Последний бой

Глава 1

Мучительный стон пробился даже через плотно закрытые двери. Я обхватил себя руками за голову и пробормотал.

— Господи, почему так долго?

— Рождение — это не быстрый процесс, — Елизавета сидела со мной рядом, бросая мрачные взгляды на дверь спальни, из-за которой раздался очередной мученический стон. Это продолжалось уже почти семь часов, во время которых я места себе не находил. Вон уже и Елизавета успела прилететь сюда в Ораниенбаум, который вот уже два месяца как был полностью отремонтирован, включая оранжерею и картинную галерею, в которую привезли часть выигранных и перекупленных предметов искусств. Ее пришлось сильно для этого расширить и даже сделать пристройку, зато как был рад смотритель, словами не описать.

Оранжерея была еще пока практически пуста, это было Машкино детище, в котором она практически поселилась, доводя ее до совершенства. Из-за беременности ей было не рекомендовано появляться на людях, поэтому она выбрала себе в качестве развлечения эту самую оранжерею, в которой я ее встретил, когда она приехала в Петербург.

Как только основные помещения были готовы, мы переехали из Петербурга сюда. Брюс довел мои начинания до логического конца, проведя и водопровод, и канализацию, и отопление, и даже успев выписать из Англии настоящие ватерклозеты, которые были там изобретены уже давно, только почему-то не пользовались спросом. Так что, когда мы вернулись из своего путешествия, оставалось только лоск навести.

Строение городка шло полным ходом, и уже начали вырисовываться его будущие очертания. В черту будущего города был перенесен мой стекольный завод, который разросся уже до неприличных размеров и требовал размаха. И, еще раз все решительно обдумав, мой драгунский полк вместе с конюшнями также начал обустраиваться в уже готовых казармах и офицерских квартирах, а лошади оценили удобства новых конюшен. Возле дворца расположились казармы, в которых размещались две полные роты гвардейцев, осуществляющих охрану. Как-то так незаметно получилось, что остатки Ингерманландского пехотного полка, половина которого осталась в Киле под командованием Назарова, был полностью восстановлен, и перешел под мое подчинение. Он был расположен в городке, у которого еще не было названия, рядом с драгунами, и специально для обучения с тренировок было отведено место под полигон. Плац был общий. А тут еще из Тулы приехал неприлично довольный Данилов и привез свою усовершенствованную гаубицу, точнее десяток гаубиц, которые необходимо было изучить и опробовать. Вот этим они и займутся на досуге, тем более, что я выпросил у Елизаветы позволение включить в состав полка три артиллеристские роты.

Создание новой модели города спорилось еще и потому, что целая банда именитых ученых получила карт-бланш на исследование и внедрение различных новинок, способных облегчить жизнь городских обывателей, и теперь с радостью предавалась этому интереснейшему делу. Я только предупредил, что, если что-то взорвут, то восстанавливать будут за свой счет, на что Ломоносов лишь отмахнулся, заявив, что он не без понятия же. Я махнул рукой и позволил им творить все, что захотят. Им же там жить, не мне. Вот как построят, так и будет.

— Ты не передумал насчет переезда в Петербург? — я вынырнул из мыслей, в которых хотел спрятаться на все то время, пока Машка мучилась, и холодно посмотрел на Елизавету.

— Нет, мы то уже обсуждали, тетушка, причем не раз и не два. Я с семьей буду жить здесь, хотите вы этого или не хотите.

— Дерзкий мальчишка, — процедила Елизавета, бросив взгляд на дверь спальни.

Вообще, это была вялотекущая война. Тетка вбила себе в голову, что мой ребенок должен воспитываться под ее присмотром, я же так не считал. Выдержав битву, достойную того, чтобы занести ее в анналы героических сражений, я отстоял свое право на личную жизнь, вместе с моей женой и ребенком. В последнее время у меня складывалось ощущение, что Елизавета с нетерпением ждала, когда Машка разрешится от бремени. Тогда я вполне мог куда-нибудь опять рвануть, причем один, потому что тащить с собой не отошедшую от родов женщину и грудничка может только полный идиот. И что-то мне говорило, что, когда я все-таки уеду, а это только дело времени, потому что скоро должны прийти корабли и я рвану с низкого старта в Голландию, Машка с ребенком тут же передут в Зимний. Если я еще мог противостоять Елизавете, ловко маневрируя и стараясь при этом не перегнуть палку, то вот с Великой княгиней тетка точно не будет церемониться. Так что, мне, похоже, после каждого возвращения из поездок, придется с боем вырывать жену с ребенком из лап Елизаветы. Точнее, ребенка, на Машку ей по большему счету наплевать.

Все эти месяцы, во время которых я сидел в Петербурге, были посвящены подведению итогов, составлению на основании этих итогов планов, и долгому и нудному убеждению тетки и Сената в том, что некоторые меры нужно приминать безотлагательно, а с некоторыми можно и подождать.

Далеко не все мои задумки находили отклик в голове Елизаветы, но кое-что она стала делать и без моего напоминания, например, началась масштабная чистка водоемов, прежде всего рек. Если она поначалу думала всего лишь оценить перспективы, и в будущем когда-нибудь начать расчистку, по правде говоря, я думал, что в итоге этим как бы не мне пришлось заниматься, то бурлаки умудрились внести свою лепту в ускорение этого процесса. Эти...хм, не совсем умные люди не додумались ни до чего лучшего, как накатать кучу жалоб, когда увидели представителей комиссии, оценивающей проходимость того или иного участка реки. Завязалась переписка, правда, не знаю, кто за нее отвечал со стороны Сената. В итоге разрастающийся скандал достиг ушей Елизаветы. Она по обыкновению попробовала влезть, но так завязла, что в конце концов взбесилась и составила такой указ, что я крякнул, читая его. От души тетка написала, с огоньком.

В общем, чистка русел рек уже началась. Достали много чего интересного. Сначала долго думали, куда свозить ил, но потом додумались, что это прекрасное удобрение, так что его даже не хватало. Также нашли залежи гравия и песка. Началось практически безотходное производство, песок и гравий шли на строительство дорог, которое финансировало благодарное купечество, причем отдавались они дорожным рабочим бесплатно, но с пересчетом, будут воровать, возмещать недостачу кому-то придется, особенно, если какой-то большой участок дороги останется без материала. Дело спорилось, все-таки, деньги — вот лучший стимул для работяг. Они сами будут вкалывать тридцать шесть часов в сутки, без перерыва, если точно будут уверены, что им за это заплатят. Тут уж наоборот следить нужно, чтобы отдыхали достаточно, а не падали замертво.

Бурлаки, кстати, классический пример такой вот работы не за страх, а за совесть. Когда-то, когда я еще учился в школе, я искренне сочувствовал этим несчастным, которые тягали тяжеленые груженые баржи. И продолжалось это ровно до тех пор, пока я не узнал, сколько за сезон зарабатывали артели. И то, что это произошло уже здесь, не умоляет моего возмущения. Уж кто никогда не бедствовал на Руси, так это вот эти сирые и убогие. И самое смешное, все так привыкли к безнаказанности, то ли про них все всегда забывали, то ли чиновники, отвечающие за их деятельность так много на лапу получали, что не считали зазорным лоббировать их интересы, не знаю, не могу сказать, меня к этим разборкам близко не подпускали, но факт остается фактом — зашибали они гораздо больше, чем об этом принято думать, да еще и права привыкли качать так, что, мама не горюй.

В результате они доп... договорились. Как показала проверка больше восьмидесяти процентов рек можно было сделать проходимыми, остальное же падало на пороги, с которыми увы ничего сделать было нельзя, и там оставили немногочисленные артели, у представителей которых хватило ума вовремя заткнуться.

— И все-таки, я не понимаю, почему не могу присутствовать при рождении наследника, — Елизавета снова на меня недовольно посмотрела.

— Мы это уже обсуждали, тетушка, — я ответил ей таким же раздраженным взглядом. — Начать с того, что Мария сейчас производит на свет, прежде всего, моего наследника, и чем быстрее вы с этим смиритесь, тем будет лучше для нас обоих. Я не позволю использовать собственное дитя, как предмет манипуляций. И, да, я все еще герцог Гольштейн-Готторпский, поэтому мне есть, что передать моему ребенку, если вдруг случится нечто непредвиденное и малопрогнозируемое, — а вот я вполне мог все еще шантажировать тетку тем, что в самом крайнем случае заберу жену с ребенком и свалю в Кельн, пусть где-нибудь в другом месте наследников поищет. Елизавета только губы поджала, она не любила возвращаться к этой теме, но она постоянно сама собой возникала в наших разговорах, когда мы ссорились. К счастью, это происходило нечасто.

— Я уже говорила, что не претендую на то, чтобы отнять у вас дитя, — тетка резко сдала назад. Вот теперь она уже откровенно мечтает, чтобы я куда-нибудь свалил, желательно на подольше. Самое главное, она вовсе не думает про то, чтобы сменить цесаревича, просто она бездетна, а я уже не похож на ребенка от слова совсем. Я ее понимаю, но ребенка не отдам. Хочет принимать участие в его жизни, Ораниенбаум большой, вполне сможет вместить и ее с небольшой свитой. Но тогда придется от балов, маскарадов да других увеселений отказаться, потому что я специально сделал свой дворец максимально непригодным к слишком массовым и шумным мероприятиям. А на это она точно не пойдет. Это было видно по поджатым губам. Ничего, смирится с мыслью, что она всего лишь тетушка, а не мать.

— Я и не спорю, более того, я уверен, что вы не собираетесь отнять у нас дитя, — ответил я примирительным тоном. — Но туда, пока все не закончится, ни одна посторонняя нога не попадет.

— Почему? — она упрямо посмотрела на меня, а я лишь вздохнул. Ну как ей объяснить все эти элементарные правила антисептики? Ведь, когда начались схватки, я сидел здесь, укачивая страдающую жену, пока спальню в спешном порядке мыли, причем таким жестким щелоком, какой вообще смогли найти, а потом перемывали уже простой водой.

— Потому что ребенок, как и мать во время родов очень уязвимы, а на нас можно столько грязи с собой принести, что мало никому не покажется. И не надо мне говорит про баб, которые в поле рожают, — я поднял руку. — Если она дура поперлась в поле во время схваток, это ее проблема, а у нас, к счастью, хватает возможностей нормальные роды организовать. Поэтому, когда я говорил о том, что войти через эту дверь можно будет только переступив через мой труп, я нисколько не преувеличивал.

Мы опять замолчали, думая каждый о своем.

Самым своим большим достижением я считаю организацию этакой свободной экономической зоны в Астраханской губернии. Неплюеву удалось каким-то явно волшебным образом договориться практически со всеми казаками и просто старостами стихийно организованных деревень, которых оказалось до неприличия много, и в которых селились беглые крестьяне. Он действительно оказался просто непревзойденным дипломатом, и я погладил себя по голове за то, что догадался оправить туда именно его. Татищев тоже был хорош, но он привык многие проблемы решать кардинально, и в условиях сурового Урала, за которым его ждала не менее, а то и более суровая Сибирь, это, возможно, было правильно. Слишком далеко от центра, слишком сильна вольница, слишком много каторжников, много всего «слишком». В Астрахани нужен был другой подход. Там нужно было именно что договариваться, и у Неплюева, который большую часть жизни договаривался с алчным, беспринципным и могущим предасть в любой момент турецким диваном, это получалось лучше всего.

Когда я получил от него известия, то сразу же поспешил договариваться о создании экспериментальной экономической и политической зоны в границах отдельной губернии, чтобы ответить на его вопросы: а дальше-то что? Какие гарантии он может предоставить людям? Что ему вообще делать-то? Добился я этого с трудом и то, пойдя на определенные уступки в виде обещания, что не буду таскать с собой жену с детьми, когда мне шлея под хвост попадет, и я куда-то засобираюсь.

Так что сейчас Неплюев пытался вникнуть в новую систему деловых отношений: не барин — крепостной крестьянин, а хозяин — наемный работник. Но уже сейчас изменения были на лицо, в первую очередь потому, что засеяли в этом году почти в три раза больше площадей, чем в прошлые годы. До этого плодороднейшая почва использовалась как попало, и чаще всего в качестве пастбищ для потравы скотом, которого тоже было не так чтобы много. Казаки в большинстве своем пытались обеспечить только себя, на все остальное им было наплевать, а крестьяне, которых просто до неприличия много нашлось, сильно не высовывались, чтобы внимания не привлекать. А так как Неплюев по моему совету путешествовал с минимальной охраной, чтобы не напоминать издалека команду поимки беглых, то они и не разбегались, чтобы где-нибудь схорониться до поры до времени, и он нашел действительно много вполне добротных деревень. Оставались калмыки, но, я думаю, что с ними он тоже как-нибудь сумеет договориться. Работа там еще только началась, будем по ходу смотреть и корректировать. А, учитывая, что эти земли вообще очень мало чего приносили до сих пор, выгода была очевидна.

— Что слышно от Фридриха? — нарушил я молчание, прерываемое стонами из-за двери, чтобы хоть немного разрушить охватившую меня панику.

— А что ты от этого солдафона хочешь услышать? — Елизавета поджала губы. — Он пока молчит, время тянет, но, по докладам, которые мне Бестужев приносит, начал укреплять Дрезден, даже какого-то очень умелого инженера нанял. Француза, как бишь его? — она щелкнула пальцами, совершенно по-плебейски, вспоминая имя.

— Жан Батист Бакет де Грибоваль? — я попытался ей помочь вспомнить.

— Да, точно, де Грибоваль. Он, кажется приезжал к нам, чтобы передать послание этой коровы Марии Терезии. Которая, кстати, тоже мне не ответила насчет своей позиции в отношении этого мерзкого захватчика, покусившегося на чужие территории.

— Она и не ответит, пока он за нее саму не возьмется, — я пожал плечами. — Вот пойдет Фридрих остатки Силезии захватывать, то сразу зашевелится и про старые договора вспомнит.

— Я тогда ей все припомню, — кивнула Елизавета. — Похоже, придется драться. Ласси уже получил приказ готовить армию и выдвигаться в сторону Саксонии, когда этот... — она попыталась найти подходящие слова, но так и не нашла, поэтому просто махнула рукой, словно что-то разрубила в воздухе. — Августа скоро дожмем и Ласси выдвинется, наконец, к границам. Боюсь только, тебе тоже необходимо будет выехать, как придет время.

— Да я догадываюсь, — кивнув, я прислушался к тому, что происходит в спальне. Почему-то стало слишком тихо и это напрягало. Но тут раздался уже не стон, а полноценный крик, и я с трудом заставил себя сидеть на месте, даже в сиденье вцепился обеими руками, чтобы удержать себя на месте.

— А вот были бы там, не подпрыгивал бы сейчас, — наставительно произнесла Елизавета, но по тому, как она промокнула вспотевший лоб кружевным платочком, было заметно, что она нервничает.

— Нет, и мы не будем возвращаться к этой теме, — мы снова замолчали, а потом я снова вернулся к нашему разговору. — Я думаю, что нужно послать кого-нибудь к Кристиану Людвигу Мекленбургскому.

— Зачем? — Елизавета удивленно приподняла бровь.

— Полагаю, что будет лучше, если я со своей армией переправлюсь по морю в Киль, а оттуда, пройдя через Мекленбург, войду на территорию Пруссии со стороны Берлина. Так как Фридрих в это время будет в Саксонии, то мы сумеем отвлечь его внимание на себя, не оставит же он такую угрозу своей столицы без внимания, — осторожно начал я прощупывать почву.

— Ему могут помочь союзники, — Елизавета нахмурилась.

— Вот только он умудрился рассориться со всеми, кроме англичан. А англичане не успеют подойти, им для этого нужно сначала договориться с Францией, а это сделать будет ой как непросто, и с Австрией. Нет, в итоге они, конечно, договорятся, но будет уже поздно. Не удивлюсь, что в этом случае Мария Терезия очень быстро переменит свое решение и выдвинет нам навстречу союзные войска, чтобы как следует пощипать Фридриха с трех сторон и вернуть то, что тот у нее отнял.

— Чтобы подобный план сработал, нужно все проделывать в условиях секретности, — Елизавета наморщила лоб. Она не была сильна в тактике, и ей необходимо было с кем-то посоветоваться.

— Скажем так, я знаю, как обеспечить лояльность Кристиана Людвига. У него большие проблемы с братом по поводу одного вопроса, который ни к России, ни к предстоящим событиям не имеет никакого отношения. Если я сумею ему помочь эту проблему разрешить, то лояльность Мекленбурга будет нам обеспечена, — Елизавета задумалась, я ей не мешал, пускай все обдумает, обсудит со своими советниками и примет решение. Сейчас речь идет о действительно большой политике, и я туда самостоятельно лезть не рискну.

Про этого Кристиана и его братишку, который в который раз пытался вернуться на родину из изгнания и занять место, которое занял младший брат, пытаясь хоть немного исправить плачевное положение в стране и в семье. Сор из избы не выносили, и в мире было об этом известно мало, зато по каким-то своим каналам от этом узнала Луиза Ульрика, которая уже была Шведской королевой полгода как. Не удивлюсь, если когда-нибудь станет известно, что она просто устала ждать и приблизила время кончины короля. Писала она мне много и часто, словно у нее была к этому определенная потребность. В очередном письме она и сообщила, что Карл Леопольд снова чудит и рушит своими чудачествами только-только настроенные и еще хрупкие и ненадежные дела Мекленбурга.

Так же она отчиталась о делах в Дании. Король уже совсем того, окончательно свихнулся на религии. Его супружница почти полностью выпотрошила казну и мой небольшой презент в пару тысяч гульденов пришелся как нельзя кстати, ну а наследничка весьма крепко взяла в оборот довольно энергичная особа, для которой не существовало запретов ни в чем, а также ее брат, прибывшие в Данию совсем недавно из Пруссии. Они так активно морально разлагали парня, что Луиза даже удивилась такой податливости и сухо заметила, что, скорее всего, там по большему счету нечего сильно разлагать. Так что дела в Дании шли по плану, и это не могло не радовать.

Очередной протяжный крик Марии заставил меня все-таки вскочить на ноги, и тут раздался крик ребенка.

Я замер на месте, тупо глядя на дверь и часто моргая. Рядом поднялась Елизавета. Она прижала руки к своей пышной груди и бормотала молитву, не сводя пристального взгляда с двери, которая буквально через секунду открылась и оттуда выпорхнула девушка, прижимающая к груди пищащий комочек, завернутый в одеяло.

— Ваше величество, — она присела перед Елизаветой и протянула сверток ей. — Это мальчик. Здоровый и красивый мальчик.

— Благодарю тебя, Отец наш всемогущий, — тетка осторожно приняла ребенка и коснулась губами крошечного лобика. Затем резко повернулась с толпящимся у дверей придворным. — Вознесите хвалу Господу, у нас родился наследник Павел Петрович. — Мне это сразу напомнило сцену из красивого мультика про то, как родился львенок. Подойдя к тетке, я настойчиво протянул к свертку руки. Насчет имени мы уже все обговорили. Пускай будет Пашка, не худшее имя, надо сказать.

— Ваше величество, обратите на меня внимание, — она перевела на меня слегка затуманенный взгляд. — Думаю Павлу Петровичу самое время познакомиться с родителями. — Она чуть крепче сжала руки, но, встретив мой упрямы взгляд и обратив внимание на плотно сжатые губы, весьма неохотно протянула мне сверток, который я принял так осторожно, словно мои действия могли причинить ему боль.

— Держи крепче, не вздумай уронить, иначе я точно останусь без наследника и ни на минуту не пожалею об этом, — я улыбнулся и кивнул, осторожно прижимая к груди сына, все еще пытаясь понять, что вот этот маленький кряхтящий человечек — мой сын.

— Ну что, пошли, сынок, познакомимся с нашей мамочкой, — и я улыбаясь зашел в спальню, чтобы показать сына Машке, про которую похоже уже все, кроме меня забыли.

Глава 2

— После того, как ты бессовестно уехал в прошлый раз, даже не попрощавшись, Гюнтер, я даже подумывал не пускать тебя больше на порог моего дома, — Кристиан Ван Вен отсалютовал Криббе бокалом, наполненным вином.

— Не слишком ли рано? — Криббе кивнул на бокал, но Кристиан покачал головой и опрокинул вино себе в глотку.

— В самый раз, — он поставил бокал на стол и затянулся трубкой. — Не поведаешь, что такого случилось серьезного, что ты так поступил со старым другом?

— Когда к тебе приезжает нарочный с письмом от Великого князя, в котором тот уведомляет тебя о прощении и призывает немедленно отправляться в путь, обычно ты немедленно оправляешься в путь, даже не попрощавшись с хозяином дома. Ты в тот вечер сладко проводил время у какой-то вдовушки, так что нечего пенять мне в том, что я тебя не дождался. — Криббе вытянул длинные ноги и задумчиво посмотрел на потухший камин. Сейчас в середине лета надобность в том, чтобы отапливать дом исчезла, но комната без живого огня стала выглядеть не такой уютной, какой Гюнтер ее помнил.

— Так ты опять в фаворе? — решил уточнить Кристиан, поглядывая на стоящую на столе бутылку. В последнее время дела шли не очень, все владельцы кораблей, что ушли почти два года назад ждали их возвращения, как манны небесной, но, когда они начали возвращаться, выяснилась одна неприятная подробность, которая вызывала множественные опасения прежде всего в Голландской Ост-Индийской компании, вызывая странную панику у руководства, которая в итоге начала передаваться судовладельцам и купцам. — Ты случайно не в курсе, кто владеет практически всеми акциями компании?

— А что случилось? — Криббе принял самый незаинтересованный вид из всех возможных.

— Вернулось пять кораблей, пять, Гюнтер! Невероятный результат. А шестой видели возле Глазго. Правда, команда всех кораблей состоит практически полностью из русских, кроме моей «Легенды океана». Цинга, чтоб ее.

— И как твоя команда уцелела? — Криббе продолжал смотреть в потухший камин.

— Капитан Джеймсон крепко подружился со своим старшим помощником, которого, согласно подписанному договору прислал твой патрон. Однажды он увидел, что русские ежедневно пьют отвары из сушеных ягод, бочки с которыми грузили в трюм, и обязательно едят кислую капусту, в которую кто-то наложил много кислых ягод. Когда капитан поинтересовался у своего старпома, зачем он так измывается над матросами и офицерами, а также над собой, то услышал, что Великий князь приказал Ушакову проследить, чтобы все это было доставлено и употреблялось в пищу, иначе, тем, кто выживет и не сдохнет от цинги, лучше было бы от нее сдохнуть, потому что Ушаков ими займется лично. Кто такой Ушаков, и почему его так боятся даже офицеры, не говоря уже о простых матросах? — Кристиан даже вперед подался, чтобы не пропустить не слова.

— О, угроза действительно серьезная, — кивнул Криббе. — Андрей Ушаков — глава Тайной канцелярии. Да еще и слухи ходят, что он в каждую команду засунул до пяти своих людей, а кто они — это тайна, покрытая мраком, может быть, даже старпом один из них, но вот с получением подробной информации о том, кто именно саботировал приказ его высочества проблем не будет. И все знают, что Ушаков не занимается никем, кроме заговорщиков, теми, кто составляет и участвует в заговорах против императорской фамилии. А что делают с такими личностями, лучше не испытывать на себе никому.

— Да уж, это точно, — Ван Вен покачал головой и решительно потянулся за бутылкой.

— Так ведь ты должен радоваться, что твой корабль не пострадал, вернулся с товаром, а команда почти вся цела, — весьма рационально заметил Криббе.

— Я радуюсь, и буду радоваться еще больше, когда уже наконец смогу распаковать товары и начать их реализацию! — Кристиан злобно посмотрел на вино, словно это оно виновато во всех его бедах. — Проблема в том, что тот, кто скупил почти все акции, прислал письмо с нарочным в Голландскую Ост-Индийскую компанию и запретил трогать корабли, пока он лично не прибудет и не убедится в наличие груза его сохранности, и возможности получения прибыли со всех шести кораблей. Немедленно. А, учитывая, что в противном случае корабли он просто утопит вместе со всем добром, дает повод думать, что владелец — это твой патрон. Ведь топить корабли будут команды, так и не сошедшие на берег, из которых, повторюсь, большинство составляют русские. Но и это еще не все. — Он залпом выпил вино. — Все корабли останавливались в Капстаде на обратном пути, и там их уже ждали люди, которые должны были осмотреть и начать обустраиваться на землях, которые уже сейчас принадлежат этому мальчишке. — Он не стал уточнять, какому именно мальчишке, что принадлежит, это итак было понятно. — Они доставили на борта небольшой груз, который кто-то, полагаю, что агенты этого вашего Ушакова внес в перечень товаров, приготовленных для реализации.

— Ну и что? — пожал плечами Криббе. — Ведь, чем больше редких товаров, тем лучше, или я чего-то не понимаю? — он нахмурился.

— В целом, ты, конечно, прав, вот только, — Кристиан сунул руку в карман и бросил на стол небольшой необработанный тусклый камень. — Капитану Джейсону удалось утащить один и передать его мне, до того момента, пока бывший таким хорошим другом старпом не запер его в каюте, угрожая оружием. Да и это бы все ничего, это просто невероятные деньги, учитывая, что таких вот необработанных алмазов на кораблях сотни, вот только, когда Великий князь приедет и потребует рассчитаться, у компании не будет на это наличных средств, потому что, повторяю, они не могут продать все то, что находится на кораблях.

— И? Отдадут ему товар, да и все дела, — пожал плечами Криббе.

— То есть, компания должна отдать мой корабль с моим товаром, чтобы покрыть свой долг? — Кристиан насмешливо посмотрел на друга. — Нет, друг мой, не получится, потому что я в этом случае сам его скорее на дно пущу. Среди прибывших кораблей и того, который еще в пути, нет ни одного корабля Голландской Ост-Индийской компании, вот в чем дело. Тот, кто придумывал эту схему — чертов гений. Им придется отдать все, все свои оставшиеся корабли, все свои земли по всему миру, все свои города, включая злосчастный Капстад и Новый Амстердам в Новом Свете. А также свой роскошный дом здесь в Амстердаме и камзолы с париками. И будут радоваться, что останутся в штанах. Сейчас они мечутся как курицы с отрубленными головами и просят помочь республику, но, шутка в том, что такие деньги конечно же есть, но они все вложены в дела, а Петр дал понять, что ждать не собирается. Кроме того, русский посол умудрился купить бухгалтера компании, который выложил ему все бумаги по каждой сделке, в которых перечислены приобретения компании в денежном эквиваленте, а тебе сказать, сколько Генри Гудзону стоила та земля в Новом Свете? А ведь при перерасчете будут учитывать именно эту сумму! — Кристиан схватил со стола бутылку и швырнул ее в камин. — Я пью, мой друг, потому что не знаю, что мне делать дальше. Если не будет компании, кто нас защитит от англичан? И да, я просто уверен, что твой ушлый воспитанник отдаст нам корабли, а потом потребует свою долю. Лично я сам так и сделал бы. Он уже вложил в акции, в оснащение этих экспедиций и даже в эти проклятые алмазы, которые я сам и еще с десяток таких же идиотов сами отдали ему в руки, еще и посмеивались над венценосным дурачком, который решил проиграть в дельца и в итоге заключил столько невыгодных сделок. И вообще, если смотреть с этой точки зрения, то он даже в сами корабли вложился своими дегтем и пенькой, да еще и денег с нас взял. — Ван Вен повернулся к Криббе. — Я только одного не могу никак понять, зачем? Зачем наследнику Российского престола нужно было разорять голландскую компанию?

— Думаю, что вопрос о разорении не стоит. Его высочество хочет взять Голландскую Ост-Индийскую компанию под свой контроль, а это совершенно другой расклад. А вот зачем? Я не знаю, он передо мной не отчитывается в мотивах своих поступков. — Криббе задумался. Он знал ответ на вопрос «зачем». Земли и фактории принадлежащие Ост-Индийской компании, а также уже проторенные маршруты и известные контакты. Петр просто то, что обычно те же англичане получали военным путем, заполучил вот так. Да, потратив колоссальную сумму, такую, что последнее серебро с камзолов спорол, но все равно сэкономил, ведь, случись ему воевать, затраты были бы гораздо больше, и в будущем, да уже в настоящем станет получать колоссальные прибыли. Плюс обзавелся людьми, которые смогут сейчас вести корабли по тем самым маршрутам. Как-то он усмехаясь назвал этот план при Гюнтере рейдерским захватом. Термин был Криббе не знаком, скорее всего, Петр сам его придумал. А уж защитить и преумножить уже находящиеся в собственности владения Российская империя сумеет, Гюнтер в этом нисколько не сомневался. Англичанам точно придется потесниться в морях. Интересно, а сумеет ли Петр провернуть нечто подобное еще раз? Или все быстро научатся и не допустят этого?

— А ты зачем приехал? Наблюдать, чтобы мы не наломали дров? — Кристиан вытер вспотевший лоб платком.

— Нет, успокойся, — Криббе покачал головой. — Для этого у его высочества найдутся другие люди. Но приехал я по поручению его высочества, это так. Ему нужны его корабли, которые вы должны были построить по договору. И нужны они ему немедленно. Все сроки уже вышли Кристиан, — он пристально посмотрел на друга, который заерзал на своем стуле. Его высочество приедет к тому моменту, как придет шестой корабль и к этому моменту корабли должны стоять в гавани, готовые к приемке под парусами. Как я понял, та часть команд, которые пока что сидят на ваших кораблях, перейдет на корабли Петра Федоровича. Оставшиеся части команд приедут с ним. Пока что Петр Федорович требует пятнадцать кораблей. Остальные он милостиво решил подождать. Пока он будет разбираться с Ост-Индийской компанией команды осмотрят корабли и проведут пробный ход, чтобы убедиться в том, что все в порядке, ведь отсюда Великий князь по морю отправится в Киль, а они никогда не станут рисковать его жизнью. И вот за тем, чтобы все было готово, я и должен проследить. Так что, мой тебе совет, если у тебя нет в наличие готовых кораблей, лучше купи. Сам понимаешь, сделка есть сделка, а для вас протестантов за соблюдением сделок наблюдает сам Господь.

* * *

Кормилица принесла Павла, и передала в руки Марии, сидящей на диване, в то время, как я расположился за столом, читая письмо от Луизы Шведской, в который раз удивляясь, откуда она все знает, и как широко развита ее сеть шпионов.

— Что пишет прекрасная Луиза? — спросила Машка, поглядывая на меня с явным неудовольствием.

— В данный момент она находится совершенно обнаженная на шелковых простынях и ласкает себя, думая при этом обо мне, — я отложил листок в сторону и посмотрел на вспыхнувшую Машку. — Не ревнуй, тебе не идет. У нас с Луизой чисто деловые отношения, и к малым шалостям, о которых я только что поведал эта переписка не имеет никакого отношения. И, нет, Маша, я не скажу тебе, о чем она пишет. Сведения, которые знают двое уже не слишком надежны, а учитывая, что содержимое этих писем известно Ушакову и ее величеству, итак собирается толпа, а вокруг тебя и Пашки сейчас слишком много разного сброда крутится. Ну, не обижайся, — я встал из-за стола и присел перед ней на корточки. — Вы для меня самое дорогое, что у меня есть. И я знаю, что ты хочешь помочь, но, Маш, есть вещи, в которых ты помочь мне ничем не сможешь. Это не упрек, просто так оно и есть на самом деле.

— Могу я хотя бы узнать, куда ты отослал Петра Румянцева? — я протянул руки и она передала мне сына. Поднявшись, с ворохом одел в руках, в которых ворочался и пытался размахивать руками.

— Путешествовать, а то он совсем от рук отбился, пускай европейских барышень соблазняет, а нашим мужчинам нечего развесистые рога наставлять, — я подошел к окну. — Тебе не кажется, что Павел слишком укутан? Сейчас лето, и я настаиваю на том, чтобы ребенок больше времени проводил на воздухе. Или с этим какие-то проблемы?

— Нет, но... — Мария встала и подошла к нам. — Так не принято.

— Ты же знаешь, что, если кто-то хочет меня разозлить, то ему только стоит упомянуть про то, что «так не принято», «и все время делали вот так и ничего», — я говорил мягко, но Машка вздрогнула и даже слегка отпрянула от меня. — Поэтому, если еще раз эти непонятные эти что-то подобное начнут говорить, пускай лучше потом не обижаются. Идемте в сад, день чудесный, а Павлу нужен воздух и солнце, работать же я смогу и на улице. — Забрав со стола письмо, я сунул его в карман, и пошел к двери, открывая ее ногой. — Эй, там, соберите князю пеленки, и что там еще нужно, и за нами в сад.

Я стремительно вышел на улицу, все еще неся в руках сына. Им дай волю, они ребенка угробят. Всех мамок-нянек, которых мне пыталась навязать Елизавета, я послал лесом. Голландские девицы, которые чем-то Машке приглянулись, пошли за ними следом. Кормилицу я выбрал сам, и в этом качестве мне приглянулась внучка нашего смотрителя картинной галереи. Анюта недавно родила здоровенькую девочку, отличалась отменной чистоплотностью, матом не разговаривала, и молока у нее вполне хватало для двоих. Знатные дамы детей сами не вскармливали, но, если учитывать то, что они ели, так, наверное, даже лучше. Я же оговорил с Анютой условия при которых она будет сохранять эту почетную должность, а кормилица будущего наследника престола — это очень почетная должность, среди этих условий была специальная диета, включающая фрукты и овощи, и всего остального в меру. И да, Пост был для нее теперь под запретом, а на робкое возражение я ответил, что Господь простит, ведь она не ради себя так грешила, а ради двух ангелочков, детей то бишь.

Также Флемм прислал мне одного из своих учеников, а он взял учеников, просто потому что захотелось. Это был весьма умелый молодой человек. Звезд с неба не хватал, но за ребенком ухаживал вполне успешно. Ну и пару нянек все же пришлось взять, но они прошли серьезный прессинг у меня, прежде, чем я допустил их к ребенку.

У всего этого было два отрицательных момента: мы начали часто ссориться как с Елизаветой, так и с Машкой. И, если честно, я уже сам ждал, когда же уеду, потому что жене точно надо немного от меня отдохнуть. Но уезжать я просто так не собирался, а поручил наблюдать за соблюдением моих нехитрых и несложных правил Ушакова, который одним своим появлением мог направить мозги в нужную сторону.

Андрей Иванович был занят, он тщательно изучал всех послов и их свиту, чаще всего делая это в своем клубе, в котором уже собрана самая потрясающая коллекция произведений искусства. Тем более, что Ушаков любил сам устраивать вечера, чаще всего тематические. Да и вдобавок ко всему он вернулся к брошенной на какое-то время ложе нашего отечественного аналога масонства. Проверил всех магистров, провел идеологию. Оказывается, пока нас не было, наша ложа расцвела бурным цветом. Даже Панин, который сначала как шпион от масонов к нам проник, мы знали, что он именно в таком качестве приперся, но не мешали человеку трудится, внезапно проникся, признался во всем Ушакову и был допущен в качестве кандидата, которому еще предстояло доказать свою лояльность. Я пока слегка от всего этого отстранился, мне было некогда, но я знал, что все находится в надежных руках, и не волновался. Тем более, что все больше и больше молодых и не очень молодых людей я видел на балах с одинаковыми перстнями на пальцах. В этом направлении все идет по плану. Правильно, не можешь противостоять бардаку, возглавь его.

Когда мы вернулись, то оказалось, что мой мужской журнал внезапно стал дико популярным. Полуголые девицы заставляли мужичков покупать их украдкой от жен, и с упоением читать, прикрывая амбарными книгами в кабинетах. Они уже начали расползаться по России. До Урала пока не дошли, но это было дело времени. Руководство журналом я поручил отцу Петькиному, который увидел у меня макет и проникся, так сказать. Александр Румянцев, вот же седина в бороду, сумел сделать его еще более интересным и откровенным. Я-то осторожничал, потому что не знал, где нужно будет остановиться, чтобы воспитание и мораль не вошли в конфликт с пикантностью и любовью к клубничке. А вот Румянцев-старший в силу возраста эти границы знал и ни разу через них не переступил. Сейчас же в журнале между статей «Как ухаживать за усами, чтобы пользоваться успехом у дам» начали появляться нужные нам статьи. Их было немного, они были ненавязчивы, но откладывались в головах, и настраивали мысли на нужный лад. Да и в добавок ко всему, это оказалось весьма выгодно.

Петьку же Румянцева я отправил в Мекленбург, налаживать дипломатические отношения. Он был со мной в Киле и успел изучить местных, чьи стремления и убеждения мало отличались от жителей Мекленбурга и их герцога.

Устроившись в живописной и достаточно большой беседке, способной вместить весь наш табор, я снова погрузился в письмо.

Так, надо бы премию Флемму выписать. Он каким-то образом умудрился уговорить дочерей императора Священной Римской империи привиться от оспы. Поговаривали, что с Терезой Бенедиктой Давид часто разговаривал об искусстве и даже позировал ей для картины. Картины я не видел, поэтому мог руководствоваться только слухами, и письмами Луизы, которая знала все и обо всех. Так вот, каким-то образом он умудрился уговорить девушек на прививку. Их отец, когда об этом узнал, сильно гневался, рассказали-то ему не вернувшиеся из загула девчонки, а доброхоты, которых везде хватало. Но, этой весной Тереза Бенедикта заболела. Что характерно — оспой. И тут бы с гарантией восемьдесят процентов девица откинула бы тапки, но нет, выкарабкалась и даже прелестная мордашка не была испорчена страшной болезнью.

Карл Альбрехт почесал тыкву, сложил два и два, получил, как ни странно, четыре и сделал неприличное предложение Елизавете о том, что страстно хочет припасть к ее мудрости, позволившей начать такое богоугодное дело. Елизавета не сплоховала, и одолжила ему одного из лекарей, занятых в вакцинации, которая медленно, но верно шла по России. Очень много статей уже было написано, очень много слухов распространено, но лучшей рекламой оставалась та злосчастная тюрьма, в которой Флемм ставил свои эксперименты.

Зато сейчас, спасение любимой дочурке, и, значит, возможность ее использовать на брачном рынке, обеспечила нам лояльность Священной Римской империи. Карл не придет, и все такое. Нет, откровенно он Фридриха не пошлет, но можно ведь так затянуть процесс, что уже страны не будет, когда какие-то решения на свет народятся. Это была хорошая новость для меня и не очень для Фридриха. А у Луизы точно зуб на брата, наверное, все-таки поругались насмерть. Так ругаться, чтобы вообще в клочья могут лишь близкие родственники. Может быть, он хотел заставить ее оставить Данию в покое, я не знаю, она мне в этом никогда не признается.

Также весьма интересной для меня новостью стало известие о том, что София Фредерика родила от Понятовского мальчика. Родила она его на полгода раньше, чем родился Пашка. Новость безусловно интересная, но не совсем понятно, почему она заинтересовала Луизу, которая и Софию, и ее мать на дух не переносила.

Когда я закончил чтение, раздался топот копыт и невдалеке от беседки спешился офицер в форме польского кавалериста. Он подбежал к стоящему у входных дверей гвардейцу и что-то быстро заговорил. Машка напряженно смотрела на него, да и я почувствовал какое-то беспокойство. Что-то определенно случилось,

Гвардеец взмахом руки подозвал к себе гуляющего неподалеку Федотова. Он вполне мог себе это позволить, чтобы не покидать пост, и это было оговорено со стоящими в карауле отдельно. Федотов подошел к уже порядком раздраженному поляку. Ничего, потерпит. А-то привык, похоже, что все по его первому требованию выполняется. Он начал что-то доказывать Федотову, размахивая при этом письмом. Мой адъютант требовательно протянул руку и, похоже, велел заткнуться. Вскрыв письмо, он осмотрел его на предмет посторонних предметов, понюхал, потер в пальцах бумагу, чуть ли не лизнул, и только после этого кивнул поляку, чтобы тот следовал за ним.

Удивлению посланника не было предела, когда, вместо того, чтобы провести его во дворец, Федотов направился в сторону нашей беседки. Я встал, и словно ненароком заслонил собой и Машку, и держащую в это время заворочавшегося Павла няньку.

— Станислав Сикорский, ваше высочество, — он неплохо говорил по-русски, и поклон его был выше всяких похвал. У меня срочные новости из Варшавы для ее высочества.

— Говорите, пан Сикорский, — я тем временем протянул руку, куда Федотов тут же вложил письмо.

— Ваше высочество, я со скорбью вынужден вам сообщить о гибели вашего отца, его величества короля Августа.

— Что? — Машка побледнела. Не то, чтобы с отцом у нее были слишком теплые отношения, но такая новость кого угодно выбьет из колеи. — Как это произошло? Когда?

— Четыре недели назад, ваше высочество, его величество упал с коня на охоте и свернул шею, несчастный случай, — и он сочувственно вздохнул.

Я же начал быстро читать письмо. Так, охота, падение с лошади, королем выбран, согласно ранним договоренностям, Понятовский. София, значит, у нас сейчас королева Польши. А так ли случайно было это падение и не откинется ли пан Паниковский в скором времени от геморроя или чирия на заднице?

Луиза прекрасно знает Софию, все-таки они были подданными Прусских королей. И теперь становится понятно, зачем она писала мне о рождении маленького Понятовского. Только вот теперь мне интересно, это предупреждение, или просто информация к размышлению? А еще это значит, что путь к Саксонии открыт. Понятовский слова против не скажет. К тому же у него скоро будут другие заботы, как бы выжить под лавиной заботы любящей супруги.

Глава 3

— Ну что, где они? — на пристань быстрым шагом, почти бегом взбежал молодой еще человек, на ходу придерживающий шляпу. Криббе поднял немного затуманенный взгляд от бумаги, которую в это время изучал, посмотрел на молодого человека, затем его взгляд переместился на шедших за ним трех мужчин, которые не торопились, стараясь выглядеть степенными. Особенности походки все равно выдавали в них моряков, и Гюнтер вздохнул с облегчением.

— Ну, наконец-то, — молодого, подбежавшего к нему первым, он не знал, поэтому обратился к мужчине, лет пятидесяти на вид, шедшему в середине степенной троицы. — Федор Иванович, я очень рад вас видеть. Я совершенно не разбираюсь в кораблях, и не могу понять, мне стоящие посудины дают, которые действительно способны пересечь океаны и вернуться в порт невредимыми, или это просто корыта, которые даже из гавани не смогут выйти, затонув невдалеке от пирса. — Стоявший рядом с ним медведеподобный мордоворот, одетый в роскошные одежды, гораздо богаче, чем следовавший привычкам своего воспитанника Криббе, кашлянул, привлекая внимание Гюнтера, и спросил его по-немецки.

— Я рад слышать, что ты прекрасно говоришь по-русски, друг мой, но почему мне кажется, что ты сейчас как-то уничижительно отзывался об этих прекрасных кораблях, — Ван Вен, а это был именно он, прищурился, гладя на подходивших к ним людей. — И означает ли это, что мы сможем, наконец-то начать разгрузку? Ведь ты говорил, что твой кронпринц привезет с собой моряков.

— Кристиан, ну откуда я знаю? Я все время провел здесь, при этом ты, по какой-то причине все время проводил рядом со мной, даже, когда возникли эти неприятности с тремя должниками, — Криббе скатал бумагу в трубочку и шагнул навстречу Соймонову, к которому только что обращался.

— О, я отлично знаю, как ты можешь выбивать долги, даже в том случае, если с тобой нет десятка гвардейцев, — пробормотал Кристиан и шагнул следом за приятелем. — Мне просто было любопытно, утратил ты навык, или все-таки нет. Оказалось, что нет, и это радует, знаешь ли.

— Я уже отсюда вижу, Гюнтер Яковлевич, что вон те три корабля не слишком хорошо выглядят. Осадка низкая, мачты потрепаны, да и вообще весь вид не слишком презентабельный, — Соймонов указал тростью, на которую опирался при ходьбе, на три корабля, стоявшие отдельно от десятка линейных двухпалубников, оснащенных на вскидку от пятидесяти шести до шестидесяти пушками.

— Это компенсация за невыполнение контракта, — жестко усмехнулся Криббе. Ему самому было странно, но он все время ждал, когда его попросят остановиться из правительства, но, ничего подобного не произошло, потому что он действовал в рамках подписанного договора. Если он раньше знал лишь в теории о том, что заключенные договоры, соблюдения условий этих договоров и получаемая прибыль для протестантов были возведены в культ, то сейчас у него был отличный шанс в этом убедиться. А еще он понял, что Петру никто не помешает курочить Голландскую Ост-Индийскую как ему вздумается. Потому что он имел на это право, и право это ему давал контрольный пакет акций, сделавший его фактически единственным акционером, перед которым должны отчитываться все остальные. Даже владельцы пришедших кораблей умудрились продать ему и другим подставным лицам все свои акции, а за глупость, надо платить. Три корабля, отличавшиеся о остальных были из пришедших шести, которые владельцы отдали вместе с товаром в счет погашения обязательств по договору, но их тоже пока не разгружали, чтобы не создавать напряженности, отогнав к отдельному пирсу, принадлежащему компании и в тот момент пустовавшему.

— Ловко, — одобрительно кивнул Ларионов, еще один из подошедших к Криббе мужчин. — Елманов! Прояви уже терпение. Мы все равно на каждый корабль взойдем, что ты бегаешь, как таракан по кухне? — Все это время Ван Вен напряженно вслушивался в русскую речь, но в конце концов плюнул, и повернулся к Криббе.

— Гюнтер, ты меня представишь уже этим замечательным господам, которые наверняка знают, приехал ли в Амстердам его высочество и когда нам можно будет разгружаться, — процедил он, прожигая взглядом приятеля.

— Если ты настаиваешь, — Криббе вздохнул. Он как мог старался отделаться от Кристиана, но получалось плохо. Тем более, что он не мог разрушить старую дружбу, к тому же Петра планировалось поселить именно в доме Ван Вена во время его визита, и портить отношения с хозяином не слишком-то и хотелось. Да и кроме того он был единственным, кто в полной мере выполнил все договоренности с Великим князем, а это тоже много значило. — Господа, позвольте вам представить Кристиана Ван Вена, купца, одного из тех, кто предоставил его высочеству эти прекрасные корабли, на один из которых ваш спутник, кажется, хочет вплавь добраться, — Гюнтер даже шею вытянул, чтобы посмотреть на то, что делает в этот момент молодой человек.

— Елманов, твою мать! Ну-ка быстро сюда, рысью! — рявкнул Ларионов, и молодой человек тут же подскочил к нему, преданно заглядывая в глаза. Покачав головой, Ларионов повернулся к Ван Вену и сказал на безупречном немецком. — Простите нашего мичмана, господин Ван Вен. Его высочество в странном порыве пообещал ему командование кораблем, если Андрей Власьевич отличится в этой кампании. — Кристиан что-то промычал нечленораздельное, а Криббе продолжил представление, от которого его отвлек бедовый мичман.

— Контр-адмирал Ларионов Василий Иванович, капитан Мордвинов Семен Иванович, адмирал Соймонов Федор Иванович, — Кристиан наклонял голову каждый раз, когда Криббе произносил очередное имя. Гюнтер, скорее всего, сознательно опускал титулы моряков, но любому кретину было понятно, что стать адмиралом, не имея титула хотя бы графа, весьма проблематично. Нужно действительно обладать невероятными талантами, чтобы даже из мелкопоместного дворянства подняться до адмирала. — Ну что, пройдем на первый корабль? Не думаю, что мы сумеем осмотреть все за один день.

— Минуточку, — остановил Криббе Кристиан. — Мне не ответили на вопрос: его высочество приехал? Мне нужно его разместить, чтобы все было идеально, а также понять, когда я смогу заняться разгрузкой корабля.

— Нет, — покачал головой Соймонов. — Его высочество еще в пути. Нас послали вперед за тем, чтобы осмотреть корабли, распределить на них частично тех людей, которые все еще заперты на пришедших из дальнего плаванья кораблей, и уже установить порядок схода на берег. Парни сколько уже недель на твердой почве не стояли, да шлюх не тискали? Нельзя так над людьми издеваться. — Он покачал головой, а Кристиан с удивлением посмотрел на этого странного адмирала. Ну да не ему судить, пускай как хочет, так и командует своими людьми. — Ну и надо получить разрешение у властей на то, что через город к кораблям пройдет довольно большое количество людей. — На это Кристиан все-таки не удержался и хмыкнул, но не стал говорить уважаемому адмиралу, что для фактического владельца Голландской Ост-Индийской компании спрашивать о чем-то разрешения в Амстердаме нужно только в том случае, если он хочет проявить видимость вежливости. Здесь действовали другие правила, и он точно знал, что сюда в срочном порядке мчатся командиры военных подразделений компании и все владельцы кораблей, участвующие в экспедициях компании. Из купцов не был приглашен даже он, потому что они по дурости перестали быть акционерами, и все равно не имели никакого права голоса. А он все бы отдал, как Петр будет вырывать из глоток этих пираний свою фактическую собственность. Внезапно до него дошло.

— Простите, а как много людей должно пройти на корабли? — тихо спросил он у Соймонова, с которым так получилось, что шел бок обок, направляясь к «Гордости океана», этот корабль ему пришлось тоже отдать, потому что он, видит Бог, забыл про этот пункт договора с российским наследником престола.

— Моряки, чтобы укомплектовать команды кораблей, — начал перечислять Соймонов, — свита его высочества, и три полка с артиллерийскими расчетами. Предварительная договоренность уже достигнута, но необходимо ее подтвердить, потому что его высочество не хочет терять время, а сразу же из порта Амстердама отправиться в путь.

— А куда, если не секрет?

— А вот то, что это секрет, вы правы. Я вам количество-то озвучил, чтобы вы помогли мне провести все необходимые замеры и доставить на корабли все необходимое, для размещения всех людей, — Соймонов подошел к сходням, задумчиво разглядывая великолепный корабль. — Если он также хорош, как выглядит, то, скорее всего, это будущий флагман. — Ну что же, господа, приступим, помолясь. Василий Иванович, не в службу, а в дружбу, навести пока команды, и пускай они распределяют вахты и начинают перебираться на те корабли, кои мы осмотрим и сочтем пригодными, — к Ларионову адмирал обращался по-русски, что заставило Кристиана просто зубами заскрипеть, но он благоразумно промолчал, напряженно пытаясь понять, с кем собирается воевать Великий князь, куда он решил направиться с целой армией из их благословенного города? А еще, он не мог не усмехаться злорадно: три полка и полноценные команды для десятка линейных кораблей — у зарвавшихся управляющих Голландской Ост-Индийской компании и владельцев нет ни малейшего шанса. Еще бы знать, что Россия пообещала республиканскому правительству, за подорожные такой прорве людей. Он бы даже не был удивлен, что договоренности были достигнуты практически мгновенно, когда русский посол пришел в ратушу и перед всеми власть имущими поставил на стол один из сундучков, доверху набитый необработанными алмазами, которые ему передали с одного из кораблей, которые уже принадлежали Петру. Да он бы сам за такой куш, что угодно подписал бы.

Федор Иванович Соймонов же все то время, пока поднимался на палубу, да спускался в артиллерийский отсек, с которого решили начать инспекцию, вспоминал о том, что привело его сюда в Амстердам. Но вспоминал он не просто так, а в разрезе того, что же в итоге ждет российский флот и как не сглазить робкие мечты на возрождение детища Петра Великого.

* * *

Он уже три года жил в Волосово, с тех самых пор, как милостью Елизаветы Петровны его оправдали и вернули с каторги в Охотске. Помиловать-то помиловали, но вот чинов и званий так и не вернули. Все-таки хорошо он копнул в свое время, так разворошил это осиное гнездо в Адмиралтействе, да в морском хозяйстве, что даже самого Бирона сумел обвинить в растратах. А растраты там были, мама дорогая. Да ежели бы половина тех денег уходила на нужды именно флота, они бы уже начали англичан потихоньку теснить, да земли новые открывать, да осваивать. Слишком многим он тогда на хвост наступил, слишком. До самых истоков сумел все вызнать. Вот только, его, как оказалось, не просили этим заниматься, его поставили на должность, чтобы он сумел из тех крох, что оставались от выделенных денег, хоть какую-то видимость проводимых на флоте работ показывать.

Соймонов не захотел в этом участвовать, он требовал справедливости, и его, весьма справедливо лишили сначала офицерского кортика, а потом и дворянской шпаги, ну а после и вовсе в Сибирь сослали, после публичной экзекуции.

Когда пришло известие о помиловании, он думал, что вернутся к любимому делу, вернутся в море, но, ничего подобного не произошло.

— Отец, тут к тебе из Петербурга, — в кабинет, где он читал книгу, заглянул сын Михаил, которого отпустили на каникулы из Московской артиллерийской школы, в которой учился не по настоянию отца, а по личному убеждению.

— Так пускай проходит, — Федор Иванович отложил книгу и посмотрел на входящего в кабинет молодого человека, которого не знал, и в то время, пока бывал при дворе, не видел.

— Здравствуйте, Федор Иванович, меня зовут Андрей Ломов, и я ваш большой поклонник, — молодой человек сложил руки на груди. — А также его высочество Петр Федорович так проникся вашей историей, что сумел убедить ее величество дать ему самому решить вашу судьбу. Но вам нужно будет немедленно поехать со мной в Петербург.

Федор Иванович удивился. С Великим князем он знаком не был, но слышал, что тот иной раз отличается эксцентричностью. А еще поговаривали, что он является одним из магистров какой-то тайной ложи, а также то, что его Михаил буквально бредит этой ложей, вот только у него самого нет никаких способов, проверить, что это за ложа такая, и не грозит ли Мише, что-то страшное. Зато у него появился способ познакомиться с Петром Федоровичем, а это в свою очередь может ему многое рассказать, и, в случае чего, уберечь сына от ошибки. В общем, в тот же день Соймонов выехал в Петербург в компании этого странного Ломова.

Первое удивление наступило, когда они поехали не в сам Петербург, а в резиденцию Великого князя в Ораниенбаум. Это могло говорить только о том, что Елизавета действительно позволила племяннику решать его судьбу.

Не дав ему прийти в себя, Ломов сразу же повел его в кабинет его высочества.

Следующее удивление постигло Соймонова в тот момент, когда он вошел в кабинет, и увидел, что сам Великий князь стоит у окна, держа на руках ребенка и что-то тому нашептывает. Он слышал, что у великокняжеской четы родился наследник, но никак не ожидал увидеть этого наследника вот так на руках у отца.

— Ваше высочество, Федор Иванович Соймонов прибыл, — от дверей сообщил Ломов.

— Хорошо, — его высочество обернулся, и тут Соймонов увидел, что короткие очень светлые волосы, это его собственные волосы, не парик, — проходите, Федор Иванович, присаживайтесь, а я пока Павла Петровича в надежные руки передам, ему пока рановато при таких разговорах присутствовать. — И он протянул ребенка молодой женщине, сидящей на низкой софе. — Андрей, помоги ее высочеству, — он кивнул Ломову и направился к столу, из-за которого вскочил Соймонов, как только понял, что молодая женщина — Великая княгиня Мария Алексеевна. Ломов, который пользовался очень большим доверием Петра Федоровича, потому что забрал ребенка и бережно прижал его к груди, пока княгиня собственноручно собирала корзину со всеми теми вещами, которые необходимы младенцу. Когда дверь за ними закрылась, Соймонов снова устроился за столом, напротив Великого князя. — У Марии Алексеевны траур, недавно погиб ее отец, — сказал он, и Соймонов кивнул, он никак не мог понять, почему она одета в темные одежды. А Петр тем временем продолжил. — Вы наверняка удивлены, застав такую картину? Но тут все просто, я скоро уезжаю, и довольно долго не увижу сына. Прекрасно понимаю, что перед смертью не надышишься, но стараюсь все же как можно больше времени проводить с семьей, пока есть такая возможность.

— Я понимаю, ваше высочество, — согласно наклонил голову Соймонов. Он все еще не понимал, зачем его выдернули из поместья, и терялся в догадках.

— Давайте перейдем к делу, а то, зная Ломова, могу предположить, что он вам не дал даже до отхожего места сходить, когда вы приехали, — Петр слегка наклонил голову набок, из-за чего появилось ощущение, что он смотрит исподлобья. — У меня скоро появится флот. Я рассчитываю не менее, чем на десять вымпелов, а при хорошем раскладе и чуть больше. А так как скоро у нас намечается небольшая война, то мне необходим адмирал. Я хорошо изучил вашу биографию... — он на секунду замолчал, а потом добавил. — Кого вы еще нашли среди казнокрадов? Кого-то из Шуваловых?

— Бутурлина, — вздохнул Соймонов. Они прекрасно поняли оба, что имел ввиду Петр, задавая этот вопрос. И ответ на него как раз являлся ответом на вопрос о том, почему его никак не вернут на службу.

— Понятно, — Петр кивнул. — Так что, вы готовы вернуться в море? — Соймонов осторожно кивнул, боясь спугнуть удачу. — Отлично. Тогда, давайте обговорим детали.

* * *

Как и ожидалось, Понятовский сразу же дал разрешение на прохождение через территорию Польши армии Ласси. Как только приехал гонец с этим разрешением, все сразу завертелось. При этом ждать, что поляки сохранят решение этого вопроса в тайне, не приходилось. Фридрих узнал об этой новости едва ли не первым, и рванул в Дрезден так, что только копыта засверкали. Я успел достаточно его изучить, чтобы понять — он будет все это время с армией, в то время как столица Пруссии осталась практически беззащитной. Теперь все решало время. Исход только что начавшегося очередного дележа Европы зависел теперь от того, как быстро я сумею оказаться возле Берлина.

— Тебе обязательно ехать? — я обернулся к Марии. Она стояла в дверях моего кабинета, а это дурацкого темное платье делало ее личико еще бледнее. Я же ждал, когда подведут ко входу оседланного коня. Погода была отличная, лето хоть и подходило к концу, но осень еще даже не ощущалась, и поэтому было принято решение карет вообще с собой не брать. Чем быстрее мы доскачем до Амстердама, тем лучше. Полки, морячки и комиссия по приемке кораблей выдвинулись уже давно, я же немного задержался, во-первых, нужно было доделать дела и отдать последние распоряжения, во-вторых, дать возможность полкам уйти достаточно далеко, чтобы не подпрыгивать и не раздражаться из-за низкой скорости.

— Мы это уже обсуждали, — я подошел к ней, обхватил голову руками и поцеловал в лоб. — На тебе контроль внедрения начального образования и попытки реализовать образование девочек, так что ты даже соскучиться не успеешь, как я вернусь.

— Почему я не могу поехать с тобой? — она сложила руки на груди.

— Мари, я еду не на увеселительную прогулку, — я нахмурился, а она вздохнула.

— Я знаю, война не женское дело, просто мы впервые расстаемся на неизвестное время, и мне не по себе. К тому же, нам с Павлом придется переехать в Петербург?

— Ее величество будет на этом настаивать, — уклончиво подтвердил я ее опасения. — Она будет очень сильно настаивать. Я могу ей противостоять, ты — мы оба этого не знаем. Еще ни разу не было ситуации, когда ты осталась бы с ней один на один. Давай так, если почувствуешь, что вот вообще никак, лучше остановись и изобрази смирение. Ее величество в состоянии доставить тебе очень много неприятностей, если задастся такой целью. Так что просто переезжай и все тут. Главное, чтобы ты была с Павлом, иначе мне потом будет сложно забрать его у нее, если Елизавета Петровна почувствует слабину.

— Ваше высочество, письмо от Петра Румянцева, только что привез нарочный, — в кабинет заглянул Олсуфьев, и я буквально вырвал у него из рук послание, которое я ждал едва ли не больше, чем разрешения от Понятовского.

Мария поняла, что на этом наше прощание завершено, поцеловала меня в щеку и вышла из кабинета, оставив меня наедине с письмом. Олсуфьев остался в коридоре.

В письме Петька писал, что герцог прекрасный человек, но его никто не понимает, а он нуждается хотя бы в том, кто его выслушает, не являясь при этом священником.

Они неплохо поладили, особенно их взгляды совпали на шампанское, и прекрасных женщин. К тому же Петька разделил негодование герцога поступками брата, который сам профукал герцогскую корону, сам сбежал, оставив страну в разоренном состоянии, а сейчас, когда только-только все начинает налаживаться, он раз за разом предпринимает попытки вернуться и занять то место, которое так бездарно прос... покинул, в общем.

Если отбросить все описания, включая описание прекрасных фрау, с которыми Румянцева свела жизнь, то выходило следующее: герцог Мекленбурга согласен пропустить войска при нескольких условиях: мы помогаем ему с братом, как именно, ему безразлично, главное, чтобы он перестал его третировать. Эту часть условий сделки я передал Ушакову, тут же набросав ему послание. Пускай начинает учиться работать за границей. Вторым условием было то, что я ни при каких условиях, никогда не допущу, чтобы военные действия снова проходили на территории Мекленбурга. Каким образом я буду соблюдать это условие мне было не слишком понятно, но время до нашей очной встречи еще было, так же, как и возможность придумать что-нибудь приличное.

Я зажег свечу и сжег послание, а пепел потом тщательно растер в камине, который оставил в комнатах для красоты и создания уюта, потому что чисто для обогрева они здесь были не нужны, но как дополнительный источник тепла вполне подходили.

И только после этого вышел из кабинета и быстро направился к выходу. Олсуфьев поспешил за мной. уже через пару минут я был в седле. Скоро мне предстоит пройти самое первое мое по-настоящему суровое испытание — мне предстоит забрать у голландцев их гордость Ост-Индийскую компанию. А уж это было то еще испытание. Вот и посмотрим, чего я все-таки стою, тем более, что вся подготовительная работа уже давно была проведена. Так что, Амстердам, готовься, я еду, и да поможет мне Бог.

Глава 4

— То есть как вы складываете с себя полномочия? Пускай даже и временно? — Эрик Ван Хайден, который занимал должность президента совета директоров вытер лоб платком и с яростью посмотрел на возвышающегося над ним адмирала Хьюго Джексона, который руководил флотом компании.

— Сейчас, когда сложилась эта путаница, невозможно представить, что нас ждет дальше, — невозмутимо ответил англичанин, практически всю свою жизнь проживший в Голландии. — Если и раньше было сложно разобраться, кто имеет ответственность принятия решений, кто их не имеет, то было хотя бы ясно, что у всего совета директоров — ответственных участников, у всех шестидесяти почтенных джентльменов, имеется по одному проценту акций. Это много, учитывая, что остальные акционеры могли похвастаться одной-тремя штуками. Сейчас же сложилась такая ситуация, что практически все акции, кроме тех, в которые вцепился мертвой хваткой мистер Гудзон, принадлежат одному человеку. Скажите мне, кто из вас был настолько умным, что предложил собрать все ваши акции и поместить их в этот чертов банк? — на последнем слове адмирал не сдержался и повысил голос.

— Когда до нас дошли слухи, что кто-то скупает акции, причем, дошли от немцев — почти триста акций хранились у них, мы решили, что это будет самый надежный способ, чтобы не возник соблазн продать их, ведь в последнее время компанию преследуют неудачи. Сколько кораблей не вернулось в Амстердам, а, мистер Джексон? А сколько из них вяли в качестве приза ваши соотечественники, получившие каперские свидетельства?

— Если рассуждать таким образом, то вы, гер Ван Линдан, должны радоваться тому, что проблема с английскими каперами теперь не ваша проблема и головная боль. А я так и не получил внятный ответ, когда акционеры получают долю ответственности?

— Когда у одного из них находится больше пятидесяти процентов акций, а мы не можем заплатить ему дивиденды вдобавок к его доле от стоимости товаров вернувшихся кораблей. Вот тогда акционер имеет право потребовать от нас все, что ему угодно, — сварливо ответил на вопрос адмирала еще один член совета директоров Питер ван Олаф. — В пределах полномочий компании, разумеется. И у нас есть крошечный шанс не объявлять о банкротстве из-за акций Гудзона. Но шанс этот крайне мал.

— Вот поэтому я пока складываю с себя полномочия, — мрачно заявил Джексон. — Я не знаю, что именно потребует у вас принц Петер. И, похоже, вы сами этого не знаете. У вас что, нет шпионов при русском дворе? Никогда не поверю в это.

— У нас есть шпионы при русском дворе! У нас нет шпионов при так называемом «молодом дворе», — Ван Хайден снова протер лоб платком. — Петер отличается некоей эксцентричностью, и я не берусь предсказать, какую именно стратегию он выберет. Так же как не понимаю, зачем ему вообще все это надо. Он же должен понимать, что в том случае, если он захочет возглавить компанию, она лишится многих привилегий, которые нам были предоставлены на правах фрахта: осуществление судебной деятельности, чеканка монет, представление в палатах наших делегатов...

— Эрик, неужели ты думаешь, что для русского престола это вообще важно? — перебил председателя ван Олаф. — Принц Петер — наследник Российского престола, у него и так будет право деньги печатать, когда он корону у этой вертихвостки Елисаветы примет. А свои люди в правительстве у русских царей, подозреваю, итак есть.

— Ну не флот же наш ему понадобился, в конце концов! — вскричал молодой Хармсен.

— А, может быть, и флот.

— У нас не военные корабли, — мрачно ответил Джексон. — Хотя, если судить по состоянию русского флота, то и наши корабли им сгодятся, — и он презрительно скривил губу.

— А я говорил, что нужно что-то решать с Батавией! — снова взвился Хармсен. — Мы фактически из-за бесконечных беспорядков, которые там происходят, вынуждены были дополнительный объем акций на биржу выкинуть.

— А где сейчас генерал-губернатор Батавии? — тихо спросил председатель.

— Под арестом. Во время бунта там погибло так много дикарей, что мы не смогли закрыть на это глаза... — начал отвечать озадаченный ван Олаф. — Петеру не нужен сахарный тростник, русские делают сахар из свеклы. Но зато в Индонезии можно выращивать без разрушения почвы кофе, какао, рис, в конце концов. В России нет настолько теплых земель.

— И Петер нашел, где их взять, не объявляя никому войны, — ван Хайден расхохотался. — Вы вообще в курсе, что мы сами, своими руками отдали русским Индию!

— Возьмите себя в руки, Эрик, — поджал губы ван Олаф. — Все может быть не так уж и плачевно. В конце концов, Петер, может быть, все-таки больше немецкий герцог, чем русский князь. Пока он не приедет и не выскажет свое видение ситуации, гадать мы можем до бесконечности.

— А когда принц приедет? — Джексон думал о том, то, скорее всего, нужно будет переезжать в Англию, хотя, после последних слов Олафа, шевельнулась надежда на то, что не придется оставлять такое прибыльное место.

— Да кто же его знает, — пожал плечами ван Хайден, и Джексон, кивнув, что понял, вышел из комнаты совещаний. — Боюсь, что мы увидим еще не один подобный рапорт. — Он замолчал, а остальные из пятнадцати директоров, из тех, кто действительно принимал решения, молча с ним согласились.

* * *

— Господин Гудзон, я так рада с вами встретится, — Генри Гудзон, потомок знаменитого первооткрывателя склонился в глубоком поклоне, замерев от восхищения. Не зря, ой не зря королева Швеции считалась одной из красивейших женщин в Европе. — Я жажду услышать правдивые истории о жизни в колониях.

— Ваше величество, так добры, я чрезвычайно польщен таким интересом с вашей стороны, — Генри заметно оробел. Ему едва исполнилось двадцать лет, прошло уже полтора года с смерти его отца, и он наконец-то, вопреки предостережениям Джеймса Минневита, сына Петера Минневита, решил посетить Европу. — Боюсь, я не могу надолго остаться в Стокгольме, мне необходимо предоставить отчет о текущем положении дел Вест-Индийской компании совету директоров.

— Как интересно, — Луиза Ульрика стремительно прошла к небольшому диванчику и указала рукой на кресло, стоящее напротив. — Разве Ост-Индийская компания и Вест-Индийская компания — это не две разные компании?

— По названию да, ваше величество, но это номинальное разделение, чтобы не возникло путаницы с монопольным правом на торговлю. Восток-Запад, территорий слишком много. Но совет директоров, нормативная база и уставной капитал, а также флот и воинские подразделения у нас единые, — Генри смущало такое близкое соседство с Луизой, и он снова покраснел.

«А вот Петр никогда не краснел в моем присутствии. Напротив, своими шуточками, порой выходящими за грань приличий, он мог вогнать в краску меня», — Луиза старательно улыбалась, но вид краснеющего юноши ее почему-то раздражал.

— Господин Гудзон, скажите, вам нравится все время проводить за океаном? — он вздрогнул и посмотрел в холодные голубые глаза, смотрящей на него красавицы.

— Нет, ваше величество, — решительно ответил он. — Но, так уж получилось, что мне некуда возвращаться. Мой прадед Генри продал абсолютно все, когда отправился в Новый свет. Я не жалуюсь, и не могу назвать себя нищим человеком, но, боюсь, моих активов не хватило бы, чтобы купить небольшое поместье в какой-нибудь Европейской стране и подать прошение о присвоении мне дворянского звания.

— Ах, да, истинные республиканцы редко могут похвастаться титулами, хотя в благородстве их происхождения никто не сомневается, — Луиза стала серьезной и оценивающе оглядела сидящего перед ней юношу. Она не просто так позвала его к себе. В свое время она неплохо прикормила одного из пажей Елизаветы, который до сих пор исправно передавал ей в письмах о всех слухах и сплетнях, гуляющих по двору императрицы. И одной из сплетен была про неподдельный интерес наследника престола к Голландской Ост-Индийской компании, точнее, к акциям этой компании, да такой, что он даже купцов, с которыми заключил, кажущиеся не слишком выгодные сделки, он выбирал по наличию этих акций, да еще земель в Африке. Как-будто кому-то та земля была нужна.

— Что поделать, ваше величество, нам остается лишь смириться с подобным положением, — Генри склонил голову в поклоне, но сделал он это лишь затем, чтобы королева не увидела промелькнувшую у него на лице горечь.

— Ах, вот в этом вы не правы, — воскликнула королева, и Генри почувствовал, что эта прекрасная женщина к нему почему-то расположена. — Не так давно, я слышала от его величества, что снова начались свары вокруг баронства Скалби. Мой Георг так сожалел о том, что не может отдать титул и поместье, которое находится, если честно, просто в ужасном состоянии, достойному человеку, который с гордостью пронесет титул барона Скалби по жизни, и передаст его своим потомкам. Вот только, есть небольшое препятствие, которое корона Швеции уже пятьдесят лет не может разрешить.

— И что же это за препятствие? — Генри поднял голову, демонстрируя сильную заинтересованность.

— На титул претендуют сразу двое потомков графа Дугласа. И оба они сами имеют титулы графа. Так что, дело здесь даже не в самом титуле, а в земле, сами понимаете. Но эта тяжба уже всех утомила, к тому же они оба имеют равные права на Скалби. При этом оба претендента уже даже готовы отдать свои права, но не просто так, а за определенную компенсацию. Корона не может вмешиваться, так мы нарушим свою беспристрастность, но это ужасно утомляет, — Луиза поднесла ладонь ко лбу, показывая, как сильно ее утомил этот конфликт, который на самом деле уже давно перешел в вялотекущую стадию, его участники просто ждали, когда один из них умрет, и второй таким образом получит ненужное ему по большему счету поместье, которое даже продать нельзя. Но попробуй король забрать его, визгов бы было столько, что уже третий король пришел к выводу — оно того не стоит.

— И сколько же они хотят в качестве компенсации? — Генри облизнул ставшие внезапно сухими губы. Неужели ему представился шанс остаться здесь и не возвращаться в ненавистную колонию?

— Много, в этом-то и проблема, — всплеснула руками Луиза. На самом деле не так уж и много, но граф Дуглас уперся рогами, а говорят его супруга постаралась сделать их чудовищной величины, и ни в какую не хочет уступать права королю. Можно было, конечно, настоять, да даже арестовать упрямца по какому-нибудь надуманному поводу, но, во-первых, Георг был очень миролюбив и не любил конфликтов, а, во-вторых, они совсем недавно короновались, чтобы вот так, из-за пустяка настраивать против себя шведскую знать. — Если брать стоимость акций Голландской Ост-индийской компании, то, приблизительно, сто акций. Я по вашим глазам вижу, что вы готовы рискнуть переговорить с графом Дугласом, этим мерзким старикашкой, ведь именно он решает, кому продаст права. Второму претенденту все равно, а вот второе препятствие как раз заключается в этом, нужно понравиться графу. Если вы немного задержитесь в Стокгольме, то я переговорю с его величеством, чтобы стать посредником. Меня граф Дуглас все-таки хоть немножко, но выносит.

— Не думаю, что найдется хоть один мужчина в мире, кто не восхищался бы вашей красотой и умом, ваше высочество, — пылко воскликнул юноша.

— Ну, как минимум один все же нашелся, — пробормотала Луиза, а вслух сказала. — Прекрасно, я пришлю вам ответ как можно скорее, а пока я все же хочу услышать про Новый Свет. Вы встречали дикарей? Расскажите мне о них, я жутко любопытна до различных диковинок.

* * *

Мы были в трех днях от Амстердама, когда меня перехватил посланник шведской королевы. Его проверяли долго и тщательно, прежде, чем пропустить ко мне, поэтому, когда он вошел ко мне в комнату в какой-то придорожной таверне, где мы вынуждены были остановиться, на ходу поправляя мундир, вид его был не очень доволен. Хотя, мне на тонкую душевную организацию какого-то там шведа, которого я впервые видел, было наплевать.

Комнаты в придорожном таверне, мимо которой мы совсем недавно проехали, мы обосновались, потому что конь Олсуфьева захромал, а при этой ней, я видел небольшую кузнецу. Уже неделю назад мы обогнали мою небольшую армию, а два дня назад в ту сторону, уехал присланный Соймоновым гонец, везший разрешение на перемещение полков по территории Голландии. Этот же гонец передал мне послание от Криббе, в котором Гюнтер отчитывался о проделанный работе. А также о том, что шестой корабль прибыл, но, был один небольшой нюанс: капитан этого корабля, голландская часть команды, а также треть моих людей погибли в основном от дизентерии, те, которые пережили цингу. Случилось это невдалеке от берегов Англии, и Василий Гнедов, поставленный старшим помощником капитана по договоренности с купцом, который оснащал корабль, и оставшийся единственным старшим офицером, принял решение нанять часть команды из англичан, чтобы довести судно до Амстердама.

Теперь же нанятые моряки сидели на корабле и терпеливо ждали, когда я приеду, чтобы решить их судьбу, в том плане, что хотели остаться. Откуда у них появилось такое желание, лично мне было не слишком понятно, и я решил хотя бы с ними пообщаться, благо английский я знал. Худо-бедно из своего времени, лучше все-таки французский, да и тут подучил на всякий случай. Англичане считались чуть ли не лучшими моряками этого времени, и мне вдвойне непонятно, почему они захотели остаться на русском корабле, а этот корабль тоже был моим, потому что его хозяин, видимо, решил меня напарить и оставить без частичной оплаты по договору.

Я также терялся в догадках насчет тех трех деятелей, которые почему-то решили, что меня так просто можно напарить и зажать часть оплаты по договору. Или привыкли, что, заключая сделку с аристократами, могут себе позволить небольшие шалости? Что, мол, это выше достоинства Великого князя бегать за ними и вытрясать долги, так что ли? Похоже, что они сами не ожидали, что я окажусь далеко не пацифистом, и что у меня хватает людей, чтобы бегать за должниками вместо меня. Мне самому даже знать необязательно, как именно Криббе выбивал из них недоимки. К тому же, так уж получилось, что один из тех, кто заключил со мной сделку, действительно испытывал определенные трудности, и рассчитывал заложить корабли, как только сумеет реализовать товары, прибывшие в Амстердам. Гюнтер все тщательно проверил, пришел к выводу, что купец не врет, и от моего имени предоставил ему отсрочку, предупредив, что, если в дальнейшем возникнут какие-то трудности, то, желательно, предупреждать заранее. Уж на бумагу и чернила денег должно хватить.

Так что я не могу сказать, что Криббе пятки прижигает, отнимая последнее, он действует достаточно профессионально и в то же время сравнительно деликатно. Делает он совершенно правильно, мне еще с этими людьми работать, и надо сразу же поставить все точки в положенных местах.

— Свен Нильсон, ваше высочество, — я поднял взгляд на ввалившегося в мою комнату шведа, одергивающего на ходу камзол и поправляющего шляпу. Комнату я все-таки решил снять, чтобы без помех письма Гюнтера и Соймонова прочитать, пока моя не слишком многочисленная команда обедает в общем зале. Кузнец, осмотрев копыта лошади Олсуфьева посоветовал все подковы поменять, потому что остальные тоже на ладан дышали. Мы согласились, и таким образом у всех появился незапланированный отдых, который каждый решил использовать по-своему. — Я привез послание от ее величества королевы Луизы Ульрики.

— Давайте ваше послание, господин Нильсон, — я немного удивленно посмотрел на молодого, высокого, красивого офицера, который вытащил довольно увесистый пакет, положил его на стол вместе с надушенным письмом, запах духов от которого заполнил комнату, но уходить не спешил. — Господин Нильсон, у вас для меня есть что-то еще?

— Да, ваше высочество, — он немного замялся, а потом выпалил. — На словах ее величество велела передать: «Считай, что это запоздалый подарок на рождение твоего сына». И еще, она просила не доверять всецело Макленбургскому семейству, потому что они вполне способны на предательство и удар в спину. — Я даже не заметил, как смял в руке письмо Соймонова, в котором тот подробнейшим образом описывал состояния кораблей, и что необходимо сделать с теми, которые вернулись из плаванья, чтобы они снова встали в строй. Откуда Луиза все про всех знает, черт бы ее подрал. И ведь нужно учитывать тот факт, что эта ведьма была родной сестрой Фридриха. Она дает совет не доверять Макленбургу, а ей самой я могу доверять?

— Ее величество еще что-то велела мне передать? — я положил письмо на стол, чтобы не измять его еще больше, потому что еще не дочитал до конца.

— Да, ваше высочество, — Нильсон склонил голову. — Ее величество велела мне не ждать ответа. А велела передать, что, когда все закончится, она ждет подробнейшего отчета со всеми грязными подробностями. — Он кашлянул. — Это не мои слова, это ее величество велела передать.

— Я верю, господин Нильсон, — я задумчиво смотрел на посланника. — Думаю, что обед за мой счет и эта комната, так же за мой счет, это то малое, чем я могу сейчас, практически в полевых условиях, вас отблагодарить. Адам Васильевич, — Олсуфьев стоял возле двери так тихо, что Нильсон вздрогнул, когда обернувшись, увидел секретаря за своей спиной, — проследите, пожалуйста, чтобы господин Нильсон был хорошо накормлен и передайте хозяину вместе с оплатой, что он остановится в этой комнате, когда мы уедем.

— Будет исполнено, ваше высочество, — он посторонился, пропуская Нильсона перед собой.

Я смотрел на пакет так, словно точно был уверен, что там парочка ядовитых змей, как минимум. Наконец, решив тренировать волю, я дочитал письмо Соймонова, и взял письмо, в котором должны были быть объяснения, что находится в пакете, как минимум.

"Дорогой Петр, вот видишь, я научилась произносить и писать твое имя на русский манер. Больше, чем уверена, что на тебя моя маленькая победа над собой не произведет никакого впечатления, но сама-то я за себя могу порадоваться, не так ли?

Прежде всего хочу поздравить тебя с рождением наследника. Даже не представляю, кто этому рад больше: твоя мышка-жена, или царственная тетушка, но, неважно. Рождение сына, это действительно большое событие, особенно для человека твоего положения.

Теперь к делу. Одна птичка на хвосте мне принесла, что ты интересуешь акциями Голландской Ост-Индийской компании. Оказалось, они такие дорогие, прямо-таки жуть берет. Надеюсь, что они нужны тебе для дела, а не просто для того, чтобы потешить свое самолюбие, иначе получится, что ты просто выбрасываешь деньги на ветер, и это меня разочарует, а я пока не готова в тебе разочаровываться.

Так уж получилось, что в Стокгольме гостил молодой Генри Гудзон. Весьма приятный и симпатичный молодой человек, очень образованный и вполне умный. А как он рассказывает про жизнь в Новом Свете... В общем, мои восторги я оставляю при себе, и сообщаю следующее. Этот молодой человек так сильно хотел остаться в Европе, желательно, получив какой-нибудь титул, что даже не пожалел своей сотни акций, чтобы заткнуть ими рот одному мерзкому старику, и получить небольшое, но вполне крепкое баронство. Точнее, он передал акции мне, как посреднику, а я постаралась расплатиться с графом Дугласом простым золотом и парой весьма неприятных минут, во время которых этот старик в мыслях меня раздел догола и бросил на кровать. Мне даже захотелось помыться после этого визита, но цель была достигнута, и юноша стал бароном. Таким образом, акции остались у меня.

Я долго думала, что же преподнести на рождение его высочества Павла, и пришла к выводу, что девять десятков акций Голландской Ост-Индийской компании вполне королевский подарок. Десять я оставила себе, и в качестве компенсации за потраченные деньги и очень неприятные минуты, а также из любопытства, хочется проверить, какую прибыль они принесут мне в будущем.

Как всегда не твоя Луиза.

P . s . Чтобы не наломать дров, разберись с тем, чем Ост-Индийская компания отличается от Вест-Индийской компании, потому что мне намекнули, что между ними так много общего"

Я отложил письмо и осторожно вскрыл пакет. Так и есть, недостающие акции. Луиза-Луиза, я никогда не понимал тебя до конца и никогда не пойму. Что тобой движет? Какие у тебя цели?

Убрав акции обратно в пакет и запечатав его, растопив сургуч и скрепив печатью, я встал, набросил снятый камзол, и вышел из комнаты. Надеюсь, кузнец уже справился со своей задачей, и мы можем продолжать путь. Теперь у меня есть еще больше аргументов для встречи с советом директоров. И да, нужно выяснить, что это еще за Вест-Индийская компания?

Глава 5

— Господин Бестужев, в последнее время пробиться к вам еще сложнее, чем к ее величеству императрице, — Алексей Петрович повернулся к вошедшему в кабинет английскому послу, и сардонически улыбнулся.

— Времена нынче не простые, господин Кармайкл. Война намечается с Фридрихом, но вам ли об этом не знать, ведь именно вы закрепили связи Фридриха с королем Георгом, — Джон Кармайкл замахал было руками, но Бестужев прервал начавшиеся было протесты. — Не спорьте, я отлично знаю, что так и было. А ведь мне когда-то клятвенно обещали, что никаких общих дел с Фридрихом у Англии не будет.

— Ах, господин Бестужев, все течет и все изменяется. Ведь и вы обещали, что сумеете повлиять, если не на ее величество Елисавету, то по крайней мере сумеете найти подход к молодому двору. Насколько мне известно, наследник весьма благоволит королю Фридриху...

— У вас чрезвычайно устаревшие данные, господин Кармайкл. Если когда-то Петр и испытывал благоговение перед его величеством Фридрихом, то сейчас откровенно мечтает выкинуть того из Саксонии, а желательно и из Пруссии.

— Да, но Пруссия... — Кармайкл нахмурил лоб, пытаясь представить, каким образом Петр хочет выкинуть Фридриха из его собственной страны.

— Вот именно, господин Кармайкл, вот именно. Я пытался не допустить этой войны, видит Бог, я пытался. Но ее величество под напором Шуваловых, Разумовского и Румянцева решила воевать. И даже Дубянский — духовник императрицы, положительно повлиял на Священный Синод в этом вопросе.

— А молодой двор? — Кармайкл судорожно соображал, что ему отвечать королю Георгу, который задал вопрос в полученном не так давно письме о творящихся непонятных пертурбациях в Речи посполитой.

— Петр Федорович куда-то уехал вслед за выдвинувшейся небольшой армией из трех полков. А к Марии Алексеевне у меня нет подхода, она отвергает всех, в ком чувствует негативное отношение к своему мужу. Конечно, она еще молода, и сейчас, когда муж уехал неизвестно куда и неизвестно на какое время, на нее вполне можно попробовать повлиять. Тем более, что ее с Павлом Петровичем намедни перевезли сюда в Петербург, а ее величество окружила себя самыми блестящими кавалерами.

— Да, так оно и есть, — Кармайкл прищурился и улыбнулся. — Вот взять хотя бы Сергея Салтыкова. Такой красавец, даже моя жена от него немножко без ума. Даже жаль, что молодой человек не так богат. Если бы у него были средства, то он вполне мог бы затмить самых знаменитых соблазнителей.

— Боже мой, избавьте меня от столь гнусных подробностей. К тому же, я ни разу не видел, чтобы Салтыков проявлял какой-то интерес к Великой княгине, а она нежно поглядывала бы в его сторону. Я имел в виду совсем не то, что вы предлагаете мне своими намеками, — Бестужев брезгливо поморщился. — Я думаю, что, попав в столь блестящее общество, Мария Алексеевна слегка выйдет из-под беспрекословного влияния мужа, и тогда можно подумать, как именно использовать это в своих целях. Но пока рано думать о чем-то подобном, тем более, что Петр, прежде чем уехать, настоял на том, чтобы армию возглавил не мой протеже граф Апраксин, а этот старый пердун Ласси.

— Думаю, что пока не стоит волноваться, армия Ласси пока еще находится на территории Польши, в то время как, оставив Левальда в Берлине, мчится со всей возможной скоростью к Дрездену. Похоже, что судьба Саксонии решится в битве за Дрезден. Хотя, законных прав на Саксонию у ее величества Елисаветы, все же больше, тут уж не поспоришь. — Кармайкл и Бестужев замолчали, каждый думая о своем. Наконец, английский посол поднялся из своего кресла, в которое сел к неудовольствию Бестужева слишком уж по-хозяйски. Вице-канцлер хоть и был недоволен, но Кармайкла не одернул, лишь где-то глубоко внутри вяло возмутился. — И все же лорд Картерет весьма недоволен сложившимся положением. Ему кажется и не без оснований, что отношения между нашими странами, которые вроде бы начали налаживаться, снова охладели. Опять французы? Или появился кто-то еще, кто настраивает ее величество против Англии? — Бестужев лишь пожал плечами. Вроде бы французов он сильно не замечал, хотя кто их знает, некоторые вещи начали доходить до него только в качестве слухов, как например слух про его скорую отставку. Алексей Петрович не знал, во что верить, но то, что Елизавета заметно к нему охладела, уже замечали даже посторонние. — Господин Бестужев, вы могли бы мне организовать встречу с Великой княгиней Марией?

— Думаю, что это возможно, — осторожно ответил Алексей Петрович.

— Тогда я буду ждать от вас записку с датой и временем. И, может быть вы знаете, что любит ее высочество?

— Мужа и сына, — Бестужев усмехнулся, глядя на промелькнувшее на лице посла недовольство. — Она любит фрукты и сдержанную благотворительность, в основном направленную на получение образования неимущими. Но, повторяю, она еще слишком молода и на нее пока еще возможно повлиять, особенно сейчас, когда рядом с ней нет церберов: ее мужа и его окружения. Именно сейчас Мария Алексеевна весьма уязвима.

— О, я это прекрасно понял, благодарю вас, господин Бестужев. — Посол отвесил неглубокий поклон и направился к двери.

— Я передам записку с нарочным, — сухо сказал ему вслед Алексей Петрович. В голове промелькнула подленькая мыслишка о том, что перед Петром все склонялись в полной мере, этот мальчишка умел так зыркнуть, что спина сама собой в поклон сворачивалась. Хотя, насколько знал Бестужев, Кармайкл с Петром никогда не встречался, а то бы вице-канцлер ни за что не пропустил бы такого представления.

* * *

— Господин фельдмаршал, разрешите? — в шатер, в котором расположился Ласси и где сейчас проводилось совещание со старшими офицерами, заглянул молодой офицер в звании майора. Напрягая память, Ласси сам вспомнил, как зовут этого майора — Олег Груздев.

— Да, майор, заходи, — фельдмаршал махнул рукой, призывая его войти в шатер. — Помниться, я отправлял тебя за фуражом для лошадей в ближайшую деревню, потому что наш обоз где-то, видимо, застрял на просторах Речи посполитой, — Ласси не устраивало такое положение дел, и он по примеру Великого князя завел себе книгу, в которой писал, что именно в каких родах войск его не устраивает. Так он не забывал в горячке боя, что конкретно его не устроило, и мог уже в перерыве между боями начать решать эту проблему.

— Все верно, господин фельдмаршал, — Груздев явно колебался. Что-то произошло, но он почему-то не мог сказать, что было на него совершенно не похоже. Ласси и выбрал-то майора, потому что тот был настолько обаятельный сукин сын, что мог выпросить что угодно у кого угодно. А уж при наличии денег, которыми его обеспечил фельдмаршал, и уж подавно фураж для лошадей должен был быть закуплен.

— Майор, не тяни кота за причинное место, говори прямо, что произошло? — Груздев глянул на смотрящих на него генералов и смутился еще больше, но потом вскинул голову и протянул фельдмаршалу пару листов.

— Мы объехали три деревни и только в последней нашли людей. Староста там оказался бывшим военным, который и поведал мне, почему перед нашей армией народ разбегается, в леса подается. Вот из-за этого, — и он кивнул на листы, которые в это время рассматривал хмурый фельдмаршал. Ласси грязно выругался на ирландском наречии, которое, надо признать, начал уже забывать, столько лет прошло, как они вынуждены были бежать во Францию с родной земли. швырнув листы на стол, над которыми тут же склонились офицеры, он вскочил на ноги, с небывалой для его возраста прытью, и начал мерить шатер шагами.

— Что за мерзость, — вскричал казачий атаман Кочевой, отбрасывая в сторону листы. — Нет, я понимаю, всяко моет случиться, это война, мать ее ити, но, чтобы православный воин... Кто это придумал?

— Англичане, — устало проговорил Ласси потирая лоб из-за внезапно разболевшейся головы. — Они так уже делали... в Ирландии, полагаю, что не только там.

— Русские солдаты едят детей? Что за бред? — генерал-майор Зиновьев поворачивал картинку и так, и этак, чтобы рассмотреть подробности. — Ну, изобразить государыню в виде медведицы не самая умная идея, она ведь может обидеться, а Елизавета Петровна известна тем, что не прощает обиды, и тогда полетят головы, и прежде всего голова Бестужева, который очень хочет, чтобы Российская империя в союз с этими шутниками вступила. — Он поднял голову и посмотрел на Груздева. — И что, эти люди в это верят? Они же ни разу русских в глаза не видели.

— Верят, — Груздев задумался, вспоминая, как в одном из дворов в той третьей деревне, где староста поумнее оказался, какая-то баба падала перед ним на колени и умоляла не трогать ее дитя. Он долго тогда удивлялся, с чего она вообще взяла, что ему на кой-то ляд ее ребенок понадобился.

— И что будем делать, господа? — Ласси справился с волнением и повернулся к своим офицерам. Ситуация на самом деле была нехорошая. Если местные жители не будут к ним хотя бы нейтрально относиться, сложность задачи увеличится в разы.

— А его высочество предупреждал, что так оно и будет, — вздохнул Иван Лопухин, который в чине полковника сам напросился к Ласси, чтобы опыта поднабраться. — Просто я не поверил, слишком невероятно все это звучало.

— И что же, его высочество что-то посоветовал предпринять? — Зиновьев внимательно посмотрел на Лопухина.

— Вообще-то, да, — Иван замолчал, а затем добавил. — Его высочество сказал, чтобы мы ни в коем случае не пытались переубедить жителей в обратном. Во-первых, это бесполезно, во-вторых, мы только зря потеряем время. Он велел нам действовать как обычно, ни лучше, но и, не приведи Господь, ни хуже. Да, как всем известно, у его высочества издается журнал, ну тот, где срамные гравюры отпечатаны, — практически все мужчины, сидящие в комнате, разом принялись смотреть по сторонам, потому что у каждого из них парочка была припасена в седельных сумках. — Его высочество поручил художнику нарисовать несколько картинок вот таких вот, — он кивнул на стол, только там в прусские солдаты должны быть изображены и король Фридрих. Я так понимаю, что их вырезают на дереве, как буквы для газет и потом... вот, — и он вытащил из-за пазухи несколько листов. — Таких картинок много напечатано. Его высочество велел пустить впереди войска небольшой конный отряд, и чтобы они разбрасывали их во всех деревнях, кои на пути встретятся. Прусаки здесь тоже пришлые, поэтому картинкам поверят.

— Ну-у-у, — протянул Ласси, разглядывая картинку. — Художник явно привык полуголых девиц рисовать, здесь тоже все весьма... да... весьма. А вот эта, где король Фридрих верхом на барабане с, пардон, голым задом... Это что-то должно значить?

— Его высочество часто отмечал не слишком здоровое влечение его величества к барабанам, но прямо на этот вопрос не отвечал, хотя слухи ходят... — Лопухин замолчал, и Ласси постарался быстро свернуть скользкую тему в сторону. — Но, это будет не слишком? Вот это разбрасывать?

— Не слишком, — отрезал Ласси. — Если враг дошел до таких подлостей, то надо ждать от него не меньших подлостей в бою, а раз так, то нужно показать, что мы тоже можем ответить такими же подлостями и Фридрих не должен нас недооценивать. Что касается самого Фридриха — это всего лишь слухи, поэтому мы не буем их здесь озвучивать и распространять. Но картинка забавная, — Ласси аккуратно свернул образцы и аккуратно положил на стол. — Думаю, мы так и поступим. Разбросаем пасквили по улицам поселений. Люди будут растеряны и не будут понимать, во что верить. Или начнут бояться обе армии, что тоже не исключено, но нам в какой-то мере на руку. А теперь вернемся к нашему плану. — Ласси развернул на столе карту. — Его высочество отдельно настаивал на том, чтобы мы вышли к Дрездену раньше Фридриха. Чтобы остановились у города и ждали сигнал. Какой именно сигнал нам следует ожидать? Никто не знает. И я тоже не знаю. Петр Федорович лишь сказал, что мы сами поймем. Только вот неувязка какая — мы не можем подойти к городу первыми, вот хоть тресни, не можем. Фридрих со своей двадцатитысячной армией уже на полпути, а мы, хорошо, если на треть.

— Ну это же очевидно, Петр Петрович, — поднялся Кочевой и взял слово. — Как скоро башкиры подойдут?

— Дня через три должны догнать.

— Вот тогда мы с ними о двуконях и пойдем пруссакам навстречу. Пощипать прямо на марше — уж кто-то, а башкиры любят подобные забавы. Так что мы сумеем их основательно задержать, — Ласси задумался, затем кивнул.

— Да, так и поступим, а пока ждем башкирскую конницу, не сочти за труд передавай своим парням эти пасквили, пускай с разведкой едут, да по деревням проезжаются. На такую... хм... жертву прусаков много кто сбежится посмотреть. Эти картинки еще и вырывать друг у друга будут. Да, майор, а фураж лошадям ты купил?

— Конечно, господин фельдмаршал, — Груздев пожал плечами и ослепительно улыбнулся.

— Отлично. Тогда, думаю, нам нужно продолжить наш марш, — офицеры поднялись со своих мест и потянулись к выходу, негромко переговариваясь между собой.

— Как ты думаешь, Петр Петрович, дойдем ли мы до Дрездена ни разу с прусаками не повстречавшись? — оставшийся в шатре фельдмаршала Петр Семенович Салтыков со своего места изучал карту местности.

— Вот уж вряд ли, — Ласси вздохнул. — Я точно знаю, что нам навстречу Курт фон Шверин с двенадцатью тысячами прет. Нам остается лишь выбрать наиболее подходящее место, чтобы бой принять, имея хоть небольшие преимущества.

— Преимущества мы уже имеем, главное, чтобы покрепче Данилова к телеге привязать, чтобы он своими гаубицами не хвастал направо-налево. Молод еще шибко, все хочет славы, да почета.

— А кто их не хочет? — Ласси провел пальцем по карте. — Это правда, что его гаубицы поверх голов солдат могут стрелять?

— Да, я присутствовал при их испытаниях, — кивнул Салтыков. — А еще я был в Туле. — Он задумчиво посмотрел на Ласси. — Ты же слышал, какого шороху навел Великий князь, когда путешествовал до Урала?

— Об этом путешествии вся Российская империя знает, — хмыкнул Ласси.

— А ты знаешь, что он готов дать послабление Туле и увеличить срок долговых работ для торгового люда, ежели они поспособствуют работе химиков и оружейных мастеровых, чтобы они сумели такой состав изобрести и применить его в оружие, которые позволят порох на полку не насыпать?

— Это невозможно, — неуверенно проговорил Ласси. — А как тогда его поджигать?

— Загадка, которую сразу два мастера обещали ему решить, как только найдут вещество, способное от удара порох воспламенять, — Салтыков вздохнул. — Сказки это, конечно, но только представь себе, как бы изменился характер боя в таком случае.

— Даже представлять не хочу, зачем голову несуществующими мечтами забивать, когда у нас скоро бой предстоит? Фон Шверин серьезный противник, его никак нельзя недооценивать.

— Тогда ищи место, где на подходе пруссаки будут ниже нас, — посоветовал Салтыков. — Тогда и солдат сбережем и гаубицы к радости Данилова испытаем. — Он встал и пошел к выходу из шатра, бросив по дороге взгляд на картинки, представляющие русскую армию в омерзительном свете. Детей жрем, надо же. А евреи кровью младенцев причащаются. И что еще, господа из Ганновера, вы сможете придумать?

* * *

К Амстердаму подъезжали уже поздно вечером, но решили не останавливаться и заночевать уже в доме, приготовленном для меня и моей немногочисленной свиты, с которой я прибыл сюда почти инкогнито.

Возле городских ворот нас встречал Криббе, чтобы проводить в дом своего друга, у которого, собственно, и решено было остановиться.

Ночной Амстердам хоть и не жил той немного странной ночной жизнью, которую я видел в той своей жизни, посетив этот город, но и не засыпал, как небольшие городки, мимо которых мне суждено было проехать. Повсюду горели огни, то и дело слышались музыка, взрывы смеха, ржание лошадей, запряженных в кареты, ожидающие своих господ, которые в это время веселились на званных приемах.

— Здесь всегда так? — спросил я, кивая на дом, больше похожий на дворец, из дверей которого в это время вышли мужчина и пышно одетая дама, а к ним тут же подкатил экипаж.

— Сезон начался, — ответил Гюнтер. — Летом как-то поспокойнее, все в загородных домах от светских развлечений отдыхают.

— А мне казалось, что Голландия — это республика, — я оглянулся на расцвеченный огнями дворец.

— Это не мешает ей быть населенной аристократией, в основном немецкой, — Криббе тоже обернулся на дворец. — Вы скоро тоже получите пару приглашений, это неизбежно, особенно после того, как вы разберетесь с Голландской Ост-Индийской компанией. Мы приехали, — Гюнтер кивнул на большой дом, мало чем уступающий тому дворцу, мимо которого мы только что проехали.

— А неплохо здесь живут купцы, — я присвистнул, разглядывая двухэтажное строение, построенное в форме подковы, видимо, чтобы пол-улицы не занимать.

— Здесь так живут все, у кого есть деньги, чтобы так жить, — пожал плечами Криббе соскакивая с лошади и хватая моего жеребца за узду, чтобы я смог спокойно спешиться. — У Кристиана Ван Вена деньги есть, так что... — его прервал этот самый Кристиан, выбежавший на крыльцо, чтобы встретить дорогих гостей, которых, подозреваю, он бы еще лет сто не видел.

— Ваше высочество, я так рад приветствовать вас в моем скромном жилище, — он был высок и крепок, и напоминал своими габаритами медведя средней упитанности, поэтому его поклон выглядел несколько нелепо, но я промолчал и кивнул в ответ.

— А уж как я рад знакомству, — рядом со мной встали Олсуфьев и Федотов, а также Ванька Шувалов, которого я забрал с собой.

— Пройдемте в дом, ваше высочество, — засуетился Ван Вен. — Я велел приготовить ванну, чтобы вы смогли освежиться, а затем подадут ужин в столовой. Я вам сейчас покажу ваши комнаты.

— Не нужно, господин Ван Вен, Гюнтер проводит меня, не беспокойтесь, — я прервал поток слов, которые могли нас всех утопить. — Встретимся за ужином.

Дом был вполне уютным, но все же чувствовалось, что здесь нет хозяйки. Отсутствие женской руки ощущалось на таких мелочах, как отсутствие штор на некоторых окнах, или в пустых вазах, стоящих на многочисленных столиках, да много в чем еще.

Комнаты, выделенные мне, поражали сдержанной роскошью и вполне современными удобствами, вроде туалета. Сам дом был расположен рядом с каналом, так что, думаю, проблема канализации решалась просто. Вот только воду из этого канала я не рискнул бы брать.

— Он что сам переселился куда-то на чердак, а мне предоставил свои комнаты? — спросил я Гюнтера, который расположился в кресле, вытянув свои длинные ноги и закрыл глаза. По его слегка землистому лицу было видно, как он устал.

— Не исключено, — ответил Криббе, не открывая глаз. — Ваши морские волки, которых вы мне прислали, старше меня и намного, особенно адмирал Соймонов. Но, Петр Федорович, в то время как я хочу упасть на кровать и проспать пару суток, они выглядят и чувствуют себя как двадцатилетние юнцы, радующиеся, что могут посещать бордель без всяких ограничений. Откуда такая прыть?

— Они очень давно были лишены моря. А для настоящего моряка — это не просто трагедия, это гораздо больше. И теперь им вернули море и корабли, конечно, они счастливы.

— Никогда не понимал моряков, — проворчал Криббе.

— Ну, это люди совершенно иного склада, нежели мы, сухопутные, — пришедшую помочь мне вымыться служанку развернули, я чуть не рассмеялся, разглядев ее по-настоящему расстроенную хорошенькую мордашку. Наскоро ополоснувшись в уже успевшей остыть воде, я вернулся в спальню, тщательно вытирая свои короткие волосы полотенцем, чтобы побыстрее высохли. — Например, возьмем меня. Мне уже плохо от того, что скоро мы сядем на корабль, чтобы двинуться на нем в Киль, а ведь я еще даже не видел моря, не разглядел его в темноте.

— Не все могут переносить морские путешествия стойко, — Криббе открыл глаза и посмотрел на меня сочувственно. — Просто вам не повезло родиться среди тех, кто страдает морской болезнью.

— Это ужасное чувство, просто ужасное, — пожаловался я, и отбросил в сторону полотенце. Подойдя к зеркалу, я увидел чучело с вставшими дыбом волосами. Покачав головой, я взял в руки щетку для волос, чтобы не вводить в моду прическу а-ля взрыв на макаронной фабрике. — Вы уведомили совет директоров о завтрашней встрече?

— Да, я лично развез пятнадцать приглашений, остальных уведомили с нарочными.

— И как, они меня ждут? — я усмехнулся.

— Еще как, — Криббе потянулся. — На вашем месте я не стал бы ничего пить и есть на завтрашней встрече.

— Все так плохо? — я отложил щетку и накинул камзол. Жрать хочу и спать и не понятно, чего больше.

— Это не передать словами, Петр Федорович. — Криббе встал. — Пойдемте отдадим должное кухне Кристиана. Его повар сейчас будет подсматривать в щелку, и получит удар, если увидит на вашем лице недовольство. Так что прошу держать себя в руках, будет аль потерять маэстро. Ведь он действительно отличный повар.

— Я постараюсь не лишить господина Ван Вена его служащего, — я улыбнулся на этот раз вполне искренне. — Да, Гюнтер, может быть, ты знаешь, чем Ост-Индийская компания отличается от Вест-Индийской компании?

— Ни разу не слышал о Вест-Индийской компании, — Криббе выглядел удивленным. — Спросим у Кристиана, он точно должен знать.

— Тогда не будем задерживать ни повара, ни хозяина, — и я решительно направился к выходу из спальни.

Глава 6

Петр Семенович Салтыков еще раз оглядел с холма расстилающуюся перед ним картину. Внизу прямо под холмом раскинулось поле, по краям которого располагались небольшие рощи, которые в иное время можно было использовать, чтобы разместить в них фланги, но сейчас этого преимущества у него не было, потому что деревья уже скинули практически всю листву и теперь рощи просматривались насквозь, лишая возможности спрятать там хоть какие войска.

Подувший ветер заставил генерала поежиться и поднять воротник. Он уже видел, как Ласси сделал пометку в своей книге про то, что форму в войсках нужно менять. Причем, менять кардинально, потому что та, что была сейчас не отличалась удобством и была слишком жаркой в летнее время и слишком холодной сейчас в преддверии зимы, когда погода была особенно мерзкой: дули пронизывающие ветра, а среди постоянных дождей то и дело пролетали снежинки. Им совсем немного оставалось пройти до Дрездена, в котором Ласси намеривался остаться зимовать. Это при условии, что они его возьмут, конечно. Но фельдмаршал был в этом уверен. Намеки его высочества на то, что им, скорее всего, помогут изнутри, влияли на Ласси весьма положительно, и он был абсолютно уверен в победе.

— Идут, Петр Семенович, — к Салтыкову подъехал Кочевой, спешился и махнул рукой, показывая куда-то вдаль. — Шалимов только что передал, что армия в двух часах отсюда.

— Хорошо, Лопухин! — к генералу и стоявшему возле него казачьему атаману подбежал Иван. — Выводи полки, нужно приготовить горячую встречу борону фон Шверину.

— Слушаюсь, господин генерал, — и Лопухин побежал выполнять приказ, в то время как Салтыков обернулся к Кочевому.

— Сергей Иванович, ваши казаки все вернулись? — он испытывающе посмотрел на атамана.

— Так точно, Петр Семенович, вернулись. Как и башкиры Шалимова. Мы пруссаков на марше хорошо пощипали, — он скупо улыбнулся. — Правда, я даже отсюда слышал вопли прусских генералов о том, что так нечестно. Что мы ведем подлую войну.

— Ну, это они будут в своих мемуарах писать, ежели победят, что победили, несмотря на то, что мы подло с ними воевали, не по правилам, к которым они привыкли. А вот когда мы победим, то непременно отпишем, что изматывали армию под руководство фон Шверина, совершая на нее нападения на марше малыми конными группами. Все-таки Петр Петрович оставил нас здесь десятью тысячами с армией Шверина разбираться, а это как ни крути меньше, чем у прусского генерала. У нас по сути одна надежда на то, что Данилов не подведет и его гаубицы отработают, как и было задумано.

— По сути, мы напишем одно и тоже, — усмехнулся Кочевой.

— Нет, не одно и тоже. Одними и теми же будут цифры, Сергей Иванович, только сухие цифры: такого-то числа состоялось сражение возле деревни... — Салтыков замолчал, вспоминая название деревни с непроизносимым названием, так и не вспомнив, махнул рукой. — Такой-то деревни. Двенадцатитысячная армия Фридриха под командованием барона фон Шверина, и десятитысячная армия Елизаветы Петровны под командованием вашего покорного слуги, — Салтыков картинно поклонился. — Скорее всего, еще Данилова упомянут с его новинкой. И на этом все, Сергей Иванович. Больше вы ничего общего нигде не увидите и не узнаете, и если сами не позаботитесь о мемуарах, то и вас забудут упомянуть наши историки, а их, — он махнул рукой в ту сторону, откуда должна была появиться армия Фридриха, — и вовсе знать о вас не будут. Вы для них подлость во плоти. Народ местный против нас настраивать — вот это не подлость, это военная хитрость и тактика, а то, что вы их с башкирами Шалимова слегка пощипали — вот это подлость, да еще какая. Так что, подлый ты человек, Сергей Иванович, запомни на будущее. И иди уже своих подлых вояк готовь, они нашими флангами будут, пока я не пойму, что от Шверина ждать можно.

— То, что ты говоришь, это очень неправильно, Петр Семенович, — Кочевой нахмурился и вскочил на лошадь. — Не может быть такого.

— Может, еще как может, Сергей Иванович. Я вот к примеру, в своих мемуарах так и напишу, что Кочевой опоздал к началу сражения, потому что бражничал в... да как эта чертова деревня называется? — вернувшийся Лопухин пожал плечами, внимательно прислушиваясь к разговору. — Неважно, историки потом разберутся. Так вот, бражничал, значит, Кочевой в этой деревне и соблазнил дочку старосты местного, а потом рванул на сражение, и получил за храбрость потомственное дворянство. А девка та понесла, да в положенный срок сына родила. Вот так, Сергей Иванович, и возникнут однажды у твоих потомков проблемы с наследством, потому что потомок уже девки этой будут у них свою долю требовать, — Салтыков опустил руку с трубой, через которую он смотрел в этот момент вдаль и насмешливо взглянул на Кочевого.

— А что, правда, Сергей Иванович, ты старостину дочку, того... — Лопухин даже глаз скосил, показывая, что Кочевой с девушкой сделал.

— Да не было такого, — казак побагровел. — Это Петр Семенович сейчас только небылицу сочинил.

— Ну как же не было, как же не было, ежели историки это в моих мемуарах найдут? — всплеснул руками Салтыков. — Все в точности так и было, и во всех книгах про эту войну так и напишут. Где им еще такие сведения брать, как не в мемуарах старых генералов?

— У старосты этой деревни нет дочки, у него сын, — влез в столь занимательный разговор подошедший Груздев. — Это по церковным книгам проверяется очень даже хорошо.

— Так не внесли, — пожал плечами Салтыков. — Подумаешь, невидаль какая. Девку же не внесли, не сына, кто их вообще в таких вот деревеньках считает? А ты что прибежал? — спросил он у Груздева.

— Дозор Шалимова, который он назад послал, чтобы мы неприятностей никаких не поимели, вроде удара в тыл, обоз заприметили, господин генерал, — доложил Груздев.

— Обоз, говоришь? — Салтыков нахмурился. — И не наш обоз?

— Никак нет, — Груздев для надежности головой отрицательно покрутил. — Не наш.

— А откуда у нас в тылу не наш обоз? — Салтыков обвел взглядом собравшихся вокруг него офицеров.

— Так ведь, если только пшеки собрали, в помощь Фридриху, — негромко предположил Лопухин. — Король-то польский не в курсе, что часть армии здесь остановилась, ежели бы мы все вперед пошли, то...

— То фон Шверин точно в тыл бы нам ударил, при помощи польского обоза, в котором и оружие может везтись, — мрачно закончил за него Салтыков. — Лопухин, а напомни мне, откуда мы вообще об этих двенадцати тысячах узнали?

— Так его высочество письмо с нарочным шифрованное фельдмаршалу прислал. Шифр еще они с Ушаковым разрабатывали, так что в них и с шифровальной книгой путаемся. Он в письме и отписал, что получил такие сведения, — Лопухин пару раз моргнул. — Вот только, я при его высочестве столько лет состоял, ни с кем он при дворе Фридриха дружбу не поддерживает. Ни разу из Пруссии он ни одного письма не получил. А получается, что шпион у него есть в Берлине. Да не простой, а приближенный к королю.

Все присутствующие разом вспомнили, что слухи ходили по Петербургу, будто бы Петр, в бытность свою Карлом Петером Ульрихом, сильно обожал короля Фридриха. Но, когда он приехал в Россию, даже слегка невнимательный в этом плане Лопухин заметил, что одно имя прусского короля вызывает у Великого князя нервный тик, и нелюбовь его настолько сильна, что даже с сестрой Фридриха его мир никак не брал, это же надо прямо посреди коридора ругались они так, что только перья в разные стороны летели. Но ведь мог с того времени остаться кто-то, кто сочувствовал тогда юному герцогу, а сейчас сочувствует цесаревичу.

— Ладно, не будем гадать, — вывел офицеров из задумчивости Салтыков. — Нам все равно никто не доложит, откуда у его высочества подобная информация, и Ушаков не скажет, даже, если мы его все вместе в углу зажмем и будем пытать, поедая у него на глазах жаренного поросенка. Но пшеки курвы, и вашим, и нашим, тьфу, — он сплюнул на землю.

— А чего вы хотели-то, Петр Семенович, разве же их мотивы хоть когда-нибудь отличались? Хорошо хоть кочевряжиться перестали, да нас через свои границы пропустили, — Лопухин скривился.

— Вот что, Иван, — принял решение Салтыков. — Поезжай-ка ты назад в Петербург, и доложи, как полагается Ушакову и ее величеству Елизавете Петровне. Нас здесь мало, союзников у нас нет, все пока колеблются, ждут, кто начнет побеждать. А получить удар в спину я никогда не желал. Тем более, что зимой в Дрездене мы будем отрезаны от России, и не сможем получить помощь, даже, если сумеем с просьбой о этой помощи прорваться. Так что поезжай. Груздев!

— Да, ваше сиятельство, — майор вытянулся перед Салтыковым.

— Возьмешь полсотни казаков, — он кивнул Кочевому, — и полсотни башкир Шалимова. На тебе обоз, и охрана Лопухина. Он обязан проехать опасный участок живым и невредимым. Как обоз захватите, катите его сюда, но сильно не приближайтесь, есть у меня задумка одна, каким образом его в наших целях использовать. Кочевой, — Салтыков снова посмотрел на атамана. — Выдели пару десятков казаков Лопухину. Он должен добраться до Петербурга, слышишь? — Кочевой кивнул. И тут до стоящих на холме офицеров, где уже выстроились русские полки, донесся приглушенный бой барабанов. — С Богом, ребятушки. — Коня! — ему нужно было еще напутствовать солдат перед боем и убедиться, что все офицеры все поняли правильно и ничего не перепутают.

Офицеры бросились выполнять приказы командующего, а Салтыков, пока ему вели коня, напряженно смотрел в трубу, на только-только появившуюся армию.

— Главное, не дать им строй верный сформировать, прямо с марша пущай в бой вступают, а я потом в своих мемуарах все правильно опишу, как оно на самом деле было.

* * *

— Я не понимаю, зачем вы так настойчиво пытались со мной встретиться, господин Кармайкл, — Мария отложила в сторону вышивание и пристально посмотрела на английского посла. — Вы были так настойчивы, что мне даже стало немного любопытно, что такая скромная персона, как я, может сделать для такого важного и занятого человека, как вы, — она улыбнулась, а присутствующие при этой встрече Бестужев и Штелин сжали с силой губы, чтобы не усмехнуться. У обоих в головах промелькнула мысль о том, что, похоже, Великая княгиня слишком усердно пыталась раствориться в муже, настолько, что даже слегка издевательскую манеру общения Петра пыталась перенять.

— Ну что, вы, ваше высочество, — Кармайкл склонился перед ней в поклоне. — Кто я такой, в сравнении с вами? Всего лишь преданный слуга своего короля и страны. А встретиться я хотел, чтобы выразить свое восхищение и поздравить, хоть и запоздало с рождением сына и наследника. А также передать поздравление его величество короля Георга.

— Передайте его величеству, что я благодарю его за теплые слова, — Мария улыбнулась. — вас я также благодарю, господин Кармайкл, рада, что вы проявили настойчивость, потому что ваши слова пришлись мне по душе.

— В таком случае, ваше высочество окажет мне честь и посетит небольшой прием, который я устраиваю через две недели в честь Великого князя Павла? — Мария слегка нахмурилась, и Кармайкл тут же принялся быстро объясняться. — Всего лишь небольшой прием, ничего грандиозного. Всего сотня гостей не больше. В основном послы, их супруги и помощники. Мы все желаем этой стране лишь процветания, поэтому не можем не радоваться тому, что династия находится под защитой таких очаровательных женщин.

— Я подумаю, в любом случае, пришлю вам ответ с нарочным, — Мария потянулась было за рукодельем, давая понять, что аудиенция окончена. Кармайкл выругался про себя, но решил, что для первого раза достаточно, и княгине не следует сильно надоедать.

— Я так рассчитываю на то, что вы ответите согласием, — он поклонился, пятясь к выходу. — Надеюсь, что нам удастся поговорить. Ее величество хочет подготовить грандиозную охоту, приуроченную в дню рождения его высочества, особенно, когда ваша армия одержит, я просто в этом не сомневаюсь, грандиозную победу. Время, конечно, еще есть, все-таки празднование запланировано уже после Нового года. Но, я ничего не знаю о том, как проводится подобная охота, и боюсь выставить себя перед ее величеством в неприглядном свете, — он улыбнулся, и эта улыбка на его простовато лице выглядела жалко. Никто из присутствующих в комнате людей не знали, что английский посол очень долго тренировался вот так улыбаться перед зеркалом, чтобы уметь вызвать чувство жалости, особенно у женщин. Ведь тот, кого ты жалеешь, не вызывает у тебя опасения.

— Вряд ли я сумею вам помочь, я сама не слишком много знаю о подобных увеселениях, — в голосе Марии появилось сомнение, и англичанин про себя улыбнулся. У него появилось найти точку соприкосновения с молодой женщиной, хотя бы на общих незнаниях чего-то. — Я пришлю вам ответ, — добавила Мария. — Если я решу посетить ваш прием, то посмотрю что-нибудь, связанное с охотничьими традициями, принятыми при Петре II. Ее величество часто вспоминает этого императора с потайной грустью. Он ей приходился племянником, и они часто охотились вместе. Не думаю, что ее величество решит отступить от тех традиций, ведь так она может почтить его память.

— Вы не только очаровательны, но еще и мудры не по годам, — появившееся во взгляде Кармайкла восхищение не могло не льстить совсем еще юной княгине, тем более, что она видела такое восхищение не часто.

Мария милостиво кивнула ему, про себя решив, что, вероятнее всего, посетит этот прием и действительно поищет что-нибудь про охоту Петра II. Это для мужчины времени до празднования было достаточно, а вот для нее вполне возможно, что этого времени и не хватит, ведь необходимо учесть столько нюансов. И прежде всего, эта охота является прекрасным шансом для того, чтобы наладить отношения с Елизаветой, которая, как только Петр уехал, а Павла перевезли сюда в Петербург, словно потеряла к ней малейший интерес. Если она хотела жить при дворе, а не прозябать, то, пожалуй, пора прекращать себя жалеть и начинать действовать.

Бестужев направился провожать английского посла, чтобы тот случайно дверью не ошибся и направился прямиком к выходу, а вот Штелин внимательно посмотрел на свою подопечную, которую ему доверил Петр. Хоть поведение посла было предельно корректным, что-то бывшего наставника Великого князя настораживало. Подумав, Штелин решил, что Марию кто-то должен будет сопровождать на прием в английское посольство и этим кем-то непременно будет он. Необходимо держать руку на пульсе и вовремя предупредить Петра Федоровича, если что-то пойдет не так. А прежде, нужно поставить в известность Ушакова. А то, Андрей Иванович, похоже, решил развлекаться в своем клубе, параллельно наставляя членов ордена на путь истинный, а вот на молодую княгиню совсем внимания не обращает, не к добру все это, ой не к добру. И Штелин, раскланявшись с Марией поспешил на выход. У него было много дел и, как оказалось, очень мало времени.

* * *

Прежде, чем отправиться в штаб-квартиру Голландской Ост-Индийской компании, я попросил Криббе отвезти меня к ратуше. Гюнтер лишь понимающе хмыкнул, а вот его друг Ван Вен, у которого мы остановились, смотрел с явным удивлением.

Как оказалось, меня в ратуше уже ждали. Невысокий плотный человек нервно ходил по холлу, периодически поглядывая на дверь. Я это понял потому, что он застывал на месте в тот самый момент, когда я вошел внутрь административного здания. Даже не поздоровавшись, он бросился распахивать передо мной и моей небольшой свитой двери, приглашая в зал, где сейчас за столом сидели пять человек, реально принимающих решения в республике.

— Господа, рад приветствовать вас лично, — они встали и поклонились мне, но с некоторым запозданием. То ли специально, то ли ненамеренно, по их лицам невозможно было определить. Сев на предложенное мне место во главе стола, я пришел к выводу, что они сделали это все-таки специально, чтобы показать, насколько сильно они республика, и как им по сути наплевать на все титулы. Ну-ну, а ведь скоро вы станете королевством и думать забудете обо всех этих глупостях. Хотя, вас все равно будет волновать только одно — прибыль, и желательно, личная.

— Ваше высочество, мы также очень рады познакомиться лично, — слово взял ван Хейм, председательствующий на этом маленьком собрании. — Надеюсь, вы добрались хорошо?

— Да, благодарю вас, — я старательно улыбался этим господам, оказавшимися настолько предсказуемыми, что было даже скучно. — Вас удовлетворили те тридцать серебряников по современному курсу, что вы получили от меня в знак признательности за наше столь плодотворное сотрудничество? — они растерянно переглянулись, но затем ван Хейм рассмеялся и погрозил мне пальцем.

— А вы шутник, ваше высочество, — я тоже громко засмеялся вместе со всеми. Да, я такой. Мне бы в цирке выступать, так сильно я люблю пошутить. Отсмеявшись, я бросил на стол пачку бумаг.

— Я хочу поздравить вас, господа, с наследственным дворянством Гольштинии. Император Священной Римской империи и императрица Российской империи, которая эти земли арендовала, выступили гарантами и свидетелями законности назначений. Еще раз поздравляю вас. Надеюсь, что теперь мы будем сотрудничать по вопросам Ост-Индийской и Вест-Индийской компаниям более тесно. Все-таки я, как действующий герцог Гольштейн-Готторпский хочу, чтобы мои подданные процветали вместе со мной.

— Благодарим вас, ваше высочество, — голландцы смотрели на заветные свитки как завороженные. Вот тебе и республика, мать вашу. — И мы надеемся, что вы не будете полностью отстранять голландцев от дел компаний.

— Я обещал этого не делать, — я поднялся и перестал улыбаться. — А я всегда держу слово. Все они останутся, кроме руководства, естественно, на своих местах, если принесут мне присягу с перспективой стать гражданами Российской империи, если ее величество заинтересуют данные земли. Как вы знаете, мы не настаиваем на том, чтобы они принимали православие. Вопросы веры остаются личными для каждого. Но терять стольких прекрасных работников, способных обучить большое количество русских, это расточительно, слишком расточительно.

— Обучать? — ван Хейм переглянулся с остальными.

— Конечно, я хочу развиваться. У Российской империи есть для этого ресурсы, которые я планирую использовать. Надеюсь, вы не будете мне в этом мешать, — обведя собравшихся холодным взглядом я снова улыбнулся. — Доброго вам дня, господа дворяне. Надеюсь, вы с достоинством будете нести это бремя.

Не дожидаясь ответа, я вышел из зала. Улыбка тут же слетела с моего лица, и сильно захотелось помыться. Ну ничего, ты знал, что политика — это грязь и невозможно ею заниматься, оставаясь чистеньким, привыкнешь, Петька, никуда не денешься. Другое дело, что так не хочется к этому привыкать.

— Откуда вы знали, что они согласятся? — тихо спросил Гюнтер, когда мы сели в карету, предоставленную на Ван Веном.

— Потому что это гребанная республика, — я протер лицо. — Это гребанная республика, где царит засилье немецкой аристократии. Бароны и герцоги Священной римской империи голландцев за людей не считают, и они вынуждены так править и так расставлять приоритеты, чтобы учитывать желания этих самых аристократов, для которых никогда не будут ровней. Они пыжатся, пытаются показать, что такие прямо республиканцы, но сами испытывают благоговение перед титулами. И так было всегда и во всех республиках, всегда и во всех. Их было легко купить, но, Гюнтер, предавший однажды, предаст и второй раз, так что от этих господ нужно будет потихоньку избавиться. Те же, кто придет на их место, не удивлюсь, если это будут их дети, постепенно привыкнут к тому положению вещей, при котором Ост-Индийская компания принадлежит русским, управляется русскими, и фактории фактически являются русскими территориями. Это дело не одного года, и я вовсе не собираюсь пилить сук, на котором сижу, поэтому большинство контрактов будет разорванно и снова заключено с теми же людьми. Все просто.

— Вы таким образом, Петр Федорович, постепенно Голландию в Российскую провинцию превратите, — проворчал Криббе.

— Вряд ли, мне не позволят этого сделать, — я покачал головой, хотя, видит Бог, сначала даже на мгновение задумался над этой перспективой. — Нет, мне не позволят.

— Поживем, увидим, — и Гюнтер посмотрел в окно. Снова накрапывал дождь и нужно было быстрее уходить из Амстердама, пока еще было возможно.

В Амстердамской палате компании было людно. Сотрудники, клерки всех мастей, военные, купцы, капитаны кораблей — всех их беспокоил только один вопрос, что им делать дальше. Верхушка из шестидесяти членов правления компании собрались в отдельном зале. Многие прибыли издалека и да, половина из присутствующих были теми самыми немецкими аристократами, про которых я говорил Криббе. И, пожалуй, имперские амбиции именно они проецировали на деятельность всей компании.

Я вошел в зал стремительно в окружении преданных мне людей, в ряды которых как-то незаметно проскользнул Ван Вен. Похоже, кто-то хочет выслужиться. Хотя я не против здоровой амбициозности.

Дверь закрылась, но я не стал садиться, а обвел всю эту честную компанию пристальным взглядом. Мне нужны были пятнадцать из них. Вообще-то семнадцать, но двоих я пока не могу достать по вполне объективным причинам, они находятся в Батавии.

— Господа, — вперед вышел Криббе, вытащил список и принялся зачитывать те самые пятнадцать фамилий. — Встаньте. — Они, недоуменно переглядываясь, поднялись, и Гюнтер отступил в сторону, давая мне слово.

— Вы уволены, прошу покинуть зал заседаний, — ровно проговорил я, и направился во главу стола.

— Да как вы смее...

— Я смею, а вы, покиньте зал заседаний, — скоро их всех арестуют по подозрению в расхищении средств республики, выделенных на подавление беспорядков в Батавии. Это входило в нашу сделку с новоявленными дворянами. Переговоры велись почти год, за время которого небольшой корабль «Стремительный» настолько часто ходил в Амстердам и обратно, что команда уже с закрытыми глазами могла пройти любой фарватер на этом пути.

— Ах ты, щенок, — один из пятнадцати больших шишек компании, которые с моей точки зрения Великого князя и герцога были всего лишь купцами, то есть торгашами, и чьи имена я принципиально не собирался запоминать, выхватил пистолет. Нет, все-таки с охраной подобных объектов надо что-то делать, это точно.

Раздался выстрел и вмиг потерявший очень и очень многое купец упал на пол, а бледный Ван Вен опускал дымящийся пистолет.

— Какое глупое самоубийство, ну не разорился же он подчистую в конце концов, зачем было стреляться? — и я отвернулся от тела, которое уже сноровисто вытаскивали из зала, а за дверьми, наконец-то воцарилась тишина. Дождавшись, когда четырнадцать уволенных бывших директоров выйдут из зала, чтобы сразу попасть в распростертые объятья шефа полиции, который их почему-то недолюбливал и с радостью осуществил арест на глазах у изумленной публики, я повернулся к оставшимся директорам, сидящим за столом. — Надеюсь, никто не будет больше у меня на глазах самоубиваться? Я так и думал. Господин Ван Вен, — похоже, что выслужиться ему все же удалось. Хотя я не думаю, что мне позволили бы вот так нелепо умереть, но он все же оказался быстрее даже Криббе, который посматривал на друга со смесью благодарности и раздражения. Кристиан встрепенулся, и слабо улыбаясь посмотрел на меня. — Присаживайтесь. Здесь пятнадцать свободных мест, одно из них вы определенно заслужили. — После этого я повернулся к все еще молчавшим бледным директорам. — Ну что же, господа, приступим. Нам предстоит много вопросов решить, так что нам предстоят весьма напряженные дни, пока готовят мои корабли.

Глава 7

— Чего мы ждем, ваше величество? — резкий тон старого дессауца, как прозвали в войсках герцога Леопольда Ангальт-Дессауского, заставил Фридриха поморщиться.

С каким удовольствием он избавился бы от этой отрыжки его отца, так же, как он избавился от его сыночка Фридриха, осмелившегося спорить с ним. Но нельзя. Герцога пользуется небывалым авторитетом в армии, и вполне способен напоследок организовать волнения, если не бунт, который сейчас был бы очень некстати, все-таки он вступил в войну с Россией, и на таких условиях, на которых никто никогда не вступал. Ни с той, ни с другой стороны не было союзников, которые позволили бы открыть второй, а то и третий фронт. Случилось небывалое, все соседи просто заняли выжидательную позицию, и только Ганновер передал, что Англия предпринимает некоторые шаги в Петербурге, чтобы в итоге переломить ход войны в его пользу. Пока же состоялась всего одна битва, которая закончилась разгромом прусской армии. Салтыков сразу же навязал фон Шверину свой рисунок боя, даже не дав барону выстроить армию как надо. Да еще и эти странные орудия, и не гаубицы, и не пушки, нечто среднее, и оттого эффективное. И вот теперь эта старая плесень, смеет ему указывать, как вести эту странную войну.

— Потому что я никак не могу понять, куда направляются те русские полки, пропустить которые получили приказ от императора Священной римской империи больше половины немецких герцогств, — Фридрих посмотрел на старого фельдмаршала, ближайшего друга своего отца, с открытой неприязнью. — Я, кстати, забыл у вас спросить, вы тоже получили такой приказ?

— Нет, ваше величество, через Дессау никто не проходил, — Леопольд сжал губы. Он недолюбливал Фридриха, ему передалась нелюбовь отца к собственному сыну, которую испытывал его друг Фридрих Вильгельм к старшему сыну. Но все же он не мог отрицать военного гения Фридриха, как бы ему не хотелось сказать обратное. — И те войска уже прошли. Не задерживаясь нигде, и не выказывая никаких намерений начать военные действия.

— И меня волнует только один вопрос, куда они направлялись? — Фридрих вскочил на ноги из кресла, в котором сидел до этого, и принялся мерять шагами комнату. — Кто-нибудь из вас может мне ответить?

— В Голландию, — пожал плечами Леопольд Максимилиан еще один сын и наследник герцога Ангальт-Дессауского, которому Фридрих недавно лично присвоил звание генерала-фельдмаршала. — Судя по последним известиям, они направлялись в Голландию. — Ему было плевать на этих русские части. Ну как им могли помешать какие-то три полка? Беспокойство Фридриха по этому поводу, похоже, никто не испытывал, и его генералы пребывали в недоумении, относительно этой задержки.

— А зачем они туда идут? Какие дела могут быть у них в Голландии? Или вы хотите мне сказать, что русская императрица уподобилась Швейцарии и продает своих солдат? — Фридрих смотрел на них почти с ненавистью. Он не понимал этих движений, шпионы молчали, так же, как и он теряясь в догадках, и от этого у прусского короля начиналась изжога. Он терпеть не мог такие моменты. Чертова баба! С приходом к власти Елисаветы, которую он по глупости считал всего лишь раскрашенной куклой, начались какие-то странные изменения на политической карте Европы, но никто толком не понимает, чем им всем это может грозить. — Почему я уже несколько лет не получал известий от наследника Елисаветы? Ему запрещают мне писать? Что происходит? Пока он жил в Гольштинии, не проходило и недели, чтобы я не получал восторженного письма, а что сейчас произошло? и где Бергхольц? Почему от него нет известий? С ним что-то случилось? Если случилось, то почему меня не поставили в известность? Ну почему вы все молчите? — Фридрих развернулся, глядя холодным пристальным взглядом на собравшихся. В этом взгляде вовсе не было той нервозности, которая прослеживалась в каждом его жесте.

— А вам не кажется, ваше величество, что о наследнике Российского трона вы могли бы спросить у своей сестры. Вся Европа обсуждает слухи, по которым они стали очень дружны, если не сказать большего, — вновь дребезжащим голосом обратился к королю герцог Ангальт-Дессауский. — Те девушки, которые вернулись с того своеобразного смотра невест, устроенных русской императрицей, утверждали, что его высочество всегда выделял Луизу Ульрику среди других женщин и девиц, находящихся при дворе. Они даже могли позволить себе перейти на личности, а одну их ссору, которая состоялась прямо посреди коридора, смакуют в подробностях все, кто ее наблюдал. А наблюдали ее многие, уж поверьте. Правда, вернулось девиц не так чтобы много, две трети нашли счастье в России, выйдя замуж за представителей тамошней аристократии, и это тоже играет весьма существенную роль в предоставлении прохода через территории для тех полков, которые не дают вам покоя, ваше величество. Они уже прошли, не останавливаясь, и я от лица не только ваших генералов, но и от лица солдат спрашиваю, чего мы ждем? После позорного поражения фон Шверина, его пленения, мы все еще продолжаем ждать чего-то. Чтобы фельдмаршал Ласси вошел на территорию Пруссии? Если вас так волнует герцог Гольштейн-Готторпский, то напишите уже письмо вашей сестре, и сделайте что-нибудь, чтобы остановить Ласси!

— Хорошо, — Фридрих неохотно согласился с доводами Леопольда. Ждать дальше не имело смысла. — Выдвигаемся к Дрездену. Даже, если Ласси подойдет к городу первым, то ему придется начать осаду. Город прекрасно защищен. Месье Грибоваль отлично знает свое дело. Просто войти в Дрезден у этого старого ирландца не получится. А там и мы подойдем. Воевать и с защитниками города и с нами у него явно не получится, и мы одержим замечательную победу. В Дрездене и остановимся на зимних квартирах.

Вопреки опасениям Ласси, армия Фридриха хоть и покинула Берлин, но границ Пруссии пока не пересекла. Король затормозил продвижение вперед, из-за предчувствий, которые даже сам не мог объяснить самому себе. Но он привык доверять своей интуиции, которая на этот раз просто криком кричала о том, чтобы король не спешил покидать свою страну. И вот теперь Фридрих отдал приказ продолжить движение к Дрездену.

Также он не стал обострять внимание прежде всего герцога Ангальт-Дессауского на том, что не собирается писать Луизе. Они не слишком хорошо ладили, будучи детьми, любимица отца не вызывала теплых чувств у старшего брата, который был гораздо ее старше, да и к тому же особой любовью Фридриха Вильгельма не пользовался. Эта неприязнь сохранялась между ними до сих пор и сам Фридрих совсем не горел желанием как-то менять подобное положение дел.

— Слава Богу, — воскликнул герцог Ангальт-Дессауский, и остальные генералы поддержали его одобрительным гулом. Вот только сам Фридрих не горел большим энтузиазмом. Что-то не давало ему покоя, что-то он упускал из вида, и это сулило в будущем большие неприятности. Но он никак не мог ухватиться за кончик ниточки своих неясных пока предчувствий, которые настойчиво советовали ему остаться в Пруссии, забыть пока про Саксонию. И как бы Фридрих не гнал из головы этот настойчивый голос, он все никак не замолкал, и это тревожило прусского короля. Приняв решение, он так же приказал самому себе связаться с союзниками в Ганновере, чтобы те поторопились в своем влиянии на Елисавету, коль скоро они с такой уверенностью обещали ему помочь.

— Да, господа, польский король прислал мне с нарочным письмо, в котором указал на то, что в знак глубочайшего уважения собрал для нашей замечательной армии обоз, в котором, кроме всего прочего, имеется образец того орудия, которое применили в бою с фон Швериным русские, — Фридрих задумался. судьба этого обоза оставалась неизвестной, но он все-таки надеялся на то, что полякам хватило ума уйти с траектории движения русской армии и двигаться как можно незаметнее, иначе может получиться большой конфуз, последствия которого весьма непросто предугадать.

— Думаю, что по дороге мы с ним встретимся, ваше величество, — на этот раз весьма учтиво ответил ему Леопольд, и даже поклонился. Фридрих только рукой взмахнул, показывая, что понял старого генерала. После чего быстро покинул комнату совещаний. Ему тоже нужно было подготовиться, потому что он решил лично сопровождать армию, про себя наконец придумав оправдание своим неясным метаниям тем, что без его руководства с армией точно что-то произойдет, если он сам не возглавить битву.

* * *

Молодая весьма привлекательная женщина сидела перед зеркалом и примеряла ожерелье, разглядывая, насколько подходят сапфиры к ее глазам. На сегодняшнем приеме у бургомистра она хотела блистать, как и на многих предыдущих.

Дверь в ее спальню отворилась, и в комнату зашел невысокий красивый мужчина, который сразу же подошел к ней, встал за спиной и положил руки на ее обнаженные плечи.

— Дорогая, мне весьма неприятно это тебе говорить, но сегодняшний прием отменяется, — наклонившись, он поцеловал ее в шею.

— Что? Почему? — женщина нахмурилась, глядя на любовника, отмечая про себя, что он ей все еще не надоел. Она наконец-то нашла мужчину, который прекрасно подходил ей по темпераменту, к тому же был красив, богат и весьма щедр. С ним легко было забыть про то, что на самом деле она уступила его ухаживаниям вовсе не по своей воле, а по приказу могущественного Ушакова.

— Кажется, нам предстоит пережить осаду, — Грибоваль выпрямился и посмотрел на любовницу в зеркале. — Твои соотечественники решили попробовать мой гений на прочность, — он усмехнулся, и провел ладонью по ее лицу, заметив на нем легкую тень испуга. — Не бойся, я никому не позволю отнять тебя у меня. К тому же, сомневаюсь, что эта война началась из-за твоих прекрасных глаз. Но, даже, если это так, я все равно не отдам тебя этим варварам, которые подошли сейчас к городу.

— Варвары? — Ксения резко повела плечом, скидывая его руку. — А меня ты тоже считаешь дикаркой? — ее глаза опасно сузились. — Может быть, после того, как я тебе надоем, ты возведешь меня в ранг рабыни в твоем доме?

— Ксения, я вовсе не то...

— Нет, Жан, ты именно это хотел сказать, — она сорвала с шеи ожерелье и бросила его в шкатулку. — Уйди, я не хочу тебя сейчас видеть.

— Но... — мужчина растерялся. Она впервые настолько вышла из себя, что выгоняла его. Внезапно он понял, что не хочет уходить. Но голубые глаза метали молнии, и Грибоваль решил, что раздражать ее еще больше будет чревато. Ксения вполне может уйти, уехать обратно в Россию, и он ее больше никогда не увидит. Она была вдовой и ее побег с ним двор, скорее всего счел пикантной шалостью. — Хорошо, я уйду, но прежде, ответь мне на вопрос, ты выйдешь за меня замуж? — Ксения растерялась. Она никак не ожидала, что он сделает ей предложение. Она никогда не рассматривала Грибоваля в качестве мужа, он вполне устраивал ее как любовник. К тому же, она все еще никак не могла понять, что же хотел от нее Великий князь. В тот вечер, когда они остались наедине... Ксения почувствовала, как по коже побежали полчища мурашек, словно холодный ветерок прошелся по комнате. Она его до сих пор боялась, каким-то безотчетным страхом, но и понимала, что выполнит все, что он у нее попросит. Вот только он ничего не просил. И вообще считал ее пребывание возле Жана и в его постели своего рода жертвой, которая достойна вознаграждения. И вот теперь Грибоваль сделал ей предложение. Тут спору рассмеяться или разрыдаться. И совершенно непонятно, что же ей делать. — Ксения...

— Я не могу тебе ответить, пока не могу, — она закрыла лицо руками. — Уйди, пожалуйста. Мне надо подумать, — на этот раз он не стал ее огорошивать, а вышел. Выглядел Грибоваль при этом несчастным.

Ксения сидела, бездумно глядя в зеркало и размышляя о превратностях судьбы.

— Ксения Алексеевна, — она не повернулась и смотрела через зеркальную поверхность на зашедшего в комнату Михаила, которого она представила Жану как личного слугу.

— Что я должна сделать? — тихо спросила она у приставленного к ней Тайной канцелярией человека.

— Ничего, — он улыбнулся и покачал головой. — Я зашел к вам, чтобы попрощаться. Вынужден вас покинуть, а зашел, чтобы вы меня не обыскались.

— Кто вы на самом деле? — все еще тихо спросила Ксения. Но Михаил только покачал головой. Понятно, она вряд ли когда-нибудь узнает, кого именно привезла с собой в Дрезден. — Так что, его высочество совсем ничего не поручил мне передать?

— Его высочество велел передать вам это, — и он протянул ей дарственную на деревеньку, как и обещал. — Вы все сделали блестяще, и он очень вами доволен. Да, его высочество просил передать, когда все закончится, если вы сможете повлиять на месье Грибоваля, чтобы он переехал в Россию, то его высочество будет вам очень благодарен. Потому что система обороны, которую создал ваш возлюбленный, на самом деле просто чудесна.

Он ушел, а Ксения еще долго смотрела в зеркало, потом ее взгляд упал на дарственную.

— Ну что же, посмотрим, насколько благодарным может быть его высочество, — и она встала, заперла дарственную в шкатулку с драгоценностями и пошла искать Жана.

Грибоваль обнаружился в гостиной, где он сидел в темноте, глядя в огонь камина.

— Ксения, ты пришла сказать, что бросаешь меня? — вот значит, о чем он думал. Внезапно она вспомнила слова Петра: «Красивые и умные женщины обычно беспощадны, Ксения Алексеевна». Видя, в каком раздрае находился блестящий француз, она впервые осознала, что, возможно, в этих словах есть доля истины.

— А ты этого хочешь? — он вскинулся было, но Ксения приложила палец к его губам, сев на пол на колени так, что ее пышная юбка, лишенная кринолина, расплескалась по полу, как шелковое озеро. Все-таки Марии удалось стать законодательницей мод, правда, от нижних юбок избавились лишь самые смелые дамы, например, мадам Помпадур, которая, как слышала Ксения, даже начала переписку с юной княгиней. — Жан, я согласна стать твоей женой, но только при одном условии, — она сложила руки домиком у него на коленях и положила подбородок на скрещенные кисти. — Боюсь, тебе оно не понравится, так что это ты сейчас должен будешь все обдумать и решить, хочешь ли ты все еще на мне жениться.

* * *

— Мне нужен бухгалтер, — я захлопнул огромную расчетную книгу, или как называется правильно этот талмуд. — Мне нужен самый лучший бухгалтер. Герр Ван Вен, вы знаете хорошего бухгалтера? — Кристиан в это время проходил мимо собственного кабинета, в своем собственном доме, откуда я его попросту выжил. Он услышал, что я к нему обращаюсь и быстро зашел в комнату.

— Ваше высочество? — поклонившись Ван Вен уставился на меня преданным взглядом. Он получил все, о чем только мог мечтать, даже наследственное дворянство, и теперь готов был устилать мой путь лепестками роз, ну, или скорее тюльпанов, учитывая, что мы в се-таки в Амстердаме сейчас находились.

— Вы сами все это считаете, или у вас есть грамотный бухгалтер? — я ткнул пальцем в гроссбух.

— Эм, — он замялся. — Видите ли, ваше высочество, у меня есть бухгалтер, но вам может не понравиться...

— Да не тяните кота за яйца, мне уезжать скоро, а я еще не во всем разобрался, — поторопил я его с ответом.

— Дело в том, что мой бухгалтер — женщина, — сообщил он шепотом. Причем, сказано это было таким тоном, будто он как минимум демона вызвал, чтобы тот ему дебет с кредитом сводил.

— И что? — я посмотрел на него с удивлением. Сколько себя помню, всегда имел дела исключительно с бухгалтерами, даже старшими, исключительно женского пола. И у некоторых была такая хватка, бультерьер от зависти удавиться может. Как в старом анекдоте про то, что у хорошего бухгалтера может не сходиться только юбка.

— Ну, как же... — Ван Вен явно растерялся и не знал, что мне ответить.

— Герр Ван Вен, у вас странная логика, вы не находите? — я бросил свое перо, которое Кристиан проводил задумчивым взглядом на стол и скрестил руки на груди. — Вы совершенно спокойно относитесь к правительницам женщинам: королевам и даже императрицам, и одновременно опасаетесь, что кто-то узнает о вашей пикантной тайне. То есть, по-вашему, править она может, а считать — нет?

— Вы утрируете, ваше высочество, — Ван Вен поджал губы.

— Разве? А вот мне так не кажется. Зовите вашего бухгалтера. Как вы это делаете, надеюсь не проводите темномагический ритуал в ночь полнолуния?

— Ваше высочество, ваши шутки иногда... — он не договорил, и быстро вышел из кабинета. Все-таки с ним бывает сложно. Хотя, с любым человеком может быть сложно.

Пока хозяин дома бегал за своим бухгалтером, я задумчиво посмотрел в окно. Время поджимало, скоро уже будет невозможно переправляться по морю, так что нужно было поторопиться. Корабли уже полностью обследованы и облизаны, и признаны достойными и готовыми к плаванью. Команды с торговых судов наконец-то смогли сойти на берег и отдохнуть. Правда, долгого отдыха им было не видать, скоро они снова займутся своими непосредственными делами, доукомплектовывая команды кораблей. Полки уже погрузились на корабли. В целом переход прошел без осложнений. Все было договорено и обговорено с правителями земель, через которые они шли. Даже все пошлины уже были заплачены на момент перехода.

Что касается компании, то тут все было гораздо интересней. Со мной согласились работать сорок три директора. Двое весьма демонстративно встали, и собирались уйти, но я с гнусной улыбочкой порекомендовал не торопиться и прямо сейчас вернуть доступы ко всем активам компании, которыми товарищи распоряжались. В итоге, один передумал и теперь очень рьяно готовился к предстоящему аудиту, а вот второго я тут же сдал капитану полиции, по подозрению в крупной растрате. Похоже, этот товарищ перепутал счет компании со своим собственным и весьма активно его использовал, в основном для оплаты услуг дорогих содержанок. Главный полицейский от такого праздника на его улице чуть ли не в экстазе пребывал. Мне даже интересно стало, что же такого сделали ему господа из Ост-Индийской компании, что он готов их развесить на фонарях без суда и следствия.

Владельцы кораблей, которые были купцами, и владельцы-капитаны внимательно выслушали меня, поняли, что для них ничего принципиально не меняется, кроме одного, гарантии. Я предоставлял гарантии, грубо говоря страховку на тот случай, если произойдет несчастье с кораблем. Я был готов компенсировать его стоимость. Только корабля, о команде и их родственниках они должны будут заботиться сами, так как не являются служащими компании. А еще, корабли буквально с этого дня не будут ходить в одиночку. Только караванами и под охраной военных кораблей. В конце концов российских морякам необходимо осваиваться в океанах. Вот эта новость была принята на ура, и даже сомневающиеся перезаключили контракты. И никого даже не смутил тот факт, что эти дополнительные услуги будут предоставляться не бесплатно. Я запросил два процента от стоимости груза по прибытию, и они согласились, придя к выводу, что это не такая уж большая плата за безопасность и гарантии возвращения стоимости корабля, если вдруг что.

С сотрудниками компании было сложнее. Я просто физически не мог беседовать с каждым. Поэтому поговорив лишь с, грубо говоря начальниками отделов, утвердил в бывших должностях где-то половину. Остальные не соответствовали моим представлениям о профессионалах. У них же было всего два вопроса: разрешается ли им сохранить их веру и каков будет их заработок. Насчет веры я подтвердил то, что уже говорил, мне плевать, пусть хоть в макаронного бога веруют, но только дома под одеялом. Никаких проповедей, профессиональное отношение к работе и преданность, исключающая предательство, и вы приняты. Набор штата я поручил этим утвержденным начальникам, а ответственным назначил Ван Вена. Так же я предупредил про то, что очень скоро начнут приезжать целые группы обучающихся потому что главную палату я переношу в Петербург, но здесь остается филиал, так что увольнение сотрудникам не грозит, если сами не накосячат. Нововведением становится собственная служба безопасности. Когда это было озвучено, примерно треть сотрудников тихонько ушли. Понятно, или приворовывали, или торговали информацией, скорее всего, снабжали сведеньями Англию. Но без данных кадров мы уж как-нибудь обойдемся. Другое дело, что среди оставшихся точно найдутся такие же, только более наглые и уверенные в себе. Ну ничего, заодно проверим новую службу в деле.

В кабинет вошла миловидная и довольно молодая женщина, которую Ван Вен пропустил мимо себя.

— Ваше высочество, — она присела в реверансе. — Хельга Хофф.

— Присаживайтесь, фрау Хофф, давайте будем считать, что о погоде мы уже поговорили. Где вы научились вести бухгалтерию?

— Мой отец служил аудитором при Первом банке Амстердама. Но он очень рано начал слепнуть, и, чтобы не потерять работу, был вынужден выучить меня разбираться в счетах и искать малейшие неточности в бухгалтерских книгах. А когда он умер, господин Ван Вен предложил мне стать его бухгалтером. Он однажды стал свидетелем, что я делаю практически всю работу по аудиту, которую он заказал у банка, когда заподозрил, что его партнер его обманывает.

— Вы представляете объем работы бухгалтера Ост-Индийской компании? — она вздрогнула и вскинула голову.

— Да, ваше высочество, и я уже говорила господину Ван Вену, что не справлюсь. Там нужен целый штат, человек двадцать, как минимум.

— У вас есть эти двадцать человек на примете? — я смотрел на нее, наклонив голову. — При условии, что все они будут слушать вас, как мать родную?

— Я... — она растерянно посмотрела на меня. — Да, я смогу таких предоставить вам. Вы хотите сами с ними разговаривать?

— Зачем мне с ними вообще разговаривать? — я удивленно посмотрел на нее. — Ван Вен передаст вам назначение в бухгалтерию, когда подготовит бумаги о создании данного отделения. Если вашим людям так удобно, пускай называются клерками, мне все равно. Вот вы отчитываться будете непосредственно передо мной. Каждый месяц — предоставлять большой доклад, а раз в год в приватной беседе. Вам необходимо будет приезжать в Петербург для этого. Ответственным я назначаю господина Ван Вена.

— Я не понимаю, ваше высочество, вы хотите сделать меня старшим бухгалтером Голландской Ост-Индийской компании? — я никогда не думал, что глаза человека могут так расширяться.

— Да, а что, с этим есть какие-то проблемы? Муж запрещает?

— Я не замужем, — тихо ответила она.

— Тогда готовьтесь принять все вот это и начинайте готовить отчет. Боюсь, работы вам предстоит... — я глаза закатил. — Да, не удивляйтесь, если найдете кучу злоупотреблений. Просто зафиксируйте каждое отдельными пунктами. Я сам буду решать, что делать с этими шалунами. Задачи бухгалтера мне объяснять вам не надо? — она молча покачала головой, все еще глядя на меня огромными глазами. — Отлично. Тогда, до свиданья. Это вам, — и я протянул ей ручку с металлическим пером. — Она автоматически зажала ее в руке и вышла, даже не сделав реверанс на прощанье. Я понимаю, шок, надеюсь, при нашей следующей встречи фрау или скорее фройлейн, исправится.

Отодвинув гроссбух в сторону, я вышел из-за стола и потянулся. Первичная работа сделана. Завтра в путь, а то я могу здесь до весны застрять.

Глава 8

— Ваше высочество, вы просто очаровательны сегодня, — Мария обернулась и слегка натянуто улыбнулась Джону Кармайклу, с которым сегодня не планировала встречаться. В последнее время англичанина было слишком много. Да еще и Бестужев начал оказывать ей знаки внимания, даже в разговорах игнорируя само существование Петра. После приема в английском посольстве, откуда Мария уехала рано, сославшись на головную боль, она сообщила Бестужеву, что до Нового года не намерена встречаться с английским послом. И вот сейчас эта встреча, в то время, когда у нее было запланировано такое важное мероприятие.

— Господин Кармайкл, какая неожиданная встреча, — протянула Мария, неосознанно подражая мужу, который мог одной интонацией показать, что человек ему неприятен, и долго беседовать с ним он не намерен. — Могу я поинтересоваться, как вы здесь оказались?

— О-о-о, — протянул Кармайкл. — О том, что вы, ваше высочество, сегодня лично открываете школу для девушек из небогатого дворянства и купеческих дочек, знает каждый житель и гость Петербурга. Все только об этом и говорят. — Мария обернулась, она приехала немного раньше, чем сама же назначила, и теперь зайти внутрь означало поставить Ольгу Касьянову, которую она выбрала в качестве начальницы гимназии, в неловкое положение. Сама Мария прекрасно знала, как это, пытаться судорожно доделать то, что казалось недоделанным, перед высочайшим визитом. — Со всем уважением, ваше высочество, хочу сказать — многие злые языки утверждают, что вы пытаетесь заниматься совсем не женским делом, да еще и девушек сбиваете со стези, которую им сам Господь определил.

— Ну что вы, разве заботиться и пытаться как-то облегчить жизнь детей — это не является богоугодным делом? А также самым что ни на есть женским делом, которое поручил ей Господь? — Мария почувствовала начинающуюся мигрень. В последнее время вокруг нее начали происходить какие-то нездоровые шевеления. Все более-менее значимые персоны пытались с ней встретиться, поговорить, чем-то помочь и дать совет, как же без этого. Юную княгиню все это безумно раздражало. К тому же она никак не могла понять, что всем этим людям от нее надо. Она не считала себя какой-то значимой персоной, влияния на императрицу у нее не было абсолютно никакого, а самое главное, рядом не было мужа, способного ее от всего защитить. Только сейчас она начала понимать, насколько сильно Петр огораживал ее, иной раз заслоняя собой от всех этих людей, вроде английского посла, который в последнее время ей шагу не дает ступить, чтобы не оказаться где-нибудь поблизости.

— Забота о детях? Вы так, ваше высочество, представляете себе заботу о этих несчастных девочках? — посол иронично улыбнулся, глядя на нее с отческой теплотой. Но как же фальшиво все это выглядело. Мария с трудом сдержалась, чтобы не поморщиться.

— Конечно, разве забота о их будущем не является заботой о их благосостоянии в целом? — ну почему рядом нет никого, кто мог бы помочь ей осадить этого слизняка? Нет ни Петра, который бы даже разговаривать с ним не стал, нет Олсуфьева, который бы очень вежливо и безупречно увел бы его от нее, и с кроткой улыбкой великомученика посоветовал бы дождаться аудиенции Великого князя, прежде, чем приставать к его жене. Нет Петьки Румянцева, который нашел бы причину отвадить англичанина от нее, и Криббе находится рядом с Петром, но он даже не посмотрел бы на англичанина, потому что англичане в сферу интересов Петра не попадали, а Гюнтер, похоже, жил интересами своего молодого господина. И даже Штелин сказал, что не может ее сопровождать и присоединится позже. Неподалеку стоял Бестужев, которого Елизавета отрядила в качестве своего представителя, и охрана пребывала в растерянности, потому что могущественный вице-канцлер милостиво пропустил английского посла к княгине, и они не могли теперь вмешаться.

— И каким же образом вы заботитесь о их благосостоянии? — Кармайкл продолжал улыбаться.

Он никак не мог подобрать ключик к строптивой девчонке, которая все его попытки приблизиться и стать, если незаменимым, то, по крайней мере, кем-то, к чьим советам Мария прислушалась бы, старательно игнорировала, выказывая при этом к нему полнейшее пренебрежение. Сказать, что англичанин не привык к тому, что его игнорировали, ничего не сказать. Он привык к тому, что к его мнению прислушивались, и что сам вице-канцлер делал все, чтобы не потерять его расположение. А ему нужно было сделать все, чтобы попробовать на Великого князя, когда он вернется, и княгиня была вполне подходящим инструментом. Кармайкл не был знаком с Петром, но все, что он о нем слышал, еще с того времени, когда тот жил в Гольштинии, говорило о крайней податливости молодого князя, которую Англия вполне могла использовать в своих целях. И плевать, что кто-то пытался заикаться об обратном. Кармайкл был уверен, как и направляющий его лорд государственный секретарь Джон Картерет. Ведь всем было известно, что устами Картерета говорил его величество Георг, а его величество не мог ошибаться, не ошибся же он в своих оценках Елизаветы, которые сделал по докладам этого неудачника Мардефельда.

Плохо только, что Елизавета окружила себя советниками, которые относились к союзу с его страной довольно скептически, за исключением разве что Бестужева и преданных ему людей. Сейчас же у английского посла было очень ограничено время, во время которого он обязан был что-то сделать, прежде чем ирландское отродье Ласси с этим улыбчивым дьяволом Салтыковым не наворотили дел в Саксонии, да и в Пруссии, если уж быть совсем откровенным. Почему-то наличие в тех местах самого Петра никто не брал в расчет, считая, что мальчишка не действует самостоятельно.

— Разве умная и образованная женщина, способная помочь своему супругу справляться с его заботами, не является весьма ценным приобретением, что, естественно увеличивает ее шансы? — Кармайкл встрепенулся от тяжких дум и посмотрел на решительно настроенную Марию. — Да и возможность работать в случае жизненных невзгод, чтобы не чувствовать себя обременительной приживалкой, сидящей на шее у родственников, не является проявлением заботы, которую они получили в юности?

— И кем же, позвольте спросить, ваше высочество, могут работать ваши подопечные? — англичанин сделал акцент на слове «работать», как бы намекая на то, что сама мысль о подобных делах ему противна.

— Например, секретарем у знатной дамы, — сухо ответила Мария, намереваясь прервать этот разговор весьма радикально, попросту уйдя от Кармайкла, который, разумеется, не решиться ее преследовать. — Я была бы весьма рада, если бы моим секретарем была женщина, которая хорошо знает, в чем заключаются ее обязанности. Иногда весьма сложно работать с мужчиной, который может просто не понимать моих потребностей.

— Ну что же, вы правы, ваше высочество, это весьма похвальное начинание, — Кармайкл покачал головой, считая, что это всего лишь прихоть скучающей княгини. — Но, не думаю, что когда ваш супруг прибудет с победой, ему понравится то, чем занята его жена.

— Его высочество сам позволил мне заняться этим делом, и даже помогал на первых этапах планирования. Не думаю, что он будет настроен против того, чтобы я продолжала, — англичанин почувствовал, что начинает терять последний контакт с Марией, и заторопился, уже просто действуя наугад, пытаясь пробить в ее защите хоть маленькую брешь, которая позволит ее со временем расширить.

— Ваше высочество, вы же прекрасно понимаете, что влюбленный мужчина может многое позволить любимой, — англичанин снова отчески улыбнулся. — Но, когда острота новизны и пыл страсти уходят, он может и по-другому смотреть на вещи, которые ранее казались ему невинными шалостями. А его высочество никогда не обходил своим вниманием прекрасных дам, о его весьма импульсивных беседах с ее величеством Луизой Ульрикой Шведской до сих пор множество слухов гуляет по Петербургу. Но, разумеется, он будет верен вам, в этом никто не сомневается.

— Я больше не намерена выслушивать эти гнусные сплетни, — Мария поджала губы. — Что касается отношений его высочества с другими женщинами, то я знаю о них. Петр Федорович честно рассказал мне о них, чтобы между нами не осталось недосказанности. И, да, господин посол, я вам это говорю, чтобы вы передали о моих словах всем любителям позлословить, ведь, как я вижу, у посольств больше нет занятий, только собирать и распространять сплетни о жизни Молодого двора.

— Ваше высочество, ну что же вы задерживаетесь, — Мария резко развернулась и чуть не заплакала от облегчения, увидев Турка, который, похоже, бежал сюда, потому что украдкой переводил дух. Так же она заметила, как один из охранников встал в строй, значит, командир принял решение позвать того, кто может вмешаться и увести Великую княгиню от англичанина, да и от вице-канцлера, если понадобится. — Все уже собрались, а наставницы и сами ученицы скоро сознание потеряют от естественного волнения. И вам придется не наставление им давать и проверять как воспитанницы устроены, а приводить их всех в чувства. — Вопрос откуда Турок мог узнать про теряющих сознание девушек повис в воздухе, потому что бежал он к княгине явно не из гимназии, основанной и созданной Марией, а откуда-то со стороны клуба Ушакова, расположенного не так и далеко от этого места. Сам Петр смеялся до колик в боку, когда узнал, какое здание Мария выбрала для гимназии, и посоветовал обязательно организовывать девушкам экскурсии в самое злачное место Петербурга, чтобы они понимали, что такое настоящая жизнь. Девушек туда предлагалось водить, естественно, инкогнито, и в плотных масках, чтобы никто не узнал в них воспитанниц добропорядочного заведения.

— Да-да, Андрей Иванович, я уже иду, — и Мария, кивнув Кармайклу, поспешила к входу в гимназию. Посол почувствовал, что краснеет от злости. Он даже не обратил внимания на предостерегающий взгляд, который бросил на него Бестужев, вынужденный идти за княгиней.

— Мы не были друг другу представлены, господин... — посол прищурился, обводя взглядом наглеца, рискнувшего прервать его беседу с Марией.

— Ломов, — подсказал скучающим голосом Турок. — Андрей Иванович. Вам, господин Кармайкл, нет нужды представляться, я знаю, кто вы такой. Также, как и мой тезка и начальник Андрей Иванович Ушаков наслышан про вас. Кстати, Андрей Иванович просил поинтересоваться у вас при встрече, когда вы намереваетесь отдать долг, в три тысячи золотых, которые вы задолжали клубу? Он просил напомнить вам, что это самый дорогой и респектабельный клуб в восточной Европе, и что он является частным заведением, и вовсе не благотворительным. Вы рискуете лишиться членского билета, если будете продолжать в этом духе. Подумайте, что о вас будут думать даже дома?

— Интересно, откуда кто-то узнает про такую малость, как лишение меня клубной карты в клубе Ушакова? — презрительно бросил Кармайкл.

— Так я напишу об этом статью и передам Румянцеву. Вы же знаете, то наш чрезвычайно вызывающий журнал специально по просьбе его величества короля Георга начали выпускать на английском языке, а также на французском и немецком, — Турок говорил так радостно, что его белозубую улыбку хотелось стереть с молодого и красивого лица. — Мужчины всего мира жаждут приобщиться к прекрасному, ну и почитать свежие сплетни не без этого, разумеется. Так что, подумайте, нужно ли вам, чтобы у кого-то зародились мысли о вас, как о человеке, не держащем слово, который к тому же настолько бесчестен, что может позволить себе наплевать на карточный долг. Хоть в журнале сведения об именах не афишируются, для вас я сделаю исключение, а Александр Иванович даже испросит на это высочайшее соизволение. — Турок перестал улыбаться, а в его глазах сверкнула неприкрытая угроза. Посол почувствовал, как по спине пробежал холодок, но тут же сделал непроницаемое лицо. Он понимал, что ему угрожают и не только позором, но и, возможно, чем-то более существенным вовсе не из-за долга. Но он также думал, что ничего Ушаков со своими волкодавами, а то что Турок был именно волкодавом, а не простым клерком, он уже понял, с ним не сделает. Максимум его попросят покинуть эту варварскую страну, с которой он сам не желал иметь ничего общего.

— Можете передать Ушакову, что я верну долг, как можно скорее, — он коротко поклонился и направился к ожидающей его неподалеку карете.

— Не нравится мне его поведение, — задумчиво проговорил Турок, глядя вслед уходящему англичанину. — Словно он куда-то торопится. Как бы ничего не натворил. Надо Андрею Ивановичу доложить, чтобы за посольством пристальней наблюдали. Не приведи Господи, что случится.

* * *

Как же я ненавижу море, — в последние пару недель я мог думать только об этом, и другие мысли меня совершенно не посещали. А ведь, когда-то у меня было другое тело, которое совершенно не страдало ни от какой морской болезни, и я искренне наслаждался морскими вояжами. Даже серфингу пытался обучиться. А уж о том, что каждое лето, да и не только лето, а в то время, когда наступал долгожданный отпуск, я стремился именно на море, чтобы отдохнуть душой и телом, потратив кровно заработанное, благо на Земле много мест, где можно загореть, прежде чем вернуться в заснеженную Сибирь. А теперь я могу прямо сказать, что ненавижу море!

Весь путь в Киль для меня слился в бесконечное страдание, когда уже болели даже ребра, от спазмов, когда организм пытался выжать из себя содержимое желудка, которого там не было и в помине. Мне специально варили бульон, чтобы я не сдох с голодухи. Наученный горьким опытом, я приказал купить много кур, которые квохтали все наше не самое длинное надо сказать путешествие. Но зато, когда сегодня зарубили последнюю курицу, Гюнтер, наконец-то, принес долгожданную новость о том, что мы почти прибыли на место, и через какие-то пару часов войдем в порт.

После этого известия нужно было во что бы то ни стало соскребать себя с койки, как-нибудь приводить в порядок, хотя бы побриться, и наскоро вымыться, да и одеться не помешало бы, потому что сдается мне, что одежда, как и в прошлый раз стала мне большой.

Грохот пушки с пристани заставил поморщиться, что за дурацкая привычка, палить в приближающийся корабль. И ведь знаю, что стреляют холостыми, а все равно определенная тревога присутствует, а вдруг будет не холостой? Вдруг заговорщик какой проберется, или не один заговорщик. Революция, мать вашу. И так удачно можно избавиться от нужной персоны, просто утопив ее прямо рядом с пирсом.

— Смотрите, ваше высочество, «Екатерина» здесь, — ко мне подошел Вяземский, которого я выпросил у Елизаветы. Александр Алексеевич меня полностью устраивал со всех сторон как мой представитель здесь в Гольштинии. Очень скоро нужно будет особо тщательно следить за своими тылами, и Вяземский, который весьма умело вел дела в Киле в прошлый раз, и уже знакомый с местными обычаями, вполне подходил на эту роль. Сам же Александр Алексеевич не был против подобного назначения. Я могу ошибаться, но у него в прошлый раз завязался весьма приятный во всех отношениях роман, и он, похоже, рассчитывал на его продолжение. Вот у меня роман как-то не сложился, но, не буду вспоминать о грустном.

— Интересно, кто на ней сюда прибыл? — Криббе стоял рядом со мной, словно боялся, что я завалюсь на палубу от истощения, вызванного этой проклятой морской болезнью.

— Наумов, кто же еще? — ему ответил Федоров, с любопытством смотрящий на корабль, мимо которого мы проплывали. — Наверное, ждут, ваше высочество.

На пристани действительно столпились встречающие, хотя послание было передано одному Наумову. Передал его гонец, отправившийся с Румянцевым. Пока Петька бражничал в Мекленбурге, гонец благополучно достиг Любека, где и передал послание расквартированному там вместе со своим полком Игнату Наумову. В послании не было ничего особенного, никакой конкретики, просто то, что я собираюсь приехать, даже предполагаемой даты не было указанно, потому что я сам понятия не имел, когда именно прибуду в Киль. Но Игнат решил меня подождать и пригнал сюда «Екатерину», которая была отдана в его распоряжение, после того, как договор об аренде герцогства подписали в трехстороннем порядке: я, Елизавета и император Священной Римской империи.

Вообще я получал крайне скудные данные о моей вотчине. Всего пара ежегодных отчета от герцога Фридриха Вильгельма Гольштейн-Зондербург-Бекского, выполняющего роль этакого генерал-губернатора, да пара отчетов от его сына тоже Фридриха Вильгельма. В последнем сынок сообщал, что ему удалось решить все проблемы и на верфях Любека был заложен первый корабль.

Сейчас же мы подошли уже достаточно близко, чтобы я сумел рассмотреть стоящих на берегу людей. Фридриха Вильгельма младшего я узнал сразу, также, как и Наумова. Остальные господа знакомы мне не были. А еще я не увидел Фридриха Вильгельма старшего, хотя, очень может быть, что дела призвали его в противоположный конец герцогства. Но в это верилось с трудом, потому что никто в своем уме не попрется куда-то, если будет точно знать о приезде начальства. Даже, если там ну вообще никак и все вот-вот рухнет без мудрого руководства.

Пока я вяло размышлял о том, что же могло заставить герцога не прийти на пристань для встречи, корабль причалил и наконец-то установили трап.

Сойдя на землю, я повернулся к Криббе.

— Скажи, Гюнтер, это будет выглядеть совсем нездорово, если я сейчас упаду на землю и начну ее целовать, воздевая руки к небесам?

— Эм, советую вашему высочеству так не делать, — после глубокомысленного молчания ответил Криббе.

— Значит, совсем нездорово, — я вздохнул. — Собственно, я так и думал.

Тем временем, группа встречающих вышла ко мне навстречу.

— Ваше высочество, такая радость, видеть вас здесь, — я все-таки узнал этого коротышку. Он один из членов городского совета. Во всяком случае, был им, когда я уезжал. Теперь же, похоже, ему удалось дослужиться до лидера совета. Как же его зовут? Нет, не помню. Ну и ладно, все равно кто-то к нему обратится, тогда и узнаю, а нет, так вон Наумов стоит, в крайнем случае, у него спрошу.

— А уж как я рад, просто словами не передать, — я улыбнулся ему и тут же посмотрел на Фридриха Вильгельма. — Что-то случилось? Я не вижу здесь вашего отца.

— О, до вашего высочества еще не дошли печальные известия, — Фридрих Вильгельм грустно хлюпнул носом, показывая, насколько сильное горе поразило нас всех. — Мой отец две недели назад скончался. Увы.

— Мои соболезнования, — я успел перехватить быстрый взгляд, который бросил Наумов на сына покойного. Что у них тут происходит? — Я помню, его терзала серьезная болезнь, да и ваш отец был не молод. На все воля Божья, но нам его безусловно будет не хватать, — так и кого мне поставить на его место, вот в чем первейший вопрос, к тому же, наверное, безутешного сыночка, другой кандидатуры у меня под рукой нет. Да и обещал я ему эту должность, когда отца настигнет весьма закономерный исход.

— Благодарю, ваше высочество, — Фридрих Вильгельм опустил голову и тяжело вздохнул. Хорошо еще слезу не пустил, а то ведь я все ждал, когда он это сделает. Но подобный жест был бы настолько явным перебором, что ему не поверил бы и новый глава городского совета Киля, как же его все-таки зовут? Да и я прекрасно помню, как Фридрих Вильгельм отзывался об отце в нашу первую с ним встречу. Он только смерти ему скорейшей не желал, а, может быть, и желал, я уже не помню дословно, о чем мы говорили. Тут скорбящий поднял голову и сказал. — Хоть отец и страдал от ряда тяжелых заболеваний, но он мог бы еще пару лет точно протянуть, ему хорошо было у моря. Он погиб в результате несчастного случая.

Та-а-ак, надеюсь его не кабан растерзал. Здесь точно что-то творится, и что-то чрезвычайно странное, потому что Наумов молчит, не пытаясь что-то сказать, хотя точно что-то знает.

— Ваше высочество, — о, вот и командир полка, оставленного мною здесь решил со мной пообщаться. — Разрешите представить вам Герхарда фон Дюваля, посланника к вам от его величества короля Фридриха Прусского, — и он указал на того самого типа, которого я не мог вспомнить, несмотря на прикладываемые усилия.

— Вот как, — я заговорил, растягивая слова. Сам не понимаю, что заставляет меня так делать, но каждый раз начинаю растягивать гласные. Учитывая, что мы говорили сейчас по-немецки, это звучало как минимум странно. — И что же делает здесь посланник его величества в то время, как его страна ведет войну с моей?

— Полагаю, ваше высочество, вы согласны с его величеством, что на разговор всегда можно найти время? — я сдержанно кивнул. — Его величество весьма обеспокоен тем, что происходит между вами. Он пребывает в замешательстве и не может объяснить себе, с чем же связано охлаждение ваших отношений. — «С тем, что я не барабанщик, мать твою», как бы мне не хотелось вот так ответить, я сумел сдержать язык за зубами и просто промолчать. — Узнав, что вы намеренны посетить Киль, он отправил меня к вашему высочеству, чтобы мы смогли выяснить те проблемы, из-за которых вы оба лишены весьма приятного общения.

— Извините, но я устал с дороги, — я его перебил на полуслове. — Завтра с утра, я думаю можно будет встретиться и поговорить. А пока прошу меня простить, но я вынужден откланяться. Наумов, герцог, следуйте за мной, — и оставив пруссака стоят и смотреть мне в след, приоткрыв рот, я так быстро, как позволяло мне не очень хорошее самочувствие, направился к карете, ожидающей меня неподалеку. Вопрос о «несчастном случае», приключившемся с моим генерал-губернатором, стоял для меня на первом месте, и, как мне казалось, в причинах «несчастного случая» скрывался ответ на вопрос, откуда Фридрих вообще узнал о том, что буду примерно в это время в Киле. И лучше бы безутешному сыну рассказать мне все без утайки, потому что я вполне способен на осознанную жестокость и сейчас вплотную подошел к той черте, переступив которую, точно смогу в этом убедиться.

Глава 9

Петр Семенович Салтыков считал сам себя сибаритом, любящим хорошо и вкусно покушать, запить отменную еду отличным вином, и все это желательно проделать в приятном обществе, среди остроумных собеседников и хорошеньких женщин. Он терпеть не мог любой дискомфорт, и путешествовать предпочитал в карете, утверждая, что не с его статью по седлам, словно отроку неразумному скакать.

Но, как только он попадал на поле брани, то брезгливо морщившийся при виде большой лужи Салтыков мгновенно преображался, становясь отличным офицером, прекрасным стратегом и любимым солдатами генералом. Он сразу же забывал, что надо махать перед носом надушенным платочком, когда близко от него проходила лошадь, и взлетал в седло как заправский кавалерист, не слезая с него, пока битва не заканчивалась.

Он оставался доблестным генералом все то время, пока армия, понесшая потери, хоть и не такие разгромные, как армия прусаков, догоняла Ласси, спешащего достичь Дрездена быстрее Фридриха. Догнать не получилось. Армии соединились уже возле города, к которому Ласси успел подойти, и даже уже одержал уверенную победу с вышедшими из города полками, оставленными Фридрихом в качестве городского гарнизона.

После того, как остатки разгромленного гарнизона ретировались под защиту городских стен, всякие боевые действия прекратились. Город ощетинился превосходной линией обороны, через которую Ласси не рискнул ломиться напролом. Тем более, что приказ Великого князя был весьма недвусмысленнен — ждать определенного сигнала. Сколько ждать, Ласси понятия не имел, так же, как не знал ничего про сам сигнал, поэтому решил на всякий случай разработать план взятия города, чтобы не остаться в чистом поле накануне зимы против сорокатысячной армии Фридриха, спешащей к Дрездену.

Как только Петр Семенович разместил своих солдат и лично убедился, что они устроились нормально, что все накормлены, одеты, обуты и не больны, он прошел в свой шатер, чтобы хотя бы на время вернуть себе столь любимое и родное сибаритское состояние, по которому успел соскучиться. И только после того, как облачился в свой тщательно оберегаемый от всех невзгод камзол, расшитый золотом и тончайшим кружевом, Салтыков отправился разыскивать Ласси, чтобы доложить о своих успехах и узнать последние новости.

— Петр Петрович, никак ты решил применить к Дрездену самую что ни на есть осаду? — спросил он фельдмаршала, как только подошел к нему поближе.

Ласси стоял на не слишком высоком холме и разглядывал город, раскинувшийся прямо перед ним.

— С теми силами, что у нас имеются, мы сможем взять его, понеся чудовищные потери. Да и осада, боюсь не сможет стать полноценной, потому что нам не удастся окружить город плотным кольцом. Я вообще не понимаю, чего мы можем здесь ждать? И как Фридрих сумел завоевать Дрезден?

— На поле боя, как же еще, — пожал плечами Салтыков. — Чья армия будет способна контролировать возможные беспорядки после одержанной победы, тот и станет победителем.

— Это лишь возможный исход, — Ласси покачал головой. — Есть еще один вариант развития событий, при котором прямо перед носом у победителя захлопнут ворота. И это тогда, когда ему очень нужно будет зализать раны и прийти в себя. Тогда что делать, а, Петр Семенович, не подскажешь?

— Уж не пораженческие ли ноты я слышу в твоем голосе, Петр Петрович? — Салтыков последовал примеру фельдмаршала и принялся разглядывать город в захваченную с собой трубу.

— Всего лишь брюзжание старого солдата, который вовсе не хочет, чтобы его победа оказалась в итоге Пирровой. Я возьму этот город, но какая в итоге будет цена? — Ласси отнял трубу от глаза и посмотрел на Салтыкова. — Что имел в виду его высочество, когда наказал нам ждать сигнала? Какого сигнала?

— Я не знаю, — Салтыков развел руками. — Петр Петрович, сколько можно об одном и том же? Я точно так же, как и ты присутствовал на этом последнем заседании перед тем, как мы выдвинулись. Петр Федорович не выделял меня ни чем, не отводил в сторонку, нашептывая различные секреты, откуда мне знать, что он на самом деле имел в виду? Подождем, если, как он говорил, сигнал будет настолько явный, то мы его поймем, а пока, пойдем уже отобед... — он не закончил, потому что со стороны города раздался грохот взрыва, потом еще один, и еще, а следом раздалась беспорядочная стрельба, вовсе не похожая на отлаженный залп сотен фузей, который оба полководца привыкли слышать на поле боя. — Что у них там происходит? — пробормотал Салтыков, приникая к трубе, и стараясь разглядеть, что могло вызвать подобный грохот. — За этим проклятым дымом ничего не разглядеть, — пожаловался он Ласси, который в этот же момент, когда фельдмаршал опустил трубу, так же, как сделал он сам. — Петр Петрович, что это все может значить?

— Может быть, это тот самый пресловутый знак? — неуверенно произнес Ласси, но новые звуки стрельбы прервали его размышления. — Да, черт подери, что происходит? — рявкнул он, приникая к трубе. Они смотрели на город, отмечая про себя, что все больше и больше солдат подходят ближе, напряженно всматриваясь в сторону Дрездена. Многие сжимали в руках оружие. Никто не понимал, что случилось, и ждали приказов командиров, которые все не поступали. Вскоре канонада затихла и воцарилось напряженное молчание. Что бы не происходило за городскими стенами, все уже прекратилось, оставляя людям, стоящим перед городом и смотрящим на заполнивший обзор дым, гадать, что же все-таки произошло внутри.

— Смотрите, Петр Петрович, — внезапно оживился Салтыков. — Вон там, чуть в стороне, видите? Трое всадников, и, что там у одного в руке? Я не разберу.

— Белый платок, — Ласси снова опустил трубу. — У одного из них в руке белый платок. Вот это точно тот самый знак, про который говорил Великий князь, только я не понимаю...

Тем временем всадники приблизились настолько, что и без трубы можно было увидеть зажатый в руке одного из них белый платок, которым тот время от времени махал.

Всадники подъехали еще ближе и остановились. Тот, в руке которого был зажат платок, соскочил с лошади и сделал пару шагов в сторону вставшего у него на пути часового. Ласси уже хотел сам спуститься со своего пригорка, и подойти к подъехавшей троице, когда Лопухин, которого позвал командир выставленной охраны, повернулся и едва ли не бегом побежал на доклад к фельдмаршалу.

Салтыков весь извелся, пока Ласси о чем-то вполголоса разговаривал с Лопухиным.

— Я просто не могу поверить! — воскликнул наконец фельдмаршал, и Петр Семенович встрепенулся, подойдя чуть ближе к Ласси. — Зови его сюда, немедленно.

Лопухин склонил голову в коротком поклоне и побежал к терпеливо ожидающему всаднику.

Уже через пару минут всадник, оказавшийся рослым молодым человеком с простоватыми чертами лица, кланялся перед Ласси.

— Михаил Давыдов, сотрудник шестого внешнего отдела Тайной канцелярии, направленный с секретной миссией в Дрезден Андреем Ивановичем Ушаковым под непосредственным курированием его высочества Петра Федоровича. — Окружающие Ласси офицеры переглянулись.

К этому времени их уже набралось с десяток, хоть никто никаких сборов и совещаний не объявлял. На Давыдова посматривали с опаской, Тайную канцелярию присутствующие недолюбливали. Но среди неприязни проскальзывали искры любопытства, потому что ни один из офицеров, включая Ласси и Салтыкова, даже и не слышали ни про какой шестой внешний отдел. Все только знали, что там за стенами Петропавловской крепости идет какая-то перестройка, но что именно делают с самым зловещим государственным учреждением, не знал по сути никто, кроме тех, кто непосредственно принимал в этой перестройке участие.

— И что же вы хотите мне сообщить, господин Давыдов? — Ласси нервничал, а когда он нервничал, его акцент звучал более выраженно. От этого он злился еще больше, забывал, как правильно произносятся русские слова, превращая свое косноязычие в замкнутый круг.

— Я хочу представить вам моих спутников, прежде всего, господин фельдмаршал, — не моргнув глазом и сделав вид, что вовсе не замечает трудностей Ласси, ответил Давыдов. — Они члены городского совета и прибыли сюда, чтобы приветствовать армию истинных господ Дрездена, коими являются, благодаря заключенному брачному контракту, ее величество Елизавета Петровна и его высочество Петр Федорович.

— Эм, — Ласси закусил губу, и бросил взгляд на Салтыкова, который решил прийти старому приятелю на помощь.

— А где же бургомистр? И неужели король Фридрих никого не оставил из преданных ему людей, чтобы охранять столицу Саксонии от посягательств? — быстро задал Петр Семенович интересующие всех присутствующих вопросы.

— Ну, почему не оставил, конечно же оставил, — Давыдов скорчил скорбную мину. — Сегодня казармы подорвались, представляете? Такая трагедия, — и он покачал головой. — Кто-то из солдат додумался трубку раскурить рядом со складом пороха. А бургомистр, назначенный королем Фридрихом, он же командующий гарнизоном, крупно проигрался в карты. Настолько крупно, что, когда осознал невозможность вернуть долго, застрелился.

— Да уж, прямо жуткая череда неудач, — всплеснул руками Салтыков.

— И не говорите, Петр Семенович, рок и фатум, по-другому и не скажешь, — закивал головой Давыдов. — Так мне позвать господ из городского совета?

— Конечно, зови, а то мы тут до подхода Фридриха проторчим, — процедил Ласси сквозь зубы. В данный момент он думал только о том, что Великий князь каким-то образом сумел предугадать развитие событий. Ведь не может же быть, что он вместе с этим старым лисом Ушаковым вовсе не предугадывал, а спланировал подобную развязку данной кампании. — О чем ты думаешь, Петр Семенович? — грубовато спросил он Салтыкова, пытаясь справиться с охватившим его волнением. Ведь теперь ему предстояла задача как бы не посложнее, чем та, которая стояла перед ним ранее. Теперь им нужно было удержать сдавшийся город, и это могло оказаться ой как не просто.

— Да что-то вспомнилось именно сейчас, — Салтыков встрепенулся. — Интересно, мой подарочек дошел до Фридриха? И как он его воспринял? Скорее бы ребятушки вернулись, коих я с обозом отправил. И дай Бог с ними ничего не случилось.

* * *

Олег Груздев привстал в стременах, вглядываясь вперед.

— Кажись, вон они, — негромко произнес Олег, поднимая руку вверх, останавливая обоз. Поправив яркий камзол польского улана, Груздев быстро перекрестился и повернулся к солдатам, которые вместе с ним сопровождали обоз. Их заметили, и от строя отделился десяток всадников, которые начали быстро приближаться.

— Кто такие, куда идете? — рявкнул прусский офицер с трудом сдерживая разгоряченную лошадь, которая словно танцевала под ним.

— Из Варшавы, — Олег неплохо говорил по-польски. В свое время он куролесил с Трубецким, который его весьма неплохо обучил, особенно в польских ругательствах Трубецкой научил его разбираться, но и общие знания подтянул. — Капитан коронной кавалерии Борис Шиманский. Имею поручение их величеств: короля Станислава и королевы Софии Августы к его величеству Фридриху, — Олег даже не поклонился, глядя свысока на прусского офицера.

Вот чего-чего, а надменности ляхов он насмотрелся, когда все тот же Станислав посещал Петербург, нанося визит ее величеству Елизавете Петровне. Они со всеми через губу разговаривали. Его высочество даже весьма громко вслух на одном из балов, посвященном гостям, изволил предположить, что у поляков запор, и надо бы их подлечить горемычных, и даже предложил применить клистирную трубку. Сам Олег же неоднократно задумывался над тем, а не являлось ли это издевательское предложение той вожжей, что попала под хвост Понятовскому, когда тот решил соблазнить предполагаемую невесту цесаревича. Но, в любом случае узнать, так ли это, было совершенно невозможно, оставалось лишь гадать.

— И какое же дело у их величеств может быть к его величеству? — от офицера не укрылось истинно польское чванство, с которым разговаривал этот напыщенный индюк, как он сразу же назвал про себя Шиманского.

— Я скажу об этом только его величеству, — оттопырив нижнюю губу, заявил Олег. — Могу лишь намекнуть, что ее величеству Софии Августе удалось, приложив нечеловеческие усилия, чтобы достать этот подарок его величеству в знак своего глубочайшего уважения и вечной преданности.

— Вот как, — офицер бросил заинтересованный взгляд на обоз, с ближайшей телеги которого в этот момент как бы невзначай сползла прикрывающая его рогожа. В свете необычайно яркого для этого времени года солнца блеснул ствол Даниловской гаубицы, которую у него отбирали действительно едва ли не с риском для жизни. Но генерал Салтыков был непреклонен — лучший способ развеять подозрения Фридриха по поводу обоза — это вот это новое орудие, иначе слишком уж осторожного полководца может что-нибудь обязательно насторожить.

Рогожу быстро вернули на место, закрыв содержимое телеги, но и того, что было, хватило офицеру, чтобы понять, что это какое-то новое орудие, может быть, даже то, о котором рассказывают немногочисленные остатки армии фон Шверина. Прищурившись, офицер снова посмотрел на поляка.

— Как же вам удалось проскользнуть мимо сражения? — задал он, наверное, самый главный вопрос.

— Так мы впереди шли, почти за армией Ласси, — ответил Олег поморщившись. — Ну а потом нас очень быстро обгоняли бежавшие во всю прыть ваши воины. Если вся ваша армия состоит из подобных вояк, неудивительно, что фон Шверин проиграл этому франту Салтыкову, который даже на поле боя выходит в кружевах. — Офицер вспыхнул от гнева, и Груздев понял, что начал перегибать палку, поэтому быстро исправился, — Но, вполне возможно, что, несмотря на личное мужество на исход битвы повлияли как раз эти самые подарочки, которые я везу его величеству. И вместо того, чтобы передать уже их в его мудрое владение, мы с вами стоим здесь и рассуждаем о чем-то постороннем.

— Вы правы, господин Шиманский, — офицер принял решение. — Но и вы должны меня понять. Я не могу просто так провести вас к его величеству, необходимо сначала доложить.

— Так может быть, вы поедете и доложите? — Олег почувствовал, что снова начинает раздражаться, и это раздражение послышалось в голосе.

— Имейте терпение, господин Шиманский. Его величество не любит настолько нетерпеливых господ, — пруссак фыркнул, развернул коня и помчался обратно к оставленному строю. Сопровождающие его солдаты тем не менее остались на своих местах, беря обоз в кольцо и весьма демонстративно кладя руки на рукояти оружия.

— Курва, — прошептал ему вслед Олег, краем глаза заметив, что его выпад вызвал намек на усмешку у окруживших их солдат.

Ждать пришлось не долго. Ровные ряды идущих по дороге полков еще не успели приблизиться достаточно близко, чтобы можно было разглядеть их достаточно подробно, как офицер, который так и не представился, подъехал к Олегу, коню под которым уже надоело стоять, и он начал проявлять нетерпение, пытаясь идти, несмотря на сдерживающую его узду, зажатую сильной рукой.

— Его величество пожелал лично убедиться, что ее величество София Августа не забыла его хорошего к ней расположения и прислала именно то, о чем он вот уже много дней и ночей непрерывно думает, — офицер сделал приглашающий жест рукой. — Прошу, господин Шиманский, с одной телегой, — сразу же остудил он пыл остальных. — А вы, господа, отойдите к лагерю, который его величество велел здесь разбить. Наши бравые солдаты помогут вам расположиться, в ожидании вашего капитана, — он натянуто улыбнулся, а Олег тронул поводья, направляя жеребца за ним. Следом заскрипела телега, и то, что Фридрих велел прикатить к нему только одну, вселяло в Груздева надежду, что та миссия, с которой его послал генерал Салтыков, может исполнится вполне благополучно.

* * *

— Его высочество принц Карл Александр Лотарингский, — в меру торжественно произнес Олсуфьев, пропуская в кабинет высокого мордатого принца, вошедшего в комнату стремительно, но не пытаясь давить на меня собственной значимостью. То, что он брат, скорее всего будущего императора Священной римской империи здесь и сейчас не имело особого значения, потому что мне было по сути плевать на все его звания и регалии. У меня они не меньше, и это ставит нас как минимум на одну социальную ступень. А уж учитывая то, что я все-таки будущий император, а он всего лишь младший брат, то и вовсе поднимает меня чуть выше.

— Ваше высочество, я хотел бы обсудить с вами условия нашей дальнейшей кампании, — сразу же после приветствий принц взял быка за рога. Мне, кстати, его откровенная манера даже понравилась. Терпеть не могу, когда начинают титьки мять, и выражать неопределенность. Карл Александр же точно знал, что ему нужно, и теперь не желал терять ни минуты из того времени, которого у нас осталось не так уж и много.

Про то, что австрийцы решили вступить в войну на нашей стороне против Фридриха мне стало известно неделю назад, когда принесся взмыленный гонец, притащивший мне объемное письмо от Елизаветы. Точнее, конечно, конь был взмылен, но и сам гонец ничуть не уступал своему животному. Как только я махнул рукой, отпуская его, парень завалился прямо на оттоманку, стоящую в коридоре, и забылся долгим тревожным сном. Я велел его не трогать, пускай выспится, а потом уж и кровать можно будет показать. После того, как оставил гонца храпеть в коридоре, я поспешил вскрыть письмо, чтобы понять, что же заставило его едва не загнать себя и лошадь.

Елизавета проявила вполне разумные опасения, и письмо было зашифровано. А может быть это Ушаков настоял, не знаю, как увижу, спрошу, если не забуду, конечно. На расшифровку ушло некоторое время, зато я был почти уверен, что, попади письмо в руки Фридриха, он получил бы набор слов, не связанных между собой.

В письме говорилось о том, что Мария Терезия посмотрев на успехи Салтыкова, весть о которых расползлась по Европе гораздо быстрее, чем мог бы донести самый быстрый гонец, решила рискнуть и вернуть свои территории, которые захапал Фридрих. До нее, наконец-то, дошло, что даже Фридриха гуртом бить сподручней, и прислала кого-то к Елизавете, договариваться об условиях. Перед этим она посетовала, что Грибоваль, скотина такая, фактически переметнулся к врагу, но, с другой стороны, его договор у нее на службе уже закончился, а так как он был подданным французской короны, которая в этой драке решила соблюдать нейтралитет, то и получалось, что наш инженер никого не предавал, а просто искал себя, как свободный художник. Надеюсь, что прекрасная Ксения в итоге будет значить для него куда больше, нежели любые другие посулы и соблазны, и Грибоваль вскоре приступит к созданию обороны Российских крупных городов.

А австриячка хороша, я ею прямо восхищаюсь. Ей удалось выбрать тот самый момент, для создания союзных войск, когда и победы уже вроде бы начали обозначаться, но еще не настолько сильно, чтобы можно было ее ткнуть носом в то, что она пришла на все готовенькое. Молодец. Надо будет ей какой-нибудь подарок заслать, особенно, когда мы победим, чтобы отпраздновать, так сказать. Армию Австрия собрала довольно внушительную. Во главе поставили вот этого самого Карла Александра Лотарингского, который должен будет присоединиться к своему войску после переговоров со мной. естественно, он не тащил тридцатитысячное войско, которое выделила Мария Терезия, сюда в Гольштинию. Крыша у фельдмаршала отличалась особой крепостью, поэтому он во всем действовал весьма трезво, и не допускал грубых промахов, только из-за того, что ему так захотелось. И это давало надежду на то, что мы войдем в Пруссию с двух сторон, без различных накладок, застав Фридриха тем самым слегка поседеть.

Но пауза начала затягиваться, и это вызвало у принца недоумение. Он приподнял бровь, глядя на меня вопросительно. А ведь поначалу Карл Александр оглядывался по сторонам, ища тех или того, кто руководит этим мальчишкой, потому что все еще не верил тому, что, я вполне способен принимать решения самостоятельно. Никого так и не увидев, кроме Олсуфьева, который, примостился в уголке, став при этом максимально незаметным, принц посмотрел на меня, ожидая хоть какой-то реакции. Я же шагнул ему навстречу, на ходу произнося.

— Прошу, ваше высочество, — я указал рукой на кресло, стоящее перед столом, на котором была развернута карта. — Если быть откровенным, то вы меня застали в Киле, потому что я ожидал вашего приезда. Так что давайте не будем терять еще больше времени. Лично я хочу встретить Новый год в Берлине, и, надеюсь, вы не будете против этого возражать?

Глава 10

Шверинский замок располагался на острове, посреди живописного озера, занимая практически всю его площадь, что приводило к периодическим затоплениям подвалов и подземелий. Зимой же здесь было очень холодно, потому что сквозняки, прилетающие с ветрами не сдерживаемые ничем из-за скованной льдом глади озера, невозможно было ничем заткнуть, они все равно находили лазейки в древних стенах замка, весело врываясь внутрь и выстужая комнаты. Герцоги Мекленбургские уже на протяжении нескольких поколений пытались сменить свою официальную резиденцию, даже несколько раз переносили столицу, но каждый раз возвращались обратно в Шверин и продолжали жить в этом замке, который ненавидели всем сердцем.

Никто так и не дал ответ на вопрос, чем именно руководствовались предки герцогов, построивших замок именно здесь. Да, его трудно взять в осаду, но и убраться с острова, в случае оной, также не представляется возможным. И подземных ходов сделать нельзя, да и просто выскользнуть через черный ход, прикинувшись прислугой.

Обо всем этом думал лежащий на кровати под балдахином Петр Румянцев, тупо разглядывая нависшую над ним ткань. За все время, которое он провел в этих стенах, он так и не смог приучить себя к тому, чтобы снять рубаху, отправляясь в опочивальню. Более того, на второй день, он велел своему денщику вытащить из багажа своего три комплекта одежды, которую приказал сжечь в тот момент, когда они будут отсюда выезжать. Более того, зная, что ему предстоит иметь дело с насекомыми, коих было в замке великое множество, потому что из-за вечной сырости избавиться от них не представлялось никакой возможности, Петр стал носить парики, которых уже очень давно не было в его гардеробе. Он вынужден был купить несколько, чтобы скрыть под ними свою почти лысую голову, потому что постриг волосы настолько коротко, насколько только сумел, а внезапно приобретенная брезгливость заставляла его стать очень придирчивым к выбору дам сердца, чему его отнюдь не пуританская натура вначале очень противилась, но которую он сумел в конце концов обуздать.

В дверь его комнаты постучали. Петр покосился на дверь, но не стал разрешать входить, снова переведя взгляд на складки поднятого балдахина.

Стук повторился, и, не дождавшись ответа, стучавший приоткрыл дверь. румянцев уже хотел было выпроводить наглеца вон, но, увидев, что в комнату заглянула молодая девушка, решил посмотреть, чем эта довольно пикантная история может закончится.

— Господин Румянцев, вы здесь? — девушка явно не была служанкой, ее речь была правильной, но не слишком изысканная прическа, довольно простое платье и практически полное отсутствие украшений указывали, что она не принадлежит слишком знатному роду, скорее всего, новая фрейлина герцогини. Придя к такому выводу Петр улыбнулся. Он любил подразнивать новые мордашки, прекрасно отдавая себе отчет, что именно с ними нужно держать ухо востро, чтобы не проснуться однажды женатым человеком.

— Да, милая барышня, я здесь и страдаю, — он картинно поднес руку ко лбу. Башка и вправду трещала, после вчерашних излияний, и он уже подумывал о том, чтобы как-то помягче начать уклоняться от них, чтобы и герцога не обидеть, и мысли привести в порядок, а то в последнее время он уже замечал, что в голове практически постоянно присутствует легкая дымка, которая при очередном бокале вина превращается в полноценный туман. Мыслить из-за этого тумана становилось все труднее, и это начало Петра пугать. Он ждал уже с нетерпением того момента, когда можно будет уехать отсюда, чтобы присоединиться к Великому князю и забыть Мекленбург, как страшный сон.

— Вы не похожи на страдальца, — девушка не заходила в комнату, скептически рассматривая Петра из-за двери.

— А вы зайдите сюда и посмотрите поближе, — Петр откинулся на подушку. — И сразу же убедитесь в том, что я говорю истинную правду.

— Это было бы не слишком уместно, — она фыркнула, как кошка. — Тем более, что вы уже заслужили репутацию распутника, чтобы я рисковала своей репутацией. Подозреваю, что хватит и того, что я вообще с вами разговариваю.

— Я — распутник? — Румянцев приподнялся на локтях. — Это наглая ложь. Не надо мне приписывать славу дона Хуана. — Он задумчиво посмотрел на девушку. Хорошенькая. А искорки, проскальзывающие время от времени в карих глазах, намекают на то, что она просто смеется над ним. — Так что же вы здесь делаете, подвергая риску свою репутацию? И, кстати, как вас зовут? А то мы в странной ситуации оказались, вы знаете, кто я, даже то, что я, возможно, распутник, а вот я не помню, чтобы нас представляли друг другу.

— Меня зовут... София, — Петру показалось на мгновение, что она слегка запнулась на собственном имени.

— Просто София? — он приподнял вопросительно бровь.

— Да, просто София. Я... — она закусила губу, а потом решительно продолжила. — Мне предстоит принять постриг, и я должна привыкать.

— Постриг? — Румянцев с изумлением еще раз посмотрел на девушку. — Вы не похожи на монахиню. Вас не примут в невесты Христовы, — уверенно добавил он, увидев искру непокорности в ее глазах.

— Ни у меня, ни у сестер нет выбора, — София печально улыбнулась. — Я смирюсь. Меня с самого детства к этому готовили. Собственно, я только сегодня утром прибыла из монастыря, где прохожу обучение, поэтому не была вам представлена.

— Но тогда, вернемся к моему первому вопросу, что вы здесь делаете?

— Ах, да, — она поднесла руку ко лбу. — Вы меня совсем запутали, я даже забыла, зачем пришла. У въезда на мост, ведущий к замку, я встретила гонца. Пока он проходит формальности с въездом, и попросил меня передать вам, если мне не будет трудно, что его высочество выехал из Киля и скоро подъедет к границам нашего герцогства. Мне не было трудно, и я, выяснив у прислуги, где вас поселили, пришла передать сообщение.

— Что?! — одеяло мгновенно оказалось на полу, а Петька подорвался с кровати, словно она внезапно занялась пламенем. — Прохор! Прохор, где ты, сукин сын! — все то время, пока он метался по комнате, стараясь одновременно стянуть через голову рубаху и налить в таз воды, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок, с отвращением разглядывая в зеркале свою опухшую рожу, София стояла в дверях, с интересом прислушиваясь к русской речи, и сквозь полуопущенные ресницы наблюдая за полуголым молодым мужчиной, чувствуя, как краска заливает ее лицо. И тут он заметил ее. — Господи, что вы еще здесь? Фройляйн София, вы хотя бы понимаете, насколько ваше присутствие здесь неуместно? В конце концов, это просто неприлично. — В этот момент к комнате подбежал денщик Прохор, держащий в руках вычищенные сапоги. Он недоуменно покосился на пунцовое личико девушки и вопросительно посмотрел на графа. — Фройляйн уже практически ушла, Прохор. — Румянцев с каменным выражением на лице подошел к денщику и забрал сапоги. — Вели карету закладывать, мы выезжаем навстречу его высочеству Петру Федоровичу.

— Слава тебе, Господи, — Прохор перекрестился и побежал к конюшне, чтобы затем вернуться, чтобы часть вещей уложить. Им еще придется вернуться вместе с Петром Федоровичем, но, как подозревал Прохор ненадолго, да и пить в присутствии Великого князя барин поостережется, потому что цесаревич весьма недолюбливал разгульный образ жизни, и об этом знал каждый, кто хоть немного времени провел в его обществе.

София же быстрым шагом направилась в свою комнату, приложив руки к пылающим щекам. Забежав в спальню и захлопнув дверь, она прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Русский был прав, она не сможет стать хорошей невестой Христовой, слишком уж греховные мысли пронеслись в ее голове, когда она увидела его обнаженный торс.

Ее никто здесь не ждал. Все уже смирились с тем, что она потеряна для этого мира. Мать уехала навестить бабушку, а отец с братьями умчались на герцогскую охоту, от которой русский отказался, сославшись на плохо самочувствие. Никто, кроме пары слуг даже не знал о том, что она приехала в Шверин. София резко открыла глаза. Она ни разу в жизни не совершала опрометчивых поступков и была хорошей дочерью. Но в последнее время все чаще ловила себя на мысли, что уготованная ей почти с рождения судьба — ей категорически не нравится. Она любили искусство, ей нравилось читать и переводить на немецкий язык пьесы, она выучила много языков, специально для того, чтобы читать любимых драматургов. Особенно ей нравился месье Мольер, и упоминание графом Румянцевым Дон Жуана всколыхнуло в Софии неведомое раньше чувство протеста. Захотелось сделать что-то безумное настолько, чтобы об этом скандале говорили годами. Все равно ее судьба предрешена, так какое ей должно быть дело до того, кто и о чем будет потом болтать? Решительно тряхнув головой, она, мрачно улыбнувшись, приняла решение, которое тут же принялась выполнять.

* * *

— Ваше высочество, Мария Алексеевна, — Великая княгиня обернулась к спешащей к ней молодой женщине, в которой узнала Анну Татищеву, фрейлину императрицы Елизаветы Петровны.

— Да, Анна Алексеевна, что вам угодно? — холодный тон Марии мог остудить кого угодно, но только не Татищеву, которая с раннего детства обитала при дворе и успела побывать фрейлиной у трех императриц: Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны и теперь находилась при Елизавете Петровне. Все три императрицы отличались тяжелым, вздорным характером, и Анна за столько лет настолько привыкла к проявлению монаршего гнева, что порой просто не обращала на него внимания.

— У меня поручение от ее величества к вам, ваше высочество, — и Татищева присела в реверансе.

— И что же за поручение хочет мне передать ее величество? — Мария сжала веер, который в этот момент держала в руке так, что тонкие пластины с характерным звуком треснули. Елизавета словно задалась целью сделать ее жизнь просто невыносимой. Как предполагала сама Мария, это было сделано для того, чтобы она убралась в Ораниенбаум, оставив Павла здесь под присмотром Елизаветы. Императрица полагала, что ребенка содержат не так, как это было необходимо: она была противницей почти всего, что делала Мария, которая четко следовала определенным указаниям Петра, отмечая, что Павел действительно растет более здоровым и развитым ребенком, чем другие мальчики его возраста. Возможно, длительные прогулки, купания и тертые овощи и фрукты действительно идут ему на пользу. Ослушаться в этом плане мужа она никогда бы не решилась, тем более, что проведывать маленького князя ежедневно приходили Турок и Ушаков. Мария готова была поклясться, что делают они это исключительно по приказу Петра, и, хотя подобное недоверие вызывало у нее мигрень, она была ему по-своему рада, потому что Елизавета, видя подобное пристальное внимание преданных племяннику людей, не стремилась слишком уж сильно пытаться влезть к нему со своим уставом.

Нет, императрица не боялась бунта с этой стороны. За столько лет она усвоила четко, Петр никогда не полезет на трон и будет приставлять к ней лучших врачей и телохранителей, лишь бы сия чаша как можно дольше обходила его стороной. Но вот собрать семью и уехать в Киль, он вполне мог, и рисковать сразу двумя наследниками Елизавета ни за что бы не согласилась. А вот Мария для нее особой ценности не представляла, и на ней вполне можно было отыграться, пока племянник далеко и не может вмешаться.

Молчание между тем затягивалось, и Мария нетерпеливо хлопнула сломанным веером по раскрытой ладони. Татищева вздохнула и подняла на нее взгляд, полный сочувствия.

— Ее величество настаивает на том, чтобы вы присутствовали на завтрашнем маскараде, ваше высочество, — ей было безумно жаль княгиню, которая, по ее мнению, делала очень важные вещи, но не могла ничего поделать с самодурством Елизаветы, которая могла отличаться особой изощренностью к особам, которые ее по каким-то причинам не устраивали. — Вы знаете условия этих маскарадов, ваше высочество? — Мария медленно покачала головой. Был уже поздний вечер, она очень устала за день, во время которого посетила недавно открывшийся приют для осиротевших детей мелкого дворянства, купечества и духовенства, от которых отказались родственники. Ей в открытие этого заведения весьма активно помогал Ломов, который, казалось, был кровно заинтересован в том, чтобы эти дети ни в чем не нуждались и получили приличное образование. Пока что приют был открыт исключительно для мальчиков, и его взяла под свой патронаж Тайная канцелярия, как подозревала Мария исключительно для того, чтобы за счет этих детей в будущем пополнить свой штат. Она не была против, ведь без этого у сирот вообще никакого будущего могло не оказаться. Вскоре такой же приют должен был открыться для девочек. И опять патронаж над ним заявила Тайная канцелярия. Зачем Ушакову могли понадобиться девушки, Мария могла лишь гадать, и старательно гнала от себя совсем уж гадкие мысли. Сейчас ей хотелось лишь повидаться с сыном и упасть в кровать, чтобы уснуть до утра.

— Нет, Анна Алексеевна, Петр Федорович не любил этих маскарадов, и мы никогда не принимали в них участия.

— Я знаю, что он их не любил, — Татищева улыбнулась. — Мы с его высочеством познакомились, когда он сбежал с одного такого почти сразу после приезда в Россию. Но вам там быть необходимо, так что запоминайте: на этих маскарадах женщины одеваются в мужскую одежду, чаще всего в военные мундиры, а мужчины в женские платья. И постарайтесь не опоздать, ее величество не любит, когда кто-то приходит после нее и отвлекает от нее внимание всех присутствующих.

— Хорошо, я буду на этом увеселении, — обреченно ответила Мария и, отвернувшись, поспешила к комнатам сына. Там она, уткнувшись лицом в белокурую макушку сына, позволила нескольким слезинкам скатиться из глаз. — Петр, ну где же ты? Почему ты не смог, или не захотел защитить меня от нее?

Этот вопрос так и остался без ответа, и Мария, быстро вытерев слезы, передала Павла няньке и пошла в свою комнату. Нужно было ложиться спать, чтобы с утра начать искать подходящий ей костюм.

* * *

Карл Александр Лотарингский решил не ехать на встречу со своей армией в обратном направлении, а присоединился ко мне, решив, что вполне может предоставить своим генералам провести войска до границы с Пруссией, где он их и встретит.

Мы как раз подъезжали к границе моего герцогства, когда принц решил присоединиться ко мне в моей карете.

С наступлением холодов и частых дождей вся романтика езды верхом сошла на нет. Скорость передвижения армии заметно снизилась, что заставляло меня скрипеть зубами и мечтать о вездеходах. К счастью я успел эти три полка хотя бы одеть в более удобную и теплую форму, да в приказном порядке внедрить в полки несколько штатных единиц — военных медиков, которые были обязаны следить, чтобы солдаты руки мыли, после того, как задницы подотрут, проводили бракераж, а именно — снимали пробу с еды, поэтому были кровно заинтересованы в том, чтобы к солдатам не попала отрава, следили, чтобы у солдат всегда была чистая, желательно кипяченая вода, а также осматривать и изолировать на специальные крытые телеги солдат с признаки простудных или кишечных заболеваний. Вроде нехитрые правила, а падеж от болезней в моих полках резко сократился по сравнению с другими. Командиры мрачно переглядывались и делали соответствующие записи в своих книгах, которые многие начали заводить, глядя на меня.

Я же, раздумывал над тем, как бы половчее начать производство автоматических ручек и ежедневников. Вот где золотая жила. И ведь производство этих безусловно нужных вещей — не такое уж и сверхсложное. И я точно помню, что первую автоматическую ручку лет через пятьдесят всего запатентуют, правда не воспользуются этим патентом, значит попытки создать нечто подобное уже ведутся. А знаю я это потому что, однажды меня заставили выбирать подарок для шефа на какой-то юбилей. Выбор тогда пал на универсальный презент — дорогой паркер с золотым пером. Вот выбирая его, я и углубился слегка в историю создания этих самых ручек, не зря же меня слегка на них заклинило. К тому же — это будет предприятие на века, статусные вещи есть статусные вещи и это практически никогда не потеряет актуальности.

— О чем вы так напряженно думаете, ваше высочество? — я отвлекся от представления ручки, усыпанной бриллиантами, которую можно вместо ордена каким-нибудь особо отличившимся чиновникам давать, и посмотрел на принца, который до этого момента дремал, привалившись к стене кареты.

— Пытаюсь понять одну вещь, — я потер шею. Мы ехали уже несколько часов и тело порядком затекло, но на привал решили не останавливаться, опередив полки примерно на день пути. Дожидаться их подхода было решено на самой границе. Как раз должны будут вернуться разведчики, посланные убедиться, что нас не ждут впереди неприятные неожиданности.

— И какую же вещь вы пытаетесь понять, ваше высочество? — Карл Александр повел плечами, тоже чувствуя определенный дискомфорт.

— Один умелец, а в Российской империи можно такие самородки откопать, что просто диву даешься, предложил мне создать перо, которое будет иметь небольшой резервуар, и подавать чернила при письме на самый кончик. Таким образом его не надо постоянно макать в чернильницу, что весьма удобно, особенно, если находишься в пути и тебе нужно что-то записать. Да и клякс будет гораздо меньше. Вот я и думаю, если я построю мануфактуру, которая будет мне эти перья изготовлять, они будут пользоваться успехом? Вот вы бы, ваше высочество, приобрели бы такое перо?

— Конечно, — он усмехнулся, поглядывая на меня несколько покровительственно. — Но, полагаю, что ваш самородок вас попросту обманул, ваше высочество. Нет таких перьев, и вряд ли кто-то сумеет когда-нибудь их изготовить.

— Ну да, ну да, — я потер подбородок, поморщившись, когда пальцы кольнула щетина. Она была у меня светлая, все-таки у блондинов волосы почти везде светлые, и не так бросалась в глаза, но это не отменяло того факта, что она все-таки присутствовала на лице. — Но, допустим, что все-таки кто-то сумел сделать нечто подобное, эта ручка стала бы пользоваться определенным успехом?

— Ручка? — переспросил Карл.

— Да, ручка, — я утвердительно кивнул. Вообще в эти дни я старался не думать о предстоящих битвах. Настолько далеко я был всегда от поля боя, что сейчас испытывал самый настоящий мандраж.

— Почему ручка? — Карл пытался понять, почему я назвал ручку ручкой, а мне внезапно стало смешно. Я понимаю, что это, скорее всего, нервное, но поделать ничего с собой не мог.

— А почему бы и нет? — я пожал плечами и прикусил нижнюю губу, чтобы не заржать.

— Действительно, почему бы и нет, — кивнул принц и задумался. — Знаете, ваше высочество, если ваш умелец все же сумеет создать эту ручку, то я первый заплачу за нее достойную цену.

— Отлично, — я скрестил руки на груди. — Пожалуй, я пришлю вам ее в подарок, потому что верю в то, что ее все-таки сумеют сделать.

— Вот что, ваше высочество, — Карл Александр так же, как и я скрестил руки на груди и насмешливо посмотрел на меня. Он все еще не воспринимал меня всерьез, полагая, что моими устами говорит какой-то приближенный мне фаворит, Гюнтер фон Криббе, к примеру, или не он один. — Я планирую, как только мы войдем в Берлин, забрать в качестве трофея любимую флейту короля Фридриха. Если вы мне пришлете это чудо, о котором говорите, то я, пожалуй, пришлю вам ответный подарок — эту самую флейту.

— Ваше предложение больше похоже на пари, которое я, конечно же, приму, — отодвинув шторку с окна я посмотрел на стремительно опускающиеся сумерки. — Вот только, сдается мне, что свою самую любимую флейту король Фридрих возит с собой. И вам придется постараться, чтобы завладеть ею.

— Так ведь мы на Берлине и не остановимся, — и Карл Александр улыбнулся, продемонстрировав мне странно здоровые для этого времени зубы, которые буквально блеснули в темноте кареты. — Так что, думаю, любимую флейту короля Фридриха я все же получу.

— Дай-то Бог, — я вернулся на место, а карета начала сбавлять ход. — Вы уверены, что мы сумеем взять Берлин без особых потерь, чтобы продолжить кампанию?

— Я в этом практически уверен. Главное, чтобы сработал ваш план, и Фридриха в столице не было. Тогда наши войска войдут в Берлин, не прилагая больших усилий. — Я лишь поморщился. Мне так и не удалось его убедить в том, что город может оказаться не столь уж беззащитным, как представляется командующему австрийской армией. Мне вот почему-то казалось, что повоевать все же придется. И тут главным было взять Берлин до того момента, когда разъяренный Фридрих вернется вместе с армией и обрушит на нас весь свой военный гений.

На наше счастье выкрутасы прусского короля надоели императору Священной Римской империи до такой степени, что он решил наложить на него имперскую экзекуцию. А может быть, ему просто надоело решать ставшие уже постоянными территориальные претензии всех и вся, потому что Фридрих на Силезии и Саксонии явно ненамерен был останавливаться. Император был болен, он мучился от болей, и выслушивать претензии ему быстро надоело. Так что какая-то поддержка у нашего похода была. Но, с другой стороны, Фридрих заключил договор с Ганновером. И Англия автоматически встала на его сторону. А уж как может гадить владычица морей, знают даже дети во всех мирах. Ладно, нечего вперед забегать. Поживем-увидим, может быть Ганновер останется в стороне. Можно ведь так стремиться оказать помощь, так стремиться... Вот только внутренний голос говорил мне, что это пустые надежды, и от этого мне становилось сильно не по себе.

Глава 11

— Очень интересно, — король Фридрих еще раз обошел телегу, разглядывая установленное на ней для перевозки орудие. — Никогда ничего подобного я не встречал ранее. Даже не верится, что такое сочетание, казалось бы, несочетаемых деталей, могло прийти в голову русскому юнцу.

— Вы считаете, ваше величество, что русские не могут придумать ничего похожего самостоятельно? — фон Винтерфельдт, которого Фридрих называл своим ближайшим другом мог позволить себе высказываться в присутствии своего короля.

— Ганс, вы же были в России, и вам, как никому другому известно, что я не имел в виду неспособность русских построить эту гаубицу вообще, — Фридрих посмотрел на Винтерфельдта и поморщился. Его в последнее время все раздражало, даже хорошие друзья, которые позволяли себе подобные глупые высказывания. — Вы были с дипломатической миссией в Петербурге и не вы ли призвали меня относится к русским с некоторой долей настороженности?

— Я просто уточнил, ваше величество, — Винтерфельдт тут же поклонился, пытаясь как-то смягчить свой промах. — Не совсем понятно, что именно вы имели ввиду.

— Я имел ввиду молодость этого, — он щелкнул пальцами, — как зовут изобретателя?

— Данилов, ваше величество. Пан Шиманский сообщил, что его зовут Данилов.

— Этот Данилов по моим данным не так давно учился в школе, и тут на тебе, новое орудие, — на самом деле Фридрих отлично помнил имя мальчишки, умудрившегося создать нечто, что дало такое преимущество Салтыкову над Швериным. — По-моему, тут что-то не так. Или же имя этого Данилова используют, чтобы скрыть истинного создателя гаубицы, да и для того, чтобы ввести нас всех в заблуждение. И мне становится интересно, кто же все-таки ее на самом деле изобрел. Так же, как мне интересно, кто на самом деле говорит устами наследника Российского престола. Вам не кажется, господа, что вокруг Молодого двора слишком много недоговаривают? И самое главное, почему у нас там все еще нет ни одного шпиона? И не надо мне говорить, что у наследника на самом деле слишком мало людей и любой, кто не прошел проверку на преданность, сразу же начнет бросаться в глаза, тем самым теряя все преимущества! — Фридрих позволил себе повысить голос. — Я это и так прекрасно знаю. Но я все еще не знаю, кто сумел так настроить князя против меня! И вот это, господа, мне совершенно не нравится.

— Но зачем вашему величеству знать, кто именно стоит за спиной молодого князя? — этого Винтерфельдт действительно не понимал, искренне полагая, что Фридриху нужно перебороть себя и начать уже дипломатическое общение с императрицей Елизаветой. Может быть, удастся договориться о том, чтобы закончить эту войну полюбовно, ведь Елизавете по сути было на Саксонию наплевать.

— Мне пришли вести от наших друзей из Ганновера, — Фридрих остановился, глядя перед собой. — Вполне возможно, что скоро нам предстоит договариваться. И я хочу знать, с кем именно я или мои послы должны говорить, чтобы эти слова дошли до назначения. Сейчас же я ощущаю себя бредущим впотьмах. Что слышно от Австриячки?

— Мария Терезия готовит армию к походу. Похоже, что она собирается оказать помощь своей царственной сестре, как и было прописано в заключенном когда-то договоре.

— По этому договору они должны друг другу помогать только в случае нападения на их территории, — Фридрих, как только проговорил последнюю фразу, сразу же понял, что он сказал. — Молчите, Ганс, — он поднял руку. — Я прекрасно знаю, что Елизавета считает Саксонию своей, потому что она была передана ее племяннику в качестве приданного принцессы Марии. Так, я хочу поговорить с этим Шиманским. Он же наверняка присутствовал при проходе Ласси через территорию Речи Посполитой. Где он?

— Пана Шиманского с его людьми и оставшейся частью обоза разместили посреди лагеря, под наблюдением наших бравых солдат. Поляки никогда не казались мне слишком надежными союзниками, и я принял решение не оставлять ни их самих, ни их обоз без должного наблюдения, — осторожно добавил Винтерфельдт, который не знал, как отреагирует на его слова король, пребывающий в последнее время не в духе. Фридриха явно что-то тяготило, и он срывался даже на верных ему офицерах, за совсем уж несущественные провинности. — Приказать привести сюда пана Шиманского? — Фридрих остановился возле него и некоторое время молчал, а затем задал очередной вопрос.

— Сколько телег в этом обозе?

— Двенадцать, сир, — тут же ответил Винтерфельдт. — Но Шиманский предупредил, что подобные орудия еще в трех. Больше полякам не удалось добыть, чтобы не привлекать излишнего внимания Ласси, который всегда был излишне подозрительным.

— Он же ирландец, что с него взять, — Фридрих скривился, словно раскусил лимон. — А в остальных телегах что?

— Все, что может пригодиться для нужд нашей армии, ваше величество: порох, пули, фузеи. Ласси еще перед выходом по приказу наследника, которому позволили провести некоторые нововведения, оснастил всех солдат фузеями единого образца. И последняя процедура перевооружения проходила где-то под Варшавой, так что наши гости сумели под шумок увести те фузеи, которые уже считались списанными из армии, но все еще вполне пригодными к использованию.

— Хм, — Фридрих задумался. — И для чего это было сделано? Ведь наверняка осталось еще много фузей, вполне пригодных к использованию? Куда больше, чем прибрали к рукам наши польские друзья.

— Его высочество сказал, что это сделано, потому что обеспечить всех бойцов пулями также единого образца будет куда проще и дешевле, чем постоянно путаться в калибрах. И самое главное, солдаты в бою могут не беспокоиться, что какая-то пуля может не подойти и просто не пролезть в ствол. А все старое оружие было реквизировано в пользу Тайной канцелярии и начавшего полную реформу полицейского управления. Там скорость боя не так важна, можно и подобрать, не суетясь, подходящий боезапас. Кстати, название «Полицейское управление» императрице посоветовал наследник, и она его утвердила.

— Об этом я знаю, — Фридрих задумчиво смотрел на гаубицу. Что-то в последнее время не давало ему покоя. Интуиция настойчиво советовала оставить пока Саксонию и вернуться в Берлин. Но он уже так близко подошел к Дрездену... Про то, что в Российской империи идет реформа Тайной канцелярии и полиции ему писали, как послы, так и многочисленные шпионы и просто доброжелатели, обожавшие прусского короля, при дворе Елизаветы. Но реформы эти велись довольно медленно, постепенно, не вызывая переполоха в обществе и не заставляя людей испытывать какие-то жуткие потрясения, что интереса, во всяком случае его интереса, не вызывали. Про перевооружение и введение новой формы он тоже слышал, но счел блажью. Опять же, те же фузеи, они же были не новыми образцами, так что и внимания на такие детали обращать не следовало. И было не слишком понятно, зачем об этом говорит ему сейчас его друг и советник. — Вот что, Ганс. Не стоит приглашать сюда Шиманского. Я, пожалуй, пройдусь по лагерю. Ничто так сильно не призывает к порядку, чем внезапные проверки. Заодно сам осмотрю телеги с подаренным нам вооружением, и поговорю с этим поляком, который уже почти нарвался на пару дуэлей, выводя из себя своей чванливостью моих офицеров.

— Но, ваше величество... — Винтерфельдт попытался остановить Фридриха, но тот уже махнул рукой и направился в самую гущу раскинутого для отдыха лагеря.

Старый, уже кое-где потертый мундир короля, который тот носил во время походов с каким-то нездоровым упрямством, настолько резко выделялся среди мундиров генералов, не отличавшихся аскетизмом, что обращал на себя внимание. Солдаты сразу же узнавали своего короля и вскакивали, стараясь таким образом выказывать свое почтение. На самом деле Фридрих частенько проделывал подобные маневры, инспектируя свои войска, не сообщая предварительно о проверках, да и во время марша его вызывающе выглядящий старый мундир мог появиться в любой части лагеря совершенно неожиданно. В этом король был прав, постоянное ожидание проверки заставляло подчиненных пребывать в рабочем напряжении, не давая никому расслабляться.

Фридрих не шел к польскому обозу целенаправленно. Он часто останавливался, обращался к солдатам, многих из которых помнил по именам. Заодно осматривал лагерь, отмечая мелкие недочеты и делая зарубки в памяти, чтобы позже попытаться эти недочеты исправить.

До телег, стоящих полукругом в самом центре лагеря оставалось пройти еще с четверть мили, когда раздался мощнейший взрыв. Телеги подпрыгнули, разбрасывая вокруг себя летящую во все стороны шрапнель. Вокруг быстро распространялось вырвавшееся на свободу пламя разгорающегося пожара. Крики, ржание коней потонули в очередном грохоте. Хоть Фридрих и находился довольно далеко от эпицентра, волна, покатившаяся по земле, сбила его с ног, а резкие, бьющие по ушам звуки на мгновение оглушили, не удержавшегося на ногах короля. К нему тут же бросились генералы, и уже через мгновение Винтерфельдт поднимал его, пытаясь отряхнуть с мундира грязь. Фридрих отмахнулся от него, с ужасом глядя на то, как весьма существенная часть его армии просто прекратила свое существование, даже не вступив в честный бой.

Вокруг уже вовсю суетились прибежавшие к месту трагедии другие полки, пытающиеся помочь раненным и найти выживших, а Фридрих все еще стоял, глядя в одну точку немигающим взглядом. Наконец, встряхнув головой, он сорвал с головы набитую землей треуголку и повернулся к Винтерфельдту.

— Ганс, пошли гонца в Ганновер, — буквально пролаял задыхающийся от ярости король. — Пускай передаст, что я согласен со всеми последствиями. И найдите мне этих поляков, или лжеполяков, кем бы эти твари не являлись! Я лично с них живьем шкуру снимать буду!

* * *

— Ну где же они? — Олег Груздев осадил нетерпеливо перебирающего под ним ногами жеребца. Когда раздался взрыв, привыкший к подобному на поле боя конь только уши прижал, больше ничем не выдавая своего беспокойства. Но сидящий на нес всадник нервничал и постепенно это чувство смутной тревоги начало передаваться верному коню. Олег же привстал на стременах, оглядывая доступное его взгляду пространство.

Он с большей частью своего небольшого отряда покинул расположение лагеря пруссаков уже несколько часов назад. Уходили по одному, стараясь не привлекать внимания. Сам же Груздев вел себя просто отвратительно вызывающе, отвлекая все внимание на себя, как солдат, так и офицеров. В последний же час он очень громко возмущался тем, что его держат, как какого-то преступника и наверняка не сообщили о благородном пане королю Фридриху, иначе чем можно объяснить то, что он так долго ждет встречи с королем, чтобы передать ему уже подарок польской августейшей семьи.

Его вопли так всех утомили, что пара офицеров отправилась спросить про скандального поляка, да так и не вернулась. И когда пан Шиманский сам изъявил желание найти ставку короля, чтобы испросить аудиенцию самостоятельно, окружающие его люди, смертельно уставшие за долгий и тяжелый переход, вздохнули с облегчением и даже не попытались его как-то задержать. Надо ли говорить, что ни в какую ставку Груздев не поехал, а изрядно попетляв по лагерю, уехал прочь, чтобы присоединиться к ожидающему его отряду. В лагере возле телег остались четверо солдат, которым предстояло сделать самое сложное.

Идея подорвать обоз, сделать из него огромную мину с чудовищным поражающим действием, родилась у Салтыкова в тот самый момент, когда он узнал о предательстве поляков. Все высшие офицеры прекрасно помнили, как на том поле, которое Великий князь назвал полигоном, где они испытывали новую гаубицу Данилова, этот самый Данилов на спор взорвал небольшой бочонок с порохом на расстоянии, подтянув к нему вымоченный в жиру шнур. Взрыв тогда произошел не слишком далеко от места, где располагался Петр Федорович, за что шутнику едва головенку не открутили, но сам принцип из-за этого конфуза прочно засел в памяти у принимавших участие в испытаниях офицеров.

И здесь им предстояло сделать нечто похожее. Самым трудным было проникнуть с заполненными шрапнелью телегами в лагерь прусской армии. Да впечатление у пруссаков оставить, что это поляки так сильно их пощипали и унизили, несмотря на все договоренности, которые существовали между королем Фридрихом и королевой Софией Августой. Не зря же Груздев горло рвал, все польские ругательства вспомнив, чтобы у последнего рядового все сомнения пропали.

— Где же они? — Олег поднес руку ко рту и вцепился в тыльную часть ладони зубами. Боль слегка отрезвила молодого офицера, который никак не мог заставить себя признать, что оставил людей в лагере врага на верную гибель.

— Бегут! — крик раздался совсем с другой стороны, не с той, с которой Груздев ожидал подрывников. Резко развернувшись в седле, из-за чего конь недовольно заржал и тряхнул головой, Олег увидел, как к ним бегут трое солдат в польской форме. Поравнявшись с ним, один из них, держась за бок и переводя дыхание через слово отрапортовал.

— Васильев подорвался. Слишком близко к телеге подошел. У него постоянно шнур гас, уже и пруссаки начали внимание на его метания обращать, так что он сделал вид, что что-то поправляет под рогожей, да и... — он махнул рукой, а потом размашисто перекрестился. — Упокой Господь душу его грешную. — Его примеру последовали все остальные. Немного помолчав, почтив память погибшего солдата, Груздев коротко приказал.

— По коням. Нас сейчас будут со всеми собаками искать, так что поспешим, ребятушки, авось сумеем уйти. — Пока к вернувшимся подводили коней, он негромко спросил. — Как все прошло?

— Хорошо пруссаков положило, много полегло, да еще больше раненных. Иной раз гаубицы такого урона не наносят.

— Вот только такие фокусы не чаще, чем раз в тысячу лет получаются, — невесело хмыкнул Груздев. — Был когда-то Троянский конь. Ну а мы польскую свинью подложили. И армии урон, да и короли между собой переругаются, пока истину выяснят. А чтобы как следует переругались, надо сделать так, чтобы нас не поймали, и продолжали на ясновельможных панов напраслину наводить.

И небольшой отряд под предводительством Олега Груздева, блестяще справившийся с возложенной на него миссией, поскакал в ту сторону, откуда шел навстречу прусской армии. Им предстоял сейчас длинный путь до Дрездена, который осложнялся еще и тем, что за ними вскоре будет вестись самая настоящая охота.

— Бог не выдаст, свинья не съест, — процедил про себя Груздев, переходя в галоп, что еще позволяла сделать не слишком раскисшая дорога.

* * *

Карета качнулась в очередной раз и остановилась. Именно отсутствие покачивания, к которому я уже начал привыкать, вырвало меня из сна, в который я погрузился, судя по потому, что день уже начал клониться к закату, несколько часов назад. Рядом всхрапнул Карл Александр Лотарингский, и сел прямо, протирая кулаками заспанные глаза.

— Где мы? — со сна его голос звучал хрипло.

— Понятия не имею, — я выглянул из окна кареты. — И потому, что я не вижу вокруг никакого намека на жилье, остановились мы просто посреди поля. Сейчас выясним, — и я несколько раз сильно стукнул кулаком по стенке, отделяющей нутро кареты от козел, на которых сидел кучер. — Эй, что происходит?

Дверь кареты тут же распахнулась, словно открывший ее Михайлов ждал, когда же я заору, оповещая всех на пару верст вокруг, что мы с его высочеством изволили проснуться.

— Ваше высочество, — Михайлова отодвинул Олсуфьев и принялся докладывать обстановку. — Ваше высочество, — он наклонил голову, приветствуя моего спутника, а затем снова повернулся ко мне. — Мы находимся неподалеку от Гадебуша. Если погода не испортится, то через пару дней достигнем Шверина.

— Я помню, что мы планировали остановиться в Гадебуше, — я невольно нахмурился. — Объясни нам, вот это точно Гадебуш? — и я ткнул в направлении окружающего нас поля.

— Нет, мы немного не доехали, — невозмутимо ответил Олсуфьев. — Нам навстречу движется карета в сопровождении троих всадников. Михайлову это показалось немного подозрительно, и он велел остановиться. Тем более, что мы обогнали ваши полки уже на трое суток и с вами не слишком много охраны.

— Господи, — я протер лицо. Спросонья соображалось плохо. — Так остановите эту карету, выясните все, и поедем уже туда, где мы сможем нормально поесть, освежиться и поспать на кровати.

— Михайлов именно этим сейчас и занят, ваше высочество.

— Отойди, я хочу ноги размять, да посмотреть, какого несчастного путника собирается кошмарить Михайлов только за то, что тот решил поехать этой дорогой, — мой секретарь посторонился и я выпрыгнул из кареты, сразу же поежившись от холода. Выдохнув, посмотрел на идущий изо рта пар. Да скоро зима, и нам надо кровь из носа взять Берлин до ее начала. Потому что зимой здесь не воюют, ну, практически, оставаясь на так называемых зимних квартирах.

— Да пропустите меня, — невдалеке раздался знакомый голос. — Михайлов, тебе что уже пора окуляры носить, ежели ты меня узнавать не хочешь?

— А, это ты, Петр Александрович, — протянул Михайлов, словно действительно только что узнать Петьку Румянцева. — Так ведь, доложить сперва требуется, а то, вдруг в немилости ты у его высочества Петра Федоровича. Тебя же давненько при дворе Молодом никто не видывал.

— Да я по поручению его высочества здесь уже столько времени торчу, — злобно пыхтя парировал Петька.

— А мне откуда знать такие подробности? — похоже, Михайлов решил над Румянцевым как следует поизмываться. — Вот доложу его высочеству, а там, как он решит с тобой поступить, так и будет.

— Похоже, пора вмешиваться, — процедил я, направляясь в ту сторону, откуда раздавались голоса, обладатели которых были скрыты от меня каретой. — Иначе, мы здесь заночуем, а этого мне очень сильно не хотелось бы.

Румянцеву все-таки удалось приблизиться, так как он довольно успешно теснил Михайлова, строившего из себя тупого служаку, на потеху себе и окружающим. Со стороны их противостояние действительно выглядело забавным, и даже Олсуфьев просто стоял и смотрел не собираясь, похоже, вмешиваться.

— Пропусти его, — тихо проговорил я, и Михайлов сразу же отступил в сторону, а Румянцев, который до этого так рьяно рвался мне навстречу, внезапно замер, не решаясь подойти. Тогда я сам сделал шаг вперед и обнял друга, похлопывая его по спине. — Ну здравствуй, чертяка. Как прошла твоя миссия?

— Довольно успешно, Петр Федорович, я отписывался вроде, — ответил он, растянув улыбку на поллица. — Я остановился в Гадебуше, когда на единственный постоялый двор заехал Криббе. Как я понял он постой в этой дыре обеспечить должен, — я кивнул, а Румянцев продолжил. — Мы там у владельца весь постоялый двор в итоге арендовали, только для нас, для остальных посетителей он его до завтра закрыл. Пока Криббе там обустраивает все, я и выехал навстречу.

— Молодец, — я еще раз хлопнул его по спине. — Поехали быстрее, посмотрим, что за постоялый двор вы с Гюнтером штурмом взяли.

— Да, надеюсь, там найдется парочка смазливых служанок, — добавил Карл Александр, который тоже решил вылезти из кареты. Русского языка он не знал, но мы говорили громко, и он попросил Олсуфьева хотя бы в общих чертах перевести ему наш разговор.

— Да, парочку я видел, — внезапно Румянцев замялся. — Даже не знаю, как сказать, но, у меня небольшой конфуз приключился.

— Что случилось? — я приподнял бровь, глядя на него.

— Эм, в Шверине я встретил девушку, мимолетом, между нами ничего не было, — замахал он руками. — Как я понял, ее с детства готовят запереть в монастыре, и София, увидев, что я ненадолго уезжаю, решила перед постригом отхватить свою порцию скандала. Я выехал верхом, и обнаружил ее в своей карете, когда мы уже были достаточно далеко от Шверина, чтобы вернуться без того самого скандала, о котором я упомянул.

— Господи, Петька, вот это только ты сумел так подставиться, — я покачал головой, прикидывая, как можно минимизировать ущерб. — Кто хоть ее родители?

— А вот в этом и кроется интрига, потому что она только смеется, и говорит, что так даже интереснее, и что я все узнаю в свое время.

— Ну, надеюсь, что я сумею разговорить девицу, — я внимательно посмотрел на Петьку. — Я надеюсь, что она все еще девица?

— Ну конечно, Петр Федорович, что я совсем без мозгов что ли, соблазнять девушку, находясь в такой пикантной ситуации, — Румянцев так искренне возмутился, что я сразу понял, будь его воля, обязательно соблазнил бы. Значит, девица ему приглянулась. Может и не придется слишком напрягаться, чтобы заменить монастырь на вполне родовитого и состоятельного русского графа.

— Ладно, поехали, посмотрим на твою монашку.

Глава 12

В красивейшем дворце Козеля все еще в некоторых комнатах и галереях пахло краской, но это не мешало Ласси расположиться именно в нем, вместе со своими генералами, избрав его в качестве своей зимней квартиры и одновременно штаба российской армии, которая заняла столицу Саксонии без единого выстрела.

Ласси с утра был как на иголках. Уже прошло достаточно времени, чтобы посланные Салтыковым диверсанты с захваченным польским обозом в качестве горячего привета королю Фридриха, должны были вернуться. Но, видимо, что-то произошло, раз о них до сих пор не было ни каких вестей.

Да и армия самого Фридриха с королем во главе где-то загуляла. По всем прогнозам, Фридрих должен был уже с неделю как выйти к Дрездену, но до сих пор прусская армия не появилась на расстоянии трех дней пути, о чем Ласси постоянно докладывали.

За дорогами следили башкиры с казаками, которые в кое-то веки сумели найти общий язык. Во всяком случае, ни о каких крупных стычках фельдмаршалу не докладывали.

А зима приближалась все ближе и ближе. Дни просто летели для отсчитывающего их в нетерпеливом ожидании Ласси. Дошло до того, что фельдмаршал начал замечать, как к нему вернулась старая дурная привычка — грызть ногти, отчего на его пальцах уже не осталось ни одного, которым можно было бы понюшку табака подцепить. Настроение фельдмаршала быстро передалось остальным генералам, и лишь Салтыков не выказывал нервозности, развлекая всех веселыми байками за обедами и ужинами, и напропалую флиртуя с хорошенькими дамами.

Дверь кабинета, в котором Ласси стоял у окна, разглядывая навевающий тоску пейзаж осеннего сада, открылась.

— Прости великодушно, Петр Петрович, но я стучал, да так и не дождался ответа, вот и решил проявить инициативу, так сказать, — в кабинет вплыл Салтыков. Ласси покосился на него и не сумел сдержать неопределенного хмыканья. Он никак не мог понять, каким образом этот франт сумел протащить на фронт все свои камзолы, в которых и на императорском вечере на стыдно было бы появиться. Вроде огромных сундуков никто на отдельных телегах за Салтыковым не тащил. Да, это была та еще загадка, которую безуспешно пытались разгадать все офицеры штаба, но еще ни один даже близко не сумел приблизиться к истинной отгадке.

— Входи, Петр Семенович, чего уж там, — Ласси махнул рукой. — Наверное, я слишком глубоко задумался, и не слышал, как ты стучал. Есть известия?

— От Груздева никаких, как и от пруссака. Зато прибыл граф де Лалли, с бумагами от ее величества Елизаветы Петровны и от маркиза де Стейнвиля. Но ты, Петр Петрович, действительно очень уж плотно в свои мысли погрузился, что даже не услышал, как граф сетовал на дороги и погоду, обвиняя во всем этом, конечно же, англичан.

— Граф де Лалли? — Ласси с удивлением посмотрел на Салтыкова. — Неужели французы очнулись и решили вступить в эту войну? Странно. Вроде бы мы не собираемся нечто грандиозное развязывать, только забрать свое. Или я чего-то не знаю? Может быть, его высочество поделился с тобой своими мыслями по этому поводу?

— Нет, — покачал головой Салтыков. — Его высочество ничего мне не говорил. Может быть, не успел, может быть, и не знал, что события начнут развиваться настолько стремительно. Ведь в тот момент, когда мы только собирались встать на марш, никаких известий ни от французов, ни от австрияков не было. И вот, на тебе, не прошло и полгода, как все внезапно изменилось. Как думаешь, что затребует Лалли за свою помощь?

— Ганновер, — Ласси пожал плечами. Тут даже гадать нечего было. Он прекрасно знал своего соотечественника, нашедшего приют во Франции, так же как он когда-то нашел приют в России. И он знал, что тот будет биться до последней капли крови, если кто-то пообещает ему, что в итоге он сумеет насолить англичанам. — Кстати, граф приехал один? Без своей Ирландской бригады?

— В карете, запряженной четверкой прекрасных скакунов, граф безусловно сумел обогнать свою бригаду, направляющуюся в нашу сторону, — желчно произнес Салтыков и поморщился. — Я не хочу пускать ирландцев в Дрезден. Более того, я вообще никого не хочу пускать из наших возможных союзничков на территорию Саксонии. Мы неплохо здесь разместились, и наши солдаты проявляют прекрасную выдержку и относятся к местным жителям в рамках приличий, особенно это касается женщин. Но пускать сюда орду оголтелых ирландцев... Прости, Петр Петрович, ежели обидел чем, но мы не сможем их держать в узде. Не тот народ, слишком горячая кровь у кельтов. Тем более, что местные жители все-таки больше склоняются именно к нам, как к солдатам ее высочества Великой княгини Марии Алексеевны, которую они знали еще крошкой. То, что Саксония перешла в руки его высочества в качества приданного — ну что же, в жизни случаются и не такие казусы. Но вот войск союзников вряд ли будут терпеть. Именно сейчас, когда армия Фридриха на подходе, нам только народных волнений и бунтов не хватает. Как будто мало тех мерзких картинок, которые пруссаки разбрасывают по селам, где дремучие пейзане верят во что угодно, особенно, если это что-то так талантливо нарисовано.

— А, так ты за тем пришел, чтобы высказаться, — Ласси задумался. — Ну, что я могу сказать, прав ты, Петр Семенович, от первого до последнего слова. И я также, как и ты не хочу усугублять обстановку. Нам еще здесь зиму пережидать потребуется. Не выделять же специальных людей, которые будут следить за местными, чтобы избежать недоразумений. Только вот, что ты предлагаешь сделать?

— Не знаю, — Салтыков нахмурился. — В Пруссию отправить. Вон, пускай к Берлину двигают. Заодно его высочеству подспорье. Мы-то не сможем ему в ближайшее время ничем помочь, нам еще Фридриха сдерживать, как можно дольше.

— Давай не будем забегать вперед, — вздохнул Ласси. — Мы не знаем, какое повеление от ее величества граф де Лалли привез. Вполне возможно, что нам и не придется идти ни на какие ухищрения. Но для того, чтобы все как следует разузнать, нужно с ним встретиться. Где он?

— Я велел разместить графа, затем поспешил сюда, чтобы спросить, когда у господина фельдмаршала появится время, чтобы его принять, — поджал губы Салтыков. Он недолюбливал французов. Пусть это даже был француз ирландского происхождения. Нелюбовь эта пошла еще с Шетарди и Лестока, с которыми у Салтыкова никак не складывалось нормальных отношений. Англичан он недолюбливал из-за Бестужева, с которым находился, нет, не на ножах, но их недовольство друг другом с трудом заставляло держать себя в руках и вести прилично, не опускаясь до оскорблений, хотя бы на публике. К тому же ему жутко не нравился английский посол. Если рассудить, то Петр Семенович довольно терпимо относился лишь к немцам, и произошло это во время затянувшейся ярмарки невест цесаревича, когда он завел много полезных и приятных знакомств с сопровождением благородных девиц.

— Если граф не устал с дороги, то, думаю, что мы с тобой, Петр Семенович, вполне сможем принять его прямо сейчас. Просто первая встреча, обмен первичными любезностями, ничего большего, — примирительно произнес Ласси, видя, что Салтыков пребывал в отвратительном настроении. Получается, что Петр Семенович тоже переживает, только пытается делать вид, что ничего, кроме чисто светских забав его не волнует. Ну не мог же, право слово, приезд графа де Лалли так сильно повлиять на настроение генерала. Тем более, что про цель визита не было ничего пока доподлинно известно, лишь догадки, которые вполне могли оказаться неверными.

Салтыков уже открыл было рот, чтобы выразить свое согласие в своем присутствие при встрече фельдмаршала с графом, как дверь приоткрылась, и внутрь заглянул стоящий на часах гвардеец.

— Господин фельдмаршал, здесь господин де Грибоваль сильно желает, чтобы вы его приняли.

— И что от меня нужно господину де Грибовалю? — Ласси удивленно переглянулся с Салтыковым. Он не ограничивал свободу инженера, который устроил действительно прекрасную линию городской обороны, которая вполне могла бы принести ему много головной боли, если бы пришлось брать Дрезден штурмом. Да и далеко не факт, что ему удалось бы с ней разобраться вообще. Грибоваль сам по себе не представлял угрозы, и нужды определять его в тюрьму, пусть даже вполне комфортную, предназначенную для знатных заговорщиков, фельдмаршал не ощущал.

— Не могу знать, господин фельдмаршал, — гвардеец смотрел на Ласси, ожидая ответа, а Салтыков внезапно с раздражением подумал, что пришла пора придумать какие-то правила общения в армии, чтобы все говорили так, как положено по уставу, а не так, как каждому солдату, да и офицеру хочется. Отсутствие известий от Груздева в последнее время так сильно на него давило, что он начал замечать, что его раздражает абсолютно все вокруг. Иной раз даже пробежавшая по полу мышь топала слишком, на взгляд генерала, громко, о чем он уже не раз высказывался, сопровождая свои высказывания нецензурной бранью. — Так примете, или в шею его гнать?

— Пускай заходит, — кивнул Ласси, которому уже самому стало любопытно, чего же хочет от него этот безусловно чертовски талантливый инженер.

Салтыков в это время удобно устроился в кресле, переплетя пальцы рук, и приготовился наблюдать. Ласси только покосился на него, но приказа покинуть кабинета не отдал.

Дверь распахнулась по всю ширину, и в кабинет зашел одетый, словно собрался на прием к королю, гладко выбритый и чрезвычайно бледный Грибоваль, глубокие мешки под глазами которого говорили о том, что он долго и беспробудно пил, при этом начал он пить задолго до того момента, как войска Ласси вошли в Дрезден.

* * *

Грибоваль плохо помнил те дни, когда армия Ласси подола к Дрездену, он вообще не помнил, что городской совет во главе с бургомистром решили не доводить до разворачивания военных действий на улицах города и просто открыли Дрезден для русских. Их можно было понять. Те части, которые оставил здесь Фридрих, доблестно проиграли превосходящим силам противника, а остатки солдат, вернувшись, начали требовать особого отношения, а также формирования отрядов городской обороны. Вот на это жителям славного города Дрезден было вообще наплевать, ведь и офицеры Фридриха, и стоящая за воротами армия были для них захватчиками. Но даже здесь было одно маленькое «но». Армия Ласси все-таки представляла права мужа их принцессы Марии, а значит, они были немного более близкие, чем оккупанты Фридриха.

Чего Грибоваль не знал, так это того, что и совет, и бургомистра долго и весьма продуктивно обрабатывал парень, которого он сам привез сюда, думая, что тот является слугой его любовницы.

Но ему было простительно всего этого не знать, потому что Грибоваль пил. Он напился в тот самый вечер, когда Ксения уехала. Его честь, своеобразная порядочность и верность Фридриху, которому он не присягал, но с которым у него был заключен договор, вступили в схватку со страстью, которую он, несмотря на прошедшее время, все еще испытывал к этой женщине, и выиграли с минимальным преимуществом. Самое смешное состояло в том, что Ксения поняла его решение остаться в Дрездене, даже, если он в итоге ее потеряет. Поцеловав его в лоб на прощанье, она сообщила, что он знает, где ее найти, и в тот же вечер уехала в Россию. А он запил, и пил до сегодняшнего утра.

Утром ему было уже привычно плохо. Но, протянув руку, чтобы поднять с пола очередную бутылку, Грибоваль внезапно осознал, что больше этого делать нельзя. После чего трясущейся рукой вылили содержимое бутылки прямо в окно, едва не облив какого-то не слишком расторопного прохожего, призвал верного слугу Жерома, велел побрить его, и вообще притащить воды побольше, чтобы привести себя в порядок, а заодно рассказать все новости, которые он благополучно пропустил, находясь в алкогольном тумане.

Жером вознес хвалу Господу, и уже через пару часов Грибоваль сидел с открытым ртом, пытаясь осознать одну вещь: весь его гений оказался совершенно не востребован. А еще закралось подозрение, что Ксения изначально знала, что так и будет. Более того, в его голову внезапно закралось подозрение, что она специально поехала с ним, чтобы убедиться, что он примется строить оборону именно Дрездена, а не Берлин, как изначально планировал, заключая договор с королем Фридрихом.

В похмельную голову Грибоваля ничего больше не приходило, кроме острого желания сомкнуть руки на шейки Ксении, ну, или хотя бы посмотреть ей в глаза. Он прекрасно понимал иррациональность этого желания, тем более, что сомневался, что ему удастся выйти из города, не то, чтобы поехать в Россию. Но, как выяснилось через несколько минут, его никто не охранял, и он мог идти, куда ему заблагорассудится.

Грибоваль тут же велел собрать вещи и заложить карету, но тут снова подняла голову своеобразная порядочность, к которой еще и присоединилась гордость. Он понял, что не может вот так все бросить и направиться в Россию, чтобы придушить Ксению. И тогда в гениальную голову военного инженера, из которой еще не до конца выветрились винные пары, пришла, как ему показалось, гениальная идея.

Войдя в кабинет русского фельдмаршала, он остановился, в нерешительности переводя взгляд с сидящего в кресле господина на второго, стоящего у окна. Он пробыл при дворе Елизаветы не слишком много времени и поэтому понятия не имел, как выглядит Ласси, и кем может быть второй господин. Да и кто этот второй Грибовалю тоже было неизвестно. Решив выйти из положения проверенным способом, он отвесил придворный поклон и произнес.

— Жан Батист Викет де Грибовлаль, к вашим услугам.

— Петр Петрович, скажи, мне одному очень внезапно захотелось огурчиком солененьким захрустеть? — сидящий в кресле господин помахал перед лицом рукой, намекая на густой перегар, который распространял француз. — Что же ты, господин хороший, в таком состоянии перед Петром Петровичем Ласси предстать захотел, да еще и настаивал? — Грибоваль тут же сориентировался и повернулся в сторону того, кто стоял у окна.

— Господин фельдмаршал, как вам наверняка известно, именно я устанавливал линию обороны Дрездена.

— Да, я в курсе, — Ласси кивнул, и Грибоваль поздравил себя, что не ошибся. — Прекрасная система, просто прекрасная. Я, надо сказать, счастлив, что мне не пришлось проверять ее на прочность. Но я, как и граф Салтыков, очень хочу услышать, зачем вы так настойчиво пытались до меня добраться, при это явно пребывая... хм... в расстроенных чувствах?

— Я хочу, чтобы вы взяли меня в плен и отправили в Россию, как своего личного пленника, — выпалил Грибоваль.

— Э-э-э, — только и сумел произнести Ласси, и переглянулся с Салтыковым, выглядевшим столь же потрясенным. — Вы с ума сошли, господин Грибоваль? — решил уточнить он осторожно. Иметь дело с безумцем не хотелось, но Грибоваль был настроен весьма решительно.

— Поймите, господин фельдмаршал, это для меня чрезвычайно много значит, — и Грибоваль отстегнул от пояса шпагу и протянул ее Ласси. Фельдмаршал снова переглянулся с Салтыковым, прося помощи, но тот лишь пожал плечами и развел руками, предлагая старому другу самому решить эту так внезапно свалившуюся на него проблему. — Я прошу вас, господин фельдмаршал, как прославленного воина и дворянина.

— Я не удивлюсь, Петр Петрович, — задумчиво произнес Салтыков по-русски, подозревая, что француз, если и знает язык, то чрезвычайно неважно, — если в итоге выясниться, что виной такому поведению чья-нибудь пара прекрасных глаз. И что господину Грибовалю очень нужно попасть в Петербург. Мы же не знаем, вдруг он получил послание, что любимую замуж насильно выдают?

— Да, я припоминаю какой-то светский скандал при Молодом дворе с участием этого господина, — Ласси внимательно смотрел на француза, который нахмурившись следил и пытался переводить то, о чем они негромко переговаривались. — Но подробностей не помню, увы. Дело было во время путешествия по Российской империи их высочеств. Мда. И что же мне делать? — он отчасти понимал стремление инженера, особенно сейчас, когда город захвачен, но его контракт с Фридрихом все еще не давал ему просто сорваться с места и уехать. В этом плане такое древнее понятие, как личный плен, действительно было выходом. В плену был, что здесь непонятного? За него даже можно выкуп будет запросить. Или же он сам в итоге откупиться. Но выделять людей для сопровождения этого безумца? — Вот что, господин Грибоваль, я могу сейчас объявить вас своим пленником, но вы должны будете дать мне клятву дворянина, что сами прибудете в Петербург, и будете там находиться, ожидая моего возвращения, после чего я и решу вашу судьбу. — Глубоко вздохнув, произнес Ласси. — Только на этих условиях я могу выполнить вашу нелепую просьбу. И да, оставьте шпагу при себе. Она может вам пригодиться в дороге. Идет война, и на дорогах неспокойно.

— Я даю слово дворянина, — Грибоваль повесил оружие снова на пояс и глубоко поклонился. Все формальности были улажены, и он теперь со спокойной совестью мог помчаться за Ксенией, чтобы призвать мерзавку к ответу.

Когда он вышел чуть пошатывающейся походкой, Ласси переглянулся с Салтыковым и она расхохотались.

— Господи, неужели и мы в возрасте этого юнца были такими же идиотами? — вытерев слезы, задал вопрос Салтыков.

— Поверь, Петр Семенович, мы были гораздо хуже, — Ласси был почти на двадцать лет старше графа, но это все же не мешало им дружить и понимать друг друга. — Смех смехом, но теперь нужно выяснить, зачем граф де Лалли продел столь дальний путь, — добавил фельдмаршал разом посерьёзневшему Салтыкову, который вскочил из кресла и направился к дверям, чтобы приказать позвать сюда нежданного гостя.

* * *

На постоялый двор, который Криббе при содействии Румянцева полностью выкупил на сегодняшнюю ночь, мы прибыли уже затемно. По дороге поговорить с Петькой мне не представилось никакой возможности, потому что Карл Александр Лотарингский оказался весьма любопытным типом, который не хотел упускать ни слова. Именно поэтому я снова ехал в карете с герцогом, отослав Петьку, который вернулся в свою колымагу.

— Я краем уха слышал про некое пикантное происшествие, которое произошло с вашим... — Карл Александр замялся, прикидывая, как может обозвать Румянцева. Ничего толком не придумав, потому что не знал истинного Петькиного положения при дворе, закончил как можно нейтральнее. — С вашим офицером. Это может быть довольно хлопотно, на самом деле. была бы это женщина, успевшая к этому времени сочетаться законным браком, никто бы слова ни сказал, и последствия зависели бы лишь от того, насколько муж привязан к паршивке. Но, речь идет о девице благородного происхождения.

— Уверяю вас, ваше высочество, я понимаю, что возможны трудности, — прервал я его разглагольствования.

— Тогда, я надеюсь, вы знаете также, как и разрешить данное недоразумение, чтобы оно никоем образом не повредило нашей общей цели, — хмыкнул герцог. Понятно, для него это лишь забавная сплетня, анекдот, который он будет смаковать в гостиных, когда вернется на родину. А вот для меня — тот еще геморрой. Потому что он прав, была бы это обычная великосветская блядь, которой симпатичная морда Румянцева приглянулась — это был бы один расклад, но, предположительно, девственница, которую ко всему прочему готовят к постригу — это совсем другое дело. Но пока я точно не узнаю всю ее подноготную, особенно, имена ее родителей или опекунов, я ничего не смогу сделать.

— Ваше высочество, я очень прощу вас не нагнетать панику на меня раньше времени. Вдруг все не так ужасно, как мы уже навоображали.

— Да, обычно, в таких случаях, все в итоге становится еще хуже, — кивнул герцог и мы замолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

Криббе встречал меня на улице. Когда я выскочил из кареты, по почувствовал, как ледяной ветер бросил мне в лицо горсть ледяной крупы. Вот только такого стремного изменения погоды нам не хватает для полного счастья.

— Ваше высочество, скорее сюда, — придерживая на голове шляпу крикнул Криббе, распахивая передо мной и заодно перед герцогом Лотарингским дверь постоялого двора.

Мы вошли в теплый зал под завывание ветра.

— Боже, ну что за погодка, — прошипел я, с остервенением стряхивая со шляпы успевший налететь на нее снег.

— К утру она смениться, ваша милость, — я обернулся, посмотрев на угодливо склонившегося передо мной хозяина.

— Откуда ты это знаешь? — я стянул плащ, бросил его в руки Федора, моего личного слуги, который, почти, как и все мое окружение, сам назначил себе эту должность и тут же принялся ее выполнять. Я даже не помню, на каком этапе моей жизни появился этот здоровый угрюмый мужик. Он просто появился и постоянно был рядом, несмотря на свои размеры умудряясь оставаться настолько незаметным, что я порой даже забывал о его присутствии.

— Так старые кости Ганса Фишера никогда его не обманывают, — хозяин улыбнулся и демонстративно потер спину, намекая на свой жуткий радикулит.

— Хорошо бы они и в этот раз тебя не обманули, — я подошел к огромному очагу и протянул руки к огню. В очаге на вертеле жарилась туша поросенка, глядя на которую я почувствовал голод. Надеюсь у него найдется что-то кроме этой туши и обязательной для подобного рода заведений кислой тушеной капусты. Ко мне подошел Петька, молча становясь рядом. — Как ты решил проблему со служанкой для своей монашки?

— Нанял девицу порасторопней, — пожал плечами Петька. — Вы к ней подниметесь, ваше высочество?

— Ты совсем дурак? — я повернулся к нему. — А может мы вдвоем с тобой в спальню к девице завалимся и устроим весьма пикантные игрища втроем?

— Но мы же не будем ничего подобного делать, — буркнул Петька, у которого, похоже, это непростое, не могу поспорить задание, все мозги съело.

— Пра-а-в-да? — протянул я. — А ты докажи.

— Но... — он осекся и хлопнул себя по лбу ладонью. Наконец-то, до этого убогого дошло. — Я не буду бегать, если придется жениться, — он сильно побледнел, но говорил твердо.

— Просто позови ее. Через дверь и очень вежливо. Возможно, тебе не нужно будет идти на подобные жертвы.

Я отвернулся от него и снова уставился на огонь. Все-таки те, кто говорит, что на огонь можно смотреть бесконечно, пытаясь уловить все изменения, которые происходят в поленьях, как меняется на них рисунок, как разлетаются искры, когда полено падает, перегрызенное юркой саламандрой... Во всем этом есть нечто гипнотическое, настолько залипательное, что порой теряется само понятие времени.

— Ваше высочество, позвольте представить вам мою случайную спутницу, — я вздрогнул и мне пришлось даже мотнуть головой, чтобы прийти в себя. Поворачивался я медленно, старательно моргая, чтобы прогнать отблески пламени из глаз.

Господи, Боже мой, Петька, уж лучше бы ты действительно ввалился в какой-нибудь монастырь и умыкнул монашку или послушницу. Я прикрыл глаза. Ее не было на ярмарке невест по вполне понятным причинам, но вот портер я все-таки получил и даже признал нарисованную на нем девушку довольно милой.

— Ради своего святого, ваше высочество, что или кто надоумил вас поставить нас всех в столь жуткое положение? — рявкнул я, когда открыл глаза, яростно глядя на потупившуюся Ульрику Софию Мекленбургскую, дочь действующего герцога Мекленбургского, которой кто-то умный в наследство оставил Рюнский женский монастырь, а ее родичи не придумали ничего другого, как запечь ее туда как управительницу, монашку и будущую аббатису. Я не помню, точнее не знаю, стала ли эта кукла действительно монашкой в той, другой истории, но вот то, что брак с каким-то там графом в данном случае не был вариантом, вот это я сейчас осознавал совершенно точно. И самое главное, я понятия не имею, что сейчас делать.

Глава 13

— Ваше высочество, вы изумительно выглядите, — Мария обернулась и прикусила нижнюю губу, очень сильно пожалев в этот момент, что у нее в руках не было веера. Да и не могло быть его у поручика Преображенского полка, чья форма сейчас красовалась на Великой княгине. А ведь за веером так удобно было бы спрятать смех, который буквально раздирал юную княгиню изнутри. Она была маленькой ростом, поэтому поручик в ее лице выглядел скорее щуплым подростком, а тщательно нарисованные углем усы над верхней губой лишь усиливали этот эффект. И как противоположность ей — высоченный и мощный граф Чернышев в дамском платье. Был уже поздний вечер и, несмотря на обилие белил, на лице «дамы» начала пробиваться щетина, и это выглядело настолько смешно, что Мария не удержалась и все же хихикнула, прикрыв рот ладонью, затянутою в белую перчатку.

— Боже мой, граф, вы не правы, мы все ужасны, — наконец, справившись с собой, ответила Мария. — Вас с женщиной может перепутать разве что столб, и именно этот стол сможет ее величество принять за мужчину.

Они вместе повернулись в ту сторону, где стояла Елизавета. Действительно, никакие ухищрения не сумели скрыть под мужским платьем в высшей степени выдающихся форм императрицы, а ее пышная грудь того и гляди грозила прорвать мундир, так сильно натянув в общем-то прочную ткань.

— А ведь эти жуткие маскарады продолжают устраивать только потому, что кто-то внушил ее величеству, что ей очень идет мундир, — у Чернышева веер был, и граф весьма ловко спрятал под ним промелькнувшее на лице раздражение. — Но, я вовсе не пытаюсь льстить вам, ваше высочество. Вы действительно чудесно выглядите.

— Если бы не вы, граф, боюсь, я не смогла бы вообще посетить этот вечер, — вздохнула Мария, украдкой бросив взгляд на Захара.

Он вернулся из Вены и зашел к ней, чтобы передать письма от сестер, которые не содержали никаких секретных сведений, и их можно было передать и с графом, а не по обычным каналам, которыми, надо сказать, многочисленные родственники Марии не воспользовались еще ни разу. Пребывавшая в панике Великая княгиня, посмотрев на мужчину, склонившегося перед ней, сама не зная почему, вывалила на него свою проблему, заключающуюся в неспособности подобрать карнавальный костюм, шить который просто не было уже времени. Чернышев тогда лишь удивился скудности Молодого двора, и тому обстоятельству, что княгине не к кому больше обратиться, но просьбу выполнил, взяв костюм у приятеля, сестра которого имела схожие с княгиней формы и множество подобных вещей.

— Ну что вы, ваше высочество, это честь для меня помочь вам в такой малости, — и он поклонился, что, учитывая его одеяние, выглядело еще смешнее, чем было до этого. — Но, могу я поинтересоваться, почему у вас так мало придворных?

— Большинство наших людей уехали с его высочеством, — Марии сразу же расхотелось веселиться, и она отвечала ровным, ничего не выражающим голосом. Захар чертыхнулся про себя. Ему же так нравилось смотреть на ее заразительную улыбку, лукавый блеск теплых карих глаз... «Остановись, кретин, что ты делаешь? Найди себе предмет для восхищения попроще», — зло отдернул себя граф, когда осознал, что ему жутко не понравилась смена ее настроения.

— Но, разве у вас не должно быть своей свиты? — задал он, казалось бы вполне разумный вопрос.

— Так уж получилось, что людей к нашему двору принимал его высочество, даже ее величество не имела в этом большой власти. Но вы всегда можете предложить ее величеству утвердить свою кандидатуру в качестве моего камергера, — она снова лукаво улыбнулась и тут же улыбка пропала с ее личика. Мария в мгновение ока превратилась именно в Великую княгиню, мать будущего наследника престола и жену настоящего. Захар обернулся, проследив за ее надменным взглядом и увидел, как в их сторону движется английский посол, который пренебрег правилами сегодняшнего вечера явившись на него в мужской одежде.

— Ваше высочество, — Джон Кармайкл поклонился и уже хотел потянуться к ручке Великой княгини, но вовремя спохватился. — Вы выглядите очень... — он обвел стройную фигурку весьма фривольным взглядом, словно специально останавливая его на обтянутых штанами бедрах. Мария скрипнула зубами и покраснела от ярости, в ответ на такое проявление неуважения к ее положению и титулу. — Вы восхитительно выглядите, просто восхитительно, — наконец, англичанин перестал разглядывать княгиню и нагло улыбнулся ей насквозь фальшивой улыбкой.

— А вот вы, господин Кармайкл, кажется, решили проявить неуважение к ее величеству, раз так демонстративно нарушили ее пожелание видеть всех гостей на карнавале одетыми определенным образом, дабы позабавить ее и друг друга, — процедила Мария. — И я думаю, что вам стоит удалиться, и не продолжать вызывать недовольство ее величества Елизаветы Петровны.

— В моем приглашении на этот праздник пожелание видеть всех гостей в карнавальных костюмах, было представлено именно как пожелание, а не категоричный приказ, ваше высочество. И я решил, что вправе...

— А с каких это пор пожелание венценосной особы перестало приравниваться к приказам? — Мария прищурилась, разглядывая сжавшего зубы посла.

— Я не стану позорить себя бабскими тряпками, — Кармайкл вспылил, но тут же пожалел об этом, потому что в его сторону сразу же повернулось пара десятков голов, включая голову Елизаветы в треуголке с огромным плюмажем. По лицу императрицы пробежала тень, и англичанин понял, что в этот раз все-таки перегнул палку.

— В таком случае, вам лучше удалиться, господин Кармайкл, — Мария вскинула голову, умудряясь смотреть на высокого англичанина сверху-вниз.

— Полагаю, что могу помочь господину послу найти выход, — включился в разговор Захар, подхватив опешившего посла под руку. — Идемте, господин посол, вам определенно нужно глотнуть свежего воздуха, а то, винные пары, похоже, слишком сильно ударили вам в голову.

— Да что вы себе позволяете? — англичанин попытался вырвать руку, но хватка графа Чернышева была поистине стальной.

— Как вам не стыдно, господин посол, противиться воле дамы, — кривляясь, сильным фальцетом пропищал Чернышев, уверенно таща Кармайкла к выходу. При этом он обернулся к Марии и улыбнулся ей так задорно, что княгиня снова ощутила, как кровь прилила к ее щекам, только на этот раз далеко не от ярости.

— Осторожней, ваше высочество, — Мария резко развернулась и столкнулась с вице-канцлером, который сумел подойти к ней настолько близко. Ее покоробила такая вольность, но, если английского посла она еще худо-бедно могла поставить на место, то вот могущественный вице-канцлер был ей пока не по зубам.

— Что вы имеете в виду, Алексей Петрович? — проговорила она ровно, мечтая в этот момент обрести способность своего мужа выводить из себя собеседников, одним своим присутствием.

— Вы можете нажить весьма могущественного врага в лице английского посла, — Бестужев кротко улыбнулся и прямо-таки отческим жестом похлопал Марию по тылу ладони. — Не следует отталкивать его, все-таки я уверен, что Кармайкл хочет вам только добра.

— И почему я в этом сомневаюсь? — Мария высвободила свою руку из рук Бестужева. — Как он может желать кому-то из нас добра, если пришло сообщение об официальном союзе короля Георга с королем Фридрихом? Или мы уже не воюем с Фридрихом?

— Ну, полноте, разве можно назвать эту стычку, в которой ваш супруг хочет отобрать у короля Фридриха ваше приданное, полноценной войной? Думаю, что в скором времени это мелкое недоразумение разрешится к всеобщему удовольствию.

— Я так не считаю, Алексей Петрович, — Мария покачала головой. — Король Фридрих уже доказал, что ни за что не отдаст ни пяди захваченных территорий к всеобщему удовольствию. И господа из Ганновера будут ему в этом всецело помогать. К тому же, кто он такой, чтобы возомнить себе, что может стать личным врагом принцессе Саксонской и Польской, Великой княгине Российской, супруге наследника Российского престола? Или он не просто посол, но еще и кровный родственник короля Георга?

— И все же, ваше высочество, вы должны признать, что Российская империя здесь практически ни при чем. Все видят, что происходит борьба все еще немецкого герцога с прусским королем. Уж извините меня, ваше высочество, но Великому князю пока не удается стать русским по духу, какие бы усилия не прилагала ее величество Елизавета Петровна...

— Это вы меня простите, но я вынуждена буду сообщить ее величеству о том, что вы думаете и какие сплетни распространяете о его высочестве, — Мария сверкнула глазами. — И да, как я посмотрю, вы так же, как и ваш друг из английского посольства решили не выполнять волю ее величества.

— Мне было разрешено ее величеством лично одеваться на маскарады так, как я посчитаю нужным, — Бестужев, казалось, вовсе не разозлился на порывистые слова, вырвавшиеся у Марии. Наоборот, он продолжал улыбаться кроткой улыбкой отца, чье дитя пытается устроить бунт и вырваться из-под отческой опеки. — Что касается вашего желания рассказать о нашем разговоре ее величеству, я думаю, что не слишком вас огорчу, если сообщу, что ее величество прекрасно знает, как именно я отношусь к его высочеству. Я ведь искренне считаю, что, чем скорее в нем проявится кровь его великого деда, тем лучше станет всем нам. Но пока, увы, я этого не наблюдаю. Всего хорошего, ваше высочество, — Бестужев поклонился. — Надеюсь, вы прислушаетесь к моим искренним советам.

— А уж как я надеюсь, что вы никогда больше не будете меня ими облагодетельствовать, — Мария обвела взглядом большой бальный зал. Посредине танцевали несколько пар, и это выглядело очень нелепо, потому что танцоры постоянно путали фигуры, и из-за этого сталкивались друг с другом. Но многим подобное казалось смешным, и очередная «дама» сквозь белила на лице которой уже пробивалась щетина, иной раз делала столкновения специально, чем вызывала дружный смех не только танцующих, но и зрителей. Но Мария не видела в этом ничего смешного. Она отвела взгляд от танцующих и практически сразу нашла ту, которую и выискивала, оглядывая толпу.

Одернув мундир, Великая княгиня решительно направилась к колонне, за которой стояла облаченная в похожий мундир офицера Преображенского полка Анна Татищева.

— Я вас искала, — сразу же сообщила Мария Анне, как только поравнялась с последней.

— Ваше высочество, — Анна начала приседать в реверансе, но тут же спохватилась, уж слишком глупо смотрелось бы сейчас подобное приветствие. — Вы меня искали? Но, зачем?

— Я хочу предложить вам присоединиться к моему двору в качестве моего личного секретаря, — Мария прямо смотрела на зардевшуюся девушку. — Мне надоел тот факт, что вокруг меня находятся преимущественно мужчины и нет даже не единой фрейлины. И, если полноценный двор я не могу сформировать, потому что ее величество обещала его высочеству, что будет утверждать исключительно те кандидатуры, которые он сам выберет, то личного секретаря я вполне могу выбрать самостоятельно. Надеюсь, ее величество проявит снисходительность и отпустит вас ко мне.

— Я буду счастлива, если это произойдет, ваше высочество, — Анна улыбалась совершенно искренне, и Мария, в который раз подумала о том, что это будет правильный выбор.

— Обычно кавалеры приносят освежающие напитки дамам, но, так уж и быть, на этот раз я сделаю исключение, — к княгине и ее будущему секретарю подошла очень рослая дама, держащая в пуках два бокала с легким вином.

Мария посмотрела на графа Чернышева с благодарностью, принимая из его рук бокал. В который раз за вечер пожалев, что у нее нет веера, за которым можно было спрятать покрасневшее лицо.

Волнение юной княгини не ускользнуло от внимательных глаз стоящего у другой колонны Ушакова, который смотрел на нее невольно нахмурившись. Не ускользнуло оно и от пристального взгляда Елизаветы.

— Тебе не кажется, Алешенька, — она повернулась к Разумовскому, который в этот момент пытался открыть веер, что для его огромных ладоней оказалось весьма проблематичной задачей, — что граф Чернышев слишком быстро начал сближаться с Марией?

— Он совсем недавно вернулся из Вены, где до этого благословенного дня о ее высочестве всего лишь слышал, — Разумовскому удалось открыть эту дамскую штучку, но в его огромных руках тут же с хрустом сломалась одна из пластинок. — Вот черт подери, — выругался он, раздраженно бросая веер на стоящий неподалеку столик. — И как вы со всем этим управляетесь?

— Здесь главное практика, Алешенька, и нежность ручек, — Елизавета лукаво посмотрела на своего тайного супруга. — И все-таки, я считаю, что Захар Чернышев непозволительно сблизился с княгиней за столь короткий срок.

— И что вы предлагаете, душа моя? — очень тихо, чтобы его никто не расслышал, спросил Разумовский. — Снова отправить его в Вену? Или куда-нибудь еще?

— Я полагаю, что он показал себя как искусный дипломат, вот пускай покажет себя как искусный воин, — Елизавета, не отрывая взгляда, смотрела на смеющуюся троицу молодых людей возле колонны.

— Вы хотите отправить его на войну? — Разумовский приподнял бровь и принялся разглядывать высоченного, стройного Чернышева. — Говорят, в Вене от разбил немало женских сердец.

— Вот и пускай продолжает разбивать женские сердца подальше от Петербурга, — жестко ответила Елизавета.

— Вы отправите его к Ласси?

— В этом нет ни малейшей необходимости. С Ласси сейчас много надежных офицеров и талантливых генералов. А вот мой племянник находится в весьма спорном положении. Так что, я, пожалуй, доверю ему полк. Нет, три полка. Завтра же передай графу Чернышеву мое высочайшее повеление, принять звание генерала и отправиться с тремя полками к Берлину, навстречу армии Великого князя.

— Он не успеет дойти, — с сомнением проговорил Разумовский и перевел взгляд на Елизавету.

— Это будут его трудности, каким именно образом он сумеет выполнить повеление.

— Как прикажете, ваше величество, — Разумовский склонил голову. — Думаю, что выбор полков все же отложим на завтра, сегодня все-таки праздник, на котором положено веселиться и на время забыть о государственных делах.

— Та прав, Алешенька, — Елизавета похлопала Разумовского по руке. — А не присоединиться ли нам к веселью, что танцующие творят?

— Я только за, — Разумовский хохотнул и положил пальцы на согнутую руку Елизаветы. Но когда они шли к центру бальной залы, он бросил быстрый, задумчивый взгляд на Чернышева, но тут же выбросил его из головы, когда зазвучала музыка и они начали двигаться, стараясь не путать движения, и удавалось это далеко не всегда, что только усиливало состояния безудержного веселья, охватившего и его, и Елизавету.

* * *

— Вот значит каким образом вы, граф, отплатили нам за наше гостеприимство, — звенящий мужской голос вырвал меня из сна, в который я провалился совсем недавно. — Вы не только сбежали, не попрощавшись, но и решили увезти мою сестру для своих низменных утех, невзирая на тот позор, что падет на ее голову!

— Начинается, — пробормотал я, роняя голову обратно на подушку. — Судя по содержанию истерики, это или Фридрих, или Людвиг, один из братанов нашей искательницы приключений на свои девяносто. И хорошо, что не папаша, собственной персоной. С ним было бы сложнее договориться на начальном этапе.

В соседней комнате послышалась какая-то возня, что-тот с грохотом упало на пол, и разобрать слова в невнятном бормотании стало невозможно.

Дверь в мою комнату приоткрылась, и зашел Криббе. Он старался не слишком топать, но, увидев, что я уже не сплю, прекратил осторожничать.

— Ну что там, Петьку уже расчленили, или он еще трепыхается? — поняв, что поспать больше не удастся, я сел, а затем спустил ноги с кровати, принявшись натягивать ненавистные сапоги, которые я считал своим личным наказанием за все свои прегрешения.

— Граф Румянцев сдерживает юного сына герцога, стараясь не причинить ему особого вреда. Вместе с тем, он пытается объяснить принцу Мекленбургскому, что с его сестрой ничего непоправимого не произошло и что ее честь не пострадала, во всяком случае от его рук. — невозмутимо произнес Криббе. Я даже обуваться перестал, глядя на него.

— Как тебе удается строить такие словесные конструкции? — не удержавшись, спросил я, в ответ Криббе только пожал плечами. — И с каких пор то, чем можно совершить непоправимое навсегда опорочив невинную девушку, стало называться руками? — Криббе в этот момент решил попить водички. А я специально выбрал момент, когда он глотнет. Пока подавившийся Гюнтер пытался прокашляться, я окончательно проснулся и теперь плескал себе на лицо водой из таза, раздраженно отмечая наличие щетины. Но бриться сейчас было некогда, надо Румянцева спасать. Петька, конечно, сам виноват, что в подобной ситуации оказался, но у меня не так уж и много друзей, чтобы терять хотя бы одного из них по такому смешному поводу.

— Я могу не отвечать на ваши вопросы, ваше высочество? — Криббе вытер рот рукой и мрачно посмотрел на меня. Я же лишь пожал плечами. — Полагаю, слуг можно не звать, — я лишь неопределенно хмыкнул, продолжая застегивать камзол. Моя одежда постепенно лишалась всего на мой взгляд лишнего, и ее вполне можно было уже надевать самостоятельно, не прибегая к помощи слуг.

— Кого там Петька слегка придушил, что тот даже орать прекратил? — я кивнул на стену, за которой располагалась комната Румянцева.

— Принц Людвиг Мекленбургский, — Криббе вздохнул и протянул мне перевязь со шпагой. — Что вы предлагаете делать, ваше высочество?

— Торговаться, что же еще, — я надел перевязь и поправил шпагу. Ну все, можно и в люди идти. Еще раз провел ладонью по волосам, таким нехитрым образом пытаясь их пригладить, но, плюнув на это гиблое дело, пошел в двери как есть. Все равно зеркала в комнате нет, и оценить результаты своих трудов я не смогу, так чего выеживаться? В конце концов, это принц меня с постели поднял своими визгами, так что пускай теперь на мою растрепанную голову смотрит. — Нам на самом деле очень сильно повезло, что за сестрой и ее коварным соблазнителем отправили младшего брата. Кстати, это дает надежду на то, что сам герцог сделал это намеренно, надеясь на то, что недалекого из-за молодости младшего сына удастся уболтать и как-то выкрутиться из ситуации при полнейшем одобрении принца. Таким образом всем удастся сохранить лицо и сделать вид, что так и было задумано. А раз так, то у меня появляется странная мысль на тему того, что герцог Мекленбургский совсем не будет против мезальянса.

— Какого мезальянса? — Криббе мотнул головой, пытаясь уследить за ходом моих мыслей, которые я спросонья, возможно, доносил не слишком внятно.

— Женитьба графа Румянцева на принцессе Мекленбургской не может быть ничем иным, как мезальянс, — я остановился перед дверью Румянцева и решительно постучал в нее ногой.

— Как вы вообще ее узнали? — буркнул Криббе становясь у меня за спиной.

— Я долго пытался понять, почему такую симпатичную девушку хотят упечь в монастырь, — признался я Гюнтеру. — Но так ничего и не понял про нее. Ведь из всех сведений у меня был всего лишь ее портрет и знание уготованной ей судьбы. В любом случае, девица, похоже, до конца так и не смирилась, иначе, как еще можно объяснить ее выходку?

Ответить мне Гюнтер не успел, потому что дверь в этот момент приоткрылась и в нее высунулась голова Петьки. Увидев, кто стоит перед ним, Румянцев охнул и посторонился, пропуская меня в комнату.

Людвиг Мекленбургский был на вид приблизительно моего возраста, как и большинство немцев он был блондином, и, как и многие блондины обладал довольно невыразительной внешностью. Когда я зашел в комнату, он стоял возле окна и судорожно пытался выдернуть из ножен шпагу.

— Кто вы? — спросил он громко, не оставляя попыток освободить клинок, который почему-то никак не хотел покидать ножен.

— Я, Великий князь Петр Федорович Романов, герцог Гольштейн-Готторпский, — вежливо представился я Людвигу. — Ваше высочество, могу я дать вам небольшой совет? Отстегните ремешок, который удерживает эфес, — Людвиг бросил взгляд на ножны и густо покраснел. После чего и вовсе убрал руку от оружия, уже не пытаясь его достать. — Полагаю, немедленная расправа над мерзавцем Румянцевым ненадолго откладывается? — Людвиг напряженно кивнул, не сводя с меня пристального взгляда. — Отлично. Тогда я спрошу прямо. Что вы хотите за то, чтобы двое влюбленных обвенчались как можно быстрее? Такого, что позволит вашему благороднейшему семейству забыть о всего лишь графском титуле коварного соблазнителя?

— Отказ от прав на монастырь без предъявления компенсации, с получением пятой части стоимости в виде приданного, — выпалил принц Людвиг. По мере того, как он говорил, я чувствовал, как медленно падает на пол моя челюсть. С трудом вернув ее на место, я с изумлением произнес.

— И все?

— Рюнский монастырь очень много значит для нашего герцогства. Поверьте, отец всеми силами старался найти лазейку, которая позволила бы вернуть его в состав герцогства, которое этим безумным поступком бабушки было буквально разорвано, — серьезно провозгласил принц. — Ульрика все равно была для нас потеряна, с тех пор, как ей исполнилось пять лет, так что семья хоть и не с одобрением, но достаточно спокойно примет зятя — графа. Тем более, что граф русский и он увезет Ульрику достаточно далеко, чтобы о ее безрассудном поступке скоро перестали вспоминать.

— Речь не мальчика, но мужа, — я поднял вверх указательный палец. — Гюнтер, найди священника. Граф, пойдите уже разбудите невесту, приступим к исправлению ваших ошибок, а то мы из-за вас итак задержались в этой дыре больше, чем это было необходимо.

Глава 14

Вахмистр Розничий привстал в стременах и внимательно посмотрел вдаль на дорогу, по которой вот уже час не спеша ехал их небольшой отряд. Он был назначен командиром дальнего разведывательного отряда, куда помимо казаков входили еще и башкиры. Они находились в трех днях езды от Дрездена, и в их задачу входило вовремя засечь появление армии Фридриха или дозорных отрядов и немедля сообщить о них вышестоящему начальству. Вступать в схватку, если противник был изначально сильнее, разведывательным отрядам категорически запрещалось. Щипать противника во время марша или даже во время отдыха, когда он разбивал лагерь, было дозволено летучим отрядам тех же башкир, совместно с казаками.

Сначала, услышав такой приказ еще до того, как была пересечена граница Речи Посполитой, ребята зароптали, но их быстро привели к дисциплине. Сделал это сам цесаревич, который тогда приезжал, чтобы провести инспекцию войска. Он велел их всех собрать и построить, а затем выдал на-гора, что они сейчас не за зипунами намылились, что это регулярная армия, и хотят они, или не хотят, а обязаны выполнять приказы, особенно вот такие. Что они, в конце концов, не дети малые, которых только от сиськи оторвали, и за каждым бегать с платочком он не намерен. И что, если он узнает, что по вине кого-то, кто не выполнил приказ, касающийся распределения обязанностей, образовались лишние жертвы в армии Российской империи, то разбираться кто прав, а кто не очень, он не будет, просто повесит всех на ближайшей осине, аки Иуд. И плевать ему будет в этот момент, кто именно перед ним: казак ли, али башкир, да хоть китаец как-то в войсках окажется. Говорил он это все спокойно, ни разу не сорвавшись на крик, да так, что до самого последнего казака дошло, а ведь действительно повесит, чтоб другим неповадно было.

Ну а после, Петр сказал все положенные в таких случаях слова и пожелания, после чего уехал. А чего приезжал, никто так и не понял. Потому что почти бегом пробежался по расположениям частей, по обозам, выслушал доклад Ласси, покивал и уехал. Правда, как говорил потом урядник Поддубный, которому выпало коней для его высочества готовить, шибко хмурился чему-то цесаревич, да размашисто что-то в книгу свою писал, в которой задачи для себя ставил.

Но, как бы то ни было, а душа иной раз требовала размаха. Только приходилось терпеть, с дороги съезжать, лишь кого подозрительного углядишь, да прятаться, так, что не каждый тать сумеет.

Всего было развернуто три линии разведывательных отрядов: в трех днях пути, в двух днях и на расстоянии дневного перехода. И если им, дальним, хоть какое-то разнообразие попадалось, то те, что за ними были, вообще от скуки уже начали с ума сходить.

— Ты тоже что-то заметил, Аким? — к Розничему подъехал башкир и, прищурив свои и так узкие глаза, посмотрел в том же направлении, куда сейчас всматривался казак.

— Да, какое-то движение показалось, — Розничий приложил руку ко лбу, чтобы неяркое солнце не мешало обозревать окрестности. — Ежели ты тоже что-то видишь, то лучше с дороги уйти, да подождать, пока поближе подъедут.

— Земля замерзла уже, пыли нет, плохо видно, — покачал головой башкир и уже собрался отъехать к своим, чтобы отдать соответствующий приказ, как его остановил голос Розничего.

— Айдар, а там, похоже, погоня идет. Шибко быстро скачут, две группы, и одна явно старается в отрыв уйти, но догоняют тоже не отроки, — и тут, словно в подтверждение его слов, вдалеке раздался выстрел. — Что же делать-то? Айдар, что делать будем? — в такой ситуации они оказались впервые. Вмешаться — намеренно нарушить весьма четкий приказ. А ежели там свои сейчас пытаются из ловушки вырваться? Ничего не делать и позволить им погибнуть, или в плен попасть? Потом же даже умыться не сможешь, чтобы морды своей паскудной не видеть.

Айдар Башметов закусил губу. Он уже привык к тому, что все, кто сейчас с ним служит плечом к плечу — это свои. Неважно, какого они роду племени: казаки ли, бывшие крестьяне от сохи, или вообще немцы, коих в армии Российской империи хватало. Тем более, что цесаревич, не делал между ними различий, во сяком случае, между теми, кто воевать за него пошел. А Великого князя башкиры очень уважали, ведь он единственный не просто им что-то обещал, а делал, да со своих ставленников строго спрашивал за каждый сделанный или не сделанный шаг. Он вспомнил, как какой-то ответственный за обеспечение строящихся мануфактур генерал не смог в срок станки завезти. Что-то там англичане, у которых купить их договорились, мутить начали. Так бегал он потом как ужаленный, все ответ Великому князю сочинял, чтобы того он устроил.

И ведь молод еще князь, да только глаза у него старика. Порой казалось, что эти светлые глаза настолько холодные, будто там смертельный лед поселился. Лишь когда взгляд этих глаз падал на юную жену, в них появлялись огоньки тепла. Айдар тогда только головой качал, ох и не повезет врагам князя, если они у него жену отнимут. Почему-то, когда он в Уфе смотрел на молодого цесаревича, то вспоминал башкирскую легенду о Кук-Буре, белом волке, который олицетворял собой холод, метель, ужас и смерть. Вот только смерть не всем, а лишь своим врагам. Тех же, кто доверится ему, Кук-Буре обязательно выведет к земле обетованной, в новую, гораздо лучшую жизнь. Нужно только потерпеть, собрать все свое мужество и шагнуть за ним в круговерть метели. Другие батыры потом говорили, что им на ум тоже белый волк все время приходил, когда они с князем встречались. Айдар точно знал, что женщины уже и подарок готовят князю: ковер на стену, с Кук-Буре посредине, самоцветами выложенным.

— Эй, Айдар, что делать-то будем? — повторил Розничий. Всадники были уже близко и нужно было принимать решение, а башкир словно уснул, зараза.

— Давай с дороги съедем, Аким. Да посмотрим, кто от кого убегает. И, ежели наши это, то помощь окажем, и шайтан с ним, с наказанием. Главное, чтобы собственная совесть чиста была, — тихо проговорил Башметов.

— Дело говоришь, Айдар, — кивнул вахмистр и махнул рукой, давно уже отработанным жестом, означающем, что все должны сей же миг в кустах придорожных укрыться.

И казаки, и башкиры знатными наездниками были. Ни в чем не уступали друг другу, а на коней детей садили прежде, чем те ходить начинали. Так что уговорить своего верного коня лечь на землю и затаиться ни для кого в отряде проблему не составляло. Да и кони уже натренированы были этому фокусу, так что в тот момент, когда в этом месте показался первый всадник, ничто не указывало на то, что здесь вообще был какой-то отряд.

* * *

Олег Груздев пришпорил коня, чувствуя, что тот уже на пределе.

— Потерпи, родной, давай еще немного, — шептал он в прижатое лошадиное ухо. — Они тоже не двужильные, обязательно устанут и оставят погоню. Нам надо только потерпеть немного и оторваться.

Из его отряда в живых осталось четверо, включая и его самого. И он не видел ни малейшего шанса, чтобы уйти. У них даже форы не было никакой, разъяренный Фридрих практически сразу пустил за ними погоню, у которой были вполне четкие указания, живыми гадом, погубивших столько прусских солдат, не брать.

Единственное, что все еще приносило Олегу мрачное удовлетворение — пруссаки так и не смогли распознать в них не поляков. Любым хорошим отношениям Пруссии с Речью Посполитой пришел конец, и это в его авантюрной вылазке было главное. Он вообще не думал, что им удастся покинуть лагерь прусской армии. А ведь у четверых почти получилось добраться до Дрездена. Его побелевшие, потрескавшиеся губы сами собой расползлись в зловещей улыбке.

Позади снова раздался выстрел, и Груздев уже привычно пригнул голову, пропуская над собой пулю. На скаку стрельба у пруссаков не слишком получалась, к тому же они вынуждены были сбавлять скорость, чтобы перезарядиться, и это давало крохотный шанс на возможность оторваться.

Конь начал хрипеть, и Груздев понял, что это конец. Дальше скакать не было никакого смысла, только угробить животное, которое итак много для него сделало. Олег принялся сбавлять скорость, одной рукой вытаскивая пистолет. Просто так он не сдастся и хоть одного, да заберет с собой. Трое казаков, оставшихся от его отряда, мгновенно поняли, что он хочет предпринять и также начали останавливать коней.

Тяжело дыша, словно это они бежали с дикой скоростью, а не лошади, диверсанты переглянулись и кивнули друг другу, прощаясь. Казаки же перекрестились, а один умудрился вытащить крест нательный из-под польского мундира и поцеловать его, чтобы спокойнее на душе было.

Погоня между тем приближалась, уже даже можно было расслышать немецкую ругань. Олег прикрыл глаза и пробормотал короткую молитву, после чего поднял кажущийся таким тяжелым пистолет.

— А я говорю, что это Мишка Зубов, — внезапно раздался приглушенный вскрик из кустов. — Вон смотри, шрам у него на щеке, даже усы не отрастить, чтобы девки не засмеяли. Вот и бриться приходиться так, что за немчуру принимают постоянно.

Один из спутников Груздева повернул голову в сторону голоса.

— Это кто тут меня поминает? Судя по шепелявости... Косой, ты что ли? И еще язык поганый твой никто не вырвал? — он настолько растерялся, что на мгновение забыл про погоню, которую уже было видно невооруженным взглядом.

— Ну точно, Зубов. Аким Васильевич, это точно свои.

— Ну, слава Богу, по коням!

Дальнейшее до уставшего мозга Груздева доносилось с рудом. Словно он спал и видел сон, как из придорожных кустов, на которых уже и листвы не было, поднялся целый отряд всадников, хотя он мог поклясться всем самым дорогим, что, если люди еще с грехом пополам и могли укрыться, то лошади абсолютно точно — нет.

Эти всадники вмиг взяли их в кольцо и оттеснили с дороги, практически сразу же открыв огонь по приблизившимся на расстояние выстрела пруссакам, для которых такое вот практически из воздуха появление неучтенного отряда, оказалось полнейшей неожиданностью.

Через пару минут все было кончено. К Груздеву подъехал молодой вахмистр, и, пристально глядя ему в глаза медленно произнес.

— Вы бы пистолетик-то разрядили, господин хороший. А то ручка дрогнет ненароком, и кого из своих же подстрелите. — Груздев моргнул и перевел взгляд на пистолет, который все еще держал в напряженной руке.

— Вот черт, спасибо, вахмистр, — он благодарил Розничего сразу за все, и за их такое чудесное спасение, да и за пистолет это проклятый. Подняв руку вверх, Груздев выстрелил, разрядив оружие, после чего повернулся к казаку. — Майор Груздев Олег Никитич. Мы выполняли задание генерала Салтыкова. И нам нужно как можно быстрее попасть в Дрезден.

— Раз надо, значит, попадете. Господин майор, а что это на вас за мундир? Больно он на тот, что ляхи на себя надевают, похож, — Розничий прищурился.

— Потому и похож, что польский это мундир, — Олег тряхнул головой. Сейчас, после того, как все почти закончилось, накатила какая-то тоска. Захотелось выпить чего-нибудь крепкого и завалиться спасть, на сутки, не меньше. — Говорю же, мы выполняли секретное поручение генерала Салтыкова.

Розничий, внимательно смотревший на майора, который по возрасту был не старше его самого, кивнул. Ему было знакомо это чувство, которое сейчас испытывал Груздев.

— Вот что, сейчас вы только к лешему на болото сможете уехать. Сколько вас гнали-то?

— Трое суток, или четверо? — Олег протер лицо руками. — Я не помню, мы урывками спали, и ели, только чтобы лошадей накормить и дать им немного отдохнуть.

— Здесь неподалеку село довольно крупное имеется. Даже постоялый двор есть. Косой! — рядом с ними тут же материализовался довольно щуплый казак с роскошными усами и двумя выбитыми зубами, образующими большую щербину, видимую даже, когда тот говорил. Да и говорил он с посвистом, сильно шепелявя при этом. — Проводи майора и его людей в село. Постоялый двор покажи, да дождись, когда они смогут дальше ехать. Дорогу покороче до Дрездена покажешь.

— Слушаюсь, — казак даже привстал в стременах, изображая служебное рвение. Розничий только усмехнулся, наблюдая за ним.

Когда Груздев с остатками своего отряда скрылись из вида, вахмистр спешился. Его примеру тут же последовали остальные члены отряда.

— Давайте-ка пруссаков с дороги утянем, да похороним по-человечески, — и он первым ухватил рослого солдата за ноги, оттаскивая к кустам. Вскоре его примеру последовали и остальные.

Спустя пару часов отряд снова ехал по дороге, а Розничий негромко переговаривался с Башметовым.

— Вот жизнь у людей, не то что наша, — он покачал головой.

— Ты быстро поверил, Аким в слова майора, — башкир покачал головой.

— Да как тут не поверить, ежели я сам ему обозы те грузил, которые они пруссаку прикатили, — Розничий хохотнул. — Да по деревням вот такие срамные картинки мы с ним на пару разбрасывали. Он-то меня с устатку не узнал, но его так шатало, что он и жену бы родную не признал в этот момент. Надо же, а все были уверены, что никто из них не вернется. Везучий майор. Помяни мое слово, еще генералом станет.

— А что за картинки? — башкиры прибыли в войска чуть позже, и поэтому операция с этими картинками прошла мимо него. Розничий, ухмыляясь, сунул ему несколько листов, оставшихся у него. Айдар посмотрел и почувствовал, как его глаза начинают округляться. — Ого, — только и смог он сказать. — А при чем тут барабан? И что здесь написано? — в ответ казак лишь пожал плечами.

— Да кто бы знал? Хотя, его высочество наверняка знает. А я по-немецки не говорю. Зря, наверное.

— Зря, — кивнул Башметов и сунул картинки за пазуху. Очень уж ему хотелось узнать, что на них написано, а для этого нужно было найти того, кто по-немецки понимает. — Получается, армия Фридриха где-то в трех-четырех днях пути отсюда, — проговорил он задумчиво, бросая взгляд на дорогу. — надо бы Кочевому эту новость передать. Пускай летучих поднимает, нечего штаны просиживать. А то на лошадях так ездить разучатся, — Розничий кивнул в знак согласия, и они продолжили объезд своего участка на этот раз без каких-либо происшествий.

* * *

— Ах, ваше высочество, все это так ужасно. Но, кто бы мог подумать, что девочка решится на столь отчаянный шаг, — я гулял по оранжерее с Густавой Каролиной Мекленбург-Стрелицкой вот уже битый час, и все это время она заламывала руки, убеждая, что они вообще ни сном, ни духом. Мол, они даже не знали, что дочурка решила навестить родные пенаты, и... в общем, так получилось.

Я же с тоской думал о том, что еще нескоро попаду к Берлину. А все из-за этой проклятой свадьбы, с подписанием в экстренном порядке наскоро разрабатывающегося договора, в котором Ульрика София отказывается от этого проклятого монастыря в пользу герцогства, и получает взамен в качестве приданного десять тысяч золотом. К счастью, моя армия слабо зависела от всех этих брачных игр и бравым маршем в настоящее время уже пересекала герцогство, имея все шансы успеть к столице Фридриха раньше, чем туда доберутся австрийцы.

Похоже, речь уже не шла о том, чтобы прийти туда вперед законного владельца. Мы и так успеваем. Сейчас нужно было сделать это раньше, или, в крайнем случае, одновременно с союзничками. Тем более, что принц Карл Александр Лотарингский свинтил к своей армии прежде, чем я сумел его остановить, витиевато рассыпавшись в заверениях дружбы и всего самого-самого.

Да еще и перед тем, как мы заехали в Шверин, меня догнал гонец, посланный Фридрихом Вильгельмом, и передал послание от наместника в моем герцогстве. В послании было сказано, что Фридрих Вильгельм не сумел более удерживать посланника короля Фридриха ко мне, и однажды слегка отвлекся на текущие дела герцогства. В это время Герхард фон Дюваль протрезвел и сбежал, о чем безутешный сын, потерявший недавно отца, меня и извещает. Это было нехорошо. Настолько нехорошо, что я аж вспотел. Тем более, что Дюваля, в отличие от меня ничего по дороге не сдерживало, и он мог мчаться к своему господину, подняв все паруса. Ему ведь не надо было женить так некстати подставившегося Румянцева.

Вообще сложилась интересная ситуация. Будь Фридрих Вильгельм-старший жив, тому же Дювалю было бы гораздо проще с ним договориться, чем младшенькому. Потому что, в отличие от отца, теперешний наместник никакого ностальгического пиетета к королю Фридриха не питал, напротив, обвиняя того во всех своих горестях, как истинных, так и мнимых. И, что немаловажно, именно сейчас он мог вполне достойно выдать замуж свою сестру, и дать образование младшему брату, да и самому выгодно жениться, если уж на то пошло. Всего этого они были лишены, служа королю Пруссии. И Фридрих Вильгельм категорически отказывался терять свое теперешнее положение. Более того, он мне признался, что, если бы до этого дошло, то его отец, скорее всего, действительно стал жертвой кабана, или заяц бы на охоте отчаянно отстреливался. Вариантов было бы много. Да, он, как любящий сын потом рыдал бы и рвал на заднице волосы, но не позволил бы папанделю разрушить то, что они вместе с таким трудом в итоге создали.

К счастью, идти на такой грех, как отцеубийство, Фридриху Вильгельму не пришлось. Его отец очень сильно болел. Он знал, что дни его сочтены еще в то время, когда они лишились дома в Берлине. Именно поэтому он пошел на сделку со мной, тем более, что в тот момент герцог совсем не предавал своего сюзерена короля Фридриха. Он просто обеспечивал будущее своей семьи. Умер герцог в своей постели за три дня до того момента, как в Гольштинию приперся Дюваль. Умер не страдая, пройдя все положенные процедуры, в окружении родных и близких.

Так что посланник Фридриха опоздал, и теперь только Богу известно, куда он рванет жаловаться на мальчишку, который так виртуозно ушел от возможных переговоров. Точнее, на миньонов этого мальчишки, которые, безусловно, все и провернули. О том, что в Европе, да и частично в России до сих пор считают, что я играю под дудку Криббе, Румянцева, Ушакова, и черт его знает, кого еще, было мне известно, и я не собирался бегать и разубеждать в данной теории всех и каждого. Вот еще. Пускай мышку сами ловят и разбираются, что и как в моем окружении происходит.

— Ваше высочество, ну скажите хоть слово, — снова заломила руки Густава Каролина.

— Мне абсолютно нечего добавить, ваше высочество, — я постарался улыбнуться как можно мягче. Чтобы моя улыбка была именно улыбкой, а не оскалом. — Я все прекрасно понимаю. И то, что Ульрика София внезапно осознала, что жизнь в монастыре ей не подходит, кстати, мои комплименты вашему художнику, портрет оказался весьма похожим на оригинал, — я ведь тогда запомнил ее, потому что художник сумел передать огонек страсти и намека на бунт в глазах юной герцогини, которой была уготована такая незавидная участь. Помниться, я еще подумал, что сочувствую ей, потому что девочка явно не смирилась и вполне способна выкинуть что-нибудь этакое, что точно вгонит в ступор все ее семейство. Вот только я не ожидал, что сам окажусь в эпи центре ее выходки. — Я все понимаю, правда. — Я остановился, и улыбка сошла с моего лица, словно ее смыли. — Я только одного никак не могу понять. Где ваш муж, ваше высочество?

— Что? — она явно не ожидала, что разговор свернет в эту сторону.

— Где его высочество Кристиан Людовик? Почему я постоянно встречаюсь с вами, с вашими сыновьями, но еще ни разу мне не удалось переговорить с самим герцогом? — герцогиня нервно облизала губы и раскрыла веер, чтобы спрятать за ним свою растерянность. — Поймите меня правильно, ваше высочество, мне чрезвычайно приятно ваше общество, и я действительно наслаждаюсь вашей компанией. Но мне сейчас нужно очень сильно спешить, а его высочество, словно специально, делает все, чтобы задержать меня в Штелине.

— Его высочество на охоте, — пролепетала герцогиня. Спорить с человеком, войска которого именно в этот момент находятся на территории твоего герцогства, по меньшей мере, глупо, и она прекрасно это понимала. Тем более, что само Мекленбургское герцогство не могло похвастать хоть какой-нибудь достойной армией. — Наверное, слишком много дичи вскружило его голову.

— Прекрасно, — я кивнул. — Надеюсь, ваш сын Фридрих знает, где именно предпочитает охотиться его отец, и составит мне завтра компанию в нелегком деле его поиска?

— Да-да, конечно, ваше высочество. Это будет честью для Фридриха.

— Вот и отлично. Тогда разрешите мне лишить себя вашего прекрасного общества, мне нужно приготовиться к охоте, — поклонившись герцогине и обозначив поцелуй на ее ручке, я развернулся и вышел из оранжереи.

Возле дверей, подперев спиной стену и сложив руки на груди, ждал Гюнтер.

— Что-нибудь удалось выяснить? — он оторвался от стены и пошел рядом со мной. при этом Криббе хмурился, что-то обдумывая. — Почему они так все затягивают?

— Потому что Дюваль нас опередил. Как я понял, он просил у герцога дать ему время на то, чтобы получить дополнительные инструкции от Фридриха, — как обычно Криббе говорил коротко и по существу. Я чуть слышно выругался. Только этого мне не хватало. — Вы не могли бы куда-нибудь завтра уехать ненадолго? — от внезапности вопроса я даже споткнулся.

— Я завтра как-раз еду на охоту в компании наследника искать его неуловимого отца, — медленно ответил я Криббе. — А почему ты вообще про это заговорил?

— Потому что я вызвал Дюваля на дуэль, — просто ответил он. — Дуэли запрещены. Но, если поблизости не будет никого, кто мог бы нам ее запретить, то вполне даже разрешена, — Криббе скупо улыбнулся.

Я долго смотрел на него не мигая, затем медленно кивнул.

— Хорошо, что ты меня предупредил, и этот финт не стал для меня огромным сюрпризом, — он снова криво улыбнулся, а в его глазах я прочитал смертный приговор прусскому посланнику. Вот только, не слишком ли Криббе самоуверен? Нет, я знаю, что он потрясающий фехтовальщик, но я ничего не знаю о Дювале. Вдруг он не хуже? — Гюнтер, будь, пожалуйста осторожен, и, удачи. — После этого мы пошли к выделенным моей свите и мне апартаментам молча, потому что пока не о чем было говорить.

Глава 15

— Вице-канцлер к ее императорскому величеству, — лакей пропустил Бестужева в малую гостиную, в которой расположилась в это утро Елизавета, и закрыл за ним двери.

Елизавета поморщилась. Где только набирают прислугу, которая не может даже правильно доложить о прибытии?

— Напомни мне, Алексей Григорьевич, спросить Шепелева, где он слуг набирает, — Елизавета повернулась к сидевшему после нее и державшему моток шерсти Разумовскому. Сама императрица изволила заняться рукоделием, и сматывала тончайшую шерсть в клубок. Обычно на таких вот клубках ее попытки заняться самым женским делом в мире заканчивались. Никто из тех, кто знал Елизавету Петровну, не смог бы припомнить, когда она сделала хотя бы один стежок. Вставленная в пяльцы материя долгое время оставалась девственно чистой, пока ее не заменяли на новую, которую ждала та же участь.

— А что не так в слугах? — Разумовский таких нюансов не понимал, или делал вид, что не понимал. Раньше Елизавету это смешило и даже умиляло, но все чаще она замечала, что такие вот, казалось бы, мелочи со стороны ее тайного мужа, начали ее раздражать.

— Неужели сложно запомнить, как нужно представлять посетителя? — Елизавета раздраженно швырнула клубок в корзину. — Он бы еще просто втолкнул Алексея Петровича сюда, чтобы тот сам себя представил. — Разумовский ничего не ответил, лишь снял с рук шерсть и аккуратно уложил ее к клубку.

Он сомневался, что тот же обер-гофмаршал Шепелев знал всех слуг и тем более сам их подбирал. В последнее время Алексей Григорьевич начал замечать, что Елизавета часто злится без причины, становясь раздражительной и нервной. Понять причину такого ее настроения он не мог, и, соответственно, никак не мог помочь ей, что очень его напрягало. Он не стал ей напоминать, что она сама год назад отменила все полагающиеся церемонии, сократив представление до минимума, когда дело касалось не увеселения, а государственных дел. Молча встав, он отошел за кресло Елизаветы, где занял место, которое занимал уже столько лет, предоставив императрице обрести иллюзию, что она разговаривает с вице-канцлером тет-а-тет.

— Я не припомню, что мы должны были сегодня встретиться, Алексей Петрович, — Елизавета наконец обратила внимание на Бестужева, который терпеливо дожидался, когда же до него дойдет очередь. — Какие вопросы мы с тобой забыли обсудить не далее третьего дня?

— О, ваше величество, сегодня я пришел вовсе не дела обсуждать, а по просьбе старого друга. Английский посол лорд Кармайкл крайне обеспокоен тем обстоятельством, что его аудиенция с вашим величеством уже трижды откладывалась. Он находится в недоумении и горести. Кроме того, он очень обеспокоен состоянием здоровья вашего величества, и был очень удивлен, когда я заверил его, что вы просто пышете здоровьем и красотой, — Бестужев глубоко поклонился, а, когда выпрямился, то приложил руки к сердцу, подтверждая свои слова. Елизавета же поджала губы в ответ на его ничем неприкрытую лесть.

Она переносила даты аудиенции, ссылаясь на плохое самочувствие. Теперь надо было объяснять, что она не хочет с ним встречаться. Просто не хочет и все тут. Да и доклады Ушакова про роль Ганновера в войне, которую сейчас вела Российская империя с Пруссией, делали свое дело. Елизавета просто пока не могла четко ответить, какой именно политики она собирается придерживаться с Англией в будущем. И до тех пор, пока это не произойдет, с послом Кармайклом она встречаться не собирается. Разве что в неофициальной обстановке. А это было возможно только на Новогодних гуляниях, когда была запланирована Большая охота. Да еще и Бестужев, который решился спрашивать у нее что-то по этому поводу. Как он вообще посмел пытаться решать за нее, с кем ей встречаться и когда. Она почти всю свою жизнь провела в условиях, когда ею вертели как куклой, кто во что горазд. И сейчас она не позволит собой командовать никому, тем более вице-канцлеру, который и так умудрился почти впасть в немилость.

— Алексей Петрович, меня весьма впечатляет ваша преданность дружбе, но высочайшие переговоры с иноземными послами вас ни в коем случае не должны беспокоить, — медленно произнесла Елизавета ледяным тоном, от которого в обоих присутствующих в комнате мужчин по спине пробежали полчища мурашек. Уж лучше бы она просто накричала на Бестужева. Тогда был бы шанс на то, что императрица скоро отойдет и все будет как прежде. Такой же тон надежду на подобный исход не давал. — Однако ты можешь передать, как друг, что Кармайкл может увидеть меня на охоте. И, ежели звезды будут ему благоволить, мы перекинемся с ним парой словечек, вот так запросто, как бывалые охотники. А теперь ступай, Алексей Петрович, ступай. Ты человек занятой, как ни крути, а дел много тебе Отчизна поручила. Не смею боле задерживать. — Бестужев выскочил из гостиной сразу же, как только Елизавета взмахнула рукой.

В соседней комнате было более многолюдно. Фрейлины, кавалеры, практически весь двор был предоставлен самому себе. Но никто и не думал расходиться по своим делам, потому что каждый мог совершенно внезапно понадобиться Елизавете.

Бестужев остановился рядом с упомянутым Елизаветой обер-гофмаршалом Шепелевым.

— Скажи мне, Дмитрий Андреевич, что в последнее время происходит с ее величеством Елизаветой Петровной? — спросил Бестужев у Шепелева.

— Хандра, Алексей Петрович. Ее величество изволит хандре предаваться. Уж не знаю, что тому виной, но настроение Елизаветы Петровны не поднялось даже тогда, когда ей вести о взятии Дрездена гонец доставил, — Шепелев с философским видом поправил парик. При дворе Елизаветы парики все еще были в ходу, не то что при Молодом дворе. Бестужев привычно скривился вспомнив наследника. Вот где ни стыда, ни совести. Кавалеров, да и самого Великого князя скоро будут с прислугой путать. Какой позор перед иностранными послами.

— И в чем причина такой хандры? — Бестужев буквально кожей чувствовал, что его время проходит. Что еще совсем немного, и его попросят посетить дальнее поместье, в котором, вроде бы, дела не слишком хорошо идут. И это будет в лучшем случае. В худшем же, Ушаков с радостью возьмется за него, а очутиться в застенках Петропавловской крепости вице-канцлеру очень не хотелось. И ведь он даже не знал причин недовольства им Елизаветой Петровной, вот что было самое обидное. В его противостоянии Лестоку и Шетарди была хоть какая-то видимость благородных интриг, хитросплетения которых доставляли ему удовольствие. Что происходило сейчас, он никак не мог понять и это его беспокоило. А ведь дошло до того, что извечный противник Бестужева — Александр Румянцев с головой ушел в этот, прости Господи, срамной журнал, и на него вовсе перестал обращать внимание. Да еще и какое-то тайное общество объявилось. Вон сколько мужчин кольцами особенными светят. И вроде бы и не делает это общество ничего особенного, даже часто не собирается, а недавно сиротский дом был открыт, под патронажем Ушакова. Якобы на пожертвования открыт, только вот почему-то никто не помнит, когда пожертвования эти собирали. Да и других странностей полным-полно будет.

— Не знаю, Алексей Петрович, вот те крест, не знаю. Говорят, что нездоровится матушке Елизавете Петровне. Просто она крепится, вида на людях не подает. Как бы чего не случилось, упаси Господи, — и Шепелев перекрестился, поглядывая на дверь в гостиную, где Елизавета хандрила в одиночестве. Ну не считать же полноценной компанией одного-единственного Разумовского.

— Да, похоже, что так оно и есть, — кивнул Бестужев и направился к выходу. Ему предстоял непростой разговор с чересчур обидчивым англичанином, которому нужно будет объявить, что никаких встреч с английским посольством у императрицы до Нового года не запланировано.

* * *

Турок зашел на постоялый двор и принялся отряхивать со шляпы снег.

— Что за погодка, просто жуть несусветная, — он бросил шляпу на стол. — Эй, хозяин! Ты вообще жив? — Ему никто не ответил, и Турок обернулся к угрюмому немцу, сидящему за столом в углу.

Немец с мрачным видом пил пиво, поглядывая в окно. Ему нужно было ехать, чтобы передать срочную депешу лорду Кармайклу, но проклятая погода спутала все его планы. И ехать-то было уже недолго, меньше дневного перехода осталось до Петербурга, и тут такая неприятность. Он уже успел много раз проклясть и Россию, и погоду, и самого английского посла, к которому король Фридрих велел нестись так, словно дьявол на пятки наступает. Да еще и нужно было депешу тайно передать. Депеша была зашита за подкладку его камзола и называлась депешей для пущей важности. Это был крошечный листок бумаги, настолько маленький, что его не смогли бы найти все агенты Тайной канцелярии, если бы решили его обыскать.

В этой таверне кроме скучающего хозяина не было ни души. Гонец был единственным посетителем, которого пурга застала в пути. Он проехал путь от Саксонии почти до Петербурга и как только пересек границу с Россией, погода начала резко портиться. Фриц фон Майер счел бы это дурным знаком, но, к счастью, он уже пару раз побывал в этой варварской стране, чтобы уже ничему не удивляться.

— Вечер добрый, господин хороший, — Майер поднял голову на молодого русского, сразу же опознавшего в нем немца и заговорившего на его родном языке. — Вы случайно не знаете, хозяин этой дыры не пошел кончать жизнь самоубийством?

— Эм, насколько я знаю, нет. Он сейчас на кухне, готовит что-нибудь съедобное, — Майеру было скучно, и он решил, что ничего криминального не случится, если он немного поболтает с незнакомцем.

— Сам? А куда дворовые делись? — Турок удивленно огляделся по сторонам.

— Насколько я понял, они с утра в церковь уехали в ближайшую деревню, но эта жуть на улице застала и их врасплох, поэтому хозяину приходится все делать самому, пока они не вернуться.

— А, ну разве что так, — Турок хмыкнул про себя и указал рукой на стул, стоящий напротив Майера. — Вы позволите?

— Почему бы и нет, — пожал плечами Майер. — Господин...

— Ломов, — Турок сел за стол и вытянул в проход свои длинные ноги. — Андрей Ломов.

— Франц фон Майер, — представился немец в ответ. — Господин Ломов, вас, я полагаю метель тоже застала врасплох?

— Не то слово, — Турок махнул рукой. — А я еще и как назло верхом решил поехать. Думал, что меня с седла сдует. Пришлось помогать мальчишке-конюху коня в конюшню увести. Эй, хозяин, мать твою! — заорал он уже по-русски и стукнул кулаком по столешнице.

— Тутучки я, ваша милость, — в зал выскочил невысокий плотный мужик, обильно присыпанный мукой. Даже в бороде была мука, а на щеках белые следы выпачканных в муке пальцев. — Скоро все будет готово.

— А ты что же, решил морду с волосьями напудрить, да слегка переборщил? — Турок удивленно разглядывал хозяина.

— Да что вы, ваша милость, как можно? Это от великого рвения запылился, не иначе.

— А куда же ты повариху дел? — Турок не мог сдержать ухмылки.

— Так ведь вся прислуга — родственники. Отпросились в церковь, бабка у них померла, проводить, значица. Ну как тут не отпустить, что я зверь что ли? Да и посетителей не было вовсе. А тут пурга налетела. Ведь с утра в небе ни облачка, и раз — светопреставление целое, — хозяин попытался вытереть руки о штаны, но только еще больше замарался. — А вы что-то хотели, ваша милость? А то мне за горшками следить надобно.

— Вина тащи. Только хорошего, — Турок подбросил вверх серебряную монету, которая как по волшебству исчезла в руке хозяина. — Смотри у меня, не вздумай кислятину какую подсунуть.

— Как можно, ваша милость, — хозяин так достоверно изобразил оскорбленную невинность, что Турок не выдержал и захохотал.

Майер понимал через слово, о чем говорил его случайный знакомый с хозяином и оттого хмурился все сильнее.

— Сейчас принесут вино, — Турок потянулся и посмотрел на немца. — Составите мне компанию?

— Я бы хотел сохранять ясную голову, чтобы продолжить путь, как только метель успокоится.

— Боюсь, что это произойдет не скоро, — покачал головой Турок. — До утра точно погода не восстановится. А мы с вами оказались, похоже, единственными неудачниками, попавшими в сети стихии.

— Да, похоже на то, — Майер отодвинул в сторону кружку со скверным пивом. — Вы правы, господин Ломов. Раз уж выпал случай отдохнуть, хоть и такой непредвиденный, то, почему бы им не воспользоваться. Тем более, что вы угощаете, — он хохотнул и непроизвольно дотронулся до того места на камзоле, где под подкладкой находился весьма ценный клочок бумаги. Турок проследил за этим движением быстрым взглядом и отвел глаза до того момента, как Майер увидел его заинтересованность.

— Да, я угощаю, — Турок широко улыбнулся. С этой метелью ему просто несказанно повезло. Потому что это был тот самый шанс выяснить, что же везет гонец Фридриха англичанину, не привлекая внимания.

* * *

Только когда мы пересекли границу Пруссии, я выдохнул с облегчением. Честно говоря, мне уже начало казаться, что мы никогда не покинем Мекленбург. Что мы застряли в герцогстве навечно, во всяком случае до Нового года.

Все дело в том, что герцог решил уйти от всех возможных проблем, связанных как со мной, так и с королем Фридрихом, очень банальным способом — он спрятался. Спрятался Кристиан Людвиг очень качественно и, как оказалось, надежно. Во всяком случае, искали мы его вместе с обеспокоенным сыночком двое суток. Зато я сумел оценить комфорт герцогского охотничьего домика, в котором мы с Фридрихом были вынуждены заночевать. Искали мы его совсем не в том месте, где герцог спрятался. Его дети, жена и почти вся челядь твердо были уверены, что он уехал поохотиться, чтобы нервы успокоить. Наверное, это все-таки соответствовало действительности. Вот только уехал он охотиться совсем не на ту дичь, что водилась в лесах герцогства.

Нашли мы его в итоге у любовницы, весьма привлекательной и соблазнительной девицы на окраине Шверина, где было целое любовное гнездышко свито. Глядя на фройлян Хельгу, я в чем-то понимал герцога, потому что одетая полупрозрачных пеньюар нимфа на пару мгновений заставила меня забыть обо всем на свете, и думать только о том, как бы половчее семейство Мекленбургов выпроводить отсюда, чтобы остаться с ней наедине.

Но приволочь достопочтенного отца семейства домой — это было еще полбеды. Самой настоящей проблемой стало то, что нам с трудом удалось найти священника, который согласился обвенчать Петьку с Софией. А все потому, что они, к разным конфессиям принадлежали. Вот никогда это особой проблемой не было, а в этом мерзком герцогстве вдруг поднялось во весь рост. Дело сдвинулось с мертвой точки, когда я, доведенный до белого каления, заявил, что немедленно возвращаю сюда в Шверин полки, и объявляю захват герцогства. А потом, пользуясь произволом захватчика, попросту запрещаю лютеранство на территории конкретно этого гадюшника. Вот тогда все, наконец-то, зашевелились.

На этом фоне дуэль, на которой убили посланника Фридриха, попросту забылась. Зато я начал искренне сочувствовать новоявленной графине Румянцевой. Как же я ее понимаю. Тут не просто в карету к симпатичному русскому парню залезешь, тут и в кровать запрыгнешь, лишь бы свалить из этого дурдома, желательно подальше и навсегда.

Мы настолько задержались в Шверине, что никак не могли догнать мою армию, которая, по моим расчетам уже должна была подходить к Берлину. Невольно вспоминалось письмо Луизы Ульрики, в котором она предупреждала меня о привычке Кристиана Людвига менять решения по несколько раз на дню. Кстати, давненько я от нее не получал писем. Но, наверное, это к лучшему. Все-таки Фридрих ее брат, а это что-то, да значит.

— Ваше высочество, впереди конный отряд, — я моргнул, прогоняя сонную одурь. Проснулся от того, что карета остановилась, но в себя окончательно так и не пришел.

— Что за отряд? — я вышел из кареты и теперь сам видел приближающихся всадников. Их было меньше, чем нас, но небольшое количество не исключало диверсий, поэтому Михайлов очень ненавязчиво оттеснил меня в сторону, закрывая своим мощным телом.

— Вроде наши, но мундиры-то можно любые нацепить, — проговорил Михайлов, слегка напрягшись и положив руку на рукоять пистолета, который был у него за поясом.

— Эй, остановитесь и представьтесь! — раздался голос Наумова, который непонятно каким образом очутился в моей свите. Вроде я его из Киля не отзывал, и его полномочия другому не передавал. Хотя, может и отзывал. Я в Киле много чего в горячке наговорил, а, зная Наумова, легко можно предположить, что некоторые мои слова он воспринял как приказ, который поспешил исполнить, пока я не опомнился и не вернул все как было. Теперь-то поздно что-то менять, и можно уже не шухариться.

— Полковник Чернышев Захар Григорьевич, — всадники остановились и теперь один из них объяснял, какого черта они скакали практически нам наперерез. — Прибыл по приказу ее величества Елизаветы Петровны с подкреплением.

— То есть, ее величество считает, что такого подкрепления вполне достаточно в войне с Фридрихом Прусским? — я вышел из-за спины Михайлова и удивленно рассматривал четырех офицеров во главе с тем самым Чернышевым. Я его, кстати, узнал. Он меня встречал в Риге, когда меня везли в качестве подарка тетке. — Однако. Я, конечно, был уверен, что ее величество очень неординарный человек, но почему-то не думал, что до такой степени.

— Нет, ваше высочество, вы не так поняли, — Чернышев спешился, поклонился и принялся объяснять. — Наши полки благополучно соединились на подступах к Берлину, а я поехал вам навстречу, чтобы внезапное пополнение не вызывало вопросов.

— Вот это как-то больше похоже на правду, — я разглядывал высокого с хорошей фигурой бойца красивого Чернышева. — Вы быстро приехали. Как вам это удалось?

— Кавалерия обычно быстрее передвигается, нежели пехота, — просто ответил он. — К тому же нас очень быстро попросили покинуть территорию Польши. Я, если честно, в растерянности, что послужило тому причиной. — Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть что-то типа: «Ты послужил причиной. Понятовский, как только тебя увидел, а особенно увидел, как на тебя смотрит его женушка, скорее всего, был готов изобрести паровоз, чтобы выбросить тебя побыстрее из Варшавы». Ничего подобного я, разумеется, не озвучил.

— Понятия не имею, что могло послужить причиной такого вопиющего отсутствия хоть какого-то гостеприимства. А, если учитывать откровенную помощь нашим врагам, боюсь, что Речь Посполитая готовит нам подложить огромную свинью, в виде предательства.

— Вот как, — Захар только покачал головой. — Думаю, что этот момент лучше держать в голове, дабы потом не удивляться, если Понятовский все-таки захочет всадить нам нож в спину.

— Надо сказать, очень верное замечание, — я кивнул и сунул руки в карманы. — Холодно, черт подери.

— Зима близко, — он сказал это так, что я едва сдержался, чтобы не заржать. Слишком уж много ассоциаций из моей прежней жизни вызывает данная фраза.

— Так говорите, полковник, армия уже на подступах к Берлину? — он кивнул. — И скоро мы ее все-таки нагоним?

— Да, ваше высочество, именно так, — Чернышев замолчал, я же на пару минут выпал из реальности, обдумывая сложившуюся ситуацию. Когда я снова включился в разговор, все мои офицеры смотрели на меня, ожидая, что я скажу.

— Хорошо. Тогда у меня только один вопрос, мы будем ждать австрийцев, или попытаемся взять Берлин своими силами?

Глава 16

Станислав Август Понятовский король Польши и Великий князь Литовский с раздражением смотрел на своего собеседника. Карл Фридрих фон Шольц сидел в кресле напротив короля и чувствовал себя вполне вольготно. Молодой и наглый он был выбран королем Фридрихом в качестве посланника к Понятовскому именно за молодость и наглость.

Пруссия не вела с Польшей переговоры, она пыталась диктовать условия, и у Шольца прекрасно получалось передать настрой своего господина, до крайней степени взбешенного терактом, устроенным непонятыми поляками. В том теракте погибло много славных прусских солдат. К тому же при мощном взрыве полегло множество лошадей и орудий, которые хранили в центре лагеря, именно из соображений безопасности. Фридрих был настолько взбешен, что готов был плюнуть на Саксонию и развернуть армию в сторону подконтрольной ему Силезии, чтобы вторгнуться в конечном счете в Польшу. И лишь совместные усилия четырех генералов помогли Фридриху успокоиться и продолжить поход на захваченный Ласси Дрезден. Все это Щольц с непередаваемым энтузиазмом озвучил польскому королю, к которому не испытывал ничего, кроме презрения.

— Я не понимаю, что вы от меня хотите, барон, — сухо проронил Понятовский, в который раз удивляясь самому себе. Что заставляло его сидеть здесь и выслушивать завуалированные оскорбления этого заносчивого пруссака? Он сам не понимал, что же им двигало. Зачем он поддался на уговоры жены и послал этот злосчастный обоз Фридриху? Чего он хотел этим добиться? Обезопасить Польшу? От кого? Ведь сейчас Елизавета уже наверняка знала о его маленькой шалости, и последствия, которые ждали его самого и его страну, совсем не впечатляли внука Казимира Чарторыйского. Теперь еще и это недоразумение с обозом, которое поставило его невольно в пику еще и с Фридрихом Прусским. Да, не слишком хорошо он начал свое правление, и уже выслушал много лестного и хорошего от тех же Чарторыйских, с которыми считаться приходилось каждому польскому королю.

— Я всего лишь хочу, чтобы ваше величество разъяснил, почему в присланному вами обозе оказались те бомбы, которые так нехорошо взорвались, — Шольц скупо улыбнулся. — Также я, по настоянию его величества короля Фридриха, прошу предоставить нам капитана коронной кавалерии Бориса Шиманского, над которым его величество хочет устроить суд, и сделать это самолично.

— А я в который раз повторяю вам, господин барон, что никакого Бориса Шиманского не состоит на службе в коронной кавалерии, я не знаю, кто представился вам подобным образом, но в польской армии такого человека не существует! — Станислав слегка повысил голос, и даже привстал в кресле, борясь с желанием пристрелить наглого немца. — Почему я вообще вынужден выслушивать ваши нелепые обвинения?

— Потому что обоз был ваш, и взрыв был произведен, к тому же я не уверен, что вы просто сейчас не покрываете этого капитана... ваше величество, — Шольц даже не шевельнулся в своем кресле.

— У меня только один вопрос, — Понятовский внезапно успокоился и сел, сложив руки на груди. — Зачем вы вообще потащили в принципе заурядный обоз в самый центр вашего лагеря? Неужели дела в прусской армии идут настолько плохо, что вы рады любому даже самому скромному обозу? Слухи о прекрасном оснащении и полностью законченных реформах сильно преувеличены?

— А куда, по-вашему, мы могли бы деть обоз, в который вы, не скупясь, положили новые гаубицы русских? — зло парировал Шольц. — Это слишком ценный подарок с вашей стороны, чтобы вот так просто взять и оставить его где-нибудь в стороне.

— Какие гаубицы? Вы вообще в своем уме? — Понятовский внезапно пришел к выводу, что разговаривает с безумцем, и окончательно успокоился. Что еще можно взять с сумасшедшего? — Да я даже не видел, как они выглядят. Ласси вместе с этим мальчишкой Даниловым, следят за этими гаубицами зорче, чем за собственными женами. Как, ради всех святых, я сумел бы их выкрасть и при этом остаться в живых и не быть захваченным тем же Ласси?

— Но, позвольте, я же сам видел... — Понятовский смотрел на Шольца сочувственно.

— Я полагаю, что эту злую шутку сыграл с вами даже не Ласси. Он вояка, практически лишен тяги к подобного рода игрищам, — Станислав задумался. — Если бы с армией находился Великий князь Петр, я бы сказал, что это его рук дело. Очень уж подобное в его стиле. Но Петра с армией не было, это точно. Так что, остается лишь генерал Салтыков. А уж кто прикинулся капитаном моей армии, выясняйте сами, и не впутывайте меня в отвратительную работу вашей разведки. — Собеседники посмотрели друг другу в глаза, а затем Понятовский медленно, растягивая слова, добавил. — Не смею вас больше задерживать, барон.

У Шольца дернулась щека, но ослушаться прямого приказа короля, даже такого короля как Понятовский, он не рискнул, поэтому поднялся и, поклонившись, направился к выходу, гордо задрав подбородок.

— Да, барон, не так давно через территорию Польши проехал граф Чернышев во главе кавалерийского полка, примерно в три тысячи всадников. Если вас, конечно, интересует данное обстоятельство, — ровным тоном добавил Понятовский, гладя на огонь, весело поедающий дрова в камине.

— Ласси затребовал подкрепление? — Шольц остановился, анализируя полученную информацию. — Означает ли это, что у него недостаточно людей, чтобы удержать город?

— Меня, знаете ли не посвящали в подробности, — сардонически усмехнулся Понятовский. — Вот только, сдается мне, что направляется Чернышев вовсе не к Дрездену. Судя по обсуждаемому продовольственному маршруту, который совершенно случайно прошел в пределах моего слуха, он рассчитывался вплоть до Берлина.

— Что?! Как до Берлина?! — Шольц потерял всю свою спесь буквально за пару секунд, которые прошли с того момента, как он осознал то, что сказал ему поляк.

Барон Шольц выскочил из кабинета, в котором проходила аудиенция с королем, и бегом побежал к выходу из дворца. Он не заметил, как один из придворных, мимо которых он прошел, проводил его пристальным взглядом, а затем, любезно раскланявшись с кокетничавшей с ним дамой, направился в противоположном направлении.

Пройдя через часть дворца, он выскользнул из боковой двери и быстрым шагом направился к конюшне.

— Прохор, — позвал он, приоткрыв дверь, и вглядываясь в полумрак, наполненный лошадиным фырканьем, и запахами, которые могли быть только на конюшне.

— Да, ваша милость, — к нему подскочил мужичок, юркий сухощавый с невыразительным лицом.

— Гость его величества короля Станислава из Пруссии получил, видимо, сегодня очень интересные новости про графа Чернышева, — задумчиво проговорил придворный. — Ты же помнишь приказ Андрея Ивановича, касаемый таких вот гостей?

— А как же, Иван Францович, конечно, помню, — кивнул мужичок и ощерился. — Не переживайте, все будет сделано в лучшем виде.

— Пускай все выглядит, как ограбление, — придворный оглянулся и зло улыбнулся. — В Польше сейчас неспокойно, столько сброда разного на трактах появилось, жуть просто. Доброму господину и не проехать уже. И куда король только смотрит? — и он развернулся и поспешил в сторону дворца, на ходу дыша на руки. — Холодно, черт бы все подрал. Скоро Новый год, а снега тут почитай и нет. Нехорошо это, непривычно.

* * *

София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, а ныне ее величество королева Польши и Великая княгиня Литовская бросила карты на стол.

— Мне сегодня не слишком везет, — пожаловалась она вслух, обращаясь к столпившимся вокруг стола придворным. Ее чрезвычайно раздражало, что здесь в Варшаве женщины имели еще меньше прав и веса в обществе, чем дома. То ли дело в Российской империи. Уже третья императрица на троне, а, если считать эту неудачницу Елизавету Катарину Кристину, принцессу Мекленбург-Шверинскую, которую в России назвали Анна Леопольдовна, то и все четверо императриц правили в последнее время в Петербурге.

Нет, она не могла сказать, что совершенно недовольна своей участью. Сейчас ее положение было гораздо лучше того, что было, но и одновременно с этим гораздо хуже, чем могло бы быть. И она, мягко говоря, недолюбливала Петра за то пренебрежение, которое он ей высказал, женившись в итоге на этой саксонской швабре. И все же София была достаточно умна, чтобы понять: лучше с Фридрихом не связываться, даже в пику Петру. Ни к чему хорошему это в итоге не приведет.

— Ваше величество, неужели вы заканчиваете игру? — она подняла взгляд и улыбнулась стоящему перед ней мужчине. — А я так надеялся, что мне удастся провести пару часов за игрой с самой очаровательной женщиной Варшавы.

— Слишком много лести, маркиз, — София милостиво кивнула и приглашающим жестом указала на стул напротив нее за игральным столом.

— Слишком много лести для прекрасной женщины не существует, — уверенно проговорил Шетарди, садясь за стол.

— Боюсь, что все же не смогу сыграть, у меня совсем закончились деньги на подобные забавы, — София наклонила голову и улыбнулась.

— О, это совсем не проблема. Ради удовольствия видеть вас так близко, я с удовольствием подарю вам некоторую сумму...

— Ссудите, маркиз, — София погрозила ему пальчиком. — Нельзя говорить о деньгах, как о подарках.

— Разумеется, ваше величество, — даже сидя Шетарди умудрился изящно поклониться. Они оба прекрасно понимали, что этих денег французский посол уже никогда не вернет обратно, но нужно было придерживаться правилам игры. — Как вы думаете, Петр заявит права на Саксонию?

— Думаю, что да, — София приступила к раздаче. — Он очень целеустремлен, а Саксония для него такой же приз, как и его жена, за которой отдали эти земли.

— Король Август совершил в тот момент великолепную сделку, — Шетарди усмехнулся. — отдать в качестве приданного дочери земли, которые ему уже на тот момент фактически не принадлежали... Это сильный ход. Меня удивляет, как ее величество Елизавета вообще пошла на такую сделку.

— Думаю, что в данном вопросе последнее слово было все-таки за Петром. Он захотел Марию, и тетушка решила побаловать племянника, — Шетарди бросил быстрый взгляд на сосредоточенную Софию. — К тому же, вариант с возвращением земель военным путем все-таки рассматривался изначально. Но, господин маркиз, полагаю, что все это вы знали и без меня.

— Вернуть земли — то естественное желание любого правителя. Это совершенно нормально, как я считаю. Вот к примеру, ее величество Мария Терезия тоже мечтает вернуть отнятую у нее Силезию. Я пас, совершенно отвратительные карты, — Шетарди бросил карты на стол рубашкой наружу. И протянул руку к колоде, чтобы на этот раз самому раздавать. София довольно улыбнулась и подвинула кучку монет к себе. Француз же смешал карты и принялся тасовать. — Мне кажется, что именно вы, ваше величество, можете посочувствовать несчастной королеве и подбодрить в ее начинаниях, хотя бы письмом.

— Почему-то мне кажется, что ее величеству не будет никакого дела до моего сочувствия, — пробормотала София, глядя в свои карты.

— Поверьте, она оценит, — улыбнулся француз. — Ведь слова поддержки всегда могут стать основой прекрасной дружбы. А Мария Терезия весьма щедрый друг, в отличие от короля Фридриха, который считает, что всех необходимо держать в черном теле.

— Я подумаю над вашим предложением, — София снова улыбнулась маркизу.

— Подумайте, ваше величество. Надеюсь, вы придете к верному решению. О, да что же мне так не везет-то сегодня? — Шетарди картинно схватился за сердце. — Вы снова выиграли, ваше величество. А я вынужден откланяться, внезапно вспомнил, что у меня еще куча дел. Вот же бедовая голова, — и он легонько стукнул себя по лбу. — Но это вы виноваты, ваше величество. В вашем присутствии забываешь о всяких делах, хорошо еще, что имя свое помнишь.

София с довольным видом сгребла выигрыш, а также кучку «одолженных» монет в кошель, и поднялась из-за стола вслед за французом.

— Скоро ужин, господа, предлагаю немного отдохнуть и переодеться, — с этими словами она вышла из комнаты, раздумывая над тем, нужно ли ей начинать общение с Австрией или все же не стоит. Вслед за ней потянулись придворные.

Тот самый господин, который дал наказ живущему на конюшне Прохору, подошел к столу и быстро перевернул брошенные французом карты. Четыре туза подмигнули ему, а сам придворный задумчиво посмотрел на дверь.

— Интересно. Франция хочет втянуть Польшу в войну на стороне Австрии? И зачем Парижу это нужно? Захотели бы помочь, сами помогли бы. — Он бросил карты на стол. — Так, нужно уже подробный доклад составить Андрею Ивановичу. Он умный, вот пускай и думает, что все это может значить.

* * *

— Сколько войск сейчас находится в городе? — я смотрел на Берлин с пригорка, в подзорную трубу, очень слабо представляя, что на самом деле делаю. Война — это не моя стихия. Я в ней понимаю чуть больше, чем ничего. — У нас же есть шпионы в Берлине?

— Есть, — кивнул подошедший ко мне Петька. Он единственный мог сейчас давать мне объяснения, потому что все высшие офицеры в данный момент обсуждали, как именно нужно расположить артиллерию, с залпов которой начнется штурм. Только проверив врага на крепость можно было понять, продолжать штурмовать город, или же лучше использовать осаду, дожидаясь подхода австрийцев.

— И? Что нам поведали наши шпионы? — Петька оторвался от трубы и посмотрел на меня затуманенным взглядом. Он видел гораздо больше моего, это было заметно по его напряженному лицу. Но мне не говорил, гад, потому что свято верил в то, что я в ратном деле могу дать ему фору. Ага, как же. Нет, Петька, не могу. Более того, плохо понимаю, что вообще предлагают сделать Наумов с Чернышевым и примкнувшим к ним Паниным. И ведь же так получиться, что командиры все как на подбор молодые собрались. Самым опытным был Наумов. Так что было вполне естественно, что я слегка опасался за итоговый результат. — Петька, мать твою! Тебя что молодая жена так измотала, что ты мне ответить не можешь быстро и четко? Так я махом тебе подсоблю в этом нелегком деле, просто отошлю ее к твоему отцу. Пускай его каплями отпаивает, после известия о женитьбе сына.

— Какими каплями? — Румянцев сфокусировал на мне взгляд.

— Датского короля! — рявкнул я. — Хотя, судя по тому, что писала мне королева Швеции... Нет, не стоит кому бы то ни было пить то, что пьет и жрет наследник датской короны. Это может весьма плохо сказать на здоровье, особенно на умственном. — Я почесал нос, вспомнив про отчет Луизы про финальную стадию полнейшего развращения наследничка. Скоро Данию можно будет брать тепленькой, если никто из знати не подсуетиться заранее. Но знать не подсуетится, Луиза прекрасно знала свое дело. Так что в ближайшую десятилетку нам предстоит первый бескровный раздел Дании. Главное, чтобы Луиза во вкус не вошла. Мне так-то тоже не выгодно Швецию сильно усиливать. — Петька, не нервируй меня.

— Три батальона пехоты и четыре эскадрона конницы, — наконец, отрапортовал Румянцев.

— Что-то до хрена, — пробормотал я, снова приникая к трубе. — А почему Фридрих их с собой не забрал? Считает, что с Ласси тем, что имеется справится?

— Я-то откуда знаю, о чем думает Фридрих и почему от в своей столице довольно внушительное войско оставил, — проворчал Петька. — Наверное, для того, чтобы столицу Пруссии защитить в случае чего.

— Не пытайся язвить, тебе это не идет, — посоветовал я Румянцеву, который только покосился в мою сторону, но ничего не сказал. Просто поднял трубу и принялся разглядывать окрестности.

Постояв еще немного на холме, я спустился к шатру, в котором проходило обсуждение предстоящей кампании.

— Да что тут думать, надо пробовать, — с порога оглушил меня голос Чернышева. — У нас все равно численное превосходство. Генерал-губернатором назначен Рохов, а он не любит рисковать. К тому же, он любит Берлин и постарается избежать больших разрушений.

— Боюсь, что здесь опыт Дрездена не пройдет, — покачал головой Наумов. — Там пруссаков, мягко говоря, не слишком любили. И предпочли сдать город посланникам своей принцессы, как они называют армию Ласси. Здесь же речь идет о защите своей столицы.

— И что ты предлагаешь, вообще не пытаться? Нет уж, такой шанс, когда Берлин почти беззащитен, выпадает раз в жизни. Англичане еще не успели прислать помощь Фридриху, а австрийцы, похоже, пойдут сразу в двух направлениях, и к нам в подкрепление, и на Силезию. Фридриху в любом случае придется дробить силы. А делать это, когда у тебя в тылу армия Ласси? Ну, не знаю, я бы как минимум растерялся. — Ответил ему Чернышев.

— Откуда ты знаешь о планах австрияков? — встрял в разговор Панин.

— Я только что вернулся из Австрии, дурья твоя башка, а там даже шпионов не нужно, чтобы планы Марии Терезии узнать. Тем более, что император Священной Римской империи совсем плох, говорят, ему недолго осталось. И, угадай, кто будет следующим?

— Полагаю, что супруг Марии Терезии имеет весьма неплохие шансы занять эту синекуру, — я подошел к столу, на котором была расстелена карта.

— Ваше высочество, — они вскочили и склонили головы.

— Что мы имеем? — я смотрел на карту и пытался представить, что это такое — взять город. А ведь, если эта авантюра нам удастся, то в учебниках и энциклопедиях в будущем напишут, что именно я взял Берлин. Вот такой я молодец.

— Гарнизон весьма невелик, ваше высочество, — тут же принялся докладывать Чернышев. — Но мы не знаем его настроя на победу. Самим городом руководит генерал-губернатор Рохов, а про него можно сказать, что он крайне осторожен.

— А почему Рохов? — я нахмурился. — Вроде бы Фридрих хотел оставить в Берлине кого-то другого, или я ошибаюсь?

— Рохов упал с лошади и повредил ногу, поэтому король Фридрих в последний момент произвел замену.

— Вот оно что. А кто командует гарнизоном? — я всматривался в город и пытался понять, что меня в нем напрягает.

— Номинально гарнизон подчиняется генерал-губернатору, — отвечал мне все тот же Чернышев, как человек, лучше всех знакомый со структурой немецких городов. — Но, на практике солдаты и офицеры гарнизона охотнее подчиняются старшему офицеру. Обычно, генерал-губернатор берет командование на себя, если видит, что выбора другого просто не осталось.

— Что-то демократией пахнуло, — я поморщился. — Кто старший офицер гарнизона?

— Майор Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц-Курцбах, — Чернышев замолчал, а потом быстро заговорил. — Он крайне молод, ваше высочество. Вот здесь я совсем не понимаю, чем именно руководствовался король Фридрих, делая это назначение.

— Боюсь, что логику Фридриха никто из нас никогда не поймет. Он принимает порой настолько противоречивые решения, что лично я теряюсь в догадках, как их вообще воспринимать. И тут, боюсь, что назначение этого очень молодого барона на столь значительную должность, было не просто так сделано. Знаете, чем настолько молодые люди отличаются от умудренных опытом генералов? — они дружно покачали головой. Я смотрел на них и думал. Это насколько же молод майор Зейдлиц-Курцбах, если эти молодые люди считают его юнцом? — Молодые люди достаточно безголовые, чтобы сделать все от них зависящее, но выполнить возложенную задачу. Например, защитить Берлин любой ценой. Молодость и фанатизм часто идут рука об руку.

— Но вы, ваше высочество...

— Вот поэтому я, и не пытаюсь командовать, потому что тоже пока к таким вот безголовым отношусь, — я усмехнулся, глядя на их вытянувшиеся лица. — И в ваших совещаниях принимаю участие только в качестве наблюдателя. Но я вполне способен оценить степень сумасбродности того или иного плана. Так сказать, взгляд со стороны. Так каков ваш план? Что вы планируете делать? — И я сел чуть в стороне, внимательно следя за ходом их мыслей. Вскоре к нам присоединился Румянцев. Петька в обсуждение не лез, только хмурился, и время от времени проводил пальцем по карте. Что он там, мать его видит, что доступно только ему?

В конце концов бы принято решение попробовать город на прочность завтра с утра. Начать должна была артиллерия, а затем в дело вступали кавалеристы, которых было в моей армии подавляющее большинство. Но тут был вопрос скорее не тактики, а скорости передвижения армии, и для меня последнее стало решающим пунктом. А так как артиллеристы свои орудия тоже не на руках несли, то и получилось, что мы дошли до Берлина до Нового года, как и планировали. Если командиры увидят, что их слишком уж теснят, то отступят на позиции, и начнется новый мозговой штурм с учетом полученных данных о противнике.

Приняв их план, я вышел из шатра, и направился в свой. Нужно выспаться перед завтрашним днем, потому что для меня предстоит первая в моей жизни битва.

Глава 17

— Ваше величество, — Фридрих оторвался от подзорной трубы, через которую рассматривал Дрезден, и посмотрел на фон Винтерфельдта, который склонился перед ним в поклоне.

Да, не думал он, давая задание Грибовалю соорудить линию обороны города, что придется самому пытаться ее преодолеть. А ведь получается, что чертов француз поработал на совесть. И что же теперь делать? Тем более, что моральный дух его армии после этого кошмарного перехода был далеко не на высоте.

Мало ему той диверсии, которую совершили поляки, или кто-то, кто изображал из себя поляков, а от этой версии король Пруссии не отказывался, отдавая должное выдумки Ласси с Салтыковым, которые вполне могли додуматься до подобного.

Мало ему постоянных налетов казаков и башкир, которые совершенно не соблюдали никаких правил ведения войн и совершали нападения, когда им вздумается: и на марше, и на отдыхе. Нельзя было предугадать, когда снова на его полки налетят всадники, появляющиеся, казалось из ниоткуда и, собрав кровавую жатву, растворятся на горизонте.

А в одной из деревень ему на глаза попалась отвратительная картинка, на которой он сам был изображен... То, что картинка была сделана профессионально и не лишена художественного вкуса говорило лишь о том, что ее не сделали быстро на очередном привале, а, скорее всего, привезли из Петербурга. А значит, этот сопляк, или тот, кто так ловко прикрывается его именем, заранее знал, что будут разбрасывать эту мерзость. При этом сам он благополучно упустил из вида, что и его люди проделывали нечто подобное в адрес русской армии и императрицы Елизаветы.

— Что еще? — сухо задал он вопрос своему любимцу, выждав некоторое время, во время которого сверлил фон Винтерфельдта напряженным взглядом.

— Ваше величество, разведчики доложили, что на границе Саксонии появилась ирландская бригада, во главе с этим напыщенным ублюдком де Лалли, — имя ирландца фон Винтерфельдт практически выплюнул.

— Вот как, — задумчиво произнес Фридрих. — Они направляются сюда? Елизавета умудрилась заключить договор с Людовиком?

— Я не знаю ваше величество, — фон Винтерфельдт покачал головой. — Слухи ходили, что де Лалли мчался в Петербург словно ему сам дьявол пятки поджаривал, и пробыл в России недолго, стремясь вернуться к своей бригаде. Вполне возможно, что он привозил краткосрочный договор. Чтобы заключить что-то более внушительное, ни Людовику, ни Елизавете просто не хватило бы времени. Да и отношения между Францией и Россией довольно напряженные. Так что не думаю, что это нечто грандиозное.

— Вот и не думай, — отрезал Фридрих, прикрыв глаза. — Ты вообще понимаешь, что значит даже малюсенькое соглашение между Людовиком и Елизаветой? — Он швырнул на землю подзорную трубу, с трудом удержавшись, чтобы не наступить на нее.

— Что отношения между Францией и Россией не настолько ужасные, как все говорят?

— Что партия Бестужева начинает сдавать позиции, а, следовательно, никаких договоренностей с Англией Россия заключать не будет! Да еще и непонятные шевеления вокруг Голландии. И я понятия не имею, что там происходит, — пожаловался он в пустоту. — Как же медленно до нас доходит необходимая информация. Как же это частенько меня раздражает. Вот увидишь, мой дорогой Винтерфельдт, тот, кто первым научится получать сообщения из других стран раньше всех остальных, будет править миром. В одной Данни все прекрасно. Королева выдаивает казну, в которой уже видно дно, король потихоньку сходит с ума, а наследник... Вот уж правду говорят, лучше пусть династия прервется, чем это ничтожество займет трон. — Фон Винтерфельдт внимательно слушал Фридриха, не перебивая, но, как только он замолчал, тут же заговорил, боясь, что король снова его перебьет, и то дело, ради которого он сюда спешил, так и останется не решенным.

— Ваше величество, как быть с де Лалли и его дикой бригадой?

— Он направляется сюда? — Фридрих задумался, напряженно прикидывая, сколько времени у займет у Лалли, чтобы достигнуть Дрездена.

— В том-то и дело, что, нет, ваше величество, — фон Винтерфельдт на секунду замолчал, чтобы пауза выглядела наиболее драматично, а потом добавил. — Судя по докладам, они направлялись сюда, но вскоре вернулся оставивший бригаду на время де Лалли, и они развернулись, — он снова замолчал, и закончил совсем уж замогильным голосом, — в сторону Берлина.

Фридрих молча смотрел на него, пытаясь осознать, что фон Винтерфельдт только что сказал. Получалось неважно. Мысль о том, что только что сообщил ему приближенный, постоянно ускользала, как только он пытался ее обдумать. Наконец, он моргнул, и проговорил, точнее, выдохнул:

— Что? Повтори, что ты сказал только что?

— Ирландская бригада де Лалли повернула в сторону Берлина, — послушно повторил фон Винтерфельдт, приготовившись к взрыву, которыми славился король Фридрих. Он ожидал чего угодно, но только не спокойного.

— Продолжаем готовиться к штурму, — он нагнулся и самолично поднял подзорную трубу, благодаря про себя природу за то, что, хоть и было довольно морозно, но хотя бы не было вокруг грязи, в которой труба могла утонуть. Заметив недоуменный взгляд фон Винтерфельдта, Фридрих горько усмехнулся. — Если мы сейчас сорвемся с места, то можем и к Берлину не успеть, и Дрезден будет для нас окончательно потерян, а вслед за ним и вся Саксония. Поэтому мы остаемся здесь и пытаемся взять город. Но... — он замолчал и приник к трубе, снова в который раз рассматривая перспективу, про себя ругая последними словами Грибоваля, который оказался на редкость талантливым инженером, и соорудил прекрасную линию обороны, используя в качестве основы гаубицы, которые расположил весьма хитрым образом. Фридрих не видел орудия, но он видел планы, которые ему предоставлял Грибоваль, и примерно представлял, где и что находится.

— Ваше величество? — фон Винтерфельдт не дождался, когда король договорит то, что начал. Ему не улыбалось оставаться здесь перед очень сложным для штурма городом, в то время, как кто-то угрожает столице Пруссии. — Вы что-то хотели сказать?

— Да, хотел, — Фридрих оторвался от трубы и посмотрел на фаворита. — Позови маркграфа Бранденбург-Шведтского, мне нужно с ним кое-что осудить, — и он снова повернулся в сторону города, поднося к глазу трубу.

* * *

Ласси стремительно вошел в кабинет, в котором в этот момент сидел Салтыков, изучающий карту города и окрестностей, расставляя на ней оловянных солдатиков, хмурясь и что-то записывая на лежащий перед ним лист бумаги.

— Ты что это, Петр Семенович, в солдатиков в детстве не наигрался? — спросил фельдмаршал резко у своего генерала, глядя на его манипуляции.

— Представь себе, Петр Петрович, я вообще в подобные игрушки не играл, некогда было. Его величество Петр Алексеевич в свое время более интересные игрушки для дворянских отроков приготовил. А тут я ломаю голову и пытаюсь представить, как Фридрих будет город штурмовать, — немного рассеянно ответил Салтыков, переставляя фигурки на карте по-новому и любуясь получившимся результатом.

— И как, получается? — Ласси подошел к столу и принялся разглядывать расстановку сил, как ее представлял Салтыков.

— Я уже около десятка разных положений изобразил, и по всему выходит, что, ежели нигде сильно дурака не сваляем, то Фридриху только одно остается — осада. — Салтыков вздохнул и принялся заново переставлять фигурки. — Я тут намедни с городским Советом пообщался за ужином. Вино было прекрасно, а запеченная говядина с травами и пивом выше всяких похвал, — он даже глаза закатил, показывая, насколько фантастический был тот ужин, на который Ласси не пошел, сославшись на недомогание.

— Ты, Петр Семенович, еще Андрею Ивановичу Ушакову распиши во всех подробностях, как ты вкушал запеченную говядину да с прекрасным вином. Не знаю, как насчет того, чтобы порадоваться за тебя, а вот злейшего врага ты наживешь мгновенно, это уж, как пить дать, — Ласси хохотнул, вспомнив лицо Ушакова, который уже не оставался на званные обеды, даже, если их устраивала сама императрица, потому что сам он жевал капустку, в то время, как остальные вкушали изысканные блюда. Елизавета перестала настаивать на его присутствии, когда он признался ей, бросив в сердцах, что более изощренной пытки она не может и вообразить, и что него на этих обедах начинает греховное желание одолевать — схватить большой нож, и начать резню, чтобы хоть немного зависть побороть, ибо слаба плоть человеческая. Салтыков тоже пару раз хохотнул, поддерживая старого друга, но практически сразу стал серьезным.

— Смех смехом, Петр Петрович, но Совет в полном составе уверил меня, что запасов провизии в городе и боеприпасов хватит примерно на три-четыре месяца. Но, не думаю, что Фридрих решится на столь долгую осаду зимой. Лично я бы отвел войска, время от времени навещая Дрезден, чтобы пощекотать врага с помощью артиллерии.

— Может быть, он так и поступит, — Ласси с задумчивым видом переставил несколько фигурок на карте. — У нас есть существенный плюс в виде башкир и казаков, которые вполне могут доставить пруссакам много неприятных минут.

— А разве они не уйдут на зимние квартиры? — Салтыков с удивлением посмотрел на Ласси. — Людей беречь надобно, тогда и они начнут к тебе бережно относиться.

— Им неудобно будет в городах, — Ласси снова переставил фигурки, рассматривая то, что получилось. А получалось, что Салтыков прав, Фридриху только осада остается. — Я с атаманом Кочевым намедни разговаривал. Как раз, когда ты себе злейшего врага в лице Ушакова наживал, поедая прекрасную говядину, — он не выдержал и хмыкнул. — Атаман сказал, что они сумели наладить отношения с башкирами и обосновали лагерь, в котором и в лютые морозы будут себя комфортно чувствовать. Хотя, здесь лютых морозов не бывает. И даже о фураже позаботились, сумев договориться с множеством деревень о продаже им всего необходимого.

— И как местные казаков-то к себе подпускают? — Салтыков смотрел на карту, и осознавал, что больше придумать ничего не может, почти все комбинации из солдатиков уже проверил.

— А они туда и не ходят. Как картинки те увидели, на которых здоровенный казак, очень уж на Кочевого похожий, девицу лапает, и дитя сожрать пытается, то плевались долго. Пообещали тому, кто их делает, ноги вырвать.

— Эти вырвут. Если первыми до этих художников доберутся, — Салтыков закрыл чернильницу и принялся тщательно вытирать наконечник стального пера — подарок цесаревича. — Так как они проблему с фуражом решили?

— Башкир отправили, — Ласси в который раз за вечер хохотнул. — Шалимов, смеха ради, халат на себя шелковый натянул и цинцем представился. А крестьяне, представь себе, Петр Семенович, поверили. Про башкир никто не знал, вовремя их в картинках не малевали. А для местных, что китаец, что башкир, что ханец — все на одно лицо, как оказалось. Вот с таинственными «китайцами» они очень охотно торгуют. Шалимов даже в Дрезден наведывался. В местных лавках все, что на китайские безделушки похоже, скупил, полковую казну немного облегчив. Но все одно выгодно это оказалось. Крестьяне-то с удовольствием продукты да овес для лошадей обменивают на подобные безделушки. Для них это слишком дорогие вещи, да и непрактичные, чтобы на них талеры тратить, которых и так немного. А тут по вполне удобной для обоих цене договариваются.

— Да-а-а, — протянул Салтыков. — Чудны дела твои, Господи. Да, а ты, Петр Петрович, чего здесь делаешь? Вроде собирался за Фридрихом приглядеть, вдруг тот действовать начнет совершенно внезапно.

— Груздева оставил. Он в лагере Фридриха какое-то время провел, лучше нас знает, как там все устроено. — Ласси поморщился. Сидение в осаде претило его деятельной натуре. Он уже чувствовал, что начинает заболевать, представляя, что придется вот так вот сидеть безвылазно в течение нескольких месяцев, если Фридрих все-таки решит дожать их здесь. Но это могло произойти только в том случае, если король Пруссии будет полностью уверен в том, что Берлин в безопасности. Хотя они сделали все, чтобы он почувствовал беспокойство, как минимум. Одно торжественное убытие де Лалли из Дрездена, чуть ли не с фанфарами чего стоит. А его бригаду на границе не смог бы засечь разве что слепой. Но Фридрих все равно планирует штурм, значит, имеет какой-то козырь в рукаве.

Салтыков не успел ничего сказать фельдмаршалу, как дверь приоткрылась и стоящий на страже гвардеец просунул внутрь голову.

— Господин фельдмаршал, майор Груздев просит принять.

— Пускай заходит, — кивнул Ласси, чувствуя, что Олег пришел сюда не просто так. Что-то видимо разглядел, и спешит сообщить.

Олег Груздев, уже оправившийся после своего приключения, а по-другому он свою вылазку назвать не мог, вошел в кабинет, печатая шаг.

— Господин фельдмаршал, господин генерал, — он приветствовал обоих высших офицеров, прежде, чем начать доклад. — В лагере пруссаков началось движение. Похоже, король Фридрих решил отправить часть кавалерии под предводительством принца Карла Альбрехта, маркграфа Бранденбург-Шведтского, если не наперерез ирландцам, то, совершенно точно, к Берлину, возможно в надежде опередить их и присоединиться к обороне города.

В кабинете воцарилось молчание. Оно становилось все более напряженным, когда его решил прервать Ласси.

— С учетом ирландцев каков перевес сил будет со стороны пруссаков над его высочеством?

— Достаточный, чтобы начать волноваться, — Салтыков резко встал, едва не опрокинув стол с картой и солдатиками. Никто из них не знал о подкреплении, прибывшем под командованием графа Чернышева. И о австрийцах они тоже не были в курсе, иначе бы так сильно не переполошились.

— Полагаю, нам нужно будет разделиться, — Ласси подошел к окну. — Петр Семенович, ты сможешь защитить город, если я уведу эскадрон кавалеристов?

— Я приложу все усилия, Петр Петрович, — Салтыков слегка побледнел, но все же твердо посмотрел в глаза фельдмаршала. — Полагаю, тебе нужно будет взять с собой часть казаков Кочевого.

— Да, я тоже так думаю, — Ласси кивнул. — Выдвинемся ночью. Весьма осторожно. Если сумеем быстро зайти с фланга, то Фридрих примет нас за летучие отряды Кочубея. И это позволит нам быстро скрыться. Не думаю, что он организует погоню, не накануне штурма. Да и большинство всадников он с маркграфом Бранденбург-Шведтским на помощь Берлину отправил.

— Я вот что думаю, Петр Петрович, — задумчиво проговорил Салтыков. — А ведь хорошо, что эта война началась именно сейчас. Еще не успели образоваться прочные альянсы Фридриха с кем бы то ни было. Он может рассчитывать только на себя, да частично на немецких герцогов и маркграфов, которые признали его вассалитет. Так что, у нас есть все шансы на победу.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — Ласси подхватил шляпу, которую бросил на кресло, когда вошел в кабинет и, раскланявшись с Салтыковым, вышел, чтобы начать подготовку к довольно сложному маневру. Салтыков же опустился в свое кресло и посмотрел на карту, затем перевел взгляд на Груздева.

— А вы что же здесь все еще стоите, майор? — спросил он у переминающегося с ноги на ногу Олега. — Идите, собирайтесь, составите фельдмаршалу компанию. Вы были в лагере Фридриха, а он, как и все остальные немцы, очень неохотно меняет привычный порядок вещей. Так что ваши знания вполне могут пригодиться при прорыве из города.

Груздев молча поклонился и вышел из кабинета, думая про себя, что в этот раз с удовольствием остался бы в Дрездене и пережил осаду, чем снова куда-то мчаться верхом в мороз. Но приказ есть приказ, к тому же Груздев прекрасно осознавал, что генерал прав, и у Ласси больше шансов безболезненно покинуть Дрезден, если он будет находиться в его отряде.

* * *

Я наблюдал с высоты напротив Галльских ворот за тем, как разворачивается первая попытка штурма Берлина. Никто из моих офицеров, да и я сам не ждали, что город падет, стоит нам показать дула своих пушек. Что бы о пруссаках кто не говорил, но я не верил, что они просто возьмут и сдадут город. С другой стороны, мы не могли рассчитывать на длительную осаду, потому что, стоило Фридриху прислать кого-то на защиту города, и на этом можно было ставить точку в нашей авантюре.

Австрийцы тоже были малочисленны. Как я понял, участие во взятии Берлина и для них так же, как и для нас, было скорее отвлекающем маневром. Основные силы сейчас бравым маршем двигаются вопреки все канонам ведения войны к Силезии, чтобы попробовать взять реванш за свое поражение, и вернуть под руку Австрии эти земли.

Берлин располагался на двух островах и как таковых фортификационных сооружений не имел. Эту роль выполняли рукава реки Шпрее. Земляной вал опоясывал предместья лишь с одной стороны. Вторую сторону прикрывала каменная стена, но почему-то мне казалось, что толку от нее не слишком много.

Вернулся посланник, с ответом на требования капитуляции. Ответ можно было уложить в три коротких слова, но генерал Рохов высказался более изящно. Хотя суть от этого не изменилась. Но, это тоже было довольно предсказуемо.

К Котбусским воротам подкатили пушки на расстояние выстрела, и начался обмен выстрелами. Ни наши ядра, ни снаряды защитников не долетали до цели, а переставлять артиллерию ближе повышало риск остаться вообще без нее. На это мы естественно пойти не могли.

Когда и нам и защитникам надоело обмениваться ударами, Чернышев отдал приказ на штурм. Пруссаки не собирались сдаваться, тем более, что ворота остались не повреждены и ворваться в предместья Берлина наскоком у Чернышева не было шансов. Но ему удалось приблизиться довольно близко, когда пруссаки опомнились и ответили огнем из пушек. Рисковать людьми еще больше граф не стал, и скомандовал отступление.

И тут ворота распахнулись, и из них выскочила конница, которая припустила вслед за конницей Чернышева.

— Они что, идиоты? — я недоуменно повернулся к Петьке, который стоял рядом со мной, жадно глядя на разворачивающееся действо.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Возможно. Вот так переть, когда наши пушки не подавлены... Да, наверное, вы правы, ваше высочество, они идиоты. — Словно в ответ на его слова в гонящуюся за нашими конницу полетели снаряды, в том числе и зажигательные. Началась паника. Лошади явно не ожидали подобной подставы, и принялись вытворять черт знает что. Они были вымуштрованы, не боялись звуков выстрелов, но вот когда у тебя перед ногами что-то падает с неба, да еще и взрывается, ту и у самого флегматичного животного нервишки бы сдали, это точно.

Я уже хотел влезть в командование боем и приказать добить этих недоумков, но они сумели справиться с лошадьми и понеслись обратно к городу, только копыта засверкали.

— Зейдлиц-Курцбах ранен, — уверенно проговорил Петька и я внимательно посмотрел на него. Надо же, он не только в том мельтешении сумел разглядеть майора, но и определить, что того ранили.

— Не удивлюсь, если узнаю, что это именно он отдал этот полный самого отборного кретинизма приказ, — я сплюнул тягучую слюну, слегка нагнувшись в седле. — Удивительно, что его свои же не приговорили, потому что даже мне захотелось свернуть отдавшему приказ на преследование шею.

— Вам стало жаль пруссаков, ваше высочество? — Румянцев удивленно стрельнул в мою сторону глазами.

— Нет, мне стало жалко лошадок. Они же не виноваты, что у них такие убогие на мозги хозяева. Кстати, я тут кое-что заметил, пока Чернышев развлекался, катая ядра, а ты высматривал Зейдлиц-Курцбаха на предмет ранений, — я поднял палец вверх.

— И что же вы заметили, ваше высочество? — послушно спросил Петька, улыбнувшись краешком губ.

— Я заметил, что у них недалеко отворот расположен склад, из которого уже пруссаки выкатывали снаряды и бочки с порохом. И у меня возник вопрос, а нельзя ли как-то незаметно туда ночью пробраться? Во всем темном и облегающем, естественно.

— Зачем? — Петька нахмурил лоб. Ну что с них взять, они ведь такие благородные, все должно быть честь по чести, чтоб их. А вот я — истинный принц крови. Порода так и прет из всех щелей, Луиза Ульрика не даст соврать. Она такая же. И мы прекрасно себя чувствуем, намеренно ослабляя целое государство. А я прекрасно буду себя чувствовать, совершив диверсию. Тем более, что ее вполне можно военной хитростью обозвать.

— Чтобы взорвать, разумеется.

— Это я понял, — махнул рукой Румянцев. — Странно, что мне такое простое решение в голову не пришло. Зачем в темном и обтягивающем? — Настала моя очередь разглядывать Петьку как неизвестное существо. Вот тебе и честные, и благородные.

— Чтобы никто не догадался, — я тронул поводья, разворачивая коня и съезжая с высоты, направляясь обратно в лагерь. — Если мы сумеем провести диверсию, то завтра повторим штурм, причем попробуем штурмовать с двух сторон. Тем более, что самый основной генератор для залупани выведен из строя, — последнее предложение я проговорил про себя, потому что у меня не было никакого желания объяснять Румянцев, что такое генератор.

Глава 18

— Ваше высочество, посланник короля Георга чрезвычайно опечален тем обстоятельством, что по какому-то дикому недоразумению сумел вызвать ваше неудовольствие, — Мария подняла взгляд на склонившегося перед ней в поклоне Бестужева.

— Ну что вы, Алексей Петрович, господину Кармайклу вовсе не стоит думать, что он вызвал мое неудовольствие своим наглым поведением и совершеннейшим неуважением, которое он высказал в мою сторону, так и в сторону Петра Федоровича. Особенно, ему не нужно так думать во время отсутствия его высочества, — ядовито ответила Мария, с тоской думая о том, что было бы неплохо вернуться в Ораниенбаум, куда даже всесильный вице-канцлер не сможет зайти вот так запросто, как он заходит в ее апартаменты здесь в Петербурге.

— Но, тем не менее, лорд Кармайкл искренне переживает и, чтобы загладить перед вами свою вину, попросил меня передать вам этот скромный подарок в знак глубочайшего уважения, — и Бестужев протянул Марии резную шкатулку, инкрустированную драгоценными камнями, которую до этого момента держал в руках. Увидев красивую блестящую игрушку к шкатулке тут же потянулся находящийся рядом с матерью Павел.

— Поставьте ее, вон туда на стол, — Мария указала на столик, стоящий неподалеку. Одновременно с этим няня Павла подняла ребенка и унесла подальше от привлекшей его вещи. Павел тут же принялся хныкать, но няня принялась что-то ему нашептывать на ухо, а после дала в руки привычную игрушку, лишенную острых краев, о которые ребенок мог порезаться. Мария бросила неприязненный взгляд на няню, рослая немногословная немка, которую перед отъездом выбрал Петр и долго инструктировал на тему, что можно делать с его сыном, а чего нельзя, вплоть до того, как его кормить, не слишком ей нравилась, но поделать с выбором мужа она ничего не могла. Зато она могла ответить Бестужеву, что и сделала. — Можете передать лорду Кармайклу, что его извинения приняты, но о своем окончательном решении я сообщу позже.

— Можно дать вам, ваше высочество, небольшой совет, — Бестужев поставил шкатулку на столик и повернулся к Марии. Она напряженно кивнула, прекрасно понимая, что он все равно скажет то, что хотел сказать. Если же она сейчас закатит скандал с выставлением вице-канцлера за дверь, то это негативно отразится исключительно на ней самой, и практически не затронет Бестужева. — Не стоит воспринимать каждое слово послов в штыки. Вы еще слишком молоды и даже не пытаетесь различать малейшие оттенки цветов, деля мир на черное и белое. В политике так нельзя. Вам предстоит стать императрицей, и, чем раньше вы поймете, что необходимо учитывать малейшие нюансы, тем легче вам будет жить и править.

— Я разумеется воспользуюсь вашим советом, — Мария милостиво улыбнулась, и Бестужев вышел из будуара, где Великая княгиня занималась изучением каких-то бумаг вместе со своими немногочисленными приближенными. Только за вице-канцлером закрылась дверь, как улыбка сползла с ее лица. — Господи, как же я его ненавижу.

— Вы сейчас о вице-канцлере, или о Кармайкле говорите, ваше высочество? — Анна Татищева, которую Елизавета отпустила от себя, после недолгих совместных уговоров, была совершенно счастлива. Она, наконец-то, занималась настоящей работой, а не доматывала нитки в клубки, после попыток Елизаветы показать себя в рукоделии.

— Похоже, что об обоих, — Мария встала, подошла к сыну и поцеловала его в лоб. — Думаю, Хельга, Павла пора кормить и укладывать для обеденного сна.

— Вы правы, ваше высочество, — Хельга подняла мальчика на руки и направилась к дверям. Следом за ней тут же выдвинулся рослый гвардеец, который тащил корзинку со всем необходимым для ребенка. Этому гвардейцу предстояло стать дядькой его высочества Павла Петровича, и он чрезвычайно гордился тем, что Петр выбрал именно его из сотен других ветеранов. Дверь за ними закрылась, и Мария вернулась за стол, поднимая очередную бумагу, на которой был расписан проект начальной школы при церковных приходах, для детей крестьян. Над этим проектом она весьма плотно работала с Ломоносовым, пытаясь собрать разрозненные положения в одну кучу.

— Самое главное в этой реформе, заставить самих крестьян отдавать своих детей в классы, — рассудительно сказала Татищева, укладывая те листы, с которыми было принято решение начать работу в отдельную стопку.

— Я не понимаю, почему эти люди противятся, — Мария покачала головой. — Ведь и я, и его высочество Петр Федорович хотим им добра.

— Потому что это новое, и оттого очень страшное, — Анна подошла к окну, и посмотрела на заснеженную улицу. — К тому же, я не уверена, что Петр Федорович именно желая людям добра все это делает, а не преследует какие-то свои цели, которые нам не говорил. — Последние фразы она пробормотала совсем тихо, чтобы Мария не расслышала.

Дверь с грохотом распахнулась и Анна, резко развернувшись, сразу же склонилась в глубоком реверансе. Мария повторила ее маневр с некоторым запозданием, и ее реверанс не был настолько глубоким, все-таки она была Великой княгиней, а не фрейлиной.

— Ваше величество, такая радость видеть вас здесь, — пробормотала Мария, когда выпрямилась, посмотрев Елизавете в глаза.

— Да, я представляю себе, как ты меня костеришь про себя, от радости великой, — Елизавета усмехнулась, осматривая уютный будуар. — Не дело в будуарах делами заниматься. Дмитрий Андреевич, — она повернулась к идущему за ней Шепелеву.

— Да, ваше величество, — обер-гофмаршал склонился в поклоне.

— Подберите для Великой княгини приличный кабинет. Сами видите, в каких условиях ее высочество бумаги разбирает. Это не делает чести ни вам, ни мне, — Елизавета отвернулась от Шепелева и продолжила осматривать комнату. Ее взгляд остановился на шкатулке, подаренной английским послом.

— Будет исполнено, ваше величество, — Шепелев снова поклонился и отступил на свое место за спиной императрицы. Из-за свиты, сопровождавшей Елизавету, в сравнительно небольшой комнате сразу стало тесно и Марии даже показалось, что ей перестало хватать воздуха.

— А где Павел? — Елизавета снова посмотрела на нее в упор. — Я знаю, что он практически всегда по утрам находится с тобой.

— У Павла Петровича особый распорядок дня, придуманный его высочеством. И я не рискнула бы нарушить его, и вызвать тем самым шквал негодования со стороны Великого князя. Вы же знаете, ваше величество, что его высочество способен быть особенно гадким, если нарушают его тщательно выверенные планы и приказы, — Елизавета поморщилась. Она это знала. Знала, что племянник не гнушается ничем, включая откровенный шантаж, когда дело доходит до того, что ему действительно необходимо. И хотя она в такие минуты практически ненавидела Петра, но не могла не отметить, что подобные замашки весьма неплохо могут сказаться на его дальнейшем правлении. А на что он будет способен, когда у него полностью развяжутся руки, императрица старалась пока не думать. Во всяком случае такие понятия, как совесть, и временами даже честь, ее племянником не воспринимались, и вытаскивал он их на свет Божий только в то время, когда в них возникала необходимость.

— Хорошо, — Елизавета решила про себя, что навестит Павла чуть позже уже в его комнатах. Хотя она каждый раз зарекалась это делать, потому что ей постоянно казалось, что Петр приказал держать сына чуть ли не в черном теле. Ни тебе мамок, которые прекрасно справились бы с дитем. А уж про простоту одеяний Павла она предпочитала молчать, чтобы в очередной раз не сорваться и не поссориться с Петром уже окончательно. — Что это, я не припомню подобных безделиц, — она указала на шкатулку.

— Вице-канцлер принес незадолго до вашего визита, ваше величество, — Мария продолжала стоять перед императрицей. — В качестве извинения за свое высокомерное поведение лорд Кармайкл просил передать эту шкатулку. Правда, я совсем не знаю, что находится внутри, не открывала еще. — Елизавета сделала знак и тут же перед ней возник гвардеец, охраняющий покои Великой княгини.

— Подарок английского посла проверили? — спросила она, глядя, как переливаются драгоценные камни на шкатулке, когда лучик солнца из окна падал на них.

— В шкатулке ожерелье, ваше величество, — тут же доложил гвардеец. — Более ничего не под подкладкой, ни в самой шкатулке не обнаружено.

— Вы считаете, что я способна на заговор при участии английского посла? — Мария сжала побелевшие губы. — Я никогда не предала бы ни вас, ваше величество, ни тем более Петра.

— Доверяй, но проверяй, — ничуть не смутившись наставительно проговорила Елизавета, подняв палец вверх. — Не обижайся, дорогая моя. Все эти проверки проводятся для вычисления врагов отчизны нашей. И, кстати, если бы ты больше интересовалась делами мужа своего, то знала бы, что мой племянник сам настоял на том, чтобы проверки велись как можно тщательнее. И ни слова не говорил, когда проверяли его самого, считая, что подобные меры необходимы, — с этими словами Елизавета открыла шкатулку. — Какая красота, — она вынула ожерелье, состоящее из одного ряда сапфиров, с вставками из бриллиантов. — Ты обязательно должна примерить. — Императрица подошла к Марии и надела на нее ожерелье, застегнув застежку. — М-да, для этой красоты вырез должен быть поглубже, — задумчиво сказала она, разглядывая Марию. — Я распоряжусь сшить тебе платье, подходящие для этого ожерелья, чтобы на балу, встречая Петра с победой, ты затмила своей красотой всех придворных дам.

— Да, ваше величество, благодарю за отческую заботу, — Мария опустила голову и сделала книксен.

— Третьего дня я планирую поохотиться. Полагаю, что тебе обязательно надо присутствовать. То чувство, которое возникает, когда загоняешь своего первого зайца, не сравнить ни с чем. Да, насчет после. Не решай пока ничего. Я подумаю, как с ним говорить в дальнейшем и озвучу тебе свою волю, — и она направилась прочь из комнаты, оставив Марию в некотором недоумении.

Через три дня, выходя на крыльцо, чтобы принять участие в охоте, Мария внезапно поняла, что не видит предметов перед собой четко. Щеки ее пылали, но по телу пробежал озноб. Ухватившись за луку седла, она попыталась с помощью подоспевшего Сергея Салтыкова взобраться на лошадь, но ее руки разжались, и она упала прямо ему в руки.

— Господи, да вы просто горите, ваше высочество, — пробормотал он, отвечая одновременно на недоуменный взгляд Елизаветы.

— Это просто простуда, — прошептала Мария закрывая глаза. — Мне с утра нехорошо, в горле скребет, и то в холод, то в жар бросает.

— Немедленно унесите княгиню в ее покои и позовите лекаря, — распорядилась Елизавета, и поднесла руку ко лбу. — Что-то я тоже неважно себя чувствую, пожалуй, господа, мы поохотимся в следующий раз.

* * *

— Это просто уму не постижимо, — Станислав Понятовский вскочил из кресла и принялся бегать по комнату, размахивая письмом, которое привез совсем недавно немногословный гонец.

— Что случилось? — София подняла голову от книги и посмотрела на мужа. Все эти дни она обдумывала предложение Шетарди, но никак не могла прийти к какому-либо решению. С одной стороны, предложение было интересное, но с другой... Её очень многое связывало с Пруссией и прусским королем. Её отец всю жизнь состоял на службе у прусского двора, а заветной мечтой матери было поселиться в Берлине. Кроме того, она не могла не понимать, что сравнительно небольшая Пруссия не сможет устоять перед тройным ударом Франции, России и Австрии. Фридрих в итоге проиграет, а Польше что? Снова останется в стороне и даже не попытается отщипнуть кусок добычи? А ведь можно же не совать голову в пасть ко львам, а лишь немного помочь Австрии, и не помочь в определенный момент Пруссии, вот в общем-то и все. Станислав в это время, пока София смотрела на него в ожидании ответа, прекратил метаться по комнате и остановился перед женой.

— Король Фридрих одновременно пытается меня едва ли не обвинить не только в гибели своих людей из-за того проклятого обоза, но еще и пытается меня обвинить в том, что я задерживаю сверх всякой меры этого заносчивого осла фон Шольца! — Понятовский швырнул письмо на стол. — И это при том, что я лично проводил посланника Фридриха, снабдив того не только деньгами, но и весьма полезной информацией. И вот она благодарность! — Понятовский поднял руки вверх и патетично взвыл. — Но, это еще не все, любовь моя, — София слегка поморщилась, услышав, как он ее назвал. Если любовь между супругами и была когда-то, то ее остатки сошли на нет, после рождения сына. И если раньше София была буквально ослеплена одним из богатейших польских магнатов, и воспринимала его недостатки, например, в виде излишней театральности, в качестве милых изюминок, то сейчас они её начали сильно раздражать. А если прибавить к этому любовниц, которых Станислав даже не пытается скрывать...

— Да говорите уже, ваше величество, я полностью прониклась трагичностью ситуации, — проговорила она, прямо глядя на мужа. Тот глянул не неё с немым укором и продолжил свою полную дешевого пафоса речь.

— Так вот, Фике, вылив сначала на меня ведро помоев, король Пруссии, как ни в чем не бывало, запрашивает у меня фуражные обозы. И провизией для армии, и для лошадей. Вы можете представить себе еще что-то столь же возмутительное?

— Это вполне в характере Фридриха, — пожала плечами София. — Он никогда не признавал своих ошибок, и никогда не понимал, что его слова могут сделать людям больно.

— Вот только, любовь моя, я — король Польши и герцог Литовский, а не один из его пейзан, — на это раз Понятовский выглядел на редкость серьезным. — И я не позволю какому-то пруссаку вытирать о себя ноги.

— Означает ли это, что вы приняли какое-то решение, ваше величество, — София отложила книгу, подумав, что сейчас от решения ее мужа будет зависеть и ее собственное решение.

— Да, я решительно откажу королю Фридриху, — кивнул головой Станислав. — Да, решительно.

— А Ганновер? — тихо спросила София.

— А что Ганновер? — Понятовский пожал плечами. — Сам Ганновер ничего собой не представляет. А Англия далеко. К тому же, чтобы пробиться к нам, Ганноверу придется пройти через русских и австрийцев, который весьма быстро двигаются к Силезии.

— А еще Австрии помогает Франция.

— Да? — Понятовский удивленно посмотрел на жену. — Мария Терезия разругалась с Георгом? Ну, это и понятно. Георг сам виноват. Невозможно поддерживать двоих непримиримых врагов и ожидать, что один из них в итоге тебя не предаст.

— Может быть, в таком случае есть необходимость связаться с Марией Терезией и предложить ей помощь? Исключительно в её стремлении вернуть Силезию? — как бы невзначай спросила София. Ведь и австрийцам, так же, как и пруссакам, требуются припасы, и от военной помощи они вряд ли откажутся. В разумных пределах, разумеется.

— Разумеется, — задумчиво кивнул Понятовский. — Я рад, что мне досталась такая проницательная жена, — и он направился в свои покои, чтобы собственноручно написать несколько писем, одно из которых было адресовано Марии Терезии. Письмо же короля Фридриха Станислав решил оставить и вовсе без ответа.

* * *

Штурм был отбит, но Фридрих и не надеялся на то, что сумеет с ходу взять Дрезден. Он и штурм-то этот затеял, чтобы выяснить, как же все-таки работает линия обороны Грибоваля. Выяснил. Ничем хорошим для штурмующих эта линия не являлась.

— Сукин сын, лучше бы ты пропил мои деньги, или на девок гулящих спустил, — процедил Фридрих опуская трубу и командуя отбой.

Салтыков в отличие от защитников Берлина отличался большей выдержкой, и открывать ворота, посылая на верную смерть остатки кавалерии, не стал, хотя сам Фридрих рассчитывал именно на этот исход. Бахнув напоследок пару раз из гаубиц, Салтыков затаился, как и весь город, ожидая следующего шага прусского короля.

Выход пока был только один — осада. И этот выход совершенно не нравился Фридриху. На сердце было неспокойно, он постоянно ждал какую-то каверзу со стороны русских.

Он уже поднял руку, чтобы приказать отходить на прежние позиции, как прямиком к нему не холм, с которого король наблюдал за происходящим возле ворот Дрездена, взбежал гонец, на ходу протягивая ему депешу.

Фридрих открыл письмо и прочитал то, что там написано. Затем перечитал еще раз, потому что смысл ускользал от его разума. Он никак не мог понять, как это произошло и почему ни он сам, ни его генералы не подумали о таком развитии событий.

— Чертов мальчишка! Кто его надоумил так поступить? И почему Мекленбург принял его сторону? — Фридрих резко разорвал депешу и швырнул ее на землю. Фон Винтерфельдт быстро подобрал с земли письмо и, сложив его, пробежал глазами по написанному.

— Что же теперь делать, ваше величество? — он сжал кулаки. Вот прямо сейчас, когда они разговаривают, Великий князь Петр возможно уже штурмует Берлин. И скоро к нему на подмогу прибегут бешенные кельты де Лалли. Маркграф Бранденбург-Шведтский еще слишком далеко, а оставшихся в Берлине войск может не хватить, чтобы защитить столицу. Тем более, что Берлин лишен линий обороны, хотя, ему не помешала бы такая, как в этом проклятом Дрездене, из которого Ласси с Салтыковым носа не кажут и все равно остаются в выигрыше.

— Сворачиваемся, — коротко приказал Фридрих. — В Саксонию я еще вернусь, помяни мое слово. А сейчас нам необходимо спасти Берлин.

— Если уже не слишком поздно, — процедил Фон Винтерфельдт.

— Если город уже захвачен, то нам предстоит его отбить, — прервал его Фридрих. — Где мой конь, черт вас всех раздери?

* * *

— Что они собираются делать, Петр Семенович? — Лопухин опустил подзорную трубу и вопросительно посмотрел на Салтыкова. — Судя по всему, Фридрих собирается драпать? Но почему?

— Нет, вряд ли он испугался, не из такого теста сделан Фридрих, чтобы пасовать перед каждой трудностью. — Покачал головой Салтыков, нахмурившись, разглядывая, как сворачивает лагерь прусская армия и готовится встать на марш. — Похоже, прусский король так спешно собирается, чтобы вернуться в Пруссию. А это может означать лишь одно, ему доложили о Берлине и о том, что его высочество приступил, или вот-вот приступит к штурму.

— Но, если Фридрих дойдет по Берлина, его высочество не сможет его удержать. Даже при наличие французской бригады графа де Лалли, — Лопухин пристально смотрел на Салтыкова. — Что мы можем сделать, Петр Семенович?

— А что мы можем сделать? — Салтыков раздраженно бросил трубу на стол. — Мы не можем уйти из Дрездена. Сюда вполне могут нагрянуть союзники Фридриха из Ганновера. А как защищают Дрезден местные, ты уже видел.

— А если не всем? — Лопухин продолжал смотреть на Салтыкова. — Здесь очень мощная линия обороны, и можно с довольно малыми силами сидеть в осаде столько, на сколько хватит запасов.

— Так, не дергай меня, — Салтыков поднял палец вверх. — Мне надо подумать. — Лопухин отступил, чтобы не мозолить генералу глаза и не мешать ему думать. Наконец, Салтыков отмер и перевел взгляд на Ивана. — Ну что же, раз ты предложил, то тебе и карты в руки. Бери три полка и двигайся за Фридрихом. Только фору ему дня в три-четыре дай, а за это время как следует приготовься. Твоя задача ударить по Фридриху с тыла. Как ты сумеешь с его высочеством связаться и о своем присутствии доложить, лично для меня остается загадкой, но уж постарайся. Путь неблизкий, как раз хватит времени, чтобы тактику обдумать. Да не забывай, полковник, что сейчас зима, а то мы все из-за отсутствия снега об этом начали забывать.

— Будет исполнено, господин генерал, — Лопухин поклонился и вышел, чтобы писаря найти и приказ как следует оформить. Салтыков же несколько минут смотре на закрывшуюся за Лопухиным дверь. Затем тряхнул головой и пробормотал.

— Нужно разработать систему приветствий и команд, общую для всех родов войск, а то не армия, а светский раут. Тфу, — и первый франт при дворе императрицы Елизаветы вытащил свою книгу, и принялся записывать в нее свои мысли насчет системы общения в полках. Лишь бы не думать о его высочестве, об успешно прорвавшемся Ласси, и готовящемся к походу Лопухине. — Эта чертова Священная Римская империя поглощает нас, пытаясь разделить на такую же тьму мелких отрядов, как сама разделена на всех эти герцогства, маркграфства и другие баронства. — Проговорил он в наступающую темноту, не спеша зажигать свечи. — Так, приступим, — и Салтыков окунул перо в чернильницу, приготовившись писать.

* * *

Бах! Зарево от взрыва и разгорающегося пожара озарило ночное небо. Одновременно с этим начали работать пушки, которые под покровом ночи подтащили гораздо ближе к воротам и теперь они вполне долетали до своей цели. С другой стороны города послышалась аналогичная стрельба артиллерии.

Пока шел обстрел, Чернышев не спешил выводить основные силы на штурм, давая пруссакам прочувствовать всю прелесть ночного пробуждения от таких весьма неприятных причин, как обстрел города.

За воротами слышалась суета. Кто-то бегал, кто-то беспрерывно орал, кто-то матерился. Но факт оставался фактом, они проср... пропустили десяток диверсантов, которые проникли в город с восточной стороны и пробрались к своей цели удачно прячась от патрулей, которые вовсе не стремились прочесывать самые злачные закоулки Берлина.

В общем, наши бравые молодцы достигли цели, успев даже пару раз схлестнуться с каким-то отребьем, выползшим из местного Двора Чудес, в свое законное время суток на улицы спящего города.

Остальное было делом техники. Из города наши диверсанты не ушли, а незаметно растворились в его улицах. Во всяком случае, так было задумано изначально.

Я снова стоял на том же самом пригорке, и наблюдал за происходящим. Подзорная труба мало чем могла мне сейчас помочь, и я вглядывался до кругов в глазах, пытаясь понять, что происходит. На восточной стороне пушки смолкли. Наверное, Наумов решил, что этого достаточно и повел людей на штурм. Здесь же Чернышев все еще медлил, продолжая стрелять из гаубиц, в том числе и Даниловских. Я в руководство боем не лез, справедливо рассудив, что спешка в этом деле не нужна.

Наконец, Захар отдал приказ и на поле перед основательно поврежденными воротами выехали эскадроны, которым предстояло штурмовать Берлин. Чернышев поднял руку, но так и застал на месте, потому что над воротами взмыл белый флаг, а спустя пару минут ворота приоткрылись, и оттуда выехали четверо всадников, отчетливо видимых на фоне все еще полыхающего пожара.

Берлину в этом плане повезло. Этот склад, который взорвали наши ребята, находился на значительном отдалении от остальных построек и огонь с него не мог перекинуться на соседние дома, иначе, город ждала бы незавидная участь.

Тем временем парламентеры приблизились, и я тронул поводья, спускаясь с холма, который выбрал в качестве своего наблюдательного пункта.

Когда я подъехал, переговоры уже начались.

— Позвольте представить вам, ваше высочество, генерал-губернатора Берлина, — Чернышев указал на подтянутого старика, в пышном парике. Я уже заметил, что люди, переступившие рубеж шести десятков, крайне трудно отказываются от этих громоздких сооружений, которые они с упорством, достойным лучшего применения, носят, практически не снимая.

— Генерал Рохов, если я правильно все понимаю, вы выехали за стены города, чтобы обсудить капитуляция? — задал я очень важный для всех нас вопрос.

— Да, ваше высочество. Мы согласны сдаться в плен, при условии достойного содержания. Мы отдаем вам все свое оружие и город, но взамен, вы должны будете выполнить несколько условий, — вздохнул Рохов. Было видно, как сложно ему говорить подобные вещи.

— И на каких же условиях вы можете сдаться? — я слегка наклонил голову набок, глядя исподлобья и проклиная в этот момент дурацкую привычку, доставшуюся мне от настоящего Петра. Эта привычка выдавала мое волнение, но поделать я с собой ничего не мог, в минуты волнения голова сама собой опускалась набок.

— Город не будет разрушен. Его жители не пострадают без причины, — я кивнул. Требования были, в общем-то разумные. — Вы можете гарантировать, что ваши солдаты не предадутся вакханалии?

— Конечно, — я внимательно смотрел на него. — Не стоит сравнивать российских солдат со своим, или с солдатами какой-нибудь другой армии. — Он попытался хмыкнуть, но наткнулся на мой слегка презрительный взгляд и замолчал. — Это все требования?

— Нет, не все, — Рохов покачал головой и замолчал. Видно было, что он никак не может сформулировать очередное требование. — В городе находится ее величество Елизавета Кристина, королева-консорт Пруссии, и ее величество София Доротея, королева-мать. Я прошу у вашего высочества позволения от их имени покинуть город утром вместе с двором...

— Нет, — это я удачно зашел. Уж не знаю, как Фридрих относится к жене, но мать вроде как любит и уважает. — Они не покинут город. Это просто счастье для меня, быть представленным этим несомненно прекрасным дамам и провести некоторое время в их обществе. — Я смотрел на Рохова теперь насмешливо. — Уж не думаете же вы, господин генерал-губернатор, что я настолько злобный и бесчестный тип, чтобы выкинуть женщин прямо на улицу?

— Но...

— Этот вопрос не обсуждается, господин Рохов, — перебил я его. — Вам придется довольствоваться выполнением мною двух ваших условий, даже трех, если учитывать достойное содержание пленных. Или так, или мы продолжим штурм.

— Я вынужден согласиться, ваше высочество, — Рохов наклонил голову. — Я не могу рисковать жизнями королев, и вы это прекрасно понимаете. Город ваш. Помните, что вы мне обещали.

— Я помню, и всегда стараюсь держать слово, — повернувшись к Чернышеву, я тихо проговорил по-русски. — Останови Наумова и готовься входить в город. Предупреди всех, если что, я башку лично отпилю тупой пилой. И да, я не тетушка, в последний момент приговор не отменю. Мы должны оставить о себе только благоприятные ощущения. Вдруг нам предстоит еще вернуться, или вовсе не уходить?

Утром мы вошли в Берлин. Ну что же, осталось дождаться Фридриха, и уже тогда решить, что делать дальше.

Глава 19

Карл Александр Лотарингский поднял бокал и посмотрел на вино, которое выглядело при данном освещении кроваво-красным.

— И все же, я хочу попенять вашему высочеству, что вы не дождались ваших союзников, взяв Берлин самостоятельно, — он покачал головой и выпил содержимое бокала.

— Ваше высочество, вы же понимаете, что я просто не мог ждать, лучше встречать брошенные на подмогу части армии Фридриха, а потом и самого Фридриха, сидя в городе, чем в чистом поле, где мы я гарантированно потерпел бы поражение, только потому, что у короля Пруссии армия раз в пять больше, чем та, что на тот момент была в моем распоряжении, — я улыбнулся и отсалютовал ему бокалом воды, чуть подкрашенной вином. Вообще, я прекрасно понимал герцога, еще бы, мчаться на всех парах к богатому Берлину и приехать в тот момент, когда основные сливки были уже сняты.

Появление ирландцев стало для меня полной неожиданностью. Вот об этих товарищах во главе с графом де Лалли нас почему-то забыли предупредить. Возможно, это получилось потому, что изначально они должны были присоединиться к Ласси в Дрездене? Не знаю, не могу сказать. Но их появление было внезапным, и не только для меня. Хотя в итоге граф оказался вполне интересным человеком, а как он ненавидел англичан... Вот у кого ни одного приличного слова для лаймов не находилось. Впрочем, англичане пока не были лаймами, и, если я заставлю этих упрямых моряков жрать те же лимоны, которые увы, долго не хранятся, а затем и сиропы из целебных ягод, то англичане не приобретут такого оригинального прозвища.

Обе бригады вышли к Берлину с двух сторон, практически одновременно. И пока герцог Лотарингский тупил на пару с де Лалли, подоспел посланный Фридрихом на помощь столице отряд. Ирландцам вместе с австрийцами пришлось вступить в бой. При этом никакой подготовительной работы проведено не было. Артиллерия не была закреплена, войска не были расставлены в должной последовательности. Да даже командующие не успели между собой все обсудить и составить более-менее приемлемый план действий. Получилось довольно эпично, прямо средневековая свалка, вот только из-за отсутствия тактического преимущества, обе стороны положили кучу народа, и так и разошлись бы, объявив ничью, если бы в этот момент не показался на горизонте Ласси. Сразу же поняв, что происходит, он с ходу направил свою кавалерию прямиком в тыл и с флангов прошляпившему его появление маркграфу Бранденбург-Шведтскому.

Победа осталась за нами. Враг был полностью разгромлен. Кроме того, союзников так потрепали, что ни о каких безобразиях ни австрийцы, ни ирландцы даже думать не могли: их разместили по казармам, где они могли прийти в себя, и оказали всю возможную помощь.

Ну а Чернышев отправил похоронную команду, она же трофейная на поле боя. Поживиться там было чем, и это снова прошло мимо союзников. А что они хотели? В большой семье еб... эм, ртом не щелкают, махом без обеда остаться можно. Вообще, у меня появилось стойкое ощущение, что я как-то весьма странно влияю на своих приближенных. Но, возможно, мне это только показалось.

Когда француз ирландского происхождения и немецкий герцог пришли в себя, то они параллельно пришли ко мне с предъявами, мол, как так, настоящая братва, тьфу ты, настоящие союзники так не поступают и дают шанс друг другу пограбить побежденного врага. Я только успел развести руками, и заявить, что нечего было так долго добираться до цели, как подошел Фридрих собственной персоной.

Фридрих был хорош, черт бы его подрал. Казалось, он видит любые малейшие изменения на поле боя, малейшие нюансы, тасуя свои полки как колоду карт.

Мы бы проиграли, тут к гадалке не ходи, если бы не несколько обстоятельств: у меня в плену, не в плену, конечно же, в гостях, находились жена и мать Фридриха. И, если на жену ему было плевать, то самолично взорвать мать, месторасположение которой не было ему известно, король Пруссии не хотел. Поэтому его артиллерия била по Берлину вполсилы, не причиняя практически никакого вреда городу. Но он все равно был хорош.

И, когда казалось, что он вот-вот сомнет ирландцев и австрийцев, параллельно удерживая Чернышева, чтобы заняться им чуть позже, пруссакам в тыл ударил Иван Лопухин, все-таки успевший к битве. Одновременно с ним, с флангов зашли стоящие в резерве Наумов и Румянцев, которого поставили во главе полка, просто потому, что некого было больше ставить.

Петька показал себя отлично. Он не сделал ни единой серьезной ошибки, отбросив левый фланг вглубь и заставив его вступить в бой раньше времени.

В итоге Фридрих принял тяжелое для себя решение — отступить. Собрав остатки войска, он начал отступление в сторону Силезии, где у него были оставлены резервы. Плюс ко всему, Фридрих, по-видимому, решил дождаться там союзников из Ганновера, чтобы снова попытаться отбить свою столицу.

Это были вполне логичные шаги. Вот только спокойно помереть ему точно не светит. Карл Александр Лотарингский седел сейчас у меня и пил вино, как говорится, на посошок. Остатки его полков уже выдвинулись вслед за Фридрихом. Потому что, как ни крути, а именно Силезия была в приоритете у Марии Терезии, а Берлин всего лишь отвлекающим маневром. Где-то в середине пути герцог должен будет соединиться с основными частями и встать где-нибудь до весны. И так эта кампания слишком уж затянулась, благо погода благоволила — я так толком и не увидел снега, за все то время, пока мы здесь болтаемся.

Де Лалли же, услышав про господ из Ганновера выразил горячее желание присоединиться к герцогу, на что получил милостивое согласие.

Чтобы хоть как-то оправдать союзнические отношения, я, посоветовавшись с Ласси, отправил полк Лопухина. Иван, конечно, был рад этому, примерно, как свеженамотанному триперу. Но куда деваться, приказ есть приказ.

В Берлине, кстати, мы ограбили только дворцы, причем те, что принадлежали королевской семье и тех генералов, которые сейчас были с Фридрихом. Сильно не борзели, местных не трогали, в общем, вели себя как ангелы. Знать настолько страдала под оккупацией, что даже начала потихоньку приемы давать, куда с удовольствием приглашали наших офицеров.

— Ну что же, ваше высочество, прощайте, надеюсь, что мы еще увидимся, и вы уже начнете пить настоящее вино, а не эту, с вашего позволения, ослиную мочу, — герцог встал, я тоже выполз из кресла, хотя сильно не хотелось. Мы отвесили друг другу поклоны, и он свалил, оставив меня одного.

— А вот теперь можно подумать о том, чтобы домой вернуться, — я подошел к окну и потянулся. День был на редкость ясный. На небе ни облачка. Щебетали птицы, и вообще никакого ощущения, что сейчас уже зима не было и в помине.

По брусчатке простучали копыта, и я увидел, как гонец выпрыгнул из седла и бегом направился ко входу, кинув поводья подошедшему конюху. Ну что еще могло случиться, если он так несется? Я даже раздражение почувствовал от того, что мои планы могут как-то нарушиться.

Некоторое время ничего не происходило, а затем дверь этого кабинета, принадлежащего, как я подозреваю, Фридриху, открылась, и вошел бледный Олсуфьев. Вслед за ним в комнату проскользнули Румянцев, Криббе, Чернышев, Ласси, Наумов, а также вошел Турок. Как только я его увидел, у меня сердце оборвалось и рухнуло куда-то вниз. Он не мог приехать просто так, потому что соскучился.

— Государь, — начал Олсуфьев, а я поднял руку, останавливая его, чтобы переварить то, что он только что сказал. Олсуфьев не мог ошибиться, вот в чем дело. Кто угодно, но только не Адам Васильевич. Я нередко одергивал слишком уж разошедшихся приближенных, когда они, забываясь, называли меня так. Но Олсуфьев ошибиться не мог. Ни за что и никогда.

— Что случилось? — в горле пересохло, и я сглотнул тягучую слюну.

— Ее величество, Елизавета Петровна преставилась, — тихо проговорил секретарь. Я же на него не смотрел. Мой взгляд был направлен на Турка.

— Что случилось, Андрей? — повторил я вопрос, уточняя на этот раз, к кому он относился.

— Во дворце началась вспышка инфлюэнции. Какая-то особенно мерзкая. Елизавета Петровна не смогла ее побороть, — Турок говорил, глядя прямо на меня так, что сложилось впечатление, будто кроме нас никого вокруг не было.

— Во дворце? Что значит, во дворце? Такие болезни не начинаются во дворцах и ими не заканчиваются.

— Андрей Иванович думает, что кого-то специально заразили, чтобы он принес болезнь во дворец, — тихо ответил Турок. — Мы нашли записку у гонца из Ганновера к английскому послу, где было всего одно слово: «Начинайте». Сначала мы не поняли, что он значит. Ждали попытки отравления. Тут еще вице-канцлер ожерелье драгоценное притащил её высочеству, якобы в качестве извинения за ужасное поведение. Но ожерелье и сама шкатулка были чистыми, просто ожерелье и шкатулка.

— Моя жена и сын? — я боялся услышать ответ, но знать было необходимо.

— Они живы, ваше величество. Когда все началось, Павла Петровича, вопреки приказам Елизаветы Петровны вывезли из дворца в Ораниенбаум. Он не заболел и у него все хорошо. А вот Мария Алексеевна пала жертвой заразы. Но она молодая и здоровая, ей удалось победить болезнь, хотя, когда я уезжал, выглядела она все еще ужасно, — я закрыл глаза. Они живы и это главное.

— Кто отдал распоряжение вывезти моего сына? — надо будет наградить этого человека. сначала наказать, для порядка, а потом втихушку наградить.

— Давид Флемм. Он как раз вернулся, чтобы показать вам результаты своих исследований... Ваше величество, доктор Флемм тоже умер. Он оставался с больными во дворце до последнего и не дал вырваться заразе за пределы, но самому она оказалась не по зубам.

— Господи, — я протер лицо руками. — Перечисли, кто еще умер.

— Яков Штелин, Флемм, обер-гофмаршал Шепелев, Разумовский, — ну с последним понятно, его, скорее всего, никто не смог оттащить от Елизаветы. — Воронцов, почти все Шуваловы, кроме Ивана. Я его отрядил сопровождать Великого князя в Ораниенбаум, — Турок выдохнул. — Много челяди.

— Ушаков, Румянцев? — я покосился на бледного Петьку.

— Живы. Их не пустили во дворец, — я почувствовал, как у меня дернулся глаз.

— Что? Как это не пустили во дворец?

— Флемм распорядился. Я уже говорил, что он сделал все, чтобы болезнь в город не ушла.

— Кто заболел первым? — я пытался мыслить рационально, но получалось плохо. Вообще все плохо, но, благодаря Флемму не стало еще хуже.

— Кто-то из дворовых. Вроде с кухни. Андрею Ивановичу сложно было установить за пределами более точно. Мне удалось, хм, позаимствовать некую бумагу в английском посольстве, — Турок слегка замялся, а потом протянул мне конверт. Да ладно не тушуйся, тут только Чернышев с Ласси не знают, что ты бывший вор. Я взял протянутый конверт, но не стал его разворачивать, продолжая пристально смотреть на Турка.

— Почему вообще всплыли англичане? — задал я очередной вопрос.

— Они слишком активизировались. Визиты лорда Кармайкла превысили все разумные пределы. Да и вице-канцлер, несмотря на то, что все ему предрекали опалу, не выглядел слишком встревоженным, — Турок выдохнул. Он очень устал, скакал, похоже, на перекладных, и спал урывками, но ничего, сейчас, ответишь на все вопросы и пойдешь отдыхать. — Но больше всего Андрея Ивановича, да и меня, насторожило то, что слишком сильно возросла их активность вокруг Марии Алексеевны. А потом умер конюх в английском посольстве, но где он был до столь печального события никто их нас так и не прознал.

— Понятно, — я задумчиво вертел в руке письмо. — Значит, господа из Ганновера решили помочь Фридриху вот таким вот образом. Твари!

— Ваше величество... — начал Петька. Надо же, как быстро все сориентировались. Ну тут все просто, король умер, и так далее.

— Помолчи, — прервал я его и вскрыл конверт. К счастью, записка была на немецком, а то пришлось бы искать толмача, что было бы очень затруднительно. По мере чтения я чувствовал, как дыхание начало перехватывать от холодной ярости. Но, когда я дочитал до конца, то на меня снизошло спокойствие. А чего я, собственно, ждал? Ничего не меняется в веках. И методы, кстати, тоже. Только пока еще они у них более топорные, более грубые, а значит, у меня есть шанс их переиграть, потому что я воспитан уже на более изощренных технологиях. Надо только все хорошо обдумать и подготовить почву.

— Ваше величество... — на этот раз попытался встрять Ласси. Я поднял на него взгляд.

— Вот что, Петр Петрович, если раньше я обдумывал вариант сдачи Берлина, вероятнее всего законному владельцу, получив солидные контрибуции, естественно, то сейчас, учитывая открывшиеся обстоятельства, я не буду этого делать. Вы со всеми войсками остаетесь в Берлине. Сегодня же будет подготовлен указ о назначении вас генерал-губернатором со всеми вытекающими последствиями. Граф Чернышев, на вас будет Польша. Мне плевать, как вы это сделаете, хоть королеву соблазните, но она не должна влезть в эту войну ни на чьей стороне. Как только я вернусь в Петербург, вам будет направлено солидное подкрепление. Пора кончать с этим сборищем под названием Священная Римская Империя, — я зло оскалился. — Конечно, Австрия будет против, а вот Франция волне даже «за». Наумов, возвращаешься в Киль. Там тоже скоро может начаться веселье. — Названные офицеры поклонились, принимая приказы. — Адам Васильевич, оформи все в надлежащем виде и мне на подпись, как можно скорее. Петька, ты с супругой составишь компанию Чернышеву. Еще раз, Польша не должна вмешиваться. Вообще никак, ни в каком виде. — Если все понятно, идите, готовьтесь.

Они вышли, оставив меня с Криббе и Турком.

— Что там было написано? — Гюнтер хмуро кивнул на конверт.

— Подтверждение того, что именно англичане стоят за этой трагедией. Они не хотели, чтобы все так закончилось, думали, что Елизавета покрепче окажется. Этим козлам никто не доложил, что она ослаблена падучей, в общем... Английский посол запустил болезнь вместе со своим конюхом. Ведь конюхи, которые привозят гостей, ждут вместе со всеми на конюшне, — я зло пнул подвернувшийся под ногу пуфик и посмотрел в окно. Надо же, там все еще ясный, солнечный день, хотя, должны быть тучи, заполнившие небо. — План был простой, как топор: болезнь начинает поражать весь дворец, а затем вырывается в город. Начинается эпидемия. Среди простых людей смертей будет гораздо больше из-за того, что доктора для них недоступны. В то же время по городу начнут разбрасывать пасквили, в которых прямо укажут на виновников — на дворец и правящую семью. Пока Елизавета будет разбираться со свалившимся на нее кризисом, она забудет про Фридриха и Пруссию, и Саксонию, а когда вспомнит, будет уже поздно что-то делать. Таков был план, но он не удался, вот в чем дело. Елизавета погибла, Флемм ценой своей жизни не дал болезни проникнуть в город. Да еще Австрия вместе с Францией неожиданно решили поучаствовать в этом веселье. И пока они в раздумьях, а что же делать дальше.

— Вам нужно вернуться, ваше величество, — серьезно сказал Турок, когда я выдохся. — Удался план Кармайкла или нет, но Бестужев развернул бурную деятельность, плетя заговор против вас и настаивая на том, чтобы на трон возвели Павла Петровича. А Марию Алексеевну сделали королевой-консортом. Но, если она будет против, то и отравить недолго.

— Перетопчется, хрен старый, — я сжал кулаки. — Я завтра утром уезжаю. Но, прежде, чем попасть в Петербург, мне нужно посетить Париж. Вот просто позарез нужно. А вот ты, Андрей, возвращаешься, это не обсуждается. У тебя будет задание — сделать жизнь вице-канцлера максимально некомфортной.

— Каким образом? — Турок нахмурился.

— Во-первых, ты заберешь Марию и отвезешь ее в Ораниенбаум. Нечего заговорщикам глаза мозолить на самом деле. Во-вторых, найдешь Дидро. В конце концов, я за что ему плачу? За его прогрессивные и, надо прямо сказать, революционные идеи, или за то, чем он там занимается, я даже не знаю, чем именно. К англичанам не лезьте, ни ты, ни Андрей Петрович. От этих тварей не известно, что можно ожидать, а вы мне пока нужны живыми и здоровыми.

— Но, что я должен делать? — Турок нахмурился.

— Сам сообразишь. Как Дидро послушаешь, так и сообразишь. Можешь кого-нибудь из старых знакомых привлечь, тех, что с Ванькой Каином ошивались. Ну, а Андрей Иванович должен по мере сил сдерживать заговорщиков.

— Тех, которые с вице-канцлером, — уточнил Турок.

— Естественно. Вас он трогать не должен. Вы должны будете раствориться в тумане, когда я приеду. А пока... Они хотели кризис устроить, они получать кризис. И Бестужев пускай попробует этот кризис остановить, — я зло оскалился.

— Что-нибудь еще, ваше величество? — Турок поклонился. Раньше он этого практически никогда не делал. Тоже проникся, видимо. Они все прониклись, кроме меня самого. Я пока нахожусь в какой-то прострации, из которой отдаю приказы. И не осознаю себя императором. Может быть, позже, но не сейчас.

— Да, — я долго обдумывал этот нюанс, но только сейчас пришел к решению, которое уже нельзя было откладывать. Бунты мне точно не нужны, не тогда, когда я с Георгом сцеплюсь. — В Шлиссельбурге находится некий высокопоставленный пленник, — я остановился. Все-таки, это очень непросто, отдавать такие приказы. — Его жизненный путь должен прерваться. Так же, как и жизненный путь его братьев и сестер. — Мы с Турком долго смотрели друг другу в глаза, и, наконец, он медленно кивнул.

— Я понимаю, ваше величество. Все будет выполнено в точности, как вы приказали.

— Иди, отдыхай. Тебе нужно, как минимум выспаться и наесться. Приняв перед этим горячую ванну. И лишь потом отправляться в обратный путь. — Турок снова кивнул и на этот раз молча вышел из кабинета. Мы остались с Криббе одни.

— Зачем вам в Париж? — спросил он, вопросительно посмотрев на меня и переведя взгляд на злополучный конверт.

— Поговорить с очаровательной женщиной, и встретиться с несколькими весьма интересными людьми. Можешь прочитать, что планировали сотворить с Петербургом, — я отошел, наконец, от окна и подошел к камину, поворошив пышущие жаром угли.

— Ваше величество, — в кабинет заглянул Олсуфьев. Да, этот никогда не ошибается в подобных вещах. — Нашли ту типографию, где печатались срамные картинки, которые на армию и на ее величество поклеп возводили.

— Повесить, — равнодушно бросил я. Олсуфьев кивнул и закрыл дверь.

— Может быть, следовало их сначала допросить, да использовать как специалистов в подобного рода делах? — Криббе подошел ко мне и бросил конверт в огонь. По его сжатым и побелевшим губам было видно, что он в ярости.

— Зачем? — я пожал плечами. — Специалисты у нас подобного рода и свои имеются, Александр Румянцев не даст соврать. Вот сама типография, вот это да, тут стоит покопаться.

— Вы решили мстить, ваше величество? — Криббе смотрел, как догорает последний клочок бумаги.

— А что мне еще остается? — помимо воли в голосе прозвучала горечь. — Они ведь не считают нас людьми. Мы для них дикари, может быть, чуть поцивилизованнее, чем индейцы. А значит нам можно оспинные одеяла подкинуть. Это ведь даже и не грех получается, — я поворошил угли. — Я их уничтожу, Гюнтер, или сам сдохну, третьего тут не дано. Я искренне пытался играть честно, и свой последний бой проиграл. Пора начинать использовать их же методы, — выпрямившись, я направился к двери. — Вели карету закладывать, завтра утром мы с тобой в Париж едем.

Nota bene

С вами был Цокольный этаж, на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Последний бой

Content

Последний бой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene