раньше, чем вы вернетесь из своего путешествия, ваше высочество. Так что, я пришла попрощаться.

— Прощайте, Луиза, — просто сказал я.

— Прощайте, Петр, — когда мы снова перешли на официальный тон общения? — Я знаю, что вы отдали несколько поручений для вашего человека в Дании. Я со своей стороны также приложу определенные усилия в этом направлении. Давайте сделаем так, мне будет легче воздействовать на кронпринца и его мамашу, а вам на самого Кристиана. Действуя раздельно, но в одном направлении, нам будет легче не привлечь внимания.

— Да, это будет оптимальный вариант, — я кивнул.

— Я напишу вам, — она присела в реверансе и стремительно вышла из кабинета, не дожидаясь от меня ответа. Я же мог только задумчиво смотреть ей вслед. Эта женщина всегда ставила меня в тупик. Вот и сейчас, я совершенно не понимал, зачем она вообще приходила, ну не попрощаться же, на самом деле.

А еще через неделю великокняжеский поезд, растянувшийся на пару верст, выехал из Петербурга, чтобы начать свое занимательное путешествие.

Глава 5

Погода нас баловала. Стояли теплые, сухие дни. Не жаркие, а именно теплые, а легкий ветерок усиливал прохладу, позволяя нам наслаждаться поездкой. Практически весь путь до нашей первой довольно длительной остановки мы с Машкой проехали верхом. Она оказалась прекрасной наездницей, и легко посылала свою белоснежную кобылку в галоп, в то время, как я размышлял о том, как вообще можно нормально держаться в дамском седле. Тут, когда нормально сидишь есть большая вероятность падения, что уж говорить о езде боком? Я даже вначале немного отстал, наблюдая за своей юной женой, и только убедившись, что она держатся в седле уверенно и правит лошадью твердой рукой, догнал ее, и дальше мы ехали бок о бок. Ехали мы в середине строя, на некотором отдалении от головного отряда, состоящего исключительно из драгун моего полка. По бокам и сзади также скакали драгуны, ненавязчиво нас опекая, и даже отрезая от основного состава великокняжеского поезда, представляющего собой огромную вереницу телег и карет, растянувшуюся на несколько верст.

Ванька Лопухин оказался на редкость грамотным распорядителем. Он умудрялся пускать впереди головное отряда разведку, а также вперед уезжали квартирмейстеры, в чью задачу входило найти нам приличную постель, чтобы великокняжеская четы не осталась ночевать в ближайшей конюшне. Мы ехали далеко не медленно, но я даже не пытался высчитать скорость передвижения разведотряда квартирмейстеров, которые оставляли нас далеко позади.

Так что поездкой я наслаждался. Единственное, что меня порядком доставало — это состояние дорог. Нам повезло, что ничего сверху не капало, иначе дороги быстро превратились бы в непролазное месиво. Одна мысль о подобной перспективе заставляла болеть голову. И ведь у меня был опыт путешествия и по дорогам Европы. Они практически ничем не отличались от российских. Строительство дорог я знал лишь в теории, на нефтегазовом, на котором я учился, все эти дороги и мосты изучались поверхностно, для общего развития. Я вообще считаю до сих пор, что это форменное издевательство то, что именно меня засунули в первую половину восемнадцатого века, где о нефти и газе даже ученые имели лишь смутные представления. Нет, я, конечно, собирался использовать свои знания потом, в будущем, когда руки дойдут и, хотя бы, эти чертовы дороги будут до приличного состояния доведены. А ведь надо еще промежуточную стадию угля проскочить, чтобы до моих добраться. Или не проскакивать? Уж чего-чего, а угля в Российской империи завались, надо лишь указать, что вот этой штукой можно печи топить и не только для обогрева жилья, что температура выше получится, чем при переводе дров, а это благоприятно сказалось бы на металлургии. Ведь уголь же известен, почему его не ищут и не добывают?

— Адам Васильевич? — крикнул я, призывая к себе секретаря. Олсуфьев тут же направил коня в мою сторону.

— Да, ваше высочество, — он наклонил голову, обозначая поклон. Сидя верхом довольно сложно кланяться, только поэтому мой безупречный секретарь позволил себе столь вопиющее нарушение.

— А почему не разведают и добывают те же Демидовы, да Строгоновы каменный уголь? Не все же на заводах деревья жечь.

— Каменный уголь? — Олсуфьев нахмурился, что-то просчитал про себя, перевел с великокняжеского на русский и осторожно уточнил. — Вы, наверное, имеете ввиду горючий уголь, Петр Федорович?

— Да-да, горючий, — я махнул рукой, показывая, что он прав и именно этот уголь я и имею в виду. — Англичане вон уже его вовсю пользуют, а мы чем хуже? — на самом деле я не был уверен насчет англичан, что они уже начали свою промышленную революцию, но, черт его знает, может и начали. Скоро по моим прикидкам должны два кренделя вернуться, которые к Туманному Альбиону подались, вот они точно расскажут, что и как используют англичане.

— Ничем, — Олсуфьев снова нахмурился. — Дед ваш Петр Алексеевич даже указ издал, чтобы горючий уголь искали по всей стране, да металлургам его предлагали, пробовать с его помощью металл лить. Гора Атач, что граничит с поселениями башкир дюже богата на руды разные, но их не добывают, потому что леса вокруг мало и древесного угля не наделать в достаточном количестве. А вот нашелся бы поблизости горючий уголь, другое дело бы было, да.

— И? — я испытывающе посмотрел на него. — Указ был, и дальше, что?

— Ничего, — у Олсуфьева скулы порозовели, словно он лично нарушил приказ Петра Алексеевича. — Полагаю, что его саботировали, а пришедшим на смену Петру Великому императоры и императрицы не уделяли этому вопросу должного внимания.

— А кто должен был отвечать за исполнение данного указа? — я даже чуть натянул поводья, притормаживая коня, чтобы было удобнее переговариваться.

— Берг-коллегия, полагаю, — Олсуфьев обернулся на виднеющийся далеко позади поезд. — Антон Федорович Томилов едет с нами, чтобы лично посмотреть за делами, подконтрольными Берг-коллегии. — Мой секретарь быстренько сдал президента этой самой Берг-коллегии, про которого я и не знал, что он тоже меня сопровождает. Да и немудрено, народу ехало столько, что я просто физически не мог знать, кто еще решил посетить демидовские и не только демидовские заводы, чтобы составить свое о них представления. Доподлинно мне было известно лишь о Романе Воронцове, у которого был в этой поездке свой интерес. Теперь вот, оказывается, и президент Берг-коллегии Томилов в какой-то из многочисленных карет спрятался.

— Адам Васильевич, позаботься о том, чтобы за ужином, который уже, наверное, в Новгороде Великом состоится, Антон Федорович непременно сидел рядом со мной. Я хочу ему пару вопросов задать, — я улыбнулся, но от моей улыбки, которая, как я подозреваю, больше оскал напоминала, Олсуфьев шарахнулся в сторону. После я дал шпоры коню и поскакал, все больше наращивая скорость.

Я снизил скорость, когда впереди меня показался головной отряд, который я догнал в этой бешенной скачке. Перейдя на рысь, я увидел, как ко мне скачет всадница на белой лошадке. Красная амазонка ярким, почти кровавым пятном выделялась на общем белом фоне. Я еще больше снизил скорость, позволяя Машке без проблем приблизиться.

— Вы специально делаете такое лицо, Петр Федорович, чтобы к вам никто не осмеливался приблизиться? — Маше улыбнулась и на порозовевших щеках заиграли ямочки.

— Ну а тебя они ушлые ребята послали ко мне, чтобы ты послужила громоотводом? — я иронично приподнял бровь.

— Ну что вы, никто меня не посылал, я вызвалась узнать все про ваше настроение самостоятельно.

— Маша-Маша, — я покачал головой. — Ты видела меня голым, и все равно продолжаешь обращаться на «вы». Меня это немного напрягает, знаешь ли.

— Но, это не моя прихоть, Петр Федорович, — она снова улыбнулась. — Существуют определенные правила...

— К черту правила, — я махнул рукой. — Не навсегда, а только на время, когда мы наедине, и все боятся ко мне подойти, опасаясь, что я кого-нибудь покусаю. Все, кроме моей мужественной жены. Так что, договорились? Иначе мы с тобой дойдем до того, что и в постели ты будешь меня Петром Федоровичем называть, а это не будет слишком способствовать моему настрою, как раз наоборот. И вот тогда я точно кого-нибудь покусаю. — Она запрокинула голову и рассмеялась.

— Ты всегда меня смешил. Еще в тот раз, когда мы в первый раз встретились.

— Да, вот такой я веселый парень, — я неопределенно хмыкнул. — О чем тебе так старательно нашептывал Румянцев? Мне уже нужно начинать беспокоиться и ревновать?

— О, только не к Петру, — Маша посмотрела на этот раз серьезно. — Он скорее руку даст себе отрезать, чем посмеет тебя опозорить.

— Как у него все серьезно, — я обернулся и посмотрел на скачущего в отдалении Петьку.

— Ты зря иронизируешь. На самом деле у тебя есть очень верные и преданные друзья. Не каждый правитель может похвастаться подобным. Но что же все-таки тебя так разозлило? — она смотрела внимательно, и в ее глазах я видел страстное желание помочь, в крайнем случае поддержать.

— Да так получилось, что я случайно узнал о саботировании одного очень грамотного указа моего деда Петра Алексеевича. А ведь, если бы его выполнили, то Российская империя уже ушла бы далеко-далеко вперед во всяком случае в металлургии — это точно. Кроме того, выполнение данного указа позволило бы экспериментировать с составом металла, искать и получать лучшие варианты. Но, как я и сказал, указ саботировали, и теперь мы опять оказались в отстающих и догоняющих, — я зло стиснул зубы. Сколько еще довольно грамотных приказов не было исполнено? Сколько нарушений и злоупотреблений мы выявим во время этой поездки?

— Может быть, для нарушения существовала объективная причина? — Маша нахмурилась.

— Никакой объективной причины нет, — я покачал головой. — Ну какая может быть объективная причина в том, чтобы не искать замену древесному углю, когда такая замена известна? Нужно только как следует копнуть. Но копать почему-то не захотели. Почему? У меня только один вариант ответа, производители древесного угля дали на лапу тем, кто должен был копать, чтобы их не лишили заработка. Ведь, когда каменный, тьфу ты, горючий уголь будет найден в пережигании такого количества деревьев пропадет надобность, и это хорошо, древесина нам еще пригодится. Корабли надо строить, бумагу делать, много для чего дерево нужно, чтобы жечь его в угли, когда есть другое решение. Что мне делать, Маша? Что мне делать, если выяснится, что я прав?

— Ты найдешь выход. Я верю, что ты все сделаешь правильно, — она произнесла это очень серьезно, так, что я сразу понял, она именно так и думает. М-да, никогда не думал в этом ключе, но, похоже, что только ради этого стоило жениться, чтобы рядом находился кто-то, кто всегда будет говорить: «Я в тебя верю, ты все делаешь правильно»

Весь дальнейший путь прошел в молчании, но не напряженном, а вполне уютном, создающим умиротворение. Так что к тому моменту, как мы подъехали к Новгороду, мое настроение было вполне благожелательное, тем более, что я примерно догадывался, что нас будет ждать при въезде в город и морально готовился не ржать, во всяком случае, не слишком громко.

Нас встречали. Слава Богу до каравая с солонкой посредине не додумались, но, полагаю, только потому, что им не хватило времени.

Встречали нас лучшие представители Великого Новгорода: Адодуров и братья Строгоновы. И все бы ничего, если бы не одно маленькое «но». Ни Адодуров, ни Строгоновы в Новгороде не проживали, и в последний раз навещали родной город лет этак дцать назад. Представляю, с какой скоростью они неслись на перекладных, чтобы обогнать меня и успеть из Петербурга прибыть в город раньше, причем настолько, чтобы успеть приготовиться к торжественной встрече. И ладно бы Строгоновы, бароны недавноиспеченные действительно были заняты делами и довольно редко появлялись при дворе, так что с натяжкой можно было сказать, что они действительно находились в Новгороде, когда я туда приперся. Но как кто-то мог представить себе, что я приму за местного жителя личного секретаря Разумовского? Ладно, я махнул на эти нелепицы рукой и позволил «лучшим людям» старинного города толкать приветственные речи, а затем, после того как были отданы распоряжения устраивать всех приехавших со мной людей, меня самого, Машку и мой внутренний круг, куда входили Румянцев, Криббе, Лопухин, Штелин, Олсуфьев, Федотов, Турок и непонятно каким образом затесавшийся к нам Ванька Шувалов, потащили показывать достопримечательности. Город был древним, и достопримечательностей было много, но я почти все это видел еще там в прошлой жизни, поэтому пропускал речь Адодурова мимо ушей, сконцентрировавшись на изучении жизни города, потому что к достопримечательностям мы не телепортировались, а ехали по довольно узким улицам.

Возле Рюрикова Городища я остановился, и вся наша кавалькады вынуждена была последовать моему примеру. В моем времени от этого памятника дней минувших практически ничего не осталось, но сейчас не все постройки были разрушены, вот только памятником они не считались. Просто развалины, которые по какой-то причине не решались трогать.

— Говорят, что он где-то здесь похоронен, — негромко произнес я. И вроде бы не упоминал имени, но меня все прекрасно поняли. — Интересно, какой он был?

— Рюрик был великим человеком, — осторожно произнес Адодуров.

— Нет, я не спрашиваю про это, — я повернулся к нему. — То, что он был великим — это не обсуждается. Я хочу знать, каким он был человеком? Любил ли своих жен, детей? Были ли у него друзья? Каким именно богам он поклонялся? Вы ведь не будете оспаривать, что Рюрик был язычником? — Адодуров покачал головой.

— О нем очень мало известно. Даже «Повести временных лет» не дают полных ответов, — он отвечал, а вокруг нас стояла тишина. Все навострив уши слушали наш разговор.

— Да, о нем практически ничего не известно. Такое ощущение, что его и не было никогда. Что новгородцы вместе с Олегом его придумали, — Адодуров уставился на меня. — Новгородцы же очень любят что-то придумывать, правда? Чаще всего преследуя свои собственные цели.

— О чем вы говорите, ваше высочество Петр Федорович? — секретарь Разумовского опешил от такой резкой смены риторики, а один из Строгоновых, по-моему, не слишком конфликтный Сергей попытался свалить в туман. Ну уж нет, дорогие мои, не уйдете. Мы пока здесь стоим в узком, почти интимном кругу, пожалуй, побеседуем.

— Что вы здесь делаете, Василий Евдокимович? Почему оставили свой пост у Алексея Григорьевича? Для чего все это представление?

— Ваше высочество, Петр Федорович...

— Николай Григорьевич, поведайте мне неразумному, почему во всем Новгороде, в Великом городе, древнем городе нет ни одной мало-мальской мануфактуры? Ладно, я могу это понять, скорее всего, это ужасно невыгодно, но Новгород славился своими складами, где они? Я ехал сюда, чтобы увидеть великий город, подаривший Руси множество великих князей, и что я увидел? А ведь, согласно рапортам, все в Новгороде хорошо, даже гимназия имеется. Покажите мне ее? Или она как Рюрик всего лишь одна из городских легенд?

— Ваше высочество, Петр Федорович... — начал было Адодуров, но я перебил его.

— Помолчите, я сейчас не с вами разговариваю. Николай Григорьевич, я не буду разбираться, почему даже Тайная канцелярия, которая обязана была установить здесь свой отдел, как во всяком губернском городе, не соизволила выполнить мое поручение, казалось бы, такое простое. Насчет этого у меня есть с кого спросить. Я спрашиваю у вас, что происходит?

— Ваше высочество... — начал было Строганов, но замолчал. Я смотрел на него в упор, не мигая.

— Я предложил государыне, и она приняла мое начинание о том, что будут организованы специальные складские магазины, в которых будет храниться неприкосновенный казенный запас зерна на случай неурожая и голода. Таких магазинов будет достаточно, чтобы в случае чего не оставить народ без хлеба и семян на следующую посевную. И ваша задача будет заключаться в том, чтобы восстановить знаменитые склады и приспособить их под эти магазины. Надеюсь, вам не надо говорить, что восстановление будет проводиться за ваш счет? За глупость надо платить, а за ложь так вдвойне, — Строганов открыл было рот, но тут же закрыл его. — Гимназия. На нее были выделены деньги еще Анной Иоановной. Где деньги?

— Не знаю, — чуть хриплым голосом ответил Строганов. — Они до нас так и не дошли.

— Понятно, — действительно понятно, что тут может быть непонятного. Василий Евдокимович, деньги на строительство гимназии, а также нескольких школ и училищ будут выделены, как только я вернусь из путешествия. Думаю, что вы прекрасно справитесь с устройством учебных заведений в своем родном городе. Раз уж промышленность здесь невыгодно развивать, будем делать из Новгорода научную Мекку. Что-то типа русской Сорбонны, почему нет? Во всяком случае, попытаемся. И да, город надо в порядок приводить. Чтобы он соответствовал своей истории. Да, чуть не забыл, здесь будет расположен гарнизон. Думаю, Великий Новгород идеально подойдет под место постоянной дислокации Ингерманландской дивизии. И отсюда ее будет легче перекинуть в другие места, где она больше всего понадобиться. Ну а теперь, давайте уже пройдем туда, куда вы хотите меня и Марию Алексеевну поселить. Княгиня устала с дороги, да и всем нам не мешало бы отдохнуть.

С этими словами я развернул коня, чтобы ехать к месту нашего ночлега.

— Ваше высочество, — Адодуров остановил меня, тихо спросив. — А как же мое место возле Алексея Григорьевича?

— Алексей Григорьевич не помрет без вас, уверяю, — я хмыкнул. — А вот более грамотного, образованного и, что уж тут, ответственного человека мне будет сложно найти для тех задач, которые я озвучил. Единственное требование: обучение должно вестись на русском языке, это осуществимо?

— Эм, — Адодуров задумался. — Я не уверен, но, нужно пробовать, сейчас сложно что-то сказать. Да, ваше высочество, я видел проект господина Ломоносова по начальному всеобщему обучению грамоте. Весьма толковый проект, надо сказать. Вы не будете возражать, если я его попробую применить здесь в Новгородской губернии?

— Нет, я даже хотел попросить вас об этом. Проект нужно сначала испытать, опробовать, выявить все его недостатки и изменить тут же на месте, и лишь потом внедрять повсеместно. Так что, думаю, Новгородская губерния подойдет как нельзя лучше.

— А государыня все это санкционировала? — недоверчиво спросил Сергей Строганов, рискнувший вылезти из тени брата.

— Она мне все это в качестве свадебного подарка подарила, — сухо ответил я, на что братья переглянулись и кивнули.

Через пару часов я сидел в комнате, которую приготовили мне в качестве кабинета, а напротив меня расположился Томилов.

— Антон Федорович, что вы можете мне сказать по этим вопросам? — я озвучил ему свои вопросы, касающиеся поисков месторождений каменного угля.

— Ничего, ваше высочество. Более того, я еду, чтобы на месте в Екатеринбурге попытаться разобраться, почему указ Петра Алексеевича был проигнорирован и игнорируется до сих пор. Кроме того, Роман Илларионович попросил меня проверить работу Рейнера, которого наняли, чтобы он построил и наладил работу на камнерезной фабрике. Его посещают определенные сомнения в том, что его детище вообще начало работать. Собственно, для того, чтобы собственными глазами все увидеть, он и едет с нами.

— Очень хорошо, — я сложил руки на груди. — Есть еще что-то?

— Да, ваше высочество. Школа. В Екатеринбурге должна была открыться по настоянию Татищева школа ремесленных искусств, с большим перечнем дисциплин, которые должны там преподаваться. Но те же Демидовы и Строгановы, да и управляющие казенных заводов утверждают в голос, что мастеров как не было, так и нет. Не верить Татищеву я не могу. Он очень многое сделал в качестве президента Берг-коллегии, и вообще является одним из самых порядочных и честных людей из всех, кого я знаю, но деньги были из казны выделены и немалые, так что... — мы замолчали. Опять эта отдаленность и невозможность быстро получить информацию делали вполне жизнеспособные и здравые проекты бездонной бочкой, в которую утекали казенные деньги.

Я помассировал виски, голова трещала немилосердно от всей этой информации, которая обрушивалась на меня лавиной, стоило выйти из зоны комфорта императорского дворца.

— Вот что, я подумаю об этом завтра, — сказал я словами одной известной героини. — А пока я пойду и отдамся в нежные ручки моей жены, может быть ей удастся успокоить мою мигрень. Все-таки у нас свадебное путешествие как-никак, — и под понимающий смешок президента Берг-коллегии я вышел из кабинета и направился в комнаты, выделенные нам с Машкой в качестве спальни.

Глава 6

Мы провели в Новгороде три дня. Вообще-то, я не планировал задерживаться здесь даже на один день, но так уж сложились обстоятельства, что нам пришлось на некоторое время погостить в большом доме Строгановых, наверное, единственном каменном доме во всем городе.

Задержались мы так надолго, потому что оставляемый на хозяйстве Адодуров немного пришел в себя и завалил меня различными консультациями по самым разным вопросам. К середине второго дня к нему присоединился Николай Строганов, который тоже оставался в родном городе, чтобы в первое время следить за выполнением моих поручений, среди которых была и постепенная замена деревянных, часто вросших в землю домов на каменные. А также нормальные дороги и тротуары. Коль скоро здесь планируется сделать студенческий город, то тротуары были просто необходимы, уж студенты-то точно не отличаются друг от друга, независимо от страны пребывания и времени.

Строганов так рьяно взялся за дело, и даже пообещал вложиться в развитие складов и продовольственных магазинов, только потому, что я, весьма вежливо, к слову, пригласил его брата Сергея сопровождать меня в поездке вместе с сыном Александром на их Таманский завод. Из каких предпосылок Николай пришел к выводу, что я буквально беру его брата и племянника в заложники, и что с ними может произойти нечто малоприятное, если остальные Строгановы начнут выступать слишком уж сильно.

Выслушав Петьку Румянцева, который с невозмутимым видом рассказал мне про этот странный заскок Николая Григорьевича, я только пожал плечами. Пусть думает, что хочет, главное, чтобы дело двигалось.

Еще одной причиной нашей задержки в городе, в котором пока не было ничего достойного моего внимания, и все только-только начали бегать, как наскипидаренные, готовя проекты и чертежи для большой стройки, стало известие о том, что Никита Бахарев вернулся из своего шпионского похода в Англию, и вместе со своим учеником Ползуновым должен был присоединиться к нашему поезду. Воронцов попросил меня немного подождать, и я милостиво согласился, тем более, что мне самому было интересно, что же они привезли в плане освоения новых технологий.

Так что из Новгорода мы выехали лишь спустя три дня, и в тот самый момент, когда я хотел пересесть в карету и пригласить туда Бахарева с Ползуновым, ко мне подъехал Воронцов. Посылать его лесом было неудобно, и я заставил себя сосредоточиться на том, что он мне собирался сказать.

— Ваше высочество, Петр Федорович, я хотел бы поговорить о заводе Строгановых, — начал он очень издалека.

— И что не так с заводом Строгановых, Роман Илларионович? — вздохнув, спросил я.

— Да все дело в том, что он скоро станет убыточным. Больно уж руда худая на медь на него идет, — после минутного молчания ответил Воронцов, тщательно обдумывая каждое слово.

— Не думаю, что сами Строгановы не в курсе подобного положения дел, — я обернулся и посмотрел на едущего немного позади Сергея. Александр, которому только-только исполнилось двенадцать лет, верхом долго ехать не мог, поэтому отец велел ему пересесть в карету, несмотря на сопротивление мальчишки.

— И все же я убежден, что они ни черта не понимают в металлургии. Непонятно, зачем вообще взялись и разрешение выпросили у Берг-коллегии, — Воронцов скривился.

— Вот что, Роман Илларионович, Сергей Григорьевич вон он, так что давай подзовем его к себе и зададим все эти вопросы напрямую, нечего злословить у него за спиной. Федотов! — заорал я, подзывая адъютанта, который ехал рядом, ненавязчиво меня опекая.

— Да, ваше высочество, — он материализовался рядом со мной так быстро, что мы с конем вздрогнули.

— Позови сюда Сергея Григорьевича, мы с Романом Илларионовичем ему пару вопросов по его Таманскому заводу задать хотим, — Федотов кивнул и, развернув коня, помчался к Строганову, который, видимо, что-то заподозрил, потому что посматривал в нашу сторону с подозрением.

Федотов снизил скорость, и его конь подошел к напрягшемуся Строганову шагом. О чем они говорили, расслышать я, к сожалению, не мог, но вот видеть, как Сергей побледнел и кивнул, а после чуть пришпорил своего коня, чтобы нагнать нас с Воронцовым, я мог, что и сделал, поворачивая голову вместе с его приближением.

— Ваше высочество, вы хотели со мной побеседовать? — я внимательно разглядывал Сергея Строганова. Вообще об этом семействе ходили весьма неоднозначные слухи, но вот конкретно этот Строганов производил впечатление довольно миролюбивого и не склонного к конфликтам человека. Однако, эти качества не делали его, упаси Господи, глупым или плохим дельцом, отнюдь. Под моим пристальным взглядом Строганов заметно нервничал, хотя я так и не смог понять причины этой нервозности.

— Да вот, Сергей Григорьевич, — наконец, я начал отвечать, в то время как Воронцов уже начал недоуменно на меня коситься, — разрешите наш с Романом Илларионовичем спор. Он говорит, что ваш Таманский завод скоро убыточным станет, что медь, кою вы плавите, может в ближайшее время закончится, что руда худая, да и вообще, что завод вы неправильно поставили, и ничего не понимаете в металлургии. Я же говорю, что не может быть все так плохо. Просто не может быть, иначе вы бы давно запрос сделали в Берг-коллегию с просьбой убрать этот ваш завод из налоговых сказок. Так рассуди нас, сделай милость, — Строганов уставился на меня так, что я невольно принялся оглядывать себя, ища беспорядок в одежде.

— Ваше высочество, Петр Федорович, я не понимаю вас. Медь плавится отлично, больше тысячи пудов в год выдаем. Вот что заводик неудачно поставили, вот тут прав Роман Илларионович, водный напор маловат, приходится только в половодье все печи запускать, а в другое время три работать могут, а остальные приходится останавливать, — Строганов развел руками, но тут же снова перехватил поводья. Он вообще не слишком уверенно держался в седле, как я заметил.

— И кто же вам посоветовал ставить завод в столь невыгодном месте? — я бросил быстрый взгляд на Воронцова, но тот лишь губы поджал, сверля Строганова неприязненным взглядом.

— Не знаю, — Сергей по-настоящему растерялся. У него даже складки на лбу образовались, когда он пытался вспомнить, кто же именно ему так удружил.

— Вот лучше бы солью занимались, — не выдержал Воронцов, и все-таки вставил свои пять копеек. — Что делать будете, когда руда иссякнет?

— Я не думал об этом, но что-нибудь будем, — вспылил Строганов. — Что вы вообще, Роман Илларионович, ко мне привязались, прямо как репей к собаке? Или вам наш завод жить спокойно не дает? Что вам от мен нужно?

— Так, господа, голос будете друг на друга в борделе повышать, а не в присутствии его высочества, — с двух сторон подъехали Румянцев с Турком и Олсуфьев с Федотовым. Речь начал толкать Олсуфьев, невольно хмурясь, разглядывая спорщиков.

— Да пускай продолжают, Адам Васильевич, — я хмыкнул. Вы уж проследите здесь, чтобы они ненароком драку, или же дуэль не устроили, а я, пожалуй, в карету пересяду. Да, Петька, будь ласков, найди Бахарева с его учеником и пригласи их ко мне, я как раз выяснить хочу, как там Англия поживает.

Бахарев присоединился ко мне довольно быстро, тем более, что из-за моей смены средства передвижения весь поезд был вынужден ненадолго остановиться. Я только-только успел устроиться на подушках, как ко мне присоединился механик, а после и его ученик. За Ползуновым захлопнулась дверь кареты, и кучер в это самое время начал движение. Мальчишка едва не завалился, потому что не успел усесться. Бахарев успел схватить его за руку, удерживая, и помогая сесть рядом с собой. Некоторое время я молча рассматривал сидящих напротив меня людей, которые начали заметно нервничать от такого пристального внимания к своей персоне.

— Ваше высочество, о чем вы хотели поговорить? — наконец, Бахарев не выдержал и задал вопрос прямо мне в лоб.

— О вашей поездке, о чем же еще, — я наклонил голову, глядя на него. Чертова привычка, похоже, навсегда останется со мной. — Что нового на туманном острове?

— Эм, я не слишком понимаю, что именно вы хотите узнать, ваше высочество, — Бахареа заерзал на своем сиденье.

— Как это что, конечно же секрет производства козьего сыра, — я с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. — Вы же вызнали этот секрет?

— Нет, — Бахарев медленно покачал головой. — А что мне нужно было его узнать? — в голосе механика звучала явная растерянность.

— Господи, конечно же нет, — я откинулся на подушки. — В конце концов вы совершенно не за секретом сыра ездили и даже, не побоюсь этого слова, рисковали жизнью. Но я все же думал, что вы пробудете в Англии немного дольше. Что вас вынудило уехать?

— Вы были правы, ваше высочество, когда сказали, что я, возможно, рисковал жизнью, пытаясь разгадать секреты англичан. К счастью, тот завод, куда мы в итоге с Ванькой пристроились, не пользуется особой популярностью, точнее, не пользуется популярностью его продукт, — он на некоторое время замолчал, затем продолжил. — Но мне показалось, что в этой задумке есть рациональное зерно. К тому же они там опираются в своей работе на некоторые механизмы, довольно любопытные, надо сказать...

— Это я виноват, — Ползунов шмыгнул носом, перебивая своего мастера. — Я случайно проболтался, что хочу поскорее домой попасть, а управляющий услышал... Мы с Никитой Андреевичем едва ноги унесли, — он тяжело вздохнул. — Но там уже нечего было узнавать, мы все, слава Богу, вызнали.

— Где вы в итоге обосновались? — мне жутко надоело ходить вокруг да около.

— В Хендсфорде на железнодельной мануфактуре Бенжамина Хантсмана, — я прищурился. Если я ничего не путаю, то это был в свое время весьма оригинальный персонаж, который заставлял работать своих рабочих по ночам, чтобы сохранить в секрете изобретенный им способ выплавки стали. При этом он был первым, кто вообще начал выплавлять сталь. Опять же, если я ничего не путаю.

— И как же вы проникли на мануфактуру господина Хантсмана? — помимо моей воли в голосе прозвучало нетерпение. — Насколько я знаю, именно данный господин слышать ничего не хочет о патенте, и никого постороннего на свое предприятие не пускает.

— У него машина паровая сломалась, он ее из Франции привез, куда всю свою сталь продает, — снова перебил Бахарева Ползунов. — А механикуса-то и нет, чтобы починить. А мы вовсе в этом городишке оставаться не хотели, только немного передохнуть и сообразить куда дальше двигаться. Никита Андреевич упомянул при Хантсмане, что механикус. Ну упомянул и упомянул, а вот Хантсман запомнил, и прибежал с просьбой машину помочь починить. Вот так мы на мануфактуре и оказались.

— Почему-то же Ханстман все продавал во Францию? — я задумался. Может, я все же ошибся, и это не он сталь делал?

— Потому что англичане отказываются ее покупать. Кузнецы говорят, что с ней сложно работать, — коротко ответил Бахарев, отвесив подзатыльник ученику, чтобы тот больше его не перебивал.

— И вы вызнали секрет изготовления стали? — я был предельно серьезен.

— Да, тем более, что, когда мы попали внутрь мануфактуры, уже никто ничего от нас не скрывал. Но мне тоже не слишком понравился результат, и я хотел бы поработать с теми веществами, которые Ханстман добавляет в руду при плавке. Ну и тигель — вот это точно стоит воспроизвести, — начал перечислять Бахарев то, что успел подсмотреть в Англии. Понятое дело, что его, кроме механизмов и металлов ничего больше не волновало, но, так как их опыт промышленного шпионажа оказался, как по мне, вполне успешным, то в скором времени нужно будет еще кого-нибудь послать, уже на другие мануфактуры. — Так мне позволено будет воссоздать тигель и попробовать поэкспериментировать с чугуном?

— Да, иначе зачем я вас вообще куда-то разрешал вам ехать? — я посмотрел на сидящих напротив механиков: один уже в возрасте, второй как бы не мой ровесник. Бахарев смотрел твердо и спокойно, а вот Ползунов весь искрутился. Видно было, что парень хочет что-то сказать или спросить, но по какой-то причине не может этого сделать. То ли боится получить категорический отказ, то ли опасается, что его высмеют, и, сдается мне, что все-таки дело во втором. Я снова перевел взгляд на Бахареве. — Я подумаю, на каком именно заводе вы начнете проводить работы и эксперименты. Когда приму решение, я вам сразу же скажу. Если это будет один из казенных заводов, то мне не нужно будет ничего ни с кем согласовывать, но, если мой выбор падет на завод, имеющий хозяев, то придется немного подождать, пока я не обговорю с этими хозяевами ряд условий.

— Благодарю, ваше высочество, — Бахарев совершенно успокоился и поклонился степенно, с чувством собственного достоинства. — Я буду с нетерпением ждать вашего решения, и надеюсь, что оно последует раньше, чем мы доберемся до конечной точки нашего путешествия.

— Я постараюсь, чтобы так оно и произошло, — кивнув Бахареву, я повернулся к Ползунову. — Ну что ты вертишься? Говори уже, что тебя до такой степени тревожит. — Ванька вздрогнул, вжал голову в плечи, посмотрел немного испуганно. Но вскоре пересилил неуверенность и боязнь и медленно произнес.

— Мы, когда ту паровую машину чинили... Я уверен, что можно поставить цилиндры таким образом, чтобы работа механизма не зависела от подачи воды, — выпалив это, он густо покраснел.

— Вот как, — я задумчиво посмотрел на него. — И как же она без пара будет работать эта твоя машина?

— Почему без пара? С паром, — Ползунов покраснел еще больше. — Только воду не надо подавать постоянно. И водяное колесо не нужно будет для нее. Это даже скорее огненная машина получится. И работать она сможет там, где нет возможности воду постоянно получать.

— Глупости не говори, — перебил ученика Бахарев. — Как ты вообще сможешь поршень подниматься без воды?

— Я уже делал, — Ванька насупился. — И у меня получилось.

— И почему же я не видел, что там у тебя получилось? — сварливо спросил Бахарев, нахмурившись и скрестив руки на груди. — Ты только говорил, что такое возможно, но даже чертежей не показал.

— Я хотел сначала все проверить, — Ползунов опустил глаза и говорил, разглядывая пол кареты. — И чертеж начисто нарисовал, и модельку собрал. И она работала! — он вскинул голову. — А потом мы убегать начали, и я сжег и чертеж и модель. То есть сначала разломал, а потом сжег.

— Так, стоп, — я остановил словесный поток, готовый вырваться изо рта Бахарева, поднял руку, словно бы блокировав любые его намерения дальше говорить и очень серьезно спросил Ползунова. — А воссоздать сможешь? И чертеж, и саму машину?

— Наверное, — ответил он, неуверенно пожав плечами. — Да нет, смогу, точно смогу.

— И, если получишь опять действующий образец, сумеешь проследить, чтобы настоящую машину сделали по твоим чертежам? — я прищурился. А Ванька снова пожал плечами и кивнул еще более неуверенно.

— Очень хорошо. Значит, поедешь на завод, который я выберу для твоего учителя. Будете вместе экспериментировать. Никита, вам обоим выделятся деньги. Много не обещаю, но на создание тигля и машины, про которую Ванька говорит, должно хватить. На тебя же возлагается ответственность проследить, чтобы Иван сделал все-то, что я только что перечислил: чертеж, работающий образец и полноценную машину, — Бахарев попытался что-то мяукнуть, но я снова жестом остановил его. — Никаких возражений. Ни-как-ких. — после этого я с силой стукнул пару раз в крышу кареты. Кучер, услышав стук тотчас остановился, и я выпрыгнул наружу, не дожидаясь, пока мне откроют дверь.

Ко мне тут же подскочил Федотов.

— Коня, — коротко приказал я, а когда ко мне подвели моего коня, который не был еще расседлан, я вскочил на него и, повертевшись в седле, нашел взглядом Строганова и Воронцова, которые в это время продолжали спорить. За их спором с постными рожами наблюдали Петька, Турок и Олсуфьев.

— Ваше высочество, — дверь кареты открылась и оттуда высунулся Бахарев. — Мы не знаем, где наши лошади и...

— Да езжайте в карете, — я махнул рукой. — Кстати, а почему Ханстман не запатентовал свое изобретение? И почему он так странно пытался сохранить тайну? Ведь на мануфактуре все работы велись по ночам?

— Да, по ночам, — кивнул Бахарев. — А вот насчет всего остального... он квакер, — наконец, ответил Бахарев. — Я точно не понял, что они проповедуют, но там много запретов: нельзя портреты рисовать, нельзя клятвы давать, креститься. Я вот думаю, что патент — это что-то вроде обязательства или клятвы, а их квакерам никак нельзя.

— Угу, — я ненадолго задумался, затем тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли. — Садитесь в карету. Вам никто не скажет спасибо, если вы задержите поезд, и мы будем вынуждены ночевать в чистом поле.

Развернув коня, я направил его прямиком к Румянцеву. Когда я подъехал, спорщики не обратили на меня внимания, увлеченно продолжая что-то выяснять между собою.

— И что же, они еще не подрались? — тихо спросил я у Петьки, который в этот момент покосился на меня.

— Не-а, — Румянцев покачал головой. — Какие-то они нерешительные. Я лично давно бы не выдержал и на дуэль вызвал бы.

— Кого? — я хмыкнул.

— Да кого угодно, — махнул рукой Румянцев. — Они оба мне уже надоели, хуже горькой редьки.

— А что все-таки не поделили? — я бросил взгляд на спорщиков: у Строганова лицо пошло красными пятнами, а Воронцов был просто красным, а ноздри у его довольно внушительного носа раздувались, как у быка, доведенного до крайней степени бешенства.

— Да я так и не понял. То ли завод этот трижды проклятый, то ли месторождение соли новое, которое Строгановы опять нашли. Хотя, все-таки завод. Роман Илларионович шибко недоволен, что Строгановы все месторождения соли умудрились забрать себе, так еще и завод медноплавильный поставили, хотя сами, вот тут я с Воронцовым полностью согласен, ничего не понимают в металлургии.

— Я так понимаю, Воронцов сам хотел этот Таманский завод организовать, но не успел, и его отдали Строгановым, вместе с месторождениями медной руды, — спорщики меня соизволили заметить и замолчали, неловко поклонившись.

— Похоже, что так оно и есть. Вот поэтому Роман Илларионович и злится, — философски ответил Румянцев, я же тронул пятками лоснящиеся бока коня и подъехал к спорщикам поближе.

— Ну что, выяснили, кто из вас прав, а кто не слишком? — громко спросил я, вклинившись между Строгановым и Воронцовым. Они громко сопели, но предпочитали не отвечать. — Понятно. Вот что, мне абсолютно не понятно, что с этим вашим заводом не так, Сергей Григорьевич. Но я очень хочу это выяснить, — он вздрогнул и быстро взглянул на меня, а потом отвел взгляд в сторону. — Да, мне очень хочется это выяснить. И поэтому я, пожалуй, попрошу Никиту Бахарева как следует изучить все, начиная от добычи руды, и заканчивая погрузкой меди на телеги, чтобы везти в Екатеринбург. Вам это понятно? — я приподнял бровь, глядя на него, не отрывая взгляда. Строганов медленно кивнул. — Отлично. Тогда еще одно. Так как завод не работает на полную силу практически никогда, я поручаю Бахареву построить тигель, с помощью которого руду плавят англичане, ну и поэкспериментировать, не без этого. А его ученик попробует построить механизм, который решит вашу проблему с нехваткой воды.

— Но, ваше высочество, — Воронцов воспользовался короткой паузой и буквально вклинился в разговор. — А как же камнерезная мануфактура? Если немец действительно ни черта не понимает, как о нем и говорили, то я хотел именно Никиту Бахарева поставить налаживать там дела.

— Роман Илларионович, чтобы резать камни, много ума не надо, найди кого-нибудь другого не столь мозговитого, — я почувствовал раздражение. — Мне нужно, чтобы и Бахарев и Ползунов находились сейчас на Таманском заводе, пока там все не заработает как часы.

— Какой механизм? — перебил меня, подозрительно глядя в упор, Строганов. Надо же, все-таки он немного тугодум, промелькнуло в голове.

— Увидите, — я махнул рукой. — Не переживайте, вас платить за все никто не заставит. Вы только обеспечите необходимые материалы и поможете с людьми.

— И все же, я не понимаю... — начал Строганов.

— Сергей Григорьевич, Российской империи нужна медь. Очень нужна. Ваш завод один из немногих, кто эту самую медь плавит. И тут, еще не доехав до завода, я выясняю, что он работает в треть силы, потому что кто-то сильно промахнулся с его расположением. Поэтому, у вас сейчас два выхода из сложившейся ситуации: сделать так, чтобы завод заработал на полную мощность, или же начать производить что-то, кроме меди. Иначе, я отпишусь государыне, и у вас тут же появится третий выход, будьте уверены, и вам очень сильно повезет, если вам предложат просто продать завод тому, кто сумеет реализовать один из первых двух выходов, а то и оба вместе. Я очень надеюсь, что вы меня понимаете. Что касается вас, Роман Илларионович, вот уж не ожидал, что вы будет вести себя как плебей, — я поджал губы, и, не глядя больше на спорщиков, послал коня быстрой рысью. Я уже давно понял, что когда я скачу очень быстро, то в мозгах проясняется, и я начинаю хорошо соображать, и этот раз вовсе не был исключением.

Глава 7

— Кто-нибудь может мне объяснить, почему во всех провинциальных городах, которые мы уже проехали, нет мануфактур? — я оглядел присутствующих на этом импровизированном совещании людей, включая и номинальное главу Тверского дворянства Прохора Суворова, родственника Сашки, который сейчас со всем усердием постигал воинскую науку в Петербурге. На мой вопрос ответом было молчание. — Хорошо, тогда, может быть, кто-нибудь мне назовет причины, по котором начинание деда моего Петра Алексеевича от 1714 года, о создании цифирных школ было загублено на корню? — я обвел тяжелым взглядом присутствующих, которые начали возиться на своих стульях.

***

Настроение было у меня наипоршивейшее. Недалеко от Твери нас догнал императорский поезд — Елизавета ехала в Москву с разборками. На нее очень повлияли мои слова о том, что дело ее отца, которого она очень любила и уважала, уже практически похоронено под огромным валом взятничества, кумовства и общего наплевательства на какие-то там императорские указы. Рассуждали эти долбодятлы таким образом: Петербург с государыней далеко, о наших шалостях все равно не прознают, а прознают, так пока дойдет информация, всякое может за это время случиться. Вопрос о быстрой связи, похоже, становится ребром.

Разбираться Елизавета решила самостоятельно с представителями Коммерц-коллегии и Мануфактур-коллегии, которые забили большой и толстый, хм, гвоздь на выполнение своих непосредственных обязанностей. По сообщениям Трубецкого, возглавлявшего Сенат, было направлено каждому члену коллегий уведомление, о явке в Петербург. В ответ был получен шиш. Они настолько обнаглели, что даже не соизволили отписаться и сослаться на болезнь. А ведь по докладам из-за чудесной работы этих ведомств казна почти миллион рублей налогов недосчиталась. Когда мне все это Елизавета рассказывала, то разорвала три платка и сломала веер.

Так что я, если и имел вначале некоторые сомнения по поводу этой своей поездки, то сейчас все они окончательно развеялись.

А вот когда мы приехали в Тверь, то ту меня успешно вывели на новую орбиту бешенства. Проезжая по совершенно непроходимой улице, прошел дождь, и я увидел глубину непроходимости воочию, мой конь слегка завяз возле одного деревянного покосившегося здания. Из здания выскочил худой, нескладный, но довольно молодой человек, прижимающий к груди какую-то книгу.

— Ваше императорское высочество, выслушайте меня, ради Бога, — он кинулся мне наперерез, а Федотов и Румянцев, нахмурившись, выдвинулись вперед, закрывая меня собой. — Ваше императорское высочество, я вас умоляю, — он сложил руки в молитвенном жесте, едва не выронив при этом книги.

— О чем вы хотите со мной поговорить, — я поднял руку, останавливая Федотова, готового уже применить силу к парню, который пытался прорваться мимо него ко мне.

— Не дайте загубить такое прекрасное начинание деда вашего Петра Великого, — парень продолжал заламывать руки. — Не дайте упразднить цифирные школы.

— Какие школы? — я невольно нахмурился. — О чем ты вообще говоришь?

В общем, этого молодого человека, которого звали Семен Якубин, притащили ко мне в дом, куда нас определили элиты города. Вот тогда-то я и узнал, что существует указ, который предписывает основать начальные школы во всех более-менее больших городах, и даже селах. В этих школах необходимо было учить основам грамотности детей мужского пола всех сословий, кроме крепостных. Вот только, как с тем углем, указ был и даже школы открыли, и на этом все. А ведь, согласно тому же указу, ежегодно на данные школы выделялись из казны довольно существенные деньги. На эти деньги губернии обязаны были содержать эти школы: обустраивать здания, нанимать учителей, закупать учебники и писчие принадлежности. Я почувствовал, как в голове у меня что-то пульсирует, и серьезно испугался заполучить инсульт в столь нежном возрасте, когда до меня начал доходить весь кабздец ситуации. Ведь, получается, что тетка вообще ни сном ни духом ни о каком отцовском указе, потому что мы с ней детально обсуждали проблему начального образования. Ведь, по сути, я предлагал сделать то же самое, что и мой знаменитый дед, лишь с небольшими дополнениями в виде обучения еще и крепостных. Куда при этом девались выделяемые деньги, большие, надо сказать, деньги, был вопросом риторическим.

— Андрей Иванович, — по тому, как шарахнулся от меня Семен, я понял, что моя улыбка в тот момент начала напоминать оскал, — на пару слов. — Олсуфьев понял меня прекрасно и вежливо, но достаточно твердо, вывел Якубина из кабинета, оставив меня наедине с Ушаковым, который сопровождал Елизавету, но потом пересел в мой поезд и продолжал поездку уже со мной. — Полагаю, что пришла пора основывать подразделение собственной безопасности, — говоря это, я скривился. Терпеть не могу это гестапо, но у меня просто не осталось аргументов, как пришло понимание того, что эту службу всеми дружно ненавидимых ребят, основали не просто так. Не на пустом месте она появилась и без нее навести порядок в стране в сжатые сроки вряд ли получится.

— Я примерно понимаю, о чем вы пытаетесь мне сказать, ваше высочество, — Ушаков вздохнул. — Вы понимаете, что нас потомки обвинят в опричнине?

— Плевать, — сказал я мрачно. — Ты же сам видишь, Андрей Иванович, что с этим надо что-то делать. Если уж указы деда моего засовывались в топку, да в нужнике использовались, то, о чем вообще можно говорить? И самое главное, эти уроды продолжают хапать деньги казенные как ни в чем не бывало, потому как знают, что за руку их поймать сложно будет. Вот подразделение собственной безопасности этим-то и займется, будет ручки на липкость проверят едва ли не в ежедневном режиме.

— Куда вы их хотите изначально поставить? — деловито произнес Ушаков, которого, как только и чем только уже не обвиняли, и которому точно было начхать на то, что его опричником назовут.

— Сенат, коллегии, к губернаторам и его служащим, — я посмотрел в окно.

— Хм, я займусь разработкой соответствующих указов, но, ваше высочество, вы должны понимать, что я могу пустить их в дело только после того, как их утвердит государыня Елизавета Петровна.

— Я понимаю, — кивнув, я отошел от окна. Я все понимаю. Я также понимаю, что Елизавета может начать сомневаться, но в сложившихся обстоятельствах у меня есть немаловажный аргумент — деньги. Деньги, которые, как оказалось выделялись непонятно на что в ахулиардных размерах и даже не возвращались в казну в качестве налогов. — Я также понимаю, что нужно по прибытию как следует потрясти Казначейство. Какого хрена они мышей не ловят? Ну конечно же, проще новых безумных налогов насочинять, чем в уже существующих выплатах разобраться. Мне же нужна реформа, прежде всего в армии, на флоте, в коллегиях и в образовании. Скоро, года через полтора, нам нужно будет новые земли осваивать, а как их осваивать, ежели на родной земле такой бедлам творится? Где на все реформы денег взять? А может быть, нужно всего лишь расходы и отчеты в единое целое свести? Да у парочки особо зарвавшихся все имущество конфисковать для возмещения ущерба казны, чтобы другим неповадно было? Андрей Иванович, сделай милость, подготовь мне расчетные сказки по налогам из питейных заведений, да и вообще по Тверской губернии. Да и сделай так, чтобы все должники присутствовали на совещании, которое я хочу через три дня провести. Справишься? Дело-то это как раз для Тайной канцелярии. Вот — настоящее предательство и хула родины и царственного дома, а не бабская болтовня в салонах.

— Я понял, что вы хотите сказать, ваше высочество, — Ушаков кивнул. — Разрешите мне привлечь Турка. Чтобы быстро все добыть иной раз нужно действовать и подло.

— Бери что хочешь и кого хочешь, — я с мрачной решимостью посмотрел на старого интригана, в глазах которого промелькнуло беспокойство. — Не бойся, я не собираюсь лезть на рожон. Полноценно возьмем всех этих му... мужчин за вымя только после того, как ты подразделение новое утвердишь и в каждой губернии такие подразделения появятся.

— Тут самое главное, чью сторону армия займет, — Ушаков потер гладко выбритый подбородок.

— О, это не проблема, — на этот раз я улыбнулся вполне искренне. — Армия ведь тоже страдает от подобных экземпляров. Сколько можно было бы сделать для армии хотя бы на те деньги, что на цифирные школы ушли, без создания и развития этих самых школ. Самое главное, правильно почву подготовить, — я задумался. — Вот что, расскажи-ка это вопиющее нарушение, подлость, обман и откровенное воровство Ивану Лопухину. И сделай это в разрезе именно недополучения армией запланированных мною гарнизонов, где все будет у полков свое и под собственной охраной. Да за одно только, что им квартиры для размещения искать каждый раз приходится, офицеры этих слишком умных господ на вилы поднимут. И я уже молчу насчет оружия и новой более удобной форме, так и о плацах и полигонах, для обучения солдат.

— А почему все-таки Ваньке? — Ушаков скупо улыбнулся.

— Потому что то, что знает Ванька, обычно знают все, кто рядом с ним в каком-нибудь борделе в этот день окажется, — я хмыкнул. Вот уж у кого теплая водичка нигде не держится. Если бы я постоянно не обращал внимание Тайной канцелярии на то, что Лопухин страдает словесным поносом, то его бы уже давно скрутили и в застенки бросили, а там дело бы и до бабьего бунта дошло бы. Но сейчас Елизавете было некогда. Она решила не только изображать из себе императрицу, но и быть ею, и у нее резко сократилось время на каждую херню внимание обращать.

— Я подумаю над этим, ваше высочество, — Ушаков степенно поклонился и ушел выполнять не самое легкое задание.

***

Молчание затягивалось. Я поднял несколько бумаг, лежащих передо мной, пробежал по ним глазами и бросил на стол.

— Вы все примерно догадываетесь, что это. Каждый из вас уже имел счастье пообщаться с Андреем Ивановичем Ушаковым, который пришел в такой ужас от сумм недимок, что едва удар не получил. А в его возрасте так волноваться нельзя, чревато, понимаете ли, тем же ударом, али грудной жабой, что также нехорошо, — я внимательно осмотрел каждого из присутствующих здесь: в основном это были купцы и владельцы многочисленных питейных заведений. А также Суворов, к которому я хоть и испытывал некую сентиментальность, связанную с Сашкой и покойным Василием Ивановичем, вот только спуску я никому не намерен был давать. Сейчас главное нужно было показать им, что все жалобы государыне, которые от купцов рассматривались как приоритетные, никакого эффекта вот в конкретно этот момент не возымеют. И самым лучшим способом это показать, было обозначение, что дело ушло в производство в Тайную канцелярию, к которой большинство подданных Российской империи испытывали особое уважение.

Непонятно каким ветром занесенный в Тверь Ефим Болотин переглянулся с Алексеем Арефьевым, открыл рот, видимо, что-то хотел сказать, но промолчал, только заерзал на лавке. Для того, чтобы вместить всех, кого удалось выловить Ушакову за столь короткое время, пришлось в кабинет натащить лавок, потому что стульев явно было недостаточно. Я только крякнул, когда увидел, сколько мне притащил Андрей Иванович бумаг, каждая из которых посвящалась одному человеку. И это нисколько меня не успокаивало, потому что происходило практически под носом у властей — не так уж далеко располагалась Тверь от Москвы и от Петербурга. Мне стало страшно на мгновение от того, что я могу увидеть в более отдаленных от столицы районах.

— И что же увидел в этих записках уважаемый Андрей Иванович? — Болотин, как представитель Московского купечества справедливо рассуждал о том, что не имеет к Тверским никакого отношения, поэтому может себе позволить некоторые вольности.

— Он увидел там чудовищные долги. Настолько чудовищные, что сравнивал их с Библейским Левиафаном, крестясь при этом, и утверждая, что не могли России верные сыны так поступить со своей матерью. Что это точно бес попутал, и что без попов здесь не обойтись. Стоявший за моей спиной Румянцев внезапно раскашлялся. Петька присутствовал при передаче мне Ушаковым документов, и прекрасно слышал, что эпитеты Андрей Иванович использовал совершенно другие, более красочные, я бы сказал. Я повернулся к Петьке и ласково произнес. — С тобой все в порядке? Ты не заболел?

— Нет-нет, ваше высочество, — Румянцев уже взял себя в руки и сумел ответить. — Я в полном порядке.

— Хорошо, потому что, если ты не побережешься, и мы вынуждены будем из-за тебя задержаться... — я не договорил, чего Петьке в этом случае придется ожидать, оставляя это на его фантазию. Повернувшись к сидящим напротив меня людям, которые, может быть, и хотели бы начать права качать, вот только стоящие вдоль стены гвардейцы, да шныряющие по комнате агенты Тайной канцелярии, мигом гасили столь глупые мысли в их бестолковых головах. — Я же сначала решил отписать все как есть государыне, но потом вспомнил, что о здоровье ее величества необходимо заботиться более, чем о своем собственном, потому решил, что сам способен провести экзорцизм, избавив вас частично от диавольских силков, хотя бы частично. В общем так, господа мои хорошие. Судиться да рядиться я не собираюсь, это пускай Сенат заседания проводит раз за разом, а мне некогда ваши жалобы на несчастную судьбину выслушивать. Раз все еще остаетесь при делах, значит, далеко не в убыток себе работаете. Поэтому вы вернете казне то, что задолжали. Но вернете не деньгами, которые еще попробуй с вас получи. Вернете вы все это приведя в порядок ваш город, с древней и прекрасной историей, который выглядит сейчас... У свиней в хлеву при рачительном хозяине лучше и чище. У вас здесь прекрасный известняк, отличный песок, глина, камни такие, что хоть камнетесный завод устанавливай. Я только одного не пойму, почему вы всем этим даже не пытаетесь пользоваться? — я покачал головой. — Город сделать каменным. Построить ливневки и сделать хорошие дороги. Восстановить цифирную школу. К ученикам других сословий присовокупить крепостных ребятишек. И все это сделать за свой счет, естественно.

— Вы не понимаете... — попытался мяукнуть кто-то из сидящих ближе ко мне купцов.

— Да, нет, я все прекрасно понимаю, — я пригвоздил его к месту взглядом. — Я также прекрасно понимаю, что даже все то, что я перечислил, не покроет совокупных недоимок, которые вы годами скрывали. Так что, все это касается все губернии.

— Мы поняли, — снова открыл рот тот купец, которого я перебил. — Вина наша в какой-то мере есть, но, черт попутал, Андрей Иванович прав был. Я пытаюсь про школы рассказать, ваше высочество.

— И что не так со школами? — я наклонил голову на бок, сцепив пальцы рук, что не начать стучать ими по столу, показывая, как сильно я нервничаю.

— Отроки не желают посещать сие школы. Разбегаются кто куда, окаянные, — всплеснул руками купец. — Как можно заставить их науку постигать? Да и родители в большинстве своем против. А уж крепостные... Тут даже мечтать нельзя, что их отпустят и родители, и баре.

— Адам Григорьевич, напомните, пожалуйста, господину Суворову про указ деда моего Петра Алексеевича, что тому, кто препятствие будет чинить отрокам, посещающим цифирную школу, штраф платить до десяти рублей и быть битым плетьми до двенадцати ударов. Этот указ никто не отменял, он все еще действует. Единственное, я его немного расширил, велев включить в число обучающихся крепостных, — я насмешливо осмотрел вытянувшиеся морды собравшихся. Что, думали наследничек приехал и решил посвоевольничать? Хрен вам, господа хорошие, я в таких делах предпочитаю подстраховываться. Даже заставив вас мошну распахнуть на благо родного города, я всего лишь предоставил вам выбор: вы или все делаете в лучшем виде, или очень близко знакомитесь с Елизаветинским палачом. Да у меня почти демократия получается, цените, пока это еще возможно.

— А с самими отроками, что делать? — вздохнув спросил Арефьев, богатейший купец не только Твери, но и всей Российской империи.

— Вот тут я вам не советчик. Что хотите, то и делайте. Учредите какую-нибудь премию в конце года. Десятку самых усидчивых и в науке преуспевших по рублю в награду. Придумаете что-нибудь, я в вас верю. Да, вашу работу будет курировать губернский отдел Тайной канцелярии, и об избавлении от чертового проклятия докладывать Андрею Ивановичу лично. Когда я поеду обратно в Петербург этой же дорогой, то надеюсь увидеть здесь достойные изменения, — повернувшись к Олсуфьеву, кивнул. Тот все прекрасно понял и принялся выпроваживать моих гостей, прямо показывая, что встреча завершилась.

— Господ Болотина, Арефьева и вас, господин барон, — обратился я к Строганову, который вздрогнул и пристально посмотрел на меня, — я попрошу задержаться.

— Ваше высочество, — Строганов, старающийся в последнее время не привлекать излишнего внимания, посмотрел на меня вопросительно. — Вы что-то хотели нам сообщить?

— Да, хотел, — я задумчиво смотрел, как выходит последний купец, и гвардеец закрывает за ним двери. — Объясните мне, как так получилось, что на ваших мануфактурах, да еще на заводах Демидовых постоянно происходит нечто, выходящее за рамки нормального? И все это чаще всего связано с беспорядками, устраиваемыми рабочими. Не поймите меня неправильно, мне жутко интересно, что же такого делаете со своими рабочими, что, например, у вас, господин барон, их постоянно не хватает? Ваш брат снова прислал государыне письмо, в котором он нижайше просит дополнительные рабочие руки, в противном случае грозится задержать поставку соли. Что с вами не так? То вы меднеплавильный завод ставите в худшем месте из всех возможных, то куда-то тысячи душ деваете. Ее величество попросила меня разобраться в этом странном исчезновении, как раз при встрече наших с ней поездов. Теперь из-за этого странного, я бы даже сказал мистического происшествия нам придется навестить не только медноплавильный завод, но и солеваренный, — Строганов закатывал глаза, пока я говорил. Я не понимаю, почему проверок-то никогда не было? А если и были, то очень редко, крайне редко и проверяемые всегда могли подготовиться. — Болотов, я направил утром человека на вашу мануфактуру. Он там быстрее разберется во всем. А потом он нас нагонит и все подробно мне расскажет, — я полюбовался на его зеленое лицо. Вот так, дорогой. Ты здесь, а Турок там. Потому что я именно Андрея попросил все как следует разнюхать, тем более что, по твоему же заявлению, рабочие бежали от тебя, но не куда-то в неизвестном направлении, а к небезызвестному Ваньке-Каину. И тут Турок был самой лучшей кандидатурой. Хоть и был он с Ванькой на ножах, но все понять и проверить вполне мог на недосягаемом для того же Ушакову уровне.

— Проверяющий? — лицо Болотова покраснело, и мне показалось, что ему трудно дышать.

— Проверяющий, — я кивнул. — Вы же сами просили прислать управляющего. Князь Юсупов показал мне ваше прошение, я принял решение, как куратор Тайной канцелярии. Государыня Елизавета Петровна одобрила мои действия. Так что очень скоро я все узнаю и по мере своих скромных сил постараюсь разобраться.

— Но...

— Потом поблагодарите, — я махнул рукой, затыкая Болотова и перевел взгляд на задумчиво смотрящего на меня Арефьева.

— Ваше высочество, — он заметил, что я переключил внимание на него и решил задать вопрос. — А зачем я здесь остался? У меня нет мануфактур, да и прошение на высочайшее имя я не подавал.

— Да, точно. Кроме не слишком впечатляющих долгов перед казной, совсем незначительных, словно не бес, а бесенок неразумный попутал, у вас и грехов-то особо не наблюдается, если только глубоко скрытые, но это дело уже ваше и вашего исповедника, — я посмотрел на развесивших уши Строганова и Болотова. — Господа, вы можете быть свободны. Я вас задержал, чтобы сообщить, что ваши прошения о проверке удовлетворены, — при этом я настолько гадко усмехнулся, что стало прекрасно понятно всем, что результаты этой проверке могут промышленникам не понравиться.

Арефьев проводило недоуменным взглядом своих коллег, а затем посмотрел на меня. он был уже в возрасте. Открывал он свое дело еще при Петре I. Перед его взглядом прошло уже столько правителей и каждый был со своими тараканами, но подобных моим, судя по его взгляду, он еще не встречал.

— Так если у вашего высочества нет особых ко мне нареканий, акромя долга, который я, разумеется погашу... Вам что-то от меня требуется? — он пришел к довольно правильному выводу, вот только предпосылки были не слишком верными.

— Моя жена, Великая княгиня Мария сегодня оправилась на встречу с женами и дочерями купцов и мелкопоместных дворян Тверской губернии, — я смотрел на него в упор. — При этом приглашение было написано от имени их всех вашей женой Ксенией Дмитриевной. Я хочу знать, зачем дамы ее пригласили, чтобы эта новость не оказалась для меня большим сюрпризом. Ведь вы знаете, не можете не знать.

— Но я действительно не знаю, — купец развел руками. — Ксюша спросила позволение собрать дам в нашем доме и пригласить Великую княгиню. Мне казалось, чтобы просто посплетничать, новости обсудить, да попросить через Великую княгиню у вашего высочества что-то. Но вот что именно, этого Ксюша мне не сказала. Так что, для меня эти посиделки тоже могут закончиться большим сюрпризом.

Я взмахом руки отпустил его. Ладно, подождем. Не думаю, что Машку втравят в какую-нибудь авантюру. Но как же я ненавижу ждать, кто бы знал, и я раздраженно схватил ту часть отчета Ушакова, которую еще не успел досконально изучить, чтобы хоть чем-то занять время ожидания.

Глава 8

Внуков Борис Егорович протер глаза, болевшие после бессонной ночи и неудержимо закрывающиеся. Встал, пошатываясь, дошел до стула, на котором стоял таз и кувшин с холодной водой. Плеснул себе на лицо, чтобы хоть немного взбодриться. Сильно хотелось спать, но нужно было доделать работу, порученную ему Ушаковым. Андрей Иванович весьма жестко донес до своих подчиненных, которые составляли отделение Тайной канцелярии здесь в Тверской губернии, что спать они будут после того, как Великий князь со свитой уедут из Твери, продолжив свое путешествие.

Их было так мало, всего сотня человек, да и отделение открылось совсем недавно. Внуков еще толком не освоился на новой должности, еще не вник во все дела, творящиеся в губернии, еще даже не познакомился со всеми значимыми людьми, и тут этот визит. Как снег на голову. И самое паршивое заключалось в том, что спрашивали с него так, будто это он виноват во всех тех нарушениях, которые привели Великого князя в ярость. Ну, что тут поделать, сам виноват, надо было лучше подготовиться, тогда бы не мямлил под пристальным немигающим взглядом этого мальчишки, который его до печенок пробирал. Нехороший этот взгляд был, тяжелый. Под этим взглядом даже забывалось, что его обладателю еще нет шестнадцати лет.

Внуков вернулся к столу и принялся разбирать полученные с утра бумаги, которые притащил его помощник. Бумаги эти Макару передал учитель, которого сам Внуков считал источников всех их бед. Этот учитель скрупулезно записывал всех ребятишек от семи до тринадцати лет, указывая их сословную принадлежность и имена родителей. Сейчас же, когда Великий князь расширил список подлежащих обязательному обучению, этот фанатик, а по-другому Семена Павловича Якубина назвать просто язык не поворачивался, в течение двух дней умудрился составить список крепостных мальчишек в той же возрастной категории, да еще и имена владельцев обозначил.

С утра, вооружившись этими списками и копиями Петровского еще указа от 1714 года, с незначительным дополнением Великого князя, почитай вся сотня служащих Тайной канцелярии пошла по домам, чтобы поставить родителей и хозяев крепостными в известность, что вольная жизнь кончилась. И что штрафы в казну за неисполнение указа будут взиматься незамедлительно, а уж Якубин сей же час доложит, ежели кто из отроков на урок не пришел. Великий князь выдвинул было предложение, чтобы родители роспись ставили, что с указом ознакомлены, но тут возникла другая проблема, многие из них не умели писать и читать. Так что ограничились отметками в списках самими служащими. Внуков даже разрешил упоминать высказанное в сердцах Великим князем рассуждение о том, что ему и казне будет только лучше от того, чтобы отроки никуда не ходили, мол, только на штрафах государыня сможет гарнизон Тверской губернии содержать. С помещиками и купцами, которым еще при Анне Ионовне разрешено было крепостных содержать, Внуков сам разговаривал, разводя руками и повторяя, что все понимает, и не знает, какие именно черти притащили в их захолустье Великого князя, но что теперь поделать? Будут все вместе выкручиваться.

Внуков сложил бумаги в одну стопку и задумался, надо бы как-то придумать, чтобы по одному делу они в одном месте лежали. Сшить что ли.

Дверь отворилась, и вошли Ушаков с Арефьевым, который посматривал с разумной опаской на своего сопровождающего.

— Ну что, Борис Егорович, задали мы тебе задачку? — по Ушакову нельзя было сказать, что он чем-то недоволен. Скорее выглядел Андрей Иванович как кот, упавший в бочку со сметаной.

— Да уж, Андрей Иванович, задачка так задачка, — Внуков потер затекшую шею. — А ты что Алексей Григорьевич, по делу, али так просто заглянул?

— Да кто же по своей воле к тебе, Борис Егорыч, просто так заглядывать будет? — купец вздохнул. — Вот, мы тут работы будущие распределили, что кто делать будет, да ответ с кого будешь требовать.

— Что так? Вроде бы Великий князь не требовал с вас бумаг, — Внуков снова протер шею. — Говорил, что со всех спросит, ежели результата не увидит, когда мимо поедет на обратном пути.

— Так-то оно так, — Арефьев нахмурился. — Вот только я не собираюсь отвечать перед Велики князем за всех. Должен я казне меньше, чем все остальные, просто болел в прошлом году шибко, запамятовал сказки налоговые подать, дурак старый. Вот я на себя школы цифирные, что в губернии нашей имеются, и взял на себя. Пожалел идиотов, которые век не расплатятся. А в остальном увольте. Я попросил Строгонова Сергея Григорьевича подсобить, письмецо хорошему архитектору написать, да к нам пригласить. И будет с меня. Думать надо было, прежде, чем такие коленца выписывать, — Арефьев покачал головой. — Так что вот тебе еще работа, не заскучаешь, — и купец не выдержал и хохотнул. — Только вот, кто крамолу искать будет, ежели ты, Борис Егорыч, будешь, что ястреб тот над слугами нерадивыми государыни нашей парить?

— Так ведь, то, что казна неполная из-за таких вот нерадивых, и есть самая большая крамола, — внезапно в разговор вмешался Ушаков, который в это время перебирал лежащие на столе у своего подчиненного бумаги. — Так что, Борис Егорыч не переживай шибко, своим делом ты занят, как есть своим. А тебя коли все, Алексей Григорьевич, то мы тебя не удерживаем боле, в колодки не суем, на плаху не тащим... пока не тащим, — Арефьев вздрогнул и посмотрел прямо в холодные глаза шефа Тайной канцелярии. Не зря, ох не зря его именем пугают непослушных детишек, промелькнуло у купца в голове, и он быстренько откланялся.

Дверь за Арефьевым закрылась, и Внуков вопросительно посмотрел на Ушакова.

— Что-то еще случилось, Андрей Иванович? — наконец, нарушил он молчание, во время которого Ушаков продолжал увлеченно перебирать бумаги, не обращая на подчиненного внимания.

— Нет, не случилось, — ответил Ушаков и оторвал взгляд от бумаг. — Но может случиться. Его высочество справедливо опасается за жизнь Якубина. Слишком прыткий молодой человек, слишком увлеченный. Вот только многие жители Тверской губернии могут все свои беды настоящие и мнимые связать с ним, а также решиться на всякое. Лихих людей полно в России, за всеми не уследишь.

— И, что же мне делать? — Внуков вздохнул. Если уж он считает этого Якубина виновным в том шорохе, который произошел в их тихом болоте, то что с других взять?

— Охранять, по мере сил. А также донести до особо горячих голов, что Великий князь весьма заинтересован в этом человеке. Намедни его высочество сам мне говорил о том, что посмотрит на обратном пути, как поставлена работа, да, пожалуй, и заберет Якубина с собой. Ему же государыня на свадьбу подарок сделал, полностью наладить такое вот цифирное образование по всей Российской империи. Только как это сделать, его высочество пока не представляет. Нет, прожекты разные у него есть, включая и указ еще дедовский, который, как оказалось никто и не думал отменять, а вот человека, который за дело возьмется, нет. И тут такой подарок в виде этого Якубина. Так что, сам понимаешь, с тебя с первого башку снимут, ежели с Семеном что-то непоправимое произойдет, — Ушаков подошел к Внукову, похлопал его по плечу и вышел из кабинета, оставив Тверское подразделение Тайной канцелярии наслаждаться упавшей на нее грудой серьезной и ответственной работы.

***

Андреян Семенов, Семен Петров и Фома Козин сидели в питейном доме последнего за столом и мрачно разглядывали стоящие перед ними кружки с пивом.

— Ну не мог мальчишка сам до такого додуматься, просто не мог, вот, помяните мое слово, кто-то из свиты его науськал, — Петров ударил ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули и немного пива выплеснулось на деревянную столешницу.

— Конечно, не мог, — поддержал его Семенов, а Козин лишь укоризненно посмотрел на приятелей, которые не следили за тем, что они делали и проливали отличное пиво. — Так у него в свите вон какие волкодавы отираются, один Ушаков чего стоит, — при произнесении имени главы Тайной канцелярии все трое невольно поежились. — Только кум давеча писал, что в Новгороде так же было, да не так. Особенно школ касаемо. Про указ этот уже и не помнил никто, это Якубин, сукин сын, откуда-то выполз. Он же все ходил, просил школу не закрывать и отроков в обучение к нему присылать, что даже денег брать не хотел за то, что детей учит.

— Это точно, мы-то его все блаженным считали, а он вон оно как оказалось. Пробиться к Великому князю сумел, кума бает, что почти под брюхом коня графа Румянцева пролез, окаянный. Да и давай Петру Федоровичу в уши заливать. А тот-то сам еще отрок несмышленый, вот и повелся на указ, что дед его собственноручно писал, — Козин отхлебнул пива.

— Так то школа, ее вон Арефьев на поруки взял. А остальное? Нет, это другой кто-то постарался, — протянул Семенов. — Ушаков, или Воронцов, а может быть этот учитель княжий, как там его... о, Штелин. То-то мне его рожа не понравилась, Остермана напоминает, — и купец сплюнул. — Так что делать-то будем?

— А что нам остается? — Петров вздохнул. — Не сами же они придумали в нашем грязном белье копаться. Ясно же, что государыня их в свиту великокняжескую определила. Все-таки отцовская кровь взыграла, да и Великого князя как того кутенка натаскивать вздумала. Как бы беды не случилось.

— Сплюнь, не каркай, — Козин перекрестился. — А то накличешь еще чего-нибудь.

— Да, поговаривают люди, — Семенов наклонился так, чтобы его слов, кроме приятелей никто больше не расслышал. Хоть и в пустом зале они сидели, закрыл питейную Козин на сегодня, а все равно боязно. Не зря же Ушаков здесь в Твери Тайную канцелярию организовал, совсем как в столице. — Говорят, что Иван Антонович жив еще и только и ждет горемычный, когда люди верные придут и освободят его, да на престол заново вознесут.

Трое злостных неплательщика налогов переглянулись между собой и принялись усиленно пить пиво, задумавшись каждый о своем.

***

Я поднял голову и посмотрел на входящую в комнату Машку. Сидел я на диване с очередной кипой бумаг, и с тоской думал о том, что это еще даже не начало и куда я вообще ввязался. Мария стремительно подошла ко мне и опустилась на маленькую скамеечку для ног. Я невольно нахмурился, это что еще за фокусы? А она тем временем положила руки мне на колени, а потом и вовсе оперлась на них подбородком, глядя при этом снизу-вверх.

— Я ненавижу фижмы, — заявила она, и я от неожиданности темы удивленно приподнял брови.

— Не носи, если они тебе не нравятся, — отложив в сторону бумаги, я скрестил руки на груди, только потому что не знал, куда их пристроить.

— Но мода и правила приличия указывают на то, чтобы они были, — она говорила, не поднимая головы, и мне приходилось общаться больше с ее затылком, изучая при этом сложную прическу.

— Я просто дурею с этих правил, — не удержавшись, я потрогал один из завитков, и дотронулся до крошечной жемчужины, украшавшей гребни. — Ты ходишь, едва ли полуголая сверху и каждый желающий может во всей красе разглядеть твою грудь, но вот снизу одеяние должно напоминать капусту. Надо сказать, что мне это очень не нравится.

— Что именно не нравится? — она запрокинула голову и теперь я хотя бы смог увидеть ее лицо.

— Не нравится, что все могут пялиться на тебя. Я считаю это неправильным, — признался я своей юной жене.

— А как бы ты хотел, чтобы я была одета? — она лукаво улыбнулась.

— Да не знаю, — я закатил глаза. — Что-нибудь не такое пышное, это да. Грудь чтобы закрыта была. — Я на мгновение задумался. Наверное, мне нравилось нечто среднее, между длинными юбками в пол начала двадцатого века и платьями пятидесятых. Во всяком случае теми, что я видел в кино. Но я даже не представляю, как в нечто подобное можно одеть мою жену и рассчитывать, чтобы те, кто ее увидел, не валялись в обмороке до конца своих дней.

— Я слышала, — Мария запнулась, затем быстро заговорила. — Я слышала, что мадам Помпадур, чтобы во время подвижных игр в саду, когда ее юбки могут... хм... подняться, начала носить кальцоне Марии Медичи...

— Эм, — я прищурился. — Если это то, о чем я подумал, то, знаешь, я не против. Уж лучше кокетливые, как ты сказала, кальцоне, чем эти фижмы, и сотня юбок которые, по правде говоря и меня с ума сводят, — я усмехнулся. — Никогда бы не подумал, что буду говорить о чем-то похожем с собственной женой.

— Тебя это угнетает? — Машка нахмурилась и слегка поникла. — Я больше никогда не буду...

— Хватит. Что на тебя нашло? — обхватив за плечи, я заставил ее встать, и силой усадил к себе на колени. Диван был слишком маленький, чтобы вместить нас двоих вместе со всеми ее фижмами. Машка еще пару раз дернулась, а затем обмякла и привалилась к моей груди, удобно устроив голову на плече. — Ты можешь говорить со мной, о чем хочешь, главное, что ты вообще со мной разговариваешь. — Мы ненадолго замолчали, а потом я решил спросить. — Как твоя поездка? — мне можно было себя поздравить с тем, что вопрос прозвучал вполне буднично.

— О, об этом я тоже хотела с тобой поговорить, — и Мария вскочила с моих колен и принялась мерять шагами комнату. — Знаешь, я просто поражена смелостью этих дам.

— И что же такие смелые дамы тебе сказали? Ведь они не просто так собрались, чтобы последние новинки моды, которую мадам Помпадур несет в массы обсуждать? — я скептически хмыкнул, когда она быстро взглянула на меня и снова принялась мерить шагами комнату.

— Я тебя иногда не понимаю, — призналась Маша, останавливаясь напротив меня.

— Тебе повезло, я себя почти всегда не понимаю, — пожав плечами, я поторопил ее с ответом. — Так, о чем вы разговаривали?

— Я не знаю, как ты отнесешься к тому, что я тебе сейчас скажу, — она закусила губу, вдохнула, как перед прыжком в воду и быстро произнесла. — В общем, когда я приехала, меня встретили дамы, в основном из купеческого сословия и мелкопоместных дворян. Ксения Арефьева хозяйка дома и ее дочь Марфа вначале очень сердечно приняли всех гостей, а потом попросили выслушать их. В прошлом году Алексей Арефьев очень сильно болел, у многих мелькали даже мысли о том, что он отдаст Господу душу. Он и сам так думал, потому составил завещание. И в этом завещании он отдавал им половину пахотных земель, которыми владеет. И во время его болезни они вынуждены были принимать участие в обработке этой земли, но, Петр, Ксения призналась, что ничего не понимала в том, что вообще можно делать с этим наследством. И они постоянно боялись ошибиться и даже несколько раз все-таки ошиблись, принимая неверные решения.

— Ну, этого стоило ожидать, — протянул я, все еще не понимая, куда она клонит. — В конце концов, их никто не учил ни заводом управлять, ни землю обихаживать, ни мануфактуру держать.

— Вот! — Мария подняла вверх палец. — Их этому никто не учил. Меня тоже не учили много чему, но хоть чему-то обучали. А все потому, что они и я — женщины. Но ведь в жизни может произойти всякое. И может так оказаться, что рядом с женщиной не окажется мужчины. И что тогда делать?

— Маш, не ходи вкруг да около, скажи прямо, чего ты хочешь от меня услышать? Это же не я придумал, чтобы дамы сидели дома, вели переписку, изредка вышивали и устраивали балы, — я улыбнулся, чтобы подбодрить ее.

— Да, но в твоих силах хоть немного изменить данный порядок вещей, — она снова глубоко вздохнула, и приложила руки к животу, видимо, корсет был затянут слишком сильно, а она слишком переволновалась.

— Каким образом я могу его изменить?

— Если мне память не изменяет, то ты Великий князь и наследник престола, или, пока меня не было, что-то изменилось? — я с удивлением посмотрел на раскрасневшуюся супругу. Она еще никогда не показывала, что умеет язвить. — Прости, — Машка поднесла руку к лбу. — Я волнуюсь и несу чушь. Но, Петр, ты действительно можешь помочь этим женщинам, да и не только этим, но и всем другим, которые могут попасть в эту неприятную ситуацию. Они попросили меня, чтобы я попросила тебя, чтобы ты поговорил с государыней, и она разрешила основывать училища для женщин именно купеческих сословий и мелкопоместных дворян. Именно они чаще всего остаются без помощи мужчин, и не знают, что делать со своим наследством.

— Училища? — я удивленно посмотрел на нее. — Я подозреваю, что дамы хотят, чтобы их там не читать и писать учили, а считать, причем считать деньги. А также учили делать так, чтобы эти деньги преумножались.

— Да, — Мария несколько раз хлопнула в ладоши. — Вот видишь, ты правильно во всем разобрался. Так ты попросишь государыню? Когда мы вернемся, разумеется.

— За чей счет планируется содержание училища, найм преподавателей, учебники опять же, — я перестал улыбаться и теперь говорил предельно серьезно.

— Ксения Арефьева сказала, что у нее есть немного личных средств. Да и другие дамы тоже не против того, чтобы вложиться. Они вообще предлагают сделать обучение за плату, и тогда много денежных вопросов сами собой уйдут. Это же только по желанию. Не всем купеческим женам и дочерям это понадобиться. Так же, как и женам и дочерям мелкопоместных дворян, — Машка смотрела на меня умоляюще. — Как мне Марфа сказала, она с удовольствием курс по финансам и в университете прослушала бы, но проблема заключается в том, что в университет женщин не принимают. А ведь это действительно страшно остаться один на один с управляющими. Ведь так и получается, что дела ведут управляющие, но они больше работают на свой карман, и им все равно, что произойдет в итоге с мануфактурой или заводом.

— Приказчики, — я откинулся на спинку дивана и потянулся, разминая немного затекшие мышцы.

— Что? — Маша пару раз моргнула, непонимающе глядя на меня.

— Управляющих лучше называть приказчиками, мы живем в России, дорогая, — она медленно кивнула и снова закусила губу, а я задумался. Чуть позже можно продавить идею создания института благородных девиц и женских гимназий, может быть, тетке такие идеи и понравятся. Что касается училища, о котором идет речь... — Я отпишу государыне Елизавете Петровне и попрошу ее рассмотреть эту просьбу. Но, это все, что я в данный момент могу сделать.

— Спасибо, — Машка подлетела к дивану, обхватила мое лицо и поцеловала. — Спасибо, спасибо, спасибо.

— За что? — я даже удивился. — Мы же не получили еще положительного ответа.

— За то, что вообще решил попробовать, — Маша смотрела серьезно. — Я просто пытаюсь поставить на твое место моего отца. Он бы даже слушать меня до конца не стал, сочтя мои просьбы бабьей придурью.

— Я не твой отец, — покачав головой, я встал и подошел к окну. — Нет, я совсем не твой отец.

— Да, я знаю, — она подошла ко мне и встала рядом. Некоторое время мы молчали, а затем она выпалила. — Что было между тобой и Луизой Ульрикой Прусской?

— Что? — я уставился на нее, часто моргая и не понимая, что она вообще имела в виду. — Почему ты об этом вообще спрашиваешь, да еще и сейчас?

— Мне, да и не только мне, всегда казалось, что между вами искры летят. Любая ваша встреча, даже, если вы просто сталкивались в коридоре — это был ураган, какая-то огненная страсть, — Маша выпалила это и покраснела.

— Посмотри на меня, — она отрицательно покачала головой, еще ниже опустив ее. — Машка, посмотри на меня, — обхватив ее лицо ладонями, я поднял ее голову заставляя посмотреть мне в глаза. — У меня никогда и ничего не было с Луизой Ульрикой, я клянусь тебе, никогда. Более того, у меня был вполне реальный шанс самому на ней жениться, но я предпочел выдать ее за Георга. Даже, если, как ты говоришь, между нами искры летели, то мне этих страстей было не нужно ни тогда, ни сейчас. Поверь, если бы между нами что-то все-таки было, то это закончилось бы плохо, очень плохо. — И я поцеловал ее. Когда она закрыла глаза, я отстранился. — Тебе кто-то что-то сказал? — она покачала головой и снова покраснела. — Маш, кто тебе сказал такую глупость? — но она молчала, а я не настаивал. — Ну, хорошо, думаю, что тебе лучше пойти отдохнуть. И, Маш, если у тебя, совершенно случайно завалялись кальцоне, надень их, я хочу заценить, — она слабо улыбнулась, сделала реверанс и выскочила из комнаты. Я же минут пять после ее ухода смотрел в окно, абсолютно не видя, что творится за стеклом. Наконец, встряхнувшись, словно попавший под дождь кот, я подошел к двери и открыл ее едва ли не пинком. — Румянцева ко мне, живо!

Петька появился через минуту. Он с тревогой смотрел на меня, а его рука сама собой опустилась на эфес шпаги.

— Что случилось? Ваше высочество, Петр Федорович, что произошло? — спросил он, оглядывая комнату.

— Петька, узнай, кто распускает сплетни обо мне и Луизе Ульрике, — помимо воли в моем голосе прозвучали рычащие нотки.

— Так между вами ничего не было, — Румянцев недоуменно нахмурился, и попытался еще что-то добавить, но я так на него посмотрел, что он поклонился и попятился к двери. — Я сейчас же приступлю, ваше высочество, — он вышел, а я смотрел на закрывшуюся дверь, пытаясь понять, кому вообще могло понадобиться марать наши с Луизой имена, и самое главное, зачем?

Глава 9

— Месье Грибоваль, а куда это вы собрались, да еще и такой поздний час, — Турок подошел к французу, улыбаясь во весь рот.

— Месье Лобов, — Грибоваль вымученно улыбнулся. — Вы меня просто преследуете.

— Ну что вы, и в мыслях не было. Поверьте, месье Грибоваль, если бы я вас преследовал, то вы бы об этом точно знали. Вы бы в отхожее место не смогли бы пойти, не натыкаясь на меня при этом, — у Турка скулы свело от постоянных улыбок.

— По-моему, я и в отхожем месте вас пару раз видел, — пробормотал француз, насупившись, а затем громко произнес. — Скажите, месье Лобов, вам его высочество приказал за мной следить? Или кто-то, кто имеет на него большое влияние?

— И кто же по-вашему имеет на Великого князя влияние? — Турок усмехнулся, но смотрел цепко, и от этого взгляда французу становилось не по себе. Он уже давно заметил, все-таки путешествие длилось не один день, что вокруг Великого князя собрались в основном молодые, наглые и пробивные парни, исключением разве что был Иван Шувалов, тот словно в облаках частенько витал. Даже его безупречный секретарь казался Грибовалю волком в овечьей шкуре. Отдельно же шла троица людей постарше, каждый из которых вызывал определенные опасения в плане того, что именно они влияют на все решения наследника: Ушаков, Штелин и этот, непонятно из какой дыры выползший фон Криббе. Сейчас же Грибоваль стоял рядом с одним из молодых волчат, и никак не мог от него отделаться, чтобы поговорить уже с тем молоденьким офицером, который, сидя на дереве, говорил странные вещи, не дающие его пытливому уму уснуть по ночам.

— Вы прекрасно знаете, кто, — снова буркнул он. — Я хочу поговорить с Даниловым, — он, наконец, принял решение. Сказал, как в холодную воду прыгнул.

— И что же вам мешает? — на лице мальчишки отразилось искреннее удивление.

— Вы! Мне мешаете вы! — не выдержал Грибоваль. — Как только я собираюсь удовлетворить свое любопытство, как появляетесь вы, как чертик из табакерки и не даете мне шагу лишнего сделать, — пожаловался он вслух на несправедливость судьбы.

— Ой, простите, месье, что я нарушаю, неосознанно, заметьте, ваши планы, — Турок снова усмехнулся. — А вы не хотели обратиться к Петру Федоровичу и испросить у него разрешения поговорить с этим, как его, с Даниловым? Я не думаю, что его высочество вам откажет в такой малости. И все, никто не будет вам ни в чем мешать, раз уж вы настолько мнительны и вообразили, будто его высочество назначил вас своим врагом, раз приказал следить за каждым вашим шагом и днем, и ночью.

— А я пойду, — Грибоваль одернул камзол. — Вот прямо сейчас пойду, — и он решительно развернулся и направился в сторону дома, где поселили Великого князя. Они прибыли в Тулу лишь пару часов назад, и большое сопровождение великокняжеской четы только-только распределили по отведенным им помещениям. Было уже темно и время приближалось к десяти часам, когда француз решил попробовать сделать очередную вылазку и найти интересующего его Данилова. Он был в ярости и уже плохо соображал, что вообще делает.

— Куда? — Турок встрепенулся и бросился за Грибовалем, когда до него с некоторым запозданием дошло, что француз-то, похоже, не шутит и действительно хочет пойти прямиком к Петру, невзирая на то, что уже ночь, да и на то, что к наследникам престола без назначения встреч заявляться, как минимум, не принято. — Стой, дурак! — он не успел на каких-то пять секунд, потому что ввалились они в дом одновременно. Турок еще пребывал в надежде, что Грибоваля остановит охрана, состоящая из гвардейцев, а Олсуфьев объяснит, в чем же он не прав, но его чаянья пошли прахом, когда прямо у порога они столкнулись с Великим князем, который в этот момент что-то обсуждал с Гюнтером Криббе. Стоящие по бокам от входной двери гвардейцы встрепенулись, и успели перегородить проход французу, но тот уже увидел Петра и завопил.

— Ваше высочество, ваше высочество! Обратите на меня внимания, умоляю! — говорил он по-французски, который в этой комнате мало был кому известен, в отличие от того же немецкого. К Грибовалю шагнул нахмурившийся Федотов, а Петр поднял голову и удивленно посмотрел на француза, затем перевел вопросительный взгляд на Турка, который только и сумел, как развести руками. — Ваше высочество, прошу, выслушайте меня, — уже более спокойно проговорил Грибоваль, до которого тоже, похоже, дошло, что он возможно слегка нарвался на неприятности.

— Что вам нужно, месье Грибоваль, да еще в такой час? — Петр взмахом руки остановил Федотова, намеревающегося вышвырнуть француза за пределы дома. — Что-то случилось?

— Я... — Грибоваль запнулся, внезапно осознав, что весьма эмоционально отреагировал на подначки Лобова и теперь выставляет себя неуравновешенным идиотом, заявившись в столь поздний час к наследнику с такой незначительной просьбой.

— Ну что же вы замолчали, месье Грибоваль? — Петр пристально посмотрел на француза. — Вы так настойчиво стремились меня увидеть, что даже не посмотрели на часы, а теперь почему-то застыли, как жена Лота. Так что вы хотели до меня донести? — Грибоваль решился. Почему-то ему уже не первый день казалось, что его намеренно ограждают от Данилова, словно специально не дают с ним остаться наедине и поговорить. А ведь это единственное, что было необходимо французу.

— Я бы хотел испросить у вас дозволение переговорить с Михаилом Даниловым, ваше высочество, — быстро, чтобы не передумать, отрапортовал француз.

— С кем? — Петр удивленно посмотрел на Грибоваля.

— С Михаилом Даниловым, тем самым офицером, который ночной фейерверк устроил в парке, когда мы еще в Петербурге были, — пояснил Грибоваль. — Я знаю, что он находится в сопровождении вашего высочества.

— Ах с этим Даниловым, — протянул Петр. — Так говорите, зачем вам нужно на сие действие мое позволение? Или, — он насмешливо посмотрел на француза, — вам, месье Грибоваль, принципиально важно разговаривать с данным офицером именно ночью? Это имеет какое-то мистическое значение?

— Вы же знаете, ваше высочество, что нет, — француз вспыхнул и впервые в его голове промелькнула глупая мысль о том, что, возможно, на этого мальчишку никто и не влияет, что он сам самостоятельно принимает иной раз весьма странные решения. Решительно отбросив эту нелепую мысль в сторону, Грибоваль выдохнул и посмотрел на Петра, который в этот момент сделал знак рослому офицеру подойти к нему.

— Василий Макарович, а где сейчас находится офицер Данилов? — спросил Петр у гвардейского офицера.

— Не могу знать, ваше высочество, мне его отыскать? — Федотов вытянулся перед Великим князем явно играя на публику.

— Сделай милость, да приведи его сюда, полагаю, месье Грибоваль не будет возражать, если при вашей беседе я тоже буду присутствовать? — и он снова посмотрел на француза.

— Но... — он даже сначала растерялся, а затем медленно произнес. — Но, ваше высочество, зачем вам это?

— Мне любопытно, — ответил Петр. — Вы так рветесь побеседовать с этим Даниловым, да еще и ночью, мне просто интересно, с чем подобное желание может быть связано. Да и мой кабинет, должен быть гораздо удобней, чем... где вы там хотели с Даниловым разговаривать.

Федотов в это время прошел мимо остолбеневшего француза, и гвардейцы снова скрестили перед ним свои фузеи. Грибоваль словно опомнился.

— Нет-нет, ваше высочество, не стоит так утруждаться ради меня, — он замахал руками. — Я вполне могу подождать, вы правы, этот разговор не срочный, — и он жалко улыбнулся.

— Ну, как хотите, — Петр пожал плечами. — Я ведь совершенно искренне хотел вам помочь, но, если вы настаиваете, — в его глазах снова сверкнула жесткая усмешка и мысль о том, что мальчишка не такой уж и ведомый, как кто-то раструбил по всей Европе, снова промелькнула у француза в голове. Что кто-то ошибся, полагаясь на весьма небольшой возраст наследника и упустил нечто, очень важное. Петр тем временем наклонил голову чуть набок и спокойно сказал. — Если это все, что вы хотели мне сказать, то я вас больше не задерживаю, месье Грибоваль.

Повторять французу дважды было не нужно. Отвесив положенный поклон и пробормотав нечто малопонятное, ретировался из дома. Петр же задумчиво посмотрел на стоящего у стены Турка.

— Мне нужно знать о нем все, Андрей. Чем занимается, у кого служит, к кому намеривается пойти служить, с кем спит, что есть предпочитает, все, что только возможно о нем узнать, не прибегая к вивисекции. Ты понял меня? — Турок медленно кивнул, выдохнув сквозь стиснутые зубы. Вроде бы буря миновала, задев его лишь самым краем. — И, постарайся в этот раз не облажаться. — Турок кивнул, коснулся пальцами шляпы и быстро вышел вслед за французом, чтобы тот не успел убежать слишком далеко.

***

Я смотрел, как Турок столкнулся в дверях с Федотовым, который тащил на буксире нервничающего Данилова.

— Гюнтер, хоть и месье Грибоваль отказался принять мою помощь в организации разговора с этим молодым и перспективным взрывателем, думаю, что мы все же с ним побеседуем, не зря же он сюда шел посреди ночи, — я бросил быстрый взгляд на Криббе, который кивнул о чем-то напряженно раздумывая и хмурясь при этом. — Если мне сейчас кто-нибудь покажет, где здесь находится кабинет, это будет вообще выше всех похвал.

Уже через две минуты мы находились в комнате, которая была переделана под кабинет, похоже, что в последний момент. Что тут располагалось ранее, сказать было сложно. Сейчас же посреди пустой комнаты стоял массивный стол, пара кресел и три стула. Два канделябра с тремя свечами очень плохо освещали довольно большое помещение, создавая множество изломанных теней на стенах, полу, потолке. Когда я вошел в эту комнату, то поежился, настолько мрачноватая была здесь обстановка.

— Интересно, здесь никакая паночка не помирала? — пробормотал я, глядя на съежившегося Данилова, который вцепился с сиденье стула, на который ему указал Криббе, и сидел напряженный, как сжатая пружина, с опаской поглядывая по сторонам.

— Что? — Гюнтер несколько раз моргнул, с удивлением глядя на меня. сам он устроился в кресле, в то время, когда я уже привычно для себя расположился за столом, неосознанно оставляя между собой и всеми остальными своеобразный барьер, словно выдерживая расстояние, не дающее посетителям вторгнуться в мое личное пространство. Внезапно в голове появилась назойливая мысль о том, что я по сути только Луизе позволял в это самое пространство вторгаться. Но, когда это происходило, мы вообще готовы были убить друг друга, так что, возможно, это не является показателем.

— Паночка здесь никакая не умирала? А то, как-то мрачноватенько. Так рука и тянется мел схватить да круг защитный от нечисти начать вокруг стола рисовать, — доверительным тоном сообщил я. Криббе прикусил нижнюю губу, чтобы сдержать смешок. Он достаточно хорошо изучил меня, поэтому на подобные выходки редко обращал внимание. А вот Данилов не знал меня вообще. Поэтому он уставился на меня, а в его глазах я прочитал зарождающийся страх. Поставив локти на стол, я немного сократил расстояние между нами и тихонько спросил. — Данилов, ты экзорцизмы какие-нибудь знаешь? А то, мало ли. Я пока что не слишком в себе уверен, а Гюнтер вообще лютеранин.

— О чем вы говорите, ваше высочество, Петр Федорович? — Данилов бросил взгляд на Криббе и нахмурился. Похоже, до него начало доходить, что над ним банально издеваются.

— Да ни о чем, просто думаю вслух о том, что для Великого князя могли бы и лучше постараться, хотя бы в плане света. А то создается впечатление, что у бедолаг канделябры закончились, или свечи, или все сразу, — я продолжал сидеть, подперев голову. — Что ты сказал Грибовалю, что бедняга, все бросив, поехал за тобой почти в Сибирь? — резко отклонившись назад, я сменил тему нашего разговора. Наверное, это было сделано слишком резко, потому что Данилов снова сжался и уставился на меня.

— Ничего я ему такого не сказал, ваше высочество, — пролепетал мальчишка, который был старше меня года на три от силы. — Ничего такого, до чего не дошел бы каждый, обладающий умом и думающий над этими проблемами.

— Данилов, я не думаю каждый день, как и кого можно половчее взорвать, — перебил я этого умника. — Поэтому я не смогу при всем желании сам додуматься до того, что для тебя очевидно. Да что там я, вот Криббе тоже вряд ли понимает, о чем конкретно идет речь, да и месье Грибоваль выглядит заинтересованным. Так что, давай с самого начала, что ты ему сказал? На что пытался обратить его внимание?

— Ну-у-у, — Данилов побледнел. — Господин Грибоваль занимается защитой, в основном защитой, основанной на применении артиллерии. Он даже изобрел собственную систему расположения пушек, чтобы все было эффективно. Но он предпочитает использовать гаубицы, а они, хоть бомбами и стреляют, все одно не слишком точные, да и заряжать их долго. — Он замолчал, а я нетерпеливо его поторопил.

— И? Ну пользуется данный господин гаубицами, и что с того?

— Я долго думал над этой проблемой. На самом деле можно сделать пушку, даже не совсем пушку, и не гаубицу, что-то между ними, чтобы и ядрами стрелять и бомбами, и даже картечи можно засыпать. Да и ствол у этого оружия будет немного длиннее, чем у гаубицы, но меньше, чем у пушки. Да и легче орудие станет по сравнению с пушками. Ну и я подсчитал, что можно заряд большой мощности использовать, и нужно особую зарядную камеру установить, и так еще кое-что, — он выдохнул, а я перевел взгляд на нахмурившегося Криббе.

— Все, что Данилов сейчас перечислил, возможно? — тихо спросил я Гюнтера, потому что, в отличие от меня он был боевым офицером и разбирался в артиллерии.

— До сегодняшнего дня это считалось невозможным, ваше высочество. Но я еще тогда попросил Данилова показать мне свои расчеты. В общем, над этим можно подумать, — наконец, проговорил Криббе.

— Отлично, — я задумался. — Вот только думать об этом будет профессионалы своего дела. У тебя твои наработки с собой? — спросил я у Данилова.

— Да, ваше высочество, — он кивнул и покраснел. — Я и так хотел их вам показать. Воспользоваться моментом и показать. А оно вон как вышло, — добавил он тихо.

— Ты пробовал кому-то показывать свои расчеты, кроме Криббе? — продолжал я пытать этого взрывотехника.

— Да, я много кому хотел показать, но от меня просто отмахивались. Говорили, что я чушь порю, что нельзя сделать ствол, который будет и бомбами, и ядрами стрелять, да еще и заряжаться быстрее, чем обычная пушка, — вздохнул Данилов, отпустил, наконец, сиденье, в которое вцепился, и немного расслабился, разглядывая свои ладони.

— Понятно, — ну, а что тут может быть непонятного? У меня вообще складывается ощущение, что, если копнуть поглубже, то вполне можно где-нибудь в глубинке примитивный трактор отыскать, который тоже кому-то показывали, но он не приглянулся. — Данилов, посмотри на меня, — то ли попросил, то ли приказал я. Он вскинул на меня глаза, а я тем временем продолжал. — Мы сейчас в Туле, и здесь располагается оружейный завод, ты знаешь о этом? — он удивленно кивнул. — Хорошо. Тогда вот что, возьмешь завтра все свои бумаги и подойдешь сюда к десяти утра. Я планирую посетить завод. Ты будешь меня сопровождать. Только скажи вот прямо сейчас: если я предоставлю тебе условия и дам хорошего оружейника, ты сможешь сделать эту свою то ли пушку, то ли гаубицу?

— Да, наверное, — ответил он неуверенно, но, заметив мой взгляд, быстро добавил. — Точно смогу, безусловно.

— Тогда завтра в десять. Не опаздывай, — Данилов вскочил со своего стула, суетливо поклонился и бросился бежать, чуть ли не бегом, словно боялся, что я могу передумать и, как и все прочие до меня сказать, что его идея мало осуществима, поэтому я передумал его брать с собой на завод.

— Что скажешь? — Криббе повел плечами, и обернулся к двери, за которой исчез Данилов.

— Это возможно, — наконец, сказал он. — И еще, нельзя, чтобы француз успел поговорить с мальчишкой. Грибоваль умен, он даже из тех обрывков фраз, сказанных, когда Данилов на березе сидел, сумел многое для себя вынести. Тот, кто получит это орудие первым, тот получит очень большие преимущества на поле боя.

— Это понятно, — я махнул рукой. — В любом случае, Данилов остается здесь в Туле. Долго я останавливаться здесь не хочу. Ты ничего не заметил, когда мы въезжали в город? — я усмехнулся.

— То, что снята вся немногочисленная брусчатка, и идут лихорадочные работы по улучшению дороги, наверное, не заметил разве что слепой, — Криббе закатил глаза. — Откуда только узнали?

— Да из Твери. У кого-то брат, у кого-то сват. А такая вот почта почему-то работает гораздо быстрее, чем даже курьер скачет. Так что завтра направим такую кипучую энергию в правильное русло, посетим завод да дальше поедем, а то до зимы до Екатеринбурга не доберемся. Все оно на Урале задержаться придется, пока дороги снежные не встанут окончательно. Так что, вот кому переживать надо начинать, — я даже хохотнул. — У меня там мно-о-о-го свободного времени появится.

— Ваше высочество... — но что мне хотел сказать Криббе, так и осталось неозвученным, потому что дверь без стука распахнулась, и в комнату ввалился Румянцев.

— Петька, ты время видел? — я потер глаза, которые уже начинали слипаться. Кроме того, давал полумрак, создавая очень даже сонную атмосферу. — Если никто не умирает, давай уже завтра расскажешь, что там у тебя.

— Я нашел того, кто ее высочеству про вас и Луизу Ульрику сплетню передал. Уж не знаю, почему Ушаков ничего вам не сообщил, ведь вскрывать иноземные письма в его черных кабинетах ой как здорово научились, — выпалил Румянцев и упал на стул, с которого недавно встал Данилов. Я же тут же выпрямился и перестал тереть глаза. Сон сняло как рукой. Нетерпеливо протянув руку к Румянцеву, быстро произнес.

— Письмо, живо, — свернутое письмо тут же оказалось у меня в руке. Открыв его, я подвинул поближе свечи и принялся читать. Прочитав один раз, поднял голову, оглядел своих самых близких людей, и начал читать сначала. Очень аккуратно сложив его, я подтолкнул письмо Криббе, который вопросительно смотрел на меня, но ничего не спрашивал. — Как оно к тебе попало?

— Турок мне несколько фокусов показал, — Румянцев протер лицо. Видно было, что он очень устал, и сейчас не отказался бы от того, чтобы завалиться спать. — Так почему Андрей Иванович вам его не показал? — спросил он, с трудом сдерживая зевоту.

— Потому что он о нем не знал, — я, как и Петька протер лицо. — Это письмо кто-то привез и передал Марии. Причем это сделал тот, кто имеет к ней доступ и не вызвал бы никаких подозрений.

— Ваше высочество, а за родственниками ее высочества ведется наблюдение? — Криббе передал письмо Румянцеву. — Насколько я знаю, ее тетка и брат все еще гостят при дворе ее величества. К тому же, здесь нет даты. Это письмо могло быть написано уже давно.

— Это, если не Бергхольца, барона Бергхольца, который постоянно трется возле тетки Марии, — мрачно добавил я. — Но зачем Софии Фредерике очернять меня перед женой? Неужели она не понимает, что это ни на что в итоге не повлияет?

— Это, если письмо не было написано и переправлено, минуя черный кабинет, до того момента, как вы обвенчались, — Петька выпрямился. — Никто ведь не думал, что состоится венчание, все гости были настроены на обручение.

— А теперешняя жена Понятовского всегда была и остается верноподданной короля Фридриха, — продолжил мысль Криббе. — Понятно, что сам факт интрижки ни на что не повлияет, мало ли их было в августейших семьях, но может создать определенное напряжение...

— Так, стоп, — я остановил Гюнтера. — Фридрих тоже не предполагал, что состоится венчание, а не обручение. Надавить на разобиженную Софию, которая наверняка считает, что с ней несправедливо обошлись, и что на месте Марии должна была быть именно она, не составило большого труда. Бергхольц притащил письмо и передал его тетке Марии, ну и та, соответственно адресату. Фридрих думал, что у него будет еще как минимум год, чтобы что-то решить с Саксонией. Теперь у него этого года нет, обручение не состоялось, года, во время которого невеста накручивала бы себя, постоянно видя Луизу, тоже нет... Полагаю, нас все же ждет война, в том случае, если ее величество решит воевать, а она решит, потому что не отдаст Фридриху просто так и гнилого полена. Вот ведь тварь, даже сестру не пожалел, бросил на алтарь своих амбиций. Мария Терезия не вмешается, ей вообще по барабану вся эта борьба за приданное польской принцессы, при своих бы остаться. С какой-то стороны ей будет даже выгодно, если мы сцепимся с Фридрихом. Елизавета ей не простит предательства и договор будет расторгнут. Бестужев топит что есть сил за договор с Англией, но Фридрих такой договор уже заключил, а значит Бестужев может пойти пастись, козел доморощенный, — Криббе переглянулся с Петькой и поморщился, когда слышал незнакомые ему словечки, сыплющиеся порой из меня. а тем временем продолжал. — Если только Англия не захочет попытаться на двух стульях усидеть. Так что, скорее всего, мы останемся с Фридрихом один на один, а это не слишком на самом деле хорошо, но куда деваться. Главное, чтобы тесть не подвел и пропустил наши войска через Польшу без возражений. А вот если возникнет определенное напряжение... папаша может и взбрыкнуть, он уже пару раз показывал, что вполне может идти на поводу у эмоций, вопреки здравому смыслу и политической необходимости. Он вполне может либо вообще запретить переброску войск через Польшу, либо так затянуть решение, что наши войска потеряют вообще любые преимущества, — добавил я мрачно. — Ладно, сейчас рано пока рассуждать. Мы может только гадать. Петька, ты сможешь незаметно вернуть письмо? — Румянцев кивнул. — Тогда вернешь. Поездку я не отменяю, все равно время еще немного есть. Так что поживем-увидим, все равно нам не понять, что задумал Фридрих, пока события не начнут хоть как-то проявляться, — и я откинулся на спинку кресла, гипнотизируя пламя зажженной свечи.

Как же все не вовремя, кто бы знал. Я даже не заметил, как остался один, лишь встрепенулся, когда пламя свечи качнулось, потревоженное порывом ветра из-за приоткрытой спички. Пару раз моргнув, я понял, что засыпаю, поэтому встал, и решительно погасил половину горящих свечей и пошел в спальню, где меня уже заждалась юная жена.

Глава 10

— Мадам, вы сегодня выглядите просто волшебно, если бы я не знал, что передо мной земная женщина, то решил бы, что ангел решил посетить нас.

— О, месье, вы мне льстите, — Ксения Алексеева прикрыла лицо веером, но по глазам было видно, что она улыбается. — И что-то мне говорит, что вы просто дамский угодник, и хотите, чтобы я стала очередной вашей победой, — она тихо рассмеялась, стрельнула глазами в склонившегося к ее ручке мужчину и снова повернулась к карточному столу, за которым послышалось весьма выразительное покашливание.

— Месье Грибоваль, и после того, что мы столкнулись с вами вот уже в седьмой раз за этот день, и при этом я совершенно не искал с вами встречи, вы будете утверждать, что это я вас преследую? — француз, до этого момента не отводивший восторженного взгляда с женщины, которая вот уже неделю будоражила его воображение, резко повернулся в сторону говорившего, даже не скрывая насмешки, Турка. Он уже собирался ответить что-нибудь резкое, но, сказавший в очередной раз гадость, любимчик наследника нахмурился, окинул стол недовольным взглядом и бросил карты на стол. — Моя дорогая Ксения, вам сегодня просто невероятно везет. Я пас, — и он поднял руки вверх.

— Мне можно вас поздравить с тем, что вы оставили этого пройдоху без гроша? — услышав этот веселый голос все, сидевшие за столом, люди вскочили со своих мест и склонились в глубоких поклонах.

— Ваше высочество, — пролепетала Ксения, которая, несмотря на то, что была немного старше Великой княгини, да еще и успевшая побывать замужем и похоронить мужа, тем не менее Марию побаивалась. Больше нее она боялась только Ушакова и Великого князя. Наверное, на первое место в иерархии ее страхов в конце концов вышла бы все-таки государыня, вот только она Елизавете Петровне даже не была представлена, слишком уж маленькой сошкой считалась ее семья — Уваровы, да и ее муж никогда не был замечен при дворе.

— Ксения, составьте мне компанию, — Мария сделала приглашающий жест рукой. — Мне сегодня удивительно скучно. Его высочество, похоже, решил поселиться на этом заводе, — она скорчила очаровательную гримаску, — и наш отъезд из Тулы откладывается еще на один день. Давайте пройдемся по комнате, немного разомнемся.

— Да, ваше высочество, я с радостью, — Ксения снова присела в реверансе, и они вместе с Великой княгиней неторопливо пошли вдоль огромной бальной залы, которую скучающие дворяне, сопровождающие великокняжескую чету, использовали вот уже второй день вместо салона. У Петра не получилось сразу же уехать после посещения оружейного завода из-за внезапных некритичных осложнений, как озвучил он Марии причину задержки. Она хотела знать подробности, но Петр ловко ушел от ответа, пообещав, что скоро все расскажет.

— Ну вот, нас лишили общества самой прелестной женщины в этом поезде, — Лопухин бросил карты на стол. — Кстати, — он схватил карты, которые бросил Турок и перевернул их. — Однако, — протянул Иван. — Лобов, ты так дремуче пытаешься ухаживать за очаровательной Ксенией? — и он показал расклад сидящим за столом мужчинам.

— Брось, — Турок отмахнулся. — Я не обеднею, и в моей попытке искренне помочь бедняжке, которой муж оставил полуразвалившийся дом да пару крепостных, не нужно искать нечто порочащее и ее, и меня.

— Неужели фрейлина Великой княжны находится в столь бедственном положении? — Лопухин бросил взгляд на двух очень молодых женщин, которые остановились возле окна. Мария принялась смотреть на улицу, а Ксении ничего не оставалось, как присоединиться к своей госпоже в ее занятии.

— А зачем еще молодой привлекательной вдовушке становиться фрейлиной, хотя по ее статусу можно уже претендовать на более высокую должность, — Турок усмехнулся. — Спасибо за игру, я, пожалуй, пойду. Вот-вот должен вернуться его высочество, и я могу ему понадобиться, — он встал, поклонился и стремительно вышел из залы, но не пошел к предназначенным Петру покоям, а чуть ли не бегом направился к выходу, ведущему в сад, в котором уже начала проявлять себя ранняя осень. Он подпер спиной стену дома и приготовился ждать столько, сколько было необходимо.

— Ксения, почему ты снова не вышла замуж, ведь со смерти твоего супруга прошло уже, если не ошибаюсь, два года? — Мария продолжала смотреть в окно. Наступающая осень вгоняла ее в тоску. Ей хотелось помочь Петру, но он, похоже, в ее помощи не слишком нуждался.

— Я... я никогда не думала об этом, ваше высочество, — пробормотала Ксения.

Это была ложь, уж самой себе можно было сознаться. Она думала о новом замужестве, но ее останавливало то, что бесприданнице трудно будет найти пару, которая бы ее полностью устроила. Ей просто нечего было принести мужу, кроме молодости и красоты, но в этом случае, где гарантия того, что на столь сомнительные приобретения не польстится кто-нибудь, вроде Алексеева? Муж был ее старше на сорок лет, и, естественно, ни о какой любви речь не шла. Ко всему прочему, Ксения весьма скоро распробовала то, что происходит между супругами в спальне, вот только супруг навещал ее так редко, что она однажды ответила на ухаживания молодого офицера, навещавшего ее супруга, а в последствии и ее саму. Сколько у нее с тех пор было любовников? Она уже сама потеряла счет.

Однажды она забеременела, но произошел выкидыш, и с тех пор Ксения ни разу больше не понесла. Действовала она крайне осторожно, и, несмотря на многочисленные интрижки, быстро прослыла при дворе скромницей и благочестивой вдовой, все еще скорбящей по почившему мужу.

Фрейлинами обычно становились незамужние девушки, но молодость Ксении позволила ей попросить помощи у дальней родственницы Натальи Лопухиной, сын которой состоял при молодом дворе. Иван переговорил с Великим князем, тот пожал плечами и позволил самой княгине решать, нужна ей такая фрейлина или нет. Мария, в тот момент всецело поглощенная мужем, мельком взглянула на нее, и позволила собираться вместе с ними в дорогу. Сам же Петр, похоже, уже и забыл о ее существовании.

Всю дорогу Ксения купалась в тех потоках восхищения, которые изливали на нее мужчины, ведь женщин в поезде было как бы не в четыре раза меньше, чем мужчин, да и то, половина из них была представлена служанками и дворовыми девками, которых взяли с собой для обеспечения великокняжеской чете максимум комфорта.

И вдруг, ни с того, ни с сего, Мария Алексеевна задалась таким странным на взгляд Ксении вопросом. Княгиня, тем временем, вздохнула и повернулась к ней.

— Ничего, прости, если невольно чем-то оскорбила, — она слабо улыбнулась. — Наверное, просто... — она не договорила, и взмахом руки отпустила свою фрейлину. — Ступай, не буду тебя более задерживать.

Ксения сделала реверанс и быстро отошла в сторону, оставив Марию возле окна. В комнате было душно, и она решила прогуляться, чтобы хоть немного привести мысли в порядок, ведь не просто же так княгиня заговорила о ее замужестве.

— Этот парк просто жалок, не находите, Ксения Митрофановна? — Ксения резко развернулась и столкнулась с Андреем Лобовым, одним из фаворитов Великого князя.

— Тула маленький город, Андрей Иванович, откуда здесь взяться паркам, сравнимым с парками Петербурга или Москвы? — она улыбнулась ему и уже собиралась было пройти мимо, когда он ее остановил.

— А давайте немного пройдемся, Ксения Митрофановна, — Турок приподнял бровь, и она поняла, что спорить бесполезно, с него станется потащить ее гулять силой, а ведь у нее нет никого, кто за нее заступился бы. Он согнул руку в локте, и Ксения положила на сгиб подрагивающие пальцы. — Не переживайте так сильно, я вас не покусаю, что вы дрожите, как птичка?

— Ваше приглашение было для меня слишком большой неожиданностью, — полепетала она, глядя перед собой.

— Правда? — Турок насмешливо посмотрел на идущую рядом с ним женщину. — А вот я, признаюсь, ждал вас совершенно целенаправленно.

— И зачем же вы меня ждали? — она резко остановилась, глядя снизу-вверх на высокого, красивого молодого мужчину.

— Чтобы сделать вам предложение. Оно не совсем приличное, и мы с Андреем Ивановичем Ушаковым долго думали, и даже составили список всех ваших любовников, чтобы понять, подходите вы нам, или все же нет.

— Что вы такое говорите? — Ксения вспыхнула и резко отвесила наглецу пощечину. Точнее, она попыталась ее отвесить. Но Турок перехватил ее руку, и держал теперь крепко, но все же стараясь не причинять боли. — Как вы смеете меня оскорблять?

— Поверьте, я вас не оскорбляю, — он улыбнулся, перевернул ее руку и дотронулся холодными губами до обнажившейся кожи запястья. Ксения вздрогнула и попыталась отнять руку, но Турок ее не отпустил. — Нам нужно, чтобы вы стали немного поласковее с месье Грибовалем. — Он наконец отпустил ее руку, и Ксения сразу же закуталась в плащ. — Тем более, что он вам и так не противен. Поверьте, сделав то, что вы хотите сделать, вы обеспечите себе в итоге благодарность его высочества, — голос Турка словно обволакивал ее, заставлял стоять и слушать, вместо того, чтобы бежать отсюда с воплями.

— И что я должна делать? — спросила Ксения, облизав губы, которые по какой-то неведомой ей причине пересохли.

— Просто сделать так, чтобы он и думать забыл о том, чтобы вернуться на родину. Поверьте, Ксения Митрофановна, это вполне по вашим силам. Мы же в свою очередь предоставим вас всю доступную поддержку.

— И все? Я не должна шпионить за ним, передавать какие-то секретные сведения? — Ксения снова облизала губы.

— И все, — улыбнулся Турок. — Хотя, нет, я едва вас не обманул. Если месье начнет задумываться о том, чтобы покинуть Россию, вы должны будете мне об этот тотчас сообщить, — он снова подхватил ее руку и поднес к губам. — Подумайте, Ксения Митрофановна, только недолго. Завтра вечером вы должны дать мне ответ.

***

Я приехал с завода в тот дом, который нам выделили, когда на улице уже смеркалось, вымотанный, как собака. Почему-то я не ждал проблем от мастеров-оружейников, но, как же я ошибался.

Данилова с его проектом совершенно новой то ли пушки, то ли гаубицы удалось пристроить к мастеру Потапову практически сразу. Огромный, медведеподобный, полностью оправдывающий внешностью свою фамилию, Арсений Потапов быстро просмотрел записи кусающего губы Данилова. При просмотре он то и дело бросал взгляды на парня, который от этого начинал нервничать еще больше. После того, как Потапов перевернул последний лист, он почти на минуту задумался, а затем произнес густым басом.

— Ну что же, может и получиться. Пошли, объяснишь пару непонятных моментов и будем приступать.

— Что, прямо сейчас? — Данилов уставился на Потапова, забыв, что должен волноваться, и вообще, что его никто никогда не слушал. Может быть, он просто ни к тем людям пытался обращаться?

— А чего тянуть? — пожав богатырскими плечами, ответил Потапов и кивнул в сторону неприметной двери, за которой располагалась его мастерская. Когда они исчезли за этой дверью, я повернулся к старшему мастеру Алексею Зайцеву, который все это время терпеливо ждал, пока я закончу с Даниловым, а теперь проявлял нетерпение, торопясь мне что-то показать.

— Ну что, твое высочество, пошли, жаловаться буду, — увидев, что я обратил на него внимание, заявил Зайцев.

— Ну пошли, мастер, покажешь, пожалуешься, — я только вздохнул. Это редкость на самом деле, когда кто-то на что-то при проверках жалуется, и такая встреча, если честно слегка выбила меня из колеи. К тому же я сделал все, чтобы сюда не примчался управляющий Тульской оружейной конторы. Мне хотелось именно с мастерами поговорить, да увидеть то, что я хочу увидеть, а не то, что мне подсунуть, предварительно вылизав до блеска котовых яиц.

Главная проблема состояла в том, что мастеров не устраивало качество поставляемого чугуна.

— Вот какую дрянь нам в последний раз доставили! — Зайцев показал мне слиток, который тут же швырнул обратно в ту кучу, откуда он его взял. — Вся последняя партия с браком оказалась. Стволы пушек и полуторный заряд не выдерживают, все на переплавку ушло, — и он сплюнул.

Я смотрел на Зайцева и мрачно думал о том, что нет у нас сейчас возможности для того, чтобы что-то улучшить в этом плане. Одна надежда на Бахарева и на то, что он на заводе Строганова сумеет наладить тигельный способ производства стали, что его ученик сумеет построить свою огненную машину, что найдется умелец, который додумается присадки использовать, если я дожму этих козлов, которые положили с прибором на добычу угля, и уголь начнут все-таки добывать, а уж способ примитивного коксования я им так уж и быть подскажу, тем более, что кучи в Англии уже вовсю используют. Тяжелую нефть тоже иногда коксуют, поэтому я вынужден знать подобные процессы как отче наш. Если, если, если... этих «если» было столько на самом деле. Я не мог пообещать Зайцеву, что в самое ближайшее время все наладится. К тому же, у меня нет на примете хорошего металлурга, которому бы я под каким-нибудь предлогом впарил чертеж чего-то, напоминающего мартеновскую печь, чтобы хотя бы качество того же чугуна улучшить. Я за этим и еду на Урал, но получится у меня что-нибудь или нет, я не знаю. Зайцев понял все, прочитал в моих глазах, и только покачал головой, тяжело вздохнув.

Вторая проблема оказалась сродни Даниловской. Как оказалось, мастера на Тульском заводе не лаптем щи хлебают, а соображают в том, что делают, и имеют множество различных задумок для преобразования существующего оружия, не только пушек, а вообще всего оружия. Вот только никто из них не может добиться, чтобы хотя бы опытные образцы делать, испытывать, собираться вместе, обсуждать новинку, и как следствие, внедрять в производство. В большинстве случаев все остается исключительно на бумаге или вообще в голове у мастера.

Вот с этой бедой я мог помочь. Тем более, что очухавшийся Беэр — управляющий Тульской оружейной конторой, прискакал на завод и, как доложил мне на ухо вездесущий Румянцев, мчится бегом в эту мастерскую, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Он ворвался в мастерскую в тот самый момент, когда я направлялся к выходу.

— Ваше высочество, — он отдышался и вошел в полутемную мастерскую, только после этого поклонился. — Вы решили посетить завод, даже не предупредив.

— И вам доброго дня, Андреас Бенедиктович, — я смотрел на него, слегка наклонив голову. — Да вот, так уж получилось, ехал я мимо, прогуливаясь, да и решил на завод заехать, посмотреть, что здесь да как. Ну не дергать же вас по такому поводу. Вы человек безусловно занятой, целыми днями аки пчелка в делах, да заботах, — добавил я насмешливо.

В последнее время я стал несколько терпимее относиться к иностранцам, занимающим высокие посты в Российской империи, но все равно, один факт, что они все еще есть и все еще занимают эти самые посты, вызывал во мне стойкое отторжение. Ну, ладно, допустим, в самом начале это было необходимо, выписывать из-за границы специалистов. Но времени-то прошло уже сколько с той надобности? Что мешало сразу заключить временный договор до того момента, как свои отучатся, даже там же за границей. По-моему, Петр так и хотел в свое время, вот только что-то опять пошло не так. Да и сам император был весьма увлеченной натурой, только вот, как оказалось, очень много дел элементарно не довел до конца. Указ издал, да и все на этом. Ну не мог же он на самом деле предположить, что многие из его указов просто проигнорируются, или мог, но ничего, чтобы это положение исправить не сделал? Я не знаю, а Петр уже давно мертв, чтобы можно было у него спросить.

— Вы могли, ваше высочество, оторвать меня от сотни дел, — порывисто сказал Беэр.

— Я знаю, — я все же пошел к выходу из мастерской. — Знаю, что мог бы.

Со мной, кроме охраны, которую возглавлял тот мальчишка, который одно время безотлучно у моих покоев находился, Петр Измайлов, на завод поехали Криббе и Румянцев. Штелина я отправил проверять, что делает местная элита, кроме того, что судорожно пытается привести в порядок дороги в городе. Данилова я оставлял здесь в Туле, о чем тот же Беэр был уведомлен рано утром письмом, которое было отправлено курьером.

Все сопровождающие потянулись за мной, включая Зайцева. Выйдя на улицу из душного, пропахшего металлом, порохом, потом и чем-то еще помещений, я остановился и повернулся теперь уже к управляющему.

— Ну вот, Андреас Бенедиктович, показывайте мне производственные мастерские, что делается, как делается, где порох хранится, где испытание проводятся, — я улыбнулся, а у Беэра дернулась щека. — Как идет финансирование, достаточное ли оно?

— Я писал доклад, где четко указал, что можно содержать и даже увеличить выпуск орудий, которые делают заводы, без увеличения субсидий, — вздернул подбородок Беэр и направился в сторону отдельно стоящего здания, сделанного из камня.

— И я даже прочитал этот доклад, это просто шедевр, а не доклад, — я не переставал улыбаться. У меня уже скулы свело от этих постоянных улыбок. — Вот только я не увидел в этом докладе ни слова о том, что какая-то часть бюджета заложена на лаборатории и эксперименты, а также на изобретение усовершенствований в поставляемом в армию оружие, — Беэр резко остановился и обернулся ко мне. При этом в его глазах я увидел такое удивление, что даже изумился. Но, тем не менее, решил дожать управляющего. — Или, вы настолько великодушны, что все это проводите за свой собственный счет? Тогда почему я не видел ни одной новинки? Англичане, шведы, прусаки, французы землю носом роют, чтобы усовершенствовать то, что является в нашем несовершенном мире единственным аргументом для того, чтобы тебе дали существовать, не оглядываясь на чужое мнение, он совершенствуют оружие, — я перестал улыбаться и теперь говорил, и смотрел жестко. — А что делаем мы? Правильно, мы не делаем ни-че-го. Работаем по старинке. Хорошо еще, что фузеи делаем, а не пищали, а то с нас стало бы, — добавил я презрительно. Беэр молчал, продолжая глядеть на меня круглыми глазами. — Почему вы не ведете работу в этом направление?

— Я никогда не думал... — наконец, начал отвечать управляющий, но я его перебил.

— Вот больше никогда и не думайте. И будьте так любезны, уже завтра начните делать хоть что-то в этом направлении. Ну, а так как дополнительных денег в этом году вы не получите, благодаря вашим же стараниям, уж придумайте, как именно вы все организуете. И да, постарайтесь не саботировать мое пожелание, потому что я в этом случае вполне могу подумать, что вы действуете вопреки интересов Российской империи, и даже хотите сделать одолжение вашей давней родине.

— Да я... — Беэр покраснел, его глаза засверкали праведным гневом, но мне было плевать на то, что я обидел неплохого в общем-то человека, потому что я устал уже от этого постоянного пробивания головой каких-то бесконечных стен, которых по всем канонам быть не могло. Поэтому я его грубо прервал.

— Дорогой мой Андреас Бенедиктович, чтобы у вас не возникало ненужных иллюзий, будьте уверены, что сегодня же изложу свою точку зрения в письме государыне. И у меня есть все основания полагать, что она прочтет это письмо лично. А сейчас, показывайте мне производство. Государыня Елизавета Петровна обязана знать, как действительно происходит обеспечение безопасности Отечества, в плане изготовления оружия.

Войдя в спальню, я разулся, стянул осточертевший камзол, и рухнул на кровать дальше не раздеваясь. Заложив руки за голову, стал рассматривать потолок. Балдахина, или чего-то похожего у этой кровати не было, как не было клопов и других насекомых. Доски пола были выскоблены набело, а сам пол застелен ковром. Вот мыши да, мыши были, я каждую слышал их шуршание в стенах, хотя и они не кишели, три довольно упитанных кошки строго следили за местной популяцией грызунов.

— Как прошел твой день? — я скосил глаза в сторону туалетного столика, за которым сидела Машка и расчесывала еще влажные после купания волосы.

— Это было грубо, порой мерзко, но у меня просто нет выбора, — я снова начал разглядывать потолок. — Что с тобой? — задал я вопрос своей юной жене, даже не поворачиваясь в ее сторону. Когда она спрашивала о том, как прошел мой день, мне почудилось, что ее голос звучит глухо.

— Ничего...

— Ты врешь. Маша, не делай этого, — спокойно проговорил я, поворачиваясь в ее сторону.

— Я себе места не нахожу, когда ты уезжаешь, — она положила щетку на столик и жалобно посмотрела на меня. — Это ужасно, я знаю, но ничего не могу с собой поделать. И я хочу тебе помочь. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Ну, если ты ничего не знаешь о том, как сделать чугун более высокого качества, и не умеешь делать пушки, то вряд ли ты можешь мне чем-то помочь, — я покачал головой. — Хотя, — я внимательно посмотрел на нее. — Маш, а ты не могла бы продумать систему обучения девочек? Я дам тебе просмотреть заметки Ломоносова, так что тебе будет от чего отталкиваться. Те дамы, жены купцов, подали на самом деле замечательную идею. Но ведь можно же сделать женское образование повсеместным. Что думаешь? Если проработаешь общую концепцию, то в Екатеринбурге мы сможем ее начать реализовывать. Это молодой город, да и условия жизни там более суровые. Так что люди, хоть и гораздо консервативнее местных, но все же не настолько закостенели в своих маленьких мирках, и не отнесутся к идее обучения девочек, как к самой жуткой ереси. Нам все равно придется там задержаться, пока дороги как следует морозом не подкует, — я поморщился. Дороги — это проблема под номером один, которую я намерен решать, только пока не знаю, каким образом. Посмотрев на Машку, я ждал ответ. И он не заставил себя долго ждать. Она буквально налетела на меня, принявшись целовать, куда могла дотянуться, приговаривая.

— Спасибо-спасибо-спасибо, — как оказывается просто стать для нее лучшим мужем на свете, нужно просто работу, которая ни черта не легкая, подкинуть. Прижав к себе теплое тело, я перевернулся вместе с ней, прижав к кровати.

— Мне нужно смыть мое посещение завода с себя, а потом я вернусь, и мы продолжим, ты только запомни, на чем мы остановились, ладно? — и я, посмеиваясь, легко вскочил с постели, направляясь мыться, и думая про себя, что, может быть, все не так уж и плохо?

Глава 11

— Вот скажите мне, Василий Никитич, как более знакомый с Великим князем человек, почему он изначально ехал едва шевелясь, да подолгу останавливаясь где-нибудь в Твери, или в Туле, а потом словно шлея под хвост попала, понесся так, что мы его догнать не можем? А ведь едем мы налегке, тогда как Петр Федорович бабами да каретами отягощен? — Татищев покосился на человека, с которым делил карету в этом путешествии и вздохнул.

— Полагаю, Иван Онуфриевич, что Петр Федорович пытается как можно быстрее достичь Екатеринбурга, чтобы уже обосноваться там до того времени, как дороги не замерзнут и по ним можно будет ездить без опасений, — ответил он Брылкину и вздохнул. — Что касается меня, Иван Онуфриевич, то мне спешить некуда. Чем дольше мы кружными путями будем до Астрахани добираться, тем лучше для меня.

— И чем же лучше для тебя, Василий Никитич, это положение будет? — Брылкин усмехнулся, отчего его изъеденное оспой лицо причудливо искривилось и стало напоминать безобразную маску. Татищев, глядя на обер-прокурора, только скривился.

— А то я не знаю, Иван Онуфриевич, что ты на короткой ноге с мерзавцем Иноземцевым, который только и делает, что строчит на меня доносы, не прерываясь на сон и приемы пищи, — Татищев поджал губы. — И стоит ли мне рассчитывать на то, что судить ты меня будишь, руководствуясь исключительно здравому смыслу и законам?

— Брось, Василий Никитич, — махнул рукой Брылкин. — Никто на тебя напраслину наводить не будет. Сенат, да и государыня долго и подробно кляузы рассматривали, прежде чем решение принять, чтобы меня с тобой отправить. И не только Изоземцева, заметь. Да и то в последний момент все передумалось. Ежели сумеем перехватить Великого князя, да поможем ему по мере сил своих, то все кляузы я сожгу в твоем присутствии.

— Чем мы можем ему помочь, ежели я вообще не понимаю, о чем он думает и что хочет сделать. Ты же видел Тулу. Там все шуршат, как мыши в подполье. А на вопросы лишь посылают и по матушке, и по батюшке. А Беэр носится так, словно ему кочергу раскаленную в задницу засунули. А из воплей его только и понятно, что железо худое поставляется, а виноват во всем он оказался. И что заводы надобно перестраивать, лаборатории добавлять да стрельбища на городском пустыре рыть, и когда это вообще кто делал? И почему именно на его долю все нововведения выпали? Я так и не понял, что там за нововведения такие.

— Так, Василий Никитич, нам и следует понять это. И вникнуть, — Брылкин поднял указательный палец вверх. — Государыня только за сердце хватается, когда ей планы перестройки городов подвозят на подпись, да со изволением высочайшим. И самое невероятное, денег из казны на все мизер требуют, в основном на начало строительства дороги. Все купцы, да заводчики, да другие торговцы на себя готовы взвалить, это ли не удивительно?

— Удивительно другое, Иван Онуфриевич, — мрачно усмехнулся Татищев. — Удивительно то, что в каждом мало-мальски большом городке, в котором более пяти сотен домов насчитывается, дом стоит, который Ушаков за своим богопротивным ведомством застолбил. И людишек туда поселил, которые только и шныряют везде как те крысы, что-то вынюхивают, что-то проверяют. Бумаги от высочайшего имени у каждого имеются. Да и сами каждый вечер строчат доклады и по стопочкам раскладывают. А Андрей Иванович-то козлом заскакал, и про подагру свою забыл, старый хрен. Греховные празднества в своем клубе проводит. Вот уж действительно, седина в бороду, да бес в ребро, — Татищев головой покачал. — Так где ты надеешься Петра Федоровича перехватить?

— Где-нибудь рядом с Уфой, или в самой Уфе, сдается мне, что там великокняжеский поезд остановится, аккурат в Кремле Уфимском, — Брылкин задумался. — Кто сейчас в Уфе-то находится, из тех, кто сможет достойно Великого князя встретить и разместить?

— Тевкелева, вроде бы предупредили, чтобы неотступно в Уфе находился, — Татищев нахмурился, что-то просчитывая про себя. — Только его среди башкир не слишком любят, дюже он сурово восстания подавлял. Как бы не случилось чего.

— Ну, ты, Василий Никитич, тоже не чай с плюшками с башкирами распивал. А Тевкелев прежде всего офицер, а потом уже мурза татарский, и долг он свой выполняет с честью. Но вот отправить в Уфу именно его... — Брылкин невольно нахмурился. — Как бы злого умысла в этом не было.

— Почему тебе мысли в голову о злом умысле пришли? — Татищеву быстро передалась тревога его заклятого приятеля.

— Да слушок до ушей моих дошел, что тархан Таймас Шаимов хочет Уфу посетить по какой-то великой на то надобности. А может быть и Великого князя жаждет повидать, рассказать об успехах своих в жузах казахских...

— И тут Тевкелев, — Татищев обхватил голову руками. — Прав ты, Иван Онуфриевич, ох как прав, как бы чьего-то злого умысла не было в этом деле. башкиры народ горячий, да и татары им под стать. Как бы не случилось чего. Надо до Уфы великокняжеский поезд перехватить, чтобы предупредить Петра Федоровича, да лиса этого старого Ушакова. Вот кто сумеет заставить этих двоих себя в руках держать, и пока Великий князь изволит в Уфе гостить, норов свой запрятать куда подальше и не показывать, чтобы потом больно не было. И не только им, но и нам с тобой, за то, что не уследили. Елизавету Петровну особо волновать не будет, что мы не успели нагнать Петра Федоровича. Обязаны были успеть!

— Дай Бог успеем, — и немолодые уже люди, сидевшие в несущейся по дороге карете, перекрестились. После недолгого молчания Брылкин снова заговорил. — А что де Василий Никитич, успел ли ты вручить Дондук-Даши бумаги на признание его наместником Калмыцкого ханства?

— Вручил, — кивнул Татищев. — Незадолго до того, как в Петербург по приглашению Петра Федоровича приехал. И сына его старшего, как положено, на воспитание забрал. Неспокойно мне только. Ассарай хилый мальчонка больно, вся зараза к нему так и липнет, а в Астрахани сам знаешь, Иван Онуфриевич, чем только не болеют. Как бы опять волнения среди калмыков не начались. Там ещё Джан воду все мутит. С Асланбеком связь держит, все норовит брата с мужем свести, чтобы на татар они пошли.

— А что же в этом плохого? — Брылкин удивленно посмотрел на Татищева. — Все одно Крым надо забирать под свою руку, да и Кубань тоже.

— Плохо во всем этом то, что не смогли мы Кабарду в свое время от крымчаков защитить, — Татищев передернулся. — А договор от 1739? Нам наш же Азов вернули, без права строить крепости в преазовье! Только за это австриякам надо было шиш показать. Да что уж теперь кулаками махать, — он махнул рукой. — Миних тоже хорош, как телок повелся. Тьфу. Такого постыдного договора мы еще ни разу в жизни не заключали. А сейчас этот напыщенный хлыщ Бестужев пытается Елизавету Петровну в какую-то авантюру втянуть с иноземцами.

— Не горячись, Василий Никитич, лучше объясни мне человеку столичному, что плохого в том, ежели Асланбек с Дондук-Даши пойдут на кубанских татар?

— Да берега они путают, — Татищев снова поморщился. — Там же и наши крепости по пути будут стоять. Как сделать так, чтобы они не заигрались и нас не пожгли, вот в чем вся соль.

— Поди не заиграются, — обер-прокурор откинулся на спинку и, подложив под голову парик, закрыл глаза. — А там что-нибудь придумают.

***

— Алексей Иванович, я прошение в Сенат подал, чтобы твою Челябинскую крепость сделали главным центром Исетской провинции, да ярморочным центром тоже, — Иван Иванович Неплюев, бывший проездом в Уфе и заставший здесь весьма уважаемого им Тевкелева, поднял бокал и посмотрел на переливающееся в нем вино сквозь свет свечи, в стоящем неподалеку канделябре.

— Достойное дело, — никто никогда не спутал бы полковника Тевкелева со славянином. Его внешность носила настолько выраженные татарские черты, что расшитый камзол смотрелся на нем чужеродно. — А ты говорил, Иван Иванович, будто не выйдет из этого ничего путного. А ты все никак мечтаешь в провинции заводов открыть плавильных?

— Мечтаю, еще как мечтаю, Алексей Иванович, — Неплюев скупо улыбнулся. — И сделаю, вот помяни мое слово.

— Верю, ты всегда добиваешься той цели, что ставишь перед собой, а не этим ли должен быть славен любой мужчина, — и Тевкелев отсалютовал ему бокалом и пригубил вина. — Эх, неправильно я живу, а что поделать? Я ведь прежде всего офицер, а потом уже... всё остальное. — Он поставил бокал на стол. — А ты, Иван Иванович, я погляжу, сына меньшого с собой взял?

— Да, Николай со мной решил путешествовать. Адриан-то сейчас с Ласси последние штрихи договора со Швецией наносит на договора. А вот Коленька еще не дорос до службы. Что поделать, пришлось с собой взять. Да, я все спросить хотел, а что ты здесь делаешь, Алексей Иванович? — Неплюев посмотрел на своего собеседника слегка прищурившись. — Не помню, чтобы ты с башкирами был в хороших отношениях. Они, я слышал, даже песню тебе посвятили, не так чтобы восхваляющую.

— Я там, где мне приказано быть, — пожал плечами Тевкелев. — Раз государыне было нужно, чтобы я здесь в Уфе наследника престола с женой и сопровождением встречал, то я буду готовить Уфимский Кремль к приему дорогих гостей.

— Вот как, значит, Петр Федорович решил Уфу посетить? Как интересно. А ведь он, насколько мне известно, навел уже шороха в нескольких городах. Не боишься?

— А мне-то чего бояться? Это пускай городской глава, да купцы бояться начинают. А я к Уфе никакого отношения не имею, так-то, — Тевкелев усмехнулся и снова поднял со стола бокал, но только посмотрел на вино, и снова поставил бокал на место.

— И когда ожидается высочайший визит? — Неплюев перед тем как поставить бокал, сделал из него глоток.

— Скоро, но точные сроки не известны. Все от погоды будет зависеть. Ежели дожди не зарядят, то день-два не больше, и поезд великокняжеской четы будет уже на подъезде.

— Эх, хотел уже завтра двинуться в путь, но, задержусь, — решительно произнес Неплюев. — Очень уж охота с Петром Федоровичем побеседовать. Поговаривают, что он крайне интересный молодой человек, вот и хочется убедиться.

— Тоже верно. Лучше уж один раз самому побеседовать, да мнение составить, чем домыслы чужие выслушивать, — кивнул Тевкелев. С улицы послышался какой-то шум, и полковник поморщился. — Вот поэтому я и не люблю башкир, да и казахов, что уж тут говорить. — Крикливые, взрывные, ненадежные. Слово не держат, даже, если своим его дают. Как с такими можно какие-то союзы заключать?

— Это уже не нам с тобой решать, об этом пускай у государыни голова болит. А мы будем делать то, что нам приказано делать, сам же сказал, и правильно сказал, ни прибавить, ни отнять. — Шум за окном повторился. — Да что там у тебя происходит?

— Абулхаир решил посетить Уфу, чтобы здесь встретиться со своим, ну не другом, но соратником, с которым вместе на джунгар ходил с Таймасом Шаимовым. А тут Миллер не нашел ничего более умного, чем Абылая, которого из плена вызволил, сюда притащить. А у Абулхаира очень большие сложности со Средним журом, если не сказать больше, — Тевкелев хмыкнул. — Бии обманули его, обещали после победы над джунгарами сделать ханом всех трех жуз, но...

— Средний не явился на курултай? — Неплюев усмехнулся.

— Да, точно, не явился. Да еще какие-то проблемы с младшей женой Абулхаира и султаном Бараком из Среднего жуза. — Тевкелев задумчиво смотрел на вино. — Не ко времени его высочество решил сюда приехать, ох не ко времени. Хоть не езжай на встречу и не провожай мимо Уфы.

— Да уж, как бы не случилось чего, — Неплюеву передалось встревоженное настроение полковника. — Надо бы казахов выпроводить отсюда, пока Великий князь не приехал. И что их сюда принесло, ей Богу? Никогда же они сами не приезжали к нам, а тут на тебе.

— Не знаю, Иван Иванович, — Тевкелев снова покачал головой. — Мне башкиры уже вот где стоят, — и он провел рукой по горлу. — Теперь еще и казахи.

— Так что делать будем? — Неплюев бросил взгляд на окно, за которым вроде бы воцарилась тишина.

— А что мы сделать можем? Ничего. Будем Кремль готовить, да так, чтобы он осаду смог выдержать, мало ли что может случиться.

***

Из Тулы я уезжал, когда точно уточнил, что Беэр меня понял, и притащил первые чертежи планируемого полигона и расположения лабораторий, в которых мастера смогли бы заниматься своими изысканиями, а также горячими заверениями, что любая новинка будет передаваться мне для оценки, а дальше будет решаться ее судьба. Одно я мог пообещать самому себе, уж у меня случайно изобретенный миномет не останется в истории, а то и вовсе будет вычеркнут из нее.

Пока я проводил на заводах свою спонтанную инспекцию, в одном из складов, произошел взрыв. Сказалось то, о чем я предупреждал — для пороха должно быть организованно отдельное помещение, и желательно сделать его не просто изолированным, но и чтобы в нем соблюдались определенные условия: проветриваемость, регулируемая влажность и температура, и даже показал, как это сделать — форточки, и отопление не в самом помещении, а за стеной. Уж трубы по периметру комнаты, наполненные водой, которая будет греться от печки, расположенной в другой комнате, и обезьяна бросить сможет. Они тут стволы делают, так что трубы проблемы не доставят.

Когда у Беэра начал дергаться глаз, а у меня самого создалось ощущение, что башка лопнет от количества новой информации, я успокоился. Хорошего, как говориться, понемножку.

Машка с головой ушла в изучение уже существующих наработок и указов Петра Великого, которые все же никак не касались девочек, но все же можно в какой-то мере использовать и для слабого пола. Конечно, никто в своем уме не станет сейчас пытаться научить девчонок строить фортификационные сооружения, да и не подпустят женщину и близко к подобным штуковинам, но элементарная грамотность, это, я считаю, не будет лишним.

Перед отъездом из Тулы я подарил ей ручку с пером, которое у меня получилось-таки сделать. Она сначала долго вертела ручку в руке, недоуменно посматривая на меня, а затем попробовала что-то написать. Для упражнений в каллиграфии, как я считаю, нет ничего лучше. Все эти линии разной толщины... Машка с изумлением посмотрела на ровную строчку, взвизгнула и повисла у меня на шее. Все-таки она совсем еще девчонка, хоть и Великая княгиня.

Вот только саму ручку, увидел Строганов, когда я проверял в последний раз, что получилось. Увидел и заинтересовался. Естественно, перо у меня было не в единственном экземпляре, а Сергей Строганов умел, как оказалось, просто виртуозно выпрашивать то, что его ну очень сильно заинтересовало. Я даже сам не понял, каким образом подарил ему один экземпляр. Единственное, ума мне хватило составить бумагу, согласно которой я буду иметь тридцать процентов от прибыли, если он решит пустить ручки в массы, как изобретатель столь интересной штуковины.

Ну да Господь с ним со Строгоновым. Я с неудовольствием отмечал, что в Туле мы задержались непозволительно долго. Больше я не мог позволить себе столь значительных остановок, и мы поехали к Уралу, практически нигде не задерживаясь. К счастью, погода продолжала нам благоволить. Дождь, если и шел, то очень быстро прекращался, не успев превратить дороги в непролазное болото.

Тем не менее, наша слава бежала впереди нас, и в тех городах, где мы останавливались на короткий отдых, таких как Самара, к примеру, уже знали про мои заскоки, и отделения Тайной канцелярии практически сразу притаскивали мне бумаги на должников из торгового люда, а на улицах города вовсю стучали молотками, и таскали камни, чтобы приводить их в подобие порядка. Я всех предупреждал, что обратно поеду здесь же, ну, вы понимаете, и уходил отдыхать, оставаясь в уверенности, что какие-то минимальные изменения все-таки увижу, когда поеду обратно, если, конечно, поеду этим же маршрутом, как и обещал. Ведь может так оказаться, что я выберу какой-то другой путь.

Чем ближе мы подъезжали к Уфе, тем сильнее чувствовалось некоторое напряжение. Не выдержав его, я подозвал к себе Румянцева.

— Петька, что происходит? — снизив скорость настолько, чтобы можно было переговариваться, я кивнул на Лопухина, который отдавал резкие команды, а вокруг меня и кареты, в которой ехала Мария, отказавшаяся на некоторое время от езды верхом, чтобы не терять время и не отвлекаться от увлекшей ее идеи. В это время к Лопухину подъехал Федотов, и они начали о чем-то переговариваться, бросая напряженные взгляды вокруг. — Чего они опасаются?

— Не то чтобы сильно опасаются, скорее, перестраховываются, — начал юлить этот проходимец.

— Петька, не зли меня, — я бросил на него яростный взгляд. — Что, вашу мать, происходит?

— Да башкир они опасаются. Нет, таких, которые совсем уж попутавшие, Тевкелев вырезал подчистую, но все равно встречаются улусы, которые могут наш поезд за караван принять и попробовать напасть, — вздохнув, ответил Петька.

— Так, это совсем нехорошо, — я перевел взгляд с него на Лопухина. — Постой, что ты сказал про то, что башкир вырезали? Что это значит?

— Ну-у-у, — протянул Петька. — То и значит. А вы думали, ваше высочество, Петр Федорович, что башкир за мятежи златом одаривают? Вот при последнем много крови пролилось с обеих сторон. Тевкелев моему отцу отчитывался, которого назначили за подавлением следить. Да и Татищев много и смертных приговоров вынес, и на каторгу кучу народа угнали, — Румянцев пожал плечами. — Да и они не так чтобы наших щадили, — добавил он неуверенно. — Но Тевкелев, по-моему, все же перегибал кое-где. Хотя, нас-то там не было. Может у него и выбора-то не оставалось другого.

— Может и не оставалось, — я задумчиво смотрел на него. — Из-за чего восстания?

— Из-за земли, из-за чего же еще, — Петька по моему примеру бросил взгляд на Федотова. — Указ вроде подписали, что не будут больше межевать земли башкир, вот только... Да что вы, Петр Федорович, наших заводчиков не знаете? Не за тем ли едем, чтобы перегибы и нарушения выявить?

— А что твой отец говорил? — я не мог сразу согласиться с Петькой. Просто не знал ни предпосылок, да и с ситуацией не был знаком.

— Мой отец осуждал Тевкелева и даже открыто говорил, что это его жестокость растянула восстание на годы, и сделало его настолько кровавым. Да еще и долго снова к присяге привести не могли башкир после этого. А если учесть то, что калмыки уже целыми улусами уходят к джунгарам, то мы скоро вообще без легкой конницы останемся, — и Петька поджал губы.

— Не останемся, — я покачал головой. — Им, к сожалению, а может быть и к счастью, деваться некуда. Не выживут они без покровительства Российской империи. Ты же не думаешь, что они просто так решили под руку России пойти? — Петька покачал головой подтверждая мои слова. — Нужно просто попытаться найти ту точку равновесия, которая устроит нас всех. Но, это же искать надо. Это надо пожить с ними, разговаривать, узнавать обычаи, устои. Это дело не одного года. Вот только, кому охота этим всем заниматься? Да никому. Проще приехать бумагу в рожу ткнуть малограмотному башкиру, который, если и умеет читать, то исключительно на арабском, чтобы Коран суметь прочесть, и все дела. Школы надо организовывать. Не насаждать православие и не смущать их церквями, а делать это как бы невзначай, просто рассказывая. Им же некуда идти, вот реально некуда. Поэтому и устраивают бунты. Если калмыки еще могут к тем же джунгарам попроситься, то башкирам, похоже, нигде не будут рады.

— Так-то оно так, вот только с землями что делать? Промышленникам они тоже нужны. Без земли-то где завод можно поставить? А заводу река поблизости нужна. А башкиры на реках на этих рыбу ловят. И как быть?

— А что заводчики тоже рыбу ловят на реках? — я вздохнул. — Что им мешает завод на суше ставить, а башкиры пущай свою рыбу ловят, еще и снабжать едой будут. Или рабочие на заводах святым духом питаются? Хотя знаешь, не отвечай. Судя по количеству бунтов и на заводах, то именно что святым духом они и питаются. Я не знаю, Петька. Не могу тебе что-то вот прямо сейчас ответить. Мне посмотреть надо. С теми же башкирами поговорить. Я-башкира-то в глаза не видел, как я судить могу?

— Уфа! — раздался возглас Федотова, который подскакал ко мне. Пропуская моего адъютанта строй охраны распался, открыв для него своеобразное окно, которое сразу же закрылось, стоило Федотову пересечь незримую черту. — Будем заезжать, Петр Федорович?

— Конечно, будем. Все как и обговаривали. Коням отдых нужен, да и мы уже еле в седлах держимся, — я посмотрел вперед, даже руку ко лбу подставил, загораживаясь от солнца, чтобы лучше все рассмотреть. Ну что же, хоть на башкир посмотрю, — усмехнувшись собственным мыслям, я чуть прибавил скорость. Никогда в Уфе не был, вот и довелось любопытство удовлетворить.

Глава 12

Уфимский Кремль был деревянный. Не отдельные его строения, а весь целиком до последнего запора на последних воротах. Да и в самой Уфе каменных домой почитай и не было вовсе.

Встречать великокняжеский поезд выбежал невысокий офицер с явными азиатскими чертами, придерживающий на боку саблю. Расположение строений в городе было таково, что въезжали мы фактически в Кремль, за стенами которого уже раскинулся сам город.

— Полковник Тевкелев, ваше императорское высочество, — офицер придержал за уздцы моего коня, чтобы я сумел без проблем спуститься. Хотя у меня вроде бы никаких проблем в последнее время в плане поездки на лошадях не было, но да Бог с ним, хочет именно так выразить свое уважение, пускай подержит лошадь, я не против. — Кремль готов принять высоких гостей. Ваши покои, и покои Великой княгини готовы, — отрапортовал Тевкелев, а я уставился на него так, что просто физически чувствовал, как расширяются глаза.

— Простите, полковник, вы сказали, Кремль? Мы с супругой будем жить в Кремле? — и я, задрав голову, принялся осматривать это сооружение, хоть и не такое древнее, как Московский Кремль, но тоже весьма впечатляющее. — То есть, вы хотите разместить нас вот прямо здесь, считай, что на пороге? Полковник, кто вам отдал такой приказ? Я очень сильно хочу посмотреть в глаза этому человеку.

— Но, ваше высочество, в Уфе только и исключительно в Кремле есть покои, достойные вашего высочества, — Тевкелев явно растерялся, я же с трудом удержался, чтобы не закатить глаза.

— Полковник, я сейчас не о комфорте беспокоюсь, а о безопасности, прежде всего Великой княгини. Этот Кремль первым примет на себя возможную атаку, если на город нападут извне. А если случится пожар? Мы же здесь все окажемся запертыми в одну огромную ловушку.

— Ваше высочество, ну откуда здесь может случиться нападение или пожар? — запротестовал Тевкелев.

— Я не могу рассчитывать на снисхождение судьбы, особенно, если речь идет о моей семье. А в нашем случае, не стоит недооценивать различные случайности, которые на самом деле очень редко бывают случайными, — перебил я полковника. — Показывайте, какие именно покои приготовили для нас, и будьте готовы к тому, что я что-то поменяю в расположении комнат.

Все время, пока мы ходили с Тевкелевым и присоединившимися к нам Румянцевым, Криббе и Штелиным, весь остальной поезд ждал, кое-как поместившись на самом большом дворе Кремля. Это был даже не двор, а небольшая площадь, абсолютно пустое пространство между чем-то, напоминающим терем, и кремлевской стеной, точнее ее частью, ограниченной двумя башнями.

В конце концов хмурый Криббе ткнул пальцем в тот самый терем, во дворе которого расположился поезд.

— Их высочества и особы к ним приближенные, расположатся здесь, — проговорил он тоном, не терпящем возражений.

— Но... — попытался что-то возразить Тевкелев, жестикулируя и пытаясь таким образом показать, что это явно не то место, куда можно поместить великокняжескую чету.

— Алексей Иванович, — закипающего Гюнтера оттеснил в сторону Штелин. — Вы же понимаете, что для нас безопасность их высочеств является самым важным в данной поездке. Здесь царит страшная скученность. Его высочество был абсолютно прав, предполагая, что, не дай Бог, конечно, случится пожар, то сгорит все, абсолютно все. Но это здание является исключением. Во-первых, оно достаточно просторно, чтобы вместить и их высочеств и всю их свиту. Во-вторых, пространство перед ним пустое, то есть легко разместить охрану, которая заметит любое неположенное шевеление. Ну, и, в-третьих, только у этого здания я увидел признаки наличия подземного хода, ведущего за пределы городской стены. Он функционирует?

— Я не знаю! Уфа даже не мой родной город, и у меня было чрезвычайно ограничено время, чтобы хотя бы привести Кремль в порядок, — Тевкелев махнул рукой. — Мне проверить ход?

— Конечно, это первое, что вы должны были сделать, — Криббе провел ладонью по лицу и повернулся в мою сторону. В то время, когда у них шли разборки, я делал вид, что любуюсь охренительной шлифовкой дерева. Все действительно было сделано на совесть, только это не помешало мне засадить в палец занозу. Теперь она мне мешала, кололась и доставляла кучу неудобств. Охота было засунув палец в рот, но я, проклиная себя за глупость, повернулся к Криббе, который вот уже полминуты смотрел на меня, ожидая, что я обращу на него внимания.

— Да, Гюнтер, ты что-то хотел мне сказать?

— Ваше высочество, вы же не будете против, если вас и ее высочество Марию Алексеевну разместят именно здесь? — и он указал рукой на терем, словно я не присутствовал при их споре с Тевкелевым и понятия не имею, о чем, собственно, может идти речь.

— Нет, Гюнтер, я вовсе не буду против, — и, повернувшись к полковнику, сжавшему тонкие губы так, что они превратились в одну тонкую линию, я спокойно произнес. — Господин полковник, это возможно? — он кивнул, и я продолжил. — Тогда, может быть не будем медлить, а то Великая княгиня уже порядком утомилась, сидя в карете с невозможностью выйти и размять ноги.

— Как вам будет угодно, ваше высочество, — Тевкелев поклонился и направился обследовать подземный проход, кивнув одному из солдат, охранявших Кремль, чтобы тот следовал за ним.

Я направился к Машкиной карете, чтобы подать ей руку, когда она будет вылезать из кареты, но тут ко мне подошел невысокий сухощавый уже немолодой человек, держащий в руке трость. Я не заметил в нем потребность опираться на эту самую трость, вероятно, он носил ее как предмет гардероба. Так как мы стояли между поездом и домом, в котором мне предстояло жить в течение нескольких ближайших дней, то задержать данного господина никто не успел. К тому же он уже находился на территории Кремля, а значит был проверен и перепроверен. К тому же тот же Петька Румянцев, да и Штелин явно его узнали и обменялись кивками. Да и Лопухин, обычно отслеживающий подобные приближения к моей персоне, потому что он чрезвычайно серьезно отнесся к своему назначению, не проявил никакого волнения.

— Позвольте представиться, ваше высочество, Иван Неплюев, — он поклонился, подойдя еще ближе. — Не сочтите за дерзость, но я счел момент весьма подходящим, чтобы представиться и попросить вас принять меня, дабы обсудить насущные проблемы.

— И чьи же насущные проблемы вы хотите со мной обсудить, господин Неплюев? — я смотрел на него наклонив голову набок. — Неужто свои проблемы решили обсудить? Вы же не будете разочарованы, если я вам напомню, что личные проблемы подданных Российской империи не находятся в моем ведении?

— Свои проблемы я предпочитаю решать сам, ваше высочество, — спокойно и с достоинством опытного дипломата ответил Неплюев. — Более того, я очень не люблю, когда кто-то пытается их за меня решить. Но у меня много нерешенных вопросов, связанных с доверенным мне краем, к которому с недавних пор, благодаря нашему славному полковнику Тевкелеву, который куда-то так спешно направился, даже не поприветствовав меня, присоединился Малый жуз.

— А о каком крае идет речь? — я сразу же перестал ерничать и внимательно посмотрел на этого человека с обветренным, словном выдубленным ветрами лицом.

— Полагаю, что впоследствии он будет называться Оренбургская губерния, тем более, что ее величество государыня Елизавета Петровна очень высоко оценила значение в защите от набегов недавно созданного города Оренбург, но пока нет официального статуса, мы называем его просто край, ваше высочество, — Неплюев в очередной раз склонил голову в поклоне.

— Вот как, — я задумчивым взглядом проводил двух дюжих мужиков, пронесших мимо меня большой сундук с моими вещами, и обернулся на карету жены. — Петька, позаботься, — Румянцеву не нужно было разжевывать. Он все прекрасно понял, и, кивнув, поспешил к Машкиной карете, чтобы помочь ей выйти. Я же вновь посмотрел на Неплюева. — Вот что, а давайте мы с вами не будем тянуть с обсуждением этой действительно важной темы. Надеюсь, нам помогут найти коморку, в которой мы с вами и Олсуфьевым, если он, конечно, во всей этой суете найдется, а также с господами Криббе и Штелином, можем расположиться.

Олсуфьев нашелся быстро. Точнее, он подскочил ко мне в тот самый момент, когда Неплюев вместе с Криббе и Штелиным зашли в терем, чтобы стребовать нечто вроде кабинета у перепуганного парнишки, который долго не мог понять, что от него вообще нужно. Парнишка был из башкир, и совершенно точно не мог быть дворовым холопом. По-моему, он вообще здесь жил по каким-то неведомым мне причинам. Но объяснить его статус ни мне, ни моему сопровождению было попросту некому. Тевкелев похоже пошел в подземелье, а попал в Нарнию, а градоначальник вообще не появился. Я даже не знал, кто именно в Уфе сейчас является градоначальником.

Похоже, что этот вопрос задавал себе не только я, но и Ушаков, который только что уехал с Кремлевского подворья, бормоча себе под нос что-то про отрезанные яйца и отвороченные головы, но, может быть, мне это просто показалось. Как я понял, или здесь отделение Тайной канцелярии не было создано, или же сотрудники данного отделения занимались не пойми чем, а вовсе не тем, чем должны были заниматься, если отделение Тайной канцелярии всего же существовало. Андрей Иванович очень остро реагировал на любые нарушения в реформации Тайной канцелярии. Он и свой пост-то оставил в Петербурге, чтобы лично убедиться в том, что все в полном порядке и работает как часы. Слухи летели исправно впереди нас, и в каждом следующем городе нас встречали все более и более подготовленные к великокняжескому визиту главы, купцы, старосты общин и все мало-мальски значимые люди, потому что спрогнозировать, куда меня понесет нелегкая, было чрезвычайно сложно. И вот мы приехали в Уфу, где нас как будто вовсе не ждали. Поручили полковнику Тевкелеву, который вообще к данному городу не имел отношения, побыть главным распорядителем и самоликвидировались. И вот теперь Андрей Иванович, горя праведным гневом хотел выяснить, а, собственно, почему так произошло. Я его не задерживал, мне тоже было интересно узнать, что же здесь происходит.

Олсуфьев быстро выяснил все у того же мальчишки-башкира, где расположились господа, и куда нам с ним нужно пройти. Парень, похоже, уже смирился с тем, что его назначили таким вот негласным распорядителем великокняжеских покоев, и просто пошел впереди, показывая дорогу. Пока мы шли, Олсуфьев быстро и кратко дал мне характеристику на Неплюева: кто, чем занимается, выдающиеся дела, семья — все очень сухо, сжато, но мне хватило, чтобы составить первое впечатление.

Мы с моим секретарем зашли в комнату, она располагалась на первом этаже и кабинет напоминала мало, но в ней был стол, несколько кресел и достаточное количество свечей, чтобы разогнать царивший полумрак. Тем более, что окон здесь как раз-таки не было.

Криббе стоял, скрестив руки на груди за одним из кресел, оно, скорее всего, было предназначено именно мне, а Штелин и Неплюев расположились в двух других, стоящих напротив массивного стола. Когда я вошел, они быстро вскочили на ноги и синхронно поклонились. Я стремительно прошел к предназначенному мне креслу и взмахом руки предложил им садиться. Олсуфьев расположился чуть в сторонке за небольшим столиком, на котором расположил несколько чистых листов, чернильницу, презентованное мною перо и коробочку с песком, чтобы посыпать им написанное.

— Ну что же, Иван Иванович, — я пристально посмотрел на сидящего напротив меня Неплюева. — И о чем же вы так хотели поговорить со мной, что рискнули ради этого нарушить все мыслимые и немыслимые правила?

— Я хотел поговорить, ваше высочество, о Оренбургской комиссии, которая уже давно перестала быть тем, чем она представлялась ее создателю Ивану Кирилловичу Кирилову. Из торговой комиссии, действия которой были бы основаны на дипломатических отношениях, она превратилась в карательный орган, а также на ее плечи легла задача строительства крепостей и всяческое укрепление наших рубежей, — горячо воскликнул Неплюев.

— И вы считаете, что подобное положение дел неверное? — я приподнял бровь. Если честно, то именно сейчас я почти полностью потерялся в определениях, потому что понятия не имел ни о какой Оренбургской комиссии.

— Конечно, — Неплюев кивнул. — Я понимаю, когда комиссию возглавил Урусов Василий Алексеевич, начались все эти бунты, которые, похоже, никогда полностью не прекратятся. Урусов был военным офицером, он привык решать проблемы силовыми методами и, возможно, в то время это работало, но сейчас, когда бунты чуть-чуть приутихли, задачи комиссии по сути не изменились.

— И что вы предлагаете, Иван Иванович? — я поставил локти на стол и соединил пальцы рук домиком, поглядывая на Неплюева поверх своих рук. — Я все равно не смогу изменить ни статус, ни поставить новые задачи перед комиссией. Это может сделать только государыня наша Елизавета Петровна.

— Я это понимаю, ваше высочество, правда, понимаю, — Неплюев выдержал небольшую паузу и продолжил. — Но вы вполне сможете отписать государыне о существующем положении дел. И есть большая вероятность того, что она вас послушает. Все-таки военными делами должны заниматься военные.

— Насколько я знаю, у вас самого звание адмирала Российского флота, Иван Иванович, — перебил я его.

— Да, это так. И я считаю, что вполне разумею в строительстве кораблей, и даже Петр Алексеевич весьма высоко оценил мои старания, но все же большую часть времени я был дипломатом и решал различные вопросы, сидя за столом переговоров, а не на поле боя, — Неплюев снова вздохнул. — Ваше высочество, я считаю, что необходимо продолжить изучение Аральского моря и продолжить попытки найти выход к империи Великого могола. Мы должны начать торговать с Индией. Это будет весьма выгодно для всей Российской империи.

— Так я и не спорю, — я расцепил пальцы и откинулся на спинку кресла. — Вот только я считаю, что именно сейчас пытаться найти сухопутные торговые пути в Индию — преждевременно.

— Но, ваше высочество...

— Не перебивайте меня, Иван Иванович, — я поднял руку. Неплюев замолчал, но его взгляд просто излучал недовольство. Хреновый из тебя дипломат, если не умеешь с каменной физиономией сидеть и слушать оппонента. С минуту мы боролись взглядами, и только когда он отвел взгляд, я понял, что одержал маленькую победу, а намек на бунт подавлен в зародыше. — Да, я считаю преждевременным лезть в Индию через все жузы, Джунгарское ханство, Бухару и другие столь же дружелюбные к нам страны. Океаны, вот в какую сторону необходимо работать. Нам нужен выход в Черное море. В идеале все проливы. Оставьте пока эту лужу — Арал батырам. Мы должны выйти в океан и лишить Англию и Голландию права диктовать всем там свои условия.

— Это будет сделать непросто...

— Уж не сложнее, чем пробиться через все те страны, о которых я только что упомянул к Индии, — я усмехнулся. — У нашей империи есть для этого много задатков, но у нее нет самого главного — кораблей. Нет кораблей и хороших морских школ. А человек, способный все это создать, наладить по всей стране кузнецу этих ресурсов, мечтает о том, чтобы через степи пешком уйти в Индию. Это ли не дурость, Иван Иванович?

За моей спиной дернулся Криббе, который более других был посвящен в мои планы, но даже для него кое-что из моей речи стало откровенностью.

— Вы сейчас говорите прямо как Рычков Петр Иванович, ваше высочество, — проворчал Неплюев, глубоко задумавшись.

— Кто такой этот Рычков? — я смотрел с любопытством.

— Мой помощник. Прекрасный топограф и переводчик, знает больше семи языков и вдобавок различные диалекты в основном восточных народов. Просто идеальный помощник, но такой же романтик, каким предстали передо мной вы сейчас, ваше высочество.

— Вот как, — я прищурился. — И в чем же заключается наш с этим Рычковым романтизм?

— Вы всерьез считаете, что мы сможем дать укорот в море англичанам и голландцам. И португальцам до кучи, — в голосе Неплюева прозвучало сожаление.

— То есть, вы считаете, что мы можем вполне себе легко одолеть казахов, джунгаров, персов, может быть, даже османов, а также полчища Великого могола, но по какой-то необъяснимой причине спасуем перед теми же англичанами?

— Ну вы и сравнили, ваше высочество, — протянул Неплюев. Штелин выглядел как филин, переводя взгляд с меня на него и обратно, даже Олсуфьев выражал всем своим видом растерянность. — Как вы можете сравнивать кочевников с высокоразвитыми нациями?

— Вы правы, их невозможно сравнить, кочевников гораздо больше, — жестко прервал я Неплюева. — Вам напомнить, как орды под предводительством Тамерлана и Чингисхана фактически мир завоевали? Их больше, чем даже нас, но вы абсолютно уверены в нашей победе. Почему?

— Ну, у нас много огнестрельного оружия, тактика...

— Бросьте, — я махнул рукой. — Если сейчас дверь откроется, и сюда войдет джунгар с сундуком, полным алмазов и попросит продать ему пушек, знаете, что я сделаю? — я насмешливо смотрел на их вытянувшиеся лица. — Правильно, тоже, что и вы, я продам ему столько, сколько он захочет купить. Все, проблема оружия решена.

— Да, но... — Неплюев наморщил лоб, пытаясь придумать еще какие-нибудь аргументы, но они не придумывались. К тому же, даже дед сидящего перед ним сейчас юноши в свое время говорил, что нет непобедимого врага, любого можно победить, было бы на то желание.

— А ведь когда-то шведы считались гораздо опаснее тех же англичан, вот только деду моему позарез нужен был выход в Балтийское море. И где сейчас те шведы? — я не отрываясь смотрел на Неплюева, в котором бурлили сомнения. — Этот ваш Рычков сейчас здесь, в Уфе?

— Да, он же мой помощник.

— Отлично, — я задумался, затем резко встал из-за стола, заставив тем самым сидящих людей подскочить со своих мест. — Вот что, мне нужно многое обдумать. Через три дня приходите к полудню сюда вместе с Рычковым. Очень может быть, что я действительно буду ходатайствовать перед государыней о вашем новом назначении, вот только не на пути к Индии.

— Я благодарю вас, ваше высочество, за удостоенную меня беседу, — пробормотал Неплюев. — И конечно же прибуду в назначенный час.

Поклонившись, бывший адмирал, бывший дипломат, а сейчас кто-то вроде губернатора, выскочил из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

— Да садитесь вы уже, не стойте над душой, — я обхватил себя за плечи и прошелся по комнате. Самое интересное, что сейчас, говоря все это Неплюеву, я говорил прежде всего самому себе. Я действительно хочу выкинуть Англию и Голландию с морей-океанов. Чтобы связь между метрополией и их колониями была максимально нарушена. Без получения ресурсов с материка, прежде всего в виде мозгов, у Америки есть все шансы остаться заштатной колонией, которую просто раздербанят и приберут по частям к рукам более сильные и наглые. Я ведь не благородный герой, и не собираюсь с ними честно драться. В клубе Ушакова на меня уже куча лучших шулеров работает. Тот же Андрей Иванович с удовольствием принял новые правила игры, и другие примут. Такие, как Турок. Честные и благородные мужчины, вроде Румянцева, Лопухина, Саши Суворова — они будут цветом нации, а мы потихоньку подготовим им место на пьедестале убрав конкурентов. Луиза Ульрика меня понимает, как никто другой. Мы с ней в этом похожи. Кстати, надо бы узнать, как моральное уничтожение датской августейшей семьи происходит? Ушаков пару парней выделил, и они даже успели к наследнику внедриться в ближайшее окружение, чтобы еще больше разлагать его изнутри. Правда, судя по докладу, который догнал нас где-то неподалеку от Самары, разлагать там уже практически нечего, но парни стараются. Да и королева начала корки мочить — это уже работа Лизоньки. Толи еще будет.

— Ваше высочество, — подал голос Криббе. — Я примерно понимаю, что вы собираетесь сделать с Голландской Ост-Индийской компанией, но...

— Я на полном серьезе хочу лишить их флота, — развернувшись и посмотрев на серьезные лица своего ближайшего окружения, я улыбнулся. — Их проблема состоит в том, что флот у них весь, в полном составе находится в частных руках. И в данном случае именно я буду тем самым джунгаром с сундуком алмазов под мышкой. — Помолчав, я задумался, затем тряхнул головой. — Нужно только, чтобы корабли вернулись в целости и сохранности. Ну а теперь, пойдемте уже посмотрим, куда нас поселили. Надеюсь, я не буду как сказочный царевич в светлицу к жене через окно лазить.

Глава 13

— Где ты так долго был, Алексей Иванович? — Неплюев мерил шагами комнату, которую снял Тевкелев на единственном постоялом дворе, располагавшимся совсем недалеко от Кремля. Комната была достаточно большая, и они по здравому размышлению решили делить ее, тем более, что кроватей здесь стояло две. Все остальные комнаты были заняты, как и более-менее приличные дома, куда на короткий постой разместили гвардейцев из свиты Великого князя. В целом же Уфа еще никогда не знала такого нашествия гостей. Городок был маленьким и не мог обеспечить комфорт всей свите Великокняжеской четы, присутствующих в поезде.

— Я-то? — раздраженный Тевкелев, грязный, весь в пыли и ошметках паутины, вошел в комнату, снял камзол и швырнул его в кресло. — Я проверял подземный ход, ведущий из Кремля за пределы городских стен.

— Ну и как, проверил? — Неплюев остановился, осмотрев полковника с ног до головы.

— О, да. И теперь единственное, чего я хочу — смыть с себя всю эту грязь и переодеться, — Тевкелев скривился, когда его взгляд упал на лежащий в кресле камзол. — Вот что я хочу тебе сказать, любезный мой, Иван Иванович, сдается мне, что эти заговоры башкирские никогда не закончатся. Они всегда будут мутить воду, вот помяни мое слово, и тебе придется подавлять восстание, если где-нибудь в этих краях задержишься.

— Мне хотелось бы поспорить, но, скорее всего, ты прав, Алексей Иванович, — Неплюев только головой покачал. — Нам нужна их земля, и соль, которую можно на ней добыть. К несчастью, башкирам нужно тоже самое.

— Да соль стала просто камнем преткновения. Точнее не сама соль, а пошлины, которые с добычи этой соли башкиры ни в какую не хотят платить, — Тевкелев рывком открыл дверь и заорал. — Васильев! В этом захолустье можно уже смыть с себя всю эту паутину, или мне нужно для этого кого-нибудь убить?

— Успокойся, Алексей Иванович, — Неплюев долго смотрел в стену, а затем повернулся к Тевкелеву. — Кстати, Великому князю известны эти проблемы с башкирами и солью, мне об этом Штелин рассказал, когда выскочил из кабинета вслед за мной. в его возрасте проявлять такую прыть даже не солидно как-то, но это подтверждает мою теорию о том, что Петр Федорович себе на уме, и никто из его ближнего окружения на самом деле не имеет на него большого влияния.

— Что, и даже Великая княгиня? — Тевкелев усмехнулся.

— Петр Федорович испытывает определенную нежность к своей молодой супруге, но вряд ли он позволит ей диктовать ему условия, — Неплюев усмехнулся. — По слухам, которые даже в мое захолустье докатились, единственная женщина, которая как-то пыталась влиять на мнение его высочества, была Луиза Ульрика Прусская. Так там дым стоял до потолка. Слуги попрятались, думали, что до обоюдного смертоубийства дойдет.

— Что и государыня не пытается? — Тевкелев смирился с тем, что его горячая вода где-то потерялась по дороге и рухнул в кресло, прикрыв ладонью лоб.

— Она безусловно направляет племянника, но, вот у меня складывается впечатление, что он вежливо кивает, а выйдя от тетушки тут же забывает практически материнские наставления, — Неплюев оглянулся, словно проверяя, не прячется ли где-то за спиной вездесущий Ушаков, который и за меньшее обсуждение августейшей семьи тащил провинившихся в пыточные.

— Так что Штелин сказал про соль и башкир? — Тевкелев действительно выглядел заинтересованным.

— Великий князь выслушал величину проблемы и заявил, что давно пора государству становиться единственным продавцом соли. Мол, добывает пусть кто хочет, но сдает ее только в государственные пункты приема. И тогда тем же башкирам, да и не только башкирам объявить, что никакой пошлины они не платят, а просто величину этой пошлины включить в стоимость продаваемой соли. Наценка будет незначительная, и не будет практически ощущаться, зато все останутся довольны.

— А соляных бунтов не возникнет? — Тевкелев привстал, задумчиво глядя на старого друга.

— В том-то и дело, что нет. Ведь налога на соль как такового не будет вовсе. Она может быть даже упадет в цене по сравнению с той, что сейчас. Максимум кто может остаться недоволен — это купцы, сколотившие состояние на соли, и при этом Петр Федорович пристально на Строганова посмотрел. Но это дело перспективы, добавил он тогда, хотя лично он сам так и поступил бы. Соляных копей в стране не так уж и много, а найти укорот на промышленников и купцов не в пример легче, чем раз за разом подавлять восстания тех же башкир. Тут, конечно, надо все обдумать и не повторять ошибок Петра Алексеевича, но выход из подобной ситуации найти можно. Сначала на какой-нибудь одной губернии все варианты попробовать и, выбрав наиболее действенный, утвердить в форме высочайшего указа.

— Думаю, что толк из него будет, если крылья на взлете не обломают, — Тевкелев только головой покачал.

— Не должны. Во-первых, напролом Великий князь не лезет, осторожничает. То, что купцов заставил города обустраивать, так ведь им выбор предложили, или в острог за то, что фактически казну разоряли, а за это Елизавета Петровна не только язык прикажет вырвать, но еще чего похлеще, или же все украденные деньги в те же дороги вложить. Не трудно догадаться, что предпочли многие сделать. Ну, и, во-вторых, он очень быстро с Ушаковым спелся, да так, что вся Тайная канцелярия сейчас под патронажем Петра Федоровича находится, изменений вон сколько затеяли. А это, дорогой мой, Алексей Иванович, значит очень много.

— А что с землями?

— А вот с землями сложнее, — Неплюев вздохнул и сел в другое кресло. — Они же не просто так нужны, в бирюльки играть на них, а промышленные мануфактуры устанавливать. Стране они нужны, что воздух, или всегда в догоняющих останемся. Самый простой способ избежать конфликтов, это сделать так, чтобы сами башкиры мануфактуры начали открывать, но...

— Это практически невыполнимо, — Тевкелев покачал головой.

— Вот и я о том же. Так что проблема землицы пока никак неразрешима.

— Алексей Иванович, можешь мыться идти, — дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась голова солдата. Тевкелев вскочил.

— Ну, наконец-то, — и выбежал из комнаты, оставив Неплюева сидеть в кресле, пребывая в глубочайшей задумчивости.

***

— Ксения Митрофановна, вы сегодня само очарование, — Ксения вздрогнула и подняла взгляд на возвышающегося над ней Турка, который подхватил тонкую ручку и поднес ее к губам.

— Доброго вам дня, Андрей Иванович, — ровно ответила Ксения, попытавшись высвободить руку, но Турок не дал ей этого сделать. — Что вам еще от меня надобно? Я все сделала, как вы просили, и Жан Грибоваль...

— Целиком и полностью у ваших ног. И настолько он плотно увяз, бедолага, что даже не заметил отсутствие в поезде Данилова, из-за которого, собственно и проделал весь этот путь, — Турок улыбнулся, ловко переложил руку Ксении себе на согнутый локоть. — Прогуляемся?

— А у меня есть выбор? — в голосе молодой женщины прозвучала горечь.

— На самом деле выбор есть всегда, — мягко прервал ее Турок. — Но свой выбор вы уже сделали. К тому же, признайтесь, месье Грибоваль такой красивый и обходительный молодой мужчина, что вы не принесли себя в жертву, отнюдь.

— Чего вы хотите? — повторила свой вопрос Ксения, задав его несколько по-другому.

— О, я так много чего хочу, — протянул Турок. — Но, боюсь, все это маловыполнимые желания. А вот вы можете кое-что сделать. На самом деле, я всего лишь пришел вас пригласить к его высочеству, который хочет с вами побеседовать с глазу на глаз.

— Его высочество хочет со мной побеседовать? — Ксения внезапно почувствовала, что у нее пересохло во рту.

— Я именно так и сказал, — Турок ослепительно улыбнулся.

— Когда? — Ксения изо всех сил старалась успокоить бешено колотившееся сердце. Она боялась Петра Федоровича. Это был совершенно иррациональный страх, который никак не был связан с каким-либо объективными причинами. Петр никогда не делал ей ничего плохого, он не ругал ее, не, упаси Господи, поднимал руку, да она даже ни разу и словечком с ним не перекинулась. Более того, Ксения была абсолютно уверена, что он и не знает о ее существовании. И это ее вполне устраивало, потому что совсем молодой еще мужчина, даже можно сказать юноша, одним своим видом внушал ей трепет. Ксения всегда знала, что нравится мужчинам, но в этом случае она все еще продолжала молиться, чтобы взгляд Великого князя не упал в ее сторону, потому что в этом случае она понятия не имела, что будет делать.

— Сейчас, — Турок одним словом разрушил все ее надежды на то, что она успеет взять себя в руки и подготовиться к этой встречи.

— Но я не одета подобающе, и...

— Его высочеству не важны подобные вещи. Если вы заметили, то сам он предпочитает простоту и скромность в одежде, — чопорно произнес Турок, увлекая ее к тому самому терему, который выбрали приближенные к Великому князю люди для проживания великокняжеской четы в Уфе. Ксения и пискнуть не успела, как оказалась в небольшой комнате без окон, темноту которого превращали в полумрак горящие в канделябрах свечи. — Ксения Митрофановна Алексеева по вашему приказу прибыла, ваше высочество, Петр Федорович, — Турок уже представлял ее стоящему в тени Великому князю, которого Ксения вообще не видела, только невысокий силуэт в глубине комнаты.

— Ну ты и скажешь, Андрей, приказу, — раздавшийся голос заставил Ксению вздрогнуть, а Великий князь тем временем вышел на свет и указал рукой в кресло, стоящее рядом с небольшим столиком. — Просьбой, всего лишь просьбой. Я чрезвычайно рад, Ксения Митрофановна, что вы нашли время и ответить на мою просьбу положительным образом. Прошу вас, присаживайтесь. Может быть велеть принести чай, или же вы кофей предпочитаете?

— Нет-нет, благодарю вас, ваше высочество, но я совершенно не хочу пить, — хотя именно сейчас Ксения и от вина не отказалась бы.

— Как пожелаете, — Турок тем временем подвел Ксению к указанному креслу и помог в нем устроиться. Как только молодая женщина села и расправила пышные юбки, Турок поклонился Петру и вышел, прикрыв за собой дверь. Одна свеча в этот момент затрепетала и погасла, а комната еще больше погрузилась в полумрак. В этой комнате было очень душно, и Ксения спустила с плеч кружевную шаль, которую набросила перед тем как выйти прогуляться, спасаясь от осенней прохлады. По виску пробежала противная капля пота, и Ксения никак не могла понять то ли испарина на лбу выступила из-за духоты, то ли от волнения. Молчание тем временем затягивалось. У нее очень быстро затекла спина, захотелось расслабиться и откинуться на спинку кресла, но Ксения никак не могла себе этого позволить.

— Вы очень красивы, вы знаете это? — голос Петра раздался за спиной, и Ксения вздрогнула, почувствовав, как он дотронулся до ее шеи, а затем провел пальцами по плечу, переходя со спины на грудь. Но дойдя до ключицы и обведя ее, пальцы исчезли, а Петр вышел у нее из-за спины и сел в кресло, стоящее напротив ее. — Расслабьтесь. Я не причиню вам вреда. Почему вы меня так боитесь?

— Я не... — во рту пересохло и голос прозвучал глухо.

— Умоляю вас, не лгите мне, — он слегка наклонил голову набок. — Так почему вы меня боитесь?

— Я не знаю, ваше высочество, — совершенно искренне ответила Ксения, гадая, зачем он вообще ее позвал.

— Вы теряетесь в догадках и мысленно перебираете все свои грехи и грешки мнимые и настоящие, пытаясь вычислить тот, из-за которого я вас пригласил на беседу, — он усмехнулся, а Ксения почувствовала, как краска залила скулы. К счастью в комнате было темно, и увидеть, как она покраснела, было невозможно. — А ведь я всего лишь хочу поговорить с вами о нашем общем друге, месье Грибовале.

***

Я сидел в кресле и задумчиво разглядывал Ксению Алексееву, которая так ловко окрутила Грибоваля, что тот даже дернуться не мог. Она так старательно меня боялась, хотя я мог бы поклясться, что никогда с ней не сталкивался настолько близко, чтобы начать вызывать столь противоречивые чувства, которые сейчас были написаны у нее на лице большими буквами. Когда я произнес имя Грибоваля, она распахнула глаза и посмотрела на меня так удивленно, что на мгновение даже забыла о том, что должна меня бояться.

— Простите, ваше высочество, вы хотите поговорить со мной о Жане? Но... господин Лобов заверил меня, что мне не придется шпионить за ним. Жан очень хороший человек и я не хочу предавать его доверие.

— Весьма похвально, — я улыбнулся. — Но мне неинтересны его маленькие секреты. И Андрей Лобов был прав, когда говорил вам, что вы не будете шпионить за человеком, к которому явно неравнодушны. Мне интересно только одно, он сделал вам предложение?

— Он намекал о такой возможности, — уклончиво ответила после секундного замешательства Ксения.

— Отлично, просто отлично, — я только что руки не потер. — Ксения, прекрасная и умная женщина обычно беспощадна, и я говорю это не для красного словца. Грибоваль когда-нибудь излагал желание поработать на Фридриха Прусского в вашем присутствии?

— Да, он говорил, что хотел бы послужить этому безусловно талантливому полководцу, — уклончиво ответила Ксения.

— Вы обязательно должны уговорить его сделать это. Боле того, вы должны будете убедить Грибоваля, что службу у прусского короля лучше всего проходить в Дрездене и Лейпциге.

— Что? — она удивленно моргнула. — Но каким образом я сумею сделать это?

— Скажите, что всю жизнь мечтали посетить именно эти города, — я пожал плечами. — Неужели вы думаете, что месье Грибоваль не уступит в такой малости любимой женщине, особенно, если его желание совпадает с его?

— Я не понимаю...

— А вам и не нужно, — я улыбнулся. — Вы должны убедить его, что ехать дальше не можете и попросите увезти вас в Дрезден, и поступить на службу к Фридриху. Все, большего от вас никто не требует, кроме одной малости, принять на службу весьма расторопного малого, который поедет с вами в Саксонию. Ну а ежели случится так, что не сложится у вас с месье Грибовалем, то вы всегда сможете вернуться домой. Думаю, небольшая деревенька в границах Ораниенбаума станет для вас достойным утешением и, разумеется ваше место в свите Великой княгине всегда будет ждать вас. Мария Алексеевна очень ценит ваше присутствие и будет скучать.

— Вы так говорите, ваше высочество, будто точно знаете, что король Фридрих прибудет скоро в Дрезден, и месье Грибоваль сумеет обратиться к нему, чтобы поступить на службу, — Ксения видимо устала бояться меня и теперь решила, что ей не мешало бы узнать подробности. Вот только я не собирался посвящать ее в такие деликатные дела как слежка за строящейся обороной городов.

— Скажем так, я подозреваю, что он скоро посетит Дрезден и останется в нем на некоторое время, — уклончиво ответил я.

— Может быть, мне и его требуется соблазнить, коль скоро месье Грибоваль поступит к его величеству на службу? — она иронично изогнула бровь.

— Вы не сможете этого сделать, — я усмехнулся. — У его величества весьма, хм, интересные предпочтения. Скажем так, вы не сможете этого сделать, потому что не умеете играть на барабане.

— На барабане? — она несколько раз моргнула.

— Да, именно. Вы должны уехать пока мы остановились здесь в Уфе, — мы обменялись взглядами, и я поднялся, протянув ей руку. — Не смею вас дольше задерживать, Ксения Митрофановна.

— И все же, как я объясню месье Грибовал. Мое так внезапно появившееся желание покинуть молодой двор и сбежать с ним, да еще и в Саксонию?

— Да как угодно. Можете сказать, что я скотина этакая осмелился приставать, лапы распускал и вообще склонял к весьма сомнительным забавам, — я пожал плечами. — А Саксония сейчас как раз захвачена Фридрихом и из-за нее Российская империя ведет некоторые территориальные споры с Пруссией, так что спрятаться от похотливого цесаревича именно там — очень хорошая идея.

— Да, такая версия подошла бы, если бы не одно «но», с чего бы мне отказывать вашему высочеству, ежели бы вы действительно захотели предаться со мной разным интересным забавам? — она лукаво улыбнулась, совершенно перестав меня бояться.

— Осторожно, Ксения Митрофановна, а то я вполне могу воспользоваться столь откровенным приглашением, — я улыбнулся и подвел ее к двери. Турок словно ждал этого момента, потому что дверь распахнулась, и он принял руку Ксении из моей. — Благодарю за приятную беседу, Ксения Митрофановна, — обозначив поцелуй на тыле ее кисти, я вручил нашу Елену, которая притащит с собой Троянского коня прямиком на место, Турку и кивнул Олсуфьеву, который выдернул меня от осмотра светлицы, куда посели Машку, сообщением, что башкирский старшина хочет поговорить со мной.

Турок ушел, а Олсуфьев вошел в кабинет с немолодым уже башкиром.

— Таймас Шаимов, тархан и старшина Кара-Табынской волости Сибирской даруги Уфимского уезда, — представил его секретарь. Я плохо представлял себе обычаи башкир, поэтому просто указал на кресло.

— Приветствую тебя, Таймас-батыр. Увы, предложить присесть могу лишь в кресло. Извини, ежели что не так.

— Это большая честь для меня, ваше высочество, — я мог бы и не выделываться, Таймас прекрасно говорил по-русски и знал, как себя вести перед титулованной особой. — И я с удовольствием посидел бы с вами, выпил чая, но заботы требуют от меня грубо нарушить все законы гостеприимства. К тому же, я пришел сюда просить, а просителю негоже рассиживаться, отнимая ваше драгоценное время.

— И чего же ты хочешь просить у меня, Таймас-батыр? — тихо спросил я. — Я ведь мало что могу сделать без оглядки на государыню Елизавету Петровну да на Сенат.

— Я знаю, но, может быть, вы как-то сумеете повлиять на людей, — и он вытащил из-за пазухи сложенный лист бумаги. — Это постановление Сената. Здесь сказано, что необходимо провести межевание и огородить землю под крепостями и выделенную каждой крепости полоску земли городьбой, дабы исключить вторжение на земли башкир. Постановление-то есть, вот оно, и даже межевание было проведено по всем правилам, но только приказ этот никто соблюдать не собирается, вот в чем дело.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы подобное больше не повторялось, — я наклонил голову, с трудом сдерживая рвущиеся с языка проклятье. Еще одно доказательство того, что половина указов просто шла на растопку. Подобное положение дел уже конкретно так начало надоедать. Настолько, что я готов был прямо сейчас вызвать всех причастных и устроить им допрос с пристрастием, просто для того, чтобы полюбоваться, как они крутиться начнут.

— Я верю, что вам удастся как-то обуздать людей, иначе и до беды недалеко.

— Какова же твоя вторая просьба, Таймас-батыр?

— Хочу просить, чтобы взяли вы с собой в ваше путешествие юношу. Он потомственный тархан рода Шайтан-Кудей и вскоре предстоит ему вести за собой людей. Вот только горяч Юлай без меры, если нрав свой не обуздает, то приведет свой народ не к процветанию, а прямиком в остроги. Вот я и хочу, чтобы при вас, ваше высочество, Юлай Азналин побыл, хотя бы некоторое время, — пока я размышлял, на кой хрен мне уперся башкирский парень в свите, Таймас продолжил. — Я могу его позвать, чтобы представить вашему высочеству? — я только кивнул, а что еще делать, к тому же просьба не то чтобы слишком уж невыполнимой была. Таймас тем временем быстро вышел и зашел обратно в комнату с тем самым пареньком, которого за распределителя местных хором подписали, когда на подворье въехали и пребывали в растерянности. — Вот этот юноша, о котором я говорил, — я лишь махнул рукой, подтверждая, что Таймас спокойно может заводить в кабинет башкирского парня.

— Адам Васильевич, будь другом, устрой юношу, — Олсуфьев был как всегда безукоризненным, а Таймас тут же начал откланиваться. Ладно, завтра посмотрим, что к чему, тем более, что быть нянькой я не устраивался.

Глава 14

— Как ты думаешь, Василий Никитич, Великий князь все еще в Уфе находится, или же уже несется сломя голову к Екатеринбургу? — Брылкин выглянул в окошко быстро ехавшей дороге, внимательно разглядывая пыльное облако, появившееся в поле его зрения, когда карета чуть наклонилась на повороте. — Мы никак не можем его догнать, а это, знаете ли, можно за знак Свыше принять, может быть, нам и не следует его догонять?

— Это в тебе, Иван Онуфриевич, старческое брюзжание знак подает, что такие путешествия уже не для таких старых перешников, как мы с тобой. Да что ты там такого углядел, просто не отлипнешь от окна? — Татищев раздраженно посмотрел на своего спутника. За эти дни они настолько надоели друг другу, что с трудом держались себя в рамках приличий не начиная ссориться по пустякам.

— Да сдается мне, что кто-то нас нагоняет, не щадя коня, — задумчиво ответил Брылкин, не отреагировав на подначку Татищева про старых перешников. — И дай-то бог, что это не разбойники какие. Вот что, Василий Никитич, давай-ка вооружимся, чтобы в случае нападения преподать этим татям хороший урок, такой, чтобы до конца жизни запомнили.

— Это ты, Иван Онуфриевич хорошо подметил, уж позволить себя грабить безнаказанно — это совсем последнее дело, — и Татищев вытащил из-под сиденья коробку, в бархатном нутре которой хранился прекрасный пистолет вместе со всеми принадлежностями для заряжения. Руки помнили, как это делается, и Татищев принялся оснащать пистолет, практически не глядя на то, что он делает. Брылкин, сидящий напротив, деловито снаряжал уже второй пистолет, первый, заряженный, лежал рядом с ним на сиденье.

Облако пыли приближалось к карете. Возница, увидев то же, что и Брылкин, решил уйти от явной погони, и хлестнул лошадей, которые понеслись с удвоенной силой. Пассажиров в карете начало болтать, как на корабле в шторм.

— А ну не гони, окаянный! — заорал Брылкин, умудрившись несколько раз стукнуть кулаком в стенку кареты, чтобы возница его услышал. — Запорю, сволочь!

Если возница и услышал его окрик и стук, то предпочел сделать вид, что все потонуло в грохоте копыт. Ситуация стала абсурдной в том плане, что пассажиры рисковали не дожить до встречи с предполагаемыми бандитами и свернуть шеи, находясь в карете.

Татищев сумел открыть окно, высунуть в него руку с зажатым пистолетом и выстрелить в воздух. Вот этот звук возница прекрасно услышал. Как услышали его кони, которые, хоть и испугались, но, вместо того, чтобы нестись еще быстрее, внезапно сами без понуканий замедлили шаг, а затем встали, слегка подрагивая от усталости и пережитого страха.

— Вот паразит какой, — Татищев помог сесть на сиденье упавшему на пол Брылкину и выпрыгнул из кареты на улицу, прихватив с собой один из заряженных пистолетов обер-прокурора. — Ты что козел безрогий, угробить нас с Иваном Онуфриевичем захотел? Да и лошадей едва не загнал! Самого в оглоблю впрягу, будешь тянуть карету до самой Уфы, паскудник!

Крича, Татищев размахивал пистолетом, и не давал вознице оправдаться. Наконец, возница сплюнул и ткнул пальцем куда-то за спину брызжущему слюной Татищеву. Только тогда Василий Никитич услышал топот копыт. Судя по звуку к нему приближалась одна лошадь, а так как разбойники предпочитали не нападать в одиночку, то Татищев почти не опасаясь повернулся к остановившемуся коню и спрыгнувшему на землю всаднику, который быстрым шагом подошел к нему, удерживая на голове треуголку, которая так и норовила слететь из-за внезапного порыва ветра. Увидев, что Татищев держит в руке пистолет, всадник остановился и поднял голову, чтобы Василий Никитич смог его рассмотреть.

— Ты бы пистоль опустил, Василий Никитич, — приятный баритон показался Татищеву знакомым. Прищурившись, он внимательно оглядел мужчину с ног до головы и опустил оружие.

— Петр Иванович, ты ли это? — из кареты вылез Брылкин, тоже держащий в руке пистолет, перевел взгляд на Татищева, и негромко выругался.

— Вот же, Панин, сукин сын, из-за твоей торопливости, мы тебя приняли за лихого человека, а наш возница и вовсе решил нас угробить, когда пыль тобою поднимаемую углядел, — с этими словами Брылкин отошел подальше от кареты и разрядил пистолет, выстрелив в воздух. Его примеру последовал Татищев. Возница, быстро поняв, что они собираются сделать, заранее принялся успокаивать лошадей. Его примеру последовал Панин, но, несмотря на их усилия лошади все равно вздрогнули и переступили с ноги на ногу. Когда же оружие было разряжено, Татище с Брылкиным вернулись, и обер-прокурор вперил в Панина суровый взор. — И куда же ты так несся, Петр Иванович, что нас так перепугать сумел?

— Несся я потому что подумалось мне, будто кони ваши понесли, слишком уж резво вы от меня убегать начали, — хмыкнул молодой офицер. — Только вот едва пулю не получил за доброту свою, и желание помочь ближнему, оказавшемуся в беде.

— Ой, ли, — насмешливо перебил его Татищев. — А не с тем ли прыть такая у тебя открылась, Петр Иванович, что думал ты, будто прелестницу какую спасать будешь, а не двух ворчливых государевых слуг? Да не смущайся так, о твоих лямурах уже не то что весь Петербург шепчется, уже вся Российская империя обсуждает. Уже даже брату приходится оправдываться перед государыней, когда самые изощренные слухи до нее доходят.

— Наветы это все, Василий Никитич, — насупился Панин.

— Конечно, Петенька, наветы, а как же, — хмыкнул Брылкин. — Так что тебя занесло так далеко от салонов? Почитай до Уфы уже доскакал. Небось, скоро увидим разгневанного мужа-рогоносца, от которого наш возница тоже станет убегать, за татя страшного приняв?

— Иван Онуфриевич, ну что вы, право, — Панин уже красный как свекла пытался оправдаться от насмешек двух уже немолодых мужчин, которые насели на него с двух сторон. Даже его лошадь успокоилась, и, как ему показалось, с интересом прислушивалась к разговору. — Никто за мной не гонится. Послание я везу Великому князю, ответ на его прошение Сенату и ее величеству, государыне Елизавете Петровне.

— И о каком прошении идет речь? — Брылкин тут же перестал ерничать и пристально посмотрел на Панина. — Ежели это секретная информация, то лучше не говори, ну, а если ничего секретного нет, то уважь стариков.

— Да какие вы старики? Нашли стариков, — Панин сдвинул треуголку со лба и протер испарину. Осень стояла на редкость теплая и сухая, словно сама погода благоволила путешественникам. — И нет никакого секрета в том, что его высочество еще из Тулы послал прошение о том, чтобы производить временную ротацию, как он назвал весьма емко смену губернаторов и градоправителей. Что мол, ему виднее будет со стороны, кто больше подходит куда, но так как такие решения один он принимать не уполномочен, да и не пойдет на такое, то просит дать ему полномочия временно менять людишек, а то и вовсе временно назначать на должности, ежели Андрей Иванович, который с ним поехал, чтобы хозяйство свое проверить, крамолу какую обнаружит и арест провинившегося произведет. Ну и бумаги направит к государыне на рассмотрение, или она утвердит его назначения, или не утвердит, тогда грамоты соответственные отошлет, да ему экземпляр для ознакомления. Вот утвержденные полномочия и везу.

— Надо же, умно поступает, осторожничает Великий князь, — задумчиво проговорил Брылкин. — На пролом не прет. Интересно, он сам свои мысли озвучивает, или же все-таки этот лис Штелин, да прибившийся откуда-то Криббе его устами говорят?

— Я разговаривал с его высочеством, — Татищев поморщился, вспомнив этот разговор и насмешливый, совсем не юношеский взгляд Петра Федоровича, — и вот что я могу тебе сказать, Иван Онуфриевич, Петр Федорович, естественно прислушивается к мнению своего окружения, но все его решения иной раз и вразрез могут идти с их мнением. Но они только зубы сжимают, и не противятся его воле. Да что уж там, если волчара этот Ушаков из его рук едва ли не ест, то что о других говорить? А уж Ушаков еще при Петре Алексеевиче начинал, и редко, когда не ту сторону выбирал. Да и то, умудрялся быстро доверие вернуть. У Андрея Ивановича нюх на это дело, так что делай выводы сам, а я-то свои уже сделал. Не просто же так мы с тобой в Уфу поехали.

— Ладно, отдохнули и будет, — нарушил воцарившееся молчание Брылкин. — Полезай в карету, Василий Никитич, а то мы никогда до Уфы не доедем, а доедем, так окажется, что Петра Федоровича и нет там уже.

***

— Что со мной, Гертруда, что со мной не так? — Мария упала на разобранную постель и уткнулась в подушку, которая все еще хранила запах ее мужа. Петр уже покинул ее, а она сама долго не могла встать, потому что чувствовала недомогание. Когда же Гертруда пришла, чтобы сменить простыни, как она делала это каждое утро, то обнаружилось, что причина недомогания Великой княгини в женских днях, которые она уже ненавидела лютой ненавистью, потому что они означали, что она снова не смогла понести ребенка.

— Может быть, вы еще слишком молоды, чтобы забеременеть? — Гертруда прекрасно понимала причину расстройства своей молодой госпожи, но, тем не менее, благодарила Богородицу за то, что та отодвигает момент зачатия, потому что не все женщины выживали при родах, а с недавних пор у нее грудь сжимало от плохих предчувствий. Хотя, скорее всего, она себя накручивала, и сама понимала это, но справиться со своим чувством не могла.

— Молодость никогда не была отговоркой для неспособности обеспечить трон наследником, — Мария подняла бледное лицо от подушки. — Я не могу так навредить Петру.

— А что вы можете сделать, ваше высочество? Что? Если Господь не дает пока вам ребенка, значит, так надо. И потом, вы подумали, что в этой поездке может случиться много всякого. Будет лучше, если вы скинете дитя? — Гертруда раздраженно встряхнула платье.

— Нет, не лучше, — Мария встала с отвращением глядя на кровавое пятно. — С этим надо что-то делать. Я не могу все время сидеть в своих комнатах, и носа не показывать наружу.

— Но так делают все знатные дамы, — Гертруда сочувственно посмотрела на Марию.

— А что делают не знатные дамы? Ведь та ж служанка не может не пойти работать из-за женских недомоганий.

— Ваше высочество, ну зачем вам знать это? — Гертруда сложила руки в молитвенном жесте. Ну что за неугомонная девчонка. Да еще и Великий князь только и делает, что поощряет жену, а не велит, как многие мужчины его положения не лезть в мужские дела.

— Что значит, зачем? Чтобы не стать затворницей собственного тела. Раз я не в состоянии зачать дитя, то должна как-то по-другому помогать моему супругу, а не сидеть в четырех стенах, стеная о тяготах женской доли, — Мария решительно накинула на себя тяжелый парчовый халат и подошла к двери. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь передал его высочеству, что я хочу с ним поговорить, — обратилась она к гвардейцу, охранявшему дверь в ее временные покои.

— Как прикажите, ваше высочество, — и гвардеец кивнул второму, стоящему вместе с ним на часах. Второй гвардеец подвинулся так, что перекрыл полностью проход к двери, в то время как тот, к кому обратилась Мария, быстро пошел искать его высочество, чтобы передать слова княгини.

— Вы хотите говорить о таких вещах с мужем? — Гертруда прижала руки ко рту. — Вы с ума сошли, ваше высочество.

— А с кем мне еще говорить, если ты со мной говорить отказываешься? — парировала Мария, меряя шагами комнату.

— Но вы понимаете, что говорить о таких вещах с мужчинами — это просто немыслимо, просто немыслимо!

— О чем говорить с мужчинами немыслимо? — дверь открылась неслышно, и голос Петра стал для обеих женщин полной неожиданностью.

— Гертруда, выйди, — глядя на мужа, тихо приказала Мария.

— Но, ваше высочество...

— Вон поди! — Мария даже слегка повысила голос, все еще глядя на мужа, и не обращая на бледную Гертруду, которая сделала книксен перед Петром и выскочила из спальни.

— Что случилось? — Петр нахмурился и смотрел на нее с беспокойством. Мария не знала с чего начать, внезапно осознав, что ее бравурная смелость куда-то делась, и сейчас Мария испытывала неловкость. Почти минуту она молчала, затем подошла к кровати и откинула одеяло, продемонстрировав простынь, которую Гертруда так и не успела сменить.

— Вот, — она указала на простыни рукой.

— Понятно, — Петр продолжал хмуриться. — Так что нельзя со мной обсуждать?

***

С утра у меня снова состоялся непростой разговор с Таймасом Шаимовым, которому я пытался внушить мысль, что, если башкиры будут не просто кого-то пасти на обширных пастбищах, которые подвергаются постоянным нападкам со стороны разных личностей, а конкретно разведут тонкорунных овец и баранов, да еще и в идеале поставят несколько мануфактур, на которых шерсть будут перерабатывать в отличного качества сукно, то никто их с земель сгонять не будет, если они сами не начнут лошарить и продавать их каждому, кто красиво говорить начнет. К концу визита башкирского тархана я пообещал за свой счет отправить парочку самых умных и ответственных башкир в Англия, чтобы они посмотрели, как все должно быть устроено, и принять уже решение о том, а кто они такие: кочевой народ без особых обязательств, или полноправные члены российского общества. А в ответ на его бурчание я указал на Тевкелева и спросил, а чем, собственно, башкиры от татар отличаются? На этот вопрос он ничего не смог мне ответить. Я добавил, что, если они согласятся попробовать, то Уфа превратится в центр земель башкир, а в перспективе центром губернии, и что здесь будут сформированы воинские части, возможно, что и из башкир, которые себя не увидят в роли заводчиков скота, в роли заводчиков лошадей для кавалерии, и в роли работников мануфактур. Тогда он попросил время, чтобы все обдумать. Я ему дал сутки, потому что дольше торчать в Уфе я был не намерен.

Как только Шаимов убрался, пришел Неплюев и нудно начал спрашивать о том, что я собираюсь с ним делать. Я его послал, потому что ничего я пока не решил, слишком много вопросов скопилось. И флот надо все-таки поднимать, и здесь обустраиваться. Все зависело теперь от ответа башкир. Если они согласятся и согласятся полностью соблюдать российское законодательство, то у меня высвободятся нереализованные промышленники для освоения Африки, от там им будет где развернуться. Надо бы Флемма напрячь, чтобы не расслаблялся и ускорился в изучении различных заболеваний и мер борьбы с ними. Особенно меня интересовали: чума, малярия и холера. Когда мы уезжали, я дал ему строгий наказ к моему возвращению разработать адекватные меры профилактики от завоза и распространения этой заразы. Антибиотики пока не придумали, и еще долго не придумают, просто нет таких возможностей пока. Хотя нужно подтолкнуть химиков, чтобы они совместно с физиками о новом оборудовании подумали. Но это в перспективе, а пока мы можем только не допустить эти бичи всех народов. С оспой все более-менее нормально идет, Флемм даже уговорил нескольких гостящих у Елизаветы принцесс прививку сделать. Как уж он их уговаривал, я не в курсе, но дело он свое сделал. А в Росси, после того как он все-таки упросил Елизавету привиться, это становилось модным трендом, тем более, что слухи о тюрьме, где он проводил испытания, просочились в массы, но тут я помог, каюсь. Сам статейку в газету тиснул под псевдонимом Карл Бахман. Ну и провокационные вопросики в конце, по типу, а что это мы хуже каких-то зеков? Почему их новой штукой обезопасили от страшной оспы, а народу даже не предложили? Такое всегда работает, во все времена и в любой стране мира.

Я открыл свою амбарную книгу, которую таскал с собой и сделал пометку о расширении периодических изданий включая различные «Губернские новости» куда будут обязаны впихивать нужную нам информацию.

Но что мне сделать со связью-то? Кто у нас со всякими волнами работает? Д,Аламбер? Вот пускай звуковые волны изучает, нехрен просто так зарплату совсем немаленькую проедать, может что у него и выйдет. Тем более, что у него над плечом постоянно торчат Ломоносов с Эйлером, а это реально напрягает и заставляет собраться.

Не успел я закрыть книгу, куда сделал пометку насчет ученых, как в дверь постучали и заглянул Олсуфьев, сообщивший, что приходил гвардеец, стоящий на страже покоев Марии, и что Великая княгиня желает поговорить со мной.

Я, если честно, сначала растерялся, а затем забеспокоился, все-таки Машка, отличающаяся деликатностью, могла себе позволить такое, если действительно что-то случилось.

Поэтому до спальни жены я добежал едва ли не бегом. Ну а там я застал Машу, которая о чем-то спорила со своей верной и преданной Гертрудой. Служанка действительно могла за свою птичку перегрызть горло кому угодно, и могла себе позволить немного побузить и поспорить с госпожой.

А вот когда я увидел простыни и до меня дошло, что разговор будет сейчас на очень интимную и очень далекую от любого мужика тему, то на меня накатила паника. Захотелось сбежать и не появляться у жены, ну, пару дней, как минимум.

Я даже сначала не заметил, что мы остались одни, и Машка просто вышвырнула Гертруду из спальни. А вот когда все же заметил, то почувствовал, как паника захлестывает меня с головой.

— Я понимаю, что говорить о таких проблемах с мужчинами — это как минимум странно, — Машка сжала ручки в кулаки и наступала на меня, буквально загоняя в угол. — Но это ужасно несправедливо, почему мы должны выкидывать несколько дней из своей жизни, да еще и ежемесячно, чтобы не смущать взгляды мужчин?

— Э-э-э, ну-у-у... — это было все, что я сумел из себя выдавить.

— Я понимаю, что мужчины правят этим миром, и меня это полностью устраивает, но, Петр, у меня же тоже есть определенные обязанности, которые я вынуждена бросать, только вот из-за этого! — и она указала рукой в сторону постели.

— Маш, я правда не знаю, что тебе на это сказать, — мне удалось жалко промямлить ответ. В моем мире у женщин таких проблем не было, у них была куча средств, но даже в моем мире такие темы были под запретом. — И я думаю, что Гертруда права, со мной разговаривать о таком — это последнее дело.

— Но ведь можно что-то сделать? — Машка заломила руки, чуть не плача.

— Я правда не знаю, как тебе помочь, — я посмотрел на жену сочувственно. — Ну, не знаю, воспользуйся моделью тех же кальцоне. Сделать их короче, убрать лишние разрезы, сделать завязки как-то поудобнее. Ну и использовать средства, которые можно в них вложить, чтобы они не выпадали, поддерживаемые этими кальцоне, — говоря это, я почувствовал, что у меня даже уши покраснели. А уж от лица можно было прикуривать. — Маш, почитай про Грецию, которая Древняя, про Рим. Насколько я помню, барышни, которые весталки, как-то выходили из подобного положения. По-моему, можно использовать хлопок, только его нужно очень хорошо очистить, шерсть тонкорунных овец, хлопковые ткани, да бумагу, можно вощение какое придумать, чтобы влагу не пропускали... Боже, давай остановимся, а то у меня сейчас ранний удар наступит.

— Петя, ты такой умный, — она повисла у меня на шее и принялась целовать куда попало. — Я обязательно сейчас займусь этой проблемой, потому что, если я ее не решу, то нам придется здесь задержаться, — меня передернуло от подобной перспективы, и я кивнул. — Но, если у меня получится, то как я смогу до остальных дам донести, что есть такой выход?

— Господи, да сделай дамский журнал, в котором будут подобные темы обсуждаться, — я закатил глаза. — Поверь, душа моя, ни одному мужику, если он не извращенец, не придет в голову читать ничего подобного. Ну а если у тебя получится, то запатентуем, и усовершенствуем и сделаем на этих женских штучках миллионы, поверь, вот это истинная правда.

— То есть, ты меня полностью поддерживаешь? — Маша внимательно смотрела на меня, словно ждала, что я сейчас расхохочусь и прикажу дома сидеть и не выделываться.

— Конечно, поддерживаю. Более того, полагаю, что и государыня оценить, если у тебя все получится, ведь она сейчас тоже вынуждена терять эти дни, прячась от всех в своих комнатах, — я улыбнулся и чмокнул ее в нос. — Если у тебя все, то я, пожалуй, пойду, — выскочив за дверь, я перевел дыхание и рассмеялся, затем взлохматил волосы. — Черт, вот черт. Ладно, я выжил, а теперь пойду зальюсь кофе, чтобы все это переварить.

— Ваше высочество? — я покосился на вопросительно смотрящих на меня гвардейцев.

— Ничего, все нормально, благодарю за службу, орлы, — они вытянулись, а, все еще посмеиваясь, пошел искать Олсуфьева, чтобы стребовать с него кофе.

Глава 15

— Что, Иван Иванович, не ожидали подобного? — Прошло всего два дня, после того как они прибыли в Уфу, и вот снова в дороге, теперь уже по пути своего первоначального следования в Астрахань. Брылкин потер уже порядком затекшую спину, и бросил быстрый взгляд на сидевшего напротив него в карете Неплюева. Эта ротация, проведенная Великим князем, была неожиданностью не только для Неплюева, но и для него самого и для Татищева, который вообще не мог понять, что это вообще произошло. Также новое «временное» назначение ударом обуха по голове настигло Тевкелева, который совершенно точно не хотел оставаться в Уфе дольше необходимого, и который, похоже, застрял в ней на весьма неопределенное время.

— Я только надеюсь, что Панин быстро доскачет до Москвы, где сейчас по слухам находится государыня, и это недоразумение окончательно разрешится, — Неплюев прикрыл глаза. Он понятия не имел, с чего начинать вести дела в Астрахани, просто не знал, чем живет этот регион, и на что нужно в первую очередь обратить внимание. Прикрыв глаза, он вспомнил то, что сказал ему Петр.

— Иван Иванович, я прекрасно понимаю, что вы всем сердцем приросли к этому краю, но ваши таланты я все же хочу применить там, где пока никто их толком не применял. И то, что вы столько лет служили послом в Порте, делает вас просто незаменимым человеком именно там. Нам нужен выход в Черное море, просто позарез нужен. А для этого нам нужен человек, способный понять, как крымчан, так и османов. Ну и параллельно необходимо развивать регион. Там по берегам рек просто огромное количество праздношатающихся казаков и остатков калмыков бродит. А также там просто нереально плодородная земля, способная в самую суровую годину вытащить страну из голода. Вот и покажите, на что вы способны и как талантливый администратор, и как не менее талантливый дипломат. Привлеките этих праздношатающихся к службе Российской империи, причем, в каком именно качестве вы это сделаете, мне наплевать, главное — это результат, и чтобы все были довольны, то есть никаких мятежей. Ну и плюс верфи. Нам в скором времени понадобятся большие корабли, способные пересекать океаны, и приспособленные больше к покорению именно южных морей. А чтобы вам скучно не было, пожалуй, Иван Онуфриевич Брылкин составит вам компанию. Его сейчас Андрей Иванович проинструктирует, и можете выдвигаться, путь-то неблизкий предстоит.

Неплюев встрепенулся и посмотрел на внимательно смотрящего на него Брылкина.

— Что тебе, Иван Онуфриевич, Ушаков-то сказал?

— Дело то сугубо секретное, так что не проси, Иван Иванович, не скажу. Скажу только, что как ехал я с проверкой в Астрахань, так и еду теперь и с той же самой проверкой, да еще Андрей Иванович свое дело подкинул. Эх, дела наши тяжкие, — он вздохнул и посмотрел в окно. — Я же прямо спросил у Великого князя, не кажется ли ему, что грешно вот так немолодых уже людей гонять туда-сюда? — Брылкин уставился в окно и замолчал, погрузившись в какие-то свои мысли.

— Ну, и что на это Петр Федорович ответил? — нетерпеливо поторопил его с ответом Неплюев.

— Он ответил, что ему совершенно не стыдно, что ему нельзя иметь стыд, а совесть желательно усыпить, потому что это крайне вредные образования, которые никак не нужны будущему правителю. И вообще, он советует мне думать, что таким образом заботится о нашем здоровье, мол, ежели будем не у дел по дворцам углы старческим песком метить, то очень скоро все болячки на нас свалятся и мы умрем.

— Так и сказал? — ахнул Неплюев.

— Так и сказал, потом правда хохотнул и добавил, что на самом деле из молодежи некого на такие ответственные должности ставить, что у молодежи еще ветер в голове, а вот, ежели я знаю парочку толковых отроков, то почему бы мне их в помощники не взять и заодно замену себе достойную не подготовить? И вот спрашиваю я себя, Иван Иванович, а когда он говорил серьезно, в первый раз, или во второй?

— А, по-моему, он все это серьезно сказал, хотя я, положа руку на сердце, не понимаю иной раз Петра Федоровича, — Неплюев покачал головой. — Вот тебе и опыт дипломата. А ведь я был уверен в том, что могу вести переговоры с любым человеком, и чаще всего, если и не развернуть его мнение в свою пользу, то хотя бы при своих остаться. Тут же... Вот с чего мне начать работу в Астрахани?

— А начни как с того, что у тебя, как ты сам говоришь, Иван Иванович, получается лучше всего, с переговоров. Переговариваться там, поверь мне, есть с кем. Тем более, что в средствах ты, как я понимаю, не ограничен.

— Почему я, а, Иван Онуфриевич? Почему выбор Петра Федоровича пал именно на меня? —тоскливо проговорил Неплюев.

— В тех местах почти нет крепостных, — задумчиво проговорил Брылкин. — Там почти нет крепостных, зато полно вольных людишек, которых ты и должен привлечь каким-то образом к работам. Ко всем вида работ, понимаешь? Ты должен будешь забыть про то, что половина из них беглые, и привлечь к работе, лаской ли, уговорами ли... Петр Федорович просто сказал — дай им денег и они сами прибегут, еще и отбирать лучших придется. Это мои девочки по пяти рублев на платья могут потратить, чтобы на балу блеснуть. А вот для многих те пять целковых — это то, на что семья может год жить, да еще и нищей не считаться. Тебе не кажется, что Петр Федорович хочет, чтобы ты, Иван Иванович, выстроил целую науку по тому, как можно обойтись без крепостных, и в тоже время сделать губернию богатой и процветающей?

— Но, тогда это может означать лишь одно, Петр Федорович хочет в будущем освободить крестьян из крепости? — Неплюев выглядел удивленным.

— Полагаю, что так оно и есть. Он же из своего герцогства прибыл, где крепостных уже давно в помине нет. Все за свой труд, каким бы он не являлся, получают плату. Мы ведь с тобой, вроде и государевы люди, а плату нам выделяют, да еще и раз в месяц, — Брылкин поднял палец вверх. — Ну и плюс военные городки ты должен будешь организовать, но по ним тебе инструкции придут, ежели государыня тебя оставит в Астрахани. Так что не переживай, может быть, ничего страшного и не произойдет, и вернешься ты в свой Оренбург, и забудешь ту жару Астраханскую как страшный сон.

— Петр Федорович еще предупредил, что в Астрахань его лейб-медик скоро приедет. Будет болотную лихорадку изучать. Чтобы начать уже бороться с ней, да кордоны санитарные ставить пробовать, чтобы чуму в Россию не пустить. Мне велено было не чинить никаких препятствий, даже, ежели чудачеством какие-то дела Флемма мне покажутся.

— Ну так и не препятствуй, — Брылкин пожал плечами. — Один хрен мы с тобой ни черта не понимаем во всех этих премудростях, а Флемм умный чертяка, авось и взаправду придумает, как с болотной лихорадкой бороться.

Он замолчал и оба путника принялись смотреть в окно мчащейся кареты, возница которой что есть сил хотел успеть проехать как можно больше верст, пока не начнутся дожди. Каждый думал о своем, и все чаще их мысли останавливались на Великом князе, а также на обдумывании того, что же Петр хочет в итоге получить из своих пока что немногочисленных придумок.

***

Василий Никитич Татищев пребывал в определенном шоковом состоянии, когда садился в карету, любезно предоставленную ему Романом Илларионовичем Воронцовым. Они прибыли в Уфу, чтобы помочь Великому князю во всем разобраться, но и его самого и обер-прокурора практически сразу же, после того, как Петр Федорович почитал депешу, привезенную Паниным, развели по разным углам: Брылкина забрал к себе Ушаков, пребывающий в настроении, очень далеком от значения «хорошее», а его позвал с собой Роман Воронцов, сказавший, что его высочеству сейчас некогда, и что он поручил ему Роману донести до Василия Никитича, что он едет с ними в Екатеринбург. А так как Брылкин через пару дней уезжает в Астрахань, куда он изначально и отправлялся, только не в компании Татищева, а в совершенно другой компании, то Василий Никитич остается без средства передвижения, и Воронцов с радостью приглашает его в свою карету.

И вот сейчас, так и не переговорив с Петром Федоровичем, пережив довольно вялый скандал, связанный с побегом одной из фрейлин Марии Алексеевны с прибившимся к поезду французом, он усаживался в карету, чтобы отправляться в им же основанный Екатеринбург. Скандал был единственным развлечением откровенно скучающей знати, но, так как фрейлина была молодой вдовой, к тому же не отличающейся ни знатностью, ни богатством, то в течении суток сбежавшей парочке перемыли кости, да на этом и все.

Больший ажиотаж у дам вызвало внезапное появление Марии Алексеевны. По определенным причинам она не должна была, вроде бы, появляться, но вышла, и даже приняла участие в обсуждении скандала, и сыграла пару партий за карточным столом. После этого ее окружили дамы, и они, шепчась и хихикая, удалились в подобие будуара, чтобы продолжить посиделки уже вдали от мужчин. Что они обсуждали для Татищева осталось загадкой, которую он и не стремился разгадывать, у него были другие проблемы. а вот Петр Федорович за эти дни так ни разу не появился среди Молодого двора, как их поезд называли, хотя многие из присутствующих никакого отношения к двору Великих князей не имели.

— И все же я не понимаю, зачем я еду с великокняжеским поездом? — устроившись на подушках кареты, которая по комфортабельности на порядок превышала ту, в которой он сюда приехал, спросил Татищев у устроившегося напротив него Воронцова.

— Как я понял, Петр Федорович устал во всем разбираться, буквально гоняясь за ответственными лицами, а ты, Василий Никитич, все-таки не самый последний человек на Урале, поэтому-то ты едешь с нами, чтобы все показать, про все рассказать, указать на нужных людей, ну и заодно проверить, как исполняются твои наставления, данные перед отъездом.

— Я и тут человек не пришлый, — Татищев пожал плечами, намекая, что в Уфе все его знания никак не понадобились Великому князю.

— Василий Никитич, — протянул Воронцов, — я же не приближенная к Петру Федоровичу особа, мне подобные вопросы задавать бессмысленно. Я же точно все равно не знаю, а быть как бабка-угадка, ну это... сам понимаешь. Ежели тебя действительно интересует, почему Петр Федорович тебя вот так резко с собой забирает, то о том у Штелина спроси, хотя нет, Штелин вряд ли в курсе, — добавил он, ненадолго замолчав. — Лучше у Криббе или Олсуфьева. С последним Великий князь редко что обсуждает, но, как секретарь он же готовит бумаги различные, так что обязан знать.

— Олсуфьев не скажет, — поморщившись, ответил Татищев. Сразу же стало понятно, что он пытался уже подойти к решению своей проблемы именно с этой стороны и потерпел неудачу. — А с Криббе я не знаком настолько, чтобы по-дружески спросить совета. Петьку же Румянцева, похоже, в подобный расклад не посвящали.

— Про Петьку я бы не был уверен, — хмыкнул Воронцов. — Этот шалопут где-то выучился глаза как у совы делать и рожу удивленную. На самом же деле он во многие дела Петра Федоровича посвящен. У Великого князя вообще не так чтобы много людей во внутреннем круге, по-моему, даже Мария Алексеевна в него не очень-то и входит. Нет, его высочество относится к жене с нежностью и всем возможным почтением, но страсти, такой, чтобы круги перед глазами, я не слишком-то замечаю. Не знаю, возможно, я просто слеп. Никто же не знает, что у них в опочивальне творится. Но на людях великокняжеская чета ведет себя довольно сдержано, — Воронцов замолчал, а затем, покосившись на Татищева, словно неохотно добавил. — Я бы сказал, что Петр Федорович просто сам по себе очень сдержан, вот только однажды я стал невольным свидетелем его ссоры с прусской принцессой Луизой Ульрикой. Смысла ссоры я не понял, они говорили, точнее, кричали так, что слуги попрятались, на немецком, да еще и слова глотали, но... как бы помягче сказать, вот там была страсть. Глаза у обоих горели, щеки раскраснелись, и было не слишком понятно, они сейчас до смертоубийства дойдут, или же... — Воронцов хмыкнул и удержал готовую сорваться с языка пошлость. — Только такие страсти плохо на государство влияют, и, надо отдать его высочеству должное, он сделал в свое время правильный выбор, а Луизу отослав подальше от себя, выдав замуж за своего двоюродного дядьку.

— Я такие тонкости не знал, — покачал головой Татищев.

— О них мало кто был в курсе, такие вещи обычно не выносят из избы. Только несколько случайных свидетелей. Хоть Федотов и весьма грамотно перекрыл тот коридор, где их высочества изволили выяснить отношения, но крики-то не заглушишь... Вот, кстати, Федотов, еще один из немногих приближенных к Петру Федоровичу лицо. Хотя, этот точно не скажет. Включит тупого солдафона и будет только улыбаться и руками разводить. А остаются только Ушаков, да выкормыш его, этот не понятно откуда выползший Лобанов. Но с этими говорить себе дороже, того и гляди в застенках Петропавловской крепости окажешься. Остальных Петр Федорович держит на довольно приличной дистанции. Так что, почему он решил взять тебя с собой, ты, Василий Никитич, только от него самого и услышишь, когда время придет. Но пока, мой тебе совет, вспоминай все то, что делал на Урале, чтобы на каждый вопрос, иной раз такой внезапный, что только крякнешь, был готов ответ. Вот это его высочество очень ценит, это уже многие на себе испытали.

Он замолчал, а карета в это время выехала за пределы городских стен. Где-то неподалеку были слышны окрики возниц, да всадников, среди которых находился и сам Великий князь, предпочитающий путешествовать пока именно верхом.

Татищев честно пытался вспомнить все нюансы своей службы на Урале, но вспоминалось плохо, постоянно всплывали в памяти лишь страшные вещи, которые они делали, которые обязаны были делать, говорил он себе, успокаивая совесть так не вовремя напомнившую о себе. Не заметно для самого себя, Василий Никитич задремал, а потом и вовсе провалился в сон, в котором не было ни сновидений, ни каких-либо душевных волнений.

***

С утра перед выездом я зашел к Машке. В дни своих женских недомоганий она категорически не пускала меня к себе. Я честно не понимал такого подхода, можно же просто лежать рядом обнявшись, получая таким образом свою долю умиротворения и успокоения. Но с ее стороны это был какой-то пунктик, к которому я решил относится с определенной долей понимания. Хотя именно сейчас, когда у нее что-то явно получилось в плане этих женских штучек, можно было бы и пересмотреть свой нелепый запрет, ан нет, все оставалось в силе.

Машка сидела перед зеркалом, расчесывала волосы, и явно хандрила.

— Что с тобой? — я слегка сжал ее плечо, встав за спиной. — Тебе больно? Я могу тебе чем-то помочь?

— Да, черт тебя подери, — она скинула мою руку и резко развернулась, глядя на меня снизу-вверх горящими темными глазами, которые в этот момент молнии метали. — Ты можешь отлично мне помочь, если уже наконец избавишь от этой наглядной демонстрации моей женской несостоятельности! — нет, я понимаю, ПМС и все такое, но не тяжелыми же щетками швыряться?

Я умудрился увернуться от летящего в меня предмета, а вот за каким-то хреном сунувшийся в приоткрытую дверь Олсуфьев, нет. Щетка попала ему прямиком в лоб, он на секунду свел взгляд к переносице и исчез из дверного проема. Вот что меня несказанно бесит в этом времени — это бесцеремонность, с которой к тебе в спальню, даже, если ты сейчас очень занят, трудясь над наследником, может завалиться кто угодно из твоего так называемого внутреннего круга, а про простых слуг, да, проверенных и перепроверенных и абсолютно преданных, лучше вообще промолчать. Вот так и Олсуфьев. Вот зачем он заглянул в спальню Великой княгини? Ну и что, что я дверь плотно не закрыл. Думал, что быстренько поздороваюсь, да скажу, что скоро выезжаем, а тут вон как получилось. Но это не повод, чтобы врываться! С другой стороны, я понимаю, что им этого сделать не запретишь, чтобы не остаться однажды со своим предполагаемым убийцей наедине, но... Короче, я сам запутался, да и Машка зверем смотрит, а я не знаю, как ее успокоить.

— О какой несостоятельности ты говоришь? — близко я больше не подходил, отмечая, что на столике перед ней стоит еще много неупакованных и весьма тяжелых предметов. Хорошо еще, что пистолета среди них не было.

— Ребенок, Петр. Мы столько времени уже делим постель, но у меня нет даже намека на то, что в скором времени может родится наследник! Что со мной не так? Я бесплодна?

— Почему ты о себе так плохо думаешь? — пробормотал я, лихорадочно соображая, что говорить. Никогда не думал, что мое бережное отношение к ее здоровью может дать такие вот проблемы.

— Потому что так оно и есть, — и Машка, закрыв лицо руками, зарыдала. Да чтоб тебя. я прекрасно знаю, что к женщинам в такие дни желательно вообще не подходить, а в щелку заглядывать, спрашивая: «Ну как, милая, у тебя все уже хорошо?», — если не услышишь в ответ: «Съ...ся, тварь», — то значит можно заходить и нормально разговаривать. Ну, тут, как повезет. Здесь же к самому процессу добавились переживания, что эти дни снова отсрочивали известие о зачатии. Я вдохнул, сел перед ней на пол на колени и отвел ее руки от лица, заставляя посмотреть на меня.

— Маш, наверное, это я виноват, — наконец, выдавил я из себя. — Существуют методы, когда беременность можно отсрочить. Я решил, что сейчас не лучший момент для вынашивание нашего малыша. Мы все время в пути, тебя может растрясти, ты можешь, в конце концов потерять наше дитя. Поэтому я...

— И ты мне ничего не сказал? — перебила меня Машка, отпрянув и вырывая руки из моих рук. — Ты позволил мне невесть что о себе думать?

— Но, я не знал, что ты так отреагируешь, — я прекрасно понимал, что закапываю себя еще глубже, но остановить этот бред внезапного косноязычая никак не получалось.

— Лучше не трогай меня, — Машка отпрянула. — Не подходи, и вообще, пока даже не разговаривай со мной.

— Да что не так-то? — я вскочил на ноги, уговаривая себя не орать. Вот честно не понимаю, в чем проблема. Насколько я знаю из реальной истории, Катька понесла непонятно от кого вообще через много лет после неудачного замужества за Петром. И ничего, никто не помер и трагедии не разводил.

— Петр, пожалуйста, просто уйди. Я буду готова к отъезду, но пока я не хочу тебя видеть, — спокойно, слишком на мой взгляд спокойно, произнесла Мария, и, повернувшись к столику, начала перебирать стоящие на нем предметы. Я только покачал головой и вышел, подавив желание хлопнуть дверью так, чтобы все эти предметы звякнули. Да, я скотина и идиот, но я же извинился! Добро пожаловать в нашу первую настоящую ссору, Петруха, похоже, медовый месяц плавно подходит к концу.

Раздражение просто захлестывало. Еще и башкиры... Никогда не думал, что они окажутся настолько неповоротливыми и еще более подверженными старому, чем русскому. Шаимов настолько переволновался, что едва удар не получил. Мое же предложение полностью перечеркивало их привычный уклад жизни, это же ломать себя придется... Тьфу, я даже сплюнул, когда шел к своему оседланному коню. Я дал им время. Год, и если они через год так ничего и не решат, и только будут продолжать мычать что-то невразумительное, наряду с нашими крестьянами, то я себя знаю, могу и вспылить. Как же мне уже надоело всех уговаривать и упрашивать, как дети малые, ей богу. Неужели нельзя просто молча попробовать? Ну, не пойдет нововведение, всегда можно откатить обратно и попробовать другой вариант. Сейчас же ничего еще не налажено и не закреплено законодательно, так что простор для социальных экспериментов просто огромный. Нет, надо упереться в то, как твои предки в каменном веке жили, и так же продолжать. Я понимаю, что страшно, что неизвестно и от того еще страшнее, но что, кровавые бунты и не менее кровавыми подавлениями — это лучше? Потому что никто не даст им просто так лошадей пасти, никто. Это слишком расточительно, и, или ты вписываешься и занимаешь достойное место, или погибаешь как мамонт, который тоже, похоже, не сумел себя перебороть и попробовать что-то новенькое.

— Ваше высочество, — голос был мальчишеский, ломающийся, и говорящий с явным акцентом. Посмотрев в ту сторону, откуда он раздавался, я увидел Юлая, который все эти дни благополучно прятался от меня, как черт от ладана. Теперь вот появился, но, скорее всего, от неизбежности. Ему старший сказал ехать со страшным царевичем, который, похоже, по слухам, такими вот Юлаями питается за ужином, и приходится что-то уточнять.

— Что тебе? — ответил я довольно грубо, еще не отойдя до конца от ссоры с женой.

— Где мне ехать? — тихо спросил он.

— Да хоть где, хочешь, так со мной рядом поезжай, — я махнул рукой пробегающему мимо Лопухину и велел включить мальчишку в круг допущенных лиц, которых пропускала ко мне охрана во время поездки. Ванька кивнул и побежал дальше, а я вскочил на коня. — Пошевеливайся, а то без тебя уедем, будешь потом от Шаимова прятаться, чтобы не объясняться, каким образом в Уфе потерялся и не успел присоединиться к поезду, — не глядя больше на него, я тронул поводья и подъехал к Румянцеву. Нужно было успокоиться и подумать, как жить дальше, но пока не получалось. Надеюсь, скачка меня успокоит, и я приду к правильным выводам.

Глава 16

Чем ближе великокняжеский поезд приближался к Екатеринбургу, тем все больше карет да всадников отделялись от него, чтобы разъехаться по всем важным предприятиям, коих уже сейчас в Уральских горах было большое количество. Великий князь подходил к делу инспекции весьма ответственно, но все прекрасно понимали, что он не сможет посетить всех промышленников с их вотчинами, ему на это несколько лет точно понадобится, а этих лет ни у кого не было, потому что перешептывания то утихающие, то набирающие силу, снова и снова возвращались к одному и тому же вопросу: случится ли война с королем Фридрихом, и будет ли Петр Федорович принимать в ней участие лично, потому что все-таки драка в кои-то веки на территории Европы пойдет не за чужие интересы, согласно различным договорам, а за свое, полученное в качестве приданного. Самое главное, никто не знал, как сам Петр Федорович относится ко всем этим слухам, потому что ни разу за всю поездку эта тема не была поднята, во всяком случае не принародно.

А в последние дни все обсуждали только одно, заметно охладевшие отношения между августейшими супругами. С чем это было связано, знал, похоже, только Олсуфьев, великолепный синяк на лбу которого не могла скрыть даже шляпа. Но спрашивать что-то у Олсуфьева — это был дохлый номер, потому что секретарь Петра Федоровича уже давно ясно дал понять, что от него никто и ничего про частную жизнь великокняжеской четы не узнает.

Обо всем этом думал Сергей Строганов, задумчиво поглядывая в окно своей кареты, в которой он все дальше и дальше уезжал в сторону своего Таманского завода, в сопровождении Бахарева и Штелина. У последнего было задание: все разузнать, как следует изучить и составить письменный отчет. Бахареву же поручили раскурочить завод так, как ему захотелось бы, да еще мальчишке этому, ученику Никиты, Ивану Ползунову, Петр Федорович лично приказал костьми лечь, но воссоздать ту машину, о которой тот ему поведал. Сам Строганов считал, что все это блажь и придумки слишком молодого Великого князя, но завод многих прибылей не приносил, и сам Строганов не считал все эти нововведения большой потерей.

Он не знал, что у Штелина было еще одно задание, если потенциал Бахарев сочтет удовлетворительным, да еще и найдется какая-нибудь другая руда, а не только скудные запасы меди, и производство можно будет ловко переделать, то необходимо будет начать переговоры о выкупе Таманских вотчин в частное владение самого Великого князя, потому что он не видел у Строгановых вообще никакого желание заниматься сталью, а эти заводы можно будет использовать как прекрасную площадку для различных экспериментов, как социальных, так и промышленных.

У самого же Сергея Григорьевича Петр Федорович с кроткой улыбкой поинтересовался, не будет ли слишком большой наглостью с его стороны вот так вмешиваться в дела его вотчин. На что Строганов заверил Великого князя, что все нормально и он не в претензии. Еще бы он так не сказал, ведь его Саша оставался в лучших традициях практики заложников с Петром Федоровичем, которого тот приблизил к себе. Восторгу сына не было границ, но вот Сергей Григорьевич места себе с той поры не находил. Его волновало лишь одно, зачем Петр разделил его с единственным сыном, не для того ли, чтобы Сергей Григорьевич стал посговорчивей? Теперь Строганов жалел только о том, что не успел Сашу отправить на учебу за границу. А также он размышлял о том, как так получилось, что могущественный род попал в такую глубокую опалу, ведь Петр каким-то образом сумел настроить и государыню против них. Еще в Уфе он получил письмо от брата, в котором оставшиеся Строгановы жаловались на какие-то несуразные и очень глубокие проверки, которые по приказу Елизаветы Петровны начались на всех их предприятиях, раскиданных до Урала.

Сергей Григорьевич пребывал в полнейшем недоумении, что не так они сделали? Ведь не хуже и не лучше других на предприятиях Строгановых все устроено. Все всегда так работали, зачем что-то менять?

— О чем задумался, Сергей Григорьевич? — Строганов покосился на сидящего напротив Штелина, который оторвался от изучения каких-то бумаг, выданных ему перед отъездом Петром Федоровичем, и посмотрел на хозяина кареты. Нет, его собственная карета ехала где-то позади, но вдвоем и веселее, да и по комфорту кареты некоторых участников путешествия были как бы не лучше, чем у Великой княгини. Их делали в Англии, и покупались они за очень большие деньги. Только вот сам Петр Федорович, когда бросал на них неприязненный взгляд только кривился и говорил, что неужели на каретном дворе не могут сделать что-то похожее? Что в стране резкий дефицит тканей, который используют англичане? Ну так он дал задание Неплюеву, кроме всего прочего, определиться, можно ли на юге выращивать хлопок, потому что в основном Россия славилась своим льном. Штелин же уже ни раз и не два спрашивал себя, как так получается, что они все пляшут под дудку Петра. И ведь ничего он прямо не приказывает. Вроде бы только разговоры разговаривает, да вопросы иной раз задает. А вон как уже и бумаги изучает о деле, о котором лишь смутные представления имеет. Но ничего, дорога дальняя, изучит все как следует. Строганов же тем временем оторвался от созерцания пейзажа за окном и посмотрел на него.

— Да вот думаю, Яков Яковлевич, зачем его высочество Сашку моего с башкиром этим сводит, с мальчишкой, которого ему Шаимов навязал, — Сергей Григорьевич поморщился. Мальчишки как-то быстро нашли общий язык, все-таки они среди поезда большинство людей было гораздо старше их, даже великокняжеская чета, которая казалась с первого глаза очень юной, десятилетнему пацану казалась едва ли не стариками. А когда появился Юлай, уже порядком заскучавший ребенок нашел себе кого-то близкого по возрасту. Растерянный Юлай, которого словно в пасть к волку кинули в гордом одиночестве, сначала не подпускал к себе русского мальчишку, но потом возраст и чувство страха, а также дикое одиночество заставили его принять Сашу. Теперь же мальчишки не разлей вода были, и уже несколько раз огребли за непослушания и баловство. Юлая, кстати, еще больше начало тянуть к Саше, когда он понял, что наказывать будут не только его одного, но и сыну графа достанется. Уже дошло до того, что они начали часть вины другого брать на себя. Строганов был категорически против этой зарождающейся такой странной дружбы, но Петр, когда он попытался вмешаться категорически приказал заткнуться и готовиться к отъезду... без сына.

— Юлай Азналин потомственный тархан, так что ничего предосудительного и ущемляющего графское достоинство Александра не произошло. Уж не думаешь же ты, Сергей Григорьевич, что его высочеству какого-то безродного парня подсунут?

— Я вообще не думаю в этом ключе, мне достаточно того, что Саша сейчас едет не понятно куда в сомнительной компании... — как только последние слова вылетели у него изо рта, он тут же понял, что ляпнул не подумав. Прикусить бы язык вовремя, ан нет, да и весь вид Штелина, напоминающего доброго дядюшку, позволил несколько расслабиться. Вот слова и вылетели, а слово, оно, как известно, что тот воробей, если вылетит, то поймать его очень сложно.

— Вот значит, как, — протянул Штелин, откладывая в сторону бумаги. — И с каких это пор компания наследника престола стала считаться весьма сомнительной? И скажи мне, Сергей Григорьевич, ты один так думаешь, или это на вашем семейном совете постановили, и потому вы начали в пику ставить вполне разумные замечания его высочества? А может быть то, что вы не выполняете указов и еще бесконечно жалобы на все подряд на высочайшее имя пишите, это вовсе не дурость, а самое настоящее вредительство и Строгановы все как есть просто тати, вышедшие с большой дороги?

— Э-э-э, Яков Яковлевич, вы меня неправильно поняли, — они еще слишком недалеко отъехали от великокняжеского поезда, чтобы Строганов не опасался того, что Штелин сейчас велит поворачивать и нагонять карету Ушакова, которому и отдаст слишком много о себе вообразившего Строгонова, а в таком ключе никакие связи его семьи не помогут. Очень уж не любила Елизавета заговорщиков, и везде они ей виделись, чтобы не опасаться за такие слова поехать заново в Сибирь, только вот в совершенно другом качестве, а не в карете, комфорт которой мирил с другими тяготами пути.

— Ну что ты, Сергей Григорьевич, я тебя прекрасно понял, — взгляд Штелина посуровел. Он уже не напоминал доброго дядюшку, который приезжал на святки, громко хохотал, непрерывно курил трубку и перещупал всех крепостных девок, что попадались ему на глаза. Нет, на этот раз Строганов отлично видел, что перед ним действительно государственный деятель, совершенно не случайно попавший в учителя и воспитатели Великого князя. Штелин еще некоторое время молча изучал Строганова суровым взглядом, а затем снова вернулся к своим бумагам, более не обращая на Сергея Григорьевича никакого внимания. Строганов тихонько перевел дух. Вроде бы буря обошла его стороной, но впредь нужно более тщательно следить за своими речами. Все же Штелин не Ушаков, может и без последствий все пройдет, хотя сам Сергей Григорьевич со всей ясностью понимал, что на такой поворот событий не стоит сильно рассчитывать.

***

Саша Строганов сильно устал. Он не привык так долго ездить верхом, но перед своим новым приятелем, который, казалось родился верхом на лошади, не хотелось показывать слабость. Лошади шли шагом, накрапывал небольшой дождик, который зарядил с самого раннего утра медленно, но верно превращая дороги в нечто осклизлое, но пока еще не в непроходимое болото. Подул ветер, и Саша поежился, потому что ему показалось, что ветер добрался даже до костей.

Рядом прогрохотала карета, которая внезапно начала останавливаться. Шторка откинулась от окна, и на них весело посмотрел молодой совсем еще парень, который, тем не менее заробевшим мальчикам показался очень взрослым.

— Чего вы мерзнете? Айда ко мне в карету, — Саша вспомнил, что этого парня звали Андрей Иванович Лобов, и что он был приближен к Великому князю и пользовался определенным доверием Петра Федоровича. Саша посмотрел на упрямо сжавшего губы Юлая, и уже хотел было покачать головой, чтобы ответить отказом, но тут дверь кареты распахнулась, и Лобов повторил. — Давайте в карету, живо. И да, это приказ.

— А почему вы нам приказываете? — тихо проговорил Саша, поглядывая на Лобова из-под полы шляпы.

— Как это почему? Потому что могу, — Турок даже удивился такой недогадливостью мальчика. Он не сюсюкался с ними, как это делали большинство взрослых, говорил так, словно они как минимум ровесники и это подкупало детей. Переглянувшись, они синхронно вздохнули и с деланной неохотой принялись спешиваться. Рядом тут же появился свободный возница, готовый принять лошадей, чтобы перевести в заводные. Турок же выскочил из кареты, и, широко улыбнувшись, сделал приглашающий жест рукой. Убедившись, что мальчишки начали устраиваться на одном сиденье, он повернулся в сторону подъезжающему к нему Федотову. Разглядев его нахмуренное лицо, он тут же перестал улыбаться, прикрыл дверь кареты, что встревоженно спросил.

— Ну что, ты проверил?

— Да, это был барон Берхгольц, Фридрих Вильгельм на постоялом дворе в Уфе, ты не ошибся, — Турок стиснул зубы. Криббе рассказал ему, почему Петр не любит конкретно этого немца, который, похоже, затаил на него нешуточную обиду. Сам же Турок только зубами скрипнул, когда Гюнтер мрачно за кружкой пива поведал ему про инцидент по пути в Петербург, после которого Петр сумел избавиться от бывшего воспитателя. Они тогда зашли на этот постоялый двор, чтобы отдать распоряжения Неплюеву и Тевкелеву, и узнали в сидящем за столом иностранце новоявленного барона.

— Что ему тут надо-то? — процедил Турок, глядя мимо Федотова. — И ведь он винит Петра в том, что не оказался на сладком месте, практически у подножия трона. Его и Гюнтера. Словно его собственной вины тут нет, и это не он вздумал руку поднять на наследника Российского престола.

— Да что ты? — тихо ахнул Федотов. — Так ведь когда Петр Федорович только приехал, то весил как среднеупитанная кошка, не больше.

— И сдается мне, что тот же Бергхольц был одной из причин этого. Сейчас-то Велики князь очень даже хорошо выглядит, вон придворные шлюхи уже начали заглядываться. Особенно сейчас, когда он с Марией Алексеевной в ссоре. Ты, случайно не знаешь, что между ними произошло?

— Случайно знаю, — Федотов хмыкнул. Он как раз был вместе с Олсуфьевым у двери, когда секретарю тяжелой щеткой прямо в лоб прилетело. Только ему хватило ума не пытаться узнать в чем дело, когда за дверью раздались крики. — Не бери в голову, милые бранятся, только тешатся, а здесь дело такое, молодое. Сами разберутся, тем слаще примирение будет. Ты лучше скажи, ты уверен, что Бергхольц поедет за нами?

— Ну сам подумай, не просто же так эта скотина в Уфу пожаловала. Что ему там делать-то? хозяин постоялого двора сказал, что он ни с кем не встречался и ни с кем особо не общался. Смотрел на всех, словно они — мусор под ногами, а ведь там, кроме Шаимова еще и представители малого и среднего жуза появлялись. Его высочество даже хотел встретиться с ними, но передумал, сказал, что пускай сначала собственные противоречия решат, а уж потом разговоры разговаривать будем.

Они отошли от кареты, а мальчишки, сидящие внутри переглянулись и зашептались.

— Этот Бергхольц худое дело задумал, может и жизни хочет Петра Федоровича лишить, — зашептал Саша, а Юлай, нахмурившись, смотрел в сторону двери, за которой голоса уже едва различались. Подумав, он пришел к выводу, что не хочет, чтобы молодого князя убивали. Как Шаимов ему сказал, когда чуть ли не насильно в великокняжеский поезд определял, он должен смотреть во все глаза и учиться у Великого князя, потому что он дело башкирам предложил. Предложил просто так, чтобы закончить эту бесконечную резню, уносящую так много жизней с обоих сторон, тогда как каждая из этих жизней может пригодиться. А ведь мог просто выгнать их всех с исконных земель. И теперь только от здоровья и благополучия Петра зависело, смогут ли башкиры свой шанс не упустить, или так и будут за каждую пядь земли биться. Осталось только самих башкир убедить, вздыхал, когда это говорил, Шаимов. И вот теперь кто-то хочет у них этот шанс отнять.

— Я знаю, как этот немец выглядит, — тщательно выговаривая непривычные русские слова прошептал Юлай, отметив, что у его нового друга глаза загорелись. — Я смогу его узнать, если увижу.

— Тогда надо ухо востро держать, а ежели увидим этого немчуру, то проследим, и ежели узнаем, что худое он точно задумал, то сумеем предупредить Петра Федоровича... — Юлай не успел ответить, потому что дверь в карету открылась и внутрь легко запрыгнул Турок.

— О чем шепчитесь? Явно что-то замышляете, по глазам вижу, — он усмехнулся, глядя как покраснели пацаны, которые точно какое-то баловство замышляли. Карета тронулась, а он, прищурившись, смотрел на них. Он уже давно понял, что любое знание может пригодиться в любой момент, поэтому решил со скуки чему-нибудь полезному научить мальчишек, за которыми Петр попросил его присмотреть. — А давайте я вас в карты научу играть? Ну и парочку невинных фокусов покажу, не без этого. — У мальчишек загорелись глаза, даже у башкира, который изо всех сил пытался показать, какой он уже взрослый, но мальчишка есть мальчишка, и, когда Турок достал колоду, жадно и с явным восхищением уставился на карты, замелькавшие в опытных руках профессионального шулера.

***

Мы с Машкой не разговариваем. Наша ссора, похоже, вышла из-под контроля, потому что уже весь поезд был в курсе, что сплю я в гордом одиночестве. Дошло до того, что парочка особо разбитных дам весьма искусно пытались меня соблазнить, когда в каком-то городке, я уж и не помню, где именно, мы играли в карты. Оказывается, когда сидишь за игральным столом открываются такие виды... Уф, я от одного воспоминания вспотел. Проведя пальцем по шее и расстегнув одну пуговицу на камзоле, я снял шляпу и стряхнул с нее капли. Дождь зараза такая был мелкий, но весьма надоедливый. Пора, похоже, перебираться в карету. И в какой попало карете я точно не поеду.

Лопухин прокричал недолгий привал, из серии девочки направо, мальчики налево, и я решительно соскочил с лошади, кивком головы подозвав одного из гвардейцев, передавая ему поводья. Справив то, для чего и был организован привал, я решительно направился в сторону кареты, куда уже усаживалась Гертруда.

— Вон, — коротко приказал я умудрившейся поклониться прямо в карете горничной, и, когда ту как ветром сдуло, заскочил внутрь. Сопровождающий меня гвардеец тут же захлопнул за мной дверцу. Я посмотрел на нахмурившуюся Машку. — Ну, так и будем молчать или все-таки попытаемся объясниться?

— Что я должна объяснять, если итак все понятно? — равнодушно проговорила она. Карету качнуло и она покатилась по дороге, а я поморщился. Ненавижу эти трясучие гробы на колесах. Где мой комфортный японский внедорожник с кондиционером, магнитолой и ортопедическим креслом с подогревом и массажем?

— Я заботился прежде всего о твоем здоровье, — процедил я сквозь зубы.

— Ты должен был спросить у меня, или, хотя бы поставить меня в известность, — парировала Машка, но в ее голосе появились шипящие нотки, что могла меня только порадовать, ведь в последнее время она говорила холодным, равнодушным тоном, от которого мне хотелось кого-нибудь пристрелить.

— Ну прости, что не поставил тебя в известность, — я развел руками. — Я действительно думал, что поступаю, как лучше.

— Лучше для кого? — понимая, что хоть за стоящим грохотом колес и топотом копыт нас никто не услышит, мы с женой все равно предпочитали орать друг на друга шепотом. И так привлекли своими проблемами кучу совершенно ненужного внимания. — Я так понимаю, что лучше для тебя, потому что обо мне ты думал в последнюю очередь, ведь в этом случае мы бы с тобой все обсудили и приняли общее решение!

— Хватит. Я извинился. Хочешь, на колени сейчас встану, просто прекращай меня игнорировать и ненавидеть, — прошипел я, чувствуя, что скоро взорвусь. Почему-то я понятия не имел, что Машка может быть настолько упряма. Это было удивительным открытием, и, положа руку на сердце, вовсе не плохим. Ведь, надо признаться самому себе, я получал удовольствие от моих вечных пикировок с Луизой. Вот и сейчас, когда она, прищурившись, окинула меня презрительным взглядом, кровь быстрее побежала по жилам, в большей степени устремляясь к одному органу. Все-таки я извращенец.

— Прекрати надо мной издеваться и ерничать, — она уже шипела как рассерженная кошка. — Ты просишь прощение так, словно это я во всем виновата. Тебе не кажется, что это уже слишком?

— Слишком? Слишком то, что ты выставляешь меня на посмешище. Ты Великая княгиня, а не девка с улицы, которой клиент не запла... — прекрасно понимая, что конкретно так перегибаю палку, я уже не мог остановиться, потому что мне реально нравилось ее злить. Я такого возбуждения не ощущал уже давно. У нас все было прекрасно, но нежно и трепетно, если можно так сказать. А вот пощечину я хоть и ждал, но все же пропустил. Ничего, сам виноват. А то, что у нее рука тяжелая, я мог и догадаться по синяку на лбу Олсуфьева. Она снова замахнулась, но я перехватил ее руку и легко перетащил сопротивляющуюся жену к себе на колени. Некоторое время мы боролись, причем делали это молча, но действительно яростно. В пылу борьбы я повредил ее платье, обнажив грудь. Вот это стало последней каплей. Кровь зашумела в ушах, и я, перевернувшись так, что оказался на полу кареты на коленях, просто задрал ее юбки, с восторгом отметив, что на ней юбок меньше, зато присутствуют те самые прообразы кружевных пантолончиков. Она еще пару мгновений сопротивлялась, а потом обмякла, застонала и, запустив руки мне в волосы, притянула голову к своей груди.

Мы подъезжали к месту нашего отдыха и Машка, сидящая у меня на коленях, сонно потянулась.

— Помоги мне платье в порядок привести.

— Угу, — я как мог попытался исправить беспорядок, но затем плюнул и просто набросил ей на плечи свой плащ, укутав в него с ног до головы. — Так я прощен?

— Возможно, — протянула жена, уткнувшись в воротник плаща носом. — Но, Петр, больше никогда не принимай таких решений самостоятельно, хорошо?

— А иначе? — я криво усмехнулся.

— А иначе я тебя убью, — спокойно ответила моя тихая и неконфликтная Машка. Пару раз я мигнул, осознавая, что она сейчас не шутит. — Как я выгляжу?

— Как будто трах... эм, занималась любовью в карете, — честно ответил я, а карета начала замедлять в этот момент ход.

— Мне срочно нужно попасть в мою комнату, чтобы как следует рассмотреть, как выглядит женщина, занимавшаяся любовью в карете, — и она выскочила, лишь слегка коснувшись руки Румянцева, который и открыл дверцу, предварительно заглянув внутрь. Я последовал за ней, предварительно сунув кулак под нос Петьки, который откровенно усмехался, глядя на меня. Похоже, этот оболтус что-то заподозрил, потому что был мокрый, как будто всю дорогу ехал верхом, хотя все самые стойкие, даже Криббе, сбежали по каретам. Румянцев же сделал так, чтобы нас никто не потревожил. Перед тем как войти в приготовленный для нас дом, я с благодарностью кивнул Петьке, а тот только рукой махнул и проводил взглядом пробежавшую по двору служанку, насвистывая нечто бравурное. Я же поспешил за Машкой, пока она ничего себе снова не надумала, а то с нее станется какой-нибудь аналог пургена мне в кофе подсыпать. Странно, что я не замечал этого раньше, но эта черта ее характера мне точно нравится.

Глава 17

Акинфий Никитич с утра неважно себя чувствовал. У него болела голова, прихватило спину, а суставы на ногах воспалились и нещадно болели.

— Чертова погода, — проворчал Демидов, поправляя на голове мокрое холодное полотенце, которым замотал голову, чтобы хоть немного уменьшить головную боль. — Вот странность-то какая, когда в застенках у Ушакова в Петропавловской крепости сидел, ничего не болело, особливо суставы не ломило, а сейчас гляди как разбухли.

— А я всегда говорил, и не устану повторять, что все боли в суставах и в спине от чрезмерного эпикурейства, — поднял вверх палец медикус. Лекарь был из местных. Василий Семенович Грозин, которого Демидов посылал учиться за границу за свой счет, с условием, что сын разорившегося купца, показавшийся Акинфию Никитичу довольно разумным малым, вернется к нему и станет его как бы лейб-медиком, без приставки «лейб» естественно. — А Ушаков вас с сыновьями вряд ли потчевал изысками. Вот ничего и не болело.

— Ага, все бы от еды так мучились, — отмахнулся рукой Демидов от доводов своего врача. — Скажешь тоже.

— А вот и скажу, потому что считаю, что так оно и есть. И хватит уже кофий пить без меры. Неужто не замечаете, Акинфий Никитич, что как только кофейник заглотнете, так голова раскалываться начинает?

— Да ты просто изверг какой-то! Это не ешь, то не пей, а что мне от голоду подыхать что ли? Хочу и ем! И ты мне не указ!

— Ну, как знаете, хотите мучиться продолжать, дело ваше, только на том свете не жалуйтесь потом на меня, потому что я вас предупредил! — Грозин захлопнул свой лекарский сундучок, и пошел к выходу из комнаты. — И, Акинфий Никитич, прошу больше не отвлекать меня от пациентов, которые действительно нуждаются в моей помощи и поддержке, и не оспаривают мои советы, поступая так, как им вздумается.

— Ну и иди, сукин кот, еще учить меня удумал, — пробурчал Акинфий, стаскивая с головы свой тюрбан, чтобы намочить заново полотенце, из которого уже ушла успокаивающая прохлада. — Еще и болезнь эта сучья, именно сейчас привязалась. Как же не вовремя все, а? Неужто слишком много грешил я, что Господь меня так наказывает?

Дверь в комнату открылась и внутрь проскользнула фигура Гришки, среднего его сына, на которого Акинфий Никитич возлагал самые большие свои надежды. Прокофий слишком чудил в последнее время, и, если пребывание в Петропавловской крепости поначалу его немного охолонуло, и он присмирел, то уже сейчас от его смирения не осталось и следа. А уж то, что он и в присутствии Великого князя способен ядреные словечки в разговор вставить, ни для кого секретом не было. На семейном совете решили Прокофия к Петру не допускать, потому что Акинифию в Петропавловской крепости дюже не понравилось и повторять этот опыт он не хотел. Никита же был еще слишком молод на взгляд Акинифия, хотя сам он в его возрасте, а Никите недавно исполнилось девятнадцать, уже здесь в Невьянске старался наладить самое первое свое производство. И хотя пока они втроем «гостили» у Ушакова, Никита сумел и бунт додавить и восстановить порядок, к Петру и самое главное к Ушакову Акинфий решил его не подпускать.

Когда их забирал Бутурлин он так сильно вопил про малолетство Никиты, что младшего сына оставили, не проверяя, что позволило Демидовым навести хотя бы видимость порядка до того момента, пока старшие Демидовы не вернулись в свое, можно сказать, родовое гнездо.

Вообще в то время, когда эта неприятность с Невьянским заводом произошла, Демидовых не было дома. Узнав о проводимой инспекции, они мчались домой со всей возможной скоростью, но опоздали. Следователь от Тайной канцелярии был убит, а Бутурлин ранен. Посредник же, заявившийся так не вовремя, успел сбежать. Больше, кстати, он не приезжал, да и бунты, если на заводах и вспыхивали, то вялые какие-то без огонька, так, побузят немного да успокоятся.

— Как вы себя чувствуете? — Григорий подошел к дивану, на котором лежал отец и с тревогой посмотрел на него. Он приехал из Соликамска в то злополучное время, чтобы повидать вернувшегося как раз из Гамбурга брата Прокофия, который в последние годы чаще бывал за границей, чем в Российской империи. Вот только сейчас они вряд ли сумеют так запросто поехать жить или даже учиться за пределы России. Великий князь очень ясно дал понять, что пока они не придут к взаимопониманию, их статус будет не определен.

— Ужасно, — признался Акинфий Никитич. — Да еще Грозин, зараза такая, вместо того, чтобы лечить, все норовит меня голодом уморить. — Он схватил полотенце и швырнул его на пол, после чего сел прямо и посмотрел на сына. — Какие новости, Гриша?

— Великокняжеский поезд прибыл в Екатеринбург. Харчевников там перед их высочествами козлом скачет, расселением занимается, — Григорий подошел к окну, вид из которого открывался прямо на заводской двор. По двору прошел высокий господин, которого Демидов явно не знал. — Великий князь изъявил желание сразу же поехать сюда к нам в Невьянск. Завтра к обеду он будет здесь. Да, люди бают, что поезд раза в два стал меньше, чем в то время, когда выехал из Петербурга. Половина двора отослана по различным поручениям и с разными полномочиями. Не только по Уралу и Алтаю, но и дальше в Сибирь.

— Возможно, они получили назначения, и просто добирались вместе с их высочествами? — насторожено спросил Акинфий.

— Возможно, — задумчиво проговорил Григорий, продолжая наблюдать за незнакомым мужчиной, который подошел к одному из мастеров, вышедшего из цеха и о чем-то начал его расспрашивать. Мастер развел руками, и незнакомец тут же пошел к воротам на выход. — Отец, а мы никого из иноземцев в гости не звали?

— Нет, не припомню, — Акинфий на мгновение задумался, но затем покачал головой. — Нет, точно нет. А что?

— Просто странно, — Григорий решительно распахнул окно. — Мишка, поди сюда! — закричал он, рукой подзывая мастера. Когда довольно молодой еще мастер подошел поближе и, стянув с головы шапку, неуклюже поклонился, Демидов спросил. — Кто это только что подходил к тебе, да спрашивал о чем?

— Не знаю я его, по-русски с трудом говорит, спросил только, как скоро мы гостей ожидаем, я и ответил, что никаких гостей мы не ждем. Али я нечто не так ответил? — Мастер теребил в руках шапку, и Григорий поспешил его успокоить.

— Все так, Мишка. Все правильно. А гости... Ну на то они и гости, чтобы как следует принять, коли они все же приедут, — он уже потянул на себя раму оконную, но остановился и задал еще один вопрос. — Не скажешь, какой именно иноземец это был? Француз, немец, или кто-то еще?

— Так ведь, откуда мне знать-то? — мастер пожал плечами, но затем задумался, и через некоторое время ответил. — Немец это был. Точно немец. Только они говорят, славно лают.

— Ага, немец значит, — Григорий бездумно смотрел на Михаила, все еще мнущегося перед ним. — Хорошо, это ты молодец, что заметил, а теперь ступай, у тебя дел, наверняка много. — И он, наконец-то, закрыл окно.

— И что какому-то немцу за дело, когда мы будем встречать Петра Федоровича? — Акинфий нахмурился. Он слышал весь разговор сына с мастером, и сейчас испытывал некоторое беспокойство. Не совсем были понятны намерения этого, вроде бы немца, зачем ему знать, когда приедет Великий князь и приедет ли он вообще. В последнее время Демидов очень сильно не любил такие вот неясности. — Вот, что, Гриша. Вели закладывать карету и выезжай Петру Федоровичу навстречу. С ним явно Ушаков поедет, или этот его немец, а то и оба сразу. Вот им и сообщи о подозрительном иноземце, что по заводскому двору ошивается. Да и вообще, надо бы охрану какую придумать, а то шляются здесь всякие, как у себя дома. Не дело это, что на завод любой зайти может. Собак что ли во двор пускать? — Акинфий подошел к окну, возле которого не так давно стоял его сын и посмотрел на двор.

Он так много работал, когда все только начиналось, что построил дом прямо на территории завода. Такой подход не слишком приветствовался его знатными знакомыми, поэтому домов сейчас у Демидовых было много. И даже в Италии, и в Гамбурге по особняку стояло. Прокофий там даже императора Священной Римской империи как-то принимал. Вроде бы все у него было на мази. И дворянство он ждал обещанного, и дети у него были отличные... Принесли же черти сюда этого Суворова. Но, сам дурак. Знал же, что с золотом не стоит связываться. Нет же, польстился на блеск слитков золотых. И сам едва не сгинул, и сыновей чуть за собой не потащил. Да еще цесаревич. Акинфий был опытным дельцом. В свое время он имел дело со всякими людьми, и с лихими тоже приходилось дело иметь. От улыбающегося и говорящего исключительно мягко и вежливо цесаревича у него волосы на затылке дыбом вставали. Если намерения Ушакова были ясны, то чего добивался Петр Демидов так тогда и не понял. Вот только ощущения от той встречи остались поганые, словно Петр весь вечер ножик бандитский в пальцах крутил, и только и ждал, когда Демидов отвернется, чтобы в спину всадить.

Акинфий передернулся. Да, от мальчишки у него мурашки по коже до сих пор бегают. Этот даже задумываться не будет и в добренького царя играть, как тетка его наловчилась, фактически смертную казнь чуть ли не отменив вовсе. Этот вот так улыбаясь будет смотреть, как кто-то из его подручных удавку на шею набросит, да и придушит к такой-то матери. И именно поэтому он сейчас и сидел здесь в Невьянске и сыновьям запретил уезжать, во избежание еще больших неприятностей.

Демидов снова осмотрел двор. Да, надо бы кобелей пустить. А пока хоть как-то к высочайшему визиту приготовиться. Хотя он уже получил весточку о том, как подобный визит в Туле проходил, так что, лучше, наверное, и не готовиться вовсе, перед смертью-то не надышишься.

Акинфий Никитич отвернулся от окна, и уже хотел выйти из комнаты, чтобы все-таки обойти завод, как ощутил, что голова почти не болит, да и суставы на ногах меньше ломят и уже не так распирают в туфлях, принося просто адскую боль. Одновременно с этим заурчал живот, в котором сегодня не было ни крошки. Даже от опийной настойки он отказался, чтобы голова была ясной.

— Неужто прав Грозин, чтобы подагру в узде держать, надо есть меньше и лучше всего похлебку, которую Ушаков от щедрот отваливал? — Демидов покачал головой. — Да какая может быть связь между куском мяса, запитым вином, и ногами, прости Господи? — он даже перекрестился. — Да, нет, бред это все, как есть бред, — бормотал он себе под нос, однако решил пару дней все же попоститься. Авось лекаришка все же прав, чем черт не шутит?

***

Сашу и Юлая поселили в Екатеринбурге в большом доме, в том же, где разместили Петра Федоровича и Марию Алексеевну. Дом принадлежал Ивану Даниловичу Харчевникову, одному из самых знатных купцов Екатеринбурга. Огромный, бородатый, он напоминал медведя, а его громогласному голосу мог позавидовать архимандрит. Половина лавок Екатеринбургского гостевого двора принадлежало именно ему, а еще, как оказалось, Иван Данилович был в весьма непростых и явно недружеских отношениях с Татищевым.

Но мальчишек возникшее напряжение волновало мало, потому что когда они проезжали мимо гостевого дома, то глазастый Юлай заметил, как из остановившейся возле него кареты вылезает тот самый Бергхольц, и заходит внутрь для того, чтобы снять комнаты.

Как только увели их лошадей, а оставленный отцом подле Саши денщик Никон отвернулся, чтобы вещи мальчишек внести в комнату, оба юных искателя приключений рванули прямиком к гостевому дому, чтобы устроить там засаду, благо на улице было еще относительно тепло, и можно было наблюдать, не подвергаясь опасности что-нибудь себе отморозить.

— Вон он, — за время путешествия Юлай, вынужденный постоянно общаться с Сашкой, говорить по-русски стал гораздо лучше, что удивляло прежде всего его самого.

— Ты уверен? — почему-то шепотом спросил Сашка исподтишка разглядывая худощавого немца в огромном парике и с таким постным выражением, застывшем на лице, будто он только что половину лимона сожрал.

— Да, уверен. Он на нас смотрит, что делать будем? — прошептал Юлай, почувствовав подступающую панику.

— Да ничего, он же нас не знает. Мало ли, зачем мы здесь бродим, ждем кого-то, — ответил ему шепотом Саша. — И вообще...

Тут оба мальчишки почувствовали, как чьи-то сильные руки ухватили обоих за уши и приподняли, заставляя подниматься и поворачиваться к напавшему на них человеку.

— Что это вы тут забыли? — Турок говорил беззлобно, но уши выкручивал профессионально. Саша уже просто видел, как они будут ходить несколько дней с опухшим покрасневшим ухом. От этого стало не сколько больно, сколько обидно. Вскрикнули они оба, очень синхронно, и Турок, наконец, отпустил их. — Что вы здесь потеряли, и почему никого не предупредили, что куда-то собрались?

— Да мы просто прогуляться вышли, — зачастил Саша, растирая горящее ухо. Юлай ничего не говорил, он насуплено молчал, прекрасно осознавая, что за такое самоуправство по голове их точно не погладят.

— Погуляли? Тогда марш отсюда. Никон, нашлась твоя пропажа, забирай, — позвал Турок денщика, а совсем сникшие мальчишки, разглядывали грязь у себя под ногами. Подбежавший Никон только руками всплеснул.

— Ну что с вами делать-то? — спросил он, благодарно кивая Турку.

— Я бы на твоем месте выпорол бы неслухов, — дал совершенно ненужный и с точки зрения, как Саши, так и Юлая, совет Турок. — Но я к счастью не на твоем месте, поэтому делай с ними что хочешь. Но я бы все-таки выпорол.

— Пошли уже, как можно вот так вот убегать? Даже не пообедав? Я, пожалуй, письмо батюшке отпишу, что его наследник так себя ведет, — покачал головой Никон. — Спасибо вам, ваша милость, — он повернулся к Турку, но тот лишь кивнул, искоса поглядывая на Бергхольца. Ему нужно было сейчас принять сложное решение, и нужно было принять его прямо сейчас, потому что времени на то, чтобы к Андрею Ивановичу сбегать за советом, уже не было.

Никон уже увел мальчишек с собой, когда Турок принял решение. Он действительно оказался здесь случайно, встретив мечущегося Никона, потерявшего своих подопечных, и решив помочь ему отыскать юных негодяев. Тем более, что присматривать за мальчишками его самого попросил Петр, значит и искать их являлось его обязанностью.

Нашлись мальчики возле гостевого дома, где они совершенно не скрываясь наблюдали за Бергхольцем. Зачем им это вообще понадобилось, сказать было сложно, но выяснять, с чем связан подобный интерес именно сейчас Турку было не с руки. Чуть позже, когда он вернется в тот дом, куда и его как представителя внутреннего круга Великого князя поселили. Сейчас же...

Турок вышел из тени дерева, куда шагнул, чтобы не привлекать много внимания немца, за каким-то хреном потащившимся за великокняжеским поездом. Распахнув объятья, он сделал еще один шаг в сторону заметившего его и опешившего Бергхольца.

— Господин барон, какая совершенно неожиданная неожиданность — вот так увидеть вас в этом Богом забытом месте, — завопил Турок, стискивая Бергхольца в объятьях, которые больше напоминали захват и удержание, чем проявление добрых чувств. — Вы меня не узнаете? Это же я Андрей Лобов. Пошлите, я вас угощу пивом, и вы мне расскажите, что вы такого натворили, что его величество решил отправить вас сюда.

***

— Я могу поехать с тобой? — Машка прошлась по комнате, которую приготовили специально для нее и резко развернулась. Юбки взлетели, но уже не только я начал замечать, что с каждым днем их становилось все меньше и меньше, отчего наброшенный на плачи плащ уже не смотрелся несуразным, топорщась, пытаясь обтянуть фижмы, а спадал красивыми складками, подчеркивая тонкую талию и как бы намекая на обрисовку бедер. Очень соблазнительно на самом деле, куда более сексуально, чем практически обнаженная плоть, выставленная напоказ в тех платьях, которые были сейчас в моде. Вот где не было совершенно никакого простора для воображения. Пока я осматривал новый наряд жены, обдумывая ее предложение, ей, видимо, надоело ждать, и она повторила. — Так можно мне поехать с тобой?

— Нет, — я принял решение, покачав головой. — Там может быть опасно. Лучше бери за кадык Татищева и тащи его по тем школам и другим учебным заведениям, которые он вроде бы здесь пооткрывал, но которые по какой-то причине не работают, я этот момент уже выяснил у Харчевникова. Вот твое задание — выяснить, поему они не работают. Подозреваю, что причина на самом деле не единственная. А также составить на бумаги твои собственные соображения по поводу того, как заставить их работать.

— Ваше высочество, Петр Федорович, все готово, можем выезжать, — в дверь просунулась голова Румянцева. Олсуфьев еще до конца не залечил свою шишку и не рисковал больше заглядывать с наши спальни. Вообще, это мысль — кидать, что потяжелее, в головы, которые вот так в дверные щели просовываются, глядишь и отучим с Машкой от такой вредной для здоровья привычки вламываться в наши покои, предварительно не постучавшись.

— Иду, — коротко ответил я, подошел к Машке и поцеловал ее в лоб. — Пожелай мне удачи.

— Нет, — она покачала головой. — Желать удачи — плохая примета. Я буду молиться за тебя. — Еще раз чмокнув ее в лоб, я поспешил за Румянцевым, чтобы ехать в святая святых — в вотчину Демидовых, которую вполне можно назвать родовой.

— Турок прислал сообщение, — пока мы шли по коридору, отрапортовал Петька. — Сказал, что у него внезапно появилось дело, которое не терпит отлагательств, поэтому он присоединится к нам чуть позже, скорее всего, когда мы уже будем на заводе.

— А что за дело, Турок не уточнил? — я поморщился. В каких-то моментах Лобов был непробиваем. Он творил то, что хотел, то, что считал нужным. Единственное, что не вызывало сомнений — это его абсолютная преданность мне. он сумел меня убедить в своей полезности. Сумел прогрызть себе дорогу наверх, и совершенно не горел желанием все это потерять, ввязавшись в совсем уж сомнительную авантюру. Правда, боюсь, если его попробуют втянуть в какой-нибудь заговор, он просто где-нибудь втихушку прикопает неудачника, и никто никогда не узнает, что такой-то заговор пытался состоятся. А так как я в общем и целом приветствую умеренную инициативу, то меня почти все в нем пока устраивало. Надо только момент не упустить, когда этот долблдятел не начнет откровенно борзеть, чтобы поводок натянуть потуже. Мы уже вышли на улицу и направились к приготовленной карете, когда Румянцев все же ответил.

— Нет, Петр Федорович, — и поморщился. — Вы же знаете, Турок любит вокруг своих дел таинственность разводить, — и он развел руками.

— К сожалению, знаю. Но, с другой стороны, у него работа такая. Новая и совершенно не изведанная, пока во всяком случае. Когда мы вернемся в Петербург, я поговорю с Ушаковым, чтобы назначить Турка ответственным за создание секретной службы таких вот отмороженных на голову типов, которые будут выполнять чрезвычайно деликатные задания, — я проговорил это тихонько вслух, но Петька расслышал абсолютно все.

— А почему вы меня никогда к подобным делам не привлекаете? — в голосе прозвучала нешуточная обида. Я удивленно посмотрел на парня, которого вполне мог назвать своим едва ли не единственным другом.

— Потому что твоя участь быть героем. Ты прекрасный стратег и я не собираюсь тебя ставить на полку. Скоро будет война с опытным и талантливым воином, а как бы я не относился к Фридриху, это не умоляет того, что он действительно сильный, умный, расчетливый и талантливый воин. Вот там-то ты покажешь, на что способен и не ошибся ли я, предположив, что ты вполне можешь его переиграть, — Румянцев вспыхнул как девица, которую первый раз чмокнули в щечку. — А ту грязь, в которой барахтается Турок и периодически я сам, оставь тем, кто ее не замечает. Кто понимает, что это неприятная, но работа, которую кому-то надо выполнять, — я ему улыбнулся и потрепал по плечу, глядя, как обида проходит, сменяясь знакомой безбашенностью. — Ну, а теперь, с Богом. И кто бы что не говорил, а на своей территории Демидовы сильны, очень сильны. Вот и посмотрим, так ли я хорош на этом поле. — Дверь кареты захлопнулась, Румянцев вскочил на коня, и наш небольшой отряд двинулся туда, где будет решаться судьба Урала, Алтая и, возможно, Сибири.

Глава 18

Мы подъехали к заводу в обед на следующий день, после того, как выехали из Екатеринбурга.

Как оказалось, нас уже ждали, ну, это и не удивительно, сомневаюсь, что Демидовы не готовились к встрече. Перед самой поездкой я хорошо все обдумал и пришел к выводу, что не стоит брать с собой слишком большой отряд, нужно же показать элемент доверия к истинным хозяевам Урала и большей части Алтая. Но и слишком маленьким отряд быть не должен, все-таки статусность никто не отменял, всегда необходимо пыль в глаза пустить, иначе уважать перестанут.

Первое, что бросилось в глаза, когда наш небольшой, не больше двух десятков рыл, отряд въехал в гостеприимно распахнутые ворота, это расположение основных зданий. Самым удивительным на мой взгляд было то, что и господский дом, и какая-то странная башня находились прямо на территории завода. Так же, как и начавшаяся строиться часовня. Что тут сказать, о душе рабочих, да и о своей душе, если подумать, Демидовы заботились очень хорошо. Интересно, что можно сказать про заботу о теле? Вот это мы тоже выясним, в ходе, так называемой, проверки.

Карета остановилась возле входа в дом, откуда сразу же выскочил сам Акинфий Никитич, и подбежал к карете, отталкивая какого-то дворового, который попытался открыть дверь.

— Ваше высочество, какая радость видеть вас в добром здравии, — раскланялся Демидов в поклонах, да таких интенсивных, что я усмехнулся.

— А уж как я рад видеть вас, Акинфий Никитич, вы даже не представляете. Особенно мне отрадно видеть, что не память ни рассудок вас не подводят и вы меня на этот раз узнали, — и мы улыбнулись друг другу широкими и совершенно неискренними улыбками. Что характерно, старый лис не задавал вопросов про Машку, наверняка понимал, что я ее сюда под угрозой смерти не повезу. Да и в общем-то других дурацких вопросов он также не задавал. Просто выпрямился и сделал приглашающий взмах в сторону дома.

— Прошу вас, ваше высочество, отобедаем, чем Бог послал. Стряпухи еще до петухов поднялись, чтобы расстараться и стол, достойный вашего высочества организовать.

— Ой, что-то я рано за вашу память порадовался, Акинфий Никитич, — я продолжал широко улыбаться, и шутливо погрозил ему пальцем. — Вы совсем забыли, что у вас служит месье Ленуар, прекрасный повар из самого Парижа. Или вы решили меня удивить, и порадовать исключительно русскими блюдами, потому кухарок работать заставили? — вот по мне, так лучше бы действительно кухарок заставил, потому что то, что готовят разные французские повара для русских варваров, лично я есть не могу. В Петербурге об этом прекрасно знают, и даже на обязательные ужины с теткой для меня готовят отдельно. Так что здесь я, скорее всего, останусь голодным.

— И все-то вы знаете, ваше высочество, — Демидов, как и я, продолжал улыбаться, вот только взгляд его улыбки не отражал, был холодным и сосредоточенным.

— Так ведь и положение у меня такое, я обязан все знать, — разговор продолжался во дворе, потому что в дом я пока не собирался заходить. — Но, время обеда еще не пришло, так что предлагаю, начать знакомиться с заводом прямо сейчас.

— Как вам будет угодно, ваше высочество, — тут же отреагировал Демидов. Значит, предполагал, что я могу вот так с колес начать с его детищем знакомиться. Тем лучше, меньше недомолвок будет. — Я готов сопровождать вас куда вы пожелаете.

— Не думаю, что это будет хороший вариант. Предлагаю, чтобы сэкономить время, и, чтобы у нас было много разнообразных тем для разговоров за предстоящим грандиозным обедом, который, я просто уверен в этом, будет восхитительным, разделиться. Вы пойдете с Романом Илларионовичем, — я махнул рукой, призывая к себе Воронцова, которого специально забрал с собой, — в кабинет, и там вы ознакомите его со всеми книгами и бумагами, которые расскажут Роману Илларионовичу о том, как именно вы ведете дела. Я же вижу, что вас мучат боли, и вы не сможете долго ходить, зачем же себя мучить? А мне компанию составят ваши сыновья, все трое, если это возможно. Не думаю, что они не смогут мне ничего показать. Не так ли? — лицо Демидова слегка вытянулось, вот такого пассажа он точно не ожидал, но Акинфий Никитич быстро взял себя в руки, тем более, что десяток гвардейцев, под командованием Лопухина, ясно давали понять на чьей стороне сейчас сила.

— Конечно, ваше высочество, как вам будет угодно, — в течение пяти минут была произведена небольшая рокировка и я в сопровождении Румянцева, Криббе, Федотова с тремя гвардейцами и трех братьев Демидовых, направились к входу на завод.

***

С самого раннего утра Санька был как на иголках. Он уже десять раз пожалел, что согласился исполнить просьбу незнакомого иностранца, который подошел к нему еще вчера вечером, когда он бежал из башни, куда его послал с поручением мастер, в барак, где жил уже пару лет, с тех самых пор, как его забрали из деревни на заводы. И вроде бы и дело-то было плевое, больше на баловство похожее, и боязно было, просто спасу нет.

Но, рассуждал Санька, если его поймают, то за такое высекут, так не впервой, а рубль, отданный иноземцем, вот он, в сапог спрятан. Но все равно боязно.

Дело близилось уже к обеду, и Санька, который извелся совсем, хотел уже найти того иноземца, и отдать ему рубль, сказав, что передумал. Хоть рубль и жалко было, но страх был сильнее, а вдруг не просто выпорют, а что посерьезнее за свою шалость он получит? К тому же он не знал, над кем именно нужно было подшутить. Вроде бы и гости важные, но, с другой стороны, перед особо важными гостями Акинфий Никитич всегда куда-как расстараться пытался. Здесь же, просто прошелся по заводу, да и махнул рукой, пробормотав что-то про то, что бесполезно. Что было бесполезно Санька не понял, да и не спешил понять, потому что занят был: образец получившейся стали надо было в башню отнести. Но такое отношение позволило думать, что гости не слишком важные приезжают.

Из кареты выскочил молодой совсем вельможа, надевающий на ходу шляпу. И хоть дверь кареты перед ним сам Акинфий Никитич, выглядел вельможа не слишком значительно. Темный камзол, какие-то странные прямые брюки, совсем мало вышивки, еле видно серебряные нити, даже парика и того нет, шляпу он на свои светлые и очень коротко остриженные волосы надел. Не то что тот второй, с которым Акинфий Никитич ушел, важный такой, но тоже не слишком пышно одетый, да и парик маловат будет. С этим же молодым из кареты сыновья Демидовские двинулись в сторону завода, даже в дом не пройдя и не отобедав. Санька не помнил, чтобы кто-то от обедов в доме Демидова отказывался, значит, Акинфий Никитич сам не предложил гостям перекусить с дороги.

Придя к таким выводам, которые следовали из всех предпосылок, Санька окончательно успокоился. Ничего ему не будет за шалость, может быть, даже и не побьют сильно, так что можно рискнуть и не отдавать заветный рубль. Такого богатства он и не видел никогда, а теперь он у него и вовсе останется.

Вместе с сыновьями Демидова, среди которых только младший Никита Акинфиевич принимал участие в делах завода, гостей сопровождали приехавшие с ними гвардейцы. Их было четверо, но один, скорее всего старший, держался поближе к молодому вельможе, который внимательно слушал, о чем говорит ему Никита Акинфиевич, в то время, когда они пересекли двор и зашли в полутемное здание завода.

В горячий цех, где располагались печи, Никита Акинфиевич сразу их не повел, повернув направо, туда, где была комната совещаний, как называл ее сам Акинфий Никитич. В этой комнате стоял большой стол, было расставлено множество стульев, и даже в углу притаился самовар. Вот только окон в комнате не было, не нужны они там были, и Демидов не захотел тратиться на дорогое стекло, когда можно и свечами обойтись, тем более, что комнатой этой пользовались крайне редко.

Санька крался за гостями, молясь про себя, чтобы мастер не позвал его. Но из-за этой проверки сегодня все были словно не в себе, как на иголках, словно чего-то ждали, какого-то сигнала, и работали спустя рукава.

Никита Акинфиевич открыл тяжелую, дубовую, оббитую железом дверь, оставив по давней традиции ключ в двери снаружи и пригласил гостей войти.

Тут случилось то, чего ждал Санька, и, как оказалось впоследствии, все остальные работники завода. Из тени двери выскочил тот самый иноземец и проскользнул в дверь, оттолкнув замешкавшегося Григория Акинфиевича. И тогда он, Санька подбежал к опешившему Никите Акинфиевичу и, поднырнув у него под рукой захлопнул тяжелую дверь и повернул ключ. Это было все, что от него требовалось сделать. И теперь он задал стрекача, надеясь на то, что в полумраке Никита Акинфиевич его не разглядел. Вот только то, что в коридоре останутся все четверо офицеров, Никита и Григорий Демидовы, а также молодой щеголь, который посторонился, чтобы дать пройти Прокофию, зубоскаля при этом, никто явно не ожидал.

Как оказалось, часть рабочих ждали как раз этого сигнала — закрытия двери, вот только, Санька все перепутал и закрыл дверь до того момента, как все проверяющие окажутся внутри комнаты без окон. И когда первый из них, что-то прокричал, кинувшись на Никиту Демидова, размахивая при этом киркой, раздался выстрел и, пролетевшая рядом с ним пуля заставила зачинщика очередного бунта присесть.

— А ну побросали все свое дубье, а то следующая пуля аккурат в лобешник бестолковый придется, — весело заявил щеголь, доставая из-за пояса второй пистолет, а первый передавая одному из гвардейцев, который тут же сноровисто его зарядил. — Никита Акинфиевич, открой уже, будь так добр эту проклятую дверь, а то, его высочество разозлится, а когда он злится, становится невесело даже мне.

— Да-да, конечно, Петр Александрович, — пролепетал Никита и потянулся к ключу, который успел повернуть какой-то мальчишка, которого он не успел как следует рассмотреть. Всё происходящее выбило его из колеи. На звук выстрела к месту происшествия сбегались люди, а тот десяток идиотов, решивших именно в этот момент побузить, внезапно осознал, кто именно зашел в ту проклятую комнату, и, как и предсказал щеголь, смешно не было от этого никому.

Демидов самый младший не успел повернуть ключ в замке, он даже не успел дотронуться до него, как из-за двери раздался выстрел, а затем еще один. Дверь содрогнулась от удара, а ключ выпал наружу, упав на пол. Щеголь побледнел и бросился к двери, а Григорий Демидов схватил ключ и попытался вставить его в замок, но, оказалось, что кто-то невероятно меткий там за дверью выстрелил настолько точно, что пуля попала прямиком в замок, раскурочив механизм.

— Ломайте эту чертову дверь, — заорал старший офицер и схватил Григория Демидова за шиворот. — Если с Петром Федоровичем что-то случилось, я сожгу весь ваш поганый завод к чертовой бабушке!

***

Когда дверь захлопнулась, я даже не сразу понял, что произошло. Прокофий успел зажечь несколько свечей, и темнота сменилась полумраком, когда я услышал звук захлопнувшейся двери, раздался приглушенный полувздох, и звук падающего на пол тела, а затем знакомый голос, который я предпочел бы никогда в жизни больше не слышать, произнес.

— Ну вот мы и снова встретились, ваша светлость, — я медленно повернулся к Брюммеру, который смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Я даже удивился тому, как сильно он меня ненавидит. Криббе лежал на полу, но по вздымающейся грудной клетке было видно, что он жив, только находится в отключке. Демидов замер у стены с канделябром в руке, я же перевел взгляд на своего бывшего не то слугу, не то надзирателя.

— Лично я не видел бы тебя еще лет сто пятьдесят, обер-гофмаршал, — самое удивительное для меня был тот факт, что мы говорили по-русски. — И что же привело тебя сюда, — я сделал шаг, потом другой, — можешь не отвечать, я знаю, что. захотелось попрактиковаться в устраивании мятежей? Это ведь так эпично, мятеж, в то самое время, когда на заводе находится наследник престола. Демидовым после этого точно придет конец, и Российская империя недополучит огромную кучу металла, я прав? — Брюммер поворачивался вслед за мной, нахмурившись, но, когда я уже стоял спиной к злополучной двери, а он переместился на мое место, раздался приглушенный выстрел за дверью. Бывший обер-гофмаршал, услышав столь характерный звук, выхватил пистолет и навел его на меня.

— Вы почти не ошиблись, ваша светлость, — он намеренно коверкал обращение ко мне, как бы подчеркивая тот факт, что ему нет дела до того, что я являюсь Великим князем, а не просто герцогом занюханного герцогства. — Вот только мятеж, чтобы он наверняка уничтожил Демидовых, должен включать в себя такой маленький штришок в виде трупа одного, слишком много вообразившего о себе герцога.

— А что, по-другому тебя Фридрих на службу не берет? Нужно мой скальп в виде ценного подношения преподнести? Ты не обидишься, если я скажу, что ты, урод, вообще никому не нужен, и держался у меня, творя, что хотел, только потому, что меня, еще ребенка некому было от тебя защитить. От тебя и твоего дружка. И когда этот кто-то в моей жизни появился, ты получил то, что заслуживаешь, и сдохнешь на помойке, подбирая объедки...

— Stirb, du biest! *— заорал взбешенный Брюммер, и спустил курок. Я закрыл глаза, мысленно приготовившись к тому, что пуля сейчас войдет в мое тело. Одновременно из-за моей спины прозвучал еще один выстрел.

— Dubist das ding, du bastard,** — глухо, я с большим трудом его расслышал, проговорил Гюнтер, и я приоткрыл глаза. Брюммер в этот момент отнял ладонь от груди, с удивлением посмотрел на кровь и рухнул на пол.

От двойного выстрела я, кажется, оглох. В закрытом помещении это звук едва не довел до контузии. Лишь когда в ушах перестало звенеть, и я начал слышать более-менее нормально, решил сдвинуться с места и осмотреть все получше.

Рядом с телом Брюммера стоял Прокофий, все еще сжимающий в руке канделябр, понятно откуда столь фантастический результат стрельбы у покойника, похоже, подкравшись к неадеквату, Демидов саданул его этим самым канделябром по руке, отправив пулю куда-то мимо моего тела.

— Вот же тварь, точно подмечено. И как так умудриться промахнуться-то можно? — пока я помогал подняться с пола Гюнтеру, держащемуся за затылок, по которому пришелся удар Брюммера, Демидов подошел к двери и посмотрел на замок. — Как так получилось-то?

Я помог Криббе сесть, внимательно посмотрел на него, посветив в глаза и отметив, что зрачки одинаковы. На этом мои познания в медицине закончились.

— Как ты? — я не сумел скрыть тревогу, прозвучавшую в голосе.

— Нормально. Этот ублюдок не задел вас? — а вот Гюнтер тревоги не скрывал, осматривая меня.

— Нет, и тут надо благодарить Прокофия Акинфиевича, — тут Демидов снова охнул, а в дверь начали долбить, с явным намерением ее вышибить. — Да что там происходит? — я подошел к двери, в которую с той стороны снова сильно ударили. Демидов посветил мне свечой в районе замка. Наклонившись, и осмотрев повреждения, я только присвистнул. — Не слабо. Все-таки талантливый человек был покойный обер-гофмаршал Брюммер. Это надо же так промахнуться?

— Я так понимаю, в настоящий момент на заводе проходит бунт? — Прокофий поправил на голове тюрбан, и выпрямился, подходя к столу и ставя на него канделябр, который тут же принялся начинать свечами.

— Полагаю, что нет, — я покачал головой. — Скорее всего, наличие трех гвардейцев, Федотова и Румянцева за пределами этой комнаты стало для бунтовщиков неожиданностью. Хотя меня удивляет логика покойного: каким образом он хотел меня застрелить, если бы мы все сюда набились, как селедки в бочку?

— Думаю, это, конечно же исключительно мое мнение, наличие перечисленных вашим высочеством господ, для него стало такой же неожиданностью, — Прокофий сел за стол, а я посмотрел на него с любопытством.

— Скажите, Прокофий Акинфиевич, вы специально эпатируете меня? Тюрбан этот, такое нарочитое несоблюдение этикета?

— Так ведь мы не из графьев, политесов не изучали, — он пожал плечами и с вызовом посмотрел на меня. — Что с нас с лапотных взять?

— Хм, а давайте подумаем, что я могу с вас взять? — я демонстративно потер подбородок. — Кроме всех прегрешений как ваших лично, так и вашего отца, включая сегодняшний бунт, между прочим, на котором я едва не погиб, думаю, что вполне могу с вас, с такого лапотного мужика, потребовать ваш дом в Гамбурге, который весьма оценил император Священной Римской империи. как вам такой вариант?

— Вы сами слышали, что бунт от нас не зависел, — буркнул Демидов, но ерничать перестал.

— Но вы его допустили. Мало того, что по вашему заводу может болтаться кто угодно в любое время дня и ночи, так еще и ваши работники очень охотно ведутся на такие вот сомнительные предложения, а значит, что на ваших заводах что-то все-таки не так.

— Ваше высочество, давайте начистоту, что вам нужно? — Прокофий пристально посмотрел на меня, куда только его игра в простолюдина на приеме у аристократа делась. Он прекрасно понимал, что судьба всей его семьи и дела всей их жизни висит на волоске, и сейчас, когда представилась такая возможность, пытался разобраться, как им обойтись малой кровью.

— Мне? Весь мир, разумеется. Ах, да, и пару коньков в придачу, — я криво улыбнулся и закашлялся, потому что в этой долбанной комнате не было окон, дверь никак не хотела поддаваться напору с той стороны, а пороховые газы, заполнившие комнату, медленно, но верно заполняли наши легкие, а также казалось, что кислород скоро закончится, и мы задохнемся.

— Что? — Прокофий удивленно захлопал глазами. — Каких коньков?

— На которых зимой по льду ездят, — доверительно пояснил я. — А насчет всего мира, вы получается, согласны.

— Ваше высочество, я пытаюсь понять, что нас всех ожидает, а вы надо мной смеетесь, — вздохнул Прокофий.

— Ну так не все же вам над всеми нами смеяться, я вот тоже хочу почувствовать, какого это, — Прокофия уже прозвали при дворе крайне непочтительным типом, который кичился своим простым происхождением. Я с ним до этого момента не встречался, но слышал, что тетка очень недовольна его эксцентричным поведением. — Но вы правы, давайте начистоту. Ваши заводы — это великолепная веха в развитие промышленности Российской империи, и ее обороны от недругов. И я хочу, чтобы они только ширились и процветали, — Прокофий поморщился. Да знаю я, что ты спишь и видишь, как сваливаешь отсюда, а когда пройдет время продаешь все свои заводы не глядя, кому именно продаешь. Меня Ушаков весьма хорошо подготовил в плане информации по вашей веселой семейке. — Но, я также хочу, чтобы эти заводы стали лучшими в Европе. Лучшими во всех планах, и раз вы так сильно проштрафились, то, чтобы избежать последствий, вам придется мне помочь сделать ваши заводы лучшими. И начнем мы, пожалуй, с ваших сегодняшних бунтовщиков. Что-то же погнало людей на воображённых гвардейцев, и вот это тело, — я кивнул на Брюммера здесь почти не при чем. Я снова закашлялся и просипел. — Да, когда уже эти криворукие дятлы дверь разломают, мать их?

Словно в ответ на мои слова дверь зашаталась и упала в комнату, подняв кучу пыли.

— Ваше высочество, с вами все в порядке? — в комнату первым заскочил Федотов, схватил меня за руку и выволок на свежий воздух. Я кивнул ему с благодарностью, откашлялся, и только тогда обратил внимание на стоящих на коленях в подобие круга десяток человек.

— Никто не пострадал? — откашлявшись, спросил я.

— Нет, так с вами все в порядке? — повторил вопрос Федотов.

— В полном. А вот Гюнтер слегка ранен, — Федотов кивнул одному из гвардейцев и тот вломился в комнату, чтобы помочь Криббе. — Это бунтовщики?

— А откуда вы...

— С телом что делать? — хмуро спросил Прокофий, выходя из комнаты последним, видимо, все это время обдумывая мои слова.

— Да что хотите, но, я бы на вашем месте все же похоронил, — равнодушно бросил я ему, на вопросительный взгляд Румянцева отвечая одними губами, — потом. — После этого подошел к бунтовщикам. Осмотрев их, отметил, что с одеждой у них все в порядке, Демидовы на тех же сапогах, получается, не экономят. Но вот явно нездоровый блеск у некоторых в глазах, говорил о том, что люди нездоровы, и тем не менее, находятся на заводе. — Кто главный?

— Я, — сравнительно молодой, хотя по его заросшей роже нельзя было с уверенностью сказать, сколько ему лет даже приблизительно, поднял голову и с вызовом посмотрел на меня.

— Имя, — коротко бросил я ему.

— Илья Данилов.

— И что же тебя, Илья Данилов, толкнуло с этим уродом связаться? — я покачал головой. — Он пойдет с нами, будем выяснять, что же здесь не так. Остальных пока под замок, их судьба будет зависеть от него, — я указал на Илью. И найдите уже того, кто запер эту проклятущую дверь, — с этими словами я развернулся и направился к выходу с завода на настоящий свежий воздух, даже не проверяя, идет ли за мной кто-нибудь, или все решили остаться здесь.

Глава 19

— Ну что, Акинфий Никитич, и как вы докатились до жизни такой? — я откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Демидова, сидящего напротив.

— Так, наверное, не все неправильно делаю, коли сам Фридрих решил меня извести, — Демидов устал, это было видно по запавшим глазам, и еле заметной гримасе на лице, когда он пытался скрыть терзающие его боли. По Ушакову знаю, что подагра — это неприятно, а вот нехер жрать что попало. Вот Андрей Иванович у меня на «поповской» диете сидит, которую я в приказном порядке велел ему соблюдать, а также его повару пригрозил, что кастрирую, ежели он ветчину с сыром да с вином продолжит на стол Ушакову подавать. И результат, как говориться, на лицо: он даже трость сейчас носить просто потому что привык. Правда, ходит с постной, как его еда, рожей и ненавидит лютой, просто классовой ненавистью всех, кто при нем жрать жаркое начинает, просто убить готов, судя по взгляду, но ничего, я имею право на небольшие самодурства, например, такие, как сохранение жизни Ушакова как можно дольше. А вот с Демидовым я пока в раздумьях, все-таки он немного закостенелый, по-моему, проще с Никитой дело иметь, и частично с Григорием. А вот Прокофий совершенно под то, чтобы промышленником быть не заточен. Другие у него интересы, и ломать этот весьма удивительный экземпляр — только хуже сделать. — Почему вы молчите, ваше высочество?

— Потому что думаю, как мне с вами быть, Акинфий Никитич. Я вот, намедни, с врачом вашим поговорил. Весьма толковый малый, чтоб вы знали. Только скучает дюже, пользуя практически только вашу семью, пациенты из которой весьма неблагодарны. Но ничего, я ему занятие придумал, он пока в шоке сидит, так что не мешайте человеку в себя приходить. — Демидов едва не поперхнулся от моих слов, и отставил чашку с чаем, в который доктор при мне накапал несколько капель опиумной настойки. В его случае боль гораздо больше по мозгам бьет, чем обезболивающее. Скорее, за проходящей болью он его даже не почувствует. — Так вот, Акинфий Никитич, доктор ваш сетует на то, что не выполняете вы его требования и советы, что он прямо говорит — поститься вам надо ежечасно и тогда Господь сподобится и уберет опухоль и боль из суставов. А вы его не слушаете, по батюшке кроете, да по матушке. Я вот точно говорю, ваш доктор прав, посмотрите на Андрея Ивановича — вот вам прекрасный пример, как пост животворящий работает.

В ответ на мои слова сам Ушаков скривился, а вот Демидов посмотрел на него с заметный любопытством и прищурился. Ну, я сделал для него все, что смог. Внемлет совету доброму, проживет еще какое-то время, а нет, боюсь, недолго ему в этом случае осталось.

— Ты вот лучше скажи, Акинфий Никитич, у тебя такой бардак на всех заводах? Почто ничего не охраняется? — включился в нашу беседу по подведению итогов Ушаков, приехавший в Невьянск еще неделю назад. Вместе в выпучившим глаза Турком, который, оказывается, вышел на Бергхольца и сумел дожать этого заносчивого немца, который выложил ему все подробности плана моего устранения. Бергхольца в живых не оставили, я не тетка, играть в добренького барина не намерен, а будь суд его бы точно максимум высекли да в Сибирь отправили, а как люди с деньгами в ссылке отдыхают, по-моему, ни для кого не секрет. Так что у Андрея Ивановича еще одна головная боль — наладить приличное ведомство за контролем и исполнением наказаний, а то, сдается мне, те же декабристы, что на не очень дорогом курорте отдохнули, так звезды две-три максимум, но особых лишений вряд ли почувствовали. Так что Бергхольца удавили потихоньку, но и широкой огласки не делали. В лес пошел немчура, да заблудился. А здесь почти тайга, где, как говорится, медведь все спишет, бывает, дело-то житейское. Смотреть надо, куда прешь.

— Так нигде никакой охраны нет, — развел руками Демидов. — Только люди специальные, что за работниками присматривают.

— Это, чтобы не разбежались, — деловито уточнил я. Демидов только зыркнул в мою сторону, но ничего не сказал.

— Ты хоть понимаешь, Акинфий Никитич, что с тобой государыня сделает, когда узнает, что ты едва наследника престола не угробил? — Ушаков даже покачал головой, показывая, как ему жалко этого неудачника.

— А как она узнает? — очень тихо спросил Демидов, уставившись в скатерть, украшавшую стол. Ох ты ж, ничего себе, он что же пытается взятку всучить, мне? М-да, все-таки, Акинфия на покой пора, вон Никита даже глаза закатил, и протер лицо руками, поражаясь папашиной дурости. Все, Акела, кажется выходит в тираж, но тут ничего уж не поделаешь, время, к сожалению, никого не щадит.

— Так ведь я ей расскажу, — радостно ответил я, как именно Елизавета узнает про то, что недавно произошло на заводе. — У нас с тетушкой порой вполне доверительные отношения возникают, — да, если она мне на растерзание сейчас Урал, Алтай и Сибирь отдаст, которые я хочу хорошенько тряхануть и привести к порядку и процветанию, каких они заслуживают, я ей Ваньку Шувалова подарю, которого специально изолировал от государыни подальше, ибо не хрен. Ленточкой перевяжу, и заставлю арию какую спеть, предварительно уроки пения взяв у какого-нибудь маэстро. Есть у Елизаветы такое вот мелкое извращение, скорее даже фетиш, сильные мужские голоса. Ну, кроме непонятной тяги к совсем молодым мужчинам, даже, если эти мужчины ее родственники.

— Хватит рыть себе могилу, — прервал нас Ушаков. — Акинфий Никитич, я вижу, его высочество видит, все вокруг видят, как вы мучитесь от болей, кои не позволяют вам ясно мыслить, поэтому, первое, что вы сделаете в качестве жеста доброй воли — это передадите все нити правления вашей империи Никите Акинфиевичу.

— Но, Никита еще так молод, может быть, Гриша...

— Нет, Никите Акинфиевичу, — жестко прервал я его, а Олсуфьев тут же подсунул Демидову уже наполовину заполненные бумаги о передачи прав младшему сыну. — И еще, я крайне заинтересован, чтобы все ваши заводы, и все те, что еще будут, оставались в одних руках. Я долго беседовал с вашими сыновьями, так уж получилось, что только Никита Акинфиевич, желает продолжить ваше дело. Ни Прокофий, ни Григорий связывать свою жизнь с заводами не намерены, поэтому, как только они получат полагающуюся им долю наследства, то сразу же продадут заводы тому, кто даст большую цену. Еще раз повторяю, я не хочу, чтобы это произошло, поэтому предлагаю уже сейчас заняться завещанием и долю ваших старших сыновей определить им в денежном выражении, или в виде недвижимости и драгоценностей, которых у вас много скопилось. Даже, если Никита останется без дома, он себе купит или построит, а в первое время можно и здесь жить, все равно этот дом не отделим от завода.

Акинфий вздохнул и взял в руки перо. Рука дрожала, но он был очень умным и опытным, чтобы не понимать, таким образом он отводит удар от сыновей, да и вообще род Демидовых отделается легкими потрясениями. К тому же, когда мы уберемся всем своим табором отсюда, никто не помешает ему номинально главному Никите помогать отческими советами, не так ли? Когда бумаги были подписаны, я попросил всех удалиться, кроме Никиты Демидова, и мы, наконец, приступили к обсуждению тех преобразований, которые необходимо будет произвести на заводах в первую очередь. И самое первое — это организация охранной системы, включающую аналоги пропусков, чтобы никто не сумел пройти в цеха просто так. И ведь в Туле было то же самое, а ведь там оружие делается для Российской армии, которое повредить ничего не стоит. Так что откатаем систему охраны здесь в Невьянске и запустим по всей стране, если нужно, то добровольно-принудительно. А то живут как цари горы в своей глуши, еще и условия пытаются ставить и права качать. Козлы охамевшие.

Когда все лишние вышли, и Акинфий отдал распоряжение принести нам кофе, чай, перекус, двадцатилетнее дитятко, которое волокло на себе уж три года всю империю Демидовых, да еще и вынужденное подстраиваться под прихоти отца и старших братьев протерло лицо ладонями, словно сбрасывая остатки напряжения и прямо посмотрел на меня.

— Я не знаю, что сказать, ваше высочество, Петр Федорович, — наконец, выдавил Никита из себя.

— Ничего не говори, просто сделай так, чтобы англичане от зависти повесились, — я хмыкнул, видя его напряженное серьезное лицо.

— Ваше высочество, вы уверены, что с Даниловым ничего не хотите делать?

— Нет, не хочу, я поступлю подло, он даже не ожидает от меня такого коварства, я наделю его некоторыми полномочиями. Сейчас благополучие рабочих будет находиться в его руках, и он будет перед ними отчитываться о проделанной работе, — я снова хмыкнул.

Условия труда надо пересматривать, это факт, как и начинать внедрение обучение и удаление с промышленных предприятий крестьянства. Никита был со мной, вопреки мнению отца, полностью согласен. Процессы производства усложнялись, уже начали появляться механизмы, от которых у вчерашних крестьян глаза на лоб лезли, и они только креститься и молиться могли. Отдачи от того, что выгребают с полей крепостных — вообще никакой не было. Лучше уж один обученный мастер, чем два десятка безграмотных крестьян, толку всяко поболе будет. Школы, училища при заводах, чтобы сразу же все на практике изучать — это Никита берет на себя, так же, как и обязательные осмотры помощниками врача рабочих перед непосредственно рабочим днем.

В этом-то и состоит мой подарок, показавшемуся мне недостаточно загруженным Грозину, он должен организовать при заводе медицинскую школу, где будет готовить фельдшеров. Практики здесь навалом, и травмы всех видов, и болячки и даже роды. Я пока не могу обеспечить всех врачами, а вот фельдшерами вполне. Правда слова такого «фельдшер» нет, но мы его запатентуем, так же как диплом легализуем, но начинать Грощину придется с нуля. Учебным материалом Никита тоже обещал обеспечить эту первую фельдшерскую школу, сказал, что братьев загрузит, нечего им штаны по заграничным, да столичным салонам протирать, пускай делом займутся, а то хвастают только, что со всякими великими умами Европы переписываются, вот пускай и напрягут эти умы насчет инструментов, да учебников. Переводчиков найдем — у нас на каторгах кого только нет, а инструменты, их бы только увидеть одним глазком, там уж наши мастера расстараются, в башне, которая по сути была лабораторией, и создадут нечто подобное. Ну, а если все получится, то подобные школы создадим по всей империи, это пока проще, дешевле и востребованнее, чем докторов учить, насчет которых тоже что-то нужно решать. И что меня особенно нравилось, что все эти нововведения не в столицах произойдут, куда попробуй еще доберись, а за Уралом. Столицы итак будут развиваться, это неизбежный процесс, а вот про глубинку все всегда забывали.

Ну, а вот всякие такие вещи, как продолжительность рабочего дня, отпуска, больничные, декретные и другие социальные гарантии, включая гарантированную оплату труда, вот этим пускай Данилов и занимается, доказывая, прежде всего Никите Демидову, что это важно и что, если сделать вот так, то прибыль подскочит до небес. Я же уже достаточно изучил Никиту за эти недели, чтобы понять — у него просто так снега зимой не выпросишь, он ни фига не меценат и не пацифист, в отличие от старших братьев. Но, если он поймет обоснованность, то костьми ляжет, но нововведение будет внедрено, особенно теперь, когда все карты у парня на руках.

— Я хочу поблагодарить ваше высочество за то, что разобрались с реками, — внезапно поднял голову от бумаги, где был нарисован план перестройки основных помещений заводов с условием внедрения новых входящих в обиход мартеновских печей. Но для них нужен был кокс, и это было отдельное задание для Никиты, найти уголь и построить перерабатывающее предприятие с лабораторией, в которой мастера, совместно с химиками, которых я предупредил еще до отъезда, что будут выеживаться и не выполнять заказы мастеров с присланными образцами и пожеланиями что бы они хотели получить, лишу своей личной премии, к которой они уже привыкли и расставаться, в общем-то, не собирались. А уж как Демидовы могут искать новые месторождения, это уже притча во языцех. Умудрились же они золото и серебро найти.

— За что? — я потянулся, и взял чашку с кофе. То ли переработался, но я никак не мог врубиться, за что он меня благодарит.

— Участки реки, по которой переправляется наш товар, да и не только наш, которые принадлежать помещикам, это же был какой-то кошмар. Не пройти без дополнительных поборов, не выгрузить товар, если непогода застала, на зиму не разгрузить баржи. Про поборы вообще говорить нечего. А ведь это все потом в цену падает, — все-таки, несмотря на свою хватку, Никита был еще молод, вон как горячится. Ну ничего, где нужно Акинфий поможет сыну, не даст упасть, подставит плечо.

— А, ты про это, — я задумался, потом тряхнул головой.

— Все купцы, которые прошли по рекам без дополнительных расходов сейчас чешут репу, они же эти деньги специально откладывали, а теперь они остались на руках. Теперь думают сложить их в сундук и вам подарить, — Никита покрутил в руке перо. — Я тоже свою лепту внес.

— Вот что, — я поставил чашку на стол. — Давай так, все эти деньги вы соберете со всех причастных, за, ну скажем, год, никогда не поверю, что у вас нет какой-то системы экстренной связи и все общество купцов и промышленников никак друг с другом не связаны, — Никита кивнул, подтверждая мои слова. — Так вот вы собираете эти деньги в одну кубышку, выбираете самого честного, и вот так сообща делаете уже нормальные дороги. Хорошие качественные, мать вашу, дороги, с насыпями, стоками для воды, подложками из песка и толстым слоем гравия, который будете обновлять, ну скажем, раз в три года. Вот это будет волшебный подарок мне на все возможные праздники. А вообще, ты только представь, были бы нормальные дороги, я не застрял бы здесь так надолго, и вы скорее от меня избавились бы, — я хохотнул, видя растерянность на лице Никиты. Ну и какое-то замещение водного пути. Кстати, все берега всех рек на расстояние четырех верст теперь принадлежат казне, так что дарю бесплатно идею для дополнительного заработка — нормальные, добротные, охраняемые склады, куда все, кто заплатит, естественно, смогут сгружать товары на зиму, плюс тут же стоянка для барж и картель грузчиков-бурлаков, которые будут сгружать-загружать баржи и сталкивать их в воду. А тебе надо будет всего-то взять эти участки в аренду у казны на заявленные цели.

— А что сами не хотите этим заняться? — скептически проговорил Демидов, но задумался.

— Масштаб не тот, это придется все реки окучивать, что непременно приведет к злоупотреблениям, да и не смогу я контролировать все участки, а вот ты сможешь. А потом и другие подтянутся. Кто-то может вообще для себя аренду заключит и собственные склады поставит. Главное, чтобы это был именно склад, а не веселый дом для сомнительных развлечений.

— А, собственно, почему? — усмехнулся Никита.

— Потому что налоговая база разная, — и я снова уткнулся в бумаги, которые уже он мне предоставил, для ознакомления.

С реками смешно, кстати, получилось. Мы переправлялись, через какую-то, я уже и не помню какую, и там один из совершенно оборзевших владельцев конкретно так попутал берега и попытался содрать с нас не только плату за проезд, но и так называемый налог, который они с купцов стригут.

Когда ему деликатно намекнули, что он не прав, не ставя пока в известность меня, он начал права качать. Не узнал потому что. Гербы на каретах грязью были заляпаны, я верхом, а меня самого те, кто был не в курсе, иной раз за мелкопоместного дворянина принимали, этакого Д’Артаньяна, едущего покорять просторы Руси, чье богатство исчислялось породистым скакуном, ну, видимо, на королевского жеребца денег хватило, а вот на камзол подороже — нет. В общем, слово за слово и до меня дошел смысл нашей задержки. Сказать, что я взбесился, это просто промолчать. Впервые я поступил как Великий князь, просто выкинув зажравшуюся скотину из дома вместе с семьей, а во всех направлениях понеслись гонцы с забрызганными чернилами письмами. Я даже писать нормально от злости не мог, почему-то эту проблему до меня никто вовремя не донес.

Вооружившись счетами и перепуганным бухгалтером, я вывел в итоге сумму, которую хапнули все эти прибрежные князьки. Итог заставил схватиться за сердце и воздать хвалу Господу за свой молодой возраст и относительно здоровый образ жизни. В общем был составлен общий ультиматум, или вы, твари, передаете хапнутое в казну, или отдаете в казну те самые четыре версты берега, потому что в вашем случае принципы гуманизма Елизаветы вряд ли сработают, так ка убивали и за гораздо меньшее.

Елизавета, не разобравшись, попыталась вступиться за козлов, которые не придумали ничего лучшего, чем завалить ее жалобами. На что получила от меня объемный пакет с вычислениями, бухгалтера, который все расшифровал и по полочкам разложил, так, что даже она с первого раза поняла, а также письмо, в котором говорилось, что, если она до такой степени себя не уважает, что позволит всяким собирать свои собственные «налоги», хотя это была прерогатива государства и только государства, то я умываю руки. Тем более, что со времен Алексея Михайловича каждый правитель издавал указ, в котором запрещал высочайшим повелением взимать плату за переправку барж с товарами по рукам, потому что нормальных, сука, дорог не было. Исключения составляли те участки, на которых необходимо было пользоваться услугами бурлаков. Но там своя плата была установлена. И уж тем более запрещалось взимать «налоги» и не платить за это взимание уже конкретный налог на прибыль в казну.

Нет и никогда не было более страшного преступления во всех странах мира и все времена — это уклонение от налогов. Елизавета тоже прониклась суммой, недополученной казной. Говорят, что даже капли успокаивающие пила. Затем попыталась выяснить подробности. В итоге, охамевшие до не могу помещики попытались как это было всегда качать права. В ответ, Елизавета ввела войска к первой же судоходной реке. Переобулись они прямо в воздухе, заявив, что мы с государыней не так их поняли, и что четыре мили от рек и признание самих рек государственной территорией, без каких-либо оговорок и права продаж — это замечательный закон и давно бы уже ввели конкретику, тогда не было бы недоразумений. Сгоряча Елизавета велела проверить состояние рек и уточнить, а так ли необходимы услуги бурлаков, или можно провести расчистку и углубление дна, сделав эти места проходимыми и без перетаскиваний.

Понятия не имею, что сделали с этим неудачником, до самого снега прожившего в какой-то крестьянской избе, ведь, если бы не он, то я бы оставался в неведении о творящихся делах, купцы бы продолжали платить, периодически вяло жалуясь, а Елизавета написала бы свой указ, которым опять бы все подтерлись. А самое волшебное заключалось в том, что эти прибрежные князьки не нашли поддержки и понимания у своих собратьев — сухопутных земледельцев, которые тоже страдали от их наглости. Вовсю звучали лозунги «Давно бы так», и Сенат, практически все члены которого так или иначе сталкивались с этими поборами, с превеликим удовольствием утвердили указ, послав к особо непонимающим отряды гвардии, которые предельно ясно обосновали, почему они не правы.

И вот теперь меня благодарили за решение этой, казалось бы, вечной проблемы. А ведь надо было всего-ничего, подсчитать упущенную прибыль и дать посмотреть государыне, у которой поди до сих пор глаз дергается, когда она вспоминает сумму. Почему никто этого раньше не сделал, вот это для меня оставалось загадкой. Наверное, не понимали волшебную цену денег. А вот я иллюзий не питаю, и прежде, чем пойду брать какой-нибудь город, а мне придется это сделать, выделю энную сумму на подкуп для предателей, которые всегда и везде найдутся, главное не продешевить.

За окном резко потемнело и пошел снег. Я протер глаза. Ничего, скоро поедем в Петербург, и я, наконец-то, доделаю свой дом. А потом придут корабли, да и война с Фридрихом не за горами, в которой мне придется принимать непосредственное участие, все-таки мои земли на кону лежат. Ну, а пока нужно продолжать работу, которой так много, что реально не знаешь, за что в первую очередь схватиться. А вообще, это очень удачно Бергхольц решил совместить приятное с полезным, и меня убрать и Демидова подставить. В итоге ему удалось подставить Демидова, и это сыграло мне на руку. Все-таки никакие случайности никогда не бывают случайными, и моя встреча в книжном магазине с потрепанным солдатом удачи и последующего изгнания моих так называемых воспитателей в итоге привели нас всех сюда, где решается сейчас будущее развитие Российской империи. Наверное, это все-таки судьба, вот только как долго она будет мне благоволить, и не случится ли так, что в ближайшее время у меня потребуют оплату этой милости?

Глава 20

Было морозное солнечное утро, когда наш очень сильно поредевший поезд въехал в Петербург. Всего пять карет, включая великокняжескую прибыли обратно. Все остальные увезли своих пассажиров по всей империи со всевозможными поручениями. Ну не зря же я всех таких разных людей с собой тащил? Мне такая свита и ни к чему была, тем более, что почти никто из них не составлял молодой двор. Хотя слишком маленьким растянувшийся поезд назвать тоже было нельзя, все-таки гвардейцы охраны под руководством Лопухина никуда не делись и сопровождали, взяв в плотное кольцо наш кареты. Из-за мороза я не рисковал долго ехать верхом, и большую часть пути продрых в карете под боком у Машки.

Выглянув в окно, я даже удивился, редко можно увидеть настолько ясное небо в Петербурге, да еще и солнце на полнеба, так, что искрящийся снег ослепляет, если долго не него глядеть.

Дел было переделано столько, что на обратном пути я почти неделю продрых, просыпаясь только чтобы оправиться и пожрать. Машка тоже устала, а в последнее время начала жаловаться на усталость. Я даже забеспокоился, но она меня успокоила тем, что когда вернемся в Петербург, то она покажется доктору. Пока же не умирает она, так что нечего волноваться. Кареты сняли с колес и поставили на полозья. Путешествие стало заметно быстрее и веселее, тем более, что реки встали и, чтобы переправиться, не нужно было ждать, иной раз часами, когда нас соизволят перевезти.

То расстояние, что летом и осенью заняло у нас почти пять месяцев пути, мы прокатились с ветерком за какой-то месяц.

Так что до Петербурга долетели относительно быстро, практически не задерживаясь по дороге. Выехали сразу после Нового года, который в честь нас в Екатеринбурге праздновали весело и очень ярко. На празднование скидывались всем городом и окрестностями. Видимо речные пираты действительно всех очень сильно в свое время достали.

Проверять все равно было пока нечего, к тому же проверяющие были уже назначены, и в определенное время они должны будут поехать по городам и весям с проверками того, что было сделано из обещанного и что еще предстояло сделать. Так что в значимых городах остановки были короткие, так, нагнать ужаса для порядка, чтобы не расслаблялись, на дать отдых коням. Без тряски, практически в санях сами мы уставали мало, но вот кони да, им отдых был необходим, а заводными, да подменными я пользоваться не любил, не понятно в каком состоянии животные, тогда как за своих я вполне шкуру могу кое с кого спустить, если вдруг что-то пойдет не так.

Как оказалось, в Екатеринбурге Татищев в свое время сделал просто колоссально много, там даже несколько рабочих школ было открыто. Но, как только он уехал, в общем, все как обычно, на все указы забили и все позакрывалось к хренам собачьим. А некоторые школы, на которые он с таким трудом доставал необходимые учебные пособия, а многие сам переводил и закупал за свой счет, так в итоге и не открылись. Здания трогать не посмели, и они теперь стояли и ветшали, так и не приняв учеников.

Вообще я заметил, что чем дальше от столиц, тем на указы чаще и глубже забивали, а иной раз интерпретировали их так, как им хотелось. И все чиновники такие глаза делали, мол как так, неужели государыня вот это имела ввиду? Да, представьте себе, это, а еще вот это и вот то. И я так до сих пор не понял, они просто идиоты, или хитромудрые козлины, которые специально все саботировали?

Так что Татищеву пришлось впрягаться и заново налаживать все то, что было похерено. Он, когда увидел, во что его детище превратили схватился за голову, а потом Румянцев долго пытался отобрать у него пистолет. Было, правда, неясно, что он хотел сделать: кого-то убить, или самому застрелиться, но оружие у него удалось из рук вырвать не сразу.

Пережив истерику, я коротко приказал.

— Иди, и исправляй. Не уследил, надежных товарищей не поставил следить, сам виноват. И не надо передо мной сопли размазывать, у всех бывают проколы, но твое преимущество в том, что еще можно что-то исправить.

Машка взялась за работу с Татищевым с нездоровым энтузиазмом. Никто так и не понял, включая старовера Харчевникова, каким образом даже купцы включились в работу по реорганизации и улучшению города, а также возрождению школ в том числе одной женской, которую Машка успела открыть до нашего отъезда. Здание нашлось, учебные материалы тоже, а в качестве учителей согласились поработать несколько грамотных барышень, которым сидеть в такой далекой провинции было невыносимо скучно, а тут хоть какое-то развлечение. Они сами не заметили, как втянулись, и вот за женскую школу я теперь был спокоен, у этих барышень оказалась хватка сильно голодной акулы. Своего они точно не упустят.

Отдельной строкой стояли башкиры. Мрачный и торжественный Шаимов приехал сам в Екатеринбург. Разодетый и с дарами, он весьма официально заявил, что ему удалось убедить башкир и они решили попробовать. Я предупредил, что с ними постоянно будут находиться назначенные ответственные лица, он ответил, что все понимает. С собой, кроме подарков, в основном пушнины, Шаимов привез десять юношей из потомственных тарханов. Они должны буду ехать за границу, чтобы изучать все те премудрости, которые им предстоит использовать в будущем. К этому десятку я присоединил Сашу Строгонова, и Юлая. Саша неплохо сошелся с Юлаем, ему будет достаточно просто наладить контакт с башкирами, вот пускай и начинает помаленьку, потому что, сдается мне, это теперь его судьба, стать одним из основателей Башкирской губернии. В итоге, маявшийся Григорий Демидов решил сам отвезти отроков по заграницам и побыть при них нянькой. Он даже согласился часть расходов взять на себя. Поживем-увидим, что из этого получится.

— Что-то мне нехорошо, — я повернулся к Машке, которая была очень бледна, а на лбу у нее выступила испарина.

— Что с тобой? — нахмурившись, я протянул руку и дотронулся до холодного влажного лба. Всяческих болезней я боялся больше всего. Здесь и сейчас умереть от банальной простуды можно было запросто, даже усилий прилагать не нужно.

— Не знаю, может быть, съела что-то не то? — она поднесла руку ко рту. — Когда мы уже приедем? Мы жутко укачивает.

— Скоро, — я выглянул в окно, и карета в этот самый момент остановилась.

Выскочив наружу, не дожидаясь, пока кто-нибудь откроет дверь, я буквально вытащил Машку на морозный свежий воздух. Она глубоко вдохнула и вроде бы чуть порозовела. Может быть, и вправду ее просто укачало, хотя до этого почему-то не укачивало.

Двери распахнулись и нам навстречу вывалилась толпа придворных во главе с Елизаветой.

— Дети, как я счастлива, что вы, наконец-то, вернулись, — она обняла меня и несколько раз чмокнула, а затем повернулась к Машке. — Как похорошела, прямо расцвела, — и она притиснула мою жену к своей пышной груди. Я же скептически смотрел на бледно-зеленую княгиню и думал, что пора бы тетушке очки заказывать.

Внезапно Машка оттолкнула Елизавету, склонилась и ее вырвало прямо у ног государыни.

Поднялась суматоха, все заголосили, забегали, я же подхватил явно пребывающую в полубессознательном состоянии жену на руки и быстро понес во дворец.

Флемм был отослан, и я, скрипя сердце призвал какого-то молодого лекаря, которого завела себе Елизавета, осмотреть супругу. Проходил осмотр за закрытой дверью. я мерил шагами будуар, в то время как из спальни, где находилась сейчас Машка, не доносилось ни звука.

— Что с ней? — я развернулся на резкий голос Елизаветы, стремительно вошедшей в будуар. — Мария больна?

— А что тебя конкретно волнует, то, что она, возможно, заболела, или что-то еще? — я ответил довольно агрессивно. Тревога за жену вырвалась наружу в виде совершенно немотивированной агрессии.

— Меня волнует, сумеет ли твоя жена в ближайшем будущем обеспечить нас наследником, особенно, учитывая твои совершенно ненормальные склонности к самоубийственным приключениям, — мы мерились взглядами почти минуту, через которую Елизавета немного смягчилась. — Петр, я тебя очень люблю, и мне очень нравится твоя жена. И очень хорошо, что она тебе тоже небезразлична. Но, ты должен понимать, что я забочусь о нашем будущем, о будущем династии. Не последнюю роль в том, что мой выбор остановился на Марии в выборе твоей супруги, сыграл о то, что ее мать чрезвычайно плодовита, впрочем, как и слишком хитрый отец, — добавила тетка уже суше. Да, тестя моего она, мягко говоря, недолюбливала. Поэтому, да, меня чрезвычайно волнует состояние Марии. И я не скрываю этого.

Мы замолчали, с тревогой глядя на дверь. минуты текли медленно, казалось, что они постепенно начали трансформироваться в часы.

— Ну все, я иду туда, — мое терпение лопнуло, и я сделал шаг к двери, не встретив ни слова против со стороны Елизаветы. Я не дошел до входа в спальню, потому что дверь распахнулась и оттуда вышел доктор. — Что с моей женой? — я с трудом удержался, чтобы не схватить его за грудки и не начать трясти. Этот же мудак даже не смотрел на меня. все его внимание было приковано к застывшей Елизавете.

— Ваше величество, я хочу вас поздравить, приблизительно через семь месяцев у вас родится наследник, — и он низко поклонился. Нормально так, это у тетки родится наследник, а я, как отец здесь вообще, похоже, так, мимопрох...

И тут я замер. Что? через семь месяцев у меня родится ребенок? Но... Я помотал головой. Мы очень уставали. Урал — это не комфорт Петербурга, и приходилось пахать как тем лошадям. Должно быть в один прекрасный момент мы просто потеряли счет времени, и не обратили внимания на то, что уже три месяца Машка не выгоняет меня из спальни в положенное время. Теперь становились понятны улыбки Гертруды, когда она смотрела на нас. Но, я же хотел подождать... У меня будет ребенок!

Мысли метались загнанными белками, и в себя я пришел, когда Елизавета опустилась на колени, крестясь.

— Слава Господу, дождались, — я хотел было заикнуться, что ждать-то ей не пришлось долго, во всяком случае, не столько лет, сколько ее Петр с Катькой мурыжили, но ничего не сказал, лишь шагнул к спальне. — Я закажу молебен. И, Петр, ты никуда больше не поедешь, пока не родится твой сын! — я только рукой махнул. Это вполне может быть дочка, но это неважно. Важно то, что я и не собираюсь никуда уезжать, пока этот маленький человечек не родится, и с этими мыслями я зашел все-таки в спальню к сияющей Марии.

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

Великокняжеский вояж

Content

Великокняжеский вояж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene