Вендетта

Глава 1

Ушаков остановился напротив дверей, ведущих в кабинет вице-канцлера, и внезапно поймал себя на мысли, что его рука ищет эфес шпаги, которую он уже несколько лет как не носил. Стоящий у дверей гвардеец покосился на главу Тайной канцелярии, заметив его жест, но ничего не сказал, вообще никак не отреагировал на него.

— Похоже, Алексей Петрович успел вызвать изжогу у многих славных сынов нашей Отчизны, — прошептал Ушаков, в свою очередь покосившись на гвардейца, затянутого кроваво-красный мундир английской армии. Сделав еще один шаг к дверям, он громко произнес. — Если господин вице-канцлер занят, то я подойду позже.

— Нет-нет, Андрей Иванович, Алексей Петрович строго-настрого приказал, как только вы явитесь, проводить вас в кабинет, — откуда-то сбоку выскочил молодой совсем парень, не старше Петра Федоровича, и принялся настойчиво приглашать Ушакова войти. Андрей Иванович напряг память и припомнил, что видел его в Коллегии иностранных дел. Вроде бы его хотели отправить в Вену на замену Захару Чернышеву. Кажется, Дмитрий Волков его зовут, а отчество Ушаков не мог вспомнить. Он тогда зарубил его кандидатуру, слишком уж часто вице-канцлер привлекал молодого прапорщика к своим делам. Теперь, видимо, и вовсе приблизил к себе. Ушаков почувствовал, как у него дернулся уголок глаза. Раздраженно хлопнув себя по бедру, так и не найдя шпаги, он решительно пошел к двери, которая тут же перед ним распахнулась.

В кабинете Бестужев был не один. Напротив вице-канцлера сидел лорд Кармайкл, и держал в руке бокал с вином.

— Андрей Иванович, что-то долго ты собирался, чтобы навестить меня, — Бестужев приподнялся в своем кресле, отмечая, что Ушаков не соизволил даже поклониться, так пренебрежительно кивнул, словно кому-то из своих служащих.

— Да возраст, Алексей Петрович. Возраст, будь он неладен. Тебе бы тоже уже пора задуматься о том, что не вечны мы, со дня на день Господь может призвать нас к своему престолу. — Ответил Ушаков и без разрешения хозяина кабинета сел в третье кресло, выставив перед собой свою знаменитую трость, которую теперь носил чисто по привычке. — Смотрю я на тебя, Алексей Петрович, никак ты решил на себя взвалить тяжкую долю управления государством, пока его величество Петр Федорович воюет с королем Фридрихом?

— Тяжела ноша сия, но, если ни я, то кто? Павел Петрович слишком мал, Мария Алексеевна еще от болезни не оправилась, половина парламента или преставилась, или все еще от лихоманки этой отойти не может. И их, по заветам покойного Флемма в их же собственных домах заперли, да охрану приставили. А страной нужно ежедневно управлять, иначе все может прахом пойти, — Бестужев улыбнулся краешками губ и наставительно поднял вверх указательный палец. Вот только глаза у него оставались холодными и цепкими. Словно кожу снимали, чтобы нутро вывернуть и посмотреть, чем живет собеседник. Вот только Ушаков тоже был не робкого десятка. И при дворе ни один десяток лет уже состоял. Да и Тайную канцелярию ему не просто так доверили. Так что, если хотел Бестужев запугать его, то зря только щеки надувал, все его слова не произвели на Ушакова ни малейшего впечатления. Андрей Иванович сплел пальцы между собой и сложил руки на животе, скорчив мину, которую всегда у любого старого брюзги можно наблюдать.

— Не жалеешь ты себя, Алексей Петрович, совсем не бережешь. Отдохнуть бы от трудов праведных, так ведь нет, весь в делах, весь в заботах. Одного не могу никак понять, а чего ты меня к себе позвал? Неужто хочешь, чтобы пожалел я тебя, да еще в обществе после английского?

— Хватит шута из себя корчить! — Бестужев стукнул кулаком по столу.

— Отчего же не покорчить? Всегда нужно шутовской колпак на себя примерить. Жизнь-то она такая, дюже непредсказуемая, уж Никита Федорович Волконский много об этом рассказать бы нам мог. Или же Михаил Алексеевич Голицын. Ты тогда, Алексей Петрович все по заграницам мотался, на свадьбе этой позорной в ледяном дворце участия не принимал. А зря. Тогда бы ты все знал про то, что в России не только от сумы и от тюрьмы зарекаться не стоит, но и от шутовского колпака. Хотя, зная Петра Федоровича, думаю, что минет нас чаша сия. — Ушаков не сменил позу, продолжая сидеть с видом доброго дядюшки, который приехал к родственникам погостить. — Так зачем ты позвал меня к себе, Алексей Петрович? Уж не для того, чтобы о былых временах поговорить, это я по роже твоей бесстыдной вижу.

— Ну, раз на оскорбления перешел, значит, понимаешь, или же шпионы твои тебе уже донесли, что распустить я хочу Тайную канцелярию...

— А вот шиш тебе, — Ушаков приподнялся в кресле, сложил фигуру из трех пальцев и сунул ее прямо под нос Бестужеву, который даже глаза свел к переносице, чтобы лучше ушаковский шиш рассмотреть. — Никто не может упразднить Тайную канцелярию, кроме государя законного. Даже Сенат и тот не может с детищем Петра Федоровича ничего сделать. Как и меня снять и отправить в мое поместье отдыхом заслуженным наслаждаться, тоже никто не может, кроме самого Петра Федоровича. Вот ежели он самолично призовет меня к себе и скажет, что стар я стал и пора бы уже на покой, вот тогда я без колебаний приму свою отставку. А пока, выкуси, Алексей Петрович, — покрутив шишом перед носом Бестужева еще некоторое время, Ушаков встал и, опираясь на трость, направился к двери. Уже подойдя к ней и даже взявшись за ручку, он развернулся и посмотрел на Бестужева тяжелым взглядом, напрочь игнорируя при этом англичанина, словно Кармайкла в кабинете и вовсе не было. — На твоем месте, Алексей Петрович, я был бы более разборчив в выборе друзей. Война закончится рано или поздно, и государь вернется, и со всей строгостью спросит со всех нас, как в его отсутствие мы дела вели. И, боюсь, кто-то может серьезно пострадать. Потому что Петр Федорович не Елизавета Петровна и никому он не клялся, что никаких казней в его правление не произойдет. — С этими словами Ушаков вышел из кабинета, оставив Бестужева с ненавистью смотреть на закрывшуюся за ним дверь.

— Он что мне сейчас угрожал? — вице-канцлер сел и протер лоб под париком, после чего бросил платок на стол. — Ничего с ним нельзя сделать, господин Кармайкл. Этот старый лис еще долго нам все будет портить.

— Ну, я так не думаю. Господин Ушаков сам сказал, где нужно искать — в указе о создании Тайной канцелярии и назначении ее главы. Кроме того, господин Ушаков человек в возрасте, мало ли что с ним может произойти. Его клуб весьма злачное место, туда могут и весьма вспыльчивые люди попасть, — и англичанин улыбнулся, после чего пригубил вино. Бестужев же долго смотрел на него, прежде, чем кивнуть в знак согласия.

Ушаков, вернувшись в Петропавловскую крепость, которая за это время перестроилась и теперь взмывала ввысь, возвышаясь над всеми другими зданиями Петербурга, иначе она не вмешала все отделы, созданные во время реорганизации, зашел в свой кабинет, расположенный в центре массивного здания, которое, несмотря на высоту, казалось приземистым. К нему тут же заскочил адъютант, подхватив тяжелый плащ и шляпу, на которых лежал снег.

— Ломова найди, быстро, — прошипел Ушаков, окончательно утративший облик доброго дядюшки.

— Так он отбыл с секретным заданием от его величества, — напомнил Ушакову адъютант, которого иногда удивляло, каким образом Андрей Ломов сумел так высоко и быстро взлететь.

— Да, точно. Вот дурья башка, как я мог забыть? — Ушаков потер лоб. — Тогда позови сюда Оленьева. И прикажи карету заложить. До Ораниенбаума. Мне нужно с Марией Алексеевной поговорить. Настроение ее увидеть, да предупредить. И желательно все это сделать лично. — Адъютант наклонил голову и вышел из кабинета, унося с собой плащ и шляпу. Через десять минут, во время которых Ушаков стоял у окна, глядя на то, как падает снег, в кабинет вошел настоящий щеголь Александр Оленьев.

— По вашему приказанию прибыл, Андрей Иванович, — он отвесил четкий придворный поклон, умеренной глубины, соответствующий положению Ушакова. Глава Тайной канцелярии только хмыкнул, когда увидел это и оценил.

— Саша, Кармайкл выезжает на охоту? — Оленьев долго смотрел на своего шефа, а затем кивнул. — Он тебя ни в чем не подозревает?

— Нет. Я беру взятки, гуляю на широкую ногу, и вообще сижу у посла на коротком поводке, — Оленьев улыбнулся. Он все еще не мог себе простить, что пропустил диверсию во дворце. С другой стороны, это было не его дело, обо всех подозрительных вещах он сообщал Ломову, а что уж тот делал с этой информацией, его не слишком волновало.

— Думаю, лорду Кармайклу очень нужно поехать на охоту на медведя. Просто необходимо. Настоящая первобытная битва: разбуженное чудовище против варваров, которые зачем-то надели на себя кружева.

— И очень опасное зрелище, — Оленьев тонко улыбнулся. — Весьма опасное. Неопытный охотник может и пострадать.

— Неопытный охотник может даже погибнуть, — Ушаков вернул ему улыбку. — Такая трагедия. Я даже пущу слезу.

— Я обязательно организую охоту для лорда Кармайкла как можно быстрее, — отвесив прощальный поклон, Оленьев выскользнул из кабинета. Ушаков же подошел к окну, снова глядя на снежинки.

— Ну где черти носят этого мальчишку, когда здесь все так сложно и запутанно?

* * *

— Вы приглашены на вечер к прекрасной Жанне? — Вольтер стоял, облокотившись на каминную полку и смотрел на своего младшего коллегу по ремеслу, который только-только начал что-то собой представлять, благодаря его покровительству и покровительству Монтескьё.

— Да, и я просто не знаю, как к этому относиться, — Мирабо потер руки и протянул их к огню, внезапно ощутив озноб.

— Идите, мой друг, обязательно идите, там непременно будет король, так что у вас вполне есть шанс понравиться его величеству и пробиться к самым вершинам. Да, еще я слышал, что Жанна принимает каких-то русских, а в связи с последними данными о поражении короля Пруссии и захвате его столицы, это становится весьма модным, заполучить к себе на вечер кого-то из России и не посла. Похоже, что Жанне снова удалось стать первой в этом нелегком деле. — Монтескьё закашлял и потянулся за чашкой горячего глинтвейна. — Жаль, что моя простуда, будь она неладна, не даст мне присутствовать на этом приеме. Жанна туда даже героя нынешней войны, виконта де Крюшо умудрилась вытащить.

— Так ведь граф де Лалли все еще находится на территории Священной Римской империи, — Вальтер переменил позу. Он уже устал вот так стоять, но сесть тоже не мог, ему не позволял тот образ, над которым он трудился столь продолжительное время.

— Насколько мне известно, виконт был ранен и отправлен для долечивания на родину, — Монтескьё задумался. — Король дал Жанне титул маркизы, он впервые настолько высоко оценивает женщину в своей постели. У нее сейчас появилась реальная власть, так что, дорогой мой Виктор, вы теперь с этой дамой на равных, — наконец, выдал он. А маркиз Мирабо нахмурился. Слухи про то, что Людовик подарил Жанне поместье Помпадур, распространялись уже давно, но то, что к поместью прилагался титул маркизы, он как-то упустил, занимаясь научными изысканиями и философскими измышлениями.

— Вот как, — Вольтер поджал губы. — Последние поколения монархов, с легкостью торгующих титулами и должностями, с такой же легкостью раздающих их своим шлюхам и ублюдкам, обесценивают само понятие дворянства.

— Поосторожней с такими словами, друг мой, — Монтескьё снова отхлебнул глинтвейна. — У стен тоже, случается, есть уши. А дворец правосудия работает без выходных.

— А почему, собственно, мы должны молчать? Лично я считаю, что пора бы снова собраться Генеральным штатам, — запальчиво произнес Вольтер. — Король должен выслушать чаянья представителей всех сословий. Иначе, я просто не представляю, в какую пропасть в итоге скатиться наше великое, я не побоюсь этого слова государство.

— То, что вы нередко высказывались в пользу конституционной монархии, еще ни разу не пошло вам на пользу, мой друг, — покачал головой Монтескьё. — Сколько раз вас помещали в Бастилию, а то и вовсе выдворяли из страны?

— Боже, мне нравоучения читает тот, чей трактат «О духе закона» запретили во всех странах Европе. Кстати, что там произошло с издателем, несчастным швейцарцем, который рискнул опубликовать сей труд? Его всего лишь арестовали, или все-таки казнили в назидание остальным?

— Ваша желчь, в которую постепенно превращается ваше блестящее остроумие, однажды вас погубит, вот, помяните мое слово, — Монтескьё поднял вверх указательный палец.

— Господа, не нужно ссориться, — Мирабо постарался сгладить назревающий конфликт между двумя весьма уважаемыми им людьми.

— Это не ссора, любезный маркиз, это всего лишь спор двух умов, со схожими взглядами, — Вольтер улыбнулся молодому ученому. — А в споре, как известно, рождается истина. Но, наверное, мы действительно слегка разошлись. Так вы идете завтра к маркизе де Помпадур на ее вечер?

— Да, по глубокому измышлению я решал все-таки посетить этот вечер. К тому же мне интересно из первых уст услышать все подробности про эту странную войну, — Мирабо вздохнул с облегчением, услышав, что никакой ссоры нет. Он пришел в этот дом, чтобы посоветоваться с Монтескьё, и вовсе не ожидал увидеть здесь Вольтера, которого в очередной раз простили и даже даровали какую-то придворную должность. Не то, что он не был рад встречи с Вольтером, но все же мог не признать, что порой его язвительные замечания приносили больше вреда, чем пользы и самому Вольтеру и тех людей, что его окружали.

Мантескьё снова закашлялся, и его собеседники замолчали, думая каждый о своем. Под оком парижского дома Монтескьё прогрохотала карета, и остановилась. Этот звук не был неожиданным, поэтому находящиеся в комнате люда не обратили на него никакого внимания. Но вот стук в дверь заставил насторожиться. Оставалась, правда, надежда на то, что стучат в дом по соседству, но прошедший в прихожую лакей развеял эту надежду.

— Вы еще кого-то ждете? — Вольтер посмотрел на хозяина дома, который в это время подносил ко рту бокал с уже остывшим глинтвейном. Монтескьё покачал головой.

— Но, я и вас не ждал, друзья мои, хоть вы и доставили мне невероятный сюрприз, скрасив своим присутствием мои тягостные будни. — Сказав это, хозяин дома замолчал, и все трое прислушались в тому, что происходит на первом этаже, где и был расположен вход в дом. Спустя довольно непродолжительное время, раздался звук шагов на лестнице, и дверь в комнату, которую сам Монтескьё называл гостиной, отворилась.

— Граф Романов, господин барон, — сказал лакей и быстро вышел, пропуская в комнату гостя. «Хорошо еще этот болван догадался у гостя забрать плащ и шляпу», — раздраженно подумал про себя Монтескьё, разглядывая вошедшего.

Незваным гостем оказался юноша лет восемнадцати на вид, с белокурыми волосами, коротко постриженными, что смотрелось очень необычно, особенно на фоне того, что юноша не носил парик. Как и все блондины юноша мог бы выглядеть невзрачным, если бы не загар, накрепко прилипший к коже лица, который оттенял светлые глаза, делая их более выразительными. А когда он только вошел, хозяина дома поразило суровое, можно сказать жесткое выражение, застывшее на этом юном лице, которое никак не вязалось с его возрастом. Но это выражение настолько быстро сменилось восторженным, что Монтескьё решил, что ему показалось, и это игра света из камина сыграла с ним злую шутку. Юноша тем временем сложил руки на груди и на отличном французском языке произнес.

— Господин барон, как я счастлив находиться здесь и лицезреть вас воочию. Вы даже не представляете, насколько преданным вашим поклонником я являюсь.

* * *

Пока мы ехали через миллион различных герцогств, княжеств и маркграфств, я окончательно запутался в них, особенно в их названиях. Все эти образования, являющиеся отдельными государствами и обладающие видимостью суверенитета, были настолько нелепы, настолько убоги, что я даже не пытался в них разобраться и тем более запомнить. Видя их бедность, когда из самого ценного владельцы полуразрушенных замков обладали лишь именем и огромным гонором, я вполне мог предположить, что польская королева в девичестве действительно сама себе чулки штопала. Хотя в этом предложении от каждого слова несет какой-то неправильностью. По сравнению с этими герцогствами моя Гольштиния выглядит ого-го какой охренительно большой и серьезной. А уж когда Дания вернет мне Шлезвиг, то и вовсе будет вполне себе неплохая губерния.

— О чем вы думаете, ваше величество? — прервал мои размышления напряженный Гюнтер. Которому не нравилось, что мы поперлись куда-то, и поперлись куда-то практически без сопровождения. Сорок гвардейцев, не считая Лопухина, назначенного командиром, по его мнению, было чертовски мало.

— Я думаю о том, что убрать Ганновер с карты мира можно лишь в одном случае, если исчезнет такое образование, как Священная Римская империя. Тогда он станет всего лишь одним из этих ста тысяч герцогств, которые мы уже проехали, — я посмотрел на него, отметив, насколько он напряжен. — Расслабься. Мы всего лишь путешествуем. И к его императорскому величеству не имеем никакого отношения.

— Почему вы решили назваться графом?

— Вообще-то, я хотел назваться князем, но ваши общие вопли, наверное, услышали в Париже, так что пришлось остановиться на графе, — я отодвинул штору с окна кареты, чтобы посмотреть, где мы вообще едем.

— Я имею в виду, почему вы не взяли себе другое имя? — Гюнтер сложил руки на груди. — Вы хоть понимаете, насколько это опасно?

— Для меня опаснее сейчас было бы в Петербурге, как это ни странно, — я вздохнул. — А имя... Гюнтер, для господ из Парижа, все русские имена — это производные от одного — варвар. Даже, если кто-то и заметит, что оно вроде бы похоже на то, что должно быть у русского царя, то всегда можно сказать, что мы однофамильцы. Но, уверяю тебя, таких будет немного. — Я снова посмотрел в окно. Мы уже подъезжаем к Парижу, и никто даже не почесался.

— Но зачем мы едем в Париж? — всегда сдержанный Гюнтер только за грудки меня не схватил и не начал трясти.

— Как это, зачем? Нам нужен союзник в борьбе в Англией, а у французов как раз какие-то непонятные шевеления насчет колоний, да и старая неприязнь должна о себе дать знать. Франция хорошо подойдет для такого союза. — Я с задумчивым видом задернул штору на окне и повернулся к Криббе. — Они ведь мне даже попрощаться не дали, сволочи. Я им того, что они сделали никогда не прощу.

— Почему-то мне кажется, что это еще не все, — Гюнтер покачал головой. — Вы не просто хотите союз с Францией заключить против англичан, иначе, зачем вы поехали туда лично?

— Я хочу прощупать почву... Неважно, это всего лишь предположение, — Робеспьер и иже с ним еще даже не родились, вот в чем дело. И могу пока действительно только посмотреть на родоначальников идей революции, чтобы потом решить, стоит ли подтолкнуть ее свершение, или наоборот задавить в зародыше, сконцентрировавшись на бесконечных мятежах в колониях. Ведь там есть кому устраивать мятежи: от местных жителей до колонистов. Можно же вообще пойти на социальный эксперимент и каким-то образом помирить аборигенов с колонистами, чтобы они конкретную бучу против метрополии развязали, хотя, такое даже чисто теоретически невозможно. Надо думать. Это все дело будущего, но прикинуть что к чему нужно именно сейчас. — Дело в том, что, когда все закончится, раздутая от самомнения Франция мне тоже не слишком нужна, потому что месье не упустят возможности попытаться диктовать нам, как жить дальше. А для того, чтобы они не отвлекались на Российскую империю, надо будет их делом занять, чтобы не до того им было, совсем не до того. — Криббе недоверчиво посмотрел на меня, но ничего не сказал, потому что после Голландии, он уже ни в чем не был уверен.

В Париже мы сняли дом, неподалеку от городского дома мадам де Помпадур. Этот особняк принадлежал принцу Конде, но тот не любил именно его, видимо с ним была связана какая-то неприятная принцу история, поэтому, чтобы снять особняк, особенно, когда у тебя есть деньги, не представляло проблемы. Деньги у нас были. Нам их любезно одолжил король Фридрих, когда мы выносили из его дворцов все самое ценное и отправляли в Петербург под хорошей охраной.

Дальше было самое сложное, нужно было столкнуться с очаровательной Жанной, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что это произошло случайно. Для этой цели я использовал сад Тюильри, где она любила прогуливаться. В посольство мы не обращались, потому что уж кого-кого, а посла сложновато было бы убедить в том, что я некий граф Романов.

Зачем нужны были такие сложности? Да все просто: мне нужно было увидеть почти искренние реакции Людовика, Жанны, которая прекрасно может на него давить, да и всех ближайших придворных и советников. Эта самая реакция в обстановке обычного вечера у фаворитки Людовика скажет гораздо больше, чем тонна писем, которыми мы обменяемся. Ведь вполне может так случиться, что я, потеряв несколько недель не совершу самую большую ошибку в своей жизни, подставив под удар всю страну. И это знание сторицей компенсирует потерянное время.

Так что я весьма скоро напросился к Жанне в гости — это стоило мне букета цветов, ожерелья, опять же из дворца Фридриха, и взглядов страдающего бассета, который влюблен до конца жизни. Ну, и после того как я получил приглашение посетить мадам, разузнав адрес Монтескьё, я отправился к нему. Времени на посещение Парижа я отвел себе немного, поэтому не хотел терять ни минуты.

Глава 2

Великая княгиня Мария Алексеевна с остервенением вырвала сорняк и бросила его в стоящую рядом корзину. В последнее время она много времени проводила в оранжерее, ухаживая за растениями, замечая, что ей становится лучше, когда она не сидит в душной комнате, а гуляет на улице или приводит в порядок оранжерею, которую в ее отсутствие слегка запустили.

— Это просто невыносимо! Вокруг что-то происходит, но мне ничего никто не говорит! Теперь и вовсе заперли в Ораниенбауме, по приказу Петра, но, Аня, я не видела даже огрызка бумаги, на котором было бы написано повеление, — очередной сорняк полетел в корзину. — Ломов сбежал, как только мы его немного приперли к стенке, да так быстро, будто я воплощение самого дьявола, а ты его ближайший слуга. Это заговор? Но почему мне не известны подробности? Я не могу помочь Петру, сидя здесь! — Мария резко поднялась, и у нее на мгновение закружилась голова. Проклятая болезнь все еще давала о себе знать. Анна Татищева бросилась было, чтобы поддержать ее, но Мария самостоятельно справилась с головокружением и встала прямо, глядя на своего секретаря. — Нам нужно выяснить, что происходит. Я вовсе не бесполезное создание, предназначение которого рожать детей и сидеть улыбаясь, как кукла. Во мне течет кровь германских воинов, и я совсем не хуже этой банной мочалки Луизы Ульрики! — Анна молчала, про себя лишь отмечая, что между Луизой Шведской и практически императрицей Российской империи никогда не будет мирных и дружеских отношений. Но так оно всегда бывает, когда две женщины неравнодушны к одному мужчине. А Мария тем временем продолжала выговариваться, чтобы хоть маленько сбросить всю ту меланхолию, которая напала на нее после долгой и тяжелой болезни. — Ладно, вы хотите, чтобы я рожала детей. Но вот вопрос, от кого я должна рожать детей, если моего законного супруга где-то черти вот уже какой месяц носят? Почему-то женщины еще не научились в отсутствии мужчины беременеть. Аня, я знаю, что у тебя нежные чувства к Ломову. Может быть, он тебе что-то говорил?

— Нет, ваше величество, Андрей ничего мне не говорил, — покачала головой Анна. — Он только сказал, чтобы мы все время находились здесь, потому что это безопасно.

— У меня голова скоро лопнет, — пожаловалась Мария. — Ушаков, да тот же Ломов постоянно говорят про какую-то опасность, но никто не объясняет, что именно они имеют в виду. Как я могу чего-то опасаться, если не знаю, чего именно мне опасаться?

— Думаю, что дело в лорде Кармайкле, — задумчиво произнесла Анна.

— А мне кажется, что не только в нем. — Мария задумчиво осмотрела оранжерею. — Вот что. Я так давно не получала писем от своих дорогих сестер, наверное, пора бы мне уже им написать.

— И кому же именно вы хотите написать, ваше величество? — Анна сняла перчатки, в которых она помогала Марии в её непростой борьбе с сорняками.

— Марии Амалии, королеве Неаполя и Сицилии. А также Марии Жозефине. В последнем письме от моей матери проскользнули интересные намеки на то, что Марию Жозефину хотят выдать замуж за дофина, якобы в этом случае Франция станет претендовать на Саксонию. Но ведь это невозможно! Потому что Российская империя претендует на Саксонию. В конце концов, я старше Марии Жозефины. С другой стороны, зная своего отца, я могу предположить все, что угодно, — добавила Мария мрачно. — Он вполне мог обещать уже проигранные земли хоть двум претендентам, хоть трем.

— Простите, ваше величество, но во сколько лет ваша сестра вышла замуж? — Анна недоверчиво покачала головой. Она знала, что разница между сестрами не слишком большая. Слышала она и о том, что в Европе девушек могут выдавать замуж очень рано, вот только насколько рано, она пока не представляла.

— Марии Амалии исполнилось четырнадцать, когда ее выдали за Карла. Марии Жозефине столько же. Я была практически перестарком, когда Петр, наконец, решил связать наши судьбы браком. Мама уже плакала, и говорила, что меня ждет монастырь, потому что синие чулки никому не нужны, — Мария усмехнулась, и ее усмешка в этот момент стала просто чудовищно похожей на усмешку Петра.

— Насколько мне известно, Петр Федорович наоборот ждал, когда вы войдете в разрешенный церковью для венчания возраст, и то, для вас сделали исключение, — Анна забрала грязные перчатки у Марии и бросила их в корзину с сорняками.

— Я знаю об этом, — Мария вздохнула.

— Я вам понадоблюсь в ближайшее время, ваше величество?

— Пока нет, — Мария покачала головой, направляясь к выходу из оранжереи, уже обдумывая в голове, что напишет сестрам.

Анна Татищева же поспешила к галерее, где её ждал Турок. Они очень сблизились в то время, когда практически выкрали из Петербургского дворца Великого князя Павла Петровича, а затем и Марию Алексеевну. Бестужев категорически не хотел отпускать пока еще Великую княгиню, а сама Мария была в тот момент слишком слаба, чтобы сопротивляться.

— Андрей, — Анна подошла к нему, стараясь заглянуть в глаза. — Надо что-то делать. Мария Алексеевна окончательно поправилась, но, её деятельная натура не позволяет ей оставаться долго на одном месте. Она уже придумывает себе различные заговоры и пытается найти какое-то разрешение оных.

— Ничего, не волнуйся, скоро Андрей Иванович приедет и поговорит с ней. Думаю, что он сумеет образумить её величество. Если уж с Елизаветой Петровной получалось, то и здесь получится. — Он улыбнулся. — Аня, я уезжаю. Его величество поручил мне чрезвычайно важное задание, так что... — он развел руками. — Когда я приеду, то планирую поговорить с твоим отцом. Надеюсь, что его величество окажет мне в этом поддержку. — Он поднял ее руки и поцеловал пальцы.

— Ты только вернись, а папеньку я сама уговорю, — Анна теперь очень хорошо понимала Марию, которая места себе не находил в отсутствие мужа. — Это самое ужасное, ждать.

— Ничего, прорвемся, я тебе еще успею надоесть, — и Турок отпустил девушку, направляясь к выходу, где уже стоял оседланный конь. В последнее время Турку начало казаться, что он сросся с седлом, так часто приходилось ездить по делам.

* * *

Андрей Иванович Ушаков приехал в Ораниенбаум как раз в то время, когда Мария закончила писать второе письмо, и запечатала его печатью. Он прошел прямиком к кабинету Великой княгини, возле которого на страже стояли два гвардейца.

— Извините, Андрей Иванович, но без доклада никак нельзя вас впустить, — один из них перегородил путь Ушакову, а второй тем временем исчез в кабинете. Охрану в поместье несли те, кто в свое время начинал охранять Великого князя вместе с Назаровым. Точнее, Назаров тогда постигал эту нелегкую науку набивая шишки и вразумляя своих подчиненных. Но в тот раз что-то получилось, и теперь остатки того полка составляли дворцовую гвардию, как назвал их Петр Федорович, вот только дворцовой эта гвардия оставалась лишь на территории бывшего Молодого двора. Зато здесь охрана была поставлена на приличном уровне. По приказу Петра многие моменты помогал решать Турок, который указывал уязвимые места, требующие особого контроля.

Все это Ушаков отметил, когда шел к Марии. Его несколько раз останавливали, да и на всем протяжении своего движения Андрей Иванович ощущал, словно чье-то незримое присутствие сопровождает его, отслеживая каждый шаг. Ощущение было неприятное, но, в то же время Ушаков испытывал удовлетворение. Здесь действительно лихим людям было бы сложно прорваться к августейшей семье.

— Можете пройти, Андрей Иванович, только трость придется здесь оставить, — заявил второй гвардеец, вернувшись из кабинета.

— Вот даже как, — Ушаков протянул ему трость и нарочито хромая пошел к открывшейся двери.

— Времена нынче такие, Андрей Иванович, уж не обессудьте, — попытался сгладить впечатление гвардеец.

— Да я не в претензии. И это хорошо, что государь дворцовую гвардию велел вывести из-под надзора Тайной канцелярии, а то как бы вы у своего начальника сейчас трость забирали? — и Ушаков зашел в кабинет. Дверь за ним закрылась, но не плотно, что тоже не ускользнуло от его взгляда. — Доброго здоровьишка, ваше величество, Мария Алексеевна.

— И вам не хворать, Андрей Иванович, — Мария пристально смотрела на Ушакова и сейчас перед ней стоял только один вопрос, стоит ли доверять начальнику Тайной канцелярии, или он каким-то образом причастен к заговору, который она ощущала всеми внутренностями. — С чем вы пожаловали ко мне?

— Позволите ли сесть старику, ваше величество? Тем более, что мордовороты у ваших дверей трость у меня отобрали. — Ушаков готовился к этому разговору, но сейчас не знал с чего начать.

— Я немедленно прикажу вам ее вернуть, — Мария встала и уже сделала шаг к двери, как Ушаков ее остановил.

— Не стоит, ваше величество. Так вы обесцените все то, чего добивался Петр Федорович. Он вам точно не скажет за это спасибо, когда вернется.

— Тогда садитесь, Андрей Иванович. Насколько мне известно, вы имели полное право сидеть в присутствии Елизаветы Петровны. Не будем нарушать традиции, — и Мария указала на кресло, сама же села в то, с которого недавно вскочила. — Вы ведь не просто так проделали этот путь, чтобы проверить как обстоит дело с охраной?

— Вы удивительно проницательны, ваше величество, — Ушаков сел, остро сожалея, что у него нет трости, которой он привык манипулировать, как дамы веером. — Скажите, ваше величество, вас не посещал Алексей Петрович Бестужев? Может быть, хотел выразить свои соболезнования в связи с утратой Елизаветы Петровны? Или же еще какие пожелания высказывал?

— Почему у меня появилось ощущение, что вы меня допрашиваете, Андрей Иванович? — Мария обхватила себя за плечи, словно на мгновение ощутив холод Петропавловских казематов. — Нет, вице-канцлер не почтил меня своим визитом. Ни сейчас, ни в то время, когда я болела, и думала, что пришел мой последний час. Меня, кстати, никто тогда не навещал. И вы в том числе, — в её голосе прозвучали явные упрек и обида.

— На то были весомые причины, ваше величество. Вы должно быть не в курсе, потому что лежали в полузабытье, но Давид Флемм, царствие ему небесное, сумел убедит Елизавету Петровну подписать ее последний указ, в котором четко было сказано, что никто не может покинуть дворец, и никто не может в него войти, пока признаки болезни не пойдут на спад. Ломову с Анной Татищевой с трудом удалось вынести наследника до того момента, как Павел Петрович мог захворать.

— Нужно их наградить, — Мария приложила руку к животу, ощутив внезапную изжогу. Как бы она жила сейчас, если бы с ее сыном что-то случилось?

— О, нет. Пускай радуются, что их не наказали, — Ушаков покачал головой. — Как бы то ни было, они нарушили приказ императрицы, пускай даже действовали из лучших побуждений. Так значит, Бестужев вас не посещал, и никто из преданных ему людей не сделал этого?

— И у меня снова появилось ощущение, что вы меня допрашиваете, — Мария слабо улыбнулась.

— Я предан всей душой Петру Федоровичу, а его жизнь и будущее правление сейчас находятся под угрозой, — Ушаков продолжал пристально смотреть на Марию. — Я нисколько не сомневаюсь в вашей верности, ваше величество, но моя служба обязывает меня видеть везде ростки сомнений.

— Вы зря пытаетесь разглядеть эти ростки во мне, Андрей Иванович, — Мария покачала головой, словно открещиваясь от подозрений Ушакова. — Хотя, я вас понимаю, правда, понимаю. Учитывая, чьей дочерью я являюсь, трудно заставить себя верить мне безоговорочно. Сейчас наступили сложные времена, как нам не допустить, чтобы снова наступила смута?

— Если я скажу вам, что вице-канцлер пытался распустить Тайную канцелярию, а меня самого выгнать на улицу, и, скорее всего, попытается убить, вы мне станете больше доверять? — Ушаков откинулся в кресле, сложив сцепленные руки на животе.

— Ваш человек не дал погибнуть моему сыну, и меня саму вывез ночью из Петербурга, — Мария приложила ладонь к пылающему лбу. — Мне и этого хватит, чтобы не заподозрить вас в измене. — Она решительно протянула ему письма. — Вот, у вас лучше получится отослать эти письма, чтобы они попали адресатам, и привезти ответы. Я по мере своих сил пытаюсь помочь найти корни заговора не в России. Я только одного не понимаю, почему вы не арестуете вице-канцлера и не бросите его в казематы, чтобы он там дожидался возвращения Петра?

— Потому что я не знаю всех, кто в этом замешан, — Ушаков провел рукой по лицу. — Боюсь, эта зараза далеко проникла, и у нас нет Флемма, который бы сумел ее изолировать. Скоро к вам придут, ваше величество. Не отказывайтесь сразу от их предложений, возьмите паузу, скажите, что вам надо все тщательно обдумать. Нам нужно постараться выявить всех заговорщиков до того момента, как вернется государь.

— Почему так, Андрей Иванович? Почему на него кто-то так обозлился? Ведь Петр ничего плохого никому не делал, — Мария заломила руки. Впервые с того момента, как она оказалась в России, ей было настолько страшно. Еще совсем недавно она сетовала на то, что её держат в неведение. Сейчас бы она многое отдала за возможность в этом неведение оставаться.

— Один его проект манифеста о службе Отечеству может многим показаться несправедливым, — Ушаков поднялся из кресла. Ему предстояло очень много работы. Да еще и работать нужно было почти вслепую. Он не был даже уверен в том, что и в Тайной канцелярии нет никого из заговорщиков.

— Какой манифест? — Мария непонимающе посмотрела на него.

— О, вы не видели его? Я пришлю вам, почитаете. Но, если вкратце, в этом манифесте, Петр Федорович упраздняет любую причину, по которой дворянин может не служить своей стране. Даже увечье или болезнь не принимаются в расчет. Не можешь проходить службу на поле брани — подерем то, что по силам. И если дед его Петр Алексеевич оставлял некоторые исключения, то Петр Федорович убрал последние. Служба солдат до пятнадцати обязательных лет сокращается, и, угадайте, ваше величество, сколько лет должен посвятить Отечеству человек, чтобы иметь право и дальше называть себя дворянином?

— Пятнадцать? — Мария сильно захотела увидеть эту бумагу. Действительно, за такое вполне могли убить. — А он женщинам не придумал службу организовать?

— Хм, — Ушаков только многозначительно хмыкнул. — Проблема в том, что он думал, будто у него есть время, чтобы все подготовить для принятия этого манифеста, который Петр Федорович готовил к своей коронации. Что лет пятнадцать, а может быть и все двадцать у него есть в запасе. Этого времени хватило бы, чтобы плавно подвести дворян к подобной мысли. Вот только это время у него отняли. А проект манифеста остался. Как и другие наработки, которые тоже ничуть не понравятся нашим помещикам, коим в последнее время постепенно ослабляли удила.

— Но откуда те, кто пошел за Бестужевым вообще о них узнали? Если это только проекты, то, есть большая вероятность, что они никогда не станут указами.

— А вот это-то нам и предстоит выяснить, — Ушаков пошел к двери, чувствуя, что у него от переживаний разболелась давно не беспокоящая его нога. — Старайтесь не покидать поместье. Здесь у вас очень хорошая охрана. Боюсь, она может вам пригодиться. За письма не беспокойтесь, они попадут к адресатам. — Ушаков вышел за дверь, а Мария достала скверно нарисованную миниатюру, на которой был изображен портрет Петра. Обращаться к изображению было проще, так она сама себя не воспринимала, как сумасшедшую.

— Где же ты? Тут такое начинает затеваться, а тебя все нет и нет.

* * *

— Господин граф, почему вы не танцуете? — я обернулся к подошедшей ко мне маркизе де Помпадур.

— Потому что, мадам, я так скверно танцую, что все присутствующие здесь дамы будут желать мне смерти, за свои истоптанные ножки. А я еще слишком молод, чтобы оставлять этот мир, — я старательно улыбнулся и прикоснулся губами к пальцам маркизы, едва сдержавшись, чтобы не сплюнуть на пол, настолько руки у нее были надушены. Похоже, что таким образом мадам метит свою территорию.

— А вы шутник, дорогой мой граф, — она рассмеялась.

— Да вот такой я веселый человек, — я развел руками.

— Но, что же нам делать? Я не могу допустить, чтобы кто-то на моем вечере скучал. Это, мой милый граф, может нанести удар по моей репутации. — Похоже, маркиза забыла мое имя. Хорошо еще, что титул легко запоминался, и знание его, было выходом почти из всех ситуаций.

— Я ничуть не скучаю, — запротестовал я вполне искренне. Мне некогда было скучать, я переваривал то, что мне удалось узнать у Монтескьё.

А узнать мне удалось следующее: несмотря на определенный рост недовольства правительством, больше в кругах буржуазии, что интересно, ничего никто пока поднимать не стал бы. Нет, при определенном подогреве и вливании определенного количества средств, можно было бы что-то замутить, например, все-таки заставать Генеральные штаты собрать, а там бы слово за слово, и покатилось бы. Но пока это было не ко времени. И если в той же Америке бунт уже в принципе созрел, и его можно было всего лишь чуть-чуть подтолкнуть, то во Франции еще лет двадцать будут одной болтологией заниматься. Я так понимаю, до революции дойдет лишь следующее поколение. Те же сыновья маркиза Мирабо, с которым мы к моему удивлению вполне сумели найти общий язык.

Что касается Америки, то там знаменитая война за независимость вспыхнула бы гораздо раньше, если бы не одно обстоятельство, а именно, война с Францией из-за колоний. Эта война должна оттянуть много сил на американский континент. И вот этот конфликт вполне можно будет подпалить чуть раньше, чем он возник в моей истории. И, разумеется, помочь в нем Франции. Америка способна поглотить много солдат с любой стороны. Эх, договориться бы еще с индейцами. Прививки им от оспы поставить, да огнестрелом снабдить. Хорошо снабдить, чтобы всем хватило. Но для этого их нужно как-то примерить друг с другом, а это, вроде бы невозможно просто априори.

— После Фонтенака никто не может приручить этих дикарей, — раздавшийся рядом голос словно отвечал на мои вопросы. — Боюсь, если так пойдет, то мы лишимся поддержки последнего лояльного к нам племени. И тогда мы проиграем англичанам.

— Тогда, может быть, нам хватит уже непонятно чем заниматься на континенте, и пора пересекать океан, чтобы усилить гарнизон Квебека?

— Не нам с тобой принимать такие решения, мой друг, нам остается лишь ждать, что, возможно, его величество и отдаст этот приказ. — Голоса удалились. Что же. Начало этой войны просто витает в воздухе. Военные не могут о ней не думать. Я же, только представил, что нужно пересекать океан, как мне сразу же стало дурно. К горлу подступила тошнота, а голова закружилась.

— Ваше величество, вам дурно? — рядом тут же очутился Криббе.

— Слишком душно, и слишком много духов, надо бы выйти, свежего воздуха глотнуть.

Такая функция радушной хозяйкой была предусмотрена. Видимо, надоело от блевотины ковры вычищать. Мы с Гюнтером вышли в сад через дверь, которая спряталась тут же в углу большой залы, и я сплюнул тягучую слюну, вдыхая морозный воздух полной грудью.

— Король здесь? — спросил я через пару минут, когда окончательно пришел в себя.

— Здесь, и вовсю идет обсуждение новой жены для дофина, — Криббе облокотился на какой-то забор, глядя вдаль. — В том числе в качестве кандидаток рассматривается Мария Жозефина Саксонская.

— Значит, Людовик хочет заполучить Саксонию, как интересно, — я огляделся по сторонам. — Почему здесь нет снега? Уже середина зимы, а все еще нет снега? — я зло пнул пожухлую траву. — Все хотят Саксонию. Дрезден на сегодняшний день является этаким призом.

— Я скажу больше, Брауншвейг-Люнебург захочет присоединить к себе земли южной Саксонии. После того, как в его состав вошли Бремен и Верден, осталось совсем немного, чтобы претендовать на звание королевства, — добавил Криббе.

— Они как пауки в банке, так и норовят сожрать друг друга, — я поморщился. — И снова Ганновер. Без него, похоже, эта война все-таки не освятится. Самое главное и Август не был виноват. Захват Саксонии и ее раздел был всего лишь вопросом времени. Вот только из-за его многочисленных отпрысков сейчас начнутся проблемы. Ладно, я понял, что нужно будет в данный момент предложить Людовику, чтобы он ввязался по полной. А там, глядишь, и с индейцами придумаем, что сделать.

Не успели мы зайти обратно в комнату, как ко мне прихрамывая подошел молодой офицер.

— Господин граф, разрешите представиться, виконт де Крюшо, — он пристально смотрел на меня. — Скажите, мы не могли встречаться в Берлине, после его взятия войсками Великого князя?

— Эм-м-м, — вот черт возьми, и принесло же этого офицера сюда прямо из Пруссии. — Вряд ли, виконт. Я никогда не был в Берлине.

— Но я готов поклясться, — и он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, кого же я ему напоминаю.

— Каждому может что-то привидеться, — я похлопал виконта по плечу, и быстро отошел в сторону. — Черт подери. Я планировал немного задержаться в Париже, но, похоже, придется уезжать.

— И что мы узнали, пока находились здесь меньше недели? — пробурчал Криббе.

— На самом деле очень многое. Но самое главное, Людовик и его правительство очень сильно не любит англичан. Гораздо сильнее, чем хочет заполучить Саксонию. И это для нас в настоящий момент самое главное. А теперь пойдем отсюда, пока это слишком наблюдательный виконт не сложил все как надо и не раскрыл мое инкогнито.

Глава 3

— Миша, как я рад тебя видеть, — Алексей Петрович Бестужев выскочил из-за стола и бросился навстречу брату. Схватив Михаила за руки, он потащил его вглубь кабинета, в котором в последние недели проводил больше времени, чем дома. Михаил же, увидев красные, воспаленные глаза брата, только покачал головой.

— Не бережешь ты себя, Алеша, совсем не бережешь. Отдохнуть тебе надобно. За этим я и приехал. Аннушка в гости зовет, говорит, что мельком увидела тебя в церкви, и в ужас пришла. — Михаил продолжал разглядывать младшего брата, испытывая к тому жалость, столь нехарактерное для их семейства чувство.

— Некогда отдыхать, Миша, когда такие дела вокруг творятся, — вице-канцлер намочил платок в стоящей тут же на столе вазе, протер им лицо и бросил платок на стол. — Воронцов вон гоголем ходит, словно уже все в его пользу решено, а меня будто уже из дворца погнали. А все потому, что мальчишка этот гольштинский с братом его Романом какие-то дела ведет.

— Зря ты, Алеша, даже не попытался с наследником общий язык найти, — Михаил покачал головой. — Я бы на твоем месте со двора Молодого не вылезал, пока взаимопонимания не получится.

— Да хотел я. Столько раз пытался, — Бестужев махнул рукой. — Он как глянет на меня своими глазищами, так сразу прибить охота, так руки и чешутся. Не знаю почему, Миша, только чувство у меня завсегда складывалось, что не наш он, чужой совсем, пришлый.

— Тебя вовсю западником кличут, а мальчишка чужой, ну ты даешь, Алеша, — Михаил покачал головой. — Так нельзя, пора уже определиться.

— Я уже давно определился, Миша, — вице-канцлер покачал головой. — Нам надо союзы заключать с европейскими странами, перенимать у них многое, чтобы уже перестать мужиками лапотными быть, чтобы нас со всей душой в салонах заграничных принимали.

— Говоришь, будто бумагу тебе кто-то написал и выучить заставил, — Михаил встал с кресла, в котором сидел. — Слишком долго ты за границей пробыл, вот что я тебе скажу. Поговори с Воронцовым, может он что-то дельное скажет. Ведь можно же совместить ваши идеи да нечто новое придумать. А насчет отдыха, я не шутил, завсегда мы с Аннушкой рады будем тебя видеть.

И Михаил исчез, словно хлопушка шутовская хлопнула, осыпав комнату резанной бумагой.

Вице-канцлер вздрогнул и... проснулся. Подняв голову со стола, куда уронил ее прямо на бумагу, оставшуюся недописанной. Буквы все смазались, и превратились в сплошной ком. Бестужев провел пальцами по щеке, так и есть, вся рожа в чернилах. И надо же было вот та отвалиться. Да и сон чудной какой приснился. Будто они с Мишей вот так запросто разговаривают. Подойдя к зеркалу, висящему на стене, вице-канцлер попытался оттереть со щеки чернила, въевшиеся в кожу, смачивая платок слюной.

— Надо бы и взаправду вазу с водой завести. — Пробормотал он, раздраженно натирая кожу, которая уже становилась под чернилами ярко-красной. — А Михаил меня даже во сне поучать пытается. — Он раздраженно бросил на столик грязный платок, практически ничего так и не оттерев. Представить себе подобную ситуацию наяву было практически невозможно, братья вот уже несколько лет не разговаривали друг с другом. Но кое-что Миша все же сказал правильно, чтоб ему до конца жизни икалось, надо было поговорить с Воронцовым.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул гвардеец.

— Тут Апраксин Степан Федорович, примете, али как? — Бестужев поморщился. До охраны Ораниенбаума местным гвардейцам было далеко. Да и докладывал о чьем-то прибытии Петру всегда Олсуфьев, который предварительно душу вытрясет из человека, а потом уж соизволит сообщить. Но от Волкова пока такого ждать не приходилось, дай Бог научится как-нибудь в будущем.

— Зови, — Бестужев посмотрел в зеркало. Да, нужно пораньше сегодня до дому уйти, да ванну велеть приготовить. Вернувшись за стол, Алексей Петрович сгреб испорченную бумагу, но прежде, чем под стол на пол бросить, попытался прочесть, что же он пытался написать. Ничего так и не прочитав, только зубами скрипнул, потому что совсем не помнил, что именно писал, когда сон так коварно его накрыл с головой.

Апраксин вошел в кабинет, и сразу же заметил беспорядок на столе у вице-канцлера. Да и во внешнем виде были изъяны. И это один из братьев Бестужевых, которые иначе, чем франты и не назывались. И даже покойного Ягужинского могли за пояс заткнуть. Степан Федорович только губы поджал, да кресло, предложенное, осмотрел, перед тем, как сесть в него, а то вдруг там чернила пролитые, как по дворцу идти, когда у тебя вся задница испачкана будет?

— Неважно выглядишь, Алексей Петрович, ой как неважно, — он покачал головой, и сел, по примеру Ушакова выставив перед собой трость.

— Не буду благодарить за добрые слова, Степан Федорович, — ядовито отреагировал Бестужев. — Хватит с меня Ушакова, который прямо перед носом у меня шиши крутил.

— Ну, Ушаков и не то сможет. Слыхал, сейчас из-за траура по усопшим, прими Господь их души грешные, — и Апраксин и Бестужев перекрестились, а затем Апраксин продолжил. — Так вот, из-за траура, все веселье в клубе свернулось. Остались лишь игровые забавы. Да и то, столы Андрей Иванович велел черным бархатом укутать. Но вот в качестве торжества на коронацию, планирует он нечто грандиозное. Уже сейчас места раскупают все те, кто здесь в Петербурге останутся. А останутся все, у кого должности в местных коллегиях. Как обычно Ушаков все в тайне держит, но, поговаривают, что хочет он все в виде сценок из «Декамерона» представлять.

— Тьфу, срамота какая, — но хоть и плевался Бестужев, а в глазах мелькнула заинтересованность.

— Еще какая, — Апраксин закатил глаза. — Я вот пока не знаю, здесь ли остаюсь, или же в Москву поеду. А ты как, решил уже?

— Смотря кого короновать будем, смотря кого, Степан Федорович. Самому поди обидно, что в последний момент тебя в войске Ласси на выскочку этого Салтыкова променяли? — Бестужев пристально смотрел на Апраксина.

— Это смотря с какой стороны глядеть, — Апраксин пожал плечами. — Вот не тянет меня отношения с Фридрихом портить. Так что вовсе не опечален я тем, что меня вот так подло заменили. Но, я ведь не про то, что Салтыков сейчас пытается Дрезден удержать. Я про другое пришел поговорить.

— И про что же? — Бестужеву надоели уже эти словесные кружева. Вот в чем наследник его всегда устраивал, так это в том, что сразу в разговоре брал быка за рога. Не отплясывая вокруг до около.

— А что это на щеке у тебя, Алексей Петрович? — Апраксин, вместо того, чтобы выложить, зачем он сюда пришел, принялся разглядывать выпачканную чернилами щеку Бестужева.

— Степан Федорович, дорогой ты мой, — вице-канцлер весьма демонстративно глаза закатил. — Прекрасно видишь, что это чернила, говори уже что хотел сказать.

— Я прекрасно вижу, что слово прямо под глазом отпечаталось, «с любовью». — Апраксин хохотнул. — Впечатление складывается, будто зазноба твоя тебя письмом по роже наглой возила, али супруг её припечатал с наказом, что ежели еще раз, и даже должность вице-канцлера не сбережет голову на плечах.

— Я не знаю, что там и где отпечаталось, — Бестужев скрипнул зубами. Зеркало было плохого качества, и он действительно не разглядел, что на лице отпечаталось. И хорошо еще, что Степан Апраксин увидел, а не кто другой. В этом Бестужев был уверен, как можно было быть уверенным в другом человеке. Вот был бы конфуз, если бы он вот так через весь дворец под любопытными, а часто неприязненными взглядами домой пошел. — Я уснул... Да черт с ней со щекой. Ты зачем сюда пришел, скажешь уже?

— Да вот, пришел узнать, что ты знаешь о заговоре и что хочешь в этом плане предпринять, — когда Апраксин это выдал, Бестужев едва не подавился слюной.

— Что ты хочешь сказать, есть еще один заговор? — Апраксин на «еще один» не отреагировал. Открыто он Бестужева не поддерживал, но его взгляды разделял. Хотя, в случае прямого столкновения наследника и вице-канцлера, скорее всего, остался бы в стороне. Многие называли такое поведение трусостью, а сам Степан Федорович разумной осторожностью.

— Ты вот погряз в бумагах, носа не кажешь никуда, а тем не менее, салоны словно развороченные ульи жужжат. Больше, конечно, тех, кто Петра Федоровича поддерживает, но есть и те, что против подобных манифестов, который Петр Федорович для своей коронации поберег. И даже, ходят слухи, что собираются заговорщики на площадь выйти с оружием в руках и потребовать убрать эту бумажку гнусную или передать власть кому-нибудь другому.

— У кого они собрались что-то требовать, если Петра даже в Берлине нет. И в Дрездене его тоже нет, и в Варшаве. И уже тем более в Петербурге! — Бестужев рывком сорвал с головы парик и запустил руки в волосы. — Они что все от безделья с ума посходили?

— За что купил, за то и продаю, — Апраксин развел руками. — Может быть, в связи с подобными обстоятельствами, манифест и пригодился бы. И-то правду говоришь, все из-за безделья.

— Господи, что же мне делать-то? — Бестужев вскочил и заметался по комнате. Чуть раньше он поручил бы Ушакову вычислить всех заговорщиков и в Петропавловской крепости запереть, чтобы остыли. Но сейчас их отношения вряд ли можно было назвать безоблачными. И Андрей Иванович вряд ли пойдет ему навстречу, даже, если сам уже давно всех вычислил.

— Не знаю, Алексей Петрович, тебе решать, я тебя предупредил, дальше сам, голубчик, своими силами справляйся, — и Апраксин поднялся из кресла и направился к двери, держа в руке трость так, что становилось непонятно, зачем он вообще ее носит.

* * *

— Ваше императорское величество, — мадам Помпадур присела в глубоком реверансе, таком же глубоком, что и вырез на ее платье. Я мог спокойно любоваться поистине прекрасной грудью женщины, которая, не обладая сногсшибательной красотой, тем не менее, умудрялась удерживать столько лет Людовика в своей постели. Да и после того, как страсть остынет, она сохранит свое влияние на него и реальную власть при дворе. — Это было очень, очень нечестно с вашей стороны скрыть от меня, кто вы на самом деле.

Ну вот, уехали из Парижа, сохранив свое инкогнито. А все тот Крюшо, который таким глазастым оказался. Вспомнил меня, мерзавец. И растрепал своей покровительнице. Которая тут же села в карету и помчалась в наш снятый особняк, чтобы выразить свое почтение.

— Ну что вы, мадам, встаньте, — я подскочил к ней и, как галантный кавалер, поддерживая за локоток, помог подняться. — Я всего лишь гость здесь. К тому же коронации пока не было, и, можно считать, что я всего лишь наследник, который решил посмотреть на красоты Парижа.

— Выше величество, давайте говорить откровенно, — внезапная смена тона весьма меня удивила.

— Я всегда выступаю за откровенность, мадам, — я указал ей на диванчик, сам же сел в кресло, глядя, как Жанна садится, что было очень сложно сделать в таких пышных юбках.

— Ненавижу кринолин, — пожаловалась она, лукаво посмотрев на меня.

— Зачем же вы его носите? Моя жена, например, взяла пример именно с вас, отказываясь от этой обузы. — Я не отводил с нее взгляда с тоской думая о том, что мне именно сегодня за каким-то хреном стукнуло в голову отправить Гюнтера в Голландию. А точнее, в Австрийскую ее часть. Узнать, чем и как они дышать, прощупать настроения, в общем оценить обстановку.

— Я не ношу кринолин только тогда, когда хочу эпатировать окружающих. Как так получилось, что ваши дамы легче отказываются от всего этого?

— Наверное, все дело в том, что они совсем недавно надели кринолин. А сарафаны не подразумевали ничего подобного. Хотя, не могу сказать, что одежда была слишком простой, вовсе нет. — Мы сидим во дворце Конде с мадам Помпадур и говорим про моду, это как-то плохо помещается в моем сознании.

— Вы обязательно должны прислать мне комплект той одежды, которую носили русские женщины. Я плохо понимаю, о чем вы говорите, — призналась Жанна.

— Обязательно. Как только окажусь в Петербурге, то сразу же велю собрать для вас комплект, — я улыбнулся. — Вы сказали, что хотите говорить со мной откровенно, мадам, — напомнил я о ее собственных словах.

— Да, — она задумалась. — Я могу предположить, зачем вы здесь, ваше величество. На самом деле причин две: вы хотите узнать из первых уст про брак дофина, и узнать отношение его величества к англичанам, я права? — вообще-то причин, посетить Париж у меня было гораздо больше, но да, эти две основные, она все правильно сказала. Поэтому я просто кивнул, подтверждая ее слова. — Я так понимаю, что все ваши предложения его величеству будут зависеть от выбора невесты для дофина? — я снова кивнул.

— Вы весьма проницательны, мадам.

— Когда-то давно, я еще была ребенком, гадалка нагадала мне, что однажды я стану фавориткой короля. Поймите меня правильно, на тот момент у мен не было ни имени, ни какого-либо состояния, ни внешности, способной пленить мужчину с первого взгляда, ни даже достойного образования. Но слова гадалки запали мне в душу. Я сделал все, чтобы в итоге её предсказание сбылось. Не судьба, ваше величество, но упорная работа над собой, над обстоятельствами, даже над случайностями. А ведь, сейчас вспоминая тот случай, я понимаю, что, если бы мне не предсказали этой судьбы, я никогда не стала бы той, кем стала.

— Зачем вы мне это говорите, мадам? — я слегка нагнулся, глядя на нее в упор.

— Нужно просто верить, ваше величество, и трудиться, тогда все получится. Что касается вашей позиции, я ненавижу англичан. Они постоянно пытаются заменить меня в сердце его величества кем-нибудь более управляемым. Нам не стоит больше вести разговоры в подобных дворцах. Здесь и у стен есть уши. Приходите сегодня вечером в Тюильри, там я вам дам точный ответ, стоит ли вам тратить время, или лучше найти другого союзника.

Она встала, я тоже неохотно поднялся, выказывая этой женщине уважение. В общем то, я ничего не теряю, если дождусь ее ответа. Болтаться вечером в Тюильри в одиночестве я не собираюсь. У меня с собой достаточно гвардейцев, чтобы десяток взять с собой. Ну вот такой я извращенец, люблю миловаться с дамой в окружении охраны, и чтобы они обязательно смотрели.

— Иван, — Лопухин тут же материализовался возле меня. — Вот что. Езжай сейчас со всеми нашими вещами. За городом где-нибудь снимешь комнаты на постоялом дворе. Затем пошлешь кого-нибудь встретить нас возле ворот, ближайших к Тюильри. Со мной оставь десяток гвардейцев, под началом Федотова.

— Ну да, куда уж без Федотова деваться, — Лопухин покачал головой. — Василий, его величество хочет с тобой переговорить. Хватит лямуры с горничными крутить.

Вот про это и говорила Жанна. Дворец достался мне вместе с прислугой, и проще было сказать, кто из них не стучит тому же Конде. Остаток дня прошел в суматохе. Вот вроде бы и вещей немного, все-таки на войне были, а не великосветские визиты наносили, да и одежда у меня отличалась самым настоящим аскетизмом, но все равно вещей оказалось прилично. Нагрузив карету, отряд из двадцати пяти гвардейцев отправился в путь, я же остался ждать вечера, хотя вечер — это было весьма расплывчатое понятие. Криббе я в этот раз одного не отпустил. С ним уехали еще пятеро гвардейцев, которые и подстраховать Гюнтера могли, и в качестве гонцов могли выступить, если срочно нужно было что-то доставить мне. Но это весьма относительная быстрота. Нужно было срочно изобретать нечто действительно быстрое. Кто там у нас волнами заминается? Д’Аламбер, насколько мне известно от них фанатеет. Вот и пускай занимается только по-взрослому.

И вообще, там у меня университет должен уже в следующем году учеников принимать, ломоносов докладывал в письме, что увеличительные стекла на поток поставил, можно реально качественную оптику начинать мутить, чтобы никакие Никоны и носа показать не смели, а я сижу в Париже и жду непонятно чего. А еще где-то там моя жена наверняка сходит с ума, и сын, которых я уже охренительно долго не видел. Жизнь — боль, вашу мать. Но эти суки за Елизавету, которая вовсе неплохой теткой для меня была, да за Штелина, и Флемма, должны ответить, иначе я сам себя уважать перестану.

За окном стемнело. Ну, наверное, это и есть вечер с точки зрения маркизы де Помпадур? Будем считать, что так оно и есть, тем более, до Тюильри еще нужно добраться.

Ночной Париж не впечатлял. Вот абсолютно. Он и при дневном-то свете не произвел на меня впечатления, ну не понимаю я красоты старых европейских городов, вот хоть убей меня. Фонарей мало, улицы в большинстве своем узкие, одно хорошо, что почти везде брусчаткой застелены. О, крыса пробежала. А вон там обратно в темный переулок пара личностей нырнула. Увидели, что всадник не один, да все при оружии, и вообще не пацифисты, да дали деру. Правильно сделали, кстати. Потому что минимум, чтобы они получили, если бы начали выпрашивать, это с ноги в рожу, даже не слезая с седла. Про максимум думать не слишком хотелось.

Где именно ждать мадам, она мне тоже не сказала. Наверное, думает, что я эмпирическим путем догадаюсь. Соскочив с коня, я приказал Федотову идти за мной на расстоянии, и принялся обходить парк.

Недалеко от грота Палисси я увидел одинокую женскую фигурку в длинном плаще в наброшенном на голову капюшоне. Она или не она, вот в чем вопрос? Да, ладно, если не она, то извинюсь.

— Мадам, — подойдя ближе я дотронулся до её руки. Женщина вздрогнула и резко обернулась. На меня при свете фонаря, зажженного возле грота, смотрели прекрасные темные глаза, а из-под капюшона выбилась прядь белокурых волос. В полутьме, она так сильно напомнила мне мою Машку, что я расплылся в идиотской улыбке, продолжая держать ее за руку.

— Сузанна, что происходит, дьявол вас раздери? — рев раненного медведя, вот что напомнил мне крик разгневанного месье, с которым с хотела здесь встретиться эта нимфа.

— Упс, как неудобно вышло, — почему-то по-немецки произнес я, отпуская руку девушки. — Прошу прощения, мадам, месье, я обознался.

— И это все? Ты хватал Сузанну за руки и вот так просто хочешь уйти? — вопил мужик, как раненный бык.

— Но, Жан, юноша обознался, он же объяснился, — попыталась достучаться до разума спутника Сузанна. Но тут это было делать бесполезно. У Жана упала броня, и ему непременно нужно было выплеснуть куда-нибудь тестостерон, заодно показав Сузанне, какой он мужественный и сильный. В темноте блеснула шпага.

— Я вызываю вас, месье! Здесь и сейчас, если вы не трус и истинный дворянин.

— Да что б тебя, — Федотов, ты где? Тут твоего сюзерена убить пытаются. Мысленно я призвал свою охрану, которой похоже больше повезло, и девушки им достались без озверелых Жанов в нагрузку. Но нужно было что-то делать, и бежать — не вариант, он меня просто в спину ткнет, с него станется.

Сняв перевязь со шпагой, я вынул её из ножен, и отбросил перевязь, чтобы не мешала.

— Ан гард, — он атаковал как-то сразу, просто бросившись в атаку, как бык на арене корриды. Я отпрыгнул в сторону и контратаковал. И вот здесь выяснились весьма интересные подробности. Фехтовать Жан не умел, пользовался шпагой, как смесью дубины с вертелом. Зато силища у нем была богатырская. Меня учил один из лучших фехтовальщиков Европы. И, хоть я и был не самым лучшим учеником, но худшим меня тоже назвать было сложно. Несмотря на его силу, я планомерно загонял его к гроту.

— А ну парень, брось железку, — ну, наконец-то, я вовсе не хотел его убивать, а ведь дело шло именно к этому. Жан посмотрел на направленный на него ствол пистолета сплюнул и сунул шпагу в ножны. — Как вы, ваше... — Федотов на секунду замялся, а потом вышел из положения. — ваше высочество?

— Нормально, — я нашел перевязь, уже надел ее и теперь засовывал в ножны шпагу. После этого подошел к смотрящей на нас с ужасом Сузанне. — Мой вам совет, бросайте его. Ничего хорошего из ваших отношений не получится.

После этого пошел вокруг грота, матеря про себя и Федотова, который так поздно появился, и Жанну, которая неизвестно где меня ждет, и эту Сузанну, которая так похожа на Марию.

— Браво, ваше величество, вы прекрасно фехтуете. Не одно сердечко екает, видя, как вы двигаетесь, составляя единое целое со смертоносной сталью. — Идти далеко не пришлось. Все-таки Жанна выбрала самое примечательное место парка. Она не виновата, что кто-то пришел сюда раньше. На ней был точно такой же плащ, что и на Сузанне, не удивительно, что кавалеры постоянно путают своих дам.

— Спокойно, мадам, вы стремились стать фавориткой его величества Людовика, а не моей, — я поцеловал ей руку, и тут же отпустил ее.

— Странно, но, когда вы говорите гадости, то становитесь еще соблазнительней, — она улыбнулась. — Но, к делу. У меня чрезвычайно мало времени. Мария Жозефина Саксонская уже не рассматривается в качестве невесты дофина. Думаю, это будет одна из девочек австриячки. Говорят, они очаровательны.

— Ага, еще бы кто-нибудь им мозгов матери отсыпал, хоть чуть-чуть, — пробормотал я, снова целуя руку мадам де Помпадур. Вслух же произнес. — Я ваш должник, мадам.

— Вы обещали мне полный наряд русской дамы, — она улыбнулась и, набросив капюшон, растворилась в темноте. А через несколько минут наш небольшой отряд уже направлялся в сторону выезда из Парижа.

Глава 4

Ушаков сидел в своем кабинете и старательно рисовал схему на развернутом перед ним листе. Схема никак не складывалась, постоянно прерывалась в самых неожиданных местах, а то и вовсе стопорилось на одном единственном имени.

— Ничего не понимаю, — он, наконец, сдался и бросил подаренное Петром Федоровичем перо на стол. — Я ничего не понимаю. Если с Бестужевым все ясно и понятно, и количество причастных будет измеряться только тем, с какой силой они будут указывать друг на друга. Так оно всегда бывало, когда дело до допросов доходило. Даже, когда просто, без пристрастия по душам беседовать заходил. Словно ему, Ушакову Андрею Ивановичу, только это и нужно было услышать от арестантов. А ведь, он, может быть, действительно расчувствовался и поговорить зашел. Потому что горько было ему видеть, как кто-то, знакомый до самой макушки, вроде того же Голицына, который в такую компанию попал. Вот кто его тянул к Бестужеву под крыло? Неужто так хотелось все, что еще осталось русского погубить, да заменить на иноземное? Так ведь и не лишал его того, к чему он привык. Вон, разве тот же Воронцов что-то плохое предлагает? Так нет же, презрительное «земельник» как приклеилось к Михаилу Илларионовичу. Ну ничего, Петр Федорович приедет и рассудит, кому куда: кому реформами заниматься, а кому в Сибирь, её родимую тоже поднимать кому-то надобно.

Так что с Бестужевым и его партией было все понятно, и к каждому его члену уже приставлен был человек, который аккуратно все записывал и напрямую ему самому передавал. Потому что заговорщиков Андрей Иванович никому пока доверить не мог, сам каждым занимался лично.

А вот второе дело было какое-то тухлое. И хоть и говорили о нем разве что ни на каждой кухне, а кончик этой ниточки Ушаков никак ухватить не мог, все эти разговоры словно из ниоткуда сами собой образовались.

В кабинет заглянул адъютант. Он словно всегда чувствовал, когда нужен своему шефу.

— Олег, Ломова мне найди, — попросил Ушаков.

— Это не представляется возможным, Андрей Иванович, — Олег Егоров, сын мелкопоместного дворянина, который в жизни не думал, что может взлететь так высоко, и потому держался за свою службу зубами, готовый выполнить любой каприз сурового начальства. А ведь так получилось, что он просто однажды попался на глаза Ушакову, который был сильно раздражен, после очередной встречи с вице-канцлером. Так сильно он злился, что уронил трость, которую Олег ему подал. Ушаков долго смотрел на него, а затем кивнул, и приказал идти за собой. Но, Егоров покачал головой, отказываясь. Его в этот день поставили в охрану дворца, и он не мог покинуть свой пост, как бы ему не хотелось. Ушаков тогда хмыкнул, а на следующий день командир протянул ему бумаги о переводе из гвардии в личные адъютанты всесильного начальника Тайной канцелярии.

— Это еще почему? — Ушаков нахмурился. Этот мальчишка всегда слишком много себе позволял, но сейчас просто выпрягся. Андрей Иванович сам не знал за каким лешим возится с Турком. Его никто не обязывал, а Турка к нему никто не посылал. Просто так получилось, что в тот день, когда Турок помогал налаживать игорный дом, показывая приемы шулерства, и как оные распознать, они словно нашли друг друга. А еще Ушаков знал, что Турок был одним из очень немногих людей, которым Петр Федорович абсолютно доверял.

— Ломов заявил, что выполняет секретное поручение его величества, поэтому очень сильно сожалеет, но никак не может виться к вам, Андрей Иванович, — отрапортовал Егоров.

— Но он хотя бы здесь в Петербурге? — уточнил Ушаков.

— Уже здесь, до этого был в отъезде, — кивнул адъютант.

— Ладно, пускай ему станет стыдно за то, что заставляет пожилого человека за собой бегать, — проворчал Ушаков.

— Здесь Оленьев, Андрей Иванович, спрашивает, сможете ли вы его принять, — объявил Олег.

— Что же ты молчал? — Ушаков даже приподнялся в кресле. — Зови.

Оленьев выглядел как всегда безупречно. Если в самом начале в этот образ вкладывалась Тайная канцелярия, то сейчас Ушаков старался не спрашивать, откуда у молодого франта столько денег для поддержания выбранного ему образа.

— Вчера в знак скорби о почившей Елизавете Петровне княгиня Волконская приказала организовать охоту на медведя, — молодой человек прямо смотрел на Ушакова, который отвечал ему столь же прямым взглядом.

— В знак скорби? — Андрей Иванович приподнял бровь.

— Елизавета Петровна обожала подобные развлечения. И да, все одежды охотников были траурными, а на ружьях и ошейниках собак были привязаны траурные ленты, — Ушаков с трудом удержался, чтобы не закатить глаза. Скорее бы уже Петр Федорович вернулся, а то эти бездельники скоро до чего-нибудь еще столь же скорбного додумаются.

— Продолжай, — Ушаков заметил, что молодой человек колеблется.

— Лорд Кармайкл выразил желание попытаться взять бурого на рогатину, — Оленьев принялся рассматривать свои ногти.

— Сам выразил такое желание? Никто его к этому не подталкивал? — насмешливо задал вопрос Ушаков.

— Что вы, Андрей Иванович, как можно. Как можно было кому-то вслух в присутствии княгини усомниться в мужественности лорда, и в его умении охотиться как подобает настоящему мужчине.

— Та-а-к, и что, лорд Кармайкл решил показать, что его зря кто-то заподозрил в отсутствии мужественности?

— Конечно, вот только в Англии с рогатиной не охотятся. Он так долго приноравливался, что егеря уже устали свору удерживать, да и потом сплоховал, знаете ли. А медведь здоровенный попался и очень разъяренный.

— И что же старший егерь не помог лорду? — Ушаков уже даже не скрывал самодовольства.

— Сначала его отвлекли, а потом ружье не выстрелило, порох отсырел, представляете?

— Ужас какой. Вот так и езди на охоту, — Ушаков кивнул.

— Охотники, увидев такое безобразие, конечно помогли лорду Кармайклу и пристрелили медведя, но было уже поздно, бурый успел помять посла. Сегодня утром он скончался. А егеря наказали, да. Княгиня определила ему пять ударов плетью за подобное разгильдяйство.

— Да, воистину жуткая история, но... Такое случается и не так уж и редко. Просто Кармайклу не повезло, бывает. Полагаю, её величество Мария Алексеевна напишет собственноручно письмо Георгу с соболезнованиями. Ну а так как сейчас зима, то вполне возможно вернуть тело безутешным родственникам. — Ушаков придвинул к себе чернильницу и принялся писать распоряжение. — Вот, распоряжение для плотников, чтобы не поскупились и роскошную домовину послу обеспечили. Ты будешь сопровождать посла и передашь письмо с соболезнованиями.

— Слушаюсь, Андрей Иванович, — Оленьев коротко поклонился.

— Да и еще. В прошлом году Петр Федорович распорядился купить в Венеции палаццо. На обратном пути остановишься в нем. Необходимо узнать, чем живет этот город вечного праздника и повального греха, а лучшей кандидатуры у меня нет. Бумаги на палаццо и записку в казначейство получишь у Егорова. А сейчас поедешь в Ораниенбаум и передашь эту записку её величеству. От неё же получишь письмо с соболезнованиями. Убедись, что там именно соболезнования написаны. У её величества были, хм, непростые отношения с лордом Кармайклом.

— Слушаюсь, Андрей Иванович, — на этот раз поклон был ниже.

— Если все понял, то иди с Богом, Илья, — Ушаков заложил руки за спину, чтобы не перекрестить Илью Оленьева, мелкопоместного дворянина, в собственности которого был небольшой дом с одним дедом-крепостным и двумя курицами. Чем промышлял парень, пока не попал к нему, Ушаков старался не думать. Просто однажды его притащил к нему Турок, сказав, что тот сможет вписаться в роль богатого бездельника, который был так нужен Ушакову, чтобы сойти за своего в любом салоне. Турок оказался прав. И Ушакову очень не хотелось отпускать в такой опасный вояж своего лучшего агента, но замены ему пока не было.

* * *

Мы уже подъезжали к Варшаве, когда пришло объемное письмо от Турка. В нем он извещал меня о выполнении всех поручений. Я в это время сидел в обеденной зале постоялого двора и ждал, когда в моей карете сменят лошадей. До Варшавы оставалось проехать совсем немного, день был еще в разгаре, и я решил не терять время, и ночевать уже в королевском замке. Надеюсь, мне не откажут в приюте. Когда замерзший гвардеец протянул мне письмо, я невольно удивился, как они вообще находят адресата в таких условиях? У них компас особый куда-то встроен, что ли. Там ведь реально «На деревню дедушке» посылают, типа, езжай вот по этой дороге, может где-то Петра встретишь, вот ему письмо и передай. Спрашивать я не стал, просто открыл письмо и принялся читать. Составлено оно было — не подкопаешься. Даже, попади это письмо в чужие руки, ничего, кроме описания новостей, в нем не нашли бы. Я же видел гораздо больше.

— Что-то плохое пишут, ваше величество? — Вот взять, например, Олсуфьева, которого я отправил вместе с четой Румянцевых и Чернышевым в Варшаву, чтобы он стал эдаким сдерживающим фактором. Откуда он мог узнать, что я вот-вот уже приеду? Но откуда-то узнал, и приехал встречать. И сейчас сидит и дуется, что я сам письмо распечатал, не дал ему выполнить его непосредственные обязанности.

— Скажем так, ничего хорошего, — я проанализировал ситуацию, похоже, что Брауншвейгское семейство действительно пало жертвой обстоятельств, потому что, когда Турок прибыл в Холмогоры, все было уже кончено. Ну и хорошо, все меньше грехов на душу взял. — Семейство Анны Леопольдовны пало жертвой оспы. В монастыре случилась эпидемия, кто-то из паломников принес с собой черную смерть, и вот. В Шлиссельбургской крепости произошло такое же несчастье. Один из охранников был болен... Нужно немедленно по прибытию устанавливать санитарные коридоры. Что касаемо оспы — пиши сейчас указ, про то, что никто не может осуществлять службу где бы то ни было, ежели привит не будет по методу Флемма. Что касаемо семейства Анны Леопольдовны — похоронить со всеми почестями. Дать статью в газету про то, что удалившаяся в монастырь с семейством внучка Ивана пятого пала жертвой этой жуткой болезни. И Румянцеву передай, чтобы в журнал куда-нибудь заметку воткнул в траурной рамке. В государстве итак траур, так что пускай и их присоединят, пускай и за их души молебны идут, все как полагается. Данию я сам предупрежу, — в Дании некого особо предупреждать, там все идет по коварному плану Луизы, а вот ей написать, как можно скорее, не помешает. Все равно будут пытаться двойников подсунуть, но идиотов, которые в это поверят, все одно меньше найдется, после такой большой огласки.

Олсуфьев кивнул, и принялся записывать выданные ему задания. Надо же. А раньше никогда не писал, все на память свою надеялся. Кордоны давно пора устанавливать. Только Елизавета была против, а спорить с ней по этому вопросу я не стал. Теперь уже поздно. Надо записи Флемма поднять, да учеников его тряхнуть как следует. Не может такого быть, чтобы он ни с кем данную тему не обсуждал. Да и приехал он в Петербург не просто так. Скорее всего, нашел он хину, и малярию научился лечить, да ограждаться от чумы. А раз так, то после Европы, можно начинать Крымом заниматься, и вообще ту область осваивать. Много нужно будет сделать, так много, что голова кругом идет. Но прежде всего необходимо убрать тех, кто сто процентов начнут палки в колеса вставлять всеми возможными способами.

А способов у них много. Чем дальше я думаю, тем сильнее убеждаюсь, что один из самых известных бунтов под предводительством Емельяна Пугачева, не на пустом месте возник. Ну не мог простой казак до такого сам додуматься, не мог. А даже если и смог, то где он деньги взял? Я принимал участие в снаряжении относительно небольшой кампании, так у меня чуть глаз не выпал, когда я суммы итоговые увидел. А тут на пустом месте, просто на волне амбиций, да еще и каторжник беглый, поднимает целую армию? Оснащенную даже пушками, раз города мог занимать? Угу, это по ушам кому-нибудь другому ездите. Деньги в этого «Пера третьего» были вложены и немалые.

И ведь это восстание здорово затормозило... Так, стоп. Это чертово восстание проходило на Урале, в Западной Сибири, в Поволжье — там, где в то время могли родиться и паровые машины, и сталь нормальная, и оружие, и хорошие урожаи зерна. Все это было похерено, отброшено на десятилетия назад. И это, не говоря про чисто человеческие жизни. Вот правда, нахрена устраивать нечто подобное в Центральной части, если там почти ничего нет, кроме мануфактур, которые тоже на сырье из вышеперечисленных регионов работают. А ведь в это дело даже Башкирию, где я с таким трудом порядок кое-какой навел, втянули, и Младший и Средний жуз. Может быть, я паранойю и меня на теории заговоров заклинило, но, где-то тут торчат уши кого-то из наших заклятых друганов.

Так что я все правильно решил со Шлиссельбургским пленником. Все равно кто-то его карту попытается разыграть, но, во-первых, я буду готов, а, во-вторых, таких масштабов эта вакханалия в любом случае не достигнет. А ведь получился проект «Пугачев» с таким размахлм у тех, кто его затеял, только потому, что Катерина не могла все по-человечески оформить. Вот что ей помешало устроить приличные похороны мужа, рыдая во весь голос и падая на грудь лежащему в гробу Петру? Никто бы не поверил? Да плевать, главное, что приличия соблюдены.

Интересно, а как мои новые голландские капитаны относятся к каперству? А если их усилить русскими военными кораблями, которые еще Елизавета начала усиленно строить? Самому сейчас вряд ли удастся в Голландию попасть, надо кого-то подготовить, как своего представителя. Мой взгляд упал на Олсуфьева, нет, этот товарищ слишком правильный, а там много врать придется, да и вообще изворачиваться, как ужу на сковородке. Румянцева что ли протестировать. Он со своей ушлой женушкой вполне могут подойти. Ладно, подумаем. До коронации время еще есть. Может и сам успею еще раз туда смотаться.

— Ваше величество, ведь в письме было что-то еще, не только печальные известия? — вот настырный какой. Я покосился на Олсуфьева. Нет, это не отстанет. Может и правда его в Голландию отправить? У Адама Васильевича же хватка бультерьера, если вцепится, то уже не отпустит.

— А еще, Адам Васильевич, Ломов сообщает, что в столице даже не один заговор против меня организовался, а целых два, представляете? Мне вот только интересно, как заговорщики между собой поладят. Не передерутся ли, родимые.

— Какие странные вопросы вас беспокоят, ваше величество. А то, что вообще эти заговоры имеются, вас не слишком волнует? — Олсуфьев смотрел на меня с нескрываемым интересом.

— Да нет, не особо, — я пожал плечами. — Если только Ушаков сидит на одном месте и штаны протирает, вот тогда да, тогда стоит волноваться. Но, сдается мне, что Андрей Иванович, все же не просто так свою должность занимает, и сумеет разобраться к нашему приезду.

— А ежели... — но договорить он не успел, потому что во дворе раздался стук копыт и в зал ворвался Румянцев.

— Так, а скажи-ка мне, Адам Васильевич, откуда все в этой дыре, под названием Варшава, знают, что я еду и что сейчас я сижу на этом, богом забытом, постоялом дворе? — я спрашивал Олсуфьева, при этом не отводя взгляда с Петьки.

— Так еще с прошлого постоялого двора приехал гонец, который и сообщил, что вы вот-вот приедете, — Олсуфьев позволил себе улыбнуться. Затем он оглянулся и смерил взглядом Румянцева. — Вот только паломничества не предполагалось.

— Значит, случилось нечто незапланированное, — я невольно нахмурился. Ненавижу сюрпризы. — Петька, что стоишь как неродной? Что у нас еще случилось плохого?

— Да я даже не знаю, как это назвать... — Румянцев замялся. — Дело в том, что вы, ваше величество, скоро можете быть втянуты в очень веселую семейную ссору. Более того, я могу с уверенностью сказать, что королева София вот-вот приедет сюда, просить у вас понимания и защиты от деспотичного мужа.

— Это Понятовский деспотичный муж? — в моем разуме Понятовский и деспот никак не хотели ложиться в одну плоскость.

— Ну-у-у, смотря в каком свете на все это посмотреть. Хотя, вот лично моё мнение, когда находишь нечто, похожее, вот на это, прекрасно зная, что оно адресовано не тебе, то поневоле можешь стать таким деспотичным, — и Румянцев протянул мне клочок бумаги. Это было не письмо, а скорее записка. Я посмотрел на Петьку, который кивнул, приглашая меня ознакомиться с содержимым, только после этого я развернул бумажку. Написано было по-французски. Уж не знаю, почему она выбрала именно этот язык. Граф Чернышев, насколько мне известно, прекрасно знал немецкий.

«Первый день, как будто ждала вас, так вы приучили меня видеть вас; на другой находилась в задумчивости и избегала общества; на третий смертельно скучала; на четвёртый аппетит и сон покинули меня; всё мне стало противно: народ и прочее... на пятый полились слёзы... Надо ли после того называть вещи по имени? Ну вот: я вас люблю!» * (По мнению П.И.Бертенева настоящая записка еще княгини Екатерины к одному из братьев Чернышевых).

— Господи, что это? — я уронил записку на стол.

— Ну вот оно и есть, — Румянцев философски поднял глаза к потолку. — Вообще, Захара Григорьевича нельзя никуда послом засылать, чтобы подобных конфузов не происходило. Но, это лично моё мнение, ваше величество. Зато задание ваше выполнено в полной мере, ваше величество, Польша не будет вмешиваться в войну, ни с той, ни с другой стороны. Ей просто некогда будет войнами там всякими заниматься, сами понимаете, ваше величество, — и этот паразит придвинул ко мне бумажку, которую мне просто сжечь хотелось.

— В данном вопросе есть лишь одно решение, ваше величество, — Олсуфьев аккуратно сложил записку, после того, как прочитал ее, хотя никто ему не поручал этого делать. Но, это же Олсуфьев. — Вы должны женить графа Чернышева здесь в Варшаве. Выбрать девушку познатнее, а ее величество может сказать, что писала эту записку от ее имени, чтобы не навлечь гнев родителей на несчастную влюбленную дурочку.

— Выставив дурой себя? — Я скептически приподнял бровь. — Ну, хотя, ей не привыкать, учитывая, при каких обстоятельствах она сама выходила замуж. — Я обернулся к Петьке. —А скажи-ка мне, друг мой, откуда у тебя взялось это прямое доказательство супружеской измены?

— Так ведь у Андрея Ивановича при каждом королевском дворе свой человек имеется. Да еще какой ловкий, я просто диву даюсь. Только, уж простите меня, ваше величество, но имени его я не назову. Ведь за вами будут наблюдать не одна пара глаз. И любое неловкое движение может быть неверно расценено, и его смогут вычислить. А зачем из-за пустяка терять такого полезного малого? Ведь он так ловко успел бумажку эту утащить, когда Понятовский орал и думал, что в камин её забросил.

— Да ты прав, незачем подставлять такого хорошего человека. — Я задумался. — Хорошо, значит, будем исходить из того, что королева так хотела помочь влюбленным, что выставила себя идиоткой. И я даже знаю одну такую знатную девицу, которую вполне можно отдать за русского графа, учитывая, сколько всего интересного успел при жизни наворотить ее папаша. Кстати, Адам Васильевич, Виттены проживают здесь?

— Да, ваше величество, — Олсуфьев кивнул. — Им выделен дворец и довольно крупная сумма для обеспечения всех их нужд. Мария Жозефа даже содержит небольшой двор. Они ни в чем не нуждаются.

— Отлично. Я поговорю с Софией. В её же интересах уговорить вдовствующую королеву отдать Марию Жозефину за Чернышева. Тем более, что брак девочки с дофином откладывается до его следующего вдовства, ежели такое в ближайшее время произойдет.

— Осталось только Захара Григорьевича предупредить о том, какой он на самом деле влюбленный, да указать девицу, которая его сердце украла, — заявил Олсуфьев.

— Вот ты, Адам Васильевич, и займись этим богоугодным делом, чтобы два любящих сердца смогли соединиться. А я тем временем хотел бы побеседовать с Фридрихом Кристианом. Мне он показался очень достойным молодым человеком, хотя я и видел его, можно сказать, мельком. Да и Мария Алексеевна очень хорошо отзывается о брате. И, кто-нибудь мне скажет, почему здесь каждого второго мужчину зовут Фридрих? — и Петька, и Олсуфьев молча пожали плечами. — Понятно, это был риторический вопрос.

Глава 5

Мария вылезла из кареты, опираясь на руку Ломоносова и с любопытством осмотрелась по сторонам.

— Как здесь необычно все устроено, — наконец, произнесла она. — Я никогда не видела, чтобы города строились подобным образом.

— Ну какой же это город, ваше величество, — улыбнулся ученый. — Так, небольшой городок, поместившийся на территории хоть и обширного, но все же поместья. Однако, как своего рода эксперимент, вполне подходящий.

— Как эксперимент? — Мария повернулась к Михаилу и пристально начала его разглядывать, словно увидела впервые, хотя именно с Михаилом Ломоносовым она претворяла в жизнь свои прожекты об образовании. — Я не знала, что Петр Федорович придает этому городу именно такое значение.

— Странно, что не знали, ваше величество, — Ломоносов спокойно выдержал её взгляд. — Его величество никогда не скрывал своего намеренья проводить на Ораниенбауме различные социальные, да и не только социальные эксперименты, а потом внедрять в массы.

— Это звучит как-то... неправильно, — наконец подобрала подходящее слово Мария.

— Почему? — совершенно искренне удивился Ломоносов. — По мне так, как раз очень нужное дело Петр Федорович организовал. Вот те же продовольственные склады он здесь первыми поставил, и постоянный гарнизон разместил, не где придется, а в строго отведенном для него месте. Теперь же эту идею во всех губернских городах внедряют. Да и не только в губернских, во всех крупных, Часть налога же идет как раз на заполнение этого склада, иной раз самим продовольствием. Все одно будут стараться хитрить и налоги утаивать, а так, вроде и не со своими кровными расстаются купцы. Не золото в казну отдать, а пару мешков муки, да еще чего, съедобного, что еще продать нужно суметь.

— А что там за строение? — Мария указала на приземистый дом, стоящий как раз у ворот, которые в гарнизон вели.

— Это магазин гарнизонный, там прошлогодний запас продают, да подешевле, чем у купцов в лавках. А на вырученные деньги новое закупят, ну и, как я уже говорил, в виде налогов притащат, — Ломоносов задумался, а затем повернулся к Марии. — Ваше величество, а как вы думаете, для чего эти склады?

— Чтобы в голодный год населению еду раздавать, — говоря это, Мария, тем не менее сомневалась, потому что знала мужа и не думала, что все так просто, как кажется.

— Так-то оно так, да не совсем, — Ломоносов хитро улыбнулся. — Петр Федорович сказал, что лично руки тому отрубит, кто попытается дать в лихую годину хоть плошку муки просто так. Он говорит, что то, что достается бесплатно, не ценится никем. Так что также продавать будут. Но на то она и лихая година, что не все смогут купить, поэтому будет введен расчет отработкой. Уж работы в городе всем хватит. Да и не только в городе, а и во всем поместье. Хоть улицы мести, а то, не все горожане приказы выполняют и следят за тем что у их домов творится.

— Петр Федорович говорил, что введет должность такую, дворник. Именно, чтобы и улицы мел и за порядком следил, не только за чистотой. Самым младшим полицейским чином хочет он этих дворников сделать, — Мария вздохнула. Идея казалась ей чудной, но она поклялась во всем поддерживать мужа, и не собиралась от своей клятвы отступать. — Он хочет жалованье им положить, и именно на этой почве никак не мог с Елизаветой Петровной прийти к общему окончательному решению. — Ни она, ни Ломоносов не были до такой степени набожны, чтобы начать креститься, но молчанием они память покойной императрицы почтили.

— Я считаю, что идея хорошая, надо только её хорошенько обдумать, — наконец, произнес Ломоносов, распахивая перед Марией дверь большего, высотного здания. — Прошу, ваше величество, вы обязательно должны оценить нашу будущую гордость, наш университет.

Мария прошла по мраморным плитам пола, и невольно задержала дыхание, запрокинув голову, разглядывая теряющийся в высоте потолок. Выложенная на потолке картина звездного неба переливалась, когда на нее падал свет, словно звезду и в самом деле смотрели на них с небес, складываясь в созвездия.

— Как красиво, — прошептала Мария. — И как необычно. Фрески обычно рисуют, а здесь я не могу понять, как сотворена эта впечатляющая картина.

— Её сложили из стекла, разного окраса, — Ломоносов так же, как и она поднял взгляд к потолку. — И, заметьте, все стекло было сделано на фабрике его величества, Петра Федоровича. Мне совсем недавно удалось достичь такой насыщенной синей окраски стекла.

— А вы не лишены тщеславия, господин Ломоносов, — Мария улыбнулась, и принялась рассматривать стены, с вылепленными из белой глины узорами.

— Так разве же это плохо, ваше величество? — Ломоносов удивленно взглянул на неё. — Как по мне, а в ученом обязательно должны расти побеги тщеславия, ведь каждый из нас надеется остаться в веках, в своих открытиях, в своих статьях, а то и многотомных трудах.

— Или же в прекрасной картине, которую выложили из изобретенного вами стекла. Что бы еще не сделали, а я верю, господин Ломоносов, что вас ждет блестящее будущее, вы уже сохранитесь в веках, — Мария снова улыбнулась, а Михаил Васильевич расправил плечи, и поклонился.

— Спасибо на добром слове, ваше величество, — сказал он, когда распрямился. — Не хотите посмотреть галерею? К сожалению, она одна, кроме холла, уже отделана достаточно хорошо. В остальных помещениях: и в лекционных аудиториях, и в лабораториях, и в классных комнатах, пока идет отделка.

— Думаю, Михаил Васильевич, я покажу её величеству галерею, тем более, что я подарил для неё несколько картин из коллекции клуба, — к ним подошел Ушаков и, поклонившись, галантно выставил локоть, на который Мария, немного поколебавшись, положила пальчики.

— Я слышала, что коллекции вашего клуба могут позавидовать многие истинные коллекционеры, — сказала она, когда вместе с Ушаковым поднималась по широкой мраморной лестнице к галерее, которая огибала практически весь холл и делала волшебный потолок ближе, увеличивая возможность рассмотреть его во всех подробностях.

— О, я совершенно не стремлюсь к этому, ваше величество, — Андрей Иванович лишь мельком взглянул на потолок. Его красота совершенно не волновала главу Тайной канцелярии. — Входя в раж, люди способны проиграть многое, на кон ставят даже картины, в своем желании отыграться.

— Азарт часто приводит к неожиданным последствиям, — согласно кивнула головой Мария. — Почему вы решили встретиться со мной именно здесь, Андрей Иванович? Более странного места для приватного разговора сложно представить.

— Потому что, ваше величество, я даже уже казематам Петропавловской крепости не доверяю, — мрачно сообщил ей Ушаков. — С этим заговором какая-то нелепая бессмыслица происходит, и это меня, если честно, приводит в ярость.

— С каким заговором? Который вице-канцлер решил организовать? — Мария почувствовала приближающуюся мигрень. Все эти разговоры про заговоры её чрезвычайно нервировали, она просто болеть начинала, когда представляла себе, что Петр может вернутся в самый разгар попытки переворота. И, как бы сильно она не хотела его видеть, сейчас она надеялась на то, что его непременно задержат какие-нибудь неотложные дела, и он сможет выбраться лишь тогда, когда все мятежники уже будут сидеть в пресловутых казематах Петропавловской крепости.

— С заговором нашего драгоценного вице-канцлера все понятно и просто, можно даже сказать, что скучно. Тем более, что с тех пор, как лорд Кармайкл так опрометчиво решил поохотится на медведя, господин Бестужев несколько дезориентирован и не знает, что нужно делать. Я же его совсем не тороплю, пускай подумает и решит, что в итоге ему важнее, — Ушаков оперся на трость, а Мария отпустила его руку и подошла к картине, совершенно не видя и не понимая, что же на ней нарисовано.

— Тогда, речь идет о том другом заговоре, о котором вы мне намекали, — так и не поняв, что перед ней за картина, Мария резко повернулась в Ушакову. — Это из-за него вы предложили встретиться здесь? — Когда она получила послание от Ушакова утром, то долго не могла понять, зачем ему такие сложности, а оказывается, Андрей Иванович подозревал, что кто-то из её двора замешан в заговоре против Петра.

— Видите ли, ваше величество, трудность заключается в том, что заговор вроде бы и есть, а заговорщиков нет, — он развел руками. — С другой стороны, все это жутко злит не только меня, но и нашего вице-канцлера, который так же, как и я, не может понять, что творится в Петербурге. — Он замолчал, разглядывая стену, но также, как и Мария не видя картины. — Я решил поговорить с вами, ваше величество, именно здесь, чтобы просить об одном весьма деликатном деле. посматривайте, ради всего святого, по сторонам, и, если поведение кого-то из ваших приближенных, будет вас настораживать, сразу же передайте об этом вашему покорному слуге, — и Ушаков поклонился. — Даже, если просто кто-то из вашего, надо сказать, пока весьма малочисленного двора, будет вести себя не так, как обычно, об этом тоже отпишите мне.

— А если кто-то начнет вести себя необычно не потому что погряз в заговорах, а по велению сердца? — Мария внезапно услышала какой-то шум внизу и невольно нахмурилась.

— Я разберусь, какие там веления сердца, — Ушаков проследил за её взглядом, направленным на холл, который был едва виден сквозь перила. — Что это за шум?

Не успел он произнести последнее слово, как в холл, выехало какое-то рычащее устройство, исторгающее пар, и громыхающее по драгоценному мрамору. Навстречу устройству выбежал, маша руками Ломоносов.

— Вы что, сукины дети, устроили? Вы что хотите холл разворотить? — заорал он, а устройство, напоминающее странного вида повозку, остановилось и откуда-то из его глубины выскочил Эйлер.

— Вы видите, мой неверующий друг, она поехала, и поехала довольно шустро!

— А что, испытывать эту махину на улице вам кто-то запретил? — зло высказывал Ломоносов знаменитому ученому, который не обращал никакого внимания на его неуважительный тон.

— Там зима и снег, — поджал губы Эйлер. — Да и вообще, вы первый говорили, что у меня ничего не получится!

— Боже, вы видели? — Мария, пребывая в сильном волнении схватила Ушакова за руку. Как и ученые, от избытка чувств она перешла на свой родной немецкий язык. — Андрей Иванович, вы видели? Эта повозка сама ехала, её никто не толкал, и в нее не запряжены лошади.

— Я все видел, ваше величество, — Ушаков похлопал по руке Марии, которой она все еще держалась за его руку. — Если вы позволите, мы можем спуститься и узнать, каким образом у господина Эйлера получилось это сделать.

Они спустились вниз как раз в тот момент, когда Ломоносов начал тыкать пальцем в пол и орать, что Эйлер едва не уничтожил пол, и от его стараний могло получиться лишь хуже, потому что открытие университета откладывалось бы, и его величество вряд ли был доволен подобным положением дел.

— Михайло Васильевич, прекрати на время пенять уважаемому Эйлеру, а лучше поведайте нам с её величеством, как у нас получилось это диво, — пока Мария собиралась с мыслями, чтобы правильно сформулировать вопрос, потому что мысли её в этот момент путались, Ушаков уже задал необходимые вопросы.

— О, ваше величество, вы видели, как под действием силы пара двигается эта повозка? — тут же устремился к Марии Эйлер, которого тоже переполняли чувства, и он никак не мог сосредоточиться и все рассказать так, чтобы не слишком сведущая в силе пара Мария, а точнее вовсе не сведущая, поняла.

— Тьфу, ты, — Ломоносов сплюнул так, что плевок попал точно на колесо повозки. — Вот что, Леонард Паулевич, ступай себе, да механизм свой забери, а я все подробно её величеству и Андрею Ивановичу расскажу. И нет, не ехать, а работников кликнуть и утащить это чудо в мастерскую.

— Вот теперь ты веришь, — Эйлер ткнул пальцем Ломоносова в грудь и поспешил искать работников, которые помогут ему утащить машину, чтобы начать над ней более плотную работу.

— Рассказывайте, Михаил Васильевич, не томите, — Мария проводила взглядом повозку, вокруг которой хлопотал Эйлер и посмотрела на Ломоносова.

— Так, ваше величество, Петр Федорович, отдал распоряжение, что все задумки мастеровых и инженеров мы должны проверять и по их чертежам пытаться сделать то, что они там изобразили. — Мария кивнула. Это распоряжение Петр отдал во время их поездки по России. — Дело чаще всего касалось разного усовершенствованного инструмента, а тут Ползунов Иван Иванович прислал чертежи механизма, цельной машины, для плавильных печей. Работающую под действием пара. Мы с Эйлером начали в ней разбираться, очень толковая вещь получалась. И вот, вместо того, чтобы машину до ума довести, да, опробовав, Ползунову отправить, чтобы он уже испытания полноценные проводил, Эйлер зажегся мыслью использовать часть механизма, соединить с изобретением Ньютона и Папи, и создать повозку, которая под действием силы пара будет передвигаться. Как вы видели, ему удалось, но зачем только что уложенный мрамор портить? — и Ломоносов злобно посмотрел в ту сторону, где скрылся Эйлер. Мария же, внимательно слушавшая его, задумчиво посмотрела в ту же сторону.

— Андрей Иванович, а не могли бы вы приставить у будущему университету своего человека? — Ушаков кивнул, но не преминул удивленно посмотреть на неё. — Чтобы никто, ни одна живая душа не смогла разболтать об этой чудо-повозке, по крайней мере, пока Петр Федорович не вернется?

— Хорошо, ваше величество, я сделаю все, как вы пожелаете, — и он развернулся и пошел куда-то вглубь здания, где и так слонялось несколько соглядатаев из Тайной канцелярии, которые ничего по мнению начальства не делали. Мария же посмотрела на Ломоносова.

— Отведите меня к карете, господин Ломоносов, мне нужно вернуться домой.

* * *

У меня сложилось, возможно, неверное мнение о том, что я застрял в Польше. Точнее, я застрял конкретно в Варшаве. Сначала я долго решал проблему Чернышева, который, похоже, принял мое пожелание соблазнить польскую королеву как призыв к действию. При этом он был настолько хорош, что я очень долго убеждал Софию оставить эти бредовые идеи и начать уже выпутываться из сложившейся весьма некрасивой ситуации. Потом пришлось долго уламывать Марию Жозефу, которая оказалась весьма упертой женщиной, и ни в какую не желала выдавать дочурку за какого-то графа. Только намек на то, что с таким отношением она вообще ни за кого своих дочерей больше не выдаст, дал определенный результат. Особенно после того, как она получила официальный отказ от французского двора. Подумав, она очень неохотно дала согласие на этот брак. Марию Жозефину никто не спрашивал, так что с этой стороны проблем не предвиделось.

Чернышевскому я приказал, прошипев сквозь зубы, что в противном случае, он поедет Амур исследовать, без права возвращения.

Проблема пришла откуда не ждали. Всегда покладистый Понятовский внезапно показал зубы. Он наотрез отказался верить в сказку, которую ему пытались скормить. Он настолько был уверен в неверности супруги, что я заподозрил Софию в том, что это был не первый случай, и мужу просто уже надоело терпеть. А может быть наоборот все это было впервые, и, ощутив, как рога пробивают череп, Понятовский взбеленился. Я не знаю, могу только гадать, а от него мне ничего толком добиться не удалось.

В итоге, разрулить удалось все Олсуфьеву, который с просто феноменальной ловкостью сновал между всеми участниками этой трагикомедии, приводя постепенно к единому знаменателю. В общем, когда через две недели все благополучно разрешилось, и после скоротечной помолвки Марию Жозефину выдали за графа Чернышева, я, наконец-то, вздохнул с облегчением. К слову, недовольной новоявленная графиня отнюдь не выглядела, с нескрываемым восторгом глядя на мужа. На меня так никто никогда не смотрел, я ростом не вышел, да и не красавец, чего уж там. Но, когда дамы узнавали, что я целый император огромной Российской империи, недавно завоевавший Берлин и Дрезден, то это заметно прибавляло с десяток сантиметров в моем росте и прибавляло плюс сто к харизме. Ну, то, что именно мне припишут заслуги моих генералов, я знал, так же, как и знал волшебную силу титула и денег делать любого мужчину предметом девичьих грез. Как говорится, самое сексуальное в мужчине, это его кошелек. И это правило работало всегда, во все времена и во всех странах мира.

Вздохнув с облегчением, я засобирался домой, но, перед отъездом все-таки встретился со старшим братом моей жены, с которым у меня был весьма серьезный разговор.

Фридрих Кристиан вошел в комнату, где я его ждал, немного хромая. Как мне объяснила Мария Жозефина, это была, похоже, родовая травма, и хромал брат с самого детства, потому что нога была частично парализована. Мать настаивала, чтобы он принял постриг и освободил место Францу Ксаверу в качестве наследника, но парень отбивал все нападки матери, категорически отказываясь от монашеской жизни. Держался он прямо, с достоинством и без малейшей паники смотрел прямо на меня.

— Ваше величество, вы хотели меня видеть? — я молчал, разглядывая его. У Фридриха дернулась щека, но больше ничем он своего волнения не выдал. Наконец, я махнул рукой на кресло, стоящее напротив моего.

— Садитесь, ваше высочество, не нужно ради меня терпеть боль и стоять, когда рядом находится прекрасное кресло, — Фридрих взглянул на кресло, перевел взгляд на меня, что-то решил про себя и сел, с явным облегчением вытянув больную ногу. — Скажите, есть какая-то традиция называть сыновей Фридрихом?

— Что? — он моргнул и уставился на меня, явно не понимая, что я от него хочу.

— Фридрих, — терпеливо повторил я. — Каждого третьего мужчину Священной Римской Империи зовут Фридрих. Я, если честно, уже запутался во всех этих бесконечных Фридрихах.

— Я не знаю, ваше величество, — он снова моргнул. — Возможно, и есть такая традиция.

— Хм, — я провел пальцем по губам. — Признайтесь, ваше высочество, как вы назовете своего первенца, когда женитесь?

— Фридрих Ав... — начал он довольно уверенно, но прервал сам себя и негромко рассмеялся. У него был приятный смех, не вызывающий, а именно приятный. Фридрих абсолютно не был похож на своего отца, который кроме изжоги во мне ничего не вызывал. — Вы правы, ваше величество, это довольно странно, но имя Фридрих словно само вырывается изо рта.

— Наверное, в нем есть какое-то мистическое значение. Но, довольно о Фридрихах. Что вы думаете делать дальше?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Кто бы из вас не победил в итоге, вы или король Фридрих, Саксонии мне не видать, ведь так? — я кивнул. Нет, не видать, ты прав. — Вы хотите, чтобы я отрекся от прав на Саксонию?

— На черта мне это нужно? Мне проще собрать толпу очень важных мужчин, объявить о началах переговоров и заставить вас подписать договор, в котором вы не имеете претензий в том, что данная территория отошла, ну, скажем, к Гольштинии, это, чтобы лишний раз не беспокоить императора, а то, он, бедняга плохо себя чувствует, сами понимаете, ему нельзя волноваться, подписывая договор об отчуждении земли Империи. Кстати, Фридрих, другой Фридрих, не вы, ваше высочество, в случае победы сделает тоже самое. Он уже провернул такой трюк с Силезией. И ему глубоко наплевать, кто там на что претендует. Так что, это даже проще, чем организовать несчастный случай в вашем доме, в следствии которого внезапно погибнут все наследники. Скажем, пожар, это так жутко, не находите?

— Зачем вы мне угрожаете, ваше величество? — устало спросил он.

— Я просто обрисовываю перспективы, — слегка наклонив голову набок, уже смирившись с этим жестом, сказал я. — И, да, скорее всего, я пойду по стопам того другого Фридриха, и вы подпишите мирный договор. Вы должны понимать, ваше высочество, что я сделаю это только для того, чтобы визги миллиона герцогов не слышать. И только потому, что мне предстоит весьма нелегким делом заниматься, так что будет совершенно не до них. Пока не до них, — он вздрогнул, внимательно посмотрев на меня. — В каком-то плане я человек весьма ленивый, и не люблю лишних трудностей, особенно, когда можно их избежать, — продолжил я. — Чтобы не ходить вокруг да около, я предлагаю вам занять должность генерал-губернатора Саксонии, когда я её полностью освобожу от присутствия другого Фридриха, естественно. Народ, городские советы и прочая вас прекрасно знают, и воспримут ваше правление весьма положительно.

— Вы не боитесь, что я могу попытаться захватить власть? — тихо спросил он.

— Нет, не боюсь, — я поднялся из кресла и направился к двери. — Потому что в этом случае мне станет совершенно наплевать на визги всех герцогов и курфюрстов вместе взятых. Подумайте, у вас есть время до окончания войны. В любом случае пришлите мне ответ с гонцом, — и я вышел из комнаты оставив Фридриха глубоко задумавшимся. Все, пора уже наконец-то домой.

Глава 6

Хельга Хофф откинулась на спинку кресла и потерла поясницу. Она заканчивала свой первый большой доклад для теперь уже императора Петра, который он позволил отложить на некоторое время, чтобы внести в него все те нарушения, которые она смогла обнаружить. Доклад получился действительно объемный, просто книга, а не бухгалтерский доклад.

Хельга повертела в руке перо, которое подарил ей Петр. Надо же, она столько исписала, а заменила всего два наконечника. Надо бы сделать расчет, сколько производство таких перьев сможет принести дохода. Она посмотрела на свой труд. Как бы это не было удивительно, но с точки зрения именно бухгалтерии, особых ошибок не нашлось. Были злоупотребления, порой даже очень существенные, но ошибок как таковых не было.

Петр, как и обещал, перенес основное здание компании в Петербург, но в Голландском филиале осталось работать все-таки много сотрудников. Но, так было даже проще, все-таки бывшее руководство вообще хотело штаб-квартиру перенести куда-то на острова. С тактической точки зрения Хельга не могла отрицать, что так будет даже лучше, все-таки лучше все возникающие проблемы сразу на местах, но, положа руку на сердце, сама фройляйн Хофф ни за что на свете не рискнула бы поехать туда, даже, если бы это стоило ей работы. А вот в Петербург она вполне могла рискнуть переехать и перетащить туда весь свой штат клерков. Ей же не с людьми по большему счету нужно работать, а с бумагами, да цифрами. Вот съездит с ежегодным докладом к его величеству и тогда определится, где в итоге лучше будет организовать бухгалтерию. Она же еще нигде никогда не была, кроме Амстердама, даже замуж не вышла, когда поняла, что отец без ее помощи не справится.

В помещении, которое она занимала было душно, окно не открывалось, а так хотелось впустить хоть немного морозного зимнего воздуха. Да еще корсет, который хоть и помогал делать её осанку поистине королевской, но вот дышать в нем было трудновато.

Подумав, она аккуратно свернула свой доклад, и написала адрес, где в качестве получателя указала канцелярию его величества, потому что глубоко сомневалась в том, что Петр будет читать ее труд лично. Не для того император держит на службе столько бездельников, чтобы еще и с такими вещами разбираться, как доклад какого-то бухгалтера из Амстердама. С такой хваткой, какую она смогла разглядеть в Петре, Хельга сомневалась, что он остановится на крупной, но все же не единственной организации, какой была Голландская Ост-Индийская. Стряхнув со свертка песок, фройляйн Хофф убедилась, что чернила высохли. Еще раз оглядевшись по сторонам, молодая женщина скрепила получившийся сверток большой сургучной печатью.

Вот и все, можно отправлять. Завтра же с утра, как только ей удастся поймать незанятого курьера. Все-таки тяжело быть женщиной, когда вокруг одни мужчины, и даже твои подчиненные посматривают на тебе слегка высокомерно. Хельга уже не раз слышала шепот за своей спиной, где тупоголовые ослы пытались угадать, какие именно услуги она оказывала или самому Петру, или одному из его фаворитов, чтобы получить это место и эту должность. Хельга старалась не обращать на перешептывания внимания, но порой получалось плохо, именно поэтому она предпочитала приходить на службу попозже и засиживаться допоздна, чтобы спокойно поработать.

Встав, и смахнув со лба тяжелую от пота прядь золотистых волос, фройляйн сняла с вешалки плащ и муфту, которую сейчас с получением работы смогла наконец себе позволить, и принялась одеваться, чтобы пойти домой. Её дом располагался совсем недалеко от штаб-квартиры компании, поэтому после службы она предпочитала пройтись пешком, а не проделывать этот путь в экипаже, который, чисто теоретически, компания была обязана предоставить одному из своих ведущих служащих.

Задув свечи и взяв в руку канделябр, чтобы дойти до выхода, не натыкаясь на посторонние предметы, Хельга уже потянулась было к двери, но тут в коридоре послышался какой-то шум, и незнакомые мужские голоса. Вздрогнув, Хельга отпрянула от двери, пытаясь нашарить на поясе ключ, чтобы запереть дверь, потому что она твердо знала, что в здании сейчас нет никого, кроме швейцара, который исполнял роль также ночного сторожа. Она знала, что Петр приказал начать основывать службу охраны, но пока это нововведение коснулось только внутренней собственной безопасности, чтобы это не значило. Хельга прекрасно понимала, что не все сразу должно выполняться, на это необходимо время, вот только так хотелось, чтобы именно для охраны время пришло вот прямо сейчас. Ключ все никак не находился, а голоса становились все громче. Мужчины говорили громко, и шли по пустым коридорам совершенно не скрываясь, и оставалось только гадать, каким образом сторож их вообще впустил.

В отчаянье, Хельга задула свечи в канделябре, который держала в руке, уронила на пол муфту и ухватила свое нехитрое оружие двумя руками. Почему-то она была уверена, что они идут к ней. Уже почти весь город знал, что она может задерживаться в конторе едва ли не до полуночи, а свечи она погасила совсем недавно.

Дверь открылась неожиданно, хоть Хельга и ждала этого. Она едва смогла удержать крик, отступив в темноту. Один из мужчин зажег стоящий в коридоре высокий канделябр, и теперь от его света часть комнаты была освещена. Но пока только сама Хельга видела застывшую в дверях фигуру, в то время как мужчины ее не замечали.

— Ну, и где она? — грубый голос раздался настолько близко, что Хельге показалось, будто его обладатель уже стоит рядом с ней.

— Была здесь, ты же видел свет в окне, — и второй толкнул своего приятеля в спину, чтобы самому увидеть комнату. В дверях произошло небольшое замешательство, а когда они разобрались, то тут же увидели прижавшуюся к конторке Хельгу. — Ну вот, а ты, Ганс, думал, что фройляйн уже успела уйти. — И он, плотоядно улыбнувшись так, что Хельга ясно увидела провалы на месте зубов у него во рту, шагнул к ней. Вот тут девушка не выдержала и сто есть силы ударила его канделябром. — О-у-у-у, — взвыл мужчина и, схватившись за голову, нагнулся. Был бы он один, Хельге удалось бы вырваться, вот только тот, кого она только что ударила, не пришел к ней в одиночестве.

Она метнулась к двери, но второй был быстрее. Он перехватил ее за талию, когда она уже почти сумела выбраться.

— Не так быстро, фройляйн, — прошипел мужчина, втаскивая ее обратно в комнату, обдавая дурнопахнущим дыханием и одновременно закрывая дверь. — Густав, хватит стонать, не так сильно она тебя и ударила.

Густав сразу же выпрямился, подошел к Хельге и резко без замаха ударил ее по лицу так, что голова мотнулась, а капюшон плаща откинулся с головы.

— Ну вот, фройляйн, позабавилась? Теперь наша очередь, не находишь? — и он, гнусно расхохотавшись, рванул лиф платья у нее на груди. — А она красотка.

— Конечно, красотка. Думаешь, русский император так одарил бы дурнушку? — Хельга, едва не теряя сознание от омерзения почувствовала, как его рука принялась лапать ее за обнажившуюся грудь, в то время как Густав принялся задирать ее юбки. — Нам дали задание тебя прикончить, дорогуша, но никто не говорил, чтобы мы не смогли перед этим насладиться шлюшкой самого императора.

— Фройляйн Хофф, вы здесь? — голос, раздавшийся из коридора, оказался совершеннейшей неожиданностью как для Хельги, так и для ее насильников и предполагаемых убийц. — Фройляйн Хофф! — голос, звучавший так близко начал удаляться, и Хельга поняла, что может упустить свой единственный шанс на спасение.

— А-а-а, помоги... — закричала она, но не успела договорить, потому что грубая рука закрыла ей рот. При этом Ганс не заботился о том, что он перекрыл еще и нос девушки, лишив ее возможности дышать.

В коридоре наступила тишина. Было не слишком понятно, услышал ее незнакомый мужчина или ушел, унося надежду на спасение.

* * *

Гюнтер Криббе пребывал в отвратительном настроении. Мало того, что его внезапно сняли с задания, заменив на Олсуфьева, который сказал об этом с ехидной ухмылочкой, когда протягивал конверт от его величества, так еще и эта бабенка, которую Петр зачем-то назначил бухгалтером, куда-то подевалась.

В письме Петр приказывал ему завершить организацию службы безопасности, потому что местным он в этом вопросе не доверял, а после этого забрать у Хельги доклад и ехать в Петербург, потому что он ему нужен рядом с собой, а не где-то, непонятно где.

Ван Вена дома не оказалось. Хорошо еще, что прислуга прекрасно знала Криббе и впустила его, тут же проводив в закрепленные за ним комнаты. Побродив по дому, Криббе решил нанести визит бухгалтерше, надеясь, что она еще не спит и не принимает любовника, хотя на последний пункт ему было наплевать, он на просто так приперся, а по поручению императора.

Дома Хельги не оказалось, но пожилая горничная сообщила, что хозяйка, скорее всего на службе, потому что она часто задерживается в своей конторе. Удивившись подобному обстоятельству, Криббе пошел пешком в штаб-квартиру компании, благо идти было недалеко.

Странности начались уже на подходе. Во-первых, входная дверь была открыта, и никакого следа сторожа Криббе не заметил. Нахмурившись, Гюнтер поднялся на второй этаж, где по его данным располагались конторы бухгалтерии, пометив себе в памяти, что службу охраны необходимо, похоже, создавать с нуля. Во-вторых, в коридоре второго этажа горели свечи, и это сразу же наводило мысли о большом пожаре. Уже понимая, что фройляйн придется отвечать за его плохое настроение, Криббе прокричал.

— Фройляйн Хофф, вы здесь? Фройляйн Хофф! — он уже хотел потушить свечи и уйти, чтобы вернуться в дом Хельги и подождать ее там, потому что, похоже, она вовсе не на службе задерживалась, а где-то в другом месте, как дальше по коридору из-за одной из закрытых дверей раздалась какая-то возня и громкий крик, который быстро оборвался, как будто кричавшей женщине закрыли рот.

Гюнтер молча и как можно тише вытащил из ножен рапиру. В другой руке тут же оказался кинжал. После этого он почти неслышно приблизился к той двери, из-за которой раздавался крик. Про себя подумав, что это очень хорошо, что дверь открывается внутрь, Криббе пнул ее, сделав шаг в сторону, чтобы свет от стоящего за спиной канделябра не слепил его, и осветил комнату. Весьма интересную и пикантную картину он увидел сразу, но и его, оказывается, уже ждали. Не успел Гюнтер переступить порог, как на него, скалясь щербатой улыбкой от отсутствующих зубов, шагнул мужик, внешне напоминающий хорька. А руках у него сверкнул нож, но Гюнтер даже не стал слишком обращать на него внимания, метнув тяжелый кинжал, попавший ублюдку прямо в горло. Все это время он не сводил взгляда с извивающейся в лапах второго девушки.

Ганс с нескрываемым страхом смотрел на этого чертового щеголя, который так легко расправился с Густавом, и теперь шел прямо на него, что ослабил внимание, и Хельга умудрилась укусить его за ладонь. У нее не было цели выбраться, она понимала, что это практически невозможно, но от недостатка кислорода она уже плохо понимала, что происходит и практически не видела приближающегося к ним Гюнтера. От неожиданности Ганс вздрогнул и отпустил девушку, которая тут же принялась оседать на пол, а Криббе в два прыжка оказался рядом с ее несостоявшимся убийцей. Он хотел просто проткнуть его, но разум возобладал над чувствами, да еще и голосом императора с присущими ему ехидными нотками, напомнил, что в этом случае, максимум, что ему поручат в следующий раз, это найти новых хозяев для котят императорский коши Груши, поэтому, Криббе, развернув рапиру, ударил Ганса в висок эфесом. О комфорте падающего подонка Гюнтер думал в последнюю очередь, а вот Хельга явно нуждалась в помощи. Подхватив ее на руки, он устроил девушку в кресле, после чего вложил рапиру в ножны, выдернул кинжал из шеи хорька и подошел к уже начавшему шевелиться Гансу.

— Только не говори, что это была твоя идея, — прошептал Криббе, наклоняясь к Гансу. — Как вы зашли?

— Представились именем нанимателя, я сказал, что забыл в конторе часы, старик-сторож и открыл, — промямлил Ганс, не сводивший взгляда с выпачканного кровью кинжала.

— Вы его убили? — Гюнтер приблизил кинжал к правому глазу Ганса и кончиком сделал небольшой разрез, прямо под нижним веком.

— Да! А тело выволокли на задний двор и бросили там. Не убивай меня!

— Что-то мне подсказывает, что с ней и со стариком охранником ты был куда смелее. — Гюнтер сделал еще один небольшой разрез, чуть ниже. — Кто ваш наниматель? Быстро, говори, мое терпение не безгранично. — Он буквально проворковал последнюю фразу.

— Ван Эйрл! — Хельга вздрогнула, услышав, что с ней так ужасно хотел поступить ее первый помощник. Она как завороженная смотрела на гибкую фигуру фаворита Петра, которого видела один раз и то мельком. Вопрос о том, что он вообще здесь делает, даже не приходила ей в голову, она в этот момент понимала только то, что этот человек с длинными завязанными в хвост, вопреки моде, темными волосами только что ее спас.

— Так, так, — Криббе легко поднялся на ноги. — Встал, быстро. — Ганс кряхтя начал подниматься. А Гюнтер в это время обратился к Хельге. — Мне нужно уйти ненадолго. Я обещаю, что скоро вернусь. — Увидев в ее глазах протест, он добавил. — Я клянусь честью, что вернусь очень быстро. — Повернувшись к Гансу, он кивнул на мертвого приятеля последнего. — Бери своего дружка и пошли.

Выйдя на улицу, Криббе тут же наткнулся на проходивший мимо патруль. Окликнув их, он указал кинжалом на Ганса.

— Уведите этого ублюдка в полицейское управление, в тюрьму, куда угодно, главное, чтобы он утром был на месте, когда я приду его навестить. Да, на заднем дворе тело сторожа, нужно о нем позаботиться, — патрульные кивнули, и, вздохнув пошли выполнять поручение, про себя костеря почем зря все этих проклятых немецких аристократов, которые в Амстердаме распоряжаются как у себя на родине. Гюнтер же вернулся почти бегом к все еще находящейся в прострации Хельге.

— Я подумала, что нахожусь в предсмертном бреду и вы мне привиделись, — сказала она, как только он опустился перед ней на одно колено. Её обнаженная грудь постоянно привлекала его внимание, но Криббе стоически отводил от нее взгляд, а Хельга, как назло, даже не стремилась прикрыться.

— Фройляйн Хофф, вставайте, я отведу вас домой, — мягко проговорил Криббе, беря ее за руки и заставляя подняться из кресла, одновременно запахивая плащ, который скрыл от его взгляда ее наготу. — Нам завтра предстоит очень непростой день, вы же понимаете? — Хельга кивнула и даже самостоятельно накинула капюшон, но, когда сделала несколько шагов, то внезапно упала на колени перед куском меха, который Гюнтер даже сначала и не заметил.

— Моя муфта, Господи, моя муфта, — и, закрыв лицо, Хельга зарыдала.

— Фройляйн Хофф, пойдемте, черт подери, я куплю вам завтра три таких же, только пойдемте уже, — Криббе не знал, как себя вести в таких случаях и злился большим образом на себя.

— Вы не понимаете...

— Я обещаю, что попытаюсь понять, как только мы окажемся в другом месте, например, у вас дома, — чтобы не терять больше времени, он рывком поднял Хельгу, и повел, поддерживая, потому что она постоянно спотыкалась и так норовила упасть.

Кое-как дойдя до дома Хельги, Криббе обнаружил, что дверь заперта, а на его стук никто не отзывается.

— Не старайтесь, нужно открыть дверь, — найти нужный ключ на этот раз оказалось гораздо легче.

— Ваша прислуга что, спит? — раздраженно бросил Гюнтер, буквально втаскивая Хельгу в дом.

— У меня нет постоянно прислуги, только приходящая, — Хельга вздохнула, стянула плащ и бросила его на пол. Чем дольше она смотрела на Криббе, тем больше убеждала себя в том, что пришедший ей в голову план просто идеален. — Заприте дверь, пожалуйста.

— А вы не могли бы сделать это са... Господи, женщина, неужели вам так сложно понять, что ваши прелести очень даже действуют на меня, пожалуйста, прикройтесь, — простонал Криббе, когда его взгляд снова уперся в ее грудь. В ответ Хельга только покачала головой.

— Не уходите. Мне будет страшно оставаться одной, — она передернулась, вспомнив потные руки, лапающие её. — Герр Криббе, останьтесь.

— Вы вообще понимаете, о чем меня просите? — Гюнтер провел ладонью по вспотевшему лбу. Слишком долго у него никого не было, слишком долго. Вот и получи за свой добровольный целибат, несчастный ублюдок, промелькнуло в него в голове.

— Да, понимаю, — Хельга решительно кивнула. — Но и вы поймите меня правильно. Я не замужем, и за мной даже никто толком не ухаживал. Все мое время было посвящено сначала отцу, а потом попыткам свести концы с концами. Мне уже двадцать шесть лет, и я ни разу не знала мужчины, — Криббе икнул, с тоской гадая, за каким чертом она все это ему говорит? — Герр Криббе, я отдаю себе отчет, что зашла слишком далеко, что этот мир принадлежит мужчинам, но, с другой стороны, я не просила этой должности. Его высочество сам мне ее предложил. И я стараюсь все делать идеально. Но я понимаю, что подобное сегодняшнему вполне может повториться. И я не хочу, чтобы моим первым мужчиной стал кто-то наподобие этих... упырей, — наконец, закончила она, затем повела плечами так, что остатки платья повисли, обнажая ее по пояс. — Или я вам совершенно не нравлюсь? Я понимаю, при дворе императора вы вольны выбирать из самых прекрасных женщин...

— Когда вы попадете ко двору императора, то поймете, что его величество относится к адюльтеру еще более неодобрительно, чем Папа Римский, — пробормотал Криббе, делая шаг к двери. В глазах Хельги промелькнуло такое жгучее разочарование, что он тут же отбросил остатки сомнений и повернул в замке ключ, дополнительно набрасывая на дверь довольно тяжелый засов. — Надеюсь, вы не пожалеете. И, где тут спальня? Я не собираюсь вас просвещать на коврике возле двери.

* * *

Фридрих Кристиан Леопольд Иоганн Георг Франц Ксавер Саксонский догнал мой отряд, который назвать кортежем не повернулся бы язык ни у одного самого заядлого скептика, когда мы уже подъезжали к Петербургу. Он ввалился на станцию, где я сидел, прихлебывая отличный горячий взвар, ожидая, когда произойдет смена лошадей, последняя за эту, кажущуюся мне бесконечной, дорогу.

— Ваше величество, — он зашел, прихрамывая и тяжело дыша так, будто сам тащил карету, а не лошади.

— Присядьте, ваше высочество, а то вас того и гляди хватит удар, что очень плохо в столь молодом возрасте, — я махнул рукой на соседний стул, одновременно отпуская Федотова, который вошел следом за принцем, не спуская с того напряженного взгляда. Иногда мне кажется, что у Федотова паранойя, но, скорее всего, она обоснована. — Вы решили навестить сестру и племянника? — Фридрих покачал головой. — Тогда что же?

— Я приехал сказать, что не могу... — он отвел взгляд. Было видно, что слова дались ему тяжело.

— Причина, — я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, делая очередной глоток.

— Я не могу...

— Еще как можете, — прервал я его. — Дело в принципе, не так ли? Вы принц и все такое. Бог мой, да половина принцев в вашем положении несет службу где угодно, лишь бы концы с концами свести. Вон, в качестве примера, отец королевы Польши королю Фридриху до сих пор тапочки подносит, — я поморщился. — А уж сколько моих родственников стали свидетелями гибели других моих родственников на охоте, о-у, — я закатил глаза. — Кабан весьма жуткий зверь, весьма. Вы же понимаете, что также будете тапочки подносить тому же Фридриху, ну, на худой конец королю Священной Римской империи, если в вас действительно столько гордости, сколько вы пытаетесь мне сейчас показать. Я же предлагаю вам практически неограниченную власть на территориях, которые, если быть совсем честным, я планирую увеличить, прежде всего за счет Пруссии, точнее, ее части, какой, я пока не знаю. Хотелось бы всей, но мне австриячка с Людовиком, не помню какой он по номеру, не позволят, а на троих любое государство Европы вполне даже делится, абсолютно любое, особенно Польша, м-да, — я снова сделал глоток. — Что касается Пруссии, то это государство должно быть упразднено. Слишком много от него неприятностей всегда было и будет, слишком много.

— Ваше величество... — Фридрих выглядел по настоящему несчастным.

— Господи, вы хотите весомый повод, но сами не можете его найти? — я снова закатил глаза. — Ну давайте назовем эту должность вице-король, или вообще король, мне наср... плевать, — поправил я себя, прекрасно помня, как один невысокий корсиканец этих королей понаделал, отличнейшем образом перекраивая карту Европы под себя любимого. Этих королей было, хоть задницей ешь, но все они были под одной метрополией — его. Не зря же он себя императором обозвал. А мне даже ничего придумывать не надо, я и есть император. — Выпейте взвара, он здесь чудесен, тем более, что я настаиваю на том, чтобы вы все-таки навестили сестру и племянника.

— Но, ваше величество...

— Я буду вас ждать в своей карете, — и я поднялся из-за стола и вышел из комнаты. Как же они мне надоели, кто бы знал. Нет, со Священной Римской империей пора кончать. Извини, Мария Терезия, но побывать тебе императрицей не придется, мне еще о Черном море надо задуматься, а не в этих вечных склоках погрязать.

Прибывший от Ушакова гонец сообщил, что моя семья находится в Ораниенбауме, так что я приказал гнать туда, минуя Петербург.

Когда мой, ну ладно, пусть будет кортеж, подъехал прямиком к главному входу во дворец, я заметил, что в саду находится несколько человек, среди которых барахтается в снегу хорошо упакованный малыш. Сердце екнуло, и я, оставив Фридриха пялится по сторонам, стремглав направился к ним. Нянька, которую я сам отобрал для Павла присела в низком реверансе испуганно глянув в сторону покрытого снегом как тот снеговик наследника, я же, махнув рукой, подхватил этот комок снега на руки. Из мехов на меня смотрела красная мордаха.

— Как же давно я тебя не видел, как ты вырос-то, скоро меня догонишь, — пробормотал я, немного теряясь под внимательным взглядом ребенка. Но тут он улыбнулся, продемонстрировав все свои восемь зубов и тщательно проговорил.

— Па-па, — я же рассмеявшись чмокнул его в холодную щеку.

— Ваше величество, его высочество пора уводить, а то он замерзнет, — пробормотала няня. Судя по тому, где они находились, увести Павла домой пытались уже давно, но он ни в какую не хотел уходить. Я же, все еще улыбаясь протянул ей сына и обернулся, словно почувствовав чей-то взгляд.

Машка неслась ко мне бегом, раздетая, размазывая на ходу слезы. Несколько прядей вырвалось из её бывшей когда-то безукоризненной прически. Я успел ее подхватить за секунду до того мгновения, как она налетела на меня.

— Живой, вернулся, — бормотала она, уткнувшись мне куда-то в шею.

— Ну-ну, маленькая, конечно, живой, что мне сделается, — я гладил ее по вздрагивающим плечам, по голове. — Ну что ты раздетая выскочила, замерзнешь же. — Поняв, что толку от нее мало, и что мы так можем простоять до морковного заговенья, я подхватил ее на руки и быстро пошел в сторону входа. Начавший было буянить Павел, видя, что родители идут домой, все-таки позволил себя утащить в тепло. Подходя к порогу, я прошептал все еще рыдающей жене на ухо. — Есть такая традиция — молодую жену через порог дома переносить. Мы почему-то ее проигнорировали, но ничего, сейчас наверстаем. — И я зашел с Марией на руках в огромный холл дворца, который делал в большей степени для нее. Наконец-то я дома.

Глава 7

Семен Иванович Мордвинов поднес к глазу трубу и негромко выругался. Три английских линкора неспешно приближались к бухте на полуспущенных парусах.

— Какого черта, Семен Иванович, — Ермолов повернулся к Мордвинову. — Они что, собираются атаковать?

— Они за этим сюда пришли, проделав длинный и трудный путь, — Мордвинов сплюнул, и снова приник к трубе.

— Но Российская империя не находится в состоянии войны с бритами, — возмущенно прервал Ермолов его созерцание.

— Да когда это бритов останавливало? — ему ответил капитан Вихров, один из первых русских офицеров, обосновавшихся на этой горячей земле. Он был также одним из тех, кто по наводке его высочества нашел выход алмазов, совсем недалеко от Капстада. Сейчас это место начало понемногу осваиваться и налаживаться добыча.

Его высочество рекомендовал также организовать экспедицию на северо-восток, намекая, что там можно наткнуться на золото. Золота они пока не нашли, зато нашли местных жителей, которые с упрямой сосредоточенностью топали к Капстаду, чтобы жить и даже служить белым господам. На вопрос, а на хрена им такой геморрой, тем более, что племена в этом регионе находились в состоянии вечной войны, младший вождь, так этого странного чернокожего туземца обозвал переводчик, по имени Мгвамба объяснил, что они услышали от... тут переводчик запнулся и не сумел ничего нормально перевести, в общем, от кого-то, что новые белые не забирают их народ в рабство, и даже разрешают жить на своих территориях, при нескольких условиях: они не будут воевать против них, будут воевать против их врагов, начнут учить их язык и возьмут их религию.

Вихров почесал тогда макушку, возведя глаза к небесам. Он, хоть убей, не помнил, чтобы чего-то кому-то обещал, да еще и такие вот правила составил. Подумав с минуту, проклиная всех, кто пришел ему на ум, начиная с его высочества за то, что заставил его, простого капитана брать на себя груз такой ответственности, Вихров решил вернуться в поселение вместе с туземцами, и составить что-то типа указа, с этими нехитрыми правилами. Ну, почему бы и нет, так он рассудил тогда.

Когда же прибыли первые корабли под российскими флагами, он уже устал вертеться между туземцами и протестантами, населявшими Капстад. Вихров готов был упасть на землю и целовать ноги Саймонову, выскочившего из лодки на берег. Саймонов, который забыл уже про свои боли, и светил загорелым лицом, нося трость только потому, что привык к ней.

Адмирал весьма популярно объяснил местным жителям, мрачно смотрящих на него исподлобья, что эта земля теперь принадлежит Российской империи, и что они должны выполнять определенные правила, чтобы остаться жить в Кастаде. Во-первых, присягнуть ее величеству императрице Елизавете, во-вторых, жить по законам Российской империи, в-третьих, жить слободой и не сметь задирать как местных, так и прибывших сюда русских. Работать можно будет продолжать на Ост-Индийскую компанию, но перезаключив договор. Религии никакие правила не коснутся, костел никто сносить не собирается, и пастора сжигать тоже не будут. Что-то не нравится? У вас есть ровно двадцать четыре часа, чтобы собрать вещички. А так как русские все же не звери, как о них любят говорить, то вон там стоит корабль, да не тот большой, тот флагман флота «Гордость океана», рядышком торговый фрегат видите, так вот на нем вы и можете уйти. Куда? А я, Саймонов Федор Иванович, откуда знаю? Куда душа попросит. Команда вся сплошь из голландцев, нам их почти не жалко, куда скажете, туда и отвезут.

В итоге все остались, и фрегат ушел в сопровождении двух линкоров с грузом алмазов и все-таки найденного золота. Правда, о том, что он везет, нигде не упоминалось. Даже в накладных было сказано: «Образцы камней и пород для императорской кунцкамеры». Даже матросы не ведали, что не простые камни, которые в бочки сверху насыпали для вида везут. Одну такую бочку прямо на палубу специально перевернули, и Вихров, изрядно матерясь, заставлял криворукого казака всю эту грязь обратно в бочку смести и заколотить.

В его правила, которые туземцы сами себе придумали, все же приняли, добавив туда пункт о найме рабочих их числа местных жителей. К счастью с флотом приехали несколько попов, которые, чуть ли не сходя с кораблей, приняли свою новую паству просвещать. Так что в итоге Вихров вздохнул с облегчением, передав все дела Мордвинову, и принявшись готовить новую экспедицию, еще чуть дальше на север. Слишком уж эти земли жирные на разные полезности оказались, а вдруг еще что найти смогут? О том, откуда его высочество знает про золото и про алмазы, он вопроса себе не задавал. На то он и цесаревич, чтобы такие вещи знать. Его команда, наполовину состоящая из местных, сносно говорящих по-русски, уже готова была выступать, и тут черт принес англичан, чтоб им пусто было.

— Да как такое может их не остановить? — продолжал горячиться Ермолов. Вихров же только глаза закатил. Вот как такого наивного и все еще верящего в чудеса юношу сюда в новые земли русские-то занесло?

— Ермолов, ну что ты как маленький? — Мордвинов отнял трубу от глаза. — Прикроются каперским свидетельством и каким-нибудь указом, который сами для себя и приняли, может совместно с какой-нибудь Испанией, что мир пополам поделили, и дело с концом. И мнение всего остального мира, который они поделили, их не волнует. Они же короли морей, мать их, — и он снова сплюнул тягучую слюну. — Вихров, что у нас с линией обороны?

— Так готова, Семен Иванович. На первой наши проверенные люди сидят. Все сплошь ветераны. Да и гаубицы, которые ты привез, просто чудо, а не гаубицы. Сыров к ним вообще никого не подпускает, пылинки сдувает. На второй местные — мы их год почитай учили, самых смышленых взяли, да которые крестились недавно. Они-то очень серьезно к православию отнеслись, все попов слушали, едва в рот не заглядывали, так что не посрамят. Вон, видишь, белые рубахи все надели, как положено, чтобы перед апостолом Петром предстать не опозорившись. Ну и мы.

— Разворачиваются, Семен Иванович, — прошептал Ермолов.

— Ну, с Богом, ребятушки, — Мордвинов перекрестился. На первой линии опытный Сыров сидит, этого учить, только портить. Он сам знает, когда начинать стрельбу, и когда нужно будет отступить, пустив вперед солдат, которые спрятались за бруствером на их линии, в ожидании десанта с кораблей. Ко второй линии тут же побежал Вихров, все-таки местные под его ответственностью. Сам же Семен Иванович будет контролировать бой отсюда, да Господь, смогут отбиться.

* * *

Флагман флота его королевского величества короля Георга девяносто-пушечный «Принц Георг» шел посредине, а шестидесяти четырех-пушечные «Кент» и «Эдинбург» пристроились по бокам и чуть отстав от своего более внушительного ведущего. Вообще по правилам любого боя флагман должен был держаться в стороне от сражения, вступив в бой только в том случае, если уже совсем не остается другого выхода, но, приближаясь к Кастаду англичане вполне справедливо рассудили, а чего им, собственно, бояться?

В бухте не было не одного корабля, пристани Капстада стояли пустые. Новая крепость, которая совсем недавно возникла на берегу не казалась ни капитанам кораблей, ни адмиралу Уэнстеду сколько-то опасной, да и что могли эти русские тут такого отстроить? Уэнстед вообще сильно удивился, когда ему доставили приказ его величества, срочно выдвигаться к Капстаду и захватить это, никому не нужное до сего времени поселение, которое совершенно непонятным образом перешло во владение русских. Он так и не понял из путанных объяснений своего казначея, который, закатывая глаза пытался объяснить, как русский принц приобрел его, частично выкупив у купцов-владельцев, частично забрав с акциями Ост-Индийской компании. Адмиралу все это казалось диким. Как можно забрать огромную территорию, а русским принадлежала просто огромная территория Африки не военным путем, не в следствие подписания мирного договора, а всего лишь что-то проделав с какими-то бумажками? Это совершенно не укладывалось у него в голове, и он с радостью принялся выполнять поставленную перед ним задачу его величеством, а именно — отвоевать как минимум Капстад и прилегающую территорию и установить в поселении британский флаг, выполняя временно обязанности генерал-губернатора до тех пор, пока его величество или не пришлет ему замену, или не утвердит на этой должности.

— Господин адмирал, мы вышли на расстояние выстрела, — к Уэнстеду подошел капитан флагмана Джон Винчайлд. Уэнстед, который рассматривал в это время крепость стоя на мостике, повернулся к капитану и хмуро посмотрел на него.

— Что-то здесь не то, Винчайлд, мне определенно не нравится эта крепость. Ее раньше здесь не было. К тому же, эти странные сооружения на берегу весьма напоминают линию обороны. Ты когда-нибудь сталкивался в бою с русскими?

— А что русские начали выходить в море? — капитан улыбнулся, продемонстрировав на редкость хорошие зубы.

— Я бы не стал недооценивать противника, — проговорил Уэнстед поднося трубу к глазу. Этот переход был на редкость отвратителен, да они еще и почти треть команды и пехоты потеряли от этой проклятой Богом цинги.

— Господин адмирал, если подойдем ближе, то придется делать круг, — предупредил капитан.

— Ладно, они не выглядят сколько-нибудь опасными. Командуй атаку.

— Лево на борт! Орудия к бою! — заорал капитан и его команда начала дублироваться, чтобы в конце концов дойти до других линкоров. Которые, видя, что флагман начал маневр, уже принялись его повторять, даже не дожидаясь команды.

Первые выстрелы традиционно не долетели до цели, и были пристрелочными. Следующий залп немного не достал до цели. С берега не отвечали, и тогда капитаны приняли решение спустить десант, справедливо рассудив, что, раз крепость молчит, то, значит, ей и отвечать особо нечем. Лодки должны были плыть к берегу под прикрытием залпов орудий кораблей, чтобы люди в крепости не смели поднять головы, хотя уже даже самому последнему юнге стало понятно, что до самой крепости снаряды не долетят.

Когда лодки были уже на полпути к берегу, прямо с берега, совсем недалеко от того места, куда падали ядра орудий линкоров, появился белый дым, и только затем до кораблей донесся звук сильнейшего залпа. Лодки с солдатами его величества попали в ловушку, из которой выбраться было чрезвычайно сложно, и командиры приняли решение под огнем прорываться к берегу.

Дальше начался форменный ад. Пушки с берега стреляли, не прекращая ни на минуту, выкашивая десант, а некоторые особо точные выстрелы достигали и кораблей. У «Кента» были разбиты две мачты, и повреждены почти две трети орудий, флагман и «Эдинбург» еще держались, но это потому, что артиллеристы больше внимания уделяли все же десанту, но то, что они скоро пристреляются, это был всего лишь вопрос времени. Адмирал Уэнстед в бешенстве разорвал свой кружевной платок, и приказал подходить ближе, чтобы стереть с лица земли эту линию обороны, которая оказалась для них полнейшей неожиданностью.

Когда корабли уже завершали маневр, остатки десанта высадились на берег, благо, в последние минуты обстрела не было.

Линии обороны были пусты. Лишь убитые солдаты, все как один почему-то в белоснежных рубахах, словно на прием к королю собрались, а не на поле боя. Даже местные черные были облачены в это странное для битвы одеяние. Мундиров по причине жары никто из солдат не носил, и это тоже выглядело для затянутых в мундиры англичан как минимум странно.

Они прошли вторую линию, когда из-за невидимых с моря блиндажей высыпали русские. Англичане, хоть и шли неким подобием строя, но построиться для открытия огня не успевали, а вот русские успели и подготовиться, и сделать два залпа, прежде, чем столкнуться с англичанами в ближнем бою. Зачем они вообще вышли из-за своих укрытий стало ясно, когда за спинами защитников заговорили пушки, которые начали стрелять по еще не завершившим маневр линкорам, на свою беду подошедшим к берегу на максимально возможное расстояние. Десант не должен был прорваться к третьей линии обороны, чтобы таким образом защитить линкоры и позволить им начать стрельбу.

Уэнстед был достаточно опытен, чтобы понять — дело приняло совершенно непредсказуемый оборот.

— Отходим, — сквозь зубы процедил он, глядя, как гибнут его солдаты, дорого платя за свои жизни, но все равно погибая.

— Но, господин адмирал, там наши ребята...

— А ты хочешь составить им компанию? — адмирал зло посмотрел на капитана. — А я говорил, что здесь что-то не так. Отходим.

Но уйти они не успели. Они даже не успели совершить разворот, как в бухту, со стороны мыса Доброй Надежды ворвался флот из шести кораблей во главе с линкором «Гордость океана». Адмирал Уэнстед прикрыл глаза. Это был конец. Так позорно еще никто из адмиралов королевского флота не проигрывал битв. Ему сейчас лучше вообще домой не возвращаться, да он и не сможет, потому что еще два корабля заблокировали выход из бухты.

А в это время Мордвинов привалился к стене блиндажа и перекрестился. Господь услышал их молитвы, раз Саймонов вернулся из своего разведывательного плаванья почти на неделю раньше оговоренного срока.

* * *

Ушаков нервно мерил шагами кабинет императора в Ораниенбауме, ожидая встречи с его величеством, который, похоже, все от жены не мог оторваться. Наконец, раздались шаги и в кабинет вошел император, который скупо улыбнулся и даже приобнял старого служаку.

— Я вижу, Андрей Иванович, ты почти и не хромаешь уже, — Петр не стал садиться за стол, а указал на стоящие у стены кресла.

— С такими делами не до хромоты, ваше величество, — махнул рукой Ушаков.

— Рассказывай, — Петр сел в кресло, дождался, когда напротив уместится Ушаков, и лишь затем задал свой вопрос, изрядно нахмурившись при этом.

Андрей Иванович долго смотрел в одну точку, затем принялся докладывать, стараясь ничего не упустить. Он так торопился попасть в Ораниенбаум, что даже все свои бумаги оставил в Петербурге и теперь приходилось довериться памяти. Внимательно выслушав его доклад, Петр встал и подошел к окну, сцепив сзади пальцы рук.

— И что же, Андрей Иванович, много ли человек связаны с заговором Бестужева? — спросил он, не глядя на главу Тайной канцелярии.

— Мне удалось обнаружить сто шестнадцать, при этом я самое мелкое сито взял, просеивая всех и каждого, — Ушаков вздохнул. — И даже несколько студентов морской академии в этот список входит. По идее, половину можно убрать из этого списка, так мелкая сошка, просто поддавшиеся на модное течение идиоты. Меня больше второй заговор заботит, который, то ли есть, то ли нет его, просто колдовство какое-то.

— Колдовство, значит, — Петр повернулся к Ушакову. — Вот что, Андрей Иванович, а пускай этот заговор на плечи вице-канцлера ляжет целиком и полностью. Сдается мне, что такие дела просто так не происходят, и скоро начнется так называемая острая фаза. Вот и пускай Бестужев себя покажет. Может быть, мы зря на человека напраслину возводим. И он, покаявшись, продолжит делами государственными заниматься. Так что, Андрей Иванович, не спеши в Петербург возвращаться, лучше здесь погости, про город мне все расскажешь, картины, кои университету подарил покажешь, а я Федотова предупрежу, чтобы полк в ружье подготовил, да неподалеку от Петербурга держал, на случай, если вице-канцлер все же не справится. А теперь, поведай-ка мне, Андрей Иванович, что вы безобразники такие с английским послом учудили?

* * *

Когда Ушаков ушел отдыхать, я настоял на этом категорическим образом, я долго смотрел в стену, а потом расхохотался гомерическим хохотом. М-да, шутники, мать их. Почему-то мне в голову не приходило, что мое окружение способно на нечто подобное. Даже не представляю, кто офигел больше: англичанин, когда его к медведю вытолкали, или медведь, когда к нему обмочившийся от страха и верещавший как свин англичанин выскочил. Но не прикопаешься, классический несчастный случай на охоте. У нас просто кабаны очень редки, вот и приходится косолапых будить, чтобы удаль иноземного гостя проверить.

В кабинет просочился Турок и полминуты недоуменно смотрел на меня.

— Вам плохо, ваше величество?

— Нет, мне замечательно, — я попытался выпрямиться, но снова рассмеялся. Наконец, я успокоился. — Ты знал, что планировали с Кармайклом сделать?

— Нет, я в этом участия не принимал, — покачал головой Турок. — Насколько мне известно, исполнение целиком и полностью лежало на Оленьеве.

— У него весьма странное и, надо сказать, извращенное чувство юмора. Куда его Андрей Иванович отослал? — я окончательно успокоился и кивнул на кресло, в котором совсем недавно сидел Ушаков.

— После того, как он отвезет тело лорда Кармайкла в Англию, Оленьев должен обосноваться в Венеции, у нас там просто нет никого.

— Надо ему письмо написать, пускай найдет Джакомо Казанову, хорошему шпиону будет чему у этого перца поучиться, — задумчиво проговорил я. Перед Турком можно было не стесняться, он давно привык к то и дело вырывающимся у меня словечкам, да некоторому, скажем так, пророческому дару.

— Я даже не буду спрашивать, кто это, — проворчал Турок.

— Вот и не спрашивай, просто письмо напишу, и имя упомяни. Кстати, что у тебя с Анной Татищевой? — я внимательно смотрел, как Турок вздрогнул, но взгляда не отвел.

— Я понимаю, что не пара ей, но... Как оказалось, правы были предки наши, когда говорили, что сердцу не прикажешь, — он взлохматил волосы и покачал головой.

— А вот это мне судить, кто из моих подданных кому подходит. Доделывай начатое, а я пока ее отцу отпишу, что хочу его дочь за тобой замужем видеть. Да, вот, — я поднял со стола заранее подготовленный указ и протянул его Турку. — Надеюсь, ты не посрамишь мое доверие и отечество, — Ломов дрожащими руками открыл указ, прочитал, непонимающе посмотрел на меня и прочитал еще раз.

— Я не понимаю, это кому? — вот тут пришла моя очередь глаза закатывать.

— Ну, если ты с утра не перестал быть Ломовым Андреем Ивановичем, то, наверное, тебе. Не только девки должны приданное собирать. А с этим Татищев не станет возражать, — этим указом я посвящал его в наследственное дворянство, и даровал две деревни неподалеку от Ораниенбаума, с титулом барона. Что ни говори, а Турок это точно заслужил. — Так, потом налюбуешься, да с невестой съездишь посмотреть на деревни свои, пока же меня интересует заговор. Как так получилось, что даже Андрей Иванович репу чешет и никак не может найти виноватых и причастных?

— Да все как-то сразу пошло наперекосяк, — пожал плечами Турок. — Так уж получилось, что никто на данном этапе не желал принимать участие в заговоре. Я имею в виду тех, кто не поддерживает вице-канцлера. У меня все силы только и уходили на то, чтобы атмосферу поддерживать да слухи распускать.

— Ты сможешь организовать небольшую бучу, специально для нашего любимого вице-канцлера? — спросил я у него. — Обещаю, что продержу Ушакова здесь до тех пор, пока ты отмашку не дашь.

— Смогу, вот это смогу, — усмехнулся Турок. — А насчет Андрея Ивановича, это хорошо, а то он меня пару раз чуть не сцапал, еле успел следы замести.

— Да, хватка у него бульдожья, что ни говори. Федотова предупреди, чтобы его люди шибко не старались утихомиривать, без убийств и членовредительства, так бока намять для порядка и все дела, — кивнул я, отпуская Турка. Предстояло еще много дел, итак с Марией да Пашкой почти до обеда пробыл.

— С Федотовым я уже все обсудил, только... Петр Федорович, ваше величество, зачем это все было вообще нужно?

— Чтобы дети грома не боялись, — я усмехнулся, но, видя, что он не понимает, коротко объяснил. — Чтобы они дел не наворотили. Ни Ушаков, ни Бестужев, ни кто-нибудь еще. Пока рядом непонятные заговорщики бродят, лучше перестраховаться десять раз и подождать активничать. Вдруг там военные замешаны, которые тут же из заговорщиков жертв заговора сделают? А там и я подъехал, чтобы кому-то всю малину испортить. Теперь понятно?

— Теперь понятно, — Турок улыбнулся и вышел, оставив меня наедине со всей моей кучей дел и отсутствием Олсуфьева. И вот кого теперь заставить помогать мне с бумагами? Да не подумавши отправил Олсуфьева в Голландию, и я с кислой миной на лице сел за стол и развернул первую бумагу в стопке, приготовленной мне для изучения в императорской канцелярии.

Глава 8

Фридрих Прусский подошел к камину практически строевым шагом и швырнул письмо, которое только что читал в огонь. Затем, схватив кочергу яростно пошевелил угли, чтобы проклятая бумага полностью была поглощена яркими обжигающими языками.

Фон Винтерфельд покосился на взбешенного короля, но ничего не сказал. Фридрих вот уже несколько месяцев пребывал в подобном настроении, и никто не мог его хоть как-то улучшить.

— Моя мать и жена все еще в Берлине, и нет никаких признаков того, что Ласси собирается оттуда уходить. Салтыков оккупировал Дрезден, при этом больше своими званными обедами и балами, нежели военным путем. А что собирается делать император Петр — тайна, покрытая мраком. Да еще и войска австриячки встали в Тешине. Странно, что прямо с похода не решились нас атаковать, — Фридрих бросил кочергу, оперся на каминную полку и закусил сустав на указательном пальце. — Что я сделал не так? Что? Может быть, ты мне объяснишь, мой верный Винтерфельд?

— Нет, ваше величество, я не могу ответить, — покачал головой фон Винтерфельд. — Возможно, все дело в Дрездене, а может быть и в вашем союзе с Ганновером, который перекинулся на Англию. Поговаривают, что император Петр просто ненавидит англичан. Во всяком случае, при Елизавете так с послами не поступали.

— Господи, да что они ему сделали-то? — Фридрих помассировал ноющие виски. — Наоборот, открыли дорогу к трону.

— А что ему сделали вы, ваше величество? — фон Винтерфельд стянул парик, который был простым, по сравнению с теми, что еще двадцать лет назад носили, в виде небольшой косы, и вытер вспотевший лоб. В комнате было очень душно, но Фридрих, который часто мерз, велел еще подбросить в камин дров. — Вы ведь всегда были расположены к бедному сироте, всегда проявляли в нему участие, откуда такая неприязнь? Ведь эту мерзость, как слышал, делали по его эскизам, — и он бросил на стол стопку тех памфлетов, которые прусским офицерам удалось изъять в одной из деревень, когда они проезжали мимо.

— Я не знаю, в письмах он продолжал быть любезен...

— А вы уверены, ваше величество, что эти письма писал сам Петр? Ведь может так статься, что его ближайшее окружение: Ушаков и этот фон Криббе, да и Румянцев через своего сына, который считается первым фаворитом Петра, могли просто не передавать ему ваши ответы, внушая тогда еще юному князю, что вы оставили его, перестали интересоваться его судьбой. А много ли надо юноше, чтобы на остатках былого обожания взрастить самую настоящую ненависть?

— Я сам об этом думал. Ну почему почти все наши недруги остались в итоге живы? Почему? — Вскричал Фридрих и стукнул кулаком по каминной полке.

— Все дело в этом враче Флемме, который, хвала Господу, больше не будет вставлять нам палки в колеса, — мрачно ответил фон Винтерфельд.

— Только вот этот старый лис Ушаков тоже будет начеку. Я понимаю, что, скорее всего, Петр санкционировал эту жуткую «охоту» на которой погиб Кармайкл, вот только, реализация целиком и полностью лежала на Ушакове. Он даже умудрился княгиню привлечь к этому делу, которая чрезвычайно нежно относится к моей супруге и даже ведет с ней сердечную переписку. Представляю, что сейчас на душе у бедной женщины, — Фридрих посмотрел на то, что осталось от письма, которое с великой осторожностью доставили ему из Ганновера.

— Да, бедняжка, — кивнул фон Винтерфельд, про себя соображая какую именно женщину Фридрих имел в виду. — Но, вы должны признать, ваше величество, что самым большим вашим достижением можно считать то, что Зильберберг был достроен вовремя. Вы не думаете, ваше величество, что именно крепость можно считать тем самым препятствием, которое не позволило Карлу Александру Лотарингскому напасть на нас? Я просто снимаю шляпу перед вашим гением, но крепость получилась поистине неприступной.

— Не могу сказать, возможно, ты прав. Лично я бы взял Зильберберг. — Ханжески поджав губы, ответил Фридрих.

— Нисколько не сомневаюсь в вашем полководческом гении, ваше величество, — рассыпался в лести Винтерфельд, уловив в голосе короля опасные для себя нотки. — Но, Карл Александр — это далеко не вы.

— Да, ты прав, как и всегда, мой верный Винтерфельд. Пока мы находимся в крепости, нас никто не сможет тронуть. Но, мы не можем сидеть здесь вечно. Поэтому необходимо продумать во всех деталях кампанию против австрийцев. Именно сейчас Карл Александр не ждет нашей атаки. Думаю, что мы возьмем Тешин, чтобы обезопасить себя от австриячки. А там уже будет думать, что мы сможем предпринять дальше. Кстати, где мой брат? Вы, мой дорогой Винтефельд, каким-то непостижимым образом умеете быть в курсе всех значимых событий, впрочем, как и не слишком значимых.

— Насколько мне известно, его высочество Август Вильгельм не покидал своего дворца Ораниенбурга в Бранденбурге, ваше величество.

— Нам остается только молиться, чтобы никому не пришла в голову мысль, навестить его там. Надеюсь, моему брату-идиоту хватит ума сидеть в Бранденбурге и не высовывать оттуда свой нос? Будет куда как лучше, если о нем просто забудут, как, впрочем, всегда.

В ответ Винтерфильд лишь натянуто улыбнулся. Что-то ему подсказывало, что Ласси не забудет ни одного из детей Фридриха Вильгельма первого. Тем более, что ему особенно-то и напрягаться не нужно будет, ведь практически все братья и сестры короля Фридриха, кроме Августа Вильгельма и тех принцесс, которые были замужем, находились в Берлине.

— Может быть, стоит организовать переезд его высочества с сыном и супругой в Ганновер, ваше величество, — наконец, решился высказаться Винтерфильд. Фридрих задумался, помолчал, глядя на огонь, затем медленно кивнул.

— Да, полагаю, что так будет лучше. Я поручаю тебе лично заняться столь нелегким делом, Винтерфильд. Собирай отряд. Вам необходимо как можно незаметнее проникнуть в Бранденбург и вывезти из Ораниенбурга Августа Вильгельма с семьей, — взвешивая каждое слово ответил Фридрих. — Пока в Ганновер, но лучше всего в Англию. Все-таки мы не чужие друг другу люди с королем Георгом, даже, если не учитывать наше соглашение.

Фон Винтефильд коротко кивнул, а затем, отвесив уже полноценный поклон, вышел из комнаты, чтобы собрать отряд и выехать в Бранденбург. Для себе он решил, что побудет с братом короля, который являлся его наследником. К Фридриху в настоящий момент он возвращаться не собирался, Август Вильгельм же нуждается в защите, и он и его молодая жена и малолетний сын.

* * *

София Доротея Ганноверская королева-консорт Пруссии, королева-мать короля Фридриха неприязненно посмотрела на сидящего напротив нее за огромным обеденным столом Ласси. Как может этот выскочка вообще сидеть во главе стола, на месте, которое по праву принадлежит ее сыну Фридриху? По бокам сидели ее сыновья и дочери, а между ними высшие офицеры армии Ласси. Какое унижение. Быть пленницей в собственном доме. Да еще и Ласси притащил сюда Елизавету Кристину, ее нелюбимую невестку, которая раньше жила в более скромном дворце и даже не думала претендовать на ее Софии Доротеи вотчину. Как обычно, обед проходил в полном молчании, которое прервется, стоит королевской семье покинуть обеденную залу. Вот тогда русские расслабятся и начнут шутить и разговаривать на этом своем варварском языке, который она сколько не пыталась, так и не смогла выучить.

— Почему мы не можем уехать в Ганновер? — София Доротея даже не пыталась быть вежливой с этим ирландским выскочкой.

— Потому что таков приказ его величества Петра. Никто не покинет этот город без его на то отдельного разрешения. Это касается вашего величество и ваших высочеств, разумеется. Остальные жители вполне могут поехать по делам, но только получив специальную подорожную во временном штабе нашей армии. — Ответил Ласси,

— Это... просто возмутительно. Я не желаю более оставаться в Берлине, — королева отложила столовые приборы, прожигая взглядом Ласси. Из-за длины стола ей приходилось постоянно повышать голос, чтобы ее хотя бы услышали.

— А вот это не нам с вами решать, ваше величество, — Ласси почувствовал, что у него пропал аппетит. Как же ему надоели все эти герцоги и короли с королевами. Он теперь прекрасно понимал его величество, который так морщился, когда речь о ком-то из них заходила, что создавалось впечатление, будто он лимон целиком засунул в рот и разжевал.

— Я не понимаю, чего добивается ваш господин, — София Доротея схватила бокал и сделала из него глоток. — У меня создается впечатление, будто он нас всех уничтожить хочет.

— И что? — Ласси пожал плечами. — Он победитель, имеет право.

— Он не имеет никаких прав так с нами обращаться! — голосу матери вторили голоса ее детей.

— Пра-а-а-вда? — Протянул Ласси. — А, собственно, почему?

— Потому что мы не просто...

— А у ваших любимых господ из Англии есть все права обращаться подобным образом с ирландцами? — Ласси почувствовал, как у него дернулся глаз. — А ведь среди нас тоже есть потомки королей. А тем же англичанам, французам, голландцам кто дал право приезжать на Черный континент и сгребать местных жителей, угоняя в рабство? Там ведь тоже, возможно, местные короли и принцы имеются. А с Портой что кто-то перестал разговаривать, а ведь они до сих пор рабов среди всех, до кого доберутся, набирают, или вы думаете, что в гаремах нет принцесс и герцогинь? Кто дал вам право и отнял его у его величества, может быть, объясните старому солдату, вынужденному бежать, чтобы господа из Англии его попросту не вздернули на ближайшем дереве, как какого-то воришку!

— Господин Ласси, вы сейчас утрируете, — королева Пруссии побледнела. Этот мужлан посмел сравнить ее с какими-то дикарями из Африки. — Вы сейчас говорите совершенно неприемлемые вещи.

— Почему? — искренне удивился фельдмаршал. — Что вам не нравится, ваше величество, в том, что я сейчас сказал? Или вы уверены, что какие-то права есть только у избранных, а остальным никаких прав не положено? Так я вас разочарую, ваше величество. Если его величество решит, что весь ваш курятник ему только грудную жабу обеспечит, то пройдет совсем немного времени и появится кто-то еще. Тот, кто всех вас объединит, завоевав, а потом поделит так, как ему будет выгодно, назначив королями и королевами своих родичей. Вот сколько родичей, столько государств в итоге и получится. Ну а вас всех заставят подписать отречения, или просто убьют, потому что этому человек будет все равно, о чем там кудахчет ваш курятник. Он все ваши законы просто свернет и бросит в камин, а вам подарит свои, какие его больше всего устраивают. И так оно и будет, помяните мое слово.

— Я не могу с вами разговаривать, — королева встала и вышла из зала, а вслед за ней потянулась вереница ее многочисленного потомства.

Когда за ними закрылись двери, офицеры снова сели за стол.

— Что на вас нашло, Петр Петрович? — тихо спросил его Лопухин.

— Сам не знаю, — Ласси протер лицо руками. — Просто я уже устал ждать решений. А его величество все никак не присылает гонца. Я солдат, и далек от всех этих интриг, да еще граф Салтыков, похоже, решил поселится в Дрездене.

— Петру Семеновичу там нравится, — Лопухин улыбнулся. — Но, мне все равно не понятно... Если такой приказ, о котором вы намекали все-таки придет, что мы будем делать?

— Какой приказ? Продать Гогенцоллернов Порте? — Ласси усмехнулся, увидев, как вытянулось лицо у Лопухина. — Успокойся. Они Порте не нужны, разве что совсем молоденькие принцессы. Ну а если его величество примет такой жуткий приказ, то мы о нем Ваня точно не узнаем, — он задумался, затем пригубил вино. — Вот что, собирайся-ка ты в Бранденбург, Ваня. И привези сюда наследника с семьей, а то, как-то нехорошо получается, все здесь, почитай под крылом у матери, а он один где-то вдалеке. Так быть не должно. Зачем короля Фридриха вводить в искушение? Вдруг он решит, что, ежели Август Вильгельм в относительной безопасности, то остальными, включая мать и жену можно пожертвовать? Сделает из них потом мучениц, вся Европа слезами захлебнется.

— Ну вы и скажете, Петр Петрович, — Лопухин встал из-за стола. — У вас фантазия, что у того сказочника.

— Да нет, Ваня, я просто давно уже живу на этом свете, — Ласси посмотрел на свет сквозь вино. — Я начинал служить России еще при Петре Великомом. Тот, кто сравнивает его внука с ним — не правы. Петр Алексеевич много сделал, очень много, но он так боялся потерять тот разговор, что шел у него с большинством европейских господарей, что даже не замечал, как те говорят с ним через губу. Предпочитал откупиться в тех случаях, когда мог просто взять. А вот Петр Федорович не такой. Он хоть еще и молод, но вот разговаривать ни с кем просто не намерен. Только на своих условиях. Вполне возможно, что он сам долгое время немецким герцогом был, да вместо российской короны на шведскую претендовал. Он умеет с ними разговаривать, вот в чем дело. Если шею не свернет, далеко пойдет. Ну а наше дело помочь ему, плечо подставить в случае чего. Да Тайная канцелярия где надо подсобит.

— Правы вы, Петр Петрович, мы солдаты, а все эти интриги, и не мое тоже. Я вон, лучше наследника с семейством со всем почтением сюда доставлю.

— Полк возьми, Бранденбург может сопротивление оказать, — проговорил Ласси, все еще разглядывая вино сквозь свет. Лопухин кивнул и вышел, а вслед за ним потянулись несколько офицеров его полка. Наконец, Ласси поставил бокал на стол. — А что если, господа офицеры, мы, по примеру графа Салтыкова устроим званный ужин. Пригласим влиятельных жителей Берлина. Августейшее семейство продемонстрируем, что живы-здоровы и вполне упитаны?

— Почему бы и нет, господин фельдмаршал, — послышался голос с середины стола. — Что мы потеряем? Ничего. Ну, не придет кто, так ведь насильно мил не будешь. Но, сдается мне, что все придут. Это же так любопытно и так страшно, с русскими отужинать. Потом будут детям хвастливые истории рассказывать, что кушали за одним столом с самим Ласси и живыми ушли.

— Решено, займитесь кто-нибудь, хоть в фанты разыграйте, кто будет за ужин и приглашения ответственен, а мне потом доложите, — и Ласси приступил наконец к обеду, чувствуя, как к нему возвращается аппетит.

* * *

— Ваше величество, ваше величество, — я оторвался от созерцания паровой машины, про которую мне Машка все уши прожужжала, и повернулся к вбежавшему в холл будущего университета офицеру. За офицером тенью следовал Михайлов, но он не обращал на него внимания.

— Что вам, капитан...

— Голицын, ваше величество, — представился он, а я в который раз подумал, что армия уже дозрела до единых речевых модулей. Иначе какая-то чехарда происходит. Каждый разговаривает кто на что горазд, а системы жестов так и вовсе не существует.

— Капитан Голицын, отдышитесь. Вас что, лошадь сбросила на полдороге из Петербурга, и вы оставшийся путь бегом бежали?

— Нет, ваше величество, просто... волнуюсь, — я посмотрел на молодого офицера более внимательно. Надо же и не побоялся признаться. Это дорогого стоит.

— Говорите, капитан, и успокойтесь, я каннибализм отрицаю категорически, так что не съем вас и даже не покусаю, — если я хотел успокоить Голицына, то, похоже, сделал только хуже. Капитан покраснел и заволновался еще сильнее.

— Ваше величество, в Петербурге волнения начались. Чернь вышла на улицы...

— И что, сильные волнения? Черни-то много? — я начал задавать наводящие вопросы, чтобы парень совсем в обморок не грохнулся.

— Не так уж и много, ваше величество, просто войск в городе мало, а те, кто есть... — он замялся.

— Говорите, капитан, все как есть. Всю горькую правду, поверьте, я постараюсь ее выдержать, — я похлопал его по плечу.

— Войска отказываются выходить на улицы по приказу вице-канцлера Бестужева, ваше величество, — Голицын сжал кулаки.

— А что бунтовщики делают? — мне было любопытно, что же придумал Турок.

— Бегают по улицам и честных людей смущают речами непотребными. Две лавки попытались под шумок ограбить, но купцы отбились. Дрекольями вооружили всех своих людей, да сами схватили и давай охаживать негодяев.

— Это хорошо, это они молодцы, — похвалил я неизвестных купцов, поставив себе заметку в памяти спросить у Турка, что это за дела были.

— В клубе Андрея Ивановича Ушакова три окна разбили, камни кинув, — продолжал перечислять Голицын.

— Ай-ай-ай, как это нехорошо, — я покачал головой. — Андрей Иванович обязательно расстроится.

— Чему Андрей Иванович расстроится? — пресловутый Ушаков показался из бокового прохода.

— Как ты и предполагал, Андрей Иванович, в Петербурге какие-то мелкие беспорядки начались. В общем, больше всех, я так понимаю, пострадал твой клуб, в нем несколько окон выстеклили. А в основном все довольно мирно, только вот вице-канцлер, похоже, не справляется с ситуацией.

— Кто бы сомневался, — желчно процедил Ушаков. — Наверное, мне стоит поехать в Петербург, ваше величество?

— Зачем? Туда Ломов отправился, да Федотов с полком рядышком, только и ждут отмашку. Ничего, справятся. А не справятся, тебе придется перетрясать свою службу, зачем тебе неумехи? А за стекла не переживай, мне давеча Михайло Васильевич с гордостью сообщил, что катать большие стекла на окна мы теперь можем в больших объемах.

— Но, заговорщики... — начал было Ушаков, но я перебил его.

— А что заговорщики, Ломов вернется и все нам о них расскажет. И если вице-канцлер все же не справится, то... — сам понимаешь. — А пока, вон капитан Голицын. Очень волнуется, что странно. Ему обязательно нужно слегка подучиться у настоящего профессионала своего дела. Займись им, Андрей Иванович, заодно вы пытаешь то, что он от волнения при виде моей персоны не смог сказать, а мне нужно сейчас с Эйлером пообщаться. — Ушаков поджал губы, но ничего не ответил, лишь кивнул явно растерянному капитану, чтобы тот следовал за ним.

Ко мне тут же подошел Эйлер, как только увидел, что я освободился.

— Что скажите, ваше величество? — он спросил с таким нетерпением, и с такой надеждой, что мне даже прикалываться над ни расхотелось. Сколько таких вот машин уже изобретали и сколько еще изобретут, но все они останутся на помойке истории, потому что их разработка требует денег, а кто тогда будет дорогущие балы-маскарады устраивать? К счастью в империи траур поэтому в течение года никаких увеселений не будет, во всяком случае с моей стороны, что в общем-то прекрасная отмазка, если не брать во внимание повод. Я молчал, а Эйлер смотрел на меня уже с тревогой, и тогда я, чтобы не мучить его больше, ответил.

— Где вы видите применение своей машине, господин Эйлер?

— Да где угодно, ведь сам принцип, ваше величество, эти машины вполне могут заменить лошадей...

— Не нужно столько восторгов, господин Эйлер. Чтобы заменить лошадей, нужно дороги приличные построить по всей стране. Не думаете же вы, что позади этой машины будут бежать заводные кони? И как только дороги станут для машины вообще непроходимы, тут же пересаживаемся на коня и едем дальше? Так вы себе это представляете? — Эйлер тут же скис. — Вы, как и многие другие ученые не просчитываете то, что может быть после, хотя, как математик, вы должны были прежде всего подумать об этом.

— Так мое изобретение бесполезно? — он заметно расстроился. — Всего лишь балаган, которому место на ярмарке? Ломоносов был прав, называя меня заносчивым дурнем.

— Я этого не говорил, — покачав головой, я снова посмотрел на машину. Эйлер даже колеса сделал металлическими. — Увеличьте машину, сделайте ее такой, чтобы она могла тянуть за собой множество крытых повозок. И еще, сделайте так, чтобы машина передвигалась не по земле, а по специальным приспособлениям, например, в виде двух параллельных палок. Понимаете? Чтобы палки были уложены таким образам, чтобы колеса всегда были на них, как и колеса повозок, которые машина будет за собой тащить.

— Зачем такие трудности, ваше величество? — тихо спросил Эйлер.

— Потому что построить такую дорогу будет немного проще, чем те, по которым кареты ездят, как и ухаживать за ней. Да и провоз сразу одномоментно огромного количества грузов это тоже многое значит.

— Откуда вы вообще такую модель увидели, ваше величество? — прищурившись спросил Эйлер. Я закатил глаза и вытащил на свет божий свою старую легенду.

— Когда я в Киле жил, у меня был старый слуга, вот он мне однажды такую повозку сделал, и я смог катать ее по рельсам, правда не на пару, а просто рукой, но идея-то правильная, — объяснил я свои познания.

— А почему рельсы? — Эйлер нахмурил лоб, видимо уже пытаясь решить заданную мною задачу.

— А почему бы и нет, — я пожал плечами, — Я вас не ограничиваю во времени, но, желательно поторопиться. — Эйлер кивнул и, нахмурив лоб задумчиво пошел в направлении своей лаборатории. — Господин Эйлер, удачи. Она вам сильно понадобится. — Я смотрел, как он уходит и не мог думать ни о чем другом, только о том, что у меня, кажется, вполне может появиться поезд. Надеюсь Эйлера бурлаки не убьют, если кто-нибудь из них чисто случайно узнает про мои планы.

Глава 9

Прокофий Акинфиевич Демидов не любил в своей жизни всего несколько вещей, среди которых первое место занимал теперь уже император Российской империи Петр Федорович. Кроме него Прокофий Акинфиевич не любил Урал и заводы отца, впрочем, весьма уважая прибыль, которую от с этих заводов получает. А еще, как выяснилось, он просто ненавидит Эссекс, да и вся остальная часть Британских островов вызывает в нем дикое раздражение. Прокофий Акинфиевич любил Италию, обожал Венецию и слыл истинным сибаритом и ценителем хороших вин, произведений искусства и хорошеньких женщин. Деньги, которые приносили заводы его отца, и которые отец не скупясь выделял на содержание отпрысков, позволяли ему не просто пускать пыль в глаза, но действительно быть тем, кем он казался.

Отец же его Акинифий Никитич давно уже плюнул на старшего сына и сосредоточил все свое внимание на Григории и Никите, которых натаскивал как тех щенят на управление огромной империей Демидовых.

Уже очень давно Прокофий не привык себе ни в чем отказывать. Исключением являлись те страшные месяцы, которые он провел в застенках Петропавловской крепости. Тогда-то он и невзлюбил Петра Федоровича. Утвердился же Прокофий в своей неприязни во время визита цесаревича на Урал. Они тогда всей фамилией по лезвию ходили. Акинифий Никитич тогда сказал, что они легко отделались, и, в общем-то, Прокофий был согласен с оценкой отца. Но любви к Петру он все равно не испытывал. Странно, но к Ушакову Андрею Ивановичу Прокофий никакой неприязни не испытывал. Считал, что человек просто хорошо несет свою службу. Более того, он планировал по прибытию в Петербург добиться приглашения в клуб Ушакова, чтобы стать его постоянным членом.

На родине он не был уже давно, но собирался уезжать в скором времени, те более, что его миссия подходила к концу. Когда в Уфе собрали тридцать отроков, часть которых была из башкир, именно ему Прокофию выпал жребий везти их в Англию для обучения различным премудростям, связанным с производством. Расчет был на то, что от пацанов не будут ничего утаивать, попросту решив, что они слишком тупые, чтобы что-то понять. Возможно, так оно и было, вот только сопровождающие их люди тупыми точно не были, и тщательно записывали все, что мальчишки за день узнавали на заводах и в мастерских.

Изначально планировалось, что Григорий увезет ребят, но Петр весьма ловко заставил Акинифия отойти от дел, а на его место поставил младшего сына — Никиту, что все они поначалу даже растерялись. На семейном совете было решено, что Григорий остается помогать Никите, а за границу отроков повезет самый бесполезный на заводах человек — Прокофий.

Вот когда они приехали в Англию, к неприязням Прокофия и прибавилась эта его нелюбовь к Англии.

Сейчас же он полулежал на диване в своем большом доме, который купил, как только прибыл в Эссекс, и наслаждался пением певчих птиц, к которым имел особую слабость, и коих обнаружил превеликое множество на этом туманном острове. Наверное, только это и мирило его с окружающей действительностью. Стуку копыт за окном он не придал поначалу большого значения, в доме весте с ним проживало достаточное количество народа, кто-то мог и приехать, однако вскоре он изменил свое мнение, когда в комнату зашел приобретенный вместе с домом дворецкий и доложил о прибытии гонца.

— Какой гонец, откуда? — Прокофий Акинифиевич приподнялся с дивана и посмотрел на дворецкого. Они с этим напыщенным индюком дружно ненавидели друг друга, но предпочитали придерживаться хотя бы видимости приличий.

— Как я полагаю, гонец прибыл из России, — дворецкий скривился. Он терпеть не мог этих русских, искренне не понимая, как это король Георг вообще пускает их на благословенную землю Британии.

— Так чего ты ждешь? Зови его немедля! — Прокофий Акинифиевич вскочил с дивана и принялся поправлять немного помявшуюся одежду. Дворецкий лишь покачал головой и пошел звать этого свалившегося им на головы еще одного гостя, которых итак в бывшем когда-то респектабельным доме, было на его взгляд очень много.

Гонец вошел в гостиную как раз в тот момент, когда Прокофий Акинифиевич поправил на голове парик и сел за стол.

— Вам послание от его величества Петра Федоровича, — и молодцеватый офицер протянул Демидову плотный пакет.

— Его величество ничего не велел передать на словах? — взяв объемное послание, Прокофий пару минут крутил его в руке.

— Никак нет, Прокофий Акинифиевич, только этот пакет.

— Что там такое? Как-будто бы книга какая-то, — Демидов вопросительно посмотрел на офицера.

— Не знаю, при мне пакет не открывали.

— Думаю, вам следует отдохнуть с дороги, — Прокофий смотрел на пакет так, словно там точно была ядовитая змея, и он был абсолютно точно в этом уверен.

— Да не помешало бы, — кивнул гонец, направляясь за слугой, которого уже вызвал Демидов, чтобы тот показал комнату, в которой молодой офицер мог отдохнуть после дальней дороги.

После того, как он остался один, Демидов долгое время смотрел на пакет не решаясь его открыть. У него было богатое воображение, и он тут же начал представлять различные вещи, которые император мог заставить его исполнять. При этом самым страшным для него являлся бы приказ остаться в Британии еще на год, если не навсегда. Наконец, измучившись так, что уже чувствовал приближающийся удар, Прокофий Акинифиевич вскрыл пакет и вытащил действительно книгу, написанную на французском языке, который он знал неважно, и письмо, которое было написано на немецком, который Демидов знал прекрасно, недаром его обучение в Гамбургском университете проходило.

Почему Петр написал письмо на немецком, Демидов так и не понял, ведь, попади оно в чужие руки, недругам даже переводчика искать бы не пришлось. Покачав головой, Прокофий Акинифиевич принялся читать, что поручил ему выполнить император.

Почитал, помотал головой и принялся читать повторно.

— Ничего не понимаю, — наконец, пробормотал он, взял книгу и повертел ее в руках. — Дени Дидро, — прочитал он имя автора. — И что же ты такого написал, Дени Дидро, что Петр Федорович поручика своей гвардии послал, дабы тот передал эту книгу мне? — он открыл книгу и попытался прочитать, но французский язык никогда не был тем языком, который он изучал, поэтому опыт оказался неудачным. — Ну что же, мне не сложно выполнить поручение его величества, просто, странно все это, — с этими словами Демидов встал из-за стола и направился отдавать распоряжение для приготовление званого ужина, на который должен был пригласить молодых офицеров в скором времени отбывающих в Новый свет. Он мог приурочить их отбытие со своим, Петр Федорович не ограничивал его в выборе средств. Главное, что он должен был сделать — это подарить им эту книгу, дабы скрасить длительное путешествие по океану. И самое главное, Демидов должен был убедиться, что среди приглашенных будет присутствовать юный майор Гораций Гейтс. Вот именно ему он и должен был передать книгу, лично в руки.

* * *

Кристиан Ван Вен приехавший в Мадрид в качестве представителя Новой Ост-Индийской компании поднялся, когда в комнату, где его оставили ждать результатов его прошения, вошел король Фердинанд и Хосе де Карвахаль, министр финансов при дворе испанского короля. Испания переживала не самые лучшие времена, поэтому голландец вовсе не был удивлен, что сам король пожаловал его своим вниманием. К тому же он уже как-то привык общаться с монаршими особами, учитывая, что у него в доме проживал теперь уже император Российской империи Петр.

— И что же Ост-Индийская компания хочет предложить Испании? — сразу же с порога бросил Фердинанд все еще кланяющемуся Ван Вену.

— Сотрудничество, ваше величество. Тесное и взаимовыгодное сотрудничество. Господа из Британии уже несколько раз нарушали ими же потребованный Вестминстерский договор, при этом делая вид, что ничего не происходит. Компания начала получать убытки, это, если не брать стычки с английскими кораблями в морях. Новый владелец решил, что нам необходимы более надежные партнеры. — Ван Вен в точности повторил то, что было написано в пространном письме от Петра, которое он получил в Амстердаме, и которое заставило его тут же велеть запрягать карету, и, несмотря на зиму, рвануть с Испанию, чтобы провести переговоры от его имени с Фердинандом.

— Насколько я помню, Ост-Индийская компания каким-то волшебным образом перешла в собственность Российской империи? — задумчиво проговорил Фердинанд.

— Нет, ваше величество, не Российской империи, а в руки императора Петра, как к частному лицу, — поправил короля Ван Вен. — И его величество велел напомнить вашему величеству, что сейчас, когда Российскую империю и Францию связывают добрососедские отношения, вполне возможно, что и ваша славная страна присоединится к этому союзу? — Фердинанд переглянулся со своим советником.

— Думаю, что этот вариант мы обсудим позже, — наконец проговорил король. Его страна находилась в плачевном состоянии. Флот нуждался в реформации, армия, промышленность все это нужно было поднимать из руин или создавать заново, а золото, привезенное из Нового света, закончилось еще в прошлом веке. Казна была пуста, и это приводило его в уныние. Он уже объявил всем своим союзникам, что выбирает политику терпимости и склонности к миру. Объяснил он это своей сверхнабожностью, что не соответствовало на самом деле действительности. Просто Испании не на что было воевать. Фердинанд надеялся, что, хотя бы несколько лет передышки позволят им хотя бы приподнять голову, не говоря уж о том, чтобы вновь подняться, но подозревал, что ему не дадут этих нескольких лет. И вот перед ним стоит человек, который предлагает ему в кратчайшие сроки начать налаживать дела. Фердинанд знал, что согласится. Но сейчас ему нужно было услышать условия. — Что вы хотите за столь щедрое предложение? Вы же знаете, что нам почти нечего вам предложить.

— Ну почему же? Ваши войска все еще смертоносны, а ваши корабли все еще способны дать отпор британцам. Ваше усиление наших конвоев и частичный вклад в товары, это все будет вполне достойной платой. Вот, его величество Петр предлагает вам договор, в котором вы включите определенное количество кораблей конвоя в, скажем, вновь созданное подразделение Новой Ост-Индийской компании — Испанское подразделение. Все честно и прозрачно. Ваши торговые корабли также могут входить в состав караванов, под усиленной защитой. Не думаю, что британцы настолько сумасшедшие, что им придет в голову атаковать конвой, состоящий из голландских, испанских и русских кораблей. — Ван Вен протянул стопку бумаг, на которых юристами компании был предоставлен план сотрудничества, одобренный Петром, который уже поставил на всех экземплярах свою заковыристую подпись. Фердинанд взял бумаги и не глядя передал их Хоссе.

— Я так и не услышал, что Петр и Ост-Индийская компания хочет получить взамен? — он пристально глядел на Кристиана.

— Все очень просто, так как Вест-Индийская компания лишилась Нового Амстердама, то нам необходима удобная база в Новом свете. Вот эти два полуострова вполне подойдут, — и Ван Вен расстелил на столе карту, отметив на ней Флориду и Калифорнию. — Его величество Петр предлагает продать их Новой Ост-Индийской компании. Все равно из-за этих полуостровов вы постоянно воюете с британцами и не можете продолжить экспансию дальше. Эта война вас истощает. А ведь на этих полуостровах нет по сути ничего ценного, кроме удобных бухт, вот только у вас уже есть бухты куда удобнее у берегов Мексики. И к тому же, берега Мексики меньше трясет во время землетрясений и их не заливают большие волны. Также его величество намекал, что вам очень по нраву Луизиана, и лишь добрососедские отношения с королем Людовиком не дают вам ее забрать себе. Но вдруг случится так, что британцы захватят этот благословенный край, где так прекрасно растет хлопок. Тут вам все карты и высвободившиеся солдаты в помощь. — Ван Вен улыбнулся краешком губ. Он многому научился у своего молодого патрона, хоть и не осознавал этого. — К тому же, его величество Петр просил передать, что готов обсудить вариант добрососедской помощи вам на Новой земле, если, конечно, отношения между вами будут восстановлены.

Фердинанд почувствовал, как у него дернулась щека. Он был почти уверен, что в итоге потеряет эти полуострова, потому что не может обеспечивать защиту всех своих владений одновременно. Ему в любом случае нужно будет чем-то жертвовать. И лучше уж пожертвовать ими, тем более продав их за кругленькую сумму, чем потеряв в войне. А это уже будет проблема русских и голландцев, как они защитят свои владения от напирающих со всех сторон британцев.

— Я подумаю, вам передадут наше решение в течение десяти дней. — Ван Вен тут же начал откланиваться. Он видел, что король почти созрел, но настаивать на немедленно ответе не стал. Это могло погубить все его миссию и разочаровать Петра. А разочаровывать Петра ему почему-то не хотелось.

* * *

— А вы все что-то пишите, Христофор Антонович, — Матвей, единственный слуга, которого было позволено взять Миниху с собой в ссылку свалил охапку дров на пол и принялся подкидывать в печку прямиком на полыхающие жаром угли. Посмотрев на стол, покачал головой. Опять ничего не ел. Так ведь уморит себя, бедолага.

— Да вот, пишу, все пытаюсь понять, где я совершил ошибку в Крыму. Что нужно было предусмотреть, чтобы этой катастрофы не случилось? А что, Настасья уже ушла? — Миних встрепенулся и обвел крохотную комнату, большую часть которой занимала печь, затуманенным взглядом. — Надо же, старею, однако, уж такой невнимательный стал.

— Угу, старость — она такая, особенно в неполных пятьдесят лет. — Буркнул Матвей. — Есть-то будете? А то Настасья опять наготовила, как на свадьбу, нам неделю не переесть всего этого.

— Давай, поедим, — Миних встал, помассировал затекшую спину и принялся убирать бумагу и чернила с перьями на подоконник, потому что больше места для них в комнатке не было.

Но Матвей не успел даже за миской потянуться, с горькой усмешкой вспоминая, как еще совсем недавно его барин только из тончайшего фарфора кушать изволил, как дверь без стука распахнулась, впустив в комнату морозный зимний воздух, а вместе с ним господина в теплой меховой шубе.

— Приветствую тебя, Христофор Антонович, — господин расстегнул шубу и снял подбитую мехом треуголку, после чего и Миних и Матвей признали в нем Романа Илларионовича Воронцова.

— И тебе не хворать, Роман Илларионович, — Миних, нахмурившись, смотрел на гостя. — С чем пожаловал?

— Да просто, мимо проезжал, вот решил поинтересоваться, не прокис ты тут уже? Пора на службу возвращаться, Христофор Антонович, нечего штаны просиживать. — Воронцов хохотнул и протянул бумагу. — Помилование и возвращение всех званий и достоинств. Ты вот тут в дыре этой живешь и не знаешь, что нет больше с нами Елизаветы Петровны, а Петр Федорович, решил тебя снова к делу пристроить. Вот так-то.

— К какому делу? — Миних сел на табурет, с которого не так давно поднялся, не прикасаясь к протянутым ему бумагам.

— Я точно не знаю, но вроде бы Петр Федорович хочет немного землицы прикупить в Новом свете у испанца.

— Не продаст, — покачал головой Миних.

— Ну, тут от цены все будет зависеть, на самом деле. В любом случае, это не наше с тобой дело, во сколько Петру Федоровичу землица та обойдется. Нам с тобой нужно будет там порты хорошие построить, форты укрепленные, местных туземцев обласкать, чтобы они никуда не сдернули и постепенно подданными Российской империи стали. Жарко там будет. Британцы, воинственные дикари, да и колонисты не простые, много каторжников: лихих людей и воров. Так что, ежели не справишься, то лучше сразу скажи, чтобы зря не баламутиться.

— Казаки нужны, а еще, тех же каторжников можно привлечь. Не всех сподряд, естественно, но, я тут со многими общался, кое-кого можно, да. — Мозг Миниха тут же включился в работу, начиная просчитывать варианты.

— А вот сейчас узнаю Христофора Антоновича, — Воронцов хлопнул себя по ляжкам. — Чаем-то хоть напоишь, али так поедем, не жрамши?

— Матвей, давай сюда еду, а сам собирайся, мы в Петербург возвращаемся, — крикнул Миних, а Матвей с чувством перекрестился.

— Ну, слава тебе Господи, услышал ты наши молитвы. А то уж думал, что помирать здесь придется, — и слуга принялся накрывать на стол, одновременно пытаясь засунуть в раскрытый сундук все немногочисленные вещи, которые Миниху разрешили взять с собой в ссылку.

* * *

Я тщательно изучал Вестминстерский договор. Параллельно я изучал бумаги, прихваченные с собой из бывшей штаб-квартиры Голландской Ост-Индийской компании. Мне нужны были факты нарушения этого поганого договора, который обдирал Голландию как липку, но и то немногое, что англичане обещали соблюдать, они как обычно послали лесом. Вот же суки, — я даже восхитился их просто непробиваемой наглостью. Вообще, складывалось такое ощущение, что никакие договоры для них ни черта не значат. Вроде того, что вы нам по договору должны все отдать, и не рыпаться, а мы вовсе не обязаны вас не грабить, не нападать на другие ваши форты и поселения, и так далее по списку. Ничего, на каждый хитрозакрученный болт, обязательно винт с левой резьбой найдется.

Я отложил бумаги. В общем-то, того, что я уже нашел, хватит для того, чтобы пустить этот договор по назначению, а именно — подтереться им. И начать можно с того, что британские корольки от имени Карла II обещали стать ревностными католиками. М-м-м, по-моему, кто-то кого-то напарил. И это только первая строчка договора.

Так, надо отдать это юристам, пусть красиво оформят. Я же не варвар какой, и ревностный христианин, в отличие от некоторых. Мне, чтобы без объявления войны напасть на кого-то, хоть какие-то обоснования нужны. Вроде как не иди бить ближнего своего, совсем уж без причины.

Все это мне нужно было только для одного — вернуть Нью-Йорк под сень родной Ост-Индийской компании, а затем плавно передать Российской империи за символичный один талер.

Я потер переносицу. Что-то глаза устали, все-таки почти шесть часов кряду за этими бумагами провел. И все это при том, что я не хотел лезть в Америку. Можно как угодно говорить, что они меня вынудили, но на самом деле, я просто хочу отомстить. Жестко, по крупному. Чтобы Англия надолго, если не навсегда превратилась в захудалое королевство, которое не то что владычицей морей больше не будет, а в принципе перестанет играть хоть какую-то заметную роль.

Что касается остальных — пусть помогут мне Европу перекроить, а я так и быть, французским революционерам с удовольствием помогу. Всем, чем могу, деньгами, оружием. Парочку идиологов им пришлю. А то Дидро вон как разожрался на казенных харчах, и даже никакой богемы ему не надо, гад такой. пинками заставил родить нечто революционное и славно бьющее по мозгам, особенно мозгам неокрепшим, полных юношеского максимализма, как, например, у Гейтса. Он и в более зрелом возрасте на всю эту херню про свободу и равенство повелся, что уж про сейчас говорить? Пускай среди колонистов проповедует. А то, ждать, пока малолетний Вашингтон вырастит до хотя бы осознанного состояния — мне некогда, мне хаос в одной конкретной стране нужен. Желательно контролируемый. Недаром же с Воронцовым и Минихом, если он согласится, отправятся целые отряды из Тайной канцелярии. Вроде бы налаживать на новых землях свои подразделения, ну, заодно и хаос контролировать. Мексику заодно подогреть. Там и подогревать-то особо не надо никого, так немного подтолкнуть, благо деньги теперь у нас будут. Не в невменяемых количествах, конечно, но на то, чем эти товарищи чуть позже у нас начали бы шатать, хватит.

Дверь приоткрылась и заглянул Турок.

— Заходи, — кивнул я ему. — Ну что, Бестужев справился с карманным бунтом?

— Нет, не справился, — Турок, улыбнувшись, покачал головой. — Его и всех его подельников Андрей Иванович уже взял, теперь душу отводит. — Я хохотнул. Мне не удалось все-таки удержать Ушакова. Он на полном серьезе заявил мне, что его долг состоит в том, чтобы охранять меня и Отечество от всяких там, и ускакал, я даже пискнуть не успел.

— Тебе-то поди досталось, — я потянулся. Пожалуй, сегодня хватит работать.

— Еще как, я еле убежал, — Турок потер шею, ага, все-таки своей тростью пару раз Ушаков его все же перетянул.

— Иди отдыхай, завтра развернутый доклад напишешь, что и как делал, в какой последовательности с мельчайшими подробностями. Нам скоро такая методика пригодится, — он поклонился и вышел из кабинета. Я же подошел к окну. Я ведь ва-банк пошел. Тут одно из двух: или я останусь в истории как победитель, или история похоронит меня.

Глава 10

Андрей Иванович Ушаков стоял, заложив руки в галерее своего клуба и внимательнейшим образом рассматривал картины, ценность которых была порой слишком велика для какого-то игорного дома. А ведь все те иноземные гости, которые так рвались стать членами клуба видели в нем только игорный дом, этакое лекарство от скуки, которая постоянно посещала их в Российской империи, особенно в последнее время. При Елизавете Петровне хотя бы балы, да различные маскарады забавы ради постоянно устраивали. А новый император, казалось, вообще не умеет веселиться. Да и в Петербурге редко появляется. Так еще и двор к себе не перетащил. Объясняет все эти, неподобающие просвещенному монарху дела трауром, но... когда траур кого останавливал в желании развеять скуку? Тем более, чтить память такой веселой императрицы, как Елизавета, не посвятив ее памяти ни одного бала, это вообще уже считали кощунством.

Ушаков знал, что говорят про Петра. Знал он и то, что многим послам он не нравится. Не нравился он и некоторым представителям российской знати, которая так и не приняла его за своего. Но последние хотя бы молчали, или же перешептывались, постоянно оглядываясь, особенно после многочисленных арестов, которые завершились лишь третьего дня. Пока шли дознания, для определения доли вины в заговоре против государя-императора, но у многих не было сомнений в том, что, если на сей раз будет вынесен смертный приговор, то никто его на ссылку в Сибирь с мизерной вероятностью вернуться, не изменит. Вот это про Петра Федоровича все уже давно поняли, как и про то, что суд будет все же справедливый, даже над теми, кто императору дюже не по душе был. Как говорил сам Петр: «Главное, чтобы Отчизну свою любил. А мне его любовь без надобности. У меня жена есть, чтобы любить меня и всяческими ласками одаривать».

И все же Ушакову было неспокойно на душе. Слишком высоко Петр замахнулся, как бы крылья на подлете не обрубили. И хоть он и пытается действовать так, как завещал Макиавелли, в свою очередь почерпнувший эти познания из летописей Древнего Рима, особенно постулатом: «Divide et impera» — разделяй и властвуй, но где гарантия, что те его союзники, которых он весьма виртуозно пытается стравить друг с другом однажды не повернутся против него самого.

Особенно его тревожило то, что нет никакого ответа от Англии. Ни гневного письма с обвинениями, ни нового посла с верительными грамотами, ничего. Словно и не случилось того несчастного случая с бедолагой послом. И Ганновер не поддерживает Фридриха, а через него и сама Англия. Это было так подозрительно, что Ушаков уже несколько дней мучился головными болями, пытаясь дать всему происходящему хоть какое-то объяснение.

— Слава Богу, что хоть масонам не дали разгуляться, — пробормотал Ушаков, обращаясь к висящей на стене картине. На ней была какая-то баба нарисована, не так чтобы красавица, но что-то в ней этакое все же было, чему он не мог дать определение. В живописи он плохо разбирался, и картины обычно делил на две части: вот эта нравится, а вот эта что-то не очень. — Прав был Петр Федорович, надо просто наши молодежь от безделья отвлечь, тогда и в каменщики подаваться не будут.

— И часто ты так сам с собой разговариваешь, Андрей Иванович? — его приближение Ушаков услышал издалека, но вот то, что гость подошел так близко, как-то пропустил.

— Старею, Михаил Петрович. Ты, кстати, тоже моложе не становишься, — Ушаков даже не повернулся к нему, чтобы поприветствовать. Этот нюанс был прекрасно понят Бестужевым, и заставил поморщиться. Интересно, когда бредовый заговор брата перестанет преследовать его самого? — Скажи мне, она красива, или все-таки нет? — Ушаков указал на картину, и на этот раз повернулся к Бестужеву.

— Бог мой, откуда у тебя, старый лис, полотно великого Леонардо? — в отличие от Ушакова Бестужев точно знал, что за картина сейчас перед ним.

— Не была бы она написана кистью Великого художника, вряд ли Чарторыйский сумел покрыть свой долг перед моим клубом. Как и все ляхи, он совершенно не умеет останавливаться, — Ушаков снова повернулся к картине. — Так она красива, или как? Вот зверек на ее руках поистине прелестен.

— Нужно оценивать не красоту дамы, а красоту картины в целом, — подняв вверх указательный палец, менторским тоном заявил Бестужев. — Но ты прав, Андрей Иванович, горностай прелестен.

Они замолчали и некоторое время продолжали рассматривать полотно. Наконец, Бестужев огляделся по сторонам.

— Это ненормально, Андрей Иванович, столько прекрасных картин висят вот так на стене клуба для мужчин, это в высшей степени неправильно. — И он покачал головой. — Как только Петр Федорович позволяет этому бесчинству твориться.

— Его величество планирует строительство большой галереи искусств. Вот там для всех этих картин и других произведений искусств найдется достойное место. А пока пускай тут повесит, у меня бывает такие суммы за вечер по столам проходят, что без хорошей охраны никуда. Так что в моем клубе они в большей сохранности будут. — Ушаков в последней раз окинул картину взглядом. — И все-таки она ничего себе. На жену твою Анну Гавриловну в юности похожа. А ведь у меня тайный приказ был, арестовать ее, под надуманным предлогом. Слишком уж она дружна с Натальей Лопухиной. Елизавета Петровна дюже Лопухину недолюбливала, ревновала слишком к ее красоте да к успеху у мужчин. Через Ваньку Лопухина Лесток придумал действовать, только вот Петр Федорович забрал Ваньку к себе, а вскоре и Лестока утопил в его же собственных испражнениях. А после и мое детище вместе со мной под свое крыло забрал, не позволил грех на душу взять, да к остальным добавить. Словно знал чего, — Ушаков покачал головой. — Хотя, не могу не сказать, что я сам не подсказал наследнику обратить внимание на Тайную канцелярию. Он мне сразу смышленым парнишкой показался. Мы с Румянцевым на него ставку сделали, как только он приехал, и не прогадали. Не зря мой клуб процветает, не находишь, а, Михаил Петрович?

— Зачем ты мне все это говоришь? — сквозь зубы процедил Бестужев.

— Миша, вспомни, мы же вместе еще совсем щеглами при Петре Алексеевиче службу начинали, — Ушаков понизил голос, почти шептал. — Мало нас уже от старой гвардии осталось. Слишком мало тех, кто помнит, как мы заставили всех этих надутых индюков с Россий, наконец, считаться. Много мы грешили, много ошибок совершили, так давай не будем гневить Господа нашего, давай перед смертью дело, начатое при Петре, до конца доведем. Петру Федоровичу очень нужна сейчас наша помощь, как никогда нужна.

— Я думал, ты за Лешку меня пенять позвал, — также тихо ответил Бестужев.

— Да сдался мне твой Лешка, он уже все, считай, что пройденный этап. Гад он и сволочь, так и знай, хоть ты и никогда такого за младшим своим братишкой не признаешь. — Ушаков пристально смотрел на Бестужева. — Скажи, как на духу, ты сможешь вернуться в Лондон и попытаться снова при дворе устроиться?

— Послом? — Уточнил Бестужев деловито.

— В том-то и дело, что не послом. А несправедливо обвиненным нашей властью и императором лично. За делишки брата обвиненным. Речи дозволительно при этом разные говорить, и обвинять всех подряд. И даже про меня всем рассказывать, что Ушаков-де, скотина старая, молодому императору воду в уши заливает, а сам тем временем все время в клубе своем просиживает, да шпиков в салоны засылает, видимость службы создает. Да я Румянцевым, старым греховодником, девок за вымя тискает и срамные рисунки в журнал Румянцева отбирает. Да про все ты слезы пускать можешь, только хулу на Петра Федоровича не возводи. Наоборот, пытайся англичанам внушить, что все бедного императора обманывают, его молодостью и наивностью пользуясь, и что государя спасать надобно, но некому, что Ушаков со своей бандой и приставленным к императору Криббе власть сумели все-таки захватить. Чисто Верховный Тайный совет устроили, Долгоруким на зависть.

— Хм, — Бестужев задумался. — Деньги нужны и немалые.

— Деньгами тебя Прокофий Демидов обеспечит, он как раз где-то в Англии грехи пытается замаливать. — Махнул рукой Ушаков.

— И что мне при дворе делать, кроме того, что слезы про несчастную судьбу лить?

— Как это что, деньги просить, оружие, корабли. Мол, почти все готово, осталось совсем чуть-чуть, чтобы императора от вражин избавить, и тогда он упадет в объятья избавителей вместе с империей своей. Да что угодно делать, только отвлечь ненадолго внимание Георга от Фридриха, чтобы помощь он ему или не прислал, или прислал, но не ко времени. А получится стрясти с Англии того, что просишь, так это вообще прекрасно будет. Нам флот ой как нужно восстанавливать, да увеличивать. — И они понимающе переглянулись.

— Не поверят мне, Андрюша, помнишь же, как выперли, чуть не заарестовав, — покачал головой Бестужев.

— Поверят. Ты же сейчас не с официальной миссией поедешь, а с личной. Да и не верят они, что Петр Федорович на что-то способен. Все в его окружении ищут тех, кто им руководит. Думаешь, Штелин случайно этой заразой заразился? Ну а для особо подозрительных и, не приведи Господь, честных, вот письмецо, собственной ручкой королевы Швеции Луизы Ульрики написанное. Всем давно известно, что она к его величеству неравнодушна, так что ее участию в его судьбе поверят безоговорочно.

— Андрей, скажи мне, только честно, его величество в курсе вот этой авантюры? — Бестужев прищурился, а Ушаков замялся.

— Как тебе сказать, Миша, — он замолчал, а затем покачал головой. — Нет, не в курсе. Да и не одобрил бы такого. Не позволил бы всем нам головами рисковать. Для него я арест твой готовлю, проверить насчет Лешки. Хотя Петр Федорович уже бумаги приготовил, чтобы тебя полномочным послом к австриячке направить. Но Мария Терезия подождет, ничего с ней от твоего отсутствия не случится. Нам главное войну сейчас выиграть, да Фридриха в той же Англии запереть намертво. Пускай родственникам жалуется на русских свиней.

— И долго ты свой почти заговорщицкий план продумывал? — Бестужев уже просчитывал варианты и даже наметил кому первому начнет взятки раздавать.

— Достаточно долго, чтобы понять — надо что-то делать, иначе сомнут нас, чует мое сердце сомнут. Ляхов купят, этим-то предательство не ново, легко в спину ударят.

— А ты подумай, как в Рече Посполитой наследственное право на престол вернуть, — задумчиво произнес Бестужев. — София Августа может быть нам лояльна, а уж, если узнает, что со смертью мужа сможет править, то ее Понятовский и пары месяцев не проживет. Я ее немного изучил, пока она здесь гостила. Все-таки основной претенденткой на роль жены Петра Федоровича являлась. Эта по головам пойдет, по трупам, если надо, лишь бы никогда больше нищенское детство не вспоминать. Ведь не один же Чарторыйский тебе задолжал, никогда в это не поверю. Сам сказал, ляхи не умеют останавливаться.

И два прожженных интригана, сумевших удержаться на плаву при всей той чехарде власти, что прошла до момента воцарения на троне Петра Федоровича, кивнули друг другу и разошлись, продумывая навязываемые им самой судьбой роли.

* * *

Я сидел в кабинете и пытался вникнуть в то, что пишет мне Салтыков Владимир Семенович, младший брат Петра Семеновича, который сейчас соблазняет добропорядочных фрау в Дрездене. У московского вице-губернатора сейчас прибавилось забот, связанных с предстоящей коронацией, и он, похоже, находился на грани срыва, искренне считая, что год, положенный на траур, слишком маленький срок на подготовку к такому торжеству, как коронация. Вот только сейчас обращался он ко мне не по поводу будущих торжеств, с которыми я его всегда посылал к Машке. Она лучше во всех этих премудростях разбирается, вот пусть и консультирует всех заинтересованных.

Я еще раз перечитал письмо. Дурость какая. Что-то я не помню, чтобы в восемнадцатом веке было нечто подобное. Или было, просто нам в школе про это не говорили?

— Статский советник Зиновьев к вашему величеству, — в кабинет заглянул Бехтеев, которого я, скрипя сердце, назначил своим секретарем, вместо отсутствующего Олсуфьева. Он был начитан и довольно неглуп, достаточно расторопен, чтобы не вызывать во мне раздражения, но все же не Олсуфьев. Кроме того, Федор Дмитриевич знал много языков, вполне мог считаться полиглотом, и это сыграло решающую роль в моем решении о его назначении.

— Зови, — я поднял взгляд, но увидел только закрывающуюся дверь. Ладно, зададим вопрос на сегодняшний день главному специалисту по гражданским делам. Он точно должен знать, что вообще происходит.

Зиновьев был высок и несколько грузен, но держался с чувством собственного достоинства. Его поклон мне был достаточно глубок, чтобы нельзя было придраться, но все же не позволял заподозрить его в выслуживании. Вообще, пока я искал того, кто помог бы мне расшифровать письмо Салтыкова, чуть не свихнулся, окончательно и бесповоротно запутавшись во всех этих коллегиях. Эту идиотскую систему надо было менять, вот только когда? Дел было настолько много, что руки не до всего доходили.

— Ваше императорское величество, — четко проговорил Зиновьев под моим пристальным взглядом.

— Присаживайтесь, Степан Степанович, — я указал ему на стул за столом напротив меня. — Разговор долгий предстоит и сложный, чтобы все это время стояли. — Как только он устроился на стуле, я протянул ему другой документ, который Салтыков приложил к своему письму. — Может быть, вы объясните мне, что это такое?

Статский советник развернул документ и принялся читать. Я же в это время внимательно его разглядывал. Когда он закончил, то отложил его в сторону и поднял на меня недоумевающий взгляд.

— Ваше величество, я не знаю, на моей памяти такое впервые произошло. Обычно владельцы мануфактур как-то сами справляются с подобными проблемами. — В его голосе слышалась явная растерянность.

— Здесь сказано, что братья Болотины обращаются непосредственно к вице-губернатору, с просьбой оказать влияние на их работников, которые все в полном составе отказались выходить на работу, — любезно напомнил я ему только что прочитанное. — Какой мануфактурой владеют Болотины?

— Суконной, — машинально ответил Зиновьев, нахмурив лоб. Ну что же, в этом он действительно подкован.

— Так вот, мне очень интересно, что же такого произошло в суконной мануфактуре, что работники, которые, если мне память не изменяет, в большинстве своем состоят из крепостных крестьян, отказались, а я уверен, что на них воздействовали, в том числе и силой, выходить на работу? — Зиновьев развел руками. Я же продолжал прожигать его взглядом.

— Я не знаю, ваше величество, — растерянности в голосе прибавилось.

— А должны знать, господин пока еще статский советник, — придвинул ему отложенный в сторону документ. — Вы должны знать все, что творится на каждой мануфактуре, и делать так, чтобы не допускать такого! Вы вообще понимаете, насколько это ненормально, когда владельцы мануфактуры обращаются с просьбой к вице-губернатору о выделении им солдат для подавления этого молчаливого бунта! И что они просят затем к каждому работнику применить кнут в качестве наказания, допуска смену кнута на розги для детей! Я так полагаю, что наказанию подвергнуться должны выжившие?

— Ваше величество...

— Господин Зиновьев, как вы думаете, я вообще должен знать о подобных вещах? — он медленно покачал головой. — Почему московский вице-губернатор не придумал ничего более умного, чем написать мне письмо, спрашивая совета, а глава магистрата статский советник Зиновьев вообще ни сном, ни духом о том, что в Москве творится что-то в высшей степени странное?

— Я не знаю, ваше величество, — в который раз повторил Зиновьев. Вот теперь он потерял заметную часть своего апломба и чувства собственного достоинства. Теперь он сидел на стуле съежившись, глядя на письмо Салтыкова так, словно это гадюка, которая случайно заползла в мой кабинет, чтобы сожрать статского советника, который весьма комфортно до этого времени чувствовал себя в должности главы магистрата.

— В общем так, господин Зиновьев. Вы сейчас велите закладывать карету и отправляетесь в Москву, выяснить, что у них там происходит. Более того, вы мне через два месяца положите на стол доклад про каждую мануфактуру, фабрику или завод в Российской империи. Сколько там работников, какого возраста, каковы условия труда и как часто там происходят несчастные случаи, бунты и другие неприемлемые вещи. По каждой, господин Зиновьев, включая даже те мануфактуры, которые принадлежат непосредственно Романовым. Это понятно? — Он только моргал и не мог выдавить из себя ни слова. Ну, я понимаю, что это колоссальная работа, но, черт подери, где-то же такие данные должны быть, вот и потрудись найти, а если не найдешь, то, что поделать, придется как-то изворачиваться. — Кивните, если вам понятно. — Зиновьев медленно кивнул. — А теперь, пошел вон. И молись, чтобы лишиться только должности и званий, если ответы на мои вопросы меня не устроят.

Он вымелся из кабинета, а я устало провел рукой по лицу.

— Разрешите, ваше величество, — я поднял взгляд на Бехтеева и кивнул. — Перед тем, как вызвать господина Зиновьева, я узнал кое-что про его делишки.

— И что же ты узнал? — я откинулся на спинку кресла.

— Вы, скорее всего, не знаете, вас не было тогда в России, но в прошлом году разразился небывалый скандал. Брат Зиновьева — Иван выкрал прямо из лавки брянского купца Кольцова, и держал его подвале своего дома, периодически прижигая пятки раскаленными углями.

— Э-э-э, — я даже растерялся. На меня как-то внезапно родными девяностыми пахнуло. — Зачем он это сделал?

— Чтобы Кольцов передал ему кубышку, конечно, — Бехтеев даже удивился моей недогадливости.

— Отдал? — я прищурился.

— Отдал, — кивнул Бехтеев. — И сразу же начал жаловаться, надеясь добиться справедливости.

— Дай догадаюсь, никто не мог понять, кто же должен заниматься подобными делами и направили в магистрат, — мрачно предсказал я дальнейшее развитие событий.

— Верно подмечено, ваше величество, — Бехтеев сдержанно улыбнулся. — Как нетрудно предугадать, именно Зиновьева назначили разбираться с этим делом. И он так его запутал, что брата даже не арестовали. Теперь же Ванька-злодей ходит гоголем по Брянску, а купцы боятся, что их ждет та же участь, что и несчастного Кольцова. А если он в следующий раз не самого купца умыкнет, а его дочку, которая еще в девка ходит? Кто знает, как он будет измываться над бедняжкой, вымогая у отца деньги.

— Ну, почему же, понятно, как, — я потер виски. И почему я всегда думал, что вот это все плод больного воображения нашего в высшей степени развращенного общества, которое было в состоянии додуматься до похищений и пыток паяльниками? — Спасибо тебе, Федор Дмитриевич, что на многое открыл глаза. Даже в моем путешествии я такого не замечал, а надо было бы заметить.

— Да кто же вам показал бы самые помои, ваше величество? Вы и так много чего увидеть успели, и многое сделать. Вон в той же Туле на вас разве что не молятся ежечасно. — Бехтеев смотрел серьезно. — И доклады подобного рода до августейшей семьи редко доходят, разве что вице-губернатор в связи в предстоящей коронацией настолько растеряется, что по недоразумению великому в письме отпишет.

Я встал и прошелся по комнате. Ну что за дебильная привычка носиться по периметру, когда подумать надо? Такая же неискоренимая, как голову набок клонить, когда нервничаю. Так, как бы я не был занят нашими любимыми англичанами и другими немцами, кое-какие проблемы внутри страны назрели настолько, что тянуть дальше — это подвергать страну глобальному заражению. Демидовы отчитались недавно, что тот эксперимент с крестьянами и рабочими, точнее с их разделением прошел, в общем-то, успешно. Так что нужно немедленно готовить проект для постепенного внедрения подобной практики по всей стране. Также нужно постепенно готовиться к отмене крепостного права, начать с того законопроекта, который я подготовил. Который прежде всего закрепляет крестьян за землей, а не за помещиком, что исключает их продажу и самовольный перевод на другие виды работ по желанию владельца земли и без желания самого крестьянина. Ну и полицейская реформа. То, чего мне удалось добиться при Елизавете, конечно, хорошо, но теперь нужно расширять реформу. Особенно в плане классификации преступлений и выделения следственных отделов. Составим конкуренцию тем же англичанам, которые кичатся тем, что сыщики у них первых появились?

— Федор Дмитриевич, пригласи ко мне Ушакова, Татищева и Воронцова. Они завтра смогут приехать? — похоже, пора перебираться в Петербург, а то я вообще пропущу все на свете. Бехтеев кивнул, быстро записывая поручение на бумаге. Эту привычку он у меня сразу же подхватил и одобрил, потому что она позволяла не надеяться на память, часто дырявую, и точно не забыть запланированное. — Очень хорошо. Тогда на завтра, всех троих. И начинайте готовиться к переезду в Петербург, — Бехтеев бросил на меня быстрый взгляд и встал, отправляясь выполнять поручения. Я же посмотрел на стол и на гору еще не разобранных бумаг, ну их к лешему. Я уже два дня сына с женой набегами вижу. Императорам тоже нужно иногда отдыхать. И я вышел из кабинета, чтобы вернуться сюда только завтра.

Глава 11

— В Миделбурге и Гусе городские восстания, — Олсуфьев поднял голову от доклада, который составлял для его величества и пристально посмотрел на Ван Виста, преданного поклонника Петра Федоровича, буквально боготворившего русского императора, почти так же, как сам Петр по младости лет боготворил короля Фридриха. Адаму Васильевичу стоило некоторых трудов, чтобы отыскать этого восторженного юношу, который, как оказалось являлся одним из директоров бывшей Голландской Ост-Индийской компании. Они присутствовал при том феерическом знакомстве совета директоров с новым фактическим владельцем компании, и ему необычайно понравились методы Петра. Он использовал его в качестве источника информации, но в последнее время начал замечать, что Ван Вист его утомляет.

— Вы уверены? — Олсуфьев как обычно был безупречен. Аккуратно отложив перо в сторону, Адам Васильевич задумался. Провинцию Зеландия словно пожар охватывали восстания и бунты. А в Велюве население отказывается платить налоги. Приходили не слишком хорошие новости из Гааги и Амстердама. Но в Амстердаме сейчас находился Криббе, который был занят тщательной прополкой в рядах Ост-Индийской компании, но такие вещи, как бунты черни не должны были пройти мимо его внимания.

— Конечно, трудно не стать уверенным, когда едва ноги унес от обезумевшей толпы, и то, если бы не был верхом... — Ван Вист поджал губы, глядя на Олсуфьева, который по какой-то причине усомнился в его правоте.

— Что случилось поводом? Вы же понимаете, что подобные волнения не происходят сами собой, что-то их спровоцировало, — спокойно ответил Адам, лихорадочно прикидывая, как этой информацией можно распорядиться.

— Кажется какой-то инцидент то ли на верфях, то ли на ткацкой мануфактуре, — Ван Вист пожал плечами. Ему было не особо интересно, что там не понравилось черни. Его интересовал один вопрос, когда эти бунты подавят и все вернется на круги своя. — Кажется, какой-то отрок умер, — добавил он равнодушно. А Олсуфьев взял со стола колокольчик и несколько раз звякнул. Заглянувший в комнату лакей наткнулся на задумчивый взгляд этого русского, который все его представления о русских перечеркивал напрочь. Откуда ему было знать, что и в России Адама Васильевича считают немного не от мира сего.

— Принеси мне свежие газеты, — отдал приказ Олсуфьев, нахмурившись глядя на свое донесение. Когда он начинал писать, таких подробностей известно не было. Лакей вернулся быстро. Он уже уяснил, что, лучше не задерживаясь принести то, что Олсуфьев просит, иначе могут возникнуть проблемы.

Адам Васильевич взял газеты и журнал, принявшись их пролистывать. Но в газетах еще пока о бунтах написано не было, а в журнале промелькнула крошечная заметка о полыхающих в стране беспорядках в целом.

«Простой рабочий люд, гибнет от нужды и горя. Работные дома набиты битком. Упадок производства вынуждает владельцев выгонять работников на улицу»

Прочитав заметку, Олсуфьев прищурился. Получается, что эти люди бунтуют вовсе не потому, что с ними плохо обращаются владельцы производств, а потому что для них вовсе нет никакой работы. Это меняло дело. Он поднял перо и принялся описывать ситуацию, которая разворачивалась в Голландии.

— И что, вы не отдадите приказ, чтобы солдаты или те, которые прибыли с вами, или же те, которые заключили с компанией договор, подавили бунт? — его прервал возмущенный голос Ван Виста.

— Нет, я не уполномочен это делать, — ответил Адам, не отрываясь от своего донесения. — Я могу приказать солдатам действовать, если самой компании будет угрожать опасность от опьяненной кровью и жаждой насилия толпы.

— А вот его величество сумел бы справиться с ситуацией, — запальчиво произнес Ван Вист.

— Сомневаюсь, — покачал головой Олсуфьев. — Точнее, Петр Федорович, разумеется, сумел бы справиться, но не стал бы этого делать, все-таки Голландия не является ни частью Российской империи, ни принадлежит Гольштинскому герцогству, чтобы он мог вот так запросто распоряжаться на ее территории своими солдатами.

— Но немцы и австрийцы могут, — запальчиво воскликнул Ван Вист и тут же прикусил язык. Он не хотел говорить так много, просто так вот вышло.

— Как интересно получается, — Олсуфьев откинулся на спинку высокого кресла, в котором сидел. — Значит, вы не распоряжаетесь своими судьбами? Хочу вас огорчить. Вот прямо сейчас между немцами и австрийцами идет война. Так что, это очень большой вопрос, смогут ли они прислать сюда солдат для подавления мятежей. Разрешите задать вам вопрос, а где ваша армия?

— Эм, — Ван Вист закатил глаза к потолку, размышляя над этим вроде бы простым вопросом. — Во Фландрии. Под командованием Людвига Эрнста Брауншвейгского, пытается совладать с французами и выдавить отсюда этого выскочку Морица Саксонского. Но, даже, если бы она была здесь... Мятежи начались во всех провинциях, понимаете? Во всех! — Ван Вист заломил руки, а затем вытер лоб кружевным платком, внезапно успокоившись. — Такими делами занимается милиция, — осторожно начал он. — Из нее же формируются добровольческие отряды... Проблема в том, что они встали на стороны черни. Эти скоты недовольны, видите ли, высокими налогами и общим обнищанием страны. Как будто в том есть наша вина, что производство находится в упадке.

— Простите, а чья вина в том, что производство переживает спад? — Олсуфьев помотал головой. — Я не пойму вашу логику, господин Ван Вист. И кстати, его величество не любит, когда происходят подобные потрясения. Боюсь, что он прикажет закрыть здесь представительство компании и всех сотрудников пригласит в Петербург. Или в страны Ост-Индии, как вариант.

— То, что вы сейчас говорите, противоречит здравому смыслу, господин Олсуфьев, — насупился Ван Вист.

— Нет, здравому смыслу противоречит само устройство ваших Объединенных провинций, которые не понятно с кем объединены, и кто в итоге всеми этими провинциями управляет. Лично у меня голова идет кругом, когда я пытаюсь разобраться. — И Олсуфьев снова устремил взгляд в доклад, пытаясь вспомнить, что же хотел написать, потому что потерял нить своих рассуждений. Швырнув перо на стол, чего с ним никогда раньше не случалось, Адам Васильевич порвал так и недописанный доклад, и сунул обрывки в печь. — Мне нужно в Амстердам. Я должен с кем-то посоветоваться, потому что просто ума не дам, что нам со всем этим делать. — Он схватил колокольчик, а когда лакей заглянул, рявкнул. — Заложить карету, немедля. И вещи мои собрать. Я в Амстердам отправляюсь!

Ван Вист смотрел на него с задумчивым видом, что-то мучительно обдумывая, а затем осторожно спросил.

— Вы же не будете возражать, если я составлю вам компанию? — он чувствовал, что скоро здесь будет небезопасно, и семьи олигархов, которые и входили большей частью в совет директоров, могут подвергнуться нешуточной опасности, поэтому страстно хотел оказаться как можно дальше от провинции Зеландия.

* * *

— Господи, что же это творится? — Хельга с ужасом смотрела, как разгорается пламя, поглощающее ее дом. К счастью для соседей, он был каменный, и стоял особняком, поэтому практически не угрожал городу, так что мог спокойно себе выгорать внутри, бегущей по улицам Амстердама не было до него никакого дела.

— Что ты здесь делаешь? — услышав знакомый голос, Хельга едва не разрыдалась от облегчения. — Я же сказал, чтобы никто сегодня не смел выходить из здания компании! — Криббе выскочил сбоку из переулка, а с его любимой рапиры на землю упало несколько капель крови. Он где-то потерял плащ, а его камзол был разрезан в нескольких местах. Ленточка, обычно стягивающая его длинные темные волосы, пропала где-то на улицах Амстердама, и теперь темные пряди беспорядочно лежали на плечах, а при порывах ветра падали на лицо. Сейчас Гюнтер как никогда прежде был похож на удалого пирата. Хельга на мгновение залюбовалась им, но Криббе схватил ее за руку и слегка встряхнул. — Хельга! Пошли отсюда, быстро!

— Мой дом, Гюнтер, мой дом, — на нее нашло понимание того, что ей внезапно стало негде жить.

— Он тебе все равно не понадобится. Как только придут указания от его величества, я отправлю тебя в Петербург, — и Криббе потащил ее по проулку из которого выскочил, в направлении хорошо укрепленного здания компании.

Им навстречу выскочил какой-то тип с ножом в руке. Увидев Хельгу, он ощерился и рванул к ней, совершенно игнорируя при этом Криббе. То ли в запале не увидел его темную фигуру, то ли не обратил внимания. Но самому Гюнтеру тип был прекрасно виден. Он даже не останавливался, когда на ходу насадил типа на рапиру. Тип упал, тоненько завыв, а Криббе просто отпихнул его ногой с дороги и продолжил бежать к надежному укрытию. Когда они заскочили в приоткрытую дверь черного хода, которую открыл русский гвардеец, когда в окно увидел бегущего командира, дверь тут же захлопнулась и на нее лег тяжелый засов.

Как только они оказались в относительной безопасности, Криббе повернулся к Хельге.

— Ради всего святого, что тебя понесло домой? — набросился он на любовницу.

— Мне нужно было забрать кое-какие вещи, — она, всхлипнув, показала небольшой сундучок, который, оказывается не выпустила из рук, когда они бежали, а он даже не заметил, что у нее что-то находится в другой руке. — Я как знала, что так получится, — Хельга вздрогнула, вспомнив, как в дом ввалились какие-то мужчины, как они схватили ее приходящую служанку и потащили в гостиную, а она сама сумела выбраться через окно, привязав к подоконнику простынь в то время, как они с гоготом пытались взломать дверь в ее спальню.

— Запомни, ни одна побрякушка не стоит твоей жизни. Боже мой, женщина, я думал, что поседею, когда вернулся, а тебя здесь нет, — Криббе на секунду прижал ее к себе и оттолкнул. — Петров, Головкин Александр Гаврилович прибыл? — спросил он у гвардейца.

— Никак нет, ваша милость, мы вот здесь с Шишкиным стоим, а Березин с Овчаровым у главного входа, значит, караулят. Токмо не приехал еще никто, — отчитался гвардеец.

Хельга с любопытством прислушалась к русской речи. Сразу после встречи с Петром, она старательно изучала этот, оказавшийся таким сложным, язык, но особыми успехами похвастаться не могла. Все-таки для полноценного понимания ей необходим был учитель, желательно русский. Но кое в каких нюансах она разбиралась. Например, с каким-то веселым изумлением Хельга поняла, что Криббе говорит по-русски практически без акцента, тогда как у Петра легкий, едва заметный акцент все-таки иной раз проскальзывал.

Криббе выругался и повернулся к Хельге.

— Мне нужно снова выйти, я должен доставить сюда русского посла и... — тут в тесный коридор, в который вел черный ход, вбежал еще один гвардеец.

— Приехали, ваша милость. На трех каретах. С Александром Гаврилычем еще кто-то присоседился. У них своя рота была, охрана посольства, значит, мы помогли, толпу оттеснили и во внутренний двор кареты загнали. Ворота наглухо закрыты, и дозоры возле каждого входа изнутри выставлены. — Отчитался гвардеец. — Ничо, пересидим. Они там тоже не совсем дураки, которые по городу шастают. Супротив пушек точно не попрут. Ну а попрут уж парой холостых завсегда сумеем чистоту их штанов проверить.

— Благодарю за службу, — кивнул Криббе. — Ступай на пост. — Тут одна из темных прядей снова упала ему на лицо. Он раздраженно отбросил ее рукой. — У кого-нибудь есть лента? Да хоть тряпица какая?

— Зачем вам лента, да еще и тряпица, друг мой? — к Криббе быстрым шагом приближался Головкин. — Господи, оставьте. С растрепанной шевелюрой, да окровавленной шпагой, вы всем своим видом напоминаете разбойника.

— О, да, к тому же именно так меня видят при его величестве, — Криббе усмехнулся, а в его словах прозвучала горечь. — Разбойник, нашедший путь к его сердцу, и теперь фактически управляющий молодым императором.

— А и пускай считают, — махнул рукой Головкин. — Чем дольше наши недруги будут так считать, тем дольше государь будет в безопасности находится, да больше сделать успеет. А потом пускай хоть локти себе кусают, хоть пятки, никто не сможет Петра Федоровича сковырнуть. Что касается вашего вида — не приводите себя в порядок до самого позднего вечера, пока спать не пойдете. Поверьте, сегодня все женщины, засыпая, будут видеть вас в своих сокровенных снах, — он хохотнул, но тут же принял серьезный вид. — Нам нужно поговорить, желательно наедине.

— Как скажите, Александр Гаврилович, — Криббе кивнул Хельге и повел посла в кабинет, который стал уже считать своим. Вообще-то, это был кабинет Ван Вена, но Кристиан находился до сих пор в Испании, поэтому его вотчину нагло оккупировал Гюнтер.

— А вы я вижу успели тут все организовать, — пока они шли, Головкин успел заглянуть в несколько комнат наскоро переделанных под спальни.

— Как только начались волнения, я распорядился укрепить здание, Усилить охрану и насколько можно устроить здесь все. Одному Богу известно, сколько мы здесь можем просидеть, — Гюнтер покачал головой. — Самое главное, я никак не пойму, отчего все так полыхнуло? И чем дальше, тем хуже. Народ-то явно во вкус вошел.

— Вот об этом я и хотел поговорить с вами, — Головкин выглядел на редкость серьезным. — Когда его величество, будучи еще Великим князем, навестил меня здесь в Амстердаме. Он как раз в то время, компанию Ост-Индийскую себе забирал, буквально вырвав ее в последний момент из рук Вильгельма Оранского. Так вот, именно тогда состоялся у нас с ним разговор. Серьезный разговор, но, буду совершенно откровенен, я не поверил в то, о чем он тогда мне говорил. А сейчас вот вспомнил, и спешу с ближайшим соратником государя поделиться. — Головкин на мгновение замолчал, а потом в который раз махнул рукой и заговорил. — Петр Федорович тога очень четко сказал, что мятеж случится. И случится он в то время, когда австрийская армия с помощью армии независимых Нидерландов, Зеландии и Утрехта начнут Морица Саксонского из Фландрии выдавливать. Как в воду глядел, — Головкин покачал головой. — Только вот дальше он строго настрого наказал не вмешиваться в подавление мятежа. Запереться где-нибудь и пересидеть бурю. А вам велел письмо передать, ежели вы в это время здесь окажетесь, — он протянул нахмурившемуся Криббе запечатанный конверт. — Мне же еще поручено ни в коем случае не спасать штатгельтера намеренно, но, ежели так все-таки получится, то сопроводить его в Петербург, как в безопасное место.

— Я так понимаю, Вильгельм Оранский приехал с вами, — медленно проговорил Криббе.

— Да, так уж получилось, что он как лис, почуяв опасность, рванул ко мне в посольство, которое пока чернь обходило стороной. С женой и детьми. — Головкин не отрываясь смотрел на письмо, которое передал Криббе. Он бы очень многое отдал за то, чтобы узнать, что же в нем написано. — Моя Екатерина сейчас Анну успокаивает, которая льет слезы и не понимает, что происходит.

— Если память мне не изменяет, женой Вильгельма Оранского является Анна Ганноверская, дочь Георга Второго, — Криббе сжал кулаки. Снова Ганновер. Почти в каждой стране старушки Европы так или иначе присутствует Ганновер. А так как Криббе никогда не верил в подобные совпадения, то одно упоминание Ганновера начало вызывать у него отторжение.

— Нет, память вас не подводит, вот только все эти беспорядки никак не связаны с Англией. Ну, право слово, вряд ли Георг решился таким образом убить свою дочь и внуков и потерять те крохи влияния, которые имеет в Нидерландах благодаря зятю. — Сказал Головкин, и мужчины задумались. Это действительно никак не сходилось. Сходилось лишь желание Петра не спасать Вильгельма с семьей. Но, высказавшись вслух сгоряча, он все же велел их спасти, если так распорядится судьба. Ведь понятно же даже дитю малому, что русские не побежали бы спасать штатгельтера, забросив все свои дела.

— Нет, не сходится, — наконец, после продолжительного молчания повторил за Головкиным Криббе и решительно принялся взламывать печать на письме. Скорее всего там содержатся инструкции к его дальнейшим действиям, которые помогли бы разобраться в самом главном вопросе, зачем Петру Федоровичу в частности и Российской империи в целом нужно, чтобы огонь мятежа и повальных бунтов продолжал полыхать.

* * *

Бах! Грохот, раздавшийся с улицы, заставил меня подскочить на месте. Надо же читал длинный и довольно нудный отчет Ушакова по первичным дознаниям замешанных в заговоре Бестужева и задремал. А заговорщики хороши, решили пойти проверенным путем: поставить во главе государства Пашку, который еще даже собственное имя выговорить не в состоянии, регентом при нем Машку, которую всегда можно дожать, все-таки, как бы я не любил жену, она у меня далеко не кремень. Маша нежная, теплая и мягкая. Очень уютная и желанная. А с железными леди пускай другие мучатся. Вот уж где квест — проснешься ты утром в своей постели, или уже на небесах. Я двоих таких знаю: Софию Августу и Луизу Ульрику. Мне же адреналина по жизни хватает, и работа не дай Бог никому, и вон, заговоры постоянные, да еще и война у меня все еще идет и просто громадная куча проблем, нуждающихся в решении. Так что в спальне и в детской пусть меня ждет моя Маша, и я буду уверен, что она меня ждет.

Так что ее бы дожали. Может даже жизнью Пашкиной припугнули и организовали какой-нибудь очередной Верховный Тайный совет при ее персоне. Вот ничего нового. Ничего своего придумать не могут, даже обидно за наших заговорщиков становится, честное слово.

Сейчас меня волновала больше всего рабоче-крестьянская реформа, полицейская реформа и что там творится в Москве. Как бы ехать не пришлось в первопрестольную. Война пока замерла. Все чего-то ждали, но мне это ожидание, во время которого мои войска обживаются в Дрездене и Берлине, только на руку. Да и время есть внутренними делами заняться более плотно. А заговорщики, да пошли они, пускай Ушаков ими занимается.

Приняв решение, я отодвинул в сторону бумаги и встал из-за стола, потягиваясь. Все-таки хорошо задремал, вон, уже и затечь успел.

Ба-Бах! Да что там происходит? На нас напали, и я не в курсе? Все сбежали, бросив своего императора на произвол судьбы?

— А я говорю, что это совершенно неприемлемо! — из коридора раздался возмущенный не слишком знакомый голос, быстро тараторящий по-французски. — Это, в конце концов, все же не Венеция. И я не вижу надобности делать из этого города Венецию!

— Но император Петр Великий, закладывая Петербург... — так, а это говорит Брюс, занятый на разработке проекта канализации на примере Петербурга. Я выбрал столицу не случайно — она еще строилась и вполне подходила под хозяйственные эксперименты.

Пример Ораниенбаума показал, что люди к хорошему быстро привыкают. А унитаз, который смывает воду мне на прошлой неделе доработали, честно сперев изначальную модель у англичан. Доработали и притащили, суки, прямо сюда, водрузив позолоченного друга прямо мне на стол. Ох, как же я этих подмастерьев Эйлера благословлял, и по матушке, и по батюшке. Потом, правда, немного остыл, выдал им премию в размере ста рублей, и выгнал вон. А потом пригласил своего управляющего стекольным заводом и спросил, смогут ли они пристроить еще пару цехов — керамических. И показал на чудо, стоящее у меня на столе, с наказом заняться производством вот такого. Про механизм узнать у козлов, которые сейчас, скорее всего, первую премию в первом же кабаке обмывают. Так что, первый шаг к устройству канализаций в городах был сделан. Про села пока даже не заикаюсь, но, хотя, если дворяне привыкнут к нормальному сортиру, живя в городе, то уже вряд ли смогут в родном гнезде снова вазу ночную использовать. Так что, посмотрим, может и за свой счет кое-где облагородят.

Разговоры в коридоре перешли в бубнеж, затем стихли. Я даже поближе подошел, прислушиваясь. За что едва не поплатился, потому что в дверь приоткрылась, едва не заехав мне в лоб, и в кабинет заглянул Бехтеев.

— Что там у тебя происходит, Федор Дмитриевич? — спросил я, отходя от злополучной двери. Бехтеев же, едва не столкнувшись со мной нос в нос, слегка опешил и растерялся, но быстро собрался и отчеканил.

— Д’Аламбер, Брюс и Перроне о чем-то спорят и никак не могут прийти к единому решению. А вы говорили, ваше величество, что они могут прийти к вам с проблемой, ежели в том слишком большая потребность возникнет.

— И что же такого срочного им потребовалось от меня? — я посмотрел на дверь, затем на стол, где, как ни странно закончились все насущные бумаги, а доклад Ушакова я и сам отказался читать. — Ну что же, зови. Приму, коль обещал.

Перечисленные господа долго мялись у порога под моим пристальным взглядом, затем Перроне, а это был его голос в самом начале, заявил.

— Ваше величество, я пришел сообщить, что кое-что в расположении улиц города придется менять. Почва плохая, болотистая. Если мы начнем копать подземную клоаку, то можем получить конфуз. Это очень-очень плохая идея.

— Я не совсем согласен, ваше величество, но кое в чем мы пришли к единому мнению. — Вперед вышел Брюс. — Если сразу все как следует укрепить, а подземные воды отвести в сторону Невы, то может и получится. Вот только острова... Какая необходимость застраивать все эти острова, если мы действительно не Венеция и землицей, слава Богу не обделены. Прочную единую сеть построить не получится. К тому же многочисленные мосты сожрут все деньги, которые можно использовать для чего-то более полезного.

Я задумался. С одной стороны, я привык видеть Питер именно таким — на многочисленных островах с мостами разных форм, размеров и с разными львами в качестве охранников. А с другой стороны, Брюс в какой-то мере прав. На хрена я буду вкладывать деньги непонятно во что, когда их всегда не хватает на более насущные нужды. Потомки захотят выеб... впечатление произвести, флаг им в руки.

— Ну, хорошо, — наконец, протянул я. — Сейчас строительство практически не ведется, зима чтоб ее. Бахтеев, пиши указ о заморозке всех будущих проектов. Отзови разрешения на строительства у всех, даже у тех, кто уже приступил. А у вас есть два месяца, чтобы предоставить мне реальный план нормального города. Да, чтобы он все же оставался красивым, привлеките Растрелли. У него красота даже на конюшнях получается.

Глава 12

Линкор показался в пределах досягаемости пушек Кронштадта, когда стоящий на вахте Никита Ильин потянулся и посмотрел на солнце, стремящееся к закату. Весна в этом году пришла ранняя, воды Балтийского моря уже в конце марта стали проходимы, что было совершенно невероятным явлением, во всяком случае в этой части Балтийского моря.

— Эх, нам бы незамерзающие порты, как у шведины, — протянул он, наблюдая, как к нему приближается смена. Дежурный офицер вместе со сменщиками обходил все вахты, а потом еще и сам форт инспектировал. Это не было каким-то нововведением, в уставе такой распорядок и ранее был прописан, просто редко соблюдался. Что давало сменщикам немного постоять вместе, поговорить, сплетни новые обсудить. А то стоишь тут весь день, ничего не знаешь, что в городе творится, а то и во всем мире.

Сейчас же терпеть до казармы надобно было, потому как и офицера могли в любую секунду проверить, как службу несет, не злоупотребляет ли, прописанное в уставе соблюдает али пытается увернуть. Да еще и моду взяли, у императора молодого переняв, не объявлять о своих проверках.

Никита покачал головой. Не солидно это, неправильно. И ладно еще можно понять императора, молод он шибко, горяч, как шлея под хвост попадет, так и вскакивает на коня и несется, куда ему вздумается. Но генералы-то куда за ним гнаться собрались? Да и как это, не предупредив? Это же ни встречу приготовить как следует не сумеют, ни даже перекусить с дороги, чем бог послал, не смогут достойно накрыть. Эх, вот еще полгода назад все было степенно: присылался нарочный за три дня, а то и за неделю, что проверка собирается, вот офицеры и старались, во главе с комендантом. А уж форму начищали так, что от блеска сапог ослепнуть можно было. Не то что теперь. Ну не сумеет он, Ильин, что-то там начистить, потому как на посту стоит, а потому в случае чего так и опозориться недолго.

Подошел сменщик — Андрюха Дубов, из одной деревни их с Никитой забрили в солдаты, уже десять лет назад. Правда, слухи ходили странные, что император какую-то реформу готовит, чтобы защитников Отечества награждать за службу верную, не взирая на звания и чины. Сказочно, конечно, это звучало, но, чем черт не шутит, жизнь-то солдат и впрямь меняться начала. В какой-то мере труднее стала, но с другой стороны и офицеры начали как-то по-другому относиться, уже не ждал Никита, что за неверное слово может в рыло получить, да так, что в голове еще пару дней звенит. Да и форму потихоньку менять начали. Правда как-то странно. То одно с них снимут, дадут замену, то другое. Да и замену тех же штанов несколько раз меняли. Кто это делал и зачем, Никите не понятно было, но он не мог не признать, что из раза в раз форма становилась все более удобной. И в быту удобной и на поле боя в случае чего в ней было проще и упасть, пропуская пули над головой, да вскочить, чтобы в бой ринуться. Повернуться и присесть, не боясь, что вот сейчас непременно на заднице по шву начнут штаны те же расползаться.

Никита отвернулся от идущего к нему с офицером сменщика, чтобы в последний раз посмотреть на море, и тут-то и увидел линкор. Он протянул руку, и обернувшись к офицеру, крикнул:

— Корабль! Корабль на горизонте! — вот тут-то офицер и Андрюха рысью к нему понеслись. Молодой подпоручик на ходу доставал свою трубу, чтобы как следует рассмотреть линкор. — Странно как-то идет, словно бы его на бок слегка кренит. — Тихо отметил Никита, который и без трубы многое мог увидеть. Да на эти вахты их самых глазастых и ставили, специально заставляя всех солдат смотреть на отодвигаемые все дальше и дальше предметы. Вот кто дальше всех их еще рассмотреть мог, того и брали за морем наблюдать.

— Вон еще один — закричал Андрюха, протягивая руку. Этот корабль шел еще хуже, а появившийся за ним третий и вовсе еле передвигался на единственном парусе. — Что это за корабли? Почему они такие потрепанные? Неужто в шторм такой жесткий попали?

Подпоручик Андрей Николаевич Давыдов двадцати лет отроду в растерянности смотрел на море и на корабли и не знал, что предпринять. Вроде бы корабли не выглядели опасными, но кто же его знало, может быть, это какая-то хитрая ловушка неприятеля? Флаги-то опущены, а с такого расстояния название да носовую фигуру и не разглядеть вовсе. По инструкции, которую он выучил до слез, тронь его ночью за плечо, вскочит и как есть наизусть ее выдаст, следовало готовить пушки, чтобы возможное нападение отразить. Да как-то боязно. А вдруг эти корабли наши? А он их пушками, дружескими ядрами встретит, чтобы морячки вплавь к родным берегам добирались. Тем не менее, нужно было принимать решение, потому что, несмотря на тихий ход, корабли подходили все ближе и ближе. Махнув рукой на свою неуверенность, Андрей Николаевич громко и внятно произнес.

— Готовь пушки! — и обернулся на звук шагов, раздавшихся с той стороны, с которой они недавно подошли к этому посту. — Господин полковник, — подпоручик склонил голову. Олин из его подчиненных же уже разворачивал пушку, второй же готовился бежать, чтобы передать приказ на другие посты.

— Пушки готовите к теплой встрече? — не так давно назначенный комендантом Михаил Никитович Аверьянов посмотрел на суетящегося Ильина. — Хорошо, очень хорошо, подпоручик. Сколько кораблей?

— Три, господин поручик. Правда, идут они странно, словно в шторме их здорово помотало, — немного смутившись, ответил Давыдов.

— Три, значит, — Аверьянов покачал головой. — Ох и зол будет его величество, ох и зол. Вот что, голубчик. Давай-ка со всей мочи мчись во дворец и передай Петру Федоровичу, что группа Кондратьева вернулась. Кораблей всего три и те знатно потрепанные. Мы их здесь в Кронштадте примем. Люди, похоже, совсем измучены, лишь вид родной землицы силы придают, чтобы еще хоть как-то кораблями управлять. Да, передай, чтобы лекарей государь прислал, боюсь, при смерти многие сейчас лежат, дай бог спасем хоть кого-то.

— Так пушки готовить, али как, ваше высокоблагородие? — к офицерам подошел Ильин.

— Али как, — передразнил его полковник. — Пушки не надобно, а вот приготовиться принимать моряков обессиленных, вот тут готовься, а ты беги в казармы, нам скоро все свободные руки понадобятся.

Он проводил взглядом Давыдова и отосланного бойца, вытащил свою трубу и приник к ней глазом. Так уж получилось, что он знал эти корабли и сразу опознал их, несмотря на отсутствие флага. Теперь же, когда они подошли ближе, можно было убедиться в том, что он ничего не напутал. Да, это точно «Стремительный» — флагман небольшого флота из семи кораблей, которые почти два года назад вышли из Ревельского порта, чтобы самостоятельно по картам, которые Криббе привез из Голландии, попытаться до Индии дойти. Сейчас-то куда проще это сделать, форты по Западному побережью Африки как грибы росли после дождя. На их заселение, укрепление и защиту государь средств не жалел. До того дошло, что облавы повальные устраивать начали полицейские, недавно реформированного полицейского управления. Сгребали всех, и женщин падших, и всех мелких воришек, беспризорников опять же. Тем, кто не был в тяжких лиходействах замечен выбор давали: уехать из России на постоянное поселение в страны дальние, где им и землицу подкинут, и возможность честно жить, а женщинам семьи праведные завести, или же в Сибирь родную, снег разгребать. Многие выбирали переезд. Потому что не все из пойманных с рождения в бандах городских ошивались, были и те, кто не от веселой жизни на улице оказались. Так что форты строились, людишками пополнялись. И кораблям российским сейчас было куда как комфортнее в Индию и Китай по морям ходить. Еще бы в Черном море порты были. И Кондратьев, держа обратный путь, должен был вполне себе без проблем до дома дойти. Вот только явно что-то пошло не так. Корабли были в ужасном состоянии. Как вообще сумели дотянуть, вот в чем вопрос. То ли действительно в такой суровый шторм попали, то ли... еще чего приключилось. И вот этого «еще чего» Аверьянов боялся, как огня, почти так же, как и непредсказуемую реакцию Петра Федоровича, которая непременно последует, как только ему станут известны подробности.

— Так, надо бы к высочайшему визиту приготовиться. Приедет же. Сам примчится, не сможет усидеть, — пробормотал комендант и быстрым шагом направился с поста, чтобы хотя бы попытаться в условиях скорой неразберихи и хаоса подготовиться к встрече императора.

* * *

Я в кое-то веки решил устроить расширенное заседание глав ключевых образований, которые в скором времени хочу снести к чертовой матери, чтобы учредить привычные мне министерства с четкой вертикалью подчинения.

Новостей из Москвы пока что не было, а вот полицейские быстро отреагировали на реформу. Словно ждали ее и, в общем-то, были готовы, а то и сами подумывали о создании чего-то подобного. Значит я все правильно делаю, пока что.

Главой полицейских я поставил Татищева. Дядька он жесткий, порой даже жестокий, но на период становления другого ставить и нельзя, иначе на затее можно сразу крест ставить.

Сейчас, кроме сыскного отдела, в подчинение у Татищева находились младшие чины — к ним как раз дворников отнесли, как по моей памяти и было когда-то устроено. Они же, что вездесущие бабки, все знают, все видят, да и мужики не из робкого десятка в случае чего и скрутить могут. Собственно, такие функции у них и до этого были, но сейчас приобрели официальный вид.

Отдельно шел отдел по расследованиям финансовых преступлений, тут должны быть специфические навыки, которых у простого опера может и не оказаться. Отдельно шел отдел, занимающийся бандами и связанными с ними преступлениями. Я прекрасно понимаю, что полностью избавиться от этой напасти невозможно, но можно сделать их максимальную управляемость. А пример использования в случае нужды, Турок всем прекрасно продемонстрировал во время своего вяленького, но вполне запоминающегося бунта, который позволил Ушакову выявить все ошибки, которые он допустил на своем уровне, а также заняться их своевременным устранением. Теперь очередь дошла разбирать все детали Татищеву. Учить будущих специалистов было некому, не было еще пока подобных знаний, накопленных и систематизированных. Полицейская академия — это то, что нам предстоит создать. Так что учиться придется нам всем вместе, потому что я тоже в этой кухне не так чтобы ориентируюсь.

Были также отделы общественных нужд, это прообраз знакомых мне участковых и патрульно-постовых служб, и отдел собственной безопасности, ну куда уж без нее. Эту службу все всегда и во все времена, как только она была придумана, ненавидели лютой ненавистью, но ничего пускать на самотек я не был намерен, поэтому этот одел стоял в моем списке отдельной строчкой. Зато теперь было хотя бы приблизительно понятно, кто должен был заниматься Московскими событиями — а Ушаковское ведомство, которое тоже в спешном порядке создавало следственное подразделения, выделяя его в отдельную структуру. Потому что там реально дело касалось внутренней безопасности.

Еще один отдел занимался беспризорниками. Вот они-то меня сейчас и интересовали. Я находился в состоянии ожидания, которое меня уже вымотало до состояния нервного срыва, поэтому я решил заняться делом, которым, по правде говоря, готовился заниматься позже, в идеале, после окончания войны.

— По вашему приказу, ваше величество, уже много таких детей поймано. Мы их разделили: мальчиков и девочек отдельно. Все они до двенадцати лет включительно. Что нам теперь с ними делать? — Татищев посмотрел на меня. Я только вздохнул. Нет, конечно, все это для всех в новинку, но, мать вашу за ногу, неужели так сложно подумать самим?

— Полагаю, детей нужно осмотреть лекарям, — я повернулся Ивану Фролову, ученику и ближайшему помощнику Флемма. Эх, Давид-Давид, как же ты не сумел уберечься-то? Как мне порой не хватает твоих сумасбродных идей. — Выявить всех больных и изолировать. Всем здоровым поставить прививки. Ну а далее приступить к обучению. Отец Викентий, у вас все готово? — молодой священник вздрогнул и кивнул. Он откровенно терялся в столь блестящем обществе, которое собралось в специальном зале заседаний в Петропавловской крепости. Но, когда я искал того, кто будет учить этих детей, то мне он показался самой подходящей кандидатурой. Конечно, не Макаренко, но где, вашу мать, я здесь Макаренко возьму?

— Могу я полюбопытствовать, а чему вы собираетесь учить этих безродных детей, да еще и за казенный счет, ваше величество? — Я пока что, скрепя сердце, назначил Воронцова вице-канцлером, но это только до тех пор, пока не найду ему адекватную замену. После ареста Бестужева, он начал высказывать совершенно не понятные мне мнения, и у нас даже начали возникать разногласия по поводу некоторых политических аспектов. Например, он начал настаивать на более тесном сотрудничестве с Францией и Австрией. И вообще выступал за скорейшее завершение войны с Фридрихом. При этом он разругался со своим братом Романом, который готовился к тому, чтобы отплыть в Новый свет с Минихом и начать осваивать Калифорнию. Флориду испанцы мне не уступили, хотя я почему-то думал, что будет наоборот. Ну да ладно, главное, что сработало правило, работающее всегда и при любых обстоятельствах — проси много, как можно больше и в итоге получишь то, что хотел без особых напрягов. — Ваше величество? — я с раздражением посмотрел на Воронцова. Неужели у него мозгов совсем нет? Вон, другие сидят, головами кивают, давно все поняли.

— Михаил Илларионович, могу я полюбопытствовать, а вы кого хотите посылать на освоение тех территорий, которые поедет совсем скоро осваивать ваш брат? А также тех, которые я все же намереваюсь забрать в Новом свете, под шумок, так сказать, потому что нашему царственному брату Георгу станет резко не до того, чтобы защищать территории, которые совсем недавно отнял у голландцев.

— Крестьян, казаков... — Воронцов пожал плечами. — Да какая разница, кого именно?

— Потому что разница есть, и она огромна! Мы можем лишних крестьян, например, ваших, раз вы так настаиваете, отправить покорять Сибирь, или же Астрахань и близкие к ней районы. Как только с лихорадкой окончательно разберемся и санитарные кордоны начнем устанавливать. А вот за океан я никогда не пошлю настолько ненадежных людей. Это должны быть специально обученные, умелые, хорошо мотивированные и глубоко религиозные люди. И детей в том числе и девочек, будут учить различным языкам, потому что там кишмя кишат иноземцы. — Я перевел дыхание, а затем продолжил. — Этих детей будут учить доить коров, выращивать животных и выращивать хлеб и овощи. Они уже к пятнадцати годам должны уметь заколоть и освежевать свинью или бычка. И их будут учить стрелять, и по потребности организовывать оборону и даже планировать атаки. В том числе и девочек!

— Но, зачем? — Воронцов огляделся, но не нашел поддержки, лишь только осуждение в глазах сидящих на совещании людей.

— Потому что это чужой край, населенный местными жителями, чьи традиции и взгляды нам непонятны, потому что мы никогда не сталкивались с подобными им. Там полно англичан, французов, испанцев и уже даже креолы начали заявлять о себе. Чтобы там выжить, удержать доверенную им Отечеством землю и приумножить ее, просто крестьян будет мало, они не смогут быстро приспособиться, вот и вся недолга. Отправлять же людей на убой, я не собираюсь. А войск в достаточном количестве, чтобы и здесь поддерживать нашу безопасность и воевать с Европой и, возможно, с Турцией, а потом удержать завоеванные территории, где постоянно должны будут стоять наши армии, пока не сменятся хотя бы три-четыре поколения, у меня нет. Потому что нужно еще возрождать флот, и я понятия не имею, что может понадобиться еще в ближайшее время. Поэтому поселенцы должны будут какое-то время способны сами себя защитить, и выжить, потому что постоянно держать в Новом свете армию мы не можем. Потом, это будет. Но пока мне проще беспризорных детей выучить и мотивировать, чем сражаться на всех фронтах одновременно.

— А почему Георгу скоро будет не до его завоеваний в Новом свете? Разве есть что-то, что будет способно его от этого отвлечь? — это подал голос Миних, который присутствовал на совещании, внимательно слушая каждого из присутствующих.

— Гражданская война — это всегда неприятно, особенно, когда ты не можешь посылать для подавления бунтовщиков войска на постоянной основе, все-таки, чтобы пересечь океан, нужно время, которого может и не быть, — ответил я с философским видом.

— Хм, именно поэтому туда еду я? Как раз с армией и отъявленными головорезами? — Миних усмехнулся. — Ваше величество не переоценивает мой военный гений?

— Нет, отнюдь. Для всего остального у нас есть Роман Илларионович. А вот оставить бунтовщикам только те четыре штата, которые сейчас у них имеются, вот ваша задача. Да, попытайтесь договориться с индейцами. Используйте казаков — эти со всеми, по-моему, могут договориться, лишь бы им позволили жить, как они хотят, и особо не трогали. Иван Васильевич, у вас все готово для отправки в Новый свет? — я снова повернулся к Фролову. Индейцы могут быть серьезной силой, если их привлечь на свою сторону и снабдить оружием. Уж пользоваться-то они им вполне умеют, чтобы там не думали те же англичане. Там вообще есть только одна проблема — их фантастическая разрозненность. А вот каким образом заставить племена замириться, лично я понятия не имею. Единственное, что приходит на ум, это включить в армию Миниха роты, состоящие из самых разнообразных народов. Кроме казаков, включить туда башкир и татар, а командовать всем этим будет немец. Не самый плохой вариант, кстати.

— Да, ваше величество. Четырнадцать молодых лекарей готовы ехать в Новый свет. Более того, они преисполнены энтузиазма.

— И, видит Господь, им понадобятся все их силы, потому что это путешествие не будет легкой и непринужденной прогулкой. Так, а сейчас нужно обсудить мою поездку в Москву, а то складывается у меня странное ощущение, что Салтыков не доживет до коронации, его просто хватит удар. Поэтому, боюсь, нужно уже сейчас планировать переезжать в первопрестольную. Кто-то безусловно останется в Петербурге и нужно определиться кто это бу...

Дверь приоткрылась, прервав меня на полуслове. Бехтеев вскочил со своего места и ринулся узнать в чем дело. Вернулся от буквально через несколько секунд.

— Ваше величество, сразу два гонца с чрезвычайно важными донесениями, — отрапортовал он.

— И что же это за поручения? — я бросил быстрый взгляд на дверь. неужели это болото ожидания наконец-то закончилось и начинается движуха?

— Один прибыл от фон Криббе. В Голландии начались волнения черни, которые власти не могут ни сдержать, ни контролировать. Эти волнения как пожар охватывают все провинции, одну за другой и уже начинают тлеть на австрийской части Нидерландов. Доклады фон Криббе и Олсуфьева, который срочно прибыл в Амстердам. На момент послания сообщения они скрывались в штаб-квартире Ост-Индийской компании. Там хорошая защита, и бунтовщики пока опасаются приближаться к зданию, где имеются даже пушки. Но фон Криббе просит помощи, а также приказаний. Они теряются в догадках и не знают, что им делать дальше. — Он вложил мне конверты в протянутую руку. Конверты были вскрыты, он сломал печати только что, таковы были правила безопасности.

— Так, совещание закончилось, все могут быть свободны, — коротко приказал я. — Остаются граф Ушаков, граф Румянцев и граф Миних. Что там за второй гонец?

— Вам лучше выслушать его, ваше величество, — тихо произнес Бехтеев.

— Ну, хорошо, давай послушаем, что он нам скажет, — практически все собравшиеся, кроме названных мною человек очень быстро выскочили из зала и поспешили к выходу. Все-таки сами стены крепости давили, заставляли думать о том, а не совершил ли я что-нибудь, что позволит Ушакову оставить меня здесь.

В зал вошел совсем молодой подпоручик и поклонился.

— Ваше величество, подпоручик Давыдов. Я прибыл по распоряжению коменданта Кронштадта. Вчера вечером в порт Кронштадта вошли три корабля, один из них линкор. Полковник Аверьянов велел передать вашему величеству, что вернулась экспедиция Кондратьева.

— Так, стоп, — я поднял руку. — Ты сказал, три корабля?

— Да, ваше величество. Три. Они в очень плохом состоянии, даже удивительно, как сумели дойти. Я сначала думал, что их потрепал шторм, но потом, уже перед тем, как поехать сюда сумел разглядеть несколько пробоин на борту флагмана. Это пробоины от пушечных ядер. На корабли экспедиции напали, и этим троим удалось вырваться и уйти. — Давыдов замолчал, а я почувствовал, что от ярости мне не хватает воздуха.

— Немедленно выдвигаемся в Кронштадт, — процедил я.

— А что будем делать с Голландией? — спросил Ушаков, поднимаясь со своего места.

— Вот по дороге и решим. А сейчас мне просто необходимо узнать все самые грязные подробности о тех шалунах, которые решили поиграться с нашим флотом.

Глава 13

— Мне нужно средство связи, — заявил я, выходя на крепостную стену на тот самый пост в Кронштадте, откуда заметили корабли. — Мне просто позарез нужно средство связи. Я просто с ума схожу, когда ожидаю каких-либо известий. Кто там у нас волнами и теориями струн занимается?

— Д’Аламбер, ваше величество, — сопровождающий меня Ушаков столько времени провел в строящемся университете, что прекрасно был осведомлен, кто из ученых чем занимается. — Теорией струн занимается Д’Аламбер. Правда, в последнее время он увлекся составлением какой-то энциклопедии...

— К черту его энциклопедию, ни к чему она нам. Бехтеев, — я повернулся к секретарю, который тут же вырос появился передо мной. — Завтра утром Д’Аламбер должен быть у меня. Ученые весьма увлекающиеся люди, их постоянно необходим в нужную сторону разворачивать. Мы слышим звуки, мы слышим разные звуки, некоторые, конечно, нам лучше бы и не слышать вовсе, но мы их все равно слышим. А вот, к примеру, кошка моя, Груша, слышит и то, что мы не расслышали бы, как не прислушивались. Вот и пущай Д’Аламбер сделает прибор, который позволит нам слышать звуки из очень далекого расстояния. Или хоть какие-то волны воспринимать, видеть, я не знаю, хоть постукивания чернилами отбивать, мне плевать, что это будет. Главное, чтобы до меня необходимая информация не месяцами доходила, а в течении максимум нескольких часов, в идеале, конечно, минут.

— Я не хочу тебя расстраивать, государь, — после долгого молчания ответил мне Ушаков, — но то, о чем ты говоришь, невозможно. Не может звук или свет, или что-то еще преодолевать большие расстояния за короткое время. Это просто невозможно.

— Я готов поспорить, что возможно, — остановившись возле одной из пушек, рядом с солдатом, который уставился на меня, словно привидение увидел, и огляделся по сторонам. — А если мне кто-нибудь объяснит, что я здесь делаю, то тому я тотчас же рубль подарю.

— Так, вы же сами сказали, ваше величество, что все хотите осмотреть, — подал голос Аверьянов. Я пристально посмотрел на него.

— Тьфу, — сплюнул и развернулся в сторону выхода. — На корабли пошли, начиная с флагмана. Потом к выжившим ребятам. Бехтеев, не забудь про Д’Аламбера.

— Я помню, ваше величество, — секретарь едва удержался, чтобы глаза к небесам не поднять. Я это по его морде вычислил. А еще я заметил, как Ушаков с Аверьяновым переглянулись и головами покачали. Ну да, я нервничаю, и меня просто трясет всего от ярости, но это не повод еще больше мне нерв поднимать.

— Я все же хочу вернуться к нашему разговору, Петр Федорович, — рядом со мной шел Ушаков. — Разумно ли было Петьку Румянцева во главе трех полков в Голландию отправлять?

— С ним Иван Максимович Шувалов, — ответил я рассеянно. — У него богатый опыт именно подавления народных волнений в иноземных провинциях. В зверствах замечен не был, службу нес на отлично. Мне его Миних посоветовал, я подумал и принял решение.

— Ах вот оно что, — Ушаков поджал губы. — Мне не сообщили об этом назначении. — Вот теперь нахмурился я. Решение принималось буквально на ходу, пока мы ехали в Кронштадт, и уж передать едущему в другой карете Ушакову все мои распоряжения были обязаны.

— Вот что, Андрей Иванович, разберись с этим. Лучше сам разберись. Я не потерплю подковерной борьбы. У нас слишком шаткое сейчас положение, чтобы еще и между собой грызться. Не разберешься, всех сниму с должностей к чертовой матери. Будете потом в твоем клубе выяснять, кто прав был, а кто не очень. — Я перевел взгляд на стоящий у пристани корабль. Это был не флагман. Корабль был меньше, но настолько погружен в воду, что я даже понять не мог, где его ватерлиния расположена.

— Михаил Никитович, что это с ним? Настолько поврежден, что все трюмы затопило? — я повернулся к Аверьянову, но в этот момент раздался крик.

— Поберегись! — по трапу бежал мужик который волок здоровенный сундук. Он так низко нагнулся, что не видел ничего вокруг, кроме своей шаткой дороги. Качать права в подобной ситуации было глупо, и я без лишних слов отошел с его дороги. За мной последовали остальные.

— Груженый он так, что еле двигался, — запоздало ответил Аверьянов. — Как я понял, флагман и два корабля из охранения бой завязали, а с поврежденных торговых судов за это время успели груз на эти два судна переправить, прежде, чем затопить окончательно. Потому так медленно и шли они. Как вообще с таким перегрузом на дно не отправились рыб кормить, вот в чем вопрос. Правда, пристать куда-то боялись, потому сожрали все продукты, которые купцам везли, экзотические.

— Выжили все? — резко спросил я у коменданта.

— С этих кораблей все. Флагман принял на борт тех, кто с жив остался с погибших кораблей. Раненных многих, но Кондратьев всех довезти сумел. Сейчас с ними лекари возятся, коих вы с собой привезли. Один шустрый такой Фролов все выспрашивает у моряков, какие именно продукты те сожрали, и на бумажку записывает. — Пожаловался снова Аверьянов на нерадивых моряков и скотину Кондратьева, которые съели то, что им не принадлежало.

— Хрен с ними с продуктами. Бехтеев! — крикнул я.

— Да, ваше величество, — секретарь тут же материализовался возле меня. Наверное, я к нему придираюсь, хороший он на самом деле секретарь.

— Федор Дмитриевич, выясни, что именно съели наши люди, кому из купцов принадлежали эти товары, и сколько все это стоит. А затем напиши указ Воронцову, чтобы возместил немедля. Будет кочевряжиться, вон Андрею Ивановичу дай отмашку. Он на Михаила Илларионовича давно зуб точит. У тебя ведь день рождения скоро, Андрей Иванович? — я повернулся к Ушакову.

— Не так чтобы скоро... — протянул он.

— Да, неважно. Воронцова в качестве подарка я тебе, пожалуй, подарю. Только замену ему нормальную найду, — пробормотал я так тихо, что меня услышал только стоящий совсем близко Ушаков.

— Будет исполнено, ваше величество, — немного подумав, Бехтеев вытащил бумаги малого формата и первую ручку, заправленную чернилами и принялся быстро записывать мои распоряжения, чтобы ничего не забыть. Ручку сделал Ломоносов вместе с Эйлером, буквально на коленке, когда я после пары месяцев ожидания буквально припер их к стенке. Сделали они ее буквально за неделю, принцип-то там не сложный, чтобы уже отвязаться от меня. И сейчас как раз управляющий моего личного заводика организовывал цех для производства, во-первых, перьевых ручек, а, во-вторых, вот таких автоматических. Все это было штучное и дорогое. Позволить себе даже простую перьевую ручку мог не каждый. Тот, кто не мог ее себе позволить, до сих пор гусей ощипывал.

То, с какой быстротой мои гении сделали запрашиваемое, наталкивало на мысль, что подобной «ерундой» им просто некогда заниматься. Философские труды и энциклопедии ремесел сами собой не напишутся. Мне же, как человеку глубоко практичному, а от того приземленному и не понимающему ценности рассуждений о природе человека, было глубоко плевать на философские труды. Ими вполне можно заниматься на пенсии, да в свободное время. Потому, выкатив им целый список мелочей, которые могут облегчить жизнь, пригрозил, что в случае отказа заниматься делом, отправлю домой, где сейчас идет война, и они получат хрен без соли, а не гранты на свои труды. Тем более, что все эти штуковины, типа усовершенствованного микроскопа, лабораторной посуды, прибора для сверления, им же и пригодятся в научной деятельности, тем более, что денег я на науку не жалел.

Мужик тем временем сбежал по трапу и свалил сундук на землю. Я посмотрел на суетящихся людей, вовсю идущую разгрузку, потом перевел взгляд на флагман, стоящий на якоре неподалеку и развернулся к Аверьянову.

— Ну что же, не будем мешать людям работать. Нет ничего хуже, чем болтающегося под ногами начальства: ни работу качественно не сделать, постоянно надо на эти рожи оглядываться, ни слова лишнего не скажи, чтобы Андрей Иванович тут же не схватил, заподозрив хулу, — Ушаков только поморщился, но ничего не сказал в ответ. Я же продолжил. — Пошли к морякам, солдатам, всем тем, кто выжил, а потом к Кондратьеву.

Аверьянов, уже жутко уставший от моих закидонов, с обреченным видом развернулся и пошел с пристани, к поселку, раскинувшемуся возле крепости. Ничего, потерпит. Я же терплю. И хожу кругами, чтобы успокоиться и прийти к адмиралу со светлой головой. Чтобы не наворотить таких дел, от которых всем тошно станет.

Для раненных выделили один из оружейных складов, в экстренном порядке перетащив оттуда боеприпасы и расставив койки, отгороженные друг от друга чем-то вроде занавесок. Склад выбрали потому что помещение могло отапливаться, и в нем были окна.

— Почему вот это склад? — я повернулся к Аверьянову. — Вы бы еще в бальной зале дворца ядро и бочки с порохом разместили.

— Приказано тут все складировать, — комендант развел руками. — Это еще при моем предшественнике было сделано.

— И кто такой умный додумался? — я осмотрелся по сторонам. Это явно предназначалось под жилое помещение. Может и взаправду бальная зала должна была быть. потом строительство дворца забросили, и... В общем, получили то, что получили.

— Разумовский Алексей Григорьевич, — вместо коменданта ответил Ушаков. Я закрыл глаза и досчитал до десяти. В целом, тетушка довольно грамотных типов на места расставляла, но иногда... Алексей Григорьевич пел хорошо, на кой хрен было его нагружать тем, в чем он ни хера не понимал?

— Свет как убирали? — я не сводил тяжелого взгляда с Аверьянова.

— Ставни глухие делали. Хуже с влагой было. Топить надобно. А как, ежели порох вокруг? Вот и таскали взад-вперед. Я раненных-то здесь разместил на свой страх и риск. — Он вопросительно посмотрел на меня, я же махнул рукой.

— Все ты правильно сделал. Раненные не порох, при них топить можно. Да и свет солнечный им нужен, и окна большие, открывать можно, чтобы воздух запустить. Гангрена-то жуть как воздуха боится. — Я еще раз осмотрел помещение, где уже сейчас стоял стойкий запах болезни. — Вот что, достройте это здание. Основа для госпиталя прекрасная. Фролов, на тебя возлагается особая ответственность. Бехтеев, пускай смету в счетной палате рассчитают. И поставьте уже на территории крепости нормальный склад.

Бехтеев снова вытащил свои принадлежности для письма и принялся набрасывать очередные поручения. Пока он писал, остальные на сводили с него пристального взгляда. Я же смотрел на Фролова.

— Иван Васильевич, какие в основном ранения и болезни у моряков? — задал я вопрос, от которого зависело очень многое. В частности, сколько еще людей мы потеряем.

— В основном резанные раны, много огнестрельных. Ампутации пока не делали, посмотрим, трое на особом учете, остальные могут выздороветь, не потеряв конечности, — отчитался он.

— Вы что, волшебник? Как вы этого добились? — я удивленно посмотрел на него.

— Не я, — он покачал головой. — Когда повязки открыли, то даже я едва не расстался с ужином, но когда присмотрелся, то увидел, что раны у многих чистые. Не у всех, но у многих. Потом узнал подробности. Думаю, что начнем этот метод изучать, пока ничего другого не придумано.

— Да не тяни ты, — поторопил я лекаря.

— В команде два грека находятся, в общем, они... хм... они сказали, что это древнейшие способы, что они в «Житии святых» описаны. Кондратьев разрешил. Он на что угодно бы пошел, только бы сохранить своих людей. И то, что они почти все находятся здесь, говорит о том, что способы, как минимум достойны изучения. — То как он мялся натолкнуло меня на мысль.

— Личинки мух и плесневелый хлеб? — спросил я, а Фролов медленно кивнул.

— А откуда вы знаете, ваше величество, — ты, твою мать, еще рот открой. Я передернулся. Понимаю, что метод жуткий, но сейчас других нет, поэтому нужно этот как можно шире распространять, особенно в армии.

— Я читать, Фролов, умею. В частности, «Жития святых», — рявкнул я так, что он заткнулся, переваривая новость. — Как сами люди относятся к такому лечению?

— Те пятнадцать, что отказались, умерли в жутких мучениях. Остальным их вида хватило, чтобы довериться грекам. Как они сказали, вся тонкость в том, чтобы вовремя убирать личинки. Тогда раны начнут быстрее затягиваться. Ну и смотреть, если снова гниль начнет появляться, то опять подсаживать, и обязательно раствором из плесневелого хлеба раны протирать. Только проблема у нас с огнестрельными ранами. Туда личинки не хотят заползать. — Пока Фролов говорил, а мое сопровождение боролось с тошнотой, я молча разглядывал его. Флемм нашел себе достойную замену. А я просто предвзято к нему относился, потому что еще не привык, так же, как и к Бехтееву. За то время, пока мы здесь, он все это успел разузнать, оббежать всех раненных, а их здесь около сотни не меньше, да еще и составить свое мнение о проводимом лечении.

— Продолжай, Иван Васильевич, у тебя все отлично получается. Эм, — я посмотрел на него. Прости меня, Пирогов, но мне твои познания здесь и сейчас куда важнее. — Иван Васильевич, я тут подумал, а почему бы вам этакие ряды раненных не делать. Все-таки война идет, и каждый боец на счету.

— Какие ряды, ваше величество, — Фролов нахмурился.

— По степени нуждаемости воинов наших в помощи. Ведь невозможно всем сразу помочь, и можно упустить того, кто действительно нуждается в ней здесь и сейчас, а есть те, кто и подождать может. Вот и делить всех раненных на группы: вот этих прямо сейчас пользовать, а вот эти пущай и подождут немного.

— Мне надо обдумать эту мысль, — наконец, выдал Фролов.

— Обдумывай, а пока обдумываешь, эти тряпки убери, и ширмы нормальные по образу китайских поставь. Чтобы их мыть можно было и чтобы не висели, как в таборе цыганском каком. Кузнеца или столяра проси, если надо, обеспечим. — И я двинулся прямиком к первому раненному. Сопровождающие меня снова переглянулись. Вот такое финта они от императора точно не ожидали. Да я сам от себя этого не ожидал. Просто понимал, что так будет правильно. Что это надо сделать.

Придвинув расшатанный стул, с которого едва не свалился, но сумел удержать равновесие, к кровати раненного, который смотрел на меня так, что глаза чуть из орбит не полезли. Заставив себя не морщиться от запаха гнили, который все же присутствовал, несмотря на «прогрессивные» методы лечения, я протянул руку и потрепал его по плечу, стараясь не сделать больно.

— Ну как оно? — я не знал, что говорить, да и что тут скажешь, поэтому ляпнул то, что первым в голову пришло.

— Все отлично, ваше величество, — голос моряка звучал хрипло, а он сам лежал и боялся шевельнуться.

— Ты молодец, герой. На таких как ты наше Отечество только и держится. Давай, поправляйся скорей. Нужно в строй возвращаться. Кто, если не мы? — у меня с собой был кошель. В нем было где-то сто пятьдесят серебряных рублей. Привычка таскать с собой деньги появилась после всех моих мытарств по Европе. И вот сейчас я протянул ему монету, ругая себя последними словами, что не додумался до чего-то большего заранее. — Держи, боец, поправляйся. — Он автоматически взял серебро, продолжая смотреть на меня вытаращив глаза, а я снова похлопал его по плечу и поднялся. Мне предстояло обойти еще около сотни его товарищей.

Гораздо позже я узнаю, что все они выжили и ни один из них тот несчастный рубль не истратил. Они просверлили в нем дырку, и рядом с крестом православным на теле носили, как оберег.

Посещение этой огромной палаты оставило во мне тягостное ощущение. Мое сопровождение молчало, словно воды в рот набрало. Фролов ходил задумчивый. Он словно и не здесь был, а витал в каких-то только ему доступных сферах. Я же ни о чем не думал, пока мы были там, только о лежащих на ветхих кроватях людях. И они это чувствовали. Я видел по их лицам, что они чувствуют, что каждое слово я говорю именно ему, а не повторяю заученный заранее текст.

— Иван Васильевич, — выйдя из госпиталя, я вернул витающего в облаках лекаря на грешную землю. — Нам нужны лекари. Нам позарез нужны лекари, в том числе и военный лекари. Много лекарей, много повитух, которые имеют представление о том, что они делают, и сиделки. Много сиделок. Нам нужны реформы. Основательные и глобальные. Думай, собирай людей, у которых есть понимание вопроса. Через месяц жду от вас вменяемый план, с чего мы должны начать. Бехтеев, проследи, — Бехтеев посмотрел на икнувшего Фролова, подмигнул ему и очень демонстративно записал задание в свой склерозник. — А теперь к Кондратьеву.

Кондратьев Василий Фролович лежал на диване, отвернувшись к стене, когда мы зашли всей дружною толпою в гостиную выделенного ему небольшого дома. Услышав шум, он повернулся в нашу сторону и тут же вскочил, пытаясь одновременно застегнуть мундир и пригладить волосы, торчащие в разные стороны.

— Ваше величество, — тихо произнес он, явно не зная, как реагировать на мое появление. Судя по его виду, он ожидал кого угодно, но только не меня. — Я арестован?

— С чего ты взял? — Я даже удивился. Обведя взглядом комнату, увидел, что стульев, кресел и диванчиков здесь в принципе всем хватит, и махнул рукой, приглашая рассаживаться. Сам же выбрал кресло, стоящее возле окна. — Ты бы обулся Василий Фролович, наши умельцы еще не научились пол делать такой, чтобы обогревался и теплый был в любую стужу. — Ушаков хохотнул, остальные тоже сдержанно засмеялись, приняв мои слова за удачную шутку. Эх, знали бы вы, что это вовсе не так смешно, как кажется. Кондратьев же скупо улыбнулся и ловко натянул ботфорты, валяющиеся рядом с диваном, после чего сел на соседний от меня стул. — Рассказывай. — Твердо произнес я, не сводя взгляда с адмирала.

— Мы прошли мимо Гибралтарского пролива, когда на горизонте появилась эскадра из восьми кораблей. Все при пушках. А у нас только три военных корабля и было. Четыре торговых судна. Скорости, понятное дело, не хватило бы, чтобы уйти. Тогда я приказал построиться в боевой порядок, тем более, что эскадра готовилась атаковать. Мы потеряли два фрегата и два торговых судна. Правда, успели товары перенести да потопить корабли, чтобы этим сволочам не достались. Пираты, истинные пираты, — он покачал головой. — Но у них тоже потери немалые, — и Кондратьев зло усмехнулся. — Двоих в честной битве потопили. А потом, когда «Аврора» уже начала тонуть, боцман Иванов предложил сделать из нее брандер. Они даже не поняли сначала, что происходит, думали, поди, что мы команду вытаскиваем, а это мы взрывчатку таскали. Почти все на красавицу перенесли, сами голые остались. Ну а дальше, подпалили порох, заклинили руль, да и пустили на всех парусах прямо в их порядок. Полыхнуло знатно. Двое сразу на крен легли, еще у двух пожар на палубе начался, да мачты переломало. А мы под это дело смогли уйти.

— Молодцы, — я кивнул. — Боцман жив?

— Да, что ему сделается, — Кондратьев расслабился. Почему-то он решил, что я лично с Ушаковым под мышкой приперся, чтобы его арестовать. Правда, за что, придумать пока не сумел. — Живой. Разгрузкой руководит.

— Кто придумал к раненным греков с их мухами допустить, да товары редкие в пищу пустить? — деловито спросил я.

— Я. Хоть казни, государь, но и в другой раз так же поступил бы.

— Да чего ты орешь, — я демонстративно поковырял в ухе. — Сказал же, молодец. Как в себя придете, с боцманом во дворец подъезжайте. Награды заслуженные получать. Правда, бал не обещаю, не до балов мне сейчас. Траур, сам понимаешь. Но, какой-то полупраздничный ужин гарантирую. Да, самое главное ты мне и не сказал, кто на вас напал, под чьим флагом эти твари шли?

— Британский флаг на флагмане был, — твердо сказал Кондратьев.

— Я так и подумал, — встав с кресла я направился к двери, а когда все остальные потянулись за мной, оставив Кондратьева чесать макушку, размышляя, а что это вообще было, я повернулся к нему. — Да, Василий Фролович, есть такое выражение, что за хорошо выполненную работу обычно в награду дают еще более сложную. Так что не расслабляйся, а готовься вместе со своим боцманом, скоро тебе представится возможность отомстить этим тварям, которые поживиться за наш счет хотели. — И после этих слов я вышел из комнаты.

Глава 14

Ласси вылез из кареты и огляделся по сторонам. Зима подходила к концу, и совсем скоро должна будет возобновиться эта странная кампания, сути которой, похоже, не понимал никто из ее участников. Весна уже чувствовалась во всем, Ласси поднял голову, глядя на щебечущих птиц, радующихся яркому солнцу, греющему уже по-настоящему.

— Довольно живописное местечко, — произнес фельдмаршал, направляясь прямиком к каретам, которые были приготовлены к отъезду.

Он едва успел сюда, оставив часть армии в Берлине, после того как лишь часть посланных в Бранденбург гвардейцев вернулось назад. Лопухин был ранен, но сумел вырваться и сообщил ему, что пробиться к принцу не удалось. Оставленный в Бранденбурге Фридрихом полк выполнял роль то ли охраны, то ли надсмотрщиков за братом беглого короля и его семьей. Командир этого полка ждал приказа, чтобы отвезти наследника престола туда, куда будет угодно его королю. В общем, посланной Ласси роте там делать было нечего, они едва смогли ноги унести, чтобы все новости фельдмаршалу передать. Ждать приказов из Петербурга было некогда, можно было за время ожидания опоздать ко всему на свете, и Ласси принял решение о захвате Бранденбурга. Эта задача не представлялась ему чем-то сверхординарным, тем более, что почти вся основная армия сейчас находилась с Фридрихом. Собственно, все так и произошло, как он планировал. Хотя прусский полк и оказал яростное сопротивление, но его быстро подавили.

И вот сейчас Ласси стоял во внутреннем дворе Ораниенбурга и смотрел, как из дворца ему навстречу вышел весьма возмущенный молодой человек.

— Как это все понимать? — в отличие от Фридриха, Август Вильгельм отличался более немецкой, что ли, внешностью. Слегка наклонив голову, Ласси разглядывал не слишком высокого блондина, обладающего, как и все натуральные блондины несколько блеклыми и не слишком выразительными чертами лица. Эта же участь не обошла стороной и Петра Федоровича, но тот за счет своей неугомонной натуры и словно застывшей в голубых глазах насмешке вовсе не выглядел блеклым, напротив, его лицо порой казалось слишком выразительным. Август Вильгельм не мог похвастаться ни харизмой брата, ни эмоциональностью Петра, и оттого терялся в толпе окружающих его придворных. Хорошо хоть сейчас он был один, и Ласси не отвлекался от него на кого-то другого.

— Эм, война и захват города вражескими войсками? — подсказал принцу ответ на его же вопрос Ласси. — А я вижу, что ваше высочество собрались к отъезду? Не подскажите старому вояке, куда именно вы собрались?

— Да кто вы вообще такой? — вспылил Август Вильгельм, а Ласси только вздохнул. Ну как у короля Фридриха мог оказаться столь невежественный наследник? Не удивительно, что, судя по слухам, король делал ставку на племенника и в скором времени планировал забрать мальчика у недалеких родителей, чтобы воспитывать, как полагается будущему королю.

— Простите, ваше высочество, что забыл представиться, — Ласси сдержанно поклонился. — Фельдмаршал армии его императорского величества Петра Федоровича, граф Ласси. Так куда вы собрались уезжать, ваше высочество? Надеюсь, что в Берлин, проведать вашу матушку. Она чрезвычайно скучает по внуку, да и сына не прочь увидеть.

— Эм, ну... — до Августа Вильгельма, похоже, начало доходить, что что-то здесь не так, и что в Ганновер он не поедет.

— Я не смею вас задерживать в вашем желании увидеть матушку, ваше высочество. Подобное желание сына может вызвать лишь похвалу. Думаю, что три роты гвардейцев сделают ваше небольшое путешествие вполне приятным и безопасным, — и Ласси указал на уже готовые к путешествию кареты. Их приказал заложить капитан Вольфган, получивший накануне послание от барона фон Винтерфельда, который ехал сюда в Ораниенбург, чтобы сопроводить наследника с семьей в Ганновер.

— Я с удовольствием навещу ее величество, — Август Вильгельм вздохнул и пошел обратно во дворец, чтобы приготовиться к поездке.

— Еще один момент, ваше высочество, — остановил его Ласси. — Кто-то же должен был сопровождать вас в вашем путешествии? Вы кого-то ждали?

— Фон Винтерфельд должен был приехать не позднее завтрашнего утра, — махнул рукой принц.

— Надо же, Фридрих решил послать сюда своего любимца? — Ласси потер подбородок. — Ну что ж, наверное, это все-таки повод для того, чтобы дождаться его появления. Полагаю, что Винтерфельд может нам поведать очень много интересного.

* * *

Барон фон Винтерфельд злился. Он злился: на себя, за то, что долго собирался, прежде, чем выехать в Бранденбург; на весну, которая, похоже, в этом году решила прийти слишком рано и уже сделала дороги плохо-проходимыми; на капитана выделенной королем Фридрихом роты солдат, который умудрился отравиться по дороге и остался в придорожной таверне, поближе к ночной вазе, с которой в последний день перед отъездом барона не расставался; на самого короля Фридриха, но больше с оглядкой, не слышит ли кто случайно вырывающиеся у него ругательства, связанные с его величеством.

По его подсчетам, они с наследником уже должны были находиться в Ганновере, а то и на Британских островах, но на деле он никак не мог приехать Ораниенбург, чтобы оттуда уже продолжить путь к цели. Но ему все-таки удалось послать к принцу гонца, чтобы тот был готов к немедленному выдвижению, и это позволяло ему надеяться на то, что долго задерживаться в Бранденбурге не придется.

Что-то насторожило Винтерфельда, когда его карета въехала в город. Вроде бы все было как обычно: городская суета, спешащие по делам служанки, прогуливающиеся родовитые фрау, всадники, то и дело проносящиеся на большой скорости и заставляющие взвизгивать красоток, мимо которых они проносились... Что-то было не так. Винтерфельд чувствовал это. Что-то заставляло все волосы на теле вставать дыбом, и только многолетняя выдержка не позволила ему развернуть карету и мчаться отсюда прямиком в Ганновер.

Замок же поражал своим спокойствием. Некоторое затишье было, впрочем, характерно для Ораниенбурга, и Винтерфельд немного успокоился, списав свою нервозность на разыгравшееся воображение.

Странно было только, что у входа его никто не встречал, но по периметру ходили прусские солдаты, и слышались немецкие команды их офицеров. Отбросив сомнения, барон вошел внутрь. Прибывшие с ним гвардейцы напряженно оглядывались по сторонам, а четверо зашли вместе с ним во дворец.

— Сюда, пожалуйста, господин барон, — перед Винтерфельдом появилось сразу трое офицеров, один из которых весьма ловко разоружил его, вытащив пистолеты и сняв с пояса шпагу. — Только без глупостей. Вы даете слово дворянина, что у вас где-нибудь в сапоге не припрятан неприятный сюрприз?

— Я даю слово, — процедил Винтерфильд сквозь зубы. Все-таки предчувствия его не подвели. — Могу я узнать ваше имя? Вы-то вполне знаете кто я, а вот мне неизвестно с кем я имею честь разговаривать. — Он не смотрел на своих людей, которых тоже разоружили и куда-то увели. Из-за двери раздался одиночный выстрел, видимо, кто-то из его сопровождения не захотел сдаваться без боя. Послышались крики, звуки ударов, а потом все стихло. «Заехали прямо в расставленную мышеловку. Кретины», — промелькнула у барона в голове горькая мысль.

— Иван Степанович Лопухин, к вашим услугам, сударь, — Винтерфельд пристально оглядел его и кивнул.

— Так куда мне проходить, господин полковник? — Ровным голосом спросил он, хотя еще пару минут назад Лопухин показывал ему, куда направляться. Для себя он решил, что, даже, если его поведут на казнь, он покажет этим восточным варварам, как встречает смерть настоящий прусский дворянин. А ведь совсем недавно он совсем не хотел умирать, и даже думал, что ему удалось сбежать от войны. Теперь же подняла голову гордость, чего сам Винтерфельд от себя не ожидал.

— Сюда, — Лопухин сделал вид, что ничего не говорил барону и указал на дверь, ведущую в библиотеку. Барон бывал в этом дворце и знал расположение большинства комнат. Одернув камзол, он направился вслед за Лопухиным, гадая про себя, что же его ждет за дверью, кроме довольно большой коллекции книг.

— Господин барон, наслышан о вас, наслышан, — он узнал Ласси сразу, как только увидел. — Проходите, что же вы в дверях застыли? — Фельдмаршал снял окуляры с глаз и отложил их в сторону. — Совсем уже не могу буквы разглядеть. Хорошо еще Ломоносову не надоело со стеклом да оптикой время от времени баловаться. Вот окуляры мне изготовил. А оправу такую, чтобы за уши цеплялись — это сам император Петр Федорович подсказал. Я считаю, что просто необыкновенно получилось, а вы как думаете? — Виндельфельд никак не думал. Вот именно сейчас ему было глубоко наплевать на очки, и кто их сделал такими вот, цепляющимися за уши. Имело значение лишь то, что Ласси здесь в Бранденбурге, а это означает, что город захвачен. И ведь никто ни сном ни духом. Даже в придорожной таверне, где он в последний раз ночевал, никто не слышал про какие-либо битвы. И, что самое главное, он не имел никакой возможности предупредить своего короля.

— Что вам нужно от меня, господин Ласси? — глухим голосом спросил Виндельфельд.

— Поговорить, — Ласси развел руками и улыбнулся. — У меня, знаете ли, возникает иной раз потребность поболтать по-стариковски. А если еще и умный собеседник отыщется... Иван, не стой в дверях, проходи. Сразу с двумя молодыми людьми разговаривать куда как интересно.

— И о чем вы хотите со мной поговорить? — барон нахмурился.

— О совершенно разных вещах. Например, где сейчас находится ваш господин, король Фридрих я в общих чертах знаю. Об этом все знают, потому что он не скрывается. А вот о численности армии, что находится с ним, знаю очень немногие, но, так уж получилось, что вы входите в их число. Удовлетворите любопытство старика, расскажите мне про знаменитую прусскую армию. — И Ласси снова улыбнулся, но на этот раз в его глазах сверкнул стальной отблеск.

* * *

Румянцев нашел меня в картиной галерее перед портретом Петра Первого. Я смотрел на своего знаменитого деда и пытался найти хоть какое-то сходство. Но, сколько бы я на него не смотрел, ничего общего между нами никак не находилось.

— Мы с ним не похожи, — заявил я, даже не повернувшись к Румянцеву. — А ты что скажешь?

— Я не могу судить, Петр Федорович, — Петька подошел совсем близко и встал рядом со мной. — Но, по-моему, нос и подбородок похожи. И разрез глаз, да, определенно, если бы у вас глаза были карие, то, я бы сказал, что точно похожи. Мы постояли еще некоторое время, разглядывая портрет, а затем Петька добавил. — Полки выдвинулись. Завтра утром и мы с Иваном Максимовичем двинем к Амстердаму.

— Это хорошо, — ответил я рассеянно. — Дай бог, Криббе продержится до вашего прихода.

— Еще раз объясните мне, Петр Федорович, — что мы должны будем делать? — Петька потер лоб. Он еще ни разу не получал настолько сложное и ответственное задание. Даже то, которое он выполнял в Магдебурге, по его собственному мнению, он едва не завалил. Хорошо хоть, что закончилось все относительно нормально. Да и с женой у него вроде бы хорошие отношения. Не всем так везет. Мне вот повезло, ему повезло, а остальным — как-то не очень. — Мы должны будем усмирить толпу? Прекратить беспорядки?

— Да, и это тоже, но не сразу. Ваша первоначальная задача — защита Криббе и бывшую штаб-квартиру Ост-Индийской компании. Что касается разгона бунтов и призыв к ответу главарей, то это не наше дело. Мы, как абсолютно добропорядочные люди, в дела других стран не лезем, — я усмехнулся.

— Да, но... — Петька снова потер лоб. — Зачем тогда в Голландию практически целая армия направляется?

— Криббе очень нуждается в защите, очень. Там вообще собрались такие беззащитные овечки, что и армии будет мало, чтобы их защитить, — я снова повернулся к портрету Петра. Ты так яростно и страстно пытался натянуть на Россию голландские тряпки, что до конца жизни так и не понял — они не подходят, ни по размеру, ни по фасону, да и стиль не тот. А еще ты искренне любил Голландию, пардон, Нидерланды, и никогда не устроил бы там такого побоища. А вот я — дитя своего времени отлично знаю, что все «народные» восстания не начинаются на пустом месте. На пустом месте, когда терпеть уже сил нет, они могут вон, как с Москве молчаливую стачку устроить, но никак не пойти громить города. Для этого всегда нужно управление, желательно извне, которое почву подготовит, всех, кого надо по своим местам расставит, и подкупит остальных. Я все это сделал через доверенных людей, того же Гюнтера, еще в то время, когда за компанию бился. Оставалось только поджечь фитиль. Главное, сделать это вовремя.

— Петр Федорович, объясните уже своему тупому слуге все как есть, — взмолился Петька.

— Ох, Румянцев, — я покачал головой. — А ведь не хотел я тебя в подобные игрища втягивать. Но, после того, что ты в Магдебурге вытворял, стало мне понятно, что тип ты тот еще. И чистым, и безгрешным вряд ли жизнь проживешь, тебе твоя внутренняя суть не позволит. Как ты думаешь, власти побегут к тебе с просьбой о помощи?

— Конечно побегут, — Петька пожал плечами. — Раньше они могли на помощь Пруссии рассчитывать, да Австрии, только вот им сейчас не до Голландии, между собой бы разобраться. Особенно, это Пруссии касается, Фридрих-то до сих пор столицу не вернул себе. К англичанам обратиться? Ну, это даже не смешно. А с Францией у них совсем недавно стычка закончилась. Остаемся только мы. Особенно, когда целая армия будет, хм, Ост-Индийскую компанию, да посольство охранять.

— Верно мыслишь, Петя, верно, — я внимательно смотрел на него, пытаясь увидеть сильное волнение. Нет, ничего подобного не было, только непонимание общего смысла поездки. — Они прибегут, но ты им откажешь. Они взятку притащат. Притащат-притащат, даже не морщись. Они протестанты, для них деньги — вот главный царь и бог, и других по своему подобию мерить пытаются. Так что взятку они тебе притащат, а ты с большой неохотой, но пошлешь их на хер. Это недалеко, дорогу сами найдут. Там сейчас горячо, как в аду на сковородке. Они потом снова придут, когда у них уже парики будут подгорать, и прямо спросят, что тебе надо, чтобы ты слегка так расширил охраняемую зону. Ну, мало ли, вдруг послу срочно нужно будет Зеландию посетить, а там тоже беспорядки, да еще и доехать туда надобно. Вот тогда ты с неохотой скажешь, что рад бы помочь таким честным и отзывчивым людям, но от государя по шее получишь, ежели тот узнает о подобном самоуправстве. Так как нельзя вам лезть в дела чужих государств. Вот ежели бы Голландия, тьфу ты, Нидерланды, имели внешнее управление из Российской империи, ну, на худой конец, из Гольштинского герцогства, как австрийская часть имеет внешнее управление из Австрии, вот тогда можно будет разговаривать, тогда бы император, возможно, и помог бы им с бунтами.

— Не согласятся, — уверенно покачал головой Петька.

— Согласятся, — я усмехнулся. — Еще и торговаться начнут, чтобы места в правительстве сохранить. Им терять-то нечего. Они скоро не просто свои места, они головы потеряют. И это не шутка. При любых революциях, революционеры всегда показательно казнят предыдущую власть. Вспомни Кромвеля и несчастного Карла. А французская Фронда? Людовику тогда чудом удалось спастись. Сценарий этой драмы всегда и везде одинаков. Он придуман давно и не нами. Мы только им пользуемся и пожинаем плоды. Да что далеко ходить, не так давно у нас Смутное время закончилось. Так что в итоге голландцы прогнутся, особенно, если кого-нибудь из их Совета, или как там у них законодательный орган называется, парочку депутатов повесят, или еще как жизни лишат, это уж на что фантазии у бунтовщиков хватит.

— Вы иногда говорите страшные вещи, Петр Федорович, — Петька передернулся.

— Что же в них страшного? — я даже удивился. — Если бы в свое время я не подсуетился и не создал обновленную Тайную канцелярию, то, меня, скорее всего, вот тут сейчас не было. Заговор Бестужева бы удался и к коронации готовился бы Пашка, точнее Мария Алексеевна, как регент малолетнего императора. Сохранили бы мне при этом раскладе жизнь? Очень маловероятно. Так что, то, о чем я говорю, всего лишь правда жизни. И вообще, не наша же вина в том, что у них там чернь взбунтовалась, — я развел руками. — Надо было лучше следить за волнениями, которые в стране происходят, ты же понимаешь, что такие вещи просто так не происходят, и не за один день вспыхивает эта бочка с порохом.

— Я понял, что от меня требуется, — Румянцев внезапно жестко усмехнулся. Да, я был прав, из этого прекрасный помощник для меня в итоге получится. — Кто будет выступать временным представителем внешнего управления, если голландцы все-таки согласятся?

— Ты. У Шувалова другие задачи, — я снова повернулся к портрету.

— На обеде, где вы Кондратьева и этого боцмана награждали, адмирал все-таки был в своей одежде. Сумел добраться до собственного гардероба, — Петька начал говорить, чтобы чем-то заполнить возникшую паузу. Он явно хотел что-то еще сказать, но пока не решался.

— Да, похоже на то, — я в это время изучал глаза Петра на портрете. По-моему, не похожи. Хотя, большинство художников рисуют портреты абсолютно неузнаваемо. На моей памяти только новоявленной графине Румянцевой в этом плане повезло. Но так, художник, похоже, не старался. Нарисовал как есть, зачем что-то приукрашать, если девица в монастырь готовится на ПМЖ? И получилось удивительно узнаваемо. Остальные же, пытаясь как-то приукрасить, зачем-то делают из портретов какие-то натюрморты. Надо собственных художников выращивать. Кому бы поручить институт изящных искусств создать, или что-то вроде него? Кто у нас во всем этом разбирается? А ведь, Ванька Шувалов, кто же еще. Сейчас, когда прошла опасность увидеть своего ровесника в любовниках у тетки, Шувалов уже не вызывал во мне былого отвращения. И в искусстве он точно хорошо разбирается. Молод, правда, ну так и я не старик. Прорвемся.

— А почему он вас встречал в рубашке, которая едва брюхо прикрывала? — Петька продолжал мусолить эту тему, по которой уже анекдоты по двору ходили.

— Он меня не ждал, а для Ушакова думал, что и так сойдет. Ну не было ни у кого из них смены одежды. Ты же видел, с каким они перегрузом шли. Чтобы всех людей принять, да товары, все лишнее повыкидывали за борт, включая сундуки с личными носимыми вещами, — я вздохнул. Кондратьев, когда его награждали так смущался. Он реально винил себя в гибели кораблей и людей. Ну ничего, злее будет. А то, англичане в море совсем уже распоясались. Думают, что океаны принадлежат только им одним, а все, кто осмелился туда выйти не под их флагом являются их законной добычей.

Мы снова замолчали. Петька мялся, не зная, как что-то спросить, и меня это просто дико раздражало.

— Спрашивай, а то ты лопнешь скоро, — сказал я, когда мне его потуги надоели.

— Что происходит, Петр Федорович? Вы какой-то не такой уже несколько дней. Я, и не только я, уже переживать начинаем. — О, понятно, его послали выспросить все, раз уж все равно ко мне собрался. У него же особое положение, может быть, и не прибью сразу. — Что-то случилось? — Я провел по голове рукой и потер шею. Отвечать придется, хоть и слово дал постараться все пока в тайне держать.

— Мария беременна, — Петька вскинул брови и расплылся в улыбке. — Петька, пожалуйста, передай это только тем, особо обеспокоенным, которые болтать по всем углам не будут. Срок еще маленький, и ее величество переживает. Ты же ее знаешь, она постоянно переживает, когда дело наших детей касается. Только вот, я, скорее всего, не дождусь твоего возвращения. Нам, учитывая ситуацию, придется в Москву пораньше выдвигаться.

— Это... — он задохнулся, но потом взял себя в руки. — Это очень хорошая новость. А в Москву я, дай бог, и сам доеду, ежели поручение ваше в полной мере выполню. Да, я никому ничего не скажу. Пущай сами пытаются вызнать, — и он поклонившись, быстро пошел из галереи. Только вот не сможет он удержаться и никому ничего не сказать, а значит мне стоит приготовиться к поздравлениям и к Машкиной реакции.

Глава 15

— Господин Бестужев, как только я узнала, что вы приехали в благословенный Лондон, то сразу же испросила разрешение лорда Картерета навестить вас, — жена пресловутого лорда Картерета весьма благосклонно посмотрела на бывшего посла, который все еще был подтянут и красив. В свое время этот красавец приводил в бешенство многих мужей одним своим видом. — Тот человек, господин Оленьев, который привез тело несчастного Кармайкла, рассказал, что произошло с вашей семьей. Этот ужасный-ужасный Ушаков...

— Да, леди София, мне с трудом удалось унести ноги, и теперь я всего лишь бедный изгнанник, преследуемый всеми, от которого отказалась даже жена, — Михаил Петрович мысленно попросил прощение у Анны, и, подхватив холеную ручку леди Картерет приник у ней долгим поцелуем. — А вы все столь же прекрасны. Будь я на месте вашего мужа, ни за что не отпустил бы вас с визитом к мужчине.

— Ну что вы такое говорите, граф, — и она улыбнулась, спрятав улыбку за веером. — У вас здесь ужасно душно. — Бестужев неопределенно хмыкнул. Вообще-то, во всем его доме, который ему помог купить Демидов, совсем недавно проветривали все комнаты. К этому он как-то незаметно пристрастился, оглядываясь на молодого императора, которому постоянно словно воздуха не хватало. — Знаете, а ведь вы правы, лорд Картерет весьма занят, и позволил мне прибыть сюда в обмен на небольшое поручение, которое я и сама бы выполнила с удовольствием. Сегодня мы ждем вас на ужин.

— Право слово, чем я заслужил такое, что очаровательнейшая женщина сама прибыла в мое холостяцкое жилище с приглашением на ужин, а не прислала слугу, — Бестужев старательно улыбался, демонстрируя вполне крепкие зубы.

— Мне это было не сложно, — леди Картерет поднялась с диванчика, на который ее усадил Бестужев. Он вскочил вслед за ней. — К сожалению, мне пора, а то пойдут слухи, а мы этого не хотим, не так ли?

— Конечно, я никогда не позволил бы себе очернить имя прекрасной женщины, — с готовностью подхватил Бестужев, провожая ее к выходу. Услышав его реплику, София слегка поморщилась, но тут же взяла себя в руки.

— Я с нетерпением жду вам к ужину, граф, — и Бестужев снова припал к ее руке, задержав ее в своих руках чуть дольше, чем было положено.

— Я буду считать минуты до нашей встречи, — дверь за леди закрылась, и улыбка тут же сползла с лица Михаила Петровича.

— Мне поначалу показалось, что дамочка набросится на вас, Михаил Петрович, — Бестужев оглянулся к вышедшему в холл Демидову. — Что ей было нужно?

— Пригласила на ужин, Прокофий Акинифиевич, — Бестужев провел по лицу рукой. — На тот самый ужин, на который не так давно пригласили и вас, только лишь прислав лакея.

— С чего бы такая милость? — фыркнул Демидов.

— Сезон в самом разгаре, и дамы пытаются перещеголять друг друга, например, приглашая экзотичных гостей. А мы очень даже экзотичны: сказочно богатый барон, да еще и промышленник, что само по себе для пэров Англии не слишком приемлемо. И прогневавший императора граф-изгнанник, что может быть экзотичней? — Бестужев осмотрел Прокофия с ног до головы. — Я надеюсь, вы помните, что, ежели позволите своим проказам проявиться на этом ужине, то Андрей Иванович очень быстро предоставит вам для длительного проживания ту самую камеру, в которой вы те так уж и давно сидели.

— Я все помню, — огрызнулся Демидов. — Я распорядился выделить миллион рублей на основание коммерческого училища в Москве и столько же для строящегося Петербургского университета, — нерешительно добавил он.

— И его величество очень благосклонно оценил этот жест, просив вас уверить, что все деньги до копейки пойдут именно туда, куда предназначены, — Бестужев направился в гостиную, откуда недавно вышла леди Картерет. Демидов пошел за ним.

— Долго я еще тут буду торчать? — раздраженно спросил он.

— Как только ваши подопечные закончат обучение, вы вернетесь в Россию. Когда вы уезжаете обратно в Эссекс?

— Завтра поутру, — Демидов посмотрел на него раздраженно. Его сорвал с места гонец, привезший предписание ехать в Лондон, купить дом поприличней и ждать приезда Бестужева. — В банке я положил на ваше имя сто тысяч, как и было предписано. Я мог знать, зачем все это понадобилось?

— Нет, — Бестужев покачал головой. — Но я могу подсластить вам горькую пилюлю. Я слышал, случайно, что, если вы продадите его величеству свое наследство, выраженное в заводах и других производствах, денег и ценностей это касаться не будет, не переживайте, то вам позволят уехать в любимую вами Италию. И даже дадут добро на то, что вы купите там титул и будете жить так, как вам захочется. Не за просто так, естественно.

— И что я для этого должен буду сделать? — Прокофий жадно подался вперед.

— Помочь Ушакову с финансированием приютов, которые организовывает Тайная канцелярия и его величество по всей Российской империи, помочь с финансированием дорог, его величество, опять же по слухам, новое ведомство хочет организовать, которое за дороги будет отвечать. Ну и помогать в тех случаях, если у Российской империи возникнут дела в Италии.

— И все? — Демидов даже ушам своим не поверил.

— Да, и все, — Бестужев пожал плечами. Лично он даже приюты бы не потянул. А этот деньгами сорит как будто это мусор. А ведь он ничего не сделал, чтобы отцу и братьям помочь, которые эти деньги вовсе не из воздуха добывали.

Но, Бестужев нисколько не завидовал Демидовым. Они крепко попались, куда крепче, чем даже Алексей, и теперь будут искупать свою вину вечно. Мало того, что отдали часть предприятий под различные эксперименты Петра Федоровича, так еще и обязаны скрупулезно выполнять все его наказы. Но пока им везло. Ни одно из нововведений не пошло во вред, даже подходящий к концу эксперимент отделения рабочих, обученных по специальной науке от крестьян крепостных.

Результат стал заметен сразу. В начале прибыль заметно просела, потому что рабочих рук не хватало, но затем возросла, потому что, оказалось, что обученный работник все делает быстрее и качественнее, чем даже десяток крестьян, которые только мешают друг другу. А стимуляция в виде заработной платы так вообще увеличивает выработку в разы. И черт с ним, что за всеми этапами процесса следят специально поставленные люди из Тайной канцелярии. Демидовы уже и сами поняли всю выгоду.

Как знал Бестужев из последнего отчета, они уже даже на академию замахнулись. Хотят в Екатеринбурге построить. Уже Григорий готовится к поездке по Европе для найма учителей, что сейчас во время войны вполне реально осуществить. А готовить они хотят не много ни мало, а инженеров. Своих собственных, доморощенных, потому как к иноземцам относятся с подозрением. И мраморный завод Воронцова очень хороший для всех промышленников показатель. Его величество прыть братьев одобрил. Так же как и строительство школ и ремесленных училищ. И даже приказал денег выделить, чтобы государство поучаствовало. Единственное требование у него было — все это должно не на запад распространяться, а на восток, все дальше и дальше в Сибирь, вплоть до Дальнего востока.

А еще все тем же Демидовым велено было построить медицинские школы, опять-таки за Уралом. Мол, до Урала он и сам справится, а вот дальше пока туговато реформы государственные проводить. Людей не хватало, и, хотя бы развитием медицины, нужно было уменьшить смертность и увеличить рождаемость. У Демидовых, да попавших под раздачу Строгановых выбора не было, только увеличивать объем добрых дел во благо государства. Строгановы как раз до Урала и трудились. Причем поощрялись добрые дела исключительно в провинции, в губернских городах, уездных городах, городках и даже в крупных селах. На добрые дела в Петербурге и Москве Петр Федорович смотрел, морщась при этом. Нет, не отказывался, естественно, но был не слишком доволен.

Купечество, кстати, которое долги по налогам отрабатывало, начало отчитываться в проделанной работе, которая увеличилась из-за того, что прошлая не была сделана в срок. Города стали меняться, как внешне, так и внутренне, и Бестужев не мог не отметить, что идут все эти изменения во благо.

— О чем задумался, Михаил Петрович, — заметно повеселевший Демидов оторвал Бестужева от раздумий.

— Да так, о будущем думаю. Просто я понять не могу, к чему мы в итоге придем. Петр Федорович вроде и реформ особых не проводит, все как будто исподтишка, нет того размаха, что при деде его Петре Великом, а, глядишь ты, уже и сделано как много и сколько еще будет сделано, даже удивительно, — Бестужев покачал головой.

— Его величество далеко пойдет, если шею себе не свернет в ближайшее время, — Демидов встал. — Нужно к ужину готовиться, на котором нас как зверушек демонстрировать будут. Хоть и обещал я тебе, Михаил Петрович, что буду себя хорошо вести, но позволь душу отвести. Хотят же они безграмотного русского мужика видеть, так зачем всех этих лордов разочаровывать? — Он посмотрел просительно, и Бестужев начал колебаться.

— А почему бы и нет, — наконец выдал он. — В конце концов, уважать они нас все равно не будут, так хоть удовольствие получим на их вытянутые лица глядя.

— Матвей! — заорал Демидов, вскакивая из кресла. — Матвей, мать твою, где мои лапти? Да шевелись же, а то мы еще и опоздать вдобавок ко всему умудримся.

* * *

Луиза Ульрика отшвырнула очередное письмо из России.

— Эта курица опять беременная, — прошипела она и провела рукой по своему плоскому животу. — Эльза!

— Ваше величество, — доверенная фрейлина королевы Эльза фон Багговут тут же зашла в комнату. До этого она сидела в будуаре, в ожидании, когда может понадобиться Луизе.

— У его величества новая фаворитка, — Луиза села перед зеркалом, и служанка тотчас принялась расчесывать длинные золотистые волосы, чтобы уложить их в сложную прическу.

— Да, ваша величество, Хельга фон Руут. На самом деле, вам нечего опасаться, ваше величество, — и Эльза скорчила гримаску, показывая свое отношение к фаворитке короля.

— Я не опасаюсь, — раздраженно ответила Луиза, и дернулась, отчего служанка невольно потянула длинную прядь. — Осторожно, дура криворукая, — рявкнула она и внезапно замолчала, потому что этот нечаянный жест внезапно напомнил ей, как Петр однажды схватил ее за волосы, грубо, властно, запрокидывая голову. Она практически сразу пришла в себя, и больше старалась не вертеть головой, чтобы не провоцировать совершенно ненужные мысли. — Я сама ее подобрала для его величества. Эта дурочка весьма соблазнительна и плодовита. У нее уже трое детей и по слухам только один от мужа. Я хочу знать, она понесла от короля?

— Эм, судя по всему, нет, ваше величество, — Эльза, закусив губу, покачала головой.

— Уже третья девка не может забеременеть от Георга, — королева смотрела на себя в зеркале, отмечая, что ничуть не изменилась с того времени, как в Киле встретилась с юным принцем. Тогда его было так легко соблазнить, почему она этого не сделала? Идиотка. А вот в том, что у нее до сих пор нет детей виноват король. — Что же мне делать, Господи, мне нужно что-то сделать, пока не поздно.

За дверью спальни послышалась какая-то возня и Эльза выскочила, чтобы узнать, в чем дело. Когда она вернулась, то держала в руках два конверта.

— Ваше величество. Вам послания: одно от вашего брата его величества короля Фридриха, а второе из Дании. Судя по траурным лентам, его величество король Кристиан скончался. — Эльза протянула письма королеве. Луиза взяла конверты и задумалась.

— Да здравствует король Фредерик, — она скупо улыбнулась. — Его шлюшка жена больше не родила ни одного сына на стороне?

— В живых у королевской четы остались только две дочери, — ответила ей Эльза.

— Ни одна из которых к Фредерику отношения не имеет, что, возможно и к счастью, ну кто у этой вечно пьяной скотины, который собрал уже все дурные заболевания, какие только известны человечеству, может родиться? — Луиза снова задумалась. — Мне нужно написать два письма. Одно с выражением сочувствия бедняге Фредерику, а второе фон Мольтке. Этот проходимец, насколько мне известно, все еще является главным фаворитом короля и участником всех его забав. А еще он очень сластолюбив, его несчастная жена постоянно ходит на сносях, как какая-то крестьянка. А сластолюбие стоит денег. Нет, мне нужно написать три письма. Нужно затребовать у Петра еще денег, и предупредить, что еще три-четыре года и обескровленная Дания будет отдавать части своих территорий, на которых жители уже не просто бедные, а погрязли в нищете, в качестве оплаты гигантских долгов. — И Луиза хищно улыбнулась своему отражению. — Нам есть, кого опасаться в свите Фредерика? — она повернулась к Эльзе.

— Если только Йохан Бернстроф вернется из Парижа, где сейчас находится в качестве посла. Он славится своим хладнокровием и любовью к родине и людям, ее населяющим. Его выслали из страны назначив послом сначала в Вену, а потом в Париж по настоятельной просьбе королевы, очень уж граф мешал ей разбазаривать казну на свои прихоти. Бернстроф, наверное, единственный, кто сумеет противостоять Фредерику и вытащить Данию из той ямы куда ее загнала королевская семья. И у нас никого нет в Париже, ваше величество, кто мог бы помочь справиться с этой угрозой. — Добавила Эльза.

— Зато у Петра есть. Мадам Помпадур на последнем балу весьма лестно отозвалась о молодом императоре. Уж не знаю, где они пересеклись и когда, но факт остается фактом. Так что Бернстроф — это проблема Петра. Надеюсь, он сумеет ее решить.

* * *

Мы готовились переезжать в Москву. Тянуть дальше я просто побоялся, мне не нравилось состояние Марии. Она как-то очень тяжело переносила беременность. Если, в то время, когда она вынашивала Пашку, ее только рвало по началу, то сейчас Маша часто жаловалась на боли в спине, и на отеки на ногах. Это меня тревожило. Хоть из меня акушер, как из Ушакова танцовщица стриптиза, но даже я со своими скудными познаниями понимал, что так быть не должно.

Возле Марии постоянно находились Фролов и Павел Захарович Кондоиди. Последний оказался рьяным почитателем Флемма. Он использовал его наработки в сочетании с личными наблюдениями и активно внедрял в практику гигиенические мероприятия как в госпиталях для раненных и персонала, так и в действующей армии.

Поставив их двоих возле жены, я поручил ее жизнь лучшим на этот момент лекарям Российской империи. Вдобавок ко всему, начал часто замечать, что они разрабатывали черновик новой медицинской реформы уже вдвоем. Когда Мария не нуждалась в их присутствии, они сидели за столом голова к голове, обложившись книгами и свертками и писали. Стопка исписанной бумаги начала меня ужасать. Надеюсь, они не переусердствуют и выберут наиболее важные пункты из того миллиона, что уже накропали, а не свалят все это мне, мол, читай, государь и выбирай, вон у тебя какой выбор.

В кабинет, где я уже час медитировал, не прикасаясь к бумагам, неслышно вошел Бехтеев.

— Ваше величество, донесение от Ласси, — и он протянул мне вскрытый пакет.

— Ну, наконец-то, — буквально выхватив у него из рук пакет, я вытащил листы донесения и погрузился в чтение. Через пятнадцать минут, продравшись через не самый лучший почерк ирландца, я задумчиво посмотрел на Бехтеева. — Что они сделали? — и снова схватился за бумаги. Когда же закончил чтение, долго смотрел на секретаря. — Ты читал? — он неуверенно кивнул. — На хрена они поперлись всю Пруссию захватывать, поселение за поселением?

— Мне кажется, чтобы выманить Фридриха из той дыры, в которой тот засел, ожидая подкрепление, — неуверенно предположил Бехтеев.

— Да эти придурки таким образом скорее выманят австриячку! Мария Терезия лично явиться к Ласси, чтобы узнать, что это за нахер, и почему он так вольно союзников через одно место кидает! — я схватился за голову лихорадочно соображая, что же делать. Из донесения было ясно, что Ласси, то ли от скуки, то ли от того, что волнение не давало спокойно сидеть на жопе ровно, пошел захватывать Пруссию. Благо, сопротивление мало кто мог в этот момент ему оказать. Вот только, мало захватить, надо же еще и удержать, а вот с этим могут возникнуть проблемы — людей не хватает, так что он просит прислать армию в помощь. Но принижать достижения армии сейчас было нельзя. Ни в коем случае нельзя. Они же только вкус побед почувствовали. А с Ласси я потом шкуру спущу. Как одни останемся, так я его и освежую. Козел кельтский. Кровь предков, видимо, взыграла и жить спокойно не дает. Так, спокойно. Вдох-выдох. У тебя скоро коронация, можно на это списать, мол, подчиненные своим рвением подарок решили преподнести. Все равно раздел территорий по мирному договору будут учитываться. — Так, немедленно, пиши приказ Салтыкову — пусть оставляет в Дрездене достаточное для охраны города количество солдат и прет на всех парусах в Берлин. Так, у нас в доступной близости имеются полки?

— Семеновский и Преображенский совсем поблизости, два в Ревеле, остальные немного дальше, — четко отчитался Бехтеев.

— Значит, Семеновский с Преображенским посылаем к Ласси. Один полк снимаем из Ревеля. Он становится в Польше в качестве резерва. Если Понятовский вякнет что-нибудь против, то я брошу Пруссию и возьмусь за Речь Посполитую всерьез. Они нам еще за Смуту не полностью ответили. Так, выполняй, а мне нужно письмо одной красотке написать, поинтересоваться ее здоровьем да про здоровье брата спросить, как он там, не кашляет ненароком? — я схватил ручку, выдернул лист и принялся сочинять письмо Луизе Ульрике. Где-то в середине вынужден был прерваться, потому что зашел Бехтеев, неся пакет, перевитый черными лентами. — Это еще что?

— Король Дании умер, ваше величество, — сообщил он, протягивая мне письмо. Я медленно опустил ручку.

— Вот оно что. Как интересно, но как совершенно не вовремя. Неужели не мог подольше потерпеть? — я задумчиво посмотрел на недописанное письмо. Если все пойдет, как планировала Луиза, то одного она точно не учла, Георга Английского. Уж кто-то, а этот не упустить шанса кусок пожирнее отщипнуть, чисто по-родственному. Как-то все сразу навалилось. Но это закон подлости в действии. Его еще законом Мерфи особо образованные люди зачем-то называют.

— Ваше величество, — из раздумий меня вырвал немного обеспокоенный Бехтеев.

— Ничего, — я улыбнулся одними кончиками губ и снова поднял ручку. — Сначала Пруссия. Все остальное может подождать. Да, пускай еще один гонец готовится теперь уже в Голландию. Пора бы австриячке нервы слегка пощекотать. А то, как-то несправедливо получается: вся Голландия полыхает в бунте черни, одни Австрийские Нидерланды стоят в сторонке. Не по-людски это, надо бы поправить положение.

— А не получится так, что Австрия пошлет на усмирение голландцев как раз ту армию, которая возле Силезии Фридриха караулит? — Бехтеев умел задавать очень здравые вопросы.

— На то и расчет. Если Мария Терезия именно эту армию сразу пошлет в Нидерланды, и Фридрих, воспользовавшись ситуацией, выскочит, чтобы попытаться без потерь на первоначальном этапе вернуть себе Берлин, то так тому и быть. Ну а там все будет зависеть от Ласси. Дай бог он сумеет одержать победу в одиночку, без союзников, тогда и разговор при заключении мирного договора совсем другой пойдет. Самое главное, чтобы австрийцы карты Румянцеву не смешали. Ну, поди, Петька сумеет разобраться, что к чему.

— В Зеландии австрийцев не слишком любят, там они только хуже могут сделать, — напомнил мне Бехтеев то, о чем я и так знал.

— Да, это тоже верно, — я кивнул и склонился над бумагой, давая понять секретарю, что он мне слегка мешает. Тот понятливо кивнул, и быстро подался на выход. Я же, подняв голову, его остановил. — Подожди, — Бехтеев обернулся. — Когда приказы закончишь оформлять, принесешь мне их на подпись. И, пока я их читать буду, найдешь Ломова, у меня для него отдельное задание будет.

Глава 16

Где-то вдалеке раздался взрыв, потом ещё один. Открыв глаза, я посмотрел на стоящие в углу часы, которые в этот же момент принялись отбивать семь утра. Снова раздался взрыв, и я окончательно сбросил с себя остатки сна. Что где взрывается?

В спальню заглянул дежурный гвардеец, и, увидев, что я не сплю, спросил с вопросительной интонацией в голосе.

— Вы слышали, ваше величество? Что-то громыхнуло. Кажись, где-то в городе. Разузнать?

— Да, разузнать, и желательно побыстрее, — гвардеец скрылся за дверью, а я соскочил с постели и принялся одеваться, не дожидаясь, когда прибежит Никита, мой личный лакей. Никита был уже третьим, и я никак не мог до конца определиться, кто же меня полностью устраивает. С денщиками та же проблема. Они как-то стремительно шли на повышение, и я оставался без оного. Надо к какому-нибудь солдату присмотреться, который уже службу заканчивает. Из таких вроде как раз хорошие денщики выходят.

В коридоре раздался топот ног и в дверь одновременно ввалились Никита и заспанный Бехтеев.

— Что ж вы, ваше величество, не дождавшись-то меня, — ага, давай еще всплакни. Я не просто так запретил в гардеробной ночевать. Нечего там делать посторонним. Из кресла соскочила Груша и потерлась о мои ноги. Я почесал кошку за ушком и продолжил одеваться, не обращая внимание на суетящегося лакея.

Встав, перекатился с носка на пятки. Красота. Я же совершил главный на мой взгляд прорыв с тех пор, как нахожусь здесь, сумел сапожников начать делать мне ту обувь, которую я считаю удобной и для себя оптимальной. Ох и стонов было... Ещё хуже, чем у моего портного, который со мной по сей день не разговаривает. Это как же так, туфли вообще без украшений, абсолютно! Только кожа и хорошая подошва, с которой, к слову возникла проблема, каучук ещё освоен не был, хотя я дал задание своим мореплавателям узнать насчет этого прекрасного во всех смыслах материала. Но две пары сапог, туфли, почти похожие на те, которые я когда-то носил, и три пары ботинок мне для начала стачали. А на следующую зиму я заказал унты. Единственное, про тапочки опять забыл. А ведь они мне как-то даже снились. Но, ничего, и до тапочек руки дойдут, я надеюсь.

Бехтеев встал в сторонке, пытаясь отдышаться, пока Никита помог мне умыться, побриться и расчесаться. Тут, правда, был нюанс: мои волосы, как и камзолы становились короче и проще. Камзол же уже стал больше походить на удлиненный сюртук, обычного темного цвета с единственными украшениями в виде пуговиц. И да, у меня, наконец-то, появились карманы. Штаны же, наоборот, уже достигли той длины, к которой я опять-таки привык. Вот такой я был совершенно не модный, зато оригинальный. И да, обтягивающие лосины, которые скоро должны будут появиться на мужиках, у нас, дай бог, не появятся, смогут натянуть разве что на мой труп.

Никита собрал все мыльно-рыльные принадлежности и свалил.

— Вы вводите своим видом иностранных послов в заблуждение, ваше величество, — Бехтеев окинул меня придирчивым взглядом. — Они пребывают в твердой уверенности, что казна настолько пуста, что император не может себе позволить нормально одеваться.

— Пускай думают, — я подошел к окну. Весной светать стало гораздо раньше, и сейчас за окном вовсю заливалась какая-то птица, приветствуя наступившую пору своих брачных игр. — Я не собираюсь их переубеждать и пыль в глаза пускать. К тому же в стране траур. Скромнее нужно быть. Кстати, этот вой на болотах стих? Али еще визжат, словно им причинное место в дверях прищемили?

Уже неделю я никого не принимал, официально завершив дела и отправившись в Москву на коронацию. А с послами пускай вон, вновь созданное на замену Коллегии иностранных дел Министерство разбирается. Я реально на все дела не разорвусь. Тем более, что те дела, за которыми я слежу орлиным взглядом, снова вступили в фазу ожидания, от которой я скоро сдохну, так и не дождавшись очередного донесения. Вот только то, что официально я дела завершил, вовсе не значит, что не получал никаких известий от того же Бехтеева.

— Верещат, — Бехтеев пожал плечами. — Кричат, что это нарушает все традиции.

— Какая жалость, — ответил я равнодушно. — Ничего, повизжат и успокоятся. А о законе этом я давно мечтал. Еще когда цесаревичем ходил. — Вдалеке снова что-то бахнуло. — Что там происходит?

— Я не знаю, ваше величество. Прикажете разузнать? — Бехтеев уже сделал шаг к двери.

— Нет, я уже приказал, — заложив руки за спину, я смотрел в окно. — Интересно получается, но, что бы не случилось, выслушивать первые донесения в спальни, похоже, останется со мной до конца жизни.

Бехтеев благоразумно промолчал, позволяя мне насладиться этим коротким промежутком покоя перед наполненным суетой и множеством дел днем.

На самом деле законов было два. И второй закон должен будут обнародован в день коронации. Это закон о престолонаследии, исключающий прямые перевороты без плясок с бубном вокруг наследника, которые легко отследить. Он был, в общем-то, похож на Павловский из моего времени, но с небольшими доработками. Во-первых, я не исключил женщин из престолонаследования, точнее, не засунул их в самый дальний угол. В моем законе право на престол имели лица мужского пола по прямой линии согласно старшинству, если же мужики закончатся, то в дело вступали женщины. А потом уже потомки вторых сыновей и прочие четвероюродные. На разрешения жениться мне было плевать, это только наследников первой линии касалось. Но морганатические браки я все же запретил. Хочешь шлюхю в финской таверне подобрать — будь добр заранее помни, что трона тебе при любых раскладах не видать. Ну и православие, это основа основ. Также я ограничил количество Великих князей и княжон до прямой линии. Уже дети второго и далее по нисходящей сыновей Великим князьями не будут. А то сколько их в начале двадцатого века было, я, если честно и сам не знаю. Много. А зачем? Вот и мне не понятно.

Наряду с этим указом на коронацию будет обнародован манифест, в котором я моей дорогой знати сюрприз устраиваю. Ни какой вольности дворянства. Обойдутся. Все в семье должны пройти службу, включая женщин. Мужики в различных родах войск, тут я никого не ограничиваю. Я же не зверь. Если душа к морю лежит, зачем парня в кавалерию определять? Ну а совсем здоровьем не вышел, зато голову светлую имеешь, добро пожаловать в любое Министерство на выбор. Работа всем найдется. И, если срок солдатской службы я до десяти лет хотел сократить, а дальше запас, то есть в случае большой войны могут и вернуть в полк, то вот срок дворянской службы — двадцать лет от звонка до звонка и ни днем меньше.

Что касается женщин. Каждая обязана отслужить в совокупности пять лет. Выбор опять-таки большой. Или учительницей-наставницей в многочисленных открывающихся учебных заведениях, или сестрой милосердия. Или библиотекарем в строящейся первой публичной библиотеке, да хоть кем. Придумает кем-то еще, придет на аудиенцию, и, если докажет, что по делу отвлекла, то флаг в руки. И никаких «но». Ты дворянка? Дворянка. Значит, дорогая, соответствуй. Ты элита, и на тебя ребятня должна ровняться не за прическу новомодную или килограмм брюликов, а за вот такие дела, какие я только что перечислил.

А исходя из этого родители в каждой дворянской семье обязаны будут дать детям хорошее образование. Тут без вариантов. Если же семья небогата, то уже разработана система прошений, и строятся дворянские школы для мальчиков и для девочек. Ими Машка занималась, пока могла.

С одной стороны, могло показаться, что я перегибаю, но мне так не казалось. У меня просто физически не было учителей, наставников, чиновников, сестер милосердия тех же. Зато дворян была большая куча, шестьдесят процентов которых любили заниматься большим ничем. А из тех, кто, вроде бы служил, больше тридцати процентов занимали должности, которые иначе, чем синекура я назвать не мог. Вот нахера мне все эти камер-юнкеры? Что они делают? Сплетни при дворе собирают да заговоры со скуки устраивают? Пускай делом займутся, сразу не до заговоров будет.

Сейчас самое время подобные реформы проводить. Только что накрыли заговор Бестужева. И приговоры будут озвучены после коронации, когда мы вернемся в Петербург. А среди приговоров и смертные казни будут, я не тетка, языки рвать не намерен. Хватит Сибирь этим дерьмом заполнять. Потом греха не оберешься. Всех каторжников ждет пока Америка и Африка, ну а потом видно будет. Там, в конце концов, тоже не помойка, чтобы всю плесень туда ссылать. Так что смертные приговоры будут. И новые потенциальные заговорщики пока поостерегутся пасти раскрывать. К тому же идет война, и совсем недавно сплавил самых смутьянов Преображенцев и Семеновцев в Европу. Вон, пускай в Польше переворот устраивают, если душа просит. Тем более, для Софии. Им как бы не привыкать. Так что сожрут и манифест, и указ. Бухтеть будут, это факт, но в открытую не попрут.

А чтобы иностранные послы по привычке не засунули свои длинные носы в дела чужого государства и не стали настраивать бухтящее дворянства против законной власти, я придумал для них новую забаву в виде уже изданного указа, от которого они уже неделю верещат как монахини в борделе. А в указе этом всего-то русский язык утверждается в Российской империи в качестве государственного, и все официальные бумаги, кроме всего прочего, должны быть оформлены на русском языке. Собственно, на нас это никак не повлияет, все равно все указы по-русски пишем, а засилья французской и немецкой речи при дворе и в салонах еще нет, а с введением этого указа, и не будет. И слава богу. А вот нашим драгоценным иноземцам придется попотеть. Потому что больше прокатит записульки свои подсовывать. Ничего, привыкнут. А то, нашим-то послам никаких поблажек нет, хочешь дела в Австрии, к примеру, вести, будь добр немецкий знай в совершенстве. А эти расслабились на дармовом укропе. Нет, мы не изверги, на первых порах толмачей предоставим, вот только, это то же самое, что собственноручно шпиона в дом привести. Потому что о том, где толмач служит, будет знать только он сам, да Ушаков Андрей Иванович.

Так что они пока воют и обвиняют меня во всех смертных грехах. И это так привычно, что вызывает только смех. Ничего в этом мире не меняется. Ни-че-го. Единственное, что до них никак дойти не может, я не мой дед, и не все те, кто перед иностранцами выстилался, начиная с самого Петра, кончая бабьем на троне. Прости тетя, но и ты тоже замаралась. Закончилось время для посольств, когда они сюда как на курорт приезжали, и творили, что вздумается. Вон, лорд Кармайкл не даст соврать. И пока охота на медведей остается нашей национальной забавой, опальные послы будут в ней участвовать, хотят они этого или не хотят. Ну а медведей у нас на всех хватит, пускай не переживают.

— Ваше величество, выяснили, где шумят, — давешний гвардеец снова заглянул, чтобы передать новости.

— И где же? — поторопил я его, отвернувшись от окна. Мои несколько минут полного покоя прошли, пора включаться в работу.

— На поле, которое гвардейскому гарнизону отдано, чтобы маневры устраивать и стрельбы разные, — выпалил гвардеец. Я невольно нахмурился. Уже почти неделю мы находимся в Ораниенбауме. Сюда захотела поехать Маша перед отправкой в Москву, потому что здесь ей «даже дышалось легче». И командир гарнизона не согласовывал со мной никаких учений. Город и университет строились очень быстро, да и на гарнизоне ставили всякие эксперименты, пытаясь выявить оптимум. Опять же арсенал и хлебные магазины, которые были расположены на территории гарнизона, нужно было довести до совершенства. В общем, пока не до маневров. — Только это не гвардия, это ученые мужи поле попросили. Им какую-то каверзу Тульские мастера подогнали, а они решать эту задачу начали, да и чего-то ещё наворотили. Сейчас опыты на поле проводят.

— Вели лошадь седлать, — процедил я сквозь зубы. Что бы они не придумали, тот же Ломоносов обязан был меня предупредить, что взрывы на рассвете планируются. Что за люди, вот уж действительно, без звездюлей, как без пряников. И каждый раз нужно напоминать. Потому что память у них очень странно и весьма избирательно работает.

— Мне с вами ехать? — тут же спросил Бехтеев.

— Да, давай прокатимся, Фёдор Дмитриевич, — я подумал, и добавил. — Думаю пары гвардейцев сопровождения хватит. Большая толпа, да ещё на фоне взрывов может вызвать немотивированную панику. Вы пока готовьтесь, а я Марию Алексеевну навещу, она в последнее время сильно переживает, когда я уезжаю, не предупредив её.

Выйдя из спальни, я направился к покоям жены. В последнее время мы спали раздельно, потому что Машу все раздражало. И как я пахну, и как Груша топает. Хотя ещё совсем недавно она не могла нормально уснуть, пока мне в шею не уткнется, а бедную кошку затискала так, что Груша стала трусливо прятаться под кровать, стоило ей почуять Марию.

Она не спала. Сидела на кровати, пожав ноги. Пока ещё могла так делать.

— Ты похожа на нахохлившегося воробья, — я подошел к крови и сел рядом с ней в кресло. Достаточно далеко, чтобы ничего во мне не раздражало неустойчивую психику жены, и в то же время достаточно близко, чтобы не было видимости отчужденности.

— Я себя ненавижу, — внезапно произнесла Маша, а я нахмурился. — Какое-то бесполезное создание. Ничего не могу сделать хорошо, даже ребенка выносить. Кому я вообще такая нужна? — Самое страшное было то, что её глаза были сухие, в них не сверкали уже привычные слезы.

— Так, — я, плюнув на то, что её может стошнить, пересел на кровать и притянул её к себе. — Не вздумай не только говорить подобное, а даже думать. Ты мне нужна, Пашке нужна, и это я не говорю про всех тех, кто, благодаря тебе могут получить шанс на лучшую жизнь. Так что, не смей.

— Это приказ, — она попыталась вырваться, но я только крепче прижал её к себе.

— Если тебе нужна дремучая мотивация, то да. Это приказ. Я твой господин и повелитель, а ты женщина обязана меня во всем слушаться и повиноваться. Всё с сегодняшнего дня у нас домострой. Будешь выходить к гостям в традиционной одежде, подавать хлеб-соль и в терем, вышивать. Если у тебя от венца голова не отвалится.

— А в терем зачем? — Машка устроилась у меня под мышкой и не пыталась больше вырываться.

— Чтобы тебя не украли. Зачем ещё красавиц так высоко запирали вдали от чужих глаз? — я даже удивился её недогадливости.

— Зачем я тебе? — серьезно спросила она, а я поцеловал немного заострившийся от болезни нос, так же серьезно ответил.

— Потому что я люблю тебя. Тебя и Пашку. И того или ту, кто так мамку мучит. Я просто уверен, что это девочка. Вы самое дорогое, что у меня есть в этой жизни.

— Ты никогда мне этого не говорил, — и Машка, всхлипнув, разрыдалась.

— Ну-ну, маленькая, я дурак, но ты же знала, что за придурка замуж выходишь. Не могла не знать. — Я тихонько начал её укачивать.

— Все до сих пор про Луизу Ульрику говорят. Некоторые даже перешептываются, что из вас такая красивая пара бы вышла.

— Да сколько уже можно? — я разозлился. Надо Ушакову передать, чтобы все эти слухи пресекал в зародыше. Находятся же доброхоты. Все никак не заткнутся. — Маша, посмотри на меня. Давай уже раз и навсегда закроем этот вопрос, хорошо? — она вытерла слезы, шмыгнула носом и неуверенно кивнула. — Ты же помнишь, как мы познакомились?

— Да, мы слушали домашний концерт. Я тебя сразу тогда заметила, все смотрела, и так растерялась, когда ты подошел ко мне, — она слегка покраснела, словно говорила о чем-то постыдном.

— Я тогда спер для тебя ноты, потому что ты хотела выучиться играть эту партию, — я смотрел ей в глаза. — Я не боялся выставить себя еще большим придурком, чем являюсь, просто мне позарез нужно было подарить тебе эти чертовы ноты. А знаешь, что я сделал, когда встретил Луизу? — она покачала головой. — Я выдал её замуж. И поверь, я очень этого хотел. Так что вытирай слёзы и запоминай, мне никогда не нужна была Луиза и всегда нужна была ты. — Снова раздался взрыв. Отсюда он был слышен глуше, но все же слышен.

— Что там происходит? — она окончательно успокоилась, и теперь прислушивалась.

— Вот это я и хочу выяснить. Что там наши химику-физики намешали. Ненадолго уеду, так что оставайся в тереме и жди своего господина, — я снова чмокнул её в нос и поднялся с кровати.

— Я не хочу есть, а ты не завтракал, я знаю, — Мария откинулась на подушку. — Я буду готова, когда ты приедешь. Позавтракаем вместе?

— Конечно, если ты хочешь, — я вышел из спальни и столкнулся с Кондоиди.

— Ваше величество, доброе утро, — лекарь поклонился, я же кивнул в ответ.

— Павел Захарович, как дела у её величества? — я закрыл дверь, чтобы Машка не подслушивала и отвел лекаря в сторону.

— Уже лучше, — лекарь покосился на мою руку, которой я крепко держал его за плечо. — Мы разработали для её величества специальную диету и режим дня.

— Она сможет без особых трудностей перенести дорогу? — хмуро спросил я Кондоиди.

— Думаю, да. Если делать не слишком длинные переходы и останавливаться на полноценный отдых, а не просто для того, чтобы переночевать.

— Ладно, тогда через три дня выезжаем, — я вздохнул и отпустил руку лекаря. — Если что-то пойдет не так, хоть что-то, сразу же мне сообщайте.

Бехтеев ждал меня рядом с оседланными лошадьми. Два гвардейца сопровождения были уже в седлах. Вдалеке снова прогремел взрыв. На улице его было слышно довольно отчетливо.

— Да чем они там громыхают? — недоуменно пробормотал Бехтеев.

— Адронный коллайдер изобрести умудрились по приколу и теперь пытаются антиматерию получить, — процедил я себе под нос, вслух же произнес. — Не знаю, кто им чем не угодил, но кого-то они очень сильно пытаются взорвать. Надо хотя бы попытаться помешать им сделать их черное дело.

Мы тронулись в путь. Ехать было не слишком далеко, поэтому то я и выбрал поездку верхом. И прогуляюсь, и выясню в чём дело.

Когда мы подъехали к тому самому полю, которое было отдано под полигон, взрывы уже прекратились. Во всяком случае, за время нашей поездки не прозвучало ни одного. Выехав на специальную смотровую площадку, я спешился, оглядываясь по сторонам. Поле было словно перекопано. По нему ходил Ломоносов и палкой измерял глубину рытвин. За ним почти бежал какой-то мужик, которого я не помнил. Но, у Эйлера был карт-бланш в привлечении кадров, так что он мог кого-то уже заманить в свой университет. А вот и сам Эйлер, что-то сосредоточенно записывающий сидя за установленном на краю поля столом.

— Оставайтесь здесь, — приказал я Бехтееву и гвардейцам и отправился прямиком к Эйлеру.

Он был очень увлекающейся натурой и его нужно было порой слегка поворачивать на правильную дорогу. Но, наверное, это была характерная черта любого гения, а в том, что Эйлер был гением, никто не сомневался. Подойдя поближе, с слегка нагнулся к нему и сильно понизив голос, почти шепотом спросил:

— Ну как, получилось? — Эйлер в это время смотрел на поле, и практически не обращал на меня внимания.

— Да, — ответил он рассеянно. — Но вещество получилось неустойчивое. Не думаю, что его можно применить в ударных запалах, хотя, если придумать, как его стабилизировать... — и тут он повернул голову в мою сторону. Пару раз моргнув, Эйлер вскочил. — Ваше величество.

— Доброе утро, — я улыбнулся. — Оно у всех началось сегодня очень рано, благодаря вам.

— Эм, — Эйлер задумался. — Наш небольшой эксперимент вас разбудил, ваше величество?

— Небольшой эксперимент? — я выглянул из-за его плеча. Как же это стремно не обладать ростом моего деда. Почти все мужчины или моего роста, или выше. — Если это небольшой эксперимент, то какой тогда большой? Можете не отвечать, это был риторический вопрос. А вот на этот вопрос потрудитесь ответить. Почему никто не предупредил меня и охрану дворца, что здесь небольшой эксперимент готовится?

— Мы не подумали, — Эйлер заметно сконфузился. — Просто не терпелось провести испытания...

— Что хотя бы испытывали? — я вздохнул. Няньку к ним что ли приставить какую.

— Вот, случайно удалось синтезировать это вещество, — и Эйлер осторожно высыпал на стол немного белых кристаллов с редкими серыми вкраплениями. — И сейчас мы проверяем, можно ли передать его в мастерские Тульского завода, или все-таки лучше поискать что-то другое...

Он продолжал говорить, а у меня перед глазами встала картинка: класс химии, немного таких кристаллов под каждой ножкой стула. Толька Иванов плюхается на стул, легкий взрыв, скорее просто треск с дымом, и он падает на пол, больше от неожиданности, а мы малолетние кретины ржем, потому что нам это кажется дико смешным. Эти кристаллы никогда не назовутся уже бертоллетовой солью. Потому что её синтезировал и испытал не тот человек, что в моем времени. Неужели они действительно способны сделать патрон и винтовку, которая будет этим патроном стрелять, или какие-то очень близкие аналоги? Но это невозможно! Или все-таки возможно?

— Вот что, продолжайте, — я кашлянул, пытаясь скрыть охватившее меня волнение. — Только в следующий раз, господин Эйлер, если не согласуете такие эксперименты, не обижайтесь.

— Конечно, ваше величество. Я все понимаю, этого больше не повториться.

— Да, гремучую ртуть попробуйте. А от этого не отказывайтесь. Эта штука тоже может найти применение, — и я пошел к ожидающему меня Бехтееву, стараясь не сглазить промелькнувшую безумную мысль.

Глава 17

Турок не любил бывать за границей. Он не любил Варшаву, недолюбливал Париж и просто ненавидел Киль, Берлин и все остальные немецкие города. Турок прекрасно знал несколько языков, включая зубодробительную латынь, попытки изучить которую даже Пётр Федорович в свое время оставил, но всё равно, как только он попадал туда, где вокруг все говорили не на родном русском, сразу же включалось то, что Пётр Фёдорович называл «защитная реакция». Хотя от чего эта реакция защищала, Турок так и не понял.

Париж же вызывал у него двоякое чувство. С одной стороны, город казался ему в чём-то более неустроенным, чем другие европейские города, а с другой — его полностью устраивали люди, со многими из которых было довольно легко договориться. Не со всеми, понятное дело, но со многими. Да что далеко ходить, если уж сама королева, как и маркиза де Помпадур весьма охотно принимали драгоценные подарки в обмен на небольшие услуги, то что про других говорить?

Турок подошел к окну и посмотрел на улицу. Да, были среди окружения короля и порядочные люди, которые радели за своё Отечество, вот только долго они там не задерживались, уходя на второстепенные должности. К счастью, поручение Петра Фёдоровича не включало в себя попыток контактов именно с этими твердолобыми господами. Те, которые ему были нужны, очень охотно брали взятки, тем более, что Турок не просил у них ничего сверхъестественного, наоборот, его просьба могла принести в стремительно пустеющую казну немалые барыши, поэтому его миссия и заняла и должна была завершиться сегодня, хотя со дня его приезда в Париж прошло всего-ничего две недели.

Почти в каждой европейской столице и более-менее значимых городах Пётр Фёдорович велел купить дом, где поселились доверенные люди в основном выкормыши Ушакова с незначительным штатом прислуги. Деньгами не сорили и вели довольно скромную жизнь рантье, доход которых не поражал воображения. Кроме оценки общей обстановки в городах, о чём каждый из них делал обстоятельный ежемесячный отчёт Ушакову, который передавался в посольство, а далее посольской почтой в Петербург, в задачи этих «рантье» входило встречать вот таких вот гостей, как Турок и помогать им в их миссиях по мере своих возможностей.

— Как сильно всё меняется, даже и глазом не успеваешь моргнуть, а ведь ещё года не прошло, как государыня Елизавета Петровна преставилась, — в комнату, в которой Турок ждал своего гостя, вошел Калинин Пёрт Ильич, мелкопоместный дворянин из Твери, двадцати трех лет отроду. — Никогда бы не подумал ранее, что в такой интересной ситуации окажусь. И шпион — не шпион. Разве же так шпионят, сплетни по паркам прогулочным да по салонам средней паршивости собирая?

— Пётр Фёдорович любит оценивать информацию, которая поступает к нему из многих источников, — Турок продолжал смотреть в окно. — Он говорит, что только таким образом может получить истинную картину происходящего.

— А не испить ли нам чайку, Андрей Иванович? — Калинин понятия не имел, что за задание выполнял Турок. На этот раз всё проходило в строжайшей тайне, даже от него. Не то, чтобы он сильно расстраивался из-за этого, Ушаков хорошо своих птенцов воспитывал, и они прекрасно знали, что за понятие такое «секретно». Но любопытство полностью подавить не удавалось, тем более, что в последнюю неделю ничего не происходило.

— Почему бы и нет, — Турок повернулся к Калинину и усмехнулся. Любопытство последнего было такими большими буквами на лбу написано, что даже особо напрягаться не пришлось, чтобы это любопытство выявить. — Тем более, что господин Фуше должен подойти немного позже.

— Господин Фуше? — Калинин позвонил в серебряный колокольчик и отдал приказ вошедшему слуге. — Кстати, я заметил, что подобными штучками редко пользуются у нас на родине, — и он указал на колокольчик.

— Возможно, в этом есть какой-то смысл, — пожал плечами Турок, проигнорировав вопрос про Фуше. — Не знаю, с чем это связано, но даже Пётр Фёдорович предпочитает пройтись до двери и приказать гвардейцу или своему секретарю найти нужную ему персону.

Ответить Калинин не успел, потому что дверь распахнулась и вошел слуга с чайником, и всеми чайными принадлежностями.

— Король Фридрих очень любит чай, — внезапно произнес Калинин, глядя на плавающие в чашке чайные листья. — Даже не знаю, как он обходится без него.

— Откуда ты это занешь, Пётр Ильич? — Турок поддерживал беседу только чтобы убить время, и не подпрыгивать на звук колес каждой кареты, который раздавался с улицы, проникая в комнату через окно. Чай он не любил ещё больше Парижа, предпочитая сбитень. Да и французы не слишком почитали этот отдающий распаренным веником напиток, отдавая предпочтение шоколаду и кофе.

— Я бывал в Берлине по поручению Андрея Ивановича, — Калинин сделал глоток и закрыл глаза по-настоящему наслаждаясь вкусом напитка. — А также в Потсдаме. Посчастливилось мне увидеть и Сан-Суси. Фридрих сотворил, наверное, самую роскошную чайную в мире. Позолоченные колонны, в китайском колорите... Я, признаться, даже не думал, что у этого солдафона может образоваться такой изысканный вкус.

— Король Фридрих прекрасно играет на флейте и слывет весьма искусным музыкантом, — Турок протер лицо руками. Почему-то эта, вроде бы брошенная вскользь фраза про то, что Фридрих любит чай, засела в разуме занозой и никак не хотела покидать его. — Так что, думаю, вкус у него есть. А уж изысканный он или нет, это не нам судить.

— Да, скорее всего, так оно и есть, — Калинин отставил чашку, а Турок, в один глоток осушил свою, чтобы уже избавить себя от этой пытки. — Андрей Иванович, не в службу, а в дружбу, выручай, родимый.

— Чем же я могу тебе помочь, Пётр Ильич? Сделаю всё, что в моих силах, — говорил при этом Турок совершенно искренне. Калинин очень помог ему освоиться, и во многом благодаря ему и тем связям, которыми он успел обзавестись, он сумел выполнить своё поручение относительно легко и быстро.

— Отвези мой доклад Ушакову, — Калинин развалился в кресле, совершенно умиротворенно разглядывая собеседника. — Надоело уже в посольство мотаться, да и внимание лишний раз привлекать к тому факту, что я зачастил к русским послам, не хотелось бы.

— Да, для твой службы это не слишком хорошо, — задумчиво проговорил Турок. — Я доклад-то отвезу, не сомневайся, да Андрею Ивановичу доложу, что не дело это, по посольствам лазить, где тебя много кто увидеть может.

Они замолчали, думая каждый о своём. Это довольно уютное молчание прервал звук остановившейся возле двери кареты. Турок встрепенулся, а Калинин вскочил с кресла и принялся трясти колокольчик. Один из слуг пошел открывать дверь, в которую ударили дверным молотком, а второй в это время убирал чайные принадлежности.

— Ладно, Андрей Иванович, не буду тебе мешать, да смущать своим присутствием. Пойду-ка я кутить к мадам де Лозье. Она меня, помниться, как раз на сегодняшний вечер приглашала, столько духов извела на приглашение, — Калинин закатил глаза, а Турок не выдержал и хохотнул. Дверь тем временем распахнулась и вошел очень чопорный слуга в парике, обсыпанным рисовой мукой.

— Господин Фуше к господину Матвееву, — произнес он и отступил в сторону. В комнату вошел высокий худой господин, в черной одежде.

— Господин Фуше, — жизнерадостно воскликнул Калинин. — Давненько мы с вами не встречались. Как жаль, что у меня совсем нет времени на то, чтобы поболтать с вами. — Он говорил всё то время, пока шел к двери.

— Вы уже уходите, господин фон Шварц? — Фуше даже не пытался скрывать удовлетворение от такого положения дел.

— Увы, дела, — развел руками Калинин, которого в Париже, да и не только в Париже, знали под именем Карл Кристиан фон Шварц, дворянин из Швабии. — Но, я обязательно найду время, чтобы сыграть с вами партию в карты.

— Я буду ждать этого с нетерпением, — они очень синхронно раскланялись. Все условности были соблюдены, и Калинин ушёл, закрыв за собой дверь.

— Присаживайтесь, господин Фуше, — с видом радушного хозяина Турок мазнул рукой в сторону кресла, из которого совсем недавно поднялся Калинин. — Не хотите чаю?

— Нет, спасибо, — Фуше сморщил нос. — Это проклятые англичане могут эту дрянь с утра до вечера хлебать. К счастью, я к ним не отношусь. К тому же, мне хотелось бы закончить наши дела побыстрее. Как это ни прискорбно, но я, как и господин фон Шварц, спешу.

— Да, я понимаю, — Турок снял с каминной полки тяжелую шкатулку и перенёс её на столик, с которого совсем недавно убрали чайник. Он намеренно предложил Фуше именно чай, в глубине души надеясь, что тот откажется, что и произошло к его большому удовольствию. — Надеюсь, вам удалось достать то, что я просил?

— Да, удалось, иначе меня бы здесь сегодня не было, — Фуше сунул руку за пазуху и вытащил стопку бумаг, которые были уже скреплены королевской печатью. Кроме того, на каждой бумаге стояла размашистая подпись короля Людовика, хотя сами бумаги заполнены не были. — Прежде, чем я их отдам, мне бы хотелось задать вам несколько вопросов, господин Матвеев.

— Конечно, я понимаю ваши опасения, поэтому отвечу на любой вопрос со всей искренностью, которая только мне доступно, — Турок приложил сомкнутые руки к груди. — Вы можете мне полностью доверять, господин Фуше. И к тому же, я не хочу ничего плохого ни его величеству, ни вам. Вы сами могли предположить, какую пользу получит казна, иначе... — он сделал паузу, а затем с тонкой ироничной улыбкой закончил. — Иначе вас бы здесь не было. Ведь я не знаю большего патриота своей страны, чем вы, господин Фуше. — И в это фразе была частица истины. Если бы Фуше изначально заподозрил подвох, то никогда не согласился бы на эту авантюру. Но где-то в глубине души в него всё равно скреблись кошки. Что-то было неправильно, но он никак не мог понять, что именно.

— Почему вы вообще взялись за это дело, господин Матвеев? — сверля Турка напряженным взглядом задал свой первый вопрос Фуше.

— Чтобы помочь друзьям, разумеется, — снова улыбнулся Турок. — Сам-то я далек от моря, по правде говоря, я вообще не любитель морских путешествий.

— Я вот только одного не могу понять, а почему вы не обратились за патентами в канцелярию вашего императора? — Фуше покачал головой. — Или ваши друзья почему этого не сделали?

— Моим друзьям было бы довольно проблематично это сделать, я же вам говорил уже, господин Фуше, они нарушили приказ его величества, и теперь вынуждены скрываться, тщательно делая вид, что их корабли вместе с ними и всей командой пошли на дно. Что касается меня, то я бы, конечно, мог попытать счастье в императорской канцелярии, если бы не одно маленькое «но», в Российской империи запрещено каперство. — Турок развел руками. — Господин Фуше, здесь нет никаких подвохов. Просто лихие парни под французским флагом немного пощиплют англичан. Разумеется, все налоги будут выплачены казне Франции в полной мере.

— Ну, хорошо, держите, — после непродолжительной паузы произнес Фуше и протянул Турку каперские свидетельства. — Имена капитанов и название кораблей впишите сами.

— С вами невероятно приятно иметь дело, — Турок двинул в его сторону шкатулку. — Примите это от меня в знак наивысшей признательности. В шкатулке были деньги. Конкретная сумма оговорена не была, но Турок посчитал, что тысячи луидоров будет вполне достаточно, чтобы «отблагодарить» Фуше. Все-таки человек старался. К тому же, он не был уверен в том, что на уме у Петра Фёдоровича было просто получить эти каперские свидетельства. Тут дело было в чём-то совсем другом, но в чём, Турок пока не мог понять. Как бы Фуше не пришлось из-за этой тысячи держать ответ перед королем Людовиком.

* * *

— Ты как? — я подъехал к карете, в приоткрытое окно которой выглядывала Мария. Вот уже неделю мы ехали из Петербурга в Москву. Земля уже лишилась снега, а грязь подсохла настолько, чтобы можно было путешествовать с комфортом, и в то же время она ещё не стала настолько сухой, чтобы пыль столбом поднималась из-под копыт.

— Мне гораздо лучше. И хотелось бы проехаться верхом, — ответила Мария, но я только покачал головой.

— Нет. Ты же слышала, Кондоиди чётко сказал, никаких прогулок верхом. Только в карете, в окружении мягких подушек, и только на очень короткие расстояния.

— О, это просто невыносимо, — и Мария скрылась в карете. Ну всё, будет злиться теперь пару часов совершенно точно.

Наш сегодняшний переход близился к завершению, скоро надо будет останавливаться на ночлег. Хотя какой может быть ночлег, если ещё до ужина далеко. Иногда меня эти короткие переходы тоже бесили, ещё больше, чем Машку, но рисковать ею или нашим ребёнком я не собирался.

— Вышиний Волочёк, вше величество, — ко мне подъехал Бехтеев и указал рукоятью плетки куда-то вперед. — Сердюков предупрежден и ожидает вашего прибытия.

Я привстал на стременах, но ничего, напоминающего мне город, не увидел. Тогда я оглянулся назад на растянувшийся почти на километр императорский поезд. И это, несмотря на то, что уже многие чины перебрались в Москву, не дожидаясь меня, а то и по моему прямому приказу. А ведь, когда я вернусь, то очень здорово прорежу этот цветник. Нет, я никого не прибью ненароком, хотя порой руки так и чесались. Просто я не вижу большой надобности в таком огромном дворе. Тем более, что я постоянно работаю, и у меня нет склонности к разного рода развлечениям. Да и за Машей я такого не наблюдал. Ей вообще дай только волю, она из своих комнат и носа не покажет, полностью посвятив себя своим школам и детям.

А чтобы на какой-нибудь бал всех согнать, то тут и напрягаться не надо, достаточно несколько приглашений зажать, чтобы остальные между собой передрались за возможность покрасоваться на императорском балу. А можно вообще приглашениями как билетами на какую-нибудь звезду из-под полы банчить. Вроде как Турок сумел достать подписанные приглашения без имен на них, и согласен уступить за чисто символическую плату, только таким приятным людям, заветную бумажку, которая будет означать для знати очень и очень много. Да это же будет статусным событием. Не то что совсем недавно при тетке — все воспринимали эти увеселения как нечто само собой разумеющееся.

— Ваше величество, Сердюков, — снова сказал Бехтеев, и вот теперь я увидел быстро приближающегося к нам всадника. — Не выдержал, навстречу скачет.

Сердюков быстро приблизился, и я сумел, наконец, как следует разглядеть этого доморощенного гения, разработавшего и построившего Вышневолоцкую водную систему. Кроме того, что Сердюков был гением построении гидросооружений, он ещё и достаточно успешным купцом был. А ещё он был монголом. Не человеком, похожим на монголов в других китайцев, а очень даже чистокровным монголом. А может быть Сердюков был калмыком — эта версия тоже имела место на существование. Мне, если честно, по большему счету было наплевать на его происхождение, тем более, что он, похоже, уже и в самом деле забыл, кем является на самом деле.

— Ваше величество, — всадник приблизился к нам. — Это такая великая честь для нас, — заорал он.

— Для меня тоже честь не малая, Михаил Иванович, — мы поклонились друг другу, а сделать это, сидя верхом на лошади, было довольно проблематично. — Я рад, что сумел добраться, наконец, до вашего чуда мысли человеческой. Что ж, показывай, что тебе удалось здесь сотворить.

— Ваше величество мне льстит, — Сердюков расплылся в улыбке. — Мы так ждали, что вы посетите Вышневолоцкую водную систему и увидите всё своими собственными глазами. В прошлую вашу поездку вы обошли нас стороной, но, я понимаю, Российская империя большая страна, на всех не поспеешь. И тут такой подарок.

— Михаил Иванович, ты здоров? — осторожно спросил я этого то ли монгола, то ли калмыка.

— Конечно, я здоров, ваше величество, а почему вы спрашиваете? — Сердюков прекратил скалиться теперь посматривал с подозрением.

— Да как-то странно видеть человека, который так сильно желает, чтобы я осмотрел его работу. Согласись, это всё крайне подозрительно и наталкивает на мысль, что с человеком что-то не в порядке, скорее всего, он болен, возможно даже смертельно. — Пояснил я, свои рассуждения.

Сердюков слегка завис, и за это время мы успели доехать до городка, который впрочем давно разросся и тянул на полноценный город. Жаль моя книга далеко, где-то в багаже, потому что, если я сейчас не запищу это, то попросту забуду.

Дождавшись, когда расположат Машу, со всеми возможными почестями, я вновь вернулся к теме обсуждения водохранилища и водных путей. То, что двор всё ещё тянулся и кареты подъезжали одна за одной, мне было параллельно. Пускай едут, располагаются, да отдыхают, ежели так сильно устали. Естественно, каким бы большим дом Сердюкова не был, но вместить всю нашу свору он не смог бы, при всем своём желании, поэтому частично поезд был расформирован по близлежащим домам, принадлежащим в основном местному купечеству.

Справедливо решив, что и без меня здесь всё освятится, я поехал осматривать шлюзы и Цнинский канал в сопровождении Сердюкова, Бехтеева и пятерки гвардейцев.

Я здесь бывал там в моем мире, но всё, что я помню — это огромное водохранилище, напоминающее морские просторы, потому что противоположного берега я так и не смог увидеть. Помнится, что ни само водохранилище, ни постройки, многие из которых сохранились в рабочем состоянии и до моих дней, не произвели на меня какого-то особого впечатления. Я просто тогда не понимал, насколько важным был просто титанический труд, затраченный на постройку всего этого великолепия. Насколько было непросто этому то ли монголу, то ли калмыку, не имея мощного компьютера и хоть каких-то примитивных измерительных приборов, умудриться построить такую махину, которая простоит века. Единственное, что я помню, это гранит. Все было выложено гранитом. Вроде бы Катерина, которая сейчас борется за польскую корону со своим наглым мужем, который почему-то не хочет ей уступать по-хорошему, отдала распоряжение насчет гранита. Без гранита вид был слишком непривычен, и я сам не понял, как проговорил.

— Надобно все гранитом облицевать. Фёдор Дмитриевич, запиши, потому что я точно забуду, — Бехтеев кивнул и принялся набрасывать в свой, хм, ну пусть будет ежедневник, что нужно будет сделать. Я же повернулся к Сердюкову. — А скажи, Михаил Иванович, ты только в водных сооружениях силен? Или можно тебе поручить чем-то ещё заняться?

— Смотря что вы имеете ввиду, ваше величество, — осторожно проговорил Сердитов.

— Да вот, едем мы с Марией Алексеевной и только что Господу нашему не молимся, чтобы дождь не наслал на наши головы грешные, иначе мы уже вынужденно будем через каждую версту останавливаться, чтобы карету очередную вытащить. Понимаешь, на что я так вольно намекаю? — Сердюков неуверенно покачал головой, а потом кивнул.

— Ваше величество хочет, чтобы я занялся постройкой каналов? Чтобы на яхтах доходить куда вам вздумается по Российской империи, — спросил он, молясь про себя, чтобы это оказалось правдой, потому что думать о чём-то другом просто не хотелось.

— Нет, Михаил Иванович, — теперь пришла моя очередь качать головой. — Я про обычные дороги. Наверное, построить нормальную дорогу не сложнее, чем нечто подобное соорудить, — я обвел рукой вокруг себя обозначая таким образом Вышневолоцкую водную систему. — Да, в какой-то мере, это сложнее и более трудоёмко, я уж не говорю о том, какие траты казне предстоят, но оно того стоит. Ты, Михаил Иванович, давай, прикинь, что да как, сколько чего потребуется, откуда начнешь, да как вообще дорогу будешь делать, чтобы она стояла и наши потомки нас с тобой добрым словом вспоминали. Да, чуть не забыл, дороги по всей Российской империи должны появиться. Ну, кроме тех мест, где в принципе невозможно их сделать. Время у тебя есть с запасом. В Москву на коронацию приедешь с фамилией, и обсудим на досуге, что ты напридумывал. Фёдор Дмитриевич, потрудись приглашение Михаилу Ивановичу выслать, — и я, не давая Сердюкову опомнится, развернул коня и поехал назад, чтобы уже на самом деле отдохнуть.

Глава 18

Кристиан Ван Вен соскочил с коня и взбежал на крыльцо своего дома. Точнее того, что от этого дома осталось. Внутри царила разруха. Создавалось ощущение, что через дом пронеслась толпа, сметая все на своем пути. И то, что нельзя было схватить и унести, просто разломали и бросили тут же в доме, превратив его в огромную выгребную яму.

— Интересно, а почему не начался пожар? — растерянно пробормотал Кристиан, оглядываясь по сторонам. — И что со слугами?

Ответ на оба вопроса он нашел в гостиной, в которой любил проводить время Криббе, когда останавливался у него, во врем своих приездов в Амстердам. Камин потух уже слишком давно, гораздо раньше, судя по его содержимому, чем в дом ворвалась чернь. А тайник, в котором Ван Вен оставлял деньги Марте на хозяйство, был пуст. Похоже, что его слуг тоже захватила эта зараза, и они, сперев все самое на их взгляд ценное, подались в стан к восставшим. Иначе пропажу ценностей из тайников никак нельзя было объяснить. Тайников было много, и их не так легко было найти и уж точно не ворвавшимся в дом, опьяненным кровью и вседозволенностью людям. Пошевелив ногой осколки ценной вазы, валяющиеся на полу, Ван Вен прошел в кабинет. Там у него находился сейф, месторасположение которого не знал ни один из обитателей дома, кроме него самого. О сейфе знал еще и император Петр, который по каким-то ему одному известным ориентирам умудрился его найти, но представить себе, что Петр вдруг начал показывать место, где находится сейф, всем подряд, Ван Вен просто не мог.

Немногочисленные войска республики сначала растерялись, не понимая, каким из истеричных приказов слушаться, но потом произошло и вовсе странное: солдаты внезапно взбунтовались, вздернули своих командиров и присоединились, как и полицейские к толпам черни, которая никак не хотела успокаиваться. Ван Вен не понимал, что происходит. Почему-то он был уверен, что понимает Криббе, и что этот проходимец находится где-то в центре разворачивающихся событий.

Кристиан уже давно заметил, что, когда старый друг переступал порог его дома, город начинало трясти, как в лихорадке, но такого он точно предположить не мог.

Всю республику словно безумие охватило, и этот пожар даже на Австрийскую часть Нидерландов перекинулся. Полицейские, которые по идее должны были разогнать толпу, внезапно присоединились к ней, словно в них сам дьявол вселился. Вчерашние правители бежали, кто куда. Немецкая и австрийская знать в срочном порядке вывозили семьи из ставших такими опасными Нидерландов. Казалось бы, один из немногих островков стабильности — Российское посольство, было подвергнуто нападению. В итоге охрана посольства вместе с немногочисленной челядью была вынуждена отступить, оставить здание, которое в конечном итоге сожгли нападавшие. К счастью, посол с семьей и помощниками в это время уже выехал, правда, никто не знает куда.

Сейф остался нетронутым. Его просто не нашли. Кристиан опустился на колени, сдвинул фальшивую стенку с массивного стола и открыл сейф, встроенный прямо в стол. Этот стол был единственным, оставшимся целым предметом, который из-за веса не смогли сдвинуть с места, хоть и старались. Не смогли его также и разбить, хотя порезы и сколы виднелись на крышке и боковых поверхностях. Долго с ним не возились, не сочли нужным, за что Ван Вен сейчас благодарил судьбу.

Вытащив из сейфа пару мешочков с золотом, один мешочек с драгоценными камнями и кучу бумаг, Кристиан быстро спрятал все это в дорожную сумку и поднялся. Сейчас перед ним стоял один вопрос, куда податься?

Он уже подходил к двери, возле которой привязал своего коня, с каретой пришлось расстаться где-то неподалеку от Зеландии, когда на улице раздался сильный шум. Рывком распахнув дверь, Кристиан замер на месте, наблюдая, как по улице, полностью перекрыв ее в ширину, шагали едва ли не печатая шаг солдаты в форме Российской армии. Эта форма настолько отличалась от формы всех других армий, и не только цветом, что перепутать было практически невозможно. Рядом с солдатами шел молодой офицер, в котором Ван Вен с трудом узнал лощеного Петра Румянцева, которого видел однажды в свите императора Петра, когда тот еще был Великим князем.

— Господь всемогущий, благодарю тебя, — прошептал Кристиан и рванул к Румянцеву, но тут же был остановлен двумя дюжими солдатами, перегородившему ему дорогу.

— Куда прешь? — ласково поинтересовался один из солдат.

— Я к вашему офицеру, — Ван Вен, прослуживший в свое время пятнадцать лет ощерился. — Господин Румянцев, да посмотрите на меня! — крикнул он, махнул рукой и тут же отскочил в сторону. Надо сказать, сделал он это вовремя, потому что в противном случае не избежать ему затрещины. Но и цель была достигнута. Румянцев оглянулся, нахмурившись и тут увидел Кристиана. Лоб у Петра разгладился, и он отошел от строя.

— Пропустить, — голос звучал глухо, словно он его не так давно сорвал. Солдаты, повинуясь приказу своего командира, отошли в сторону и вскоре присоединились к идущим шеренгам. — Господин Ван Вен, если не ошибаюсь, — Кристиан кивнул, подтверждая его слова, и Румянцев продолжил. — Разве вы не должны находиться в Испании?

— Все договоренности достигнуты, господин Румянцев. Я как раз возвращался домой, когда попал во все это, — Ван Вен сделал неопределенный жест рукой, показывая, во что именно он попал.

— Да, не слишком удачное время вы выбрали, чтобы вернуться домой, — Петька покачал головой.

— Это еще мягко сказано, — Кристиан поморщился. — А могу я поинтересоваться, куда вы направляетесь? Если это не великий секрет.

— Да какой секрет? Его величество направил нас на охрану посольства и подворья Ост-Индийской кампании. Если дела совсем плохо пойдут, то вывезти всех туда, где сейчас безопасно. Да хоть на территорию Российской империи, если уж на то пошло.

— Посольство спалили на днях, я то, что от него осталось видел, печальное зрелище, — Кристиан внимательно смотрел на Румянцева. В какой-то момент ему показалось, что молодой человек усмехнулся, в ответ на его заявление. Но на лице у Петьки тотчас появилось скорбное выражение, которое заставило Ван Ване прийти к мнению, что просто показалось.

— Да что вы говорите? Вот беда-то. Пришла туда, куда ее и не звали вовсе. Ну тогда нам один путь к представительству Ост-Индийской кампании.

— Разрешите присоединиться? — Ван Вен пристально смотрел на Румянцева.

— Ну конечно, какой разговор, — Румянцев кивнул ему и отошел от него, снова встав сбоку от своих солдат. Кристиан отвязал своего коня, и повел его на поводу, быстро догнав Румянцева, пошел рядом с ним.

— А почему вы не верхом? — спросил он, чтобы продолжить разговор.

— Да как-то неправильно это, ехать, когда остальные идут. Да и Петр Федорович посоветовал слишком над солдатами не возвышаться, — просто ответил Петька.

— Я слышал в ваших войсках реформы весьма странные идут, — осторожно, взвешивая каждое слово сказал Ван Вен.

— Пока нет, так понемногу что-то внедряется. Например, унижать солдата нельзя ни словом, ни делом. Но вот слушаться приказов он должен беспрекословно, а не послушается, то может такого отхватить, что сам наперед, как Христос наш, щеку для кулака подставит. Деньги опять же на каждый полк справедливо начали выделять. Гарнизоны строятся по всей Российской империи. Но все это давно началось, просто Петр Федорович не хочет через колено ломать. Постепенно приучает то к одному, то ко второму. А потом сами затылки чесать начинаем, а как-раньше-то без обязательного умывания и кипячения воды обходились? Или, почему отхожие места не обустраивали на стоянках? Да и уследить легче, чем, когда скопом все наваливается, в чем и офицеры не успевают разобраться. — Петька хмыкнул и развел руками. — А настоящая реформа, если и будет, то не ранее, чем коронация пройдет, да война с Фридрихом завершится, чтобы разом все ошибки учесть и не допускать их более. О, кажется, прибыли на место.

Первые ряды солдат уже действительно входили на территорию Ост-Индийской кампании, когда признали в подошедшем полку своих.

Из распахнутых ворот вышел осунувшийся и давно небритый Криббе.

— Ну, слава богу, — произнес он с облегчением. — Я уже думал, что не дождемся. Вчера так даже пришлось пару раз выстрелить в толпу. Но я видел солдат среди черни и начал думать, что день-два и нас возьмут штурмом.

— Чего они хотя бы требуют? — Румянцев протер лицо. Он сильно устал. Последняя неделя вообще далась ему с трудом. Петька буквально заставлял себя каждое утро открывать глаза, чтобы начать очередной бесконечный день.

— Сначала повысить заработок, и не такого скотского обращения, — Криббе с удовольствием смотрел на входящих и входящих во двор солдат. — Сейчас — не знаю. Похоже, что они и сами не понимают, что же им надо, и зачем все это продолжается.

— Гм, — Румянцев проследил за взглядом Гюнтера. — А мы все поместимся там? Со мной хоть и не весь полк, но тоже прилично человек, да еще и обоз.

— Поместимся, — утвердительно кивнул Криббе. — Там сейчас целый постоялый двор для особых персон, которые сумели пробиться к нам. Это какое-то безумие. И самое главное, никто не понимает, с чего все началось.

— Так не бывает, — покачал головой Ван Вен. — Чтобы костер разгорелся, нужно добыть хотя бы пару искр.

— Так поди найди сейчас того, кто эти искры высек, — Румянцев вытащил из-за пазухи объемный пакет и протянул его Криббе. — Письмо от его величества. Сказал, передать лично в руки. Не получится, перед смертью — сожрать, главное, не допустить, чтобы оно попало в чужие руки. — В это время последний солдат зашел в ворота, которые, казалось, поглотили всех пришедших в Амстердам солдат.

— Петр Александрович, тут с вами какие-то важные господа говорить изволют, — к Румянцеву подбежал его денщик, уже поживший на этом свете ветеран Василий.

— Передай господам, что говорить я буду с ними завтра. Мы совершили большой переход, и прежде, чем лясы точить, я хочу как следует отоспаться, — рыкнул Румянцев. — Мне же найдется здесь лишняя кровать? — он повернулся к Криббе, который рассеянно кивнул. Ему не терпелось вскрыть письмо, а тут его отвлекают на какие-то совершенно приземленные материи.

— Что? Да, конечно, идите, где найдете свободную комнату, там и располагайтесь, — и, не отвлекаясь больше ни на Кристиана, ни на Румянцева, Гюнтер зашел внутрь подворья. За ним поспешили оставшиеся на улице в одиночестве Петька и Ван Вен. Как только они зашли внутрь, ворота за ними захлопнулись и в пазы опустились тяжелые засовы.

— Вы сказали, что с вами не весь полк, а где остальные? Или вы с несколькими ротами пришли сюда? — спросил Кристиан у Румянцева, только сейчас почувствовав, как сильно он устал.

— То тут, то там, — ответил Румянцев уклончиво. — Там, где людей приказал оставить Петр Федорович, там они и встали на постой. Пойдемте уже, найдем кровать, а то я прямо посреди двора как та лошадь стоя усну. В любом случае, у меня есть приказ и я буду ему следовать. А в письме к Криббе наверняка есть указания, что делать дальше. Так что, не будем вперед забегать, пойдемте лучше спать, завтра совещание созовем и все обсудим, — и Румянцев вошел в здание, поделенное на крошечные комнатки, искать себе свободную, при этом полностью игнорируя вышедших ему навстречу «серьезных господ» из правительства республики.

Ван Вен шел за ним, но слегка отстал, потому что его окликнул женский голос, а когда он оглянулся, то у него на шее повисла, заливая слезами, белокурая Марта.

— Я думала, что уже никогда вас не увижу, герр Ван Вен, — удалось разобрать ему сквозь рыдания. — Когда в доме пошли разговоры, что пора бы присоединиться к бунту, потому что в чем-то протестующие правы, я ночью вскрыла все мне известные тайники, вытащила все ценности и побежала сюда. Меня чуть не схватили какие-то голодранцы, но я была уже близко от ворот и мои крики услышали солдаты, стоящие на страже. Они меня спасли, а герр фон Криббе меня узнал и позволил остаться здесь, дожидаться вас.

— Откуда ты знала, что я направлюсь именно сюда? — Кристиан обнял ее за талию и позволил себе слегка расслабиться, когда понял, что не все его предали.

— Герр фон Криббе сказал, что вам некуда будет больше идти, — Марта всхлипнула. — И он оказался прав, вы пришли.

— Да, в этом, охваченном безумием городе, идти просто некуда. Марта, дорогая, покажи мне, где можно отдохнуть. Я ехал почти сутки с небольшими остановками, и устал, как собака, — Кристиан улыбнулся. Как бы то ни было, а жизнь не закончилась, главное, не упустить свой шанс. Однажды он его уже не упустил, вовремя выхватив пистолет, кто знает, может быть, судьба готовит ему еще что-то похожее?

* * *

Московский градоначальник Салтыков Владимир Семенович сидел на стуле с высокой спинкой и в упор разглядывал стоящего перед ним статского советника Зиновьева. Он уже добрых пять минут вот так молча разглядывал статского советника, размышляя при этом, на кой черт его сюда определили? Ведь мог бы сейчас в Пруссии или в Дрездене пусть даже под началом брата воинской доблестью славу себе зарабатывать. И ведь все вместе на его голову свалилось: и коронация, и окончательно зарвавшийся Ванька Каин, теперь вот это. Чем он таким Господа прогневил? Так и получится, заработает он себе здесь только геморрой размером с кулак, и хорошо еще, если головы не лишится. Одно радовало, судя по слухам Андрей Иванович Ушаков остается в Петербурге, и только от этого многие московские чиновники испытывали облегчение.

Молчание затягивалось. Зиновьев переступил с ноги на ногу. Он не понимал, за что на него взъелся государь, а теперь еще и Салтыков решил норов показать. Всегда же так работали, что за шлея им под хвост попала? Салтыков тем временем скрестил руки на груди, и прервал эту гнетущую тишину.

— Вот объясни мне, Степан Степанович, что я должен буду доложить государю, когда он приедет? А приедет он скоро, со дня на день ожидаем императорский поезд.

— Я же передал вам, Владимир Семенович, все результаты расследования как они есть: вот, тут же все написано, — Зиновьев указал на стопку бумаг, лежащих перед Салтыковым. — И кто первым начал бузить, и кто остальных подбил на то, чтобы от работы отлынивать, и...

— Хватит! — Салтыков стукнул кулаком по столу. — В указе Петра Федоровича ясно было указано, что первым пунктом ты расследовал, кроме того, «кто» начал бунт на мануфактуре, еще и «почему» он все это затеял. Ведь не мог же этот, — Салтыков порылся в бумагах, нашел нужное имя, и продолжил, — Иван Семя, встать с утреца, почесать пузо и подумать: «А не устроить ли мне бунт сегодня?»

— Да какая разница, что этому смерду в голову ударило? — вспылил Зиновьев. — Важно только то, что именно он начал бунт, в ходе которого весьма уважаемые промышленники, братья Болотины вынуждены были лично к вам обратиться за помощью.

— Ты понимаешь, сучий потрох, что государю начхать на все уважение к братьям Болотиным, а также на то, что ты там об этом деле думаешь! — взревел Салтыков раненным медведем. — Его величество Петр Федорович весьма ясно и четко указал, что именно ты должен разузнать. А также то, что до его приезда ничего с бунтовщиками, чтобы не сделалось! Он сам определит их судьбу. И нашу с тобой, заодно. А я не горю желанием вместо грандиозных празднеств, посвященных коронации, отправиться прямиком в застенки к Ушакову! А к этому все и идет, потому что ты, идиот, умудрился на свой лад переврать императорский указ, который не имеет другого толкования, чем то, которое в нем прописано! — на крики в кабинет градоначальника заглянул гвардеец. — Уведи господина Зиновьева. Он задержан. Государь решит его судьбу, как приедет. И еще, как с этим справишься, доставь мне сюда Болотиных. Не хочу слишком уж бледный вид перед государем иметь, хоть, вроде бы и не я должен был расследование вести, а спрос с меня тот еще будет.

Гвардеец кивнул и вскоре из кабинета Салтыкова уже выволокли отчаянно сопротивляющегося и что-то верещавшего Зиновьева. А через минуту в кабинет заглянул еще один гвардеец и скороговоркой произнес, выпучив при этом глаза.

— Едут, Владимир Семенович, уже первые кареты начали в Москву въезжать!

— Как это — едут? А как же встреча? Еще же ничего не готово! Мы же только послезавтра ждали! — Салтыков схватился за голову и выскочил из кабинета, чтобы хоть у Лефортовского дворца, где пожелал остановиться император, успеть приличную встречу организовать.

* * *

Мы должны были въехать в древнюю столицу гораздо позже, но Маша чувствовала себя сравнительно нормально, и я приказал не сворачивать к Шереметьевым, где надо было дождаться, когда нам по улицам лепестки роз раскидают, да толпу побольше пригонят, приветствовать императора. Это не протокольное мероприятие, а обычные понты, на которые мне было откровенно говоря наплевать. Здоровье жены позволяло, не останавливаясь, довезти ее до комфортных условий, и я решил, что так будет лучше.

Заодно на московскую жизнь без прикрас посмотрю. Что тоже порой бывает весьма полезно.

В Москву я въехал верхом. Пыльный, грязный, в своем простом, немного даже аскетичном дорожном костюме. На моем фоне последний придворный казался франтом. Но мне нравилось. К тому же я искренне не понимал, зачем выряжаться в дороге. Как обычно без парика с короткими светлыми волосами я сам себя принял бы за какого-нибудь камер-пажа. Который в немилости и оттого не может себе позволить ничего более пышного, соответствующего рангу. Нет, если бы мы въезжали как положено, то меня бы нарядили, причесали, разукрасили бы обязательно белую лошадь, а остальных пересадили на вороных. Ну, чтобы никто точно не перепутал императора с кем-бы то ни было. Да и Машку заставили бы ехать, наполовину высунувшись в окно кареты, или вообще в открытом экипаже, чтобы все могли лицезреть императрицу. Ничего налюбуются еще. Нам нужно отмыться и отдохнуть как следует, потому что даже меня эта дорога просто доконала, не говоря уже о моей беременной жене.

Со мной поравнялся всадник. Охрана его пропустила, значит, кто-то свой. Я повернулся и узнал князя Волконского. Странно, вроде бы его не было в нашем поезде.

— Как это ты тут оказался, Михаил Никитич? — я не смог сдержать удивления.

— Догонял поезд, ваше величество, — честно ответил князь. — Вот, только сейчас удалось нагнать.

— Неужто дело настолько важное, что никак не может подождать хотя бы до вечера? — спросил я, искренне не понимая, с чем может быть связана подобная спешка.

— Это как подумать, ваше величество, — пробормотал князь. Я же продолжал недоумевать. Ну что могло случиться в Польше? Да еще такого, что требовало бы нашего пристального внимания? — Речь Посполитая вот-вот взорвется братоубийственной войной. Такая вот новость. — Я выпрямился на своем коне и непроизвольно расправил плечи. Что?

— Что? — повторил я стучащий в голове вопрос. — Как это? — мы ничего в Польше не планировали. Откуда там может начаться междоусобица?

— Магнаты не сошлись во мнении при очередном разбирательстве вопроса о престолонаследовании, — радостно заявил Волконский, который практически не вылезал из Варшавы, постоянно крутясь среди магнатов, и стараясь каждого настроить на сотрудничество с Российской империей. Там в ход шло все: подкуп, шантаж, разумное сочетание и того и другого, в общем, все как обычно. Но я никакого глобального кипиша в Польше пока не планировал, откуда тогда...

— А кто конкретно начал возню? — прищурившись, спросил я князя.

— Чарторыйские, которые сейчас у себя в гостях принимают какую-то родню из Ганновера. Они настаивают на том, чтобы никакого наследования не было, чтобы король так и становился при выборе большинства, при этом, чтобы законодательно прописали, что никто из поляков не может стать королем.

— Ага, если такой закон примут, то Понятовский уйдет не попрощавшись, — пробормотал я.

— Да, поэтому остальные разделились на две группы: одна говорит, что пусть все остается как было, а вторая, что вообще пора со всей этой чехардой заканчивать и возрождать одну постоянную династию, а то над Варшавой уже вся Европа ржет не останавливаясь. Слово за слово и все три стороны подняли свои личные армии. Понятовский пока воздерживается и не спешит принять ни одну из сторон. Но это дело просто так не кончится, — закончил князь.

— Это точно, — я задумался. Надо кому-нибудь из сторон помочь, непременно помочь, но кому? Что мне выгоднее? Но, каковы Ганноверские сволочи, а. Я так и знал, что они свои делишки уже давным-давно в странах проворачивают. Опыт у них уже сейчас ого-го. Ладно, думать на ходу вредно, да и к тому же у меня есть отличный эксперт по Польше, с которым я и проконсультируюсь, тем более, что меня уже стали переносить, и время от времени разрешают спать в супружеской постели.

Наш поезд начал привлекать внимание. Все больше и больше москвичей останавливались, провожая нас взглядами. Многие на всякий случай кланялись. Некоторые так и вовсе становились на колени и лбом касались земли. Отвратительная традиция. Вот ее я прямо завтра приказом отменю.

Ехали мы шагом, впереди чуть быстрее несколько кавалеристов разгоняли перед нами зевак, чтобы никто из них не попал под копыта лошадей и колеса карет. Как-то так получилось, что я снова, как и при въезде в город, остался один.

— Ой, так ведь это ампиратор Петр Федорович, — внезапно донеслось до меня. Я повернулся и увидел, как сразу с десяток кумушек с корзинами, начали кланяться.

— Который? — негромко спросила другая. Впереди образовался небольшой затор, и мне пришлось остановиться. К счастью, уже был виден Лефортовский дворец. Нам повезло миновать город без суеты.

— Вон тот, в черном, молоденький такой, беленький.

— Что же он такой бледненький и худенький? Да и одет бедно?

— Так ведь траур у него, дура! Вишь как по тетке покойной убивается.

— Бедненький. А-то, кажись, не кормют его совсем, ироды иноземные.

Я почувствовал, как у меня краснеют уши. Но тут дорогу расчистили, и я пустил коня рысью. Это они еще Машку не видели. Ее даже мне постоянно накормить охота.

— Ваше величество, добро пожаловать в Москву! — перед моим конем возник Салтыков, который каким-то образом успел не только собрать в кучу всех более-менее знатных москвичей, так еще и музыкантов подогнал. Так что в сам дворец я въезжал уже с помпой, вымученно улыбаясь встречающим.

Глава 19

Кондратьев отнял от глаза подзорную трубу и повернулся к лейтенанту, стоящему рядом. Лейтенант этот получил звание совсем недавно и очень гордился им. Получил он приказ о производстве в офицеры из рук его величества лично на торжественном ужине, а до этого он всего лишь боцманом был, которого вот так внезапно повысили. При этом сам Иванов так до сих пор и не понял, что же он сделал такого, что заслужило такой высокой награды.

Экипажи их судов, с таким трудом вернувшиеся в родную гавань, в полном составе были приглашены на коронацию, на которой, как им шепотом сказал генерал-лейтенант Рамбург Иван Степанович, вручивший приглашение от имени Адмиралтейства, будет произведена награда всем, кто выжил. Какая награда, про это не знали даже в Адмиралтействе.

— Ну что, Василий Фролович, видно кто там идет? — Иванов сунул в рот трубку, затем вынул ее, потом снова сунул, а после, хлопнув себя по лбу, сунул ее за пояс своей свеженькой формы.

— Эскадра. Три купца в середине, под охраной четырех линкоров. Флаг пока не могу разглядеть, — признался Кондратьев. Бывший боцман же, махнул рукой и вытер внезапно вспотевший лоб.

— Не наши это. У наших по два линкора сзади и спереди, чтобы не запирать купцов. Научены уже, — сказал он, и потянулся за трубой, лежащей на столе, чтобы попробовать самому разглядеть флаг, под которым идет эскадра.

Когда впередсмотрящий закричал про паруса на горизонте, Кондратьев ощутил, как заколотилось сердце. Он впервые вышел в море после того памятного обеда, да ещё и с такой миссией. Он снова поднес трубу к глазу и сейчас уже смог рассмотреть развевающийся флаг идущего впереди эскадры корабля.

— Англичане, — он опустил трубу, пару секунд стараясь угомонить разогнавшиеся сердце, а потом заорал. — Поднять франкский флаг! Всем! Говорить только тем, кто французский знает, хоть одно слово. Остальным заткнуть пасть и даже не материться!

— Это у нас команда из немых матросов получится, — усмехнулся Иванов, отложил трубу и всё-таки закурил трубку.

— Ничего, потерпят.

— Иноземцам-то можно по-своему балакать? — Иванов выпустил ароматный дым, поглядывая при этом на своего командира.

— Иноземцы могут хоть... — Кондратьев осёкся и снова посмотрел в трубу. — Точно Савельев передал, что здесь пойдут, а купцы то еле барахтаются. И кто догадался их так загрузить?

— Так жадность людская, знамо дело. Савельев сказал, что адмирал дюже удивился, когда обогнул мыс Доброй Надежды и вместо привета встретил дружеский салют из всех пушек форта, — Иванов чувствовал себя странно спокойным. До этого думал, что от переживаний руки начнут трястись, а тут вон как получается. — Мне только интересно, как он умудрился так сильно обогнать англичашек?

— Так он же налегке пёр под всеми парусами, а тут как только воду бортами не черпают. Вот уж действительно — каракатицы беременные, — Кондратьев не отрываясь смотрел в трубу. — Так, купцов отодвигаем, чтобы не повредить. Команду в шлюпки, меняем на нашу. Флагман должен уйти, — он словно повторял многократно заученный урок, который сейчас придётся отвечать перед требовательным учителем. — Разгружаем купцов. Всё самое ценное переносим на свои корабли. Всё ватерлиния повыше окажется. А французам и части с того, что останется хватит. А то слишком многого хотят, чтобы просто их флагом у носа англичан помахали. — Он пригладил волосы и перекрестился. — Ну, с Богом. Иванов, помнишь, что флагман должен уйти?

— Помню, не суетитесь раньше времени, Василий Фролович, — он с легкой отеческой усмешкой посмотрел на самого молодого адмирала Российского флота, который существенно расширился за счёт каких-то странных манипуляций государя с голландцами. — Только, как бы у английского адмирала голова не сломалась, думать, отчего это французы на голландские фрегаты пересели.

— Это дело его и его головы, — пробормотал Кондратьев. — Командуй бой.

— Лево руля! Пушки на левый борт, приготовиться! Стрелять по команде! — Иванов заорал команды, которые тут же начали дублироваться среди экипажа флагмана и передаваться с помощью фонариков на другие корабли. Он ещё не привык к тому, что каждая команда была строго прописана, как на человеческом языке, так и для фонариков, которыми подавались сигналы.

Фонарики были разноцветные, и перед каждым капитаном в рубке лежала пока их расшифровка, потому что тренировок перед отправлением было мало, не все всё сумели запомнить. Пётр Фёдорович тогда сказал, что на них, кроме всего прочего, лежит почётная миссия все эти команды протестировать в боевой обстановке. Что на флоте это сделать проще, чем среди сухопутных войск. Но, если при возвращении они скажут, что это удобно, то и пехота скоро перейдет на закрепленные команды, прописанные в уставы, потому что государь уже устал слышать, как все командуют, кто на что горазд. И, как ни странно, это оказалось удобным, было чётко и понятно, не имело двояких толкований и к этому быстро привыкали. Так же, как быстро привыкли лимоны с капустой жрать, а как они заканчивались, то компоты пить. А уж к лекарю с утра очередь выстраивалась, чтобы свою ложку сладенького и вкусного сиропа получить. Даже до самых тупых быстро дошло, что Пётр Фёдорович не просто так под страхом сурового наказания всё это жрать и пить заставил.

Когда ни одного случая цинги уже на российских кораблях в течение года не наблюдалось, списать на что-то другое такое положение дел уже не получалось. Прививку от оспы, правда, пока иной раз силой ставить приходилось, но ничего, всяких бывшему боцману обламывать доводилось, зато дохнуть от разных болезней морячки стали куда реже. Бесконечной сменяемости экипажей стало меньше, некого было сильно менять, что вело к накоплению опыта, и в свою очередь превращало медленно, но верно, флот Российской империи в одно из самых боеспособных боевых флотов в мире. Ещё бы корабли начали поболее сами строить. Но тут только от времени всё зависело, пока же верфи все и так были забиты и расписаны на годы вперед. А к специальным словам скоро все привыкнут, главное, что нововведение в прок пошло.

Корабли подошли ещё ближе, и Иванов неторопливо затушил трубку. После чего посмотрел на Кондратьева и тот кивнул. Новоиспеченный лейтенант поднял руку.

— «Стремительному», залп по левому борту! Остальным — ждать! — он махнул рукой, наблюдая, как шедший впереди их флагмана корабль вздыбился от выстрела, а когда выпрямился, то начал быстро отходить в сторону, чтобы развернуться, вставая к противнику другим бортом. Повторив жест адмирала, Иванов перекрестился. — Ну, давайте, ребятушки. Отомстим за наших парней погибших. Пушки флагмана к бою!

* * *

Джордан Флеминг в ярости разорвал кружевной платок, наблюдая, как эти проклятые французы вклиниваются в их строй и оттесняют тяжелые, неповоротливые словно баржи купеческие суда от защищающих их линкоров.

Когда на них напала вражеская эскадра, он поджал губу и презрительно принялся рассматривать в подзорную трубу развевающийся на ветру французский флаг. Почему-то ему казалось, что он и его капитаны легко справятся с этими лягушатниками. Сейчас же, когда он потерял уже два корабля охранения, а потопить сумел лишь один, его самоуверенности слегка поубавилось.

— Проклятье, почему они постоянно двигаются? — пробормотал он, пытаясь понять логику боя, который навязали ему французы. — Неужели нельзя, как порядочным кораблям держать строй? Я могу только понять, что вон тот — флагман, и то, только потому, что движется чуть поодаль от остальных и почти не вступает в бой.

— Господи адмирал, — к нему подбежал молодой офицер. Он был взволнован, и постоянно протирал лоб, то ли пот вытирал, то ли на него действительно вода попадала. Всё-таки ядра изрядную волну уже подняли. — Тот фрегат, который начал тонуть, с ним... С ним что-то не так.

— Что с ним может быть не так? — заорал Флеминг, уже не сдерживая себя. он схватил трубу и посмотрел в ту сторону, где дрейфовал тонущий корабль, который до этого момента не представлял для него интереса. Корабль все также медленно погружался в воду, вот только он уже не стоял на месте. Каким-то образом остаткам команды удалось поставить некое подобие мачты и натянуть паруса. На палубе не было видно ни одного живого человека, а в отдалении виднелись шлюпки, которые с отчаянной скоростью улепётывали от обреченного судна в сторону флагмана, который выдвинулся к ним навстречу, чтобы подобрать оставшихся в живых моряков. Что-то привлекло внимание адмирала, и он снова посмотрел на палубу, погибшего корабля. — Матерь Божья, эти твари сделали из судна брандер.

Словно в ответ на его слова, из завесы плотного дыма выскользнул хищный силуэт небольшого, пятидесятипушечный фрегат четвертого ранга. Он приблизился к брандеру, и принялся разворачиваться таким образом, чтобы встать точно по курсу этой жуткой бомбы, в которую превратилось почти мертвое судно.

— Что он делает? — тихо прошептал принесший дурную весть офицер, забыв про царящую вокруг кровавую вакханалию боя, смотрящий на брандер.

— Он хочет его подтолкнуть в нашу сторону, чтобы задать курс, — прошипел Флеминг, опуская трубу. Секунду он молчал, а потом заорал: — Отходим, на всех парусах!

Они почти успели. Был бы их флагманский корабль не таким тяжелым и неповоротливым, то им удалось бы выскочить без особых повреждений, но, не получилось. брандер взорвался неподалеку и остаток мачты пробил борт флагмана английской эскадры. Корабль тряхнуло с такой силой, что Флеминг полетел на палубу, ударился головой и на минуту потерял сознание. Когда он очнулся, вокруг уже суетился корабельный лекарь.

— Мы на плаву? — прошипел адмирал, отмахиваясь от лекаря, который всё старался перебинтовать ему голову.

— Да, ваша светлость, — лекарь придавил его к палубе и сумел завершить перевязку. — Сейчас собираем спасшихся. Их не так уж и много выжило. Когда взорвался тот корабль из ада, и флагман получил пробоину, капитаны на миг растерялись, что привело к поражению. Что странно, французы не тронули экипажи торговых судов, взяли их на абордаж, высадили десант и расцепились. Команду выкинули за борт, правда, дали шлюпки, и сами уже отогнали корабли к своим поближе. — Всё это лекарь говорил, продолжая осматривать Флеминга.

— Это точно французы? — адмирал с трудом встал, поддерживаемый лекарем. Голова болела, а от ярости он чувствовал приближение удара. Надо было взять себя в руки. Ситуация была слишком нехорошей, чтобы свалиться сейчас с ударом.

— Да, ваша светлость. По крайней мере, говорили они по-французски. Большинство вообще молча выполняли свою работу. Но, проскальзывала и немецкая речь, и голландская.

— Французы заключили договор с Голландией? Как так получилось? — соображалось плохо, но от него ждали принятия решений. — Почему нас не добили?

— Не знаю, может быть, решили, что брандер с нами покончил? Дым до сих пор не развеялся. Видно нас плохо, — выдал предположение лекарь.

— Да, скорее всего, так оно и есть, — Флеминг схватился за голову. — Собираем уцелевших и уходим, быстро, как только сможем. Его величество должен знать, что эти твари натворили. Король Людовик ответит за своё коварство, я клянусь всем, что у меня есть ценного во всей моей жизни!

* * *

Я смотрел на стоящего передо мной Зиновьева и думал о том, что будет, если я сейчас встану и заряжу ему с ноги. Можно объяснить потом эту несдержанность тем, что, как только я очутился в первопрестольной, так сразу во мне кровь деда вскипела и начала требовать выхода путём кулака в рыло этой гниды, которая русского языка, как оказалось не понимает.

— Степан Степанович, объясни мне, а то я никак не могу в толк взять, что же всё-таки произошло на Болотинских мануфактурах? — я улыбался, что было сил сдерживая себя.

— Так ведь бунт, ваше величество, — проблеял Зиновьев, а я прикрыл глаза рукой. — Вы же сами наказали, чтобы я выявил причастных и...

— Как же мне сейчас хочется кого-нибудь наказать, кто бы знал. — Перебил я этого козла безрогого. Хотя, может и рогатого, я его жену ни разу не видел и не интересовался её жизнью. — Бехтеев, убери этого придурка отсюда. А еще лучше, отправь его, пожалуй, к Ушакову. Он во мне будит всё самое отвратительное. Если я ещё немного с ним пообщаюсь, то точно захочу взять в руки прибор с непроизносимым немецким названием и показать всем, что я могу быть та-а-ким нехорошим.

— Какой прибор? — Бехтеев посмотрел на меня с любопытством. Я, если честно, не ожидал подобного вопроса и подавился кофе, который решил в этот момент выпить, пока он совсем не остыл. Вполне ожидаемым стало то, что я подавился. Откашлявшись, я махнул рукой.

— Иди, не доводи до греха, — он понимающе кивнул, и, передав Зиновьева гвардейцам, вопросительно посмотрел на меня. — Салтыков чем занимается?

— В основном наводит суету. Но братьев Болотниковых по вашему приказанию доставил сюда, ваше величество. Также, как и Ваську Фролова, который вроде бы причастен к бунту на мануфактуре.

— Давай сюда Фролова, а сам займись судьбой Зиновьева, надо сказать, незавидной, — я допил всё-таки остывший кофе, и отставил чашку в сторону.

На этого самого Фролова, вышел Салтыков, когда понял всю бесперспективность расследования Зиновьева. Причём, сделал он это в день нашего приезда. Встретив и разместив нас в Лифортовском дворце, отреставрированном и максимально улучшенном, так, что ничто уже не напоминало о диверсии Турка, он поохал, поахал, проследил, что мы действительно начали усиленно отдыхать после дальней дороги, да и умчался снова к себе, где его уже ждали на всякий случай арестованные братья Болотниковы. Там он проявил чудеса гуттаперчивости и буквально за пару минут стал опытнейшим дознавателем, который сумел сделать то, чего за всё это время не сумел или не захотел расследовать Зиновьев. В ходе своего собственного следствия Владимир Семёнович и вышел на Фролова, который и так был арестован вместе со всеми остальными работниками мануфактуры. Все результаты Салтыков успел изложить на бумаге и утром предоставить мне.

И вот теперь уже я сам думал, что же мне со всем этим делать.

Пара гвардейцев ввели молодого, крепкого мужика за свалявшейся светлой бородой которого угадывался совсем ещё молодой человек, не старше двадцати пяти лет от роду.

— Странно, что не в солдатах, — задумчиво проговорил я, разглядывая Фролова. Встретил я его стоя, опершись задницей о крышку стола. — Грамоте обучен? — внезапно спросил я, и он вздрогнул и уставился на меня, хотя до этого на его изможденном лице змеилась сардоническая ухмылка.

— Немного, государь, — говорил он довольно тихо, что никак не вязалось со всем его остальным обликом.

— Михайло Васильевич Ломоносов, вы, кстати, чем-то похожи меж собой, однажды рассказывал в приступе самобичевания, ну, и чтобы вызвать жалость и внеплановые дотации для университета, как его за рост и силушку богатырскую однажды в пехоту забрали. Он тогда, то ли в Пруссии обучение проходил, то ли в Голландии, я, если честно, запамятовал. — Я задумался, на полном серьезе вспоминая, где же в тот печальный миг своей биографии находился Ломоносов.

— Зачем ты это мне говоришь, государь? — один из гвардейцев недовольно заворчал и уже хотел дать Ваське в ухо за дерзость, но я поднял руку, останавливая его. Не люблю жестокость ради жестокости. Вот Зиновьеву я бы врезал, он просто нарывался на зуботычину, а здесь не за что. Простой мужик не обязан знать политесы.

— Да просто, как-то к слову пришлось, — я развел руками. — Это ты бунт начал?

— Я, — он не стал отпираться, только плечами как-то неловко повел.

— Руки ему освободите, да спину покажите, — распорядился я, нахмурившись и скрестив руки на груди. Гвардейцы переглянулись, и синхронно вздохнули. Синхронисты, мать их. Один принялся кандалы снимать, а второй в то же время ещё парочку кликнул, а то вдруг этот монстр, который едва на ногах стоит, бросится на меня.

Спина была вся в шрамах. Некоторые из них воспалились, но свежими не выглядели. Похоже, что Салтыков правильно расшифровал мой наказ не чинить без меня расправы, если не хочет вместо того, чтобы руководить коронацией, ехать в Сибирь, облагораживанием Иркутска заниматься. Ну а что, может он с детства мечтает Томский университет организовать. Кто я такой, чтобы детскую мечту губить? Правда, похоже, что градоначальника вполне устраивала Москва, а про Иркутск он что-то вроде слышал и даже где тот находится, представляет себе с трудом.

— Кто это сделал? — я задал вопрос нарочито скучным тоном, и дотронулся до горящей кожи. Сколько он уже с лихорадкой борется? Удивительно крепкий малый.

— Болотниковы. Старший Владимир — лично кнут в руки взял. Облаготельствовал, отец-родной, — Фролов говорил это оскалясь, но дышал всё чаще, да и вообще, держался, похоже, на одном упрямстве.

— Полагаю, это ему не помогло, — я зло усмехнулся. Вообще, такая практика, как показывала история, не помогала вообще никогда и никому. Но многие не слишком далекие товарищи всё равно продолжали её с тупым упрямством использовать.

И тут силы покинули арестованного холопа, и он начал заваливаться на пол. При этом Фролов попытался удержаться на ногах, уцепившись за единственную стоящую перед ним опору — за меня.

Его повалили на пол и пару раз пнули, не сильно, так для острастки. Но Фролов этого уже не чувствовал, потому что потерял сознание.

— Вот же свинья, новый камзол умудрился порвать, — я поднял оторванный карман и снова швырнул его на пол. — Бехтеев!

— Да, ваше величество, — гвардейцы стояли возле тела Фролова и не понимали, что же им делать, поглядывая на меня. Бехтеев же недоуменно оглядел лежащего на полу бунтаря, переступил через него и вытянулся передо мной.

— Вот так и рождаются слухи про царя, который лично запорол кого-то чуть ли не до смерти, — я покачал головой. — Готовь указ. — Объявил я, повернувшись к секретарю. — Мануфактура Болотниковых мне так понравилась, что я выкупаю её вместе с людьми за две тысячи рублей. Делаю себе подарок на коронацию, так сказать. А самих добрых молодцев вместе с семьями отправляю в Томск, они там должны будут мануфактуру поставить, чтобы не хуже той, которая здесь у них была. Целых пять тысяч рублей даю, и наказ, эксперимента ради, не брать крепостных на производство, а нанять с оплатой людишек. Хоть местных пускай набирают, мне плевать, но платить они им обязаны, и через два года обязаны обоз с рухлядью прислать, в доказательство, что указы мои впредь выполняются. Ну и что-нибудь про наказание за невыполнение от себя добавь. Я уже убедился, что твоей кровожадной натуре в этом плане можно доверять.

— Что с этим делать? — Бехтеев деловито указал на Фролова.

— Этого подлечить и на ноги поставить. Спешить не нужно, мне пока не до него. Потом я решу, что с этим скотом, испортившим мой камзол делать. Остальных отпустить, пускай на работу возвращаются. Пока. Объявишь, что прощение получили в честь коронации. — Я задумался. Какая удобная штуковина — эта коронация. На неё под шумок вообще любую дичь можно будет списать. — Пускай пока работают как раньше. Просто предупреди, что я не уеду из Москвы, пока не устрою там всё на свой лад. Раз уж у меня так неожиданно мануфактура появилась, то, почему бы на ней не поэкспериментировать? Мне же не надо для самого себя норму гнать.

— Хорошо, ваше величество, будет исполнено, — Бехтеев поклонился. Проследив вместе со мной, как гвардейцы выволакивают всё ещё бессознательное тело из моего кабинета, секретарь спрятал ручку и прямо посмотрел на меня.

— Что ещё? — я ответил на его взгляд.

— Ваше величество, сейчас я прошу дозволение обратиться к вам от лица многих ваших верноподданных. Позвольте нам настаивать на скорейшей коронации. Нам не нравится, что творится вокруг Российской империи. И ваш статус в такой обстановке не должен подвергаться сомнению. — Он говорил предельно серьезно. — Елизавету Петровну уже не вернуть, но Отечество в опасности, и она не будет в обиде, если траурные церемонии завершаться раньше положенного года. У Салтыкова всё готово, осталось лишь получить ваше согласие. Да, большинство ваших вернейших соратников нет сейчас, у них свои наказы, но, думаю, что все они только порадуются за ваше величество и не преминут об этом сообщить в письмах и посланиях. — Он замолчал, пристально глядя на меня.

— Я подумаю, Федор Дмитриевич, — тихо ответил я, продолжая глядеть на него. Глаза в глаза, ни разу не мигнув. — Я дам вам ответ завтра утром. А пока надо найти моего портного, наверное, этот камзол ещё можно будет спасти, — и я сбежал от него, пытаясь привести мысли в порядок.

Глава 20

Коронация состоялась через три недели после разговора с Бехтеевым. Как я узнал чуть позже, он тогда действительно говорил от имени большинства приближенных ко мне дворян, которых беспокоило всё то, что творилось вокруг меня. Таким вот нехитрым образом они хотели меня немного обезопасить, хотя бы от своих, которые уже привыкли решать проблемы переворотами. Думал Я тогда недолго и, посоветовавшись с взволнованной Марией, дал согласие от своего и от её имени.

Этим утром я волновался, как школьник перед выпускным. На этот раз торжественный выезд к Успенскому собору проходил по улицам, запруженным народом. Никто никого не выгонял, всё были нарядно одеты, словно это у каждого жителя столицы праздник, а не у конкретной императорской семьи. Погода стояла прекрасная. Я ехал на великолепном вороном жеребце, а Машка в пышном платье, которое прекрасно скрывало её беременность, в открытом экипаже. За нами тянулась череда всадников, и открытых колясок со знатнейшими представительницами лучшей половины нашего человечества. Это был парад драгоценностей. Модный показ специально сшитых для коронации нарядов, каждый из которых был уже тщательно срисован с подписью, кто именно в подобном платье щеголял. Я всё ещё не оставлял намерений сделать журнал для женщин, создание которого постоянно то из-за того, то из-за другого откладывалось. И выпуск, посвященный коронации с полным текстом Манифеста будет распечатан и в нём, и в журнале Румянцева, в котором тот уже не стесняясь, между фривольными грудастыми моделями на весьма реалистичных рисунках, вставлял статьи сугубо политические, но правильные, согласованные со мной и Ушаковым.

Крики приветствий оглушали, лошадь подо мной нервно вздрагивала, и я всё время боялся, что упаду. Покосившись на Марию, увидел, как она широко улыбается и машет рукой. Как бы она сегодня себя не чувствовала, никто не увидит её мук. Она до ночи будет улыбаться и милостиво протягивать руку для поцелуев. «Королева в восхищении», — мать вашу, ноги бы вырвать тому, кто эту светскую пытку придумал.

В первом ряду непосредственно возле Успенского собора я увидел множество иностранных делегаций. Это с какой скоростью они неслись, чтобы успеть? Я прямо восхищен их упорством. Приглашения-то мы всем разослали, уже давно, а вот новую дату торжества совсем недавно, и надо же, всё равно успели.

Въехал я в Собор почти в полуобморочном состоянии. Практически не помню, как проходила служба. Немного пришел в себя, когда мне в руки вложили скипетр и державу, надели мантию, а голову водрузили корону. Это была корона Российской империи, которую делали по моим эскизам. Я же никогда не видел её вживую, так сказать, и полагался на память, которая подсовывала мне картинки из «Неуловимых». Особенно часто почему-то вспоминалась не сама корона, а растащенная на цитаты: «Всё, Гриня, отработался, ку-ку».

Пришла моя очередь надевать корону на склоненную голову Марии. Эту корону тоже делали по тому же эскизу, она была почти такая же, как моя, отличалась лишь размером. Страшно представить, сколько они стоят, эти, усыпанные бриллиантами разных размеров, короны, которые мы, вероятно, больше никогда в жизни не наденем. К счастью сами бриллианты покупать не пришлось, перед ювелирами высыпали горку Африканских алмазов с наказанием: «Работайте».

Дальше мы посетили могилы предков. Наверное, ко мне все эти умершие люди и имели какое-то отношение, но копаться в собственной родословной мне было лень, и я всего лишь следовал положенному церемониалу.

На обратном пути к Кремлю, где я должен был взойти на красное крыльцо и обратиться к народу, ко мне протиснулся новый английский посланник. Он ещё не успел вручить мне грамоты, но то, что на этот рад ко мне прислали целого герцога, заставляло немного напрячься. Роджер Грей, герцог Кент приходился каким-то родственникам Ганноверскому семейству и пользовался безоговорочным доверием Георга. Или со мной начали считаться, или же задумали какую-то фантастическую гадость. Он сумел пробиться ко мне всего на полминуты, пока я входил в Кремль. На крыльцо я выйти должен буду из помещения, а не карабкаться на него на виду у сотен и даже тысяч глаз, которые собрались в ожидании моей речи.

— Ваше величество, — тихо произнес англичанин. — Мы получили вашу немую просьбу о помощи, и его величество, король Георг, с болью в сердце стремиться всеми силами вам помочь. Ваш посланник выслушан и сейчас делается всё возможное, чтобы полностью обеспечить все ваши нужды. Крепитесь, помощь близка, — и герцог Кент растворился в напирающей толпе, которую с трудом сдерживали гвардейцы.

— Чего? — я обернулся и несколько раз моргнул. Помотав головой, заскочил в небольшую прихожую, из которой и должен буду выйти на красное крыльцо. — Это что только что было, мне кто-нибудь может объяснить? Наверное, у меня глюки от перенапряжения, да и корона надавила на мозжечок. Тяжелая, зараза, — я снял корону, пытаясь немного остудить голову. Даже мои короткие волосы слиплись от пота, и я вытер лоб рукой, прежде, чем снова надеть корону.

— Ваше величество, я понимаю, что это нарушение протокола, но вы должны это видеть, и не выставлять на показ, особенно иноземцам, — ко мне решительно вошел Бехтеев и протянул листы с Манифестом. Полностью я его читать не собирался, потому что помню почти всё наизусть, но вполне могу и подзабыть, всё-таки обстановка сейчас напряжённая и дюже нервная. Но этот момент как раз-то обговаривался и не раз. И то, что Бехтеев притащил мне текст Манифеста вовсе не противоречило протоколу. Говорил он сейчас совсем о другом.

— И что же ты имеешь в виду? Говори быстрее, мне уже выходить пора. — Поторопил я секретаря.

— Сейчас, — Бехтеев выскочил из комнатки и практически сразу вернулся, таща за собой постоянно оглядывающегося мужика, одетого в праздничную рубаху, который тащил длинную коробку. Мужик выглядел, мягко говоря, испуганным, но, как только он увидел меня, то, заметно расслабился. — Всё, видишь, я привёл тебя к государю, а не на плаху, так что, можешь подарить свой подарок и быть уверенным, что государь его точно увидит, и он не потеряется в сотнях других, которые императорской чете предстоит ещё принять.

— Подарок? Бехтеев, ты с ума сошел? Какой подарок в такой момент? — я зло посмотрел на секретаря, но тот только покачал головой.

— Это очень важно, ваше величество, чтобы вы увидели его, сохраняя секретность хоть ненадолго. Собственно, это я настоял, когда на проверке его увидел. — Ответил Бехтеев, выдержав мой недовольный взгляд. Вообще, он редко, когда позволял себе подобные выходки, значит, дело того стоило.

— Хорошо, только быстро, — Бехтеев подтолкнул мужика, который неловко водрузил коробку на стол и низко в пояс поклонился.

— Долгих лет тебе править, государь. Вот, меня отрядили от Тульских мастеров подарок тебе на венчание с Россией нашей принести, — и он начал открывать коробку. Только услышав, что это из Тулы, я сразу же сообразил, что там находится оружие. Интересно, что же в этом оружие так взволновало Бехтеева, что тот утащил мастера и нарушил протокол самым что ни на есть варварским методом.

Мастер открыл коробку и я тут же склонился над её содержимым. Долго пялился, не в состоянии поверить в то, что этот ствол настоящий. Зачем-то потрогал его, и выпрямился, глядя на Бехтеева.

— Она стреляет? — спросил я, чувствуя, что ко мне приближается семимильными шагами самая настоящая истерика.

— Да, ваше величество, — спокойно ответил секретарь. — Она стреляет, я проверил.

— Чтобы она стреляла, нужно и затворный механизм переделать и боевой, — я растерянно посмотрел на мастера.

— Всё переделано, государь. Всё, до последнего винтика. Ваши механики и математики дюже помогли. И металл они подбирали, Михайло Васильевич, если быть точным, — мастер понял, что его подарок произвёл должное впечатление и отвечал всё более и более уверено.

— Завтра поедем куда-нибудь и постреляем. Если всё работает, сколько сможете выдать в ближайшее время?

— Так заготовок уже немного наделали, а так, подумать, конечно надо, — он почесал затылок.

— Думай. Потому что завтра поедешь со мной. Если всё работает, то каждый, кто участие в разработке принимал, по ста рублей получит. А ежели нет, то получишь ты и в рыло, за крушение моих надежд, — я провел пальцем по стволу и вытащил патрон. Самый настоящий патрон в медной гильзе. Конечно, он ещё пока был далек от того, к которому я привык в том мире, но, черт подери, это был патрон! И винтовка была переделана так, что стреляла этим патроном! А всякие усовершенствования — это всего лишь вопрос времени. Господи, да эта винтовка наряду с новыми гаубицами сами по себе способны выиграть ближайшую войну. Но не с Фридрихом. Этому и того, что есть хватит. Нет, следующий по расписанию у меня Крым. Надо только эту войну выиграть и армейские реформы завершить. И что там бормотал англичанин? Какая помощь от Георга мне? Что этот напыщенный осёл подразумевал под своими словами?

Пока я занимался моральной мастурбацией, наглаживая ствол своей новой винтовки, Бехтеев аккуратно, но довольно настойчиво выдворил мастера, и вернулся к столу.

— Я так понимаю, что вы одобряете моё самоуправство, ваше величество, — он поклонился, я же, очнувшись, закрыл коробку с оружием.

— Да, молодец, вовремя сообразил, — поблагодарил я его. Но тут заметил его напряженный взгляд. — Ну и что у нас ещё случилось по шкале от плохого, до отвратительного?

— Только что приехал гонец, так как новость важная, то его провели прямиком ко мне. Я сомневался, нужно ли говорить вам, ваше величество, о том, что произошло, сейчас... Подумав, я решил, что да, стоит.

— Ну так говори, — я нетерпеливо схватил свою речь, думая о том, почему не вышел, пока Бехтеев провожал тульского мастера.

— Ваше величество, король Фридрих вышел с территории Силезии. При этом он разгромил австрийскую армию. Принцу Александру удалось сбежать. Теперь же Фридрих быстро движется к Берлину, — Бехтеев замолчал, но по его виду было видно, что это ещё не всё.

— Говори, — просто сказал я, чувствуя, как пальцы сами собой комкают бумагу с Манифестом.

— Большая армия начала движение ему навстречу со стороны Ганновера. — Добил меня Бехтеев.

Я положил Манифест на стол и тщательно его разгладил.

— Ну что же, чему быть, того не миновать. Остается надеяться на Ласси и на то, что Польша не ударит в спину, как она не раз проделывала. А сейчас мне нужно выйти к народу.

И я взял со стола Манифест и направился к выходу на крыльцо. Я подумаю об этом завтра, а сейчас я буду толкать речь, за которую меня вполне возможно скоро убьют. А может быть, наоборот, обзовут, в конце концов, великим императором.

*****

@New_fantasy_and_fantastic_live канал новинок жанров Фэнтези и Фантастики в телеграме

https://t.me/New_fantasy_and_fantastic_live Подписывайтесь и не пожалеете. Только свежайшие новинки жанров фэнтези и фантастики для Вас..

*****

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Content

Вендетта

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20