Роберто Боланьо

2666

Алехандра и Лантаро Боланьо, это для вас

Оазис ужаса посреди пустыни скуки.

Шарль Бодлер

Примечание наследников автора

Будучи при смерти, Роберто Боланьо оставил инструкции, согласно которым его роман «2666» должен публиковаться разделенным на пять книг, которые соответствуют пяти частям романа. Также он оговорил порядок и периодичность публикации (один роман в год) и даже сумму гонорара, которую должен выплатить издатель. Это решение за несколько дней до смерти Роберто Боланьо озвучил лично Хорхе Эрральде. Таким образом писатель хотел финансово обеспечить своих детей.

После его смерти Игнасио Эчеварриа (друг, которого писатель назначил своим душеприказчиком во всем, что касалось литературных дел) прочитал книгу и изучил рабочие материалы, которые Роберто оставил после себя. В результате мы согласились с Хорхе Эрральде и — из соображений менее практичных, но более отвечающих духу книги, чья литературная ценность неоспорима — решили, вопреки воле Роберто, в первый раз опубликовать «2666» в полном объеме и в одном томе — так, как Роберто поступил бы в случае, если бы болезнь позволила ему прожить дольше.

2666

Часть о литературоведах

В первый раз Жан-Клод Пеллетье прочитал книгу Бенно фон Арчимбольди в 1980 году на Рождество. Жил он тогда в Париже, учился в университете, занимался немецкой литературой, и было ему девятнадцать лет. Прочитал он собственно «Д’Арсонваль». Молодой Пеллетье и знать не знал, что роман — часть трилогии, в которую также входили «Сад» (английская часть), «Кожаная маска» (часть польская), ну и «Д’Арсонваль» — часть французская, как понятно из названия. Подобное невежество, прискорбный пробел в знаниях и библиографическую неаккуратность лишь отчасти извиняет юный возраст читателя. Тем не менее на впечатлении, которое произвел роман — а юноша был ослеплен, восхищен и поражен книгой, — все вышеперечисленное никак не сказалось.

С того самого дня (точнее, предрассветного ночного часа, когда он закончил читать первую книгу Арчимбольди) Пеллетье превратился в страстного его поклонника и с невероятным воодушевлением принялся за поиски других книг автора. Пришлось ему, надо сказать, нелегко. Даже в Париже восьмидесятых годов двадцатого века достать книгу Бенно фон Арчимбольди оказалось крайне непростой задачей. В библиотеке при кафедре немецкой литературы он искал, но про Арчимбольди ничего не нашел. Преподаватели ничего не слышали о таком авторе. Один из них, правда, сказал, что имя ему, похоже, знакомо. В ярости (и в ужасе) Пеллетье уже через десять минут понял, что преподавателю действительно знакома эта фамилия, но не писателя, а итальянского художника, относительно которого сам Пеллетье пребывал в неведении и, надо сказать, совершенно по этому поводу не огорчался.

Он написал в гамбургское издательство, выпустившее в свет «Д’Арсонваль», но не получил никакого ответа. Обошел те немногие лавки Парижа, что торговали немецкими книгами. Фамилия Арчимбольди отыскалась в словаре немецкой литературы и в бельгийском журнале, посвященном — в шутку или всерьез, кто знает, — литературе прусской. В 1981 году, путешествуя в компании трех друзей с факультета по Байерну, в крохотном книжном магазине в Мюнхене, на Форальмштрассе, он обнаружил тоненькую, едва ли на сто страниц, книжку под названием «Сокровище Митци» и уже упомянутый английский роман «Сад».

Обе новые книги он прочитал и еще более укрепился в своем мнении относительно Арчимбольди. В 1983 году, в возрасте двадцати двух лет, он взялся за перевод «Д’Арсонваля». Его об этом никто не просил. Среди французских издательств вряд ли нашелся бы охотник публиковать какого-то немца со странной фамилией. Пеллетье начал переводить, потому что ему нравился сам процесс. Он чувствовал себя счастливым, а кроме того, хотел представить перевод и работу о творчестве Арчимбольди как диплом и, возможно, заложить тем самым основание для грядущей диссертации.

Пеллетье закончил финальную редактуру перевода в 1984 году, и одно парижское издательство, несмотря на противоречивые отзывы рецензентов, поколебавшись, все же взяло книгу в работу. Роману Арчимбольди пророчили вялые, не более тысячи экземпляров, продажи, однако после нескольких противоречивых и ряда положительных — можно сказать, излишне хвалебных — отзывов в прессе три тысячи тиража разошлись мгновенно, и роман переиздали второй, третий и даже четвертый раз.

К тому времени Пеллетье уже прочитал все пятнадцать книг немецкого писателя, перевел еще две и был практически единодушно признан главным специалистом по творчеству Бенно фон Арчимбольди во всей старой доброй Франции.

Тогда Пеллетье припомнил день, когда впервые прочитал книгу Арчимбольди: его воображению живо представился он сам, юный нищий студент, довольствующийся комнатушкой горничной. Припомнил он и раковину, над которой умывался и чистил зубы вместе с другими пятнадцатью обитателями темной мансарды, ужасный, никогда не мытый унитаз, на который страшно было присесть, туалет, который следовало бы назвать выгребной ямой, куда приходили справить нужду те самые пятнадцать соседей по мансарде, часть из них уже отбыла в провинцию, получив соответствующий университетский диплом, или переехала в другие, более комфортабельные апартаменты в том же Париже, другие — таких насчитывалось немного, но они были — продолжали жить там же, ведя растительное существование или помирая в грязи.

Да, он припомнил себя молодым: как, довольствуясь малым, сидел над своими немецкими словарями при слабом свете лампочки — тощий, но упорный, воплощенная в плоти, костях и мускулах воля, ни грамма жира, фанатик, решивший во что бы то ни стало достичь тихой гавани, — одним словом, типичный студент в столице, но для него это все было сродни наркотику, наркотику, от которого хотелось плакать и плакалось, наркотику, что открыл в нем, как сказал один посредственный голландский поэт девятнадцатого века, шлюзы эмоций и того, что на первый взгляд казалось состраданием самому себе, но им не являлось (а чем же оно, получается, было? Яростью? наверное…), и тогда Пеллетье принялся думать, и снова возвращаться мыслями, но не к словам, а к болезненным образам; таков был его период ученичества, и после бессонной ночи, от которой, впрочем, не было никакого проку, он заставил разум сформулировать два вывода: первый — его прежняя жизнь окончена; второй — его ждет блестящая карьера, но, чтобы блеск не потускнел, придется сохранить — единственным воспоминанием о темной мансарде — непреклонность воли. Задача, впрочем, не показалась ему сложной.

Жан-Клод Пеллетье родился в 1961 году, и в 86-м уже был профессором на кафедре немецкого языкознания. Пьеро Морини родился в 1956 году, в селении близ Неаполя, и хотя ему случилось в первый раз прочитать Бенно фон Арчимбольди в 1976 году, то есть на десять лет раньше, чем Пеллетье, первый его перевод (им стал роман Bifurcaria bifurcate[1]) увидел свет лишь в 1988 году. Книга, надо сказать, особого успеха не стяжала.

Нужно принять во внимание, что ситуация с творчеством Арчимбольди в Италии очень отличалась от французской. На самом деле Морини со своим переводом не был первопроходцем. Более того, первый роман Арчимбольди, которому случилось попасть в руки Морини, оказался переводом «Кожаной маски», выполненным неким Колоссимо для «Эйнауди» в 1969 году. После него в Италии вышли «Реки Европы» (в 1971 году), потом, в 1973-м, «Наследие», в 1975-м — «Железнодорожное совершенство», а еще раньше, в 1964-м, одно римское издательство опубликовало «Берлинские трущобы», сборник рассказов, отчасти с военной тематикой. Потому вполне можно сказать, что Арчимбольди в Италии пользовался некоторой известностью; но с другой стороны, успеха не имел — ни умеренного, ни какого-либо еще. Он имел нулевой успех — так будет точнее. Книги его дряхлели на самых дальних и сырых полках магазинов, ложились мертвым грузом, умирали в забвении на издательских складах, пока их не пускали под нож.

Морини, естественно, не убоялся и не отступил: да, среди итальянской публики Арчимбольди не приобрел поклонников, но Морини, издав свой перевод Bifurcaria bifurcata, отдал в миланский и палермский журналы два объемных труда, посвященных Арчимбольди: в первом он рассматривал тему предназначения в «Железнодорожном совершенстве», во втором — мотивы, сопровождающие темы вины и совести в «Летее» (на первый — но только на первый! — взгляд эротический роман) и в «Битциусе» (тощий романчик чуть более ста страниц объемом, в чем-то похожий на «Сокровище Митци» — книгу, которую Пеллетье нашел в старом букинистическом магазине в Мюнхене). Сюжет «Битциуса» завивался вокруг Альберта Битциуса, пастора в местечке Лутценфлюх, что в кантоне Берн, автора проповедей, а кроме того — писателя, издающегося под псевдонимом Иеремия Готтэльф. Оба труда увидели свет, и таковы были убедительность и красноречие, с которыми Морини представил Арчимбольди, что ему удалось преодолеть все препятствия и уже в 1991 году вышел второй перевод Пьеро Морини — роман «Святой Фома». В то время Морини уже преподавал немецкую литературу в Туринском университете, врачи диагностировали у него рассеянный склероз, а кроме того, с ним приключился приобретший громкую известность и весьма странный несчастный случай, который навеки приковал его к инвалидной коляске.

Мануэль Эспиноса пришел к Арчимбольди другим путем. Он был моложе Морини и Пеллетье и не изучал — по крайней мере два первых курса — немецкую филологию: Эспиноса по ряду причин (весьма грустных, но самая грустная — желание стать писателем) трудился на кафедре испанского языкознания. Из немецких писателей он знал (весьма скверно) троих классиков: Гельдерлина — потому что шестнадцати лет от роду решил, что его предназначение — стать поэтом, и запоем читал все сборники стихотворений, которые попадали ему в руки; Гёте — потому что на последнем курсе университета шутник-преподаватель рекомендовал ему ознакомиться со «Страданиями юного Вертера»: мол, там вы найдете родственную душу; и Шиллера, из которого читал только одну пьесу. Потом он читал много вещей современного автора, Юнгера, просто потому, что не хотел отстать от моды: мадридские писатели, которыми он восхищался и которых всей душой ненавидел, говорили исключительно об этом немце. Так что можно сказать: Эспиноса был знаком с творчеством только одного немецкого автора — Юнгера. Поначалу его сочинения казались Эспиносе невыразимо прекрасными, а поскольку бóльшую часть книг Юнгера уже перевели на испанский, Эспиноса без труда их нашел и все прочитал. Ему бы больше понравилось, если бы все оказалось не так просто. Кстати, люди, с которыми он тогда общался, не только были поклонниками Эрнста, но и переводчиками его трудов; впрочем, Эспиносу это вовсе не волновало, ибо он жаждал лавров не переводчика, но писателя.

Однако шли месяцы, годы, и время, как всегда молчаливое и жестокое, преподнесло ему неприятные сюрпризы — до того неприятные, что все прежние его убеждения грозили рассыпаться прахом. Так, к примеру, он обнаружил, что компания юнгерианцев оказалась вовсе не такой юнгерианской, как он думал прежде: выяснилось, что они, как и всякое другое собрание литераторов, весьма зависели от смены времен года: например, осенью оставались примерными юнгерианцами, а зимой вдруг преображались в барохианцев[2], весной — в ортегианцев[3], а летом даже покидали бар, в котором собирались, и выходили на улицу читать буколические стишки в честь Камило Хосе Села; все это молодой Эспиноса, несмотря на патриотические чувства, принял бы без особых усилий — но только в случае, если бы в этих акциях чувствовался дух карнавала и веселья. Но нет, поддельные юнгерианцы относились ко всему с мрачной серьезностью, и это его совсем не устраивало.

Впрочем, самое страшное заключалось в другом. Эспиноса обнаружил, что коллеги по юнгерианству относятся к его пробам пера едва ли не с отвращением. И однажды, после бессонной ночи, он вдруг спросил себя: а не намекают ли эти люди, что ему пора покинуть их компанию, что он чужой, что он мешает и должен уйти и не возвращаться?

А самый скверный оборот все это приняло, когда в Мадрид приехал сам Юнгер и юнгерианцы устроили ему экскурсию в Эскориал — да, в Эскориал, кто его знает, зачем и почему этот дворец сдался наставнику, — так вот, когда Эспиноса захотел примкнуть к свите, причем в любом амплуа — он был не гордый, — в этой чести ему отказали — да так, словно бы эти симулянты от юнгерианства считали его недостойным включения в гвардию телохранителей царственного немца или даже полагали, что он, Эспиноса, способен на дурацкую мальчишескую выходку, которая бы выставила в дурном свете весь их философический кружок; впрочем, ему ничего такого не сказали — возможно, из соображений милосердия — и официальная версия была такова: ему, Эспиносе, отказано, потому что он не знает немецкого, а все остальные, кто едет в Эскориал, по-немецки говорят.

На том и закончилась история об Эспиносе и юнгерианцах. И началась совсем другая — история об одиночестве и о дожде (или даже ливне) замыслов и предположений, зачастую противоречащих друг другу, а то и вовсе фантастических. Ночи не приносили ни отдохновения, ни удовольствия, однако в первые, самые трудные дни Эспиноса открыл для себя нечто, что помогло ему продержаться: во-первых, он понял, что прозаиком ему не стать, а во-вторых, он сделал вывод, что ему не занимать храбрости.

Также Эспиноса обнаружил, что он парень не только храбрый, но и злопамятный: его переполняла обида, он истекал ею как рана гноем, и без колебаний убил бы кого-нибудь, все равно кого, лишь бы спастись от одиночества, дождей и мадридского холода — и тем не менее это свое открытие он задвинул в самый темный уголок памяти и предпочел сосредоточиться на том, что ему не быть писателем, а также на том, чтобы извлечь максимальную выгоду из своей недавно эксгумированной смелости.

Он продолжил учиться в университете, на том же отделении испанской филологии, однако параллельно записался на курс филологии немецкой. Спал не более четырех, максимум пяти часов, а остальное время посвящал учебе. Еще до окончания курса написал двадцатистраничный очерк, посвященный связи образа Вертера с музыкой, и работу эту опубликовали мадридский литературный журнал и вестник университета Геттингена. В двадцать пять он закончил оба отделения. В 1990-м сумел защитить докторскую по специальности «немецкая литература» — эту его работу, посвященную творчеству Бенно фон Арчимбольди, спустя год опубликовало одно барселонское издательство. К этому времени Эспиноса уже вполне освоился в мире конференций и круглых столов, посвященных проблемам немецкой литературы. По-немецки он говорил теперь если не прекрасно, то уж вполне сносно. Так же выучил английский и французский. Как и Морини с Пеллетье, нашел хорошую работу с очень приличным окладом и снискал уважение (насколько это возможно) студентов и коллег. И никогда не переводил ни Арчимбольди, ни какого-либо другого немецкого автора.

Помимо увлечения Арчимбольди Морини, Пеллетье и Эспиносу объединяло вот что: все трое обладали поистине железной волей. На самом деле у них было еще кое-что общее, но об этом мы расскажем потом.

Лиз Нортон, в противоположность им, нельзя было назвать волевой женщиной: она не строила ни промежуточных, ни долгосрочных планов на будущее и не выкладывалась целиком ради достижения цели. Выдержка, целенаправленность — это было не про нее. Когда ей было больно, окружающие это видели, а когда она была счастлива, другие заражались ее весельем. Она не могла сознательно поставить перед собой определенную задачу и равномерно распределить силы на пути к достижению цели. Впрочем, не существовало такой цели, и не сыскать было в целом мире ничего столь желанного и приятного, ради чего она отдала бы всю себя. Выражение «достичь цели» в приложении к себе казалось ей хитро устроенным силком, который расставляют только люди мелочные и жадные. Для нее выражение «достичь цели» уступало в важности слову «жить», а в некоторых случаях — слову «счастье». Если воля направлена на то, чтобы соответствовать социальным требованиям (как предполагал Уильям Джеймс), то проще отправиться на войну, чем бросить курить. Так вот, о Лиз Нортон можно было сказать: ей проще было бросить курить, чем пойти на войну.

Однажды в университете кто-то сказал ей это, и Лиз фраза понравилась. Впрочем, интереса к Уильяму Джеймсу она так и не проявила: как раньше не читала его книг, так и дальше не стала. Для нее чтение прямо соотносилось только с удовольствием, и лишь косвенно — со знанием, загадками и запутанными ходами словесных лабиринтов, которые так волновали сердца Морини, Эспиносы и Пеллетье.

Знакомство с Арчимбольди у нее вышло куда менее травматичным и даже можно сказать — романтическим. В 1988 году ей было двадцать, и она на три месяца уехала в Берлин. Один из немецких друзей дал Лиз почитать роман неизвестного ей автора. Какое странное имя, сказала она другу, разве может такое быть: немецкий автор, а фамилия итальянская, и тем не менее «фон» перед фамилией стоит, он, получается, дворянин? Друг не знал, что ответить. Наверное, это псевдоним, сказал он. И добавил, словно этого было мало, что в немецком не слишком-то много мужских имен собственных, которые заканчиваются на гласную. Вот женских таких — сколько угодно. А вот среди мужских почитай что и нет. Роман назывался «Слепая» и ей понравился, но не до такой степени, чтобы бросить все и бежать в книжный скупать все произведения Бенно фон Арчимбольди.

Она вернулась в Англию, и вот, пять месяцев спустя, получила по почте подарок от своего немецкого друга. Как можно было догадаться, в посылке обнаружился еще один роман Арчимбольди. Она его прочитала, ей понравилось, и она отправилась в библиотеку университета искать другие книги немца с итальянской фамилией. Нашла две: одну ей уже подарили в Берлине, а вторая называлась «Битциус». Она прочла ее и на этот раз бросила все и побежала. В четырехугольнике внутреннего дворика лил дождь, четырехугольник неба над ним походил на оскал робота или бога, сотворенного по нашему подобию, травы в парке наливались соком под косым дождем, косые капли скользили по листьям — вниз, а могли бы скользить и вверх, ничего бы не поменялось, косые (капли) катились бы по наклонной и превращались в круглые (капли), их поглощала почва, питающая травы, и они с землей, похоже, разговаривали, хотя какое там разговаривали — спорили, и непонятные слова их походили на прозрачную паутинку или короткий выдох замерзающего пара, так они поскрипывали на границе слышимого, словно бы Нортон вместо чая этим вечером выпила отвар пейота.

Но нет, она пила чай и ей было не по себе, словно бы кто-то нашептал ей на ухо жуткую молитву, чьи слова постепенно растворялись в пейзаже по мере того, как она удалялась от университета, а дождь все лил и намокла ее серая юбка, и костлявые колени, и красивые щиколотки — и ничего больше, потому что Лиз Нортон, хоть и бросила все и побежала, все-таки не забыла прихватить с собой зонтик.

Первый раз Пеллетье, Морини, Эспиноса и Нортон увиделись на конференции по немецкой современной литературе в 1994 году в Бремене. До этого Пеллетье и Морини познакомились на Неделях немецкой литературы в 1989 году в Лейпциге, когда ГДР уже агонизировала, а затем снова встретились на симпозиуме по проблемам немецкой литературы в Манхейме в декабре того же года (от организации этого симпозиума, гостиниц и еды у них остались самые скверные воспоминания). На форуме по современной немецкой литературе в Цюрихе в 1990 году Пеллетье и Морини столкнулись с Эспиносой. А тот снова увиделся с Пеллетье на конференции по вопросам европейской литературы XX века в Маастрихте в 1991 году (Пеллетье там читал доклад под названием «Гейне и Арчимбольди: сходящиеся тропы», а Эспиноса читал доклад под названием «Эрнст Юнгер и Бенно фон Арчимбольди: расходящиеся тропы»), и можно было сказать, не боясь впасть в неточность, что именно с этого момента они стали не только читать статьи друг друга в профильных журналах, но и подружились (или между ними возникли отношения, очень напоминающие дружбу, как кому больше нравится). В 1992 году на встрече, посвященной немецкой литературе, в Аугсбурге, пути Пеллетье, Эспиносы и Морини снова пересеклись. Все трое выступали с докладами по творчеству Арчимбольди. Уже несколько месяцев поговаривали, что конференцию почтит своим присутствием сам автор, а кроме того, на столь важное мероприятие должна прибыть, помимо собственно германистов, многочисленная группа немецких писателей и поэтов. Тем не менее в час истины, то есть за два дня до начала конференции, пришла телеграмма от гамбургского издателя, в которой сообщалось, что, увы, Арчимбольди приехать не сможет. Что же до всего остального, то конференция оказалась совершенно провальной. С точки зрения Пеллетье, единственным интересным событием стала прочитанная пожилым берлинским преподавателем лекция по творчеству Арно Шмидта (вот еще, кстати, один немецкий антропоним, оканчивающийся на гласную), а остальное совершенно не заслуживало внимания, причем Эспиноса придерживался точно такого мнения, а Морини не был столь категоричен.

У них было много свободного времени, и они употребили его на осмотр малого, по мнению Пеллетье, числа достопримечательностей Аугсбурга, каковой город Эспиносе тоже показался маленьким, а Морини показался лишь небольшим, но, да, в конечном счете маленьким, и так, по очереди везя коляску с итальянцем, чье здоровье в этот приезд оставляло желать лучшего, а надежд на улучшение было мало, тем не менее его коллеги и приятели посчитали, что прогулка на свежем воздухе Морини не только не повредит, а, напротив, улучшит его состояние.

На следующую конференцию по немецкой литературе, которая проходила в Париже в январе 1992 года, приехали лишь Пеллетье с Эспиносой. Морини тоже приглашали, но он в ту пору чувствовал себя намного хуже обычного, так что врач запретил много чего, в том числе и путешествия — даже недолгие. Конференция оказалась весьма продуктивной и, несмотря на полную занятость, Пеллетье и Эспиноса нашли время, чтобы вместе пообедать в ресторанчике на рю Галанд, что рядом с Сен-Жюльен-ле-Повр, где они, как всегда, поболтали о своих работах и увлечениях, а за десертом обсудили состояние здоровья вечно грустного итальянца, каковое здоровье — скверное, хрупкое, безобразное — почему-то не помешало ему начать писать книгу об Арчимбольди, и ее, рассказал Пеллетье о своем телефонном разговоре с итальянцем, тот назвал — в шутку или всерьез, непонятно, — великой книгой об Арчимбольди, рыбой-лоцманом, которая будет плыть в течение долгого времени рядом с огромной черной акулой, каковой являлось творчество немецкого писателя. Оба они — и Пеллетье, и Эспиноса — с уважением относились к ученым штудиям Морини, однако слова Пеллетье (произнесенные словно бы в покое старинного замка или внутри темницы, обнаруженной подо рвом старинного замка) в непринужденной обстановке ресторанчика на рю Галанд прозвучали угрожающе и подвели черту под вечером, в начале которого оба собеседника не ждали друг от друга ничего, кроме вежливого обмена мнениями и рассказов о сбывшихся желаниях.

Все это, однако, нисколько не испортило отношений, в которых состояли Пеллетье и Эспиноса с Морини.

Все трое снова встретились в Болонье в 1993 году на ассамблее, посвященной проблемам немецкоязычной литературы. Кроме того, все трое опубликовали статьи в 46-м номере берлинского журнала «Вопросы литературы», целиком посвященном творчеству Арчимбольди. Они не первый раз печатались в этом журнале: в сорок четвертом номере вышла статья Эспиносы «Идея Бога в творчестве Арчимбольди и Унамуно». А в тридцать восьмом Морини опубликовал статью, посвященную проблемам изучения немецкой литературы в Италии. А Пеллетье в тридцать седьмом выпустил в свет работу о самых важных немецких авторах двадцатого века в контексте французской и, шире, общеевропейской культуры, и этот текст, надо сказать, вызвал протесты не столь уж малого числа рецензентов и, более того, послужил причиной нескольких вспышек ярости среди коллег по перу.

Однако нас интересует именно сорок шестой номер, потому что именно там стало очевидным разделение исследователей на две противостоящие друг другу группы: Пеллетье, Морини и Эспиноса против Шварца, Борчмайера и Поля; а кроме того, именно в этом номере опубликовали статью Лиз Нортон: блестящую — с точки зрения Пеллетье, хорошо аргументированную — с точки зрения Эспиносы, любопытную — с точки зрения Морини; а еще автор публикации (хотя об этом ее никто не просил) присоединилась к тезисам француза, испанца и итальянца, которых она свободно цитировала, показывая тем самым, что прекрасно знакома с их работами и монографиями, опубликованными в специальных журналах или малыми издательствами.

Пеллетье подумывал написать ей письмо, но в итоге так и не написал. Эспиноса позвонил Пеллетье и спросил, не стоит ли им связаться с ней. Оба пребывали в нерешительности и оттого пришли к соглашению: надо спросить у Морини. Морини вовсе ничего им не ответил. О Лиз Нортон они с уверенностью могли сказать следующее: она преподает немецкую литературу в одном из лондонских университетов. Да и она, в отличие от них, не профессор.

Конференция по вопросам немецкой литературы в Бремене прошла не без сюрпризов и выдалась весьма шумной. Никто из немецких филологов, занимавшихся Арчимбольди, не ожидал, что Пеллетье с верными его делу Морини и Эспиносой перейдут в наступление подобно Наполеону под Йеной — и вот враг, вставший под знамена Поля, Шварца и Борчмайера, побежит и рассредоточится по кафе и барам Бремена. Молодые немецкие преподаватели, также присутствовавшие на конференции, приняли сторону — с определенными оговорками, конечно, — Пеллетье и компании. Публика, бóльшую часть которой составляли студенты и преподаватели университета, приехавшие из Геттингена на поезде или микроавтобусах, также высказалась — причем безо всяких оговорок — в пользу зажигательных и лапидарных формулировок Пеллетье и с энтузиазмом восприняла дионисийское, праздничное видение текстов Арчимбольди, интерпретирующее его прозу как отражение последнего карнавала (или, если угодно, предпоследнего карнавала), — словом, тоже встала на сторону Пеллетье и Эспиносы. Два дня спустя Шварц со своими подпевалами контратаковали. Фигуре Арчимбольди они противопоставили другую — Генриха Бёлля. И заговорили об ответственности. Противопоставили фигуре Арчимбольди еще и Уве Йонсона. И заговорили о страдании. Противопоставили фигуре Арчимбольди — Гюнтера Грасса! И заговорили о гражданском согласии. Борчмайер дошел до того, что противопоставил фигуре Арчимбольди Фридриха Дюрренматта и заговорил о юморе! Подобное бесстыдство вывело из себя даже Морини. И тут, словно по воле Провидения, появилась Лиз Нортон и отбила контратаку подобно Дезе и Ланну в битве при Маренго: эта белокурая амазонка на совершенном (пусть и слишком быстром) немецком методично растерла оппонентов в пыль, помянув Гриммельсгаузена, Грифиуса и многих других, включая даже Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма, более известного под именем Парацельс.

Тем же вечером они все вместе отужинали в каком-то заведении, тесном и длинном одновременно, расположенном на темной улице рядом с рекой и зажатым с обеих сторон старинными, ганзейских еще времен, домами, походившими на здания, покинутые нацистской администрацией.

Им пришлось спускаться к этой жутковатой едальне по мокрым от измороси ступеням, и Лиз Нортон сначала расстроилась, но вечер выдался не только длинным, но и весьма приятным, а Пеллетье, Морини и Эспиноса оказались людьми, чуждыми всякому высокомерию, так что Нортон быстро освоилась за столом. Естественно, она знала и читала бóльшую часть их работ, однако для нее оказалось сюрпризом (и, надо сказать, приятным сюрпризом), что они также знали некоторые ее статьи. Разговор вертелся вокруг четырех тем: сначала они смеялись, вспоминая взбучку, которую Нортон устроила Борчмайеру, и как тот испугался и боялся все больше и больше, пока Нортон безжалостно его теснила; затем они поговорили о будущих встречах, в особенности об одной весьма странной: ее проводил Университет Миннесоты, и на конференцию должны были прибыть более пятисот преподавателей, переводчиков и специалистов по немецкой литературе, и все это было слишком прекрасно, так что Морини весьма обоснованно подозревал, что речь идет о какой-то утке; затем разговор зашел о Бенно фон Арчимбольди и о его жизни, о которой никто ничего толком не знал: все, начиная с Пеллетье и заканчивая Морини, который против обыкновения тем вечером не молчал, а был весьма многословен, обменивались историями и слухами, в очередной раз сополагая скудные факты и расплывчатые сведения, пытаясь, подобно тому, кто раз за разом возвращается к любимому фильму, отыскать хоть какую-то зацепку относительно того, где и как мог бы жить великий писатель; и, наконец, гуляя по мокрым и освещенным (правда, не без перебоев в освещении, и тут Бремен походил на устройство, питаемое короткими, но весьма сильными разрядами тока) улицам, они говорили о себе.

Оказалось, что они, все четверо, не связаны брачными узами, и это показалось им неким ободряющим знаком. Все четверо жили одни, хотя Лиз Нортон время от времени делила свою лондонскую квартиру с братом — искателем приключений, который работал на неправительственную организацию и лишь время от времени наведывался в Англию. Все четверо посвятили себя работе, хотя Пеллетье, Эспиноса и Морини были уже докторами наук, а первый и второй, ко всему прочему, руководили кафедрами, а Нортон только начала писать докторскую и не думала, что когда-либо сможет занять кресло руководителя кафедры германской филологии в своем университете.

Поздним вечером, уже засыпая, Пеллетье вспоминал не перепалки на конференции, а то, как он гулял по прибрежным улицам, а Лиз Нортон шла рядом, Эспиноса катил инвалидную коляску Морини и как они все вчетвером смеялись над бременскими музыкантами, которые наблюдали за ними или за их тенями на асфальте, выстроившись друг у друга на спинах в милую, сужающуюся кверху башенку.

С этого дня и с этого вечера они где-то раз в неделю звонили друг другу, все четверо, не обращая внимания на телефонные счета и зачастую поздней ночью.

Иногда Лиз Нортон звонила Эспиносе и справлялась о здоровье Морини, с которым она говорила вчера и нашла его в подавленном расположении духа. В тот же день Эспиноса звонил Пеллетье и сообщал тому, что Нортон звонила и — вот, здоровье Морини опять пошатнулось, а Пеллетье сразу же бросался звонить Морини, без обиняков спрашивая, как тот себя чувствует, посмеиваясь вместе с ним (Морини, кстати, всячески избегал серьезных разговоров на эту тему), потом они перекидывались парой слов о всяких рабочих перипетиях. А потом он набирал англичанке чуть ли не в полночь, заодно сервировав себе обильный и изысканный ужин — почему бы не соединить два удовольствия, от разговора и от еды, в одно. Он уверял Нортон, что состояние Морини (учитывая всегдашнюю хрупкость его здоровья) хорошее, обычное и стабильное, а то, что Нортон сочла подавленностью, вовсе не подавленность, а обычное состояние духа итальянца, чувствительного к переменам погоды (видимо, в Турине плохая погода, а может, Морини просто приснился непонятно какой кошмар), завершая таким образом цикл, которому на следующий день или через два дня предстояло повториться: Морини звонил Эспиносе, просто так, не по делу, чтобы спросить, как дела, перекинуться парой слов, и разговор неизбежно сползал ко всяким пустякам, беседам о погоде (словно бы Морини и даже Эспиноса усвоили британские обычаи ведения светской беседы), мнениям о просмотренных фильмах, равнодушным комментариям к недавно читанным книгам — словом, это был обычный скучный телефонный разговор, который Эспиноса часто вел без особой охоты, но тем не менее выслушивал собеседника — редко когда с энтузиазмом, все больше с деланым энтузиазмом или с участием, во всяком случае, всегда оставаясь в рамках цивилизованной вежливости, — а вот Морини вкладывал в разговор всю душу, словно бы не было у него занятия важнее; за этим разговором следовал через два или три дня или через несколько часов другой, похожий, только Эспиноса звонил Нортон, а та звонила Пеллетье, а тот набирал номер Морини, и через несколько дней цикл начинался заново, трансмутируя в тайный, доступный лишь специалистам код, чьи означаемое и означающее исходили и возвращались к Арчимбольди, к его тексту, подтексту и паратексту, реконкисте вербального и телесного на финальных страницах «Битциуса», что для данного случая было эквивалентно разговорам о кино, или проблемах кафедры немецкого, или тучах, которые неустанно, днем и ночью, проплывали над их родными городами.

Они снова встретились на коллоквиуме по послевоенной европейской литературе — тот проходил в Авиньоне в конце 1994 года. Нортон с Морини приехали в качестве слушателей, впрочем, поездку на конференцию им оплатил университет, а Пеллетье и Эспиноса выступили с докладами о важности творчества Арчимбольди для современной культуры. Француз сосредоточился на характерной для писателя изолированности, на столь очевидном и украшающем все книги Арчимбольди разрыве с немецкой традицией — чего нельзя сказать о традиции европейской. Доклад испанца — кстати, одна из самых занимательных его работ — был посвящен тайне, окутывающей фигуру Арчимбольди: о нем никто — даже его издатель — не знал ничего, его книги выходили без фотографии автора на клапане суперобложки или на задней стороне обложки, биографические данные практически отсутствовали (немецкий писатель, родился в Пруссии в 1920 году), где он живет — тоже неизвестно, впрочем, однажды издатель, давая интервью «Шпигелю», проговорился, что получил одну из рукописей с Сицилии; никто из все еще живущих коллег никогда его не видел, ни одной биографии на немецком не издавалось, и это несмотря на то, что книги его продавались все лучше и лучше не только в Германии, но и в остальной Европе и даже в Соединенных Штатах, где публике нравятся писатели-невидимки (пропавшие без вести или миллионеры) или легенды о таковых и где его творчество пользовалось успехом и набирало популярность не только на кафедрах немецкой филологии университетов, но и в их кампусах и даже за пределами кампусов — в огромных городах, где больше любили устную или визуальную литературу.

По вечерам Пеллетье, Морини, Эспиноса и Нортон отправлялись вместе ужинать; иногда к ним присоединялись один или несколько филологов-германистов, с которыми они уже несколько лет как были знакомы, но те или уходили пораньше спать в свои гостиницы, или оставались до конца вечера, но скромно держались на вторых ролях, словно бы понимали: вот эта четырехугольная фигура, которую составляли арчимбольдисты — она не примет внутрь никого более, а кроме того, в этот поздний час эти четверо вполне могут напасть на незадачливого собеседника, пытающегося разрушить сложившийся статус-кво. В конце концов они оставались одни и вчетвером бродили по авиньонским улицам — беззаботные и счастливые, как тогда, когда гуляли по темным и застроенным чиновничьими зданиями улицам Бремена, и как будут бродить по самым разным улицам, которые уже приготовило для них будущее: коляску Морини катила Нортон, Пеллетье шел слева, а Эспиноса справа, или коляску катил Пеллетье, Эспиноса шел слева, а Нортон перед ними, пятясь лицом к ним и хохоча, как хохочут в двадцать шесть, когда вся жизнь впереди, и на этот заразительный смех сложно было не ответить таким же смехом, хотя они бы с бо`льшим удовольствием не смеялись, а смотрели и смотрели на нее; или же они выстраивались бок о бок перед невысокой оградой, за которой текла легендарная река, уже укрощенная, а не дикая, и болтали о немецкой одержимости порядком, не перебивая друг друга, наслаждаясь интеллектуальной игрой, своей и собеседников, и вдруг замолкая, надолго, и это молчание не мог прервать даже дождь.

Когда Пеллетье вернулся в конце 1994 года из Авиньона, вошел в свою парижскую квартиру, бросил чемодан на пол и закрыл дверь, когда налил себе стакан виски, раздвинул занавески, за которыми обнаруживался все тот же привычный пейзаж — часть площади Бретей и в глубине здание ЮНЕСКО, — когда снял пиджак, оставил стакан на кухне и прослушал сообщения на автоответчике, когда понял, что хочет спать, и веки отяжелели, но не лег и не уснул, а вместо этого разделся и принял душ, включил компьютер и уселся перед ним в белом халате, доходившем ему почти до щиколоток, — только тогда он понял, что скучает по Лиз Нортон и отдал бы все, чтобы оказаться рядом с ней, и не ради разговора, а в постели, чтобы сказать: я тебя люблю, и из ее уст услышать: да, я тоже люблю тебя.

Что-то подобное испытывал и Эспиноса, но с Пеллетье у него не совпадали два момента. Во-первых, он почувствовал необходимость оказаться рядом с Лиз Нортон еще до того, как вернулся в свою мадридскую квартиру. Уже в самолете он понял: это его идеальная женщина — та, кого он всю жизнь искал, — и начал страдать. Во-вторых, в мыслях об англичанке, которые проносились у него в голове со сверхзвуковой быстротой (все это случилось, пока он летел в самолете со скоростью 700 километров в час курсом на Испанию), — так вот, в этих его мыслях сексуальных сцен было побольше: не слишком много, но определенно больше, чем у Пеллетье.

Напротив, Морини, ехавший в поезде Авиньон — Турин, провел время путешествия за чтением культурного приложения «Иль Манифесто», а потом уснул и открыл глаза, лишь когда кондукторы (они потом помогли ему спустить коляску на перрон) сообщили, что он приехал.

А вот про мысли, которые проносились в голове у Нортон, лучше вообще не говорить.

Тем не менее арчимбольдисты продолжили оставаться друзьями как ни в чем не бывало, ибо дружбой их повелевало предназначение большее, чем личные желания каждого, — а судьбе надобно повиноваться.

В 1995 году они встретились на конференции «Диалог о современной литературе» в Амстердаме, где их, естественно, интересовала секция немецкой литературы; одновременно в том же здании (хоть и в разных аудиториях) шли заседания секций французской, английской и итальянской литературы.

Излишним будет сказать, что бóльшая часть присутствующих на столь занимательных заседаниях направилась в зал, где шла дискуссия о проблемах современной английской литературы, причем в соседнем зале заседала секция литературы немецкой, а разделяла их стена, как очевидно, вовсе не из камня, как в старые добрые времена, а из покрытых штукатуркой хрупких кирпичиков, так что вопли и завывания, и в особенности аплодисменты, которые срывала литература английская, слышались в аудитории литературы немецкой так же хорошо, как если бы заседания обеих секций проходили в одном и том же помещении или англичане над ними смеялись, а может, даже бойкотировали, не говоря уж о публике, которая прямо-таки рвалась на секцию английской (или англо-индийской) литературы и превосходила числом редких и мрачных слушателей, которые приходили на дискуссию о немцах. Что, в конечном счете, оказалось весьма полезным, ибо всем известно, что разговор, в котором участвуют немногие и где все внимательно выслушивают друг друга, размышляют над сказанным и никто не кричит, — обычно более продуктивный и в самом худшем случае — более раскрепощенный, чем диалог в толпе, который постоянно грозит переродиться в митинг или, поскольку времени у выступающих в обрез, в сплошные лозунги, что появляются и тут же бесследно исчезают.

Но прежде чем мы перейдем к главному вопросу повестки дня, в смысле диалога, нужно уточнить кое-что совсем не банальное касательно результатов конференции. Организаторы — те самые, которые оставили без внимания современную испанскую (польскую и, скажем, шведскую) литературу в связи с отсутствием средств или, скажем, времени, — на манер предпоследнего каприза взяли и ухнули бóльшую часть денег на то, чтобы пригласить (и как пригласить — со всей прилагающейся роскошью!) звезд английской литературы, а на оставшиеся деньги привезли трех французских романистов, итальянских поэта и сказочника, ну и трех немецких писателей: первые двое — романисты из Западного и Восточного Берлина, теперь воссоединившихся, — пользовались некоторой известностью (и приехали в Амстердам на поезде и не стали протестовать, когда их поселили во всего лишь трехзвездочную гостиницу), а третий оказался существом неясного вида и звания, так что о нем никто не знал ничего, даже Морини, а уж Морини-то современную немецкую литературу знал прекрасно, в диалоге или без оного.

Этот неясный литератор, шваб по происхождению, в ходе лекции (или диалога, как кому больше нравится) ударился в воспоминания о своем жизненном плавании: как работал журналистом, как уснащал последними новостями культурные колонки, как вел собеседования с разного калибра творцами, а все они терпеть не могли собеседования; а затем он стал перебирать в памяти события времени, когда он был ответственным за культурные мероприятия в мэриях заштатных (откровенно говоря, всеми позабытых) городков, где, тем не менее, хватало охочей до культурного досуга публики, и вот тут, вдруг, безо всякого повода, он взял и упомянул Арчимбольди (возможно, на него так подействовал предшествующий круглый стол, который модерировали Эспиноса с Пеллетье), и выяснилось, что они познакомились как раз в то время, когда неясный литератор двигал культуру в одном фризском городке к северу от Вильгельмшейвена, у побережья Северного моря и напротив Восточно-Фризских островов, и там было холодно, очень холодно, и мало того что холодно, так еще и влажно, да, там царила эта соленая от моря, пробирающая до костей влажность, и зиму там можно было пережить лишь двумя способами: первый — упиться до цирроза печени, второй — посиживать в актовом зале мэрии, то слушая музыку (обычно там выступали камерные квартеты из музыкантов-любителей), то беседуя с литераторами из других городов, которым платили очень мало, селили в комнатку единственного в городке пансиона, плюс выдавали несколько марок, что покрывало расходы на путешествие поездом туда и обратно, а те поезда были не нынешнем чета, однако ж в них пассажиры были разговорчивее, воспитаннее, внимательнее к ближнему, — одним словом, с этим гонораром и с оплаченными билетами на поезд литератор уезжал из тех мест и возвращался домой (впрочем, какой там дом, зачастую это была комнатка в гостинице Франкфурта или Кельна) с кое-какими деньгами в кармане, к тому же им часто удавалось продать несколько своих книжек, потому что эти писатели и поэты — и в особенности поэты, — прочитав несколько страниц из своих виршей и ответив на вопросы жителей городка, ставили там, как говорится, ларек и зарабатывали еще несколько марок сверх гонорарных, и всем это очень нравилось, потому что если людям приходилось по душе то, что писатель читал, или если чтение бередило душу, или развлекало, или заставляло задуматься, — что ж, тогда они покупали какую-то из его книг на память об удавшемся вечере, в то время как по закоулкам фризского городка гулял и свистел ветер, и холод пробирал до костей; а иногда чтобы прочитать и перечитывать какое-нибудь стихотворение или рассказ, уже у себя дома несколько недель спустя и время от времени при свете керосиновой лампы, потому что часто отключали электричество, это тоже понятно: война всего ничего как закончилась, социальные и экономические раны еще кровоточили словом, тогдашние литературные чтения очень походили на нынешние, единственно, книги с тех лотков издавались за счет автора, а сейчас этим всем занимаются издательства, так вот, один из авторов, что приехал в городок, где наш шваб отвечал за культуру, был Бенно фон Арчимбольди, писатель такой же величины, как Густав Хеллер, Райнер Кюхль или Вильгельм Фрайн (Морини потом перелопатил энциклопедию немецкой литературы в поисках этих имен — и напрасно), и он не привез книги, но прочитал две главы из пишущегося романа, второго по счету, а первый, припомнил шваб, он уже издал в том году в Гамбурге, и вот из него он ничего не прочитал, а этот первый роман тем не менее был не фикцией, сказал шваб; Арчимбольди, видимо заранее решив развеять возможные подозрения, привез с собой экземпляр, такую тоненькую книжицу, страниц на сто, максимум — на сто двадцать—сто двадцать пять, и книжку он носил в кармане куртки, и вот же какая странность: шваб лучше запомнил куртку Арчимбольди, чем засунутый в ее карман роман, даже не роман — романчик, в грязной и помятой обложке, которая раньше была интенсивного цвета слоновой кости, или побледневшего пшенично-желтого, или исчезающе золотистого, а теперь никакого цвета с никаким оттенком, разглядеть можно было лишь имя автора, название романа и издательский штамп; а вот куртка — о, ту куртку невозможно забыть: она была кожаная, черная, с высоким воротником, прекрасно защищала от снега, дождя и холода, свободно сидела, так что под нее можно было надевать толстый свитер или даже два, и никто бы их не заметил под курткой, и там еще было с каждой стороны по горизонтальному карману, и ряд из четырех пуговиц, пришитых, похоже, леской от удочки, не слишком больших и не слишком маленьких, — в общем, куртка та вызывала воспоминания, уж не знаю почему, о том, как одевались полицейские из гестапо, хотя, с другой-то стороны, в то время черные куртки были на пике моды и все, у кого хватало денег купить такую, и все, кто ее унаследовал, носил куртку и в ус не дул насчет всяких там воспоминаний; так вот, этот писатель, что приехал во фризский городок, в общем, это был Бенно фон Арчимбольди, ему тогда исполнилось лет двадцать девять или тридцать, и это был именно я, говорил шваб, именно я отправился его встречать на станцию и отвез потом в пансион, а пока ехали, они разговаривали о климате, какой он здесь ужасный, а потом он привел его в мэрию, где Арчимбольди никакого лотка не поставил и прочитал две главы из еще не оконченного романа, а потом они ужинали в местном ресторанчике, там еще присутствовали школьная учительница и некая овдовевшая дама, которая предпочитала музыку и живопись литературе, но, будучи в ситуации отсутствия музыки и живописи, не впадала в прострацию, а вовсе даже наслаждалась литературным вечером, и вот эта дама, именно она, приняла основной удар на себя и занимала гостя разговором за ужином (сосиски с картошкой под пиво — простовато, но время, говорил шваб, было такое, да и денег мэрия выделяла в обрез), хотя, наверное, про удар — это не слишком точная формулировка, это была скорее дирижерская палочка, рулевое весло беседы, и сидевшие за столом мужчины — секретарь мэра, джентльмен, торговавший соленой рыбой, старичок учитель, засыпающий на ходу и даже с вилкой в руке, и служащий мэрии, милый юноша по имени Фриц, они с ним давно сдружились, — так вот, все они кивали и не осмеливались вступить в спор с грозной вдовой, тем более что она разбиралась в искусстве получше них всех, в том числе лучше меня, говорил шваб, путешествовала по Италии и Франции, а в 1927 или 1928 году, в одной из поездок (о, это был незабываемый круиз) добралась даже до Буэнос-Айреса, а в те времена город был Меккой торговцев мясом, из порта один за другим выходили суда с холодильными установками на борту, и это было достойное внимания зрелище, сотни кораблей приходили туда пустыми и выходили загруженные тоннами мяса, куда только они не плыли, и когда она, в смысле дама, показывалась на палубе, например ночью, и ее мучили сонливость, или боль, или морская болезнь, стоило ей облокотиться на леер и дать глазам время привыкнуть — вид на порт становился потрясающе красивым и мгновенно излечивал кого угодно, прогоняя дремоту, или тошноту, или остаточную боль — у нервной системы хватало ресурса лишь на то, чтобы сдаться на милость этого образа: перед глазами у нее проходили муравьиной цепочкой иммигранты, затаскивающие в трюмы кораблей мясо тысяч мертвых коров, плыли в воздухе поддоны, нагруженные мясом принесенных в жертву телят, и каждый уголок порта окрашивался нежным цветом, и эта легкая завеса висела над гаванью с рассвета до заката, а иногда и ночами, и то был цвет стейка с кровью, стейка на кости, цвет вырезки, цвет ребер, которые едва-едва прижарили на гриле, какой ужас, слава богу, дама, тогда еще не вдова, видела все это лишь в первую ночь, а потом они сошли с корабля и остановились в одном из самых дорогих отелей Буэнос-Айреса, и они пошли в оперу, а потом отправились в имение, где ее муж, опытный наездник, принял предложение сына хозяина, и они соревновались в скачке, и сын хозяина проиграл, а потом ее супруг соревновался с одним из пеонов, гаучо, тот был доверенным человеком хозяйского сына, и пеон тоже проиграл, а потом они скакали наперегонки с сыном этого гаучо, мальчишкой шестнадцати лет, тоже пастухом, и парнишка был худ как соломинка, и в глазах его таилась живая искра, да такая яркая, что, когда дама на него посмотрела, тот опустил голову, потом чуть приподнял ее, и во взгляде его полыхнула такая злоба, что дама почувствовала себя оскорбленной: что ж такое, еще сопляк, а уже какой наглый, а супруг ее хохотал и говорил по-немецки: «Смотри, ты произвела неизгладимое впечатление на мальчика», и эта шутка ей совершенно не нравилась; а потом парнишка вскочил на лошадь, и они помчались, и как же хорош он был в галопе, как низко он склонялся над гривой коня, с какой страстью прижимался к его шее, и пот лил градом, и он нахлестывал, нахлестывал коня… и все-таки ближе к финалу супруг вырвался вперед и пришел первым — не зря же он отслужил свое капитаном кавалерийского полка; потом хозяин имения и его сын поднялись со стульев и зааплодировали — они умели проигрывать достойно, — и к их аплодисментам присоединились остальные гости: отличный наездник этот немец, просто замечательный; вот только когда пастушок домчал до финиша, в смысле до крыльца, он, судя по выражению лица, на достойность плевать хотел и, злобно набычившись, не скрывал досады; тем временем мужчины, переговариваясь на французском, разбрелись в поисках холодного шампанского, а дама подошла к мальчишке, который остался в одиночестве; левой рукой тот держал коня под уздцы — отец его, кстати, успел отойти далеко, к другой стороне длинного патио, он вел в стойло коня, на котором скакал немец, — а она на непонятном языке говорила мальчишке, что не надо так огорчаться, что он отличный наездник, просто ее муж тоже прекрасно умеет ездить верхом, да и опыта у него побольше, а пастушку до слов этих было как до луны, как до облаков, что плывут и закрывают луну, как до грозы, что никак не кончается, и тогда пастушок посмотрел на сеньору снизу вверх, да так хищно — во взгляде мальчишки читалась готовность всадить ей нож в живот, прямо на уровне пупка, а потом вспороть ее до грудей словно рыбу, а в глазах неопытного мясника она заметила странный блеск, и все это прекрасно сохранила память дамы, но тем не менее, когда он взял ее за руку и повел к другому углу дома, она пошла за ним не сопротивляясь, и так они дошли до места, где стояла высокая пергола из кованого железа, а вокруг нее цветочные клумбы и деревья, которых дама в жизни никогда не видела — ну или в тот момент ей казалось, что никогда не видела — а еще там она увидела самый настоящий фонтан, каменный, а в центре на одной лапке застыл танцующий креольский ангелочек с улыбкой на лице, наполовину европейский, наполовину каннибальский, вечно омываемый тремя ручейками воды, что пробивались у его ног, и был он изваян из цельного куска черного мрамора, так что сеньора с пастушком долго стояли перед ним в восхищении, и тут подошла дальняя родственница хозяина усадьбы (или любовница, которую хозяин усадьбы потерял в одной из многих складок памяти) и командным равнодушным голосом сообщила по-английски, что ее, даму, повсюду разыскивает муж, и дама подошла и взяла ее под руку и уже направилась было прочь из зачарованного парка, как пастушок окликнул ее, ну или ей так показалось, и, когда она обернулась, он произнес несколько шепелявых слов, и дама погладила его по голове и спросила у кузины хозяина, что он сказал, а пальцы ее перебирали густые пряди мальчишкиной гривы, и кузина застыла в нерешительности, и тут дама, которая не выносила ложь и полуправду, потребовала, чтобы ей немедленно слово в слово перевели речь мальчика, и кузина сказала: пастушок сказал… пастушок сказал… что хозяин… все подготовил для того, чтобы ее муж выиграл два последних забега, а потом кузина замолчала, а мальчишка направился в другой конец парка, таща за узду свою лошадь, а дама присоединилась к остальным гостям, но уже не смогла отделаться от мыслей о том, в чем ей признался пастушок в святой своей простоте, и чем больше она думала, тем загадочнее ей казались слова мальчишки, и загадка эта отравила ей весь тот день, и терзала бессонной ночью, пока она ворочалась с боку на бок в постели, и испортила следующий день, когда они отправились на верховую прогулку, а потом жарили мясо на гриле, и вся в мыслях об этом дама возвратилась в Буэнос-Айрес, и те мысли не покидали ее все время, что она провела в отеле или на приемах в посольстве Германии, или посольстве Англии, или в посольстве Эквадора, и отгадка нашлась, только когда корабль курсом на Европу уже находился в нескольких днях пути от Буэнос-Айреса, и случилось это ночью, в четыре утра, когда дама вышла из каюты, чтобы прогуляться по палубе, и она не знала и даже не хотела знать, на какой они сейчас параллели и на каком меридиане, и ее окружали — или наполовину окружали — 106 200 000 квадратных километров соленой воды, и вот именно тогда, когда дама на первой палубе первого класса закурила сигарету, впиваясь взглядом в простирающийся до горизонта океан, который она не видела, но слышала, так вот, та загадка чудесным образом разрешилась, и именно тогда, на этом месте, сказал шваб, дама, некогда богатая, могущественная и умная (во всяком случае, на свой лад) фризская дама, замолчала и в убогой немецкой послевоенной таверне воцарилось молитвенное — нет, хуже того, суеверное — молчание, и все сидели и мялись, и чувствовали себя все более некомфортно; тогда все принялись подскребать с тарелок остатки сосисок и картошки и допивать последние капли из пивных кружек, словно бы все боялись, что дама вдруг возьмет и завоет как эриния, так что имеет смысл набить животы и быть готовым выйти на холодную улицу и пройти по ней до самого своего дома.

И тут дама заговорила. Она сказала:

— Кто-нибудь здесь способен разгадать эту загадку?

Она это произнесла, но ни на кого не глядела и ни к кому конкретно не обращалась.

— Кто-нибудь здесь знает отгадку? Кто-нибудь здесь способен ее понять? Есть здесь кто-нибудь из местных, что способен сказать это, пусть бы и мне на ухо?

Все это она произнесла, не отрывая глаз от своей тарелки, где сосиска и картошка пребывали практически нетронутыми.

И тут Арчимбольди, который все время, пока сеньора говорила, сидел опустив голову и ел, сказал, не поднимая голоса: они это сделали гостеприимства ради, хозяин имения и его сын предполагали, что супруг дамы проиграет первый забег, и потому решили подыграть бывшему капитану кавалерии во втором и третьем. Тут дама посмотрела ему в глаза и засмеялась и спросила: как же ее супругу удалось выиграть в первом забеге?

— Так как же, как же? — спросила она.

— В последнее мгновение сын хозяина имения, — проговорил Арчимбольди, — который, вне сомнения, ездил верхом лучше супруга дамы, да и конь у него был получше, — одним словом, сын хозяина вдруг почувствовал то, что мы называем состраданием. То есть он, в духе праздника, который они с отцом закатили, решил — да, это мотовство, но пусть гость забирает все, включая победу в забеге, и как-то так вышло, что все поняли: да, так и должно быть, это поняла в том числе и женщина, которая пошла за вами в парк. Не понял только пастушок.

— И все? — спросила дама.

— Для пастушка — нет, не все. Думаю, что, если бы вы пробыли с ним немногим долее, он бы вас убил — и это тоже было бы широким жестом, чистой воды мотовством — вот только не в том смысле, который ему придавали хозяин имения и его сын.

Затем сеньора поднялась, поблагодарила всех за прекрасный вечер и ушла.

— Через несколько минут, — сказал шваб, — я вышел, чтобы проводить Арчимбольди до его пансиона. А когда следующим утром зашел, чтобы проводить на вокзал, его уже не было.

— Какой замечательный человек этот шваб, — сказал Эспиноса.

— Оставьте его мне! Мне тоже такой шваб нужен, — сказал Пеллетье.

— Только не наседайте, не показывайте, что слишком уж заинтересованы, — предостерег Морини.

— Надо бы с этим человеком как с хрустальной вазой обращаться, — добавила Нортон. — В смысле, нежно.

Однако все, что хотел сказать, шваб уже сказал, и, хотя они его и так и эдак умасливали, приглашали на обед в лучший ресторан Амстердама, хвалили его и разговаривали с ним о гостеприимстве и о мотовстве и о судьбе ответственных за культурные мероприятия в крохотных провинциальных мэриях, он больше не сказал ничего интересного; все четверо бережно ловили и записывали каждое его слово, как будто встретили своего пророка Моисея — шваб, кстати, это понял, но не расслабился, а, наоборот, еще больше застеснялся (кстати, ответственному за культуру, пусть и бывшему, подобная стеснительность была бы совершенно не свойственна, так что Эспиноса и Пеллетье еще больше уверились, что шваб — обычный пройдоха), следил за словами, чтобы не сказать лишнего, и был сдержан до такой степени, словно за ним мрачной тенью вставала омерта старого нациста, от которого пахнет волком.

Две недели спустя Эспиноса и Пеллетье взяли несколько дней за свой счет и отправились в Гамбург — хотели встретиться с издателем Арчимбольди. Их принял шеф-редактор — тощий, высокий, с прямой спиной, которая добавляла ему роста, лет примерно шестидесяти; фамилия его была Шнелль, что по-немецки значит «быстро», хотя этот Шнелль был совсем не быстрый, а скорее даже очень медленный. Волосы у него были прямые, темно-каштановые и едва тронутые на висках сединой, так что выглядел он очень молодо. Когда он поднялся, чтобы пожать им руки, и Эспиноса, и Пеллетье разом подумали, что он гомосексуал.

— Этот педик до невозможности похож на угря, — заметил потом, когда они уже гуляли по Гамбургу, Эспиноса.

Пеллетье попенял ему за гомофобное замечание, однако в глубине души был с ним согласен: этот Шнелль действительно походил на угря — рыбу, которая плавает в темной воде над илистым дном.

Естественно, он практически не сумел добавить ничего нового к тому, что они и так уже знали. Шнелль никогда не видел Арчимбольди, суммы, каждый раз бóльшие, чем предыдущие, которые набегали от издания книг и переводов, он переводил на номер счета в швейцарском банке. Каждые два года издательство получало письмо с инструкциями, обратный адрес там был итальянский, хотя в архивах издательства хранились письма с греческими, испанскими и марокканскими марками, но эти письма, с другой стороны, приходили на имя хозяйки издательства, госпожи Бубис, и он, по понятным причинам, их не читал.

— В издательстве осталось только два человека — не считая, естественно, госпожи Бубис, — которые лично знали Бенно фон Арчимбольди, — сказал им Шнелль. — Это глава отдела по связям с прессой и заведующая корректорским отделом. Когда я сюда пришел, Арчимбольди уже давно пропал из виду.

Пеллетье и Эспиноса попросили разрешения поговорить с обеими женщинами. Кабинет ответственной за прессу был полон фотографий, причем не всегда авторов издательства, и растений. О пропавшем авторе она сказала — «хороший он был человек».

— Высокий, очень высокий мужчина, — говорила она. — Когда покойный господин Бубис шел рядом с ним, они походили на «Ти». Или на «Ли».

Эспиноса и Пеллетье вначале не сообразили, о чем речь, и ответственная за прессу нарисовала им на бумажке большую «Л», а за ней «и». Хотя нет, лучше «Ле». Вот так. И на той же бумажке вывела:

Ле.

— «Л» — это Арчимбольди, а «е» — это покойный господин Бубис.

А потом рассмеялась и долго, откинувшись на спинку офисного кресла, смотрела на профессоров и молчала. Потом они поговорили с завом корректорского отдела. Ей было примерно столько же лет, сколько и ее коллеге, однако эта дама явно уступала ей в веселости.

Она сказала: да, действительно, я знала Арчимбольди, но это было так давно, что сейчас не припомнить ни лица, ни манеры держаться, ни какой-нибудь интересной байки. Она не помнила, даже когда в последний раз Арчимбольди заходил в издательство. И еще порекомендовала поговорить с госпожой Бубис, а потом, не попрощавшись, вообще ничего не сказав, переключилась на просмотр гранок, беседы с другими корректорами и звонки по телефону людям, которые, как с состраданием подумали Эспиноса с Пеллетье, были, наверное, переводчиками. Перед уходом они, все еще отказываясь сдаться, вернулись к Шнеллю и рассказали о запланированных на ближайшее будущее встречах и коллоквиумах, посвященных творчеству Арчимбольди. Шнелль, весь внимательность и сердечность, сказал, что они могут на него рассчитывать в делах любого толка.

Больше дел у них не оставалось — ну, кроме ожидания вылета самолетов, которые перенесли бы их в Париж и Мадрид, — поэтому Пеллетье и Эспиноса решили прогуляться по Гамбургу. Гуляя, они, как и следовало ожидать, забрели в район борделей и пип-шоу, и тут ими овладела меланхолия, и они принялись рассказывать друг другу о ранах неразделенной любви и разочарованиях. Понятное дело, они не называли никаких имен и дат, и разговор у них вышел, так сказать, абстрактный, но так или иначе, несмотря на делано равнодушный тон этих рассказов, беседа и маршрут прогулки погрузили их в меланхолию еще глубже, настолько глубоко, что через пару часов они почувствовали, что задыхаются.

Они взяли такси и по дороге в гостиницу не проронили ни слова.

Однако в отеле их ждал сюрприз. На стойке администратора лежала адресованная им обоим записка с подписью Шнелля. Тот писал, что после их утренней встречи счел необходимым поговорить с госпожой Бубис, и та согласилась их принять. Следующим утром Эспиноса и Пеллетье прибыли в ее квартиру, располагавшуюся на четвертом этаже старинного дома в хорошем районе Гамбурга. Ожидая выхода дамы, они рассматривали развешанные на стене фотографии в рамках. На двух других стенах висели полотна — картина Сутина и картина Кандинского, а также несколько рисунков Гроша, Кокошки и Энсора. Однако Эспиносу с Пеллетье больше заинтересовали фотографии — людей с них они либо презирали, либо боготворили, но в любом случае читали — Томас Манн с Бубисом, Генрих Манн с Бубисом, Клаус Манн с Бубисом, Альфред Дёблин с Бубисом, Герман Гессе с Бубисом, Вальтер Беньямин с Бубисом, Анна Зегерс с Бубисом, Арнольд Цвейг с Бубисом, Бертольд Брехт с Бубисом, Лион Фейхтвангер с Бубисом, Рикарда Хух с Бубисом, Оскар Мария Граф с Бубисом — тела и лица и размытый фон, все фото в прекрасных рамках. Запечатленные на них люди с невинностью мертвых, которых уже не тревожит, смотрит на них кто-нибудь или нет, наблюдали за едва сдерживаемым энтузиазмом двух университетских профессоров. Когда госпожа Бубис появилась в комнате, оба, сблизив головы, пытались выяснить, кто на этот раз позирует с Бубисом на фото — Фальяда или нет.

Да, это действительно Фальяда, сказала им госпожа Бубис; одета она была строго — белая блузка и черная юбка. Развернувшись, Пеллетье и Эспиноса оказались лицом к лицу с пожилой женщиной с фигурой, напоминающей, как потом признался Пеллетье спустя некоторое время, Марлен Дитрих, женщиной, которая, несмотря на возраст, сохранила в неприкосновенности свою решимость, женщиной, которая не цеплялась за края пропасти, а падала в нее — с любопытством и элегантностью. Женщиной, которая даже в пропасть падала, удобно устроившись.

— Мой супруг знал всех немецких писателей, а немецкие писатели любили и уважали моего супруга, хотя потом некоторые говорили про него ужасные вещи, а некоторые — и вовсе… непроверенные, — ответила с улыбкой госпожа Бубис.

Они заговорили об Арчимбольди, и госпожа Бубис попросила принести пирожные и чай, хотя сама выпила водки; и вот это удивило Эспиносу и Пеллетье — нет, не потому, что дама начала пить так рано, а потому, что могла бы и предложить стопочку; правда, им все равно пришлось бы отказаться.

— Единственный человек в нашем издательстве, который досконально разбирался в творчестве Арчимбольди, — сказала госпожа Бубис, — был господин Бубис. Он ведь опубликовал все его книги.

Но она все спрашивала себя (а заодно и их): до какой степени человек способен разобраться в творчестве другого человека?

— Я, к примеру, страстно люблю Гроша, — сказала она и показала на висевшие на стене рисунки Гроша, — но… действительно ли я разбираюсь в его творчестве? Меня очень веселят его сюжеты, и время от времени мне даже кажется, что Грош рисовал их специально для меня, чтобы я смеялась, а иногда я не просто смеюсь, а хохочу, хохочу до слез, безудержно, но как-то мне случилось познакомиться с одним искусствоведом, которому, конечно, тоже нравился Грош — и тем не менее он, всякий раз, когда посещал выставку его творчества или по профессиональным причинам должен был изучить какое-нибудь полотно или рисунок, впадал в депрессию, глубокую, и приступы этой депрессии или грусти длились неделями. Этот искусствовед был моим другом, хотя мы никогда не говорили о Гроше. Тем не менее однажды я рассказала ему, что чувствую. Поначалу он просто не смог в это поверить. Затем покачал головой. Потом оглядел меня снизу доверху, словно бы впервые видел. Я решила, что он сошел с ума. Так вот, наша дружба кончилась, он порвал со мной навсегда. Некоторое время назад мне сказали, что он до сих пор ходит и рассказывает, что я ничего не понимаю в творчестве Гроша и что у меня эстетический вкус как у коровы. Ну и ладно, пусть говорит, что ему заблагорассудится. Я от Гроша смеюсь, он впадает в депрессию, но… кто разбирается в творчестве Гроша на самом деле?

— Давайте предположим, — продолжила госпожа Бубис, — что в этот момент в дверь звонят и на пороге стоит мой старый друг искусствовед. Садится сюда, на диван, рядом со мной, и один из вас вынимает рисунок без подписи, клянется, что это Грош и что он хочет продать его. Я смотрю на рисунок, улыбаюсь, достаю свою чековую книжку и покупаю его. Искусствовед глядит на рисунок и не впадает в депрессию. И начинает переубеждать меня! Для него это не рисунок Гроша. Для меня — рисунок Гроша. Так кто же из нас прав?

— Или давайте зайдем с другой стороны. Вы, — тут госпожа Бубис указала на Эспиносу, — вынимаете рисунок без подписи и говорите, что это Грош и вы хотите его продать. Я не смеюсь, холодно оглядываю его, оцениваю линии, ритм, сатирический заряд, но… ничего в этом рисунке не вызывает во мне радости. Искусствовед внимательно его оглядывает и, как ему свойственно, тут же впадает в депрессию и говорит, что хочет его купить, хотя сумма ему не по карману, но он согласен, и впереди его ждут долгие вечера, когда он будет смотреть на рисунок и погружаться в меланхолию. Я пытаюсь разубедить его. Говорю, что авторство сомнительно, потому что мне не смешно. Искусствовед отвечает, что мне уже давно пора было посмотреть на Гроша глазами взрослого человека, и поздравляет меня. Так кто же из нас двоих прав?

Затем разговор снова перешел на Арчимбольди, и госпожа Бубис показала им прелюбопытнейшую рецензию, которую опубликовала какая-то берлинская газета после того, как в свет вышел «Людике», первый роман Арчимбольди. Автором рецензии указывался некий Шлейермахер, и он пытался описать личность романиста с помощью нескольких слов.

Умственное развитие: среднее.

Характер: эпилептический.

Культурное развитие: беспорядочное.

Воображение: хаотическое.

Просодия: хаотическая.

Владение языком: хаотическое.

Среднее умственное и беспорядочное культурное развитие еще как-то можно было понять. Но что он хотел сказать, написав «характер: эпилептический»? Что Арчимбольди страдает эпилепсией, что у него не все ладно с головой, что у него случаются припадки неизвестной науке природы, что он компульсивный читатель Достоевского? В рецензии про внешность и прочие телесные параметры вообще не говорилось…

— Мы так и не узнали, кто был этот Шлейермахер, — сказала госпожа Бубис. — Однако время от времени покойный супруг мой шутил: это, мол, сам Арчимбольди написал. Но и он, и я прекрасно знали, что это не так.

Ближе к полудню — когда приличные люди уже откланиваются — Пеллетье и Эспиноса наконец осмелились задать единственный вопрос, казавшийся им важным: «Могла бы госпожа помочь им связаться с Арчимбольди?» Глаза сеньоры Бубис вспыхнули. «Да так, словно в них отразился пожар», — рассказывал потом Пеллетье Лиз Нортон. Не пожар в своем пламенном апогее, а некое подспудное, длившееся несколько месяцев горение, которое постепенно угасало. «Нет» сеньоры Бубис они прочитали в том, как она легонько покачала головой, — и Пеллетье с Эспиносой разом осознали бесполезность просьб.

Они посидели еще немного. Откуда-то из глубины дома до них доносилась музыка — какая-то народная итальянская песенка. Эспиноса спросил, были ли они знакомы, не встречалась ли она лично с Арчимбольди в годы, предшествующие смерти супруга? Госпожа Бубис ответила, что да, и промурлыкала припев песенки. Оба друга отметили, что итальянским она владела прекрасно.

— Как выглядит Арчимбольди? — спросил Эспиноса.

— Он очень высокий, — ответила госпожа Бубис. — Очень высокий, человек поистине немалого роста. Если бы он родился сейчас — играл бы в баскетбол.

Однако сказано это было таким тоном, что сразу становилось понятно: ей все равно, высокий он или карлик. По дороге в гостиницу оба друга думали о Гроше и хрустальном и жестоком смехе госпожи Бубис, о том, какое впечатление на них произвел дом, увешанный фотографиями писателей, среди которых не нашлось единственного фото, которое их интересовало. И хотя оба отвергали саму мысль об этом, они понимали (возможно, интуитивно чувствовали): озарение, которое приоткрылось им в квартале проституток, важнее откровения — каким бы оно ни было, — которое они предчувствовали в доме госпожи Бубис.

Одним словом, сказанным с чистым сердцем, Пеллетье и Эспиноса, гуляя по Санкт-Паули, обнаружили, что поиски Арчимбольди — это не то, чем можно заполнить целую жизнь. Да, они могли читать его, изучать, анализировать, но умирать со смеху или впадать в депрессию — нет, не могли: отчасти потому, что тот всегда находился далеко, отчасти из-за того, что проза Арчимбольди по мере того, как в нее погружаешься, пожирает своих исследователей. Одним словом: Пеллетье и Эспиноса поняли в Санкт-Паули и после в доме, украшенном фотографиями покойного господина Бубиса и его авторов, что хотят заниматься любовью, а не войной.

Вечером они уже не позволяли себе такого рода откровенность, то есть позволяли откровенность, но только если это было совершенно необходимо, в смысле, что то были разговоры на общие темы, можно даже сказать — абстрактные; в аэропорт они взяли одно такси на двоих и, ожидая посадки на свои рейсы, говорили о любви, о необходимости любви. Пеллетье улетел первым. Эспиноса остался в одиночестве — его самолет улетал через полчаса — и вдруг начал думать о Лиз Нортон и о реальных возможностях влюбить ее в себя. Он представил ее, а потом представил себя: вот они вместе, в одной квартире в Мадриде, вот они ходят за продуктами, оба работают на немецкой кафедре, он представил свой кабинет, а за стеной — ее кабинет, представил мадридские вечера, как он гуляет с ней под руку, как они ходят по хорошим ресторанам в компании друзей, а потом возвращаются домой, а там их ждут огромная ванна и огромная кровать.

Однако Пеллетье его опередил. Через три дня после их встречи с госпожой хозяйкой издательства, он, не предупредив заранее, прилетел в Лондон, рассказал Лиз Нортон все последние новости и… пригласил ее отужинать в ресторане в Хаммерсмите (ресторан некоторое время назад порекомендовал коллега с русской кафедры): там они ели гуляш и пюре из турецкого гороха со свеклой и рыбу, маринованную в лимоне с йогуртом, получилось очень романтично — такой ужин при свечах под аккомпанемент скрипки, с настоящими русскими и ирландцами, одетыми как русские; ужин вышел со всех точек зрения несколько гротескным, а с гастрономической точки зрения — бедноватым и сомнительным, впрочем, они всё запивали водкой, а также взяли бутылку бордоского, которая стоила как крыло от самолета; однако все это было не зря: после ужина Нортон пригласила его к себе, теоретически чтобы поговорить об Арчимбольди и скудных сведениях, которые удалось выжать из госпожи Бубис, а также о презрительном отзыве критика Шлейермахера на первый роман, а потом они расхохотались и Пеллетье поцеловал Нортон в губы, очень сдержанно, англичанка же ответила ему поцелуем гораздо более пылким — возможно, всему виной были водка с бордоским, но Пеллетье счел этот момент многообещающим, и они легли в кровать и трахались целый час — до тех пор, пока англичанка не уснула.

Той ночью, пока Лиз Нортон спала, Пеллетье припомнил давний вечер, когда они с Эспиносой посмотрели в номере немецкой гостиницы фильм ужасов.

Фильм был японским, и в одной из первых сцен появлялись две девочки-подростка. Одна из них рассказывала историю: однажды мальчик поехал на каникулы в Кобе, и ему захотелось выйти на улицу поиграть с друзьями ровно в то время, когда по телевизору начиналась его любимая передача. И вот этот мальчик взял кассету, вставил ее в магнитофон, поставил его на запись, а потом ушел гулять. Но тут возникла проблема: мальчик был из Токио, и в Токио его программу передавали по каналу 34, а в Кобе канал 34 ничего не показывал, в смысле, он был пустой и там можно было увидеть только телевизионный «снег».

И вот мальчик вернулся домой, сел перед телевизором и включил видео, а вместо его любимой программы там оказалась женщина с белым лицом, и она сказала, что мальчик скоро умрет.

И все.

И тут зазвонил телефон, мальчик поднял трубку и услышал голос той самой женщины: та спросила, уж не думает ли он, что это просто шутка. А неделю спустя они нашли этого мальчика мертвым в саду.

И все это рассказывала одна девочка другой девочке, смеясь и хихикая. Вторая девочка явно испугалась. А вот первая, которая рассказывала историю, готова была вот-вот упасть на пол в корчах — до того ей было смешно.

И тут, припомнил Пеллетье, Эспиноса сказал: эта первая девка — обычная мелкая психопатка, вторая — дура ебучая, а фильм украсил бы эпизод, в котором вторая девчонка, вместо того чтобы кривиться, бояться и экзистенциально страдать, взяла бы и сказала первой: «Заткнись». Причем не так, как говорят воспитанные девочки, вежливо и культурно, а вот так: «Заткнись, сукина дочь, с чего ты тут хохочешь? Тебя что, возбуждают истории о мертвых детях? Ты что, кончаешь, что ли, когда тебе про мертвых детей рассказывают, хуева сосалка воображаемых членов?»

Ну и всякое такое прочее. Пеллетье также вспомнил, что Эспиноса говорил с невероятной горячностью, даже сымитировал голос и манеру говорить второй девчонки: мол, вот так она должна была с первой разговаривать, и Пеллетье благоразумно предположил, что, перед тем как разойтись по своим номерам, надо бы выключить телевизор и спуститься с испанцем в бар и чего-нибудь выпить. А еще он вспомнил, как вдруг почувствовал что-то вроде нежности к Эспиносе, и нежность эта напомнила ему о том, как он сам был подростком, как пускался в приключения, зная, что друг не подведет, а еще напомнила, какие в провинции тихие вечера…

В течение той недели домашний телефон Лиз Нортон звонил три или четыре раза вечером, а мобильный — два или три раза по утрам. Звонили ей Пеллетье и Эспиноса — естественно, используя Арчимбольди для того, чтобы завести беседу, но где-то через минуту литературоведческие разговоры заканчивались и оба преподавателя начинали говорить о том, что их реально интересует.

Пеллетье рассказывал о коллегах по немецкой кафедре, о молодом швейцарском поэте и преподавателе, который раз за разом атаковал Пеллетье, чтобы тот поспособствовал ему в получении стипендии, о небе над Парижем (естественно, с упоминанием Бодлера, Верлена и Банвиля), о вечерних улицах, по которым катили автомобили с уже зажженными фарами. Эcпиноса рассказывал о своей библиотеке, которую инспектировал в полном одиночестве, о далеком гуле барабанов, который иногда слышался, похоже, из квартиры на той же улице, а что, наверное, там целая группа африканских музыкантов живет, о разных районах Мадрида, о Лавапьес, Маласанья и окрестностях Гран-Виа, по которым можно безбоязненно гулять в любой час ночи.

В эти дни как Эспиноса, так и Пеллетье умудрились совершенно позабыть о существовании Морини. Только Нортон ему время от времени звонила, чтобы поговорить на все те же привычные темы.

Морини, как бы это выразить, превратился для них в совершеннейшего невидимку.

Пеллетье быстро привык наезжать в Лондон всякий раз, когда хотелось, — правда, тут нужно вот что принять во внимание: ему это было проще, чем остальным, ведь он жил недалеко и мог выбирать любое транспортное средство — благо, к его услугам их было в избытке.

Приезжал он всегда на одну ночь. В Лондон он прибывал после девяти, а в десять они с Нортон уже сидели за столиком ресторана, который он бронировал еще из Парижа, а в час ночи они уже оказывались вместе в постели.

Лиз Нортон была страстной любовницей, хотя ее приступы страсти длились недолго. В постели ей не хватало воображения, поэтому она с удовольствием предавалась всем сексуальным играм, которые предлагал испробовать любовник, и никогда не брала на себя инициативу, да и не желала этого. Обычно они занимались любовью не более трех часов, что иногда расстраивало Пеллетье — он-то был готов трахаться до самого рассвета.

После всего Нортон предпочитала разговаривать о делах академических, и вот это Пеллетье совсем не нравилось: с его точки зрения, логично было бы поговорить об их отношениях. Видимо, безразличие Нортон к этой проблеме, скорее всего, было чисто женским способом выстраивать психзащиты. Чтобы сломать между ними этот лед, Пеллетье решился рассказать ей о своих собственных любовных похождениях. Он составил длинный список женщин, с которыми имел дело, и предложил его вниманию застывшей в ледяном молчании — или безразличии — Нортон. Список не произвел на нее никакого впечатления, и ответного рассказа тоже не последовало.

По утрам, вызвав такси, Пеллетье бесшумно — чтобы не разбудить — одевался и уезжал в аэропорт. Уходя, он всегда оборачивался посмотреть на нее — как она, совсем одинокая, спит среди смятых простыней, и временами чувствовал себя настолько переполненным любовью, что едва мог сдержать наворачивающиеся на глаза слезы.

Час спустя звонил будильник Лиз Нортон, и она тут же вскакивала с кровати. Принимала душ, ставила греться воду, пила чай с молоком, сушила волосы и принималась c огромной тщательностью изучать квартиру, словно ее мучил страх — а не утратила ли она что-то ценное во время этого ночного визита? В гостиной и ее комнате обычно царил жуткий беспорядок, и ей это не нравилось. С нетерпением она убирала грязные бокалы, вытряхивала пепельницы, снимала простыни и стелила чистые, расставляла по полкам книги, которые Пеллетье вытащил и разбросал по полу, относила в винный шкаф бутылки, потом одевалась и уходила в университет. Если случалось заседание кафедры, она шла на заседание, а если не случалось, то запиралась в библиотеке и читала или работала до тех пор, пока не начинались занятия со студентами.

Однажды в субботу Эспиноса сказал, что ей надо приехать в Мадрид, что он ее приглашает, ведь Мадрид в это время года потрясающе красив, а кроме того, открылась выставка, посвященная Бэкону, и ее совершенно необходимо посетить.

— Приеду завтра, — сказала Нортон.

Эспиносу ее согласие застало врасплох: приглашая ее, он повиновался импульсу, желанию ее увидеть, но совершенно не рассчитывал, что она согласится.

Излишним будет говорить, что подтвержденное приглашение — неужели они все-таки окажутся у него дома! — ввергло его в состояние перманентной ажитации и всепожирающей неуверенности в себе. Тем не менее воскресенье они провели совершенно замечательно (еще бы, Эспиноса едва ли не наизнанку вывернулся, чтобы это устроить) и вечером легли в постель, пытаясь расслышать бой барабанов в соседней квартире — безрезультатно, — впрочем, похоже, африканская группа именно в этот день уехала в турне по испанским городам. У Эспиносы накопилось столько вопросов, что, когда выдался благоприятный случай, он… ничего не спросил. Да и зачем? Нортон сказала, что они с Пеллетье любовники, правда, она употребила другое слово, не столь определенное — то ли «дружба», то ли «интрижка» — в общем, что-то вроде этого.

Эспиноса хотел было спросить, когда они стали любовниками, но у него вырвался лишь вздох. Нортон сказала, что у нее много друзей, не уточнив, шла ли речь о друзьях, которые друзья, или о друзьях, которые любовники, и что так оно повелось с ее шестнадцати лет, когда она впервые занялась любовью с одним типом — тридцатичетырехлетним неудачливым музыкантом с Поттери-Лейн, и что она вот так это себе представляет. Эспиноса, который до этого никогда не говорил по-немецки о любви (или о сексе) с женщиной, тем более с обнаженной женщиной в своей постели, хотел было спросить, как она себе это представляет — эту часть ее реплики он честно не понял, — но в результате лишь молча покивал.

А следом случилось нечто неожиданное. Нортон посмотрела ему в глаза и спросила: считает ли он, что знает ее? Эспиноса ответил: тут трудно что-то утверждать, возможно, что-то он знает, а что-то нет, но он безмерно ее уважает и даже обожает — в смысле, ему очень нравятся ее работы как исследовательницы творчества Арчимбольди. Тогда Нортон сказала ему, что была замужем, а сейчас разведена.

— Я бы никогда такого не подумал, — сказал Эспиноса.

— А это правда, — сказала Нортон. — Я разведена.

Когда Лиз Нортон вернулась в Лондон, Эспиноса занервничал еще сильнее, чем в те два дня, что Нортон провела в Мадриде. С одной стороны, все прошло без сучка и задоринки, в этом он не сомневался, в особенности им было хорошо в постели, тут у них все совпадало и они были прекрасной гармоничной парой, такое случается между людьми, которые давно друг друга знают, но вот ведь как обстояло дело: когда они заканчивали заниматься сексом и Нортон вдруг обнаруживала желание поговорить, все менялось — англичанка проваливалась в какое-то близкое к гипнозу состояние, а ведь лучше бы она это все рассказывала подружке, а не ему: Эспиноса искренне полагал для себя правилом, что подобные откровения не для мужских ушей, а исключительно для женских: Нортон рассказывала о месячных, к примеру, говорила про луну и черно-белые фильмы, которые могли в любой момент превратиться в фильмы ужасов, а Эспиносу подобные исповеди безмерно угнетали, угнетали до такой степени, что, прослушав их, он едва находил в себе силы одеться и пойти ужинать или присоединиться к компании друзей — естественно, под руку с Нортон, а ведь оставался непроясненным вопрос с Пеллетье, вот тут у Эспиносы прямо волосы дыбом от страха поднимались, кто ж ему теперь скажет, что он, Эспиноса, спит с Лиз, — словом, все это приводило его в замешательство, а когда он оставался один, у него крутило в животе и хотелось в туалет, прямо как у Нортон (и зачем, зачем он позволил рассказать себе это!) при виде бывшего: мутного типа под метр девяносто ростом, потенциального самоубийцы и потенциального убийцы, возможно, мелкого воришки или хулигана, культурный горизонт которого ограничивался попсовыми песенками, которые он вместе со своими дружками горланил в каком-нибудь пабе, ублюдка из тех, что верят в то, что говорят по телевизору, карликовой души, атрофировавшегося духа, прямо как у какого-нибудь религиозного фундаменталиста, — словом, в любом случае и прямо говоря, худшего мужа, который может достаться женщине.

Эспиноса не хотел вовлекаться в отношения далее, чем надобно, — ему надо было успокоиться; и вот, по прошествии четырех дней, когда он уже совершенно успокоился, он позвонил Нортон и сказал, что хочет ее видеть. Нортон спросила: в Лондоне или Мадриде? Эспиноса ответил: как ей удобнее. Нортон выбрала Мадрид. Эспиноса почувствовал себя самым счастливым мужчиной в мире.

Англичанка приехала вечером в субботу и уехала вечером в воскресенье. Эспиноса отвез ее на машине в Эскориал, а потом они пошли смотреть фламенко в таблао. Ему показалось, что Нортон счастлива, и Эспиноса очень обрадовался. В ночь с субботы на воскресенье они занимались любовью три часа подряд, и в конце Нортон, вместо того чтобы заговорить на свои обычные темы, сказала, что очень устала, и уснула. На следующий день, приняв душ, они снова занялись любовью, а потом поехали в Эскориал. По дороге обратно Эспиноса спросил, виделась ли она с Пеллетье. Нортон сказала, что да, Жан-Клод приезжал в Лондон.

— И как он? — поинтересовался Эспиноса.

— Хорошо, — ответила Нортон. — Я ему рассказала про нас.

Эспиноса разнервничался и сосредоточился на дороге.

— И что он думает?

— Что это мое дело, — сказала Нортон, — но однажды мне придется выбирать.

Эспиноса промолчал, однако слова француза пришлись ему по душе. Этот Пеллетье — славный малый, подумалось ему. И тут Нортон поинтересовалась, как относится к делу он сам.

— Да более или менее так же, — соврал Эспиноса, пряча глаза.

Некоторое время они молчали, а потом Нортон начала рассказывать о своем муже. В этот раз ее жуткие истории оставили Эспиносу совершенно равнодушным.

Пеллетье позвонил Эспиносе вечером в воскресенье, сразу после того, как тот отвез Нортон в аэропорт. Он перешел прямо к делу. Сказал, что знает, что Эспиноса тоже знает. Эспиноса ответил, что благодарен за звонок, — трудно поверить, однако он сам как раз собирался сегодня вечером позвонить ему, но вот получилось так, что Пеллетье его опередил. Пеллетье сказал, что верит ему.

— И что нам теперь делать? — спросил Эспиноса.

— Оставить все как есть, время рассудит, — ответил Пеллетье.

Потом они заговорили — и очень много смеялись — об одной весьма странной конференции, которая только что прошла в Салониках и на которую пригласили Морини.

В Салониках с Морини приключилось нечто похожее на удар. Однажды утром он проснулся в своем номере и… ничего не увидел. Он ослеп. Паника охватила его на несколько секунд, однако вскоре он сумел собраться и успокоиться. Он долго лежал неподвижно, вытянувшись в постели, и все пытался снова уснуть. Начал думать о вещах приятных, припомнил сценки из своего детства, какие-то фильмы, вызвал в памяти чьи-то неподвижные лица — ничего не вышло. Он приподнялся в постели и ощупью нашел инвалидную коляску. Разложил ее и сумел — против ожиданий, не с такими уж колоссальными усилиями — усесться в ней. Потом, очень медленно, попытался сориентироваться относительно единственного в номере окна: то выходило на балкон, с которого открывался вид на голый холм желто-коричневого цвета и офисное здание, увенчанное рекламой конторы по продаже недвижимости, которая предлагала приобрести таунхаусы недалеко от города.

Квартал (еще не построенный) величественно звался «Апартаменты „Аполлон“», и прошлым вечером Морини со стаканом виски в руке долго наблюдал за рекламой с балкона — неоновые буквы то вспыхивали, то гасли. Когда он сумел все-таки добраться до окна и его открыть, то почувствовал головокружение — так недолго и сознание потерять. Поначалу он задумал отыскать дверь и попросить о помощи или просто упасть посреди коридора. Потом решил, что лучше всего будет вернуться в постель. Уже через час он проснулся от света, лившегося в открытое окно, и проступившей испарины. Позвонил администратору и спросил, не оставляли ли ему сообщений. Сказали, что нет, не оставляли. Он разделся, сидя на кровати, и пересел в уже разложенную инвалидную коляску — она стояла рядом. Чтобы принять душ и надеть чистое, ему понадобилось около получаса. Потом, не удостоив пейзаж ни единым взглядом, он закрыл окно и вышел из номера — пора было идти на конференцию.

Они снова встретились все четверо на конференции «Недели современной немецкой литературы» в Зальцбурге в 1996 году. Эспиноса и Пеллетье пребывали в счастливом расположении духа — по крайней мере, так казалось. А вот Нортон приехала в Зальцбург эдакой ледяной дамой, сердце которой не растопили ни красота города, ни знаменательные культурные события. Морини прибыл со стопкой книг и бумаг, которые ему нужно было просмотреть, словно приглашение на конференцию застало его в момент, когда он был максимально загружен работой.

Всех четверых поселили в один отель, Морини и Нортон — на третьем этаже, в номерах 305 и 311 соответственно. Эспиносу — на пятом, в номере 509. А Пеллетье — на шестом, в номере 602. Гостиницу в полном смысле этого слова захватили немецкий оркестр и русский хор, так что в коридорах и на лестницах слышались обрывки музыкальных партий, то тихо, то громко: казалось, музыканты постоянно напевали себе под нос увертюры или в гостинице поселилось ментальное (и музыкальное) статическое напряжение. Все это отнюдь не мешало Эспиносе и Пеллетье, Морини, казалось, вообще этого не замечал, а вот Нортон зло заметила, что Зальцбург — не город, а дерьмо какое-то, потому что только в дерьмовом городе может происходить такое, не говоря уж обо всем остальном.

Естественно, ни Пеллетье, ни Эспиноса ни разу не навестили Нортон в ее номере, — наоборот, Эспиноса нанес визит, один-единственный, Пеллетье, а Пеллетье, в свою очередь, дважды наведался в номер к Эспиносе: они пребывали в состоянии совершенно детского восторга, ибо по гостинице, подобно искре в бикфордовом шнуре, подобно атомной бомбе, по всем коридорам и по всем собраниям оргкомитета летела новость — в этом году Арчимбольди был выдвинут на Нобелевскую премию, — и арчимбольдисты всех стран не только были безмерно обрадованы — нет, они упивались триумфом своего автора, которому удалось наконец-то взять реванш и получить заслуженное. Таково было всеобщее веселье, что именно в Зальцбурге, в пивной «Красный бык», одним прекрасным вечером не иссякали тосты и здравицы: две основные группировки исследователей-арчимбольдистов, в смысле фракция Пеллетье и Эспиносы и фракция Борчмайера, Поля и Шварца, подписали мирный договор — теперь, начиная с этого вечера, они будут с уважением относиться к разнице во мнениях и в методах интерпретации, объединят усилия и перестанут ставить друг другу подножки, — одним словом, Пеллетье больше не будет накладывать вето на публикацию статей Шварца в журналах, где он пользуется определенным влиянием, а Шварц тоже не будет накладывать вето на публикацию работ Пеллетье в изданиях, где его, Шварца, почитают как бога.

А вот Морини не разделял энтузиазма Пеллетье и Эспиносы, и он же первым заметил, что до нынешнего момента Арчимбольди никогда не получал, насколько он знает, ни одной национальной премии в Германии: он не стал лауреатом ни премий книготорговцев, ни премий читателей, ни премий издателей (если предположить, что таковые существовали), поэтому имеет смысл ждать — и это вполне в рамках разумного, — что, узнав о выдвижении Арчимбольди на самую престижную премию мировой литературы, его соотечественники, хотя бы из соображений предосторожности, могут присудить ему национальную премию, или премию за заслуги, или почетную премию, или по крайней мере посвятить ему часовую программу на телевидении; однако ничего этого не случилось, и арчимбольдисты (в этот раз выступающие единым фронтом) исполнились негодования; впрочем, они не впали в уныние из-за нулевого внимания общественности к самому существованию Арчимбольди, а удвоили усилия, и поражение лишь укрепило их дух; к тому же, их подстегивало сознание крайней несправедливости, с которой цивилизованное государство отнеслось не только к лучшему, по их мнению, немецкому писателю из числа ныне здравствующих, но и лучшему европейскому писателю; в результате это обернулось целой лавиной работ, посвященных творчеству Арчимбольди и даже собственно личности Арчимбольди (о котором так мало известно, если не сказать, что вообще ничего не известно), а из-за всего этого резко увеличилось количество читателей, привлеченных не столько книгами немецкого писателя, сколько его биографией, точнее, пробела на ее месте, и эти читатели нахваливали Арчимбольди друзьям и знакомым, а те, в свою очередь, своим друзьям и знакомым, и так получилось, что в Германии продажи существенно выросли (к каковому явлению приложил руку Дитер Хеллфилд, недавно присоединившийся к группе Шварца, Борчмайера и Поля), а это, в свою очередь подвигло издателей к тому, чтобы перевести его книги или переиздать уже существующие переводы, в результате чего Арчимбольди бестселлером не стал, однако все же две недели продержался на девятом месте в десятке самых продаваемых художественных книг в Италии, и на двенадцатом, тоже в течение двух недель, в двадцатке самых продаваемых книг во Франции, и, хотя в Испании он ни в какой подобный список не попал, нашлось издательство, которое выкупило права на издание нескольких романов Арчимбольди у других испанских издателей, а также купило права на все еще не переведенные на испанский книги Арчимбольди: так у них получилось что-то вроде серии «Библиотека Арчимбольди», и, надо сказать, продажи их не разочаровали.

А вот на Британских островах, признаемся честно, Арчимбольди так и остался нишевым автором, о котором мало кто слышал.

В те радостные дни Пеллетье нашел текст, написанный швабом, с которым они имели удовольствие познакомиться в Амстердаме. В нем шваб излагал примерно то же самое, что рассказал им о визите Арчимбольди во фризский городок и об ужине с дамой-путешественницей в Буэнос-Айрес. Текст был опубликован в «Утреннем листке Рейтлингена» и отличался от рассказа лишь в одном: диалог дамы и Арчимбольди излагался там в ироничном, если не саркастичном ключе. Она спросила, откуда он родом. Арчимбольди ответил, что из Пруссии. Дама спросила, не дворянское ли у него имя. Арчимбольди ответил, что это вполне возможно. Дама тогда пробормотала его имя, «Бенно фон Арчимбольди», словно бы надкусывая золотую монету — не фальшивая ли. И тут же сказала: «Нет, я никогда не слышала это имя, зато вот эти, — тут она перечислила другие имена, — слышала. Не знакомы ли они господину Арчимбольди?» «Нет, — ответил тот, — в Пруссии я знаком лишь с лесами…»

— И тем не менее ваше имя — итальянского происхождения, — сказала сеньора.

— Французского, — ответил Арчимбольди, — мы ведем род от французских гугенотов.

Дама над этим ответом посмеялась. Раньше она была красавицей, писал шваб. Она и тогда, в полутьме таверны, казалась красивой, хотя, когда смеялась, у нее соскакивала вставная челюсть и ей приходилось поправлять ее рукой. Тем не менее даже это движение выходило у нее весьма элегантным. Дама вела себя с рыбаками и с крестьянами с естественностью, на которую можно было ответить лишь уважением и любовью. Она овдовела много лет тому назад. Временами отправлялась в верховую прогулку по дюнам. А иногда подолгу странствовала по местным дорогам, исхлестанным ветром с Северного моря.

Когда однажды за завтраком в гостинице, перед прогулкой по Зальцбургу, Пеллетье завел разговор с тремя друзьями о статье шваба, обнаружились серьезные расхождения во мнениях и интерпретациях.

Эспиноса — ну и сам Пеллетье — полагали, что шваб, скорее всего, был любовником дамы в то время, когда Арчимбольди приехал к ним со своими чтениями. Нортон же считала, что шваб рассказывает эту историю каждый раз по-разному — в зависимости от перепадов настроения и типа аудитории — и, что вполне возможно, уже сам не помнит, кто что сказал тем знаменательным вечером. А вот Морини решил, что шваб — о ужас, о кошмар! — двойник Арчимбольди, его брат-близнец, образ, который время и случай постепенно превращают в негатив проявленной фотографии, фотографии, которая постепенно растет, набирается силы, душит весом, но тем не менее не теряет связи, приковывающей ее к негативу (а с тем происходит все наоборот), но негатив по сути своей — точно такой же, как и проявленная фотография: оба достигли юношеского возраста в жуткие варварские годы владычества Гитлера, оба ветераны Второй мировой войны, оба писатели, оба граждане страны-банкрота, оба люди без гроша в кармане, сдавшиеся на милость судьбы, — вот такими они друг друга видят, когда вдруг встречаются и (жуть какая!) узнают друг друга: Арчимбольди — помирающий с голоду романист, шваб — «ответственный за культуру» в городишке, в котором точно никому не было дела до этой самой культуры.

Кстати, а ведь вполне возможно предположить, что этот жалкий и (почему нет?) презренный шваб на самом деле… Арчимбольди? Вопрос этот сформулировал не Морини, это сделала Нортон. Ответ поступил отрицательный: шваб, во-первых, росту был низенького, сложения деликатного, что совершенно не совпадало с физическими характеристиками Арчимбольди. Версия Пеллетье и Эспиносы казалась более правдоподобной. Шваб — любовник благородной дамы, хотя та годится ему в бабушки. Шваб каждый вечер приходит домой к своей госпоже, которая когда-то побывала в Буэнос-Айресе, приходит и набивает брюхо колбасами, печеньем и наливается чаем. Шваб массирует спину вдовы капитана кавалерии, в то время как в стекло окон бьются завивающиеся водоворотом потоки дождя, грустного фризского дождя, от которого хочется плакать, а шваб — он не плачет, однако бледнеет, бледнеет, его тянет к ближайшему окну, и он застывает перед ним, вглядываясь во что-то за занавесом беснующегося ливня, и вот он стоит, пока дама, вся в нетерпении, его не окликает, тогда шваб поворачивается к окну спиной, даже не отдавая себе отчета, почему он подошел к нему, не понимая, что он хотел там разглядеть, — и как раз в этот миг, когда в окно уже никто не смотрит и только мигает свет, подкрашенный цветными стеклами лампы в глубине комнаты, — именно в тот миг то, чего так ждал шваб, появляется в темноте.

Так что в общем и целом они хорошо провели время в Зальцбурге, и, хотя в тот год Арчимбольди не получил Нобелевскую премию, жизнь четырех друзей все так же скользила или струилась спокойной рекой бытия немецких кафедр европейских университетов; конечно, обходилось не без встрясок, но те, если приглядеться, придавали вкус их внешне прекрасно устроенному существованию — немного перчика, немного горчицы, немного уксуса; во всяком случае, жизни их выглядели вполне благополучными для внешнего взгляда, хотя каждый, как и все обычные люди, тащил свой крест; кстати, любопытное дело: у Нортон он был призрачный и фосфоресцирующий — англичанка весьма часто, и временами на грани дурновкусия, описывала своего бывшего как скрытую угрозу, наделяя его пороками и недостатками, носителем которых могло быть только чудовище, страшнейшее чудовище; впрочем, оно так и не появилось — сплошная вербализация и никакого экшена, хотя речи Нортон немало способствовали тому, чтобы это существо, ни разу не виденное ни Эспиносой, ни Пеллетье, приобрело некоторую телесность; им даже казалось, что этот бывший существовал лишь в кошмарах Нортон, однако француз, более смышленый, чем испанец, понял: это бессознательное бормотание, этот нескончаемый список обид связан, прежде всего, с желанием наказать себя — Нортон стыдилась того, что умудрилась влюбиться и выйти замуж за придурка. Естественно, Пеллетье ошибался.

В те дни Пеллетье и Эспиноса очень переживали за душевное состояние своей общей любовницы, из-за чего у них случились два крайне длинных телефонных разговора.

Первым позвонил француз, и беседа продлилась один час пятнадцать минут. Вторым позвонил Эспиноса, три дня спустя, и тут они проговорили два часа пятнадцать минут. По прошествии полутора часов Пеллетье сказал, что надо бы заканчивать, а то разговор выйдет золотым, «вешай трубку, и я потом перезвоню», на что испанец ответил решительным отказом.

Первый телефонный разговор (это когда звонил Пеллетье) начинался трудно, но Эспиноса ждал его: похоже, им обоим нелегко было сказать друг другу то, что рано или поздно все равно пришлось бы сказать. Первые двадцать минут шли в трагическом тоне: слово «судьба» было произнесено десять раз, а слово «дружба» — двадцать четыре. Имя Лиз Нортон упоминалось пятьдесят раз, причем девять из них всуе. Слово «Париж» прозвучало семь раз. Мадрид — восемь. Слово «любовь» они произнесли два раза — по разу каждый. Слово «ужас» — шесть раз, а слово «счастье» — один (его употребил Эспиноса). Слово «решение» произнесли двенадцать раз. «Солипсизм» — семь. «Эвфемизм» — десять. «Категория», в единственном и множественном числах, — девять. «Структурализм» — один раз (Пеллетье). Термин «американская литература» — три раза. Слова «ужин», «ужинаем», «завтрак» и «сэндвич» — девятнадцать. «Глаза», «руки», «волосы» — четырнадцать. Потом разговор пошел непринужденнее. Пеллетье рассказал Эспиносе анекдот на немецком, и тот посмеялся. Эспиноса рассказал Пеллетье анекдот на немецком, и тот тоже посмеялся. На самом деле оба смеялись, окутанные волнами или чем бы то ни было, что соединяло их голоса и уши, что неслось через темные поля и ветер, и снега на вершинах Пиренеев, и реки, и пустые дороги, и нескончаемые предместья, окружающие Париж и Мадрид.

Второй разговор вышел гораздо менее напряженным, чем первый, — типичная болтовня между друзьями, которые хотели бы прояснить некоторые вещи, не замеченные ранее, однако от этого она не стала чисто технической или логистической, нет, напротив, в ней всплыли и засверкали темы, которые имели лишь косвенное отношение к Нортон, темы, которые не имели ничего общего с маятником сентиментальности, темы, о которых не стоило труда начать беседу и с той же легкостью выйти из нее, чтобы снова обсудить самое главное — Лиз Нортон, которую оба — уже под конец второго разговора — признали не эринией, разрушившей их дружбу, не мстительной женщиной в траурном одеянии и с окровавленными крыльями, не Гекатой, сначала нянчившей детей, а потом выучившейся колдовству и превратившейся в животное, а ангелом, который укрепил их дружбу, сделал явным то, о чем оба подозревали и считали очевидным, однако не были твердо уверенными в том, что они — люди цивилизованные, способные испытывать благородные чувства, а не какие-то скоты, которых рутина и постоянная сидячая работа затянули в пучину низости и негодяйства, — напротив, Пеллетье и Эспиноса обнаружили тем вечером, что они — воплощенная щедрость, причем до такой степени воплощенная, что, если бы их не разделяло расстояние, они бы пошли и выпили — как же не выпить за сияние собственной добродетели, сияние, как мы знаем, недолгое (ибо всякая добродетель, за исключением краткого мига узнавания, совсем не сияет, а живет в темной пещере, окруженная другими ее жителями, и некоторые из них очень опасны), так что за отсутствием шумного праздника в финале они молча, но очевидно друг для друга поклялись в вечной дружбе и, повесив трубки, скрепили клятву бокалом виски, который они медленно-медленно потягивали каждый в своей заваленной книгами квартире, глядя в ночь за окнами, возможно, в поисках, пусть и не осознанных, того, что искал и не находил по ту сторону стекла шваб.

Морини, как и следовало ожидать, узнал обо всем последним, хотя как раз в случае Морини арифметика чувств иногда давала сбои.

Еще до того как Нортон в первый раз оказалась в одной постели с Пеллетье, Морини уже предвидел такой ход событий. Причем он исходил не из того, как Пеллетье вел себя с Нортон, а из того, как держала себя Нортон — со смутной отстраненностью, которую Бодлер назвал сплином, а Нерваль — меланхолией; и эта отстраненность держала англичанку в постоянной готовности завести роман с кем угодно.

А вот роман с Эспиносой он, естественно, предвидеть не мог. Когда Нортон позвонила ему и рассказала, что встречается с обоими, Морини удивился (хотя он бы вовсе не удивился, если бы Нортон сказала: встречаюсь с Пеллетье и с коллегой по Лондонскому университету, да что там, даже со студентом), но умело скрыл это. Потом он попытался подумать о чем-нибудь другом, но не смог.

Он спросил Нортон, счастлива ли она. Нортон сказала, что да. Морини рассказал, что получил от Борчмайера по электронной почте письмо со свежими новостями. Нортон это не особо заинтересовало. Тогда он спросил, как там муж, слышно ли что-нибудь о нем.

— Бывший муж, — поправила его Нортон.

Нет, сказала она, ничего не знаю, как он там, хотя вот давеча позвонила старинная подруга и рассказала, что бывший живет с другой ее старинной подругой. Морини спросил, была ли она близкой подругой. Нортон не поняла вопроса.

— Кто был близкой подругой?

— Та, которая сейчас живет с твоим бывшим, — пояснил Морини.

— Она с ним не живет, она его содержит, а это совсем другое дело.

— Вот оно что, — отозвался Морини, попытался сменить тему разговора, но ему ничего не пришло в голову.

«А не рассказать ли ей о моей болезни?» — злорадно подумал он. Но нет, этого он не сделает.

Из их четверки как раз на днях Морини первый прочитал про убийства в Соноре: в «Иль-Манифесто» вышла статья за подписью итальянской журналистки, которая отправилась в Мексику в поисках материалов по партизанскому движению сапатистов. Новость повергла Морини в ужас. В Италии, конечно, тоже случались серийные убийства, но жертв редко когда насчитывалось больше десяти, а в Соноре их было намного больше ста.

Потом мысли его обратились к журналистке «Иль-Манифесто», и ему показалось любопытным, что та отправилась в Чьапаса, то есть на дальний юг, а статью написала про события в Соноре, которая, если знание географии его не подводило, находилась на севере, точнее северо-востоке, на границе с Соединенными Штатами. Вот она, усталая после недели в лесах Чьапас. Вот берет интервью у субкоманданте Маркоса. А вот она возвращается в столицу. И тут кто-то ей рассказывает о том, что происходит в Соноре. И она, вместо того чтобы сесть на ближайший рейс в Италию, решает купить билет на автобус и отправиться в дальний путь — в Сонору. В этот миг Морини посетило неудержимое желание броситься следом за ней.

Да, он бы влюбился в нее до смерти. А час спустя Морини уже и думать забыл об этом деле.

Вскоре по электронной почте пришло письмо от Нортон. Ему показалось странным: что это с ней, почему она пишет ему, а не звонит. Однако, прочитав письмо, он тем не менее понял: Нортон нужно было изложить свои мысли как можно точнее, поэтому она предпочла писать, а не звонить. В письме она извинялась за то, что называла своим эгоизмом, эгоизмом, который выражался в ее самокопании и в том, что она беспрерывно припоминала свои реальные и выдуманные несчастья. Потом она писала, что наконец-то разобралась с путаницей в отношениях со своим бывшим. Темные тучи над ее жизнью наконец-то разошлись. Ей хотелось быть счастливой и петь (sic!). Также она писала, что, наверное, вплоть до прошлой недели она его любила, а сейчас могла с уверенностью сказать, что эта история в ее жизни полностью завершилась. «С новыми силами я возвращаюсь к работе и к маленьким повседневным делам, которые приносят счастье людям». И также добавляла: «Хочу, чтобы ты, мой верный Пьеро, первым узнал об этом».

Морини перечитал ее письмо три раза. С горечью подумал, что Нортон ошибается: никуда ее любовь, бывший и все, что они с ним пережили, не делись. Ничего никуда не девается — все остается с тобой.

Кстати, с Пеллетье и Эспиносой Нортон так не откровенничала. Да, и еще Пеллетье заметил нечто, чего не заметил Эспиноса. Поездки из Лондона в Париж стали случаться чаще, чем поездки из Парижа в Лондон. И через раз Нортон привозила подарок: книгу эссе, альбом по искусству, каталоги выставок, которых он никогда не увидит, даже рубашку или платок! Доселе такого за ней не водилось…

А в остальном ничего не поменялось. Они трахались, шли куда-нибудь ужинать, обменивались новостями об Арчимбольди, никогда не говорили о своем совместном будущем, всякий раз, когда в разговоре звучало имя Эспиносы (а оно, надо сказать, упоминалось довольно часто), оба отвечали подчеркнуто бесстрастным тоном — вежливо и, самое главное, по-дружески. Более того, некоторые ночи они не занимались любовью, а просто спали друг у друга в объятиях (Пеллетье был уверен, что с Эспиносой она так себя не ведет). А зря — зачастую связь Нортон с испанцем была точной копией отношений, которые она поддерживала с французом.

Отличались рестораны (в Париже с кухней было получше), отличались декорации и архитектурный фон (Париж был посовременнее) и отличался язык (с Эспиносой она говорила в основном по-немецки, а с Пеллетье — на английском), однако в общем и целом сходства оказывалось больше, чем различий. Естественно, и с Эспиносой у нее случались ночи без секса.

Если бы самая близкая подруга (которой у Нортон, кстати, не было) спросила бы с кем из них двоих тебе лучше в постели, Нортон бы не нашлась что ответить.

Иногда она думала, что Пеллетье более опытный любовник. А потом думала — нет, Эспиноса все-таки лучше. Со стороны это смотрелось так: выражаясь академично, библиография у Пеллетье была пообширней, чем у Эспиносы, который в любовных схватках доверял более инстинкту, чем интеллекту, а кроме того, имел несчастье родиться испанцем, то есть принадлежать к культуре, которая привычно путает эротику с эсхатологией и порнографию с копрофагией, каковая путаница выделялась (своим отсутствием) в ментальной библиотеке Эспиносы: тот в первый раз прочитал маркиза де Сада, только чтобы проверить (и разгромить) статью Поля, где тот указывал на связь «Жюстины» и «Философии в будуаре» с романом Арчимбольди, увидевшим свет в пятидесятые годы.

Пеллетье же, напротив, прочитал божественного маркиза в шестнадцать, а в восемнадцать устроил menage a trois c двумя приятельницами в университете, и его подростковый интерес к эротическим комиксам преобразился во взрослый и вполне разумный интерес к коллекционированию произведений непристойной литературы XVII и XVIII веков. Выражаясь метафорически, Мнемозина, богиня-гора и мать девяти муз, держалась ближе к французу, чем к испанцу. Выражаясь предельно точно, Пеллетье мог выдержать в постели шесть часов (при этом не кончая) благодаря своей библиографии, в то время как Эспиносе это удавалось (кончая два, иногда три раза, после чего он лежал полумертвым) благодаря его несгибаемому духу, а также силе.

И раз уж мы тут упомянули древних греков, избыточно было бы говорить, что Эспиноса и Пеллетье считали друг друга (и, на свой извращенный манер, были) копиями Улисса, а Морини оба полагали своим Эврилохом, верным другом Улисса, о двух подвигах которого рассказывается в «Одиссее». Первый подвиг выказывает его благоразумие — ему удалось не превратиться в свинью, и это символизирует его индивидуалистское сознание одиночки, свойство все подвергать сомнению, хитрость старого моряка. Второй же, наоборот, оборачивается мирским святотатственным приключением: вспомним коров Зевса (или какого-то другого могущественного бога), которые мирно паслись на острове Солнца; самый вид их разбудил волчий аппетит Эврилоха, и тот, выражаясь прилично, подбил своих товарищей убить их и устроить пир; естественно, это невероятно разозлило Зевса (или какого-то другого бога), и он проклял Эврилоха за то, что тот выпендривался, мня себя просвещенным атеистом и чуть ли не Прометеем. На самом деле того бога больше всего разъярило отношение Эврилоха, диалектика, так сказать, его голода, а не собственно то, что они сожрали коров; далее из-за этого пира корабль, на котором плыл Эврилох, затонул и все моряки погибли, — и да, именно это, думали Пеллетье с Эспиносой, ожидает Морини; естественно, они не осознавали то, что так думают, они просто пребывали в интуитивной и ни с чем конкретно не связанной уверенности, но эта микроскопическая черная мыслишка, или, если угодно, микроскопический символ, бились, подобно сердцу, в черном микроскопическом закоулке души обоих друзей.

Ближе к концу 1996 года Морини приснился кошмар. Во сне Нортон ныряла в бассейн, а они с Пеллетье и Эспиносой играли в карты за круглым каменным столом. Эспиноса с Пеллетье сидели спиной к бассейну, который вначале казался самым обыкновенным бассейном при гостинице. Пока они играли, Морини оглядывал другие столы, зонтики, лежаки, рядами стоявшие с каждой стороны бассейна. Далее виднелась темно-зеленая, блестящая, словно после дождя, живая изгородь. Постепенно люди расходились, теряясь за множеством дверей, которые вели с улицы в бар и в жилые комнаты или небольшие помещения здания; Морини мгновенно представил их себе: номер на двоих с кухонькой на три шкафчика вдоль стены и ванной комнатой. Через некоторое время вокруг уже никого не было видно, даже бродивших туда-сюда скучающих официантов. Пеллетье и Эспиноса все так же сидели, полностью поглощенные игрой. Рядом с Пеллетье он увидел кучу фишек из казино, а также монеты разных стран — видно, тот выигрывал партию. Эспиноса тем не менее явно не собирался сдаваться. Тут Морини посмотрел в свои карты и понял, что ему ничего не светит. Он сдал эти и попросил четыре другие карты, даже не посмотрев, положил их рубашкой вверх на каменный стол и с трудом привел в движение свою коляску. Пеллетье с Эспиносой даже не спросили, куда он направляется. А он катился прямо к бортику бассейна. Только тогда он понял, насколько тот огромен: не менее трехсот метров в ширину и, насколько он мог подсчитать на глаз, более трех километров в длину. Плескалась темная вода, на поверхности покачивались масляные пятна, как бывает в порту. Нортон бесследно исчезла. Морини закричал:

— Лиз!

Глаз его уловил что-то похожее на тень в другом конце бассейна, и он поехал туда. Ехал он долго. Один раз обернулся и уже не увидел ни Пеллетье, ни Эспиносу. Террасу перед ним затянул туман. Он поехал дальше. Вода бассейна, казалось, поднималась все выше и выше к бортику, словно бы где-то набухала гроза или чего похуже, хотя там, где ехал Морини, вода оставалась спокойной и тихой и ничто не предвещало бури. Затем он въехал в туман. Он хотел ехать дальше, но быстро понял, что эдак можно опрокинуться с коляской прямо в бассейн, и решил не рисковать. Когда глаза привыкли, он разглядел выступающую над поверхностью воды скалу — темный подводный камень с радужными отсветами. Это не показалось ему странным. Он приблизился к бортику и снова позвал Лиз, почему-то опасаясь, что более никогда ее не увидит. Еще чуть-чуть, легкое движение колеса — и он упадет в воду. И тут он понял — бассейн спустили, обнажив его огромную глубину: такое впечатление, что он стоял над пропастью, выложенной черными, влажными от воды плитками. В глубине он разглядел фигуру женщины (а может, ему показалось?), которая направлялась к основанию скалы.

Морини хотел снова позвать Лиз и помахать женщине, когда вдруг осознал, что сзади кто-то стоит. Мгновенно пришли две мысли: это кто-то злой и желающий ему зла, и этот кто-то хочет, чтобы Морини обернулся и увидел его лицо. Осторожно он отъехал назад и покатился снова вдоль бортика, изо всех сил стараясь не оборачиваться к тому, кто шел за ним, и высматривая лестницу, по которой мог бы спуститься на дно бассейна. Естественно, лестница, которую логично было бы обнаружить в углу, отсутствовала, и так, прокатившись пару метров, Морини остановился и развернул коляску и оказался лицом к незнакомому лицу, превозмогая собственный страх, страх, питавшийся крепнущей уверенностью в том, что он знает, кто за ним идет и распускает вокруг себя миазмы злобы, грозящие его, Морини, задушить. Тогда среди тумана вдруг проступило лицо Лиз Нортон. Выглядела она моложе, чем в яви, где-то лет на двадцать, и она смотрела ему в глаза так пристально и с такой серьезностью, что ему пришлось опустить взгляд. Так кто же там ходит по дну бассейна? Морини все еще мог ее разглядеть — малое пятнышко, упорно карабкавшееся на скалу, которая уже превратилась в гору, и самый вид ее, и то, как далеко она была, — все это наполняло глаза слезами и вызывало такую глубокую грусть, такое ощущение непоправимости, что казалось — он видит свою первую любовь, упорно пытающуюся выбраться из лабиринта. Ну или видит самого себя, еще ходячим, да, но зачем-то штурмующим никому не нужную высоту. А также — и он не мог этого избегнуть, ну и пусть, это как раз к лучшему, не надо такого избегать, — он думал, что все это похоже на картину Гюстава Моро или Одилона Редона. Тогда он обернулся к Нортон, а она сказала:

— Пути назад нет.

Фразу эту Морини слышал не ушами, нет, она без их посредства возникла у него в мозгу. Похоже, у Нортон открылись способности к телепатии. Она не плохая, нет. Она хорошая. А то, что он почувствовал, — нет, это вовсе не злоба, а вот эта телепатия. Так он увещевал себя, пытаясь изменить сюжет сна, который — в глубине души он знал это — изменить невозможно: все движется к роковому финалу. Тут англичанка повторила на этот раз по-немецки: «Пути назад нет». Парадоксально, но он развернулся к ней спиной и поехал в противоположную от бассейна сторону, чтобы затеряться в лесу, деревья которого едва проступали в тумане. Лес ярко светился алым, и в этом алом Нортон растворилась.

Неделю спустя — в течение которой он успел истолковать сновидение четырьмя возможными способами, — Морини полетел в Лондон. Подобные решения были для него вовсе нехарактерными — он привык к рутине, то есть привык ездить только на конференции и встречи, где гостиницу и билет ему оплачивала принимающая сторона. А тут все складывалось не так — никакого профессионального интереса и к тому же гостиницу и билет пришлось оплачивать из собственного кармана. Да и звонок Лиз Нортон отнюдь не был криком о помощи, так что это тоже не уважительная причина… Просто четыре дня назад они созвонились, и он сказал, что хочет приехать в Лондон — давно там не был, хочется посмотреть.

Нортон эта идея очень понравилась, и она предложила ему остановиться у себя дома, но Морини соврал, что, мол, уже забронировал гостиницу. Когда самолет сел в аэропорту Гатвик, она ждала его на выходе. В тот день они вместе позавтракали в ресторане неподалеку от его гостиницы, а вечером поужинали дома у Нортон. За ужином — тот был чудовищно невкусен, однако Морини из вежливости похвалил его — они говорили об Арчимбольди, о его растущей известности и о множестве лакун, которые еще предстояло заполнить, а потом, за десертами, разговор перетек в другое русло и речь пошла о делах личных, плавно сворачивая к воспоминаниям, и так они беседовали до трех ночи, когда уже вызвали такси, и Нортон помогла Морини спуститься в старинном лифте ее квартиры, а потом свести его с лестницы в шесть ступенек — одним словом, с точки зрения итальянца, все прошло даже лучше, чем представлялось изначально.

Между завтраком и ужином Морини был предоставлен самому себе: сначала он не отважился выйти из номера, однако потом скука погнала его прочь из гостиницы, и он решился выйти прогуляться, доехал до Гайд-парка, по которому долго бесцельно колесил, погруженный в свои мысли, никого не замечая и ни на кого не глядя. Некоторые посматривали с любопытством — дотоле они никогда не видели столь решительного и столь физически сильного паралитика. Когда наконец он остановился, то обнаружил, что перед ним так называемый Итальянский сад, который показался ему совсем не итальянским, хотя всякое бывает, подумал он, человеку свойственно не замечать того, что находится у него буквально перед носом.

Он извлек из кармана пиджака книгу и принялся за чтение — ему нужно было отдохнуть и набраться сил. Через некоторое время он услышал, что кто-то к нему обращается с приветствием, а затем слуха его достиг характерный звук немаленького тела, плюхающегося на скамейку. Он поздоровался в ответ. У незнакомца были соломенного цвета волосы, поседевшие и не слишком чистые, а весил он не менее ста десяти килограмм. Они некоторое время смотрели друг на друга, а потом незнакомец поинтересовался, не иностранец ли он. Морини ответил, что он итальянец. Незнакомец спросил, живет ли он в Лондоне и какую книгу читает. Морини ответил, что в Лондоне не живет и что читает «Поваренную книгу Хуаны Инес де ла Крус», за авторством Анжело Морино, и что книга, естественно, написана на итальянском, хотя речь в ней идет о мексиканской монахине, о ее жизни и рецептах ее кухни.

— Этой мексиканской монахине нравилось готовить? — спросил незнакомец.

— В определенном смысле да, хотя она также писала стихи, — ответил Морини.

— Недолюбливаю я этих монахинь, — сказал незнакомец.

— Она была великим поэтом, — проговорил Морини.

— Недолюбливаю я людей, которые еду готовят по рецептам, — заявил, словно бы не слышал ответа, незнакомец.

— Кто же вам нравится? — спросил его Морини.

— Наверное, люди, которые едят, как проголодаются.

А потом принялся рассказывать, что некогда он работал на предприятии по производству чашек, только чашек, в смысле, обычных и вон тех, у которых бок подписан девизом, лозунгом или смешной фразой, ну например: «Ха-ха-ха, время пить кофе», или «Папочка любит мамочку» или «Последняя на сегодня, и больше никогда» — словом, чашек со всякой пошлой ерундой на боку, — и вот однажды, знаете ли, как спрос рождает предложение, так и мне пришло в голову радикально поменять эти самые надписи, а также добавить к ним рисунки, сначала черно-белые, а потом, благодаря успеху, и цветные рисунки, смешные или даже эротические.

— Мне даже жалованье повысили, — сказал незнакомец. — А в Италии такие чашки есть?

— Есть, — ответил Морини, — одни с надписями на английском, другие — с надписями на итальянском.

— Ну и вот, все шло как положено, — продолжил незнакомец. — Мы, рабочие, работали с удовольствием. Менеджерам тоже все нравилось, да и хозяин ходил счастливый. Но прошло несколько месяцев, мы по-прежнему выпускали эти чашки, и я вдруг понял, что счастье мое ненастоящее. Я чувствовал себя счастливым, потому что все вокруг ходили счастливые и потому что я знал — надо тоже быть счастливым, но на самом деле я не был счастлив. Наоборот, я чувствовал себя несчастным, и даже более несчастным, чем до того, как мне повысили жалованье. Я решил, что это все временный спад, и попытался об этом не думать, но по прошествии трех месяцев понял, что не могу больше делать вид, будто ничего не происходит. У меня испортилось настроение, я стал более агрессивен, взрывался по малейшему поводу, начал пить. Так что я решил все-таки подумать над проблемой и пришел к выводу, что мне не нравится выпускать именно этот тип чашек. Уверяю, ночами я страдал как не знаю кто. Я даже решил, что схожу с ума и делаю и несу какую-то ерунду. Я до сих пор страшусь некоторых мыслей, которые мне тогда на ум приходили. И вот однажды я высказал все, что думал, менеджеру. Сказал ему, что сыт по горло этими дурацкими чашками. А тот был добрый малый, звали его Энди, и он всегда старался решать дела разговорами, а не рубить сплеча. И вот он меня спросил: Может, мне больше нравится делать чашки с прежним рисунком? Точно, ответил я. Ты что, всерьез вот это все, Дик? сказал он мне. Серьезней некуда, ответил я. Ты стал из-за них больше работать? С одной стороны, ответил я, работы столько же, но раньше эти сраные чашки не ранили мою душу, а теперь ранят. Что-то я тебя не очень понимаю, сказал Энди. Да вот же ж, раньше эти поганые чашки меня не ранили в душу, а теперь они мне все нутро выели. Какого черта? Что в них такого, чем они отличаются от прежних? Они просто более современно выглядят, сказал Энди. Вот именно, ответил я, раньше они не были такими современными, и даже если они и раньше хотели меня ранить в душу, я не чувствовал их уколов, а теперь эти сраные чашки — они как самураи при этих ихних поганых мечах, и у меня от этого шарики за ролики в голове заезжают.

— В общем, долгая у нас вышла беседа, — сказал незнакомец. — Менеджер меня выслушал, но не понял ни единого моего слова. На следующий день я запросил выходное пособие и ушел с предприятия. Потом я уже нигде не работал. Ну и как вам это?

Морини не сразу ответил ему.

Потом все же сказал:

— Не знаю.

— Вот кого ни спрошу, все мне это говорят — что не знают, — сказал незнакомец.

— А чем вы теперь занимаетесь? — спросил Морини.

— Да ничем, я уже не работаю. Я обычный лондонский нищий.

Вот тебе и местная достопримечательность, подумал Морини, но предусмотрительно не стал озвучивать свою мысль.

— А что вы думаете по поводу этой книги? — сказал незнакомец.

— Какой? — переспросил Морини.

Незнакомец наставил толстый палец на экземпляр продукции палермского издательства «Селлерио», каковой экземпляр Морини бережно держал в руке.

— А, она, мне кажется, хороша, — ответил он.

— Прочтите мне какие-нибудь рецепты, — проговорил незнакомец, и в голосе его Морини почудились угрожающие нотки.

— Не знаю, есть ли у меня время. Мне еще с подругой встречаться.

— А как зовут вашу подругу? — спросил незнакомец тем же тоном.

— Лиз Нортон, — ответил Морини.

— Лиз… красивое имя. Не хочу показаться невежливым, но… а как вас зовут?

— Пьеро Морини, — ответил Морини.

— Как любопытно, — удивился незнакомец. — У вас с автором книги очень имена похожи.

— Нет, — покачал головой Морини. — Меня зовут Пьеро Морини, а его — Анджело Морино.

— Если вам нетрудно, прочитайте мне, пожалуйста, хотя бы названия каких-то рецептов. Я закрою глаза и представлю их в своем воображении.

— Хорошо, — согласился Морини.

Незнакомец закрыл глаза, и Морини начал медленно читать с особой актерской интонацией названия рецептов, приписываемых Хуане Инес де ла Крус.

Sgonfiotti al formaggio

Sgonfiotti alla ricotta

Sgonfiotti di vento

Crespelle

Dolce di tuorli di uovo

Uova regali

Dolce alla panna

Dolce alle noci

Dolce di testoline di moro

Dolce alle barbabietole

Dolce di burro e zucchero

Dolce alla crema

Dolce di mamey[4]

Дойдя до dolce di mamey, Морини решил, что незнакомец уснул, и поехал прочь из Итальянского сада.

Следующий день походил на первый. В этот раз Нортон приехала за ним в гостиницу, и, пока Морини оплачивал счет, она положила единственный чемодан итальянца в багажник своей машины. Оказалось, они едут тем же маршрутом, что вчера привел его в Гайд-парк.

Морини понял это и принялся молча рассматривать улицы, а затем и призрачный парк, который напомнил ему фильмы о сельве — плохо окрашенные, очень печальные и в то же время исполненные восторга. Потом машина свернула и затерялась в лабиринте улиц.

Пообедали они вместе в районе, который Нортон некоторое время назад открыла для себя, — от него до реки было рукой подать, и потому здесь ранее располагались фабрики и мастерские по починке кораблей, а теперь в обновленных, переделанных под жилье зданиях открывались магазины одежды и продуктов, а также модные рестораны. Маленький бутик, если считать по цене квадратного метра, стоил, по подсчетам Морини, четырех рабочих домов. Ресторан — двенадцати или шестнадцати. А Лиз все восхищалась районом и решимостью людей, которые пытались снова спустить его, так сказать, на воду.

Морини подумал, что «спустить на воду» — не слишком подходящее к случаю выражение, хотя вроде как тут рядом судоходная река. За десертом его ни с того ни с сего посетило желание расплакаться или даже упасть в обморок, мгновенно потерять сознание, мягко опуститься на стул, не отрывая глаз от лица Нортон, и более никогда в себя не приходить. Но сейчас Нортон рассказывала историю про художника, который первым переехал сюда жить.

Тот был молод, всего-то тридцати трех лет от роду, известный в узких кругах, но не знаменитый в точном значении этого слова. На самом деле он сюда переехал, потому что здесь можно было задешево снять студию. В то время район вовсе не располагал к веселью — не то что сейчас. Здесь еще жили старые рабочие, получавшие пенсию благодаря социальным страховым программам, но детей и молодежи уже не было видно. Особенно бросалось в глаза отсутствие женщин: они или уже умерли, или сидели по домам и никогда не выходили на улицу. Паб здесь был только один, такой же древний и ветхий, как и все здания в этом районе. Одним словом, тут было пусто и везде чувствовался упадок. А вот художнику, напротив, очень понравилось: здешняя атмосфера пришпорила его воображение и вселила желание работать. Художник этот тоже любил одиночество. По крайней мере, оно ему не мешало.

Так что район его не испугал, напротив, он в него влюбился. Ему нравилось возвращаться поздним вечером и ходить по пустым улицам. Ему нравился свет фонарей и льющийся по фасадам свет из окон. Ему нравилось, как бегут за ним тени. Нравились рассветы, окрашивающие всё в цвета пепла и сажи. Молчаливые люди, собиравшиеся в пабе, — он и там стал завсегдатаем. Боль, или воспоминание о боли, которую в этом районе буквально высосало что-то безымянное, и боль эта уступила место пустоте. Сознание того, что это уравнение — рабочее: боль постепенно превращается в пустоту. И сознание того, что уравнение это применимо практически ко всему в мире.

А дело было в том, что он принялся за работу с преогромным энтузиазмом, подобного которому ранее никогда не испытывал. Год спустя он выставился в галерее Эммы Уотерсон, и не где-нибудь, а в Уоппинге, и имел невероятный успех. Его почитали основателем метода, который позже назовут «новый декаданс», или «английский анимализм». На первой представляющей его выставке картины были большими, три на два метра, и на них он запечатлел, в цветах и оттенках серого, останки потерпевшего кораблекрушение района. Казалось, между художником и районом образовался полный симбиоз. То есть иногда казалось, что это художник пишет район, а иногда — что это район рисует художника резкими мрачными мазками. Картины оказались неплохи. Несмотря на это, выставка не снискала бы и малой части успеха и откликов в прессе, если бы не картина-звезда — гораздо меньшего размера, чем другие, — если бы не этот шедевр, который увлек многих британских художников на путь «нового декаданса». Полотно два на один метр казалось, с правильной точки зрения (впрочем, никто так и не понял, какая из точек правильная), эллипсисом автопортретов, а иногда спиралью автопортретов (все зависело от того, под каким углом на картину смотрели), в центре которых висела мумифицированная правая рука художника.

А случилось с ним вот что. Однажды утром после двухдневной творческой лихорадки (он как раз писал автопортреты), художник отрубил себе кисть руки, которой писал. Он тут же наложил на руку тугую повязку и отвез кисть руки к знакомому таксидермисту, которого заранее предупредил о том, какого рода работа от него потребуется. Затем он приехал в больницу, где ему остановили кровотечение и зашили рану. В больнице его спросили, какого рода несчастный случай с ним произошел. Он нехотя ответил, что работал и нечаянно отрубил себе кисть мачете. Врачи спросили, где отрезанная конечность, ведь ее можно пришить обратно. Он сказал, что был в дикой ярости и рука так болела, что он швырнул отрубленную кисть в реку.

Хотя цены на картины были астрономические, он продал все, что выставил. Говорили, шедевр перешел в руки араба-биржевика, и этот же араб купил четыре большие картины. Некоторое время спустя художник сошел с ума, и его жене — к тому времени он успел жениться — пришлось положить его в клинику в окрестностях Лозанны или Монтре.

Он и до сих пор там, в клинике.

А вот другие художники начали селиться в этом районе. Они переезжали, потому что было дешево, а кроме того, их привлекала легенда о том, кто написал самый радикальный автопортрет современности. Затем туда наведались архитекторы, а следом за ними — некоторые семьи, которые приобрели отремонтированные и переделанные здания. А затем появились модные магазины, театральные мастерские, альтернативные рестораны — и вот район превратился в один из самых модных и самых дешевых (на первый взгляд) в Лондоне.

— Как тебе это?

— Даже не знаю, что и думать, — ответил Морини.

Подступившие к глазам слезы все еще грозили пролиться — расплакаться нельзя, зато можно упасть в обморок, но он выдержал и усидел на стуле.

Чай они пили дома у Нортон. Только тогда она заговорила об Эспиносе с Пеллетье, но эдак небрежно, словно бы историю ее отношений с испанцем и французом и так все знали и этот докучливый сюжет более не интересовал ни Морини (чья нервозность не укрылась от ее взгляда, хотя она и воздержалась от вопросов: известно, что вопросами тревогу не уймешь), ни даже ее саму.

Вечер выдался замечательный. Морини устроился в кресле, с которого ему открывался прекрасный вид на гостиную Нортон: книги, репродукции в рамках на белых стенах, фотографии и неведомо откуда привезенные сувениры, воля и вкус, претворившиеся в элементарные вещи — мебель, к примеру, далеко не роскошную, но создающую уют, — и даже вид из окна: кусочек улицы и зелень деревьев, которые Нортон видела каждый раз, выходя из дома, — словом, он почувствовал себя лучше, как если бы разнесенное между вещами присутствие подруги его окутало и укутало, а само это присутствие виделось ему фразой, которую он, подобно младенцу, не мог понять, но самая ее интонация утешала.

Незадолго до ухода он спросил, как звали художника, историю жизни которого он выслушал, и нет ли у нее случайно каталога этой счастливой и страшноватой выставки. Его зовут Эдвин Джонс, ответила Нортон. Потом встала и начала перебирать книги на одной из полок. Объемистый каталог нашелся, и она протянула его итальянцу. Прежде чем открыть его, Морини задался вопросом: зачем же он снова помянул эту историю, ведь ему только что стало лучше… И ответил себе: не узнаю сейчас — умру. И открыл каталог, который на самом деле был не столько каталогом, сколько искусствоведческой монографией, в которой были собраны все (или всё, что удалось найти) материалы о профессиональной биографии Джонса: на первой странице красовалась его фотография (явно сделанная до истории с отрубанием руки), и с нее смотрел прямо в камеру молодой человек лет двадцати пяти с то ли робкой, то ли насмешливой улыбкой. Волосы у него были темные и прямые.

— Дарю, — услышал он голос Нортон.

— Большое спасибо, — услышал свой голос он.

Час спустя они ехали вместе в аэропорт, а еще через час Морини уже летел в Италию.

В то время один сербский литературовед, дотоле не известный научному сообществу, преподаватель немецкого в Белградском университете, опубликовал в подопечном Пеллетье журнале любопытную статью, которая вызывала в памяти работу одного французского литературоведа о маркизе де Саде: работа вся состояла в подборе крошечных фактов, которые составляли своеобразную коллекцию факсимиле различных документов, косвенным образом свидетельствовавших о том, что божественный маркиз пользовался услугами прачечной, памятных записок, из которых явствовала его связь с каким-то человеком из театральной среды, выписок врача с рецептами назначенных лекарств, счета за покупку камзола, где указывался тип застежки и цвет и так далее, причем все эти сведения приводились с огромным аппаратом сносок, из них можно было сделать единственный вывод: маркиз де Сад существовал, сдавал вещи в прачечную, покупал новую одежду и переписывался с людьми, память о которых история не сохранила.

Так вот, статья серба очень напоминала все эти штуки. Только в данном случае пристальному изучению подвергся не де Сад, а Арчимбольди; в статье же излагались с трудом отысканные (и зачастую не найденные), тщательно отобранные факты биографии писателя: начиналось все в Германии, затем продолжалось во Франции, Швейцарии, Италии, Греции, снова Италии и заканчивалось в турагентстве в Палермо, где, судя по всему, Арчимбольди купил билет на самолет, следовавший в Марокко. Старик немец — так называл его серб. Слова «старик» и «немец» использовались и как волшебные палочки, с помощью которых можно было сорвать покров с тайн, и как пример ультраконкретного, а не теоретического литературоведения, каковое не исследует идейное наполнение, избегает и утверждений, и отрицаний, не сомневается в себе и не претендует на роль судьи, литературоведения, которое не за и не против, потому что оно лишь глаз, который ищет то, что можно потрогать, не выносит суждений, а холодно раскладывает все по полочкам, — эдакая археология факсимиле, и в связи с этим — археология копировальной машины.

Пеллетье такой подход показался любопытным. До публикации он отослал копию Эспиносе, Морини и Нортон. Эспиноса сказал, что это, возможно, куда-то и приведет, и, хотя исследования и статьи такого рода всегда казались ему работой для библиотечной крысы, подчинением подчиненному, он так прямо и сказал: совсем неплохо, что во время повального увлечения Арчимбольди у нас появятся и такие фанатики безыдейности. Нортон сказала, что интуиция (женская) всегда подсказывала ей: рано или поздно Арчимбольди окажется где-то в Магрибе; а в статье есть лишь один заслуживающий внимания факт — тот самый билет на самолет на имя Бенно фон Арчимбольди, забронированный за неделю до вылета итальянского лайнера курсом на Рабат. И добавила: что ж, теперь мы с полным правом можем вообразить его где-нибудь в пещере Атласских гор. А вот Морини не сказал ничего.

А теперь время нам кое-что прояснить, дабы читатель мог правильно (или неправильно) интерпретировать текст. Итак, бронь на имя Бенно фон Арчимбольди действительно существовала. Тем не менее билет так и не был куплен и ко времени вылета никакой Бенно фон Арчимбольди в аэропорту не появился. Для серба все это представлялось яснее ясного. Действительно, Арчимбольди собственной персоной забронировал билет. Представим его в гостинице: вот он сидит, встревоженный, а может, просто пьяный, а возможно, подремывающий, а время уже давно за полночь, оно как пропасть под ногами, и кругом разливается тошнотный аромат (именно в такой час и таком состоянии чаще всего принимаются важнейшие решения), вот он говорит с девушкой из «Алиталии» и ошибочно бронирует билет не на свое настоящее имя, а на свой псевдоним, каковую ошибку на следующий день исправит, лично наведавшись в офис авиакомпании и купив билет на паспортное имя. Вот почему никакого Арчимбольди на борту самолета, летящего в Марокко, не оказалось. Естественно, это не единственно возможный ход событий: возможно, в последний момент Арчимбольди, дважды (или четырежды) все взвесив, решил не лететь, а может, решил отправиться в путешествие, но не в Марокко, а, например, в Соединенные Штаты, а возможно, это вообще какое-то недоразумение или чья-то шутка.

В статье серб описывал внешность Арчимбольди. Источником, естественно, послужил словесный портрет, данный швабом. Разумеется, в рассказе шваба Арчимбольди был молодым писателем послевоенной поры. А серб состарил этого молодого человека с единственной изданной книгой, оказавшегося в 1949 году во Фризии, — просто взял и превратил в старика семидесяти пяти или восьмидесяти лет с объемистой библиографией за плечами, а базовые свойства не тронул, словно Арчимбольди, в отличие от большинства людей, не менялся с течением времени. Наш автор, писал серб, если судить по его произведениям, — несомненно, человек упорный, упертый как мул, упертый как толстокожий носорог, и если одним грустным сицилийским вечером он решил лететь в Марокко, то даже такой промах, как бронь билета не на паспортное имя, а на имя Арчимбольди, не позволяет нам таить надежду, что на следующий день он переменит свое решение и отправится в турагентство, чтобы лично купить билет, в этот раз уже на паспортное имя и с официальным паспортом, и не сядет, как тысячи других пожилых немецких холостяков, которые каждый день пересекают небеса курсом на какую-нибудь североафриканскую страну.

Пожилой и холостой, подумал Пеллетье. Один из тысяч пожилых и холостых немцев. Как холостяцкая машина[5]. Как безбрачник, который вдруг состарился, или как безбрачник, который возвращается из путешествия со скоростью света и обнаруживает других таких же дряхлыми или вовсе в виде соляных статуй. Тысячи, сотни тысяч холостяцких машин каждый день пересекают наше море, наши амниотические воды, летят «Алиталией», едят спагетти с томатным соусом, запивают кьянти или яблочным ликером, полуприкрыв глаза, сидят и думают, что рай для пенсионеров — он не в Италии (и ни в какой другой европейской стране), и потому летят курсом на шумные аэропорты Африки или Америки, где покоятся слоны. Огромные кладбища проносятся со скоростью света. Не знаю даже, зачем я об этом думаю, подумал Пеллетье. Пятна на стене, пятна на руках, думал Пеллетье, глядя на свои руки. Мудак вонючий — вот кто этот ваш серб.

В конце концов, когда статья была уже опубликована, Эспиносе и Пеллетье пришлось признать: метод серба — сущая ерунда. Надо проводить исследование, заниматься литературоведческим анализом, писать эссе о смыслах произведения или даже политические памфлеты для широкой публики, если того требует момент, — но не писать гибрид научной фантастики и незаконченного детектива. Так сказал Эспиноса, и Пеллетье во всем согласился со своим другом.

Тогда, в начале 1997 года, Нортон охватила жажда перемен. Ей хотелось в отпуск. Полететь в Ирландию или в Нью-Йорк. Временно отдалиться от Эспиносы и Пеллетье. Она назначила встречу им обоим — в Лондоне. Пеллетье каким-то образом догадался, что ничего катастрофического или же непоправимого их не ждет, — и пришел на свидание совершенно спокойным, расположенным более слушать, чем говорить. А вот Эспиноса боялся, что случится самое страшное: Нортон позвала их, чтобы сообщить, что выбирает Пеллетье, а ему сказать, что их дружба отнюдь не пострадает, да еще и пригласить шафером на свадьбу.

Пеллетье добрался до квартиры Нортон первым. Спросил, не случилось ли чего плохого? Та ответила, что дождется Эспиносу, иначе придется повторять одно и то же два раза. Поскольку говорить было не о чем, они стали беседовать о погоде. Пеллетье это быстро опротивело, и он сменил тему разговора. Тогда Нортон заговорила об Арчимбольди. Новая тема беседы взбесила Пеллетье. На ум снова пришел серб, потом он задумался о том, сколько лет провел впустую, пока не встретил Нортон.

Эспиноса запаздывал. Вся жизнь — говно, с изумлением осознал Пеллетье. А потом подумал: если бы мы не составили дружескую компанию, сейчас она была бы моей. И потом: если бы мы не оказались столь схожи, если бы не дружба, союз и родство душ, она была бы моей. А затем: если бы ничего этого не было, мы бы не познакомились. И: а возможно, я бы с ней познакомился, потому что мы занимаемся Арчимбольди сами по себе, а не потому, что подружились. И, возможно, она бы меня возненавидела, сочла педантом, холодным высокомерным нарциссом, интеллектуалом, исключительным и исключающим. Выражение «исключающий интеллектуал» его позабавило. Эспиноса опаздывал. Нортон выглядела совершенно спокойной. На самом деле Пеллетье тоже выглядел спокойным — вот только в душе у него бушевала буря.

Нортон заметила, что Эспиноса часто опаздывает. Сказала, что иногда самолеты запаздывают. Пеллетье тут же представил самолет Эспиносы, как он, весь в пламени, обрушивается на взлетную полосу Мадридского аэропорта со скрежетом перекрученного железа.

— Может, телевизор включим? — сказал он.

Нортон посмотрела на него и улыбнулась. «Я никогда не включаю телевизор», — с улыбкой сказала она. Видимо, ее удивило, как это Пеллетье такого не знает. Естественно, Пеллетье знал. Но ему не хватало духа сказать: давай посмотрим новости, вдруг мы увидим на экране разбившийся самолет.

— Я могу его включить? — спросил он.

— Конечно, — ответила Нортон.

И Пеллетье, наклонившись к кнопкам телевизора, посмотрел на нее искоса: она просто сияла, такая естественная, вот наливает себе чашку чая или переходит из одной комнаты в другую, чтобы поставить на место книгу, которую она только что показала, вот отвечает на телефонный звонок — нет, не Эспиносы.

Он включил телевизор. Пробежался по каналам. Увидел бородатого дядьку в лохмотьях. Увидел группу негров — те шли по какой-то тропе. Увидел двух джентльменов в костюмах и при галстуках: они неспешно о чем-то говорили, оба сидели нога на ногу, время от времени посматривая на карту, которая то появлялась, то исчезала у них за спиной. Увидел пухленькую даму, которая говорила: дочь… фабрика… собрание… врачи… неизбежно… а потом слабо улыбалась и опускала глаза. Увидел лицо бельгийского министра. Увидел дымящийся остов самолета сбоку от взлетно-посадочной полосы, окруженный машинами скорой и пожарными. Заорал, призывая Нортон. Та еще говорила по телефону.

Самолет Эспиносы разбился, сказал Пеллетье уже обычным голосом, и Нортон, вместо того чтобы смотреть на экран, посмотрела на него. Ему хватило нескольких секунд, чтобы понять: этот самолет, который горит, он не испанский. Рядом с пожарными и командами спасателей виднелись и пассажиры, которые удалялись от места аварии: кто-то прихрамывая, кто-то завернутый в одеяло, с искаженными страхом или ужасом лицами, но в общем и целом невредимые.

Двадцать минут спустя приехал Эспиноса, и во время обеда Нортон рассказала: мол, Пеллетье думал, что на потерпевшем крушение самолете летел ты. Эспиноса засмеялся, но как-то странно посмотрел на Пеллетье; взгляд Нортон не заметила, а вот Пеллетье заметил очень хорошо. За исключением этого, обед вышел каким-то грустным — хотя Нортон вела себя как обычно, как будто встретилась с ними случайно, а не попросила приехать к себе в Лондон. Она еще ничего не успела сказать, но они уже поняли, что сейчас будет: Нортон хотела прервать, пока на время, любовную связь с обоими. Она сказала, что ей нужно подумать и собраться, а потом добавила, что хотела бы остаться с ними в дружеских отношениях. Ей нужно подумать — собственно, вот и всё.

Эспиноса принял объяснения Нортон без вопросов. А вот Пеллетье хотел спросить, не обошлось ли здесь без бывшего мужа, однако, глядя на Эспиносу, предпочел молчать. После обеда они поехали посмотреть Лондон на машине Нортон. Пеллетье было уперся — хочу, мол, на заднее сиденье, но увидел, что в глазах Нортон сверкнул сарказм, и сказал: «А, ладно, сажайте меня куда хотите». «Куда хотите» оказалось то самое заднее сиденье.

Ведя машину по Кромвель-роуд, Нортон сказала: наверное, этой ночью будет правильно пригласить в постель вас обоих. Эспиноса рассмеялся: мол, это было бы мило — он посчитал, что Нортон шутит. А вот Пеллетье отнюдь не был в этом уверен, а еще меньше он был уверен в том, что готов поучаствовать в таком menage a trois. А потом они направились в Кенсингтон-гарденс — посмотреть закат рядом со статуей Питера Пэна. Они сели на скамейку под сенью огромного дуба — Нортон с детства тянуло к этому месту. Сначала вокруг сидели и лежали на газоне люди, но постепенно все ушли. Мимо проходили пары или элегантно одетые женщины — все торопились, шагая к галерее «Серпентайн» или Мемориалу принца Альберта, а навстречу им шли мужчины с мятыми газетами или матери, тащившие коляски с детьми, — эти направлялись к Бэйсуотер-роуд.

В парк прокралась тень и стала затягивать окрестности, и тут к статуе Питера Пэна подошла молодая пара. Они говорили по-испански. У женщины были черные волосы, и смотрелась она сущей красавицей. Она протянула руку, словно бы хотела потрогать ногу Питера Пэна. Рядом топтался высокий бородатый и усатый мужик. Он залез в карман, вытащил блокнотик и что-то в него написал. А потом громко прочел:

— Кенсингтон-гарденс.

А женщина уже глядеть забыла на статую — ее внимание привлекло озеро, или скорее то, что двигалось через траву и кустарник по дороге к воде.

— На что она смотрит? — спросила Нортон на немецком.

— Похоже на змею, — ответил Эспиноса.

— Здесь нет змей! — воскликнула Нортон.

Тут девушка позвала спутника: «Эй, Родриго, иди сюда, ты должен это увидеть». Молодой человек, похоже, ее не услышал. Он положил блокнотик в карман своей кожаной куртки и застыл, созерцая статую Питера Пэна. Женщина нагнулась, и что-то в траве скользнуло к озеру.

— А ведь точно, похоже на змею, — заметил Пеллетье.

— А я что сказал? — проговорил Эспиноса.

Нортон не ответила, но поднялась со скамейки, чтобы получше видеть.

Той ночью Пеллетье и Эспиносе удалось поспать всего несколько часов. Они легли в гостиной, в их распоряжении были раскладной диван и ковер, но им так и не удалось уснуть. Пеллетье попытался завести разговор про крушение самолета, но Эспиноса сказал: «Не надо мне ничего объяснять, я и так все понял».

В четыре утра они, по взаимному соглашению, включили свет и сели читать. Пеллетье открыл книгу о творчестве Берты Морисо, первой женщины, принятой в кружок импрессионистов, но через некоторое время ему нестерпимо захотелось пульнуть книжкой в стену. А Эспиноса вытащил из кармана «Голову», последний роман Арчимбольди, и принялся просматривать записки на полях — конспект будущего эссе для журнала Борчмайера.

Эспиноса постулировал, а Пеллетье разделял его мнение, что этим романом Арчимбольди завершал свой путь на поприще романиста. После «Головы», говорил Эспиноса, Арчимбольди уйдет с книжного рынка — это мнение другой именитый арчимбольдист, Дитер Хеллфилд, посчитал опрометчивым: оно основывалось исключительно на возрасте писателя; впрочем, то же самое говорили об Арчимбольди, когда вышло в свет «Железнодорожное совершенство», более того, то же самое пророчила берлинская профессура после публикации «Битциуса». В пять утра Пеллетье принял душ и сварил кофе. В шесть Эспиноса уснул во второй раз, но полседьмого снова проснулся в преотвратном настроении. Без пятнадцати семь они вызвали такси и убрались в гостиной.

Эспиноса написал прощальную записку. Пеллетье краем глаза пробежал ее и, подумав несколько секунд, решил также оставить прощальную записку. Прежде чем уйти, он спросил Эспиносу, не желает ли тот принять душ. В Мадриде помоюсь, ответил испанец. Там вода лучше. Это правда, согласился Пеллетье, и ему самому не понравился ответ: настолько глупым и примирительным он получился. Потом оба бесшумно ушли и позавтракали, как и несчетные разы до этого, в аэропорту.

На борту самолета, летящего в Париж, Пеллетье по какой-то непонятной причине принялся думать о книге про Берту Морисо — той самой, что давеча хотел швырнуть в стену. «С чего бы?» — спросил себя Пеллетье. Неужели ему не нравилась Берта Морисо? Или ему не понравилось то, о чем книга напомнила? На самом деле ему нравилась Берта Морисо. И вдруг он понял: а ведь эту книгу не Нортон купила, а он сам, что это он поехал из Парижа в Лондон с завернутой в подарочную бумагу книгой, что Нортон впервые увидела репродукции Морисо именно в этой книге, а он сидел рядом, оглаживал ей затылок и рассказывал о каждой картине. Так что же, он расстраивается потому, что подарил эту книгу? Нет, конечно нет. А может, художница-импрессионистка и расставание с Нортон как-то связаны? Это вообще глупость… Так почему же ему так хотелось шваркнуть книгой о стену? А самое важное — почему он думает о Берте Морисо и ее альбоме и о затылке Нортон, а не о menage a trois, чей призрак сегодня ночью висел, как индейский воющий шаман, посреди квартиры англичанки, но так и не материализовался?

На борту летящего в Мадрид самолета Эспиноса, в отличие от Пеллетье, думал о последнем (с его точки зрения) романе Арчимбольди, ведь если Эспиноса прав (а он думал, что прав), романы Арчимбольди более не будут выходить и что` все это означает для него самого, ученого, неясно, а еще он думал об объятом пламенем самолете и о тайных желаниях Пеллетье (как тот прикидывается современным, если этого требует момент, вот же сраный сукин сын) и время от времени посматривал в иллюминатор и на двигатели и умирал от желания поскорее снова оказаться в Мадриде.

Некоторое время Пеллетье и Эспиноса не звонили друг другу. Пеллетье иногда говорил с Нортон, и их беседы становились все приторнее, словно бы их отношения теперь всецело зависели от хороших манер обоих; и еще так же часто, как и раньше, он звонил Морини, с которым у них ничего не поменялось.

То же самое происходило с Эспиносой, хотя тот не сразу это понял: Нортон не шутила и была совершенно серьезна. Естественно, Морини что-то такое ощутил, но чувство такта или лень, та самая тупая и время от времени болезненная лень, которая иногда вцеплялась в него намертво, — словом, Морини решил не показывать, что подметил нечто новое, и Пеллетье с Эспиносой были ему весьма признательны.

Даже Борчмайер (он до сих пор некоторым образом побаивался тандема испанца и француза), даже он заметил что-то новое в переписке, которую поддерживал с ними обоими: какие-то туманные намеки, чуть заметные поправки, легчайшие сомнения и прямо-таки поток красноречия, когда о них заходил разговор… чувствовалось, с некогда общей методологией что-то произошло.

Затем случилась Ассамблея германистов в Берлине, конференция по проблемам немецкой литературы ХХ века в Штутгарте, симпозиум по вопросам немецкой литературы в Гамбурге и конференция «Будущее немецкой литературы» в Майнце. На ассамблею в Берлине прибыли Нортон, Морини, Пеллетье и Эспиноса, но по ряду причин они сумели побыть вчетвером только один раз, во время завтрака, причем вокруг них сидели другие германисты, храбро ввязавшиеся в схватку с маслом и мармеладом. На конференцию приехали Пеллетье, Эспиноса и Нортон, и Пеллетье удалось поговорить с Нортон наедине (пока Эспиноса обсуждал научные вопросы со Шварцем); когда наступила очередь Эспиносы для разговоров с Нортон, Пеллетье тактично отошел побеседовать с Дитером Хеллфилдом.

В этот раз Нортон поняла, что ее друзья не хотят общаться друг с другом, да что там, они и видеться не очень-то желают, и это произвело на нее крайне тяжелое впечатление — ведь она некоторым образом чувствовала себя виноватой в том, что друзья отдалились друг от друга.

На симпозиум приехали только Эспиноса и Морини, и уж они-то постарались не скучать, а еще, пользуясь тем, что находятся в Гамбурге, отправились с визитом в издательство Бубис и застали там Шнелля, но не госпожу Бубис, которой купили букет роз, — та уехала по делам в Москву. Вот ведь женщина, сказал им Шнелль, — непонятно, откуда в ней берется такая энергия. И, довольный, рассмеялся, да так, что Эспиноса и Морини сочли его веселье чрезмерным. Перед уходом они вручили букет роз Шнеллю.

На конференцию приехали только Пеллетье и Эспиноса, и в тот раз им не осталось ничего другого, как встретиться лицом к лицу и выложить карты на стол. Поначалу — и это понятно — они успешно избегали друг друга (впрочем, ни разу не погрешив против вежливости), а в некоторых, по пальцам пересчитать можно, случаях они все-таки погрешили против нее. Однако в конце концов им не осталось путей к отступлению, и пришлось все-таки поговорить. Это знаменательное событие случилось в баре гостиницы глубокой ночью, когда за стойкой оставался лишь один официант, самый молоденький из всех, высокий белокурый сонный паренек.

Пеллетье сидел в одном конце барной стойки, а Эспиноса в другом. Потом бар постепенно опустел, и, когда они остались вдвоем, француз встал и сел на табурет рядом с испанцем. Они попытались обсудить конференцию, но буквально через несколько минут поняли, что это глупо и смешно — интересоваться или делать вид, что интересуются, этой темой. И снова Пеллетье, как более поднаторевший в искусстве сближения и разговоров о секретах, сделал первый шаг. Он спросил про Нортон. Эспиноса честно ответил, что ничего не знает. Потом сказал, что время от времени говорил с ней по телефону, и его не оставляло чувство, что он разговаривает с незнакомкой. Про незнакомку ввернул в разговор Пеллетье, так как Эспиноса, время от времени изъяснявшийся многозначительными умолчаниями, сказал о Нортон «занятая», а потом «отсутствующая». Телефон кафедры Нортон некоторое время занимал их мысли, то и дело возникал в разговоре. Белый телефон в белой руке, в белых пальцах незнакомки. Но ведь она никакая не незнакомка. Во всяком случае, они побывали у нее в постели и кое-что да узнали. О белая лань, моя милая белая лань, прошептал Эспиноса. Пеллетье предположил, что цитируется кто-то из классиков, но никак не отреагировал и спросил: превратятся ли они во врагов? Вопрос, похоже, изумил Эспиносу, как будто тот и не рассматривал такую возможность.

— Но это же абсурдно, Жан-Клод, — сказал он, хотя Пеллетье заметил: Эспиноса надолго задумался, прежде чем ответить.

В результате они упились, и молодому официанту пришлось помочь обоим покинуть бар. Финал вечера запомнился Пеллетье прежде всего силой официанта — тот тащил их обоих до лифтов в лобби, словно бы они с Эспиносой были студентишками пятнадцати лет, двумя худыми как палка подростками, которых молодой официант крепко зажал локтями; между прочим, этот добрый малый оставался с ними до самого конца, когда все остальные официанты-ветераны уже разъехались по домам; выглядел он как уроженец деревни — если смотреть на лицо и телосложение, а может, он был рабочего корня, а также, глядя на него, Пеллетье припомнил нечто мимолетное, как шепоток, что же это такое было… да, такой смех, смех Эспиносы, которого официант-крестьянин транспортировал к лифту, тихий, приглушенный такой смешок, как будто было мало дурацкой ситуации, в которой они оказались, а вот Эспиносе она пришлась к месту и стала клапаном для выхода пара, точнее, горестей, о которых он умолчал.

Однажды, по прошествии трех месяцев, в течение которых они не ездили к Нортон, кто-то из них позвонил другу и предложил провести выходные в Лондоне. Неизвестно, кто кому позвонил. В теории человек, который первым набрал номер, видно, отличался развитым чувством верности или дружбы, что в принципе одно и то же, но, по правде говоря, Пеллетье и Эспиноса имели о данной добродетели весьма расплывчатое представление. На словах они, естественно, ее принимали — хоть и с некоторыми оговорками. А вот на практике — наоборот, никто из них не верил ни в верность, ни в дружбу. Они верили в страсть, верили в гибрид социальной и общественной справедливости — кстати, оба голосовали за социалистов, хотя и время от времени воздерживались от волеизъявления на выборах, — верили в возможность самореализации, наконец.

Но точно известно одно: один позвонил другому, тот принял предложение и вечером в пятницу они встретились в аэропорту Лондона, откуда взяли такси до гостиницы, а потом другое такси (время уже шло к ужину, и они забронировали столик на троих в «Джейн & Хлоэ»), которое доставило их к дому Нортон.

Они расплатились с таксистом и застыли на тротуаре, созерцая свет в окнах. Потом, пока машина отъезжала, они увидели тень Лиз, обожаемую тень, а потом… потом — словно бы порыв зловонного ветра ворвался в рекламу прокладок! — они увидели тень мужчины — и у них ноги приросли к земле, Эспиноса оцепенел с букетом в руках, Пеллетье — с альбомом сэра Джейкоба Эпстайна, завернутым в тончайшую подарочную бумагу. Однако китайский театр теней на этом не прекратил своего выступления. В окне тень Нортон, словно бы желая что-то объяснить собеседнику, который не желал слушать, подняла руки. Тень мужчины, к вящему ужасу единственных, раскрывших рот от удивления зрителей, задвигалась, словно бы крутила обруч — или сделала что-то, что Пеллетье и Эспиносе показалось верчением обруча: сначала закрутились бедра, потом ноги, туловище, да даже шея! — и было это движением, исполненным сарказма и насмешки, — если, конечно, мужчина за занавесками не раздевался и не таял, что, естественно, не могло случиться, это было движение или даже серия движений, в которых читались не только сарказм, но и злость, уверенность в себе и злость, причем уверенность в себе очевидная — ведь он был самым сильным, самым высоким и самым накачанным и даже мог крутить обруч.

А вот в движениях тени Лиз виделось нечто странное. Насколько они ее знали — и считали, что знают достаточно хорошо! — англичанка была не из тех, кто позволяет непристойности в своем присутствии, и тем более если эти непристойности имеют место у нее дома. Так что они, взвесив все обстоятельства, решили, что тень мужчины навряд ли крутила обруч или оскорбляла Лиз, — скорее всего, он просто смеялся, и не над ней, а с ней вместе. Вот только тень Нортон, похоже, не смеялась. Затем тень мужчины исчезла: возможно, удалилась смотреть книги, а может, ушла в туалет или на кухню. А может, повалилась в приступе хохота на диван, да так там и лежит. И тут же тень Нортон подошла к окну и, съежившись, отодвинула занавески и открыла окно, всё с закрытыми глазами, словно бы ей во что бы то ни стало надо было вдохнуть воздух ночного Лондона, а потом она открыла глаза, посмотрела вниз, в пропасть, и увидела их.

Они помахали ей, словно бы такси только что высадило их здесь. Эспиноса махал букетом, а Пеллетье — книжкой, а потом, не задержавшись, чтобы увидеть бесконечно удивленное лицо Нортон, они направились ко входу в здание и подождали, пока Лиз из квартиры откроет им дверь в подъезд.

Они полагали, что все потеряно. Поднимаясь по лестнице, молчали, а затем услышали, как открывается дверь, и хотя не видели, но предчувствовали сияющее присутствие Нортон на лестничной площадке. В квартире пахло голландским табаком. Нортон стояла опершись о дверной косяк и смотрела на них так, словно бы ее друзья давным-давно умерли, а теперь призраками восстают из морских глубин. Мужчина, который ждал в гостиной, был младше их, родился, наверное, в семидесятых, ближе к семьдесят пятому, но никак не к шестидесятому. На нем был свитер с высоким, неприлично растянутым воротником, посветлевшие от стирки джинсы и кроссовки. Выглядел он как аспирант или временный преподаватель.

Нортон сказала, что его зовут Алекс Притчард. И что он ее друг. Пеллетье и Эспиноса пожали ему руку и улыбнулись, несколько делано конечно, но тут уж не приходилось выбирать. А вот Притчард даже не счел нужным улыбнуться. Две минуты спустя они все сидели в гостиной, потягивая виски в полной тишине. Притчард, который пил апельсиновый сок, сел рядом с Нортон и положил ей руку на плечи, — жест, который англичанка сначала не заметила (на самом деле длинная рука Притчарда лежала на спинке дивана, и только его пальцы, длинные, как у паука или пианиста, поглаживали время от времени блузку Нортон), но, по мере того как шло время, Нортон нервничала все сильнее и сильнее и то и дело выходила то в спальню, то на кухню.

Пеллетье попытался поговорить на всякие обычные темы — кино, музыка, последние театральные премьеры (при этом Эспиноса никак не желал ему помочь и сидел в полном молчании, которое сделало бы честь Притчарду, который тоже не проронил ни слова, однако при всем при том безмолвие Притчарда было молчанием не слишком любопытного наблюдателя, а Эспиноса молчал как существо наблюдаемое и оттого полное горя и стыда). Тут непонятно, как и кто первым начал разговор, и они вдруг заговорили о делах литературоведческих — об Арчимбольди. Возможно, это Нортон из кухни что-то такое сказала про совместную монографию. Притчард дождался, пока она вернется, и снова положил руку на спинку дивана, а паучьи свои пальцы на плечо англичанки. И заявил: фигня это полная, ваша немецкая литература, фигня, обман и мошенничество.

Нортон посмеялась: похоже, она это слышала не впервые. Пеллетье спросил, что он, Притчард, читал из немецкой литературы.

— На самом деле мало что, — ответил юноша.

— Да вы, молодой человек, кретин, — сказал Эспиноса.

— Или невежда — и это еще легко сказано, — поддержал его Пеллетье.

— В любом случае — болван, — сказал Эспиноса.

Притчард не понял, что значит это слово, — Эспиноса произнес его по-испански. Нортон его тоже не знала и попросила объяснить.

— Болван, — сообщил Эспиноса, — это человек непоследовательный, но оно применимо также к невеждам, впрочем, есть невежды последовательные, а болван применим только к непоследовательным невеждам.

— Вы меня оскорбляете? — поинтересовался Притчард.

— Вы чувствуете себя оскорбленным? — спросил Эспиноса и начал обильно потеть.

Притчард одним глотком осушил апельсиновый сок и сказал, что да, он действительно чувствует себя оскорбленным.

— В таком случае у вас, сеньор, проблема, — сообщил Эспиноса.

— Реакции у вас типичны для болвана, — добавил Пеллетье.

Притчард поднялся с дивана. Эспиноса поднялся с кресла. Нортон сказала: так, хватит, что за детсадовские глупости. Пеллетье рассмеялся. Притчард подошел к Эспиносе и ткнул ему в грудь указательным пальцем (тот был длиной почти со средний). И ткнул в грудь раз, два, три, четыре раза, произнося вот что:

— Первое. Мне не нравится, когда меня оскорбляют. Два: мне не нравится, когда меня принимают за невежду. Три: мне не нравится, что какой-то сраный испанец смеется надо мной. Четыре: если тебе есть что сказать — пойдем выйдем.

Эспиноса поглядел на Пеллетье и спросил его — естественно, на немецком, — что тут можно сделать.

— Не выходи, — сказал Пеллетье.

— Алекс, уйди, — сказала Нортон.

В глубине души Притчард драться не хотел, поэтому поцеловал Нортон в щеку и ушел, не попрощавшись с Эспиносой и Пеллетье.

Этим вечером они поужинали втроем в «Джейн & Хлоэ». Поначалу чувствовали себя несколько подавленно, но затем еда и вино подняли им настроение, и домой они возвращались хохоча. Они тем не менее не захотели расспрашивать Нортон насчет того, кто был этот Притчард, равно как и она никак не прокомментировала этот вопрос, так что фигура длинного мрачного юноши так и осталась непроясненной. Практически под конец ужина они, напротив, заговорили о себе, объясняя, что находились буквально в шаге от того, чтобы похоронить свою давнюю дружбу.

Секс, согласились они, слишком прекрасен (и тут они оба раскаялись в том, что употребили именно это прилагательное) для того, чтобы превратиться в банальное препятствие для дружбы, основанной на общности чувств и мыслей. Пеллетье и Эспиноса тем не менее осторожно сформулировали, глядя друг другу в глаза, что идеальный вариант для них и, как они думали, для Нортон — наконец-то выбрать кого-то одного, обставив все как можно более мягко и нетравматично («совершить мягкую посадку», как выразился Пеллетье), — словом, выбрать кого-то одного — или вообще никого, как заметил Эспиноса, в любом случае решение за ней, в смысле за Нортон, и она может принять его, когда ей заблагорассудится, в наиболее удобный для нее момент — или вообще его никогда не принять, а отложить, отсрочить, отодвинуть, перенести и подвинуть хоть до самой своей смерти, им все равно, ибо они влюблены в нее — пусть она их и держит в лимбе — все так же, как раньше, когда они были любовниками и со-любовниками, — и продолжат ее любить потом, когда она выберет одного из них, или потом (и это второе «потом» горчит лишь чуточку, ибо горечь они разделят, то есть горечь будет некоторым образом смягчена), когда она, если будет на то ее воля, не выберет никого. Нортон ответила вопросом, отчасти риторическим, но все-таки приличным в конечном счете: а что случится, если она будет гадать на маргаритке «любит — не любит», а в это время один из них, например Пеллетье, влюбится с первого взгляда в студентку моложе и красивее, а также состоятельнее и привлекательнее, чем она? Должна ли она рассматривать это как нарушение договора и автоматически перестать распространять его действие на Эспиносу? Или она, напротив, должна остаться с испанцем, раз уж никого, кроме него, не осталось? На что Пеллетье и Эспиноса ответили: у подобного сценария практически нет шансов и что она, невзирая на этот сценарий, может делать все, что ей заблагорассудится, хоть в монахини уйти.

— Каждый из нас очень хочет жениться на тебе, жить с тобой, родить от тебя детей, но сейчас, в этот конкретный момент наших жизней, мы хотим только одного: сохранить твою дружбу.

После этого вечера полеты в Лондон возобновились. Иногда приезжал Эспиноса, иногда Пеллетье, а когда и оба прилетали к ней в гости. Когда это случалось, они, как обычно, селились в маленькую и неудобную гостиницу на Фоли-стрит, рядом с Миддлсекским госпиталем. Покидая дом Нортон, они иногда прогуливались по окрестностям гостиницы, обычно молчаливые и неудовлетворенные, даже можно сказать — измотанные необходимостью излучать радость и веселье во время подобных визитов. Время от времени они застывали рядом с фонарем на перекрестке, наблюдая, как в госпиталь въезжают скорые, а потом выезжают. Перекрикивались английские санитары, впрочем, до Пеллетье с Эспиносой их могучие голоса долетали уже приглушенными.

Однажды вечером, когда они вот так стояли и смотрели на необычно пустой въезд в госпиталь, они вдруг задали себе вопрос: а почему никто из них не оставался в квартире Лиз? Наверное, из вежливости — так они сказали. Но ни тот ни другой в такую вежливость больше не верили. А еще они спросили себя, поначалу с неохотой, но чем дальше, тем страстнее: а почему они не спят втроем? В тот вечер из ворот госпиталя изливался болезненно-зеленый свет, бледно-зеленый, как в бассейне, а еще там стоял санитар и курил сигарету, прямо посреди тротуара, а среди запаркованных машин одна уже включила мигалку, желтую, как освещение в отделении для новорожденных, но не в каком-то обычном отделении, а в отделении постапокалиптическом, постъядерном, отделении, в котором уже не было уверенности в будущем — только холод, уныние и равнодушие.

Однажды вечером, звоня Нортон из Парижа или Мадрида, один из них все-таки заговорил на эту тему. К его удивлению, Нортон сказала, что она тоже, и достаточно давно, раздумывала над этой возможностью.

— Не думаю, что мы когда-нибудь тебе это предлагали, — сказал тот, кто звонил.

— Да, я знаю, — ответила Нортон. — Вам страшно. Вы ждете, чтобы я сделала первый шаг.

— Не знаю, — сказал тот, кто звонил. — Возможно, все не так уж и просто.

Несколько раз они сталкивались с Притчардом. Верзила уже не смотрел так кисло, как раньше, хотя справедливости ради нужно сказать, встречи были случайными и времени на наглые выходки у него не было. Эспиноса появился в квартире Нортон, когда Притчард уже уходил, Пеллетье один раз разминулся с ним на лестнице. Тем не менее та встреча была короткой, но знаменательной. Пеллетье поздоровался с Притчардом, Притчард поздоровался с Пеллетье, и, когда оба уже повернулись друг к другу спиной, Притчард обернулся и, шикнув, позвал его.

— Хочешь совет? — сказал он. Пеллетье встревоженно посмотрел на него. — Я знаю, что тебе он на фиг не нужен, но я все равно дам тебе совет. Ты, это, поосторожней, — заявил Притчард.

— Осторожней с кем? — только и сумел выговорить Пеллетье.

— С Медузой, — пояснил Притчард. — Берегись Медузы. — И потом, прежде чем пойти дальше вниз, добавил: — Когда окажется у тебя в руках — будет вовсю эксплуатировать.

Пеллетье так и застыл на месте, слушая удаляющиеся шаги Притчарда и скрип отворяемой и захлопывающейся двери на улицу. Только когда тишина сделалась невыносимой, он снова пошел вверх. Вокруг смыкалась темнота, и он все думал и думал о случившемся.

Нортон он о странном разговоре не сказал ничего, но уже из Парижа позвонил Эспиносе и рассказал в подробностях о загадочном происшествии.

— Странно как-то, — сказал испанец. — Похоже на предупреждение… и на угрозу тоже похоже.

— А кроме того, — добавил Пеллетье, — Медуза — одна из трех дочерей Форка и Кето, тех самых горгон, трех морских чудовищ. Согласно Гесиоду, Сфено и Эвриала, две другие сестры, были бессмертными. А вот Медуза — смертной.

— Я смотрю, ты классическую мифологию решил почитать? — спросил Эспиноса.

— Как домой приехал, так сразу и бросился читать, — ответил Пеллетье. — И вот еще что: когда Персей отрубил голову Медузе, из тела вышел Хрисаор, отец чудовища Гериона, и конь Пегас.

— Получается, Пегас вышел из тела Медузы? Ни хрена ж себе… — пробормотал Эспиноса.

— Да, Пегас, крылатый конь. Для меня он символизирует любовь.

— Пегас — любовь? — удивился Эспиноса.

— Ну да.

— Странно как-то, — заметил Эспиноса.

— Ну я ж французский лицей оканчивал, — отозвался Пеллетье.

— И ты думаешь, Притчард все эти штуки знает?

— Это невозможно, — сказал Пеллетье. — Хотя кто его знает… Но нет, не думаю.

— Тогда какой из всего этого вывод?

— Что Притчард предупредил меня, ну, нас с тобой, что нам угрожает опасность, которую мы не видим. Или Притчард хотел сказать мне: я — в смысле, мы — обретем истинную любовь только через смерть Нортон.

— Смерть Нортон? — удивился Эспиноса.

— Ну да, разве непонятно? Притчард представляет себя Персеем. Убийцей Медузы.

Некоторое время Эспиноса с Пеллетье ходили как одержимые. Арчимбольди снова прочили в лауреаты Нобелевской премии, но их это не интересовало. Университетские труды, статьи для журналов кафедр немецкой литературы по всему миру, занятия и даже конференции, на которые они ездили, не выходя из сомнамбулического состояния, эдакими детективами под наркотиками, их злили. Они присутствовали — и не присутствовали. Говорили, но думали совсем о другом. Их интересовало только одно — Притчард. Точнее, его зловещее присутствие в жизни Нортон — он ведь ходил кругами, беспрерывно, пытаясь ее обаять. Этот Притчард, для которого Нортон — Медуза, Медуза Горгона, этот Притчард, о котором они, как до необычайности скромные зрители, ничего не знали.

Чтобы восполнить пробелы, они начали расспрашивать единственного человека, который мог бы дать ответы на их вопросы. Поначалу Нортон не пожелала ничего рассказывать. Он преподаватель — как они и подозревали, — но работал не в университете, а в средней школе. Не уроженец Лондона — он родом из деревни рядом с Борнмутом. Год проучился в Оксфорде, а потом — Эспиноса и Пеллетье этого не поняли и не поняли бы никогда — переехал в Лондон и окончил учебу в тамошнем университете. Политические взгляды — левые, так называемые «латентно левые», Нортон припомнила, что он некогда рассказывал ей о своих планах — которые все никак не воплощались в жизнь — вступить в партию лейбористов. Преподавал он в обычной государственной школе, где в классах училось приличное число детей иммигрантов. Импульсивный, щедрый, но без воображения — впрочем, в этом Пеллетье и Эспиноса даже не сомневались. Но это их не успокаивало.

— Ага, этот мудачина, может, и не наделен воображением, но потом-то он может — бабах!!! — и проявить это самое воображение, только держись! — злился Эспиноса.

— Да тут целая Англия таких свиней, — поддержал его Пеллетье.

Однажды вечером они общались по телефону, Мадрид с Парижем, и вдруг (на самом деле вовсе и не вдруг) обнаружили, что ненавидят, причем с каждым разом все сильнее, Притчарда.

Во время следующей конференции, в которой они принимали участие («Творчество Бенно фон Арчимбольди как зеркало XX века», два дня, принимала Болонья, зал плотно укомплектован молодыми итальянскими арчимбольдистами и отрядом арчимбольдистов-неоструктуралистов из нескольких стран Европы), они приняли решение рассказать Морини все, что с ними произошло в последние месяцы, — и проговорить все страхи, которые досаждали им при одной мысли о Нортон и Притчарде.

Морини, состояние которого несколько ухудшилось в сравнении с прошлым разом (хотя ни испанец, ни француз этого не заметили), терпеливо выслушал их в баре гостиницы, и в траттории неподалеку, и в дорогущем ресторане Старого города, и во время прогулок по болонским улицам, пока они катили его инвалидную коляску и ни на минуту не замолкали. В конце концов они запросили его мнение насчет этого крайне запутанного в реальности и в воображении дела, а Морини просто спросил: поинтересовался ли кто-нибудь из них, а может, оба сразу, любит ли или чувствует влечение к Притчарду сама Нортон. Они признались: нет, не спросили, из чувства такта, ну и дело такое щекотливое, дело тонкое, и вот Нортон еще не хотелось обидеть, в общем, нет, не спросили.

— Так надо было с этого начать, — сказал Морини (он чувствовал себя плохо, и его тошнило от наматываемых по городу кругов, но ни разу он даже не застонал от боли).

(И вот когда наш рассказ подошел к этой теме, нужно сказать — права пословица: «прославься и можешь отправляться спать», потому что Эспиноса и Пеллетье не то что не внесли никакого порядочного вклада в материалы конференции «Творчество Бенно фон Арчимбольди как зеркало ХХ века», они в ней практически не участвовали, и это в лучшем случае, потому что в худшем — пребывали в кататоническом ступоре, как будто враз потеряли силы и интерес к происходящему, преждевременно постарели или подверглись влиянию стресса, и это не укрылось от глаз некоторых гостей, привыкших, что на этого типа мероприятиях испанец и француз энергичны, и даже более чем нужно энергичны, ибо они могли атаковать невзирая на лица; а еще это заметил выводок арчимбольдистов последнего поколения, эти мальчики и девочки, только что выпущенные из университета, мальчики и девочки с еще горяченькой, с пылу с жару, диссертацией под мышкой, — и все они требовали, не разбираясь в средствах, насадить свое прочтение Арчимбольди, словно миссионеры, готовые насадить веру в Бога, даже если для этого придется заключить договор с дьяволом, и были они, скажем, рационалистами — не в философском, а в буквальном смысле этого слова, которое часто употребляли с негативным оттенком, — людьми, кого интересовала не столько литература, сколько литературоведение, единственная область, где — так они говорили, во всяком случае, среди них были те, кто так говорил, — можно еще сделать революцию, так что они вели себя не просто как молодые люди, а как новые молодые люди, в том же смысле, как есть старые деньги и есть новые деньги, люди, в общем и целом, повторим это, вполне вменяемые, хотя зачастую не способные шнурки себе завязать, люди, которые заметили, что пролетевшие перед ними в Болонье, подобно кометам, Пеллетье и Эспиноса и были и не были, присутствовали и отсутствовали на конференции, но при этом не сумели понять главное: все, что говорилось там об Арчимбольди, навевало на них смертельную скуку; то, как они стояли под взглядами толпы — бесхитростно и очень похоже на жертв каннибализма, которых молодежь — завзятые и постоянно голодные каннибалы, — так и не увидела; их лица молодых тридцатилетних, налитые сознанием успеха; их гримасы, когда отвращения, а когда и безумия; их бормотание, сводящееся в конечном счете к одному-единственному слову: полюби меня, или, пожалуй, одно слово и одно предложение: полюби меня, дай мне полюбить тебя, — но это все, очевидным образом, никто не разглядел.)

Так что Пеллетье и Эспиноса, пронесшиеся подобно двум призракам над Болоньей, во время следующего визита в Лондон спросили — как бы это сказать, тяжело, как после пробежки, дыша, возможно во сне, а возможно и наяву, главное, что беспрерывно, — так вот, они спросили Нортон, эту самую любимую Лизу, которая не сумела приехать в Болонью: любит она Притчарда?

И Нортон ответила — нет. А потом сказала: возможно, что и да, и вообще трудно дать окончательный ответ на такой вопрос. А Пеллетье и Эспиноса ответили, что им это нужно знать. То есть им нужно окончательное, так сказать, подтверждение. А Нортон им: а почему сейчас, почему именно в этот момент их интересует Притчард?

А Пеллетье и Эспиноса, уже с глазами на мокром месте, сказали ей: если не сейчас, то когда же?

И Нортон их спросила: вы что, ревнуете? И тогда они ответили: дожили, как можно подумать, что они, старинные друзья, могут ревновать? Звучит практически как оскорбление.

А Нортон им: да я же просто спросила! И Пеллетье и Эспиноса сказали: не готовы мы отвечать на такой гадкий, провокационный и злонамеренный вопрос! А потом они втроем пошли ужинать и выпили лишнего, счастливые как дети, и говорили о ревности и печальных ее последствиях. А еще они говорили о неизбежности, в смысле о том, что ревность возникает неизбежно. А еще — о необходимости ревности — вы только посмотрите, полночь близится, а их ревность интересует. И это если не упоминать сладостность и открытые раны, что иногда, и под взглядом кое-кого, желанны. Потом они сели в такси и продолжили упражняться в дискурсе.

А таксист (пакистанец) поначалу несколько минут наблюдал за ними в зеркало заднего вида и, словно не веря своим ушам, молчал, а потом произнес что-то на своем языке и повел машину через Харсворт-парк к Императорскому военному музею, по Брук-стрит, а потом по Острал, а потом по Джеральдин, да еще обогнул парк, что было уже совсем неоправданно. И когда Нортон сказала ему, что он потерялся и ему нужно свернуть на такие-то улицы, таксист промолчал и не стал ничего говорить на своем непонятном языке, но потом все равно признался: да, действительно, этот город-лабиринт запутает кого угодно.

И тут Эспиноса воодушевился и заявил, что таксист — естественно, сам того, блядь, не зная, — процитировал Борхеса, который однажды сравнил Лондон с лабиринтом. На что Нортон ответила, что задолго до Борхеса Диккенс и Стивенсон уже применили к Лондону этот троп. А вот этого уже, как стало ясно, таксист уже стерпеть не мог, потому что тут же сказал: он, пакистанец, может, и не знает этого самого Борхеса да не читал никогда этих самых товарищей Диккенса и Стивенсона, и Лондон он, пожалуй, хорошо не знает, и в улицах запутался, а потому и сравнил его с лабиринтом, но он зато знает, что такое достоинство и благородство, и что, судя по тому, чего он тут наслушался, присутствующая здесь женщина, то есть Нортон, лишена как достоинства, так и благородства, и в его стране таких женщин называют одним словом, и надо же, какое совпадение, в Лондоне называют их так же, и имя им — шлюха, хотя так же можно пустить в ход имена «сука», «потаскуха» и «проблядь», и что присутствующие здесь джентльмены, которые, судя по выговору, не англичане, также называются определенными именами в его стране, и имена эти — «сутенер», «кот», «сводник» и «шмаровоз».

Данный монолог, без преувеличения можно сказать, застал арчимбольдистов врасплох — настолько, что они даже запоздали с реакцией: наглые речи таксист завел на Джеральдин-стрит, а они сумели выдавить из себя слово только на Сейнт-Джордж-роуд. Слова эти были такими: немедленно остановите такси, мы выходим. Или такими: ну-ка давайте останавливайте свою мерзкую машину, мы предпочитаем выйти. Пакистанец это немедленно проделал — встал у обочины и, посмотрев на счетчик, объявил, сколько ему должны пассажиры. Подобное действие, или сцена, или прощание показались Пеллетье и Нортон, все еще парализованным нежданной вербальной атакой, вполне нормальными, но переполнили, и с лихвой, стакан терпения Эспиносы, который, выйдя из машины, открыл переднюю дверь такси и извлек из него водителя. Тот, конечно, не ожидал подобной реакции от так хорошо одетого джентльмена. Еще менее таксист ожидал, что на него изольются дождевым потоком иберийского происхождения пендели, причем сначала пенделей давал только Эспиноса, а затем устал, и эстафету подхватил Пеллетье, несмотря на крики Нортон, мол, не надо, прекратите, несмотря на слова Нортон, мол, насилием дéла не решишь, что теперь этот битый пакистанец, напротив, будет только больше ненавидеть англичан, — вот только на Пеллетье это не произвело ни малейшего впечатления, потому что он-то англичанином не был, а Эспиноса — тем более не был; впрочем, пенделям в их исполнении аккомпанировали ругательства на английском, и плевать им обоим было, что азиат уже давно лежит на земле, свернувшись в позе эмбриона, — н-на тебе раз, н-на тебе два, засунь себе в жопу свой ислам, там ему самое место, а это тебе за Салмана Рушди (с другой стороны, оба они считали его не самым лучшим писателем, но из песни слова не выкинешь), а это тебе от парижских феминисток (да хватит уже, мать вашу, орала Нортон), это от феминисток Нью-Йорка (да вы же его так убьете, орала Нортон), это лично от призрака Валери Соланас, сучий ты сын, и так они продолжали и продолжали, а потом остановились и увидели, что он без сознания, а из всех отверстий головы, исключая глаза, у него течет кровь.

Они прекратили пинать таксиста, и на несколько секунд на них снизошло самое странное в их жизни спокойствие. Странное — словно бы в конце концов они сумели объединиться вmenage a trois, о котором так много мечтали.

Пеллетье чувствовал себя так, будто кончил. Эспиноса, за исключением некоторых различий и нюансов, чувствовал то же самое. Нортон смотрела на них, но в такой темноте ничего не видела, и она, похоже, испытала множественный оргазм. По Сейнт-Джордж-роуд время от времени проезжали машины, но заметить их, даже близко проехав, было невозможно. В небе — ни звезды. Ночь же тем не менее стояла ясная: все просматривалось так отчетливо, все очертания самых малых предметов, словно бы ангел одарил их очками ночного видения. Кожа ощущалась чистой и нежной на ощупь, хотя все трое обильно потели. В какой-то момент Эспиноса и Пеллетье подумали, что убили пакистанца. Нортон явно пришло на ум то же самое, потому что она наклонилась над таксистом и пощупала ему пульс. Подойти, присесть на корточки — все это причиняло сильнейшую боль, словно бы ей вырвали из суставов все кости ног.

С Гарден-роу вышла группка людей. Они пели. Смеялись. Трое мужчин и две женщины. Не трогаясь с места, Эспиноса, Пеллетье и Нортон развернули головы в том направлении и замерли в ожидании. Группка людей двинулась в их сторону.

— Такси, — пробормотал Пеллетье, — они к такси идут.

И только тут они заметили, что внутри кабины горит свет.

— Уходим, — сказал Эспиноса.

Пеллетье взял Нортон за плечи и помог ей подняться. Эспиноса сел за руль и торопил их. Пеллетье затолкал Нортон на заднее сиденье, а потом залез туда сам. Люди с Гарден-роу шли прямо к углу, где лежал таксист.

— Он живой, дышит, — сказала Нортон.

Эспиноса завел машину, и они уехали. На другом берегу Темзы, на улочке рядом с Олд-Мэрилебоун, оставили такси и дальше пошли пешком. Хотели поговорить с Нортон, объяснить ей, что случилось, но она даже до дома себя довести не разрешила.

На следующий день за обильным завтраком в гостинице они перечитали все газеты в поисках новости о пакистанском таксисте — но нет, ничего такого не было. После завтрака они пошли за желтой прессой. Там тоже ничего не было.

Они позвонили Нортон, которая, похоже, уже немного отошла и не так сильно на них злилась. Они заверили ее, что надо срочно встретиться во второй половине дня. Что им нужно сказать ей кое-что важное. Нортон ответила, что она тоже хочет сказать нечто важное. Чтобы убить время, они решили прогуляться. Несколько минут постояли у Миддлсекского госпиталя, созерцая въезжавшие и выезжавшие машины скорой помощи, в них каждый пациент казался им пакистанцем, которого они немножко поколотили, но потом это им наскучило, и они пошли, частично совладав с совестью и ее упреками, гулять по Чаринг-кросс к Стрэнду. Естественно, они поделились секретами. Взаимно, так сказать, открыли сердца. Обоих больше всего беспокоил вопрос с полицией: а ну как их уже ищут? И скоро поймают!

— Перед тем как выйти из такси, — признался Эспиноса, — я стер свои отпечатки пальцев. Платком.

— Да знаю я, — откликнулся Пеллетье, — я на тебя посмотрел и то же самое сделал. Со своими отпечатками и Лизиными.

Они снова прошлись, на этот раз особо тщательно, по фактам, которые и привели их — без возможности что-либо изменить — к драке с таксистом. Притчард. Вне сомнений. И Горгона, смертная, ни в чем не виноватая Медуза, отделенная по природе от своих бессмертных сестер. И угроза — скрытая или не такая уж и скрытая. И нервы. И оскорбление, которое им нанес этот невежественный чурбан. Вот бы радио послушать — так они думали — вдруг там что-то передают про их дело. Поговорили и об ощущениях, которые испытывали, пока пинали скорчившееся на земле тело. Как во сне все было. И еще — сексуальное возбуждение. Неужели я хочу оттрахать этого несчастного? Да ни за что. Скорее… словно бы… словно бы они сами себя оттрахали. Словно бы сами себя расцарапывали. Длинными ногтями и безрезультатно, оставаясь с пустыми руками. Хотя, если у человека ногти длинные, это не обязательно значит, что у него пустые руки. Они, словно бы в странном сне, расцарапывали и расцарапывали кожу, раздирая ткани, вены и внутренние органы. Чего они искали? Сами не знали. А в данном положении это их и подавно не интересовало.

Вечером они увиделись с Нортон и высказали ей всё о Притчарде — что знали и чего боялись. И еще о Горгоне, о смерти Горгоны. О женщине, которая беззастенчиво использует других. Она позволила им говорить, пока у них не кончились слова. Потом их успокоила. Притчард не способен и муху обидеть, сказала она. Они разом подумали об Энтони Перкинсе, который всех уверял в своей безобидности, а потом случилось то, что случилось, но предпочли не спорить и согласились — правда, изрядно сомневаясь — с аргументами. Потом Нортон села и сказала: а вот то, что случилось вчера вечером, оно нуждается в объяснении.

Чтобы отвлечь ее внимание от их бесспорной вины, они поинтересовались, не слыхать ли чего-нибудь об этом пакистанце. Нортон сказала — да, слыхать. На местном канале телевидения прошла новость. Люди, возможно те самые, что у них на глазах вышли с Гарден-роу, нашли тело таксиста и вызвали полицию. Четыре сломанных ребра, сотрясение мозга, разбитый нос и выбиты все зубы на верхней челюсти. Сейчас он в больнице.

— Моя вина, — вздохнул Эспиноса. — Я психанул из-за этих оскорблений.

— Давайте некоторое время не будем встречаться, — сказала Нортон. — Мне нужно все обдумать.

Пеллетье согласился, но Эспиноса все еще винил себя: нет, что с ним Нортон не будет встречаться, — это справедливо, он согласен, но вот Пеллетье — с ним-то почему не видеться?

— Ну хватит уже глупостей, — тихо сказал Пеллетье, и Эспиноса только тогда понял, что действительно порет чушь.

Тем же вечером они вернулись каждый к себе домой.

По приезде в Мадрид Эспиноса перенес небольшой нервный срыв. Он начал плакать в такси, которое везло его домой, — тихонько, закрывая ладонью лицо, но таксист понял, что он плачет, и спросил, всё ли у него в порядке и как самочувствие.

— Всё в порядке, — ответил Эспиноса, — просто я разнервничался.

— Вы местный? — поинтересовался таксист.

— Да, — сказал Эспиноса, — я мадридец.

Некоторое время оба молчали. Потом таксист снова атаковал его вопросом: интересуется ли он футболом? Эспиноса сказал, что нет, никогда не интересовался. Ни футболом, ни каким-либо другим спортом. И, чтобы не обрывать грубым образом беседу, добавил: «Прошлым вечером я едва не убил человека».

— Ничего себе, — сказал таксист.

— Ну вот да, — вздохнул Эспиноса. — Едва не убил.

— А за что? — удивился таксист.

— Да вот нашло на меня что-то… — пояснил Эспиноса.

— За границей? — спросил таксист.

— Да! — Тут Эспиноса впервые рассмеялся. — Не здесь, не здесь, и, кстати, у того мужика профессия была редкая.

А вот у Пеллетье ни нервного срыва не было, ни с таксистом, который довез его до дома, он не разговаривал. Добравшись до квартиры, он принял душ и приготовил себе немного итальянской пасты с оливковым маслом и сыром. Потом просмотрел электронную почту, ответил на несколько писем и залег в постель с романом молодого французского автора — не шедевром, но занимательным — и литературоведческим журналом. Он быстро уснул, и приснилось ему нечто в высшей степени странное: что он женат на Нортон, а живут они в просторном доме у прибрежных скал, откуда открывался вид на пляж и людей в купальниках, которые загорали и плавали, не слишком, впрочем, удаляясь от берега.

Замелькали дни. Из своего окна он непрестанно смотрел, как садится и восходит солнце. Иногда подходила и что-то говорила Нортон — но никогда не переступала порога комнаты. Люди так и лежали на пляже. Иногда ему казалось, что ночью они вовсе не расходятся по домам — или же, собравшись, возвращаются в темноте перед рассветом длинной такой процессией. А еще, бывало, он закрывал глаза и облетал пляж как чайка, и тогда мог разглядеть купальщиков вблизи. Попадались самые разные люди, правда, в основном взрослые — тридцатилетние, сорокалетние, пятидесятилетние — и все они сосредоточенно занимались какой-то ерундой: обмазывались маслом, ели сэндвичи, из вежливости прислушивались к болтовне друга, родственника или соседа по пляжу. Тем не менее они иногда, стараясь не привлекать внимания, вставали и вперялись взглядом в горизонт — не долее чем на секунду, а горизонт оставался таким же — безмятежно ясным, безоблачным, прозрачно-голубым.

Когда Пеллетье открывал глаза, то задумывался над поведением купальщиков. Очевидно, они чего-то ждали, но не так чтобы с огромным нетерпением. Просто время от времени принимали сосредоточенный вид, и глаза их задерживались на одну-две секунды на горизонте, а потом снова отдавали себя течению времени на этом пляже, и на лицах их не отражались ни сомнения, ни разочарования. Полностью погрузившись в созерцание купальщиков, Пеллетье забывал о Нортон, будучи, похоже, уверенным в ее присутствии, каковое присутствие обнаруживал шум, время от времени доносившийся из внутренних комнат, где или не было окон, или же они выходили на холмы и поля, а не на море и на переполненный пляж. Спал Пеллетье — это он обнаружил, основательно углубившись в сон, — в кресле рядом с рабочим столом и окном. Причем спал явно мало, и, даже когда солнце садилось, он пытался как можно дольше бодрствовать, вперившись глазами в пляж, превратившийся в черный холст или глубокий колодец; он пытался выискать хоть какой-нибудь свет — очерк фонаря или вьющееся пламя костра. Чувство времени изменяло ему. Еще он смутно припоминал сцену, которая то ли вгоняла в краску стыда, то ли воодушевляла — всё в равных частях. На столе лежали бумаги — рукописи Арчимбольди, именно рукописи, он их и купил в таком качестве, хотя, просматривая теперь, сознавал, что написаны они на французском, а не на немецком. Рядом стоял телефон, который никогда не звонил. С каждым днем становилось все жарче.

Однажды утром, около полудня, он увидел, как купальщики отрываются от своих обычных занятий и застывают, глядя, все разом, на горизонт. Там ничего не происходило. Но тогда, в первый раз, купальщики начали разворачиваться и уходить с пляжа. Одни проскальзывали по грунтовой дороге между двумя холмами, другие уходили прямо в поле, цепляясь за кусты и камни. Немногие терялись из виду где-то по направлению к ущелью, и Пеллетье не видел их, но знал, что они начинают долгое восхождение к вершине. На пляже уже не было людей, только в песчаной впадине лежал, чуть высовываясь, какой-то сверток, темное пятно на желтом фоне. Несколько мгновений Пеллетье взвешивал в уме необходимость спуститься к пляжу и закопать, со всеми приличествующими случаю предосторожностями, этот сверток на дне дырки. Но только мысли его касались долгого пути, который пришлось бы проделать, чтобы дойти до пляжа, он покрывался потом и потел все сильнее и сильнее, словно где-то у него открылся краник, который никак не получалось прикрутить.

И тогда он замечал в море какое-то дрожание, словно бы вода тоже вспотела, в смысле, вскипела. Это едва заметное дрожание распространялось по волнам и в конце концов достигало волн, что катились к пляжу, дабы разбиться и умереть. И тогда Пеллетье чувствовал головокружение и слышал жужжание пчел, что доносилось откуда-то снаружи. А когда жужжание стихало, устанавливалась тишина, что была страшнее звука, и тишина эта затапливала дом и окрестности. Тогда Пеллетье начинал кричать, он звал Нортон, но никто не отзывался на его крики, словно бы призывы о помощи поглотило молчание. Тогда Пеллетье начинал плакать, и у него на глазах из металлически блестящего моря вырастала разбитая статуя. Бесформенный кусок камня, огромный, источенный временем и водой, но даже сейчас там можно было абсолютно ясно разглядеть руку, запястье, предплечье. И статуя эта вздымалась из моря и нависала над пляжем, и была она ужасна и одновременно красива.

В течение нескольких дней Пеллетье и Эспиноса продемонстрировали, каждый со своей стороны, муки раскаяния после истории с пакистанским таксистом, который вращался вокруг их растревоженной совести подобно призраку или электрогенератору.

Эспиноса задавался вопросом: а не открывает ли подобное поведение его истинную сущность — ультраправого ксенофоба, склонного к насилию? А Пеллетье, напротив, подкармливал уязвленную совесть такими соображениями: он ведь пинал пакистанца, когда тот уже лежал на земле, а это ведь крайне неспортивно… Еще он спрашивал себя: а какая в том была необходимость? Таксист уже получил заслуженное воздаяние, разве была надобность в том, чтобы прибавить к насилию насилие?

Однажды ночью они созвонились и долго беседовали. Изложили друг другу свои дурацкие соображения. Начали утешать друг друга. Но уже через несколько минут опять сожалели о случившемся, хотя в глубине души и были уверены в том, что настоящий ультраправый и мизогин — пакистанец, что склонность к насилию выказал — пакистанец, что в этом случае недостаток воспитания и отсутствие толерантности выказал — пакистанец, что все это навлек на себя — пакистанец, и так тысячу раз по кругу. В такие моменты, скажем честно, если бы таксист вдруг материализовался рядом с ними, они бы его точно убили.

В течение долгого времени они забыли и не вспоминали больше свои еженедельные поездки в Лондон. Забыли о Притчарде и Горгоне. Забыли об Арчимбольди, слава которого все росла, а они этого не видели. Забыли о своих работах, те писались рутинно и с отвращением, да и писали эти работы даже не они, а их ученики или преподаватели на временной ставке, заразившиеся любовью к Арчимбольди, что подкреплялась обещаниями постоянной ставки или повышения зарплаты.

Приехав на очередную конференцию, оба они — пока Поль читал прекрасную лекцию об Арчимбольди и теме стыда в немецкой послевоенной литературе — отправились в один берлинский бордель и переспали с двумя очень высокими длинноногими блондинками. Выйдя оттуда около полуночи, они почувствовали себя настолько довольными, что принялись распевать как малые дети под библейски сильным ливнем. Секс со шлюхами был чем-то радикально новым в их жизни, и они несколько раз закрепили этот опыт в разных европейских городах, и в конце концов он стал их повседневным занятием в городах, где они проживали. Другие, похоже, спали с аспирантками. Они же, боясь влюбиться или, наоборот, разлюбить Нортон, выбрали для себя шлюх.

В Париже Пеллетье находил их в Интернете, всякий раз с прекрасными результатами. В Мадриде Эспиноса отыскивал их в колонке объявлений с содержанием «предлагаем расслабиться…» и так далее в «Эль-Паис», которая хотя бы в этом отношении предоставляла проверенную информацию практического толка — в отличие от своего посвященного культуре приложения, в котором практически ничего не писали про Арчимбольди и где ломали копья герои-португальцы. То же самое можно было сказать и о культурном приложении «АБС».

— Эх, — жаловался Эспиноса в разговорах с Пеллетье, возможно, в поисках хоть какого-то утешения, — всегда-то мы, испанцы, были провинциалами…

— Это правда, — отвечал Пеллетье после двухсекундной паузы на то, чтобы обдумать ответ.

Авантюры со шлюхами, с другой стороны, не остались без последствий.

Пеллетье познакомился с девушкой по имени Ванесса. Та была замужем, и у нее был сын. Иногда она не виделась с ними целыми неделями. Говорила, муж ее просто святой. Были у него и недостатки — например, он был арабом, конкретнее марокканцем, кое в чем слабоватым, но в общем нормальным чуваком, который практически никогда не сердился, а если и сердился, то не впадал, как большинство мужчин, в гнев и не сыпал оскорблениями, а приобретал вид грустный и меланхолический, словно бы пасуя перед кошмарами слишком большого и непонятно устроенного мира. Пеллетье спросил: а твой араб в курсе, что ты шлюха? Ванесса сказала, что да, в курсе, что он это знал, но ему все равно, так как он верил в свободу личности.

— Тогда он твой сутенер, — предположил Пеллетье.

На это Ванесса ответила, что да, вполне возможно, если присмотреться, то да, он ее сутенер, но не такой, как остальные сутенеры, которые требуют от женщин слишком многого. Марокканец же ничего от нее не требовал. Временами, сказала Ванесса, она тоже впадала в обычную свою лень, перманентную слабость и неохоту, и тогда все трое испытывали трудности с деньгами. В такие дни муж довольствовался тем, что у них было, и пытался — с редким успехом — найти себе поденный заработок, который позволил бы им оставаться на плаву. Он — мусульманин и иногда молился лицом к Мекке, но тут было все ясно: он не такой, как остальные мусульмане. Он говорил, что Аллах разрешает все или почти все. А вот если кто сознательно причинит вред ребенку — это нет, это не дозволено. Или вот еще издеваться над ребенком, убить ребенка, бросить ребенка на верную смерть — нет, это запрещено. Все остальное — вещи относительные и в конечном счете — дозволенные.

Однажды, рассказала Ванесса Пеллетье, они поехали в Испанию. Она, ее сын и марокканец. В Барселоне они встретились с младшим братом марокканца, который жил с другой француженкой, толстой и высокой. Марокканец сказал Ванессе, что они музыканты, но на самом деле профессиональные нищие. Никогда больше она не видела марокканца таким счастливым. Тот постоянно смеялся, рассказывал смешные истории и без устали бродил по барселонским районам, доходя до пригородов или забираясь в горы, с которых открывался вид на весь город и великолепие Средиземного моря. Никогда, говорила Ванесса, никогда она не видела человека с такой жизненной силой. Детей-живчиков — да, видела. Немногих, но некоторых встречала. Но среди взрослых — нет, никогда.

Когда Пеллетье спросил Ванессу, от марокканца ли ее сын, та ответила нет, и что-то в тоне ее ответа дало понять, что вопрос показался ей обидным и ранящим, словно бы принижающим ее сына. Тот же был белым, практически светловолосым, и ему исполнилось шесть — если она не ошибалась — лет, когда Ванесса познакомилась с марокканцем. Тогда у меня в жизни был жуткий период, сказала она, не вдаваясь в детали. Появление марокканца трудно было считать Божией милостью. Однако, когда они встретились, у нее, конечно, были трудные времена, но он в буквальном смысле этого слова умирал от голода.

Пеллетье Ванесса понравилась, и они встречались несколько раз. Была она молодая и высокая, с прямым, словно греческим, носом, с надменным взглядом и стальным блеском в глазах. Ее презрение к культуре, в особенности книжной, отдавало, как ни странно, лицейским снобизмом, чем-то, где совпадали невинность и элегантность, чем-то, где концентрировалась, как считал Пеллетье, непорочность в такой степени, что Ванесса могла себе позволить самые дикие высказывания и никто бы этого не вменил ей в вину. Однажды вечером они закончили заниматься любовью, и Пеллетье поднялся, как был, обнаженным с кровати и поискал среди книг роман Арчимбольди. Посомневавшись немного, решился на «Кожаную маску», думая, что Ванесса, если все сложится хорошо, могла бы прочитать ее как роман ужасов, что мрачные страницы книги могли бы привлечь ее. Поначалу она удивилась подарку, а потом расчувствовалась — обычно клиенты дарили ей одежду, обувь или нижнее белье. Она на самом деле очень обрадовалась книге, особенно после того, как Пеллетье объяснил ей, кто такой Арчимбольди и какую роль этот немецкий писатель играет в его жизни.

— Это как если бы ты подарил мне что-то свое, — проговорила Ванесса.

Услышав это, Пеллетье немного смутился: да, с одной стороны, это действительно так: Арчимбольди — это нечто его, его собственное, ибо он, вместе с несколькими другими людьми, предложил новое прочтение творчества немца, прочтение, которое проживет долго, прочтение, такое же амбициозное, как и поэтика Арчимбольди, которое будет теперь сопровождать творчество Арчимбольди долгое время, до тех пор, пока не исчерпает себя или исчерпает себя (но в это Пеллетье не верил) поэтика Арчимбольди, ее способность вызывать эмоции и прозрения; с другой стороны, все было не так: временами, особенно после того как они с Эспиносой перестали летать в Лондон и встречаться с Нортон, творчество Арчимбольди, то есть его романы и рассказы, виделось ему бесформенной и таинственной вербальной массой, массой, совершенно ему чуждой, чем-то, что появлялось и исчезало каким-то непредсказуемым образом, под непонятными предлогами, виделось ему ложной дверью, фальшивым именем убийцы, гостиничной ванной, полной амниотической жидкости, в которой он, Жан-Клод Пеллетье, сведет счеты с жизнью — а почему? Совершенно бесплатно, немного смущенно — словом, почему? Да потому, что — почему бы и нет?

Как он и ожидал, Ванесса не сказала, понравилась ли ей книга. Однажды утром он проводил ее до дома. Она жила в рабочем районе, и иммигрантов там было немало. Они пришли к ней домой, мальчик смотрел телевизор, и Ванесса принялась ругать его: почему, мол, в школу не пошел? Мальчик сказал, у него что-то не то с желудком, и Ванесса тут же приготовила ему травяной отвар. Пеллетье смотрел, как она ходит по кухне. Ванесса излучала колоссальную энергию, девяносто процентов которой уходило в ненужные движения. В квартире царил ужасающий беспорядок — частично из-за сына, частично из-за марокканца, но большею частью из-за самой Ванессы.

Через некоторое время доносившийся из кухни шум (падающие на пол ложки, отправившийся туда же стакан, крики в никуда и безадресные вопросы типа где, черт побери, эта трава для отвара), привлек марокканца. Их друг другу не представили, но они пожали друг другу руки. Муж оказался низеньким и худеньким. Вскоре сын Ванессы станет выше и крупней его. Он носил усы (весьма густые) и постепенно лысел. Поздоровавшись с Пеллетье, который еще толком не проснулся, он уселся на диван и стал смотреть мультфильмы вместе с мальчиком. Когда Ванесса вернулась из кухни, Пеллетье сказал, что ему пора.

— Нет проблем, — бросила она.

Ответ ее показался Пеллетье несколько агрессивным, но затем он припомнил, что Ванесса всегда такая. Мальчик попробовал отвар и сказал, что надо положить сахар, а потом даже не притронулся к исходящей паром чашке, в которой плавали весьма странные и подозрительные, на взгляд Пеллетье, листья.

Этим утром в университете он часто отключался — все думал о Ванессе. Они снова встретились, но в постель не легли (хотя он заплатил ей за секс) и проболтали несколько часов. Прежде чем уснуть, Пеллетье успел сделать несколько выводов: Ванесса была прекрасно подготовлена как в аспекте душевном, так и физическом, к жизни в Средние века. Для нее понятие «современная жизнь» не существовало. Она верила в то, что видела своими глазами, а не в то, что сказали СМИ. Она ничего не принимала на слово и была храброй, хотя, парадоксальным образом, из-за этой храбрости почему-то полагалась, к примеру, на официантов, кондукторов поездов, коллег в трудных ситуациях — и эти люди практически всегда предавали или обманывали ее доверие. Подобные случаи приводили ее в бешенство, и она становилась чудовищно, невообразимо агрессивной. Еще она была злопамятна и хвалилась тем, что всегда говорит все в лицо без обиняков. Еще она считала себя свободной женщиной, и на все у нее находился ответ. То, что она не понимала, ее и не интересовало. Она не думала о будущем, даже о будущем собственного сына, а жила настоящим, которое у нее длилось вечно. Она была красива, но красивой себя не считала. Больше половины ее друзей были иммигрантами из Северной Африки, но она считала иммиграцию опасной для Франции, хотя так и не проголосовала за Ле Пена.

— Шлюх, — сказал Эспиноса тем вечером, когда Пеллетье ему рассказал о Ванессе, — надо трахать, а не психоанализом с ними баловаться.

В противоположность своему другу, Эспиноса не помнил их имен. С одной стороны помещались тела и лица, а с другой, как в вентиляционной шахте, мелькали Лорены, Лолы, Марты, Паулы, Сусанны — имена, у которых не было тела, лица, у которых не было имен.

И он никогда не ходил к одной женщине дважды. Он познакомился с доминиканкой, бразильянкой, тремя андалусийками и одной каталонкой. С первого раза выучился молчаливости, оставаясь для них хорошо одетым чуваком, который платит и показывает, часто жестом, чего хочет, а потом одевается и уходит, словно бы и не было его никогда. Он познакомился с чилийкой, которая рекламировала себя как чилийку, и колумбийкой, которая рекламировала себя как колумбийку — словно бы национальность придавала делу некой извращенной остроты. Он делал это с француженкой, двумя польками, русской, украинкой и еще с немкой. Однажды переспал с мексиканкой, и она оказалась лучшей.

Как всегда, они сняли номер в гостинице, но утром, проснувшись, он не обнаружил мексиканку в постели. Тот день выдался каким-то странным. Словно бы внутри у него что-то переполнилось и лопнуло. Он долго сидел на кровати — голый, поставив ноги на пол, и пытался вспомнить что-то смутное. В душе вдруг обнаружил, что под ягодицей у него что-то есть. Как будто кто-то укусил или поставил пиявку на левую ногу. Синяк остался будь здоров — с кулачок ребенка. Первым делом он подумал на шлюху — может, это она ему засос оставила. Но ничего такого не вспоминалось, в памяти всплывало только, как он лежал на ней, а она перекинула ноги ему через плечи, и еще там были какие-то мутные, непонятные уже слова, и неясно, кто это говорил, он или мексиканка, и, похоже, там еще ругательства проскакивали.

Несколько дней он все еще верил, что забыл ее, но однажды вечером обнаружил, что ищет ее на улицах Мадрида — тех, на которых обычно стояли шлюхи, а еще в Каса-де-Кампо. Однажды вечером ему показалось, что это она, и он пошел за женщиной и тронул ее за плечо. Она обернулась — испанка, это была испанка, и ничем она не походила на мексиканскую проститутку. Другой ночью, во сне, ему показалось, что он вспомнил ее слова. Он прекрасно понимал, что все происходит во сне, что сон этот хорошим не кончится, понимал, что, скорее всего, забудет ее слова, и это, наверное, к лучшему, но все равно решился сделать все возможное, лишь бы вспомнить их по пробуждении. Даже во сне, где небо вращалось, как водоворот в замедленной съемке, он попытался резко проснуться, попытался включить свет, попытался крикнуть — чтобы собственный крик вверг его в бодрствование, однако лампочки в доме, похоже, все перегорели, а вместо крика у него вырвался тихий стон, словно бы девочка или мальчик заплакали, или подвывал какой-то зверь, запертый в далекой комнате.

Проснувшись, он, естественно, все забыл, помнил только, что ему снилась мексиканка, как она стояла посреди плохо освещенного коридора, а он смотрел на нее, и она этого не замечала. Мексиканка вроде как читала что-то на стене — граффити или какие-то непристойности, выведенные фломастером, — она их выговаривала по слогам, словно бы не умела читать молча. Еще несколько дней он продолжал искать ее, а потом устал и переспал с венгеркой, двумя испанками, гамбийкой, сенегалкой и аргентинкой. Больше она ему не снилась, и в конце концов он ее забыл.

Время все лечит, и у него получилось заглушить голос совести, стереть чувство вины за учиненное в Лондоне побоище. И вот однажды Пеллетье и Эспиноса вернулись к работе свеженькие как мытый салат. Стали снова писать статьи и ездить по конференциям с невиданным энтузиазмом, словно бы время, когда они ходили по шлюхам, было эдаким отпуском на борту круизного лайнера. Снова стали часто общаться с Морини, которого сначала решили не информировать о своих авантюрах, а потом нечувствительно забыли. Итальянца они нашли, как всегда, не в здравии и даже в худшем состоянии, чем раньше, но тот оставался по-прежнему открытым к общению, умным и скромным, что значило буквально следующее: преподаватель Туринского университета не задал им ни единого вопроса и не потребовал никаких объяснений. Однажды вечером, к удивлению обоих, Пеллетье заявил Эспиносе, что Морини — он как приз. Приз, который боги присудили им обоим. Подобное утверждение не имело никаких оснований, приводить аргументы было тут занятием рискованным, ибо аргументирующая сторона рисковала раствориться в топях пошлости, но Эспиноса, который думал то же самое, тут же заявил Пеллетье, что тот прав. Жизнь снова им улыбалась. Они съездили на несколько конференций. Насладились новыми блюдами. Читали и позволяли себе быть несерьезными. Все то, что вокруг них раньше застопорилось и скрипело и ржавело, вновь пришло в движение. Жизнь других снова стала видимой, хотя и не так уж отчетливо. Угрызения совести растворились, словно смех весенней ночью. Они снова стали звонить Нортон.

На радостях (они снова вместе!) Пеллетье, Эспиноса и Нортон договорились встретиться в баре, точнее, в крошечном кафетерии (даже не крошечном, а лилипутском: два столика и стойка, за которой плечом к плечу умещается не более четырех клиентов) в какой-то не пойми какой художественной галерее, размером чуть больше, чем этот бар: там выставлялись картины, но также продавались подержанные книги, одежда и обувь, и все это располагалось на перекрестке Хайд и Парк-гейт, совсем недалеко от посольства Голландии — страны, в которой всех троих восхищала приверженность демократическим ценностям.

Там, сказала Нортон, подают лучшие маргариты во всем Лондоне; Пеллетье и Эспиносе было все равно, но они изобразили воодушевление. Естественно, они оказались единственными посетителями, а единственный служащий — или хозяин? — заведения, похоже, либо уснул, либо только что встал с кровати; в противоположность ему Пеллетье и Эспиноса держались молодцом, хотя оба поднялись в семь утра и летели самолетом, который, в довершение всего, опоздал; так вот, оба они, свеженькие и крепкие, были готовы пережить эти лондонские выходные.

Правда, поначалу им было сложно разговаривать. Пеллетье и Эспиноса воспользовались паузой, чтобы рассмотреть Нортон: она, как всегда, была прекрасна и привлекательна. Время от времени ее внимание привлекал хозяин галереи: тот муравьиными шажочками обходил свои владения, снимал с вешалок платья и уносил в заднюю комнатку, из которой выходил с такими же или очень похожими платьями и развешивал их на местах, где висели те, что он унес.

То же молчание, что никак не смущало Пеллетье и Эспиносу, для Нортон оказалось крайне некомфортным — и она принялась быстро и даже немного свирепо рассказывать о своих университетских делах за то время, пока они не виделись. Тема изначально была крайне скучной и быстро себя исчерпала, после чего Нортон пустилась в рассказы о вчерашнем и позавчерашнем дне, а потом и вовсе замолчала. Некоторое время они, улыбаясь как белки, дегустировали свои маргариты, но молчание становилось все более и более неловким, словно бы внутри себя, в этом вербальном междуцарствии, медленно вызревали и теснили и обдирали друг друга слова и мысли, а подобные зрелища и танцы — не то, на что хочется смотреть с удовольствием. Поэтому Эспиноса решил припомнить поездку в Швейцарию: Нортон в ней не участвовала, так что рассказ должен был ее немного развлечь.

Разливаясь соловьем, Эспиноса не позабыл ни о чистеньких городах, ни о реках, которые зазывали своим видом художников, ни о горных склонах, покрытых по весне зеленым ковром. А потом он рассказал о том, как они, трое друзей, уже после завершения конференции, отправились на поезде через засеянные поля в одну деревеньку на полпути между Монтрё и отрогами Бернских Альп; там взяли такси, которое их повезло по зигзагообразной, но прекрасно асфальтированной дорожке к санаторию, пафосно названному в честь политика или финансиста конца XIX века, Клинике Августа Демарра, за чьим в высшей степени достойным именем скрывался весьма цивилизованный и неприметный сумасшедший дом.

Идея отправиться в подобное место посетила не Пеллетье и не Эспиносу, а Морини, он умудрился где-то выяснить, что там живет художник, которого итальянец считал одной из самых неприятных и странных фигур конца XX века. Или нет. Возможно, итальянец ничего такого не говорил. В любом случае, художника того звали Эдвин Джонс и он отрезал себе правую руку — руку, которой писал картины! — забальзамировал и приклеил к холсту с чем-то вроде множественного автопортрета.

— А почему ты мне раньше ничего такого не рассказывал? — перебила его Нортон.

Эспиноса пожал плечами.

— Да нет, я рассказывал, — возразил Пеллетье.

Но через несколько секунд сам понял: нет, и вправду никогда не рассказывал.

Нортон, ко всеобщему изумлению, расхохоталась — а это, надо сказать, за ней почти не водилось — и заказала еще одну маргариту. Некоторое время — точнее, время, которое понадобилось хозяину, который все так же развешивал и снимал платья, чтобы принести им коктейли, все трое провели в молчании. Потом, уступив просьбам Нортон, Эспиносе пришлось продолжить свой рассказ, но это быстро ему наскучило.

— Давай ты дальше рассказывай, — сказал он Пеллетье, — ты же тоже там был.

История Пеллетье начиналась с того места, где трое арчимбольдистов застыли перед решеткой из черного металла на входе в сумасшедший дом имени Августа Демарра, решеткой весьма внушительной, возведенной, дабы приветствовать посетителей или помешать им выйти (или зайти); хотя нет, история Пеллетье началась несколькими секундами ранее, когда он с Эспиносой и Морини в инвалидной коляске замерли у железных врат и железной же ограды, что тянулась и вправо и влево, и там и там теряясь из виду под нависшими над ней кронами старых и хорошо ухоженных деревьев, а Эспиноса подошел к машине, залез по пояс в кабину, расплатился с таксистом за ожидание и договорился, чтобы тот подъехал забрать их через какое-то разумное время. Затем все трое встали лицом к лицу с сумасшедшим домом, который вырисовывался вдалеке, там, где заканчивалась дорога, и виделся он крепостью XV века, но не из-за облика, а из-за ощущения, которое инерция его силуэта вызывала в душе.

Так что же это было за ощущение? Оно… оно было странное. Например, в смотрящего вселялась совершеннейшая уверенность в том, что Американский континент не был открыт, в смысле, уверенность в том, что Американский континент никогда не существовал, что вовсе не препятствовало постоянному экономическому росту, или обычному демографическому росту, или продвижению демократических ценностей в швейцарской республике. В конечном счете, сказал Пеллетье, это одна из этих странных и бесполезных идей, которые забредают в головы во время путешествий, в особенности если путешествие совершенно точно бесполезно для путешествующего, как, например и скорее всего, этот их вояж.

Затем им пришлось пройти через лес всевозможных формальностей и бюрократических препон швейцарского сумасшедшего дома. В конце концов — а надо сказать, за все это время им не попался на глаза ни один страдавший душевной болезнью пациент из тех, что проходили лечение в данном учреждении, — медицинская сестра средних лет с совершенно бесстрастным лицом отвела их к маленькой беседке в садах за клиникой — а надо сказать, сады те были огромны и на них открывался прекрасный вид; впрочем, с точки зрения Пеллетье, который катил инвалидную коляску Морини, то, что деревья произрастали на устремленном вниз склоне холма, совершенно не способствовало излечению души, страдающей серьезным или очень серьезным расстройством.

Однако же павильон, против их ожиданий, оказался вполне уютным: окружали его сосны и розовые кусты, оплетавшие балюстраду, а внутри стояли кресла, словно бы позаимствованные из комфортабельного английского сельского дома, также наличествовали камин, дубовый стол, наполовину пустая этажерка с книгами (в основном на немецком и французском языках, впрочем, попадались и английские издания), офисный стол с компьютером и модемом, турецкий диван, совершенно не гармонировавший с остальной мебелью, санузел с унитазом и раковиной и даже душ с пластиковой занавеской.

— А неплохо они тут живут, — заметил Эспиноса.

Пеллетье же молча подошел к окну и принялся рассматривать открывавшийся за ним пейзаж. У подножия далеких гор он разглядел какой-то город. Видимо, это Монтрё, сказал он сам себе, а может, и деревенька, где они наняли такси. Еще там виднелось озеро — озеро как озеро, без особых примет. Эспиноса подошел к окну и заявил, что те домики вдалеке — точно та деревенька, а не Монтрё. Морини сидел не шевелясь, в своей коляске, сидел и не спускал глаз с двери.

Когда та открылась, он первым увидел его. У Эдвина Джонса были прямые волосы — впрочем, он уже начал лысеть на макушке — и бледная кожа, росту он был невысокого и по-прежнему оставался худым. Под тонким кожаным пиджаком можно было разглядеть серый свитер с высоким воротом. Первым делом Джонс обратил внимание на коляску Морини, которая его приятно удивила: он, видно, не ожидал, что тут может материализоваться подобный предмет. Морини, со своей стороны, не удержался и посмотрел на правую руку художника, точнее, на ее отсутствие; каково же оказалось его удивление, признаться, совсем не приятное, когда он увидел, что из рукава куртки, где должна была зиять пустота, высовывается рука! Да, из пластика, однако сделанная до того искусно, что только терпеливому и заранее осведомленному посетителю стало бы понятно, что это протез.

Следом за Джонсом вошла медсестра, но не та, что привела их сюда, а другая, немного моложе и намного более светловолосая; она присела на один из стульев около окна, вытащила карманную толстенькую книжечку и принялась читать, не обращая вовсе никакого внимания на Джонса и посетителей. Морини представился как филолог из Туринского университета и большой поклонник мистера Джонса, а затем представил своих друзей. Джонс все это время стоял не шевелясь, но протянул руку Эспиносе и Пеллетье, которые осторожно пожали ее, а потом уселся на стул рядом со столом и принялся наблюдать за Морини, словно бы в павильоне никого, кроме них двоих, не было.

Поначалу Джонс предпринял минимальное, едва заметное усилие, чтобы завести беседу. Он спросил, купил ли Морини какое-либо из его произведений. Морини ответил, что нет. А потом добавил, что картины Джонса ему, увы, не по карману. И тут Эспиноса заметил, что книга, которую, не отрываясь, читает медсестра, — антология немецкой литературы XX века. Он пихнул локтем Пеллетье, и тот спросил у медсестры — более, чтобы разбить лед меж ними, нежели из любопытства, — есть ли в этом сборники тексты Бенно фон Арчимбольди. Медсестра сказала, что да, есть. Джонс искоса поглядел на книгу, закрыл глаза и провел ладонью протеза по лицу.

— Это моя книга, — сказал он. — Я дал ей почитать.

— Невероятно, — пробормотал Морини. — Какое совпадение…

— Но я, естественно, ее не читал — не владею немецким.

Тогда Эспиноса спросил, зачем же он тогда купил эту книгу.

— Из-за обложки, — ответил Джонс. — На ней рисунок Ханса Ветте, он хороший художник. Что же до остального, — добавил Джонс, — то речь не о том, чтобы верить или не верить в совпадения. Самый наш мир — одно большое совпадение. У меня был друг, он говорил, что подобный образ мыслей ошибочен. Мой друг говорил, что для того, кто едет в поезде, мир — не случайность, пусть даже поезд проезжал бы через неизвестные путешественнику страны, которые ему больше никогда в жизни не увидеть. Так же не случайность этот мир для того, кто с невероятным трудом в шесть утра поднимается, чтобы идти на работу. У кого нет выбора, тот поднимется и пойдет умножать уже накопленную боль. Боль умножается, говорил мой друг, это факт, и чем сильнее боль, тем меньше случайность.

— Выходит, случайность — она сродни роскоши? — спросил Морини.

В этот момент Эспиноса, который внимательно слушал монолог Джонса, увидел, что Пеллетье стоит рядом с медсестрой, облокотившись на подоконник, а свободной рукой — из учтивости — помогает ей найти страницу с рассказом Арчимбольди. Светловолосая медсестра, сидящая на стуле с книгой на коленях, и Пеллетье, стоящий рядом, — картина эта дышала покоем. В прямоугольнике окна переплетались розы, а за ними зеленели газон и деревья, а вечер уже подплывал тенями между скал, ущелий и одиноких утесов. Тени неприметно расползались по комнате, и появлялись углы, где их прежде не было, на стенах возникали неровной рукой начертанные рисунки и завивались круги, тут же рассеивающиеся безмолвной взрывной волной.

— Случайность — не роскошь. Это другое лицо судьбы и кое-что еще, — сказал Джонс.

— Что же это? — спросил Морини.

— То, что ускользало от зрения моего друга по очень простой и понятой причине. Мой друг (хотя звать его так — слишком смело с моей стороны) верил в человечество и потому верил в порядок, порядок в живописи и порядок слов, ибо живопись ими пишется. Он верил в искупление. Он даже в прогресс, наверное, верил. Случайность же, напротив, — это полная свобода, к которой мы стремимся в силу собственной природы. Случайность не подчиняется законам, а если и подчиняется, то мы этих законов не знаем. Случайность, если вы мне позволите так выразиться, — она как Бог, который открывает себя каждую секунду существования нашей планеты. Бог, непознаваемый, непознаваемо действует в отношении непознаваемых творений. В этом урагане, сминающем все окостенелое, совершается причастие. Причастие случайности, оставляющее следы в мироздании, каковых следов причащаемся мы.

Тогда и только тогда Эспиноса и Пеллетье услышали или прочувствовали неслышимое — вопрос, который тихим голосом задал Морини, наклонившись вперед так, что едва не выпал из инвалидной коляски.

— Зачем вы нанесли себе увечье?

По лицу Морини бежали последние отблески света, пронизывающие парк сумасшедшего дома. Джонс бесстрастно выслушал его. По его виду можно было подумать, что он знал: этот человек в коляске приехал сюда, дабы получить, как ранее все остальные до него, ответ на этот вопрос. Тогда Джонс улыбнулся и задал свой вопрос:

— Вы опубликуете заметки об этой встрече?

— Никоим образом, — ответил Морини.

— Тогда зачем вы меня спрашиваете?

— Я хочу услышать ответ от вас, — прошептал Морини.

Джонс просчитанным — во всяком случае, так показалось Пеллетье — медленным жестом поднял правую руку и поднес ее к лицу застывшего в ожидании Морини.

— Думаете, вы на меня похожи? — спросил Джонс.

— Нет, я же не художник, — ответил Морини.

— Я тоже не художник, — сказал Джонс. — Так что же? Считаете, вы на меня похожи?

Морини повертел головой, и коляска под ним тоже задвигалась. В течение нескольких секунд Джонс наблюдал за ним с улыбкой на тонких бескровных губах.

— А вы как думаете, зачем я это сделал? — спросил он снова.

— Не знаю, честно — не знаю, — проговорил Морини, глядя ему в глаза.

Итальянца и англичанина уже окутал полумрак. Медсестра хотела подняться, чтобы включить свет, но Пеллетье приложил палец к губам и не разрешил ей. Медсестра снова села. На ней были белые ботинки. На Пеллетье и Эспиносе — черные. На Морини — коричневые. На Джоне были белые кроссовки, удобные и для бега на большие расстояния, и для прогулок по мостовым городов. Это было последнее, что увидел Пеллетье, — цвет ботинок, их форма и их неподвижность, а потом ночь погрузила все в холодное альпийское ничто.

— Я скажу, почему я это сделал, — сказал Джонс, и в первый раз за все время жесткое напряжение — плечи расправлены по-военному, спина по стойке смирно — покинуло его тело, и он наклонился, приблизился к Морини и что-то прошептал ему на ухо.

Потом поднялся, подошел к Эспиносе и безупречно пожал ему руку, потом подошел к Пеллетье и проделал то же самое, а потом вышел из павильона, а медсестра покинула комнату вслед за ним.

Включив свет, Эспиноса довел до их сведения — а то вдруг они не поняли, — что Джонс не пожал руку Морини ни в начале, ни в конце встречи. Пеллетье сказал, что он-то как раз заметил. Морини не сказал ничего. А потом пришла та первая медсестра и проводила их к выходу. Пока они шли по парку, она сказала, что такси ждет их у ограды.

Машина отвезла их в Монтрё, где они провели ночь в гостинице «Гельвеция». Все трое чувствовали себя очень усталыми и решили не идти ужинать. Но через пару часов тем не менее Эспиноса позвонил в номер Пеллетье и сказал, что голоден и что собирается пойти прогуляться и заодно посмотреть, может, что-то еще и открыто. Пеллетье сказал, чтобы тот его подождал — пойдем, мол, вместе. Когда они встретились в лобби, Пеллетье спросил, звонил ли он Морини.

— Позвонил, — ответил Эспиноса, — но никто не взял трубку.

Они решили, что итальянец, видимо, уже спит. Тем вечером они вернулись в гостиницу поздно и немного навеселе. Поутру пошли в номер Морини, но не обнаружили его там. Портье сообщил им, что клиент Пьеро Морини закрыл свой счет и покинул гостиницу вчера в полночь (в это время Эспиноса и Пеллетье спокойно ужинали в итальянском ресторане), — так говорит компьютер. В это время он спустился к стойке и попросил вызвать ему такси.

— Он уехал в двенадцать часов ночи? Куда?

Портье по понятным причинам не знал.

Этим утром они обзвонили все больницы Монтрё и окрестностей — Морини туда не поступал. Тогда Пеллетье и Эспиноса сели на поезд до Женевы. Из женевского аэропорта позвонили Морини домой в Турин. Попали на автоответчик, который оба художественно выругали. Потом каждый из них сел на свой самолет.

Едва добравшись до дома, Эспиноса позвонил Пеллетье. Тот уже где-то с час находился у себя дома и сказал: о Морини так ничего и не слышно. Весь день как Эспиноса, так и Пеллетье названивали на номер итальянца и оставляли короткие и с каждым разом все более унылые сообщения на автоответчике. На следующий день они обеспокоились не на шутку и даже подумывали сесть на самолет в Турин и, не найдя Морини, передать это дело в руки правосудия. Однако страх попасть из-за поспешности в дурацкое и смешное положение пересилил, и они никуда не полетели.

Третий день прошел в точности как второй: они звонили Морини, звонили друг другу, взвешивали различные возможности и думали, что можно тут предпринять, взвешивали возможные варианты — как там с психическим здоровьем у Морини? — и признали, что он человек в высшей степени зрелый и здравомыслящий, но так и ничего не предприняли. На четвертый день Пеллетье позвонил прямо в Туринский университет. Трубку взял молодой австриец, временно работавший на немецкой кафедре. Австриец понятия не имел, куда пропал Морини. Тогда Пеллетье попросил к телефону лаборантку. Австриец сообщил ему, что лаборантка вышла позавтракать и пока не вернулась. Пеллетье тут же позвонил Эспиносе и рассказал о звонке, в красках описав подробности. Эспиноса сказал, что теперь его очередь попытать судьбу.

В этот раз к телефону подошел не австриец, а студент кафедры немецкой филологии. Тем не менее немецкий студента был не слишком хорош, поэтому Эспиноса перешел на итальянский. Спросил, вернулась ли лаборантка. Студент ответил, что он сейчас на кафедре один, все ушли завтракать. Эспиноса поинтересовался, в котором часу завтракают служащие Туринского университета и сколько этот завтрак длится. Студент не понял скверный итальянский Эспиносы, и тому пришлось два раза повторить вопрос, причем второй раз он говорил уже на повышенных тонах.

Студент сообщил, что он, к примеру, практически никогда не завтракает, но это ничего не значит, у каждого свои привычки. Понятно, нет?

— Понятно. — Эспиноса уже скрипел зубами от злости. — Но мне необходимо поговорить с кем-нибудь, кто работает на кафедре.

— Поговорите со мной, — предложил студент.

Тогда Эспиноса спросил: а не пропустил ли доктор Морини какие-либо свои занятия?

— Так, дайте подумать, — проговорил студент.

И потом Эспиноса услышал, как кто-то, тот самый студент, шептал «Морини… Морини… Морини…» каким-то чужим, не своим голосом, голосом волшебника, точнее волшебницы, прорицательницы времен Римской империи, голосом, который доносился до него, подобно каплям, сочащимся из базальтового источника, он рос и полнился оглушающим шумом, шумом тысяч голосов, грохотом огромной реки, выходящей из русла, и скрывал в себе некий шифр, в котором сокрыта судьба всех голосов.

— Вчера у него было занятие, но он не пришел, — сказал студент после долгого размышления.

Эспиноса поблагодарил его и повесил трубку. Ранним вечером он еще раз позвонил Морини, а потом Пеллетье на домашний. Ни там, ни там никто не ответил, и ему пришлось удовольствоваться пространным сообщением на автоответчики. Затем он сел и задумался. Однако мысли его немедленно устремились к тому, что произошло, к прошедшему в строгом смысле этого слова, прошедшему, что обманчиво видится как практически настоящее. Он припомнил голос на автоответчике Морини, в смысле, записанный голос самого Морини, который без риторических излишеств, но очень вежливо сообщал, что это номер Пьеро Морини, пожалуйста, оставьте свое сообщение; а голос Пеллетье, вместо того чтобы сказать — это телефон Пеллетье, повторял собственный номер, чтобы никаких сомнений не осталось, а затем просил звонящего сообщить свое имя и номер телефона, все в обмен на неопределенное «я потом вам перезвоню».

Тем вечером Пеллетье позвонил Эспиносе, и они, разогнав с горизонта висевшие там тяжкими тучами предчувствия, пришли к соглашению: пусть пройдет несколько дней, нет причин впадать в глупую панику; надо всегда иметь в виду: Морини, что бы он ни учинил, имеет на это полное право и они не могли и не должны были ставить ему никаких препон. Тем вечером, впервые после возвращения из Швейцарии, они смогли спокойно уснуть.

Следующим утром оба отправились на службу, отдохнув телом и успокоив дух, хотя в одиннадцать, перед тем как отправиться обедать с коллегами, Эспиноса не утерпел и снова позвонил на немецкую кафедру Туринского университета — с тем же нулевым результатом. Позже ему позвонил из Парижа Пеллетье и спросил, имеет ли смысл ввести Нортон в курс дела.

Они взвесили все за и против и решили пока не срывать покров молчания с частной жизни Морини — во всяком случае, пока не узнают что-либо поконкретнее. Два дня спустя, уже почти на автомате, Пеллетье позвонил Морини на домашний, и в этот раз кто-то снял трубку. У Пеллетье вырвались слова удивления — его друг подошел к телефону! Это он! Наконец-то!

— Не может быть! — закричал Пеллетье. — Не может быть, это невозможно!

Голос Морини звучал как обычно. Затем настало время поздравлений, чувства облегчения, радости, что закончился не только скверный, но и совершенно непонятный сон. В середине разговора Пеллетье сказал ему, что ему нужно немедленно позвонить Эспиносе.

— Ты же никуда не уйдешь? — спросил он, прежде чем повесить трубку.

— Куда мне идти, сам-то посуди, — ответил Морини.

Но Пеллетье не стал звонить Эспиносе, а пошел и налил себе стакан виски, а потом двинулся на кухню, потом в ванную, потом в кабинет, везде включая люстры и лампы. И только потом позвонил Эспиносе и рассказал, что обнаружил Морини в здравом уме и трезвой памяти и только что побеседовал с ним по телефону, но сейчас уже не может говорить. Повесив трубку, Пеллетье налил себе еще виски. Спустя полчаса ему позвонил из Мадрида Эспиноса. Действительно, с Морини все в порядке. Сказать, где он пропадал эти дни, он отказался. Сказал, ему нужно отдохнуть. Кое-что для себя понять. Эспиноса не стал донимать его вопросами, но ему показалось, будто Морини что-то скрывает. Но что? Эспиноса даже представить себе не мог…

— На самом деле мы о нем крайне мало знаем, — проговорил Пеллетье, которому уже поперек горла стояли Морини, Эспиноса и телефонные звонки.

— Ты спросил, как он себя чувствует? — поинтересовался Пеллетье.

Эспиноса сказал, что да, и Морини его заверил, что чувствует себя превосходно.

— Что мы здесь можем поделать? Ничего, — сделал вывод Пеллетье, и грусть в его голосе не укрылась от Эспиносы.

Через некоторое время они повесили трубки, Эспиноса взял книгу и попытался читать, но не смог.

Нортон тогда сказала (а владелец или служащий галереи все так же снимал с вешалок и развешивал платья), что те дни, на которые пропал, Морини находился в Лондоне.

— Первые два дня он провел один, даже не позвонил мне ни разу.

Когда я его увидела, он сказал, что ходил по музеям и ездил по незнакомым ему районам, которые смутно напоминали ему рассказы Честертона, но уже ничего не имели с ним общего, хотя тень отца Брауна все еще пребывала в них, скажем, не совсем ортодоксальным образом. Все это Морини рассказал, словно бы пытаясь очистить косточку своих хождений по городу от привнесенной драматической шелухи; однако на самом деле картина виделась иначе: вот он сидит в своем номере круглые сутки, занавески раздвинуты, и он час за часом созерцает открывающийся из окна уродливый ландшафт задних стен зданий и читает. Потом Морини ей позвонил и пригласил на обед.

Естественно, Нортон была весьма рада его слышать и в назначенный час подошла к стойке портье, рядом с которой сидел в своей коляске Морини со свертком на коленях, подобно судну, удерживающемуся на волнах, и терпеливо и совершенно бесстрастно наблюдал за толпами гостей и клиентов, которые носились туда-сюда по лобби, выставляя на всеобщее обозрение множество чемоданов, которые тоже перекатывали то туда, то сюда: перед ним проходили люди с усталыми лицами, в воздухе, подобно метеоритному шлейфу кометы, плыли ароматы духов, коридорные стояли с видом хранящего страшную тайну и оттого взволнованного человека, под глазами у постоянного или замещающего менеджера по приему гостей расплывались синяки, за менеджером вилась парочка помощников, на вид весьма наглых, и наглость эту источали также (беспрестанно хихикая) некоторые девушки, но Морини, по причине душевной щепетильности, предпочитал на такое не смотреть. Нортон подошла, и они отправились в бразильский вегетарианский ресторан в Ноттинг-хилле — Нортон только недавно в нем побывала.

Узнав, что Морини уже два дня как приехал в Лондон, она спросила, какого черта и где его носило и почему, черт побери, он ей не позвонил. Тогда Морини рассказал ей про Честертона, сказал, что ему нужно было проветриться, похвалил городскую инфраструктуру, хорошо приспособленную для инвалидов — полную противоположность Турину, где люди в колясках ежедневно встречали препятствия для передвижения, сказал, что побывал у некоторых букинистов, кое-что купил, но названий не сказал, упомянул о двух визитах в дом Шерлока Холмса — Бейкер-стрит одна из самых любимых его улиц, улица, которая для такого, как он, итальянца среднего возраста, образованного и слабого здоровьем, увлекающегося детективами, — так вот, эта улица — она вне времени или даже дальше, чем время, любовно (хотя точное слово здесь не «любовно», а «филигранно») сохраненная на страницах доктора Ватсона. Потом они пошли к Нортон домой, и там Морини ей вручил купленный для нее подарок — книгу о Брунеллески, с замечательными фотографиями, выполненными фотографами четырех национальностей, заснявшими одни и те же здания великого архитектора Возрождения.

— Это всё интерпретации, — сказал Морини. — Лучший — француз. Меньше всего мне нравится американец. Слишком шикарно. И слишком много рвения — во что бы то ни стало хочется ему открыть Брунеллески. Стать Брунеллески. Немец ничего такой, но вот француз — да, он лучший, как мне кажется, ты мне потом расскажи, что тебе понравилось.

И хотя она никогда не видела эту книгу, отпечатанную на такой прекрасной бумаге и с такой невероятной обложкой, что она уже сама по себе была редкостной жемчужиной, — так вот, Нортон показалось, есть в ней что-то знакомое. На следующий день они встретились перед театром. У Морини было два билета, которые он купил в гостинице, и они посмотрели дурацкую вульгарную комедию и хохотали над ней без устали, причем Нортон смеялась больше, чем Морини, который время от времени не понимал фраз на лондонском жаргоне. Тем вечером они поужинали, и, когда Нортон спросила, что поделывал Морини сегодня до театра, тот признался, что гулял по Кенсингтон-гарденс и Итальянским садам Гайд-парка и просто бесцельно передвигался, — хотя Нортон, неизвестно почему, представляла его тихо сидящим в парке, как он иногда вытягивает шею, пытаясь разглядеть нечто, ускользающее от взора, а в основном сидит с закрытыми глазами, делая вид, что спит. За ужином Нортон объяснила ему то, что он не понял в комедии. Только тогда Морини понял, что комедия оказалась даже пошлей, чем он думал. Тут он сполна оценил актерские работы, и по возвращении в гостиницу, пока снимал с себя одежду, не слезая с коляски перед выключенным телевизором, в котором отражались он и номер, отражались странно, призрачно, как персонажи пьесы, которую благоразумие и страх никогда не позволили бы поставить на сцене, он сделал вывод, что не такая уж дурацкая была эта комедия, хорошая она на самом деле: он посмеялся, актерская игра приличная, кресла удобные, а билеты не то чтоб очень дорогие.

На следующий день он сказал Нортон, что ему пора возвращаться. Та отвезла его в аэропорт. Пока они ждали, Морини самым беззаботным тоном, на который был способен, сказал, что, похоже, теперь он знает, почему Джонс отрезал себе правую руку.

— Какой Джонс? — удивилась Нортон.

— Эдвин Джонс, художник, которого ты мне открыла, — ответил Морини.

— Ах да, Эдвин Джонс, — покивала Нортон. — Так почему?

— Из-за денег, — сказал Морини.

— Из-за денег?

— Он верил в инвестиции, в денежные потоки, что тот, кто не вкладывает, не выигрывает, — вот это всё.

Нортон, судя по выражению лица, надолго задумалась. А потом сказала: а что, возможно.

— Он сделал это из-за денег, — еще раз сказал Морини.

Потом Нортон спросила его (в первый раз за все время), как там Пеллетье с Эспиносой.

— Я бы предпочел, чтобы они не знали о моей поездке сюда, — проговорил Морини.

Нортон ответила ему вопросительным взглядом, но потом сказала: мол, не волнуйся, я сохраню твой секрет. Потом спросила, позвонит ли он ей, как долетит до Турина.

— Конечно, — ответил Морини.

К ним подошла стюардесса, они обменялись парой слов, и через несколько минут та отошла улыбаясь. Очередь пассажиров пришла в движение. Нортон поцеловала Морини в щеку и ушла.

Прежде чем покинуть галерею, они, грустные и задумчивые, столкнулись с хозяином (или служащим?), и тот сообщил, что всё, скоро закрываемся. Перекинув через руку платье из блестящей ткани, он рассказал: дом, частью которого является галерея, принадлежал его бабушке — благородной и прогрессивной даме. После ее смерти дом унаследовали три племянника — теоретически, в равных долях. Но тогда он — один из этих трех племянников — жил на Карибах, где научился не только маргариты смешивать, — словом, занимался продажей информации и шпионажем. Для всех родственников он был все равно что пропавшим без вести. А так, да, как он сам сказал: был я шпионом-хиппи с массой вредных привычек. Вернувшись в Англию, обнаружил, что двое его кузенов заняли весь дом. Тогда он подал на них в суд. Но услуги адвокатов стоили дорого, и в результате он согласился на три комнатки, в которых открыл галерею. Но дело не шло: картины не продавались, секонд-хенд тоже не приносил дохода и мало кто приходил в бар продегустировать маргариту. Этот район слишком пафосный для моих клиентов, сказал владелец, сейчас галереи открывают в обновленных рабочих районах, бары — в традиционных для баров местах, а здешние люди не покупают поношенные вещи. Когда Нортон, Пеллетье и Эспиноса уже поднялись и направились к металлической лесенке, которая вела на улицу, хозяин галереи сказал им, что, словно этого было мало, ему стал являться призрак бабушки. Это признание заинтересовало Нортон и ее спутников.

— Вы прямо ее видели, да? — спросили они. Да, видел, кивнул хозяин галереи. Поначалу слышались только странные шумы, словно вода льется или пузырьки лопаются. Таких шумов он еще не слышал в этом доме, хотя, после того как его разделили на отдельные квартиры и, соответственно, оборудовали, чем положено, санузлы, можно было подобрать рациональное объяснение звуку текущей воды. Правда, раньше он ничего подобного не слышал… А потом начали слышаться стоны и даже вскрики, причем не боли, а удивления и горести: видимо, призрак бабушки бродил по своему дому и не узнавал его — еще бы, ведь его разделили на несколько жилищ поменьше и теперь появились стены там, где она их не помнила, и современная мебель, которая ей наверняка казалось вульгарной, и зеркала висели там, где прежде не было никакого зеркала.

Время от времени подавленный и несчастный хозяин оставался ночевать в магазине. Естественно, страдал он не от шумов и стонов призрака, а от того, что дела шли из рук вон плохо и предприятие могло прогореть. В такие ночи он совершенно отчетливо слышал шаги и стоны бабушки, которая бродила по верхним квартирам, словно бы не понимала, что случилось с миром мертвых и с миром живых. Однажды ночью, заперев входную дверь, он увидел ее отражение в единственном зеркале, которое стояло в углу — старинное викторианское зеркало в полный рост, предназначавшееся для примеряющих одежду дам. Бабушка разглядывала картины на стене, потом переводила взгляд на вешалки, а потом, словно бы этого было мало, на два единственных стола в заведении.

Лицо ее искажал ужас, сказал хозяин. Так что это был первый и последний раз, когда он ее видел, хотя время от времени все равно слышал, как она ходит по квартирам наверху, где она явно могла проходить сквозь стены, которых не было в ее время. Когда Эспиноса спросил его, чем именно он занимался в ту пору, когда жил на Карибах, хозяин грустно улыбнулся и заверил их, что вовсе не безумен, как некоторые могли бы полагать. Да, я был шпионом, сказал он, а что, профессия не хуже любой другой, кто-то описывает имущество, кто-то работает в отделе статистики, а он вот шпионом работал. Рассказ хозяина галереи почему-то вверг всех в печаль.

На одном семинаре в Тулузе они познакомились с Родольфо Алаторре, молодым мексиканцем, среди многих прочих авторов прочитавшим и Арчимбольди. Мексиканец, наслаждавшийся стипендией литератора и пытавшийся, похоже безрезультатно, написать современный роман, ходил там на некоторые лекции и, среди прочего, представил сам себя Нортон и Эспиносе, которые отделались от него без долгих слов, потом он подошел к Пеллетье, который тоже не удостоил его своего царственного внимания: он видел в Алаторре лишь одного из бегающих тут стаями молодых европейских исследователей, занудных и бестолковых, вечно толкущихся вокруг апостолов арчимбольдианства. К стыду своему, Алаторре не знал и слова по-немецки, что мгновенно дисквалифицировало его как собеседника. Семинар в Тулузе, с другой стороны, пользовался успехом у публики и того семейства критиков и исследователей, которые знали друг друга по прошлым конференциям и, по крайней мере на словах, были рады снова встретиться и продолжить дискуссии, — так вот, в этой обстановке мексиканцу было нечего делать, разве что отправиться домой (чего он делать не хотел, потому что домом его была голая комнатушка стипендиата, заваленная книгами и рукописями) или остаться здесь и засесть в уголочке, улыбаясь направо и налево и изо всех сил изображая из себя философичный ум, погруженный в решение важных вопросов, — собственно, чем он и занялся. Эта позиция, или, если угодно, плацдарм, тем не менее позволила ему заметить среди гостей Морини, который, будучи ограничен в перемещениях, сидел в своей коляске и рассеянно отвечал на приветствия, то есть виделся Алаторре (или на самом деле был) таким же чужим на этом празднике жизни. Через некоторое время после того, как Алаторре представился Морини, мексиканец и итальянец уже бродили по Тулузе.

Сначала они говорили об Альфонсо Рейесе, которого Морини неплохо знал, а потом о Сор Хуане, о которой написал незабываемую книгу Морино, тот самый Морино, который был так похож на Морини, особенно в тех местах, где рецензировались кулинарные рецепты мексиканской монахини. Затем они заговорили о романе Алаторре, том самом, что он хотел написать, и единственном романе, который у него написать получилось, о жизни молодого мексиканца в Тулузе, о зимних днях, коротких, но почему-то нескончаемых, о немногих французских друзьях (библиотекарша, еще один стипендиат, эквадорец по происхождению, с которым он встречался от случая к случаю, парень в баре, чьи представления о Мексике казались Алаторре наполовину дикими, наполовину обидными), о друзьях, которых он оставил в столице и которым каждый день писал длинные электронные письма на единственные темы: меланхолия и как продвигается роман.

Один из его столичных друзей, сказал Алаторре самым невинным тоном и с едва замаскированным хвастовством, столь характерным для литераторов нижнего звена, сообщил, что когда-то совсем недавно встречался с Арчимбольди.

Поначалу Морини, дотоле особо не обращавший внимания на своего спутника и разрешавший тому возить себя по местам, которые Алаторре посчитал достойными интереса (кстати, все это были места не туристические, но действительно интересные, словно подлинным призванием Алаторре была не литература, а работа туристическим гидом), подумал, что мексиканец, который, ко всему прочему, прочитал только два романа Арчимбольди, хвастался, или он неправильно его понял, или тот не знал, что Арчимбольди никогда никому не показывается на глаза.

Одним словом, Алаторре рассказал, если вкратце, вот такую историю: его друг, эссеист и романист и поэт по имени Альмендро, чувак за сорок и все эти годы известный своим друзьям по кличке Свинья, в полночь проснулся от телефонного звонка. Свинья, поговорив пару минут на немецком, оделся, сел в машину и поехал в гостиницу неподалеку от аэропорта Мехико. Хотя в этот час уже не было пробок, он приехал в гостиницу только в начале второго. В лобби его уже поджидали портье и полицейский. Свинья показал свое удостоверение высокопоставленного чиновника и поднялся вместе с полицейским в номер на четвертом этаже. Там их ждали еще двое полицейских и пожилой немец, который сидел на постели, растрепанный, босой, в серой футболке и джинсах — словно приход полицейского его неожиданно разбудил. Видимо, немец, подумалось Свинье, спал одетым. Один из полицейских смотрел в телевизор. Другой курил, прислонившись к стене. Полицейский, который привел Свинью, выключил телевизор и приказал следовать за ним. Полицейский у стены потребовал объяснить, что происходит, но полицейский, который пришел со Свиньей, приказал тому закрыть рот. Прежде чем копы покинули номер, Свинья спросил на немецком, не украли ли чего. Старик сказал, что нет. Им были нужны деньги, но они ничего не украли.

— Это хорошо, — сказал Свинья по-немецки, — похоже, у нас тут обстановка понемногу улучшается.

Потом спросил полицейских, из какого они участка, и разрешил им уйти. Когда те ушли, Свинья сел рядом с телевизором и сказал, что ему очень жаль. Старик-немец молча поднялся с постели и пошел в туалет. Он был просто гигант, написал Свинья Алаторре. Под два метра чувак. Ну или метр девяносто. В любом случае — огромный и представительный. Когда старик вышел из туалета, Свинья заметил, что теперь на нем ботинки, и спросил, не хочется ли ему выйти прогуляться по городу или чего-нибудь выпить.

— Если вы хотите спать, — добавил он, — так и скажите. И я мгновенно уйду.

— У меня завтра рейс в семь утра, — сказал старик.

Свинья посмотрел на часы — было уже начало третьего ночи, и он не нашелся что сказать. Он, как и Алаторре, практически ничего из прозы старика не читал — переводы его книг на испанский публиковались в Испании и в Мексику попадали с опозданием. Три месяца назад, когда он был главредом одного издательства (до того как превратился в одного из руководителей по культурной части при новом правительстве), он попытался напечатать «Берлинские трущобы», но права уже выкупило одно барселонское издательство. Еще Свинью интересовало: откуда у старика его номер телефона? Уже сам факт, что он задал себе вопрос, вопрос, на который не собирался давать никакого ответа, сделал его счастливым, наполнил радостью, которая до определенной степени оправдывала его существование как личности и как писателя.

— Можем выходить, — сказал он. — Я готов.

Старик набросил поверх серой футболки кожаную куртку и последовал за ним. Свинья отвел его на площадь Гарибальди. Они дошли до места: народу было немного, бóльшая часть туристов уже разошлась по гостиницам и на площади оставались пьяницы и гуляки, люди, идущие ужинать, и музыканты-марьячи, живо обсуждавшие последний футбольный матч. По выходящим на площадь переулкам скользили тени, которые время от времени замирали и внимательно их рассматривали. Свинья пощупал пистолет — он носил его со времени, как получил работу в правительстве. Они вошли в бар, и Свинья заказал такос со свининой-карнитас. Старик пил текилу, а он удовольствовался пивом. Пока старик ел, Свинья размышлял над переменами в своей жизни. Меньше чем десять лет назад попробовал бы он зайти в этот бар и заговорить на немецком с высоченным стариканом-иностранцем — тут же бы обругали или почувствовали, по самым странным причинам, себя оскорбленными. Драку Свинья мог бы предотвратить, попросив прощения, или объяснив ситуацию, или проставившись текилой. А сейчас к нему никто не лез, словно бы пистолет под рубашкой или высокая должность в правительстве облекали ореолом святости, который бандиты и пьяницы чуяли издалека. Сраные трусливые ублюдки — вот они кто. Учуют его — и сразу в штаны наложат. Потом Свинья принялся размышлять о Вольтере (так почему о Вольтере, уроды поганые?) и потом задумался на тему, которая давно не давала ему покоя: а не попроситься ли ему в Европу послом, ну или на худой конец культурным атташе; хотя с его-то связями должность посла — самое меньшее, что они могли бы ему предложить. А печально то, что в посольстве у него будет только одна зарплата — зарплата посла. Пока немец ел, Свинья думал, уехать ли ему из Мексики, взвешивая все за и против. Среди «за» числилась, без сомнения, возможность вернуться к писательству. Соблазнительная идея, не правда ли: живешь в Италии и где-то рядом, сезон то в Риме проведешь, то в Тоскане, пишешь себе эссе о Пиранези и его воображаемых тюрьмах, думаешь: а вот мексиканские тюрьмы — их архитектор не вдохновлялся чертежами итальянца, однако посмотрите на их иконографию и культурный пласт — вот где Пиранези-то, безусловно, наследил. А вот среди «против» фигурировала, безусловно, необходимость пребывать далеко от власти. А быть далеко от власти — дело дрянь: это он очень рано понял, еще до того, как эту самую власть получил в руки, руководя издательством, которое хотело опубликовать Арчимбольди.

— Послушайте, — тут же сказал он. — А разве про вас не говорили, что, мол, вас никто не видел?

Старик посмотрел на него и вежливо улыбнулся.

Тем же самым вечером, после того, как Пеллетье, Эспиноса и Нортон снова выслушали от Алаторре историю встречи с немцем, они позвонили Альмендро, в смысле Свинье, — тот с удовольствием пересказал Эспиносе то, что в общих чертах уже рассказал им Алаторре. Между Алаторре и Свиньей установились отношения, чем-то похожие на связь учителя и ученика, или старшего брата с младшим братом; на самом деле это Свинья раздобыл для Алаторре стажировку со стипендией в Тулузе — отсюда видно, насколько он ценил братика: в его власти было одарить самыми престижными стипендиями в самых элегантных местах, не говоря уж о должности культурного атташе где-нибудь в Афинах или Каракасе, а что, вроде как ничего особенного, но Алаторре бы и за это был премного благодарен — хотя, по правде, в Тулузе ему было тоже неплохо. А вот в будущем, уверял себя он, Свинья станет пощедрее. Альмендро, со своей стороны, еще не исполнилось и пятидесяти лет, но творчество его за пределами Мехико пребывало в невероятном, невообразимом забвении. Зато в пределах Мехико, а также, скажем откровенно, в некоторых американских университетах, кое-кому его имя было знакомо, причем слишком знакомо. Вот как этот Арчимбольди — если поверить, что старик немец не пошутил над ними и это действительно был Арчимбольди, — раздобыл его телефон? Свинья полагал, что телефон дала немецкая издательница, госпожа Бубис. Эспиноса не без удивления спросил, знакома ли ему эта именитая дама.

— Естественно! — ответил Свинья. — Мы были на празднике в Берлине, устроили там культурное родео с немецкими издателями. Там-то нас и представили.

«Культурное родео — это, мать его, что такое?» — нацарапал Эспиноса на бумажке, которую увидели все, но только Алаторре, коему, собственно, она и была адресована, сумел расшифровать написанное.

— Я, наверное, дал ему визитку, — донесся из Мехико голос Свиньи.

— А что, у тебя на визитке — личный телефон, что ли?

— Ну да, — подтвердил Свинья. — Видно, я дал ему мою визитку А, потому что на визитке Б только телефон офиса. А на визитке С — только номер моей секретарши.

— Понятно, — сказал Эспиноса, набираясь терпения.

— А на визитке D вообще ничего нет, на белом фоне имя — и всё, — сказал, посмеиваясь, Свинья.

— Так-так, — сказал Эспиноса. — Только ваше имя.

— Точно, — подтвердил Свинья. — Имя — и все. Ни номера телефона, ни рода деятельности, ни адреса, понимаете?

— Понимаю, — сказал Эспиноса.

— А госпоже Бубис я, естественно, вручил визитку А.

— А она дала ее Арчимбольди, — покивал Эспиноса.

— Точно, — сказал Свинья.

Свинья расстался со стариком немцем около пяти утра. Поев (старик был голоден и заказал еще такос и еще текилы, пока Свинья прятал как страус голову в раздумья о меланхолии и власти), они отправились прогуляться по Сокало, посмотрели площадь и ацтекские древности, прораставшие из земли словно кусты сирени из бесплодной почвы; как там выразился Свинья, «каменные цветы среди других каменных цветов», беспорядок, который годился лишь на то, чтобы произвести еще бóльший беспорядок, добавил Свинья, пока они с немцем бродили по улочкам Сокало, пришли на площадь Санто-Доминго, где днем под арками галереи устраивались со своими печатными машинками писцы, составлявшие многоразличные письма, прошения и обращения к властям или в суды. Потом отправились посмотреть Ангела независимости на бульваре Пасео-де-Реформа, но той ночью Ангел не подсвечивался, и Свинье пришлось, наворачивая круги по площади, объяснять все это немцу, который смотрел вверх из открытого окна машины.

В пять утра они вернулись в гостиницу. Свинья ждал старика в лобби, покуривая сигарету. Вскоре тот вышел из лифта с одним чемоданом и в той же серой футболке и джинсах. Ведущие в аэропорт проспекты были пусты, и Свинья несколько раз проскочил на красный. Еще он хотел подыскать какую-нибудь тему для разговора, но тщетно. Пока они ели, он уже спросил, бывал ли старик раньше в Мексике, и тот ответил, что нет, — странное дело, обычно европейские писатели любили сюда приезжать. Но старик сказал: «Я здесь в первый раз». В аэропорт ехали многие, так что движение замедлилось. Они заехали в паркинг, старик хотел уже попрощаться, но Свинья настоял на том, чтобы пойти с ним.

— Дайте мне чемодан, — сказал он.

Чемодан катился на колесиках и практически ничего не весил. Старик летел из Мехико в Эрмосильо.

— Эрмосильо? — заинтересовался Эспиноса. — Где это?

— В штате Сонора, — ответил Свинья. — Это столица Соноры, северо-восток Мексики, рядом с границей с Соединенными Штатами.

— А чем вы собираетесь заняться в Соноре? — спросил Свинья.

Старик замялся, словно потерял дар речи.

— Я еду, чтобы узнать получше, — наконец сказал он.

Впрочем, тут Свинья не был уверен. Не сказал ли старик «научиться», а не «узнать»?

— Что узнать? Эрмосильо? — удивился Свинья.

— Нет, Санта-Тереса, — сказал старик. — Вы там бывали?

— Нет, — ответил Свинья, — я пару раз был в Эрмосильо, лекции по литературе читал… Это давно было. А в Санта-Тереса никогда не был.

— Думаю, это большой город, — сказал старик.

— Большой, да, — кивнул Свинья. — Там фабрики — и много проблем. Не очень-то красивое место.

Свинья показал свое удостоверение и довел старика до выхода на посадку. А перед тем как проститься, дал ему визитку. Визитку А.

— Если возникнут проблемы, звоните, — сказал он.

— Большое спасибо, — ответил старик.

Потом они пожали друг другу руки и разошлись. Больше они друг друга не видели.

Они никому ничего не рассказали. Почему? Решили, что молчание — не предательство, они просто действовали с должной осторожностью и благоразумием, каких требовало дело. Они быстро поняли: лучше не обольщаться ложными надеждами. Борчмайер говорил, что в том году имя Арчимбольди снова прозвучало в числе кандидатов на Нобеля по литературе. Впрочем, за год до того его имя тоже называли в числе тех, кому светил выигрыш в этой лотерее. Вот они, ложные надежды. Дитер Хеллфилд рассказывал, что какой-то член шведской академии — или его секретарь — связался с издательницей прощупать почву: мол, как автор отнесется к премии и что будет делать, когда ее получит? А что может сказать человек, которому за восемьдесят? Зачем человеку за восемьдесят, одинокому, ни жены, ни детей, ни узнаваемого лица, — короче, зачем такому человеку Нобелевская премия? И госпожа Бубис ответила: ему будет очень приятно. Наверное, она ни с кем даже не посоветовалась — видимо, думала только о продажах, которые в таком случае увеличатся. Так что же, выходит, баронессу волновала судьба книг, проданных и непроданных, осевших на складах издательства «Бубис» в Гамбурге? Нет, конечно же, нет. Так говорил Дитер Хеллфилд. Баронессе было уже за девяносто, и складские остатки ее абсолютно не волновали. Она много путешествовала: Милан, Париж, Франкфурт. Время от времени ее можно было увидеть беседующей с госпожой Селлерио у стенда «Бубиса» на Франкфуртской книжной ярмарке. Или в немецком посольстве в Москве, где она, облаченная в костюм от Шанель и с двумя местными поэтами под локоток, со знанием дела рассуждала о творчестве Булгакова и о красоте (несравненной!) русских рек осенью, перед зимними морозами. Иногда, сказал Пеллетье, кажется, что госпожа Бубис начисто забыла о существовании Арчимбольди. Вот это у нас в Мексике в порядке вещей, заметил молодой Алаторре. Так или иначе, говорил Шварц, все это вполне возможно — Арчимбольди в числе фаворитов нобелевской гонки. Возможно, шведским академикам захотелось перемен. А тут у нас как раз ветеран, дезертир с полей Второй мировой войны, который так и продолжает скрываться — эдакое напоминание Европе о конвульсиях ее недавней истории. Автор —левый, которого уважают даже ситуационисты[6]. Человек, не пытаю-

щийся примирить непримиримое, как сейчас модно. Представь, сказал Пеллетье, Арчимбольди получает Нобеля, и тут появляемся мы с Арчимбольди под ручку.

Они не стали задаваться вопросом, что Арчимбольди понадобилось в Мексике. Действительно, а зачем человеку за восемьдесят ехать в страну, в которой он ни разу не бывал? Внезапно проснувшийся интерес? Необходимость лично увидеть описываемое в книге? Это вряд ли, решили они — по ряду причин. Например, все четверо думали, что новых книг Арчимбольди больше не будет.

Они не сказали этого вслух, однако все четверо решили, что тут и разгадывать-то нечего: Арчимбольди приехал в Мексику как турист — как делали многие немцы и другие европейцы преклонного возраста. Однако объяснение все равно выглядело неудовлетворительным. Они представили себе: вот старый пруссак-мизантроп просыпается, и тут раз — а он уже сумасшедший. Они долго взвешивали за и против — уж не старческая ли у него деменция? Гипотезу, впрочем, отвергли и решили держаться рассказа Свиньи. Но… а вдруг Арчимбольди бежал? А если Арчимбольди вдруг обнаружил еще одну причину, чтобы скрываться?

Поначалу Нортон была категорически против поисков Арчимбольди. Вот представьте, возвращаются они в Европу с Арчимбольди под ручку — и на кого они похожи? Правильно, на похитителей! Естественно, никто даже и не думал о том, чтобы выкрасть писателя. Более того, никто даже не хотел закидать его вопросами. Эспиноса просто хотел его увидеть. Пеллетье удовлетворился бы ответом на вопрос: из чьей кожи была сшита маска из одноименного романа? Морини бы хотелось просто увидеть несколько фотографий писателя на фоне сонорских пейзажей.

Алаторре никто не спросил, но он бы удовлетворился дружбой по переписке с Пеллетье, Эспиносой, Морини и Нортон и, пожалуй, если это не в тягость, возможностью время от времени видеться с ними в их родных городах. Только Нортон упрямо не соглашалась ни на что. Но в конце концов и она решилась ехать. Дитер Хеллфилд сказал: «Арчимбольди живет в Греции. Либо там, либо он уже умер. Также есть третья опция: автор, которого мы знаем как Арчимбольди, на самом деле — госпожа Бубис».

— Да, да! — воскликнули четверо наших друзей. — Госпожа Бубис!

В последний момент Морини решил не ехать: мол, слабое здоровье тому причиной. А вот Марсель Швоб — а он был тоже весьма хрупкого здоровья — в гораздо более трудных условиях отправился в 1901 году к могиле Стивенсона на одном из тихоокеанских островов. Путешествие Швоба было долгим: сначала на «Виль-де-ла-Сиутат», потом на «Полинезьенн», а затем на «Манапури». В январе 1902 года он заболел воспалением легких и едва не умер. Швоб путешествовал со своим слугой, китайцем по имени Тин, и тот вовсе не переносил качку. Или его укачивало только в шторм?.. Так или иначе, все время плавания их то качало, то укачивало. Однажды Швоб лежал на своей кровати в каюте, готовясь отдать Богу душу, и вдруг почувствовал, как кто-то прилег на кровать рядом с ним. Обернувшись, он увидел своего восточного слугу, кожа которого была зелена как молодой салат. Только тогда он понял, в какую передрягу всех втянул с этим путешествием. Преодолев все трудности, он наконец-то добрался до Самоа, но к могиле Стивенсона… не пошел. С одной стороны, он все еще был очень болен, а с другой — зачем приходить на могилу человека, который не умер? Стивенсон — кстати, этим озарением он был обязан своему путешествию — жил в нем.

Морини восхищался Швобом (на самом деле, даже не восхищался — нежно любил) и поначалу подумал, что эту поездку в Сонору что-то роднило (несмотря на разницу в масштабе затеи) с тем путешествием французского писателя, а также с английским писателем, чью могилу хотел навестить французский писатель; однако, вернувшись в Турин, Морини понял, что ехать не может. Он позвонил друзьям и соврал, что врач категорически воспретил ему нагрузки такого рода. Пеллетье и Эспиноса приняли его объяснения и пообещали, что будут регулярно звонить и держать его в курсе относительно успехов в поисках, которые на этот раз всенепременно будут.

С Нортон все вышло по-другому. Морини и ей сказал, что не сможет поехать. Что ему запретил доктор. Что будет писать им каждый день. Даже рассмеялся и позволил себе рассказать глупый анекдот, который Нортон не поняла. Это был итальянский анекдот: летят в самолете итальянец, француз и англичанин, а парашютов всего два. Нортон решила, что это политический анекдот. На самом же деле это был детский анекдот, хотя итальянец в самолете (у которого сначала ломался один двигатель, потом второй, а потом самолет кувыркался в воздухе через нос) походил — во всяком случае, в исполнении Морини — на Берлускони. На самом же деле Нортон практически не открывала рот: в трубке слышалось лишь ее «ага, ага, ага». Потом она пожелала Морини спокойной ночи, и английский ее был до невозможности сладостен — а может, просто Морини так показалось, — а затем положила трубку.

Нортон по каким-то своим причинам восприняла отказ Морини ехать с ними как оскорбление. С тех пор они больше не говорили по телефону. Морини мог бы, конечно, позвонить, но на свой манер и до того, как его друзья занялись поисками Арчимбольди, он, подобно Швобу на Самоа, уже отправился в путешествие, путешествие не к месту погребения смельчака, а к смирению — а такого опыта у Морини еще не было, ибо это было не то смирение, которое обычно называют смирением, и не было оно ни терпеливостью, ни уступчивостью, а походило более на спокойную мягкость, на скромность, удивительную и непонятную, и в этом состоянии он то и дело проливал слезы безо всякого повода, а его собственный образ, то, как Морини воспринимал Морини, постепенно, но неуклонно растворялся, подобно реке, которая пересыхает, или дереву, что пылает на горизонте и само не знает, что горит.

Пеллетье, Эспиноса и Нортон вылетели из Парижа в Мехико, где их уже ждал Свинья. Они провели ночь в гостинице и следующим утром вылетели в Эрмосильо. Свинья был не в курсе всех перипетий их дела, но безмерно обрадовался возможности оказаться полезным столь знаменитым профессорам из европейских университетов; единственно, гости, к его безмерному разочарованию, отказались прочитать какую-либо лекцию в Изящных Искусствах, Университете или Колехьо Мехикано.

Вечером того дня, что они провели в Мехико, Эспиноса и Пеллетье отправились со Свиньей в гостиницу, где ночевал Арчимбольди. Портье без возражений дал им возможность покопаться в компьютере. Свинья прошелся мышкой по именам, что возникали на светящемся экране: вот те, кто в день знакомства с Арчимбольди заселился в гостиницу. Пеллетье подметил, что у Свиньи грязь под ногтями, и понял, почему его так прозвали.

— Вот оно, — сказал Свинья. — Это он.

Пеллетье и Эспиноса посмотрели, что там с человеком, на которого показал мексиканец. Ханс Райтер. Одна ночь. Оплата наличными. Карточкой не пользовался, мини-баром тоже. Потом все трое вернулись обратно в гостиницу, хотя Свинья предлагал им пойти в какое-нибудь местечко с хорошей мексиканской кухней. Эспиноса и Пеллетье отказались.

А Нортон тем временем сидела в номере. Спать не хотелось, но она выключила свет, только экран телевизора светился и еле-еле слышалось его бормотание. В открытые окна номера вползало какое-то негромкое жужжание, словно бы где-то, за много километров отсюда, в районе окружной дороги, эвакуировали население. Она решила, что жужжит телевизор, и выключила его. Опершись на подоконник, оглядела город: море трепещущих огоньков, простирающееся к югу. Если высунуться из окна как следует, жужжания не слышно. Холодало, и это было приятное ощущение.

У входа в гостиницу двое портье спорили с постояльцем и таксистом. Постоялец был пьян. Один портье поддерживал его за плечо, другой выслушивал претензии таксиста, который, судя по жестикуляции, горячился все сильнее и сильнее. И тут перед гостиницей остановилась машина, и из нее вышли Эспиноса, Пеллетье и тот мексиканец. Глядя из своего окна, Нортон не могла бы поручиться, что это ее друзья. Так или иначе, даже если это были они, то все трое выглядели изменившимися: походка стала другая, гораздо мужественнее — если это вообще возможно, слово «мужественность», примененное к походке, Нортон посчитала чудовищным: бред какой-то, чушь и глупость. Мексиканец отдал ключи от машины одному из портье, а затем все трое вошли в гостиницу. Портье с ключами сел в машину Свиньи, и таксист принялся орать на портье, который поддерживал пьяного. Судя по всему, таксист требовал доплаты, а пьяный клиент отеля не хотел платить. Из своего окна Нортон не видела подробностей, но, похоже, клиент был американцем. На нем была белая рубашка, не заправленная в парусиновые брюки цвета капучино или кофейного коктейля. Возраст его трудно было угадать. Тут вернулся второй портье, и таксист отступил на два шага и что-то им сказал.

Выглядел он, по мнению Нортон, угрожающе. Тогда один из портье, тот, что поддерживал пьяного гостя, прыгнул и вцепился таксисту в шею. От неожиданности тот сумел лишь отшатнуться, но портье уже было не стряхнуть. В заволоченном черными тучами смога небе мелькнули огни самолета. Нортон вскинула взгляд — что такое? В воздухе снова послышалось жужжание, словно бы к гостинице слетались тысячи пчел. Поначалу в голове у нее мелькнуло: террористы-смертники? Крушение? У входа в гостиницу двое портье били таксиста, который уже упал на землю. Били ногами, но без энтузиазма: пять-шесть пинков — и пауза. Видимо, они хотели дать таксисту возможность убраться отсюда или что-то сказать, но тот, перегнувшись пополам, продолжал орать и на чем свет стоит костерить их, и тогда портье снова принимались за дело.

Самолет в черном небе немного снизился, так что Нортон, казалось, могла разглядеть приникнувшие к иллюминаторам лица ждущих посадки пассажиров. Тут лайнер развернулся и снова набрал высоту и через несколько секунд исчез в черном брюхе тучи. Красные и голубые хвостовые огни мигнули и исчезли из виду. Тогда она снова посмотрела вниз: один из администраторов вышел на улицу и утаскивал, как тащат раненых, пьяного гостя, а двое портье волокли таксиста — но не к его машине, а к подземному паркингу.

Нортон подумала спуститься в бар, но в конце концов решила закрыть окно и лечь спать. Жужжание продолжалось, и она решила, что это шумит кондиционер.

— У нас тут между таксистами и портье война идет, — пояснил Свинья. — Необъявленная, то потише, то погорячее, с кризисами и перемириями…

— И что теперь будет? — спросил Эспиноса.

Они сидели в баре гостиницы, рядом с огромным, выходящим на улицу окном. Воздух снаружи тек водой, черной как гагат, хотелось положить ладонь на его хребет и погладить.

— Портье объяснят таксисту что к чему, и он еще не скоро сюда вернется, — пояснил Свинья. — Это все из-за чаевых.

Потом Свинья вынул электронную записную книжку с адресами, и они записали в свои органайзеры телефон ректора Университета Санта-Тереса.

— Я с ним сегодня поговорил, — сказал Свинья. — И попросил, чтобы вам оказали всемерную поддержку.

— А кто вытащит отсюда таксиста? — поинтересовался Пеллетье.

— На своих ногах выйдет, — отмахнулся Свинья. — Его отпинают по полной программе в паркинге, а потом выльют пару ведер холодной воды, чтоб очнулся, в машину свою залез и более сюда не совался.

— А если портье и таксисты воюют, то что делать клиентам, когда нужно такси вызвать? — спросил Эспиноса.

— А, в этом случае в гостинице звонят в компанию такси по заказу, те таксисты ни с кем не ссорятся, — ответил Свинья.

Когда они вышли проводить его, из паркинга, хромая, показался таксист. На лице у него не было синяков, а одежда не казалась мокрой.

— Видимо, договорились они, — сообщил Свинья.

— Договорились?

— Ну да. С портье. Деньги, — пояснил Свинья. — Он им денег, наверное, дал.

Пеллетье и Эспиноса на секунду подумали, что Свинья сядет в такси — то как раз стояло в нескольких метрах от них, с противоположной стороны улицы, и выглядело невероятно запущенным; но Свинья кивнул одному из портье — мол, выгоняй мою машину.

На следующий день они вылетели в Эрмосильо, позвонив ректору Университета Санта-Тереса из аэропорта. А потом взяли напрокат машину и отправились в путь к границе. Выйдя из аэропорта, все трое отметили невероятную яркость света Соноры. Словно бы свет изливался в Тихий океан по огромной дуге. Под этим светом очень хотелось есть, хотя, думала Нортон — возможно, подводя итог, — хотелось еще и вытерпеть это чувство голода до конца.

Они въехали в Санта-Тереса с юга, и город показался им огромным цыганским табором или лагерем беженцев, готовых сняться с места по первому сигналу. Они сняли три номера на четвертом этаже отеля «Мехико». Номера казались одинаковыми, однако разнились в некоторых деталях интерьера. Так, в номере Эспиносы висело большое полотно с изображением пустыни и отряда всадников — с левой стороны, все одеты в бежевые рубашки, как солдаты или члены клуба верховой езды. В номере Нортон было два зеркала вместо одного. Первое висело рядом с дверью, как в остальных номерах, а второе — на дальней стене, рядом с выходящим на улицу окном, так что можно было, приняв определенную позу, отразиться в обоих зеркалах сразу. В номере Пеллетье они обнаружили, что от унитаза отбит кусок. С первого взгляда незаметно, однако, когда поднимаешь крышку, этот отсутствующий кусок бросался в глаза, да так резко, словно собака над ухом гавкнула. «Какого черта это не починили?» — подумал Пеллетье. Нортон никогда еще не видела столь увечного унитаза. Отбитый край длиной сантиметров двадцать. Под белым слоем фарфора что-то красное, похожее на глину для кирпичей и намазанное глиной печенье. Отбитый кусок имел форму полумесяца. Казалось, его откололи ударом молотка. Или кто-то поднял с пола человека и ударил его со всей силой головой об унитаз, вдруг подумалось Нортон.

Ректор Университета Санта-Тереса показался им человеком любезным и робким. Был он высокий, с легким загаром, словно каждый день подолгу гулял за городом. Он пригласил их на чашку кофе и терпеливо выслушал объяснения, притворяясь, что ему это очень интересно. Потом провел гостей по университету, показывая, какому факультету какое здание принадлежит. Когда Пеллетье решил сменить тему и заговорил про особый свет в Соноре, ректор тут же завел длинные речи про закаты в пустыне и о нескольких художниках — о которых они слыхом не слыхивали — что переехали в Сонору или в соседнюю Аризону.

По возвращении в ректорат он снова угостил их кофе и спросил, в какой гостинице они остановились. Они сказали в какой, и он записал название отеля на бумажке, которую положил в верхний карман пиджака, а потом пригласил их отужинать в его доме. Немного погодя они откланялись. А по дороге из ректората к паркингу увидели стайку студентов, юношей и девушек, которые шли по газону как раз в тот момент, когда включили поливалки. Студенты закричали от неожиданности и бросились бежать прочь.

Прежде чем вернуться в гостиницу, все трое осмотрели город. Он показался таким хаотичным, что они рассмеялись. Оказалось, до этого момента они пребывали в дурном расположении духа. Они осматривались и расспрашивали жителей — такова была их основная стратегия. Вернувшись в гостиницу, вдруг обнаружили, что окружающая среда перестала быть враждебной — впрочем, «враждебная» — это не то слово, это была среда, язык которой они отказывались понимать, среда, существовавшая параллельно с ними, а они могли лишь навязать себя ей — повысить голос, заспорить, а этого им вовсе не хотелось.

В гостинице их ожидала записка Аугусто Герра, декана филологического факультета. В ней декан обращался к своим «коллегам» Эспиносе, Пеллетье и Нортон. «Дорогие коллеги» — так и написал, безо всякой иронии. Глядя на это, они засмеялись еще веселее, но тут же расстроились: дурацкое слово каким-то образом наводило бетонные мосты между Европой и этим скотоводческим захолустьем. «Словно слушаешь, как ребенок плачет», — сказала Нортон. Еще в записке Аугусто Герра желал им как можно лучше провести время в городе и писал о некоем преподавателе Амальфитано, «нашем эксперте по творчеству Бенно фон Арчимбольди», который обязательно приедет к ним в гостиницу в этот же самый день, чтобы оказать всемерную помощь. На прощание декан украсил свое послание весьма поэтической фразой: «пустыня — сад окаменевший».

В ожидании эксперта по Арчимбольди они решили никуда не уходить из гостиницы — это решение, похоже, разделяла с ними группа американцев: все трое посматривали в огромные окна гостиничного бара и видели, что туристы неуклонно накачиваются алкоголем на террасе, украшенной самыми разными кактусами, некоторые из них достигали трех метров в высоту. Время от времени какой-нибудь турист вставал из-за стола, подходил к балюстраде, заросшей полусухими растениями, и смотрел в сторону проспекта. Потом, изрядно покачиваясь, возвращался к своим приятелям и приятельницам, и все тут же начинали хохотать, словно бы услышали какой-то сальный, но все равно смешной анекдот. Молодежи среди них не наблюдалось, впрочем, стариков тоже — группа состояла исключительно из людей за сорок и за пятьдесят, и все они, похоже, сегодня вечером должны были лететь домой, в Соединенные Штаты. Понемногу терраса гостиницы стала заполняться, и вот уже не осталось ни одного пустого столика. Ночь постепенно наползала с востока, и в колонках заиграла музыка — первые ноты песни Вилли Нельсона.

Один из набравшихся узнал ее и торжествующе заорал. А потом встал. Эспиноса, Пеллетье и Нортон подумали, что американец сейчас пустится в пляс, однако он подошел к ограде террасы, вытянул шею, посмотрел вверх, посмотрел вниз, а потом вдруг успокоился и сел рядом с женой и своими друзьями. «Тронутые какие-то типы, — пробормотали Эспиноса и Пеллетье. А Нортон, наоборот, подумала: тут явно происходит что-то не то, причем и на проспекте, и на террасе, и в номерах гостиницы, и даже во всем Мехико с этими нереальными таксистами и портье, — а может и нет, но человеку рациональному не за что здесь зацепиться, и все это странно, странно настолько, что она не может понять, что происходит, и эти странности — они в Европе тоже присутствовали, начиная с аэропорта в Париже, где они встретились втроем, а может, и еще раньше, когда Морини отказался ехать с ними или вот когда они познакомились с несколько противным молодым человеком в Тулузе, ну или даже с Дитером Хеллфилдом и его неожиданными новостями об Арчимбольди. Да, с Арчимбольди тоже все странно: и с тем, что он пишет, и с ней тоже — тут присутствует что-то неопознанное, как будто внезапные порывы ветра что-то до нее доносят, — и с тем, как она читает, описывает и интерпретирует творчество Арчимбольди.

— Ты попросил, чтобы они тебе унитаз починили? — спросил Эспиноса.

— Да, сказал, пусть что-нибудь придумают. Правда, администратор предложил мне поменять номер. Хотели поселить меня в третий. А я им сказал, мне и тут хорошо, и я хочу остаться в своей комнате, а они пусть чинят унитаз после того, как я съеду. Хочу быть поближе к вам, — улыбаясь, заключил Пеллетье.

Об Амальфитано исследователи составили не слишком хорошее мнение — в полном соответствии с впечатлением от города: хотя чего тут ждать от ничем не примечательного места, вот только город этот, расползшийся по сторонам посреди пустыни, можно было рассмотреть как нечто типичное, полное местного колорита, как дополнительное доказательство того, как богата человеческая натура, даже слишком богата; между тем Амальфитано в первую очередь напоминал уцелевшего в кораблекрушении человека, кое-как одетого, несуществующего преподавателя несуществующего университета, рядового солдата после проигранной битвы с варварами, или, если выражаться не столь патетически, того, кем он действительно являлся — страдающим меланхолией преподавателем философии, что отправился попастись на собственном поле, оседлав капризного и инфантильного зверя, который в один присест заглотил бы Хайдеггера целиком, если бы Хайдеггеру не повезло родиться на американо-мексиканской границе. Эспиноса и Пеллетье видели в нем неудачника, неудачника еще и потому, что он в свое время жил и преподавал в Европе, а теперь вот хотел произвести впечатление человека толстокожего, но его тут же выдавала трогательная, присущая ему мягкость. А вот Нортон, наоборот, увидела в нем человека грустного, стремительно угасающего, которому совершенно не сдались прогулки по этому городу.

Той ночью все трое отправились спать довольно рано. Пеллетье снился разбитый унитаз. Приглушенный шум разбудил его, и он, как был голым, встал и заметил, что из-под двери ванной льется свет. Кто-то его там включил. Поначалу он думал, что это Нортон или даже Эспиноса, но, подойдя, понял — не они. Пеллетье открыл дверь ванной — никого. На полу — большие пятна крови. К ванне и шторке присохла какая-то масса, поначалу показавшаяся ему глиной или рвотой, — но нет, это было дерьмо. Его тошнило от вида дерьма, настолько, что кровь на полу уже не казалась страшной. В этой точке сюжета он и проснулся.

Эспиносе снилась картина с изображением пустыни. Во сне он приподнимался и садился в кровати и оттуда, словно в телевизоре полтора на полтора метра, рассматривал застывшую и полную света пустыню, желтое сияние солнца, которое слепило глаза, фигуры всадников, чьи движения — что у людей, что у лошадей — едва угадывались, словно бы они находились в другом, не нашем мире, где скорость не такая — скорость, которая на вкус Эспиносы была медлительностью, хотя он понимал, что именно благодаря этой медлительности стоящий перед картиной человек не сходил с ума. А еще до него доносились голоса. Эспиноса их слушал. Но голоса трудно было расслышать, и поначалу это были отдельные звуки, короткие стоны, метеоритами падающие в пустыню и в защищенное пространство гостиничного номера и сна. Отдельные слова он, кстати, разобрал. Быстрота, спешка, скорость, легкость. Слова продирались сквозь разреженный воздух картины, словно вирусы через мертвую плоть. «Наша культура, — сказал кто-то. — Наша свобода». Слово это — «свобода» — прозвучало как щелчок хлыста в пустой аудитории. Проснулся Эспиноса весь в поту.

Во сне Нортон видела себя отраженной в обоих зеркалах. Одно перед ней, второе за спиной. Стояла она, немного наклонившись в сторону. Хотела идти вперед? Отступить? Трудно было понять. В комнате задержался скудный мягкий свет — прямо как вечером в Англии. Ни одна лампа не горела. В зеркалах Нортон отражалась принаряженной: сшитый на заказ серый костюм и, надо же (она очень редко надевала эту вещь), серая шляпка, какие можно было увидеть в модных журналах пятидесятых годов. Возможно, она также надела туфли на каблуке, черные, хотя в зеркале они не отражались. Неподвижность ее тела наводила на мысли о бесполезности и беззащитности, а еще Нортон спрашивала себя, чего, собственно, ждет и почему не уходит, какого сообщения ей не хватает, чтобы выйти из поля зрения обоих зеркал, открыть дверь и исчезнуть. Может, она услышала какой-то шум в коридоре? А может, кто-то пытался открыть ее дверь? Какой-нибудь заблудившийся гость…

Служащий, кто-то, кого прислал администратор, уборщица? Тем не менее вокруг стояла полная тишина, и чувствовалось в ней что-то от спокойствия, от долгого молчания, какое предшествует наступлению ночи. Вдруг Нортон поняла, что женщина в зеркале — это не она. Ею овладел страх, но и любопытство тоже — и она застыла, наблюдая с крайней внимательностью за фигурой в зеркале. «Объективно говоря, — сказала она себе, — та женщина — она же один в один со мной, и с чего бы это мне предполагать, что это не так. Это я». А потом она присмотрелась к шее: вот вена, набухшая, словно вот-вот лопнет, идет от уха и теряется за лопаткой. Странная такая вена, выглядит как нарисованная. И тут Нортон подумала: «Надо уходить отсюда». И обвела взглядом комнату, пытаясь отыскать, где стояла другая женщина, но тщетно. Чтобы отразиться в обоих зеркалах, та должна была стоять между входным коридорчиком и собственно комнатой. Но там ее не было. А вот в зеркалах она изменилась. У женщины совсем тихонько, но шевелилась шея. «А ведь я тоже отражаюсь в зеркалах, — сказала себе Нортон. — И если она продолжит движение, в конце концов мы окажемся друг против друга. Увидим наши лица». Нортон сжала руки в кулаки — надо подождать. Женщина в зеркале тоже сжала кулаки, накрепко, словно бы сверхчеловеческим усилием. Свет в комнате поменял цвет и окрасился пепельным. Нортон показалось, что там, на улице, где-то вспыхнул пожар. Ее бросило в пот. Она опустила голову и закрыла глаза. Потом снова посмотрелась в зеркала: та вспухшая вена на шее увеличилась и теперь уже угадывался профиль женщины. «Нужно бежать отсюда, — подумала Нортон. И еще: — А где же Жан-Клод и Мануэль?» Потом подумала о Морини, но увидела лишь пустую инвалидную коляску, а за ней — огромный непролазный зеленый в черноту лес, в котором через некоторое время узнала Гайд-парк. Когда она открыла глаза, взгляд женщины в зеркале и ее взгляд пересеклись в какой-то неопределенной точке комнаты. У другой были такие же, как у Нортон, глаза. Скулы, губы, лоб, нос. Нортон расплакалась или ей показалось, что расплакалась. От горя или от страха. Она абсолютно такая же, как я, только мертвая. Женщина улыбнулась уголком рта, а потом, практически без перехода, лицо ее исказил страх. Вздрогнув, Нортон обернулась, но за спиной никого и ничего не было — только стена номера. Женщина снова улыбнулась ей. В этот раз она выглядела не испуганной, а безмерно печальной. А потом снова улыбнулась, и в лице ее проглянула горькая тоска, а потом с него и вовсе изгладилось всякое выражение, а потом оно стало беспокойным, а затем смиренным, а потом на нем отразились по очереди все чувства человека безумного, и она так продолжала улыбаться, в то время как Нортон, к которой вернулось хладнокровие, вытащила блокнотик и быстро записывала все, что происходило, словно бы в этих заметках была зашифрована ее судьба и доля счастья, отпущенного на земле, и так она писала, пока не проснулась.

Когда Амальфитано сказал им, что в 1974 году перевел для одного аргентинского издательства «Неограниченную розу», литературоведы переменили к нему свое отношение. Им захотелось узнать, где он учил немецкий, как познакомился с творчеством Арчимбольди, какие еще книги его авторства читал и какое составил о них мнение. Амальфитано ответил, что немецкий выучил в Чили, в Колехьо-Алеман, куда ходил сызмальства; а в пятнадцать лет перешел, по причинам, не имеющим отношения к делу, в обычную школу. Первый раз познакомился с книгами Арчимбольди где-то лет в двадцать и тогда прочитал на немецком то, что выдавали на дом в библиотеке Сантьяго: «Неограниченную розу», «Кожаную маску» и «Реки Европы». В библиотеке нашел только три эти книги, а еще Bifurcaria bifurcata, но ее начал, но не смог прочитать. Фонды этой обычной библиотеки обогатились частной коллекцией одного немецкого сеньора, который собрал целую библиотеку на немецком и незадолго до смерти передал ее во владение товариществу жителей квартала Ньюньоа в Сантьяго.

Естественно, Амальфитано составил себе хорошее мнение об Арчимбольди, впрочем, это его мнение и близко не походило на обожание, с каким литературоведы относились к немецким авторам. Амальфитано, к примеру, считал одинаково талантливыми Гюнтера Грасса и Арно Шмидта. Когда литературоведы поинтересовались, кто первым, он или издатели, захотел перевести «Неограниченную розу», Амальфитано сказал, что, кажется, это издатели из того аргентинского издательства вышли на него. В то время он переводил все что придется, а еще и подрабатывал корректором оттисков. Издание, насколько он знал, было пиратское, хотя решил он так гораздо позже и не мог подтвердить свое предположение.

Когда литературоведы, уже значительно смягчившись в отношении своего гида, спросили, что он делал в 1974 году в Аргентине, Амальфитано посмотрел на них, посмотрел в свою маргариту и сообщил тоном, в котором читалось «сколько можно повторять одно и то же»: в 1974 году он уехал в Аргентину, так как был вынужден покинуть родную землю из-за государственного переворота в Чили. Потом попросил прощения за излишне пафосную фразу. «Все приклеивается», — сказал он, но литературоведы не придали ровно никакого значения этой последней фразе.

— Эмиграция — это, наверно, очень тяжело, — понимающе кивнув, сказала Нортон.

— На самом деле, — отозвался Амальфитано, — сейчас я на это смотрю как на вполне естественное явление: эмиграция на свой лад обнуляет судьбу. Или то, что обычно называют судьбой.

— Но ведь изгнание, — вмешался Пеллетье, — это же неустроенность, разрыв привычных связей и прыжок в неизвестность, и все это переживаешь не по разу. Как тут совершить что-нибудь важное? Трудно ведь…

— Вот в этом и заключается, — ответил Амальфитано, — обнуление судьбы. Еще раз прошу прощения.

Следующим утром они обнаружили Амальфитано в холле гостиницы. Если бы не чилийский преподаватель, они бы точно поделились подробностями своих ночных кошмаров, и кто знает, что еще там могло выплыть на поверхность. Но Амальфитано приехал, и все четверо пошли завтракать и планировать день. Они сидели и рассматривали одна за другой все возможности. Во-первых, было ясно: Арчимбольди не приходил в университет. По крайней мере, он точно не посетил филологический факультет. В Санта-Тереса не было немецкого консульства, так что любые движения в эту сторону можно с чистой совестью прекратить. Они спросили у Амальфитано, сколько в городе гостиниц. Тот ответил, что не знает, но может это уточнить сразу после завтрака.

— Каким образом? — удивился Эспиноса.

— Спрошу у администратора, — ответил Амальфитано. — У них должен быть полный список гостиниц и мотелей в городе и окрестностях.

— Точно, — кивнули Пеллетье и Нортон.

За завтраком они вернулись к главному вопросу: зачем, почему Арчимбольди приехал сюда? Тут Амальфитано наконец узнал, что никто и никогда не встречался с Арчимбольди лично. Это ему показалось — он и сам не понимал почему — смешным, и он спросил: зачем искать Арчимбольди, если совершенно ясно — тот не хочет, чтобы с ним встречались. «Ну мы же творчество его изучаем», — ответили литературоведы. Ведь он умирает, и несправедливо, чтобы лучший немецкий писатель XX века отошел в мир иной, так и не поговорив с теми, кто лучше всех понимал его творчество. «Потому что мы хотим уговорить его вернуться в Европу», — сказали они.

— Я думал, — ответил Амальфитано, — что лучший немецкий писатель этого века — Кафка.

Критики тут же уточнили: хорошо, пусть будет лучший немецкий писатель послевоенного периода или лучший немецкий писатель второй половины XX века.

— А вы читали Петера Хандке? — поинтересовался Амальфитано. — А Томаса Бернхарда?

— Ага-а-а! — вскричали критики.

И до самого конца завтрака беспощадно атаковали Амальфитано, пока тот не превратился в кого-то вроде Перикильо Сарньенто[7], паршивого попугая, вспоротого от горла до паха и без единого перышка.

У стойки администратора им выдали список городских гостиниц. Амальфитано предложил обзванивать их из университета, раз уж у них сложились отличные отношения с Герра, точнее, вот так: Герра испытывал к литературоведам глубокое, прямо до дрожи, благоговение, впрочем, несвободное от тщеславия и кокетства; правда, тут нужно было бы добавить: за кокетством и благоговением скрывалась хитрость — благорасположение Герры возникло не на пустом месте — такова была воля ректора Негрете, — и Амальфитано прекрасно понимал, что к чему: Герра хотел выжать все, что можно, из приезда сиятельных ученых из Европы, и его можно было понять: будущее сокрыто, и никто не знает наверняка, когда жизненный путь извернется и в каких дотоле незнакомых местах окажется идущий по нему. Но литературоведы отказались от приглашения позвонить из университета и воспользовались телефонами в номерах, записав расходы на свой счет в гостинице.

Чтобы выиграть время, Эспиноса и Нортон звонили из номера Эспиносы, а Амальфитано и Пеллетье — из номера француза. Спустя час результаты обзвона оказались более чем плачевны. Нигде, ни в какой гостинице не останавливался никакой Ханс Райтер. По прошествии двух часов они решили временно прекратить расспросы и спуститься в бар чего-нибудь выпить. Осталось прозвонить лишь несколько гостиниц в городе и некоторые мотели в пригородах. Просмотрев список внимательно, Амальфитано сказал им, что большая часть мотелей в нем — замаскированные бордели, и сложно вообразить, что немецкий турист отправится в такое место.

— Мы ищем не немецкого туриста, а Арчимбольди, — ответил Эспиноса.

— Согласен, — кивнул Амальфитано и действительно вообразил Арчимбольди в мотеле.

— Вопрос, — заметила Нортон, — в том, зачем в этот город приехал Арчимбольди.

Потом они заспорили и в конце концов пришли к выводу, и Амальфитано тоже с этим согласился, что Арчимбольди мог приехать в Санта-Тереса повидаться с другом или собрать материал для будущего романа. Или для того и другого вместе. Пеллетье склонялся к тому, что Арчимбольди все-таки приехал к другу.

— К старому другу, — предположил он. — Тоже немцу.

— Немцу, которого он давно не видел. С конца Второй мировой войны, — сказал Эспиноса.

— Армейский друг, Арчимбольди дорожил им, а тот исчез после войны или даже до ее конца, — заметила Нортон.

— И да, этот друг в курсе, что Арчимбольди — это Ханс Райтер, — сказал Эспиноса.

— Необязательно, может, этот друг понятия не имеет, что Арчимбольди и Ханс Райтер — один и тот же человек, он знает лишь Райтера и знает, как с ним связаться, — вот и все, — возразила Нортон.

— Но это не так уж и легко, — вздохнул Пеллетье.

— Нет, не легко, потому что подразумевается, что Райтер, с тех пор как виделся последний раз с другом, скажем в 1945 году, не поменял адреса, — заметил Амальфитано.

— Статистика говорит нам, что все немцы, родившиеся в 1920 году, меняли место жительства хотя бы раз в жизни, — сказал Пеллетье.

— Так что, может, этот друг не сам с ним связался, а наоборот — Арчимбольди связался со своим другом, — предположил Эспиноса.

— Другом или подругой, — сказала Нортон.

— Мне кажется, что это скорее друг, чем подруга, — сказал Пеллетье.

— А может, ни друг, ни подруга тут ни при чем, а мы тут на ощупь бредем и ничего толком не знаем, — пожал плечами Эспиноса.

— Но тогда… зачем-то ведь Арчимбольди сюда приехал? — задалась вопросом Нортон.

— Это точно друг, причем близкий, иначе Арчимбольди не отправился бы в такое долгое путешествие! — сказал Пеллетье.

— А если мы ошиблись? А если Альмендро наврал? Или что-то перепутал? Или ему наврали? — спросила Нортон.

— Какой Альмендро? Эктор Энрике Альмендро? — заинтересовался Амальфитано.

— Да, он, вы знакомы? — спросил Эспиноса.

— Лично нет, но я бы не слишком доверял его свидетельству, — сказал Амальфитано.

— Почему? — удивилась Нортон.

— Ну… это такой типичный мексиканский интеллектуал. Для него главное — выжить, — ответил Амальфитано.

— Разве не все латиноамериканские интеллектуалы озабочены тем же самым? — возразил Пеллетье.

— Я бы это сформулировал по-другому. Есть, к примеру, люди, которым интереснее писать…

— А можно поподробнее? — спросил Эспиноса.

— Да не знаю я, как это лучше объяснить, — отмахнулся Амальфитано. — Отношения наших интеллектуалов с властью — долгая история. Нет, конечно, не все они такие. Есть заметные исключения. Также не могу сказать, что те, кто сдаются, делают это с дурными намерениями. Даже более того: не думаю, что они сдаются, в смысле совсем сдаются, в полном смысле этого слова. Это, скажем, у них работа такая. Но работают-то они на государство. В Европе интеллектуалы трудятся в издательствах или газетах, или их содержат жены, или у них родители хорошо устроены в жизни и выплачивают им ежемесячное содержание, или они рабочие или преступники и честно живут на доход от своего труда. А вот в Мексике, и думаю, что это релевантно для всей Латинской Америки, кроме Аргентины, интеллектуалы работают на государство. Так было при Революционной институциональной партии у власти, так остается и с Партией национального действия. Интеллектуал, со своей стороны, может быть пламенным защитником государства, а может критиковать его. Государству все равно. Государство его питает и молча наблюдает за ним. Зачем же государству эта огромная когорта большей частью бесполезных писателей? А вот зачем. С их помощью оно изгоняет демонов, меняет или, по крайней мере, пытается повлиять на время. Забрасывает слой за слоем извести в яму, про которую никто не знает, есть она или нет. Естественно, это не всегда так. Интеллектуал может работать в университете или, что гораздо лучше, отправиться работать в американский университет (чьи литературные кафедры столь же плохи, как мексиканские), но это не гарантирует, что когда-нибудь ночью перед рассветом ему не позвонят и от имени государства не предложат работу получше, поденежнее, — нечто, что интеллектуал полагает причитающимся ему по праву, ибо интеллектуалы всегда полагают, что заслуживают большего. Таким образом государство, скажем так, купирует мексиканским писателям ушки. Они сразу сходят с ума. Некоторые бросаются переводить японскую поэзию, не зная японского, а другие, уже не стесняясь, пьют горькую. Альмендро, чтобы далеко не ходить, делает и то и другое. Литература в Мексике — это детский сад, ясли, вечно дошкольное учреждение — не знаю, поймете ли вы меня. Климат тут чудесный, дни солнечные, выходишь из дому и садишься в парке, открываешь книжку Валери (наверное, это самый популярный у мексиканских писателей автор), а потом идешь к друзьям поболтать. А вот тень твоя уже за тобой не идет. В какой-то момент она просто тихо покидает тебя. Ты делаешь вид, что ничего не заметил, но ты же заметил, правда? — твоя сраная тень уже не идет за тобой, но хорошо, это же можно объяснить самыми разными причинами: положением солнца на небосводе, потемнением, что солнечный удар вызывает в непокрытой голове, количеством потребленного алкоголя, движением подземных танков атакующей боли, страхом того, что может произойти, первыми признаками болезни, раненым самолюбием, желанием быть пунктуальным хоть раз в жизни. Но очевидно одно: тень исчезает и ты — моментально! — об этом забываешь. А на самом деле ты на сцене у самой рампы, а в глубине — зев огромной трубы или даже шахты или входа в шахту громадных размеров. Или, скажем, пещеры. Но можем и сказать, что шахты. Из зева шахты доносятся непонятные шумы. Звукоподражания, фонемы яростные, или соблазнительные, или соблазнительно-яростные, или, возможно, просто бормотания и шепотки и стоны. Вот только никто не видит, в полном смысле слова «видеть», вход в шахту. Осветительное оборудование, игра света и теней, манипуляции со временем скрывают от зрителя очертания этого громадного зева. На самом деле только зрители, которые сидят ближе всего к рампе, прямо у оркестровой ямы, могут рассмотреть сквозь густую камуфляжную сеть контуры чего-то, не те самые контуры, но, по крайней мере, контуры чего-то. Другие зрители не видят ничего дальше сцены у рампы и, можно честно сказать, не заинтересованы что-то там видеть. Со своей стороны, интеллектуалы без тени всегда развернуты к сцене спиной, и потому — если у них нет глаз на затылке — они и не могут ничего увидеть. Они слышат только шумы, что вырываются из глубин шахты. И переводят их или толкуют, или воссоздают. Получается у них, честно говоря, очень плохо. Они балуются риторикой там, где слышат ураган, пытаются быть красноречивыми там, где бушует безоглядная ярость, стараются попасть в размер там, где стоит бесполезная оглушающая тишина. Они издают беспомощное «пи-пи», «гав-гав», «мяу-мяу», потому что не способны вообразить животное колоссальных размеров — или отсутствие такого зверя. А вот декорации, в которых они работают, — о да, они очень красивые, очень продуманные, кокетливые, но с течением времени их размеры всё сокращаются. Хотя нет, они уменьшаются, но декорации остаются декорациями. Просто с каждым представлением они уменьшаются в размере, и партер уменьшается в площади, и зрителей, естественно, с каждым разом все меньше. Рядом с этими декорациями, что логично, стоят другие. Это новые сцены, которые возвели с течением времени. Есть, например, сцена для живописи, огромная, и зрителей там немного, но все они, как бы это сказать, весьма элегантны. А вот сцена кино и телевидения. У них огромная аудитория, там всегда полно зрителей, а сцена увеличивается каждый год в хорошем темпе. Время от времени актеры со сцены интеллектуалов переходят, как приглашенные гости, на сцену телевидения. Вход в шахту зияет так же, как и везде, просто тут немного поменяли перспективу, камуфляж сделали поплотнее и, как это ни парадоксально, пропитали его странноватым юмором, который тем не менее смердит. У этого юмористического камуфляжа, естественно, может быть много толкований, но все они в конце концов сводятся, для большего удобства публики или коллективного зрения публики, к двум. Время от времени интеллектуалы устраиваются у рампы телевизионной сцены и более ее уже не покидают. Из зева шахты по-прежнему доносятся рычания и ворчанья, и интеллектуалы продолжают неверно толковать их. На самом деле они — в теории, хозяева языка — даже не способны обогатить его. Их лучшие реплики — заимствования из речи зрителей, что сидят в первом ряду. Этих зрителей обычно называют флагеллантами. Они больны и время от времени изобретают жуткие слова, и их уровень смертности крайне высок. Когда заканчивается рабочая неделя, театры закрываются, а зевы шахт прихлопывают большими стальными плитами. Интеллектуалы расходятся. Луна полна, и ночной воздух свеж настолько, что его хочется есть ложкой. В некоторых заведениях слышатся песни, их обрывки долетают до улицы. Иногда интеллектуал сбивается с дороги и проникает в одно из таких заведений и пьет мескаль. Тогда он задумывается: а что, если однажды и он… Но нет. Ничего он не думает. Просто пьет и поет. Время от времени кто-то думает, что видит легендарного немецкого писателя. На самом деле он видит лишь тень, время от времени он видит собственную тень, которая возвращается домой каждую ночь, — иначе вдруг интеллектуал лопнет или повесится в подъезде. Но он клянется, что видел именно немецкого писателя, и в этом убеждении зашифрованы его собственное счастье, его порядок, его головокружение и смысл его попойки. Следующее утро встречает хорошей погодой. Солнце искрит, но не обжигает. Из дома можно спокойно выходить, волоча за собой тень, и присесть в парке и прочитать несколько страниц Валери. И так до самого конца.

— Я ничего не поняла, — заявила Нортон.

— На самом деле я наговорил глупостей, — отозвался Амальфитано.

Потом они обзвонили оставшиеся гостиницы и мотели и нигде не нашли Арчимбольди среди постояльцев. В течение нескольких часов они думали, что Амальфитано прав, что сообщение Альмендро — не более чем плод его подогретых алкоголем фантазий, и что поездка Арчимбольди в Мексику существовала единственно в извилистых закоулках головы Свиньи. Остаток дня они провели за чтением и выпивкой, и никто из троих не пожелал выбраться из гостиницы.

Тем вечером Нортон, просматривая свою электронную почту на гостиничном компьютере, увидела письмо от Морини. В нем Морини писал о погоде, словно ему больше нечего было сказать, о секущем дожде, который пошел в Турине около восьми вечера и не затихал до часу ночи, и он желал Нортон от всего сердца лучшей погоды на севере Мексики, где, как он думал, дождь не шел никогда и только ночью, только в пустыне, становилось холодно. Этой же ночью, ответив на несколько писем (но не на то, что прислал Морини), Нортон поднялась к себе в номер, причесалась, почистила зубы, нанесла на лицо увлажняющий крем, некоторое время посидела на кровати, уперев ноги в пол, — думала. А потом вышла в коридор и постучала в дверь Пеллетье, а потом в дверь Эспиносы и, не произнеся ни слова, отвела их в свой номер, где занималась с ними обоими любовью до пяти утра, в каковой час литературоведы по указанию Нортон разошлись по номерам, где мгновенно погрузились в глубокий сон, который сбежал от Нортон — та немного разгладила простыни, выключила весь свет в комнате, но так и не смогла сомкнуть глаз.

Она думала о Морини, точнее, увидела Морини, как он сидит в инвалидной коляске перед окном своей туринской квартиры, где Нортон ни разу не была, как он оглядывает улицу и фасады соседних домов и смотрит, смотрит, как идет дождь. Здания напротив были серого цвета. Внизу темнела широкая улица, проспект, по которому не ехала ни одна машина, с высаженными через каждые двадцать метров рахитичными деревцами — глупая шутка мэра или городского архитектора, не иначе. Небо донельзя походило на одеяло, укрытое другим одеялом, в свою очередь укрытым еще более толстым и влажным одеялом. Окно, из которого смотрел на улицу Морини, было большим, такие обычно ведут на балкон: более узкое, чем широкое, и, да, очень вытянутое в высоту. И чистое, настолько чистое, что казалось: стекло, по которому стекали капли дождя, прозрачно до хрустальности. Деревянная рама окна была выкрашена в белый цвет. В комнате горел свет. Паркет блестел, на стеллажах в безупречном порядке выстроились книги, на стенах висело несколько картин, отобранных с идеальным вкусом. Ковров не было, а мебель — диван черной кожи и два кресла белой кожи — не мешала коляске передвигаться в комнате. За полуоткрытой двойной дверью темнел коридор.

А что же сказать о самом Морини? Он сидел в коляске с несчастным видом, словно бы все его бросили, и созерцание ночного дождя и спящих домов было максимумом, на который он мог надеяться. Время от времени он клал обе руки на подлокотники коляски, иногда подпирал голову рукой. Джинсы казались слишком широкими для его неподвижных, тонких, как у агонизирующего подростка, ног. На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом, а на запястье болтались на слишком свободном ремешке часы. На ногах были не туфли, а очень старые кроссовки из черной ткани — они блестели как дождливая ночь. Удобная домашняя одежда, и, судя по виду Морини, скорее всего, он не собирался на следующий день идти на работу — ну или планировал прийти туда попозже.

По ту сторону оконного стекла шел дождь — ровно так, как он описывал в письме, наискось, и его усталость, покой и одиночество казались чем-то смертельно сельским, словно бы телом и душой он без единой жалобы предался бессоннице.

На следующий день они пошли на ярмарку мастеров, изначально задуманную как место, где жители окрестностей Санта-Тереса могли бы продавать и обменивать свои товары, куда съезжались бы мастера и крестьяне из ближайших селений, нагрузив тачки и навьючив ослов, — да что там ближайших, на ярмарке ждали торговцев скотом из Ногалес и Висенте Герреро, перекупщиков лошадей из Агуа-Прьета и Кананеа, а сейчас она существовала исключительно ради американских туристов из Феникса, которые приезжали автобусом или вереницей из трех-четырех машин и уезжали из города вечером того же дня. Литературоведам, впрочем, рынок понравился, и хотя изначально они ничего не планировали покупать, в конце концов Пеллетье приобрел по смехотворной цене глиняную статуэтку человека, сидящего на камне с газетой в руках. У человека были светлые волосы, а на лбу намечались крохотные дьявольские рожки. Эспиноса же купил индейский ковер у девушки, что стояла за лотком с коврами и пончо. На самом деле ковер не то чтобы сильно ему нравился, но девушка оказалась очень милой и они с удовольствием поболтали. Он спросил, откуда она родом — почему-то ему показалось, что она приехала со своими коврами из дальней дали, — но нет, девчонка жила в самой Санта-Тереса, в квартале к западу от рынка. Также она сказала, что ходит на подготовительные курсы и, если все сложится, пойдет учиться на медсестру. Эспиносе девушка показалась не только красивой — пусть и слишком миниатюрной на его вкус, — но также и умной.

В гостинице их ожидал Амальфитано. Они пригласили его пообедать, а потом все четверо отправились по редакциям газет, что издавались в Санта-Тереса. Там они просмотрели все номера за месяц, предшествующий дню, когда Альмендро встретился с Арчимбольди в Мехико, не оставив без внимания даже вчерашний день, однако не нашли ни единого указания на то, что Арчимбольди побывал в этом городе. Сначала они просмотрели некрологи. Потом углубились в изучение разделов «Общество и политика», и даже прочитали заметки в «Сельском хозяйстве и животноводстве». У одной газеты не было приложения с новостями культуры. В другой раз — в неделю выходила рецензия на какую-нибудь книгу и печатались сведения о всяких культурных событиях в Санта-Тереса (уж лучше бы они посвятили эту страницу спорту). В шесть вечера они попрощались с чилийским преподавателем в дверях одной из редакций и вернулись в гостиницу. Там приняли душ и принялись просматривать накопившуюся корреспонденцию. Пеллетье и Эспиноса написали Морини, сообщая о скудных результатах своих изысканий. В обоих письмах они также писали, что если ничего не изменится, то они скоро, максимум через пару дней, вернутся в Европу. Нортон ничего не написала Морини. На последнее его письмо она тоже не ответила — ей не хотелось вызывать на разговор Морини, который сидел неподвижно в комнате и созерцал дождь, словно бы она хотела ему что-то сказать, но в последний момент передумала. Вместо этого она, не предупредив друзей, позвонила Альмендро в Мехико, и после двух неудачных попыток (секретарша Свиньи и его домработница не говорили по-английски, хотя обе старались изо всех сил) сумела-таки попасть на него.

С удивительной терпеливостью Свинья снова пересказал ей на блестящем стэнфордском английском все, что произошло, начиная с того, как ему позвонили из гостиницы, где Арчимбольди допрашивали трое полицейских. Он рассказал — ни в чем не расходясь с предыдущей версией истории — как они впервые встретились, как пили на площади Гарибальди, как вернулись в гостиницу, где Арчимбольди забрал свой чемодан, и как они доехали до аэропорта (молча по большей части), где Арчимбольди сел на самолет до Эрмосильо и навсегда исчез из его жизни. Начиная с этого момента, Нортон расспрашивала только про то, как Арчимбольди выглядел. Высокий, выше чем метр девяносто, волосы седые, густые, несмотря на лысину на затылке, худой и явно сильный физически.

— Суперстарик какой-то, — сказала Нортон.

— Нет, я бы так не сказал, — ответил Свинья. — Когда он открыл чемодан, я там увидел много лекарств. И у него пятна на коже. Иногда кажется, что он очень устает, хотя и восстанавливается быстро. А может, так только кажется.

— Какие у него глаза? — спросила Нортон.

— Голубые, — ответил Свинья.

— Нет, я знаю, что голубые, я прочитала все его книги, и не по разу, они совершенно точно голубые и другими быть не могут, я хочу спросить, какие они, какое впечатление они произвели на вас.

На том конце провода воцарилось глубокое молчание, словно бы Свинья не ожидал такого вопроса или сам им задавался много раз, но так и не сумел ответить.

— Трудный вопрос, — проговорил наконец Свинья.

— Вы единственный человек, который может на него ответить, его никто долгое время не видел, так что вы, так сказать, в привилегированном положении, — настояла Нортон.

— Ничосе, — пробормотал Свинья.

— Простите? — переспросила Нортон.

— Ничего-ничего, я просто думаю, — отозвался Свинья.

И, помолчав немного, сказал:

— У него глаза слепого, в смысле, нет, он-то не слепой, просто они точь-в-точь как у слепого, хотя, может, я и ошибаюсь.

Вечером все трое отправились на вечеринку, которую давал в их честь ректор Негрете, хотя они сами ни сном ни духом не знали, что вечеринка, оказывается, дается в их честь. Нортон гуляла по саду вокруг дома и восхищалась растениями, которые жена ректора называла одно за другим (впрочем, она потом все равно забыла все названия). Пеллетье долго беседовал с деканом Геррой и с другим преподавателем университета, который защищал диссертацию в Париже по творчеству одного мексиканца, который писал на французском (мексиканец — и на французском пишет?..), да-да, очень интересный и любопытный человечек, и писатель хороший, — университетский преподаватель назвал его несколько раз (Фернандес?.. или Гарсия?..), жизнь у него бурная, это точно, — он был коллаборационистом, да-да, близко дружил с Селином и Дриё Ла Рошелем, был учеником Морраса, которого Сопротивление расстреляло, не Морраса, конечно, а мексиканца, который сумел, да-да, до самого конца держаться как мужчина, не то что эти его французские коллеги, которые сбежали в Германию поджав хвост, но этот Фернандес или Гарсия (или Лопес?.. а может, Перес?..) никуда из дома не пошел, а сидел и ждал, как настоящий мексиканец, когда за ним придут, и ноги у него не дрожали, когда его вывели (или выволокли?) на улицу, толкнули к стене и расстреляли.

Эспиноса же все это время просидел рядом с ректором Негрете и несколькими влиятельными лицами того же возраста, что и хозяин дома, которые говорили только по-испански и совсем чуть-чуть по-английски, и ему пришлось терпеливо сносить беседу, в которой полагалось расхваливать признаки неостановимого прогресса города Санта-Тереса.

Все трое литературоведов не могли не заметить, кто весь вечер был спутником Амальфитано. А был им молодой статный и спортивный молодой человек с очень белой кожей, который прилип к чилийскому преподавателю как банный лист и время от времени начинал бурно, по-театральному жестикулировать и корчить дикие гримасы, приличествующие лишь безумцу, а в остальных случаях просто выслушивал то, что Амальфитано говорил ему, и постоянно мотал, почти спазматически, головой, отрицая все ему сказанное, как будто универсальные правила беседы ложились на него непосильным грузом или слова Амальфитано (судя по лицу, увещевания) никогда не попадали в цель.

С ужина все трое ушли, отягощенные одним подозрением и несколькими предложениями. Предложения были такие: прочитать в университете лекцию о современной испанской литературе (Эспиноса), прочитать лекцию о современной французской литературе (Пеллетье), прочитать лекцию о современной английской литературе (Нортон), провести семинар по творчеству Бенно фон Арчимбольди и немецкой послевоенной литературе (Эспиноса, Пеллетье и Нортон), принять участие в коллоквиуме по экономическим и культурным связям между Европой и Мексикой (Эспиноса, Пеллетье и Нортон, кроме того, декан Герра и два преподавателя экономики из университета), съездить посмотреть предгорья Сьерра-Мадре и, наконец, поехать на ранчо рядом с Санта-Тереса на барбекю, где предполагалось запечь на огне ягненка, а также встретиться с множеством университетских преподавателей на фоне потрясающей красоты пейзажа (как сказал Герра), — впрочем, ректор Негрете уточнил, что пейзаж отличался скорее дикой красотой и для некоторых выглядел так и вовсе шокирующе. Подозрение было следующим: похоже, Амальфитано — гомосексуалист, и тот страстный юноша — его любовник (подозрение совершенно ужасное, поскольку за ужином их быстро проинформировали, что этот молодой человек — единственный сын декана Герры, непосредственного начальника Амальфитано, правая рука ректора и что либо они ошибаются, либо Герра не имел представления о том, в какой переплет попал его отпрыск).

— Все это может кончиться перестрелкой, — проронил Эспиноса.

Потом они заговорили о чем-то другом, а потом пошли, совершенно измученные, спать. На следующий день объехали на машине весь город, предоставив случаю выбирать направление и никуда не спеша, словно на самом деле ожидали увидеть, что по тротуару идет высокий старик немец. Западные кварталы оказались очень бедными: улицы без асфальтового покрытия, наскоро построенные из бросового материала халупы. В центре располагалась историческая часть, с трех-четырехэтажными старинными домами и площадями с нижними галереями, погруженными в молчание и забвение, вымощенными булыжниками улочками, по которым быстро шли молодые офисные работники в одних рубашках и индианки с мешками за плечами, там же на перекрестках праздно болтались шлюхи и молодые сутенеры — все сценки из мексиканской жизни, взятые из черно-белого фильма. В восточной части города селились люди среднего класса и богачи. Там литературоведы видели проспекты с ухоженными деревьями, и детские площадки, и торговые центры. Там же находился университет. В северной части города они ехали мимо фабрик и заброшенных ангаров и улицы, сплошь состоявшей из баров, сувенирных магазинов и маленьких гостиниц, про которую говорили, что здесь никогда не спят, а вокруг — снова бедные кварталы, пусть и менее пестрой застройки, и пустыри, среди которых время от времени торчала школа. На юге они обнаружили железные дороги и футбольные поля для бедняков, проживавших тут же, в окрестных хижинах, и даже увидели, как те играют, смотрели прямо из машины, а играли команда умирающих против конченых доходяг, а еще они увидели два ведущих из города шоссе и овраг, превращенный в городскую свалку, а также кварталы, которые росли увечными — хромыми, или безрукими, или слепыми, — и время от времени, вдалеке, силуэты промышленных складов и сборочные цеха на горизонте.

Город, сам город, казался бесконечным. Если ты углублялся, скажем, в восточные районы, в какой-то момент кварталы среднего класса заканчивались и появлялись, как зеркальное отражение западной окраины, такие же бедняцкие кварталы, только здесь они тянулись по сильно пересеченной местности со сложной орографией: холмы, впадины, развалины старинных ранчо, сухие русла рек — все это помогало избегнуть скученности. В северной части они видели забор, разделявший Соединенные Штаты и Мексику, а за забором созерцали — на этот раз выйдя из машины — Аризонскую пустыню. В западной части города объехали по кругу несколько промышленных полигонов, которые, в свою очередь, окружали кварталы халуп.

Ощущение было такое, что город растет с каждой секундой. В окрестностях Санта-Тереса литературоведы видели стаи черных настороженных птиц, прыгающих по конским пастбищам, — их называли грифами, но на самом деле это были маленькие стервятники. Где они видели стервятников, других птиц не было. Они выпили текилы, поели такос, любуясь замечательным видом с террасы мотеля на шоссе, ведущее в Каборку. К вечеру небо покраснело, как цветок-живоглот.

Когда они вернулись, их уже поджидал Амальфитано в компании сына Герры, который всех пригласил отужинать в ресторане, специализирующемся на северной мексиканской кухне. Место оказалось атмосферное, но еда им не пошла абсолютно. Они также обнаружили (или думали, что обнаружили): отношения между чилийским преподавателем и сыном декана были скорее характера сократического, нежели гомосексуального, и это в некоторой степени их успокоило, поскольку необъяснимым образом все трое привязались к Амальфитано.

В течение трех дней они жили словно погруженные в глубины океана. Выискивали по телевизору самые дикие и неправдоподобные новости, перечитывали романы Арчимбольди, которые теперь вдруг перестали понимать, долго спали после полудня и засиживались допоздна на террасе, рассказывали про свое детство — чего раньше никогда не делали. В первый раз они почувствовали себя, все трое, побратимами или солдатами-ветеранами ударного батальона, которым по большей части ничего уже не интересно. Напивались и вставали поздно, и только время от времени снисходили до того, чтобы прогуляться с Амальфитано по городу, посмотреть достопримечательности, которые могли бы привлечь гипотетического туриста-немца в годах.

И да, они действительно поехали на барбекю, и их движения были выверенными и скромными, как у трех космонавтов, только что прибывших на планету, где все непонятно. В патио, где запекали ягнят, они увидели многочисленные благоухающие мясом дыры в земле. Преподаватели Университета Санта-Тереса выказали себя до крайности ловкими во всем, что касалось сельхозработ. Двое устроили скачки. Третий спел романс 1915 года. В загоне предназначенных для корриды быков некоторые бросали лассо — впрочем, получилось не у всех. Когда появился ректор Негрете — до этого он сидел в главном доме с каким-то типом, похоже, начальником персонала на ранчо, — начали откапывать мясо и по патио поплыла тонкая завеса дыма, пахнущая мясом и горячей землей, и обволокла всех подобно туману, который предшествует убийствам, а потом взяла и таинственным образом исчезла, а женщины носили к столам тарелки, и одежда, и кожа пропитывались этими ароматами.

Той ночью, наверное потому, что переели и перепили, всем троим приснились кошмары, которые они так и не сумели припомнить после пробуждения несмотря на все приложенные усилия. Пеллетье снилась страница, страница, которую он просматривал и слева направо, и справа налево, всеми возможными способами: двигал ее, поворачивал голову, и с каждым разом все быстрее, — и все равно не находил в ней никакого смысла. Нортон приснилось дерево, английский дуб, который она поднимала и носила с места на место по какому-то полю, и ни одно ее полностью не устраивало. У дуба то не было корней, то были, и они, длинные как змеи или как волосы Горгоны, волочились вслед за ней. Эспиносе приснилась девушка в ковровой лавке. Он хотел купить ковер, любой ковер, и девушка показывала ему много ковров, один за другим, не останавливаясь. Ее тонкие загорелые руки все время двигались, и это мешало ему заговорить, мешало сказать что-то важное, взять ее за руку и вывести отсюда.

На следующее утро Нортон не вышла к завтраку. Они позвонили ей — а вдруг она плохо себя чувствует? — но она ответила, что просто хочет спать, пусть они на нее не рассчитывают. Они расстроились, но приехал Амальфитано, и они отправились на машине на северо-восток города, где устанавливали цирковой шатер. Амальфитано сообщил, что в цирке выступает немецкий иллюзионист доктор Кениг. Он узнал об этом вчера вечером, по возвращении с барбекю: кто-то прошелся от сада к саду и распихал небольшие, с листок величиной, рекламные объявления. На следующий день на перекрестке, где он ждал автобус, идущий до университета, Амальфитано увидел на голубой стене цветной плакат с перечнем звезд будущего представления. Среди них фигурировал и немецкий фокусник, и Амальфитано подумал: а вдруг этот самый доктор Кениг — псевдоним Арчимбольди? С точки зрения здравого смысла идея была вполне идиотской (так он сам подумал), но литературоведы настолько расстроились, что ему показалось: а чего бы им не сходить в цирк? И когда предложил это гостям, те воззрились на него как на самого глупого ученика в классе.

— А что Арчимбольди делать в цирке? — спросил Пеллетье, когда они уже сели в машину и поехали.

— Не знаю, — признался Амальфитано, — вы у нас эксперты, а я думаю, это будет первый немец, которого мы здесь встретим.

Цирк назывался «Международный», и какие-то люди раскидывали огромный шатер-шапито, орудуя шнурами и шестами (или так показалось литературоведам), и люди эти показали трейлер, в котором жил хозяин. Им оказался чикано[8] лет пятидесяти, который долгое время проработал в европейских цирках и объехал с ними весь континент от Копенгагена до Малаги, не всегда успешно выступая в городках и деревнях, а потом решил вернуться в Эрлимарт, в Калифорнию, откуда был родом, и основал свой собственный цирк. Он назвал его международным, потому что одно время держался идеи собрать в нем артистов со всего мира, но на самом деле у него были в основном заняты мексиканцы и американцы, впрочем, с просьбой взять на работу к нему обращались даже люди из Центральной Америки, а однажды у них выступал канадский дрессировщик семидесяти лет от роду, которого уже не брали цирки в Соединенных Штатах. Да, цирк у нас скромный, сказал он, зато это первый цирк, где хозяин чикано.

Когда они не гастролировали, труппу можно было увидеть в Бейкерсфилд (это неподалеку от Эрлимарта), где у них была зимняя штаб-квартира, хотя иногда они зимовали в мексиканском городе Синалоа, но не надолго, а строго для того, чтобы съездить в Мехико и подписать контракты с южными городками, вплоть до границы с Гватемалой, — а потом снова возвращались в Бейкерсфилд. Когда иностранцы спросили хозяина о докторе Кениге, тот сразу поинтересовался, нет ли у них проблем (долгов или спорных моментов) с иллюзионистом, на что Амальфитано быстро ответил, что нет, как вы могли такое подумать, эти сеньоры — уважаемые университетские преподаватели из Испании и Франции, а он сам — чтобы не оставалось уже никаких сомнений — преподает в Университете Санта-Тереса.

— А, ну тогда ладно, — сказал чикано, — раз так, я вас отведу к доктору Кенигу. Кстати, он сам тоже был, ежели я ничего не путаю, преподавателем в университете.

Сердце литературоведов при этих словах перекувыркнулось в груди. Потом они пошли вслед за хозяином между трейлеров и передвижных клеток цирка, пока не дошли до того, что, по всей видимости, было окраиной лагеря. Дальше тянулась только желтая земля, которую едва ли оживляли чернеющие вдали халупы и проволока на американо-мексиканской границе.

— Ему нравится жить в тишине, — сказал хозяин, хотя они ни о чем его не спросили.

И аккуратно, костяшками пальцев постучал в дверь маленького трейлера иллюзиониста. Кто-то ее открыл, и из темноты внутри послышался голос: «Что нужно?» Хозяин сказал, что это он и что с ним — друзья из Европы, хотят поприветствовать вас. «Заходите», — снова прозвучал голос, и они по единственной ступеньке поднялись в трейлер, два крохотных, чуть более иллюминатора, окошка которого закрывали занавески.

— Где бы нам тут присесть? — проговорил импресарио и тут же раздвинул занавески.

На кровати лежал лысый, с оливковой кожей тип в огромных черных шортах — больше на нем ничего не было. Он смотрел на них, с трудом моргая. Ему было не более шестидесяти лет, а то и меньше, и это тут же подсказывало — не тот человек; тем не менее литературоведы решили остаться ненадолго и по крайней мере поблагодарить за то, что он согласился с ними увидеться. Амальфитано, единственный, кто пребывал в хорошем настроении, объяснил, что они ищут немецкого друга, писателя, и никак не могут его найти.

— И вы думали найти его в моем цирке? — поинтересовался импресарио.

— Его-то нет, но вдруг кто-то его знает, — отозвался Амальфитано.

— Писателя мне не приходилось нанимать, — сказал хозяин.

— А я не немец, — сказал доктор Кениг, — я американец, и зовут меня Энди Лопес.

С этими словами он извлек из пиджака, висевшего на вешалке, бумажки и протянул им водительское удостоверение.

— А что за фокус вы показываете? — спросил Пеллетье на английском.

— Я обычно начинаю с блох. Они исчезают, — сказал доктор Кениг, и все пятеро рассмеялись.

— Это чистая правда, — подтвердил импресарио.

— Потом у меня исчезают голуби, потом кот, потом пес, а в конце — ребенок.

После визита в Международный цирк Амальфитано пригласил их пообедать у него дома.

Эспиноса вышел на задний дворик и увидел, что на веревке для сушки белья висит книга. Ему не хотелось подходить и смотреть, что за книга, но, когда он снова вошел в дом, спросил у Амальфитано, что это.

— Это «Геометрическое завещание» Рафаэля Дьесте, — ответил Амальфитано.

— Рафаэль Дьесте, галисийский поэт, — добавил Эспиноса.

— Так точно, — покивал Амальфитано. — Только в этой книге не стихи, а сплошная геометрия — он рассказывает, что с ним приключалось, пока он преподавал в колледже.

Эспиноса передал Пеллетье слова Амальфитано.

— И что, висит, говоришь, на заднем дворе? — с улыбкой сказал Пеллетье.

— Да, — кивнул Эспиноса, пока Амальфитано искал в холодильнике, чего бы им поесть, — висит, как мокрая рубашка.

— Вам как фасоль, нравится? — спросил Амальфитано.

— Да, да, не волнуйтесь, мы уже ко всему привыкли, — сказал Эспиноса.

Пеллетье подошел к окну и посмотрел на книгу, листки которой тихонько качались под мягким вечерним ветерком. Потом вышел, подошел к сушилке и начал пристально ее осматривать.

— Не снимай ее, — услышал он за спиной голос Эспиносы.

— Эту книгу сюда повесили не для просушки, она тут давно болтается, — сказал Пеллетье.

— Я так и думал, — покивал Эспиноса. — Не трогай ее, пойдем лучше в дом.

Амальфитано смотрел за ними, покусывая губу, и лицо его выражало не отчаяние, а глубокую, неохватную грусть.

Когда литературоведы развернулись к двери, он отошел от окна и быстро вернулся на кухню, где тут же сделал вид, что целиком поглощен приготовлением ужина.

Когда оба вернулись в гостиницу, Нортон объявила, что на следующий день уезжает, Эспиноса и Пеллетье приняли эту новость без удивления, словно бы давно ожидали таких слов. Рейс Нортон вылетал из Тусона. И несмотря на протесты — Нортон хотела ехать на такси — они решили довезти ее до аэропорта. Той ночью все трое засиделись допоздна, болтая: Эспиноса и Пеллетье рассказали, как отправились в цирк, и заверили ее, что, если и дальше дела будут идти таким манером, они самое позднее через три дня тоже улетят домой. Затем Нортон пошла спать, а Эспиноса предложил провести эту последнюю ночь в Санта-Тереса всем вместе. Нортон его не поняла: ведь улетала только она, а они оставались еще на несколько ночей.

— Я хочу сказать — втроем. Всем вместе, — объяснил Эспиноса.

— В постели? — спросила Нортон.

— Да, в постели, — подтвердил Эспиноса.

— Нет, не хочу, — сказала Нортон. — Предпочитаю спать одна.

Так что они проводили ее до лифта, а потом вернулись в бар, заказали по «кровавой Мэри» и, пока коктейль готовили, сидели молча.

— Вот я попал так попал, — вздохнул Эспиноса, когда бармен принес им напитки.

— Да уж, — согласился Пеллетье.

— Ты заметил, — спросил Эспиноса после недолгой паузы, — что за все время мы только раз оказались с ней в постели?

— Конечно, заметил, — кивнул Пеллетье.

— И чья это вина? — проговорил Эспиноса. — Наша или ее?

— Не знаю, — отозвался Пеллетье. — По правде говоря, мне все эти дни не слишком-то и хотелось заниматься любовью. А тебе?

— Мне тоже, — сказал Эспиноса.

Они снова замолчали.

— Думаю, с ней примерно то же самое происходит, — заметил Пеллетье.

Из Санта-Тереса они выехали засветло. Перед тем как отправиться в путь, позвонили Амальфитано и предупредили, что едут в Штаты и пробудут там практически весь день. На границе американские таможенники попросили показать документы на машину и пропустили их. Согласно инструкциям гостиничного администратора они поехали по неасфальтированному шоссе, и некоторое время дорога шла через леса и овраги, словно бы они по ошибке попали под какой-то экспериментальный купол с собственной экосистемой. Они даже подумали, что опоздают на рейс и даже вовсе никуда не доберутся. Неасфальтированная дорога тем не менее закончилась в Соноите, а там они уже выбрались на шоссе-83 и с него попали на автостраду-10, которая шла до самого Тусона. В аэропорту им хватило времени на то, чтобы выпить кофе и обсудить, что они будут делать, когда вернутся в Европу. А потом Нортон прошла на посадку, и через полчаса ее лайнер поднялся в воздух курсом на Нью-Йорк, где она планировала пересесть на самолет, который доставил бы ее в Лондон.

На обратном пути они поехали по шоссе-19 до Ногалеса, впрочем, нет, с шоссе свернули после Рио-Рико и поехали вдоль границы со стороны Аризоны, до самого Лочиэля, где вернулись на мексиканскую территорию. Хотелось есть и выпить, но они не остановились ни в одной деревушке. В пять вечера приехали в гостиницу, приняли душ и спустились вниз — съесть по сэндвичу и позвонить Амальфитано. Тот сказал им, чтобы они никуда из гостиницы не выходили, что он сейчас возьмет такси и приедет буквально через десять минут. Мы никуда не спешим, ответили они.

Начиная с этого момента реальность Пеллетье и Эспиносы принялась рваться и расслаиваться, как бумажная театральная декорация, а за ней открылось то, что всегда за ней пребывало: дымящийся пейзаж, словно бы кто-то, возможно ангел, готовил огромное барбекю для огромной, но невидимой толпы народу. Они стали вставать поздно, перестали есть, как американские туристы, в гостинице и переместились в центр города, где завтракали в темных забегаловках (им подавали пиво и острые чилакилес) или в кафе с высокими, в пол, окнами, на которых официанты писали белой краской, что сегодня подается на бизнес-ланч. Ужинали они где придется.

Они приняли предложение ректора и прочли две лекции — одну по французской, другую — по испанской современной литературе, — да такие, что выставили себя сущими мясниками; впрочем, были и положительные моменты: так, слушатели, в основном молодые люди, читающие Мишо и Ролана или Мариаса и Вила-Матаса, к финалу дрожали как цуцики. А потом, уже на пару, они прочитали для потоковой аудитории лекцию о творчестве Бенно фон Арчимбольди; на этот раз они выглядели не столько мясниками, сколько потрошителями и продавцами требухи, но что-то, поначалу слабо различимое, что-то, намекавшее, хоть и в тишине, на неслучайность этой встречи, придержало их разбег: среди публики, не считая Амальфитано, сидели трое юных читателей Арчимбольди, и они к концу едва не расплакались. Один из них, говоривший по-французски, даже принес с собой книгу, переведенную Пеллетье. Вот так оказалось, что даже здесь творятся чудеса. Интернет-библиотеки вовсю работали. Культура, несмотря на исчезновения и чувство вины, продолжала жить, постоянно преображаясь, — это они тут же обнаружили, когда молодые читатели Арчимбольди после лекции отправились, по просьбе Пеллетье и Эспиносы, в зал славы университета, где накрыли столы к банкету, точнее коктейлю, а еще точнее к коктейльчику, или, возможно, это было просто данью уважения к знаменитым профессорам; на мероприятии, за неимением другой темы, восхваляли немецких авторов, всех, а еще говорили об историческом значении таких университетов, как Сорбонна и Саламанка, в которых (к немалому удивлению литературоведов) двое местных преподавателей (один римского права, а другой — уголовного) в свое время учились. Позже, отведя Пеллетье и Эспиносу в сторону, декан Герра и секретарша ректора вручили им денежные чеки, а еще чуть позже, воспользовавшись тем, что одна из преподавательских жен упала в обморок, они тихонько ушли не попрощавшись.

С ними сбежали Амальфитано (по роду службы ему приходилось частенько бывать на таких мероприятиях) и трое студентов, читателей Арчимбольди. Сначала все пошли поужинать в центре города, а потом прогулялись по улице, которая никогда не засыпала. Во взятую напрокат машину, пусть и большую, они влезли с трудом, и пешеходы на них с любопытством поглядывали — впрочем, они на всех так смотрели, — а потом, различив на заднем сиденье Амальфитано и троих мальчиков, быстро отводили взгляд.

Они зашли в бар, который знал один из юношей. Заведение отличалось приличными размерами, а сзади, в засаженном деревьями дворике, была небольшая арена для петушиных боев. Юноша сказал, что отец время от времени приводил его сюда. Заговорили о политике, и Эспиноса переводил Пеллетье то, что сказали мальчики. Всем троим едва ли исполнилось двадцать, и выглядели они прекрасно: здоровые, свежие, охочие до знаний. Амальфитано, напротив, тем вечером казался очень усталым и разбитым. Пеллетье шепотом спросил, не случилось ли чего. Амальфитано покачал головой и сказал, что нет, всё в порядке, хотя литературоведы, вернувшись в гостиницу, согласились, что состояние приятеля, который курил одну сигарету за другой и пил не останавливаясь и за весь вечер едва ли проронил два слова, соответствовало либо началу депрессии, либо сильнейшему нервному перевозбуждению.

На следующий день Эспиноса спустился вниз и обнаружил, что Пеллетье, в бермудах и кожаных сандалиях, уже сидит на террасе и читает утренние газеты Санта-Тереса, вооружившись испанско-французским словарем, который, похоже, успел купить буквально только что.

— Мы в центр завтракать не поедем? — поинтересовался Эспиноса.

— Нет, — отрезал Пеллетье. — Хватит пить и жрать вредную для моего желудка еду. Я хочу понять, что тут происходит.

Эспиноса тут же припомнил, что прошлым вечером один из мальчиков рассказал им про убийства женщин. В памяти осталось, как юноша сказал: их больше двухсот, и ему пришлось повторить это дважды или трижды, так как ни Эспиноса, ни Пеллетье не поверили в то, что услышали. Не поверить, подумал Эспиноса, это все равно что преувеличить — такая фигура речи. Видишь что-то красивое — и глазам своим не веришь. Тебе рассказывают что-то… к примеру, тебе говорят про красоту исландских пейзажей… как там люди в горячих источниках, между гейзерами, купаются, а ты это уже видел на фотографиях, но все равно говоришь — поверить не могу… Хотя, конечно, веришь… Это такая формула вежливости… То есть ты позволяешь собеседнику сказать — это чистая правда… а потом говоришь: поверить не могу. Сначала не веришь, а потом это кажется невероятным.

Прошлым вечером они, похоже, именно это сказали мальчику (здоровому, сильному и чистому), который уверял их: да, более двухсот женщин погибли. Но не за короткий же промежуток времени? С 1993 или 1994 года и по сей день… А возможно, убийств на самом деле больше. Может, двести пятьдесят или даже триста. Мальчик сказал по-французски: точнее мы никогда не узнаем. Мальчик, который прочитал книгу Арчимбольди в переводе Пеллетье и сумел это сделать благодаря интернет-библиотеке. Французский у него не очень, подумал Эспиноса. Но можно же плохо говорить на языке или даже вовсе не говорить, а читать получается. Во всяком случае, много женских трупов.

— А преступники? — спросил Пеллетье.

— Они кого-то арестовали, причем давно, но женщины продолжают умирать, — сказал один из юношей.

Тут Эспиноса припомнил: Амальфитано молчал, словно мыслями был не с ними, — возможно, пьян в стельку. За соседним столом сидело трое чуваков, которые время от времени поглядывали с интересом — видимо, им стало любопытно, о чем говорят.

«А что я еще помню?» — подумал Эспиноса. Кто-то, один из мальчишек, сказал: это вирус, который делает из человека убийцу. Еще кто-то сказал: имитатор. Кто-то произнес — Альберт Кесслер. Еще он в какой-то момент пошел в туалет — затошнило. Пока его рвало, кто-то снаружи, возможно тот, кто мыл руки или умывался или причесывался перед зеркалом, сказал ему:

— Блюй спокойно, товарищ.

«И этот голос меня успокоил, — подумал Эспиноса, — а это значит, в какой-то момент я беспокоился, но с чего бы?» Когда он вышел из кабинки, никого уже не было, только доносилась, немного приглушенно, музыка из бара и спазматически ревели трубы канализации. «А кто же нас привез обратно в гостиницу?» — подумал он.

— Кто нас обратно привез? — спросил он Пеллетье.

— Ты, — ответил Пеллетье.

В тот день Эспиноса оставил Пеллетье наедине с газетами в гостинице и пошел в город сам. Хотя для завтрака было уже поздновато, он зашел в бар на улице Ариспе, где ему еще не приходилось бывать, и попросил что-нибудь для поправки.

— От похмелюги это — лучше не бывает, — сказал бармен, ставя перед ним стакан холодного пива.

Из глубины бара слышалось шипение — что-то жарили. Он попросил чего-нибудь поесть.

— Кесадилий, сеньор?

— Одну кесадилью, пожалуйста, — сказал Эспиноса.

Официант пожал плечами. В баре было пусто и не так темно, как в тех заведениях, куда Эспиноса обычно ходил по утрам. Тут открылась дверь туалета, и из нее вышел очень высокий человек. У Эспиносы болели глаза, его опять накрыло тошнотой, но появление высокого человека быстро привело его в чувство. В темноте он не мог разглядеть черты лица или определить возраст. Высокий человек, к счастью, сел рядом с окном, и желто-зеленый свет озарил его лицо.

Эспиноса тут же понял — это не Арчимбольди. Скорее, фермер или скотовладелец, приехавший по делам в город. Официант поставил перед Эспиносой кесадилью. Тот ухватился за нее и тут же обжег пальцы. Пришлось попросить салфетку. Потом он окликнул официанта и заказал еще три штуки. Выйдя из бара, он направился на ярмарку ремесел. Кое-какие торговцы уже прибирали продукцию и складывали столы. Час был обеденный, и народу осталось немного. Поначалу он не сразу отыскал прилавок, за которым стояла девочка, продававшая ковры. Улочки в рыночном квартале были грязные — казалось, тут продавали не сувениры, а еду — или фрукты или зелень. Наконец он ее увидел: она сворачивала ковры и перевязывала их с каждого конца. Самые маленькие, дверные коврики-чаапинос, она складывала в длинную картонную коробку. Вид у нее был отсутствующий, словно мыслями она витала где-то далеко отсюда. Эспиноса подошел и погладил один из ковров. Спросил, помнит ли она его. Девушка нисколько не удивилась. Подняла глаза, посмотрела на него и ответила — да, помню, с восхитительной естественностью.

— Так кто же я? — спросил Эспиноса.

— Испанец, который купил у меня ковер, — ответила девушка. — Мы с вами еще разговаривали.

Расшифровав газеты, Пеллетье вдруг почувствовал невероятное желание принять душ и смыть с себя всю приставшую к коже грязь. Еще издалека он увидел Амальфитано. Тот зашел в гостиницу и заговорил с администратором. Подойдя к террасе, вяло помахал рукой — мол, вижу-вижу тебя. Пеллетье поднялся и попросил его заказать то, что душе угодно, а он сейчас пойдет в душ. Уходя, он отметил про себя: у Амальфитано покрасневшие, с глубоко залегшими тенями глаза, словно бы приятель еще не ложился спать. Пока шел по вестибюлю, он вдруг передумал и присел перед одним из двух компьютеров, стоявших в маленьком зальчике рядом с баром, которые гостиница предоставляла в пользование посетителям. Просмотрев корреспонденцию, он обнаружил длинное письмо от Нортон, в нем она поясняла, каковы были, на ее взгляд, подлинные мотивы, по которым она так резко сорвалась с места и уехала. Письмо он читал так, словно его до сих пор штормило от выпитого. Пеллетье еще подумал о молоденьких читателях Арчимбольди, с которыми познакомился вчера вечером, и ему смутно захотелось стать как они, поменяться с ними жизнями. И сам же себе признался: это все усталость. Одна из ее форм. Потом он вызвал лифт и поднялся к себе на этаж в компании с американкой лет семидесяти, которая читала мексиканскую газету — точно такую же, как та, что он проштудировал сегодня утром. Раздеваясь, он все думал, как это сказать Эспиносе. Возможно, у него в почте тоже лежит письмо от Нортон. «Ну что я могу сделать-то?» — спросил он себя.

Унитаз так и оставался разбитым, и несколько секунд Пеллетье пристально разглядывал трещину. По телу струилась холодноватая вода. «Что нам говорит здравый смысл?» — подумал он. Здравый смысл подсказывал: надо вернуться и разобраться. Тут в глаза ему попала мыльная пена, и пришлось оторвать взгляд от унитаза. Он подставил лицо под душ и закрыл глаза. «Не так уж мне и грустно», — сказал он себе. Дичь какая-то это все, сказал он себе. А потом выключил воду, оделся и спустился к Амальфитано.

Они с Эспиносой вместе отправились читать корреспонденцию. Пеллетье сел сзади — хотелось узнать, есть ли в почте письмо от Нортон; еще он был уверен: там написано то же самое, что и в адресованном ему письме, так что он уселся в кресло рядом с компьютерами и принялся листать туристический журнал. Время от времени поднимал взгляд и смотрел на Эспиносу — тот не выказывал желания встать и уйти. Он бы его с удовольствием похлопал по спине или затылку, но решил ничего такого не делать. Когда Эспиноса оглянулся на него, выяснилось, что да, у него текст письма такой же.

— Просто поверить не могу, — пискнул Эспиноса.

Пеллетье положил журнал на стеклянный столик, подошел к компьютеру и внимательно прочитал письмо Нортон. Потом, не садясь, тыча в клавиатуру одним пальцем, поискал в своей почте и показал Эспиносе письмо, которое получил сам. И очень мягко попросил его прочитать. Эспиноса снова развернулся к экрану и несколько раз пробежал глазами письмо Пеллетье.

— Практически без разночтений, — резюмировал он.

— Какая разница, — сказал француз.

— Что бы ей не написать по-разному — это было бы тактичнее, — сказал Эспиноса.

— Тактично в данном случае — просто поставить в известность, — возразил Пеллетье.

Когда они вышли на террасу, там уже почти никого не было. Официант в белом пиджаке и черных брюках убирал с пустых столов бокалы и бутылки. В другом конце, рядом с перилами, сидела парочка — им еще и тридцати не исполнилось, — и они сидели и глядели на темно-зеленый тихий проспект, взявшись за руки. Эспиноса спросил Пеллетье, о чем он думает.

— О ней, — отозвался тот, — естественно, о ком же еще.

Также он сказал: как странно, или нет, не странно, но не без этого, что они сидят здесь, в этой гостинице, в этом городишке, когда Нортон наконец определилась. Эспиноса долго смотрел на него, а потом отмахнулся и сказал, что его опять тошнит.

На следующий день Эспиноса вернулся на рынок и спросил девушку, как ее зовут. Она ответила: Ребекка, и Эспиноса улыбнулся — имя ей подходило наилучшим образом. И так он и простоял почти три часа: болтал с Ребеккой, а туристы и любопытствующие бродили по рынку, с неохотой, словно кто-то их принуждал, разглядывали товары. Два раза клиенты подходили к прилавку Ребекки, и оба ушли, ничего не купив, и Эспиносе стало стыдно: неужели его упрямое присутствие у прилавка принесло девушке неудачу? Тогда он решил исправить положение, купив то, что, как он думал, купили бы другие. Приобрел большой ковер, два маленьких ковра, пончо с зеленым узором и пончо с красным узором, а еще что-то вроде сумки из той же ткани и с такими же узорами, как на пончо. Ребекка спросила, не собирается ли он в скором времени отправиться домой, а Эспиноса улыбнулся и сказал, что пока не знает. Потом девушка подозвала мальчика, который взвалил себе на спину все покупки Эспиносы и донес их до того места, где он припарковался.

Ребекка всего-то позвала мальчишку (который возник из ниоткуда или из толпы, — впрочем, это одно и то же), но ее голос, ее интонация, спокойная властность потрясли Эспиносу. Пока он шел за мальчиком, заметил, что большинство торговцев сворачивается. Дойдя до машины, они разместили ковры в багажнике, и Эспиноса спросил, давно ли он работает с Ребеккой. Это моя сестра, ответил тот. «Вообще никакого сходства», — подумал Эспиноса. Потом долго смотрел на мальчика, невысокого роста, но сильного, и дал ему десятидолларовую купюру.

В гостинице он увидел, что Пеллетье сидит на террасе и читает Арчимбольди. Спросил, какую книгу, и Пеллетье, улыбаясь, ответил:

— «Святого Фому».

— Сколько раз ты его читал? — спросил Эспиноса.

— Уже не помню сколько, хотя эту я перечитываю не так уж часто, — ответил Пеллетье.

«Прямо как я», — подумал Эспиноса.

На самом деле они получили не два письма, а одно, хотя и с разночтениями, письмо, составленное из ее излюбленных оборотов, с той же словесной эквилибристикой над той же пропастью. Нортон писала: Санта-Тереса, этот жуткий город, заставил ее задуматься. Причем задуматься в прямом смысле этого слова — она уже несколько лет так не делала. То есть она начала думать о вещах практических, реальных, осязаемых, и еще она стала припоминать. Он думала о своей семье, друзьях и о работе, и почти одновременно вспоминала какие-то сценки из домашней или рабочей жизни, сценки, где друзья поднимали бокалы и за что-то пили, возможно за нее, а может за кого-то, кого она уже давно забыла. Это невероятная страна (и тут начиналось отступление, но только в письме, адресованном Эспиносе, словно бы Пеллетье все равно ничего бы не понял или как если бы она знала, что друзья все равно станут сличать полученные письма), страна, где один из самых влиятельных деятелей культуры, человек образованный и рафинированный, писатель, который дорос до вершин власти, носит — со всей естественностью, подумайте только! — кличку Свинья, — так писала Нортон и связывала это (кличку, или жестокость ее, или смирение перед лицом такого прозвища) с преступлениями, которые уже с давних пор имеют место в Санта-Тереса.

«Когда я была маленькой, мне нравился один мальчик. Не знаю почему, но он мне нравился. Мне было восемь, ему столько же. Звали его Джеймс Кроуфорд. Думаю, он был очень робкий. Разговаривал только с мальчиками, а девочек избегал. У него были темные волосы и карие глаза. Еще он всегда носил короткие брюки — даже тогда, когда другие дети уже носили длинные. Когда я первый раз с ним заговорила — а я совсем недавно это вспомнила, — то назвала его не Джеймс, а Джимми. Никто его так не называл. Только я. Нам обоим было по восемь лет. И лицо у него было очень серьезное. Почему я с ним заговорила? Думаю, он забыл что-то на парте, ластик или карандаш, этого я уже не помню, и сказала ему: „Джимми, ты потерял ластик“. И я помню, да, помню: я улыбалась. А еще вспомнила, почему назвала его Джимми, а не Джеймс или Джим. Из нежности. И для удовольствия. Потому что Джимми мне очень нравился и казался мне красавцем».

На следующий день Эспиноса пришел к открытию рынка, и сердце у него колотилось гораздо быстрее, чем обычно, а торговцы и ремесленники раскладывали свои товары и мощеная улица еще была чистой. Ребекка разворачивала ковры на складном столике и улыбнулась, увидев его. За лотками, на тротуарах, под старинными арками и тентами серьезных магазинов, собирались группками мужчины, которые обсуждали оптовые поставки гончарных изделий: мол, в Тусоне и в Фениксе они бы быстро распродались. Эспиноса поздоровался с Ребеккой и помог ей развернуть последние ковры. Потом спросил, не хочет ли она позавтракать с ним, а девушка ответила, что не может и уже позавтракала дома. Эспиноса не сдавался и спросил, где ее братишка.

— В школе, — ответила Ребекка.

— А кто тебе помогает таскать товары?

— Моя мама.

Некоторое время Эспиноса молчал и смотрел в пол: купить еще один ковер?.. молча уйти?..

— Я тебя приглашаю пообедать со мной, — сказал он наконец.

— Хорошо, — кивнула девушка.

Вернувшись в гостиницу, он застал Пеллетье за чтением Арчимбольди. Издалека лицо его, да что там лицо, все тело Пеллетье излучало совершеннейшее спокойствие — такому и позавидовать недолго. Подойдя поближе, он увидел, что читает он не «Святого Фому», а «Слепую», и спросил, хватило ли у него терпения перечитать «Фому» от начала и до конца. Пеллетье поднял глаза, но ничего не ответил. Зато сказал: удивительная штука, может, только для него удивительная, конечно, — как Арчимбольди трактует темы боли и стыда.

— Деликатно, — сказал Эспиноса.

— Так и есть, — согласился с ним Пеллетье. — Очень деликатно.

«В Санта-Тереса, в этом ужасном городе, — писала Нортон, — я думала о Джимми, но более всего думала о себе, о том, какой я была в свои восемь лет, и поначалу мысли прыгали, образы прыгали — словно у меня землетрясение в голове — я не могла с точностью и ясностью припомнить ни единого эпизода, но, когда в конце концов сумела это сделать, все стало гораздо хуже: я увидела себя, как говорю — „Джимми“, увидела свою улыбку, серьезное лицо Джимми Кроуфорда, толпу детей, их спины, неожиданный порыв ветра, от которого нас защитил внутренний дворик, увидела, как мои губы сообщают мальчику — „ты позабыл“, увидела ластик, или, возможно, то был карандаш, я увидела своими нынешними глазами глаза, какими они были в тот момент, и снова услышала мой окрик, тон моего голоса, абсолютную вежливость восьмилетней девочки, которая зовет восьмилетнего мальчика, чтобы предупредить: „не забудь свой ластик“, и все равно не может никак назвать его по имени, Джеймс, или Кроуфорд — так, как обычно все называют друг друга в школе, — и предпочитает, сознательно или без, использовать уменьшительно-ласкательное Джимми, имя, которое означает нежность, нежность, как она проявляется в словах, нежность, которую чувствуешь именно к этому человеку, потому что только она в тот момент (что и есть мир) так его называет, и таким образом нежность и внимание (ведь она же нашла его потерявшуюся вещь) обряжаются в другие одежды: не позабудь твой ластик, твой карандаш — все это на самом деле есть словесное выражение — бедное или богатое, — счастья».

Они обедали в дешевом ресторане рядом с рынком, а младший брат Ребекки сторожил тележку, на которой они каждое утро перевозили ковры

и складной стол. Эспиноса спросил Ребекку, нельзя ли оставить тележку без присмотра и пригласить за стол и мальчика, но Ребекка сказала: не волнуйся, все в порядке. Если тележку оставить без присмотра, ее тут же утащат. Из окна ресторана Эспиноса видел мальчика, который сидел на горе ковров, как сторожевая птица, всматривающаяся в горизонт.

— Я ему отнесу что-нибудь поесть, — сказал он. — Что больше всего нравится твоему брату?

— Мороженое, — ответила Ребекка, — но здесь мороженое не подают.

Несколько секунд Эспиноса сидел и взвешивал: идти в соседние заведения на поиски мороженого или нет, — но в конце концов отказался от своего намерения: вдруг он вернется, а девушка исчезнет. Она спросила его, как там все в Испании.

— По-разному, — ответил Эспиноса; он все еще раздумывал, идти или нет за мороженым.

— По-разному с Мексикой? — спросила она.

— Нет, — ответил Эспиноса, — Испания внутри себя вся разная.

Тут ему пришла замечательная мысль отнести мальчику сэндвич.

— Здесь они называются тортас, — сказала Ребекка, — и моему братику нравятся сэндвичи с ветчиной.

«Ни дать ни взять принцесса или супруга посла», — подумал Эспиноса.

И спросил хозяйку, может ли она подать тортас с ветчиной и прохладительный напиток. Хозяйка спросила, с чем он желает тортас.

— Скажи, что со всем, чем можно, — сказала Ребекка.

— Со всем, чем можно, — попросил Эспиноса.

Потом он вышел на улицу с сэндвичем и напитком и протянул их мальчику, который по-прежнему сидел на вершине горы из ковров. Поначалу тот стал отказываться — не хочу, мол, есть. Но Эспиноса увидел, как на углу улицы трое мальчишек, по виду постарше, смотрели на них и хихикали.

— Если не хочешь есть, возьми напиток и спрячь тортас, — сказал он. — Или отдай собакам.

Когда он вернулся к Ребекке, то сразу почувствовал себя хорошо. На самом деле не просто хорошо, а замечательно.

— Так нельзя, — сказал он. — Это нехорошо, в следующий раз пообедаем все втроем.

Ребекка посмотрела ему в глаза, и вилка зависла в ее руке, а потом улыбнулась одним уголком рта и поднесла еду к губам.

В гостинице, растянувшись на лежаке рядом с пустым бассейном, лежал Пеллетье. Он читал книгу, и, даже не глядя на название, Эспиноса знал какую: то был не «Святой Фома» и не «Слепая», а другая книга Арчимбольди. Подсев к Пеллетье, он присмотрелся: то была «Летея», роман не столь удачный, как остальные книги немца, хотя, судя по лицу Пеллетье, чтение было плодотворным и ему очень нравилось. Завалившись на соседний лежак, Эспиноса спросил, чем приятель занимался в течение этого дня.

— Читал, — ответил Пеллетье, и в свою очередь задал тот же вопрос.

— Да так, ходил туда-сюда, — сказал Эспиноса.

Той ночью, когда они вместе ужинали в ресторане гостиницы, Эспиноса рассказал, что прикупил сувениров и даже кое-что приобрел для него. Пеллетье обрадовался и спросил, что за сувенир он ему купил.

— Индейский ковер, — сказал Эспиноса.

«Уже в Лондоне после тяжелого перелета, — писала Нортон, — я снова начала думать о Джимми Кроуфорде, или, пожалуй, я начала думать о нем, еще пока ждала посадки на рейс Нью-Йорк — Лондон; так или иначе, но Джимми Кроуфорд и мой голос восьмилетней девочки уже были со мной, когда я вытащила ключи от квартиры, включила свет и бросила чемоданы в прихожей. Потом пошла на кухню и приготовила себе чай. Затем приняла душ и легла в постель. На всякий случай приняла снотворное — а вдруг не усну сама? Помню, как пролистала какой-то журнал, помню, что думала о вас, как вы там бродите по этому жуткому городу, помню, что думала о гостинице. В моей комнате — два очень странных зеркала, и в последнее время я их побаивалась. Когда поняла, что засыпаю, сил хватило лишь на то, чтобы протянуть руку и выключить свет.

Мне ничего не приснилось. Проснувшись, я не поняла, где нахожусь, но ощущение это продлилось всего несколько секунд, а потом я прислушалась и узнала характерные шумы, доносившиеся с моей улицы. Все прошло, подумала я. Чувствую себя отдохнувшей, я у себя дома, и у меня полно дел. Когда села в постели, тем не менее я тут же разрыдалась как сумасшедшая, безо всяких видимых причин. И так прошел весь день. Иногда мне казалось, что не надо было уезжать из Санта-Тереса, надо было остаться с вами до конца. И несколько раз мне хотелось бросить все, помчаться в аэропорт и сесть на первый же рейс в Мексику. За этими желаниями пришли и более деструктивные: поджечь квартиру, перерезать вены, никогда больше не возвращаться в университет и жить дальше как бездомная.

Но бездомные женщины, по крайней мере в Англии, зачастую подвергаются оскорблениям — я это прочитала в репортаже в одном журнале, чье название забыла. В Англии бездомные часто подвергаются групповым изнасилованиям, их бьют — не удивительно, что некоторых находят мертвыми у дверей больниц. Причем это все проделывают не полицейские и не неонацистская шелупонь, как я думала в восемнадцать лет, это делают другие бездомные, что придает ситуации дополнительную горечь. Не зная, что делать и как быть, я вышла прогуляться — проветриться и позвонить какой-нибудь подруге, чтобы вместе поужинать. Не знаю как, но оказалась напротив арт-галереи, где шла ретроспектива Эдвина Джонса, художника, который отрезал себе правую руку, чтобы выставить ее в автопортрете».

В следующую их встречу Эспиноса добился, чтобы девушка позволила проводить себя до дома. Тележку они сдали под присмотр толстой женщины в старом рабочем фартуке — Эспиноса заплатил крошечную сумму, и ее поставили в задней комнате ресторана, где они в прошлый раз обедали, между ящиков с пустыми бутылками и жестяных банок с чили и мясом. Потом они запихали ковры и пончо на заднее сиденье автомобиля, и все трое устроились на передних. Мальчик был счастлив, и Эспиноса сказал: «Сам решай, куда мы пойдем сегодня обедать». Так они оказались в «Макдональдсе» в центре города.

Дом девушки находился в западных районах города, там, где, как писали газеты, и совершались те преступления, но улица и район, где жила Ребекка, показались ему обычным бедным районом и бедной улицей, без всяких тайных ужасов. Машину Эспиноса запарковал прямо перед домом. У входа был крохотный садик с тремя кадками из тростника и проволоки, там густо топорщились цветы и зелень. Ребекка велела братику сторожить машину. Дом был деревянным, и доски под ногами скрипели так, словно под ними находился водосток или тайная комната.

Мать девушки, против ожиданий Эспиносы, любезно поприветствовала его и предложила ему прохладительный напиток. Потом сама представила остальных своих детей. У Ребекки было два брата и три сестры — впрочем, старшая уже не жила с ними, поскольку вышла замуж. Одна из сестер походила как две капли воды на Ребекку, только помоложе. Звали ее Кристина, и все в один голос говорили, что она в семье самая смышленая. Эспиноса пробыл в доме столько, сколько диктовала вежливость, а потом предложил Ребекке пойти прогуляться. Выйдя, они увидели, что мальчишка сидит на крыше машины. Он читал комикс и что-то посасывал — видимо, карамельку. А когда они вернулись с прогулки, мальчик сидел там же, правда, уже ничего не читал и от карамельки ничего не осталось.

Вернувшись в гостиницу, Эспиноса застал Пеллетье за чтением — это снова был «Святой Фома». Эспиноса уселся рядом, и Пеллетье поднял глаза от книги и сказал, что есть вещи, которые он не понимает и никогда не поймет. Эспиноса расхохотался и ничего не ответил.

— Приходил Амальфитано, — сказал Пеллетье.

Судя по всему, у чилийца действительно было плохо с нервами. Пеллетье пригласил его поплавать в ним в бассейне. Плавок у преподавателя не было, но администратор выдал ему какие-то. Все шло хорошо. Но когда Амальфитано залез в воду, то вдруг оцепенел, словно дьявола увидел, и начал тонуть. Прежде чем он скрылся под водой, Пеллетье припомнил — он закрыл рот обеими руками. В любом случае, он не предпринял никаких попыток всплыть. К счастью, Пеллетье был рядом и мгновенно нырнул и вытащил приятеля на поверхность. Потом они выпили виски, и Амальфитано сказал, что давно не плавал.

— Мы говорили об Арчимбольди, — сказал Пеллетье.

Потом Амальфитано оделся, вернул администратору плавки и ушел.

— А ты что делал? — спросил Эспиноса.

— Принял душ, оделся, спустился пообедать и продолжил читать.

«На мгновение, — писала Нортон, — я почувствовала себя как бездомная, у которой перед глазами вспыхнули огни театра. Я была не в лучшем состоянии, чтобы идти на выставку, но имя Эдвина Джонса притягивало меня как магнит. Я подошла к двери — она была стеклянная — и увидела внутри много людей и официантов в белом, те с трудом лавировали между публикой с подносами, нагруженными бокалами с шампанским и красным вином. Я решила подождать и перешла на другую сторону улицы. Постепенно галерея опустела, и я подумала: уже можно войти и посмотреть хотя бы часть экспозиции.

Но, открыв стеклянную дверь, я вдруг замерла с ощущением, что все случившееся, начиная с этого мгновения, определит всю мою дальнейшую жизнь. Я остановилась перед пейзажем — он запечатлел Сюррей — это был первый этап творчества Джонса, и картина показалась мне грустной, но также мягкой, глубокой и возвышенной — только английские пейзажи, написанные англичанами, могут быть такими. Вдруг я решила, что, увидев эту картину, посмотрела достаточно и уже приготовилась уходить, но тут ко мне подошел официант — пожалуй, последний из официантов из компании кейтеринга, которые обслужи-

вали прием, — подошел ко мне с одиноким бокалом вина на подносе — бокалом, который принес специально для меня. Он ничего не сказал.

Только предложил бокал, и я улыбнулась и взяла его. И тут я увидела постер выставки — он висел с другой стороны зала — постер с той самой картиной с отрубленной рукой в центре, шедевром Джонса, а под ней — белые цифры: дата рождения и дата смерти.

Я не знала, что он умер, — писала Нортон, — я думала, он до сих пор живет в Швейцарии, в том уютном сумасшедшем доме, где он смеялся над собой и в особенности над нами. Помню, как бокал выпал у меня из рук. Припоминаю пару — оба были высокие и худые — которая рассматривала картину, они обернулись ко мне с любопытством, словно бы я была экс-любовницей Джонса или живой (и незаконченной) картиной, которая вдруг узнала, что ее художник умер. Я вышла оттуда не оборачиваясь и долго ходила по улицам, пока не осознала, что не плачу, это дождь идет, и я промокла до нитки. В ту ночь я не смогла уснуть».

По утрам Эспиноса заходил за Ребеккой. Он оставлял машину у дверей ее дома, пил кофе, а потом, ничего не говоря, клал ковры на заднее сиденье и протирал осевшую на машине пыль тряпкой. Понимай он что-нибудь в механике, то поднял бы капот и посмотрел двигатель, но в механике он не смыслил ничего, а в двигателе и подавно — кстати, работа мотора не вызывала никаких нареканий. Потом из дома выходила девушка с братиком, и Эспиноса открывал им дверь пассажирского сиденья — опять-таки молча, словно бы годами проделывал то же самое, — а потом садился сам на место водителя, бросал тряпку в бардачок и ехал на рынок. Там он помогал ребятам разложить столик и товары, а потом шел в соседний ресторан, брал два кофе навынос и кока-колу, они все это выпивали стоя, созерцая соседние лотки, а еще приземистые и широкие, но тем не менее удивительно красивые дома в колониальном стиле. Время от времени Эспиноса напускался на братика девушки: мол, плохо для желудка начинать день с кока-колы, но мальчик, которого звали Эулохио, только смеялся, потому что знал: на девяносто процентов Эспиноса притворяется, а не сердится на самом деле. Остаток утра Эспиноса проводил на террасе, не выходя из этого квартала, единственного в Санта-Тереса, помимо района, где жила Ребекка, который ему нравился, и он читал местные газеты, пил кофе и курил. Заходя в туалет, смотрелся в зеркало и находил черты своего лица изменившимися. Я похож на джентльмена, говорил он себе иногда. Похоже, я помолодел. И вообще на себя не похож.

По возвращении в гостиницу он всегда находил Пеллетье на террасе, или у бассейна, или в креслах в каком-либо из залов, перечитывающим «Святого Фому», или «Слепую», или «Летею» — похоже, единственные книги Арчимбольди, которые тот привез с собой в Мексику. Спрашивал, не собирается ли Пеллетье писать статью или эссе по этим трем книгам, но каждый раз Пеллетье изъяснялся обиняками. Сначала, мол, да. А теперь нет. И читает он их оттого, что других с собой нет. Эспиноса хотел предложить ему что-то из своих запасов, но тут же понял — и не на шутку встревожился! — что забыл о книгах Арчимбольди, которые прятались в недрах его чемодана.

«Той ночью я не могла уснуть, — писала Нортон, — и тут мне пришла в голову мысль позвонить Морини. Уже было поздно, звонить в такой час — признак невоспитанности, и вообще это как-то не слишком разумно с моей стороны — вот так грубо вмешиваться в его жизнь, но я все-таки позвонила. Припоминаю, что набрала номер и тут же погасила свет в квартире, как если бы Морини не смог увидеть моего лица, если вокруг темно. Он, к моему удивлению, моментально поднял трубку.

— Это я, Пьеро, — сказала я, — Лиз. Ты знал, что Эдвин Джонс умер?

— Да, — ответил мне голос Морини из Турина. — Он умер несколько месяцев назад.

— Но я узнала об этом только сегодня, сегодня вечером.

— Я думал, ты уже в курсе.

— Как он умер?

— Несчастный случай, — отозвался Морини. — Он вышел погулять, хотел написать небольшой водопад в окрестностях клиники, поднялся на скалу и поскользнулся. Труп нашли в расселине пятьдесят метров глубиной.

— Не может быть, — сказала я.

— Очень даже может, — сказал Морини.

— Он вышел прогуляться один? За ним никто не присматривал?

— А он был не один, — отозвался Морини. — С ним шли медсестра и один из этих крепышей из клиники — из тех, что за секунду могут скрутить неистового психа.

Я засмеялась, в первый раз за это время, — уж больно смешным мне показалось выражение «неистовый псих», и Морини на другом конце провода тоже засмеялся вместе со мной — правда, его смех тут же оборвался.

— Эти мускулистые крепыши на самом деле называются санитарами, — сказала я.

— В общем, с ним шли медсестра и санитар, — сказал он. — Джонс залез на скалу, и молодой человек поднялся вслед за ним. Медсестра, по указанию Джонса, присела на пенек и сделала вид, что читает книжку. Джонс стал рисовать — левой рукой, он ее весьма неплохо разработал. Он хотел написать водопад, горы, скальные выступы, лес и медсестру, сосредоточенно читавшую книгу. Тут-то все и случилось. Джонс поднялся с камня, поскользнулся и, хотя санитар попытался его схватить, упал в пропасть. Вот и все.

Некоторое время мы молчали, — писала Нортон, — но тут Морини заговорил: спросил, как я съездила в Мексику.

— Плохо, — призналась я.

Больше он не задавал вопросов. Я слышала его ровное дыхание, а он — мое, и оно тоже становилось все размереннее и размереннее.

— Я позвоню завтра, — сказала я ему.

— Хорошо, — ответил он, но в течение нескольких секунд мы не осмеливались повесить трубку.

Той ночью я думала об Эдвине Джонсе, думала о его руке, которую сейчас наверняка выставляют в галерее, о руке, за которую не смог ухватиться санитар, чтобы удержать художника от падения, — хотя это как раз кажется слишком очевидным сюжетом с подвохом, который совсем не передает то, чем был Джонс. Более реальным тут оказывался швейцарский пейзаж, тот самый, который вы видели, а я нет: горы и леса, острые скалы и водопады, смертельные расселины и читающие медсестры».

Однажды вечером Эспиноса повел Ребекку на танцы. Они пошли на дискотеку в центре Санта-Тереса, где девушке еще не приходилось бывать, но подружки отзывались об этом месте исключительно в превосходной степени. Пока они пили свои куба-либре, Ребекка рассказала, что у входа на эту дискотеку похитили двух девушек, которых потом нашли мертвыми. Их трупы бросили в пустыне.

То, что Ребекка сказала про убийцу — что он, мол, часто посещал эту дискотеку, — показалось Эспиносе плохой приметой. Проводив девушку до дома, он поцеловал ее в губы. От Ребекки пахло алкоголем, и кожа у нее была очень холодная. Он спросил ее, хочет ли она заняться любовью, и она кивнула, молча, несколько раз. Тогда они пересели с передних сидений на задние и занялись этим. Они быстро кончили. Но потом она положила голову ему на грудь, все так же не говоря ни слова,

и он долго гладил ее волосы. Ночной воздух пах какой-то химией — запах налетал волнами. Эспиноса подумал, что тут неподалеку бумажная фабрика. Он спросил Ребекку, но она ответила, что здесь только дома, которые построили сами их жители, и пустыри.

Когда бы он ни возвращался в гостиницу, Пеллетье еще не спал, читал книгу и ждал его. Видимо, таким образом подтверждал их дружбу. Возможно, правда, француз просто не мог уснуть и бессонница преследовала его по всем залам гостиницы до самого рассвета.

Иногда Пеллетье садился у бассейна, закутавшись в свитер или полотенце, и мелкими глотками пил виски. А иногда Эспиноса находил его в зале, где висело огромное полотно с изображающим границу пейзажем, написанное — это отгадывалось в один миг — художником, который никогда там не был: заселенность пейзажа и его соразмерность выдавали желаемое за действительное. Официанты — причем даже официанты ночной смены — радовались чаевым и вовсю старались предупредить его желания. Когда он подходил, они некоторое время беседовали, обмениваясь короткими любезностями.

Иногда перед тем, как отправиться на поиски друга по пустым залам гостиницы, Эспиноса садился проверять свою электронную почту: он надеялся получить письма из Европы, от Хеллфилда или Борчмайера, с какими-нибудь сведениями о том, где искать Арчимбольди. Потом отыскивал Пеллетье, а позже они оба молча поднимались в свои номера.

«На следующий день, — писала Нортон, — я занялась уборкой в квартире и приводила в порядок свои бумаги. Закончила я ранее, чем планировала. А вечером в одиночестве пошла в кино и, выйдя с сеанса, уже не могла припомнить ни сюжета фильма, ни актеров, в нем занятых. Тем вечером я поужинала с подругой и легла рано, хотя до двенадцати так и не смогла сомкнуть глаз. А проснувшись, очень рано и ничего не забронировав, поехала в аэропорт и купила первый попавшийся билет до Италии. Из Лондона прилетела в Милан, а оттуда доехала поездом до Турина. Когда Морини открыл дверь, я сказала, что приехала надолго и он волен выбрать — оставить меня у себя или отправить в гостиницу. Он не ответил на мой вопрос, только отъехал на коляске в сторону и велел заходить. Я пошла в ванную умыться. Когда вернулась, Морини уже заварил чай и выложил на голубую тарелку три пирожных, которые предложил мне, заверяя в том, что они невероятно вкусны. Я попробовала одно, и оно оказалась потрясающим. Что-то в нем было от греческих сластей с фисташками и финиками внутри. Я быстро управилась со всеми тремя пирожными и выпила две чашки чаю. Морини тем временем куда-то позвонил, а потом сел и начал слушать мой рассказ, время от времени задавая вопросы, на которые я охотно отвечала.

Мы проговорили несколько часов. Говорили об итальянских правых, о новом расцвете фашизма в Европе, об иммигрантах, о мусульманских террористах, о британской политике и политике Соединенных Штатов, и, по мере того как мы говорили, мне становилось все лучше и лучше — странно, потому что темы-то мы затрагивали скорее грустные; но тут я не выдержала и попросила у него еще волшебных пирожных, хотя бы одно, и тогда Морини посмотрел на часы и сказал, что я голодна и это логично, но у него есть идея получше, чем выдать мне пироженку с фисташками, — он забронировал столик в одном туринском ресторане и поведет меня ужинать туда.

Ресторан располагался посреди сада со скамеечками и каменными статуями. Помню, как я катила коляску Морини, а он показывал мне статуи. Некоторые изображали героев мифов, другие выглядели как потерявшиеся в ночи простые крестьяне. В парке гуляли и другие пары, иногда мы с ними пересекались, а иногда видели только их тени. За ужином Морини спросил меня о вас. Я сказала, информация о том, что Арчимбольди находится на севере Мексики, оказалась ложной и что, скорее всего, ноги его в этой Мексике не было. Я рассказала и о вашем мексиканском друге, великом интеллектуале по кличке Свинья — и тут мы оба захохотали. И с каждым словом мне становилось все легче».

Однажды вечером (когда они второй раз занимались с Ребеккой любовью на заднем сиденье машины) Эспиноса спросил, что ее семья думает по его поводу. Девушка ответила, что сестры считают его красавцем, а мать сказала, что у него лицо ответственного мужчины. Химией пахло так, что еще чуть-чуть и машина поднялась бы в воздух. На следующий день Эспиноса купил пять ковров. Девушка удивилась — на что ему столько ковров? Эспиноса объяснил, что это подарки. Вернувшись в гостиницу, он положил ковры на пустую кровать и сел на свою; на долю секунды тени отступили, и на миг его глазам предстала реальность как она есть. Его затошнило, и он закрыл глаза. И уснул, сам того не заметив.

Проснулся он с болью в желудке и желанием поскорее умереть. Вечером он пошел за покупками. Побывал в магазине нижнего белья, магазине женской одежды и в обувном магазине. Тем вечером он привел Ребекку в гостиницу и после душа надел на нее крохотные трусики и пояс для чулок, и черные чулки, и черное боди, и черные же туфли на шпильке, и трахал ее до тех пор, пока она не задрожала от изнеможения. Затем заказал ужин на две персоны в номер, а после еды вручил ей другие подарки, а потом они снова занимались любовью до самого рассвета. Когда оба оделись, она положила подарки в сумки, и он проводил ее до дома, а потом и до рынка, где помог ей разложить столик. Незадолго до прощания она спросила, увидит ли его снова. Эспиноса, сам не зная зачем, наверное, просто от усталости, пожал плечами и сказал: «Кто ж его знает».

— Знает-знает, — проговорила Ребекка необычайно грустным голосом — такой он никогда еще не слышал. — Ты уезжаешь из Мексики?

— Когда-нибудь да придется, — ответил он.

Вернувшись в гостиницу, он не застал Пеллетье ни на террасе, ни рядом с бассейном, ни в одном из залов гостиницы, где он обычно уединялся, читая. Он спросил у стойки администратора, давно ли его друг ушел, и ему ответили, что Пеллетье вообще не выходил из гостиницы. Он снова постучал, причем несколько раз, но с тем же результатом. Он сказал администратору, что боится, вдруг его другу стало плохо, может, случился сердечный приступ, и администратор, который знал их обоих, поднялся вместе с Эспиносой.

— Не думаю, что там что-то плохое случилось, — сказал он, пока они поднимались в лифте.

Открыв мастер-ключом номер, администратор отказался перешагивать порог. Комната тонула в темноте, и Эспиноса включил свет. На одной из кроватей увидел Пеллетье, до подбородка укрытого покрывалом. Тот лежал навзничь, лишь немного склонив голову на сторону, руки его были сложены на груди. И выражение лица у него было очень умиротворенное — Эспиноса ни разу такого не видел. Он позвал:

— Пеллетье! Пеллетье!

Администратор, не справившись с любопытством, сделал несколько шагов вперед и посоветовал не трогать его.

— Пеллетье! — заорал Эспиноса, упал на кровать и потряс его за плечи.

Тут Пеллетье открыл глаза и поинтересовался, что здесь происходит.

— Мы думали, ты умер, — признался Эспиноса.

— Нет, — ответил Пеллетье. — Мне снилось, что я отправился в отпуск на греческие острова и там снял лодку и познакомился с мальчиком, который целыми днями нырял.

— Приятный сон, — сказал он.

— Понятненько, — пробормотал администратор. — Очень расслабляющий такой… сон.

— Самое любопытное, — проговорил Пеллетье, — там вода — она была живая!

«Первые часы моей первой ночи в Турине, — писала Нортон, — я провела в гостевой комнате в квартире Морини. Я легко уснула, но вдруг меня разбудил гром — уж не знаю, наяву это было или во сне, — но мне показалось, что в коридоре я увидела силуэт Морини и его коляски. Поначалу я не придала этому значения и попыталась снова уснуть, но тут вдруг сообразила, что видела: с одной стороны — силуэт коляски в коридоре, а с другой — уже не в коридоре, а в гостиной — силуэт Морини. Я резко проснулась, схватила пепельницу и включила свет. В коридоре никого не было. Я дошла до гостиной — тоже никого. Несколько месяцев тому назад я бы спокойно выпила стакан воды и вернулась в постель, но все изменилось и ничего уже не будет по-прежнему. Тогда я взяла и пошла в комнату Морини. Открыв дверь, перво-наперво увидела коляску с одной стороны кровати, а с другой — похожий на сверток силуэт Морини. Тот спокойно дышал. Я прошептала его имя. Он не двинулся. Тогда окликнула его громче, и голос Морини поинтересовался, что происходит.

— Я тебя видела в коридоре, — сказала я.

— Когда? — спросил Морини.

— Только что, когда услышала гром.

— Дождь идет? — удивился Морини.

— Наверняка, — кивнула я.

— Я не выходил в коридор, Лиз, — сказал Морини.

— Но я тебя видела! Ты встал на ноги! Коляска тоже там была, развернутая ко мне, а ты стоял в конце коридора, в гостиной, ко мне спиной, — твердо сказала я.

— Тебе, наверное, все это приснилось, — сказал Морини.

— Коляска стояла повернутая ко мне, а ты — от меня, — упрямо повторила я.

— Лиз, успокойся, — пробормотал Морини.

— Вот только не надо просить меня успокоиться, не принимай меня за дурочку! Коляска смотрела на меня, а ты, ты стоял, спокойно так, и на меня не смотрел. Понятно?

Морини взял секундную паузу, чтобы подумать, и уперся локтями в колени.

— Думаю, да, — сказал наконец он, — моя коляска тебя сторожила, пока я отвернулся, так ведь? Словно бы я и моя коляска — одно существо, одна личность. И коляска эта — злая сущность именно потому, что смотрела на тебя, и я был тоже плохой, потому что соврал тебе и на тебя не смотрел.

Тут я рассмеялась и сказала, что для меня он никогда, никогда не будет плохим, и коляска тоже не будет — ведь она так помогает ему в жизни.

Остаток ночи мы провели вместе. Я попросила его подвинуться и освободить мне место рядом с ним. Морини повиновался молча.

— Как же так вышло, что я так поздно догадалась, что ты меня любишь? — сказала я ему позже. — Как так вышло, что я поздно поняла, что тебя люблю?

— Моя вина, — произнес Морини в темноте, — я такой неуклюжий».

Утром Эспиноса подарил администраторам и охранникам и официантам гостиницы часть ковров и пончо, которые хранил у себя. Также он подарил ковры двум женщинам, которые убирались у него в номере. Последнее пончо, очень красивое, с красными, зелеными и сиреневыми геометрическими фигурами, он сунул в сумку и попросил поднять в номер Пеллетье.

— Подарок от человека, оставшегося инкогнито, — сказал он.

Администратор подмигнул ему и сказал, что все сделает.

Когда Эспиноса подошел к рынку, она сидела на деревянной скамеечке и читала журнал о современной музыке — сплошные цветные фотографии и рядом — новости из жизни мексиканских певцов и певиц, их свадьбы, разводы, гастроли, платиновые и золотые диски, сроки в тюрьме и смерти под забором. Он сел рядом на бордюр и засомневался — поцеловать ее или просто поздороваться. Напротив стоял новый прилавок — там продавали глиняные статуэтки. Со своего места Эспиноса разглядел крохотные виселицы и грустно улыбнулся. Он спросил девушку, где ее братик, и та ответила — в школе, он туда каждое утро ходит.

Очень морщинистая женщина, одетая в белое как невеста, остановилась поговорить с Ребеккой, и тогда он подобрал журнал, который девушка оставила под столом на холодильной сумочке, и листал его все время, пока подруга Ребекки не ушла. Он хотел несколько раз что-то сказать, но так и не смог. Она молчала, но в ее молчании не было ничего неприятного, не чувствовалось ни укора, ни грусти. Оно было не густым, а прозрачным. И практически не занимало места. Эспиноса вдруг подумал, что он мог бы привыкнуть к этому молчанию и быть счастливым. Но нет, он никогда не привыкнет — и он это знал лучше, чем кто-либо.

Когда ему надоело сидеть, он пошел в бар и взял себе пиво у стойки. Вокруг толпились сплошь мужчины, каждый в паре с кем-то другим. Эспиноса обвел бар злющим взглядом и тут же сообразил: мужчины пили, но также и ели. Он выругался и плюнул на пол, всего в нескольких сантиметрах от своих туфель. Затем взял еще пива и вернулся к лотку с ополовиненной бутылкой. Ребекка посмотрела на него и улыбнулась. Эспиноса сел рядом с ней на тротуар и сказал, что вернется. Девушка ничего не ответила.

— Я вернусь в Санта-Тереса, — повторил он, — самое большее через год, клянусь.

— Не клянись, — ответила девушка, впрочем, с довольной улыбкой.

— И вернусь за тобой. — И Эспиноса выпил до капли свое пиво. — И, возможно, мы поженимся, и ты приедешь вместе со мной в Мадрид.

Ему показалось, что девушка сказала: «Было бы здорово» — вот только Эспиноса не расслышал.

— Что? Что? — переспросил он.

Ребекка молчала.

Ночью он вернулся и застал Пеллетье за обычными занятиями — тот читал и пил виски рядом с бассейном. Эспиноса устроился на соседнем шезлонге и спросил, какие у него планы. Пеллетье улыбнулся и положил книгу на стол:

— Я нашел в номере твой подарок, он своевременный и по-своему очаровательный.

— А, пончо, — сказал Эспиноса и откинулся в шезлонге.

На небе проступали многочисленные звезды. Лазоревая вода бассейна бросала отсветы на столы и массивные кадки с цветами и кактусами, цепочка бликов тянулась к стене из бежевого кирпича, за которой находились теннисная площадка и сауна, — удобства, которые Пеллетье и Эспиноса с успехом проигнорировали. Время от времени до них доносились удары по мячу и приглушенные голоса комментирующих игру зрителей.

Пеллетье встал и предложил пройтись. Он пошел к теннисному корту, Эспиноса двинулся следом. Над площадкой уже горели фонари, и два пузатых мужика без особого успеха размахивали ракетками, а на деревянной скамье под зонтиком (такие же стояли вокруг бассейна) сидели и смеялись женщины. В глубине, за сетчатой оградой, стояла сауна — цементная коробка с двумя крошечными окнами, похожими на иллюминаторы затонувшего корабля. Присев на кирпичную ограду, Пеллетье сказал:

— Мы не найдем Арчимбольди.

— Мне это уже несколько дней как ясно, — ответил Эспиноса.

Затем он подпрыгнул раз, другой, пока не устроился на краю стены, спустив ноги к теннисному корту.

— Тем не менее, — проговорил Пеллетье, — я уверен: Арчимбольди здесь, в Санта-Тереса.

Эспиноса посмотрел на свои руки, словно боялся, что поранит себя. Одна из женщин поднялась со своего места и ступила на площадку. Подойдя к одному из мужчин, она прошептала ему что-то на ухо и отошла. Мужчина вскинул руки к небу, открыл рот и откинул голову — но не издал ни звука. Второй мужчина, одетый, как и первый, в белоснежную форму, подождал, пока закончится немая сцена радости его соперника и, когда тот перестал строить гримасы, послал ему мяч. Партия возобновилась, и женщины снова захихикали.

— Поверь мне, — сказал Пеллетье голосом мягким, как ветерок, который в тот момент дул, наполняя воздух ароматом цветов, — я знаю, что Арчимбольди — здесь.

— Но где? — спросил Эспиноса.

— Где-то тут, в Санта-Тереса или окрестностях.

— А почему мы его не нашли? — спросил Эспиноса.

Один из теннисистов упал на землю, и Пеллетье улыбнулся:

— А это неважно. Может, мы дураки, а может, у Арчимбольди талант прятаться. Все это ерунда. Важно другое.

— Что? — спросил Эспиноса.

— Что он тут, — ответил Пеллетье и обвел рукой сауну, гостиницу, корт, металлические решетки, палую листву, которую глаз различал там, где гостиница не освещалась.

Эспиноса почувствовал, как у него встали дыбом волосы на спине. Цементная коробка с сауной вдруг показалась ему бункером с мертвецом внутри.

— Я тебе верю, — сказал он — и это было правдой.

— Арчимбольди здесь, — сказал Пеллетье, — и мы здесь, и ближе нам уже не подобраться.

«Не знаю, сколько мы пробудем вместе, — писала Нортон. — Ни Морини (я так думаю), ни мне это неважно. Мы любим друг друга — и мы счастливы. Уверена, вы меня поймете».

Часть об Амальфитано

«Не понимаю, зачем я приехал в Санта-Тереса» — сказал себе Амальфитано, проведя неделю в этом городе. «Не знаешь? Так-таки не знаешь?» — спросил он себя. «На самом деле не знаю», — сказал он себе и красноречивее выразиться не мог.

Жил он в одноэтажном домике из трех комнат, с ванной и туалетом, с крошечной кухонькой, соединенной с гостиной, окна гостиной-столовой выходили на закат, а на кирпичном крылечке стояла старая деревянная скамья, вся исхлестанная ветром, который слетал с гор и налетал с моря, исхлестанная ветром с севера, ветром открытых пространств, и ветром южным, приносившим запах дыма. Некоторые книги Амальфитано хранил более двадцати пяти лет. Не так уж много их было. И все старые. У него были книги, купленные менее десяти лет назад, и их он мог безболезненно отдать почитать, потерять или даже утратить в результате ограбления. У него жили книги, которые он получил в совершенно жутком состоянии, непонятно от кого. Он их даже не открывал. Еще у него был патио, превосходно подходящий, чтобы разбить газончик и посадить цветы — правда, он так и не узнал, какие лучше подходят, не кактусы же и кактусообразные ему там высаживать. Еще у него было время (или так он думал), чтобы заняться садом. Там стояла деревянная решетка, которую давно следовало бы подкрасить. Еще ему раз в месяц выплачивали зарплату.

У него была дочь по имени Роса, и она все время жила с ним. Надо же, нарочно не придумаешь, однако так оно все и было.

А иногда ночами он вспоминал мать Росы и временами смеялся, а временами плакал. Вспоминал ее, сидя в кабинете, а Роса спала у него в комнате. В гостиной было пусто, тихо и не горел свет. На крыльце, если прислушаться повнимательнее, раздавался писк немногих москитов. Но никто не прислушивался. Соседние дома стояли молчаливые и темные.

Росе было шестнадцать, и она была испанка. Амальфитано было пятьдесят, и он был чилиец. Роса получила паспорт, когда ей только исполнилось десять лет. Во время их путешествий, вспоминал Амальфитано, они попадали в дурацкие ситуации: Роса проходила контроль и таможню как гражданка ЕС, а Амальфитано — через дверь для лиц, не имеющих гражданства ЕС. В первый раз с Росой случилась истерика — она расплакалась, потому что не хотела разлучаться с отцом. В другой раз, поскольку очереди двигались с разной скоростью — а очередь для неграждан ЕС двигалась медленно, их проверяли с особой тщательностью, — Роса потерялась, и Амальфитано целых полчаса искал ее. Иногда полицейские на контроле видели крохотную Росу и спрашивали, одна ли она путешествует и встречает ли ее кто-нибудь. Роса отвечала, что путешествует с отцом, который латиноамериканец, и что она должна подождать его прямо здесь. В какой-то из случаев вскрыли и досмотрели чемодан Росы: опасались, что отец может контрабандой провозить наркотики или оружие, пользуясь невинным видом и гражданством дочери. Но Амальфитано никогда не торговал наркотиками и уж тем более оружием.

Вот кто все время носил с собой оружие, вспоминал Амальфитано, куря мексиканскую сигарету, сидя в кабинете или стоя на крыльце в темноте, это Лола, мать Росы: она никогда не расставалась с ножом из нержавеющей стали, который открывался кнопкой, автоматически. Однажды их задержали в аэропорту (это было до того, как родилась Роса) и спросили, что здесь делает нож. Я им фрукты чищу, ответила Лола. Апельсины, яблоки, груши, киви — всякие такие фрукты. Полицейский посмотрел-посмотрел на нее и разрешил идти. Через год и пару месяцев после этого случая родилась Роса. А еще два года спустя Лола ушла из дому и до сих пор носила с собой этот нож.

Предлог она выбрала вот какой: мол, хочется ей навестить своего любимого поэта, который живет в сумасшедшем доме в Мондрагоне, что рядом с Сан-Себастьяном. Амальфитано слушал ее аргументы целую ночь, пока Лола собирала рюкзак и уверяла его: мол, она вернется к нему и дочери прямо очень скоро. Лола, особенно в последнее время, утверждала, что знает этого поэта, и познакомились они на вечеринке в Барселоне, еще до того, как Амальфитано появился в ее жизни. Во время этой вечеринки (Лола называла ее дикой), вечеринки запоздавшей, которая вдруг вылезает среди летней жары посреди длинной пробки, где машины стоят с включенными красными фарами, — так вот, она отдалась ему, и они занимались любовью всю ночь напролет; однако Амальфитано знал, что это неправда: не только потому, что поэт был гомосексуалистом, но потому, что Лола о его существовании узнала от самого Амальфитано, и он подарил ей одну из его, поэта, книг. Потом Лола скупила все остальные книги поэта и даже друзей себе выбирала из тех, кто считали поэта просветленным, инопланетянином, посланником Божиим, друзей, что, в свою очередь, только что вышли из дурдома Сан-Бой или рехнулись после нескольких программ детоксикации. На самом деле Амальфитано знал, что рано или поздно его жена поедет в Сан-Себастьян — поэтому предпочел не спорить, а предложить ей часть сэкономленных денег, попросить, чтобы она вернулась через несколько месяцев, и заверить ее, что сумеет прекрасно ухаживать за дочкой. Лола, похоже, ничего из этого не услышала.

Собрав рюкзак, она пошла на кухню, сделала два кофе и сидела тихо-тихо в ожидании рассвета, хотя Амальфитано пытался поговорить на темы, ее интересовавшие или, по крайней мере, помогающие убить время. В половине седьмого утра прозвенел звонок, и Лола подпрыгнула на месте. Это за мной, сказала она, но не двинулась с места, так что Амальфитано пришлось встать и по интеркому спросить, кто это. Он услышал тихий хрупкий голосок: «Это я». «Кто вы?» — спросил Амальфитано. «Открой, это я», — сказал голосок. «Кто?» — уперся Амальфитано. Тот голосок, все такой же нежный и хрупкий, зазвучал сердито — видно, не понравился учиненный допрос. «Я, я, я!» — повторял он. Амальфитано закрыл глаза и открыл дверь подъезда. Он услышал грохот тросов в лифтовой шахте и вернулся на кухню. Лола все так же сидела, допивая последние капли кофе. «Это тебя», — сказал Амальфитано. Она даже ухом не повела. «Ты попрощаешься с ребенком?» — спросил Амальфитано. Лола подняла взгляд и ответила, что лучше дочку не будить. Под ее голубыми глазами залегали глубокие тени. Потом дважды позвонили в дверь, и Амальфитано пошел открывать. Очень маленькая женщина, не более полутора метров росту, быстро оглядела его, пробормотала что-то непонятное — наверное, приветствие, — а потом пошла прямо на кухню, словно бы знала о привычках Лолы больше, чем Амальфитано. Он вернулся на кухню, и в глаза ему тут же бросился рюкзак этой женщины — та положила его на пол около холодильника, — и рюкзак этот был гораздо меньше, чем у Лолы, ни дать ни взять рюкзачок в миниатюре. Звали женщину Инмакулада, но Лола звала ее Иммой. Пару раз по возвращении с работы Амальфитано заставал ее у себя дома, и тогда же она представилась и сказала, как ее надо звать. Имма — это уменьшительное от Инмакулада на каталонском, но подруга Лолы была не каталонка, и звали ее не Иммакулада, с двойным «м», а Инмакулада, но Амальфитано, по причине этой фонетической путаницы, предпочитал звать ее Инма — и каждый раз жена осыпала его упреками, так что в конце концов он решил никак не называть эту женщину. Он стоял на пороге кухни и наблюдал за ними. Думал, нервы сдадут, однако чувствовал себя на редкость спокойным. Лола с подругой уперлись взглядом в меламиновую поверхность рабочего стола, но от взгляда Амальфитано не ускользнуло, как они время от времени поднимали глаза и тогда их взгляды едва ли не искрили. Такой Лолу он еще не видел. Она спросила, сварить ли кому-нибудь еще кофе. «А ведь она ко мне обращается», — подумал Амальфитано. Инмакулада покачала головой и сказала, что все, времени нет и пора двигать, иначе через некоторое время на выезде из Барселоны соберутся пробки и проехать будет невозможно. «Она говорит так, словно Барселона — средневековый город», — подумал Амальфитано. Лола с подругой встали. Амальфитано сделал два шага и открыл холодильник — его вдруг одолела жажда, и он взял себе бутылку пива. Чтобы открыть дверь, он подвинул рюкзак Иммы. Тот почти ничего не весил — словно бы там лежали две блузки и еще одни черные брюки. На эмбриона она похожа, решил Амальфитано и переставил рюкзак. Лола поцеловала его в обе щеки, и они с подругой ушли.

Через неделю Амальфитано получил от Лолы письмо со штампом Памплоны. В письме она рассказывала, что во время путешествия у нее накопился как приятный, так и неприятный опыт. Больше, правда, было приятных впечатлений. А вот опыт неприятный — ну, его можно было квалифицировать как неприятный — это без сомнения, но не опыт. Все неприятное, что может с нами случиться, писала Лола, мы встретим во всеоружии, потому что Имме уже приходилось переживать такое. Два дня, писала Лола, мы работали в Лериде, в придорожном ресторанчике, хозяину которого также принадлежал яблоневый сад. Сад был большой, и с ветвей свешивались уже зеленые яблоки. Скоро начинался сбор урожая, и хозяин просил их остаться. Имма разговаривала с хозяином, а Лола читала книгу поэта из Мондрагона (в рюкзаке у нее лежали все книги, что тот успел опубликовать) рядом с канадской палаткой, в которой обе спали (стояла она в тени тополя, единственного тополя во всех здешних садах, рядом с гаражом, тот уже давно никто не использовал. Потом появилась Имма и отказалась объяснять, о чем с ними хотел условиться хозяин ресторана. На следующий день они, ни с кем не попрощавшись, снова вышли на шоссе — пришлось ехать автостопом. В Сарагосе переночевали у старинной, еще с университета, подруги Иммы. Лола очень устала и легла рано, и во сне ей слышались смех, а потом какие-то реплики на повышенных тонах и упреки — практически все были высказаны Иммой, но и подружкой тоже. Говорили о прошлом, о борьбе с франкизмом, о женской тюрьме Сарагосы. Говорили о яме, очень глубокой дыре в земле, откуда можно добывать нефть или уголь, о подземной сельве, о взводе спецназа из женщин-самоубийц. И тут Лола в письме резко меняла тему. Я не лесбиянка, писала она, не знаю даже, зачем я тебе все это говорю, не знаю, почему обращаюсь с тобой как с ребенком, рассказывая такие простые вещи. Гомосексуальность — это чистой воды мошенничество, последствия насилия, учиненного над нами в детстве. Имма это знает. Знает, знает, она слишком умна, чтобы это попросту игнорировать, но не может ничего сделать — только помочь. Имма — лесбиянка, каждый день сотни тысяч коров приносятся в жертву, каждый день стадо травоядных или несколько стад травоядных обходят долину, с севера на юг, медленно и одновременно быстро, да так быстро, что у меня голова кружится и тошнит, прямо сейчас, сейчас, сейчас, понимаешь ли ты меня, Оскар? Нет, не понимаю, думал Амальфитано, держа в руках письмо так, словно это был спасательный круг из тростника и травы, и покачивая ногой креслице своей дочери.

Затем Лола снова вспоминала ту ночь, когда они занимались любовью с поэтом, ныне покоящимся, величественно и сокрыто, в сумасшедшем доме Мондрагона. Тогда он был свободен, его еще не упрятали в психиатрическую клинику. Поэт жил в Барселоне, в доме одного философа-гомосексуала, и вместе они устраивали вечеринки — раз в неделю или раз в две недели. Я еще тогда ничего о тебе не знала. Не знаю, приехал ли ты уже в Испанию или жил в Италии, Франции или в какой-нибудь мерзкой латиноамериканской дыре. Вечеринки, что устраивал этот философ-гомосексуал, были популярны в Барселоне. Поговаривали, что поэт и философ — любовники, но на самом деле они на любовников не походили. У одного были дом, идеи и деньги, а у другого — легенда, стихи и пламенный энтузиазм фанатика, собачий такой энтузиазм, как у побитых псов, что бредут всю ночь или всю юность под дождем, нескончаемым испанским дождем из перхоти, и в конце концов находят место, где преклонить голову, пусть это место — ведро с тухлой водой, главное, воздух пахнет чем-то знакомым. Однажды фортуна мне улыбнулась, и я попала на одну из таких вечеринок. Было бы преувеличением сказать, что я познакомилась с философом. Я его увидела. Стоял он в углу гостиной, болтая с другим поэтом и другим философом. Мне показалось, он их поучал. И вдруг все стало казаться фальшивым. Гости ждали появления поэта. Ждали, что он на кого-нибудь накинется с кулаками. Или испражнится в середине гостиной прямо на турецкий ковер, напоминающий замученный ковер-самолет из «Тысячи и одной ночи», старый битый ковер, который время от времени обнаруживал свойство отражать нас как зеркало, только снизу. Я хочу сказать: в зеркале он превращался в судью наших сотрясений. Сотрясений нейрохимического характера. Когда поэт вышел, ничего особенного не произошло. Поначалу все взгляды обратились к нему — все раздумывали, чем бы им поживиться. А потом каждый продолжил делать то, что делал, а поэт поприветствовал некоторых приятелей-писателей и присоединился к свите философа-гомосексуала. Я танцевала одна и продолжила танцевать одна. В пять утра вошла в одну из комнат. Поэт вел меня за руку. Я занялась с ним любовью, даже не раздевшись. Три раза кончила, пока чувствовала на шее его дыхание. У него это заняло больше времени. В полутьме я различила в углу комнаты три тени. Один курил. Другой все время бормотал. А третьим был сам философ, и я поняла: кровать, на который мы лежим, — это его кровать, а эта комната — та самая комната, в которой он, как говорили некоторые злые языки, занимался любовью с поэтом. Но тогда любовью занималась я, и поэт был очень нежен со мной, и не понимала я одного: что тут высматривают эти трое, впрочем, мне это было не так уж важно, в то время, не знаю, помнишь ли ты, тебе на все плевать. Поэт наконец кончил и заорал, повернув голову к трем своим друзьям, а мне стало жалко, что сегодня не овуляция — очень мне бы хотелось завести от него сыночка. Один из них положил ему руку на плечо. Другой что-то дал. Я поднялась и пошла в туалет, не обращая на них никакого внимания. В гостиной оставались лишь похожие на жертв кораблекрушения последние гости. В ванной комнате я обнаружила девочку — та спала в ванне. Я умылась и вымыла руки, причесалась, а когда вышла, философ уже выкидывал из квартиры тех гостей, что еще оставались на ногах. И выглядел он совсем не пьяным, и под кайфом тоже не был. Свежий он был, как будто только что поднялся и позавтракал большим стаканом апельсинового сока. Я ушла с парой друзей, с которыми познакомилась на вечеринке. В это время был открыт только «Драгстор» на Рамблас — туда мы и пошли, практически не сговариваясь. Там я встретилась с давней знакомой, которая работала журналисткой в «Ахобланко» — причем работа ей до ужаса не нравилась. Она начала говорить о переезде в Мадрид. И спросила, не хочу ли я поменять место жительства. Я лишь пожала плечами. Сказала, все города одинаковы. А на самом деле сидела и думала о поэте и о том, что мы с ним недавно сделали. Гомосексуалы так не поступают. Все говорили, что он гомосексуал, а я-то теперь знала: это не так. Потом задумалась, почему я в таком раздрае, и все поняла. Я поняла, что поэт — он заблудился, что он потерявшийся ребенок, а я могу его спасти. Дать толику того, чем он так щедро со мной поделился. Почти месяц я подстерегала его перед домом философа — все надеялась, что однажды увижу и попрошу снова заняться со мной любовью. Однажды вечером увидела — но не поэта, а философа. Что-то у него было не то с лицом. Он подошел поближе (меня он, кстати, не узнал), и я увидела, что глаз у него подбит и синяки по всему лицу. А поэт исчез с концами. Временами, глядя на свет в окнах, я пыталась угадать, на каком этаже его квартира. Иногда замечала тени за занавесками, а иногда кто-то — женщина в возрасте, мужчина в галстуке, подросток с вытянувшимся лицом — открывал окно и погружался в созерцание вечерней Барселоны. А однажды вечером я обнаружила, что не одна шпионю или поджидаю поэта. Юноша лет восемнадцати, а может и моложе, молча нес свою стражу на противоположной стороне улицы. Меня этот беспечный мечтатель не заметил. Он садился на террасе бара, заказывал кока-колу в банке и очень медленно пил ее, пока писал что-то в школьной тетрадке или читал очень знакомые мне книги. Однажды вечером, как раз перед тем, как он покинул бы террасу и удалился скорым шагом, я подошла и подсела к нему за столик. И сказала, что знаю, чем он занимается. «А ты кто?» — в ужасе спросил он. Я ему улыбнулась и сказала — я такая же, как ты. Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Ты не думай, сказала я ему, я не сумасшедшая и рассудка не лишилась. Он засмеялся. Может, ты и не сумасшедшая, но здорово похожа на психическую, сказал он. И поднял руку, прося счет, и был уже готов подняться, когда я призналась, что высматриваю поэта. Он тут же упал обратно на стул, словно бы я ему пистолет к виску приставила. Я заказала ромашковый чай и рассказала свою историю. Он мне ответил: да, я тоже пишу стихи и хотел бы, чтобы поэт хоть что-нибудь из моего прочитал. Сразу было видно — и даже незачем задавать вопросы, — что он гомосексуал и ему очень одиноко. Дай посмотрю, сказала я и выдернула у него тетрадь из рук. Стихи оказались неплохие, но была с ними одна проблема: он писал точь-в-точь как поэт. С тобой такого не случалось, сказала я, ты слишком молод, чтобы столько выстрадать. Он махнул рукой — мол, мне все равно, что ты думаешь. Главное, чтобы оно было написано прилично. Нет, не согласилась я, ты сам знаешь, это не главное. Нет, нет, нет, сказала я, и в конце концов он со мной согласился. Звали его Жорди, и сейчас, наверное, он преподает в университете или пишет рецензии для «Вангуардия» или «Эль-Периодико».

Следующее письмо Амальфитано получил уже из Сан-Себастьяна. В нем Лола писала, что они с Иммой поехали в Мондрагон, в сумасшедший дом, навестить поэта, который там пребывал в полубессознательном и раздерганном состоянии, но переодетые охранниками попы не разрешили им войти. В Сан-Себастьяне они планировали остановиться у одной подруги Иммы, девушки-басконки по имени Эдурне — бывшей террористки, которая после возвращения к демократии оставила вооруженную борьбу; она позволила им переночевать всего один раз — мол, у нее много дел и мужу не нравятся визиты без предупреждения. Мужа звали Джон, и он действительно нервничал из-за таких визитов — Лоле выпал шанс в этом убедиться. Он дрожал, краснел, как раскаленная глиняная посуда, и, хотя не проронил ни слова, такое впечатление было, что еще чуть-чуть — и он закричит, еще он потел и у него дрожали руки, Джон постоянно переходил с места на место, словно бы не мог посидеть спокойно более двух минут. Эдурне — наоборот — была воплощенное спокойствие. У нее был маленький сын (его Лола и Имма так и не увидели — Джон под разными предлогами не давал им войти в детскую), и она работала практически весь день уличным воспитателем[9], занималась поддержкой семей наркозависимых и нищих, облепляющих лестницу собора Сан-Себастьяна, а они реально хотели только одного — чтобы их оставили в покое — так говорила Эдурне, посмеиваясь, словно только что рассказала анекдот, который поняла лишь Имма, потому что ни Лола, ни Джон не смеялись. Тем вечером они поужинали с семьей и на следующий день ушли. Потом нашли дешевый пансион, о котором им рассказала Эдурне, и снова поехали автостопом в Мондрагон. В этот раз они опять не сумели попасть на территорию сумасшедшего дома, но хорошенько осмотрели его снаружи — наблюдая и тщательно запоминая все земляные и гравийные дороги, высокие серые стены, возвышенности и извилистые впадины ландшафта, маршруты прогулок сумасшедших и наблюдающих за ними издалека санитаров, купы деревьев, высаженных не на равных расстояниях друг от друга, а в каком-то капризном ритме, который Имма и Лола так и не сумели уловить, заросли кустарника, где вроде как жили мухи, из чего они сделали вывод: сюда по вечерам и в ночной темноте мочатся сами сумасшедшие и персонал заведения. Потом Имма и Лола сели у обочины дороги и съели по бутерброду с сыром, припасенному с Сан-Себастьяна, — молча разглядывая изломанные тени, что отбрасывал на окрестности сумасшедший дом Мондрагона.

Они попытались проникнуть туда в третий раз и сумели договориться по телефону о встрече. Имма прикинулась журналисткой из литературного барселонского журнала, а Лола — поэтессой. В этот раз они смогли с ним увидеться. Поэт постарел, глаза у него ввалились, к тому же он начал лысеть. Поначалу их сопровождал врач или священник, и они вместе с ним шли и шли по бесконечным коридорам с выкрашенными в белый и голубой стенами, пока не добрались до безликой комнатки, где их ждал поэт. Лоле показалось, в сумасшедшем доме все гордятся тем, что он — их пациент. Все его знали, все что-то говорили ему, пока поэт обходил сады или получал дневную дозу успокоительных. Когда они остались наедине, Лола сказала, что ей кажется странным: в свое время она подстерегала его каждый день у дома философа в Энсанче и, несмотря на свое постоянство, не сумела еще раз увидеть. Не моя вина, сказала она, я сделала все, что могла. Поэт посмотрел ей в глаза и попросил сигаретку. Имма стояла рядом со скамьей, где они сидели, и молча протянула ее. Поэт сказал «спасибо» и затем произнес — постоянство. А я да, я да, да, да, вот мое постоянство, сказала Лола, сидя рядом с ним, и она смотрела на него и краешком глаза видела, как Имма, прикурив, вынула из кармана книгу и принялась за чтение, все так же стоя, — маленькая и невероятно терпеливая амазонка, и зажигалка чуть высовывалась из руки, в которой она держала книгу. Потом Лола стала рассказывать о предпринятом ими путешествии. Упомянула, по каким дорогам — национальным и местным — они проехали, о проблемах с дальнобойщиками-мачистами, о городах и деревнях и безымянных лесах, в которых они спали в палатке, о реках и туалетах на заправках, в которые они заходили. Поэт тем временем выпускал дым изо рта и носа, и тот вился совершенной формы колечками, эдакими голубыми нимбами, серыми плоскими облачками, которые гулявший по парку ветерок развеивал или утаскивал к самым границам парка, а там уже темной стеной вставал лес, ветви которого время от времени освещал и серебрил свет с холмов. Чтобы передохнуть, Лола заговорила о первых двух визитах — неудачных, но интересных. А потом сказала то, что на самом деле хотела сказать: что она-то знает, он не гомосексуал, что она знает — он тут пленник и хочет бежать, а еще знает — изувеченная, истерзанная любовь всегда оставляет открытой щелку, в которую проникает надежда, и что надежда — это ее план (или наоборот), и что материализация и объективизация — это побег из сумасшедшего дома вместе с ней. А потом они отправятся во Францию. А эта что будет делать? — кивнул поэт на диете из шестнадцати таблеток в день, поэт, пишущий о своих видениях, и ткнул пальцем в Имму, которая с невозмутимым видом читала одну из его книг, стоя, словно ее нижняя юбка и подкладка были из бетона и не давали сесть. Она нам поможет, сказала Лола. На самом деле это она придумала план побега. Мы перейдем во Францию через горы, как паломники. Дойдем до Сан-Хуан-де-Луса и там сядем на поезд. И поезд повезет нас мимо засеянных полей — а они в это время года прекрасны как никогда — в Париж. Будем жить в хостелах. Вот такой у Иммы план. Мы с ней будем работать уборщицами и нянями в богатых округах Парижа, а ты будешь писать стихи. А вечерами ты будешь читать нам, а потом заниматься со мной любовью. Вот такой у Иммы план, она предусмотрела все детали. Через три или четыре месяца я забеременею, и так ты получишь самое веское доказательство того, что твой род не прервется! А ведь вражеские семьи только этого и хотели! Я еще несколько месяцев поработаю, но в нужный момент Имма просто будет работать за двоих. Мы будем жить как нищие пророки или как дети-пророки, пока глаза Парижа будут устремлены к другим целям: мода, кино, азартные игры, французская и американская литература, гастрономия, внутренний валовой продукт, экспорт оружия, изготовление больших партий анестетиков — все это в конечном счете станет лишь декорацией к первым месяцам жизни нашего эмбриона. Потом, когда я буду уже на шестом месяце беременности, мы вернемся в Испанию, но в этот раз перейдем границу не у Ируна, а через Ла-Хонкера или Портбоу, в каталанских землях. Поэт посмотрел на нее с интересом (и также с интересом посмотрел на Имму, которая не отрывала глаз от страниц, на которых были напечатаны его стихи — он сочинил их лет пять тому назад, если ничего не путал) и снова принялся выпускать художественные клубы дыма, словно бы во время своего долгого пребывания в Мондрагоне посвятил много времени оттачиванию этого занятного искусства.

— Как ты это делаешь? — спросила Лола.

— Языком и губами — я их особым образом складываю, — ответил он. — Иногда, например, как будто они у тебя растянуты. А иногда, как будто ты обжегся. А иногда, словно сосешь член среднего, если не сказать малого, размера. А иногда, как будто выпускаешь дзенскую стрелу из дзенского лука в дзенском павильоне. Теперь поняла, сказала Лола. А ты прочти стихи, сказал поэт. Имма на него посмотрела и подняла книгу повыше, словно бы пыталась за ней спрятаться. Какие стихи? Какие тебе больше нравятся, сказал поэт. Мне все нравятся, ответила Имма. Да ладно, давай, читай уже, сказал поэт. Когда Имма закончила читать стихи, в которых говорилось о лабиринте и заблудившейся в лабиринте Ариадне и испанском юноше, который жил на крыше в Париже, поэт спросил, нет ли у них шоколада. Нет, ответила Лола. Сейчас мы не курим, сказала Имма, вся наша энергия направлена на то, чтобы вытащить тебя отсюда. Поэт улыбнулся. Я не этот шоколад имел в виду[10], сказал он, я другой хотел, который делается из какао, молока и сахара. А, поняла, протянула Лола, и обеим пришлось сказать, что сладостей у них тоже нет. Потом они вспомнили, что в сумках, завернутые в салфетки и фольгу, лежат два бутерброда с сыром, и они предложили их поэту, но тот, похоже, не услышал. Постепенно темнело, стая огромных черных птиц пролетела над парком, устремилась на север и исчезла из виду. На грунтовой дороге, в вяло полощущемся на вечернем ветерке белом халате показался доктор. Подойдя, тот спросил поэта, называя его, словно друга детства, по имени, как он себя чувствует? Поэт посмотрел на него пустыми глазами и, также обращаясь к нему на «ты», ответил, что немного устал. Врач, которого звали Горка и которому только-только исполнилось тридцать, сел с ним рядом, положил ладонь на лоб, а потом проверил пульс. Да ты, дружище, здоров как бык, какая, мать ее, усталость, — сообщил он. А сеньориты, как они себя чувствуют? — поинтересовался он потом с оптимистической улыбкой здорового человека. Имма не ответила. Она, наверное, просто умирала, спрятавшись за книгой. Очень хорошо, ответила она, мы долгое время не виделись, и встреча у нас вышла чудесная. Так вы друг друга знали? — удивился врач. Я нет, ответила Имма и перевернула страницу. А я да, ответила Лола, мы уже много лет как друзья, познакомились в Барселоне, когда он жил в Барселоне. На самом деле, сказала она, поднимая глаза к небу, где припозднившиеся черные птицы взлетели в тот самый миг, когда по щелчку находившегося в сумасшедшем доме аппарата в парке включился свет, на самом деле мы были более чем друзья. Как интересно, сказал Горка, провожая взглядом птиц, которых закат и искусственный свет наделили слепящим золотым блеском. В котором году это было? — спросил врач. В 1979-м или 1978-м, я уже не помню, тихонько проговорила Лола. Не сочтите за навязчивость, сказал врач, я просто пишу биографию нашего друга и чем больше информации соберу, тем лучше — так сказать, ищу добра от добра. А вы как считаете? Когда-нибудь он выйдет отсюда, сказал Горка, приглаживая брови, однажды испанская публика признает его великим — впрочем, премию ему не дадут, о чем вы, не дадут ни Принца Астурийского, ни Сервантеса, да и мягкое кресло в Академии ему тоже не грозит: в Испании гуманитарная карьера — она для прожженных интриганов, оппортунистов и жополизов, прошу прощения за выражение. Но все равно когда-нибудь он отсюда выйдет. Это факт. Когда-нибудь и я отсюда выйду. И все мои пациенты и пациенты моих коллег. Однажды мы все наконец-то выйдем из Мондрагона, и это благородное заведение церковного происхождения, преследующее благие цели, — оно опустеет. Вот тогда моя библиография и пригодится: ею заинтересуются, и я смогу ее опубликовать, а сейчас, как вы меня, наверное, хорошо понимаете, приходится собирать данные, даты, имена, сопоставлять байки — одни сомнительного вкуса и даже издевательские, другие — любопытные и экспрессивные, истории, которые сейчас вращаются вокруг охваченного хаосом центра притяжения, коим является наш присутствующий здесь друг или то, что он нам желает показать — противостоящий хаосу порядок, прежде всего вербальный, очевидный, но скрытый, и я, похоже, понимаю, как он его скрывает, но не понимаю зачем, а это расстройство такого рода, что, если мы его испытаем, пусть даже как зрители в театре, оно потрясет и оглушит нас, ибо подобные вещи с трудом переносятся. Вы, доктор, просто душка, сказала Лола. Имма заскрипела зубами. Тогда Лола вознамерилась рассказать Горке свой гетеросексуальный опыт с поэтом, но подруга этому помешала — подошла поближе и чувствительно пнула ее носком туфли в щиколотку. В этот момент поэт, который занимался художественным выпусканием клубов дыма, припомнил дом в барселонском Энсанче и вспомнил философа, и, хотя глаза его не вспыхнули, под кожей вспыхнули кости лица: скулы, подбородок, впалые щеки, словно бы он потерялся в амазонской сельве и трое севильских монахов отыскали и спасли его, — или это был один чудовищный монах о трех здоровенных башках, которого он, впрочем, тоже не боялся. И вот он обратился к Лоле с вопросом, как там философ, назвал его имя, припомнил, как жил в той квартире, припомнил месяцы без работы в Барселоне, как он по-дурацки шутил — как выкидывал из окон книги, которые не покупал (а философ бежал вниз на улицу, чтобы их вернуть, и это не всегда удавалось), — как включал музыку на полную громкость, спал мало и много смеялся, как перебивался заработками переводчика и рецензента в журналах о роскошной жизни, — самая настоящая звезда из кипящей воды. И тут Лола испугалась и прикрыла лицо ладонями. А Имма наконец-то засунула книгу стихов в сумку и сделала то же самое — закрыла лицо своими узловатыми ручками. А Горка посмотрел на женщин, потом на поэта и про себя расхохотался. Но прежде чем его сердечное спокойствие приглушило взрыв внутреннего смеха, Лола сказала: философ совсем недавно умер от СПИДа. Надо же, надо же, надо же, сказал поэт. Был бы обут, одет, до других мне дела нет[11]. Вставай не вставай, солнце раньше не выйдет[12]. Я люблю тебя, сказала Лола. Поэт встал и попросил у Иммы еще сигарету. На завтра мне, объяснил он. Врач и поэт все дальше и дальше уходили по дороге в сумасшедший дом. Лола и Имма уходили по другой дороге — та вела к выходу, и там они встретились с сестрой другого сумасшедшего, и с сыном сошедшего с ума рабочего, и с несчастного вида сеньорой, у которой кузен содержался в психбольнице Мондрагон.

На следующий день они вернулись, но им сказали, что пациенту необходим абсолютный покой. То же самое повторили на следующий и на следующий после следующего день. Однажды у них кончились деньги, и Имма решила снова выйти на шоссе — в этот раз идущее на юг, в Мадрид, где у нее жил брат (тот сделал сумасшедшую карьеру при демократах, и она хотела взять у него денег в долг). У Лолы не осталось сил на путешествие, и обе они решили: Лола будет ждать ее в пансионе, словно бы ничего не случилось, а через неделю Имма уже вернется. Мучимая одиночеством, Лола убивала время, строча длинные письма Амальфитано, — в них она рассказывала о своей повседневной жизни в Сан-Себастьяне и в окрестностях сумасшедшего дома, куда ежедневно приходила. Прислонясь лицом к решетке, она воображала, как они с поэтом общаются мысленно, как телепаты. Но куда чаще тем не менее она отыскивала прогалину в соседнем лесочке и принималась читать или собирать цветы и пучки трав, из которых делала букеты, которые оставляла за прутьями решетки или относила в пансион. Однажды ее подобрал на шоссе водитель и спросил, не хочет ли она повидать кладбище Мондрагона, и Лола согласилась. Они запарковали машину снаружи под акацией и долго гуляли среди могил, в основном с баскскими именами, а потом пришли к нише, где была похоронена мать водителя. И тут водитель сказал, что ему хотелось бы оттрахать Лолу прямо здесь. Та рассмеялась: мол, надо быть осторожнее, тут нас увидит любой, кто пройдет по главной дороге кладбища. Водитель немного подумал и в конце концов сказал: а ведь правда, в Бога душу мать. Они отыскали более удаленное местечко, но сексуальный акт продлился не более пятнадцати минут. Водителя звали Ларрасабаль, и хотя у него было крестильное имя, он отказался назвать его. Ларрасабаль — и точка — так его зовут все друзья. Потом он сказал Лоле, что не в первый раз занимается любовью на кладбище. Он побывал тут с подружайкой, потом с девицей, с которой познакомился на дискотеке, и еще с двумя шлюхами из Сан-Себастьяна. Когда они уходили, он предложил Лоле деньги, но она не приняла их. Довольно долго они проговорили в машине. Ларрасабаль поинтересовался, не родственник ли ее заперт здесь в сумасшедшем доме? Лола рассказала ему свою историю. Ларрасабаль сказал, что за всю жизнь не прочитал ни одного стихотворения. Добавил еще, что не понимает, с чего Лола прямо-таки помешана на этом поэте. А мне не слишком понятно, как можно трахаться на кладбище, сказала Лола, но я же тебя не осуждаю. А ведь правда, согласился Ларрасабаль, у всех есть какой-нибудь свой пунктик. Они подъехали к входу в сумасшедший дом, и Лола уже выходила из машины, когда водитель потихоньку сунул ей в сумку купюру в пять тысяч песет. Лола это заметила, но ничего не сказала; а потом осталась одна под ветвями деревьев, напротив железных ворот пристанища душевнобольных, где жил поэт, который ее полностью игнорировал.

Прошла неделя, а Имма так и не вернулась. Лола представила ее: маленькая, с бесстрастным взглядом, лицо как у образованной крестьянки или школьной учительницы, она смотрит на огромное поле с доисторическими останками, женщина под пятьдесят, одетая в черное, быстро идет, не глядя по сторонам, не глядя назад, бежит по долине, где еще возможно отличить следы гигантских хищников от следов прытких травоядных. Лола представила Имму на перекрестке дорог, а по дороге мчатся грузовики большой грузоподъемности, мчатся, не снижая скорости, поднимая тучи пыли, которая оседала везде, но только не на нее, словно бы нерешительность и беззащитность призывали на нее благодать, благословенный купол, защищавший от немилосердной судьбы, природы и им подобных. На девятый день хозяйка пансиона выставила Лолу на улицу. С того времени она спала на вокзале, под заброшенным навесом вместе с какими-то нищими, которые даже между собой не сводили знакомства, в открытом поле, неподалеку от ограды сумасшедшего дома, отделяющей его от внешнего мира. Однажды ночью она автостопом доехала до кладбища и переночевала в пустой нише. На следующее утро почувствовала себя счастливой, почувствовала — вот она, удача, и решила дожидаться здесь приезда Иммы. Здесь было вдоволь воды, чтобы пить и умываться и чистить зубы, до сумасшедшего дома — рукой подать, и здесь стояла тишина. Однажды вечером она выложила сушиться только что постиранную блузку на белую плиту, уткнувшуюся в ограду кладбища, и услышала голоса — те доносились из мавзолея. Туда-то она и пошла. Склеп принадлежал семейству Лагаска, и, судя по его состоянию, последний Лагаска давно умер или покинул здешние земли. Внутри крипты ярко горел фонарь, и она спросила, кто там и что делает. «Тысяча чертей тебе в печенку», — произнес чей-то голос внутри. Кто бы это мог быть? Грабители? Рабочие, ремонтирующие склеп? Осквернители могил? Затем послышалось что-то похожее на мяуканье, и, уже уходя, она увидела, как между прутьями решетки просунулось желто-зеленое лицо Ларрасабаля. Потом из крипты вышла женщина, которой Ларрасабаль приказал ждать его рядом с машиной, и они с Лолой проговорили довольно долго, гуляя под ручку по дорожкам кладбища до самого часа, когда солнце начало садиться над блестящей поверхностью стены с нишами.

Безумие заразно, решил Амальфитано, сидя на ступенях крылечка своего дома, и тут небо вдруг потемнело, тучи заволокли луну, звезды и летучие огни, которые часто видят безо всяких подзорных труб и телескопов здесь, на севере Соноры и юге Аризоны.

Безумие действительно заразно, а друзья, особенно когда страдаешь от одиночества, посланы тебе судьбой. Эти самые слова написала Лола несколько лет тому назад, рассказывая Амальфитано в письме без обратного адреса о своей счастливой встрече с Ларрасабалем, который заставил ее взять у него в долг десять тысяч песет и пообещать вернуться на следующий день, — все это он сказал, садясь в машину, а рядом нетерпеливо топталась шлюха, и он жестом приказал ей сделать то же самое. Этой ночью Лола спала в своей нише, хотя, по правде, ей очень бы хотелось залезть в открытый склеп, и она была счастлива: наконец жизнь начинала налаживаться. На рассвете она вымылась с головы до ног, обтираясь мокрой тряпкой, почистила зубы, причесалась и надела чистую одежду, а потом вышла на шоссе — поймать попутку до Мондрагона. Там купила кусок козьего сыра, хлеб и позавтракала на площади: оказалось, она очень голодна — по правде сказать, Лола даже не помнила, когда ела в последний раз. Потом зашла в бар, забитый рабочими со стройки, и выпила кофе с молоком. Она забыла, когда Ларрасабаль обещал вернуться на кладбище, и ей было все равно, плевать ей было и на Ларрасабаля, и на кладбище, и на деревню, и на нежный утренний пейзаж. Перед тем как выйти из бара, она зашла в туалет и посмотрелась в зеркало. Потом снова пошла к шоссе и долго ждала попутку, пока наконец рядом с ней не остановилась женщина и не спросила, куда ей. В сумасшедший дом, сказала Лола. Женщину ее ответ не на шутку встревожил, но тем не менее она сказала ей садиться в машину. Женщина ехала туда же. «Вы едете навестить кого-то или вы сами пациент?» — спросила она. «Я навестить», — ответила Лола. Лицо у женщины было худое, чуть вытянутое, губы в ниточку, отчего она имела вид холодный и расчетливый, хотя у нее были красивые скулы и одета она была как офисный работник, — единственно, по ее виду стало ясно: она уже замужем и вынуждена заниматься домом, мужем или даже, наверное, сыном. У меня там отец, призналась она. Лола ничего не ответила. У ворот вышла из машины, и женщина поехала дальше. Некоторое время Лола бродила вдоль ограды. До нее донеслось ржание лошадей — наверняка где-то, возможно за лесом, находился клуб или школа верховой езды. Еще ей удалось разглядеть красную крышу дома, явно не имеющего ничего общего с больницей для душевнобольных. Она вернулась по своим следам и подошла к месту, с которого лучше всего просматривался больничный парк. Солнце уже поднималось, когда она увидела группу пациентов, что организованно выходили из покрытого шифером павильона и расходились по парку, рассаживались по скамейкам и прикуривали сигареты. Ей показалось, она узнала поэта. Его сопровождали два пациента, и одет он был в джинсы и очень свободную белую футболку. Она принялась делать ему знаки, сначала робкие — ее руки словно бы сводил холод, а потом и более заметные: она выписывала в холодном воздухе странные фигуры, пытаясь подать знак, который, подобно лучу лазера, мгновенно достиг бы его или передал ему сообщение телепатически. Через пять минут она увидела, что поэт поднялся со скамьи и один из психов пнул его в ногу. Она едва сдержала крик. Поэт развернулся и ударил в ответ. Псих, который успел уже сесть, получил пинок в грудь и рухнул наземь, как подбитый птенчик. Тот, что курил рядом с ним, поднялся и метров десять пробежал вслед за поэтом, поддавая ему ногой по заду и колотя кулаками в спину. Потом спокойно вернулся на свою лавочку, где приятель его уже подавал признаки жизни и потирал грудь, шею и голову — с чего, непонятно, ведь его ударили только в грудь. Тут Лола перестала делать знаки. Один из сидевших на скамейке психов начал мастурбировать. Другой — который делал вид, что у него все болит, — поискал в карманах и выудил сигарету. Поэт подошел к ним. Лоле показалось, что она слышит его смех. Смех ироничный, словно бы говорящий им: мужики, вы чего, шуток не понимаете? Но нет, поэт не смеялся. Возможно, писала Лола в послании к Амальфитано, это смеялось мое безумие. В любом случае, безумие то было или нет, поэт подошел к этим двум и что-то им сказал. Психи не ответили. Лола их видела: они смотрели под ноги, наблюдая за жизнью, что протекала на земле, у корней травы и под комочками грязи. Слепой жизнью, в которой все было прозрачно как вода. Поэт же, видимо, вглядывался в лица своих товарищей по несчастью, сначала в одно, потом — в другое, отыскивая некий знак, показывающий — ему можно безопасно вернуться и сесть на лавочку. Что он потом и сделал. Поднял ладонь — мол, всё, перемирие, или даже всё, сдаюсь, и сел ровно между ними. Поднял руку, как поднимают изорванное знамя. Пошевелил пальцами, каждым пальцем, словно они были огненным знаменем, знаменем тех, кто никогда не сдается. И сел в середине, а потом посмотрел на того, кто мастурбировал, и что-то прошептал ему на ухо. В этот раз Лола его не услышала, но отчетливо увидела, как левая рука поэта заползла во тьму под халатом психа. И потом они все трое закурили. А Лола увидела затейливые извивы дыма, которые поэт выпускал изо рта и носа.

А потом Амальфитано получил следующее и последнее письмо от жены; на нем не значился адрес отправителя, но на конверте красовались французские марки. Лола рассказала про одну свою беседу с Ларрасабалем. Срань Господня, говорил Ларрасабаль, я тут всю жизнь мечтаю поселиться на кладбище, а ты только что появилась — и нате, уже там квартируешь. Хороший он человек, Ларрасабаль. Предложил ей свою квартиру. Предложил возить ее каждый день к сумасшедшему дому, где изучал энтомологию самый великий и самый легковерный поэт Испании. Предложил ей деньги, не прося ничего взамен. Однажды вечером он пригласил ее в кино. Другим вечером поехал с ней в пансион, спросить, не приходило ли чего от Иммы. Одним субботним утром, после бессонной ночи любви, предложил ей руку и сердце и не обиделся и не почувствовал себя одураченным, когда Лола напомнила, что она уже замужем. Вот да, хороший он человек, Ларрасабаль. Он купил ей юбку на крохотном блошином рынке и купил ей несколько фирменных джинсов в магазине в центре Сан-Себастьяна. Рассказал о своей матери, которую любил всей душой, и о своих братьях, от которых давно отдалился. Ничего из этого Лолу не растрогало, точнее, растрогало, но не так, как он ожидал. Для нее эти дни были как затянувшийся прыжок с парашютом после длительного пребывания в космосе. Она перестала ездить в Мондрагон каждый день, появлялась там раз в три дня, высматривала сквозь решетку своего поэта, но уже не надеялась его увидеть — в общем, ожидала какого-то знака, о котором заранее знала — не поймет или поймет через много лет, когда все это потеряет всякую важность. Иногда, не предупредив по телефону и не оставив записки, она не ночевала в доме Ларрасабаля, и тот садился в машину и ехал на поиски — на кладбище, в сумасшедший дом, в пансион, где она когда-то жила, по местам, где собирались нищие и прохожие Сан-Себастьяна. Однажды нашел ее в зале ожидания городского вокзала. В другой раз она сидела на пляже Ла-Конча, в такой час, что там прогуливались те, у кого уже не осталось времени ни для чего, и, напротив, те, кто победил время. По утрам именно Ларрасабаль готовил завтрак. По вечерам, вернувшись с работы, именно он готовил ужин. В течение остального дня Лола только пила воду, много воды, и съедала кусочек хлеба или булочку — маленькую, такую, чтоб помещалась в кармане — в булочной на углу, а потом шла побродить по городу. Однажды вечером, когда они принимали душ, Лола сказала Ларрасабалю, что хочет уехать, и попросила у него денег на билет на поезд. Я отдам тебе все свои деньги, сказал он, но вот на то, чтобы ты уехала от меня навсегда, — нет, я денег не дам. Лола не стала настаивать. Каким-то образом — она не рассказала Амальфитано каким — она добыла денег ровно на билет и однажды в полдень села на поезд, идущий во Францию. Немного побыла в Байонне. Потом поехала в Лас-Ландас. Потом вернулась в Байонну. Побывала в По и в Лурде. Однажды утром увидела поезд, полный больных, паралитиков, подростков с ДЦП, крестьян с раком кожи, кастильских чиновников со смертельными болезнями, благовоспитанных старушек, одетых в рясы босоногих кармелиток, людей с дерматитом на коже, слепых детей; и она — Лола сама не понимала, как так вышло, — вдруг принялась помогать им, словно монахиня в джинсах, посланная туда Церковью трудиться и направлять отчаявшихся к благой цели, а те постепенно рассаживались по автобусам, что ждали их рядом с вокзалом, или стояли в длинных очередях, словно каждый из них был чешуйкой змеи — огромной и старой, и жестокой, но совершенно, абсолютно здоровой. Потом прибыли поезда из Италии и с севера Франции, и Лола бродила между ними как сомнамбула, и ее большие голубые глаза не могли даже моргнуть, она шла медленно — накопленная усталость давала о себе знать, к тому же ей был закрыт ход во все залы и отделения вокзала: некоторые отдали под оказание первой помощи, другие превратили в реанимации, а один, самый маленький, — в импровизированный морг, где покоились трупы тех, чьих сил не хватило, чтобы пережить ускоренный износ в путешествии на поезде. Ночью она спала в самом современном здании Лурда, эдаком высокофункциональном монстре из стали и стекла; его ощетинившаяся антеннами голова пронзала белые огромные и печальные тучи, спускавшиеся с севера, — или, наоборот, они надвигались, как расстроившиеся порядки армии, полагающейся лишь на свою многочисленность, — так они плыли с востока на запад или свешивались с Пиренейских гор, подобно призракам мертвых животных. Там Лола обычно спала в каморках для мусорных баков — открывала карликовую дверцу на уровне пола и заползала внутрь. Иногда оставалась на вокзале, в тамошнем баре: когда хаос вокруг вагонов шел на убыль, разрешала местным старичкам пригласить ее на чашку кофе с молоком и поговорить о кино или сельском хозяйстве. Однажды вечером ей показалось, что она увидела Имму — та выходила из мадридского поезда в сопровождении патруля из покалеченных вояк. Рост у женщины был как у Иммы, длинная черная юбка — как у Иммы, а лицо скорбящей Девы Марии и кастильской монахини совсем не отличалось от лица Иммы. Она застыла в ожидании: вот женщина прошла мимо нее и не поздоровалась, и пять минут спустя, расталкивая толпу локтями, Лола вышла из вокзала Лурда, прошла через весь городок и вышла на дорогу, чтобы поймать попутку.

Амальфитано прожил пять лет без вестей от Лолы. Однажды вечером он повел дочку на детскую площадку и вдруг увидел женщину, которая стояла облокотившись на деревянную решетку, отделяющую детскую площадку от остального парка. Ему показалось, что это Имма, и он проследил ее взгляд и с облегчением уверился в том, что безумица не отрывает взгляда от другого ребенка. На мальчике были коротенькие штанишки, и был он чуть постарше его дочки, а темные очень прямые волосы время от времени падали ему на лицо. Между решеткой ограды и скамейками, которые поставила сюда мэрия (чтобы родители могли сидеть лицом к своим детям), с трудом боролась за существование живая изгородь — она тянулась до старого дуба, а тот рос уже за оградой детской площадки. Рука Иммы, узловатая и жесткая, выдубленная солнцем и ледяными реками, оглаживала недавно подстриженную живую изгородь, как гладят по спине собаку. Рядом с ней стоял большой пакет. Амальфитано подошел поближе: ему хотелось выглядеть спокойным, но ноги у него заплетались. Дочка его стояла в очереди на горку. И вдруг — он так и не успел рта раскрыть — Амальфитано увидел: мальчик наконец заметил пристально наблюдающую за ним Имму и, откинув с лица прядь волос, поднял правую руку и несколько раз ей помахал. А Имма, как если бы ждала этого знака, безмятежно подняла левую руку и тоже его поприветствовала — а потом взяла и пошла к северному выходу из парка, за которым шумел оживленный проспект.

Спустя пять лет после отъезда Лолы Амальфитано снова получил от нее письмо. Оно было короткое и пришло из Парижа. В нем Лола рассказывала: мол, работаю уборщицей в больших офисах. Работа ночная: начинаешь в десять вечера и заканчиваешь в четыре, или в пять, или в шесть часов утра. Париж очень красив на рассвете — впрочем, все большие города прекрасны, когда их жители спят. Домой она возвращалась на метро. А вот ехать в метро невероятно тоскливо. У нее родился сын, мальчик по имени Бенуа, с ним-то она и живет. А еще ее клали в больницу. Она не писала, что это была за болезнь, и была ли вообще больна. Про мужчин ничего не говорила. И про Росу не спрашивала. Словно бы девочка для нее не существует, зло подумал Амальфитано, но потом понял: а может, все сложнее — он же не знает, как там и что. Он держал в руках письмо и плакал. Вытирая глаза, вдруг сообразил — и как он раньше этого не заметил? — что письмо отпечатано на машинке. Вне всякого сомнения, Лола натюкала его в одном из офисов, которые убирала. В какой-то момент Амальфитано решил, что это все ложь, что Лола работала администратором или секретаршей в какой-нибудь большой компании. А потом увидел все как наяву. Увидел стоящий между рядами столов пылесос, увидел натирочную машинку, похожую на помесь мастиффа и свиньи, рядом с каким-то растением в кадке, увидел огромное окно, в котором мигали огни Парижа, увидел Лолу в халате с названием клининговой компании, халат голубой и явно повидавший виды, и вот она сидит и пишет письмо, и медленно-медленно курит сигарету, увидел пальцы Лолы, ее запястья, ее равнодушные глаза, увидел еще одну Лолу, отраженную в ртутной поверхности оконного стекла, — та невесомо парила в небе Парижа, как фотография в руках иллюзиониста, но нет, все было по-настоящему: она плыла, задумчиво плыла в парижском небе, усталая, и от нее поступали известия, рожденные в самой холодной, самой ледяной зоне страсти.

Два года спустя после письма и через семь лет после того, как бросила Амальфитано с дочкой, Лола вернулась домой и никого там не нашла. В течение трех недель она ходила по старым адресам и расспрашивала людей: не знают ли те, куда переехал ее муж. Одни вовсе не открывали ей дверь, потому что не узнавали или позабыли. Другие не пускали дальше порога — не доверяли, а может, Лола попросту перепутала адрес. И лишь немногие приглашали ее в дом и предлагали кофе или чай, но Лола никогда не садилась — она все спешила увидеть свою дочь и Амальфитано. В начале поисков она мучительно страдала, и все казалось ей абсурдным: она разговаривала с людьми, которых сама не помнила. Ночевала в пансионе рядом с Рамблас, где в крошечные комнатушки набивались целыми компаниями иностранные рабочие. По вечерам, после целого дня на ногах, она присаживалась на лестнице какой-нибудь церкви отдохнуть и послушать разговоры тех, кто входил и выходил оттуда, в основном туристов. Она читала на французском книги о Греции, колдовстве и здоровом образе жизни. Временами чувствовала себя как Электра, дочь Агамемнона и Клитемнестры: вот она инкогнито бродит по Микенам, убийца, смешавшаяся с толпой, с человеческой массой, убийца, которую никто не понимает — ни специалисты из ФБР, ни сердобольные люди, кидающие ей в ладонь монеты. Иногда она видела себя матерью Медона и Строфия, счастливой матерью, которая наблюдает из окна, как играют ее дети, в то время как в глубине пейзажа голубое небо сопротивляется объятиям Средиземного моря. Она ходила и бормотала: «Пилад, Орест» — в этих двух именах запечатлелись лица многих мужчин, но Амальфитано среди них не было, а ведь именно его она искала. Однажды вечером она встретила старинного ученика своего мужа — тот, как ни странно, ее узнал, словно бы во время учебы в университете тайно любил. Он отвел Лолу к себе домой, сказал, она может гостить у него, сколько ей вздумается, и подготовил для нее — причем исключительно для нее — гостевую комнату. Следующим вечером они вместе ужинали, и вдруг бывший студент ее обнял, и она замерла на несколько секунд, словно тоже нуждалась в его объятиях, а потом сказала ему кое-что на ухо, и бывший студент отошел в сторону и сел на пол в углу гостиной. Так они застыли на несколько часов — она на стуле, а он на полу, а пол был покрыт очень любопытным паркетом: темно-желтым, и паркет этот более всего походил на коврик из тонко-тонко нарезанного тростника. Стоявшие на столе свечи погасли, и только тогда Лола пошла и села в другом углу гостиной. В темноте ей слышались слабые стоны. Казалось, юноша плачет, и она уснула под его всхлипывания как под колыбельную. В следующие дни они со студентом удвоили усилия. А увидев наконец Амальфитано, она его не узнала. Тот растолстел и облысел. Она увидела его издалека и ни секунды не сомневалась, пока шла к нему. Амальфитано сидел под лиственницей и курил с отсутствующим видом. Ты сильно изменился, сказала она. Амальфитано признал ее сразу же. А ты нет, сказал он. Спасибо, сказала она. А потом Амальфитано поднялся с места, и они ушли.

Амальфитано в то время жил в Сан-Кугате и преподавал философию в Автономном университете Барселоны, который находился относительно недалеко от его дома. Роса ходила в начальные классы муниципальной школы в их городке, отправлялась учиться в половине девятого и возвращалась не раньше пяти. Лола увидела Росу и сказала ей, что она ее мать. Роса вскрикнула, обняла ее и тут же отодвинулась, а потом убежала и спряталась в спальне. Тем вечером Лола приняла душ и постелила себе на диване, а затем сказала Амальфитано, что очень больна и, возможно, скоро умрет, а потому хотела бы увидеть Росу в последний раз. Амальфитано предложил отвезти ее в больницу прямо на следующий день, но Лола не согласилась — мол, нет, французские врачи лучше испанских — и вытащила из сумки бумаги, которые удостоверяли на беспощадном французском, что у нее СПИД. На следующий день, вернувшись из университета, Амальфитано увидел, что Роса и Лола, взявшись за руки, прогуливаются по улицам рядом с вокзалом. Он не захотел им мешать и следовал за ними на расстоянии. Открыв дверь своего дома, увидел обеих перед телевизором. Позже, когда Роса уже уснула, спросил, как там сын Лолы, Бенуа. Некоторое время Лола молчала — перебирала в своей фотографической памяти каждую часть тела сына, каждый его жест, каждое выражение лица — удивленное или испуганное; а потом сказала, что Бенуа — мальчик смышленый и чувствительный, он первым узнал, что она скоро умрет. Амальфитано спросил, кто это все рассказал ребенку, хотя, увы, знал ответ на этот вопрос. Он это узнал без чьей-либо помощи, ответила Лола, он просто посмотрел и все понял. Но это ужасно — ребенок узнал, что его мать скоро умрет, сказал Амальфитано. Еще ужаснее — ложь, детям нельзя врать, сказала Лола. На пятый день ее пребывания в доме, когда почти закончились запасы привезенных из Франции лекарств, Лола утром сообщила, что ей нужно уехать. Бенуа маленький, он нуждается во мне, сказала она. Хотя нет, на самом деле он во мне не нуждается, но все равно он маленький, добавила она потом. Я даже не знаю, кто в ком больше нуждается, в конце концов выговорила она, но ехать мне нужно — я должна узнать, как он там. Амальфитано оставил ей на столе записку и конверт с большей частью своих сбережений. Когда вернулся с работы, то был уверен — Лолу он уже не застанет. Он сходил в школу за Росой, и они пошли домой пешком. Войдя, тут же увидели, как Лола сидит перед телевизором с выключенным звуком и читает свою книгу о Греции. Ужинали они вместе. Роса легла почти в двенадцать ночи. Амальфитано отвел девочку в ее спальню, раздел и уложил в кровать, прикрыв одеяльцами. Лола ждала его в гостиной, рядом стоял собранный чемодан. Будет лучше, если этой ночью ты останешься здесь, сказал Амальфитано. Уже поздно для отъезда. Поезда на Барселону уже не ходят, соврал он. А я не на поезде, сказала Лола. Я поеду автостопом. Амальфитано опустил голову и сказал, что она вольна уехать, когда ей захочется. Лола поцеловала его в щеку и ушла. На следующий день Амальфитано встал в шесть утра — слушать радио: ему нужно было удостовериться, что на местных шоссе никто не нашел убитой и изнасилованной ехавшую автостопом женщину. Но все было спокойно.

Воображаемый образ Лолы тем не менее сопровождал его по жизни много лет — то было воспоминание, которое с шумом выныривает из вод ледяных морей; впрочем, на самом деле он почти ничего не видел, так как вспоминать было нечего — только тень бывшей жены от света фонарей на улице, а еще ему приснился сон: Лола удаляется по обочине одной из дорог, что ведут из Сан-Кугата, и дорога эта довольно пустынная — водители хотят сэкономить время и потому съезжают на платную скоростную, а она идет, сгорбившись под тяжестью чемодана, бесстрашная, бесстрашно идет по самой обочине.

Университет Санта-Тереса походил на кладбище, которое ни с того ни с сего решило впасть в задумчивость. Еще он походил на пустую дискотеку.

Однажды вечером Амальфитано вышел во внутренний дворик в одной рубашке — ни дать ни взять феодал, который решил верхом объехать свои необъятные земли. Раньше он все время проводил в своем кабинете, растянувшись на полу и вскрывая кухонным ножом коробки с книгами, и вдруг обнаружил одну очень странную — он абсолютно точно помнил, что не покупал ее, а также не припоминал, чтобы кто-то ее подарил. Собственно, это была книга Рафаэля Дьесте «Геометрический завет», опубликованная в Ла-Корунья издательством «Эдисьонес дель Кастро» в 1975 году, книга, совершенно точно посвященная геометрии (дисциплине, в которой Амальфитано совсем не разбирался), разделенная на три части: первая — «Введение в Евклида, Лобачевского и Римана», вторая — «Движение в геометрии», а третья называлась «Три доказательства постулата V» и была самой загадочной из всех, Амальфитано так и не понял, что это за V-постулат и в чем он заключается, а кроме того, его это совершенно не интересовало, — хотя последнее не стоит вменять отсутствию любопытства, ибо с любопытством у него все было в порядке и даже слишком в порядке, все дело заключалось в зное, заливавшем по вечерам Санта-Тереса, сухой и пыльной жаре с горьким солнцем, от которого можно было отделаться только в современной квартире с кондиционером, — и это был не случай Амальфитано. Издание книги стало возможным благодаря друзьям автора, друзьям, которых Дьесте обессмертил, словно бы сделав фотографию гостей под конец вечеринки, на странице 4, где обычно указывают данные издательства. Там было сказано:

«Нынешним изданием чествуют Рафаэля Дьесте: Рамон БАЛЬТАР ДОМИНГЕС, Исаак ДИАС ПАРДО, Фелипе ФЕРНАНДЕС АРМЕСТО, Фермин ФЕРНАНДЕС АРМЕСТО, Франсиско ФЕРНАНДЕС ДЕЛЬ РЬЕГО, Альваро ХИЛЬ ВАРЕЛА, Доминго ГАРСИЯ САБЕЛЬ, Валентин ПАС АНДРАДЕ и Луис СЕОАНЕ ЛОПЕС.

Амальфитано показалось по меньшей мере странным печатать фамилии друзей большими буквами, в то время как фамилия собственно чествуемого лица напечатана обычными строчными. Надпись на форзаце гласила, что «Геометрический завет» — на самом деле три книги, «обладающие законченным смыслом, но функционально связанные с судьбой целого», а потом сообщалось, что «это произведение Дьесте представляет собой финальный извод его размышлений и исследований Пространства, каковое понятие неизменно появляется в любой академической дискуссии о началах Геометрии». И тут Амальфитано припомнил, что Рафаэль Дьесте — поэт. Поэт, естественно, галисийский — ну или долго проживший в Галисии. А его друзья и спонсоры издания тоже были галисийцами — ну или долго прожили в Галисии, где Дьесте, вполне возможно, преподавал в Университете Ла-Корунья или Сантьяго-де-Компостела, а может, и не преподавал, а был простым учителем средней школы, дававшим уроки геометрии сорванцам пятнадцати или шестнадцати лет, вел урок и смотрел на вечно затянутое черными тучами небо зимней Галисии и шумящий за окном ливень. На задней стороне обложки содержалось еще немного сведений о Дьесте: «В творчестве Рафаэля Дьесте — разнообразном, но неизменчивом, отвечающем требованиям глубоко личного процесса, в котором творчество поэтическое и творчество метафизическое разнесены по разным полюсам одного горизонта, — нынешняя книга апеллирует к прямо предшествующему ей „Новому трактату о параллелизме“ (Буэнос-Айрес, 1958), а из недавних работ — к „Движению и Сходству“». Получается, что у Дьесте, подумал Амальфитано, утирая с лица текущий рекой пот вперемешку с микроскопическими пылинками, геометрия — давняя страсть. И его спонсоры в таком свете переставали быть друзьями, которые каждый вечер собираются в местном казино выпить и поболтать о политике или футболе или любовницах, а превращались — в мгновение ока — в титулованных коллег по университету: кто-то уже вышел на пенсию, это понятно, но остальные — вполне трудоспособны, и все они состоятельны или по крайней мере довольно состоятельны, что не исключало, конечно, того, что каждым вечером или через вечер они собирались, прямо как провинциальные интеллектуалы (то есть как мужчины глубоко одинокие, но и как мужчины совершенно самодостаточные), в казино Ла-Коруньи выпить хорошего коньяку или виски и поговорить об интригах и любовницах, в то время как их жены, а в случае вдовцов — служанки, смотрели телевизор или готовили ужин. В любом случае, для Амальфитано проблема заключалась в следующем: как этот том оказался в его коробках с книгами. С полчаса он сидел и перебирал в памяти воспоминания, листая трактат Дьесте, впрочем, особо не вникая в написанное, и в конце концов пришел к выводу, что случившееся — тайна, разгадать которую он пока не в силах, но сдаваться тоже не будет. Он спросил Росу, которая в тот момент занимала ванную, красясь, ее ли это книга. Роса посмотрела на томик и сказала, что нет, не ее. Амальфитано с жаром попросил ее посмотреть еще раз — мол, уверена ли ты на сто процентов? Роса поинтересовалась, все ли с ним в порядке. Амальфитано ответил, что чувствует себя преотлично, но этот трактат — он не мой, но почему-то оказался в коробке с моими книгами, которые я послал из Барселоны. Роса ответила ему по-каталонски, чтобы он не нервничал, и продолжила краситься. Как же мне не нервничать, уперся Амальфитано — тоже по-каталонски — если мне, похоже, память изменяет. Роса снова посмотрела на книгу и сказала: похоже, она все-таки моя. Ты уверена? — спросил Амальфитано. Нет, не моя, вздохнула Роса, точно не моя, и вообще я ее впервые вижу. Амальфитано оставил дочку в покое перед зеркалом в ванной и, повесив книгу на руку, снова вышел в изгаженный сад, в котором все было светло-коричневого цвета, как если бы пустыня обосновалась вокруг его нового дома. Он перебрал в памяти все возможные книжные магазины, в которых мог купить злосчастный томик. Просмотрел первую и последнюю страницы, а также заднюю сторону обложки в поисках какого-либо знака и нашел, на первой странице, отрезанную этикетку: Книжный магазин «Либрерия Фольяс Новас, ОАО, Монтеро Риос 37, ттф 981-59-44-06 и 981-59-44-18, Сантьяго». Совершенно точно это был не Сантьяго-де-Чили — единственное место в мире, где Амальфитано и вправду мог в полностью бессознательном состоянии войти в книжный, взять не глядя какую-нибудь книгу, оплатить и уйти. Очевидно, речь шла о Сантьяго-де-Компостела в Галисии. На мгновение Амальфитано задумался: а не отправиться ли в паломничество по Пути святого Иакова? Он дошел до другой стены патио, где деревянная решетка встречалась с цементным забором вокруг соседнего дома. Он никогда не присматривался к нему. А ведь кровля этой ограды усажена стеклами, подумал он, надо же, как хозяева дома боятся нежелательных визитов. Вечернее солнце отражалось в стеклянных осколках, Амальфитано возобновил прогулку по растерзанному пустыней саду. Кровля соседней ограды тоже топорщилась осколками, правда, в этом случае больше зелеными и коричневыми — от бутылок пива и спиртного[13]. Он никогда, даже во сне, не был в Сантьяго-де-Компостела — это Амальфитано вынужден был признать, примостившись в тени, которую отбрасывала ограда с левой стороны. Но это всё мелочи, это всё не важно — многие книжные магазины Барселоны, в которые он захаживал, закупали свой книжный фонд напрямую у других книжных Испании — у книжных, что распродавали фонды или прогорали или, хотя этих было не так уж и много, не только продавали книги, но и распространяли их. Видимо, эта книга попала в мои руки в «Лайе», подумал он, ну или в «Ла-Сентраль», куда я пришел за книгой по философии, а продавец или продавщица, взволнованная тем, что в книжный завернули Пере Джимферре, Родриго Рей Роса и Хуан Вильоро и принялись спорить, стоит ли летать самолетами или нет, рассказывая о крушениях и несчастных случаях, обсуждая, что опаснее — взлет или посадка, — так вот, видимо, эта продавщица сунула по ошибке эту книгу в мою сумку. Видимо, да, в «Ла-Сентраль». Но если все так и было, он бы обнаружил книгу, придя домой, ведь открыл бы пакет или пластиковую сумку или в чем там лежала книга, — конечно, если только по дороге домой с ним не случилось что-нибудь ужасное или жуткое, что могло бы отбить любое желание посмотреть на новую книгу или книги. Возможно даже, он вскрыл пакет как зомби и оставил новую книгу на прикроватной тумбочке, а трактат Дьесте на книжной полке, — а все потому, что увидел что-то неприятное на улице, наверное, автокатастрофа, а может, вооруженный грабеж случился, а возможно, кто-то в метро под поезд бросился; правда, если бы я действительно увидел что-то вроде этого, подумал Амальфитано, то, без сомнений, и по сей день помнил бы об этом или по крайней мере сохранил хотя бы смутное воспоминание. Он мог не помнить про «Геометрический завет», но точно запомнил бы случай, из-за которого забыл о нем. Но, мало того, главная проблема крылась не в том, что он купил книгу, а в том, как она попала в Санта-Тереса в коробках с книгами, которые Амальфитано лично отобрал перед отъездом. Когда, в какой момент абсолютного отречения он положил эту книгу в коробку? Как мог упаковать книгу, не отдавая отчета в своих действиях? Он что, действительно хотел прочитать ее по приезде на север Мексики? Хотел с ее помощью подучить геометрию? И если таков был план, то почему он забыл о нем сразу по прибытии в этот Богом забытый город? А если книга изгладилась из его памяти, пока они с дочкой летели с востока на запад? А может, она изгладилась из памяти, пока он, уже в Санта-Тереса, ожидал прибытия коробок с книгами? Или вот — книга Дьесте исчезла, подобно побочным симптомам джет-лага?

Амальфитано приходили в голову идеи насчет книги, причем странноватые. Нет, не все время, поэтому их вряд ли с полным правом можно было назвать идеями. Это были, скорее, ощущения. Такая вот игра разума. Словно бы он подошел к окну — а там! Там инопланетный пейзаж. Он думал (или ему так казалось, во всяком случае, ему нравилось, что он думал): когда находишься в Барселоне, те, кто живет или приезжает в Буэнос-Айрес или Мехико-сити, не существуют. Разница во времени — это просто маска, скрывающая пустоту. Так, если вдруг тебе нужно поехать в город, который, в теории, существовать не должен или у которого еще не было времени, чтобы правильно собраться, — вот тогда-то и возникает явление, известное как джет-лаг. Не из-за того, что ты устал, а из-за того, что устали другие — ведь в то время (если бы ты не сорвался в путешествие!) они бы спокойно спали. Что-то похожее, наверное, Амальфитано прочитал в каком-то романе или научно-фантастическом рассказе и начисто забыл.

С другой стороны, эти идеи, или эти ощущения, или эти бредни имели свою положительную сторону. Они превращали боль других в воспоминания одного. Превращали боль (а боль ведь длится, и она естественна и всегда побеждает) в частное воспоминание, которое, как свойственно человекам, кратко и всегда норовит сбежать. Превращали дикие истории о несправедливости и насилии, нестройное подвывание без начала и конца в хорошо структурированную прозу, где всегда найдется место для самоубийства. Превращали побег в свободу, даже если свобода эта годилась только на то, чтобы бежать дальше. Превращали хаос в порядок, хотя бы и пришлось платить за это тем, что обычно считается рассудительностью.

И хотя потом Амальфитано в библиотеке Университета Санта-Тереса отыскал библиографические данные Рафаэля Дьесте и уверился в том, что уже подсказывала интуиция (а может, это ему позволил интуитивно почувствовать Доминго Гарсия-Сабель в прологе, названном «Просвещенная интуиция», где он даже позволил себе процитировать Хайдеггера — «Время есть»); в тот вечер, когда он, подобно средневековому землевладельцу, обходил свои скукожившиеся бесплодные владения, пока его дочь, как средневековая принцесса, заканчивала краситься перед зеркалом ванной, он так не вспомнил, как ни старался и так и эдак, зачем и где купил книгу, как эта книга оказалась упакована вместе с более знакомыми и любимыми экземплярами и отправлена в этот многолюдный город, что бросал вызов пустыне у самой границы Соноры с Аризоной. И тогда, именно тогда, словно бы стартовый пистолет выстрелил, началась серия событий, которые нанизывались одно за другим, одни с хорошими последствиями, другие — со скверными: Роса вышла из дома и сказала, что идет в кино с подругой, и спросила, есть ли у него ключи, и Амальфитано сказал, что да, есть, и услышал, как громко хлопнула дверь, а потом услышал шаги дочки по тропинке, выложенной неровными плитками, как она подошла к крохотной, едва ей по пояс, калитке на улицу, потом услышал ее шаги по тротуару — она направлялась в сторону автобусной остановки; а потом он услышал, как рычит двигатель заведенного автомобиля. И тогда Амальфитано подошел к краю своего многострадального сада и вытянул шею и высунулся на улицу, но не увидел ни машины, ни Росы, и крепко сжал книгу Дьесте, что до сих пор держал в левой руке. А потом посмотрел на небо и увидел слишком большую и слишком морщинистую луну — и это несмотря на то, что еще не стемнело. А затем снова зашел в глубину своего некогда цветущего сада и на протяжении нескольких секунд стоял не шевелясь, поглядывая то влево, то вправо, то вперед, то назад — все искал свою тень; но, хотя еще было светло и на западе, если стоять лицом к Тихуане, сияло солнце, тени он не увидел. Тогда присмотрелся к веревкам, четырем параллельным веревкам, с одной стороны привязанным к самодельным футбольным воротам (естественно, они были мельче, чем обычные футбольные: две палки максимум метр восемьдесят в высоту, забитые в землю, а третья, горизонтальная, приколочена гвоздями к концам тех двух — это сообщало конструкции хоть какую-то устойчивость), с другой — к крючкам, вделанным в стену дома. Это была сушилка для белья, хотя на ней висели лишь Росина блузка (белая, с рыжей вышивкой по вороту), пара трусиков и пара полотенец, с которых еще капало. В углу, в кирпичном домике, стояла стиральная машина. На некоторое время Амальфитано застыл в неподвижности, дыша открытым ртом и опершись на горизонтальную перекладину сушилки. Потом вошел в домик стиральной машины, словно бы ему не хватало кислорода, и из пластикового пакета с логотипом супермаркета, в который они с дочкой ходили закупать продукты на неделю, вытащил три прищепки для белья, которые упорно именовал «пёсиками», повесил книгу на одной из веревок и закрепил ее прищепками, а затем снова вошел в дом, чувствуя изрядное облегчение.

Естественно, идея была не его, а Дюшана.

От жизни Дюшана в Буэнос-Айресе существует (или сохранилось) одно-единственное «готовое изделие». Впрочем, вся его жизнь была таким изделием — способом умилостивить судьбу и в то же время послать сигнал тревоги. Вот что по этому поводу пишет Келвин Томкинс: «Когда его сестра Сюзанн выходила замуж за его близкого друга Жана Кротти — молодые люди поженились в Париже 14 апреля 1919 года, — Дюшан почтой прислал новобрачным подарок. То были инструкции насчет того, как правильно вывесить на веревке из окна квартиры трактат по геометрии, чтобы ветер мог „листать книгу, выбирать задачи, переворачивать страницы и выдергивать их“». Как можно видеть, в Буэнос-Айресе Дюшан не только в шахматы играл. Томкинс меж тем продолжает: «Возможно, в таком подарке мало радости (Дюшан сам его назвал „несчастным готовым изделием“) и некоторых молодоженов такой дар мог шокировать, но Сюзанн и Жан последовали инструкциям Дюшана с долей здорового юмора. На самом деле они даже сфотографировали висящую в воздухе раскрытую книгу, и эта фотография — единственное доказательство существования этого произведения, которое, увы, не выдержало встречи со стихиями; позже Сюзанн написала картину, которая так и называлась — „Несчастное готовое изделие Марселя“. Как потом Дюшан объяснял это Кабанну: „Мне показалось забавным ввести в оборот по отношению к моим «готовым изделиям» понятия счастья и несчастья, ну и потом все это — дождь, ветер, летящие страницы — разве это не забавно?“ Впрочем, я не прав, Дюшан в Буэнос-Айресе и в самом деле в основном играл в шахматы. Ивонн, которая тогда была с ним, утомилась от вечного созерцания этой игры-науки и уехала во Францию. Томкинс продолжает: «В последние годы жизни Дюшан признался журналисту, что ему безмерно нравилось „дискредитировать серьезные книги, содержавшие в себе множество принципов“, типа этой, и даже сообщил другому журналисту, что, будучи оставлен на милость непогоды, „трактат наконец-то немного ожил“».

Тем вечером, когда Роса вернулась из кино, Амальфитано сидел в гостиной и смотрел телевизор; воспользовавшись моментом, он сказал: мол, смотри, я повесил томик Дьесте на сушилке. Роса одарила его непонимающим взглядом. Хочу сказать, пояснил Амальфитано, я повесил его не потому, что облил из шланга, или потому, что он упал у меня в лужу, нет, я повесил его просто так, чтобы посмотреть, как он сопротивляется непогоде и отбивает атаки пустыни. Надеюсь, ты не сходишь с ума, сказала Роса. Нет, не волнуйся, ответил Амальфитано, прикидываясь беспечным и веселым. Я просто предупреждаю, чтобы ты его не снимала оттуда. Просто сделай вид, что он не существует. Хорошо, согласилась Роса и закрылась в своей комнате.

На следующий день, пока ученики писали или пока он говорил, Амальфитано принялся рисовать простейшие геометрические фигуры — треугольник, прямоугольник и каждый угол подписал именем, которое подсказали, скажем, случай, или небрежение, или невероятная скука, которую вызывали его ученики и пары, и жара, что царствовала нынче в городе. Вот так:

Или так:

Рис. 2

Или так:

Вернувшись в свой крошечный кабинет, он обнаружил бумажку и, прежде чем выкинуть ее в мусорное ведро, застыл, рассматривая ее, на несколько минут. Рисунок 1 объяснялся просто — скукой. Рисунок 2 казался продолжением рисунка 1, но добавленные имена показались ему дичью. Нет, Ксенократ там мог находиться — в этом была своя абсурдная логика, и Протагор тоже, но… что там делали Томас Мор и Сен-Симон?! Что там делали, как могли вообще появиться там Дидро и, Боже правый, португальский иезуит Педро де Фонсека, который был одним из комментаторов Аристотеля, им счет на тысячи идет, но его же никакими акушерскими щипцами не протащишь в ряд великих мыслителей?! А вот рисунок 3, напротив, обладал своей собственной логикой — логикой придурковатого подростка, подростка, бродяжничающего по пустыне в изношенной одежде — но все же в одежде. Все эти имена, можно было сказать, принадлежали философам, которые посвятили труды онтологическому аргументу. Вот эта В, что сидела на верхнем углу треугольника, вписанного в четырехугольник, могла быть Богом или существованием Бога, которое вытекает из его сущности. Только тогда Амальфитано заметил, что на рисунке 2 также присутствуют А и В, и тут уж уверился: это все жара, он к ней не привык, и из-за нее он пишет чушь во время занятий.

Тем не менее вечером, поужинав и посмотрев новости по телевизору и поговорив по телефону с коллегой Сильвией Перес, которую возмущала вопиющая медлительность полиции штата Сонора и городского полицейского управления Санта-Тереса в расследовании преступлений, — словом, тогда Амальфитано нашел на столе кабинета еще три рисунка. Без сомнения, это он их нацарапал. На самом деле он припоминал, как отвлекся и принялся чертить каракули на пустой странице, задумавшись о чем-то своем.

Рисунок 1 (или рисунок 4) выглядел так:

И рисунок шестой:

Рисунок 4 получился любопытным. Этот Тренделенбург, сколько же лет он о нем и не вспоминал. Адольф Тренделенбург. Так почему он вспомнил его сейчас и почему тот всплыл в памяти в компании Бергсона, Хайдеггера, Ницше и Шпенглера? Рисунок 5 вышел еще любопытнее. Надо же, Колаковский и Ваттимо! И забытый Уайтхед присутствует. И в высшей степени неожиданное появление бедняги Гюйо, Жана-Мари Гюйо, умершего в тридцать четыре года в 1888 году, которого какие-то шутники прозвали французским Ницше, и это притом, что во всем огромном мире едва набралось бы десять его последователей; впрочем, на самом деле их было шестеро: это Амальфитано знал, потому что в Барселоне познакомился с единственным испанским гюйотистом — преподавателем из Хероны, весьма робким, но не чуждым энтузиазма, чьей самой важной академической заслугой считалось обнаружение одного текста (было не очень ясно, поэма это, философское эссе или статья), который Гюйо написал по-английски и опубликовал примерно в 1886 или 1887 году в газете, выходившей в Сан-Франциско. И, наконец, рисунок 6: он был самым любопытным из всех (и наименее «философским»). Да, рядом с горизонтальной линией появилось имя Владимира Смирнова, сгинувшего в сталинских лагерях в 1938 году и которого не надо путать с Иваном Никитичем Смирновым, расстрелянным в 1936 году после первого московского процесса; а рядом с другой горизонталью появилось имя Суслова, высокопоставленного идеолога, готового столкнуться с любыми упреками и обвинениями, — что ж, тут все выглядело достаточно красноречиво. Но почему эту горизонталь пересекали под углом две линии, на которых сверху читались имена Бунге и Ревеля, а снизу красовались Гарольд Блум и Аллан Блум — о, вот это выглядело вполне себе анекдотично. И анекдот этот Амальфитано совершенно не понял, особенно вот это спонтанное возникновение двух Блумов — видимо, тут и следовало смеяться, но он так и не понял над чем.

Тем вечером, когда дочка уже спала, а он прослушал последний выпуск новостей на самом популярном радио Санта-Тереса, «Голос пограничья», Амальфитано вышел в сад, выкурил сигарету, поглядывая на улицу (там не было ни души), и направился к дальней стороне сада — сторожкими шагами, словно бы опасался попасть ногой в яму или боялся темноты, которая там уже царствовала. Трактат Дьесте так и висел на бельевой веревке рядом с одеждой, которую Роса сегодня постирала, и одежда эта казалась сделанной из цемента или чего-то столь же тяжелого, потому что не качалась (а должна была) под порывами ветра, тот мотал книгу из стороны в сторону — то ли неохотно укачивал ее как ребенка, то ли хотел вырвать из цепкой хватки прищепок, которые удерживали ее на веревке. Амальфитано чувствовал ветер, овевающий его лицо. Он потел, то и дело налетающие порывы высушивали капельки испарины и замуровывали душу. Словно бы он стоял в кабинете Тренделенбурга, подумалось ему, словно бы шел по следам Уайтхеда по берегу канала, словно бы присел у одра больного Гюйо и попросил у Жана-Мари совета. Что бы они ответили? Будьте счастливы. Живите одним днем. Станьте добрее. Или наоборот: вы кто? И что вы здесь делаете? Уходите!

На помощь!

На следующий день Амальфитано зашел в университетскую библиотеку и обнаружил новые данные по Дьесте. Тот родился в Рианхо, Ла-Корунья, в 1899 году. Поначалу писал на галисийском, потом перешел на кастильский, а также писал на том и другом языке. Писал для театров. Во время Гражданской войны поддерживал Республику. После поражения отправился в изгнание, а именно в Буэнос-Айрес, где в 1945 году опубликовал сборник «Путешествие, траур и бедствие: трагедия, юмореска и комедия», объединяющий под одной обложкой три ранее издававшихся его произведения. Поэт. Эссеист. Также издал в 1958 году — Амальфитано тогда было всего шесть лет — уже помянутый «Новый трактат о параллелизме». Писал рассказы, самый известный сборник — «История и выдумки Феликса Мурьеля» (1943). Возвратился в Испанию, возвратился в Галисию. Умер в Сантьяго-де-Компостела в 1981 году.

Что за эксперимент, поинтересовалась Роса. Какой эксперимент, не понял Амальфитано. Да вот с книгой на веревке, ответила Роса. Да это вовсе не эксперимент, точнее, не эксперимент в буквальном смысле этого слова, сказал Амальфитано. А почему она висит тут? — спросила Роса. Да что-то мне вдруг в голову пришло, сказал Амальфитано, идея-то, она Дюшана: вывесить книгу по геометрии на улице, чтобы непогода ее потрепала и дала ей пару жизненных уроков. Ты же ее изорвешь, сказала Роса. Не я, возразил Амальфитано, а силы природы. Слушай, ты с каждым днем все больше и больше сходишь с ума, сказала Роса. Амальфитано улыбнулся. Ты раньше никогда не поступал так с книгами, сказала Роса. А она не моя, пожал плечами Амальфитано. Да неважно, возразила Роса, теперь она твоя. Любопытно, сказал Амальфитано, так и должно было быть, но я не чувствую, чтобы книга мне принадлежала, более того, у меня сложилось впечатление, почти уверенность, что я не причиняю ей никакого вреда. Ну так притворись, что она моя, и сними ее, сказала Роса, а то соседи подумают, что ты рехнулся. Это те соседи, что поверх ограды стекла втыкают? Да они даже не знают, что мы существуем, сказал Амальфитано, и они гораздо безумнее меня. Нет, эти-то не знают, а вот другие, сказала Роса, те прекрасно видят, что происходит у нас во дворике. Кто-то тебя обидел? — спросил Амальфитано. Нет, ответила Роса. Тогда не вижу проблемы, сказал Амальфитано, не беспокойся о таких глупостях, в этом городе куда ужаснее вещи происходят, а я всего-то книжку на веревке повесил. Одно другому не мешает, сказала Роса, мы же не варвары какие. Оставь ты эту книгу в покое, сделай вид, что нет ее, забудь о ней, сказал Амальфитано, тебя никогда не интересовала геометрия.

По утрам, перед уходом в университет, Амальфитано выходил из задней двери во двор и, допивая кофе, смотрел на книгу. Без сомнений, на томик пошла очень хорошая бумага, да и корешок с обложкой прекрасно выдерживали натиск сил природы. Старинные друзья Рафаэля Дьесте выбрали самые качественные материалы, чтобы почтить его память и попрощаться, рановато, правда, для прощания, ну да ладно, пусть почтенные просвещенные (или просто внешне лощеные) старцы скажут до свидания другому почтенному просвещенному старцу. Амальфитано задумался: а что, если природа северо-западной Мексики, именно в этой точке, в пределах его обкорнанного непогодой сада, бессильна перед книгой? Однажды утром, ожидая автобуса до университета, он твердо пообещал себе разбить газон или просто посеять травку, купить уже подросший саженец в специальном магазине, а по сторонам еще цветы посадить. Другим утром подумал: а зачем улучшать сад, это же бесполезно, все равно Амальфитано в Санта-Тереса долго не задержится. Пора вернуться, вот только куда? И потом говорил себе: а что меня побудило сюда приехать? Зачем я привез мою девочку в этот проклятый город? Потому что в этой дыре еще не бывал? Потому что в глубине души хочу умереть? Потом он смотрел на книгу Дьесте, на «Геометрический завет», — та невозмутимо висела на веревке, крепко пристегнутая двумя прищепками, и ему хотелось снять ее и отереть рыжую пыль, приставшую к страницам здесь и там, но он не осмеливался.

Вернувшись из Университета Санта-Тереса, или сидя на пороге своего дома, или читая студенческие работы, Амальфитано иногда вспоминал своего отца — тот увлекался боксом. Отец Амальфитано считал, что все чилийцы — педики. Амальфитано, десяти лет от роду, возражал: пап, вот итальянцы — те точно пидорасы, ты только посмотри, что там во время Второй мировой войны творилось. Отец Амальфитано очень серьезно относился к тому, что его сын делает подобные заявления. Дед Амальфитано родился в Неаполе. И потому отец Амальфитано всегда чувствовал себя скорее итальянцем, чем чилийцем. Так или иначе, но ему нравилось разглагольствовать о боксе, точнее сказать, ему нравилось говорить о боях, знание о которых он почерпнул в обязательных к прочтению хрониках в специализированных журналах или спортивных разделах газет. Так он мог вести разговоры о братьях Лоайса, Марио и Рубене, племянниках Тани, и о Годфри Стивенсе, величественном пидорасе без удара, и об Умберто Лоайсе, тоже племяннике Тани, с хорошим ударом, но мимо цели, об Артуро Годое, хитрюге и мученике, о Луисе Висентини, итальянце из Чильяна и мужчине видном, но, к сожалению, погубила его, как есть погубила, судьба, что судила ему уродиться в Чили, и об Эстанислао Лоайсе, самóм Тани, у которого украли скипетр чемпиона мира в Штатах, и так по-дурацки все случилось: арбитр в первом раунде взял и наступил Тани на ногу, и тот сломал лодыжку. Нет, ты можешь себе представить? — горячился отец. Не, не могу, честно отвечал Амальфитано. Ну давай, ты потопчешься вокруг меня, а я те на ногу наступлю, настаивал отец. Лучше не надо, отвечал сын. Да ладно, не тушуйся, ничего не случится, говорил отец. В другой раз, отвечал сын. Нет, сейчас давай, настаивал отец. И тогда Амальфитано принимался топтаться вокруг, причем двигался с удивительной сноровкой, время от времени выдавая прямые удары правой и апперкоты левой, и вдруг отец выдвигался вперед и наступал ему на ногу, и на этом все кончалось — Амальфитано оставался неподвижным или пытался взять папу в клинч или вовсе отодвигался, но лодыжку, естественно, не ломал. Думаю, арбитр это нарочно сделал, говорил ему отец. Подумаешь, ногу отдавили, лодыжку так не переломишь, бля буду. А потом отец начинал ругаться: мол, все чилийские боксеры пидорасы, все, бля, жители этой сраной страны пидорасы, все до единого, их обмануть — раз плюнуть, всучить в магазине — раз плюнуть, попросишь снять часы — так они штаны снимут. На что Амальфитано, который в свои десять лет читал не спортивные журналы, а исторические, в основном по военной истории, отвечал, что это место уже занято итальянцами — достаточно посмотреть на события Второй мировой войны. Тогда отец замирал в молчании, глядя на сына с гордостью и откровенным восхищением, словно бы спрашивая себя: откуда, тысяча чертей, откуда взялся этот ребенок, и потом некоторое время помалкивал, а затем сообщал почти шепотом, словно доверял его слуху секрет, что итальянцы по отдельности были храбрецы. И соглашался, что в толпе итальяшки просто клоуны. Именно это, резюмировал он, еще внушает какие-то надежды.

Из чего следует, думал Амальфитано, когда выходил из передней двери и останавливался со стаканом виски на крыльце, высовываясь на улицу, где стояли машины припаркованные, машины, оставленные на несколько часов, машины, которые пахли — или это ему так казалось, — кровью и металлоломом, а потом разворачивался и направлялся — не проходя через комнаты — в заднюю часть сада, где в покое и темноте ожидал «Геометрический завет», — так вот, из этого следует, что в глубине, в самой глубине души, он все-таки на что-то надеется, потому что по крови итальянец, а еще индивидуалист и образованный человек. И может, даже вообще не трус. Хотя вот бокс ему нравился. Но тогда книга Дьесте колыхалась на ветру, и бриз черным платком промокал жемчужины пота на лбу, и Амальфитано прикрывал глаза и пытался вспомнить, как выглядел его отец, но тщетно. Когда возвращался домой — не через заднюю, а через переднюю дверь, — он высовывал голову над оградой и смотрел на улицу, сначала направо, а потом налево. Иногда ему казалось, что за ним следят.

По утрам, когда Амальфитано после обязательного посещения книги Дьесте оставлял кофейную чашку в раковине на кухне, первой уходила Роса. Обычно они не прощались, правда, иногда, если Амальфитано приходил раньше или оставлял на потом визит в задний дворик, она успевала попрощаться, посоветовать ему быть осторожнее или просто поцеловать. Однажды утром он сумел только сказать ей до свидания, а потом сел за стол, глядя на сушилку из окна. «Геометрический завет» неприметно шевелился. А потом вдруг перестал. Птицы, которые пели в садах соседей, замолчали. На единый миг все погрузилось в абсолютную тишину. Амальфитано показалось, что до него доносятся стук открывающейся двери и удаляющиеся шаги дочери. Потом он услышал, как завелась какая-то машина. Той ночью, пока Роса смотрела взятый напрокат фильм, Амальфитано позвонил коллеге, сеньоре Перес, и признался: у него что-то не то с нервами. Госпожа Перес его успокоила, сказала, что сильно волноваться не стоит, достаточно некоторых мер предосторожности, не надо впадать в паранойю; она также напомнила, что жертв похищали в других районах города. Амальфитано выслушал ее и почему-то засмеялся. Сказал, у него нервы натянуты как у вруна, но госпожа Перес не поняла шутки. В этом городишке, в ярости подумал Амальфитано, никто ничего не понимает. Затем госпожа Перес попыталась убедить его куда-нибудь сходить в эти выходные, с Росой и с сыном госпожи Перес. Куда же, спросил Амальфитано еле слышно. Мы могли бы поехать в один ресторан с террасой в двадцати, что ли, километрах от города, сказала она, там очень приятно, для молодежи — бассейн, для нас огромная терраса, там везде тень и виднеются отроги кварцевой горы — серебристые с черными прожилками. Наверху там часовня из черного кирпича. Внутри темно, скудный свет проникает через единственное слуховое оконце, а все стены исписаны благодарностями от путешественников и индейцев XIX века — они ведь с риском для жизни перебирались через сьерру, которая разделяла Чиуауа и Сонору.

Первые дни Амальфитано в Санта-Тереса и Университете Санта-Тереса выдались чудовищными — правда, сам Амальфитано не полностью отдавал себе в этом отчет. Чувствовал он себя отвратительно — давала о себе знать разница во времени, — но сам он не обращал на это внимания. Коллега по факультету, парнишка из Эрмосильо, который сам не так давно окончил университет, спросил, что у него были за причины предпочесть Университет Санта-Тереса университету в Барселоне. Надеюсь, это был не климат, сказал молодой человек. Климат здесь прекрасный, ответил Амальфитано. Да нет, я тоже так думаю, коллега, сказал молодой человек, я ведь спрашивал, потому что те, кто сюда переезжает, они обычно больны, а я искренне надеюсь, что это не ваш случай. Нет, сказал Амальфитано, не из-за климата, в Барселоне у меня просто закончился контракт, и коллега Перес меня убедила приехать сюда. С госпожой Сильвией Перес он познакомился в Буэнос-Айресе, и потом они еще два раза пересекались в Барселоне. Именно она вызвалась снять ему дом и купить кое-какую мебель, деньги за которую Амальфитано ей перечислил до первой своей зарплаты — чтобы не оказаться в ложном положении. Дом стоял в квартале Линдаквиста, районе высшего среднего класса: здесь строили здания не выше двух этажей, а вокруг раскинулись сады. Тротуары, сквозь которые прорастали корни огромных деревьев, были тенистыми и приятными, правда, из-за некоторых оград выглядывали ветшающие дома, словно бы хозяева сбежали, не успев продать свою недвижимость, из чего следовал вывод: в противоположность тому, что говорила сеньора Перес, снять в этом районе дом было не так уж трудно. Декан факультета философии и филологии, которому коллега Перес представила его на второй день пребывания в Санта-Тереса, Амальфитано не понравился. Звали его Аугусто Герра, и кожа у него была беловатая и блестящая, как у толстяка, однако на самом деле он был тощим, с рельефными мышцами мужчиной. Он казался не слишком уверенным в себе, хотя и пытался скрыть это за неформальной манерой беседы (впрочем, весьма интеллектуальной) и бравым видом. Он тоже не давал особой веры философии, а вследствие этого — преподаванию философии, ибо та, с его точки зрения, откровенно отставала от естественных наук с их нынешними и будущими чудесами — так он и сказал, на что Амальфитано культурно спросил, не думает ли он то же самое о литературе. Нет, как вы только могли так подумать, у литературы-то как раз есть будущее, у литературы и истории, сказал ему Аугусто Герра, взгляните на биографии, раньше их не писали и публике не было до них дела, а теперь весь мир только и делает, что читает биографии. И внимание: я сказал биографии, а не автобиографии. Люди жаждут узнать о других жизнях, жизнях своих знаменитых современников, которые достигли успеха или славы или оказались в шаге от этого, и также жаждет узнать, что там делали древние чинкуали, мало ли, может, что полезное, чтобы не наступать на одни и те же грабли. Амальфитано культурно поинтересовался, что значит это слово — «чинкуали», ведь он его никогда не слышал. Правда? — удивился Аугусто Герра. Клянусь, ответил Амальфитано. Тогда декан позвал сеньору Перес и сказал ей: «Сильвита, знаете ли вы, что значит слово „чинкуали“?» Сеньора Перес взяла Амальфитано под руку, словно бы они были жених и невеста, и честно призналась, что совершенно не знает, хотя слово, да, когда-то она слышала. Долбаны невежественные, подумал про себя Амальфитано. Слово «чинкуали», сказал Аугусто Герра, имеет, как все слова нашего языка, несколько значений. Во-первых, оно означает эти красные прыщички, ну, знаете, такие, которые остаются после укуса блох или клопов. Эти прыщички очень чешутся, и бедные люди, этим заразившиеся, беспрерывно почесываются — логично, правда? Отсюда выводится второе значение: так называют беспокойных людей, которые то вертятся, то чешутся и беспрерывно двигаются и нервируют невольных свидетелей их поведения. Скажем, это похоже на европейскую чесотку и на чесоточных, которых так много в Европе, — ведь они заражаются в общественных туалетах и ужасных французских, итальянских и испанских уборных. А уж от этого значения происходит последнее, воинственное, скажем так, значение: так называют путешественников, авантюристов интеллектуального толка, тех, кому не дает сидеть спокойно их разум. Вот оно что, сказал Амальфитано. Замечательно! — воскликнула госпожа Перес. На этой импровизированной встрече в кабинете декана (Амальфитано счел ее приветственной) также присутствовали трое преподавателей факультета и секретарша Герры, которая открыла бутылку калифорнийского шампанского, а затем обнесла всех картонными стаканчиками и солеными печеньями. Потом появился сын Герры, молодой человек двадцати пяти, что ли, лет, в черных очках и спортивном костюме, очень загорелый; парень провел всю встречу в уголке за разговором с секретаршей своего отца, весело поглядывая время от времени на Амальфитано.

Ночью перед экскурсией Амальфитано в первый раз услышал голос. Наверное, он слыхал его и раньше, на улице или во сне, и думал, что это часть чьей-то беседы или что ему снится кошмар. Но той ночью он услышал голос, и сомнений не осталось: голос обращается к нему. Поначалу Амальфитано решил, что сошел с ума. А голос сказал: «Привет, Оскар Амальфитано, пожалуйста, не бойся, ничего плохого не происходит». Амальфитано все равно испугался, встал и во весь дух помчался в комнату дочери. Роса мирно спала. Амальфитано включил свет и проверил запоры на окне. Роса проснулась и спросила, что с ним. То есть не что происходит, а что с ним такое. Видимо, у меня лицо перекошено, подумал Амальфитано. Он присел на стул и сказал, что, наверное, сильно разнервничался, ему что-то послышалось, и он раскаивается в том, что притащил ее в этот заразный город. Не волнуйся, все хорошо, ответила Роса. Амальфитано поцеловал ее в щечку и вышел, закрыв за собой дверь. А свет не выключил. Потом, когда сидел и смотрел из окна гостиной на сад, на улицу и на застывшие в неподвижности ветви деревьев, он услышал — Роса выключила свет. Амальфитано бесшумно вышел в заднюю дверь. Фонарик бы, но фонарика не было, пришлось обойтись без него. Сад был пуст. На сушилке так и висел «Геометрический завет», несколько пар носков Амальфитано и брюки дочери. Он обошел дом — на крыльце тоже никого, подойдя к решетке, он оглядел улицу, но выходить не стал, впрочем, там никого и ничего не было, кроме собаки, которая спокойненько шла к проспекту Мадеро — там находилась автобусная остановка. Дожили, собаки на остановки ходят, сказал себе Амальфитано. Он пригляделся — нет, не породистая собака, обычный двортерьер. Дворняжка. Тут он рассмеялся — но про себя. Вот же слова все эти чилийские. Эти трещинки души-психики. Этот каток для игры в хоккей площадью с провинцию Атакама, где никто из играющих никогда не видел игрока другой команды, разве что время от времени одного из своих. Потом Амальфитано вернулся в дом. Запер дверь на ключ, проверил, закрыты ли все окна, и вытащил из ящика на кухне нож с коротким и прочным лезвием; положил его рядом с томиком по французской и немецкой философии с 1900 по 1930 год и снова сел за стол. Голос сказал: «Ты это, не думай, что мне так уж легко. А если все равно так думаешь — ты на сто процентов не прав. Потому как мне сложно. Процентов на девяносто». Амальфитано прикрыл глаза и подумал: «Всё, схожу с ума». Дома среди лекарств не было транквилизаторов. Он поднялся. Пошел на кухню и двумя руками умыл лицо холодной водой. Вытерся кухонным полотенцем и рукавами. Попытался вспомнить, как психиатры называют аудиофеномен, который сейчас звучал в его голове. Вернулся в кабинет и, закрыв дверь, снова сел за стол, оперев склоненную голову на руки. Голос произнес: «Прости меня, пожалуйста. Умоляю — успокойся. Умоляю, не воспринимай это как покушение на твою свободу». Мою свободу? Не успев оправиться от изумления, Амальфитано допрыгнул до окна, открыл его и уставился на видимую часть сада и стену или изгородь соседнего дома, усеянную осколками стекла; фонари причудливо отражались в останках битых бутылок, отсверкивая то зеленым, то коричневым, то оранжевым, словно бы в этот час ночи изгородь из заградительной превращалась в изгородь украшательную (или же лишь играла в превращение), крошечный фрагмент хореографической картины, в которой даже сам хореограф, стало быть феодальный сеньор соседнего дома, не мог различить самые элементарные ее части — те, что затрагивали прочность, цвет и атакующий или оборонительный характер этого сооружения. Или словно бы на изгороди вдруг завелся вьюнок, подумал Амальфитано, закрывая окно.

Той ночью голос больше себя не проявил, и Амальфитано спал очень плохо: его потряхивало и что-то терло, словно бы кто-то царапал ему руки и ноги, а тело заливал пот; но в пять утра мучительная тревога отпустила, и в сон вошла Лола, которая приветственно махала ему из парка за большой решеткой (Лола находилась по другую ее сторону), а еще там были два лица — друзья, которых он уже несколько лет как не видел (и, наверное, больше никогда не увидит), и комната с покрытыми пылью книгами по философии (собрание, кстати, выглядело очень внушительно). В тот самый час полиция Санта-Тереса на окраине города обнаружила труп другой девочки в неглубокой могиле на пустыре, и сильный западный ветер снова разбился об отроги восточных гор, взметывая пыль, листы газетные и картонные, оставляя на своем пути по Санта-Тереса бумажный мусор и теребя белье, которое Роса развесила в саду за домом, словно бы ветер, этот юный энергичный и так мало живущий ветер, пробовал на вкус рубашки и брюки Амальфитано и залезал в трусы его дочери, и читал страницы «Геометрического завета» в поисках чего-нибудь полезного, чего-то, что объяснило бы, почему улицы и дома, по которым он несся галопом, складываются в такой любопытный пейзаж, или даже разъяснило, чем он, ветер, является для самого себя.

В восемь утра Амальфитано выполз на кухню. Дочка спросила его, как спалось. Вопрос был риторическим, однако Амальфитано ответил на него, молча пожав плечами. Когда Роса отправилась за покупками (нужно было купить еды для дня, который они планировали провести за городом), он налил себе чаю с молоком и отправился пить его в гостиную. Затем раздвинул занавески и задался вопросом: а в силах ли он отправиться в поездку, предложенную сеньорой Перес? И решил — да, в силах, а то, что случилось прошлой ночью, — ответ тела на атаку местного вируса или начало гриппа. Перед душем Амальфитано померил себе температуру. Температуры не было. Десять минут он простоял под потоком воды, вспоминая, как вел себя прошлой ночью, и ему стало стыдно — даже щеки залило краской. Время от времени он поднимал голову, чтобы душ бил ему прямо в лицо. Вода здесь была на вкус не такая, как в Барселоне. Она казалась более плотной, словно бы ее ничем не очищали, и так она и текла — вода, насыщенная минеральными солями, с отчетливым вкусом земли. В первые же дни после переезда они с Росой приобрели привычку чистить зубы в два раза чаще, чем в Барселоне — им казалось, что зубы буквально чернеют, словно бы тонкая пленка из подземных вод Соноры затягивала эмаль. Впрочем, со временем Амальфитано снова стал их чистить не чаще трех или четырех раз в день. Росу ее внешность заботила больше, поэтому она так и продолжала их чистить по шесть или семь раз в день. У нее в классе были дети с зубами цвета охры. У сеньоры Перес зубы были белые. Однажды он прямо спросил: а правда, что зубы чернеют от воды в этой части Соноры? Госпожа Перес не знала. Сказала, что впервые об этом слышит, и пообещала выяснить. Да ладно, неважно, встревожился Амальфитано, неважно, короче, не надо, я тебя ни о чем не спрашивал, хорошо? И тут на лице сеньоры Перес нарисовалось некоторое замешательство, словно бы за этим вопросом стоял другой, крайне бестактный или ранящий самолюбие. Слова надо тщательней подбирать, пел Амальфитано под душем — он чувствовал себя полностью отдохнувшим, что, без сомнения, делало честь его характеру и чувству ответственности.

Роса вернулась с газетами, которые оставила на столе, и принялась делать бутерброды с тунцом, хамоном, салатом, кругляшами помидоров, с майонезом или соусом «1000 островов». Она завернула их в бумажные полотенца и в фольгу, положила в пакет, а пакет — в коричневый рюкзачок, на котором по кругу шла надпись — «Университет Финикса»; туда же сунула две бутылки воды и дюжину бумажных стаканчиков. В половине десятого они услышали, как сигналит машина сеньоры Перес. Сыну сеньоры Перес было шестнадцать, и он был невысокий, с широкими плечами и квадратным лицом — наверное, каким-то спортом серьезно занимался. Лицо его и часть шеи покрывали прыщи. Сеньора Перес была в джинсах, белой рубашке и в белом же платке. Черные очки — чуть великоватые — скрывали ее глаза. Издалека она походила на мексиканскую актрису семидесятых годов. Когда Амальфитано сел в машину, призрачное ощущение развеялось. Сеньора Перес осталась за рулем, и он расположился рядом. Они направились к востоку. Поначалу дорога шла по долинке, обложенной, как сплошным швом, камнями, которые словно бы упали с небес. Гранитные обломки — ни родства, ни продолжения рода. Также встречались какие-то посадки, участки, на которых невидимые крестьяне выращивали фрукты, которые не сумели разглядеть ни сеньора Перес, ни Амальфитано. Потом они выехали к пустыне и к горам. Там лежали отцы сироток-обломков, которых они только что видели по дороге. Гранит, вулканические породы, вздымающиеся в небо по образу и повадкам птиц, только птицы эти — птицы боли — так подумал Амальфитано, пока сеньора Перес рассказывала ребятам о месте, куда они направлялись, в красках расписывая его, и образы этого рассказа то вызывали отвращение (бассейн, вырубленный в живом камне), то манили тайной, как те голоса, что слышны на смотровой площадке и которые, совершенно очевидно, высвистывал ветер. Когда Амальфитано обернулся посмотреть, как там ребята, не скучно ли им, то увидел, что за ними тащатся четыре машины, обреченно ожидая, когда же можно будет их обогнать. В этих машинах наверняка ехали счастливые семьи: мать, чемодан продуктов для пикника, двое детей и отец, ведущий машину с опущенным боковым стеклом. Амальфитано улыбнулся дочери и снова стал смотреть на дорогу. Спустя полчаса они поднялись на холм, с которого открывался вид на тянущуюся за их спинами огромную пустыню. Машин за ними прибавилось. Видимо, гостиница, или едальня, или ресторан, или отель на час, в который они отправлялись, явно был в моде у жителей Санта-Тереса. Он раскаялся в том, что принял приглашение. А потом взял и уснул. Проснулся, когда приехали. Ладонь сеньоры Перес лежала у него на лице — но что это был за жест? Ласка? Что-нибудь другое? Ладонь ее напоминала ладонь слепого. Росы и Рафаэля уже не было в машине. Он увидел почти заполненный паркинг, солнце, яростно пылающее на хромированных поверхностях, дворик чуть повыше, парочка, обнявшись за плечи, рассматривает что-то недоступное его зрению, ослепительное небо, полное низких туч, далекая музыка и голос, который что-то пел или шептал очень быстро, и различить слова песни не удавалось. Амальфитано увидел лицо сеньоры Перес — прямо в нескольких сантиметрах от своего. Он взял ее руку и поцеловал ее. Рубашка вся вымокла от пота, но больше всего его удивило вот что — сеньора тоже обильно потела.

День, несмотря на все, прошел отлично. Роса и Рафаэль искупались в бассейне, родители смотрели на них, сидя за своим столиком, а потом дети к ним присоединились. Потом вся компания купила что-то попить и пошла гулять по окрестностям ресторанчика. В некоторых местах гора оползала, в глубине и в потревоженных стенах домов просматривались большие раны, из которых высовывались камни других цветов — а может, просто убегавшее к западу солнце расцветило их непривычными красками: темные осадочные и андезитные породы, скованные песчаниками, острые туфовые скалы и огромные наплывы базальта. Время от времени появлялся уцепившийся за скалу сонорский кактус. А вдалеке высились еще горы, рассеченные крохотными долинками, и еще горы, а дальше их вершины тонули в дымке, укутывались в туманы среди обширного кладбища облаков, а за ними уже раскинулись Чиуауа, и Нью-Мексико, и Техас. Завороженные видами, все четверо сидели на камнях и молча ели. Роса и Рафаэль заговорили только для того, чтобы поменяться сэндвичами. Сеньора Перес, похоже, погрузилась в какие-то свои размышления. Амальфитано же пейзаж не радовал, а утомлял и нагонял тучи на сердце — такой пейзаж, думал он, подходил только молодежи или придурочным старикам, или старикам бесчувственным, или старикам-злыдням, что всегда готовы наказать себя и других каким-нибудь невыполнимым заданием, и так до последнего своего вздоха.

Той ночью Амальфитано долго не мог уснуть. Дома он первым делом прошел в сад за домом — висит ли на месте книга Дьесте. По дороге назад сеньора Перес попыталась быть учтивой и завела разговор, который, по идее, должен был заинтересовать всех четверых, но сын ее задремал, как только они поехали, а вскоре прикорнула, прислонившись лицом к стеклу, Роса. Амальфитано немедленно последовал примеру дочери. Снился ему женский голос — но не сеньоры Перес, а какой-то француженки, которая говорила про знаки и числа и еще что-то непонятное для Амальфитано — про какую-то «раздерганную историю» или «разобранную и вновь собранную историю», причем понятно же всем: история, которую пересобрали, — это же будет совсем другая история — комментарий на полях, здравое примечание, раскат хохота, который все длится и длится и перепрыгивает с андезитов на риолиты, а с них на туф, и из этого собрания доисторических пород возникает что-то вроде ртути, латиноамериканское зеркало, говорил голос, грустное латиноамериканское зеркало богатства, нищеты и постоянных бесполезных метаморфоз, зеркало, что умеет плавать под парусами боли. А потом у Амальфитано переключился сон: он уже не слышал никакого голоса — наверное, потому, что крепко уснул, — и снилось ему, что он подходит к женщине, женщине, состоящей только из пары ног, и стоит она в конце темного коридора, а потом услышал, как кто-то смеется над его храпом — сын сеньоры Перес, конечно, — и подумал — так лучше. Когда они уже въезжали в Санта-Тереса по восточному шоссе — дорогу в эти часы заполняли раздолбанные грузовики и маломощные фургоны, возвращавшиеся с местного рынка или из некоторых городов Аризоны, — он проснулся. Оказалось, что уснул с открытым ртом — даже на ворот рубашки слюни натекли. Так лучше, лучше, намного лучше. Бросив на сеньору Перес довольный взгляд, он обнаружил, что та немного загрустила. Пока дети не видели, она легко поглаживала ногу Амальфитано, а тот крутил головой, разглядывая лоток с такос, рядом с которым стояла пара полицейских и пила пиво, и они разговаривали и всматривались, похлопывая по кобурам на бедре, в черно-красные сумерки, похожие на кастрюлю с густым чили, чья кипящая подлива медленно угасала на западе. Когда Амальфитано и Роса приехали, солнце совсем село, но тень от книги Дьесте, висевшей на сушилке, падала четкая, устойчивая, более рациональная, подумал Амальфитано, чем все, что он видел за пределами Санта-Тереса и в самом городе: образы, которые не приткнешь, образы, в которых содержалась вся сиротская печаль мира, — фрагменты, фрагменты…

Ночью он со страхом ждал голос. Амальфитано попытался подготовиться к занятиям, но вскоре обнаружил, что готовиться к теме, которую знаешь досконально, совершенно бесполезно. Подумал: а что, если нарисовать на белой бумаге то, что стояло перед ним? А если снова нарисуются эти простейшие геометрические фигуры? В результате он нарисовал лицо, которое потом стер, а потом и вовсе погрузился в воспоминания об этом исчерканном лице. Припомнил (словно бы вскользь, как припоминают молнию) Раймунда Луллия и его волшебную машину. Волшебную — но бесполезную. Снова кинув взгляд на белый лист, он обнаружил, что написал в три вертикальных ряда следующие имена:

Пико дела Мирандола Гоббс Боэций

Гуссерль Локк Александр Гальский

Ойген Финк Эрих Бехер Маркс

Мерло-Понти Витгенштейн Лихтенберг

Беда Достопочтенный Луллий Де Сад

Святой Бонавентура Гегель Кондорсе

Иоанн Филопон Паскаль Фурье

Святой Августин Канетти Лакан

Шопенгауэр Фрейд Лессинг

Некоторое время Амальфитано читал и перечитывал имена, по горизонтали и по вертикали, от центра к полям, снизу вверх, с пропусками и как Бог на душу положит, а потом рассмеялся и подумал: все это трюизм, то есть высказывание, утверждающее что-то всем очевидное и потому бесполезное. Затем выпил стакан воды из-под крана, воды с Сонорских гор, и, ожидая, пока жидкость стечет вниз по горлу, вдруг перестал дрожать — а та дрожь была незаметной, точнее, только он ее чувствовал, — и принялся размышлять о водоносных слоях Сьерра-Мадре, которые там, в бесконечной ночи, поставляли воду городу, и также он подумал о водоносах, что поднимались из своих убежищ совсем рядом с Санта-Тереса, и о воде, которая покрывала зубы тонкой охряной пленкой. Допив, он посмотрел в окно и увидел удлиненную, как гроб, тень, которую подвешенная книга Дьесте отбрасывала на землю.

Однако голос вернулся и на этот раз просил, умолял его вести себя как мужчина, а не как пидорас. Пидорас? Да, пидорас, петушок, пидорок, сообщил голос. Го-мо-сек-су-а-лист, сказал голос. И тут же поинтересовался: а ты, случаем, не из этих? Каких? — испуганно переспросил Амальфитано. Го-мо-сек-су-а-листов, ответил голос. Но не успел Амальфитано ответить, как голос тут же поспешил уточнить, что он, конечно, сказал это в переносном смысле, что ничего не имеет против пидоров и пидорасов, даже наоборот, некоторыми поэтами из тех, что признали в себе эти наклонности, он безгранично восхищается, не говоря уже о некоторых художниках и некоторых чиновниках. Некоторых чиновниках? — переспросил Амальфитано. Да, да, да, сказал голос, очень молодых, мало поживших чиновниках. Людях, что изошли невольными слезами над официальными документами. Павших от своей же руки. Затем голос замолчал, а Амальфитано притих в своем кабинете. Прошло время, четверть часа, а может, и целый день, и голос сказал: предположим, я твой дед, отец твоего отца, и предположим, что в связи с этим у меня есть право задать вопрос личного характера. Ты можешь ответить мне, если желаешь, или не ответить, но я могу спросить тебя. Мой дед? — переспросил Амальфитано. Ну да, твой дедушка, дедулечка, сказал голос. Так вот, вопрос: ты пидор? Побежишь прочь из этой комнаты? Ты го-мо-сек-суа-лист? Побежишь будить дочку? Нет, решительно сказал Амальфитано. Я слушаю. Говори, что должен сказать.

И голос произнес: так ты — да? Пидор, да? И Амальфитано твердо ответил, что нет, да еще и головой отрицательно помотал. Не выбегу из комнаты. Моя спина и подошвы ботинок никогда не будут последним, что ты увидишь — если ты, конечно, можешь видеть. И голос ответил: видеть, видеть в полном смысле этого слова, я, честно говоря, не могу. Или могу, но не очень. Я и так тут сижу, хренью всякой занимаюсь, а ты — видеть. Где — тут? — удивился Амальфитано. В твоем доме, где же еще, сказал голос. Это мой дом! — взвился Амальфитано. Да, я понимаю, не нервничай так. Я и не нервничаю, сказал Амальфитано, я же у себя дома. И подумал: а чего это он просит меня не нервничать? И голос сказал: думаю, это станет началом большой и крепкой дружбы. Но для этого нужно расслабиться и не нервничать, ибо только спокойствие не способно предать нас. И Амальфитано спросил: а что, все остальное нас предает? А голос сказал: да, действительно, да, это трудно признать, точнее, тяжело это признавать в разговоре с тобой, но это абсолютненькая истинка. Предает ли нас этика? Чувство долга предает нас? Честность? Любопытство? Предает ли нас любовь? Смелость? Предает ли нас искусство? Да, сказал голос, всё и вся нас предает, или предает тебя, и хотя это другой случай, но в данном положении — то же самое, всё и вся, и только спокойствие нас не предает, хотя, позволю себе отметить, и в этом случае нет никаких гарантий. Нет, ответил Амальфитано, смелость — она никогда не предает. И любовь к детям — тоже нет. Ах нет? — заметил голос. Нет, уперся Амальфитано, чувствуя, как на него нисходит спокойствие.

И потом, шепотом, как и все то, что сказал перед этим, он спросил: а спокойствие — это, случайно, не антоним безумию? А голос ответил: нет, ни в коем случае, просто ты боишься сойти с ума, но не волнуйся, ты не сходишь с ума — ты просто беседуешь в непринужденной обстановке. Значит, я не схожу с ума, сказал Амальфитано. Нет, абсолютно точно — нет, сообщил голос. Значит, ты мой дедушка? Папусик, поправил голос. Значит, все нас предает, даже любопытство, честность и любовь. Да, сказал голос, но утешься — тут можно всласть поразвлечься.

Нет дружбы, сказал голос, нет любви, этики, лирической поэзии — это все бульканье или соловьиные трели эгоистов, щебет жуликов, журчание предателей, шипение карьеристов, бормотание пидорасов. А что ты имеешь, прошептал Амальфитано, против гомосексуалов? Ничего, сказал голос. Я же в переносном смысле выражаюсь. Мы в Санта-Тереса? — спросил голос. Этот город — часть, причем выдающаяся часть, штата Сонора? Да, подтвердил Амальфитано. Ну так кругом посмотри, да? Одно дело быть карьеристом, ну, это я просто для примера сказал, — проговорил Амальфитано, медленно, как при замедленной съемке, дергая себя за волосы, — а другое — быть пидорасом. Ну в переносном же смысле, настаивал голос. Я так говорю, чтоб понятней было. Говорю, словно бы я стою — а ты стоишь за моей спиной — в студии художника-го-мо-сек-су-а-листа. Я говорю из мастерской, где хаос — всего лишь маска, легкий смрад анестезии. Я говорю из мастерской, где погашен свет и где нерв воли отделяется от остального тела, как язык змеи отделяется от тела и ползет, сам собою искалеченный, среди мусора. Я говорю оттуда, где жизнь исполнена простоты. Ты ведь философию преподаешь? — спросил голос. Витгенштейна проходите? Спрашивал ты себя, рука ли твоя рука? Спрашивал, признался Амальфитано. Но сейчас у тебя более важные вопросы назрели, правильно? — заметил голос. Нет, ответил Амальфитано. Например, почему бы тебе не поехать в питомник и не накупить семян, растений и даже деревце, чтобы посадить посреди сада за домом? — спросил голос. Да, ответил Амальфитано. Я думал о моем возможном и актуальном саде и о растениях, которые нужно купить, и об инструменте, который понадобится для посадки. А также ты думал о своей дочери, сообщил голос, и об убийствах, которые ежедневно происходят в этом городе, и о сраных облаках Бодлера (прошу пардону), но ты ни разу всерьез не задумался над тем, рука ли твоя рука. Неправда, обиделся Амальфитано, я думал, много раз думал об этом. Если б ты действительно об этом думал, строго сказал голос, все бы по-другому обернулось. И на Амальфитано вновь снизошла тишина, и он почувствовал, что тишина — это что-то вроде орудия неестественного отбора. Посмотрел на часы — четыре часа утра. И услышал, как кто-то заводит машину. Та завелась не сразу. Он поднялся и высунулся в окно. Автомобили, припаркованные перед домом, были пусты. Он посмотрел назад и положил руку на ручку двери. Голос сказал: осторожнее; но звучал сильно издалека, словно бы со дна оврага, откуда высовывались обломки вулканических пород, риолиты, андезиты, жилы серебра и жилы золота, навсегда застывшие лужи с крохотными яичками, а в фиолетовом, как кожа забитой насмерть индианки, небе парили краснохвостые канюки. Амальфитано вышел на крыльцо. Слева, в метрах десяти от его дома, черная машина зажгла фары и тронулась. Проезжая перед садом, водитель нагнулся и, не останавливая авто, впился в Амальфитано взглядом. Это был толстый и очень черноволосый дядька в дешевом костюме и без галстука. Когда он исчез из виду, Амальфитано вернулся домой. Хреново дело, заметил голос, стоило ему переступить порог. А потом добавил: осторожнее надо быть, товарищ, похоже, тут у вас накаленная обстановочка.

А ты вообще кто и как сюда попал? — спросил Амальфитано. А смысл тебе объяснять? — заявил голос. Говоришь, смысла нет? — тихонько, как мушка, хихикнул Амальфитано. Нет смысла, подтвердил голос. А можно я задам вопрос? Давай, ответил голос. Ты и вправду призрак моего дедушки? Что за чушь ты несешь? — рассердился голос. Конечно, нет, я ведь призрак твоего отца. А призрак твоего дедушки давно позабыл о твоем существовании. Но я — твой отец и никогда тебя не забуду. Ты это понимаешь? Понимаю, откликнулся Амальфитано. Понимаешь, что меня не надо бояться? Понимаю, ответил Амальфитано. Займись чем-нибудь полезным, потом проверь запоры на всех дверях и окнах и иди спать. Полезное — это что? — поинтересовался Амальфитано. Например, посуду помой. И Амальфитано закурил сигарету и пошел делать то, что ему предложили. Ты давай мой, а я буду говорить, сказал голос. Все тихо и спокойно, добавил голос. Мы друг другу не враги, головные боли, если они у тебя есть, жужжание в ушах, ускоренный пульс, тахикардия — все это скоро уйдет. Ты успокоишься, обдумаешь все и успокоишься, а тем временем будешь делать что-то полезное для себя и для дочки. Понятно, прошептал Амальфитано. Отлично, отозвался голос, это как эндоскопия, только безболезненная. Ясно, прошептал Амальфитано. И вымыл тарелки, кастрюлю с остатками пасты и томатного соуса, вилки, стаканы, кухню и стол, за которым они ели, прикуривая одну от другой сигареты и время от времени выпивая несколько глотков воды из-под крана. В пять утра он вытащил грязное белье из корзины для грязного белья и вышел в сад за домом, и положил белье в стиральную машину, и поставил ее на программу обычной стирки, и посмотрел на книгу Дьесте, что висела неподвижно, и снова вернулся в гостиную, и осмотрелся, как смотрит наркоман, что бы еще ему помыть, убрать или постирать, но ничего не нашел и присел, шепотом говоря да или нет, или не помню, или может быть. Всё в порядке, говорил ему голос. Ты привыкнешь со временем. И не будешь кричать. Потеть и подпрыгивать на месте тоже не будешь.

В начале седьмого утра Амальфитано упал, как был, одетый, на кровать и уснул благодатным сном ребенка. В девять Роса его разбудила. Амальфитано давно себя не чувствовал так хорошо, хотя на занятиях студенты вообще не понимали, о чем речь. В час он пообедал в ресторане университета, усевшись за самый отдаленный и незаметный столик. Он не хотел встречи с сеньорой Перес, не хотел видеть других коллег и уж тем более декана, который обычно здесь обедал каждый день в компании преподавателей и некоторых студентов, которые ему беспрерывно льстили. За стойкой, по-партизански прячась от их глаз, Амальфитано заказал паровую курицу и салат, а потом быстро-быстро метнулся к своему столику, избегая встреч с молодежью, которой в этом часу кишел ресторан. Затем принялся есть и думать о том, что произошло ночью. С удивлением заметил, что пережитое ему нравится и даже вызывает некоторый энтузиазм. Чувствую себя соловьем, радостно подумал он. Это была простенькая, заезженная и дурацкая фраза, но другая не смогла бы описать его нынешнее состояние. Он попытался успокоиться. Хохот студентов, их громкие приветственные крики, звяканье посуды — да уж, здесь не очень-то поразмышляешь. Правда, через несколько секунд он понял: места получше все равно не найдет. Такое же — да, найдет, но лучше — нет. Поэтому он отпил от бутылки с водой (вкус у нее все-таки отличался от воды из-под крана, хотя и не слишком) и задумался. Поначалу пришла мысль о безумии. Шансы, что он сходит с ума, высоки. Амальфитано удивился, заметив, что подобная идея (и подобная возможность) отнюдь не уменьшает его энтузиазма. И радости. Мой энтузиазм и моя радость выросли под крылами бури, сказал он себе. Возможно, я действительно схожу с ума, но чувствую себя хорошо. Еще он обдумал такую возможность: высоки шансы, что безумие — если он действительно сходит с ума — будет прогрессировать, и тогда его энтузиазм обернется болью и бессилием, а самое главное, привнесет боль и бессильное отчаяние в жизнь его дочери. С точностью рентгеновского луча определив остаток на банковском счете, он решил, что отложил достаточно для того, чтобы Роса сумела вернуться в Барселону и начала там новую жизнь. Какую новую? На этот вопрос он предпочел не отвечать. Представил себя пациентом психиатрической больницы в Санта-Тереса или в Эрмосильо, как живет там взаперти, и его время от времени заходит навестить только сеньора Перес, а иногда приходят письма от Росы из Барселоны, где она будет работать и закончит учебу, где познакомится с каталонским юношей, ответственным и нежным, который в нее влюбится и будет уважать и лелеять и будет с ней любезен и с которым Роса свяжет свою жизнь, и будут они ходить по вечерам в кино и ездить в Италию или Грецию в июле или в августе — так вот, эта картина полностью устроила Амальфитано. Потом он рассмотрел другие возможности. Естественно, ни в каких призраков и духов усопших он не верит, хотя на юге Чили, где он провел свое детство, ему приходилось слышать разговоры о чудовищной женщине, которая поджидала всадников на ветке и кидалась сверху на круп лошади, обхватывала крестьянина или пастуха или контрабандиста сзади и не отпускала, словно любовница, и это объятие сводила с ума и всадника, и лошадь — те умирали на месте от страха или падали в овраг и погибали там; а еще стращали ящерицей-упырем колоколо[14], птицей-чудищем чончон[15], бродячими огоньками и целым отрядом других зловредных крошек-духов, неупокоенных душ, инкубов и суккубов и мелких демонов, что живут в горах Коста и в Андах — но Амальфитано в них не верил, и не из-за того, что получил философское образование (Шопенгауэр, к примеру, верил в призраков, а Ницше какой-нибудь призрак точно являлся, иначе с чего бы он сошел с ума), а оттого, что был материалистом. Поэтому версию с духами отмел — по крайней мере, до того, как переберет более реалистичные варианты. Нет, голос вполне мог оказаться призрачным, тут он бы не дал руку на отсечение, но поначалу надо попытаться найти другое объяснение. Он долго думал и тем не менее признал, что к данному случаю подходит только неупокоенная душа — конечно, только если невозможное окажется возможным. Он припомнил ясновидящую из Эрмосильо, мадам Кристину, прозванную ла-Санта, святая. Припомнил, каким был отец. И решил, что тот никогда, даже в виде бродячего духа, не стал бы выражаться как мексиканец — хотя, с другой стороны, гомофобии в ее самом легком виде он был не чужд. Тем не менее Амальфитано был счастлив, и это глупо было бы отрицать. И все же, в какой переплет его угораздило попасть… После обеда он провел еще несколько занятий и вернулся домой пешком. На главной площади Санта-Тереса увидел кучку женщин — они стояли перед мэрией, похоже протестовали. На одном из плакатов он прочел: «Нет безнаказанности». На другом: «Нет коррупции». Из-под кирпичных арок колониального здания за ними наблюдала группка полицейских. Амальфитано пошел дальше, но тут кто-то его окликнул по имени. Обернувшись, на противоположной стороне улицы он увидел сеньору Перес с его дочкой. Пригласил их выпить что-нибудь. В кафетерии ему объяснили, что это демонстрация, требующая больше прозрачности в расследованиях исчезновений и убийств женщин. Сеньора Перес сказала, что у нее дома сейчас живут три феминистки из Мехико-сити и что этим вечером она дает ужин в их честь. И сказала: буду очень рада, если вы придете. Роса сказала, что придет. Амальфитано сообщил, что не имеет ничего против. Потом сеньора Перес и его дочь вернулись на площадь и присоединились к демонстрации, а Амальфитано пошел дальше.

Но, не дойдя до дома, снова услышал, как его позвали по имени. «Господин Амальфитано», — сказал кто-то. Он обернулся и никого не увидел. Амальфитано уже находился далеко от центра и шел по проспекту Мадеро, где четырехэтажные дома уступали место виллам калифорнийского типа, какой был популярен в пятидесятые годы, — виллам, которые время начало разрушать уже много лет назад, когда их прежние жильцы переехали в пригород, где сейчас жил Амальфитано. Некоторые дома превратили в лавки, где также продавали мороженое, а в других продавали — даже ничего не перестроив — хлеб или одежду. На многих висели вывески, зазывающие к врачам или адвокатам, специализирующимся на разводах и уголовных преступлениях. Другие предлагали снять комнату на один день. Некоторые здания без особых изысков разделили на два или даже три отдельных дома, там продавали газеты и журналы, фрукты и овощи, или обещали прохожим вставные челюсти по исключительно низкой цене. Как только Амальфитано собрался идти дальше, его снова окликнули. И тут он его увидел. Голос доносился из машины, что стояла у тротуара. Поначалу он не признал юношу, который к нему обратился. Подумал, наверное, это кто-то из его студентов. Черные очки, черная рубашка, расстегнутая до самой груди. И загар как у популярного певца или пуэрториканского плейбоя. Садитесь, сеньор, я вас подвезу до дома. Амальфитано собрался ему ответить, что нет, спасибо, он дойдет до дома пешком, как юноша поспешил представиться. Я сын сеньора Герры, сказал он, выходя из машины со стороны улицы — а движение, надо сказать, в эти часы было весьма интенсивным, — но он вышел, даже не посмотрев по сторонам, наплевав на опасность, и Амальфитано это показалось крайне безрассудным. Обойдя машину, молодой человек подошел и протянул ему руку. Я Марко Антонио Герра, представился он, и Амальфитано припомнил, как они пили шампанское, отмечая его, Амальфитано, зачисление в штат университета, в кабинете отца Марко. Вам меня нечего бояться, сеньор преподаватель, сказал юноша, и Амальфитано безмерно удивился этой фразе. Молодой Герра встал перед ним. И улыбнулся — прямо как тогда. На нем были джинсы и сапоги-казаки. На заднем сиденье машины лежали брендовый пиджак жемчужно-серого цвета и папка с документами. Я тут мимо проезжал, сказал Марко Антонио Герра. Автомобиль встроился в движение и повез их по направлению к пригороду Линдависта, но, прежде чем они приехали, сын декана предложил зайти куда-нибудь выпить. Амальфитано самым благовоспитанным образом отклонил предложение. Ну тогда пригласите меня выпить что-нибудь у вас дома, сказал Марко Антонио Герра. Боюсь, мне нечего вам предложить, извинился Амальфитано. На нет и суда нет, ответил Марко Антонио Герра и при первом же удобном случае съехал с шоссе. Вскоре городской пейзаж поменялся. В западной части пригорода Линдависта дома были все новые и их окружали большие пустыри; некоторые улицы были и вовсе неасфальтированные. Говорят, эти пригороды — будущее нашего города, сказал Марко Антонио Герра, но я думаю, что у этого сраного города вообще нет будущего. Машина поехала прямо по футбольному полю, с другой стороны которого возвышались то ли ангары, то ли склады, окруженные колючей проволокой. За ними бежала вода то ли в канале, то ли в ручье, и с ней плыл мусор из северных пригородов. Рядом с другим пустырем они увидели рельсы — раньше Санта-Тереса соединяла с Уресом и Эрмосильо эта железнодорожная ветка. К ним робко подошло несколько собак. Марко Антонио опустил стекло и дал псам понюхать и полизать свою руку. Слева тянулось шоссе в Урес. Машина уже выезжала из Санта-Тереса. Амальфитано спросил, куда они едут. Сын Герры ответил, что в одно из немногих здешних заведений, где еще подают настоящий мексиканский мескаль.

Заведение называлось «Лос-Санкудос»[16] и представляло собой прямоугольник тридцати метров в длину и десяти в ширину с маленьким возвышением у дальней стены — там по пятницам и субботам выступали группы с романсами-корридо[17] или песнями-ранчерас[18]. Стойка там была длиной по меньшей мере метров пятнадцать. Сортир располагался на улице, и к нему можно было пройти прямо через двор или по узкому коридору из оцинкованных пластин, что соединял его с заведением. Народу было немного. Официанты — их Марко Антонио Герра звал по именам — приветствовали их, но никто не подошел принять заказ. В зале горело лишь несколько ламп. Очень рекомендую мескаль «Лос-Суисидас», сказал Марко Антонио. Амальфитано любезно улыбнулся и сказал, да, хорошо, но только одну рюмочку. Марко Антонио поднял руку и пощелкал пальцами. Эти мудаки глухие, что ли? — сказал он. Потом поднялся и подошел к стойке. Через некоторое время вернулся с двумя стаканами и наполовину полной бутылкой мескаля. Попробуйте, сказал он. Амальфитано отпил, и ему понравилось. На дне бутылки должен быть червяк, сказал он, но эти троглодиты наверняка его сожрали. Амальфитано решил, что это анекдот, и посмеялся. Но я уверяю вас: мескаль «Лос-Суисидас» подлинный, можете его пить спокойно, сказал Марко Антонио. После второго глотка Амальфитано подумал, что, действительно, это что-то невероятное. Уже не производится, горько покивал Марко Антонио, как и многое другое в этой сраной стране. А потом, пристально глядя на Амальфитано, сказал: пиздец надвигается, вы, наверное, уже это поняли, да, сеньор? Не вдаваясь в подробности и детали, Амальфитано ответил, что да, ситуация не слишком замечательная. Все рушится, прямо на глазах рушится, сказал Марко Антонио Герра. Из политиков наших управленцы просто никакие. Средний класс спит и видит, чтобы в Штаты переехать. И людей, что нанимаются в сборочные цеха, с каждым разом все больше. Знаете, что бы я сделал? Нет, ответил Амальфитано. А я бы несколько штук сжег. Несколько штук чего? — не понял Амальфитано. Да цехов этих сборочных. Ничего себе, пробормотал Амальфитано. Вывел бы на улицы войска, хотя нет, не на улицы, дороги бы перекрыл — чтобы голодающие сюда не тащились. Блокпосты на шоссе? — переспросил Амальфитано. Ну да, это единственное решение. Возможно, есть еще какие-то, пробормотал Амальфитано. Народ потерял уважение, сообщил Марко Антонио Герра. Уважение к другим и уважение к себе. Амальфитано посмотрел на стойку. Там, искоса поглядывая на их столик, стояли и перешептывались трое официантов. Думаю, нам пора уходить, сказал Амальфитано. Марко Антонио Герра посмотрел на официантов, сделал им неприличный жест и рассмеялся. Амальфитано взял его за руку и потащил к парковке. Уже стемнело, и в вышине на железной конструкции сияла огромная вывеска с длинноногим комаром. Похоже, эти люди имеют что-то против вас, сказал Амальфитано. Не волнуйтесь, сеньор, сказал Марко Антонио Герра, я при оружии.

Вернувшись домой, Амальфитано тут же забыл о молодом Герре и подумал, что, может, он не так уж и безумен, а голос навряд ли принадлежит неупокоенной душе. А что, если это телепатия? Вот у мапуче или арауканцев же есть телепаты! И припомнил тоненькую, меньше ста страниц в объеме, книжицу некоего Лонко Килапана, изданную в Сантьяго-де-Чили в 1978 году, — ее прислал старый друг-шутник, когда Амальфитано еще жил в Европе. Этот самый Килапан титуловал себя вот таким образом: Историк Народа, Президент Туземной конфедерации Чили и Секретарь Академии арауканского языка. Книга называлась «О’Хиггинс — арауканец», а дальше шел подзаголовок: «17 доказательств, взятых из Тайной Истории Араукании». Между заголовком и подзаголовком красовалась следующая фраза: «Текст одобрен Арауканским историческим советом». Потом шел пролог: «Пролог. Трудно придется тому, что захочет узреть родство между арауканцами и героями войны за независимость Чили — его очень трудно найти и еще труднее обосновать. Потому что братья Каррера, Маккенна, Фрейре, Мануэль Родригес и другие могли похвастаться исключительно иберийским происхождением. Но есть случай, где родство с арауканцами очевидно и сверкает, подобно полуденному солнцу, — это Бернардо О’Хиггинс, и доказательством сему являются 17 фактов. Бернардо не был незаконнорожденным ребенком, как его с жалостью описывают некоторые историки, в то время как другие открыто ликуют по этому поводу. Это доблестный законный сын губернатора Чили и вице-короля Перу, Амбросио O’Хиггинса, ирландца, и арауканской женщины, принадлежавшей одному из крупнейших племен Араукании. Брак был заключен согласно законам Адмапу, традиционным обычаем Гапитун (ритуальным похищением). Биография Освободителя впервые пересекается с тысячелетней тайной арауканского народа, как раз в канун двухсотлетнего юбилея его Рождения; она переходит с Литранга* на бумагу, с верностью фактам, характерной исключительно для эпеутуфе». На этом пролог заканчивался, далее следовала подпись Хосе Р. Пичиньюаля, касика Пуэрто-Сааведра.

Любопытно, подумал Амальфитано, глядя на книгу у себя в руках. Любопытно, очень любопытно. К примеру, вот этот одинокий астериск со сноской. Литранг: доска из гладкого камня, на которой писали арауканцы. Но зачем ставить астериск после «литранга» и не ставить его после слов «адмапу» и «эпеутуфе»? Или вождь племени из Пуэрто-Сааведра полагал, что все и так их знают? И потом вот эта фраза о незаконности или законности рождения О’Хиггинса — что он не незаконный сын, которого описывают с жалостью некоторые историки, в то время как другие не могут скрыть ликования. Вот она — чилийская повседневность, история частной жизни, история за открытыми дверями. Надо же, описывать с жалостью отца нации из-за его незаконнорожденности. Или вот это: писать об этом, не скрывая ликования. Весьма характерные фразы, подумал Амальфитано, и тут же вспомнил, как он впервые читал книжонку Килапана и буквально умирал от смеха, — не сравнить с нынешним разом, да, он посмеивался, но это был грустный смех. Амбросио О’Хиггинс, ирландец, — смешно слышать. Амбросио О’Хиггинс, женящийся на арауканке, но по обычаям адмапу, да еще и посредством традиционного гапитуна, или ритуала похищения, — это показалось ему нынешнему не смешной, а мрачной шуткой, за которой стояла реальность насилия и изнасилования, насмешкой, которую измыслил толстячок Амбросио, чтобы без помех оттрахать индианку. Только начнешь думать, и тут же приходит в голову слово «изнасилование» и глядит на тебя своими глазками беззащитного животного. Потом Амальфитано уснул в кресле, не выпуская из рук книгу. Возможно, ему что-то снилось. Что-то коротенькое. Возможно, ему снилось что-то из детства. А может быть, и нет.

Потом Амальфитано проснулся и приготовил поесть себе и дочке, затем заперся в кабинете и почувствовал, что жутко устал и не может ни к занятию подготовиться, ни почитать что-нибудь серьезное, — так он подумал и покорно вернулся к чтению книги Килапана. 17 доказательств-фактов. Номер 1 выглядел так: «Родился в арауканском государстве». Далее следовало вот что: «Йекмончи (1), названное Чили (2), с географической и политической точки зрения было идентично греческому государству, и так же, как и оно, треугольником дельты располагалось между 35 и 42 параллелью соответствующей широты». Даже если отбросить стилистические ошибки во фразе (один треугольник дельты чего стоил), самое интересное заключалось в ее, скажем так, воинственном настроении. Сразу без предупреждения хук в челюсть и залп из всех орудий по центральным порядкам врага. Примечание (1) гласило, что Йекмончи — это Государство. В примечании (2) утверждалось, что Чили — это греческое слово, которое значило «далекое племя». Затем шли заметки, уточняющие географическое положение Йекмончи Чили: «Оно протянулось от реки Маульис до Чилигуэ, до самых западных районов Аргентины. Город-мать, столица, то есть, собственно говоря, Чили, располагалась между реками Буталеуфу и Тольтен; оно, как греческое государство, было окружено народами-союзниками и родственными племенами, которые подчинялись Кюга Чиличес (то есть племя — Кюга — чилийское — Чиличес), то есть чилийскому народу (Че — значит народ, подробнейшим образом объяснял Килапан), и он нес им свет науки, искусства, спорта и в особенности — воинского искусства». Далее Килапан признавался: «В 1947 году (хотя Амальфитано подозревал, что речь идет об опечатке, и событие произошло не в 1947, а в 1974 году) я вскрыл захоронение Курильянка, что под главным Куральве. Могилу прикрывала плита из гладкого камня. Там обнаружились только одна катанкура, один метаве, гусь, украшение из обсидиана, служащее, как и наконечник стрелы, платой, которую душа Курильянка должна была заплатить Зенпилькафе, у греков Харону, чтобы тот перевез ее через океан на родину — дальний остров среди морей. Все находки были распределены между музеями арауканской культуры Темуко, будущим Музеем аббата Молина, Вилья-Алегре, и Музеем Арауканской культуры в Сантьяго, что вскоре откроется для широкой публики». Упоминание Вилья-Алегре подвигло Килапана на очень любопытное примечание: «В Вилья-Алегре, ранее звавшемся Варакулен, покоятся останки аббата Хуана Игнасио де Молина, перевезенные из Италии в его родное селение. Он преподавал в Болонском университете, где его статуя украшает вход в пантеон знаменитых сынов Италии между статуями Коперника и Галилея. Согласно Молина, родство греков и арауканцев не вызывает сомнений». Этот Молина был иезуитом и натуралистом, и жил он с 1740 по 1829 год.

Через некоторое время после визита в «Лос-Санкудос» Амальфитано снова повстречался с сыном декана Герры. На этот раз молодой человек оделся как пастух — но чисто выбритый и пахнущий одеколоном «Кальвин Кляйн». Только шляпы не хватало — настолько он походил на настоящего ковбоя. Сын декана буквально бросился на него, и вообще все это было как-то странно. Амальфитано шел себе по коридору в здании факультета — очень и даже слишком длинному, в этот час дня еще и темному и пустому, — как вдруг на него из-за угла выскочил Марко Антонио Герра, да так резво, словно бы решился пошутить в самом дурном вкусе или попытался напасть. Амальфитано чуть не подпрыгнул на месте и на автомате взял и врезал ему по морде. Да это же я, Марко Антонио, сын декана, — это прозвучало сразу после второй оплеухи. Затем оба друг друга узнали, успокоились и вместе подошли к квадрату света в глубине коридора — Марко Антонио все это напомнило свидетельства тех, кто побывал в коме или пережил клиническую смерть: мол, они видят темный туннель, а в конце его — белый и блестящий свет, а иногда рассказывают о присутствии там покойных родственников, которые подают руку, или их успокаивают, или просят не идти дальше, ибо час или микроотрезок секунды, в которые случается переход, еще не настал. А вы как думаете, сеньор? Это всё люди на пороге смерти выдумали или это действительно случалось? Это всего лишь сон агонизирующего человека или нечто возможное в нашем мире? Не знаю, сухо ответил Амальфитано — он еще не оправился от страха и к тому же не хотел повторения прошлой встречи. Ладно, сказал молодой Герра, если вам интересно мое мнение, то — нет, не верю я в это. Людям свойственно видеть то, что им хочется, и никогда то, что хотят видеть люди, не соответствует действительности. Люди — они трусы, даже когда испускают дух. Я вот вам по секрету скажу: человек, говоря в общем и целом, более всех живых существ похож на крысу.

Однако желаниям Амальфитано (отделаться от молодого Герры сразу по выходе из коридора, напоминающего про жизнь после смерти) не суждено было сбыться: пришлось идти за юношей без дальнейших разговоров, ибо сын декана имел при себе приглашение на ужин в доме ректора Университета Санта-Тереса, сиятельного доктора Пабло Негрете. Поэтому он сел в машину Марко Антонио, который подвез его до дома и с неожиданной робостью остался ждать его снаружи, охраняя машину, словно бы в этом пригороде свирепствовали бандиты, — а Амальфитано тем временем освежился и переоделся, а его дочь, которую, естественно, тоже пригласили, делала то же самое или нет — не важно, девочка могла одеться на ужин по собственному вкусу, но он, Амальфитано, должен был явиться к семейному очагу Негрете хотя бы в пиджаке с галстуком. Ужин же, если отвлечься от всего этого, выдался вполне обыкновенным. Доктор Негрете просто хотел с ним поближе познакомиться и предположил — или ему подсказали, — что их первая встреча в ректорате была намного холоднее, чем первая встреча в домашней обстановке; дом же действительно представлял собой благородный особняк в два этажа, окруженный невероятно пышным садом: там высадили растения со всей Мексики и не было недостатка в тенистых и удаленных от троп уголках, где можно было бы встречаться в ограниченном составе. Доктор Негрете был человеком молчаливым, погруженным в свои собственные мысли, и ему больше нравилось слушать других, чем дирижировать диалогом. Его заинтересовала Барселона, он припомнил, как во времена своей молодости ездил на конференцию в Прагу, рассказал о бывшем преподавателе Университета Санта-Тереса, аргентинце, который сейчас вел занятия в Калифорнийском университете, а все остальное время ректор молчал. Его супруга, в чертах которой угадывалась если не зачахшая красота, то достоинство и благородство движений, которых не было у ректора, оказалась более любезной с Амальфитано и в особенности с Росой, которая напомнила ей младшую дочь по имени Клара — так звали и ее саму — и которая уже давно жила в Финиксе. В какой-то момент Амальфитано заметил, как скрестились взгляды ректора и его супруги, и было в этом что-то неприятное. В глазах женщины он увидел нечто, более всего похожее на ненависть. А ректор, напротив, вдруг изменился в лице от страха — пусть даже на короткое, словно взмах крыльев бабочки, время, но все же… Словом, Амальфитано это заметил, и в какой-то миг (еще один взмах крыльев бабочки) ему показалось, что страх ректора вот-вот дотронется до кожи и приморозит ее. Очнувшись, он оглядел других приглашенных и понял, что никто не заметил пробежавшей тучки, более походившей на наскоро вырытую яму, из которой поднимался пугающий смрад.

Но он ошибся. Молодой Марко Антонио Герра очень даже заметил случившееся. А кроме того, понял, что он, Амальфитано, тоже это заметил. Жизнь ничего не стоит, сказал он ему на ухо, когда они вышли в сад. Роса села рядом с супругой ректора и сеньорой Перес. Ректор уселся под перголой в единственное кресло-качалку. Декан Герра и два преподавателя философии расположились рядом с ним. Супруги преподавателей искали, как сесть поближе к супруге ректора. Третий преподаватель (холостяк) остался стоять рядом с Амальфитано и молодым Геррой. Через некоторое время старая, даже ветхая служанка вошла с огромным подносом, на котором выстроились стаканы и бокалы, и поставила его на мраморный стол. Амальфитано хотел ей помочь, но затем понял, что его жест могут превратно истолковать как невежливый. Когда старушка вернулась с семью или более бутылками, с трудом балансировавшими на подносе, Амальфитано не выдержал и решил ей помочь. Увидев его, старушка распахнула глаза — и поднос начал выскальзывать у нее из рук. Амальфитано услышал крик, тоненький и смешной, одной из жен, и в тот же самый миг, пока поднос падал, различил тень молодого Герры, который подхватил его и удержал в совершеннейшем равновесии. «Не печалься, Чачита», — это сказала супруга ректора. Потом Амальфитано услышал, как молодой Герра, водрузив поднос с бутылками на стол, спрашивал донью Клару, нет ли у них случайно мескаля «Лос-Суисидас». И также услышал, как декан Герра говорит: не обращайте внимания, это у моего сына пунктик. И потом Роса сказала: мескаль «Лос-Суисидас», какое красивое название. И одна из преподавательских жен заметила: название оригинальное, этого не отнимешь. И Амальфитано услышал сеньору Перес: ужас какой, я думала, они упадут. И услышал, как преподаватель философии, явно желая сменить тему беседы, заговорил о северной музыке. И услышал, как декан Герра сказал: разница между северным ансамблем и любым другим в том, что музыканты с севера обязательно играют на аккордеоне и гитаре под аккомпанемент бахо-сексто[19] и какого-нибудь бринко. И услышал, как тот же преподаватель философии спрашивает, что такое бринко. И услышал, как декан отвечает: бринко — это, ну, к примеру, ударный инструмент, как ударная установка в рок-группах, как барабанчики, а для северной музыки настоящий бринко — это барабанчик-редова, а еще чаще — музыкальные палочки. И услышал, как ректор Негрете сказал: так и есть. А потом принял из чьей-то руки стакан с виски и начал оглядываться в поисках того, кто ему этот стакан вручил, — и обнаружил выбеленное лунным светом лицо молодого Герры.

Доказательство номер 2 заинтересовало Амальфитано больше всего. Называлось оно «Сын арауканской женщины» и начиналось следующим образом: «Когда пришли испанцы, арауканцы установили два пути сообщения из Сантьяго: телепатию и адкинтуве 55. Лаутаро 56, отличавшегося особым талантом к телепатии, еще ребенком увезли на север вместе с матерью, и там его задействовали испанцы. Именно таким образом Лаутаро поспособствовал поражению испанцев. Поскольку телепатов можно уничтожить и сообщение перерезать, был создан адкинтуве. Только после 1700 года испанцы догадались, что сообщения передаются с помощью движения ветвей. О телепатии они так и не узнали, приписывая все «козням дьявола», который и помогал выведывать, что происходит в Сантьяго. Из столицы тянулись три ветви адкинтуве: одна по отрогам Анд, другая — по берегу моря, а третья — по центральной долине. Первобытный человек не знал языка, он общался мысленными сообщениями, как делают это животные или растения. Когда человек прибег к звукам, жестам и движениям рук и стал общаться с их помощью, он начал терять дар телепатии, а затем и вовсе затворился в городах, отдалившись от природы. Хотя у арауканцев было два типа письменности — Пром, состоявший из узелков на веревках 57, и Адентунемуль 58, с треугольными письменами, они никогда не забывали о телепатии; напротив, приспособили к делу некоторых Кюга, чьи семьи жили по всей Южной Америке, на островах Тихого океана и на дальнем юге, чтобы враг никогда не мог застать их врасплох. С помощью телепатии они всегда находились в контакте с эмигрантами из Чили, которые первоначально расселились на севере Индии, где их назвали ариями, и оттуда двинулись к полям первобытной Германии, чтобы затем спуститься к Пелопоннесу, а от него они отплывали в Чили традиционным путем — через Индию и Тихий океан». И тут же, и явно вне связи с только что сказанным, Килапан писал: «Килленкуси была жрицей Мачи59, ее дочь Кинтурай должна была следом за ней заступить на должность или заняться шпионажем; она решилась на шпионаж и на любовь к ирландцу — так она получала возможность и надежду родить сына, который, как Лаутаро и метис Алехо, вырос бы среди испанцев, и так они могли бы однажды встать во главе войск, которые изгнали бы конкистадоров за Мауле, потому что закон Адмапу запрещает арауканцам сражаться за пределами Йекмончи. Ее надежда оказалась ненапрасной: весной 60 1777 года, в месте под названием Пальпаль, арауканская женщина стоя претерпевала муки родов, потому что традиционно считалось, что от слабой женщины не родится сильный сын. Сын родился и стал Освободителем Чили».

Примечания внизу страницы четко показывали (если кому вдруг не хватило четкости раньше), что Килапан оседлал пьяного конька. Примечание 55, к Адкинтуве, гласило: «Спустя много лет испанцы догадались о его существовании, но так и не сумели его расшифровать». Прим. 56: «Лаутаро, быстрый звук (тарос по-гречески означает быстрый)». Прим. 57: «Пром, сокращенное от греческого Прометей, титан, который похитил письменность у богов, чтобы передать ее людям». Прим. 58: «Адентунемуль, тайнопись с буквами в виде треугольников». Прим. 59: «Мачи, пророк. От греческого mantis, что означает „прорицатель“». Прим. 60: «Весна. Законы адмапу гласили, что детей надо зачинать летом, когда все фрукты созрели; поэтому они рождаются весной, когда земля пробуждается и наливается всей своей силой; когда рождаются животные и птицы».

Из этого следовало, что, во-первых, все арауканцы, или бо`льшая их часть имели способности к телепатии; во-вторых, язык арауканцев тесно связан с греческим Гомера; в-третьих, арауканцы свободно перемещались по всему земному шару, заплывая время от времени в Индию, первобытную Германию и на Пелопоннес; в-четвертых, арауканцы были великими мореплавателями; в-пятых, у арауканцев было два вида письменности: узелковое письмо и треугольное письмо, и это последнее было тайным; в-шестых, оставалось непонятным, что за средством коммуникации являлось упомянутое Килапаном адкинтуве, которое испанцы, догадавшиеся о его существовании, не смогли расшифровать. Наверное, это был способ передавать сообщения посредством движения ветвей деревьев в стратегически важных местах, например на вершинах холмов? Что-то похожее на сигналы дымом, которыми пользовались индейцы Северной Америки? В-седьмых, в отличие от адкинтуве, телепатию как средство сообщения испанцы не раскрыли, и если она в какой-то исторический момент перестала существовать, то потому, что испанцы перебили всех телепатов; в-восьмых, телепатия, с другой стороны, позволяла арауканцам в Чили находиться в постоянном контакте с эмигрантами, которые рассеялись по таким неожиданным местам, как перенаселенная Индия или зеленая Германия. В-девятых, а как из этого всего можно сделать вывод, что Бернардо О’Хиггинс был телепатом? Наверное, следовало понимать, что и сам автор, Лонко Килапан, был телепатом? Ну да, видимо, так и следовало понимать автора.

Также можно было узнать (и, приложив некоторые усилия, увидеть) другие штуки, сказал себе Амальфитано, усердно измеряя себе пульс и наблюдая за книгой Дьесте, которая висела в темноте заднего двора. Можно было увидеть, к примеру, дату публикации — 1978 год, то есть время военной диктатуры, и сделать вывод, что тогда в стране царила атмосфера торжества, одиночества и страха. Еще можно было увидеть, к примеру, сеньора индейской внешности, слегко двинутого на голову, но безобидного, увидеть, как он разговаривает с сотрудниками типографской мастерской престижного университетского издательства (улица Сан-Франсиско, 454, Сантьяго) о цене, в которую встанет публикация книжицы Историка Народа, Президента Туземной конфедерации Чили и Секретаря Академии арауканского языка, да вот только цена кусается, а сеньор Килапан пытается удешевить процесс, но желания его не совпадают с возможностями, хотя вот менеджер типографии знает, что они сейчас не так-то уж и загружены заказами и вполне могут сделать скидочку сеньору, особенно если дяденька клятвенно обещает издать еще две книги, полностью законченные и прошедшие корректуру («Арауканские легенды и греческие легенды» и «Происхождение южноамериканцев и родство между арауканцами, ариями, первобытными германцами и греками»), и вот он клянется, раз за разом, что эти книги он тоже сюда принесет, потому что, уважаемые господа, книга, что отпечатана в университетском издательстве, — это книга, что выделяется на общем фоне с первого взгляда, и это место в его нескончаемой речи почему-то убедило и печатника, и менеджера, и скромного офисного работника, который занимается этими делами и, собственно, дает эту самую маленькую скидку. Глагол «выделяться». Слово «выдающийся». «Ах-ха-ха», — выдыхает Амальфитано, задыхаясь, словно его накрыл приступ бронхиальной астмы. Ах, Чили…

Хотя, естественно, надо было бы посмотреть другие сценки с этими участниками или взглянуть на эту горестную картину под другим углом. И книга эта начиналась с удара в челюсть (Йекмончи, названный Чили, географически и политически идентичный древнегреческому государству), активный читатель, заявленный Кортасаром, мог бы приступить к чтению, получив от души по яйцам от автора, и тут же узреть в нем соломенного человечка, доверенное лицо на службе у какого-нибудь офицера госбезопасности, или генерала с интеллектуальными амбициями, что, говоря о Чили, не было столь редким, и, наоборот, редким было отсутствие амбиций, ибо в Чили военные вели себя как писатели, а писатели, чтобы не отставать, вели себя как военные, а политики (всех видов) вели себя как писатели и как военные, а дипломаты — как херувимы-дебилы, а врачи и адвокаты вели себя как разбойники, и так можно было продолжать до бесконечности, пока не кончится дыхание или не стошнит. Но если продолжать в том же духе, то открывалась вот какая возможность: Килапан вовсе не писал эту книгу. А если Килапан не писал эту книгу, также возможно, что Килапан и вовсе не существовал, то есть не было никакого Президента Туземной конфедерации Чили, и это одна из причин того, что, похоже, никогда не существовала эта самая Туземная конфедерация, и не было никакого Секретаря Академии арауканского языка, и это одна из причин того, что, похоже, не существовало и самой Академии арауканского языка. Все это ложь, фальшивка. Этого всего не было — никогда. Килапан, если смотреть на него через эту призму, — Амальфитано все думал об этом, покачивая (легонько) головой в такт шевелению книги Дьесте по другую сторону оконного стекла, — легко мог быть псевдонимом Пиночета, его бессонных ночей и продуктивных утренних часов, когда Пиночет вставал в шесть или в полшестого утра и после душа и зарядки запирался в библиотеке и просматривал, что там за гадости о Чили пописывают в мире, и задумывался над вопросом: ну почему, почему Чили так не любят за границей. Но не надо было питать излишние надежды. А проза Килапана, почему бы нет, вполне могла быть прозой Пиночета. Но так же она могла бы быть прозой Эйлвина или Лагоса. Проза Килапана могла принадлежать перу Фрея (хоть это и громко сказано) или любого ультраправого неофашиста. В прозу Лонко Килапана укладывались не только все литературные стили Чили, но и все политические тенденции, от консерваторов до коммунистов, от новых либералов до старых адептов Левого революционного движения (конечно, тех, кто выжил). Килапан — это роскошь кастильского, на котором говорили и писали в Чили, из его пышных оборотов речи торчал не только ссохшийся нос аббата Молины, но и резня, учиненная Патрисио Линчем, несчетные крушения «Эсмеральды», пустыня Атакама и пасущиеся коровы, стипендии Гуггенхайма, социалисты, восхваляющие экономическую политику военной диктатуры, перекрестки, на которых продавали сопаипильяс, моте с персиками, призрак Берлинской стены, размахивающий неподвижными красными флагами, домашнее насилие, добросердечные шлюхи, дешевое жилье — все то, что в Чили называли ресентиментом, и то, что Амальфитано называл сущим безумием.

На самом же деле он искал имя. Имя матери-телепатки О’Хиггинса. Согласно Килапану ее звали Кинтурай Треулен, и была она дочерью Килленкуси и Вараманке Треулен. Согласно официальной историографии — донья Исабель Рикельме. Добравшись до этого пункта, Амальфитано решил: хватит таращиться на книгу Дьесте, что покачивалась (легонько) в темноте, надо сесть и подумать о собственной матери — донье Эухении Рикельме (на самом деле, донье Филиа Мариа Эухения Рикельме Гранья). Тут его подкинуло на стуле. Волосы встали дыбом и не желали опускаться в течение целых пяти секунд. Он хотел рассмеяться, но не смог.

Как же я вас понимаю, сказал Марко Антонио Герра. То есть если я не ошибаюсь и действительно вас понимаю. Вы такой же, как я, а я — такой же, как вы. Нам здесь не нравится. Мы живем в атмосфере, которая нас душит. Делаем вид, что ничего не происходит, а оно происходит. Что происходит? Да мы задыхаемся, блядь. А вы срываете злость на ком придется. Я бью рожи или меня бьют по роже. Это не обычная драка, это апокалипсическое мочилово. Я открою вам секрет. Иногда вечерами я выхожу потусоваться и иду по барам, которые вы даже представить себе не можете. И там я прикидываюсь пидором. Но не обычным пидором, а утонченным, презрительным, ироничным — эдакой жемчужиной в навозе посреди супермегасвинарника. Естественно, я не пидор, вот ни насколечко не пидор, в этом я могу поклясться на могиле покойной матери. Но я таким прикидываюсь. Прикидываюсь сраным пидорасом, высокомерным и богатым, который на всех сверху вниз смотрит. И тогда случается то, что должно случиться. Двое или трое стервятников предлагают мне выйти. И начинается мочилово. Я к этому готов и мне плевать. Иногда я им вломлю, особенно если я при оружии. А иногда они мне вломят. Но мне все равно. Мне нужны эти гребаные приключения. Время от времени мои друзья, ну, те немногие друзья, что у меня есть, парни моего возраста, уже окончившие университет, говорят, что мне нужно поберечься, что я мина замедленного действия, что я мазохист. Один, которого я очень любил, сказал, что только такие, как я, могут себе это позволить, потому как мой отец всегда выручает меня из передряг. Но это же чистое совпадение — вот и все. Я никогда ничего не просил у папы. На самом деле у меня нет друзей, я предпочитаю их не заводить. По крайней мере, не хочу заводить мексиканских друзей. Мы, мексиканцы, люди с душком. Вы знали это? Все гнилые изнутри. Здесь никому не спастись. Никому — начиная с президента и заканчивая этим шутом, заместителем командующего Маркосом. Если бы я был замкомом Маркосом, я бы знаете что сделал? Я бы бросил всю армию на какой-нибудь город в Чиапас — естественно, на город с сильным гарнизоном. И там перебил бы моих бедных индейцев. А потом взял бы да и уехал в Майами. А вам какая музыка нравится, спросил Амальфитано. Классическая, сеньор, Вивальди, Чимароза, Бах. А какие книги читаете? Раньше читал все подряд, сеньор, и в больших количествах, а сейчас — только поэзию. Только поэзия не заражена, только поэзия не подгнила. Не знаю, понимаете ли вы меня, сеньор. Только поэзия, и то не вся (это уж как водится) — здоровое питание, а не какое-то говно.

Голос молодого Герры донесся, разбитый на множество плоских неострых осколков, откуда-то из зарослей плюща: «Георг Тракль — один из самых моих любимых».

Упоминание Тракля заставило Амальфитано задуматься, пока он на автомате вел занятие, об одной аптеке, которая находилась рядом с его барселонской квартирой и куда он ходил за лекарствами для Розы. Там был один фармацевт, по виду сущий подросток, невероятно худой и в очках, который по вечерам, когда аптека была дежурной, всегда читал книжку. Однажды вечером, пока молодой человек искал нужное лекарство на полках, Амальфитано спросил ради поддержания разговора, какие книги ему нравятся и что он в данный момент читает. Фармацевт ответил не оборачиваясь, что ему нравятся книги, похожие на «Превращение», «Писца Бартлби», «Простое сердце», «Рождественскую песнь». И потом сказал, что читает «Завтрак у Тиффани» Капоте. Оставив в стороне «Простое сердце» и «Рождественскую песнь» — они, как явствовало из названия, были сказки, а не книги, — оставалось лишь удивляться вкусу молодого, но просвещенного фармацевта: возможно, в прошлой жизни он был Траклем или в этой ему еще предстояло написать воспевающие отчаяние стихи, похожие на поэмы дальнего австрийского коллеги, который, естественно, предпочитал, и тут не поспоришь, малую форму большой. Он выбирал «Превращение» вместо «Процесса», «Писца Бартлби» вместо «Моби Дика», выбирал «Простое сердце» вместо «Бувара и Пекюше», «Рождественскую песнь» вместо «Повести о двух городах» или «Пиквикского клуба». Какой грустный парадокс, подумал Амальфитано. Нынче даже просвещенные фармацевты не осмеливаются читать большие книги — несовершенные, сбивающие с ног, открывающие дорогу в неизведанное. Выбирают безупречные упражнения великих мастеров. Или, что то же самое: они хотят видеть великих мастеров в спортивных фехтовальных поединках, но не желают ничего знать о настоящих боях, в которых большие мастера сражаются против этого, этого незнамо что, что нас всех пугает, этого незнамо что, чего мы до смерти боимся, — а вокруг кровь, смертельные раны и зловоние.

Той ночью, пока выспренные речи молодого Герры еще гуляли эхом в его мозгу, Амальфитано приснилось, что он увидел во дворике розового мрамора последнего философа-коммуниста ХХ века. Тот говорил по-русски. Точнее, он пел русскую песню, а тем временем его немалая туша подбиралась, поворачивая то туда, то сюда, к углублению, выложенному изразцами с ярко-красными прожилками, которое выделялось на фоне дворика, как кратер или дырка общественного туалета. Последний философ-коммунист был в темном костюме с небесно-голубым галстуком, и в волосах его проступала седина. И хотя казалось, он в любой момент упадет, он чудом оставался на ногах. Песни менялись, время от времени там слышались английские или французские слова из других куплетов, иногда эстрадных, иногда танго, и все они воспевали опьянение или любовь. Тем не менее эти вставки были коротенькие и спорадичные, и русская песня снова возвращалась, правда, Амальфитано не понимал ее слов (хотя обычно во сне, как и в Евангелиях, человеку даруется способность понимать все языки), зато интуитивно чувствовал, что они очень грустные, и повествует песня о несчастном волопасе, который всю ночь плывет по Волге и вместе с луной печалится о судьбе людей, что вынуждены рождаться и умирать. Когда последний философ-коммунист добрался наконец до кратера или дырки, Амальфитано с изумлением обнаружил, что это ни много ни мало сам Борис Ельцин. Так вот кто у нас последний философ коммунизма? Что же у меня с головой, если мне снится подобная хренотень? Сон тем не менее нисколько не повлиял на настроение Амальфитано — это же был не кошмар. Более того, он давал некое удовольствие, легкое как перышко. Борис Ельцин смотрел на Амальфитано с любопытством, словно бы это Амальфитано влез в его сон, а не он влез в сон Амальфитано. И говорил ему: товарищ, слушай меня внимательно. Я сейчас объясню тебе, какая требуется человеческому столу третья нога. Я тебе объясню. А потом отстань от меня. Жизнь — это спрос и предложение, или предложение и спрос, все этим и ограничивается, но так жить нельзя. Нужна третья нога, чтобы стол не рухнул на свалку истории, которая в свою очередь сама обрушивается в отвалы пустоты. Так что записывай, товарищ. Вот уравнение: предложение+спрос+магия. А что такое магия? Магия — это эпик, а также секс и дионисийский морок, и игра. А потом Ельцин садился на этот кратер или отверстие и показывал Амальфитано, что у него не хватает пальцев на руке, и рассказывал о своем детстве, об Урале, Сибири и о белом тигре, который бродил по нескончаемым снежным пустошам. А потом вынимал фляжку с водкой из кармана пиджака и говорил:

— Думаю, сейчас самое время пропустить по глоточку.

А выпив и посмотрев на беднягу преподавателя злыми глазками охотника, Ельцин с новой силой запевал свою песню. А потом проваливался в кратер с красными прожилками или дырку общественного туалета с красными прожилками, и Амальфитано оставался в одиночестве и не мог заставить себя посмотреть в отверстие, так что оставалось лишь одно — проснуться.

Часть о Фейте

«Когда все это началось? — подумал он. — Когда я ушел под воду?» Темное ацтекское озеро — что-то такое он припоминал… Ночной кошмар. Но как отсюда выбраться? Как взять под контроль ситуацию? И вот еще вопросы: он действительно хочет выбраться? Действительно хочет оставить все позади? И также подумалось: боль уже не важна. И еще: наверное, все началось со смерти отца. И еще: боль уже не важна, разве что она увеличится и станет невыносимой. И еще: блядь, болит-то как. Но неважно, неважно. Он окружен призраками.

Квинси Вильямсу было тридцать, когда умерла его мать. Соседка позвонила ему на работу:

— Милый, — сказала она, — Эдна умерла.

Он спросил когда. На том конце провода слышались всхлипывания и другие голоса, возможно, тоже женские. Он спросил как. Ему никто не ответил, и он повесил трубку. И набрал номер матери.

— Алло? Кто это звонит? — послышался сердитый женский голос.

Он подумал: «Моя мать в аду». И снова повесил трубку. И снова позвонил. Ему ответила молодая женщина.

— Я Квинси, сын Эдны Миллер, — сказал он.

Женщина вскрикнула, но он ничего не понял, а потому трубку взяла другая женщина. Он спросил, можно ли ему поговорить с соседкой. Та в постели, ответили ему, у нее только что случился сердечный приступ, Квинси, и мы ждем скорую, чтобы отвезти ее в больницу. Он не осмелился спросить, что там с матерью. И услышал мужской голос — тот говорил про инсульт. Чувак, наверное, стоял в коридоре, а дверь материной квартиры была открыта. Квинси поднес руку ко лбу и ждал, не вешая трубку, чтобы кто-нибудь ему что-нибудь объяснил. Два женских голоса пеняли кому-то за божбу. Мужчину назвали по имени, но Квинси не сумел его как следует расслышать.

Женщина, сидевшая за соседним столом, спросила, все ли у него в порядке. Он поднял руку, словно бы прислушиваясь к чему-то важному, и покивал: да. Женщина продолжила писать. Через некоторое время Квинси повесил трубку, надел пиджак, висевший на спинке кресла, и сказал, что ему надо отъехать.

Когда он вошел в квартиру матери, там оказалась лишь девочка-подросток лет пятнадцати; сидела на диване и смотрела телевизор. Она поднялась, когда он вошел. В ней, наверное, было метр восемьдесят пять росту, и она была очень худенькая. На ней болтались джинсы и черное с желтыми цветами платье, очень свободное, прямо как блузка большого размера.

— Где она? — спросил Квинси.

— В комнате.

Мать лежала на кровати с закрытыми глазами, в одежде, словно собралась выйти на улицу. Ей даже губы подкрасили. Только туфли еще не надели. Некоторое время Квинси стоял в дверях, глядя на ее ступни: два больших пальца с мозолями, мозоли на стопах, большие — наверняка ей было очень больно ходить. Но тут он припомнил, что мать часто посещала ортопеда на улице Льюис, какого-то мистера Джонсона, только его, — значит, не особо страдала. Потом Квинси перевел взгляд на лицо: оно казалось восковым.

— Я пойду, — сказала девочка; она так и стояла в гостиной.

Квинси вышел из комнаты и протянул ей двадцать долларов, но девочка сказала, что не хочет брать деньги. Он стал настаивать, и девчонка в конце концов взяла купюру и засунула ее в карман джинсов. Платье при этом задралось по самое бедро. «Прямо как монахиня, — подумал Квинси. — Или адептка какого-то деструктивного культа». Девочка протянула бумажку, на которой кто-то написал телефон местной похоронной конторы.

— Они сделают все, что нужно, — сказала она очень серьезно.

— Очень хорошо, — ответил он.

Потом спросил, как там соседка.

— Она в больнице. Кажется, ей там ставят кардиостимулятор.

— Кардиостимулятор?

— Да. В сердце.

Когда девочка ушла, Квинси подумал, что его мать очень любили соседи и другие люди в этом районе, но соседку, чье лицо он никак не мог вспомнить, любили еще больше. Он позвонил в похоронную контору, ответил ему некто Тремейн. Квинси сказал, что он сын Эдны Миллер. Тремейн посмотрел записи, а пока искал нужную бумагу, несколько раз выразил свои соболезнования. Потом попросил подождать минутку и передал трубку некоему Лоуренсу. Тот спросил, какого рода церемонию прощания Квинси предпочитает.

— Что-нибудь простое и для узкого круга друзей. Очень простое и чтобы народу поменьше.

В конце концов они пришли к согласию: мать кремируют, а церемония прощания, если все будет идти как должно, состоится на следующий день, в похоронной конторе в семь вечера. К без пятнадцати восемь все должно закончиться. Квинси спросил, можно ли сделать это поскорее. Но ему ответили твердым «нет». Потом мистер Лоуренс с большой деликатностью перешел к денежному вопросу. Тут тоже не возникло никаких проблем. Квинси поинтересовался, нужно ли звонить в полицию или в больницу. Нет, ответил мистер Лоуренс, этим уже занялась мисс Холли. Квинси спросил себя, что это за мисс Холли, но не сумел ответить.

— Мисс Холли — соседка вашей покойной матушки, — сказал сеньор Лоуренс.

— Точно, — кивнул Квинси.

Некоторое время оба молчали, словно пытаясь вспомнить или восстановить в памяти лица Эдны Миллер и соседки. Мистер Лоуренс вежливо покашлял и спросил, не знает ли Квинси, к какой церкви принадлежала его матушка. Спросил, были ли у нее какие-либо пожелания касательно религиозной стороны дела. Он ответил, что мать была прихожанкой Христианской церкви падших ангелов. Или она как-то по-другому называлась. Он не мог вспомнить. Точно, сказал мистер Лоуренс, она называется иначе — Христианская церковь исцеленных ангелов. Точно, кивнул Квинси. И добавил, что у нее не было никаких предпочтений, пусть это будет обычная христианская церемония — этого более чем достаточно.

Той ночью он спал на диване в доме матери и только один раз зашел в ее комнату и оглядел труп. На следующий день рано утром приехали из похоронной конторы и увезли ее. Он встал, чтобы встретить их, вручить чек и посмотреть им вслед, когда они спускали сосновый гроб по ступенькам. Потом снова улегся на диван и уснул.

Проснувшись, припомнил, что снился фильм, который он не так давно посмотрел. Но там все выглядело по-другому. Герои стали черными, так что приснившееся кино выглядело негативом кино настоящего. И всякое другое там тоже поменялось. Нет, сюжет остался таким же, байки и байки, но вот развивался он иначе, и в какой-то момент происходил неожиданный поворот и все менялось окончательно. А самое страшное тем не менее заключалось в другом: во сне Квинси прекрасно знал, что все необязательно должно развиваться именно так, он видел сходство с реальным фильмом, понимал, что обе картины исходят из одних и тех же предпосылок, и если тот фильм, что он посмотрел, был настоящим, то фильм, который ему приснился, вполне мог быть разумным комментарием, разумной критической репликой — и совершенно необязательно кошмаром. Всякая критика в конце концов превращается в кошмар — так он думал, пока умывался в доме, где уже не лежал труп матери.

Также он задумался: а что бы мать сказала в такой ситуации? Будь мужчиной и неси свой крест.

На работе все его знали как Оскара Фейта. Когда он вернулся, никто ничего не сказал. Правда, причин с ним заговорить тоже не было. Он некоторое время созерцал собранные заметки о Барри Симене. Девушки за соседним столом не было на месте. Потом Фейт положил заметки в выдвижной ящик, запер его на ключ и отправился обедать. В лифте встретился с редактором журнала, которого сопровождала молодая полная женщина, писавшая о подростках-убийцах. Они поприветствовали друг друга, а потом разошлись каждый в свою сторону.

Фейт пообедал луковым супом и омлетом в дешевом и хорошем ресторане в двух кварталах от работы. Со вчерашнего дня он ничего не ел, и обед пошел ему впрок. Он уже заплатил по счету и хотел было уходить, но тут его окликнул чувак из спортивного отдела и предложил выпить пива. Пока они сидели за стойкой и ждали, чувак сказал, что этим утром в пригороде Чикаго умер заведующий подотделом бокса. На самом деле «подотдел бокса» был эвфемизмом, подразумевающим единственного покойного журналиста.

— И как он умер? — спросил Фейт.

— Негры чикагские зарезали, — сказал чувак.

Официант поставил на стойку блюдо с гамбургером. Фейт опорожнил бутылку пива, похлопал чувака по плечу и сказал, что ему пора идти. Дойдя до стеклянных дверей, развернулся и оглядел полный народу ресторан и спину чувака из спортивного отдела и людей, которые сидели парами и говорили или ели, глядя друг другу в глаза, и трех официантов, что постоянно носились по залу. Потом открыл дверь, вышел на улицу и снова заглянул в ресторан — теперь, когда их разделяло стекло, все выглядело по-другому. Фейт развернулся и пошел прочь.

— Когда ты собираешься уезжать, Оскар? — спросил начальник его отдела.

— Завтра.

— У тебя есть все необходимое, у тебя все готово?

— Никаких проблем, — сказал Фейт. — Все готово в лучшем виде.

— Вот и молодец. Ты в курсе, что убили Джимми Лоуэлла?

— Слыхал что-то такое.

— Это в Парадайз-сити случилось, под Чикаго. Говорят, Джимми туда к одной шлюшке наведывался. К девочке моложе лет на двадцать и замужем.

— А Джимми сколько было? — спросил Фейт безо всякого интереса.

— По-моему, что-то около пятидесяти пяти, — ответил шеф. — Полиция задержала мужа шлюшки, но наш человек в Чикаго говорит, что она тоже, похоже, в дело замешана.

— А Джимми, он случайно не здоровенный такой чувак под сто кило весу? — спросил Фейт.

— Нет, Джимми вовсе не здоровенный был, и сто килограмм тоже не весил. Росту в нем было где-то метр семьдесят, а весил он килограмм восемьдесят.

— Я его с другим перепутал, — объяснил Фейт, — здоровяком, который иногда обедал с Реми Бертоном, я с ним еще время от времени в лифте встречался.

— Нет, — покачал головой шеф, — Джимми в офис обычно не приходил, все время был в разъездах, появлялся здесь раз в году… По-моему, он жил в Тампе, а может, у него вообще дома не было и он мотался между отелями и аэропортами.

Фейт принял душ, но не побрился. Прослушал сообщения на автоответчике. Оставил на столе досье Барри Симена, которое принес из офиса. Надел чистое и вышел из дома. Времени у него было в избытке, поэтому он сначала зашел в квартиру матери. Заметил, что там пахнет какой-то гнилью. Зашел в кухню, но не нашел ничего испортившегося, завязал мешок с мусором и открыл окно. Потом сел на диван и включил телевизор. На полке рядом с телевизором лежали какие-то видеокассеты. В течение нескольких секунд он колебался, смотреть их или нет, а потом вдруг решил — нет, не смотреть. Наверное, это были записи программ, которые мать глядела потом по вечерам. Надо думать о хорошем. Надо держать в уме список дел на день. У него ничего не получилось. Некоторое время он сидел совершенно неподвижно, а потом выключил телевизор, взял ключи, мешок с мусором и покинул квартиру. Прежде чем спуститься, позвонил в дверь к соседке. Никто не открыл. На улице он выбросил мусорный мешок в переполненный контейнер.

Церемония была проста и исключительно практична. Он подписал пару бумаг. Выписал еще один чек. Мистер Тремейн выразил соболезнования, следом подошел мистер Лоуренс — появился в самый последний момент, когда Фейт уже уходил с урной с пеплом матери. «Вы довольны церемонией?» — спросил мистер Лоуренс. Во время прощания Квинси снова увидел высокую девчонку-подростка — та сидела в последнем ряду. На ней были все те же джинсы и черное платье с желтыми цветочками. Квинси посмотрел на нее и хотел помахать рукой или еще как-то привлечь ее внимание, но она на него не смотрела. Остальных людей, что пришли попрощаться, он не знал, хотя в основном это были женщины, судя по всему, подруги матери. В конце церемонии две из них подошли к нему и сказали что-то непонятное, наверное, это были слова поддержки или, наоборот, какие-то претензии. До дома матери он дошел пешком. Поставил урну с пеплом на полку рядом с кассетами. Снова включил телевизор. Тухлятиной уже не пахло. В здании было тихо-тихо, словно бы в нем никого не осталось или все вышли из дома по какому-то срочному делу. Из окна он увидел нескольких подростков, которые играли и болтали (или сговаривались), но строго по очереди: минуту играли, останавливались, сбивались в кучку, говорили еще минуту и снова играли, потом снова останавливались, и все повторялось сызнова.

Он спросил себя: что за игра такая? Эти перерывы на разговоры — часть игры? Или они просто не знают правил? И решил пройтись. Через некоторое время проголодался и зашел в местный арабский (египетский или иорданский, он не знал точно) ресторанчик, и там ему принесли сэндвич с рубленым мясом ягненка. На выходе он почувствовал себя плохо. В темном проулке его вырвало ягненком, и во рту остался привкус желчи и специй. Тут он увидел чувака, который тянул за собой тележку с хот-догами. Квинси догнал его и попросил пива. Тот посмотрел на Фейта как на наркомана и сказал, что ему не разрешается продавать алкогольные напитки.

— Тогда давай то, что есть.

Чувак протянул ему бутылку кока-колы. Квинси расплатился и выпил всю кока-колу, пока человек с тележкой удалялся по слабо освещенному проспекту. А потом Квинси увидел козырек над входом в кинотеатр. И вспомнил, как, будучи подростком, проводил здесь много вечеров. Фейт решил зайти, несмотря на то что фильм, как ему сказала кассирша, уже начался.

Он просидел в кресле в течение всего одной сцены. Белого чувака задерживают трое черных полицейских. И везут его не в участок, а на аэродром. Там задержанный видит шефа полиции, который тоже негр. Чувак достаточно умен, чтобы понять: это агенты Управления по борьбе с наркотиками. Они беседуют, говоря намеками и красноречиво замолкая, и в конце концов заключают что-то типа пакта. Пока они разговаривают, чувак смотрит в окно. Там он видит посадочную полосу и самолетик «Сессна», который приземляется и катится мимо них. Из самолетика выгружают груз кокаина. Коробки открывает и вытаскивает из них упаковки тоже негр. Рядом с ним стоит другой негр, перекидывает наркотики в горящую бочку типа тех, около которых зимними вечерами греются бездомные. Но эти черные полицейские — они не нищие, они агенты УБН, они хорошо одеты, как положено правительственным чиновникам. Чувак отводит взгляд от окна и замечает шефу полиции, что все его люди — черные. У них хорошая мотивация, говорит шеф. А потом говорит: а сейчас вали отсюда. Когда чувак уходит, шеф продолжает улыбаться, но улыбка быстро превращается в гримасу. В эту минуту Фейт поднялся и пошел в туалет, где выблевал остатки ягненка. Потом вышел на улицу и вернулся в квартиру матери.

Прежде чем зайти, постучал костяшками пальцев в дверь соседки. Открыла ему женщина примерно одного с ним возраста, в очках и зеленом африканском тюрбане. Он представился и спросил, как здоровье соседки. Женщина посмотрела ему в глаза и предложила зайти. Гостиная очень походила на гостиную матери, даже мебель была похожа. Там он увидел шесть женщин и трех мужчин. Кто-то стоял, кто-то опирался на косяк двери в кухню, но остальные сидели.

— Я Розалинд, — сказала женщина в тюрбане, — ваша мать и моя мать были подругами.

Фейт согласно покивал. Из соседней комнаты донеслись чьи-то всхлипывания. Одна из женщин встала и пошла туда. Когда дверь открылась, всхлипывания стали громче, но, когда дверь захлопнулась, все стихло.

— Это моя сестра, — сердито отмахнулась Розалинд. — Хотите кофе?

Фейт сказал, что да, хочет. Женщина ушла на кухню, а один из стоявших рядом мужчин подошел и спросил, не хочет ли он увидеть мисс Холли, Квинси кивнул. Мужчина отвел его в спальню, но остался стоять за его спиной по другую сторону двери. На кровати покоилось тело соседки, а рядом стояла на коленях женщина и молилась. В кресле-качалке рядом с окном он увидел ту самую девочку в джинсах и черном с желтыми цветами платье. Глаза у нее были красные, и она взглянула на него так, словно впервые видела.

Выйдя из комнаты, он уселся на краешек дивана, занятого женщинами — те перебрасывались односложными репликами. Когда Розалинд вручила ему чашку с кофе, он спросил, когда умерла ее мать. Этим вечером, спокойно ответила она. А от чего умерла? Возраст, улыбнулась Розалинд. Вернувшись домой, Фейт обнаружил, что так и держит в руках чашку с кофе. Он хотел вернуться в квартиру соседки, но подумал, что лучше будет отложить это на завтра. Кофе не лез в горло. Он оставил чашку рядом с кассетами и урной с пеплом матери, а потом включил телевизор, потушил свет и вытянулся на диване. Звук выключил.

Следующим утром, открыв глаза, Фейт увидел экран телевизора — показывали какой-то мультик. Стая крыс бегала по городу и беззвучно голосила. Он взял пульт и переключил канал. Попав на новости, слегка прибавил громкость и поднялся с постели. Умыл лицо и шею, а когда вытерся, понял, что это висящее в ванной полотенце — скорее всего, последнее полотенце, до которого дотрагивалась мать. Он его понюхал, но не почувствовал никакого знакомого запаха. На полке в ванной стояло несколько коробок с лекарствами и несколько баночек увлажняющих и противовоспалительных кремов. Он позвонил на работу и попросил дать трубку начальнику отдела. В офисе сидела лишь его соседка по столу, и с ней-то он и поговорил. Сказал, что не придет, потому что через несколько часов должен отправиться в Детройт. Коллега сказала, что она в курсе, и пожелала ему удачи.

— Вернусь через три или четыре дня, — сказал он.

Потом повесил трубку, разгладил рубашку, надел пиджак, посмотрел в зеркало рядом с входной дверью и попытался — безуспешно — прогнать апатию. Время возвращаться к работе. Положив ладонь на ручку двери, Фейт вдруг застыл и задумался: а не отнести ли домой этот вазон с пеплом? Нет, лучше сделать это по возвращении, подумал он и открыл дверь.

Дома он пробыл ровно столько, чтобы сунуть в сумку досье Барри Симена, несколько рубашек, носков и трусов. Потом сел на стул и понял, что нервничает. Попытался успокоиться. Выйдя на улицу, заметил, что идет дождь. Мимо проезжали такси — ни одного свободного. Фейт повесил сумку на плечо и стал прохаживаться по краю тротуара. Наконец перед ним остановилась машина. Закрывая дверь, он вдруг услышал что-то похожее на выстрел. Квинси спросил таксиста, не слышал ли он то же самое? Но таксист оказался латиноамериканцем со скверным английским.

— В Нью-Йорке каждый день слышишь что-то фантастическое.

— В смысле — фантастическое? — спросил Фейт.

— В этом самом смысле, фантастическое.

Через некоторое время Фейт уснул. Время от времени он открывал глаза и смотрел на здания, в которых, похоже, никто уже не жил, и серые авеню, вымоченные дождем. Потом закрывал глаза и снова засыпал. Проснулся, когда таксист спросил, в каком терминале Фейт желает высадиться.

— Лечу в Детройт, — сказал он и снова уснул.

Впереди двое пассажиров разговаривали о призраках. Фейт не видел лиц, но ему показалось, что они уже в возрасте, им по шестьдесят или по семьдесят лет. И попросил принести ему апельсиновый сок. Стюардесса была блондинкой лет под сорок, на воротнике у нее виднелось пятно, которое она пыталась закрыть белым форменным платком, но не сумела — в запарке платок съехал вниз. На соседнем кресле сидел чернокожий с бутылкой воды. Фейт открыл сумку и вытащил досье Симена. Пассажиры впереди уже говорили не о призраках, а о ком-то по имени Бобби. Этот Бобби проживал в Джексон-три, штат Мичиган, и у него был домик на озере Гурон. И вот однажды этот Бобби плыл в лодке, а она возьми и затони. Тогда он ухватился за бревно, которое плавало в озере, — чудесное! Чудесное бревно! — и принялся ждать, пока не рассветет. Но ночью вода становилась все холоднее и холоднее, и Бобби сильно подмерз, и силы его были на исходе. Он слабел с каждой минутой, попытался привязать себя к бревну ремнем, но, сколько ни старался, ничего не вышло. В пересказе это выглядит просто, но на самом деле очень трудно привязать самого себя к бревну-топляку. Тогда Бобби смирился, подумал о близких (тут пассажиры упомянули какого-то Джига — это с тем же успехом могло быть имя друга, собаки или одомашненной лягушки) и изо всех сил вцепился в бревно. И вдруг увидел в небе свет. Он наивно решил, что это посланный искать его вертолет, и закричал. Тем не менее он вдруг понял, что не слышит шума лопастей — значит, этот свет в небе не вертолет… Через несколько секунд он понял — это самолет. Огромный пассажирский лайнер, который сейчас свалится прямо туда, где он барахтается в обнимку с бревном. Куда девалась его усталость! Самолет пролетел прямо у него над головой. Лайнер горел. И рухнул в озеро буквально в трехстах метрах от него. Послышались два (или больше) взрыва. Тут Бобби захотелось подплыть поближе к месту катастрофы, так он и сделал: погреб, но очень медленно — уж больно тяжело управляться с бревном в качестве спасательного круга. Самолет развалился на две части, одна из них еще держалась на плаву. Пока Бобби греб, она медленно погружалась в темные воды озера. А потом прилетели вертолеты спасателей. Нашли они только Бобби, и почувствовали себя обманутыми, когда тот сообщил, что не летел в самолете, а потерял лодку, пока ловил рыбу. Так или иначе, на некоторое время он стал знаменитостью, сказал тот, кто рассказывал эту историю.

— И он до сих пор живет в Джексон-три? — спросил его собеседник.

— Нет, он, по-моему, сейчас живет в Колорадо, — ответили ему.

А потом они заговорили о спорте. Сосед Фейта выпил всю воду и тихонечко рыгнул, прикрывая рот ладонью.

— Вранье, — тихо сказал он.

— Что-что? — переспросил Фейт.

— Вранье, вранье, — повторил сосед.

Понятно, сказал Фейт и, развернувшись к нему спиной, принялся наблюдать в иллюминатор за тучами, которые походили на соборы или на крохотные игрушечные церквушки, забытые в лабиринте каменоломни, где добывали мрамор, — каменоломни в сто раз большей, чем Большой каньон.

В Детройте Фейт арендовал машину и, проштудировав выданную агентством карту, направился в район, где жил Барри Симен.

Дома он его не застал, но какой-то мальчик сказал, что Барри постоянно сидит в баре «Питс» недалеко отсюда. Здесь жили, похоже, одни пенсионеры, ранее трудившиеся на заводах «Форд» и «Дженерал моторз». Он шел по улице и разглядывал здания: все пяти- или шестиэтажные, а на лестницах сидели одни старики, и они же выглядывали из окон и курили, опершись локтями о подоконник. Впрочем, время от времени на перекрестках ему попадались детишки — мальчишки, сбившись в кучку, болтали, а девочки прыгали через веревочку. Запаркованные машины были так себе и не последних моделей, но видно было, что за ними хорошо ухаживают.

Бар находился рядом с заросшим сорняками и полевыми цветами пустырем, где еще виднелись развалины дома, который некогда здесь стоял. На боковой стене соседнего здания Фейт приметил любопытное граффити. Круглое, как часы, а там, где должны быть цифры, красовались сценки с людьми, работающими на заводах Детройта. Двенадцать сценок, изображающих двенадцать этапов производственного процесса. Тем не менее, в каждом рисунке появлялся один и тот же персонаж: черный подросток или черный мужчина, высокий и изможденный, который еще не расстался (или не желал расставаться) с детством, одетый каждый раз в другую одежду, которая тем не менее всегда казалась ему слишком маленькой; у него была особая роль, на первый взгляд комическая: вот, мол, чувак, сейчас ты повеселишь нас, однако стоило приглядеться, как выходило — нет, не только для смеха он тут нужен. Все это казалось произведением безумного художника. Последней картиной безумца. В центре часов, где сходились все картинки, какими-то желатиновыми буквами было выписано одно слово — «страх».

Фейт вошел в бар. Присел на табурет у стойки и спросил у бармена, кто, какой художник писал картину на стене. Официант — огромный негр под шестьдесят, с исполосованной шрамами физиономией, — сказал, что не знает, и пробормотал:

— Какой-то парень с района, наверно.

Фейт попросил пиво и оглядел бар. Симена среди клиентов он не узнал. Взяв бокал с пивом, громко спросил, не знаком ли тут кто-нибудь с Барри Сименом.

— А кто спрашивает? — откликнулся невысокий мужичок в футболке с «Пистонз» и небесно-голубом джинсовом пиджаке.

— Оскар Фейт. Из журнала «Черный рассвет», Нью-Йорк.

Официант подошел и спросил, правда ли, что он журналист.

— Журналист я, журналист. Из «Черного рассвета».

— Братан, — сказал, не поднимаясь из-за стола, невысокий тип, — у твоего журнала не название, а говно. — Два дружка, игравших с ним в карты, заржали. — Я лично вот уже по горло сыт рассветами, — продолжил коротышка, — почему бы братишкам из Нью-Йорка не замутить что-нибудь вечером — так будет лучше, во всяком случае, в этом сраном районе.

— Когда вернусь, обязательно передам. Я только репортажи пишу.

— Барри Симен сегодня не пришел, — проговорил старик, который, как и Фейт, сидел за стойкой.

— Заболел, наверное, — сказал кто-то другой.

— Точно, я что-то такое слышал, — сообщил старик у стойки.

— Я подожду его, — сказал Фейт и допил пиво.

Официант облокотился о стойку рядом с ним и сказал, что когда-то был боксером.

— Последний бой у меня был в Асинас, в Южной Каролине. Я против белого парнишки. И как ты думаешь, кто победил?

Фейт посмотрел ему в глаза, с непроницаемым видом пожевал губами и попросил еще пива.

— Я тогда четыре месяца менеджера своего не видел. Так что мы вдвоем с тренером, стариком Джонни Терки, объезжали городки в Южной Каролине и Северной Каролине и селились в самые поганые гостиницы. Нас обоих пошатывало: меня — от ударов, а старика Терки — от возраста, ему больше восьмидесяти было. Да, восьмидесяти, может, восемьдесят три ему было. Иногда перед сном, уже погасив свет, мы с ним спорили. Терки твердил, что ему только-только восемьдесят стукнуло. А я ему так — да восемьдесят три тебе. Бои, естественно, были все купленные. Хозяин сказал мне: типа, вот, в пятом раунде ляжешь. А в четвертом пусть тебя малехо поколотят. Тогда мне заплатят вдвое против обещанного — а обещали не слишком много. Я все это Терки рассказал за ужином. А он мне: да пожалуйста, никаких проблем. Вообще никаких. Проблема же в том, что эти типы обычно никогда не выполняют свои обещания. Поэтому сам решай. Вот так он мне ответил.

Фейт вернулся к дому Симена — его слегка мутило. Огромная луна передвигалась по крышам зданий. У входа в вестибюль к нему пристал какой-то мужик и пробормотал что-то либо непонятное, либо матерное. Я — друг Барри Симена, сукин ты сын, сказал он, пытаясь ухватиться за лацканы кожаного пиджака Фейта.

— Спокуха, — сказал мужик. — Не кипеши, братан.

В глубине вестибюля сверкнули в темноте четыре пары желтых глаз, а в опущенной руке мужика что-то блеснуло в свете луны.

— Вали отсюда, если жить хочешь, — сказал Фейт.

— Спокуха, братан, отпусти меня, — сказал мужик.

Фейт отпустил его и попытался найти луну над крышами. И пошел за ней. Пока шел, слышал всякие шумы в боковых улицах, слышал шаги, кто-то там бегал — словно бы часть района вдруг решила проснуться. Напротив подъезда Симена он разглядел свою арендованную машину. Осмотрел ее. Автомобиль не тронули. Потом позвонил по домофону, и какой-то рассерженный голос спросил, что ему нужно. Фейт представился и сказал, что он корреспондент «Черного рассвета». Из домофона донесся довольный смешок. Проходите, сказал голос. Фейт поднялся по лестнице на четвереньках. В какой-то момент понял, что ему плохо. Симен ждал его на лестничной клетке.

— Мне нужно в туалет, — сказал Фейт.

— Господи ты боже, — отозвался Симен.

Гостиная оказалась маленькой и скромной, повсюду валялись в беспорядке книги, а стены были сплошь обклеены афишами и маленькими фотографиями; фоточки также стояли на полках, на столе и на телевизоре.

— Вторая дверь, — подсказал Симен.

Фейт вошел в туалет, и его вытошнило.

Проснувшись, он увидел Симена, тот писал шариковой ручкой. Рядом с ним лежали четыре толстые книги и несколько папок, забитых бумагами. Симен писал в очках. Фейт заметил, что из четырех книг три были словарями, а четвертая — толстенной томиной, озаглавленной «Краткая французская энциклопедия», о которой он слыхом не слыхивал ни в университете, ни вообще в своей жизни. В окно светило солнце. Фейт сбросил с себя одеяло и сел — оказалось, он спал на диване. Потом спросил Симена, что случилось. Старик посмотрел на него поверх очков и предложил ему кофе. В Симене было как минимум метр восемьдесят росту, но ходил он ссутулившись и оттого казался меньше, чем на самом деле. Он зарабатывал на жизнь, читая лекции, по большей части скверно оплачиваемые — обычно его нанимали школьные учреждения, которые работали в гетто, и время от времени — небольшие прогрессивные университеты с весьма скромным бюджетом. Несколько лет назад опубликовал книгу под названием «Свиные ребрышки от Барри Симена», в которой собрал все известные ему рецепты приготовления свиных ребрышек — в основном жареных или печенных на углях, с добавлением интересных и экстравагантных фактов касательно того, где он узнал рецепт или кто ему этот рецепт передал. Лучшей частью книги была история про свиные ребрышки с картофельным или яблочным пюре, которые Барри приготовил в тюрьме, про то, как он добывал продукты, как готовил в месте, где ему не разрешали, в числе многих других вещей, готовить. Книга не стала бестселлером, но с тех пор имя Симена оказалось на слуху и его приглашали в некоторые утренние телевизионные программы, где он в прямом эфире готовил блюдо по своему знаменитому рецепту. А теперь его снова забыли, но он продолжил читать лекции и путешествовать по всей стране, зачастую в обмен на билеты туда и обратно и триста долларов.

Рядом со столом, за которым Симен работал и за который они оба уселись пить кофе, висел черно-белый плакат: с него смотрели двое молодых людей в черных пиджаках, черных беретах и в черных солнечных очках. Фейта передернуло — но не из-за плаката, а из-за того, что ему по-прежнему было худо; отпив первый глоточек кофе, он спросил, нет ли среди этих парнишек Симена. Есть, кивнул тот. Фейт спросил, который из двух. Симен улыбнулся. У него не было ни одного зуба.

— Трудно в это поверить, правда?

— Не знаю, я очень плохо себя чувствую, в нормальном состоянии я бы угадал, — сказал Фейт.

— Я справа, тот, который поменьше ростом.

— А кто второй?

— А ты точно не знаешь?

Фейт некоторое время разглядывал плакат, а потом сказал:

— Это Мариус Ньювелл.

— Точно, — кивнул Симен.

Симен надел пиджак. Потом пошел в комнату, и, когда вернулся, на голове его красовалась темно-зеленая шляпа с узкими полями. Из стоявшего в полутемной ванной стакана он вытащил вставную челюсть и аккуратно ее надел. Фейт наблюдал за всем этим из гостиной. Симен прополоскал зубы какой-то красной жидкостью, сплюнул в раковину, снова прополоскал рот и сказал, что готов.

Они сели в арендованную Фейтом машину и поехали в парк Ребекки Холмс, что находился примерно в двадцати кварталах. У них еще оставалось время, поэтому они встали неподалеку и стали беседовать, разминая затекшие ноги. Парк Ребекки Холмс был весьма обширен и находился в самом центре города. Его опоясывала полуразвалившаяся ограда, а еще там имелась детская площадка под названием «Мемориальный храм А. Хоффмана» — вот только ни один ребенок на ней не играл. На самом деле площадка была абсолютно пуста, если не считать, конечно, крыс, которые при виде людей бросились прочь. Рядом с дубовой рощей стояла пергола смутно восточного вида — ни дать ни взять русская православная церковь в миниатюре. С другой стороны перголы играл рэп.

— Терпеть не могу это дерьмо, — сказал Симен, — ты это в статье обязательно пропиши.

— А почему? — спросил Фейт.

Они дошли до перголы и увидели там пересохший пруд. В высохшей грязи остались отпечатки кроссовок «Найк». Фейт вспомнил про динозавров, и ему опять поплохело. Они обошли перголу. С другой стороны, рядом с кустами, увидели магнитофон — из него-то и доносилась музыка. Вокруг не было ни души. Симен сказал, что ему не нравится рэп, потому что единственный выход, им предлагаемый, — самоубийство. Причем самоубийство без всякого смысла. Да понятно, понятно, сказал Барри. Очень трудно представить себе осмысленное самоубийство. Такого не бывает. Однако я сам видел или находился поблизости в двух случаях осмысленного самоубийства. Ну, я так думаю, во всяком случае. Хотя вполне возможно, что ошибаюсь.

— А каким образом рэп призывает к самоубийству? — поинтересовался Фейт.

Симен ему не ответил, а повел по тропинке между деревьев, по которой они вышли на луг. На тротуаре три девочки прыгали через веревочку. Еще они пели, и песенка оказалась невероятно любопытной. В ней пелось о женщине, которой ампутировали ноги, руки и язык. Еще там что-то было про чикагские водостоки и начальника над этими самыми канализационными делами, государственного чиновника по имени Себастьян д`Онофрио, а далее следовал куплет, в котором повторялись слова «Чи-чи-чи-чикаго». Еще там было про влияние луны. Потом у женщины выросли ноги из дерева и руки из проволоки и язык, сплетенный из трав. Место было незнакомое, и Фейт спросил, где стоит машина, — оказалось, что с другой стороны парка Ребекки Холмс. Они пересекли улицу, обсуждая спорт. Прошли метров сто и вошли в церковь.

Там, с кафедры, Симен рассказал о своей жизни. Представил его преподобный Рональд К. Фостер — правда, чувствовалось, что Симен заходит сюда не в первый раз. Разговор пойдет о пяти темах, сказал Симен, ни больше ни меньше. Первая тема — ОПАСНОСТЬ. Вторая — ДЕНЬГИ. Третья — ЕДА. Четвертая — ЗВЕЗДЫ. Последняя и пятая — ПОЛЬЗА. Люди заулыбались и некоторые одобрительно покивали, словно бы говоря докладчику — мы согласны, и вообще у нас нет планов лучше, чем тебя послушать. В углу Фейт увидел пятерых ребят не старше двадцати, в черных пиджаках, черных беретах и черных солнечных очках; они смотрели на Симена с туповатым выражением лица, и было совершенно непонятно, собираются они поаплодировать или оскорбить старика. Тот, ссутулившись, ходил туда-сюда по амвону, словно бы вдруг забыл свою речь. Тут по указанию пастора хор затянул госпел. В нем говорилось о Моисее и египетском рабстве еврейского народа. Пастор аккомпанировал хору на пианино. И тут Симен вернулся на свое место и поднял руку (глаза же у него были закрыты) — и через несколько секунд хор замолк и в церкви воцарилась тишина.

ОПАСНОСТЬ. Вопреки ожиданиям паствы (или большей ее части) Симен заговорил о своем детстве в Калифорнии. Людям, не бывавшим там, он сказал, что Калифорния — это что-то очень похожее на волшебный остров. Как есть волшебный остров. Такой же, как в кино, только лучше. Люди живут в одноэтажных домах, а не в многоквартирных высотках, сказал он, и тут же принялся рассуждать и сравнивать одноэтажные (максимум двухэтажные) дома и здания в четыре или пять этажей, в которых лифт то сломан, то не работает. Единственное преимущество зданий — это расстояния. Район высокоэтажной застройки сокращает расстояния. Все находится ближе. Можно пешком дойти до супермаркета, можно пешком дойти до ближайшего бара (тут он подмигнул преподобному Фостеру), и даже до твоей церкви рукой подать, и до музея тоже. То есть не нужна машина. Ее даже иметь необязательно. И тут он принялся рассуждать о статистике дорожных происшествий с летальными последствиями в округе Детройт и округе Лос-Анджелес. «А еще примите во внимание, что машины производятся в Детройте, а не в Лос-Анджелесе!» Он поднял палец, порылся в кармане пиджака и вытащил ингалятор, какими пользуются астматики. Все молча ждали. Он дважды пшикнул из ингалятора, и звук этот проник в каждый уголок церкви. Извините, сказал Симен. А потом рассказал, что выучился водить машину в тринадцать. Сейчас-то я не вожу, но в тринадцать лет научился и этим отнюдь не горжусь. В этот момент он посмотрел в зал, уперев взгляд в его приблизительный центр, и сказал, что был одним из основателей партии Черных Пантер. Точнее, сказал, Мариус Ньювелл и я. С этого момента речь его легонько развернулась и поменяла направление. Словно бы двери церкви распахнулись, писал Фейт у себя в блокноте, и вошел призрак Ньювелла. Но тут же Симен, желая, видно, смягчить обстановку, заговорил не о Ньювелле, а об его матери, Энн Джордан Ньювелл, и припомнил, какая она была статная, как не покладая рук работала на фабрике поливальных установок, восхвалил ее религиозность (она каждое воскресенье ходила в церковь), ее трудолюбие (дома у нее было чисто как в операционной), какая она была милая, как всегда всем улыбалась, какая была ответственная и как всем давала мудрые и хорошие советы, нисколько не навязывая своего мнения. Нет ничего выше матери, пришел к выводу Симен. «А я основал, вместе с Мариусом, Черных Пантер. Мы брались за любую работу и закупали ружья и пистолеты, чтобы народ мог защитить себя. Но мать — она превыше черной революции. В этом уж будьте уверены. В своей длинной жизни мне приходилось часто рисковать, и я повидал всякое. Приходилось бывать в Алжире и в Китае, и в некоторых тюрьмах здесь в Америке. Но ничего нет дороже матери. Это я вам скажу здесь, это я скажу в любом другом месте и в любое другое время», — произнес Симен грубым охрипшим голосом. Потом опять извинился, развернулся лицом к алтарю, а потом снова повернулся лицом к публике. Как вы знаете, Мариуса Ньювелла убили. Убил его такой же негр, как мы с вами, и случилось это ночью в Санта-Крус, Калифорния. Я ведь ему говорил. Мариус, не возвращайся ты в эту Калифорнию, там полно полицейских, которые знают нас как облупленных. Но он не послушался. Ему нравилась Калифорния. Ему нравилось по воскресеньям уходить к прибрежным скалам и вдыхать запах Тихого океана. Когда мы оба сидели по тюрьмам, я временами получал от него открытки, он там писал, что ему снилось, как он дышит морским воздухом. И это странно, нечасто я знавал негров, которым так нравилось море. Точнее, никогда я с такими не встречался, особенно в Калифорнии. Но я понимаю, что хотел сказать Мариус, понимаю, что это значит. На самом деле есть у меня одна теория всего этого, в смысле того, почему нам, неграм, не нравится море. Оно нам, по правде говоря, нравится. Просто не так сильно, как другим людям. Но речь сейчас не об этом. Мариус сказал мне, что в Калифорнии сейчас многое поменялось. Сейчас, к примеру, стало больше черных полицейских. Это правда. Это поменялось. Но есть и другое, что осталось прежним. Хотя есть и перемены, и это надо признать. И Мариус признавал и знал, что в этом есть частично и наша заслуга. Мы, Черные Пантеры, способствовали изменениям. Мы принесли в общую кучу свою песчинку — или даже опрокинули туда самосвал. Мы способствовали изменениям. Также им способствовали мать Мариуса и другие черные матери, что по ночам, вместо сна, плакали и представляли себе, как разверзаются врата ада. Так что Мариус решил вернуться в Калифорнию и прожить там оставшиеся годы, прожить спокойно, никому не вредя, и, может, создать семью и растить детей. Он всегда говорил, что старшего сына назовет Франк — в честь товарища, который умер в тюрьме Соледад. На самом деле ему понадобилось бы минимум тридцать сыновей, чтобы почтить память каждого из покойных друзей. Или десять — и каждому дать по три имени. Или пять, и каждого назвать шестью именами. Но правда в том, что сыновей он завести не успел, так как однажды ночью, когда он шел по улице в Санта-Крус, его убил черный. Говорят, из-за денег. Говорят, Мариус был должен денег и за это его убили, но мне что-то не верится. Думаю, кто-то хорошо заплатил за его убийство. Мариус в то время боролся с распространением наркотиков в их районах, и кому-то это не пришлось по нраву. Такое возможно. Я еще сидел и не знаю в точности, что произошло. У меня есть версии, слишком много версий. Я знаю только, что Мариус умер в Санта-Крус, где он не жил, куда приехал лишь на несколько дней, и навряд ли убийца был оттуда родом. То есть убийца — он выследил Мариуса. И есть только одна причина, почему Мариус приехал в Санта-Крус, — море. Мариус приехал свидеться с Тихим океаном, вдохнуть его запах. А убийца поехал в Санта-Крус, вынюхивая Мариуса. И случилось то, о чем все знают. Иногда я представляю себе Мариуса. Чаще, чем мне в глубине души хочется. И вижу его на пляже в Калифорнии. На каком-нибудь из Биг-Сур, к примеру, или на пляже Монтерея, к северу от Фишерменc Уорф, если ехать по хайвею номер 1. Он стоит, облокотившись руками о подоконник, спиной к нам. На улице зима, туристов почитай что и нету. А мы, Черные Пантеры, мы молоды, никого старше двадцати пяти нет. Мы все вооружены (хотя оружие оставили в машине), и лица у нас сугубо недовольные. Море ревет. Тогда я подхожу к Мариусу и говорю: пошли отсюда, прямо сейчас пошли. И в этот момент Мариус оборачивается и смотрит на меня. Он улыбается. Улыбается своим мыслям. И показывает на море — не получается у него словами описать то, что с ним происходит. И тогда я пугаюсь, хотя рядом со мной брат, и думаю: море опасно.

ДЕНЬГИ. Вкратце говоря, Симен полагал, что деньги необходимы, но не в такой степени, как считали другие люди. Он начал говорить о том, что называл «экономическим релятивизмом». В тюрьме Фолсом, сказал он, одна сигарета стоила как одна двадцатая часть маленькой баночки клубничного конфитюра. А в тюрьме Соледад сигарета стоила уже тридцатую часть этой самой клубничной банки. В Валья-Валья тем не менее сигарета стоила как вся банка, потому что — в числе других причин — заключенные в Валья-Валья, непонятно с чего, может из-за пищевых отравлений, а может потому, что зависимость от никотина прогрессировала, с глубоким презрением относились к сладостям и старались весь день провести, вдыхая сигаретный дым. Что такое деньги, сказал Симен, это тайна, а поскольку никогда не учился, он не самый подходящий человек, чтобы разговаривать на эту тему. Тем не менее он хотел бы сказать две вещи. Первая: он не согласен с тем, как тратят свои деньги бедняки, в особенности афроамериканцы. У меня прям кровь кипит, сказал он, когда я вижу какого-нибудь сутенера, который разъезжает по району в лимузине или «Линкольн-Континентал». Я этого не выношу. Когда бедняки зарабатывают деньги, нужно вести себя более достойно. Когда бедняки зарабатывают деньги, они должны помогать соседям. Когда бедняки зарабатывают много денег, они должны отправить своих детей учиться в университет и усыновить или удочерить одного сироту (или нескольких). Когда бедняки зарабатывают деньги, они должны публично заявить, что заработали вполовину меньше. Даже детям нельзя говорить, сколько у них на самом деле денег, потому что потом дети желают получить все наследство целиком, а не делиться с приемными братьями или сестрами. Бедняки, заработавшие деньги, должны втайне откладывать деньги не только для того, чтобы помогать неграм, которые гниют в тюрьмах Америки, но и для того, чтобы открывать предприятия малого бизнеса: прачечные, бары, видеоклубы, прибыли которых полностью остаются внутри общин. Вот еще что — стипендии. Даже если получившие их пойдут по кривой дорожке. Даже если учащиеся совершат самоубийство, переслушав рэп, или в приступе гнева застрелят белого учителя и пятерых одноклассников. Путь денег — путь попыток и провалов, и это не должно обескураживать разбогатевших бедняков или нуворишей нашей общины. Надо здесь сильно постараться. Добыть воду — да не из камня, а из самой пустыни. Но не надо забывать: деньги — это вечно актуальная проблема, сказал Симен.

ЕДА. Как все вы знаете, сказал Симен, я воскрес благодаря свиным отбивным. Сначала я был Черной Пантерой и дрался с калифорнийской полицией, а потом ездил по миру, а потом пару лет прожил на деньги правительства Соединенных Штатов Америки. Когда я вышел, то был никем. Черных Пантер больше не было. Некоторые считали нас террористической группировкой. Другие — смутным воспоминанием из эпохи шестидесятых, эдакой живописной деталькой негритянского быта. Мариус Ньювелл умер в Санта-Крус. Другие товарищи умерли в тюрьмах, а некоторые публично принесли извинения и сменили образ жизни. Когда меня выпустили, негры появились не только в полиции. Негры занимали государственные посты, появились черные мэры, черные предприниматели, знаменитые черные адвокаты, звезды телевидения и кино, а о Черных Пантерах даже вспоминать было неудобно. Так что, когда я вышел на волю, уже не осталось ничего — или осталось, но мало, одни дымящиеся развалины — от кошмара, в который мы попали подростками и из которого вышли взрослыми, практически, я бы сказал, стариками без будущего: ведь мы забыли то, что умели, за долгие годы тюремного заключения, а в тюрьме не научились ничему, испытав на себе жестокость надзирателей и садизм некоторых заключенных. Таково было мое положение. Так что первые месяцы условно-досрочного были грустными и серыми. Иногда я часами зависал, глядя на то, как мигают на улице фонари, высунувшись в окно и куря сигарету за сигаретой. Не буду отрицать — иногда мне приходили в голову очень печальные мысли. Только один человек помог мне тогда из великодушия — моя старшая сестра, да упокоится она с миром. Она пригласила меня пожить в своем доме в Детройте, и тот был крошечный, но в то время для меня это выглядело, словно европейская принцесса предложила мне провести отпуск в одном из своих замков. Дни мои походили один на другой, но были они, как я сейчас вижу с высоты собственного опыта, в некотором роде счастливыми. В то время я встречался только с двумя людьми: сестрой, которая была самым добрым человеком на свете, и офицером, который присматривал за мной на свободе, таким толстым чуваком, он время от времени наливал мне виски в своем кабинете и спрашивал: как же получилось, что ты был таким плохим парнем, Барри? Иногда я думал: это он меня провоцирует. А иногда: этому типу платит калифорнийская полиция, и он хочет меня спровоцировать, а потом всадить пулю в живот. Барри, говорил он, расскажи-ка мне о своих яй…, короче о мужском достоинстве. Или так: Барри, расскажи мне о мужиках, которых убил. Говори, Барри. Говори. И он выдвигал ящик своего стола, где, как я знал, лежал пистолет, и ждал. И мне приходилось говорить. И я ему рассказывал: ладно, Лу, я не был знаком с президентом Мао, зато знал Линь Пяо, он, этот Линь Пяо, встречал нас в аэропорту, а потом решил убить президента Мао и погиб в авиакатастрофе, когда смывался в Россию. Он маленький и юркий как змея. Ты помнишь Линь Пяо? И тут Лу отвечал, что никогда в жизни о таком не слыхивал. Ладно, Лу, говорил я, он был типа министра там, в Китае, ну или как госсекретарь. И в то время там было мало американцев — это я тебе точно говорю. Так что это мы, можно сказать, протоптали туда дорожку для Киссинджера и Никсона. И так мы с Лу сидели часа по три, он просил меня рассказать о всяких чуваках, которых я убил выстрелом в спину, а я рассказывал ему о политиках и странах, в которых побывал. И так продолжалось, пока я не избавился от него — истинно говорю вам, из христианского смирения я это вытерпел, — и с тех пор больше никогда не видал. Возможно, Лу умер от цирроза. А моя жизнь пошла своим чередом, потряхивая меня на кочках и все с тем же ощущением, что все это временно. И вдруг в один из дней я припомнил: оказывается, я не все забыл! Я не забыл, что умею готовить! Я не забыл свиные отбивные! С помощью моей сестры, святой женщины, которая к тому же любила поговорить на эти темы, я начал записывать все рецепты, что приходили мне на память: материны, те, что я узнал в тюрьме, те, по которым готовил по субботам дома, на крыше, для моей сестры, хотя она, должен сказать, не большая любительница мяса. И когда книга была окончена, я поехал в Нью-Йорк встретиться с издателями, и одного книга заинтересовала, а остальное вы сами знаете. Из-за книги мое имя опять оказалось на слуху. Я научился сочетать гастрономию с памятью. Я научился сочетать гастрономию с историей. Я научился сочетать гастрономию с благодарностью и удивлением — я не ожидал, что ко мне будут добры столько людей, начиная с моей покойной сестры и заканчивая множеством других. А теперь позвольте мне сделать одно уточнение. Когда я говорю об удивлении, то хочу сказать — чудо. То есть я хочу так назвать нечто необычайное, то, что безмерно восхищает. Как восхищают меня календула, азалии или бессмертник. Но также я понял, что этого недостаточно. Я не могу жить исключительно за счет моих знаменитых и вкуснейших рецептов. Одними ребрышками тут не обойдешься. Надо измениться. Надо переменить себя. Надо научиться искать то, сам не знаю что. В общем, можете уже доставать, если интересно, бумагу и карандаш — я тут рецепт собираюсь продиктовать. Рецепт утки с апельсином. Для ежедневной еды не подойдет — дороговато и готовить нужно не меньше полутора часов, но раз в два месяца или на день рождения — почему бы и нет. Вот ингредиенты — рассчитываем на четырех человек. Полтора килограмма утки, двадцать пять граммов сливочного масла, четыре зубчика чеснока, два стакана бульона, пучок травок, столовая ложка томатной пасты, четыре апельсина, пятьдесят граммов сахару, три столовых ложки бренди, три столовых ложки уксуса, три столовых ложки хереса, черный перец, растительное масло и соль. Потом Симен рассказал, как это все готовить, а когда закончил, сказал, что эта утка — потрясающе вкусная.

ЗВЕЗДЫ. Тут Барри заявил, что знает много видов звезд — ну или думает, что знает. Он говорил о звездах, которые можно увидеть ночью: скажем, едете вы из Де-Мойна в Линкольн по восьмидесятому шоссе, и вдруг машина ломается — ничего серьезного, масло там потекло или с радиатором проблема, а может, колесо прокололось, и ты такой выходишь из машины, берешь домкрат, запаску из багажника и меняешь колесо, в самом худшем случае за полчаса, а потом ты все сделал, поднимаешь взгляд вверх и видишь усыпанное звездами небо. Млечный Путь. Потом Барри заговорил о звездах спорта. Это другого рода звезды, сказал он, и сравнил их со звездами кино, хотя и уточнил, что жизнь спортивной звезды обычно короче, чем у звезды кино: у спортсменов она длится в лучшем случае пятнадцать лет, а у актеров — тоже в лучшем случае — сорок или пятьдесят лет, если они начали сниматься еще в молодости. А вот жизнь любой звезды, которую можно увидеть с восьмидесятого шоссе, проезжая из Де-Мойна в Линкольн, длится миллионы лет, к тому же, в тот момент, когда мы глядим на нее, она, может, уже миллион лет назад умерла, а ты смотришь и даже не подозреваешь об этом. Так что это, может быть, живая звезда, а может и мертвая. И тут как посмотреть: в ряде случаев это не важно, потому что звезды, которые мы видим ночью, живут в царстве видимого. Это все видимость, так же как и наши сны — сплошная видимость. Таким образом, человек, у которого на восьмидесятой лопнуло колесо, не знает, созерцает ли он в этой огромной ночи звезды, или, наоборот, это сон. Каким-то образом, сказал он, этот человек у машины тоже часть сна, сна, который отрывается от другого сна, как капля воды отрывается от другой огромной капли, которую мы называем волной. Дойдя до этого пункта, Симен предупредил, что одно дело — звезда и совсем другое — метеорит. Метеорит — он вообще ничего общего со звездой не имеет. Метеорит, особенно если он летит прямо на Землю, не имеет ничего общего ни со звездой, ни со сном, хотя, возможно, если вернуться к вопросу, что от чего оторвалось, то это получается отрывание наоборот. Потом Барри заговорил о морских звездах, сказал, что Мариус Ньювелл находил морскую звезду каждый раз, когда гулял по пляжу в Калифорнии, и никто не понимал, как это у него получалось. Но также он добавил, что морские звезды, которых Ньювелл находил на пляже, обычно были мертвые — трупики, которые выкидывали на песок волны, — хотя, конечно, попадались и исключения. Ньювелл, сказал Симен, всегда отличал мертвых морских звезд от живых. Непонятно как, но отличал. И оставлял мертвых на пляже, а живых возвращал обратно в море, бросал их в воду у скалистого берега — чтобы дать им еще один шанс. Вот только один раз он подобрал морскую звезду и посадил ее в аквариум с соленой океанской водой. Это случилось, когда только родились Черные Пантеры, и занимались они автомобильным движением в районе — следили, чтобы машины не ездили с большой скоростью и не сбивали детей. Конечно, все это можно было решить с помощью одного или в крайнем случае двух светофоров, но мэрия им отказала. Вот так вот Черные Пантеры в первый раз заявили о себе — движение в районе регулировали. А тем временем Мариус Ньювелл занимался своей морской звездой. Естественно, скоро он понял, что аквариуму нужен насос. Однажды ночью они с Сименом и маленьким Нельсоном Санчесом пошли этот насос красть. Оружия при них не было. Они пошли в специализировавшийся на продаже редких рыб магазин в Кольчестер-Сан (это белый район) и проникли в него через заднюю дверь. И вот они уже держали этот насос в руках, как тут возьми да и появись чувак с ружьем. Я уже было думал, нам конец, сказал Симен, но тогда Мариус сказал: не стреляйте, не стреляйте, это для моей морской звезды. Чувак с ружьем застыл на месте. Мы отступили на пару шагов. Он пошел за нами. Мы остановились. Чувак тоже. Мы снова попятились. Чувак пошел за нами. В конце концов мы подошли к машине, которую вел маленький Нельсон, а чувак остановился где-то в трех метрах от нее. Когда Нельсон завел машину, чувак вскинул ружье к плечу и прицелился. Гони, сказал я. Нет, сказал Мариус, езжай медленно-медленно. И тут машина потихоньку вырулила на главную дорогу, а чувак шел за ней, все так же держа нас на мушке. И тогда Мариус сказал — давай жми на газ, и маленький Нельсон втопил педаль в пол, а чувак застыл и становился все меньше и меньше, пока вовсе не исчез в зеркале заднего вида. Естественно, насос этот Мариусу не помог, и через неделю или две, несмотря на все его заботы, морская звезда умерла и отправилась в пакет для мусора. На самом деле, когда мы говорим о звездах, мы говорим в переносном смысле. Это называется «метафора». Вот говорят: звезда кино. Это метафора. Или говорят: небо усыпано звездами. Это еще одна метафора. Или вот если кому-то дали правой в челюсть и чувак падает на землю, говорят: у него аж звездочки в глазах завертелись. Еще одна метафора. Метафоры — это наш способ затеряться в мире видимостей или застыть неподвижно в море видимостей. В этом смысле метафора — наш спасательный жилет. И тут нельзя забывать, что есть жилеты, с помощью которых ты остаешься на плаву, а есть жилеты, тяжелые как свинец, и они утягивают тебя на дно. Это ни в коем случае нельзя забывать. На самом же деле есть лишь одна звезда, и эта звезда — никакая не видимость, и не метафора, и не выходец из сна или кошмара. Достаточно выйти, чтобы ее увидеть. Это Солнце. Это, к великому сожалению, наша единственная звезда. В молодости я как-то раз посмотрел научно-фантастический фильм. Он был про корабль, который сбился с курса и приближался к Солнцу. У космонавтов начинаются головные боли — это первое. А потом все начинают сильно потеть и скидывают свои скафандры, но все равно потеют и потеют, и начинается у них дегидратация. А Солнце все притягивает их, и ничего с этим они поделать не могут. И тут из-за близости Солнца начинает плавиться обшивка корабля. И ты сидишь в кресле, но все равно чувствуешь эту жуткую жару. Я не помню, чем там кончилось. По-моему, они в последнюю минуту спаслись и сумели изменить курс корабля обратно к Земле, и Солнце осталось у них позади — огромная обезумевшая звезда в необъятном космосе.

ПОЛЬЗА. Но от Солнца есть польза — этого даже те, у кого не семь пядей во лбу, понимают, сказал Симен. Слишком близко от него окажешься — как в ад попадешь, а вот издали оно красивое и пользу приносит, это только вампир отрицать возьмется. А потом он заговорил о всяких вещах, которые раньше были полезны, и все этим пользовались, а сейчас относятся с недоверием — взять, к примеру, улыбки, в пятидесятые улыбка открывала перед тобой любую дверь. Не знаю, сказал он, открывала ли улыбка пути, но вот двери открывала совершенно точно. А сейчас улыбка внушает недоверие. Раньше, если ты что-то продавал и куда-то приходил, следовало широко улыбаться. И не важно, был ты официантом, менеджером, секретаршей, врачом, сценаристом или садовником. Только полицейские и тюремные надзиратели не улыбались. Это осталось без изменений. Но остальные — нет, они все улыбались. Это был золотой век американских дантистов. Негры, понятное дело, всегда улыбались. Белые улыбались. Азиаты. Латиносы. А сейчас мы знаем, что за улыбкой может скрываться твой злейший враг. Другими словами, мы сейчас никому не верим, начиная с тех, что улыбаются, — мы знаем, что они хотят чего-то от нас получить. Тем не менее на американском телевидении полно улыбок и зубы все белее и белее. Хотят они, чтобы мы им доверились? Нет. Хотят ли они внушить нам, что они хорошие люди, не способные причинить кому-либо вред? Тоже нет. На самом деле они от нас ничего не хотят. Они хотят продемонстрировать свои белые зубы, свои улыбки — и ничего не просят взамен… кроме разве что восхищения. Да, восхищения. Они хотят, чтобы мы на них смотрели. Вот и все. Смотрели на их совершенные зубы, совершенные тела, совершенные манеры, словно бы они черпали энергию непосредственно от Солнца и были огнями, живыми воплощениями пламени преисподней, чье присутствие на этой планете обусловлено лишь необходимостью беспардонной лести. Когда я был маленький, сказал Симен, дети не носили проволоку на зубах. А теперь трудно найти малыша, который бы этой проволокой не сверкал. Нам навязывают бесполезные вещи не ради повышения качества жизни, а как моду или опознавательный признак определенного класса — вот почему и мода, и знаки требуют восхищения и лести. Естественно, у моды ожидаемая продолжительность жизни короткая: год, четыре от силы, а потом начинается постепенная деградация. А вот знак принадлежности к классу, наоборот — гниет, только когда начинает гнить труп того, кто этот знак носил. Потом Барри заговорил о полезных штуках для тела, в первую очередь о сбалансированном питании. В этой церкви я вижу много толстых, сказал он. Подозреваю, что мало кто из вас любит зеленый салат. Значит, пришло время для того, чтобы продиктовать еще один рецепт. Называется он «Брюссельская капуста с лимоном». Пожалуйста, записывайте. Для блюда на четверых вам понадобятся следующие ингредиенты: 800 граммов брюссельской капусты, сок и цедра одного лимона, одна луковица, веточка петрушки, 40 граммов сливочного масла, черный перец и соль. Готовится оно так. Во-первых: хорошо промыть капусту и удалить верхние листья. Тонко нарезать лук и петрушку. Во-вторых: в большой кастрюле варить капусту в кипящей воде двадцать минут или до мягкости. Потом слить воду и отложить в сторону. В-третьих: на смазанной сливочным маслом сковороде легко обжарить лук, добавить цедру и сок лимона, посолить-поперчить по вкусу. В-четвертых: положить туда капусту, смешать с соусом, поджарить на медленном огне пару минут, посыпать резаной петрушкой и подать на стол с тонкими ломтиками лимона. Блюдо — пальчики оближешь, сказал Симен. Ноль холестерина, полезно для печени, улучшает кровообращение — очень здоровая пища. Потом он продиктовал рецепт салата из цикория и креветок и салата из брокколи, а потом сказал, что не только здоровой пищей жив человек. Надо читать книги, сказал он. И поменьше смотреть телевизор. Эксперты говорят, что телевизор не вреден для глаз. Я позволю себе усомниться в этом. Телевизор вреден для глаз, а насчет вреда от мобильных телефонов пока никто ничего толком не знает. Вполне может быть, что они, как утверждают некоторые ученые, вызывают рак. Я этого не отрицаю и не утверждаю, но вот есть такое мнение. А я еще раз скажу — надо книги читать. Пастор вот знает, что я говорю правду. Читайте книги черных писателей. И черных писательниц. Но не останавливайтесь на этом. Этим вечером я хочу сказать именно это. Читая, никогда не теряешь время. Я в тюрьме читал. Там-то я и пристрастился к чтению. И читал много. Я пожирал книги как острые свиные ребрышки. В тюрьмах очень рано гасят свет. Ложишься на койку и слушаешь шумы. Шаги. Крики. Словно тюрьма не в Калифорнии, а внутри планеты Меркурий — она самая близкая к Солнцу. Тебе одновременно и жарко, и холодно, а это верный знак того, что тебе либо одиноко, либо ты заболел. И тогда пытаешься думать о чем-нибудь другом, хорошем, но не всегда получается. А иногда дежурный надзиратель включает лампу, и луч ее света падает на решетку твоей камеры. У меня это часто-часто случалось. Свет от плохо поставленной лампы или свет от ламп дневного света на верхней или соседней галерее. Тогда я брал свою книгу, подносил ее к свету и читал. С трудом — буквы и абзацы словно с ума сходили от страха в этом инопланетном меркурийском подземелье. Но я все равно читал и читал, иногда с обескураживающей даже меня самого скоростью, а иногда очень медленно, словно бы каждая фраза или слово были пищей для всего моего тела, а не только для мозга. И так я мог читать часами, и не отрывался даже на сон или на мысли о том непреложном факте, что попал в тюрьму, ибо заботился о своих братьях, а этим братьям в большинстве абсолютно наплевать на то, что я тут гнию заживо. Я знал, что делаю что-то полезное. Это и было самым важным. Я делал нечто полезное, пока надзиратели ходили или обменивались приветствиями, сменяя друг друга, только мне их любезности казались оскорблениями, а возможно, как только что пришло мне в голову, они и были оскорблениями. Я делал нечто полезное. Нечто полезное, с какой стороны ни взгляни. Читать — это все равно что думать, молиться, разговаривать с другом, излагать свои идеи, выслушивать предлагающих свои идеи, слушать музыку (да, да!), созерцать пейзаж, выйти на прогулку по пляжу. А вы, любезные мои друзья, наверно, хотите спросить: а что ты там читал, Барри? Да все подряд. Но в особенности мне запомнилась книга, которую я прочитал в один из самых сложных периодов моей жизни, — я был в отчаянии, а книга вернула мне душевное спокойствие. Что же это за книга? Что за книга? Так вот это книга под названием «Краткое собрание сочинений Вольтера», и, уверяю вас, она очень полезная — или, во всяком случае, мне она очень пригодилась.

Той ночью, завезя Симена домой, Фейт спал в гостинице, где редакция забронировала ему номер. Портье сказал, что они ждали его еще вчера, и передал ему сообщение от начальника отдела: тот спрашивал, как все прошло. Из номера Фейт позвонил в редакцию, прекрасно зная, что в это время никого нет на месте, и оставил сообщение на автоответчике, в общих словах описав свою встречу со стариком.

Он принял душ и лег в постель, потом стал искать какой-нибудь порнографический канал. Нашел фильм, в котором немка занималась любовью с двумя неграми. Немка говорила по-немецки, и негры тоже говорили по-немецки. Он изумился: а что, в Германии тоже есть негры? Потом заскучал и переключил на бесплатную программу. Там ему попался кусок дурацкого шоу, в котором толстая женщина сорока лет вынуждена была терпеть оскорбления своего мужа, толстяка тридцати пяти лет, и его новой подружки, толстухи (хотя и вполовину не такой толстой, как они) тридцати лет от роду. Чувак сто процентов был пидором. Снимали эту хрень во Флориде. На экране все щеголяли короткими рукавами — только ведущий красовался в белом двубортном пиджаке, брюках цвета хаки, серо-зеленой рубашке и галстуке цвета слоновой кости. Иногда ведущий явным образом чувствовал себя не в своей тарелке. Толстяк жестикулировал и двигался как рэпер, а его полутолстая подружка всячески его воодушевляла. А супруга толстяка, напротив, сидела и молчала, глядя на публику, а потом разрыдалась, так и не сказав ни единого слова.

Вот на этом и надо заканчивать шоу, подумал Фейт. Но шоу — или эта часть шоу — на этом не закончилось. Увидев слезы жены, толстяк принялся поносить ее в два раза сильнее. Он наговорил много, и Фейт вроде как различил слово «полная». Также он заявил, что более не позволит отравлять себе жизнь. Я тебе не принадлежу — так он сказал. Через некоторое время сидевшая женщина отреагировала на ругань. Она встала и сказала, что более не в состоянии все это слушать. Она это сказала не мужу и не его подружке, а непосредственно ведущему. А тот ей сказал, что надо подстроиться под ситуацию и высказаться. А женщина плакала и говорила, что ее обманом заставили участвовать в передаче. А ведущий заявил, что тут никого не обманывают. Не будь трусихой, слушай, что он хочет тебе высказать, встряла со своей репликой подружка толстяка. Слушай, что я хочу тебе высказать, заявил толстяк, кружа вокруг нее. Женщина подняла руку, как будто это был бампер автомобиля, и вышла из павильона. Полутолстая села на ее место. Толстяк через некоторое время тоже сел. Ведущий, который торчал среди зрителей, спросил толстяка, где тот работает. Я сейчас без работы, но до недавнего времени был охранником, ответил тот. Фейт переключил канал. И вытащил из мини-бара бутылочку виски «Бык из Теннесси». Сделал глоток и понял, что сейчас его вырвет. Закрыл пробку и вернул ее в мини-бар. И через некоторое время уснул под бормотание телевизора.

Пока Фейт спал, показали репортаж про американку, которая пропала без вести в Санта-Тереса, штат Сонора, на севере Мексики. Репортера, американца мексиканского происхождения, звали Дик Медина, и он рассказывал о длинном списке убитых в Санта-Тереса женщин, многие из которых окончили свою жизнь в общей могиле городского кладбища, потому что никто их не опознал и не пришел за телом. Медина говорил на фоне пустыни. За ним виднелось шоссе, а вдали — возвышенность, на которую Медина указал и сообщил, что это уже Аризона. Ветер трепал черные прямые волосы корреспондента, одетого в черную рубашку с короткими рукавами. Потом на экране появились какие-то сборочные фабрики, и закадровый голос Медины сообщил, что на этом участке границы практически отсутствует безработица. Потом на экране замелькали люди, стоящие в очереди на узком тротуаре, микроавтобусы, покрытые тонкой пылью цвета детской неожиданности, провалы в почве, похожие на воронки времен Первой мировой войны, которые мало-помалу превращались в свалки, улыбающееся лицо парня не старше двадцати, тощего и смуглого, с выступающей челюстью, которого Медина за кадром представлял как койота, или проводника нелегалов за границу. Медина назвал имя. Имя девушки. Потом на экране появились улицы аризонского городка, откуда девушка была родом. Дома с рахитичными садиками, заборы из рабицы цвета грязного серебра. Несчастное лицо матери. Она уже все слезы выплакала. Лицо отца — высокого широкоплечего чувака, который пристально смотрел в камеру и молчал. За ними вырисовывались тени трех девочек. Это наши остальные дочери, говорила мать на английском с сильным акцентом. Три девочки, старшей не более пятнадцати лет от роду, бежали в тень, отбрасываемую домом.

Пока по телевизору показывали этот репортаж, Фейту снился чувак, который написал хронику, первую хронику, опубликованную «Черным рассветом» после того, как журнал отверг три его предыдущие работы. Чувак был пожилым негром, гораздо старше Симена, жил в Бруклине и был членом Коммунистической партии Соединенных Штатов Америки. Когда он с ним познакомился, в Бруклине уже не осталось ни одного коммуниста, но дядька все равно поддерживал в активном состоянии свою ячейку. Как же его звали? Антонио Улисс Джонс, правда, молодежь района звала его Парень из Скоттсборо. Также его называли Старый Псих или Кожа да Кости, но обычно все-таки называли Парнем из Скоттсборо, в том числе и потому, что старик Антонио Джонс любил поговорить о случившемся в Скоттсборо, судах в Скоттсборо, о неграх, которых едва не линчевали в Скоттсборо и о которых никто в Бруклине не вспоминал.

Когда Фейт совершенно случайно с ним познакомился, Антонио Джонсу уже перевалило за восемьдесят, и жил он в квартире с двумя спальнями в самом бедном квартале Бруклина. В гостиной стоял стол и больше пятнадцати стульев, из тех старых барных складных деревянных стульев с длинными ножками и низкими спинками. На стене висело фото громадного мужика, по меньшей мере двух метров росту, одетого, как в те времена одевались рабочие, в момент, когда ему вручал школьный диплом мальчик; тот смотрел прямо в камеру и демонстрировал безупречные белые зубы. В лице громадного рабочего тоже улавливалось что-то детское.

— Это я, — сказал Антонио Джонс Фейту в первый раз, когда тот пришел к нему домой, — а громила — это Роберт Мартильо Смит, техник в муниципалитете Бруклина, которому по работе приходилось лезть в канализацию и бороться там с десятиметровыми крокодилами.

Фейт разговаривал с ним три раза и задавал много вопросов — некоторые с прицелом на то, чтобы разбередить совесть старика. Он спросил о Сталине, и Антонио Джонс ответил, что Сталин был сукин сын. Еще спросил про Ленина, и Антонио Джонс ответил, что Ленин был сукин сын. Он спросил про Маркса, и Антонио Джонс ответил, что вот с этого и надо было начинать: Маркс был классным парнем. С этого момента Антонио Джонс заговорил о Марксе в самых лестных выражениях. Единственно, ему не нравилась в Марксе вспыльчивость. Он приписывал это бедности: по мнению Джонса, бедность приводила не только к болезням и злым мыслям, но и к вспышкам гнева. Следующий вопрос Фейта был такой: как Джонс относится к падению берлинской стены и последующему крушению социалистических режимов? Так это было предсказуемо, я сам десять лет назад это напророчил, ответил Антонио Джонс. Потом вдруг ни с того ни с сего начал петь «Интернационал». Открыл окно и глубоким голосом — Фейт даже предполагать не мог, что у старика такой бас, — пропел первые строки: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов». Закончив петь, он спросил Фейта: не кажется ли тому, что гимн написан для негров? Не знаю, ответил Фейт, я никогда его с такой точки зрения не рассматривал. Чуть позже Джонс подсчитал в уме, сколько коммунистов было в Бруклине. Во время Второй мировой — больше тысячи. После войны их число достигло тысячи трехсот. С началом эпохи маккартизма — приблизительно семьсот, а после — максимум двести. В шестидесятые годы осталась половина от того количества, а в начале семидесятых их насчитывалось не больше тридцати, и все были распределены между пятью самыми стойкими ячейками. К концу семидесятых осталось десять. А в начале восьмидесятых — и вовсе четверо. А за эти десять лет из четырех двое умерли от рака, а один пропал, никого ни о чем не предупредив. Возможно, он просто поехал куда-нибудь, а по дороге туда или обратно умер, так думал Антонио Джонс. Но главное, главное вот что: больше он нигде не появлялся — ни в своей лавке, ни дома, ни в барах, в которые часто наведывался. Возможно, просто уехал к дочери во Флориде. Он был еврей, и у него там дочка жила. Ну так вот, в 1987 году один я остался. Так один и живу.

— Почему? — удивился Фейт.

Антонио Джонс несколько секунд помолчал, обдумывая ответ, а потом посмотрел ему в глаза и сказал:

— Без меня никакой ячейки больше не будет…

Глаза у Джонса были черные как уголь, веки морщинистые, практически без ресниц. Брови уже начали выпадать, и иногда, выходя на прогулку по району, он надевал большие черные очки и брал трость, которую потом оставлял у двери. Он мог несколько дней ничего не есть. Возраст такой, говорил он, еда уже невкусная. Он не поддерживал никакой связи с коммунистами Америки или других стран, за исключением одного уже вышедшего на пенсию преподавателя Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, некоего доктора Минского, с которым Джонс время от времени переписывался. — Я из Третьего Интернационала, состоял там, а теперь уже вот пятнадцать лет как не состою. Минский уговорил меня вступить в Четвертый, сказал он. Потом добавил: — Сынок, я тебе подарю книжку, она тебе обязательно пригодится.

Фейт думал, что ему подарят «Манифест» Маркса, — возможно, оттого, что в гостиной везде, по углам и под стульями, высились стопки его экземпляров, изданных самим Антонио Джонсом, — неясно, на какие деньги, и непонятно, как он уговорил печатников; но, когда старик вручил ему книгу, он с удивлением понял, что это отнюдь не «Манифест», а увесистый том под названием «Работорговля», за авторством некоего Хью Томаса, о котором Фейт раньше никогда не слышал. Поначалу он не хотел принимать подарок:

— Это дорогая книга, и наверняка у вас нет других экземпляров.

Джонс же ответил, что волноваться тут не о чем: мол, он добыл книжку не деньгами, а хитростью, из чего Фейт сделал вывод, что книгу старик украл, — впрочем, опять непонятно как, все-таки в возрасте человек, ему уже не до проделок; с другой стороны, вполне возможно, что в книжном, который старик иногда обворовывал, у него был подельник, молодой негр, и тот смотрел сквозь пальцы на то, как Джонс время от времени запихивает книгу под пиджак.

Несколько часов спустя, уже в своей квартире, Фейт пролистал книгу и сообразил, что автор-то ее — белый. Белый англичанин, ко всему прочему — преподаватель в Королевской военной академии Сандхерст, что для Фейта равнялось военному инструктору, сраному британскому сержанту в коротких штанах; поэтому он книгу отложил и читать не стал. А так — интервью с Антонио Улиссом Джонсом приняли хорошо. Фейт, правда, заметил, что для большинства коллег все эти события в хронике вписывались исключительно в шаблон афроамериканской экзотики. Чокнутый проповедник, чокнутый экс-музыкант джазист, единственный член компартии в Бруклине (Четвертого Интернационала) — тоже чокнутый. Но с социологической точки зрения получилось куда как красочно. Интервью понравились, и он через короткое время превратился в штатного редактора. Антонио Джонса он больше не видел, да и с Барри Сименом вряд ли когда-либо теперь пересечется…

Проснулся Фейт до рассвета.

До отъезда он зашел в единственный приличный книжный магазин в Детройте и купил «Работорговлю» Хью Томаса, экс-преподавателя Королевской военной академии Сандхерст. Потом пошел по Вудворт-авеню и прогулялся по центру города. Позавтракал чашкой кофе и гренками в греческом квартале. От более сытных кушаний отказался, и официантка, блондинка лет сорока, спросила, уж не болен ли он. Фейт сказал, что у него проблема с животом. Тогда официантка забрала чашку с кофе, которую уже успела принести, и сказала, что сейчас подаст нечто более подходящее случаю. И вскоре возникла перед ним с чашкой взвара из аниса и пеумуса, который он никогда в жизни не пробовал и поначалу решительно отверг.

— Тебе лучше выпить это, а не кофе, — сказала официантка.

Она была высокая и стройная, с очень большой грудью и красивыми бедрами. Черная юбка, белая блузка, туфли без каблуков. Несколько мгновений они смотрели друг на друга в молчании, в выжидательной тишине, а потом Фейт пожал плечами и принялся за отвар, отпивая глоток за глотком. Вот тогда официантка улыбнулась и пошла к другим клиентам.

В гостинице, уже готовясь съехать, он обнаружил на автоответчике сообщение из Нью-Йорка. Какой-то незнакомый голос просил его созвониться с начальником своего отдела или начальником спортивного отдела как можно скорее. Он спустился в вестибюль и позвонил. Трубку взяла его соседка по столу, сказала подождать — она попытается отыскать завотдела. Через некоторое время голос, который ему не был знаком и представился как Джефф Робертс, начальник спортивного отдела, начал говорить о боксерском поединке. На ринге Каунт Пикетт, сказал он, а у нас поблизости ни одного репортера. Чувак звал Фейта Оскаром, словно они много лет были закадычными друзьями, и все говорил и говорил о Каунте Пикетте, многообещающем парне из Гарлема в полутяжелом весе.

— А я тут при чем? — удивился Фейт.

— Ладно, Оскар, — сказал начальник спортивного отдела, — ты же прекрасно знаешь: Джимми Лоуэлл умер, и мы так и не подыскали ему замену.

Фейт подумал: бой наверняка будет в Детройте или Чикаго, а побыть далеко от Нью-Йорка в течение нескольких дней — неплохой план.

— Ты хочешь, чтобы я сделал репортаж?

— Так и есть, дружище, — сказал Робертс, — страничек пять: самое важное о Пикетте, собственно поединок и что-нибудь из местной экзотики.

— А где состоится поединок?

— В Мексике, дружище, — сообщил начальник спортивного отдела, — и имей в виду: у нас командировочные побольше, чем у вас.

Собрав чемодан, Фейт в последний раз отправился навестить Симена. Старика он застал за книжкой — тот читал и делал какие-то пометки. Из кухни доносился запах специй и овощной поджарки.

— Я уезжаю, — сказал он. — Вот, зашел попрощаться.

Симен спросил, есть ли у него время, чтобы поесть.

— Нет, увы, — отозвался Фейт.

Они обнялись, и Фейт спустился по лестнице, прыгая через три ступеньки, словно бы ему не терпелось скорее выскочить на улицу, — ни дать ни взять мальчишка в предвкушении свободного вечера в компании друзей. За рулем машины, мчавшей его в детройтский аэропорт Вейн-Каунти, он задумался: странные какие-то книги у Симена — вот эта «Краткая французская энциклопедия», а еще книга, которой он не видел, про нее Симен говорил, что прочел в тюрьме — «Краткое собрание сочинений Вольтера». Тут Фейт расхохотался.

В аэропорту он купил билет в Тусон. В кафетерии сел за барную стойку и, опершись на нее локтями, стал ждать; и вдруг вспомнил сон, который ему приснился ночью: туда заявился Антонио Джонс, умерший уже несколько лет тому назад. И так же, как и тогда, Фейт спросил себя: отчего же тот умер? И сам же ответил на свой вопрос: от старости. Однажды Антонио Джонс, идя по улице в Бруклине, почувствовал, что устал, присел на тротуар и через секунду прекратил свое земное существование. Наверное, и с матерью произошло нечто подобное, подумал Фейт, но в глубине души знал — это не так. Самолет взлетел, и над Детройтом тут же загремела гроза.

Фейт открыл книгу того белого, что преподавал в Сандхерсте, и начал читать с 361-й страницы: «За дельтой Нигера африканский берег наконец снова поворачивает к югу и там, в Камеруне, ливерпульские торговцы занялись работорговлей. Затем около 1780 года они проникли еще дальше на юг, к реке Габон, к северу от мыса Лопес, и стали поставлять рабов оттуда. Преподобный Джон Ньютон говорил, что в этих местах „люди самые человечные и утвержденные в моральном законе, и таких не сыскать более во всей Африке”. Но прямо напротив того берега голландцы давно заняли остров Кориску (что в переводе с португальского значит ”молния”), сделав его центром своей торговли, правда, не только и не столько рабами». Потом Фейт увидел иллюстрацию — одну из многих, книга ими изобиловала — где был изображен Эльмина, португальский форт на Золотом Берегу, занятый датчанами в 1637 году. В течение трехсот пятидесяти лет Эльмина была центром экспорта рабов. Над фортом — и над вспомогательной крепостцой на вершине холма — развевался флаг, который Фейт не сумел опознать. Интересно, какого королевства это флаг? Такие мысли возникли в его голове, а потом глаза закрылись, и он заснул с книгой на коленях.

В аэропорту Тусона он взял напрокат машину, купил карту дорог и выехал из города курсом на юг. Наверное, сухой воздух пустыни разбудил его аппетит, и Фейт решил остановиться у первого же ресторана на дороге. Два «Шевроле-Камаро» одного года и одинакового цвета, сигналя, обогнали его. Наверное, устроили гонки. Кузова блестели под аризонским солнцем, а двигатели у них были наверняка форсированные. Он проехал мимо крошечного ранчо, где торговали апельсинами, но не остановился. Оно находилось где-то в ста метрах от дороги, а прилавок с апельсинами — старенькая бричка с навесом и большими деревянными колесами — стоял у обочины, им занимались двое мексиканских детишек. Через несколько километров Фейт увидел впереди заведение под названием «Эль-Ринкон-де-Кочисе» и запарковал машину на большом пустыре рядом с заправкой. Два «камаро» уже стояли рядом с флагом (верхняя полоса красная, нижняя — черная, а в середине белый кружок с надписью «Автоклуб Чирикауа»). Поначалу он решил, что хозяева «камаро» индейцы, но потом понял, что это абсурдно. Фейт расположился в углу, рядом с окном, из которого хорошо видел свою машину. За соседним столом сидели двое мужчин. Один был молодой и высокий, похожий на преподавателя информатики: он улыбался и время от времени подносил к лицу руки — то ли от удивления, то ли в ужасе, то ли еще отчего-то. Лица другого мужчины Фейт не видел, но тот явным образом был старше собеседника: шея толстая, волосы совсем белые от седины, и еще он носил очки. Когда он говорил или слушал, то застывал на месте, не жестикулируя и не двигаясь.

Подошедшая к Фейту официантка оказалась мексиканкой. Он заказал кофе и несколько минут изучал лист с меню. Спросил, есть ли у них клубный сэндвич. Официантка отрицательно покачала головой. «Тогда мне стейк», — сказал Фейт. «С соусом?» — спросила официантка. «А из чего соус?» — спросил Фейт. «Из чили, помидора, лука и кинзы. Ну и специи туда кладем». — «Ладно, — согласился он, — попытаем удачу». Когда официантка отошла, он осмотрелся. За другим столом сидели двое индейцев, взрослый и подросток, наверное, отец и сын. За следующим — двое белых и мексиканка. Парни полностью походили друг на друга — видимо, монозиготные близнецы, им было лет по пятьдесят, а мексиканке — под сорок пять, и было очень заметно, что оба сходят по ней с ума. Видимо, это они приехали на «камаро». Также Фейт заметил, что в ресторане, кроме него, других чернокожих не было.

Парнишка за соседним столом что-то сказал про вдохновение. Фейт понял только, мол, вы для нас стали источником вдохновения. Седой ответил, что это абсолютно неважно. Парнишка поднес руки к лицу и сказал что-то про волю, способность выдержать взгляд. Затем отнял руки от лица — глаза у него блестели. И продолжил: мол, речь не о естественном взгляде, взгляде из царства природы, а о взгляде абстрактном. Седой покивал: конечно. Когда вы поймали Юревича, сказал парнишка, и голос его утонул в громовом рокоте дизельного двигателя — огромный грузовик как раз парковался на пустыре. Официантка поставила перед Фейтом кофе и стейк с соусом. Парень так и продолжал говорить об этом Юревиче, которого поймал седой дядька.

— Это было несложно, — сказал седой.

— Неорганизованный убийца, — сказал паренек и поднес ладонь ко рту, словно бы готовясь чихнуть.

— Нет. Организованный.

— Да? А я думал, неорганизованный… — протянул парень.

— Нет-нет-нет, организованный убийца, — настоял седой дядька.

— А которые хуже? — спросил парень.

Фейт отрезал кусок мяса — толстого, мягкого и очень вкусного. Соус тоже понравился, особенно когда он приноровился к его острому вкусу.

— Неорганизованные, — ответил седой. — У них сложно определить тип поведения.

— Сложно, но… возможно? — спросил парень.

— Когда есть деньги и время, все возможно.

Фейт поднял руку, подзывая официантку. Мексиканка положила голову на плечо одного из близнецов, другой же сидел и улыбался, словно такое было у них в обычае. Фейт подумал, что она, наверное, замужем за близнецом, с которым обнимается, но даже брачные узы не смогли изгнать ни любовь, ни надежды второго брата. Отец-индеец попросил счет, а молодой достал откуда-то комикс и погрузился в чтение. По пустырю шел только что припарковавшийся водитель грузовика. Он заходил в туалет при заправке и сейчас причесывал золотистые волосы гребешком. Официантка спросила, что ему подать. Еще один кофе и большой стакан воды.

— Мы привыкли к смерти, — услышал Фейт голос паренька.

— Всегда, — ответил седой, — всегда так было.

В девятнадцатом веке, в середине или в конце девятнадцатого века, сказал седой, социум учился процеживать смерть через фильтр слов. Если посмотреть хронику событий того времени, можно подумать, что не совершалось никаких противоправных действий, а убийство так и вовсе обсуждала вся страна, настолько это было нетипично. Мы не хотели слышать о смерти у себя дома, в наших снах и фантазиях, и тем не менее факт заключается в том, что ужасные преступления, расчленения, изнасилования всех видов и даже серийные убийства все равно совершались. Естественно, большую часть серийных убийц так и не поймали — посмотрите на самое известное дело того времени. Никто так и не узнал, кто такой Джек-потрошитель. Правду фильтровали слова, аккуратно подобранные так, чтобы мы особо не пугались. Что делает ребенок, когда ему

страшно? Он закрывает глаза. Что делает ребенок, которого будут насиловать, а потом убивать? Закрывает глаза. И кричит. Но сначала — закрывает глаза. Для этого и нужны слова. И вот что любопытно: все архетипы человеческого безумия и жестокости были изобретены не людьми того времени, а нашими далекими предками. Греки изобрели — скажем так, за неимением точного определения — зло, разглядели зло внутри человека, но доказательства и свидетельства этого зла у нас уже не вызывают эмоционального отклика, они нам кажутся непонятными, бесполезными. То же самое можно сказать и о сумасшествии. Именно греки открыли этот веер, но сейчас он нам безразличен. Вы скажете: все меняется. Естественно, все меняется, но архетипы преступлений не меняются — равно как и наша природа. Есть еще одно объяснение: мол, социум того времени был крошечным. Я имею в виду девятнадцатый, восемнадцатый, семнадцатый века. Конечно, он был крошечным. В семнадцатом веке, к примеру, во время каждого плавания работоргового судна умирало двадцать процентов товара, то есть цветных людей, которых везли на продажу куда-нибудь в Виргинию. И это никого не трогало! В Виргинии не выходили газеты с метровыми заголовками, никто не требовал повесить капитана судна. А вот если хозяин имения впадал в безумие и убивал соседа, а потом галопом мчался к себе домой и, едва сойдя с лошади, убивал жену — в общей сумме всего две смерти, — о, вот тут виргинское общество пугалось насмерть и полгода продолжало бояться, более того, легенда о всаднике-убийце передавалась из уст в уста на протяжении нескольких поколений. Или вот французы: при Парижской коммуне в 1871 году убили тысячи людей — и что? Никто даже слезинки по ним не пролил. А в тех же числах один точильщик убил жену и престарелую мать (не жены мать, а свою собственную, да, именно так, господа хорошие), а его потом положила полиция. Так эта новость обошла все французские газеты, а следом и европейские, и даже в нью-йоркском «Экзаминере» дали заметку по этому поводу. Почему так? А вот и ответ: покойники Парижской коммуны не принадлежали нужному слою общества, темнокожие с работоргового корабля не принадлежали к этому обществу, а вот женщина, убитая в столице французской провинции, и всадник-убийца из Виргинии очень даже принадлежали, в смысле, об их злоключениях можно было писать — ну и читать, естественно. И даже при этом в газетах больше умалчивали, чем раскрывали. А может, и раскрывали. Что именно? Скажу честно: понятия не имею.

Юноша закрыл лицо ладонями.

— Это ведь ваша не первая поездка в Мексику, — сказал он, открывая лицо с улыбкой, чем-то напоминающей кошачью.

— Нет, — признался седой, — я побывал тут некоторое время назад, несколько лет назад, и попытался кое с чем помочь, но у меня не получилось.

— А зачем же вы вернулись?

— Так, посмотреть — мне так, во всяком случае, кажется. Я побывал в доме друга — друга, с которым познакомился в прошлый приезд. Мексиканцы очень гостеприимны.

— Так это не была командировка?

— Нет-нет-нет, — отозвался седой.

— И какое же мнение о том, что происходит, вы составили сейчас? Естественно, я имею в виду не официальное, а ваше частное мнение…

— У меня, Эдвард, несколько мнений. Я бы хотел, чтобы ни одно из них не было опубликовано без моего согласия.

Молодой человек снова закрыл лицо ладонями и сказал:

— Профессор Кесслер, я — могила.

— Хорошо, — кивнул седой. — Я скажу тебе три очевидные вещи. А: это общество вне того общества, о котором я говорил. И все, абсолютно все тут как римские христиане на арене цирка. Б: у преступлений разный почерк. В: этот город, похоже, развивается, прогрессирует, но лучшее, что могут сделать его жители, — это однажды ночью выйти в пустыню и перейти границу. Все должны так поступить. Все. Без исключения.

Вокруг всё поглощали красные густые сумерки, и близнецы, и индейцы, и его соседи по столу уже давно ушли. Фейт решился поднять руку и попросить счет. Смуглая полненькая девушка — а не та официантка, которая его обслуживала, — принесла ему бумажку и поинтересовалась, все ли ему понравилось.

— Все, — ответил Фейт, роясь в бумажнике в поисках нужных купюр.

А потом он вернулся к созерцанию заката. И подумал о своей матери, о ее соседке, о журнале, об улицах Нью-Йорка — и такая грусть и такое отвращение на него навалились… Он открыл книгу бывшего преподавателя Сандхерста, наугад выбрал абзац и прочитал: «Многие капитаны работорговых судов отказывались от дальнейших вояжей после того, как вывозили рабов в Вест-Индию, хотя часто случалось, что они не могли быстро получить деньги за товар, чтобы закупить груз сахара на обратный путь; работорговцы и капитаны не были уверены в цене, за которую рассчитывали бы продать в порту назначения товары, ввозимые за собственные деньги: плантаторы могли годами не отдавать деньги за рабов. А иногда в обмен на рабов европейские торговцы предпочитали векселя, а не груз сахара, индиго, хлопка или имбиря — потому что в Лондоне цены на эти товары оставались непредсказуемыми и зачастую низкими». Какие красивые названия, подумал Фейт. Индиго, сахар, имбирь, хлопок… Красноватые цветы индиго. Темно-синяя паста с медными отблесками. Выкрашенная индиго женщина, принимающая душ.

Когда он поднялся из-за стола, полненькая официантка подошла к нему и спросила, куда он направляется. В Мексику, ответил Фейт.

— Это понятно, — ответила официантка, — но куда именно?

Повар, покуривавший у стойки, смотрел на него в ожидании ответа.

— В Санта-Тереса, — сказал Фейт.

— Не очень-то приятное место, — заметила официантка, — но город большой, это точно, и там полно дискотек и всяких таких мест — можно поразвлечься.

Фейт, улыбаясь, смотрел на пол и вдруг понял — притекшие из пустыни сумерки выкрасили плитки пола в тускло-красный цвет.

— Я журналист, — сказал он.

— О преступлениях будете писать, — сообщил повар.

— Не понимаю, что вы имеете в виду. Я за репортажем туда еду — напишу о боксерском поединке, он в эту субботу состоится…

— А кого с кем? — спросил повар.

— Каунт Пикетт, полутяж из Нью-Йорка.

— Раньше-то я очень этим делом увлекался, — сказал повар. — Деньги ставил, журналы про бокс покупал, а потом однажды взял и решил — хватит. Так что я не особо теперь в боксе ориентируюсь. Хотите чего-нибудь выпить? Нальем за наш счет.

Фейт уселся за стойкой и попросил стакан воды. Повар улыбнулся и заметил, что на его памяти все журналисты выпивали.

— Я тоже выпиваю, — отозвался Фейт, — но у меня сейчас что-то с желудком, плохо себя чувствую.

Подав ему стакан воды, повар спросил, с кем дерется Каунт Пикетт.

— Не помню имени, — ответил Фейт, — у меня где-то записано. Мне кажется, с каким-то мексиканцем.

— Странно, — удивился повар. — У мексиканцев нет нормальных полутяжей. Раз в двадцать лет появляется тяжеловес, но быстро либо с ума сходит, либо под пулю попадает. А полутяжей нет.

— Может, я ошибся. Может, это не мексиканец, — признался Фейт.

— Видимо, кубинец или колумбиец, — сказал повар, — хотя у колумбийцев с полутяжами тоже туго.

Фейт выпил воду, встал и с наслаждением потянулся. Пора в дорогу, но как же хорошо в этом ресторанчике…

— Сколько часов отсюда до Санта-Тереса? — спросил он.

— Так сразу и не скажешь, — ответил повар. — Иногда на границе много грузовиков скапливается — так можно целых полчаса отстоять. Ну, скажем… отсюда до Санта-Тереса — три часа. И полчаса или сорок пять минут на границе. Округлим для ровного счета — четыре часа выходит.

— Отсюда до Санта-Тереса езды-то полтора часа, не больше, — сказала официантка.

Повар посмотрел на нее и заметил, что все зависит от машины и от того, как ориентируется на месте водитель.

— Вы когда-нибудь ездили по пустыне?

— Нет, — покачал головой Фейт.

— Так вот это непросто. Кажется, что просто. Кажется, что дело плевое, а на самом деле — совсем непросто.

— Тут ты прав, — согласилась официантка, — в особенности ночью, мне самой страшно по ночам ездить.

— Раз ошибешься, не туда свернешь — и вот тебе крюк в пятьдесят километров, — сказал повар.

— Тогда я, пожалуй, поеду — пока не стемнело окончательно, — решил Фейт.

— А какая разница, — сказал повар. — Все равно стемнеет через пять минут. В пустыне сумерки долго тянутся, а потом — бац! — и все, полная темнота. Словно бы кто-то взял и свет выключил, — добавил повар.

Фейт попросил еще стакан воды и пошел к окну. Повар за спиной спросил: может, чего поедите на дорожку? Но Фейт не ответил. Пустыня таяла.

Он вел уже два часа по темным шоссе, с включенным радио — на радиостанции Финикса играл джаз. Он проезжал мимо домов и ресторанов и садиков с белыми цветами и криво запаркованных машин, но нигде не горел свет, словно бы все здешние обитатели вымерли за ночь, и в воздухе до сих пор чувствовался запах крови. Фейт различил четко очерченные луной силуэты холмов, силуэты низко висящих туч, которые не двигались или в какой-то момент пускались в бег к западу, словно бы их несло неожиданно налетевшим ветром, ветром капризным, гонящим пыль перед фарами машины или тенями, что эти фары отбрасывали, ветром, одевающим тени в фантазийные человеческие одежды, словно облака пыли были нищими или призраками, что скакали рядом с дорогой.

Дважды Фейт заблудился. В первый раз ему до смерти хотелось развернуться — к ресторану или Тусону. Во второй раз он выехал на городок под названием Патагония, где мальчик на заправке показал ему, как проще всего проехать к Санта-Тереса. Выехав из Патагонии, Фейт увидел лошадь. Попав в свет фар, та подняла голову и посмотрела на него. Он остановил машину и стал ждать. Кобыла была вороно`й, и через некоторое время двинулась с места и исчезла в темноте. Еще он проехал плато — во всяком случае, так ему показалось. Оно было огромным: совершенно гладкое сверху, а основание — не менее пяти километров в длину. Рядом с шоссе появился овраг. Фейт вышел из машины, оставив фары включенными, и долго мочился, вдыхая свежий ночной воздух. Затем дорога спустилась в долину, которая поначалу показалась ему гигантской. В дальнем конце что-то светилось. Но это чем угодно могло оказаться. Может, медленно едущая вереница грузовиков, свет над каким-то городком… Или это было просто желание выбраться из темноты — уж больно та напоминала ему о детстве и времени, когда он был подростком. А ведь некогда, как раз где-то между концом одного и началом другого, ему приснился этот пейзаж — не такой темный, и без пустыни, но все равно очень знакомый. Они ехали в автобусе — он, мать и материна сестра, — ехали недолго, держа путь из Нью-Йорка в какой-то ближний городишко. Фейт сидел у окна, но пейзаж не менялся — здания и автострады, а потом поля. И тут, а может чуть раньше, опустились сумерки, и он смотрел на деревья, на маленький, на глазах вырастающий лес. Еще ему показалось, что он увидел человека — тот шел по опушке леса. И шел быстро — видно, не хотел, чтобы темнота застала его в дороге. И Фейт задумался: интересно, а кто этот человек? Понятно, что это человек, а не тень, ведь на нем рубашка и руки при ходьбе двигаются. И таким одиноким показался этот дядька Фейту, что тот решил больше не смотреть на него и обнял маму. Но ничего не вышло: он смотрел и смотрел, пока автобус не оставил позади лес и снова мимо поплыли здания, фабрики, складские навесы, утыкавшие обочину шоссе.

Но чувство одиночества, навалившееся на него в этой темной долине, было гораздо сильнее. Фейт живо представил: вот он сам идет быстрым шагом по обочине. Его пробила дрожь. Потом ему припомнилась ваза, в которой покоился пепел матери, и чашка кофе, которую он взял и не вернул соседке — теперь тот навсегда останется холодным, а материны фильмы никто никогда не посмотрит. А не остановить ли машину и так дождаться рассвета? Однако инстинкты подсказывали: ему, негру, вот так уснуть в прокатной машине у обочины — не слишком благоразумно для Аризоны. Он переключился на другую радиостанцию. Чей-то голос рассказывал по-испански историю жизни певца Гомеса Паласьо, который вернулся в родной город в штате Дуранго, только чтобы покончить там жизнь самоубийством. Потом Фейт услышал другой голос — женщина пела ранчерас. Едучи по долине, он некоторое время слушал ее. Потом попытался снова поймать джазовую радиостанцию Финикса, но не преуспел.

С американской стороны границы обнаружился городок Адобе[20]. Раньше тут действительно работала фабрика по производству самана, а сейчас лепились друг к дружке домишки, вдоль длинной главной улицы выстроились магазинчики домашней техники. Улица заканчивалась, и начинались хорошо освещенные пустыри, за которыми стоял американский пункт таможенного контроля.

Пограничник велел показать паспорт, и Фейт отдал ему документ. Вместе с паспортом вручил ему свою карточку журналистской аккредитации. Пограничник спросил, не о преступлениях ли он хочет написать.

— Нет, — ответил Фейт, — я должен написать о боксерском поединке, он в субботу состоится.

— А кто на ринге? — поинтересовался пограничник.

— Каунт Пикетт, полутяж из Нью-Йорка.

— Не слышал о таком.

— Он еще чемпионом мира станет, вот увидите.

— Удачи ему, — отозвался пограничник.

Затем Фейт проехал метров сто до мексиканской границы, где его попросили выйти из машины и показать чемодан, документы на машину, паспорт и журналистское удостоверение. Еще попросили несколько бланков заполнить. Лица мексиканских пограничников затекли от сна. Из окна таможенного домика виднелась длинная и высокая решетка, разделяющая две страны. На самой дальней секции решетки сидели четыре черные птицы — устроились на самой верхотуре и засунули головы в пышное оперение. Холодно, заметил Фейт. Очень холодно, подтвердил мексиканский таможенник, просматривая бланк, который только что заполнил журналист.

— Птицы. Им холодно.

Таможенник посмотрел туда, куда указывал палец Фейта, и сказал:

— Это падальщики, им всегда холодно в это время суток.

Фейт устроился в мотеле «Лас-Брисас», в северной части Санта-Тереса. По шоссе в сторону Аризоны регулярно проезжали грузовики. Иногда они останавливались с другой стороны шоссе, рядом с заправкой, а потом трогались и уезжали, или водители выходили из машины и что-то ели в выкрашенной в голубой цвет техстанции. По утрам грузовики не ездили — только легковушки и фургоны. Фейт так устал, что даже не посмотрел на часы, когда упал и уснул.

Проснувшись, он подошел к стойке администратора и попросил карту города. Администратором служил парень лет двадцати пяти, он заявил, что у них в «Лас-Брисас» никогда не было никаких карт — во всяком случае, все время, пока он тут работал, их не было — это точно. И спросил, куда Фейт хотел пойти. Тот ответил, что он журналист и ему нужно написать репортаж о боксерском поединке Каунта Пикетта. Каунт Пикетт против Меролино Фернандеса, уточнил администратор.

— Лино Фернандеса, — отозвался Фейт.

— Здесь мы его называем Меролино, — с улыбкой поправил его администратор. — И кто, как вы думаете, выйдет победителем?

— Пикетт, — ответил Фейт.

— Посмотрим-посмотрим, но мне вот кажется — вы ошибаетесь.

А потом парень выдрал откуда-то лист бумаги и от руки набросал карту с указаниями, как дойти до Арены-дель-Норте, боксерского павильона, где будет проходить поединок. Карта, против ожиданий, получилась отличной. Павильон «Арена-дель-Норте» походил на старый, 1900 года, театр, где посредине просто воткнули ринг. В одном из офисов Фейт аккредитовался как журналист и спросил, в какой гостинице остановился Пикетт. Ему сказали, что американец еще не добрался до города. Среди журналистов, с которыми он познакомился, была пара чуваков, которые говорили по-английски и хотели пойти взять интервью у Фернандеса. Фейт спросил, можно ли ему присоединиться, и те пожали плечами и сказали, что не возражают.

Когда они добрались до гостиницы, где Фернандес давал пресс-конференцию, тот уже разговаривал с группой мексиканских репортеров. Американцы спросили его по-английски: как, по его мнению, сможет ли он победить Пикетта? Фернандес понял вопрос и ответил, что сможет. Американцы спросили, видел ли он когда-нибудь, как боксирует Пикетт. Фернандес вопроса не понял, и один из мексиканцев ему перевел.

— Главное — это уверенность в собственных силах, — сказал Фернандес, и американские журналисты записали его ответ в блокноты. Потом спросили:

— Вы в курсе, какая статистика у Пикетта?

Фернандес подождал, пока ему переведут вопрос, и потом сказал, что такие штуки его не интересуют. Американские журналисты посмеялись сквозь зубы и спросили, какая статистика лично у него. Тридцать поединков, сказал Фернандес. Двадцать пять побед. Из них восемнадцать нокаутов. Три поражения. Две ничьи. «Неплохо», — заметил один из журналистов и продолжил расспросы.

Бо`льшая часть журналистов поселилась в гостинице «Сонора Резорт» в центре Санта-Тереса. Когда Фейт сообщил, что поселился в мотеле в пригороде, ему тут же посоветовали съехать и постараться заполучить номер в гостинице «Сонора Резорт». Фейт наведался в гостиницу и решил, что тут, похоже, проходит конференция мексиканских спортивных журналистов. Бо`льшая их часть говорила по-английски, и они, во всяком случае по первому впечатлению, оказались куда любезнее своих американских коллег. За барной стойкой некоторые заключали пари на исход боя и в целом казались счастливыми и беззаботными. Но Фейт все равно решил остаться у себя в мотеле.

Правда, за счет абонента позвонил из «Соноры Резорт» в редакцию и попросил соединить его с заведующим спортивного отдела. Женщина, которая взяла трубку, сказала, что никого нет.

— Все кабинеты пусты, — добавила она.

Голос у нее был хрипловатый и жалостливый, и говорила она не как нью-йоркская секретарша, а как крестьянка, которая только что пришла с кладбища. Эта женщина на собственном опыте знает, что такое планета мертвых. И сама не знает, что говорит. Так показалось Фейту.

— Я перезвоню позже, — сказал он и повесил трубку.

Он ехал следом за машиной с мексиканскими журналистами, которые хотели взять интервью у Меролино Фернандеса. Мексиканский боксер устроил штаб-квартиру на ранчо в пригороде Санта-Тереса, и без помощи этих репортеров найти его было практически невозможно. Они проехали через дальний район, где неасфальтированные улицы сплетались в паутину, а электричество отсутствовало. Иногда, объезжая выгоны и пустыри, заваленные мусором из окрестных лачуг, Фейт все думал — вот-вот вырвемся из города, но на пути тут же вставал другой район, еще древнее на вид, с кирпичными домами, вокруг которых выросли картонные халупы с цинковыми заплатами, возведенные из обрывков старых коробок, которые сопротивлялись солнцу и дождю и с течением времени вовсе окаменели. Там даже полевые цветы отличались, даже мухи, казалось бы, принадлежали другому мушиному виду. Потом под колесами образовалась дорога — черная, грунтовая, маскировавшаяся у горизонта под черное небо. Она шла параллельно оросительной канаве, по обочинам росли пыльные деревья. Появились первые изгороди. Дорога сузилась. Похоже, по этой тропе повозки ездят, подумалось Фейту. На самом деле следы от тележных колес без труда различались, но, возможно, они остались от проезжавших старых грузовиков, возивших скотину.

Ранчо, где устроился Меролино Фернандес, выглядело так: три низких вытянутых дома вокруг двора из пересохшей и твердой земли, утрамбованной до состояния цемента; в середине установили не слишком устойчивый ринг. Когда они подъехали, ринг был пуст, а на дворе обнаружился лишь один человек — тот спал в плетеном кресле и проснулся от рокота двигателей. У чувака лицо испещряли шрамы, а сам он был просто огромным и мясистым. Мексиканские журналисты его знали и принялись с ним болтать. Звали его Виктор Гарсия, и на правом плече его красовалась татуировка, вызвавшая любопытство Фейта: на ней был изображен со спины обнаженный человек, преклонивший колени в атриуме церкви. Вокруг него летало в темноте по меньшей мере с десяток ангелов с отчетливо женскими формами — как бабочки, привлеченные светом молитвы кающегося грешника. Все вокруг было погружено во тьму и ничего, кроме размытых форм, не просматривалось. Татуировка вышла неплохая, но почему-то казалось, ее набили в тюрьме, и мастеру хватило опыта, но не хватило элементарных инструментов и чернил; и еще сюжет странно бередил душу. Фейт спросил у журналистов, кто это, и ему ответили, что это один из спарринг-партнеров Меролино. Потом к ним вышла женщина с прохладительными напитками и холодным пивом — наверняка наблюдала за гостями из окна.

А еще чуть позже появился менеджер мексиканского боксера — весь в белом: в белой рубашке и в белом же свитере. Он спросил, предпочитают ли они взять интервью у Меролино до или после тренировки. Как скажете, Лопес, сказал один из журналистов. Вам что-нибудь из еды принесли? — спросил менеджер, пока они рассаживались вокруг пива и лимонадов. Журналисты покачали головами: нет, мол, и менеджер, не вставая с места, отправил Гарсию на кухню за каким-нибудь аперитивом. Гарсия еще не вернулся, когда они увидели Меролино — тот возвращался по теряющейся в пустыне тропке, а за ним шел черный чувак в спортивном костюме; он пытался говорить по-испански, но вылетали у него изо рта сплошные ругательства. Во дворе ранчо они ни с кем не поздоровались и прошли прямо к водоему из цемента — там принялись умываться и обливаться, усердно поднимая ведро за ведром воды. И только тогда, не вытершись и не надевая футболок, они подошли поздороваться.

Негр был из Оушенсайда, Калифорния, — во всяком случае, там он родился, а потом рос в Лос-Анджелесе. Звали его Омар Абдул. Работал он спарринг-партнером Меролино и сказал Фейту, что, пожалуй, еще немножко поживет в Мексике.

— Что будешь делать после боя? — спросил Фейт.

— Выживать, — пожал плечами Омар. — Все мы только это и делаем, нет?

— А деньги откуда возьмешь?

— Да откуда угодно. Это ж дешевая страна.

Каждые несколько минут, иногда ни к селу ни к городу, Омар улыбался. Улыбка у него была красивая, а узенькая бородка и щегольски подстриженные усики только подчеркивали это. Но, опять же, каждые несколько минут он корчил злобные гримасы, и тогда бородка и усики приобретали устрашающий вид, выказывая совершеннейшее, но грозное безразличие. Когда Фейт спросил, боксер ли он и выступал ли где-нибудь с боями, тот ответил: мол, да, «приходилось драться», но до дальнейших объяснений не снизошел. Еще Фейт спросил, есть ли, по его мнению, у Меролино Фернандеса шанс победить, и тот ответил, что этого не узнаешь, пока не прозвучит сигнал к окончанию боя.

Пока боксеры одевались, Фейт принялся бродить по земляному двору и разглядывать окрестности.

— На что смотришь? — услышал он вопрос Омара Абдула.

— На пейзаж, — ответил он. — Грустный он какой-то.

Абдул, приставив ладонь ко лбу, оглядел окрестности и потом заметил:

— Ну так мы ж за городом. В это время дня здесь всегда так. Злоебучий пейзаж, только для баб и годится.

— Темнеет, — отозвался Фейт.

— Для тренировки еще достаточно света.

— А что вы делаете по вечерам, когда тренировки заканчиваются?

— Все мы? — уточнил Омар Абдул.

— Да, вся команда, или как вы там себя называете.

— Едим, смотрим телевизор, потом сеньор Лопес отправляется спать, Меролино тоже идет спать, а мы тогда можем тоже пойти спать, или смотреть телик дальше, или пойти погулять по городу — ну ты меня понял, — сказал он с улыбкой, за которой могло скрываться все что угодно.

— Сколько тебе лет? — вдруг спросил Фейт.

— Двадцать два, — ответил Омар Абдул.

Когда Меролино поднялся на ринг, солнце уже почти скрылось на западе и менеджер зажег фонари, запитанные от отдельного (не того, что поставлял электричество в дом) генератора. В углу ринга, опустив голову, неподвижно стоял Гарсия. Он разделся, и на нем теперь болтались черные боксерские трусы до колена. Казалось, он спит. Только когда фонари зажглись, он поднял голову и на несколько секунд задержал взгляд на Лопесе, словно бы ожидая сигнала к действию. Один из журналистов, который все улыбался и улыбался, позвонил в колокол, спарринг-партнер поднял руки и двинулся к центру четырехугольника. Меролино в защитном шлеме кружил вокруг Гарсии, который только время от времени бил левой, стараясь нанести хоть один удар по корпусу. Фейт поинтересовался у одного из журналистов: мол, а что, разве спаррингу не положено выступать в защитном шлеме?

— Положено, а как же, — ответил журналист.

— А почему же он не в шлеме? — удивился Фейт.

— Так его сколько ни бей, хуже не будет. Ты меня понимаешь, да? Он не чувствует ударов. Двинутый на всю голову, понимаешь?

В третьем раунде Гарсия покинул ринг, поднялся Омар Абдул. Парень был гол от пояса и выше, но треники не снял. Двигался он гораздо быстрее своего мексиканского коллеги и без проблем вывертывался всякий раз, когда Меролино пытался зажать его в углу — впрочем, было очевидно: боксер и его спарринг не хотят драться всерьез. Время от времени, не переставая двигаться, они что-то говорили и смеялись.

— Ты что, в Коста-Рике? — спросил его Омар Абдул. — У тебя глаза на жопе, да?

Фейт спросил журналиста, что говорит спарринг-партнер.

— Да ничего особенного, — ответил тот. — Этот сучий сын только ругательства наши выучил…

Три атаки — и менеджер прервал бой и исчез внутри дома вместе с Меролино.

— Их там массажист ждет, — пояснил мексиканский журналист.

— А кто у нас массажист? — спросил Фейт.

— Мы его не видели, он никогда не выходит во двор, он слепой, понимаешь? Слепой от рождения, и целыми днями то на кухне ошивается и ест, то в туалете срет, то в своей комнате на полу валяется и книжки на своем языке для слепых читает, как его там, эй, как он называется?

— Алфавит Брайля, — подсказал другой журналист.

Фейт представил себе, как массажист лежит в совершенно темной комнате и читает — и ему тут же стало как-то не по себе. Наверное, так и выглядит счастье… Над водоемом Гарсия выливал Омару Абдулу ведро воды на спину. Калифорниец подмигнул Фейту и спросил:

— Ну как вам?

— Неплохо, — сказал Фейт любезности ради. — Но мне кажется, Пикетт будет подготовлен гораздо лучше.

— Пикетт? Да он сраный пидор.

— Ты его знаешь?

— Я его видел по телику, пару боев. Он двигаться не умеет.

— Ладно, я-то его вообще никогда не видел, даже по телику, — примирительно сказал Фейт.

Омар Абдул посмотрел на него с удивлением и переспросил:

— Ты не видел ни одного боя Пикетта?

— Нет. На самом деле спец по боксу в нашем журнале умер на прошлой неделе, а у нас с персоналом напряженка, вот и послали меня.

— Ставь на Меролино, — помолчав некоторое время, сказал Омар Абдул.

— Удачи тебе, — сказал Фейт, уходя.

Обратный путь показался короче. Некоторое время он держался вслед за задними фонарями машины одного из журналистов, а потом они припарковались рядом с баром — это случилось уже на асфальтированных улицах Санта-Тереса. Фейт припарковался рядом и спросил, каков план. «Пошли есть», — сказал один из журналистов. Есть Фейту не хотелось, но он согласился выпить с ними пива. Одного из репортеров звали Чучо Флорес, он работал на местную газету и на радиостанцию. Другой, тот самый, что ударил в колокол, когда они были на ранчо, звался Анхелем Мартинесом Месой и работал на спортивную газету в Мехико. Мартинес Меса не отличался высоким ростом, и ему было лет пятьдесят. Чучо Флорес был чуть ниже ростом, чем Фейт, и все время улыбался. Ему было тридцать пять. Между Флоресом и Мартинесом Месой, почувствовал Фейт, сложились отношения как между благодарным учеником и довольно равнодушным учителем. Однако в равнодушии Мартинеса Месы не чувствовалось ни гордыни, ни чувства превосходства — только усталость. Усталость просвечивала во всем: в его манере одеваться (достаточно небрежно) — костюм в жирных пятнах, нечищеные ботинки, и это была полная противоположность его ученику, на котором красовался брендовый костюм, брендовый галстук и золотые запонки на запястьях; и ученик этот, кстати, явно считал себя красавцем и щеголем. Пока мексиканцы поглощали запеченное мясо с жареной картошкой, Фейт думал о татуировке Гарсии. Потом сравнил два одиночества — на здешнем ранчо и дома у матери. Там ведь до сих пор стоит урна с ее прахом. А соседка умерла. Потом ему припомнился район, где жил Барри Симен. И все, что высвечивала память, пока мексиканцы ели, казалось отчаянно грустным.

Они завезли Мартинеса Месу в «Сонору Резорт», и Чучо Флорес настоял на том, чтобы выпить по последней. В баре гостиницы сидело несколько журналистов, среди которых Фейт заметил пару американцев, с которыми был не прочь пообщаться, но у Чучо Флореса были другие планы. Они пошли в бар в каком-то переулке в центре Санта-Тереса — с крашенными флуоресцентной краской стенами и зигзагообразной стойкой. Заказали апельсиновый сок с виски. Бармен знал Чучо Флореса. Фейту показалось, что этот чувак был не просто барменом, а хозяином заведения. Жестикулировал он скупо и авторитарно, даже когда протирал фартуком стаканы. Тем не менее он был молод, ему навряд ли исполнилось двадцать пять, и Чучо Флорес, со своей стороны, почти не обращал на него внимания и все болтал с Фейтом о Нью-Йорке и о тамошней журналистике.

— Хотел бы я туда переехать, — признался он, — и работать на какой-нибудь латиноамериканской радиостанции.

— Их много, — покивал Фейт.

— Я знаю, знаю, — сказал Чучо Флорес с видом человека, который долгое время посвятил изучению проблемы.

Потом назвал пару радиостанций, вещающих на испанском, но Фейт о них и слыхом не слыхивал.

— А твой журнал как называется? — спросил его Чучо Флорес.

Фейт назвал свое издание, Чучо Флорес на мгновение задумался, а потом покачал головой:

— Не знаю такого. Он крупный?

— Нет, не крупный. Это гарлемский журнал, понимаешь?

— Нет, — признался Чучо Флорес, — не понимаю.

— Это журнал, где собственники — афроамериканцы, главред — афроамериканец и почти все сотрудники — афроамериканцы, — пояснил Фейт.

— Разве так можно? — удивился Чучо Флорес. — Разве это хорошо для объективности?

Тут Фейт понял, что Чучо несколько подшофе. И задумался над тем, что сейчас сказал. На самом деле, утверждение, что почти все журналисты — негры, было рискованным. В редакции он видел только негров, хотя, конечно, не мог похвастаться тем, что знаком со всеми корреспондентами. Может, в Калифорнии у нас и есть какой-нибудь тамошний мексиканец, подумал он. Ну или в Техасе. Но также вполне возможно, что в Техасе вообще никого нет, иначе бы зачем посылать его в Мексику из Детройта, а не поручить репортаж кому-нибудь в Техасе или в Калифорнии.

К Чучо подошли поздороваться несколько девушек. Одеты они были как для выхода: высокие каблуки, клубная одежда. Одна была крашеная блондинка, вторая, очень смугленькая, казалась робкой и молчаливой. Блондинка поздоровалась с барменом, тот помахал в ответ с таким видом, будто знал ее как облупленную и больше не доверял. Чучо Флорес представил Фейта как знаменитого нью-йоркского спортивного журналиста. Тут Фейт решил: настало время признаться мексиканцу, что он не спортивный журналист в полном смысле этого слова, он журналист, который пишет на политические и социальные темы. Это заявление показалось Чучо Флоресу очень интересным. Через некоторое время в бар зарулил чувак, которого Чучо Флорес представил главным знатоком кино к югу от границы с Аризоной. Чувака звали Чарли Крус, он тут же с широкой улыбкой заявил, что не стоит верить ни одному слову Чучо Флореса. Ему принадлежит видеосалон, и по роду службы приходится смотреть много фильмов, но на этом и всё, сказал он, я никакой не специалист в этой теме.

— А сколько у тебя видеосалонов? — спросил его Чучо Флорес. — Нет, ты скажи, скажи это моему другу Фейту.

— Три, — ответил Чарли Крус.

— Видал? Натуральный золотой кабан, — строго сказал Чучо.

Крашеную блондинку звали Роса Мендес, и, если верить Чучо Флоресу, она была его девушкой. Кстати, еще она была девушкой Чарли Круса, а сейчас встречалась с хозяином танцевального салона.

— Росита — она такая, — подтвердил Чарли Крус, — в смысле, природа у нее такая.

— И какая у тебя природа? — поинтересовался Фейт.

На не слишком хорошем английском девушка ответила — веселая я. Жизнь, сказала она, слишком коротка, а потом замолчала, поглядывая то на Фейта, то на Чучо, словно бы размышляла над собственным утверждением.

— Росита у нас немножко склонна к философии, — сказал Чарли Крус.

Фейт согласно покивал. К нему подошли еще две девушки. Они были еще моложе и знали только Чучо Флореса и бармена. Фейт подсчитал в уме: ни одна из них не старше восемнадцати лет. Чарли Крус спросил, нравится ли ему Спайк Ли. Да, сказал Фейт, хотя на самом деле ему Спайк Ли совсем не нравился.

— Он на мексиканца похож, — сказал Чарли Крус.

— Может быть, — согласился Фейт, — интересная, во всяком случае, точка зрения.

— А Вуди Аллен?

— Нравится.

— Этот тоже на мексиканца смахивает, но на мексиканца из столицы или из Куэрнаваки, — заметил Чарли Крус.

— Мексиканца из Канкуна, — добавил Чучо Флорес.

Фейт посмеялся, хотя на самом деле ничего не понял. Возможно, эти двое над ним подтрунивали.

— Ну а Роберт Родригес? — спросил Чарли Крус.

— Нравится, — кивнул Фейт.

— Этот говнюк точно из наших, — сказал Чучо Флорес.

— У меня есть фильм Роберта Родригеса, — встрял Чарли Крус, — который практически никто не видел.

— «Музыкант»? — спросил Фейт.

— Нет, этот как раз все видели. А я имею в виду другой, ранний фильм, когда Родригес был еще никто и звать никак. Мексиканский ублюдок, помирающий с голоду. Он тогда за любую халтурку хватался.

— Пойдем сядем, и ты нам все расскажешь, — сказал Чучо Флорес.

— Хорошая идея, — отозвался Чарли Крус, — а то я уже стоять устал.

История оказалась простой и одновременно невероятной. За два года до съемок «Музыканта» Роберт Родригес поехал в Мексику. Несколько дней бродяжничал вдоль границы между Чиауа и Техасом, а потом отправился на юг, в Мехико, где только и делал, что принимал наркотики и пьянствовал. Так низко он пал, сказал Чарли Крус, что забуривался в лавчонку, где торговали пульке, около полудня и вылезал оттуда, только когда они закрывались и вышвыривали его оттуда пинками. В результате он докатился до того, что жил в доме терпимости, то есть в лупанаре, то есть в шалмане, то есть в веселом доме, то есть в борделе, где свел знакомство с одной шлюхой и ее сутенером, которого звали Болтом, — это как если бы сутенера при шлюхе прозвали Пенисом или Шворцем. Этот самый Болт проникся к Роберту Родригесу и обходился с ним по-доброму. Иногда волоком доставлял его в комнату, где тот спал, а иногда им с его шлюхой приходилось раздевать его и пихать под душ — Родригес с легкостью терял сознание. Одним утром — в смысле, одним из редких утренних часов — будущий режиссер был только слегка набравшись, и сутенер сообщил ему, что друзья хотят снять фильм, и спросил, не возьмется ли за это Родригес. Тот, как вы можете догадаться, ответил «оки-доки», и Болт занялся практической стороной дела.

Съемки длились три дня — так мне кажется, — а Родригес, всякий раз, когда садился за камеру, был пьян и удолбан в хлам. Естественно, в титрах его имени не было. Режиссером заявлен некий Джонни Мамерсон, и это действительно смешно: если ты представляешь себе творческую манеру Родригеса, манеру наводить камеру, планы и ракурсы, темп — что ж, его невозможно не узнать. Единственно, чего там не было, так это его своеобразного монтажа: в этом кино совершенно очевидно, что монтажом занимался кто-то другой. Но режиссер — он — я в этом не сомневаюсь.

Фейта не интересовал ни Роберт Родригес, ни история создания его хоть первого, хоть последнего фильма — ему было совершенно по барабану; а кроме того, захотелось поужинать или съесть сэндвич и залечь в свой номер в мотеле и уснуть, а вместо этого ему пришлось выслушивать обрывки спора: бывают ли шлюхи мудрые или только добрые, а еще постоянно поминалась какая-то Хустина, которая, по причинам непонятным, но легко угадываемым, знала в Мехико каких-то вампиров, что ночами охотились, переодевшись полицейскими. На этом он перестал следить за разговором. Целуясь с темноволосой девушкой, которая пришла с Роситой Мендес, он выслушивал что-то про пирамиды, ацтекских вампиров, написанной кровью книге — собственно, идее, предшествовавшей созданию «От заката до рассвета», раз за разом возвращающегося кошмара Родригеса. Темноволосая девушка не умела целоваться. Перед уходом он дал Чучо Флоресу телефон мотеля «Лас-Брисас» и, изрядно пошатываясь, направился туда, где припарковал машину.

Открыв дверь, он услышал, как кто-то его спросил: «Вы хорошо себя чувствуете?» Он наполнил легкие воздухом и развернулся. Чучо Флорес стоял в трех метрах от него с развязанным галстуком; рука его покоилась на талии Росы Мендес, которая смотрела на Фейта как на какое-то экзотическое… что-то, и этот взгляд ему совсем не понравился.

— У меня все в порядке, никаких проблем.

— Отвезти тебя в мотель? — спросил Чучо Флорес.

Улыбка Росы Мендес стала еще выразительней. В голове пронеслась мысль: а не гей ли этот мексиканец?

— Не надо, — ответил Фейт, — сам справлюсь.

Чучо Флорес отпустил женщину и сделал шаг по направлению к нему. Фейт открыл дверь машины и завел ее. Смотреть в их сторону он избегал. «Пока, друг», — услышал он приглушенный голос мексиканца. Роса Мендес положила руки ему на бедра, и в этой позе не было ничего естественного, и она не смотрела ни на него, ни на удаляющуюся машину, вперившись взглядом в своего спутника, который казался неподвижным, словно бы ночной воздух заморозил его.

В мотеле за стойкой сидел парнишка, и Фейт поинтересовался, не найдется ли у того чего-нибудь поесть. Парнишка сказал, что кухни они не держат, но можно купить печенье или шоколадку в автомате на улице. По шоссе то и дело проезжали грузовики — какие-то на север, какие-то на юг; на другой стороне виднелись огни техстанции. Туда-то Фейт и направился. На дороге его чуть не сбила машина. Тут он задумался: а не пьян ли он? Но тут же сказал себе: прежде чем перейти дорогу, он — пьяный, не пьяный, какая разница? — внимательно посмотрел по сторонам и никакого света фар не увидел. Так откуда же появилась эта машина? Надо быть поосторожней на обратном пути. Техстанцию заливал свет, и там практически никого не было. За стойкой сидела, читая журнал, пятнадцатилетка. Фейту показалось, что у нее какая-то слишком маленькая голова. Рядом с кассой расположилась другая женщина, лет двадцати, и вот она посмотрела на него, когда Фейт пошел к аппарату с хот-догами.

— Сначала нужно заплатить, — сказала женщина на испанском.

— Ничего не понимаю, — отозвался Фейт. — Я американец.

Женщина повторила то же самое по-английски.

— Два хот-дога и банку пива, — сказал Фейт.

Женщина вытащила из кармана своей рабочей формы ручку и написала сумму, которую должен был заплатить Фейт.

— Доллары или песо? — поинтересовался он.

— Песо, — ответила женщина.

Фейт положил рядом с кассой купюру и пошел к холодильнику за банкой пива. Потом на пальцах показал девчонке с маленькой головой, сколько хот-догов хочет. Девушка подала ему заказ, и Фейт спросил, как работает аппарат с соусами.

— Нажмите кнопку, она там у каждого соуса своя, — сказала девушка на английском.

Фейт налил кетчупа, горчицы и чего-то вроде гуакамоле на один хот-дог и тут же съел его.

— Вкусно, — сказал он.

— Я очень рада.

Затем поступил точно так же со вторым хот-догом и подошел к кассе за сдачей. Взяв несколько монет, вернулся к девушке и отдал ей чаевые.

— Благодарю, сеньорита, — поблагодарил он ее по-испански.

Затем вышел с банкой пива и хот-догом на шоссе. Он стоял и ждал, когда проедут три грузовика (те ехали из Санта-Тереса в Аризону), и тут же припомнил, что сказал женщине на кассе. Я американец. А почему не афроамериканец? Потому что он здесь не дома? Но могу ли я считать себя иностранцем в месте, откуда можно взять и пойти и через некоторое время дойти до моей страны? Что же это значит? Что в одном месте я американец, в другом — афроамериканец, а еще где-нибудь, логично предположить, что и вовсе никто?

Проснувшись, Фейт позвонил начальнику спортивного отдела и сообщил, что Пикетта в Санта-Тереса нет.

— Это в порядке вещей, — ответило начальство, — возможно, он где-нибудь на ранчо в окрестностях Лас-Вегаса.

— И как мне, черт побери, взять у него интервью? — спросил Фейт. — Ты хочешь, чтобы я в Лас-Вегас поехал?

— Не надо ни у кого интервью брать, нам просто нужен репортаж о ходе боя, ну ты понимаешь: атмосфера, воздух, которым дышат на ринге, в хорошей ли форме Пикетт, впечатление, которое он производит на ебучих мексиканцев.

— Преамбула боя, — сказал Фейт.

— Пре чего? — удивился начальник.

— Ебучая атмосфера, — сообщил Фейт.

— Проще говоря, — сказало начальство, — рассказываешь так, словно в баре сидишь, а вокруг тебя приятели, которые ловят каждое твое слово.

— Понял, — сказал Фейт. — Пришлю послезавтра.

— Если ты чего вдруг не поймешь — не волнуйся, мы тут отредактируем в лучшем виде, словно ты всю жизнь на ринге провел.

— Согласен, все понял, — ответил Фейт.

Выбравшись на крыльцо своего номера, он увидел трех светловолосых, практически белых, как альбиносы, детишек: они играли белым мячом, красным кувшином и пластиковыми красными палками. Старшему было, похоже, пять, а младшему — три. Но место-то небезопасное для детских игр. Дети могли случайно попытаться перейти дорогу, и их мог задавить грузовик. Фейт посмотрел по сторонам: на деревянной скамье в тени сидела очень светловолосая женщина в черных очках и следила за детьми. Он помахал ей. Женщина некоторое время смотрела на него, а потом как-то странно повела подбородком: мол, извини, не могу отвлечься, за детьми смотрю.

Фейт спустился по лесенке и сел в машину. Внутри было невозможно жарко, он открыл сразу два окна. И тут же провалился в воспоминания о матери, как она за ним в детстве присматривала. Когда он завел машину, один из альбиносов вдруг вскочил и уставился на нее. Фейт улыбнулся и помахал ему. Мальчик выронил мяч и застыл по стойке смирно — ни дать ни взять солдат. Съезжая на шоссе, Фейт заметил, как малец приложил правую руку к кепке и так стоял, пока машина не исчезла в южном направлении.

За рулем Фейт снова задумался о матери. Увидел, как она ходит, увидел ее со спины, увидел ее затылок, когда она сидела и смотрела телевизор, услышал ее смех, увидел, как она перемывает посуду в мойке. А вот лицо у нее тем не менее всегда пребывало в тени, словно она уже умерла или словно хотела сказать, жестами, не словами, что лицо совсем не самое важное в этой жизни и той, что нас ждет. В «Соноре Резорт» он не увидел ни одного журналиста и спросил администратора, как добраться до Арены. Доехав туда, заметил легкий переполох. Фейт спросил у чистильщика обуви, усевшегося в одном из коридоров, что происходит, и тот ответил, что приехал американский боксер.

Каунта Пикетта он застал уже на ринге: тот красовался в костюме с галстуком и широко, уверенно улыбался. Фотографы щелкали фотоаппаратами, журналисты вокруг ринга окликали его по имени и засыпали вопросами. Как считаете, когда вы будете бороться за звание чемпиона? А правда, что вас боится Джесси Брентвуд? Сколько вам заплатили за приезд в Санта-Тереса? А правда, что вы тайно женились в Лас-Вегасе? Агент Пикетта стоял рядом. Этот толстый и низенький дядька в основном и отвечал на всё. Мексиканские журналисты обращались к нему по-испански и называли его по фамилии — Соль, сеньор Соль, и сеньор Соль отвечал им по-испански и время от времени обращался по фамилии к мексиканским журналистам. Американский журналист, здоровенный тип с квадратным лицом, спросил: насколько это политически корректно — привезти Пикетта в Санта-Тереса?

— А что вы подразумеваете под «политически корректным»? — спросил агент.

Журналист хотел ответить, но агент опередил его:

— Бокс — это спорт, а спорт, как и искусство, далеко отстоит от политики. Давайте не будем мешать спорт с политикой, Ральф.

— Если я правильно вас понял, — сказал вышепоименованный Ральф, — вы не побоялись привезти Каунта Пикетта в Санта-Тереса.

— Каунт Пикетт не боится никого, — сказал агент.

— Не родился еще человек, который мог бы меня победить, — произнес Каунт Пикетт.

— Хорошо, Каунт — настоящий мужчина, это понятно. Но я тогда переформулирую вопрос: у вас женщины в команде есть? — спросил Ральф.

Один из мексиканских журналистов в другом конце зала поднялся и послал его к такой-то матери. Другой, рядом с Фейтом, крикнул: не смей оскорблять мексиканцев, а то получишь ногой в морду.

— Заткни пасть, козлина, а то в рожу дам!

Ральф, казалось, не слышал оскорблений и продолжал стоять со спокойным видом, ожидая ответа агента. Несколько американских журналистов, собравшихся в углу ринга, там, где стояли фотографы, вопросительно смотрели на агента. Тот покашлял и потом ответил:

— С нами, Ральф, женщины не приехали, вы же в курсе, что мы никогда не ездим с женщинами.

— И даже сеньоры Альверсон с вами нет?

Тут агент рассмеялся, его примеру последовали некоторые журналисты.

— Вы же прекрасно знаете, что моей жене не нравится бокс, Ральф.

— О чем, черт побери, вы там говорили? — спросил Фейт Чучо Флореса за завтраком в баре рядом с «Арена-дель-Норте».

— Об убийствах женщин, — неохотно ответил тот. — Они, понимаешь ли, цветут и пахнут. Для журналистов. Время от времени они цветут и попадают в новости — и журналисты снова о них пишут. Люди снова о них заговаривают, сюжет растет как снежный ком, пока не выходит солнце и сраный ком не тает. Тогда все про это забывают и возвращаются к работе.

— Возвращаются к работе? — спросил Фейт.

— Эти ебучие убийства — они как забастовка, натуральная ебучая дикая забастовка.

Убийства женщин и забастовка — интересное соположение событий. Но Фейт все равно кивнул и промолчал.

— В нашем городе всё есть. Полно всего и всякого, — продолжил Чучо Флорес. — Фабрики, сборочные цеха, безработицы — считаные проценты, один из самых низких показателей в Мексике, кокаиновый картель, постоянный приток рабочей силы из других мест, эмигранты из Центральной Америки, проект развития, который вечно отстает от прироста населения, у нас есть деньги — но и бедных много, у нас есть воображение и бюрократия, преступность и желание работать в мире. Одного только у нас нет…

Нефти. Но Фейт не сказал это вслух.

— Так чего же у вас нет? — спросил он.

— Времени, — ответил Чучо. — Времени, блядь, не хватает.

Интересно, для чего им время нужно. Чтобы этот дерьмовый городишко, наполовину заброшенное кладбище, наполовину свалка, превратился во что-то типа Детройта? Некоторое время они молчали. Потом Чучо вытащил из кармана пиджака карандаш и блокнот и принялся рисовать женские лица. Рисовал он очень быстро, полностью погрузившись в свое дело, и, как показалось Фейту, довольно талантливо, словно бы до того, как Флорес превратился в спортивного журналиста, он учился живописи и провел много часов, делая зарисовки с натуры. Ни одна нарисованная им женщина не улыбалась. У некоторых были закрыты глаза. Попадались там лица старух, которые смотрели по сторонам, словно бы ждали, что их кто-то окликнет по имени. И ни одна не была красивой.

— У тебя талант, — сказал Фейт, пока Чучо заканчивал седьмой портрет.

— Да ну, ерунда, — отозвался мексиканец.

Говорить дальше о таланте Чучо Фейт постеснялся, поэтому спросил об убитых.

— Большинство работало в сборочных цехах. Молоденькие, длинноволосые девушки. Но это не то чтобы почерк убийцы, в Санта-Тереса практически все девушки носят длинные волосы.

— Убийца один? — спросил Фейт.

— Так говорят, — ответил Чучо Флорес, не переставая рисовать. — Кое-кого задержали. Некоторые убийства раскрыли. Но легенда такова, что убийца один и его не поймать.

— А сколько убитых?

— Не знаю, — признался Чучо Флорес, — но много, больше двухсот.

Фейт все смотрел, как мексиканец начинает набрасывать девятый портрет.

— Для одного человека многовато, — сказал он.

— То-то и оно, дружище, слишком много даже для убийцы-мексиканца.

— А как их убивают?

— Тоже не очень понятно. Они исчезают. Растворяются в воздухе: прям раз — и нету ее. А потом в пустыне обнаруживают трупы.

По дороге обратно в «Сонору Резорт», откуда он планировал отправить мейл, Фейту пришла в голову мысль: а ведь написать про убийства женщин гораздо интереснее, чем сделать репортаж о бое Пикетт — Фернандес. Так он и сообщил своему начальнику отдела: попросил разрешения остаться в городе еще на некоторое время и написал, что ему нужен фотограф. Потом спустился в бар и там примкнул к компании американских журналистов. Разговор шел о близящемся поединке, и все полагали, что Фернандес больше четырех раундов не продержится. Один из журналистов рассказал историю про мексиканского боксера Эркулеса Карреньо. Это был чувак под два метра ростом. Для Мексики необычно — люди здесь невысокие. А этот Эркулес Карреньо, ко всему прочему, был настоящим силачом — собственно, таскал мешки на рынке и в мясной лавке, и кто-то убедил его заняться боксом. Тренироваться он начал поздновато. Скажем так — в двадцать пять лет. Но в Мексике с тяжеловесами туговато, и он выигрывал все бои. В Мексике ведь кто хорош? Легчайший вес, наилегчайший вес, полулегкий, иногда, буквально в считаных случаях, полусредний вес — но не тяжелый и не полутяжелый. Это вопрос традиций и особенностей питания. Вопрос телосложения. У нас сегодня президент выше президента Соединенных Штатов. Это впервые такое случилось. Со временем президенты Мексики так и будут увеличиваться в росте. А раньше и подумать о таком было нельзя. Президент Мексики раньше в лучших случаях до плеча американскому президенту доставал. А иногда президент какого-то мексиканского штата вообще нашему президенту в пупок дышал. Такая вот традиция. А сейчас тем не менее привилегированный класс в Мексике меняется. Они становятся все богаче и предпочитают жениться на дамах к северу от границы. Они это называют «улучшением породы». Мексиканский карлик отправляет своего сына-лилипута учиться в какой-нибудь калифорнийский университет. У сыночка полно денег, он делает, что хочет, и это производит впечатление на некоторых студенток. Ни в одном месте на земле не найдете вы больше дур на квадратный метр, чем в калифорнийских университетах. В результате парнишка получает диплом и супругу, которая едет с ним жить в Мексику. Так и получается, что внуки мексиканского карлика уже не лилипуты, они среднего роста, да и белее дедушки. Эти внуки в определенный момент пускаются, как и дедушка, в дальнее плавание к американским берегам и инициируются по той же схеме. Американский университет, американская жена, дети, которые все больше и больше вытягиваются. Мексиканский привилегированный класс на самом деле на свой страх и риск делает то же самое, что и испанцы, только наоборот. Любвеобильные испанцы плохо представляли себе будущее и брали к себе в постель индианок, насиловали их, силой обращали в свою веру, и им казалось, что так они сделают народ этой страны белым. Испанцы верили в белого бастарда. Переоценивали свое семя. Но они ошиблись. Невозможно столько женщин изнасиловать. Это математически невозможно. Тело такого не выдержит. Ты исчерпываешь себя. Кроме того, они насиловали снизу вверх, а ведь с практической точки зрения, и это доказано, надо насиловать сверху вниз. Испанский подход сработал бы, если бы они сумели найти в себе силы насиловать собственных детей-бастардов, затем своих внуков-бастардов и даже правнуков-бастардов. Но кому придет в голову кого-то там насиловать, если тебе уже семьдесят лет и ты еле стоишь? Вот вам и результат. Семя испанцев, считавших себя эдакими титанами, растворилось в аморфной индейской массе. Первые бастарды — это у которых было по пятьдесят процентов крови каждой расы — приняли на себя управление страной: они были секретарями, солдатами, мелкими торговцами, основателями новых городов. И они продолжили насиловать женщин, однако плод, уже в те времена, стал подгнивать: индианки, которых они насиловали, рожали метисов с еще меньшим процентом белой крови. И так все шло и шло. И вот этот боксер Эркулес Карреньо поначалу выигрывал все бои: то ли соперники были послабее, то ли бои договорные; и это прямо ударило в голову некоторым мексиканцам, которые тут же загордились тем, что у нас, мол, есть настоящий чемпион в тяжелом весе, и однажды они отвезли его в Соединенные Штаты и поставили против пьяного ирландца, а потом против обдолбанного негра, а потом против толстого русского, и он всех их побил, что исполнило сердца мексиканцев счастья и гордыни: ух ты, у нас есть чемпион, который вышел на международный уровень. И тогда они поставили его против Артура Эшли, в Лос-Анджелесе, я не знаю, кто-нибудь видел этот поединок, я-то да, а вот у Артура Эшли была кличка Арт Садист. И этот Садист выиграл бой. От бедняги Карреньо вообще ничего не осталось. Уже с первого раунда стало понятно: будет бойня. Арт Садист никуда не спешил и делал все спокойно-спокойно: высматривал место, куда нанести удары, и к тому же устраивал, так сказать, монографические раунды: третий посвятил исключительно ударам в лицо, четвертый — исключительно печени. В общем, Эркулес Карреньо продержался до восьмого раунда, и это был натурально подвиг с его стороны. После того боя он выступал на заштатных рингах и во втором раунде валился наземь. Потом подыскал себе работу вышибалой на дискотеке, но у него от сотрясений в башке мало чего осталось, и потому он ни на какой работе больше недели не задерживался. В Мексику так и не вернулся. Возможно, просто забыл, что он мексиканец. А мексиканцы, естественно, тоже про него забыли. Говорят, он стал нищим и умер где-то под мостом. Вот вам вся мексиканская гордость и чемпион в тяжелом весе, сказал журналист.

Остальные рассмеялись, а потом приняли наисерьезнейший вид. Двадцать секунд молчания в память о бедняге Карреньо. Лица их так быстро поменяли выражение, что Фейту показалось — он на маскараде. У Фейта буквально на секунду перехватило дыхание, он увидел пустую квартиру матери, и его посетило предчувствие: двое занимаются любовью в жалкой комнатушке — и все это одновременно, и всё на пике эмоций. «Ты что, из ку-клукс-клана журналист?» — вызверился Фейт. «Вы только подумайте, еще один ранимый негритос», — ответил журналист. Фейт попытался подойти и хотя бы дать ему в морду — о пощечине он даже и не мечтал, хотя очень хотелось залепить именно ее, — но другие журналисты, окружавшие рассказчика, ему помешали. Это же просто шутка, сказал кто-то. Мы тут все американцы. Никакого ку-клукс-клана тут нет. Ну или я так думаю. Потом он услышал чьи-то смешки. Успокоился и сел за столик в углу бара. Один из тех, кто слушал историю Эркулеса Карреньо, подошел и протянул ему руку:

— Чак Кэмпбелл, из «Спорт-мэгезин», Чикаго.

Фейт пожал ему руку, представился и назвал свой журнал.

— Я тут слыхал, вашего корреспондента убили, — сказал Кэмпбелл.

— Так и есть, — отозвался Фейт.

— Из-за бабы, наверное, — предположил Кэмпбелл.

— Не знаю.

— Знавал я Джимми Лоуэлла, мы встречались с ним по меньшей мере раз сорок, а это больше, чем у меня было с некоторыми любовницами и даже с кое-какой женой. Он был хорошим человеком. Ему нравилось пиво, и он любил хорошо поесть. Если у мужчины много работы, говорил он, надо много есть и еда должна быть хорошего качества. Пару раз мы летели одним и тем же самолетом. Я вот не могу в самолетах спать. А Джимми Лоуэлл спал всю дорогу и пробуждался только поесть и рассказать какую-нибудь историю. На самом деле ему не очень-то нравился бокс, он любил бейсбол, но для вашего журнала он писал обо всем, даже о теннисе. Он никому плохого слова не сказал. Относился ко всем с уважением, и ему отвечали тем же. Разве ты не согласен?

— Я в жизни Лоуэлла не видел, — ответил Фейт.

— Не обижайся на то, что сказали, парень, — сказал Кэмпбелл. — Скучно быть спортивным обозревателем, вот люди и несут чушь всякую. Или меняют сюжеты, чтоб не повторяться. А иногда, не подумав, говорим гадости. Чувак, который рассказал историю про мексиканского боксера, он ведь неплохой человек. Цивилизованный и достаточно открытый — это по сравнению с другими. Просто иногда мы, чтобы убить время, актерствуем и играем негодяев. Но это все не всерьез.

— С моей стороны — никаких проблем.

— В каком раунде, как ты считаешь, победит Каунт Пикетт?

— Не знаю, — ответил Фейт, — я вчера видел, как тренируется Меролино Фернандес, и я бы с ходу не сказал, что он проиграет.

— До третьего не продержится.

Другой журналист спросил, где тренируется Фернандес.

— Недалеко от города, — сказал Фейт, — хотя, по правде говоря, я не знаю: меня отвезли мексиканцы.

Открыв ноутбук, он обнаружил в почте ответ начальника отдела. Репортаж, который Фейт предложил сделать, не заинтересовал его. К тому же у издания все равно не было денег. Шеф просил ограничиться работой, порученной начальником спортивного отдела, и немедленно возвращаться домой. Фейт поговорил с администратором «Соноры Резорт» и заказал телефонный разговор с Нью-Йорком.

В ожидании звонка он вспомнил репортажи, которые у него не взяли в печать. Совсем недавно зарубили интервью с членами политической гарлемской группировки «Братство Мухаммеда». Он узнал об их существовании во время демонстрации в поддержку Палестины. На демонстрацию вышло каждой твари по паре: и арабы, и старая гвардия нью-йоркских леваков, и новые адепты антиглобализации. «Братство Мухаммеда» тем не менее привлекло всеобщее внимание, потому что шло под большим портретом Усамы бен Ладена. Шли только негры, и на всех были кожаные черные куртки, и черные береты, и черные очки, что несколько напоминало Пантер, вот только в Пантерах ходили в основном подростки, а кто не был подростком, все равно выглядел как малолетка, и над ними переливалась аура молодости и трагедии, в то время как члены Братства были зрелыми мужчинами: широкоспинными и с огромными бицепсами; эти люди явно проводили много времени, качаясь в фитнес-клубах; таких часто берут в телохранители (правда, непонятно, кто бы взял в телохранители этих здоровяков…), это были реально огромные, как шкаф, мужики устрашающего вида, и хотя вышло их не более двадцати, а может и меньше, но портрет бен Ладена, непонятно как, но имел эффект умножения, в первую очередь потому, что со времени атак на Башни-близнецы прошло всего шесть месяцев и прогулка по улице с бен Ладеном, пусть даже в виде фотографии, выглядела как лютая провокация. Естественно, не только Фейт заприметил немногочисленных, но таких живописных членов Братства: за ними бежали с камерами, брали интервью у их предводителя, фотографы нескольких газет констатировали существование группы, которая буквально лезла на рожон.

Фейт наблюдал за ними, но держался подальше. Он проследил, как они поговорили с телевизионщиками и корреспондентами некоторых местных радиостанций, проследил, как они поорали и пошли прочь, проталкиваясь в толпе, — и последовал за ними. Члены Братства Мухаммеда покинули (явно по предварительному плану) демонстрацию до того, как люди стали расходиться. Пара микроавтобусов ждала их на углу. Только тогда Фейт заметил, что их не более пятнадцати. Они побежали. Он побежал вслед за ними. Сказал, что хочет взять у них интервью для своего журнала. Они поговорили в переулке за микроавтобусами. Похожий на предводителя высокий и толстый мужик с бритой головой спросил, на какой журнал Фейт работает. Тот ответил, и мужик насмешливо улыбнулся:

— Да никто уже не читает ваш ебучий журнал.

— Это журнал братьев, — возразил Фейт.

— Этот ебучий журнал пидоры читают, а не братья, — сказал мужик, все так же улыбаясь. — Старье.

— Я так не думаю.

Помощник при кухне ресторанчика вынес на улицу несколько мешков мусора. Это был китаец. На углу улицы стоял и смотрел на китайца араб. Незнакомые, экзотические лица… А мужик тем временем диктовал ему время, дату и место в Бронксе, где они должны были увидеться через пару дней.

Фейт на встречу пришел. Его ждали три члена Братства и черный микроавтобус. Они доехали до Бэйчестера и спустились в какой-то подвал. Там их ожидал тот самый толстый мужик с бритой головой. Он сказал, что его зовут Халил. Другие не назвались. Халил заговорил о Священной войне. Фейт попросил: «Объясни мне, что, черт побери, это за война такая?» Священная война — она говорит из нас, когда наши рты пересохли, ответил Халил. Священная война — это слово немых, тех, кто утерял язык, тех, кто никогда не умел говорить. «А почему вы против Израиля?» — удивился Фейт. Халил ответил: евреи нас угнетают. Никогда, нигде такого не было, чтобы еврей принадлежал к ку-клукс-клану, возразил Фейт. «Это всё евреи, они хотели, чтобы мы в это поверили. На самом деле Клан — он повсюду. В Тель-Авиве, в Лондоне, в Вашингтоне. Многие руководители Клана — евреи», — сказал Халил. Всегда так было. А в Голливуде вообще сплошные боссы Клана сидят. Это какие? — поинтересовался Фейт. Халил предупредил: все, что он расскажет сейчас, не должно войти в интервью.

— У еврейских олигархов хорошие еврейские адвокаты, — пояснил он.

«Так кто же?» — снова спросил Фейт. Мужик назвал трех режиссеров и двух актеров. Затем Фейта посетило вдохновение. «А Вуди Аллен — куклуксклановец?» — спросил он. Естественно, кивнул Халил, ты только посмотри на его фильмы, ты хоть одного брата там видел? Не особо часто, согласился Фейт. Да ни одного там нет, сказал Халил. «А почему вы носите плакат с бен Ладеном?» — спросил Фейт. Потому что Усама бен Ладен первым понял, что за войну мы сейчас ведем. Потом они поговорили о том, что бен Ладен невиновен, о Перл-Харборе и о том, как некоторые люди сумели использовать в своих интересах падение Башен-близнецов. Люди с биржи, сказал Халил, люди, у которых в офисных сейфах лежит компромат, люди, которые торгуют оружием, — вот им и нужна была атака на Башни. Вы считаете, сказал Фейт, что Мохаммед Атта был тайным агентом ЦРУ или ФБР? «А где, по-твоему, останки Мохаммеда Атта?» — спросил Халил. — Кто может подтвердить, что Мохаммед Атта находился в каком-то из этих самолетов? Я тебе скажу, что думаю. Я думаю, что Атта мертв. Он умер от их рук, его пытали или просто в затылок стрельнули. А потом разрезали тело на мелкие кусочки и смололи его кости, мололи, пока там не осталась кучка, как от цыпленка. А потом сложили косточки и мясо в коробку, залили цементом и сбросили в какое-нибудь болото во Флориде. И так же они поступили с товарищами Мохаммеда Атта».

«Тогда кто же пилотировал самолеты? — спросил Фейт. — Психи из Клана, безымянные сумасшедшие из какой-нибудь клиники на Ближнем Востоке, добровольцы, которых загипнотизировали, чтоб они самоубийство совершили. Здесь у нас тысячи людей исчезают, и никто их не ищет». Потом они заговорили о римлянах и арене и о первых христианах, которых жрали львы. Львы еще подавятся нашим черным мясом, сказал Халил.

На следующий день Фейт пришел к ним в один гарлемский бар и там познакомился с неким Ибрагимом — парнем среднего роста с исполосованным шрамами лицом, — и этот Ибрагим долго и подробно рассказывал, как Братство занимается в районе благотворительностью. Они вместе пообедали в кафетерии рядом с баром. Там их обслуживала женщина с мальчиком-помощником, а на кухне готовил старик, который пел не переставая. Вечером к ним присоединился Халил, и Фейт спросил, где они познакомились, и ему ответили — в тюрьме. Где же еще черным братьям знакомиться — только в тюрьме. Еще они поговорили о других мусульманских сообществах в Гарлеме. Ибрагим и Халил были о них не слишком высокого мнения, но пытались не впадать в крайности и поддерживать хоть какой-то диалог. А так — все добрые мусульмане в конце концов присоединятся к Братству Мухаммеда, это как пить дать.

Перед тем как попрощаться, Фейт сказал, что им вряд ли простят выход на демонстрацию с портретом Усамы бен Ладена. Ибрагим и Халил только посмеялись. Такие два огромных черных камня, и прямо тряслись от смеха.

— Я б сказал — не забудут, — заметил Ибрагим.

— Теперь они знают, с кем имеют дело, — добавил Халил.

Начальник отдела сказал, чтоб Фейт и думать забыл о публикации интервью с членами Братства.

— Эти негры, их сколько там? — спросил он.

— Где-то двадцать, — ответил Фейт.

— Двадцать черномазых, — фыркнул начальник отдела. — Из них пять агенты ФБР под прикрытием.

— А может, и больше, — сказал Фейт.

— А нам-то чем они могут быть интересны?

— Глупостью. Бесконечным множеством способов, которыми мы можем себя же и уделать.

— Оскар, ты что, в мазохисты подался? — удивился начальник отдела.

— Возможно.

— Трахаться надо больше, — отрезало начальство. — Тусоваться, больше музыки слушать, с друзьями встречаться и болтать о том о сем.

— Я тоже об этом думал, — согласился Фейт.

— О чем об этом?

— Ну, что трахаться надо больше.

— Об этом не надо думать, это надо делать, — наставительно сообщил начальник отдела.

— Сначала надо подумать, — настоял Фейт. Потом добавил: — Ну так что, даешь зеленый свет репортажу?

Начальник покачал головой:

— Даже не думай. Можешь репортаж свой журналу философии продать, или там журналу по проблемам городской антропологии, можешь, если так хочется, ебучий сценарий для кино забацать, чтоб Спайк Ли эту хуйню снял, но я — я — публиковать это не буду.

— Ладно, — вздохнул Фейт.

— Эти ебанаты с фоткой бен Ладена там дефилировали, — сердился начальник.

— Ну у них яйца стальные, это да, — сказал Фейт.

— Железобетонные у них яйца — вот только они придурки конченые.

— Думаю, это идея кого-нибудь из агентов, — сказал Фейт.

— А плевать, кому бы это в голову ни пришло — это знак.

— Знак чего? — удивился Фейт.

— Что мы на планете психов живем.

Когда к телефону подошел начальник отдела, Фейт его сориентировал насчет событий в Санта-Тереса. На самом деле он просто кратко пересказал репортаж. Фейт описал убийства женщин, сказал, что, скорее всего, эти преступления совершил один и тот же человек, максимум — два. Так что это теперь самая крупная серия убийств за всю историю, плюс там еще наркотрафик и граница близко, полиция насквозь коррумпирована и город растет бесконтрольно, Фейт заверил начальство, что ему нужна неделя, не больше, чтобы все выяснить, и что потом он уедет в Нью-Йорк и за пять дней соорудит репортаж.

— Оскар, — сказало начальство, — ты там для чего? Правильно, чтобы про ебучий бокс написать.

— Это важнее, — не согласился Фейт. — Этот поединок — фигня на постном масле, я тебе про гораздо более интересные вещи предлагаю писать.

— И что же ты мне предлагаешь?

— Портрет индустриальной цивилизации Третьего мира! — сказал Фейт. — Аide-mémoire[21] об актуальной ситуации в Мексике, панораму приграничного района, полицейское расследование невероятной важности. Вот как-то так, блядь.

— Чего там ты сказал? Aide-mémoire? — переспросило начальство. — Это чо, французский, черная ты морда? С каких это пор ты у нас по-французски заговорил?

— Да не знаю я французский, — ответил Фейт, — я просто знаю, что это, блядь, aide-mémoire называется.

— Да я как бы тоже знаю, что такое, блядь, aide-mémoire, — сообщило начальство. — И еще знаю, что значит merci, au-revoir и faire l’amour. То же самое, что coucher avec moi, помнишь эту песню? Voulez-vous coucher avec moi, ce soir? И что-то кажется мне, ты, ниггер, желаешь coucher avec moi, а voulez-vous — не говоришь. А ведь это, блин, самое главное в этом случае. Понял меня, нет? Говори — voulez-vous. А то хуй те с маслом.

— Здесь материала на серьезный репортаж, — настаивал Фейт.

— Сколько ебучих братанов замешано в этом деле? — вдруг поинтересовался начальник отдела.

— Ты, сука, о чем мне вообще говоришь? — изумился Фейт.

— Сколько, блядь, там негров с петлей на шее? — спросил начальник отдела.

— Да я откуда знаю, я тебе про серьезный репортаж говорю, — уперся Фейт, — а не про бунт в гетто.

— Значит, ни одного, бля, братана в этой истории не замешано, — резюмировало начальство.

— Братанов нет, но есть под двести убитых мексиканок, сукин ты сын, — настаивал на своем Фейт.

— Какие там шансы у Каунта Пикетта?

— Засунь своего Каунта Пикетта в свой черный зад, — твердо ответил Фейт.

— Ты его соперника уже видел? — спросил шеф.

— Засунь Каунта Пикетта себе в жопу, ебучий ты пидорас, — сказал Фейт. — И попроси постоять посторожить, я ж вернусь в Нью-Йорк и запинаю его тебе по самые гланды, сукин ты сын.

— Исполняй свой долг и не пизди, черномазый, — напутствовал его начальник отдела.

Фейт повесил трубку.

Рядом с ним, улыбаясь, стояла женщина в джинсах и куртке из грубой кожи. На ней были черные очки, на плече висели брендовая сумка и фотоаппарат. Она походила на туристку.

— Вам интересны убийства в Санта-Тереса? — спросила она.

Фейт посмотрел на нее, и до него не сразу дошло: а она ведь слушала весь этот телефонный разговор.

— Меня зовут Гуадалупе Ронкаль, — сказала женщина и протянула ему руку.

Он пожал ее ладонь, хрупкую и тонкую.

— Я журналист, — сказала Гуадалупе Ронкаль, когда Фейт отпустил руку. — Но я здесь не для того, чтобы писать о боксе. Этот вид боев мне не интересен, хотя я знаю, что некоторые женщины находят бокс очень сексуальным. Но мне он кажется чем-то вульгарным и бессмысленным. Вы так не думаете? Или вам нравится смотреть, как два мужика колотят друг друга?

Фейт пожал плечами.

— Вы не отвечаете мне? Что ж, кто я, в самом деле, чтобы судить о спортивных пристрастиях. На самом деле мне никакой вид спорта не нравится. Ни бокс — я уже объяснила почему, — ни футбол, ни баскетбол, даже легкая атлетика — и та не нравится. Вы, наверное, зададитесь вопросом: что делает эта женщина в гостинице, под завязку набитой спортивными журналистами, почему она не остановилась в другом месте поспокойнее, где не пришлось бы каждый раз за стойкой бара или за столиком в ресторане выслушивать печальные и горькие истории о давно прошедших и позабытых боях? Я вам расскажу — если вы присядете за столик и выпьете со мной.

Пока он шел вслед за ней, в голове мелькнуло: а ведь она наверняка психическая. Или вообще женщина легкого поведения. Но Гуадалупе Ронкаль не походила ни на сумасшедшую, ни на шлюху, хотя на самом деле Фейт представления не имел, как выглядят мексиканские сумасшедшие или шлюхи. Впрочем, как журналистка она тоже не выглядела. Они сели на террасе, откуда открывался вид на строящийся дом десяти этажей или даже выше. Другая гостиница, сообщила женщина равнодушным голосом. Некоторые рабочие, опершись на балки или сидя на сложенных кирпичах, в свою очередь наблюдали за ними — во всяком случае, так показалось Фейту, хотя подтвердить это он бы не смог: фигурки, переходившие с места на место в строящемся здании, отсюда казались слишком маленькими.

— Я, как уже сказала, журналистка, — сказала Гуадалупе Ронкаль. — Работаю на одну из самых крупных газет в Мехико. И остановилась в этой гостинице из страха.

— Чего вы боитесь? — спросил Фейт.

— Всего. Когда занимаешься любой темой, связанной с убийствами женщин в Санта-Тереса, начинаешь бояться всего. Бояться, что побьют. Бояться, что похитят. Бояться, что будут пытать. Естественно, с опытом начинаешь бояться меньше. Но у меня нет опыта. В этом моя проблема — опыта нет. И да, если бы такой термин существовал, я бы назвалась тайной журналисткой. Я знаю про убийства всё. Но все равно — я не эксперт. В смысле, я изучаю тему только с прошлой недели. Я ничего не знала, ничего не писала по этому поводу, и вдруг, ни с того ни с сего, мне на стол хлопнули папку с делами убитых и велели заняться этим делом. Хотите узнать почему?

Фейт согласно кивнул.

— Потому что я — женщина, а женщины не могут себе позволить отказаться от поручения. Естественно, я уже знала, как судьба распорядилась жизнью моего предшественника. Все в газете об этом знали. Это было громкое дело — и вы, наверное, о нем слышали.

Тут Фейт отрицательно помотал головой.

— Его убили, конечно. Он стал слишком глубоко копать, и его убили. Не здесь, в Санта-Тереса, а в столице. Полицейские сказали, что это было обычное ограбление со смертельным исходом. Знаете, как все случилось? Он сел в такси. Такси тронулось. На углу улицы в машину сели двое незнакомцев. Некоторое время они кружили, останавливаясь у банкоматов, и снимали деньги с кредитки моего предшественника, а потом поехали в пригород и истыкали его ножами. Это не первый журналист, который умер из-за того, что писал. В его бумагах я обнаружила сведения о еще двоих. Одна — женщина, диктор на радио, ее похитили в Мехико, и один американский мексиканец, который работал в Аризоне на газету под названием «Ла-Раса», он пропал без вести. Оба занимались расследованием убийств женщин в Санта-Тереса. С диктором я познакомилась на факультете журналистики. Мы никогда не были подругами. Возможно, мы за всю жизнь только двумя словами-то и обменялись. Но я считаю — мы знакомы. Перед тем как убить, ее изнасиловали и пытали.

— Здесь, в Санта-Тереса? — спросил Фейт.

— Нет, в Мехико. У убийц длинные, очень длинные руки, — сказала Гуадалупе Ронкаль сновидческим голосом. — Раньше я работала в отделе местных новостей. Почти никогда не подписывала свои заметки. Меня вообще никто не знал. А когда мой предшественник погиб, ко мне пришли две наши газетные шишки. Пригласили меня пообедать с ними. Естественно, я сразу подумала: напортачила где-то. Или кто-то из них двоих желает со мной переспать. Я их не знала совсем. То есть знала, кто они, но раньше мы никогда не разговаривали. Обед задался на славу. Они были очень корректны и воспитанны, а я — умна и наблюдательна. А лучше бы я им не понравилась. Потому что потом мы вернулись в редакцию и мне сказали, чтобы я шла за ними, что нам нужно переговорить о кое-чем важном. Мы закрылись в кабинете одного из них. Первым делом они спросили, не хочу ли я прибавки к жалованью. Тут уж я подумала: что-то странное происходит. И хотела сказать нет, а сказала — да, и тогда они вытащили бумагу и озвучили цифру, которая полностью отражала мою зарплату в отделе местных новостей, а потом посмотрели мне в глаза и назвали другую цифру — на сорок процентов больше, чем прежняя. Я чуть от радости не подпрыгнула. Затем мне передали материалы, собранные моим предшественником, и сказали, что с этого момента я работаю исключительно над делом о погибших женщинах. Тут я поняла, что, если отступлю, — потеряю вообще все. Еле слышным голоском я спросила: а почему я? Потому что ты, Лупита, у нас очень умненькая, сказал один из них. Потому что тебя никто не знает, сказал другой.

Женщина протяжно выдохнула. Фейт сочувствующе улыбнулся. Они заказали еще виски и еще пива. Рабочие из строящегося здания куда-то подевались.

— Что-то я слишком много пью, — сказала женщина. — С тех пор как прочитала материалы в той папке, злоупотребляю спиртным. Виски злоупотребляю, причем гораздо больше, чем раньше. Злоупотребляю водкой и текилой, а теперь распробовала эту местную сонорскую баканору, и ею теперь тоже злоупотребляю, — сказала Гуадалупе Ронкаль. — И с каждым днем мне все страшнее и страшнее, и временами я теряю контроль над собой. Вы, конечно, слыхали, что вот мы, мексиканцы, ничего не боимся. — Тут она рассмеялась. — Это неправда. Мы очень боимся, просто очень хорошо это скрываем. Когда я приехала в Санта-Тереса, к примеру, то умирала со страху. Летела из Эрмосильо сюда и думала: разобьется самолет? Ну и хрен с ним. Это же, говорят, быстрая смерть. Хорошо еще, один коллега из Мехико дал адрес этой гостиницы. Сказал, что остановится в «Соноре Резорт», чтобы репортаж про бой написать, и что я затеряюсь между кучей спортивных журналистов и никто не посмеет мне сделать что-то плохое. Сказано — сделано. Проблема в том, что бой-то закончится, а я не смогу уехать со всеми журналистами — придется мне еще пару дней в Санта-Тереса посидеть.

— Зачем? — спросил Фейт.

— Мне нужно взять интервью у главного подозреваемого в убийствах. Это ваш соотечественник.

— Я понятия не имел обо всем этом, — проговорил Фейт.

— Как же вы хотели писать об убийствах, а об этом не знали? — спросила Гуадалупе Ронкаль.

— Думал, информацию соберу. Я когда по телефону разговаривал, а вы меня слушали, просил дать немного времени.

— Мой предшественник знал об этом побольше моего. Ему понадобилось семь лет, чтобы в общем разобраться с тем, что здесь происходит. Жизнь — невозможно тоскливая штука, не находите?

Гуадалупе Ронкаль помассировала указательными пальцами виски, словно у нее началась мигрень. Она пробормотала что-то неразборчивое, попыталась позвать официанта, но на террасе сидели только они вдвоем. Ее пробрала дрожь.

— Мне нужно поехать к нему. В тюрьму, — сказала она. — Он главный подозреваемый, ваш соотечественник, он сидит уже несколько лет.

— Как же тогда он может быть главным подозреваемым? — спросил Фейт. — Я так понимаю — убийства ведь продолжаются, нет?

— Мексиканские тайны с чудесами, — ответила Гуадалупе Ронкаль. — Хотите поехать со мной? Поедете со мной вместе, возьмете у него интервью. По правде говоря, и мне будет спокойнее, если со мной поедет мужчина, правда, это совершенно не согласуется с моими идеями, я же феминистка. Вы ничего против феминисток не имеете? В Мексике феминисткой быть трудно. Если деньги есть, не так трудно, конечно, но если речь о среднем классе — то трудно. Поначалу-то нет, конечно, поначалу все просто, в университете вот, к примеру, очень просто, но с годами все становится труднее. Для мексиканцев, чтоб вы знали, главное очарование феминизма — в молодости. Но тут мы быстро стареем. Нас здесь быстро старят. Слава Богу, я еще молода.

— Вы действительно достаточно молоды, — подтвердил Фейт.

— И все равно мне страшно. И мне нужен кто-то, кто поедет со мной. Этим утром я проехала мимо тюрьмы, и у меня чуть истерика не случилась.

— Там так ужасно все?

— Это как сон, — непонятно сказала Гуадалупе Ронкаль. — Эта тюрьма — она живая.

— Живая?

— Не знаю, как описать точнее. Она более живая, чем многоквартирное здание, к примеру. Намного живее. Она похожа… вы только не удивляйтесь, что я это вам скажу… она как женщина на грани нервного срыва. Женщина раздерганная, но пока живая. И внутри этой женщины живут заключенные.

— Я понял, — кивнул Фейт.

— Нет, думаю, вы ничего не поняли, но неважно. Если тема интересна, я предлагаю вам возможность познакомиться с главным подозреваемым в убийствах — а взамен вы со мной поедете и будете меня защищать. Мне этот уговор кажется справедливым и взаимовыгодным. Договорились?

— Справедливо, — сказал Фейт. — И очень любезно с вашей стороны. Единственно, чего я пока не пойму, — это чего же вы все-таки боитесь. В тюрьме вам никто не сможет причинить вред. В теории, по крайней мере, люди там уже никому не смогут причинить вреда. Они только друг другу его могут причинить.

— Вы никогда не видели фотографии главного подозреваемого.

— Нет, — согласился Фейт.

Гуадалупе Ронкаль посмотрела в небо и улыбнулась.

— Наверное, вы считаете — я сумасшедшая. Или проститутка. Но я — не то и не другое. Я просто на нервах, ну и пью в последнее время много. Вы считаете, я пытаюсь затащить вас в постель?

— Нет. Я верю в то, что вы мне сказали.

— Среди бумаг моего бедного предшественника отыскалось несколько фотографий. В том числе и подозреваемого. А точнее — три. Все три сделаны в тюрьме. На двух гринго — простите, не хотела обидеть — сидит, наверное, в зале для приема посетителей и смотрит в камеру. У него очень светлые волосы и очень голубые глаза. Такие голубые, что он похож на слепого. На третьем фото он смотрит в сторону и стоит, а не сидит. Он очень высокий, просто огромный, и очень худой, хотя не кажется слабым — совсем наоборот. У него лицо мечтателя. Не знаю, понятно ли я объясняю. И ему, похоже, комфортно, вот вы представляете, он в тюрьме, а ему комфортно — и все. Но он и не похож на человека мирного и спокойного. И вроде он не сердится. У него лицо мечтателя, но мечты у него слишком быстро меняются. Такой мечтатель в фантазиях заходит гораздо дальше, чем мы. И вот это меня и пугает. Вы меня понимаете?

— На самом деле нет, — сказал Фейт. — Но я обязательно поеду с вами на это интервью.

— Тогда — договорились, — сказала Гуадалупе. — Я вас жду послезавтра, у входа в гостиницу, в десять. Как вам, удобно?

— В десять утра. Буду ждать, — кивнул Фейт.

— В десять, как говорится, a. m. Отлично, — сказала Гуадалупе Ронкаль.

Потом она пожала ему руку, встала и пошла с террасы. При ходьбе она несколько пошатывалась.

Остаток дня он провел, выпивая с Кэмпбеллом в баре «Сонора Резорт». Оба жаловались на профессию: мол, плохо быть спортивным журналистом, никто за репортаж и не подумает Пулитцера дать, и вообще, народ считает все репортажи ерундой, простым перечислением фактов. Потом стали вспоминать, как учились в университете: Фейт — Университет Нью-Йорка, а у Кэмпбелла — Университет Сиу-Сити, в Айове.

— В те годы для меня было самое важное знаешь что? Бейсбол и этика, — сообщил Кэмпбелл.

На секунду Фейт представил себе: Кэмпбелл стоит на коленях в углу погруженной в сумрак комнаты и, прижимая к груди Библию, рыдает. А потом тот заговорил о женщинах, о каком-то баре в Смитленде: это было что-то вроде загородной гостиницы рядом с рекой Литтл-Сиу, надо было сначала добраться до Смитленда, а потом ехать несколько километров на восток и там, под деревьями, располагался бар, а тамошние девочки обычно принимали у себя фермеров и студентиков, что на машинах приезжали из Сиу-сити.

— У нас там была прямо традиция, — откровенничал Кэмпбелл, — сначала мы трахались с девчонками, потом выходили во двор и играли в бейсбол — до изнеможения, а потом, когда уже начинало смеркаться, надирались и пели ковбойские песни на крыльце бара.

Фейт же, напротив, учась в Университете Нью-Йорка, не пил и со шлюхами не путался (на самом деле, он никогда еще не был с женщиной, которой надо было заплатить за секс), а все свободное время посвящал чтению и работе. Раз в неделю, по субботам, он посещал семинар по креативному письму и в течение некоторого времени — не слишком долгого, не более пары месяцев, — даже воображал, что может посвятить себя литературе; но писатель, который вел семинар, посоветовал ему сконцентрировать усилия на журналистике.

Но этого он Кэмпбеллу не сказал.

Уже смеркалось, и тут приехал Чучо Флорес и увез Фейта. Тот вдруг сообразил: а ведь Чучо Кэмпбелла ехать с ними не пригласил! Непонятно, с чего ему это было приятно — но одновременно и неприятно. Некоторое время они просто кружили по улицам Санта-Тереса безо всякой цели — во всяком случае, так показалось Фейту, — словно бы Чучо хотел ему что-то сказать наедине и никак не мог найти подходящий случай. Огни ночных окон и витрин преобразили лицо мексиканца. Мускулы его напряглись. Профиль получался не самый красивый. И только тут до Фейта дошло: придется все равно вернуться в «Сонору Резорт» — он же там машину оставил.

— Только давай недалеко поедем, — сказал он.

— Есть хочешь? — спросил его мексиканец.

Фейт ответил, что да, хочет. Мексиканец рассмеялся и включил музыку. Послышались звуки аккордеона и далекие крики — не боли или счастья, нет, крики были полны какой-то самодостаточной и пожирающей самое себя энергии. Чучо Флорес улыбнулся, и улыбка так и приклеилась к его лицу; он вел и не смотрел Фейту в глаза, взгляд уперся вперед, словно бы ему надели ортопедический воротник из стали; а вопли все приближались к микрофонам и какие-то типы уголовного пошиба запевали или продолжали орать (только в самом начале не орали), а еще они провозглашали здравицы непонятно за кого и зачем.

— Это чего такое? — спросил Фейт.

— Сонорский джаз, — ответил Чучо.

В мотель Фейт вернулся к четырем утра. В ту ночь он напился, а потом взял и протрезвел, а потом снова напился, и теперь, прямо перед дверью своего номера, опять протрезвел — как так? Такое впечатление, что мексиканцы пили не настоящий алкоголь, а воду краткосрочного гипнотического действия. Некоторое время он просто сидел на багажнике и смотрел на проносящиеся по шоссе грузовики. Ночь была прохладной и звездной. Он подумал о матери, о том, как она проводила свои гарлемские ночи, не глядя в окно, а ведь там сверкали немногочисленные, но звездочки, как она сидела перед телевизором или мыла на кухне посуду, а из телевизора слышались смешки, черные и белые хохотали, рассказывая анекдоты, которые, наверное, ей нравились; впрочем, скорее всего, она даже не вслушивалась, только мыла посуду, которую только что запачкала, и кастрюлю, которую только что запачкала, и вилку и ложку, которые только что запачкала, и все это она делала с совершеннейшим спокойствием — кстати, возможно, это было не такое уж простое спокойствие; а может нет, может, на самом деле это спокойствие было просто спокойствием, ну и немного усталостью, спокойствием прогоревших углей, спокойствием и умиротворением и сном — сном, который в каком-то смысле есть источник и последнее убежище спокойствия. Но тогда, подумал Фейт, спокойствие не есть только спокойствие. Или, может, у нас просто ошибочное представление о спокойствии, а спокойствие, или территории спокойствия, на самом деле просто индикаторы движения, движения ускоряющегося или замедляющегося — а уж это зависит от многих факторов.

На следующий день Фейт встал в два часа дня. Первым делом припомнил: перед тем как лечь спать, он почувствовал себя плохо и его вырвало. Посмотрел с одной стороны кровати, с другой, зашел в ванную — тщетно, ни следа рвоты. Тем не менее, пока спал, он дважды просыпался, и в обоих случаях пахло рвотой — изо всех углов комнаты наплывала вонь протухшей блевотины. Он слишком устал, чтобы встать и отворить окна, и потому снова погружался в сон.

А теперь и запах исчез, и нет ни одного следа вчерашней рвоты. Он принял душ, потом оделся, думая о вечере после боя, как он сядет в машину и вернется в Тусон, где попытается сесть на ночной рейс в Нью-Йорк. На встречу с Гуадалупе Ронкаль не пойдет. Смысл брать интервью у подозреваемого в серии убийств, если материал все равно не опубликуют? Он даже хотел позвонить и забронировать билет из мотеля, но в последнюю минуту решил отложить это дело и позвонить либо из Арены, либо из «Сонора Резорт». Потом сложил вещи в чемодан и пошел к администратору, чтобы заплатить по счету. Портье сказал, что ему совершенно нет нужды съезжать сейчас — выедет он сейчас или в полночь, сумма не изменится. Фейт поблагодарил и положил ключ в карман, но чемодан из машины так и не вытащил.

— Как думаете, кто победит? — спросил портье.

— Не знаю, в таких поединках всякое может случиться, не угадаешь, — сказал Фейт с таким видом, словно бы всю жизнь проработал спортивным журналистом.

Ярко-голубое небо перечеркивали тучи, походившие на цилиндры, они плыли с востока и приближались к городу.

— На трубки похожи, — сказал стоявший в дверях Фейт администратору.

— Это перистые облака, — ответил портье, — пока дойдут до Санта-Тереса, исчезнут сами собой.

— А вот интересно, — сказал Фейт, все так же не отходя от двери, — это слово изначально обозначало «твердый» и произошло от греческого skirrhós, что значило «твердый» и применяется к опухолям, к твердым опухолям, а ведь эти облака отнюдь не выглядят твердыми…

— Нет, — сказал портье, — это облака из верхних слоев атмосферы, если опустятся или поднимутся хоть чуть-чуть, самую чуточку, — тут же исчезают.

В павильоне «Арена-дель-Норте» Фейт не встретил ни души. Главный вход был закрыт. На стенах висели преждевременно состарившиеся афиши боя Фернандес—Пикетт. Некоторые уже сорвали, а на других неизвестно чьи руки расклеили новые плакаты с рекламой концертов, народных танцев, даже афишу какого-то цирка с помпезным названием «Международный цирк».

Фейт обошел здание и наткнулся на женщину, которая с трудом катила тележку со свежевыжатыми соками. У нее были длинные черные волосы, а черные юбки доставали до самых лодыжек. Из-за бидонов с водой и ведер со льдом высовывались головки двоих детей. На перекрестке женщина остановилась и принялась собирать из металлических труб что-то вроде зонтика от солнца. Дети тут же спрыгнули с тележки и сели на тротуар, опершись спиной о стену дома. Некоторое время Фейт стоял неподвижно, глядя то на них, то на полностью безлюдную улицу. Потом снова пошел вокруг здания, обнаружил на перекрестке еще одну тележку и опять застыл на месте. Тележку катил какой-то чувак, он поднял руку и поприветствовал женщину. Та едва заметно кивнула — мол, да, я тебя помню — и принялась вынимать из боковой части огромные стеклянные кувшины и расставлять их на передвижной витринке. Появившийся следом чувак продавал кукурузу, и над его тележкой стоял пар. Фейт тем временем отыскал заднюю дверь и попытался нащупать звонок. Никакого звонка не обнаружил, и пришлось постучать. Дети подбежали к тележке с кукурузой, хозяин вытащил два початка, обмазал их сметаной, посыпал тертым сыром и перцем-чили и выдал их ребятне. Пока Фейт ждал, ему пришла в голову мысль: а что, если дядька с кукурузой — отец этих детей, а отношения с матерью детей, женщиной с соками, у него неважные, возможно, они разведены и видятся, только когда по работе оказываются в одном месте. Но это все фантазии, конечно. Потом Фейт снова постучал, и снова ему никто не ответил.

В баре «Сонора Резорт» он нашел практически всех журналистов, которые должны были писать о поединке. Он увидел Кэмпбелла — тот стоял и разговаривал с каким-то чуваком мексиканской внешности, Фейт подошел было к ним, но тут же понял, что Кэмпбелл работает, и не стал ему мешать. У стойки он увидел Чучо Флореса и помахал ему. Чучо стоял с тремя мужиками, явно бывшими боксерами, и помахал в ответ безо всякого энтузиазма. Фейт посмотрел, нет ли незанятых столиков на террасе, и сел там. Некоторое время наблюдал за людьми, которые вставали из-за столов и приветствовали других, обнимаясь или крича от одного края террасы к другому, увидел фотографов — те выпивали, щелкали камерами, то собираясь в группу, то расходясь в разные стороны; еще там паслись все важные персоны Санта-Тереса: в лицо он не знал никого, только смотрел, как ходят туда-сюда молодые и хорошо одетые женщины, высокие мужики в ковбойских сапогах и в костюмах от Армани, молодые люди с блестящими глазами и волевыми подбородками, которые не говорили, а ограничивались кивками: мол, да — да или нет — нет; а потом Фейту надоело ждать, пока официант принесет ему выпить, и он ушел, пропихиваясь локтями через толпу и не оглядываясь назад: пару раз его крепко послали по-испански, но ему было плевать, а кроме того, он все равно ничего не понял, а если бы и понял, то все равно не остался бы разбираться.

Поел он в ресторане на востоке города в чистом и свежем внутреннем дворике, укрытом виноградными лозами. В глубине дворика, рядом с проволочной оградой на земляном полу, стояли три стола с игрушечным футболом. Несколько минут он смотрел в меню, ничего не понимая. Потом решил объясниться знаками, но обслуживавшая его женщина только улыбалась и пожимала плечами. Потом подошел мужчина, но его английский, к несчастью, также было невозможно разобрать. Понял он только слово «хлеб». И «пиво».

Потом мужчина куда-то подевался, и Фейт остался один. Он поднялся и пошел в ту сторону дворика, где стояли столы с футболом. На игроках одной команды были белые футболки и зеленые шорты, волосы были черные, а кожа светло-кремовая. Вторая команда была одета в красное с черными шортами, и у всех игроков росла густая борода. Но самое интересное заключалось в том, что у игроков красной команды на лбу красовались маленькие рожки. Остальные два стола оказались точно такими же.

На горизонте он увидел холм, темно-желтый с черным. Наверное, там уже начиналась пустыня. Ему вдруг захотелось выйти и пойти к этому холму, но когда он вернулся за стол, то женщина уже принесла пиво и какой-то очень толстый сэндвич. Он надкусил его — сэндвич оказался очень даже ничего. Вкус был какой-то странный, с остринкой. Из любопытства он приподнял один из слоев хлеба: чего там только не было. Он сделал большой глоток пива и потянулся на стуле. Между виноградных листьев разглядел неподвижную пчелу. Два тонких лучика солнца вертикально падали на земляной пол. Когда мужчина снова возник рядом, Фейт спросил, как дойти до холма. Мужчина рассмеялся. Проговорил несколько непонятных слов, а потом сказал: «нет красиво», причем несколько раз.

— Нет красиво?

— Нет красиво, — подтвердил мужчина и снова рассмеялся.

Потом взял его за локоть и потащил в комнату, в которой готовили еду (Фейту, кстати, она показалась очень чистой, каждая вещь стояла на своем месте, на белой плитке стен ни капельки жира), и показал ему ведро с мусором.

— Холм нет красиво? — спросил Фейт.

Мужчина опять засмеялся.

— Холм — это мусор?

А мужчина все смеялся и смеялся. На левом предплечье у него была татуировка — птица. Не птица в полете, как обычно делают такие татуировки, а птица на ветке, маленькая, возможно воробей.

— Холм — это мусорная свалка?

Мужчина захохотал еще громче и утвердительно покивал.

В семь вечера Фейт показал свое аккредитационное удостоверение журналиста и вошел в павильон «Арена-дель-Норте». На улице толпились люди, тут же сновали продавцы еды, прохладительных напитков, сувениров с боксерской символикой. Внутри уже пошли поединки «разогрева». Легчайшего веса мексиканец встретился с другим мексиканцем легчайшего веса, но на их схватку практически никто не смотрел. Люди покупали напитки, болтали, здоровались. В первом ряду Фейт увидел двоих телевизионщиков. Один, похоже, снимал то, что происходило в центральном проходе. Другой уселся на скамью и пытался извлечь карамельку из обертки. Фейт прошел внутрь по боковому крытому проходу. Люди заключали пари, на глаза ему попалась высокая женщина в облегающем платье в обнимку с двумя мужчинами ниже ее ростом, кто-то курил и пил пиво, другие, ослабив галстуки, жестикулировали, словно играли в какую-то детскую игру. Над навесом, прикрывавшим проход, располагались дешевые места — там кипела жизнь. Фейт решил пройтись по раздевалкам и зайти в зал для прессы. Там обнаружил лишь двоих мексиканских журналистов, которые одарили его исполненными муки взглядами. Оба сидели, рубашки их вымокли от пота. На входе в раздевалку Меролино Фернандеса он увидел Омара Абдула. Фейт его поприветствовал, но спарринг-партнер прикинулся, что они не знакомы, и продолжил разговор с какими-то мексиканцами. Те, кто стоял рядом с дверью, говорили о крови — во всяком случае, так показалось Фейту.

— О чем речь? — спросил он.

— О корриде, — ответил ему на английском один из мексиканцев.

Он уже уходил, когда его догнал чей-то голос: «Сеньор Фейт!» Он обернулся и увидел широченную улыбку Омара Абдула.

— Мужик, ты чего, с друзьями уже не здороваешься?

Вблизи Фейт тут же заметил: у Абдула подбиты обе скулы.

— Я смотрю, Меролино хорошо потренировался.

— Профессиональный риск, — ответил Омар Абдул.

— Могу я увидеть твоего шефа?

Омар посмотрел назад, на дверь раздевалки, а потом помотал головой и сказал: «Нет».

— Он тебе, братан, даст зайти, так потом же придется всех этих пидоров запустить.

— Это журналисты?

— Кто-то да, братан, но большинству нужно фотку с Меролино запилить, ручкой ручку потрогать и яйца потеребить.

— А у тебя как жизнь?

— Не жалуюсь, как-то все ничего пока.

— А куда пойдешь после боя?

— Наверное, выпить за победу.

— Нет, я не про этот вечер, я в общем спрашиваю: куда пойдешь после всего этого? — спросил Фейт.

Омар Абдул улыбнулся. Самоуверенно и вызывающе. То была улыбка Чеширского кота, только здесь Чеширский кот не сидел на ветке, а стоял посреди пустоши под надвигающейся грозой. Улыбка молодого чернокожего, но и очень, очень американская улыбка.

— Не знаю, поищу работу, посижу пару месяцев в Синалоа рядом с морем. Посмотрим, короче.

— Удачи, — сказал Фейт.

Уже отходя, он услышал слова Омара: мол, удача этим вечером понадобится как раз Каунту Пикетту. Фейт вернулся к рингу: там сошлась уже другая пара боксеров, и свободных мест практически не осталось. Он пошел по главному проходу к ряду, предназначенному для прессы. На его месте сидел какой-то толстяк — и он ничего не понимал из того, что говорил ему Фейт. Тогда тот показал ему свой билет, а толстяк порылся в карманах и извлек оттуда свой. На обоих билетах был указан тот же номер сиденья. Фейт улыбнулся, и толстяк улыбнулся. В этот момент один из боксеров уложил противника хуком, и публика вскочила и заорала.

— Что делать будем? — спросил Фейт толстяка.

Тот лишь пожал плечами и отвернулся к начавшему отсчет арбитру. Упавший боксер поднялся, и публика опять заорала.

Фейт поднял руку ладонью к толстяку и отошел. Вернувшись в главный проход, услышал, как кто-то его позвал. Он огляделся по сторонам, но никого не увидел. «Фейт, Оскар Фейт», — кричал кто-то. Поднявшийся боксер сжал противника в объятиях. Тот попытался выйти из клинча серией ударов по животу и продолжил медленно отступать. Фейт, сюда, Фейт, кричали ему. Арбитр развел боксеров. Тот, что вставал, попытался атаковать, но медленно отошел, ожидая удара колокола. Противник тоже отступил. На первом красовались белые шорты, и у него все лицо было в крови. На втором были штаны в черную, фиолетовую и красную полоску, и парень явно удивлялся: как это так, его противник еще держится и не падает. «Оскар, Оскар, мы здесь», — кричали Фейту. Прозвенел колокол, арбитр зашел в угол, где стоял боксер в белых шортах, и жестами подозвал к себе врача. Врач — или кто это был — осмотрел бровь и сказал, что бой может продолжиться.

Фейт развернулся и попытался найти взглядом тех, кто его звал. Бо`льшая часть зрителей повскакивала с сидений — попробуй разгляди тут кого-нибудь. С началом второго раунда боксер в полосатых штанах бросился в бой, готовясь отправить противника в нокаут. Но тот в первые же секунды нанес ему удар по лицу, а потом снова повис на противнике. Арбитр их пару раз разводил. На плече у боксера в полосатых штанах блестела чужая кровь. Фейт медленно приближался к местам у сáмого ринга. Там он увидел Кэмпбелла — тот читал журнал по баскетболу, увидел другого американского журналиста — тот с беззаботным видом делал пометки в блокноте. Один телевизионщик установил камеру на треножник, а его осветитель, молодой парнишка со жвачкой во рту, время от времени поглядывал на ноги сеньориты в первом ряду.

Фейта снова кто-то позвал — и он обернулся. Вроде бы это была женщина со светлыми волосами — она жестами подзывала его. Боксер в белых шортах снова упал. Капа выскочила у него изо рта, прокатилась по рингу и замерла прямо перед Фейтом. Он хотел встать на колени и поднять ее, но не смог справиться с отвращением и остался стоять, глядя на окровавленное тело боксера, который слушал отсчет арбитра. Не дослушав до девяти, он снова встал. Парень будет драться без капы? Фейт пригнулся и полез за ней, но капы там уже не было. Кто же это ее забрал? Кто, черт подери, эту ебучую капу поднял, если Фейт не двигался и никого рядом с собой не видел?

Бой закончился, и в динамиках заиграла песня из тех, которые Чучо Флорес назвал сонорским джазом. Зрители на самых дешевых местах счастливо заорали и начали подпевать. Три тысячи мексиканцев, забравшихся на самую верхотуру Арены, хором пели эту песню. Фейт хотел посмотреть на них, но весь свет падал на ринг, а верхние ряды оставались в темноте. Песня была какой-то мрачной и вызывающей — гимн проигранной войне, исполненный во тьме. Мрачность его несла отчаяние и напоминала о смерти, но в вызове, который она бросала, чувствовалась чуточка едкого юмора, такого, что существовал исключительно для себя и во снах, сколь бы короткими эти сны не были. Сонорский джаз. На сиденьях внизу тоже подпевали, но немногие. Большинство предпочитало болтать и попивать пивко. По проходу пробежался мальчик в белой рубашке и черных штанах. Чувак, продававший пиво, шел дальше по проходу, напевая песню. Уперев руки в бока, стояла и смеялась женщина — ей что-то рассказывал низенький мужичок с крохотными усами. Он кричал, но его голос едва слышался. А вот мужская компания: эти, похоже, умеют беседовать исключительно движением челюстей, и челюсти говорили о чем-то с презрением или выказывали совершенное равнодушие. Вон кто-то рассматривает пол, улыбается и говорит сам с собой. Все вокруг казались очень счастливыми. И прямо в этот момент на Фейта снизошло что-то вроде откровения: он понял, что практически все, кого он сейчас видит в Арене, считают, что Меролино Фернандес выйдет из схватки победителем. Интересно, на чем основано такое убеждение? Какое-то время ему казалось, что он знает ответ, но мысль ускользнула, как вода из ладоней. Лучше так — ведь тень затаившейся мысли (это была другая дурацкая мысль), возможно, могла бы покончить с ним одним ударом когтистой лапы.

И тут наконец Фейт их заметил. Чучо Флорес показывал ему жестами: иди, мол, садись с нами. Он купил пива и принялся проталкиваться сквозь толпу. Блондинка поцеловала его в щеку. И назвала свое имя, которое он успел забыть. Роса Мендес. Чучо Флорес представил его двоим другим: чуваку, которого он до сих пор ни разу не встречал, его звали Хуан Корона (наверное, это был еще один журналист), и молодой женщине потрясающей красоты — Росе Амальфитано. «А это Чарли Крус, король видео, вы уже знакомы», — сказал Чучо Флорес. Чарли протянул Фейту руку. Он единственный остался сидеть, словно бы не замечая переполоха в Арене. Все они были очень хорошо одеты, словно после боя намеревались пойти на званый ужин. Одно из кресел пустовало, и Фейт сел туда после того, как все разобрали свои пиджаки и куртки. Он спросил, ждут ли они еще кого-нибудь.

— Да, ждали тут одну подружку, — сказал ему Чучо на ухо, — но, похоже, она нас продинамила.

— Если она придет, без проблем, — сказал Фейт, — я встану и уйду.

— Не, ты что, оставайся здесь, друзья мы или не друзья? — заявил Чучо.

Корона спросил, из какой части США он приехал. Нью-Йорк, ответил Фейт. Кем работаешь? Журналистом. После этого у Короны исчерпался английский словарный запас, и больше он ни о чем не спрашивал.

— Ты — первый чернокожий, с которым я знакома, — сказала Роса Мендес.

Чарли Крус перевел это ему. Фейт улыбнулся. Роса Мендес тоже улыбнулась.

— Мне нравится Дензел Вашингтон, — сказала она.

Чарли Крус перевел, и Фейт снова улыбнулся.

— Никогда у меня черных в друзьях не было, — продолжила Роса Мендес, — я их видела только по телевизору и пару раз на улице, но на улице много негров не увидишь…

Чарли Крус сообщил, что Росита — она вот такая, что поделаешь, хороший человек, но чуточку невиннее, чем надо. Фейт не понял, что он имеет в виду под этим «чуточку невиннее».

— В Мексике и вправду мало негров, — сказала Роса Мендес. — Они в основном в Веракрусе все живут. Ты был в Веракрусе?

Чарли Крус все перевел. И сказал: Росита желает знать, был ли ты когда-нибудь в Веракрусе. Нет, никогда там не был, ответил Фейт.

— Я тоже. Я была в нем проездом, мне тогда пятнадцать было, — сказала Роса Мендес, — но я все уже забыла. Словно бы в Веракрусе со мной случилось что-то плохое, и мой мозг все это стер, понимаешь?

На этот раз перевела Роса Амальфитано. Переводя, она не улыбалась, как Чарли Крус, — просто перевела реплику женщины с самым серьезным видом.

— Понятно, — сказал Фейт, хотя ничего не понял.

Роса Мендес смотрела ему в глаза, и он так и не понял: она решила просто поболтать или доверить ему тайну.

— Что-то со мной там точно случилось, — продолжила Роса, — я ведь и вправду ничего не помню. Знаю, что была там недолго, два или три дня, но — никаких воспоминаний не сохранилось. С тобой случалось нечто подобное?

Возможно, да, случалось. Но вместо того чтобы ответить, он спросил ее, нравится ли ей бокс. Роса Амальфитано перевела вопрос, и Роса Мендес ответила, что иногда да, нравится, но только иногда, особенно когда дерется красивый боксер.

— А тебе? — спросил он англоговорящую девушку.

— А мне все равно, — ответила та, — я в первый раз пришла посмотреть.

— В первый раз? — удивился Фейт — хотя сам был в боксе отнюдь не экспертом.

Роса Амальфитано улыбнулась и согласно кивнула. Затем она закурила, а Фейт воспользовался моментом и посмотрел в другую сторону и встретился глазами с Чучо Флоресом, который смотрел на него так, словно дотоле никогда не видел. «Красивая девушка», — сказал стоявший рядом Чарли Крус. Фейт пожаловался на жару. По правому виску Росы Мендес сползала капелька пота. На ней красовалось платье с глубоким декольте — настолько глубоким, что открывало вид на большие груди и кремовый бюстгальтер. «Так выпьем же за Меролино», — сказала она. Чарли Крус, Фейт и Роса Мендес чокнулись своими бутылками пива. Роса Амальфитано присоединилась к тосту с бумажным стаканчиком, где, похоже, была вода, или водка, или текила. Фейт подумал, не спросить ли ее, но тут же решил: нет, задавать такой вопрос — это же дурь несусветная. Женщинам такого класса подобные вопросы не задают. Чучо Флорес и Корона единственные из всех стояли, словно бы до сих пор лелеяли надежду увидеть девушку с пустовавшего сиденья. Роса Мендес спросила, сильно или слишком сильно ему нравится Санта-Тереса. Роса Амальфитано перевела. Фейт не понял вопроса. Амальфитано улыбнулась. У нее была улыбка богини. Пиво ему явно не шло — с каждым глотком оно все больше горчило и нагревалось. Ему очень хотелось попросить глоточек из ее стакана — но нет, этого он бы не сделал никогда…

— Очень или слишком? А какой ответ правильный?

— Думаю, слишком, — ответила Роса Амальфитано.

— В таком случае — слишком, — сказал Фейт.

— Ты корриду видел когда-нибудь? — спросила Роса Мендес.

— Нет.

— А на футбол ходил? А на бейсбол? А на нашу баскетбольную команду — ходил?

— Я смотрю, твою подругу спорт сильно интересует, — проговорил Фейт.

— Не слишком, — ответила Роса Амальфитано, — она просто пытается найти тему для разговора с тобой.

Значит, это только разговор? Ну что ж, значит, она хочет показаться идиоткой или простушкой. Нет, нет, она пытается быть дружелюбной, хотя… что-то тут еще было, что-то еще…

— Нет, никуда не ходил, — сказал Фейт.

— Разве ты не спортивный журналист? — спросила Роса Мендес.

Ах вот оно что. Она не хочет показаться идиоткой или простушкой, да и дружелюбной быть не пытается, просто думает, что я — спортивный журналист и поэтому меня все эти события должны интересовать.

— Я тут временно за спортивного журналиста.

А потом объяснил двум Росам и Чарли Крусу, что был такой спортивный журналист у них в редакции, а потом взял да и умер, а вместо него отправили его, Фейта, чтобы он написал о бое Пикетт—Фернандес.

— А о чем ты пишешь? — спросил Чарли Крус.

— О политике. Я пишу на политические темы, которые затрагивают афроамериканскую общину. На социальные темы тоже пишу.

— Это, наверное, очень интересно, — сказала Мендес.

Фейт наблюдал за губами Росы Амальфитано, пока та переводила. И чувствовал себя очень счастливым.

Бой был коротким. Первым вышел Каунт Пикетт. Ему из вежливости похлопали, послышалось несколько негодующих воплей. Потом вышел Меролино Фернандес. Его приветствовали оглушительной овацией. В первом раунде они присматривались друг к другу. Во втором Пикетт пошел в атаку и меньше чем за минуту нокаутировал своего соперника. Тело Меролино Фернандеса вытянулось на парусине ринга и совсем не шевелилось. Секунданты дотащили его до угла на носилках, но Меролино так и не пришел в себя. Появились санитары и отвезли его в больницу. Каунт Пикетт без особого энтузиазма поднял руку и ушел, окруженный своими людьми. Зрители покидали павильон.

Поели они в месте под названием «Король Тако». У входа висела неоновая вывеска: мальчишка в высокой короне верхом на осле, вставшем на передние ноги с намерением сбросить всадника. А мальчик все не падал и не падал, хотя в одной руке у него было тако, а в другой что-то вроде скипетра или плетки, сразу не поймешь. Внутри было как в «Макдоналдсе», только поэпатажнее. Сиденья стульев не из пластика, а из соломы. Столы деревянные. Пол выложен большими зелеными плитками, на некоторых можно было разглядеть пустынные пейзажи или сценки из жизни Короля Тако. С потолка свисали пиньяты, которые, само собой, отсылали к другим приключениям царственного мальчишки, не расстававшегося со своим ослом. Некоторые сценки выглядели совершенно и по-детски повседневными: вот мальчик, осел и слепая на один глаз старушка, а вот мальчик, осел и колодец или мальчик, осел и котелок с бобами. Другие сценки, напротив, были посвящены событиям невероятным: вот мальчик и осел падают в ущелье, а вот мальчик и осел связаны и лежат на погребальном костре, а на одном даже нарисовали мальчика, приставившего к виску осла пистолет. Похоже, этот Король Тако был вовсе не названием ресторана, а персонажем комикса, которого Фейт никогда не видел. Тем не менее ему все равно казалось, что он в «Макдоналдсе». Может, из-за официантов и официанток? Они все были молодыми и все одеты в военную форму (Чучо Флорес сказал, что они одеты как федералы), может, из-за этого складывалось такое впечатление. Без сомнения, это была не армия победителей. Молодые люди старательно улыбались клиентам, но чувствовалось, как чудовищно они устали. Некоторые, казалось, потерялись в пустыне, каковой был «Король Тако». Другие, пятнадцати- и четырнадцатилетки, пытались безуспешно шутить с какими-то клиентами, которые сидели одни или парами, все мужчины, по виду чиновники или полицейские, и чуваки эти смотрели на подростков так, что сразу становилось не до шуток. Некоторые девушки ходили с заплаканными глазами и выглядели как призраки из недосмотренного сна.

— Адское какое место, — сказал он Росе Амальфитано.

— Так и есть, — одобрительно кивнула она, — но кормят тут неплохо.

— Что-то мне уже есть перехотелось.

— Ага, вот поставят перед тобой тарелку с тако — сразу захочется, — улыбнулась Амальфитано.

— Надеюсь, так и будет, — вздохнул Фейт.

В ресторан они приехали на трех машинах. В авто Чучо Флореса ехала Роса Амальфитано. В машине молчаливого Короны — Чарли Крус и Роса Мендес. Фейт ехал один, стараясь не отставать от них, и несколько раз, когда все кружили и кружили по городу, думал: а не посигналить ли и не покинуть ли навсегда эту процессию, в которой чувствовалось — непонятно, кстати, почему — что-то абсурдное и инфантильное, и поехать прямиком в «Сонору Резорт» записать хронику короткого боя, на котором он только что присутствовал. Возможно, там будет сидеть Кэмпбелл, и он сможет объяснить ему некоторые вещи, которые Фейт не понял. С другой стороны, если хорошо подумать, тут особо нечего было понимать. Пикетт — хороший боксер, а Фернандес — нет, все просто. А может, лучше было даже не ехать в «Сонору Резорт», а поехать прямо к границе, в Тусон, там в аэропорту наверняка есть интернет-кафе, он бы быстренько отпечатал заметку, — заметку усталого человека, который едва ли думает о том, что пишет, — а потом улетел в Нью-Йорк, где все вновь приобретет плотность настоящей реальности.

А вместо этого Фейт все ехал и ехал следом за машинами, которые поворачивали то туда, то сюда в чужом городе, и в голову ему даже закралось подозрение: а не потому ли они кружат и поворачивают, что хотят, чтобы он устал и плюнул на все, хотят от него отделаться; с другой стороны, это ведь они его пригласили, сказали — давай вместе поужинаем, а потом уж ты поедешь в свои Соединенные Штаты, давай, последний мексиканский ужин — вот только в словах их не было ни убежденности, ни искренности, а была просто фигура речи, имитация гостеприимства, мексиканская условность, на которую он должен был ответить словами благодарности (причем не односложно, а целой речью), а потом с достоинством удалиться прочь, шагая по полупустой улице.

Тем не менее он принял приглашение. Хорошая идея, ребята, я как раз проголодался. Давайте действительно все вместе поужинаем, а что такого. А ведь он заметил, как изменился взгляд Чучо Флореса и как смотрел на него Корона — холоднее прежнего, словно бы хотел взглядом прогнать его прочь или винил в поражении мексиканского боксера, и, мало того, он настоял на том, чтобы поесть местную кухню, мой последний вечер в Мексике, как вам идея ужина по-мексикански? Только Чарли Крусу понравилось, что он увязался с ними ужинать, Чарли Крусу и двум девушкам, хотя каждому на свой лад, в соответствии с природой каждого, хотя… опять же, вполне возможно, девчонкам просто было весело, вот и все, а вот для Чарли Круса — о, для того открывались нежданные перспективы среди обычной рутины и повседневности.

Спрашивается, вот чего я сижу здесь, ем такос и пью пиво с мексиканцами, с которыми едва знаком? Так он думал. А ведь ответ очень простой. Это ради нее. Все говорили по-испански. Только Чарли Крус обращался к нему по-английски. Чарли Крус любил поговорить про кино, и ему нравилось говорить по-английски. Говорил он быстро, словно подражая студенту университета, но делал много ошибок. Он упомянул имя одного режиссера из Лос-Анджелеса, режиссера, с которым был лично знаком, Барри Гуардини, но Фейт не смотрел ни одного фильма Гуардини. Потом завел разговор о DVD. Сказал, что в будущем все станут записывать на DVD или что-то вроде него, только улучшенный, а кинотеатры исчезнут.

Потому что свою функцию выполняют только старинные залы, помнишь? Эти огромные театры, в них, когда свет гасили, сердце прямо сжималось. Вот эти залы и есть настоящие кинотеатры, они даже на церкви походят — высоченные потолки, гранатовые огромные занавесы, колонны, коридоры со старыми вытертыми коврами, ложи, с местами в партере и на балконе или галерке — эти здания строили еще в то время, когда кино было опытом сродни религиозному, опытом повседневным, но все равно религиозным, а потом их начали сносить, чтобы возвести на их месте банки или супермаркеты или кинотеатры-мультиплексы. Сегодня, говорил Чарли Крус, их всего-то ничего избежало сноса, сегодня все кинотеатры — многозальные, там экран маленький, тесно, и кресла суперудобные. В одном старом зале могут семь таких огрызков поместиться. Или десять. Или пятнадцать, зависит от зала. И нет уже этого чувства бездны, нет головокружения перед началом фильма, и уже никто не чувствует одиночества внутри мультиплекса. А потом, как припоминал Фейт, Чарли начал говорить о конце всего святого.

Что и как положило начало этому концу, Круса не интересовало, возможно, это было в церквях, когда священники перестали служить мессу на латыни, или в семьях, когда отцы стали бросать (насмерть перепугавшись, верь мне, братан) матерей. А вскоре конец всему святому пришел и в кино. Они снесли великолепные здания и понастроили мерзостных коробок под названием «многозальные кинотеатры», коробок практичных и функциональных. Соборы обрушились под ударами стальной бабы, их снесла нагнанная командами по сносу техника. А потом кто-то взял и изобрел видео. Телевизор — это ведь не то же самое, что экран кинотеатра. А гостиная в твоем доме — не то же самое, что старинный партер, чьи ряды уходят практически в бесконечность. Но, если посмотреть внимательнее, окажется — а ведь они очень похожи. В первую очередь тем, что благодаря видео ты можешь посмотреть кино один, без никого. Задергиваешь занавески и включаешь телевизор. Ставишь видеокассету и садишься в кресло. Тут что самое важное? Что ты один. Дом может быть большим или маленьким, но, если дома никого нет, каким бы маленьким дом ни был, он кажется большим. Во-вторых, нужно подгадать момент, то есть взять в прокате кассету, купить напитки, которые ты будешь пить, закуски, которые будешь есть, определиться со временем, когда сядешь перед телевизором. В-третьих, надо не отвечать на звонки телефона, игнорировать звонки в дверь — нужно быть готовым провести полтора часа, или два часа, или час сорок пять минут в полном и строго выдержанном одиночестве. В-четвертых, нужно держать под рукой пульт — мало ли, может, тебе захочется пересмотреть какую-нибудь сцену. Вот и все. А дальше все зависит только от фильма и от тебя. Если все пойдет правильно — а иногда оно идет неправильно, что уж там говорить, — ты вновь окажешься в присутствии святыни. «Засовываешь голову прямо себе внутрь, туда, где сердце, открываешь глаза и смотришь», — раздельно проговорил Чарли Крус.

И тут Фейт задумался: а что он считает для себя священным? Неясную боль при мысли о том, что мать ушла из жизни? Понимание того, что это непоправимо? Или вот это, жесткие спазмы в желудке при одном взгляде на эту женщину? И почему я чувствую спазмы — назовем этот так — когда она на меня смотрит, а не когда на меня смотрит ее подруга? Потому что подруга, понятное дело, не такая красивая. Из чего следует, что для меня святое — это красота, красивая женщина с совершенными чертами лица. А если бы вдруг прямо посреди этого громадного и зловонного кабака образовалась самая красивая актриса Голливуда, продолжались бы эти желудочные спазмы каждый раз, когда украдкой мои глаза встречались с ее глазами, или, наоборот, неожиданное появление красоты, превосходящей ее красоту, красоты, вознесенной на пьедестал всеобщим признанием, утишило бы боль и спазмы, умалило бы ее красоту до красоты действительной, а не кажущейся, до красоты странноватой девчонки, которая тусуется вечером в субботу с тремя непонятными мужиками и подружкой, которая — признаемся себе честно — похожа на шлюху? А кто я такой, чтобы называть Росу Мендес шлюхой? Что я такого знаю о мексиканских шлюхах, чтобы узнавать их с первого взгляда? Что я вообще знаю о невинности или о боли? Что я знаю о женщинах? Мне нравится смотреть видео. И в кино ходить нравится. И спать с женщинами тоже нравится. У меня сейчас нет постоянной девушки, но я знаю, что это такое, у меня есть такой опыт. Но вижу ли я во всем этом что-то священное? Нет, я руководствуюсь практическими соображениями. Дырку — залепить, голод — утолить, с людьми, нужными для того, чтобы написать статью и получить деньги, — поговорить. И вообще, с чего я взял, что эти ребята рядом с Росой Амальфитано какие-то мутные? Что в них такого особенно мутного? И почему я так уверен, что, если вдруг тут появится голливудская актриса, красота Росы Амальфитано умалится? А если это не так? А если, наоборот, она станет лишь ярче? А что, если все завертится, стоит лишь голливудской актрисе перешагнуть через порог этой едальни?

Потом, смутно припоминая события вечера, он выудил из памяти вот что: они были на паре дискотек, возможно даже на трех. На самом деле возможно, что и на четырех. Но нет. На трех. Потом они оказались в четвертом месте, которое не было в собственном смысле слова дискотекой, но и частным домом тоже не было. Музыка орала. На одной дискотеке — не первой по счету — Фейт наткнулся на внутренний дворик. Из него, заставленного коробками с напитками и пивом, было видно небо. Черное, как дно моря, небо. В какой-то момент Фейта вырвало. Потом он засмеялся — что-то в дворике его рассмешило. Что? Он не знал. Что-то двигалось или тащилось рядом с проволочной решеткой. Возможно, лист газеты. Когда он вернулся в зал, то увидел, что Корона целуется с Росой Мендес. Правая ладонь Короны сжимала одну из ее грудей. Он прошел мимо парочки, Роса Мендес открыла глаза и посмотрела на него так, словно была с ним не знакома. Чарли Крус стоял, опершись на стойку, и говорил с барменом. Фейт спросил Чарли, где Роса Амальфитано. Тот пожал плечами. Фейт повторил вопрос. Чарли Крус посмотрел ему в глаза и сказал: наверное, она в отдельных кабинетах.

— А где они, эти кабинеты? — спросил Фейт.

— Наверху.

Фейт пошел наверх по единственной обнаруженной лестнице: металлические ступени немного качались, словно бы их не закрепили внизу. Прямо как на старинном корабле… Лестница выходила в коридор с зеленым ковровым покрытием. В конце его виднелась открытая дверь. Слышалась музыка. Из комнаты лился свет, и он тоже был зеленым. Посреди коридора стоял какой-то тощий молодчик. Он посмотрел на Фейта и пошел ему навстречу. Фейт решил, что парень бросится в драку, и приготовился принять первый удар. Но тот прошел мимо и спустился вниз по лестнице. У него было очень, очень серьезное лицо. Потом он пошел и остановился в дверях комнаты, где Чучо Флорес говорил по мобильному. Рядом с ним на письменном столе сидел чувак лет за сорок, в клетчатой рубашке и галстуке-бабочке; он посмотрел на Фейта и жестом спросил, чего ему надобно. Чучо Флорес увидел жест чувака и посмотрел на дверь.

— Заходи, Фейт, заходи, — сказал он.

С потолка свисала зеленая лампа. Рядом с окном в кресле сидела Роса Амальфитано. Скрестив ноги, она курила. Когда Фейт перешагнул через порог, она подняла взгляд и посмотрела на него.

— Мы тут кое-какими делами занимаемся, — сказал Чучо Флорес.

Фейт прислонился к стене — ему не хватало воздуха. Это все зеленый цвет.

— Я уж вижу, — проговорил он.

Роса Амальфитано выглядела так, словно ее наркотиками накачали.

Потом Фейт припоминал, что кто-то, в какой-то момент, заявил, что у него сегодня вечером день рождения, и этот кто-то был не из их компании, но Чучо Флорес и Чарли Крус, похоже, этого кого-то знали. Пока Фейт пил текилу из бокала, какая-то женщина принялась петь «Happy Birthday». Потом трое мужчин (Чучо Флорес — он ведь был один из них, да?) запели «Лас-Маньянитас». К пению присоединилось множество голосов. Рядом с Фейтом, у стойки бара, стояла Роса Амальфитано. Она не пела, но переводила ему слова. Фейт спросил, как связаны царь Давид и день рождения.

— Понятия не имею, — ответила Роса, — я же не мексиканка, я испанка.

Фейт подумал об Испании. Он хотел спросить Росу, откуда конкретно из Испании она приехала, но тут увидел, как в углу комнаты какой-то мужчина бьет по щекам женщину. От первой оплеухи ее голова жутко развернулась, а вторая уложила женщину на пол. Фейт, не успев даже задуматься, двинулся в ту сторону, но кто-то удержал его за руку. Когда он развернулся посмотреть, кто же это был, за спиной никого не оказалось. В другом углу дискотеки мужчина, который побил женщину, подошел к свернувшемуся на полу телу и ударил его ногой в живот. Рядом, в нескольких метрах, стояла и счастливо улыбалась Роса Мендес. С ней был Корона — он смотрел в другую сторону, как всегда, с очень серьезным лицом. Рука Короны лежала на ее плечах. Время от времени Мендес подносила руку Короны ко рту и кусала ему палец. Время от времени она покусывала его слишком сильно, и тогда Корона слегка хмурился.

А вот в последнем месте, куда они заехали, Фейт увидел Омара Абдула и другого спарринг-партнера. Они сидели в углу за стойкой и пили, а Фейт подошел поздороваться с ними. Тот спарринг-партнер, которого звали Гарсия, едва удостоил его взглядом. А Омар Абдул, напротив, заулыбался во весь рот. Фейт поинтересовался, как себя чувствует Меролино Фернандес.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал Омар Абдул. — Он на ранчо.

Перед тем как Фейт ушел, Омар Абдул спросил, как так вышло, что тот еще не смылся из города.

— Да мне тут нравится, — брякнул Фейт первое, что пришло в голову.

— Да это говно, а не город, братан.

— Да ладно, женщины здесь красивые, — возразил Фейт.

— Здешние бабы куска говна не стоят.

— Тогда тебе надо обратно в Калифорнию.

Омар Абдул посмотрел ему в глаза и несколько раз кивнул:

— Хотел бы я быть журналистом, как ты. От вас, бля, ничего не скроешь, да?

Фейт вытащил купюру и подозвал бармена. «Это мои друзья, я за них плачу», — сказал он. Бармен взял купюру и выжидающе посмотрел на спаррингов.

— Еще два мескаля, — сказал Омар Абдул.

Фейт вернулся за стол, и Чучо Флорес спросил: не друг ли он этим боксерам?

— Они не боксеры, — сказал Фейт. — Они спарринги.

— Гарсия раньше был довольно известным в Соноре боксером, — сказал Чучо Флорес. — Не очень хорошим, но выдерживал больше раундов, чем другие.

Фейт поглядел туда, где за стойкой сидели двое спаррингов. Омар Абдул и Гарсия молча разглядывали ряды бутылок.

— Однажды вечером он рехнулся и убил свою сестру, — продолжил Чучо Флорес. — Адвокат постарался, чтобы его объявили временно невменяемым и потому дали всего восемь лет. Он отсидел в тюрьме Эрмосильо все восемь, а когда вышел, уже не захотел выходить на ринг. На какое-то время он прибился к пятидесятникам в Аризоне. Но Бог не дал ему дар слова, и однажды он ушел из проповедников и заделался вышибалой в дискотеке. А тут появился Лопес, тренер Меролино, и предложил ему работу спарринга.

— Говно он, а не спарринг, — заметил Корона.

— Да, — согласился Фейт, — судя по поединку, говно говном.

А потом — и это Фейт помнил точно! — они оказались в доме Чарли Круса. Помнил он это из-за видеокассет. Точнее, по фильму, похоже, Роберта Родригеса. Дом у Чарли Круса был большой, крепкий такой, как бункер, в два этажа, и это он тоже помнил со всей точностью, а еще дом отбрасывал тень на пустырь. Сада при нем не было, зато паркинг нашелся, там поместилось то ли четыре, то ли пять машин. Уже ночью — вот здесь все уже стало как-то неясно и непонятно — к их компании присоединился четвертый мужчина. Он говорил мало, улыбался невпопад и казался вполне нормальным. Он был смуглый и усатый. И ездил с Фейтом, в его машине, на пассажирском сиденье, и улыбался каждому слову. Время от времени усатый поглядывал назад и время от времени смотрел на часы. Но постоянно молчал.

— Ты немой? — спросил Фейт по-английски после нескольких неудачных попыток завести с ним беседу. — У тебя нет языка? И почему ты на часы все время смотришь, придурок? — А тот все улыбался и кивал.

Машина Чарли Круса шла впереди, за ним ехал Чучо Флорес. Время от времени Фейт мог различить силуэты Чучо и Росы Амальфитано. В основном когда они останавливались на светофоре. Время от времени силуэты сливались — целовались они, что ли? В других случаях он не видел тени водителя. А однажды попытался поравняться с машиной Чучо Флореса, но у него ничего не вышло.

— Который час? — спросил он усатого, и тот лишь пожал плечами.

На паркинге Чарли Круса одна цементная стена была расписана — получилась картина в пару метров длиной и примерно три метра шириной; изображала она Пресвятую Деву Марию Гуадалупе посреди живописнейшего пейзажа с реками, лесами, серебряными и золотыми рудниками, нефтяными вышками, бескрайними посевами кукурузы и пшеницы и обширнейшими лугами с пасущимся скотом. Дева Мария держала объятия раскрытыми, словно бы предлагала все это богатство за так, бесплатно. Вот только с лицом у нее — а это Фейт, пьяный не пьяный, а просек сразу — что-то было такое неправильное. Один глаз у Девы был открыт, а другой — закрыт.

В доме было много комнат. Некоторые служили просто складом видеокассет и DVD из прокатов Чарли Круса и его собственной коллекции. Гостиная находилась на первом этаже. Из всей мебели — два кресла и два кожаных дивана, деревянный стол и телевизор. Кресла хорошего качества, но старые. Пол желтой плитки с черными бороздками выглядел очень грязным. Этого не могли скрыть даже несколько разноцветных индейских ковров. На стене висело зеркало в рост человека. На другой — афиша мексиканского фильма пятидесятых годов, в рамке и под стеклом. Чарли Крус сказал, что это подлинный постер очень редкого фильма — практически все его копии сейчас утеряны. В серванте за стеклом выстроились бутылки со спиртным. Рядом с гостиной обнаружилась комната, на первый взгляд без особого назначения, впрочем, там стоял музыкальный центр последнего поколения и картонная коробка с компакт-дисками. Роса Мендес наклонилась над коробкой и принялась в ней рыться.

— Женщины от музыки с ума сходят, — сказал Чарли Крус Фейту на ухо, — а меня заводит кино.

Чарли Крус оказался так близко, что Фейт дернулся как от испуга. И только в этот момент понял, что комната — она лишена окон, а ведь, согласитесь, странно устроить гостиную в таком месте, особенно учитывая, что дом огромный, а комнат с лучшим освещением в избытке. Когда зазвучала музыка, Корона и Чучо взяли девушек за руку и вышли из гостиной. Усатый сел в кресло и посмотрел на часы. Чарли спросил, не хочет ли Фейт посмотреть фильм Роберта Родригеса. Фейт кивнул. Кресло усатого стояло так, что кино можно было смотреть только вывернув до отказа шею, но новенький не проявил ни малейшего любопытства. Так и сидел, поглядывая то на них, то на потолок.

Фильм длился, как уверял Чарли Крус, не больше получаса. На экране появлялось лицо старухи с карикатурно ярким макияжем, она смотрела в камеру, а потом начинала бормотать что-то непонятное и плакать. Похожа она была на шлюху на пенсии, а еще — так думал Фейт — на шлюху в агонии. Потом появлялась молодая очень смуглая женщина, стройная, с большой грудью, и раздевалась, сидя на кровати. Из темноты возникали три каких-то чувака, они сначала что-то ей говорили на ухо, а потом трахали. Поначалу женщина сопротивлялась. Она смотрела прямо в камеру и что-то говорила по-испански — Фейт не понимал что. Потом принималась кричать в притворном оргазме. И тогда эти чуваки, которые до тех пор овладевали ею по очереди, наседали на нее разом: один вводил член в вагину, другой — в анус, а третий пихал свой пенис ей в рот. Все вместе походило на машину в постоянном движении. Зритель догадывался, что когда-нибудь машина перегреется и взорвется, но что это будет за взрыв и когда он произойдет, предсказать было невозможно. И тут женщина кончила взаправду. Оргазм тут не предусматривался, и она сама его меньше всех ожидала. Ее движения, ограниченные весом троих мужчин, ускорились. Глаза, уставившиеся в камеру, которая показывала сейчас ее лицо крупным планом, говорили что-то на непонятном языке. На мгновение она вся вспыхнула — заискрились глаза, подбородок, полускрытый плечом одного из чуваков, зубы вдруг приобрели сверхъестественную белизну. А затем плоть ее стала отделяться от костей и опадать на пол этого оставшегося без названия борделя или растворяться в воздухе, оставляя абсолютно чистый скелет: без глаз, без губ — один лишь череп, что вдруг принялся надо всем смеяться. А потом в кадре возникла улица большого мексиканского города, совершенно точно — Мехико, вечерело, улицу вымыл дождь, на тротуарах стояли запаркованные машины, магазины закрылись и опустили металлические жалюзи, люди бежали по тротуарам, боясь вымокнуть до нитки. Лужа с кружочками дождевых капель. Вода омывает кузов машины, покрытой густым слоем пыли. В окнах учреждений еще горит свет. Скверик, рядом с ним остановка автобусов. Ветви больного дерева тщетно пытаются дотянуться до ничего. Лицо старой шлюхи, теперь она улыбается в камеру, словно бы желая спросить: я сделала все правильно? Как вам? Жалоб нет? В кадре лестница красного кирпича. Пол, покрытый линолеумом. Тот же дождь, только снятый изнутри комнаты. Пластиковый стол с окантовкой, сплошь покрытой зарубками. Стаканы и банка «Нескафе». Сковородка с остатками яичницы. Коридор. Тело полуодетой женщины на полу. Дверь. Комната в совершеннейшем беспорядке. Два чувака спят на одной кровати. Зеркало. Камера наезжает на зеркало. Пленка обрывается.

— Где Роса? — спросил Фейт, когда закончился фильм.

— Есть еще один фильм, — сказал Чарли Крус.

— Где Роса?

— В одной из комнат, — ответил Чарли Крус. — Отсасывает Чучо.

Потом встал, вышел из комнаты и вернулся с видеокассетой в руке. Пока пленка перематывалась, Фейт сказал, что ему нужно в туалет.

— Дальше по коридору, четвертая дверь, — сказал Чарли Крус. — Но ты ведь не хочешь в туалет, тебе Росу найти надо, лживый ты гринго.

Фейт посмеялся.

— Ну и ладно, может, Чучо и впрямь нужна помощь, — сказал Крус словно бы в пьяном полусне.

Когда Фейт встал, усатого аж встряхнуло. Чарли сказал ему что-то по-испански, и усатый снова расслабленно вытянулся в кресле. Фейт шел по коридору, считая двери. Дойдя до третьей, услышал шум — явно с верхнего этажа. И остановился. Шум затих. Ванная была большой и словно бы сошла с фотографий журналов по дизайну. Стены и пол покрывал белый мрамор. В круглой ванне могли бы уместиться по меньшей мере четверо человек. Рядом стоял какой-то большой деревянный ящик — ни дать ни взять гроб. Гроб, в котором голова оставалась снаружи, и Фейту поначалу показалось, что это сауна — хотя нет, ящик узковат. Унитаз был из черного мрамора. Рядом с ним стояло биде, а рядом с биде — какой-то мраморный вырост в полметра высотой, чье назначение Фейт не сумел угадать. Если напрячь воображение, тот походил на стул или велосипедное сиденье. Но как же на него усесться, тем более в нормальной позе. Возможно, это вешалка для полотенец к биде. Некоторое время, мочась, он смотрел на деревянный ящик и мраморную скульптуру. На какое-то мгновение ему показалось, что оба предмета живые. За спиной висело зеркало во всю стену, и оттого ванна казалась больше, чем была на самом деле. Фейт смотрел налево и видел деревянный гроб, а потом выворачивал голову вправо и видел хитро устроенный мраморный протуберанец, а однажды посмотрел назад и увидел собственную спину, как он стоит над унитазом, а по сторонам от него гроб и сиденье непонятного назначения. Ощущение сюрреалистичности происходящего, преследовавшее его ночью, обострилось.

Он поднялся по лестнице, стараясь не шуметь. В гостиной Чарли Крус и усатый разговаривали по-испански. Голос Чарли звучал мягко и успокаивающе. Голос усатого казался резким, словно бы у него атрофировались связки. Шум, который он услышал в коридоре, повторился. Лестница вела в зал с большим окном, закрытым венецианскими жалюзи из темно-коричневого пластика. Фейт пошел по другому коридору. Открыл дверь. На кровати армейского вида лежала лицом вниз Роса Мендес. Она была одета, на ногах у нее до сих пор красовались туфли на каблуке, но она казалась спящей или слишком пьяной. В комнате из мебели были-то всего кровать и стул. На полу, в отличие от первого этажа, лежало ковровое покрытие, которое глушило шаги. Фейт подошел к девушке и повернул ее голову. Роса Мендес, не открывая глаз, улыбнулась. На середине коридор раздваивался. Фейт пригляделся — из щелей одной двери сочился свет. Он услышал, как спорят Чучо Флорес и Корона, но не понимал почему. Возможно, оба хотели оттрахать Росу Амальфитано. Потом он решил: а вдруг они насчет него спорят. Корона, судя по голосу, был очень зол. Фейт открыл дверь не постучавшись, и двое мужчин обернулись к нему одновременно, на лицах читались удивление и одновременно сонливость. Время показать, кто ты есть, решил Фейт — будь негром из Гарлема, ебучим, зверски опасным ниггером. И тут же понял: ни на одного из мексиканцев это не произвело ровно никакого впечатления.

— Где Роса? — спросил он.

Чучо сумел ткнуть пальцем в угол комнаты, который Фейт поначалу не разглядел. Эту сцену, подумал Фейт, я уже видел и пережил. Роса сидела в кресле, скрестив ноги, и нюхала кокаин.

— Пойдем отсюда, — сказал он ей.

Это был не приказ. И не мольба. Он просто сказал: идем со мной, но вложил в эти слова всю душу. Роса с симпатией улыбнулась ему, но, похоже, ничего не понимала. Он услышал, как Чучо говорил по-английски: вали отсюда, братан, подожди нас внизу. Фейт протянул девушке руку. Роса поднялась и взялась за нее. Рука ее показалась Фейту остывшей — при такой температуре в голову лезли другие сценарии, — но также в голову лезла и в голове укладывалась вся эта дрянь. Сжав ее ладонь, Фейт почувствовал, что это его рука холодна. Я ведь все это последнее время в агонии бился. Я холоден как лед. Если бы она сейчас не протянула руку, я бы прямо тут и умер, и им пришлось бы репатриировать мой труп в Нью-Йорк.

Они уже выходили из комнаты, когда Корона вцепился Фейту в руку, а свободной рукой поднимал что-то, ему показалось — что-то тяжелое. Он развернулся и ударил в стиле Каунта Пикетта: снизу вверх в челюсть мексиканца. Как и Меролино Фернандес, Корона рухнул на пол — ни выдоха, ни стона. И только тут Фейт осознал: а ведь в руке у Короны пистолет. Он его забрал и спросил Чучо Флореса, что тот намерен делать.

— Я не ревную, дружище, — сказал Чучо, держа поднятые руки на уровне груди: смотри, мол, я безоружен.

Роса Амальфитано смотрела на пистолет Короны как на хитрый приборчик из секс-шопа.

— Идем отсюда, — услышал он свой голос.

— Кто этот мужик, что внизу сидит? — спросил Фейт.

— Чарли, Чарли Крус, твой друг, — сказал, улыбаясь, Чучо Флорес.

— Нет, сукин ты сын, другой, который с усами.

— Друг Чарли.

— Из этого сраного дома есть еще один выход?

Чучо Флорес пожал плечами:

— Чо-то ты, мужик, палку перегибаешь…

— Да, есть еще сзади выход, — проговорила Роса Амальфитано.

Фейт поглядел на распростертое тело Короны и словно бы завис на пару мгновений.

— Машина. Машина в гараже, — наконец сказал он, — нам без нее не уехать.

— Тогда нужно выходить через парадную дверь, — заметил Чучо Флорес.

— А этот? — кивнула Роса на Корону. — Он умер?

Фейт снова поглядел на неподвижное тело, что покоилось на полу. Он бы мог смотреть на него часами, но вместо этого решительно сказал:

— Пойдем отсюда.

Они спустились по лестнице, прошли мимо огромной кухни, откуда наплывал запах запустения, словно бы здесь уже давно никто ничего не запекал, пересекли коридор, из которого виднелся внутренний дворик, где стоял укрытый черной парусиной фермерский пикап, а потом шли в полной темноте, пока не нашли дверь, которая вела в гараж. Включив свет — две большие флуоресцентные трубки, свисавшие с потолка, — Фейт снова поглядел на настенную роспись с изображением Пресвятой Девы Марии Гуадалупской. А дойдя до металлической двери, понял: единственный открытый глаз Девы, похоже, следит за ним. Он запихнул Чучо Флореса на пассажирское сиденье, а Роса села сзади. На выезде из гаража успел заметить усатого — тот стоял на вершине лестницы и выглядывал их, как перепуганный подросток.

Дом Чарли Круса остался позади, они ехали по неасфальтированным улицам. Миновали пустырь — и не заметили этого, хотя оттуда крепко несло сорняками и сгнившими объедками. Фейт остановил машину, вытер пистолет платком и выкинул его.

— Прекрасная выдалась ночка, — пробормотал Чучо.

Ни Роса, ни Фейт ничего не сказали.

Они оставили Чучо Флореса на автобусной остановке, на пустом и хорошо освещенном проспекте. Роса села на переднее сиденье и на прощание отвесила ему пощечину. Потом они поехали по лабиринту улиц, которых не знали, а затем выскочили на проспект, который вел непосредственно в центр города.

— Похоже, я вел себя как идиот, — сказал Фейт.

— Это я вела себя как идиотка, — призналась Роса.

— Нет, я, — уперся Фейт.

Тут они рассмеялись и, дав несколько кругов по центру, влились в поток машин с мексиканскими и американскими номерами, что ехали прочь из города.

— Куда мы едем? — спросил Фейт. — Где ты живешь?

Она сказала, что пока не хочет ехать домой. Они проехали мимо мотеля Фейта, и тот на несколько секунд задумался: ехать дальше к границе или остаться здесь. Через сто метров развернулся и снова отправился на юг, к мотелю. Администратор его узнал. Спросил, как там поединок.

— Меролино проиграл.

— Логично, — заметил администратор.

Фейт спросил, свободен ли еще его номер. Администратор сказал, что да. Фейт сунул руку в карман и вытащил ключ, который не сдал.

— Точно, — сказал он.

Он заплатил еще за день и ушел. Роса ждала его в машине.

— Можешь побыть здесь, — сказал Фейт, — когда скажешь, я отвезу тебя домой.

Роса кивнула, и они пошли в номер. Кровать уже убрали, чистые простыни постелили. Оба окна были приоткрыты, видимо, тот, кто убирался, хотел проветрить из-за запаха рвоты. Но в комнате хорошо пахло. Роса включила телевизор, села на стул и сказала:

— Я за тобой наблюдала.

— Я польщен, — отозвался Фейт.

— Зачем ты протирал пистолет? Ну, когда выкидывал?

— Никогда не мешает подстраховаться, и вообще, я не люблю оставлять отпечатки пальцев на огнестрельном оружии.

Потом Роса сосредоточилась на телепрограмме — шло какое-то мексиканское ток-шоу, где в основном говорила очень пожилая женщина. У нее были длинные и совершенно белые волосы. Иногда она улыбалась, и тогда сразу становилось видно: это милая добрая бабулька, совершенно безвредная; однако по большей части она держалась настороже, словно бы разговор шел на какую-то чрезвычайно важную тему. Естественно, Фейт ничего не понял. Потом Роса встала со стула, выключила телевизор и спросила, можно ли ей принять душ. Фейт молча кивнул. Когда Роса закрылась в ванной, он задумался, припоминая ночные события, и тут у него заболел живот. Он почувствовал, как волна жара поднимается к лицу. Фейт сел на кровать, закрыл лицо ладонями и подумал: надо же было себя повести как полному придурку.

Выйдя из душа, Роса рассказала: они с Чучо Флоресом были в отношениях или что-то вроде того. Ей было одиноко в Санта-Тереса, и однажды она пошла в видеопрокат Чарли Круса за кассетой и познакомилась с Росой Мендес. Непонятно почему, но та ей сразу понравилась. Днем, сказала она, она работает в супермаркете, а вечерами — официанткой в ресторане. Ей нравилось кино, и она обожала триллеры. Наверное, в Росе Мендес ее подкупила неисчерпаемая веселость — ну и крашенные в блондинку волосы, что сильно контрастировали со смуглой кожей.

Однажды Роса Мендес познакомила ее с Чарли Крусом, хозяином видеопроката, — до этого Амальфитано его видела лишь пару раз, — и Чарли произвел на нее впечатление человека спокойного, воспринимающего жизнь бестревожно и безмятежно; а еще он время от времени давал посмотреть фильмы бесплатно. Случалось ей проводить в видеопрокате целые вечера: они болтали и помогали Чарли Крусу распаковывать коробки с новыми видеокассетами. Однажды вечером, когда прокат уже закрывался, она познакомилась с Чучо Флоресом. Тем же вечером тот пригласил их поужинать, а потом подвез ее до дома; она пригласила его зайти, но он отказался — чтобы ее папе не мешать. Но она оставила ему номер телефона, и на следующий день Чучо позвонил и пригласил ее в кино. Роса пришла и увидела Чучо Флореса и Росу Мендес в компании какого-то чувака сильно ее старше, лет пятидесяти; тот сказал, что занимается покупкой и продажей недвижимости, а с Чучо обращался как с племянником. После кино все отправились ужинать в пафосный ресторан, а потом Чучо снова отвез ее домой и снова не зашел: мол, на следующий день ему очень рано вставать — он едет в Эрмосильо брать интервью для радио.

В те дни Роса Амальфитано часто виделась с Росой Мендес не только в прокате Чарли Круса, но и у той дома — Роса жила в пригороде Мадеро в квартире на пятом этаже шестиэтажного старого дома, без лифта, и платила за все это кучу денег. Поначалу делила дом с двумя подругами, и потому за съем приходилось отдавать не так-то уж и много. Но одна подруга уехала попытать удачи в столице, а с другой Мендес поссорилась и с тех пор жила одна. Ей нравилось жить одной, хотя для того, чтобы себе это позволить, она взялась за вторую работу. Иногда Роса Амальфитано целые часы проводила в квартире Росы Мендес — ничего не говорила, просто лежала на диване, попивая холодную воду и слушая истории, которые рассказывала подруга. Иногда разговор заходил о мужчинах. В этом, как, впрочем, и в других вещах, Роса Мендес была поопытнее Росы Амальфитано, и опыт этот был богат и разнообразен. Ей было двадцать четыре, и, по ее словам, было у нее четыре любовника — и каждый оставил след в ее жизни. Первого она встретила в пятнадцать, чувак работал на сборочной фабрике и бросил ее, уехав в Штаты. Его она вспоминала с нежностью, но именно этот любовник оставил, пожалуй, самый незаметный след. Когда Роса Мендес это говорила, Роса Амальфитано смеялась, а ее подруга тоже смеялась, правда не зная чему.

— Не жизнь, а песня, любовный романс какой-то, — говорила Роса Амальфитано.

— Точно, — соглашалась Мендес, — а дело в том, дорогуша, что любовные романсы, они ж правду говорят: на самом деле все слова всех песен рождаются в народном сердце, и они всегда говорят правду.

— Нет, это только так кажется, что они говорят правду, кажется, что они подлинные, а на самом деле это просто дерьмо.

Когда разговор доходил до этого, Роса Мендес предпочитала не спорить дальше. Про себя-то она думала, что подружка ж, это, не зря в университет ходила и больше знает про все такое этакое. А парень, который уехал в Штаты, продолжала она рассказывать дальше, оставил в ее жизни самый бледный след, но вот по нему она скучала больше всего. Как же так могло быть? Она не знала. Другие, те, что пришли позже, были другими. Вот и все. Однажды Роса Мендес рассказала Росе Амальфитано, что чувствуешь, занимаясь любовью с полицейским.

— Педаль в пол просто, — сказала она.

— Почему и в чем разница?

— Не знаю даже, как сформулировать, — проговорила Роса Мендес, — но это как трахаться с мужчиной, который не совсем мужчина. Это как в детство вернуться, понимаешь? Словно бы тебя скала трахает. Или гора. И ты знаешь: вот так и будешь стоять тут на коленях, пока гора не скажет — хватит. И ты такая… наполненная остаешься.

— Наполненная чем? — еще больше удивилась Роса Амальфитано. — Спермой?

— Да ладно тебе, что за слова такие, нет, наполненная, но не этим, это как если бы гора тебя оттрахала, но внутри какого-то грота, понимаешь?

— Внутри пещеры?

— Точно.

— То есть это как будто бы тебя трахала гора внутри пещеры или расселины, и эта пещера — в той же горе, — уточнила Роса Амальфитано.

— Именно так, — подтвердила Роса Мендес, а потом проговорила: — Мне прям нравится это слово, «трахаться», вы, испанцы, все-таки красиво говорите.

— Странная ты какая-то, — заметила Роса Амальфитано.

— Причем с детства, — сказала Роса Мендес. И добавила: — Хочешь, я о чем-то другом расскажу?

— Ну давай.

— Я трахалась с наркоторговцами. Клянусь. Знаешь, что чувствуешь с ними? Словно бы тебя воздух трахает. Ни больше ни меньше — просто воздух.

— То есть трахаться с полицейским — это как трахаться с горой, а трахаться с наркоторговцем — это как трахаться с воздухом.

— Да, но это не тот воздух, которым мы дышим, и не тот, который вдыхаем на улице, — это воздух пустыни, воздух бури, у него другой вкус, не такой, как у здешнего воздуха, а еще в нем нет природных запахов — не пахнет он пригородом, а пахнет тем, чем пахнет, у него собственный запах, который я не могу описать, это просто воздух, чистый воздух, и его столько, что иногда тебе становится трудно дышать и ты думаешь, что умрешь от удушья.

— То есть, — резюмировала Роса Амальфитано, — если тебя трахает полицейский, это как с горой внутри горы, а если тебя трахает наркоторговец — это как будто тебя трахает воздух пустыни.

— В общем, да, трахаешься с наркоторговцем — словно лежишь снаружи на холоде.

Примерно тогда Роса Амальфитано стала официальной девушкой Чучо Флореса. Он был первым мексиканцем, с которым она переспала. В университете за ней ухаживали то ли двое, то ли трое студентов, но с ними ничего не было. А вот с Чучо Флоресом — было. Увивался он за ней не слишком долго, однако дольше, чем она ожидала. По возвращении из Эрмосильи привез ей подарок — жемчужное ожерелье. Роса примерила его дома перед зеркалом — колье выглядело симпатично (и явно стоило очень дорого), но надеть его куда-либо она бы не решилась. У Росы была длинная красивая шея, но к такому ожерелью полагалось носить совершенно другую одежду. За первым подарком последовали другие: иногда, когда они гуляли по улицам с магазинами модной одежды, Чучо останавливался перед витриной и показывал ей что-нибудь, а потом просил померить — и если вещь ей нравилась, покупал. Обычно Роса примеривала сначала указанную им вещь, а потом еще несколько, и в конце концов выходила с той, что ей действительно нравилась. Также Чучо дарил ей альбомы по искусству — однажды услышал, как она говорила о живописи и художниках, чьи работы видела в знаменитых музеях Европы. Еще он дарил ей компакт-диски, обычно с классическими произведениями, хотя иногда, подобно гиду, что желает показать гостю местный колорит, включал в число своих подношений музыку северной Мексики или фольклорные произведения; Роса слушала их у себя дома — фоном для повседневной работы, типа мытья посуды и стирки белья.

По вечерам они ходили ужинать в хорошие рестораны, где всенепременно встречали мужчин, и в меньшем количестве женщин, знакомых с Чучо Флоресом, которым он представлял ее как свою подругу, сеньориту Росу Амальфитано, дочь преподавателя философии Оскара Амальфитано, «моя подруга Роса, сеньорита Амальфитано», и ей тут же отвешивали комплименты: мол, какая красавица и как держится, а потом заговаривали об Испании и Барселоне, куда ездили туристами все, абсолютно все значимые люди Санта-Тереса, и отзывались они о городе исключительно в превосходной степени, рассказывая, как им там все понравилось. Однажды вечером, вместо того чтобы отвезти ее домой, он спросил, не хочет ли она продолжить вечер с ним. Роса ожидала, что он отвезет ее к себе на квартиру, но машина свернула на шоссе, ведущее на восток, и они выехали из Санта-Тереса, полчаса ехали непонятно куда по пустынной дороге и наконец приехали в мотель, где Чучо Флорес снял номер. Мотель стоял посреди пустыни, у подножия небольшой горы, а рядом с дорогой только колыхались кусты с выдранными ветром корнями. Комната оказалось большой, а в ванной ее встретило джакузи величиной со скромный бассейн. Кровать была круглая, а на стенах и кое-где на потолке висели зеркала, в которых та казалась еще больше. Ноги утопали в густом и толстом, как одеяло, ковровом покрытии. Мини-бара не было, зато у стены красовалась стойка с кучей спиртного и прохладительных напитков. Роса поинтересовалась, зачем он привез ее сюда, это же типичное место, куда богатенькие таскают своих шлюшек, Чучо Флорес подумал с мгновение и ответил — из-за зеркал. Причем ответил так, словно извинялся. Потом он ее раздел, и они трахались на постели и на полу.

Чучо Флорес был, скорее, нежен, во всяком случае, его больше заботило удовольствие девушки, нежели его собственное. В конце концов Роса испытала оргазм, и тогда Чучо перестал ее трахать и вытащил из кармана пиджака металлическую коробочку. Роса подумала, что там кокаин, но внутри оказался не белый порошок, а желтенькие таблеточки. Флорес взял две и проглотил их, запивая виски. Потом они поболтали, лежа в постели, а потом он снова овладел ею. В этот раз никакой нежности не было и в помине. Роса удивилась, но не запротестовала. Чучо, похоже, решил попробовать с ней все возможные позы, и некоторые, пришлось признаться, ей понравились. Когда рассвело, они перестали заниматься сексом и покинули мотель.

Во дворике, где все парковались, стояли и другие машины. От дороги его отгораживала стена из красного кирпича. Воздух был свежий и сухой, с легким ароматом мускуса. Мотель и все вокруг казалось заключенным в пакет, надутый тишиной. Пока Роса и Чучо шли по паркингу к машине, где-то закричал петух. Стук открывающихся дверей машины, рычание заведенного двигателя, скрип песчаника под колесами показались Росе грохотом барабана. По дороге не ехали грузовики.

С тех пор ее связь с Чучо Флоресом становилась все страннее и страннее. То он жить без нее не мог, то третировал как рабыню. Временами они оставались ночевать в его квартире, и по утрам, проснувшись, Роса не обнаруживала его в постели — Чучо иногда вставал очень рано: вел прямой эфир на радио, который назывался то ли «Доброе утро, Сонора», то ли «Доброе утро, друзья», она точно не знала, потому что никогда не попадала на нее с самого начала, и эту программу слушали водители грузовиков, которые ехали в сторону границы или от нее, водители прочего транспорта, развозившего трудящихся по фабрикам, и вообще все, кто вставал рано в Санта-Тереса. Проснувшись, Роса готовила себе завтрак: стакан апельсинового сока с гренкой или печеньем, а потом мыла тарелку, стакан, соковыжималку и уходила. А иногда задерживалась, поглядывая в окна на урбанистический пейзаж под синим кобальтовым небом, а потом застилала постель и бродила по дому — делать ей было нечего, оставалось лишь думать о своей жизни и связи, в которой она состояла с этим странным мексиканцем. Интересно, любит ли он ее, вот то, что он чувствует, — это и есть любовь? А вот она — любит ли она, или это просто физическое влечение, на самом деле тут что угодно может быть, а вот еще: неужели это единственное, чего можно ожидать в отношениях с мужчиной?

А иногда вечером они садились к нему в машину и неслись на полной скорости на восток, к смотровой площадке на горе, с которой открывался вид на далекий город, его первые зажигающиеся огни и огромный черный парашют, что тщательно и постепенно укрывал пустыню. Каждый раз, когда они туда приезжали посмотреть, как в молчании день сменяется ночью, Чучо Флорес расстегивал ширинку, брал ее за затылок и буквально впечатывал лицом в промежность. Тогда Роса брала его пенис губами, едва посасывая, и тот твердел, и тогда она начинала ласкать его языком. Она чувствовала, что он сейчас кончит по тому, как рука его сильнее надавливала, не давая отвести лицо. Роса больше не двигала языком и застывала без движения, словно бы подавившись целым пенисом, а потом чувствовала, как семя извергается ей в глотку, и тогда она тоже не двигалась, хотя слышала стоны и вскрики — и какие вскрики! — своего любовника; тому нравилось сквернословить и выкрикивать оскорбления во время оргазма — оскорблял он не ее, а кого-то неопределенного, призраков, что возникали только в это мгновение и тут же терялись в темноте ночи. Потом она закуривала, а во рту так и стоял солено-горький привкус, а Чучо Флорес вытаскивал из серебряного портсигара свернутую пополам бумажку с кокаином, искусно высыпал ее на серебряную крышку портсигара с выгравированными сценками жизни на ранчо, а потом неспешно выравнивал кредитной карточкой три дорожки и вдыхал их через свернутую визитку, на которой стояло «Чучо Флорес, журналист и диктор», а потом шел адрес радиостанции.

В один из таких вечеров, без приглашения (Чучо никогда не предлагал ей кокаин), вытерев ладонью капли спермы с губ, Роса попросила оставить последнюю дорожку ей. Чучо спросил, уверена ли она, и тогда, безразличным и в то же время учтивым жестом, поднес ей портсигар и дал новую визитку. Роса вдохнула весь остававшийся порошок и, откинувшись на сиденье, стала смотреть на черные тучи на такого же черного цвета небе.

Той ночью, вернувшись домой, она вышла на задний двор и увидела, как ее отец разговаривает с книгой, которая уже довольно долго свисала с веревки для сушки белья. Отец так и не заметил ее, и Роса пошла к себе в комнату читать роман и думать об отношениях с мексиканцем.

Естественно, мексиканец и отец познакомились. Чучо сказал потом, что тот ему очень понравился, но, скорее всего, врал: это же противоестественно — испытывать симпатию к человеку, который одарил его таким взглядом, как ее отец. Той ночью Амальфитано задал Флоресу три вопроса. Первый: что тот думает о шестиугольниках? Второй: умеет ли он чертить шестиугольники? Третий: какого мнения он придерживается об убийствах женщин, что происходят в Санта-Тереса? На первый вопрос Чучо Флорес ответил, что вообще о них не думает. На второй — чистосердечным «нет». А на третий — что, конечно, это все очень печально, но полиция ведь отлавливает время от времени убийц. Отец Росы больше не стал задавать вопросов и неподвижно сидел в кресле, пока его дочь провожала Чучо. Роса вернулась — а с улицы еще доносился рев машины ее бойфренда — и Оскар Амальфитано сообщил дочери, чтобы она была поосторожнее с этим субъектом, ибо ему он совсем не понравился. Никакого аргумента, обосновывавшего это мнение, он не привел.

— Если я тебя правильно поняла, — хихикнула на кухне Роса, — ты считаешь, что мне с ним нужно расстаться.

— Да, расстанься с ним, — сказал Оскар.

— Ох, папа, ты с каждым днем все безумнее и безумнее становишься.

— Это правда.

— И что же мы будем делать? И что мы можем сделать?

— Ты можешь расстаться с этим говнюком — он невежествен и к тому же врун. А я… ну, не знаю… вот вернемся в Европу, и я сдамся психиатрам — пусть полечат меня электрошоком.

Второй раз Чучо Флорес и Оскар Амальфитано встретились лицом к лицу, Роса возвращалась домой в компании бойфренда, а также Чарли Круса и Росы Мендес. На самом деле Оскар Амальфитано вообще не должен был сидеть дома, он должен был вести занятия в университете, но тем вечером отговорился болезнью и вернулся намного раньше обычного. Встреча выдалась краткой, хотя к концу ее отец был необычайно словоохотлив, но Роса устроила все так, чтобы друзья ушли при первой возможности; впрочем, до этого между Чарли Крусом и отцом состоялся разговор, пусть и не занимательный, но и не скучный — напротив, с течением времени он принимал в памяти Росы все более четкие контуры, словно бы время, в классическом образе старика, беспрерывно дуло на гладкий серый камень с черными прожилками, и с камня облетала пыль, а вырезанные на нем буквы становились все виднее и виднее.

Все началось, как предполагала Роса — предполагала, ибо не была очевидицей, в тот момент она на кухне наливала четыре стакана сока манго, — с очередного злонамеренного вопроса, которыми отец любил подколоть своих гостей: естественно, ее гостей, а не его; а может, все началось с какой-то декларации принципов бедной ни в чем не виноватой Росы Мендес — во всяком случае, именно ее голос звучал громче всех в гостиной. Видимо, она заговорила о своей любви к кино, и Оскар Амальфитано поинтересовался, знает ли Мендес, что такое иллюзия движения. Однако ответ — и это было совершенно ожидаемо — пришел с другой стороны: от Чарли Круса. Который сказал, что иллюзия движения — это иллюзия, существующая за счет персистенции образов на сетчатке глаза.

— Именно, — сказал отец, — образы отражаются в течение миллисекунды на сетчатке глаза.

И тогда он, уже не обращая внимания на Росу Мендес (а та наверняка сказала «фигасе…», ибо невежество ее было велико, однако великими также были ее способность удивляться и желание учиться), прямо спросил Чарли, кто же эту штуку, персистенцию образа, открыл, и тот ответил, что нет, имени не вспомнит, но совершенно уверен, что это был француз. На что отец ответил:

— Именно, француз. Профессор Плато.

Профессор, открыв этот механизм, подобно акуле бросился экспериментировать с помощью различных аппаратов собственного изобретения и изготовления, и целью его было создать визуальный эффект движения, прокручивая картинки на большой скорости. Так на свет появился стробоскоп.

— Вы знаете, что это? — спросил Оскар Амальфитано.

— У меня в детстве такой был, — сказал Чарли Крус. — А еще у меня был волшебный диск.

— Волшебный диск! Как интересно! Вы его хорошо помните? Сможете описать?

— Да я его сейчас сделать могу, и нужны мне тонкая прочная картонка, два цветных карандаша и нитка — если я ничего не забыл.

— О нет, о нет, о нет, не нужно. Мне хватит подробного описания. Неким образом у нас у всех в мозгу плавают и крутятся миллионы волшебных дисков.

— Серьезно? — спросил Чарли Крус.

— Хренасе… — пробормотала Роса Мендес.

— В общем, там был нарисован смеющийся пьянчужка. Это было нарисовано с одной стороны диска. А с другой нарисовали тюремную камеру, в смысле, решетку камеры. И когда диск крутился, пьянчужка оказывался в тюрьме, — принялся рассказывать Чарли Крус.

— Но ведь это же не повод смеяться, правда? — проговорил Оскар Амальфитано.

— Нет, не повод, — вздохнул Чарли Крус.

— Тем не менее пьянчужка (кстати, а почему вы называете его пьянчужкой, а не пьяницей?) смеялся, наверное, потому, что он и знать не знал, что сидит в тюрьме.

В течение нескольких секунд, вспоминала потом Роса, Чарли Крус смотрел на отца другим взглядом — словно бы примеривался, куда еще может завести их беседа. Чарли Крус, как уже было сказано, был человеком спокойным, и в течение этих секунд его спокойствие, в полном смысле слова спокойствие, его невозмутимость, никуда не делись, но что-то тем не менее, что-то произошло у него внутри, словно бы линза, через которую он до того наблюдал отца, уже не годилась и он, совершенно невозмутимо, менял ее на другую — операция эта заняла долю секунды, но во время нее взгляд Чарли по необходимости лишался эмоций или становился пустым, во всяком случае, свободным, а все почему? Потому что одну линзу вынимали, а другую вставляли, и обе вещи не получалось делать одновременно, — и вот на эту долю секунды, которую Роса очень хорошо запомнила, словно бы это с ней случилось, лицо Чарли Круса оставалось пустым и опустошалось, причем со скоростью, скажем, невероятной, скажем, со скоростью света, — пусть здесь стоит это гротескное сравнение, ведь оно отчасти подходит — так вот, опустошение лица было тотальным, включало и волосы, и зубы, хотя, что уж тут говорить про волосы или зубы — да по сравнению с этим опустошением это такая малость, и черты лица, морщины, лопнувшие капилляры, поры — все это опустошалось, оставалось без защиты, все это так закручивалось, что единственной нормальной реакцией могло бы стать, но не стало, головокружение и тошнота.

— Пьянчужка смеется, потому что думает — я свободен, но на самом деле он в тюрьме, — сказал Оскар Амальфитано, — и здесь, скажем так, и заключен комизм этого эпизода, однако также очевидно, что тюрьма нарисована на другой стороне диска, из чего мы можем сделать вывод, что пьянчужка смеется, ибо мы думаем, что он в тюрьме, и не догадываемся, что тюрьма-то на одной стороне, а пьянчужка — на другой и что это и есть реальность, сколько бы мы ни крутили диск и уверялись, что пьянчужка за решеткой. На самом деле мы даже можем догадаться, отчего смеется пьянчужка: он смеется над нашей доверчивостью, то есть над нашими глазами.

А через некоторое время случилось нечто, сильно изменившее жизнь Росы. Она возвращалась из университета пешком, и вдруг кто-то ее окликнул. Парень ее возраста, однокашник, припарковался рядом с тротуаром и предложил довезти до дома. Не садясь в машину, она ответила, что хотела бы зайти попить чего-нибудь в кафетерий поблизости — там были кондиционеры. Парнишка вызвался пойти с ней, и Роса согласилась. Она села в машину и показывала, куда свернуть. Кафетерий оказался новым и просторным, с залом в форме буквы L, обставлен в американском стиле: ряды столов и огромные, от пола, окна, в которые било солнце. Некоторое время Роса с парнишкой болтали о том о сем. Потом тот сказал, что ему пора, и поднялся. Они простились, поцеловав друг друга в щеку, и Роса попросила официантку принести кофе. Потом открыла книгу по истории мексиканской живописи двадцатого века и принялась за чтение главы, посвященной Паалену. В эти часы кафетерий наполовину пустовал. Слышались голоса с кухни, где одна женщина что-то советовала другой, слышались шаги официантки, которая время от времени подходила к кофеварке и предлагала еще кофе тем немногим клиентам, что сидели, весьма далеко друг от друга, за столами. И вдруг кто-то, чьих шагов Роса не расслышала, сказал: «Ты — шлюха». Голос заставил ее подскочить на месте, и она подняла глаза на говорившего: это глупая шутка или ее с кем-то перепутали? Рядом с ней стоял Чучо Флорес. Растерявшись, она сумела выдавить из себя «садись», однако Чучо, почти не разжимая губ, велел ей встать и идти за ним. Она поинтересовалась, куда он собрался идти. Домой, проговорил Чучо Флорес. Лицо у него было красное, и с него градом катился пот. Роса сказала, что никуда не пойдет. Чучо Флорес тогда спросил: кто был тот парень, с которым она целовалась?

— Так, приятель по университету, — ответила Роса и заметила, что руки у Чучо дрожат.

— Ты шлюха, — снова сказал он.

А потом принялся бормотать сквозь зубы что-то, чего Роса поначалу не поняла, а потом расслышала: он раз за разом повторял одно и то же — «ты шлюха», выдавливал он из себя снова и снова, сжав зубы, словно бы каждый раз стоил ему нечеловеческих усилий.

— Пошли отсюда, — крикнул Чучо Флорес.

— Я с тобой никуда не пойду, — сказала Роса и поглядела вокруг: как, смотрят на них или нет — еще бы, такое-то зрелище…

На них никто не смотрел, и ей стало спокойнее.

— Ты с ним спала? — спросил Чучо.

Несколько секунд Роса не понимала, о чем речь. Неожиданно кондиционированный воздух показался ей слишком холодным, захотелось выйти на улицу и подставить тело лучам солнца. Если бы у нее был с собой свитер или жилет, она бы его надела.

— Я сплю только с тобой, — сказала она, пытаясь его успокоить.

— Врешь!

Официантка, стоявшая в другом конце зала, оглянулась и пошла в их сторону, но на середине пути передумала и отправилась за стойку.

— Не говори глупостей, — сказала Роса и перевела взгляд на статью о Паалене: по белой как соль поверхности ползали черные муравьи и пауки.

Муравьи боролись с пауками. Это все, что она сумела увидеть.

— Идем домой, — донесся до нее голос Флореса.

Ей стало холодно. Подняв глаза, она увидела: Чучо готов расплакаться.

— Ты — моя единственная любовь, — сказал он. — Я бы все за тебя отдал. Умер бы за тебя.

В течение нескольких секунд она не знала, что сказать в ответ. Возможно, пришло время закончить эти отношения.

— Я без тебя никто, — сказал Чучо Флорес. — Ты — все, что у меня есть. Все, что мне нужно. Ты мечта всей моей жизни. Потеряю тебя — точно умру.

Официантка наблюдала за ними из-за стойки. Где-то через двадцать столов от них чувак пил кофе и читал газету. На нем была рубашка с короткими рукавами и галстук. Солнечный свет, бьющий в окна, казалось, вибрировал.

— Сядь, пожалуйста, — сказала Роса.

Чучо Флорес отодвинул стул, на который опирался, и сел. И тут же закрыл лицо ладонями. Так, он сейчас заорет или заплачет? Ну и шоу он тут устроил…

— Хочешь чего-нибудь попить?

Чучо Флорес кивнул — да, мол.

— Кофе, — прошептал он, не отводя ладоней от лица. Роса посмотрела на официантку и подняла руку: подойдите, пожалуйста.

— Два кофе, — сказала она.

— Да, сеньорита, — отозвалась та.

— Парень, с которым ты меня увидел, — он просто приятель. Даже не друг — так, однокашник. Поцеловал меня в щеку. В чем проблема? — сказала Роса. — Обычное дело…

Чучо Флорес засмеялся и покачал головой из стороны в сторону, не убирая ладоней от лица.

— Конечно-конечно, — пробормотал он. — Обычное дело, я все понимаю. Прости меня.

Официантка вернулась с кофейником и чашкой для Чучо. Кофе она сначала налила Росе, а потом мужчине. Отходя, посмотрела Росе в глаза и подала ей знак — во всяком случае, потом Росе так показалось. Подала знак бровями — она их приподняла. Или произнесла что-то без звука, одними губами. Слово, повисшее в беззвучии. Роса не помнила какое. Но что-то официантка пыталась ей сказать.

— Пей свой кофе, — велела Роса.

— Сейчас-сейчас, — пробормотал Чучо Флорес, все так же не отводя ладоней от лица.

Рядом с дверью сел еще один мужчина. Официантка стояла рядом и что-то ему говорила. На нем были просторная джинсовая куртка и черная толстовка. Чувак отличался худобой, и лет ему было не больше двадцати пяти. Роса посмотрела на него, и парень почувствовал, что привлек чей-то взгляд, но продолжил пить из стакана, словно ничего не произошло. Даже голову не повернул в ее сторону.

— Три дня спустя мы познакомились, — сказала Роса.

— А зачем ты пошла туда? — спросил Фейт. — Тебе бокс нравится?

— Нет, я же тебе говорила — это мой первый раз, я раньше на такое не ходила, Роса подговорила меня пойти.

— Другая Роса, — проговорил Фейт.

— Да, Росита Мендес, — сказала Роса.

— Но после поединка ты хотела заняться сексом с этим типом, — заметил Фейт.

— Нет, — возразила Роса. — Он предложил мне кокаин, и да, я его взяла, но идти с ним в постель — нет, такого не планировала. Терпеть не могу ревнивых мужиков, но мы могли бы остаться друзьями. Мы это все проговорили по телефону, и до него, похоже, дошло. Во всяком случае, вел он себя как-то странно. Мы ехали на машине, искали ресторан, и тут он такой: отсоси мне. Сказал: отсоси в последний раз. Может, конечно, он не прямо так и сказал, но смысл в общем был такой. Я ему: да ты рехнулся, наверное, а он только посмеялся. И я засмеялась. Ну шутка и шутка. А так он два дня названивал мне по телефону, и еще Росита Мендес мне обзвонилась и все передавала мне какие-то сообщения от него. И советовала не бросать. Мол, это хорошая партия и все такое. Но я ей твердо ответила: помолвке — или что это было, — короче, помолвке конец.

— Он считал, что между вами все кончено, — сказал Фейт.

— Мы поговорили по телефону, я ему объяснила: ревнивых мужчин я не люблю, а сама я не ревнивая, терпеть не могу, когда ревнуют.

— Он считал, что уже потерял тебя.

— Возможно, — согласилась Роса, — иначе бы не попросил ему отсосать. Он никогда так не поступал, да еще в центре города, пусть даже ночью…

— Но он особо грустным не выглядел, по крайней мере, мне так не показалось.

— Да нет, он и правда казался веселым, — подтвердила Роса. — Он всегда был веселым.

— Да, я так и подумал, — сказал Фейт, — жизнерадостный чувак хочет потусоваться с друзьями и своей девушкой.

— Он был под кайфом, постоянно таблетки глотал.

— А мне так не показалось, я заметил, что он какой-то не такой, словно бы у него что-то такое слишком большое в голове крутится. И он не знал, что с этой штукой в голове делать, хотя башка вот-вот взорвется…

— Ты поэтому остался? — спросила Роса.

— Возможно, — кивнул Фейт, — на самом деле я не знаю, я сейчас, по идее, должен быть дома, статью писать, а торчу тут, в мотеле, и с тобой разговариваю. Не понимаю.

— Ты хочешь переспать с моей подружкой Роситой?

— Нет. Вообще не хочу.

— Ты из-за меня остался? — спросила Роса.

— Не знаю, — отозвался Фейт.

Оба они зевнули.

— Ты влюбился в меня? — спросила Роса с чарующей естественностью.

— Такое возможно, — кивнул Фейт.

Когда Роса уснула, он снял с нее туфли на каблуках и прикрыл одеялом. Выключил свет и некоторое время сидел и смотрел сквозь жалюзи на парковку и мелькание фар на шоссе. Потом надел пиджак и бесшумно вышел. За стойкой сидел и смотрел телевизор портье, увидев его, парень улыбнулся. Они немного поговорили о программах в американском и мексиканском телике. Портье сказал, что американские сняты лучше, зато мексиканские будут повеселее. Фейт спросил, есть ли у него кабельное телевидение. Портье ответил: кабельное — оно только для богачей и пидоров. Что только бесплатные каналы показывают жизнь как она есть. Фейт поинтересовался: а что, разве бывают бесплатные каналы, за все ведь надо платить, никуда не денешься, а портье рассмеялся и ответил, что знает, к чему Фейт клонит, но переубедить его не удастся. Фейт сказал, что и не думал переубеждать его, а потом спросил, есть ли тут компьютер — мейл нужно отправить. Портье отрицательно покачал головой и принялся рыться в куче бумаг, сваленных на письменном столе. А потом вытащил оттуда визитку интернет-кафе в Санта-Тереса.

— Открыто всю ночь, — сообщил он, а Фейт безмерно удивился: да, он из Нью-Йорка, но даже там интернет-кафе закрываются на ночь.

Визитка была ярко-красной — аж глазам стало больно, пока он разбирал то, что там напечатано. На оборотной стороне, не такой яркой, красовалась карта с точным местоположением заведения. Фейт попросил портье перевести ему название кафе. Тот посмеялся и ответил: «Огонь, иди со мной».

— Похоже на название фильма Дэвида Линча, — удивился Фейт.

Портье лишь пожал плечами и сказал, что Мексика — она и есть коллаж самых разных цитат и отсылок.

— Каждая вещь в этой стране — это дань памяти всем вещам в мире, даже если они еще не случились, — продолжил он.

Потом портье рассказал, как доехать до интернет-кафе, и они заговорили о фильмах Линча. Портье смотрел их все до единого. Фейт — только три или четыре. Для портье лучшим был телесериал «Твин Пикс». А Фейту больше всего понравился «Человек-слон», возможно потому, что он сам часто так себя чувствовал: когда хочется быть как все, но чувствуешь себя не таким. Когда портье спросил: а правда, что Майкл Джексон купил или пытался купить скелет человека-слона, Фейт лишь пожал плечами и сказал, что Майкл Джексон — глубоко больной человек. «Не думаю», — ответствовал портье, вперившись взглядом в экран, на котором явно происходило нечто очень важное.

— Мне вот кажется, — произнес он, все также уткнувшись взглядом в невидимый для Фейта телевизор, — что Майкл Джексон знает то, чего мы не знаем.

— Так мы все думаем, что знаем нечто такое, чего другие не знают, — возразил Фейт.

Потом попрощался, положил визитку интернет-кафе в карман и вернулся в номер.

Там он долго сидел, не включая свет, глядя сквозь жалюзи на присыпанный гравием дворик и беспрерывные отблески фар грузовиков на шоссе. Сидел и думал про Чучо Флореса и Чарли Круса. И снова увидел тень от дома Чарли Круса, как она падала на пустырь. Услышал смех Чучо Флореса и увидел Росу Мендес — как та лежит на кровати, голая и вытянутая, как келья монаха. Подумал о Короне, о его взгляде, о том, как Корона на него смотрел. Подумал об усатом чуваке, который присоединился к ним в последний момент, который не говорил, а потом припомнил его голос, он ведь слышал его, когда они бежали, и голос этот был резкий, как у птицы. Устав стоять, Фейт подвинул к окну стул и сел. Иногда он думал о доме матери и вспоминал цементные дворы, в которых кричали и играли дети. Закрыв глаза, видел белое платье, его задирали гулявшие по Гарлему ветра, а непременные смешки разбегались по стенам, скользили по тротуарам, и были они свежие и прохладные, как белое платье. Он чувствовал, как сон затекает ему в уши или поднимается из груди. Но не мог закрыть глаза, надо было внимательно смотреть на двор, на два фонаря, что освещали фасад мотеля, на тени, что огни машин отбрасывали, словно хвосты комет, в темноте.

Время от времени он оборачивался и посматривал на спящую Росу. Но на третий или четвертый раз понял, что ему не нужно оборачиваться. Просто не нужно, и все. Где-то с секунду думал, что больше никогда не захочет спать. И вдруг, пока следил за тем, как растворяются отблески задних фар двух грузовиков, словно бы залитых в темное стекло шоссе, зазвонил телефон. В трубке он услышал голос портье и тут же понял, что именно этого и ждал.

— Сеньор Фейт, — сказал портье, — мне только что позвонили с вопросом, здесь ли вы остановились.

Он спросил, кто его спрашивал.

— Полицейский, сеньор Фейт, — сказал портье.

— Полицейский? Мексиканский полицейский?

— Я только что говорил с ним. Он спрашивал, не останавливались ли вы у нас.

— А ты что ответил?

— Правду. Что вы у нас были, но уже уехали.

— Спасибо, — ответил Фейт и повесил трубку.

Потом разбудил Росу и велел ей обуться. Сложил обратно несколько вещей, которые успел вытащить, и закинул чемодан в багажник. На улице было холодно. Когда он вернулся в номер, обнаружил Росу в ванной — та причесывалась. Он тут же сказал, что у них на это нет времени. Они сели в машину и поехали к портье. Тот стоял и протирал подолом рубашки очки для близоруких. Фейт вытащил купюру в пятьдесят долларов и пододвинул ее через стойку.

— Если приедут — скажи, что я уехал обратно в Америку, — сказал он.

— Они приедут, — отозвался портье.

Съезжая на шоссе, он спросил Росу, при себе ли у нее паспорт.

— Естественно, нет, — ответила она.

— Меня разыскивает полиция, — сказал Фейт и рассказал, что ему передал портье.

— А почему ты так уверен, что это полиция? — удивилась Роса. — Может, это Корона, а может и Чучо.

— Да, — ответил Фейт, — а может, Чарли Крус, а может, Росита Мендес мужским голосом говорила, вот только мне что-то не хочется оставаться и проверять.

Они прокатились туда-сюда по улице на случай, если за ними следили, но вокруг стояла тишина (тишина, подобная ртути или чему-то, что предшествует ртути рассвета над границей), и, дав второй круг, припарковались под деревом напротив соседского дома. Некоторое время сидели и прислушивались — не шевельнется ли кто. Улицу перешли осторожно, держась подальше от света фонарей. Потом перелезли через решетку и направились прямо на задний двор. Пока Роса искала ключи, Фейт увидел книжку по геометрии — та висела на одной из сушилок. Машинально двинулся вперед и провел по обложке кончиками пальцев. Потом, чисто чтобы разрядить обстановку, спросил у Росы, как переводится «Геометрический завет», и Роса перевела ему название, никак его не прокомментировав.

— Надо же, книжка на манер рубашки висит, интересно, кому в голову пришло ее повесить? — пробормотал он.

— Да это все папа мой…

Хотя в доме жили отец и дочь, в нем однозначно чувствовалось присутствие женщины. Пахло ладаном и легким табаком. Роса включила лампу, и они плюхнулись в укрытые разноцветными мексиканскими одеялами кресла и сидели так некоторое время, не говоря ни слова. Потом Роса пошла заварить кофе, и, пока была на кухне, Фейт увидел, что в дверях стоит Оскар Амальфитано, необутый и нечесаный, в белой и очень мятой рубашке и джинсах, — наверное, спал одетый. Некоторое время мужчины молча смотрели друг на друга, словно бы уснули и их сны протекли и смешались на общей территории, на которой застоялось глухое молчание. Фейт поднялся и представился. Амальфитано спросил, говорит ли тот по-испански. Фейт извинился и улыбнулся, и Амальфитано повторил вопрос на английском.

— Я друг вашей дочери, — отрекомендовался Фейт, — она пригласила меня зайти.

С кухни донесся голос Росы: та сказала отцу по-испански, чтобы тот не волновался, что это просто журналист из Нью-Йорка. Потом спросила, хочет ли Амальфитано кофе, и тот сказал, что да, все так же не отрывая взгляда от незнакомца. Когда Роса появилась в комнате с подносом, тремя чашками кофе, молочником и сахарницей, отец спросил, что происходит. В данный момент, ответила Роса, ничего, но ночью произошло нечто странное. Амальфитано поглядел на пол, потом внимательно осмотрел свои босые ноги, положил в кофе сахар, подлил молока и попросил дочь объясниться. Роса кинула взгляд на Фейта и перевела слова отца. Фейт улыбнулся и снова опустился в кресло. Взял с подноса чашку с кофе и принялся осторожно его прихлебывать, а Роса тем временем рассказывала отцу на испанском о событиях этой ночи, начиная с боксерского поединка и заканчивая их бегством из мотеля. Она закончила говорить ближе к рассвету, и Амальфитано, который до того практически не подавал голоса, предложил позвонить в мотель и выяснить у администратора, приезжала полиция или нет. Роса перевела Фейту предложение отца, и тот больше из вежливости набрал номер мотеля «Лас-Брисас». Трубку никто не взял. Оскар Амальфитано поднялся с кресла и выглянул в окно. На улице было тихо. Вам надо ехать, сказал он. Роса посмотрела на него, но не проронила ни слова.

— Вы можете переправить ее в Штаты, довезти до аэропорта и посадить на рейс до Барселоны?

Фейт сказал, что может. Оскар Амальфитано отошел от окна и скрылся в своей комнате. Вернувшись, он вручил Росе стопку денег. Этого тебе хватит на билет и на первое время в Барселоне. Я не хочу уезжать, папа, сказала Роса. Да, да, я понимаю, отозвался Амальфитано и заставил ее принять деньги. Где твой паспорт? Отыщи его. Собери чемодан. Но побыстрее, сказал он, и снова вернулся на свой пост у окна. За «Крайслер-Спиритом» соседа напротив он разглядел черный «перегрино», появления которого, собственно, и ждал. Амальфитано вздохнул. Фейт поставил чашку на стол и подошел к окну.

— Мне бы хотелось понять, что тут происходит, — сказал Фейт.

Голос у него чуть охрип.

— Вывезите мою дочь из этого города, и можете забыть про это. Или даже вот как: ничего не забывайте, но, самое главное, увезите мою дочь как можно дальше от этого места.

И тут Фейт припомнил встречу, которую ему назначила Гуадалупе Ронкаль.

— Речь об убийствах? — спросил он. — Вы думаете, что этот Чучо Флорес в них как-то замешан?

— В них все замешаны, — ответил Амальфитано.

Из «перегрино» вылез молодой высокий человек в джинсах и джинсовой же рубашке. Он закурил, а Роса обернулась к отцу:

— Кто это?

— Ты его никогда прежде не видела?

— Нет.

— Он из судейских, — ответил Амальфитано.

Потом взял дочь за руку и силой увел в комнату. И закрыл дверь. Фейт решил, что они прощаются, и снова подошел к окну. Вылезший из «перегрино» чувак стоял и курил, опершись на капот. И время от времени поглядывал на небо, которое все больше светлело. Он казался совершенно спокойным — стоит себе человек, никуда не торопится и ни о чем не беспокоится, просто созерцает очередной рассвет в Санта-Тереса и оттого счастлив до невозможности. Из соседнего дома вышел мужчина и завел машину. Парень из «перегрино» бросил бычок на тротуар и влез в свое авто. В сторону их дома он ни разу не посмотрел. Из комнаты вышла Роса с маленьким чемоданом.

— Как мы выйдем? — поинтересовался Фейт.

— Через дверь, — отрезал Амальфитано.

Потом Фейт смотрел, словно бы это был фильм, который он не понимал, но почему-то связывал со смертью своей матери, как Амальфитано целует и обнимает дочь, а потом выходит и решительно направляется на улицу. Сначала он видел, как тот пересекает передний двор, затем открывает деревянную калитку с облупившейся краской, потом переходит улицу, как был, босой и нечесаный, и идет к черному «перегрино». Когда Амальфитано подошел, парень опустил стекло, и они некоторое время проговорили — Амальфитано снаружи, а парень внутри машины. А ведь они друг друга знают и разговаривают не первый раз.

— Пора, пойдем, — сказала Роса.

Фейт пошел следом за ней. Они прошли через сад и пересекли улицу, отбрасывая излишне длинные тени, что вздрагивали каждые пять секунд, словно бы солнце крутилось в обратную сторону. Сев в машину, Фейт услышал за спиной чей-то смешок, но, обернувшись, увидел лишь Амальфитано и парня, которые все так же разговаривали, не меняя позы.

Гуадалупе Ронкаль и Роса Амальфитано мгновенно занялись своими проблемами. Журналистка вызывалась проводить их до Тусона. Роса сказала, что не надо преувеличивать, все будет в порядке. Они заспорили. Пока женщины говорили по-испански, Фейт посмотрел в окно, но в окрестностях «Соноры Резорт» все было штатно. Журналисты уже уехали, никто не разговаривал о боксе, официанты, казалось, лишь недавно пробудились от долгого летаргического сна и были не слишком любезны, словно бы пробуждение не доставило им никакого удовольствия. Роса позвонила отцу из гостиницы. Фейт смотрел, как она идет к стойке вместе с Гуадалупе Ронкаль, и, пока ждал их, выкурил сигарету и набросал кое-что для заметки, которую пока так и не отправил редактору. При свете дня события прошлой ночи казались нереальными и полными детской серьезности. Фейт позволил мыслям течь, как им вздумается, и увидел спарринг-партнеров Омара Абдула и Гарсию. И представил, как они едут в автобусе к побережью. Увидел, как они выходят из автобуса, делают несколько шагов к придорожным кустам. Сонный ветер гнал песчинки, те оседали на лице. Золотой дождь. Как тут мирно и спокойно, подумал Фейт. Как все на самом деле просто. Потом увидел автобус и представил его в черном цвете, словно огромный катафалк. Увидел высокомерную улыбку Абдула, непроницаемое лицо Гарсии, его странные татуировки, а потом вдруг услышал звон бьющихся тарелок, несколько штук их упало, а может, это грохот ящиков, которые бабахнулись об пол, и тут же понял, что засыпает, и поискал взглядом официанта, чтобы попросить еще кофе, но никого не увидел. Гуадалупе Ронкаль и Роса Амальфитано продолжали говорить по телефону.

— Люди они хорошие, обходительные, гостеприимные, мексиканцы вообще очень работящий народ, до всего любопытный, неравнодушный, они храбрые и щедрые, а грусть их не убивает, а дает жизнь, — сказала Роса Амальфитано, когда они пересекли границу с Соединенными Штатами.

— Будешь по ним скучать? — спросил Фейт.

— Буду скучать по отцу и по людям, — сказала Роса.

Пока они ехали в тюрьму Санта-Тереса, Роса сказал, что отец не берет трубку. Она звонила несколько раз, потом набрала номер Росы Мендес, и там тоже никто не ответил. Думаю, Роса мертва, сказала она. Фейт покачал головой — нет, это вряд ли.

— Мы же живы, — сказал он.

— Мы живы потому, что ничего не видели и ничего не знаем.

Журналистка ехала первой на желтом «Литтл-Немо». Гуадалупе Ронкаль вела машину осторожно, но время от времени останавливалась, словно бы припоминая дорогу. Фейт уже начал задумываться над тем, чтобы перестать ехать следом и сразу направиться к границе. Когда он предложил этот вариант, Роса встретила его в штыки. Он спросил, есть ли у нее друзья в городе. Роса ответила, что нет, на самом деле у нее нет здесь друзей. Все эти Чучо Флоресы, и Росы Мендес, и Чарли Крусы, их же нельзя считать друзьями, правда?

— Да уж, эти точно не друзья, — покивал Фейт.

С другой стороны решетки развевался на фоне пустыни мексиканский флаг. Таможенник с американской стороны внимательно оглядел Фейта и Росу. И подумал: что такая красивая белая девушка делает в компании негра? Фейт выдержал его взгляд. «Вы журналист?» — спросил полицейский. Фейт кивнул. Видать, шишка какая-то, подумал полицейский. И каждую ночь небось вставляет ей по самое не могу. «Вы испанка?» Роса улыбнулась полицейскому. У того по лицу пробежала тень сожаления. Машина тронулась, и флаг исчез, виднелись только стены вокруг больших навесов, где чем-то торговали.

— Злая удача — вот в чем наша проблема, — проговорила Роса.

Фейт ее не расслышал.

Пока они ждали в зале без окон, Фейт почувствовал, что у него все больше твердеет пенис. Сначала подумал, что у него не было эрекции со дня смерти матери, но потом прогнал прочь эту мысль: ну невозможно же, что так долго, думал он; а потом решил: а почему бы и нет, это как раз возможно, ведь непоправимое — возможно, то, что нельзя отмотать назад, — возможно, так почему же невозможно, чтобы кровь не приливала к его члену такой короткий, если вдуматься, период времени? Роса Амальфитано поглядела на него. Гуадалупе сидела на прикрученном к полу стуле, перебирая заметки и прослушивая записи на магнитофоне. Время от времени до них долетали обычные для тюрьмы звуки: выкрикиваемые имена, приглушенная музыка, удаляющиеся шаги. Фейт присел на деревянную скамью и зевнул. Так и уснуть недолго. Он вдруг представил Росу — как она закидывает ноги ему на плечи. И мысленно вернулся в свой номер в мотеле «Лас-Брисас»: они занимались любовью или нет? Нет, конечно. Затем услышал какие-то крики — словно бы в одном из помещений тюрьмы кто-то справлял мальчишник. Тут он припомнил убийства. Где-то далеко смеялись. Ревели. Гуадалупе Ронкаль что-то говорила Росе, и та ей отвечала. И тут Фейта сморило, и он увидел, как безмятежно спит на диване в доме своей матери в Гарлеме. Лежал на диване перед включенным телевизором. Посплю полчасика, сказал он себе, а потом за работу. Мне же нужно написать про боксерский поединок. И целую ночь провести за рулем. К утру все уже закончится.

Граница осталась позади, и те немногие туристы, что бродили по улицам Эль-Адобе, казалось, спали на ходу. Женщина лет семидесяти в цветастом платье и кроссовках «Найк» стояла на коленях, рассматривая ковры с индейским орнаментом. Она, наверно, в сороковые годы профессионально занималась спортом. Выглядела похоже. Трое детей, взявшись за руки, рассматривали что-то в витрине. Это что-то неприметно двигалось, но Фейт так и не понял, животные это или какие-то хитрые механизмы. Рядом с баром несколько чуваков в ковбойских шляпах, с виду мексиканцы из местных, жестикулировали и тыкали пальцем в противоположных направлениях. В конце улицы виднелись деревянные навесы и металлические баки на тротуаре, а дальше тянулась пустыня. Это какой-то сон внутри другого сна, подумалось Фейту. Рядом с ним изящно опиралась о сиденье головка Росы — она неотрывно смотрела на какую-то точку на горизонте. Фейт посмотрел на ее колени — те были совершенны, а потом оглядел ее бедра, и плечи, и лопатки, которые, похоже, жили собственной, темной, приостановившейся жизнью, и та обнаруживала себя лишь время от времени. Потом Фейт сосредоточился на дороге. Шоссе, шедшее от Эль-Адобе, затягивало в себя нечто, похожее на водоворот охряного цвета.

— А что случилось с Гуадалупе Ронкаль? — спросила Роса сонным голосом.

— Сейчас она уже, наверное, в самолете, домой летит, — ответил Фейт.

— Странно… — пробормотала Роса.

Голос Росы и разбудил его.

— Прислушайся, — сказала она.

Фейт открыл глаза, но ничего не услышал. Гуадалупе Ронкаль поднялась и сейчас стояла рядом с ними с широко открытыми, словно бы созерцающими давний кошмар, глазами. Фейт подошел к двери и открыл ее. Он отсидел ногу и никак не мог окончательно проснуться. За дверью обнаружился коридор, а в конце коридора — цементная неотделанная, словно бы брошенная строителями на середине, лестница. Лампочки на потолке едва горели.

— Не ходи туда, — услышал он слова Росы.

— Это ловушка, валим отсюда, — вскинулась Гуадалупе Ронкаль.

Тут в глубине коридора материализовался сотрудник тюрьмы и направился прямо к ним. Фейт показал ему свое журналистское удостоверение. Сотрудник кивнул, даже не заглянув в документ, и улыбнулся Гуадалупе Ронкаль, которая так и стояла, заглядывая в коридор. Потом сотрудник закрыл дверь, сказал что-то такое про бурю. Роса наклонилась к его уху и перевела. Речь шла то ли о песчаной буре, то ли о ливне, то ли об электромагнитной буре. Облака спускаются с вершин сьерры, над Санта-Тереса они не прольются, но погода испорчена. Говенное, короче, утро. А при такой погоде заключенные нервничают, сказал сотрудник. Он был молоденький, с редкими усами и немного полноватый для своего возраста, а еще бросалось в глаза, что работа ему не нравилась. Сейчас приведут убийцу.

Надо прислушиваться к женщинам. Если они боятся — это не без причины. Что-то такое, вспомнил Фейт, говорила его мать или покойная мисс Холли, соседка — тогда обе были молоды, а он еще не вышел из детского возраста. На мгновение ему представились весы, похожие на те, что держит в руках статуя слепого Правосудия, только вместо чашечек там стояли две бутылки или что-то на них похожее. Бутылка — назовем ее так — слева была прозрачной, ее доверху заполнял песок. Из нескольких отверстий он струился на пол. А в бутылке справа была кислота. В ней отверстий не наблюдалось, но кислота разъедала сосуд изнутри. По дороге в Тусон Фейт не узнал ни одного пейзажа, что проплывали мимо него несколько дней назад, когда он ехал в противоположном направлении. То, что раньше было справа, теперь слева, но ни намека на знакомый ландшафт. В памяти все стерлось. Ближе к полудню они остановились у кафе рядом с шоссе. Несколько мексиканцев, по виду явно болтающиеся без дела гастарбайтеры, наблюдали за ними от стойки. Они пили воду и какие-то местные лимонады неизвестных Фейту марок, да что там, даже бутылки этих напитков выглядели страннее некуда. Видимо, новые какие-то производства открылись, но как открылись, так и закроются. Кормили, кстати, здесь плохо. У Росы слипались глаза, и в машине она тут же уснула. Фейт припомнил слова Гуадалупе Ронкаль. Никто не обращает внимания на эти убийства, но в них-то и сокрыт главный секрет мира. Это сказала Гуадалупе? Или Роса? Временами дорога казалась ему рекой. Это сказал подозреваемый в убийствах, припомнил Фейт. Сраный гигант-альбинос, с которым пришла черная туча.

Когда Фейт услышал приближающиеся шаги, стало ясно — это шаги гиганта. Что-то такое подумала и Гуадалупе Ронкаль, которая, судя по выражению лица, готовилась упасть в обморок, но не упала, а вцепилась в руку, а потом и в лацкан пиджака сотрудника тюрьмы. Тот не отошел, а положил ей руку на плечо. Фейт чувствовал рядом с собой тело Росы. Слышались голоса. Словно бы заключенные бурно приветствовали кого-то. Фейт слышал хохот и команды всем успокоиться, и тут черные тучи с востока доплыли до тюрьмы и самый воздух, казалось, почернел. Шаги приближались. Слышались смех и просьбы. А потом кто-то запел. Звук пения мог соперничать с пилой дровосека. Причем пели не на английском. Поначалу Фейт не мог понять, что это за язык, пока стоявшая рядом Роса не сказала, что это немецкий. Песня зазвучала громче. Неужели ему, Фейту, это все снится? Деревья, подпиленные дровосеком, падали одно за другим. Я — гигант, и я заблудился в выгоревшем лесу. Но кто-то обязательно меня выведет. Роса перевела ему ругательства, которыми сыпал основной подозреваемый. Дровосек-полиглот — и по-английски шпарит, и по-испански, да еще и поет на немецком. Я гигант, заблудившийся среди мертвых деревьев. Но только я знаю, куда иду. И тогда снова зазвучали шаги и смех, и подбадривающие выкрики заключенных и тюремщиков, которые вели гиганта. А потом они увидели огромного и очень светловолосого мужика, который вошел в зал свиданий, пригнув голову, словно боялся удариться о потолок; мужик улыбался, словно бы только созорничал, спел вот на немецком песенку о заблудившемся дровосеке; а потом обвел всех насмешливым и умным взглядом. Тюремщик, который его привел, спросил Гуадалупе Ронкаль, пристегнуть ли обвиняемого к стулу или нет, и та покачала головой, и тюремщик похлопал гиганта по плечу и ушел, а тюремщик, стоявший рядом с Фейтом и женщинами, тоже ушел, правда, перед этим что-то нашептал на ухо Гуадалупе Ронкаль. И они остались одни.

— Здравствуйте, — сказал гигант по-испански.

Он сел и вытянул под столом ноги, такие длинные, что они показались с другой стороны.

На нем были черные спортивные ботинки и белые носки. Гуадалупе Ронкаль отступила на шаг.

— Спрашивайте, что хотите, — сказал гигант.

Гуадалупе Ронкаль поднесла ладонь ко рту, словно бы вдохнув ядовитого газа, и… растерялась.

Часть об убийствах

Мертвую женщину обнаружили на маленьком пустыре в квартале Лас-Флорес. На ней были белая футболка с длинным рукавом и желтая юбка по колено, то и другое большого размера. На пустыре играли дети, они-то ее и нашли, а затем сообщили родителям. Мать одного из них позвонила в полицию, та заявилась на пустырь через полчаса. Пустырь одной стороной примыкал к улице Пелаэс, а другой — к улице Эрманос Чакон, а затем сливался в оросительную канаву, за которой торчали стены давно покинутого и разрушенного молочного магазина. На улице никого не было, поэтому полицейские сперва подумали, что их разыграли. Тем не менее они припарковали патрульную машину на улице Пелаэс, и один из них решился углубиться в пустошь. Очень скоро он обнаружил двух женщин с покрытой головой — те стояли на коленях среди сорняков и молились. Издалека их можно было принять за старух, но оказалось, что это не так. Перед ними лежало тело. Не прерывая молитву, полицейский вернулся по своим следам и жестом подозвал напарника, который сидел и курил в машине. Потом оба вернулись (причем тот, что не вышел из машины в первый раз, вытащил из кобуры пистолет) к женщинам и встали рядом с ними, разглядывая труп. Полицейский с пистолетом в руке спросил, знают ли они покойную. Нет, сеньор, ответила одна из женщин. Мы ее никогда не видели. Эта девочка не отсюда.

Все это случилось в 1993 году. В январе 1993 года. С этой покойницы начался отсчет убийств. Но вполне возможно, что раньше убили еще нескольких. Убитую на пустыре звали Эсперанса Гомес Салданья, и ей исполнилось тринадцать лет. Но, возможно, она не была первой. Наверное, из соображений удобства — в 1993-м ее первую нашли убитой — она и возглавила список. Хотя совершенно точно, что в 1992 году умерли и другие женщины. Одни не вошли в список, а может, их просто никто не нашел — погибших захоронили в общих могилах в пустыне или развеяли прах среди ночи, такой темной, что сам разбрасывавший пепел не знал, где находится.

Эсперансу Гомес Салданью опознали относительно легко. Поначалу тело отвезли в один из трех полицейских участков Санта-Тереса, где ее увидел судья, а другие полицейские осмотрели и сделали снимки. Через некоторое время, пока в комиссариате ожидали скорую, приехало начальство — Педро Негрете с помощниками, и он тоже осмотрел тело. Закончив, вызвал на совещание судью и трех полицейских, что ожидали его в офисе, и спросил, к какому выводу те пришли. Ее задушили, сказал судья, как пить дать. Полицейские ограничились кивками — да, мол. Известно, кто это? — спросил шеф полиции. Все сказали, что нет. Ладно, личность мы установим, сказал Педро Негрете и уехал вместе с судьей. Его помощник остался в полицейском участке и попросил, чтобы привели полицейских, которые нашли тело. Те уехали дальше патрулировать, сообщили ему. Вот и верните их обратно, уроды сраные, сказал помощник. Затем тело отвезли в морг при городской больнице, и там патологоанатом провел вскрытие. Согласно его заключению, Эсперансу Гомес Салданью задушили. На подбородке и под правым глазом были найдены гематомы. Врач также нашел обширные гематомы на ногах и на ребрах. Девушку изнасиловали вагинально и анально, возможно, не по разу, ибо там и там обнаружились разрывы и ссадины, которые обильно кровоточили. К двум часам дня патологоанатом завершил свое дело и уехал. Черный медбрат, очень давно переехавший на север из Веракруса, взял труп и засунул его в холодильник.

Пять дней спустя — январь не успел закончиться — задушили Луису Селину Васкес. Шестнадцать лет, крепкое телосложение, белая кожа, беременная на пятом месяце. Мужчина, с которым она жила, и его друг промышляли мелким воровством в розничных и оптовых магазинах электротоваров. Полиция приехала на вызов соседей по адресу проспект Рубена Дарио в квартале Мансера. Выломав дверь, они нашли Луису Селину задушенной телевизионным проводом. Тем же вечером последовал арест ее любовника, Маркоса Сепульведы, и его подельника, Эсекиэля Ромеро. Обоих посадили за решетку во втором участке и подвергли допросу, который длился всю ночь; проводил допрос помощник шефа полиции Санта-Тереса, офицер Эпифанио Галиндо, и добился он неплохих результатов: ближе к рассвету задержанный Ромеро признался в том, что поддерживал интимные отношения с покойной за спиной своего друга и партнера. Узнав, что она беременна, Луиса Селина решила разорвать связь с Ромеро, но тот отказался, ибо полагал, что ребенок, который скоро родится, от него, а не от его партнера. По прошествии нескольких месяцев, уверившись в непоколебимости Луисы Селины, он в приступе безумия решил убить ее, что в дальнейшем и сделал, воспользовавшись отсутствием Сепульведы. Два дня спустя того отпустили, а Ромеро не отправили в тюрьму, а оставили в камере при полицейском участке номер 2, только теперь допрашивали не по поводу убийства Луисы Селины и деталей этого преступления, а пытались вменить ему также убийство Эсперансы Гомес Салданьи, чей труп уже опознали. Полицию ввела в заблуждение легкость, с которой они добились первого признания, но Ромеро оказался мужиком покрепче, чем все думали, и наотрез отказался брать на себя второе преступление.

В середине февраля в одном из переулков в центре Санта-Тереса мусорщики наткнулись на еще один женский труп. Покойнице было около тридцати, одета она была в черную юбку и белую блузку с большим вырезом. Ее убили ножом, но на лице и на животе остались следы множественных ударов. В сумке лежал билет на автобус до Тусона, автобус отъезжал в десять, так что женщина на него уже не попадала… Также нашли помаду, пудру, тушь, несколько бумажных платков, наполовину выкуренную пачку сигарет и упаковку презервативов. При умершей не было ни паспорта, ни органайзера — ничего, что помогло бы ее идентифицировать. Зажигалки тоже не было.

В марте дикторша радио «Вестник севера» — предприятия, близкородственного газете «Вестник севера», — в десять вечера вышла из студии в компании другого диктора и звукорежиссера. Они направились в ресторан «Пьяцца Навона», специализировавшийся на итальянской кухне, где заказали на троих три кусочка пиццы и три бутылки калифорнийского вина. Диктор попрощался первым. Дикторша Исабель Урреа и звукорежиссер, Франсиско Сантамария, решили посидеть еще и поболтать о том о сем. Они говорили о работе, расписаниях, программах, а потом начали обсуждать одну коллегу, которая уже не работала на радио, мол, она вышла замуж и уехала вместе с мужем в деревню под Эрмосильо; названия деревеньки они не помнили, зато знали, что оттуда рукой подать до моря и в течение шести месяцев в году там, как говорила их коллега, погода стоит райская. Из ресторана они вышли вместе. У звукорежиссера не было машины, поэтому Исабель Урреа предложила подвезти его до дома. Спасибо, не стоит, сказал звукорежиссер, мне тут недалеко, да и прогуляться хочется. Режиссер уходил все дальше и дальше, а Исабель пошла к своей машине. Пока она вытаскивала ключи, тротуар пересекла тень и выстрелила в нее три раза. Ключи упали. Какой-то пешеход в пяти метрах от них тут же упал наземь. Исабель попыталась подняться, но получилось только прислониться щекой к переднему колесу. Боли она не чувствовала. Тень приблизилась и выстрелила ей в лоб.

Среди причин для убийства Исабель Урреа, о котором первые три дня много говорили на ее радиостанции и писали в ее газете, числили попытку ограбления, нападение сумасшедшего — или наркомана, который позарился на машину. Также ходил слух, что преступник был из Центральной Америки, какой-нибудь гватемалец или сальвадорец, ветеран гражданских войн в этих странах, — такие не чуждаются любых способов добыть денег на переезд в Соединенные Штаты. Вскрытие не проводили из почтения к семье покойной, а данные баллистической экспертизы так и не обнародовали, и в результате какого-то бюрократического недоразумения между Санта-Тереса и Эрмосильо они исчезли навсегда.

Месяц спустя точильщик ножей, который шел по улице Эль-Арройо на границе между кварталом Сьюдад-Нуэва и кварталом Морело, увидел женщину — та стояла, вцепившись в столб, и шаталась как пьяная. Мимо проехал черный «перегрино» с тонированными стеклами. С другого конца улицы, отмахиваясь от мух, шел ему навстречу продавец эскимо. Они поравнялись как раз у деревянного столба, но женщина поскользнулась, а сил подняться у нее не осталось. Лицо она прикрыла рукой, но было видно: это сплошное месиво обнажившегося красного и фиолетового мяса. Точильщик сказал: надо звать скорую. Мороженщик поглядел на женщину и сказал: она что, пятнадцать раундов с Торито Рамиресом отстояла? Точильщик понял — мороженщик с места не сдвинется, и сказал: ты, мол, присматривай за моей тележкой, я мигом. Переходя немощеную улицу, он обернулся — как там мороженщик, не хочет ли драпануть с его имуществом, и увидел: все мухи, которые зудели над эскимо, уже вились над разбитым лицом пострадавшей. Из окон домов на другой стороне улицы на них смотрели женщины. Надо вызвать скорую, сказал точильщик. Женщина умирает. Через некоторое время прибыла скорая из больницы, и санитары спросили, кто берет на себя ответственность за перевозку пострадавшей. Точильщик объяснил, что они с мороженщиком нашли эту женщину, и та уже лежала на земле. Это понятно, кивнул санитар, вот только сейчас меня больше всего интересует, кто с ней поедет? Это что же, я должен за нее отвечать? Да я даже имени ее не знаю! — сказал точильщик. Ну так кто-то же должен взять на себя ответственность, сообщил санитар. Ты что, оглох, чертов рогоносец? — поинтересовался точильщик, вытаскивая из тележки огромный разделочный нож. Ладно, ладно, ладно, — сдал назад санитар. Слышь, ты? Давай, пихай ее в скорую, — сказал точильщик. Другой санитар склонился над упавшей женщиной, отгоняя от нее мух решительными взмахами руки. И сказал: хватит сраться, она уже умерла. Глаза точильщика сузились, да так, что походили на две проведенные углем черточки. Козел ублюдочный, это все из-за тебя! — заорал он и погнался за санитаром. Другой санитар попытался вмешаться, но нож в руке точильщика быстро разубедил его: он заперся в машине скорой, из которой потом дал показания полиции. Точильщик гнался за санитаром не так-то уж долго: то ли ярость, бешенство и гнев улеглись, то ли просто устал. Когда это случилось, он взялся за свою тележку и ушел вдоль по улице Эль-Арройо, и собравшиеся вокруг скорой зеваки вскоре потеряли его из виду.

Женщину звали Исабель Кансино, также ее знали как Элизабет. Она была проституткой. Ей отбили селезенку. Полиция посчитала, что преступление совершил недовольный клиент или несколько недовольных клиентов. Жила она в квартале Сан-Дамиан — это гораздо дальше к югу от того места, где нашли труп; вроде как у нее не было постоянного партнера, но соседка рассказала про какого-то Ивана, который тут постоянно вертелся, но этого человека так и не удалось отыскать. Еще попытались найти, где живет точильщик по имени Никанор: жильцы кварталов Сьюдад-Нуэва и Морелос свидетельствовали, что он ходит по улицам каждую неделю или две, но опять ничего не вышло. Или он сменил профессию, или перебрался с запада Санта-Тереса в южные или восточные кварталы, а может, и вовсе уехал из города. Но его точно больше никогда тут не видели.

В следующем месяце, мае, на свалке между кварталом Лас-Флорес и индустриальным полигоном Хенераль Сепульведа нашли мертвую женщину. На полигоне стояли четыре фабрики, на которых собирали электроприборы. Вышки высокого напряжения, подававшие электричество на фабрики, были новыми, их серебристый цвет еще даже не поблек. Рядом с ними, из-за вершин низеньких холмов, торчали крыши хибар, которых тут настроили незадолго до появления фабрик; район этих убогих домишек тянулся вдаль и даже переваливал за железную дорогу, где граничил с кварталом Ла-Пресьяда. На площади росло шесть деревьев, по одному в каждом углу и два в центре. Их листва казалась желтой — такой слой пыли ее покрывал. Также там находилась автобусная остановка, куда прибывали трудящиеся из разных районов Санта-Тереса. Потом нужно было идти довольно долго по немощеным улицам к воротам фабрик, где охранники проверяли удостоверения, после чего люди шли к месту работы. Буфет для рабочих был только у одной фабрики. На других все ели прямо у станков или собравшись в кружок в каком-нибудь углу. Там они болтали и смеялись, пока не звучала сирена к окончанию обеда. По большей части на фабрике работали женщины. На свалку, где обнаружили тело, сбрасывали не только бренные останки обитателей халуп, но и отходы всех фабрик. О том, что найден труп, известил бригадир одного из предприятий, «Мультизоун-Вест», которое работало на транснациональную корпорацию, производящую телевизоры. Когда приехала полиция, рядом со свалкой ее ожидали трое менеджеров: двое мексиканцев и один американец. Один из мексиканцев сказал, что они хотели бы убрать мертвую как можно скорее. Полицейские спросили, где она, а в это время коллега менеджера звонил в скорую. Все трое проводили полицейского в самую середину свалки. Все четверо зажимали носы, но, когда американец убрал руку от лица, мексиканцы последовали его примеру. Покойная была темнокожей, длинные гладкие черные волосы спускались ниже плеч; одета она была в черную толстовку и шорты. Четверо мужчин стояли и смотрели на нее. Американец наклонился и шариковой ручкой отвел волосы от шеи. Полицейский сказал: «Скажите этому гринго, пусть ничего не трогает». — «А я и не трогаю, — ответил американец по-испански, — я просто хочу посмотреть на ее шею». Двое менеджеров-мексиканцев нагнулись и пристально уставились на ссадины на шее покойницы. Потом поднялись и посмотрели на часы. Что-то скорая опаздывает, сказал один. Еще чуть-чуть, и приедет, заметил полицейский. Ладно, спросил один из менеджеров, вы же сделаете все, что нужно, правда? Полицейский ответил, что да, как не сделать, и положил в карман форменных брюк пару купюр, которые ему протянул мексиканец. Эту ночь покойница провела в холодильнике морга больницы Санта-Тереса, а на следующий день один из помощников патологоанатома провел вскрытие. Ее задушили. Изнасиловали. В оба отверстия, записал помощник патологоанатому, а еще она была на пятом месяце беременности.

Первую майскую жертву так и не идентифицировали, поэтому предположили, что она эмигрировала из какой-нибудь страны Центральной или Южной Америки и остановилась в Санта-Тереса перед тем, как отправиться дальше в Соединенные Штаты. Никто вместе с ней не ехал, никто ее не хватился. Ей было лет тридцать пять, и она была беременна. Наверное, отправилась в Штаты, чтобы встретиться с мужем или любовником, отцом ребенка, которого носила, — каким-нибудь беднягой, который находился там нелегально и так и не узнал, что обрюхатил женщину, отправившуюся на его поиски. Но первая покойница оказалась не единственной. Три дня спустя погибла Гуадалупе Рохас (которую опознали чуть ли не сразу), возраст — двадцать шесть лет, адрес — улица Хасмин, одна из тех, что идут параллельно проспекту Карранса в квартале Карранса; женщина работала на фабрике «Файл-Сис», не так давно открывшейся на шоссе в Ногалес, где-то в десяти километрах от Санта-Тереса. С другой стороны, Гуадалупе Рохас погибла не по дороге на работу — что было бы понятно: местность там безлюдная и опасная, можно передвигаться только на машине, но не на автобусе и не пешком, к тому же от последней остановки автобуса нужно отшагать как раз полтора километра до фабрики, — нет, Рохас убили прямо в дверях ее дома на улице Хасмин. Причиной смерти стали три огнестрельных ранения, два из них смертельные. Убийцей оказался ее жених — тот попытался сбежать тем же вечером и был схвачен рядом с железной дорогой неподалеку от ночного бара «Лос-Санкудос», в котором напился перед бегством. В полицию сообщил о нем хозяин бара, сам из бывших полицейских. К концу допроса выяснилось, что мотивом для убийства стала ревность, непонятно, обоснованная или нет; нападавший быстро предстал перед судьей, и после исчерпывающего признания его сразу отправили в городскую тюрьму Санта-Тереса ждать суда или перевода в другое исправительное учреждение. Последнюю жертву мая нашли у подножия холма Эстрелья, давшего имя району, который прерывистым кругом разросся на его гребнях. Только восточная сторона холма оставалась незастроенной. Там-то женщину и нашли. По словам судмедэксперта, она погибла в результате множественных ножевых ранений. Ее изнасиловали — все недвусмысленно на это указывало. Возраст: двадцать пять — двадцать шесть лет. Белокожая, со светлыми волосами. Одета в джинсы, голубую рубашку и кроссовки «Найк». Документов при ней не обнаружили. Убийца нашел время и желание одеть ее — ни джинсы, ни рубашка не были порваны. Следов проникновения в анус не нашли. На лице — небольшая гематома в верхней части челюсти, рядом с правым ухом. После ее обнаружения несколько дней «Вестник севера», «Трибуна Санта-Тереса» и «Голос Соноры» — все три местные газеты — публиковали фотографии неопознанной женщины с холма Эстрелья, однако никто так и не заявил, что знает ее. На четвертый день со дня смерти шеф полиции Санта-Тереса, Педро Негрете, лично посетил холм Эстрелья, причем поехал один, даже Эпифанио Галиндо с собой не взял; осмотрел место, где нашли погибшую. Потом прекратил исследовать подножие холма и начал подъем на его вершину. Среди вулканических пород валялись пластиковые мешки с мусором. Тут он вспомнил, что его сын, учившийся в Финиксе, однажды рассказал, что пластиковые мешки разлагаются в течение сотен, а то и тысяч лет. Но не эти, подумал он, заметив признаки быстрого разложения. С вершины сбежали дети и помчались вниз по склону к жилым домам. Начинало темнеть. С западной стороны открывался вид на картонные и цинковые крыши халуп. Улицы завивались улитками безо всякого предварительного архитектурного плана. С восточной стороны виднелись шоссе, идущее в горы и в пустыню, огоньки фар грузовиков, первые звезды — настоящие звезды, что приходят вместе с ночью из-за гор. С северной стороны Негрете не увидел ничего, только однообразную равнину — словно бы жизнь заканчивалась за городской чертой Санта-Тереса вопреки его убеждениям и желаниям. Потом услышал собачий лай. А потом увидел самих собак. Наверное, они были голодные и злые, прямо как детишки, которых он успел мельком увидеть. Вытащил пистолет из кобуры под мышкой. Пять псин, сосчитал он. Снял оружие с предохранителя и выстрелил. Пес не подпрыгнул вверх, а упал и, повинуясь начальному ускорению от бега, проехал в пыли, свернувшись в клубок. Остальные четверо бросились бежать прочь. Педро Негрете стоял и смотрел им вслед. Два бежали, пригнувшись и с хвостом между задними лапами. Третий бежал с энергично поднятым хвостом, а четвертый, как ни странно, размахивал хвостом так радостно, словно бы его представили к награде. Педро Негрете подошел к мертвому псу и пнул его. Пуля попала в голову. Не оборачиваясь, пошел вниз с холма — снова к тому месту, где нашли труп неопознанной женщины. Там остановился и закурил. Сигарета была легкой, но без фильтра. Затем пошел к месту, где оставил машину. Оттуда, подумалось ему, все видится иначе.

В мае больше не было жертв — за исключением тех женщин, что умерли в силу естественных причин: от болезни, старости или родов. Но в конце месяца возникло дело осквернителя церквей. Когда служили первую мессу, какой-то неопознанный тип вошел в церковь Сан-Рафаэль, что на улице Патриотас Мехиканос, прямо в центре Санта-Тереса. Церковь была практически пуста, только группка святош сгрудилась на передних скамьях, а священник еще сидел в исповедальне. Пахло ладаном и дешевым средством для мытья полов. Незнакомец присел на одну из последних скамей и тут же опустился на колени, закрыв лицо ладонями то ли от горя, то ли потому, что болел. Богомольные старушки оборачивались и смотрели на него, а потом активно зашептались. Из исповедальни вышла бабулька и застыла, не сводя глаз с незнакомца, а в это время молодая женщина с индейскими чертами лица входила в исповедальню. Когда священник отпустит грехи индианки, начнется месса. Но бабулька, только что вышедшая из исповедальни, все смотрела и смотрела на незнакомца, неподвижно стояла, лишь время от времени перенося вес с одной ноги на другую, словно танцуя. Она мгновенно поняла, что с этим мужчиной что-то не так, и хотела подойти к другим старушкам и предупредить их. Идя по центральному проходу, она увидела, что на полу рядом со скамьей, где сидел незнакомец, растекается лужа, а потом почувствовала запах мочи. Тогда она не пошла к сгрудившимся впереди богомолкам, а развернулась и снова направилась в исповедальню. Несколько раз постучала в окошко священника. Я занят, дочь моя, ответил тот. Святой отец, сказала старушка, тут один человек, он пачкает дом Божий. Да, дочь моя, сейчас я тебя приглашу, сказал священник. Святой отец, мне совсем не нравится то, что происходит, сделайте же что-нибудь, ради Бога. Произнося все это, старушка тряслась, словно подтанцовывая. Так, дочь моя, терпение, терпение, я занят, сказал священник. Святой отец, тут один человек справляет свои естественные нужды в церкви, поведала старушка. Священник высунул голову из-за потрепанных занавесок и поискал взглядом скрытого желтоватыми сумерками незнакомца, а потом и вовсе вышел из исповедальни, и женщина с туземными чертами лица тоже вышла из исповедальни, и все трое замерли, созерцая незнакомца, который слабо постанывал и все мочился и мочился, увлажняя свои брюки и запуская по полу целую реку мочи, которая быстро бежала к алтарю, доказывая, как и боялся священник, что пол в проходе сильно наклонен в одну сторону. Потом святой отец позвал ризничего, а тот сидел себе с усталым видом за столом и пил кофе, и оба они подошли к незнакомцу, чтобы отчитать его за поведение и вывести из церкви. Незнакомец увидел их тени, поднял мокрые от слез глаза и попросил оставить его в покое. Едва он произнес эти слова, как в руке у него оказался нож и он пырнул ризничего под жалобные крики богомолок в первых рядах.

Дело доверили вести судейскому Хуану де Дьос Мартинесу — тот пользовался славой работника скромного и эффективного, что некоторые полицейские списывали на религиозность. Хуан де Дьос Мартинес поговорил со священником: тот описал незнакомца как человека лет тридцати, среднего роста, смуглого и крепко сложенного — мексиканец как мексиканец. Потом Хуан поговорил с богомольными дамами. Для тех незнакомец вовсе не походил на обычного мексиканца, а представлялся дьяволом во плоти. «И что дьяволу делать в церкви на ранней мессе?» — поинтересовался судейский. «А как же, а убить нас всех?» — ответствовали дамы. В два часа дня он в сопровождении полицейского рисовальщика отправился в больницу снять показания ризничего. Тот рассказал более или менее то же самое, что и священник. А еще от незнакомца пахло алкоголем. Несло так сильно, словно бы он с утра выстирал рубашку в тазике со спиртом. Еще он не брился несколько дней, хотя это было нелегко заметить — такие редкие у незнакомца были волосы. А как вы поняли, что он редковолосый, поинтересовался Хуан де Дьос Мартинес. Да потому, как у него волосья из рыла росли, мало их было и в разные стороны они торчали, словно бы налипли на говно по милости его суки-мамаши и труса-папаши, сосать ему не пересосать хуев в три жопы, — ответствовал ризничий. И еще: руки у него были большие и сильные. Словно великоватые для остального тела. А еще он плакал, это точно, но одновременно вроде бы и смеялся, то есть плакал и смеялся одновременно. Вы меня понимаете, спросил ризничий. Словно бы он под кайфом был, спросил судейский. Точно. Прям в яблочко. Потом Хуан де Дьос Мартинес позвонил в сумасшедший дом Санта-Тереса и спросил, есть у них (и был ли когда-нибудь) среди пациентов такой, что отвечал описанным физическим характеристикам. Ему ответили, что да, есть у них пара таких пациентов, но они не буйные. Тогда он спросил, выпускают ли их за пределы территории. Одного да, другого нет, ответили ему. Мне нужно с ними побеседовать, сказал судейский. В пять часов вечера после обеда в кафетерии, куда никогда не заглядывали полицейские, Хуан де Дьос Мартинес запарковал свой «Форд-Кугар», цвета серый металлик, на стоянке сумасшедшего дома. С ним говорила директор — женщина под пятьдесят с крашеными светлыми волосами — и она велела принести им кофе. Кабинет был красивый и со вкусом обставленный. На стене висели репродукции Пикассо и Диего Риверы. Хуан де Дьос Мартинес долго, почти все время, пока ждал директрису, смотрел на картину Диего Риверы. На столе стояли две фотографии: на одной была запечатлена директриса, моложе себя нынешней, и она обнимала девочку, которая смотрела прямо в объектив. Девочка казалась очень милой и чуть отстраненной. На второй фотографии директриса выглядела еще моложе, и сидела рядом с дамой постарше, сидела и с улыбкой смотрела в камеру. А вот дама постарше, напротив, была сама серьезность и смотрела в объектив с таким выражением лица, словно бы са´мая необходимость сфотографироваться казалась ей непростительной вольностью. Когда директриса наконец-то вернулась в кабинет, судейский сразу понял: много-много лет прошло с тех пор, как ее сфотографировали. А также понял: директриса все такая же красивая. Некоторое время они говорили о сумасшедших. Опасных мы не выпускаем, поставила его в известность директриса. Но опасных не так-то уж и много. Судейский показал ей фоторобот, составленный рисовальщиком, и она внимательно изучала его в течение нескольких секунд. Хуан де Дьос Мартинес тем временем успел рассмотреть ее руки. Ногти накрашены, пальцы длинные и, наверное, очень мягкие при прикосновении. На тыльной стороне ладони он заметил несколько веснушек. Директриса сказала, что рисунок не слишком хорош — любой может подойти. Потом они отправились поглядеть на сумасшедших. Те гуляли по двору — огромному, без деревьев, сплошная голая земля, похожая на футбольное поле в бедном квартале. Санитар в футболке и белых брюках подвел к нему первого. Хуан де Дьос Мартинес услышал, как директор справляется о его здоровье. Потом они заговорили о еде. Псих сказал, что практически не может есть мясо, но говорил так путано, что было непонятно, жалуется он на состав меню или сообщает о недавно возникшем отвращении к мясным блюдам. Директриса заговорила с ним о протеинах. Ветер, залетавший во двор, трепал волосы пациентов. Надо бы стену тут построить, услышал Хуан голос директрисы. Когда ветер дует, они нервничают, сказал санитар в белом. Потом подвели другого психа. Хуану де Дьос Мартинесу поначалу показалось, что это брат первого сумасшедшего — впрочем, когда они встали друг возле друга, сходство оказалось лишь внешним. Издалека, подумал он, все психи похожи друг на друга. Вернувшись в кабинет, спросил, сколько лет она уже заведует лечебницей. Да целую кучу, ответила директриса, посмеиваясь. Уже даже и не помню. Они пили вторую чашку кофе (женщина кофе очень жаловала), и он спросил, не из Санта-Тереса ли она. Нет. Я родилась в Гвадалахаре и училась сначала в столице, потом в Сан-Франциско, в Беркли. Хуану де Дьос Мартинесу очень хотелось продолжить беседу про хороший кофе и даже спросить, замужем она или разведена, но у него не было времени. Я могу их забрать, спросил он. Директриса непонимающе взглянула. Сумасшедших можно мне забрать, спросил он. Тут она рассмеялась ему в лицо и спросила, все ли с ним в порядке. Куда вы хотите их увезти? На что-то вроде очной ставки, сказал судейский. У меня пострадавшая лежит в больнице, нетранспортабельная. Вы мне выдаете пациентов на пару часов, я их быстренько отвожу в больницу и возвращаю обратно до наступления ночи. Вы об этом меня просите? — спросила директриса. Ну вы же начальство, ответил судейский. Вот привезете мне судебный ордер, тогда и поговорим. Привезти-то я привезу, но это чисто бюрократическая формальность. Кроме того, если я привезу ордер, ваших пациентов заберут в полицейский участок и задержат на ночь, а то и две, и им придется тяжело. И напротив, если я их заберу сейчас, ну, ничего плохого не случится. Я их посажу в машину, с ними будет только один полицейский, в смысле, только я, и если жертва кого-то опознает, я все равно верну ваших психов — обоих. Вам не кажется, что так проще? Нет, не кажется, отрезала директриса. Ордер судьи — и тогда вернемся к этой теме. Я не хотел обижать вас, сказал судейский. Я просто в ярости, сердилась директриса. Хуан де Дьос Мартинес рассмеялся и сказал: ну и ладно, тогда я их не заберу, делов-то. Только, пожалуйста, проследите, чтобы никто из них не покинул лечебницу, обещаете? Директриса поднялась, и на мгновение ему показалось, что она его сейчас выгонит. Но она позвонила секретарше и попросила принести еще один кофе. Вам тоже? Хуан де Дьос Мартинес согласно кивнул. Этой ночью мне будет не заснуть, подумал он.

Этой ночью незнакомец из церкви Сан-Рафаэль вошел в церковь Сан-Тадео в районе Кино, который раскинулся между зарослями кустов и пологими холмами на юго-западной стороне Санта-Тереса. Хуану де Дьос Мартинесу, судейскому, позвонили в полночь. Он смотрел телевизор, а после звонка собрал со стола грязную посуду и поставил все в раковину. Из ящика прикроватной тумбочки вытащил пистолет и сложенный вчетверо фоторобот подозреваемого и сбежал вниз по лестнице в гараж, где стоял его красный «Шеви-Астра». Приехав к церкви Сан-Тадео, он увидел нескольких женщин, сидевших на кирпичной лестнице. Их было немного. Внутри церкви разглядел судейского чина, Хосе Маркеса: тот выслушивал показания священника. Хуан спросил какого-то полицейского, приехала ли скорая. Тот с улыбкой ответил, что на этот раз раненых нет. И вообще, какого хрена тут творится? Два криминалиста пытались снять отпечатки пальцев со статуи Христа, лежавшей на полу рядом с алтарем. На этот раз псих никого не порезал, сказал Хосе Маркес, закончив разговаривать со священником. Хуан спросил, что тут произошло. Этот сраный наркоман заявился сюда ближе к десяти вечера, сказал Маркес. При нем была финка или нож. Сел на заднюю скамью. Вон туда. Там темнее всего. Старушка услышала, как он плачет. Непонятно, чувак плакал от печали или от удовольствия. И ссал. Тогда старушка пошла за священником, а чувак подскочил и принялся разбивать статуи. Расколотил Иисуса, Матерь Божию Гуадалупскую и пару святых до кучи. А потом ушел. И всё? — спросил Хуан де Дьос Мартинес. Всё, ответил Маркес. Некоторое время они вдвоем опрашивали свидетелей. По описаниям, это был тот же преступник, что заходил в церковь Сан-Рафаэль. Хуан показал священнику фоторобот. Падре был совсем молоденький и, похоже, очень усталый, но не из-за того, что случилось вечером, а из-за какого-то груза, который он волок на себе год за годом. Похоже, да, подтвердил священник без особого энтузиазма. В церкви пахло ладаном и мочой. Разбросанные по полу осколки гипса напомнили Хуану какой-то фильм, но вспомнить, какой, не получилось. Хуан пошевелил кончиком ноги один из осколков — похоже, обломок руки. Тот буквально вымок в моче. Ты заметил? — поинтересовался Маркес. Что именно? У этого говнюка мочевой пузырь чудовищного размера. Или он терпит до упора и бежит в церковь, чтобы проссаться. Выйдя, Хуан увидел журналистов «Вестника Севера» и «Трибуны Санта-Тереса», которые расспрашивали зевак. Резко свернул на прилегающие к церкви улочки — хотелось побродить одному. Здесь не пахло ладаном, но воздух иногда приносил «ароматы» чьего-то сортира. Фонари едва освещали улицы. Мне не приходилось тут бывать раньше, сказал себе Хуан де Дьос Мартинес. В конце улицы разглядел тень огромного дерева. Дерево высилось посреди жалкого симулякра площади: голое каменное полукружие и дерево — вот и весь сквер. Вокруг жители наскоро и неумело сколотили скамейки, чтобы сидеть в теньке и наслаждаться прохладой. Когда-то тут было индейское поселение, припомнил судейский. Это ему рассказал полицейский, который раньше жил в этом районе. Хуан рухнул на скамейку и вперил взгляд в огромную тень дерева, что угрожающе вырисовывалась на фоне звездного неба. И где теперь те индейцы? Он вспомнил директрису психлечебницы. Вот бы поговорить с ней прямо сейчас, но нет — он не осмелится позвонить ей.

Акты вандализма в церквях Сан-Рафаэль и Сан-Тадео привлекли больше журналистского внимания, чем убийства женщин в предыдущие месяцы. На следующий день Хуан де Дьос Мартинес вместе с полицейскими обошел квартал Кино и квартал Ла-Пресьяда, показывая жителям фоторобот преступника. Никто его не опознал. Пришло время обеда, и полицейские уехали в центр города, а Хуан де Дьос Мартинес позвонил директрисе психлечебницы. Та не читала газет — и ничего не знала о том, что произошло вчера вечером. Хуан де Дьос пригласил ее пообедать. Против его ожиданий, она согласилась — они договорились пойти в вегетарианский ресторан на улице Рио-Усумасинта в районе Подеста. Хуан не бывал там раньше и когда пришел, попросил столик на двоих и виски, чтобы скрасить ожидание, однако в ресторане не подавали алкогольные напитки. Официант, обслуживавший его, щеголял в рубахе в шахматную клетку и сандалиях и смотрел так, словно посетитель болен или ошибся заведением. Однако само место Хуану понравилось. Люди за другими столиками негромко разговаривали, звучала музыка, напоминающая шум воды, словно бы где-то ручеек разбивался о камни. Директриса увидела его, сразу как вошла, но не поздоровалась и принялась разговаривать с официантом, который готовил свежевыжатые соки за стойкой. Обменявшись с ним парой реплик, она подошла к столику. На ней были серые брюки и свитер жемчужного цвета с глубоким вырезом. Хуан де Дьос Мартинес поднялся, когда гостья подошла, и поблагодарил за то, что она приняла приглашение. Директриса улыбнулась: зубы у нее были маленькие и ровные, очень белые и острые, и оттого улыбка казалась хищной и плотоядной — и совсем не подходящей вегетарианскому ресторану. Официант спросил, что им принести. Хуан заглянул в меню и попросил, чтобы его спутница что-нибудь ему порекомендовала. Пока они ждали еду, он рассказал, что стряслось в церкви Сан-Тадео. Директриса внимательно его выслушала и спросила, не утаил ли он чего-нибудь. Нет, это все, что мы знаем, ответил судейский. Оба моих пациента провели ночь в своей палате, сказала она. А я знаю, заметил он. Как? Я зашел в церковь, а потом заехал в лечебницу. И попросил охранника и дежурную медсестру отвести меня в палату этих пациентов. Оба спали. Измаранной в моче одежды тоже не нашлось. И их не выпускали наружу. Все, что вы сделали, это противозаконно, мрачно проговорила директриса. Да, но теперь они уже не подозреваемые, ответил судейский. К тому же я их не будил. Они ничего не заметили. Некоторое время она молча ела. Хуану де Дьос Мартинесу вдруг понравилась музыка с шумом воды. Он сказал это спутнице. Я бы даже диск купил, добавил он. Причем искренне. Директриса, похоже, его не слушала. На десерт подали инжир. Хуан де Дьос Мартинес сказал, что уже много лет как не ел инжира. Потом директриса заказала кофе и хотела оплатить счет, но он не позволил. Это было, надо сказать, непросто. Ему пришлось настоять на своем, а она упиралась до последнего. Выйдя из ресторана, они пожали друг другу руки с видом людей, которые более не желают встречаться.

Два дня спустя незнакомец вошел в церковь Санта-Каталина, что в районе Ломас-дель-Торо, в час, когда храм был закрыт, помочился и испражнился на алтарь, а также обезглавил все статуи, что попались ему на пути. В этот раз новость попала в федеральные СМИ и журналист «Голоса Соноры» окрестил преступника Одержимым грешником. Насколько Хуан де Дьос Мартинес представлял себе дело, это мог совершить любой другой уродец, но в полиции решили, что это Грешник, и он предпочел держаться той же гипотезы. Понятное дело, жильцы из домов рядом с церковью ничего не слышали — хотя обезглавить такую прорву святых образов быстро не получится, да и шум это производит существенный. В церкви Санта-Каталина никто не жил. Священник, что служил в ней, приходил раз в день и сидел там с девяти утра до часу дня, а потом отправлялся к месту работы в приходской школе в районе Сьюдад-Нуэва. Ризничего тоже не было, а служки, что помогали в ходе мессы, иногда приходили, а иногда и не приходили. На самом деле церковь Святой Каталины не могла похвастаться множеством прихожан, и практически вся утварь там была дешевой — ее приобрел епископат в магазине из центральной части города, в котором продавались облачения и изваяния святых оптом и в розницу. Священник оказался открытым для общения человеком где-то даже либерального толка. Происшествие, похоже, не произвело на него какого-то особого впечатления и даже не рассердило. Он быстренько подсчитал ущерб и сказал, что для епископата это вообще не сумма. При виде экскрементов на алтаре не изменился в лице. Только сказал: через пару часов, когда вы уйдете, все будет снова сиять чистотой. А вот количество мочи его встревожило. Плечом к плечу, как сиамские близнецы, судейский и священник обошли все уголки, где умудрился помочиться Грешник, и священник наконец сказал, что, похоже, у чувака мочевой пузырь величиной с легкое. Тем вечером Хуан де Дьос Мартинес подумал: а ведь Грешник нравится ему все больше и больше. Во время первого нападения он применил насилие и чуть не убил ризничего, но с каждым днем все совершенствовался. Во время второго нападения просто напугал пару старушек, а во время третьего его вообще никто не видел и он смог поработать в тишине и покое.

Прошли три дня после осквернения церкви Святой Каталины, и Грешник глубокой ночью заявился в церковь Господа Нашего Иисуса Христа, что в районе Реформа, — в самую старинную церковь города, постройки середины восемнадцатого века, церковь, в которой некоторое время стоял епископский престол Санта-Тереса! В соседнем доме на углу улиц Солер и Ортис-Рубио спали трое священников и двое молодых индейцев-семинаристов из племени папаго — те учились в университете Санта-Тереса на факультете антропологии и истории. Причем не только учились, но и занимались кое-какой уборкой: каждый вечер мыли посуду, собирали грязное белье священников и вручали его женщине, которая потом все относила в прачечную. Тем вечером один из семинаристов не спал. Он попытался сесть за учебу в своей комнатушке, а потом отправился в библиотеку на поиски нужной книги, где безо всякой причины вдруг плюхнулся в кресло, начал читать и… уснул. Здание сообщалось с церковью переходом, который вел непосредственно в ректорат. Говорили, что существует и другой переход — подземный, священники пользовались им во время революции и восстания кристерос, но о существовании этого перехода папаго не знал. И тут его разбудил звук бьющегося стекла. Сначала он решил — непонятно почему — что это шумит дождь, но быстро понял, что звук идет изнутри церкви, и не снаружи. Тогда он встал и отправился посмотреть, что происходит. Дойдя до места, услышал стоны и подумал, что кто-то нечаянно закрылся в исповедальне — такого в принципе не могло случиться, ведь те не закрывались. Студент был трусоват (в противоположность тому, что рассказывали о его племени) и не решился зайти в церковь в одиночку. Поэтому разбудил второго семинариста, оба пошли и постучали — очень деликатно! — в дверь к падре Хуану Карраско, который в этот час, как и все остальные обитатели здания, спал. Падре Хуан Карраско выслушал папаго в коридоре, а поскольку читал газеты, сразу сказал: это, наверное, Грешник. И тут же вернулся к себе в комнату, надел брюки и кроссовки, в которых бегал по утрам и играл в мяч, а из шкафа извлек старую бейсбольную биту. Потом отправил одного семинариста будить консьержа — тот спал в своей комнатушке на первом этаже, рядом с лестницей, и в сопровождении папаго, который его разбудил, отправился в церковь. Поначалу им показалось, что там никого нет. Стекловидный дымок от свечей медленно поднимался к куполу, внутри храма висело густое, темно-желтого цвета облако. Однако они тут же услышали стон — словно бы ребенок изо всех сил сдерживал рвоту, а потом стон послышался еще и еще раз, а следом — знакомый звук: кого-то стошнило. Это Грешник, прошептал семинарист. Падре Карраско нахмурился и без колебаний направился к месту, откуда доносился звук, зажав бейсбольную биту двумя руками с видом человека, который хочет эту биту применить. Студент за ним не пошел. Ну, разве что сделал шажок-другой вслед за священником, а потом застыл на месте, исполненный невыразимого ужаса. По правде, у него от страха зуб на зуб не попадал. Он не мог себя заставить ни пойти вперед, ни отступить. Так что, как он в дальнейшем поведал полиции, папаго начал молиться.

Что именно ты читал? — спросил его судейский Хуан де Дьос Мартинес. Папаго не понял вопроса. «Отче наш»? — уточнил вопрос судейский. Нет, нет, нет, я от страха все забыл, сказал папаго, молился о спасении души, молился мамочке, просил, чтобы мамочка меня не покидала. Тут до него донесся звук удара бейсбольной биты по столбу. Интересно, подумал он или вспомнил, что подумал, это позвоночный столб Грешника или колонна метр девяносто высотой, на которой стояла деревянная статуя архангела Гавриила. Затем кто-то шумно выдохнул. Снова застонал Грешник. Потом падре Карраско принялся костерить кого-то по матушке — но, по правде говоря, ругался он странновато: папаго не понял, бранят Грешника или его самого за то, что струсил и не пошел дальше, а может, честят и вовсе незнакомого человека из прошлого отца Карраско, человека, с которым семинарист никогда не познакомится, а падре никогда больше не увидится. Затем раздался звук, с которым бейсбольная бита падает на пол, тщательно и без зазоров выложенный каменными плитами. Дерево, в смысле, бита, подпрыгнула несколько раз, а затем все затихло. И практически тут же послышался крик — да такой, что семинарист снова исполнился священного ужаса. Думал не думая. Или думал, но какие же жуткие образы приходили на ум… Затем ему привиделась (а может, он разглядел взаправду) резко очерченная пламенем свечи — или молнии, не было разницы, — фигура Грешника: тот, размахнувшись битой, со всей силой бил по ногам ангела, и статуя падала с пьедестала. И снова звук удара дерева о камень, только на этот раз дерево старое-старое, словно бы дерево и камень в этом случае обратились в строго противоположные по значению слова. И еще удар, и еще. А потом быстрые шаги консьержа, который тоже бросился в темноту, и голос другого семинариста, который спрашивал на языке папаго, что случилось и где болит. А затем еще крики и еще священники, и голоса, которые звали полицию, и закружились белые рубашки, и запахло дрянью, словно бы кто-то опрокинул на камни пола старой церкви галлон аммиака, это был запах мочи — и, как сказал судейский Хуан де Дьос Мартинес, ее было многовато для одного человека с мочевым пузырем нормального размера.

Ну это уже ни в какие ворота не лезет, сказал Хуан де Дьос Мартинес, опустившись на колени и осматривая трупы отца Карраско и консьержа. Судейский также осмотрел окно, через которое преступник проник в церковь, а потом вышел на улицу и некоторое время бродил по Солер и Ортис-Рубье и площади, которую жители окрестных домов по ночам использовали в качестве бесплатного паркинга. Вернувшись в церковь, он застал уже прибывших Педро Негрете и Эпифанио, а шеф полиции тут же помахал ему: мол, иди, иди сюда. Некоторое время они разговаривали и курили, сидя на скамьях в заднем ряду. Под кожаной курткой у Негрете виднелась пижамная рубашка. Пахло от него дорогим одеколоном, и вид у него был цветущий. На Эпифанио красовался голубой костюм, который отлично смотрелся в слабом свете, проникавшем в церковь. Хуан де Дьос Мартинес сказал начальнику полиции, что Грешник явно передвигается на машине. А это тебе откуда известно? Он не может ходить пешком — это сразу привлечет внимание, сказал судейский. Уж больно от него мочой должно нести. А расстояние между Кино и Реформой приличное. Расстояние между Реформой и Ломас-дель-Торо тоже немаленькое. Предположим, Грешник проживает в центре города. От Реформы до центра можно дойти пешком, а ночью и вовсе никто не заметит, что ты пахнешь мочой. А вот из центра в Ломас-Дель-Торо… не знаю, тут пешего пути на час, не меньше. Или даже больше, добавил Эпифанио. А от Ломас-дель-Торо до Кино сколько пешкодралом? Больше сорока пяти минут, но тут главное — не заблудиться, сказал Эпифанио. А о пути из Реформы в Кино можно вообще не упоминать, такая тут даль, сказал Хуан де Дьос Мартинес. Значит, этот козел на машине катается, пробормотал начальник полиции. Это единственное, в чем мы можем быть уверены, сказал Хуан де Дьос Мартинес. И, наверное, он возит в машине чистую одежду. А это зачем? — удивился начальник полиции. Как мера предосторожности! Значит, ты думаешь, что Грешник наш — не дурак? А крышу у него срывает, когда он заходит в церковь, а когда выходит, он нормальный обычный человек, прошептал Хуан де Дьос Мартинес. Черт, пробормотал начальник полиции. А ты что думаешь, Эпифанио? Такое возможно, отозвался тот. Если он живет один, то вполне может возвращаться домой весь обоссаный — от машины до квартиры рукой подать. А если он живет с какой-нибудь старушкой или с родаками, то прямо обязательно должен переодеться перед тем, как заявиться домой. Логично, покивал начальник полиции. Но главный вопрос такой: как нам положить конец этому делу? Есть идеи? Сразу в голову приходит: поставить в каждой церкви по полицейскому и ждать, когда Грешник сделает первый шаг, сказал Хуан де Дьос Мартинес. У меня брат прям очень верующий, сказал начальник полиции, словно бы думая вслух. Мне надо задать ему пару вопросов. А ты, Хуан де Дьос, что думаешь? Где живет Грешник? Не знаю, шеф, отозвался судейский, в любом случае, даже если у него машина есть, он вряд ли живет в Кино.

В пять утра, вернувшись домой, Хуан де Дьос Мартинес обнаружил на своем автоответчике сообщение от директрисы сумасшедшего дома. Тот, кто вам нужен, проговорил автоответчик, страдает сакрофобией. Позвоните мне, и я все объясню. Несмотря на ранний час, Хуан тут же набрал ее номер. Ему ответил записанный голос директора. Я Мартинес, из судебной полиции, простите, что звоню в это время… я прослушал ваше сообщение… Я только что приехал домой… Этой ночью Грешник… В общем, завтра я с вами свяжусь… То есть уже сегодня… Спокойной ночи и спасибо за сообщение. Потом он снял ботинки и штаны и упал в кровать — но заснуть так и не удалось. В шесть утра он был уже в участке. Компания патрульных отмечала день рождения товарища, и они пригласили его выпить. Но Хуан отказался. Из кабинета судейских, где никого не было, он слышал, как этажом выше раз за разом пели «маньянитас»[22]. Составил список полицейских, с которыми хотел работать в команде. Потом написал отчет для судебной полиции Эрмосильо и пошел за кофе к кофемашине. Два патрульных, обнявшись, спускались с лестницы, и он пошел за ними. В коридоре стояли и разговаривали полицейские, собравшись в группки из двух, трех и четырех человек. Время от времени какая-то компания разражалась громким хохотом. Какой-то парень в белом, но в джинсах, катил носилки. На них, полностью укрытый серой пленкой, лежал труп Эмилии Мена Мена. Никто не обратил на него внимания.

В июне умерла Эмилия Мена Мена. Тело обнаружили на подпольной свалке рядом с улицей Юкатекос, ближе к кирпичной фабрике «Эрманос Коринто». Экспертиза установила, что женщину изнасиловали, несколько раз ударили ножом и подожгли, но причина смерти была не указана: она умерла от ударов ножом или от ожогов? Непонятно. Также не удалось установить, была ли Эмилия Мена Мена уже мертва, когда ее подожгли. На свалке, куда сбросили ее тело, то и дело возникали пожары — в большинстве своем поджоги, но случались и стихийные возгорания; так что вполне могло быть, что ожоги появились из-за случайного пожара, а не злой воли убийцы. У свалки не было официального названия — она же подпольная, — но в народе ее прозвали Эль-Чиле. Днем на Эль-Чиле и соседних пустырях, которые свалка в конце концов тоже поглотит, не было ни души. А вот ночью появлялись те, у кого ничего нет — и даже беднее. В Мехико-сити их называют тепорочи, но тепорочо — это барчук-жизнелюб, циник с чувством юмора и склонностью к рефлексии, — совсем другое дело по сравнению с людьми, что шатаются в одиночестве или парами по Эль-Чиле. Их немного. Говорят они на труднопонимаемом жаргоне. Полиция устроила облаву следующей ночью, сразу после того, как нашли труп Эмилии Мена Мена, и сумела задержать лишь троих детей, что рылись в мусоре в поисках картона. Ночных жителей Эль-Чиле совсем немного. Ожидаемая продолжительность их жизни — короткая. В основном, оказавшись на свалке, они умирают через полгода. Их пищевые привычки и сексуальная жизнь — тайна. Возможно, они уже забыли, как это — есть и трахаться. Или еда и секс перешли для них в разряд вещей недостижимых, невыразимых — чего-то, что не поддается вербализации и не подвластно действию. Все они, без исключения, больны. Снять одежду с трупа на Эль-Чиле — значит снять с него кожу. Численность их стабильна: никогда не меньше трех и никогда не больше двадцати.

Главным подозреваемым в деле об убийстве Эмилии Мена Мена стал ее бойфренд. Когда полиция пришла за ним в дом, где он жил с родителями и тремя братьями, он уже уехал. Родные сказали, что он сел на автобус через один или два дня после того, как нашли труп. Отца и двух братьев засадили в тюрьму на пару дней, однако вырвать какую-нибудь связную информацию из них не получилось; зато они выдали адрес брата отца в Сьюдад-Гусман, куда, предположительно, мог отправиться подозреваемый. Полицию Сьюдад-Гусман привлекли к поискам, несколько агентов даже лично заявились по адресу, соблюдая все юридические формальности, однако не обнаружили даже следа предполагаемого убийцы. Убийство осталось нераскрытым и вскоре забылось. Пять дней спустя, когда над делом Эмилии Мена Мена еще работали полицейские, консьерж подготовительных курсов Морелос обнаружил тело другой женщины. Она лежала на поле, где ученики играли в футбол и бейсбол, точнее, это был пустырь, с которого открывался вид на Аризону и хитиново-блестящие крыши сборочных фабрик с мексиканской стороны и грунтовые дороги, которые соединяли фабрики с сетью асфальтированных шоссе. Рядом, за проволочной оградой, находились дворик школы и собственно школа — два здания в три этажа каждое, занятия там проходили в больших и солнечных классах. Школу открыли в 1990 году, и консьерж работал там с первого дня. Он приходил в школу первым и уходил последним. Утром того дня, когда он нашел мертвую женщину, что-то привлекло его внимание, пока он забирал в кабинете директора свою связку ключей от всех дверей школы. Поначалу до него не дошло, что происходит. И только зайдя в туалет, он понял. Стервятники. Над пустырем рядом с двориком кружили стервятники. Тем не менее у консьержа было много дел, и он решил заняться пустырем позже. Через некоторое время пришла кухарка с помощником, и он пошел к ним выпить кофе на кухне. Минут десять они говорили о том о сем, а потом консьерж спросил их, не видели ли они стервятников, что летают над школой. Оба ответили, что не видели. Тогда консьерж допил свой кофе и сказал, что прогуляется по пустырю. Он опасался, что найдет мертвую собаку. Если бы так оно и оказалось, ему пришлось бы вернуться в школу, в сарай, где он держал свои инструменты, взять лопату, вернуться на пустырь и выкопать яму достаточной глубины, чтобы ее не раскопали ученики. Но он нашел не собаку. Он нашел женщину. На ней были черная блузка и черные кроссовки, юбку задрали до самой талии. И еще. На ней не было трусов. Это он заметил в первую очередь. Затем осмотрел лицо и понял, что она умерла не прошлым вечером. Стервятник уселся на ограду, но консьерж отогнал его взмахом руки. У женщины были черные, до середины спины волосы. Или даже длиннее. Несколько прядок слиплись от запекшейся крови. На животе и вокруг вагины тоже запеклась кровь. Консьерж дважды перекрестился и медленно поднялся на ноги. Вернувшись в школу, рассказал кухарке о том, что произошло. Мальчишка-помощник в это время мыл кастрюлю, и консьерж говорил тихо, чтобы тот не услышал. Из кабинета позвонил директору, но тот уже выехал из дома. Консьерж нашел одеяло и пошел прикрыть тело. И только тогда осознал: женщину насадили на кол. Он шел обратно в школу и заливался слезами. Кухарка сидела во дворике и курила. Махнула ему рукой: мол, что там? Консьерж неопределенно дернул рукой и отправился к главному входу ждать директора. Когда тот приехал, они вдвоем пошли на пустырь. Со своего места во дворике кухарка видела, как директор приподнял одеяло и принялся рассматривать с разных углов то, что издалека казалось едва видимым свертком. К ним тут же присоединились учителя, а в десяти метрах от них сгрудились ученики. В двенадцать приехали две полицейские машины, еще одна машина без опознавательных знаков и скорая. Они и увезли женщину. Имя ее так и не удалось узнать. Эксперт-криминалист установил, что она умерла несколько — но непонятно сколько — дней назад. Возможная причина смерти — ножевые удары в грудь, но также в отчете фигурировал перелом костей черепа, который тоже можно было классифицировать как возможную причину смерти. Возраст погибшей — от двадцати трех до тридцати пяти лет. Рост — метр семьдесят два сантиметра.

Последнюю женщину, погибшую в июне 1993 года, звали Маргарита Лопес Сантос. Она пропала больше сорока дней тому назад. На второй день в полицейский участок номер два мать девушки подала заявление о том, что ее дочь пропала без вести. Маргарита Лопес работала на сборочной фабрике К&T, что на индустриальном полигоне Эль-Прогресо, поблизости от шоссе, идущего в Ногалес, и последних домов района Гуадалупе Виктория. В день, когда она пропала, Маргарита трудилась на фабрике в третью смену, с девяти вечера до пяти утра. Подруги рассказали, что на работу она пришла вовремя, впрочем, как и всегда, — Маргарита была девушкой старательной и ответственной; исчезла она по окончании смены и на выходе из фабрики. Правда, в это время никто ничего не видел, в том числе и потому, что в пять и в полшестого еще темно, а уличное освещение практически отсутствует. В большей части домов на северной стороне района Гуадалупе Виктория нет света. Выходы из индустриального парка — за исключением того, что ведет к шоссе в Ногалес, — тоже недостаточно освещены, дурно заасфальтированы, да и канализация там оставляет желать лучшего: все отходы сливаются в район Лас-Роситас и образуют озеро грязи, которая белеет под солнцем. Так вот, Маргарита Лопес вышла с работы в половину шестого. Это удалось установить с точностью. А потом пошла по темным улицам индустриального парка. Наверное, заметила фургончик, который каждый вечер парковался на пустой площади рядом с паркингом фабрики WS-Inc., — там продавали кофе с молоком и прохладительные напитки и пирожные всех видов: всё для рабочих, которые шли на фабрику или выходили с работы. В основном это были женщины. Но есть Маргарита не хотела или знала, что дома ее ждет ужин, — и не остановилась там. Индустриальный парк, свет фонарей и окон сборочных фабрик остались у нее за спиной. Она перешла дорогу в Ногалес и углубилась в прилегающие к шоссе улицы района Гуадалупе Виктория. Через полчаса должна была пересечь его и выйти к своему району Сан-Бартоломе. В общем, пятьдесят минут ходу. Но в какой-то точке ее пути что-то случилось, что-то пошло необратимо не так, а ее матери потом сказали, что она, вполне возможно, сбежала с каким-нибудь парнем. Ей всего-то шестнадцать, сказала мать, и она хорошая девочка. Сорок дней спустя дети нашли ее труп рядом с халупой в районе Майторена. Правая рука опиралась на несколько листьев микании. Состояние трупа было таково, что эксперт не сумел установить причину смерти. Один из полицейских, что приехали за телом, подсказал, что это за растение. Листья хорошо к укусам москитов прикладывать, сказал он, наклоняясь и подбирая зелененькие остроконечные и твердые листочки.

В июле не было убийств. В августе тоже.

В это время столичная газета «Ла-Расон» отправила Серхио Гонсалеса писать репортаж о Грешнике. Серхио Гонсалесу было тридцать пять, он только что развелся и был готов писать о чем угодно, лишь бы за деньги. В обычном случае он не взялся бы за такой заказ — Серхио специализировался не на полицейской хронике, а на культурных событиях: писал рецензии на книги по философии, которые, с другой стороны, никто не читал — ни книг, ни рецензий; а еще пописывал про музыку и выставки живописи. Вот уже четыре года, как его зачислили в штат «Ла-Расон», и его материальное положение не было хорошим, но неплохим — вполне; а потом случился развод, и денег не осталось буквально ни на что. Так как в своем отделе ловить ему было нечего (он даже временами подписывался псевдонимом, чтобы читатели не догадались, что все эти страницы написал он один), Серхио принялся осаждать просьбами начальников других отделов, выпрашивая дополнительные заказы, которые помогли бы ему удержаться на плаву. Так и возникла командировка в Санта-Тереса — написать о деле Грешника и вернуться. Работу ему предложил главред воскресного журнала-приложения к газете: тот высоко ценил Гонсалеса и думал таким образом убить двух зайцев: с одной стороны, командировка позволит Гонсалесу заработать какие-то деньги, а с другой — он проветрится и позабудет о своей жене, проведя три или четыре дня на севере, где легко дышится и вкусно едят. Так что в июле 1993 года Серхио Гонсалес сел на самолет до Эрмосильо, а оттуда поехал автобусом до Санта-Тереса. По правде говоря, смена обстановки подействовала на него отлично. Небо Эрмосильо — ярко-голубое со стальным отливом, подсвеченное снизу небо, — тут же подняло ему настроение. Люди в аэропорту и на улицах города казались ему довольно милыми и беззаботными, словно бы он приехал в другую страну и на глаза ему попадались только хорошие ее обитатели. В Санта-Тереса — город произвел на него впечатление индустриально развитого и потому практически не имеющего проблем с безработицей — Серхио заселился в дешевую гостиницу в центре под названием «Эль-Оасис» на улице, что еще могла похвастаться мостовой времен Войны за Реформу; а потом заглянул в редакции «Вестника Севера» и «Голоса Соноры», где долго разговаривал с журналистами, которые занимались делом Грешника: те рассказали, как найти четыре оскверненные церкви; Серхио осмотрел их все в течение одного дня — его возил таксист, который во время визита оставался ждать у дверей. Он также сумел переговорить с двумя священниками из церкви Святого Фаддея и Святой Каталины, но те не рассказали ничего нового; впрочем, священник из Святой Каталины посоветовал ему открыть пошире глаза: осквернитель церквей и убийца — не самые страшные язвы Санта-Тереса. В полиции ему любезно предоставили копию фоторобота, и он сумел договориться о встрече с Хуаном де Дьос Мартинесом — судейским, который вел дело. Вечером встретился с начальником городского муниципалитета, который пригласил его в ресторан рядом с работой; там были стены из камня, они тщетно пытались придать заведению сходство со зданием колониальных времен. Впрочем, еда оказалась весьма хорошей, а начальник и несколько чиновников пониже рангом развлекали гостя как могли, пересказывая ему местные сплетни и сальные анекдоты. На следующий день Серхио безрезультатно пытался взять интервью у начальника полиции, но на встречу пришел чиновник, явным образом ответственный за связи полиции с прессой — молодой человек, только что окончивший юридический факультет; парень вручил ему досье, содержащее все данные, что могли бы понадобиться для статьи о деле Грешника. Парнишку звали Самудио, и у него не было особых планов на вечер, поэтому он присоединился к Серхио. Они вместе поужинали. Затем пошли на дискотеку. Серхио Гонсалес не бывал в таких заведениях с тех пор, как ему исполнилось семнадцать. Он сказал это Самудио, и тот рассмеялся. Они пригласили пару девушек выпить с ними. Обе приехали из Синалоа, а одежда тут же выдавала в них работниц фабрики. Серхио Гонсалес спросил ту, что ему досталась, нравится ли ей танцевать, и она ответила, что любит танцевать больше всего в жизни. Ответ показался ему, непонятно почему, ясным-понятным, но также и отчаянно грустным. Девушка в свою очередь спросила, что в Санта-Тереса делает эдакий столичный житель, а Гонсалес ответил, что он журналист и пишет статью о Грешнике. Девушку сказанное не слишком впечатлило. «Ла-Расон» она вообще никогда не читала — Гонсалес даже ей не поверил сначала. В какой-то момент Самудио сказал, что девицы не против оказаться с ними в постели. Лицо Самудио, причудливо искажавшееся во вспышках стробоскопа, казалось безумным. Гонсалес пожал плечами.

На следующий день он проснулся в своей гостинице в одиночестве, с сильным ощущением, что накануне увидел или услышал что-то запрещенное. В любом случае, что-то глубоко неадекватное и неправильное. Он попытался взять интервью у Хуана де Дьос Мартинеса. В кабинете, где сидела судебная полиция, он нашел только двоих мужиков — те резались в кости, а третий смотрел за игрой. Все трое оказались судейскими. Серхио представился и сел на стул подождать: ему сказали, что Хуан де Дьос Мартинес вот-вот приедет. Судейские все как один были в куртках и спортивных штанах. У каждого игрока стояла чашка с бобами, и с каждым броском костей несколько фасолин вынималось и выкладывалось в центр стола. Гонсалесу показалось странным: такие видные мужики и на фасоль играют, но тут дело пошло еще страннее — некоторые фасолины в центре стола подскакивали. Серхио пригляделся: точно, время от времени одна или две фасолины подпрыгивали — невысоко, сантиметра на четыре или на два вверх, — но это же все равно засчитывалось за прыжок! Игроки на поведение фасоли не обращали никакого внимания. Они клали кости, числом пять штук, в специальный стаканчик, трясли его и тут же выбрасывали кости на стол. И приговаривали: чтоб у меня рука занемела или в пыль сотру, или голяк, или двойной замот, или косоглазый, или шар пинбольный, или дебил криворукий, или не выбрасывай — да так, словно это были имена богов или обрядовые слова, которые никто не понимал, но был обязан им подчиняться. Судейский, который не играл, согласно кивал. Серхио Гонсалес спросил: это и есть прыгучие бобы? Судейский посмотрел на него и кивнул: да, мол. Я столько за всю жизнь не видел, сказал Серхио. На самом деле ни одного еще не видел. Когда Хуан де Дьос Мартинес пришел, коллеги все еще играли. На Хуане де Дьос Мартинесе красовался серый, немного помятый костюм и темно-зеленый галстук. Они сели за самый прибранный — Гонсалес это мог бы подтвердить — стол и стали говорить о Грешнике. Судейский попросил не включать его слова в статью, но сказал: похоже, Грешник — просто больной человек. А что у него за болезнь? — прошептал Гонсалес, сообразив, что Хуан де Дьос Мартинес не хотел, чтобы его слышали коллеги. Сакрофобия. А это что такое? Страх и отвращение к священным предметам, ответил судейский. Он считал, что Грешник оскверняет церкви, но убийства — непредумышленные. Они все случайны, а Грешник просто хотел выпустить свой гнев по отношению к статуям святых.

Оскверненные Грешником церкви быстро восстановились, убрав и зачистив все следы, им оставленные, — все, за исключением Святой Каталины, которая некоторое время простояла в том виде, в котором ее оставил Грешник. Нам на многое не хватает денег, сказал священник из Сьюдад-Нуэвы, который раз в день являлся в район Ломас-Дель-Торо служить мессу и прибираться, дав тем самым понять, что у него есть другие приоритеты и более срочные дела, чем восстановление разбитых статуй святых. Именно благодаря ему, во второй и последний раз с ним встретившись, Серхио Гонсалес узнал, что в Санта-Тереса, помимо знаменитого Грешника, есть еще кое-что, а именно преступления против женщин, большинство из которых оставались нераскрытыми. Подметая, священник все говорил и говорил: о городе, о проникновении в него эмигрантов из Центральной Америки, о сотнях мексиканцев, что каждый день приходят на сборные фабрики или пытаются перейти на американскую сторону в поисках работы, о делишках спекулянтов и перевозчиков нелегальных эмигрантов, о мизерных зарплатах, за которые работают на фабриках, о том, как эти зарплаты тем не менее вожделеют несчастные из Керетаро или Сакатекас или Оахака, отчаявшиеся христиане, сказал священник, да, странное словосочетание для священника, но они же едут и проникают сюда самыми невероятными способами, иногда одни, а иногда и с семьей на закорках, и вот они добираются до границы и только тут позволяют себе отдохнуть, или поплакать, или помолиться, или напиться, или уколоться, или пуститься в пляс, а потом упасть в изнеможении на землю. У священника был крайне монотонный голос и в какой-то момент, слушая, Серхио Гонсалес прикрыл глаза и чуть не уснул. Потом они вышли на улицу и сели на кирпичных ступенях церкви. Священник предложил ему «Кэмел», и они закурили, глядя вдаль. А ты, вот ты журналист, а чем еще в Мехико-Сити занимаешься? — спросил священник. Серхио Гонсалес подумал над вопросом несколько секунд, пока вдыхал дым сигареты, но в голову так ничего и не пришло. Да вот я развелся только что, сказал, ну и читаю много. А что за книги? — поинтересовался священник. В основном по философии, главным образом по ней. А тебе тоже нравится читать? Парочка девочек пробежали мимо и, не останавливаясь, поздоровались со священником по имени. Гонсалес посмотрел, как они перебежали через пустырь, заросший алыми очень крупными цветами, а потом и через проспект. Естественно, ответил священник. Какие книги? — спросил Гонсалес. В основном по теологии освобождения, сказал священник. Мне нравятся Бофф и бразильцы. Но я еще и детективы читаю. Гонсалес поднялся и затушил подметкой тлевший бычок. Приятно было познакомиться, сказал он. Священник пожал ему руку и кивнул.

На следующий день утром Серхио Гонсалес сел на автобус до Эрмосильо и там, просидев в аэропорту четыре часа, сел на самолет до Мехико-сити. Два дня спустя вручил редактору воскресного приложения статью о Грешнике и тут же забыл об этом деле.

А что это такое, сакрофобия? — спросил Хуан де Дьос Мартинес директрису. Просветите меня. Та сказала, что у нее есть имя, Эльвира Кампос, и заказала виски. Хуан де Дьос попросил себе пива и оглядел заведение. На террасе аккордеонист в компании со скрипачкой тщетно пытались привлечь внимание какого-то чувака, одетого как хозяин ранчо. Небось, наркоторговец, подумал Хуан де Дьос Мартинес; типок, правда, сидел к нему спиной, и разглядеть его не удалось. Сакрофобия — это страх или отвращение к священным предметам, в особенности принадлежащим твоей религии, сказала Эльвира Кампос. Хуан хотел привести в пример Дракулу, который бежал от распятий, но подумал, что она, наверное, поднимет его на смех. И вы думаете, что Грешник — он страдает сакрофобией? Я думала над этим и считаю, что да. Он пару дней назад выпустил кишки священнику и еще одному человеку, заметил Хуан де Дьос Мартинес. Парень с аккордеоном был очень молод, не старше двадцати, а еще круглым как яблочко. По лицу, правда, ему можно было дать и двадцать пять и даже больше, и, только когда он улыбался — а улыбался он часто — ты вдруг понимал, что он совсем молоденький и неопытный. Нож он с собой носит не для того, чтобы нападать, в смысле, не чтобы людей убивать, он с ним бросается только на образы святых, которые видит в церкви, сказала директриса.

Мы на ты? — спросил ее Хуан де Дьос Мартинес. Эльвира Кампос улыбнулась и согласно кивнула. Вы очень привлекательная женщина, сказал Хуан де Дьос Мартинес. Худая и привлекательная. А вам не нравятся худые женщины? — спросила она. Скрпипачка была выше аккордеониста, на ней были черное трико и черная же блуза. Длинные прямые волосы спускались до самой талии, а еще она иногда прикрывала глаза, в особенности когда аккордеонист начинал петь. Как жалко, подумал Хуан де Дьос Мартинес, что нарядно одетый наркоторговец или его спина совершенно не обращали на них внимания — тот был слишком поглощен беседой с чуваком с профилем мангуста и какой-то бабой с профилем кошки. Разве мы не перешли на ты? — спросил Хуан де Дьос Мартинес. Точно, согласилась директриса. А ты уверена, что этот Грешник страдает сакрофобией? Эльвира ответила, что просмотрела архивы своего дурдома на предмет случая, схожего с Грешником. Результата — ноль. Ты сказал, сколько ему лет, так вот, я почти уверена, что раньше он наблюдался в какой-то психиатрической больнице. Парнишка с аккордеоном вдруг начал притопывать ногами. Со своего места они этого не слышали, но тот кривлялся и дергал бровями, а потом растрепал себе волосы, похоже умирая со смеху. Скрипачка играла с закрытыми глазами. Затылок наркоторговца пошевелился. Хуан де Дьос Мартинес подумал: ну вот парень и получил, что хотел. Наверное, где-нибудь в клинике в Эрмосильо или Тихуане есть его медицинская карта. У него не такое уж редкое заболевание. Возможно, он до недавнего времени принимал транквилизаторы. Возможно, он просто перестал их принимать, сказала директриса. Ты замужем? Живешь с кем-нибудь? — тихо-тихо спросил Хуан де Дьос Мартинес. Живу одна, ответила директриса. Но у тебя есть дети, я видел их фотографии в кабинете. У меня дочь, она уже замужем. Хуан де Дьос Мартинес почувствовал, как внутри что-то расслабилось и отпустило. И рассмеялся. Неужели они уже сделали тебя бабушкой? Такие вещи не говорят женщинам, офицер. А сколько тебе? — спросила Эльвира. Тридцать четыре, ответил Хуан де Дьос Мартинес. Тебе на семнадцать лет меньше, чем мне. А кажется, что тебе не больше сорока, заметил судейский. Директриса рассмеялась: я занимаюсь спортом каждый день, не курю, мало пью, придерживаюсь здорового питания, раньше даже бегала по утрам. А сейчас нет? Нет, я себе купила беговую дорожку. Тут оба рассмеялись. Я ставлю Баха в наушниках и обычно пробегаю пять-десять километров в день. Сакрофобия. Если я коллегам скажу, что Грешник страдает сакрофобией, будет один-ноль в мою пользу. Тут чувак с профилем мангуста поднялся со стула и прошептал что-то аккордеонисту на ухо. Потом снова сел, а аккордеонист обиженно поджал губы. Прямо как ребенок, который вот-вот расплачется. Скрипачка стояла с открытыми глазами и улыбалась. Наркоторговец и баба с кошачьим профилем сдвинули головы. Нос у торговца был большой и костистый и весьма аристократический. Непонятно только, чем именно аристократический. Губы аккордеониста жалобно кривились, остальное лицо искажал страх. Через сердце судейского прокатились волны незнакомого чувства. Какой же мир странный и как увлекательно наблюдать за ним…

Есть вещи куда более редкие, чем сакрофобия, сказала Эльвира Кампос, надо же учитывать, что мы в Мексике, а тут с религией всегда были проблемы, я даже скажу, что все мы, мексиканцы, в глубине души страдаем сакрофобией. Подумай, к примеру, о классической фобии, о гефидрофобии. От нее многие страдают. А что это? — спросил Хуан де Дьос Мартинес. Это боязнь мостов. Точно, знавал я такого чувака, на самом деле, это еще ребенок был, так вот на мосту он все время боялся, что мост упадет, поэтому переходил через них бегом — и так получалось даже опаснее. Классический случай, покивала Эльвира Кампос. Еще стандартный пример — клаустрофобия. Это страх закрытых пространств. А еще есть агорафобия. Страх открытых пространств. Эти я знаю, сказал Хуан де Дьос Мартинес. Еще один классический вид — некрофобия. Страх мертвецов, сказал Хуан, знавал я таких людей. Если ты полицейский — просто беда. Также есть гематофобия, боязнь крови. Точно, покивал Хуан де Дьос Мартинес. А еще есть грехофобия, страх совершить грех. А еще есть другие страхи, еще более редкие. К примеру, клинофобия. Знаешь, что это? Понятия не имею. Это боязнь кроватей. И что, кто-то может бояться и избегать кроватей? Ну да, есть такие люди. Но с этим-то можно справиться: спать на полу и никогда не входить в спальню. А вот с трихофобией, боязнью волос, как быть? Немного сложнее с ней, правда? Это точно, сложней не бывает. Встречаются такие случаи трихофобии, что человек с собой кончает. А еще есть вербофобия, то есть боязнь слов. Ну тут лучше всегда молчать, сказал Хуан де Дьос Мартинес. Это немного сложнее, потому что слова — они везде, даже в молчании, которое никогда не бывает полным, согласен? А еще есть вестифобия — страх одежды. Такое заболевание кажется редким, но на самом деле оно куда более распространено, чем кажется. А вот еще одно, достаточно часто встречается, — иатрофобия, то есть боязнь врачей. Или вот гинефобия, боязнь женщин, от которой страдают, по понятным причинам, только мужчины. В Мексике супер распространена, правда, она часто маскируется под другие заболевания. Ну, это изрядное преувеличение… Ничего подобного: практически все мексиканцы боятся женщин. Даже не знаю, что сказать, удивился Хуан де Дьос Мартинес. А еще есть два других страха, в основе своей очень романтических: омброфобия и талассофобия, то есть страх дождя и боязнь моря. И еще есть другие два, тоже в своем роде романтических: антофобия, то есть боязнь цветов, и дендрофобия, страх деревьев. Некоторые мексиканцы страдают гинефобией, сказал Хуан де Дьос Мартинес, но не все, не будь такой паникершей. А что за страх, как ты думаешь, оптофобия? — спросила Эльвира. Опто… опто… что-то связанное с глазами, мать его, боязнь глаз? Еще хуже: страх открыть глаза. В переносном смысле это объясняет то, что ты мне только что сказал про гинефобию. В буквальном — о, тут могут иметь место тяжелейшие расстройства: потеря сознания, слуховые и зрительные галлюцинации и, в большинстве своем, агрессивное поведение. Мне известны — не по собственному опыту, естественно, — два случая, когда пациент дошел до причинения увечья самому себе. Он вырвал себе глаза? Пальцами, ногтями, подтвердила директриса. Ничего себе, пробормотал Хуан де Дьос Мартинес. Потом есть, понятное дело, такая фобия, как педофобия, боязнь детей, и баллистофобия, то есть страх пули. О, это я такой страдаю, сказал Хуан де Дьос Мартинес. Да, согласилась заведующая, это нам подсказывает здравый смысл. А есть еще такая штука — причем она сейчас быстро распространяется! — как тропофобия, то есть страх поменять место или положение. И это еще может усугубиться, если тропофобия становится агирофобией, то есть страхом улиц или боязнью перейти улицу. Не будем также забывать о кромофобии, то есть боязни некоторых цветов, или никтофобии, то есть страхе ночи, или эргофобии, то есть страхе работы. Очень распространен такой страх, как десидофобия, страх принимать решения. И еще одна фобия, которая с недавних времен стала усиленно распространяться, — антропофобия, то есть боязнь людей. Некоторые индейцы страдают в весьма выраженной форме астрофобией — боязнью метеорологических явлений: грома, молнии и так далее. Но худшие фобии, на мой взгляд, — это пантофобия, то есть страх всего, и фобофобия — страх собственно страха. Если бы тебе пришлось страдать одной из двух, какую бы ты выбрал? Фобофобию, сказал Хуан де Дьос Мартинес. С ней полно проблем, не хочешь еще подумать? Если выбирать между страхом всего и страхом собственных страхов, я выберу вторую — не забывай, я полицейский, и, если бы пришлось бояться всего, я бы не сумел работать. Но если бояться страхов перед страхами, жизнь может превратиться в постоянное наблюдение за страхами, а если они активизируются, то возникает самовоспроизводящаяся система, лабиринт, из которого очень трудно выбраться, сказала директриса.

Незадолго до того, как в Санта-Тереса прибыл Серхио Гонсалес, Хуан де Дьос Мартинес и Эльвира Кампос впервые переспали. Это ничего не значит, предупредила заведующая, не хочу, чтобы у тебя были необоснованные иллюзии насчет наших отношений. Хуан уверил, что именно она будет ставить ограничения, а он — просто следовать ее решениям. Директрисе первый их сексуальный опыт показался вполне удовлетворительным. В следующий раз, через две недели, встречи, все прошло еще лучше. Время от времени он звонил ей — обычно по вечерам, когда она сидела в психиатрической клинике, и они говорили минут пять, может, десять, о том, что произошло сегодня за день. А когда она звонила ему, то они договаривались о свиданиях — всегда в доме Эльвиры, в новом здании района Мичоакан, на улице, где жили представители верхнего среднего класса: врачи, адвокаты, несколько дантистов и пара университетских преподавателей. Все встречи проходили по одному сценарию. Судейский парковал машину на тротуаре, поднимался вверх на лифте, проверяя в зеркале, выглядит ли он так (с поправкой на его возможности), как положено: опытным и безупречным мужчиной; а потом решительно звонил в дверь. Заведующая открывала, они приветствовали друг друга пожатием рук или не касаясь друг друга, а потом выпивали по бокалу в гостиной, глядя на горы, что на востоке уже поглощала тень, наблюдали, как вечер наползает через стеклянные двери, что вели на широкую террасу, где, помимо пары шезлонгов из дерева и брезента и сложенного по вечернему времени зонтика, пылился лишь одинокий велосипед серо-стального цвета. Потом, безо всяких прелюдий, они шли в спальню и занимались там любовью три часа. Потом Эльвира Кампос набрасывала черный шелковый халат и запиралась в душе. Когда она выходила, Хуан де Дьос Мартинес сидел одетый и созерцал уже не горы, а звезды, что горели над террасой. Вокруг стояло полное молчание. Время от времени какая-нибудь соседка устраивала вечеринку, и тогда оба наблюдали за огнями и людьми, которые ходили или обнимались рядом с бассейном или входили и выходили, словно бы подчиняясь исключительно случаю, из раскинутых по такому поводу шатров или беседок из железа и дерева. Директриса молчала, а судейскому приходилось сдерживаться — его почему-то тянуло расспросить ее или рассказать ей все, что он никому раньше не рассказывал. Потом она напоминала ему — причем так, словно бы он ее об этом попросил, — что пора идти, и Хуан говорил «Да, точно» или тщетно смотрел на часы и тут же уходил. Через две недели они снова встречались, и все шло ровно по тому же плану. Естественно, соседи не всегда устраивали вечеринки, временами Эльвира не могла или не хотела пить — но слабые огоньки все так же горели, душ она никогда не пропускала, вечера и горы не менялись, ну и звезды оставались прежними.

Тем временем Педро Негрете отправился в Вильявисьосу за доверенным человеком для своего приятеля Педро Ренхифо. Встречался он с несколькими молодыми людьми. Он их изучил, задал кой-какие вопросы. Спросил, умеют ли они стрелять. Спросил, может ли он им доверять. Спросил, хотят ли они заработать денег. Он давно не ездил в Вильявисьосу, и городок, как ему показалось, не изменился с прошлого раза. Низенькие дома из необожженного кирпича с крохотными двориками. Только два бара и один магазин продуктов. На востоке — предгорья, что удалялись или приближались в зависимости от положения солнца в небе и теней на земле. Выбрав парнишку, он попросил позвать Эпифанио, отвел того в сторону и спросил, как ему кандидат. Который из них, шеф? Самый молоденький, ответил Негрете. Эпифанио скользнул по парнишке взглядом, а потом посмотрел на других и, прежде чем сесть в машину, сказал: неплохо, но кто бы мог подумать. Потом Негрете принял приглашение выпить от двух местных стариков. Один — худой, одетый в белое и с позолоченными часами. Судя по морщинам на лице, ему было больше семидесяти. Второй — еще старше, совсем тощий и вообще без рубашки. Роста он был небольшого, а грудь испещряли шрамы, терявшиеся среди складок обвисшей кожи. Пили они пульке, время от времени запивая его огромными стаканами воды — пульке был соленым и вызывал жажду. Говорили о козах, что затерялись на холме Асуль и о дырах в горах. Через некоторое время Негрете подозвал парнишку и сказал, что выбрал его, — сказал так, словно не придавал этому никакого значения. Иди-иди, попрощайся с мамочкой, сказал старик без рубашки. Парнишка посмотрел на Негрете, потом на пол, словно бы обдумывая ответ, а потом, видно, передумал, ничего не сказал и ушел. Когда Негрете вышел из бара, мальчишка стоял с Эпифанио и, опершись на брызговик машины, о чем-то с ним болтал.

Парень уселся рядом с Негрете на заднее сиденье. Эпифанио сел за руль. Когда неасфальтированные улочки Вильявисьосы остались позади и машина уже катила по пустыне, шеф полиции спросил мальчишку, как его зовут. Олегарио Кура Эспосито, ответил тот. Олегарио Кура Эспосито, пробормотал Негрете, глядя на звезды, какое любопытное имя. Некоторое время они молчали. Эпифанио попытался поймать какую-нибудь станцию Санта-Тереса, но не преуспел и выключил радио. Через стекло своего окна шеф полиции разглядел далекий отблеск молнии. Машина тут же во что-то с грохотом врезалась, Эпифанио затормозил и вышел, чтобы посмотреть, на что наехал. Шеф полиции смотрел, как тот исчезает во тьме над дорогой, а потом заметил свет фонарика. Опустив окно, он спросил, что происходит. Тут они услышали звук выстрела. Шеф открыл дверь и вышел. У него затекли ноги, и он немного прошелся, а потом увидел, как к нему неспешно идет Эпифанио. Я тут волка сбил, сказал он. Пошли посмотрим, сказал шеф полиции, и они снова зашагали в темноту. На дороге было пусто — ни света фар, ничего. Воздух был сухой, хотя время от времени долетали порывы соленого ветра, словно бы, прежде чем пролететь над пустыней, воздух вычистил до блеска какой-то солончак. Мальчишка посмотрел на подсвеченную торпеду автомобиля и поднес руки к лицу. В нескольких метрах от него шеф полиции приказал Эпифанио передать ему фонарик, и луч высветил тело животного, лежавшего на дороге. Да это не волк, дружище, сказал шеф полиции. Нет? Ты посмотри на его мех, волк — он поприличней выглядит, шкура так и блестит, и потом волк — он не какой-нибудь хренов придурок, чтоб кидаться под колеса машины посередь пустой дороги. Давай его измерим, держи фонарь. Эпифанио навел луч света на животное, пока шеф полиции его вытягивал и измерял на глаз. Койот, сказал он, в длину бывает от семидесяти до девяноста сантиметров, считая голову. Как думаешь, этот какой длины будет? Восемьдесят, предложил Эпифанио. Точно, согласился шеф полиции. И добавил: койот весит от десяти до шестнадцати килограммов. Отдай мне фонарик и подними его, не боись, не укусит. Эпифанио поднял мертвое животное на руки. На сколько потянет? Ну… кило на двенадцать-пятнадцать, сказал Эпифанио, прямо как койот. Так это и есть койот, придурок, сказал шеф полиции. Они посветили зверю в глаза. Похоже, тот был слепой и поэтому меня не увидел, решил Эпифанио. Нет, он не слепой был, сказал шеф полиции, разглядывая большие мертвые глаза койота. Потом они оставили животное на обочине и снова сели в машину. Эпифанио попытался еще раз поймать станцию Санта-Тереса. Из приемника что-то тихо шипело, и он снова его выключил. Подумал: наверняка этот койот, которого я сбил, самка, и она искала безопасное место, чтобы родить. Поэтому она меня и не увидела — так он решил, но объяснение его не удовлетворило. Когда c Эль-Альтильо показались первые огни Санта-Тереса, шеф полиции нарушил молчание, в котором они ехали. Олегарио Кура Эспосито, сказал. Да, сеньор, ответил тот. Как тебя друзья называют? Лало. Лало? Да, сеньор. Ты это слышал, Эпифанио? Слышал, ответил Эпифанио — он все еще думал о койоте. Лало Кура? — спросил шеф полиции. Да, сеньор, ответил мальчишка. Это шутка такая, да? Нет, сеньор, так меня называют друзья. Ты это слышал, Эпифанио? — спросил шеф полиции. Ну да, слышал, отозвался тот. Его зовут Лало Кура, расхохотался шеф полиции. Лало Кура, Лало Кура, прикинь? Ну да, есть такое, ответил Эпифанио и тоже рассмеялся. А через несколько мгновений они уже смеялись все втроем.

Этой ночью шеф полиции Санта-Тереса спал хорошо. Снился ему брат-близнец. Им было пятнадцать, жили они бедно и гуляли по густо заросшим холмам, где много лет спустя построят район Линдависта. Они перебрались через овраг, где время от времени мальчишки в сезон дождей охотились на колорадских жаб, — те были ядовитыми, так что приходилось забивать их камнями; правда, его с братом интересовали не жабы, а вовсе даже ящерицы. Вечером все возвращались в Санта-Тереса, и дети разбегались, словно солдаты разбитой армии. На окраинах всегда было много грузовиков, те ехали в Эрмосильо или на север или маршрутом в Ногалес. На некоторых встречались прикольные надписи. На одном читалось: «Спешишь? Проедь подо мной». На другом: «Обгоняй слева. Просто бибикни». А еще на одном: «Что, отбил жопу?» Во сне они с братом не разговаривали, но все их жесты были одинаковыми — одинаковая походка, одинаковый ритм, одни и те же движения руками. Брат уже стал повыше его ростом, но они все равно походили друг на друга. Потом оба входили в Санта-Тереса и бесцельно слонялись по тротуарам, а сон мало-помалу развеивался, растворяясь в приятном желтом тумане.

Этой ночью Эпифанио снилась койотиха, которая осталась лежать на обочине дороги. Во сне он сидел в нескольких метрах от нее на базальтовой глыбе, сидел и созерцал, очень внимательно, темноту и слушал стоны койота с отбитыми внутренностями. Возможно, она уже знает, что потеряла детеныша, думал Эпифанио, но, вместо того, чтобы подойти и всадить ей окончательную пулю в голову, он продолжал просто сидеть. Потом неожиданно оказался за рулем машины Педро Негрете — та катила по длинной дороге, умиравшей среди ощетинившихся остроконечными скалами предгорий. Ехал он один. Непонятно, угнал машину или шеф полиции на время одолжил ему авто. Дорога была прямой, на такой без проблем можно гнать двести километров в час, но всякий раз, как он давил на газ, из-под капота слышался странный шум, словно бы что-то там подпрыгивало. За ним поднимался широченный шлейф пыли, похожий на хвост койота из галлюциногенного сна. Горы, тем не менее, не приближались, поэтому Эпифанио затормозил и вышел посмотреть, что там с машиной. На первый взгляд все было в порядке. Подвеска, двигатель, аккумулятор, валы. И вдруг от неподвижного автомобиля послышались те же самые стуки. Эпифанио развернулся и открыл багажник. Там лежало тело. Причем связанное по рукам и ногам. Черная тряпка скрывала лицо. Какого хрена? — заорал во сне Эпифанио. Тело-то было — живое, у него поднималась и опускалась грудь — немного сильнее, чем обычно, но поднималась и опускалась; Эпифанио захлопнул багажник, не осмелившись снять тряпку с лица и посмотреть, кто это. Снова сел в машину, газанул, и та прямо прыгнула вперед. Горы впереди истаивали в огне или растворялись, но он все равно ехал к ним.

Этой ночью Лало Кура спал хорошо. Койка казалась слишком мягкой, однако он закрыл глаза, принялся думать о своей новой работе и почти сразу уснул. В Санта-Тереса он был всего один раз: приехал со старушками-травницами на местный рынок. От того раза у него почти не осталось воспоминаний — он был слишком мал. Сегодня тоже не увидел почти ничего. Фонари на ведущей в город дороге, потом темные улицы какого-то района, а потом район с большими домами за утыканными стеклом высокими оградами. А потом еще одно шоссе, которое вело на восток, и какое-то место, судя по звукам, за городом. Он уснул в домике, прилепившемся к сторожке садовника, на койке, которая стояла в углу и, судя по всему, была ничейной. Одеяло воняло застарелым потом. Подушки не было. На койке лежала огромная куча журналов с голыми женщинами и старых газет, все это Лало Кура переложил под кровать. В час ночи заявились двое — им, судя по всему, принадлежали две другие койки. Оба были в костюмах, широких галстуках и сапогах-казаках. Они зажгли свет и принялись рассматривать Лало. Один сказал: да это молокосос какой-то. Не открывая глаз, он принюхался к ним. От них пахло текилой, чилакилем, рисом с молоком и страхом. Потом он уснул, и ему ничего не снилось. На следующее утро обнаружил двух этих чуваков за столом в кухне садовника. Они ели яйца и курили. Он сел рядом и выпил апельсинового сока и черный кофе, есть ему не хотелось. Безопасностью Педро Ренхифо ведал ирландец по имени Пэт, он же всех представил Лало. Типы были не из Санта-Тереса и вообще не отсюда. Самый крупный — из штата Халиско. Другой — из Сьюдад-Хуарес, Чиуауа. Лало посмотрел им в глаза, и они показались ему не головорезами, а трусами. Когда он закончил завтракать, глава службы безопасности отвел его в дальний уголок сада и вручил пистолет «дезерт игл магнум» пятидесятого калибра. И спросил, умеет ли он им пользоваться. Лало ответил, что нет. Безопасник вложил в пистолет семь патронов и отыскал в зарослях сорняков жестяные банки, которые поставил на крышу старой машины без колес. Потом оба начали стрелять. Затем безопасник объяснил, как пистолет заряжается, как ставится на предохранитель и где его нужно носить. Сказал, что работа Лало — обеспечивать безопасность сеньоры Ренхифо, супруги хозяина, и что ему придется работать с двумя типами, которых он уже видел. Еще спросил, знает ли Лало, сколько ему будут платить. Потом сообщил, что платят раз в две недели и что занимается этим лично он и с этим проблем не будет. А еще спросил, как его зовут. Лало Кура, сказал Лало. Ирландец не засмеялся, не покосился недоверчиво и не решил, что над ним подшучивают, — просто записал имя в черную книжечку, которую носил в заднем кармане джинсов, и сообщил, что на этом у него все. Прежде чем уйти, сказал, что его зовут Пэт О’Бэннион.

В сентябре нашли еще одну женщину. Она лежала внутри машины в новом пригороде Буэнависта, что позади района Линдависта. Место было безлюдное. Посреди нарезанных участков торчал лишь дом-образец, там находился офис фирмы, что продавала землю под застройку. Сам пригород протянулся от пустоши к нескольким больным деревцам с выбеленными стволами — единственным растениям, что выжили после уничтожения старинного луга и леса, которых питали здешние грунтовые воды. Люди сюда приезжали в основном по воскресеньям. Целые семьи и предприниматели ходили и смотрели участки, впрочем, без особого энтузиазма: самые интересные уже продали, хотя никто пока не приступил к строительству. По будням время визита назначалось заранее, а после восьми вечера здесь уже никого не оставалось за исключением стаек ребятишек или собак, что спускались из района Майторена и никак не могли отыскать дорогу обратно. Собственно, женщину нашел один из риэлторов. Он приехал к девяти утра в офис и припарковался на своем обычном месте рядом с домом-образцом. А задержавшись на пороге, вдруг заметил другую машину, стоявшую на еще не проданном участке, прямо под возвышенностью, которая до этого ее заслоняла. Поначалу он подумал, что это машина другого риэлтора, но отверг эту идею как абсурдную: ну кто, как вы думаете, будет парковаться так далеко от офиса, если можно встать рядом? Поэтому риэлтор пошел не в офис, а к непонятной машине. Может, это пьяница какой-то, взял и завалился тут спать, или потерявшийся водитель — съезд на южное шоссе-то неподалеку. А может, вообще нетерпеливый покупатель. Однако миновав возвышенность — кстати, прекрасный участок, с хорошим видом и местом, где потом можно сделать бассейн, — он понял, что машина старовата: навряд ли это покупатель. И тут уже решил — точно, пьяница, и едва не повернул назад, но потом увидел, по волосам, что это женщина, и голова ее прислонена к окну машины. Тогда он решил идти дальше. На женщине было белое платье, а вот туфель — не было. Рост — около метра семидесяти. На левой руке три кольца, не золото, так, бижутерия — на указательном, среднем и безымянном. На правой пара вычурных браслетов и два больших перстня с поддельными драгоценными камнями. Судя по протоколу судмедэксперта, ее изнасиловали вагинально и анально, причина смерти — удушение. С собой у нее не оказалась никакого удостоверения личности. Делом занимался судебный полицейский Эрнесто Ортис Ребольедо, который сначала допрашивал дорогих проституток Санта-Тереса — мало ли, может, кто-нибудь из них знал покойную, а потом, когда с дорогими не вышло, принялся за дешевых шлюх; впрочем, что одни, что другие сказали, что никогда ее не видели. Ортис Ребольедо объехал гостиницы и пансионы, даже некоторые мотели в пригородах, задействовал своих информаторов — безрезультатно. Дело быстро закрыли.

В том же сентябре, через две недели после того, как нашли убитую в Буэнависте, обнаружили еще один труп. Он принадлежал Габриэле Морон, восемнадцати лет, застреленной своим бойфрендом, Фелисиано Хосе Сандовалем, двадцати семи лет, оба работали на фабрике «Нип-Мекс». Убийство было совершено, как выяснило следствие, на почве семейной ссоры: Габриэла Морон отказывалась эмигрировать в Соединенные Штаты. Подозреваемый Фелисиано Хосе Сандоваль уже дважды попытал с этим счастья, и оба раза его заворачивала домой американская полиция, — впрочем, желания попробовать в третий раз молодой человек не утратил. Как говорили его друзья, у Сандоваля в Чикаго жили родственники. А вот Габриэла Морон, напротив, никогда не пересекала границу; она нашла работу на «Нип-Мекс», где ее ценило начальство: Габриэлу могли повысить в должности и увеличить зарплату, так что ее интерес попытать удачи в соседней стране стремился к нулю. Несколько дней полиция разыскивала Фелисиано Хосе Сандоваля, и в Санта-Тереса, и в Ломас-де-Поньенте, поселении индейцев-тамаулипеков, откуда он был родом, а также выпустили ордер на арест для соответствующих американских властей, на случай, если подозреваемый все ж таки исполнит свою мечту и окажется в США; зато, как ни странно, не допросили ни одного контрабандиста и перевозчика нелегалов, которые могли бы ему помочь с отъездом. Так или иначе, но дело закрыли.

В октябре на свалке индустриального парка Арсенио Фаррель нашли следующую убитую. Звали ее Марта Навалес Гомес, двадцати лет от роду, ростом метр семьдесят, шатенка с длинными волосами. Она исчезла из дома два дня назад. На ней были халат и плотные колготки, которые родители не опознали как ее вещи. Девушку изнасиловали анально и вагинально, причем множество раз. Причина смерти — удушение. Любопытно было вот что: Марта Навалес Гомес работала на «Айво», японской сборочной фабрике в индустриальном парке Эль-Прогресо, и тем не менее, тело ее нашли в индустриальном парке Арсенио Фаррель, на свалке, куда довольно трудно подъехать на машине, если это не машины для вывоза мусора. Утром ее нашли дети, и уже за полдень, когда забирали труп, к скорой подошла большая группа женщин — посмотреть, вдруг это подруга, приятельница или просто знакомая.

В октябре также нашли труп другой женщины: тело обнаружили в пустыне, в нескольких метрах от шоссе, соединявшего Санта-Тереса с Вильявисьоса. Труп был в стадии довольно сильного разложения и лежал лицом вниз; на убитой были толстовка и штаны из синтетической ткани, в одном из карманов которых нашли удостоверение личности на имя Элса Лус Пинтадо, работавшей в гипермаркете «Дель-Норте». Убийца (или убийцы) не дали себе труда выкопать могилу. Более того, они не дали себе труда зайти поглубже в пустыню. Проволокли труп несколько метров и бросили его там. Следствие, опросившее сотрудников гипермаркета «Дель-Норте», установило: в последнее время не пропадала ни одна из кассирш или продавщиц; Элса Лус Пинтадо действительно была штатной сотрудницей, однако уже где-то полтора года не работала ни в этом гипермаркете, ни в каком-либо другом гипермаркете той же сети, что довольно часто встречаются на севере штата Сонора; те, кто знал Элсу Лус Пинтадо, описали ее как женщину высокого роста, метр семьдесят два как минимум, в то время как труп, найденный в пустыне, принадлежал женщине ростом от силы метр шестьдесят. Следствие попыталось установить место жительства Элсы Лус Пинтадо в Санта-Тереса, но безрезультатно. Дело вел судебный полицейский Анхель Фернандес. Судмедэкспертиза не смогла установить причину смерти, хотя в отчете размыто намекали на то, что это могло быть удушение; зато экспертиза с уверенностью указала, что труп находился в пустыне не менее семи дней и не более месяца. Через некоторое время к расследованию присоединился судейский Хуан де Дьос Мартинес: он направил в инстанции официальную бумагу с просьбой объявить в розыск без вести пропавшую (во всяком случае, предположительно) Элсу Лус Пинтадо, для чего предполагалось разослать по всем полицейским участкам штата требование искать ее; однако прошение вернулось обратно с вердиктом «не отступать от конкретного расследования».

В середине ноября Андреа Пачеко Мартинес тринадцати лет была похищена на выходе из политехнической средней школы номер 16. Несмотря на то, что улица отнюдь не была безлюдной, никто ничего не видел — за исключением двух подруг Андреи, которые видели, как она идет к черной машине, то ли «перегрино», то ли «спирит», где ее ждал какой-то дядька в черных очках. Возможно, тот сидел в машине не один, но приятельницы Андреи не разглядели из-за тонированных стекол. Этим вечером Андреи не вернулась домой и родители через несколько часов после разговора с ее подругами написали в полицию соответствующее заявление. Делом занималась как судебная полиция, так и муниципальная. Два дня спустя девочку нашли: на теле были явные признаки удушения — была сломана подъязычная кость. Ее насиловали вагинально и анально. На запястьях нашли припухлости, характерные для связывания. Обе лодыжки изранены — видимо, ее связали и по ногам. Тело нашел эмигрант из Сальвадора — оно лежало за школой «Франсиско I», в Мадеро, рядом с районом Аламос. Девушка была полностью одета, причем одежду не раздирали — только на блузке не хватало нескольких пуговиц. В убийстве обвинили все того же сальвадорца: тот провел в подземельях полицейского участка номер 3 две недели, после чего его выпустили. Вышел он оттуда с подорванным здоровьем. Через некоторое время его нелегально перевезли через границу. В Аризоне он заблудился в пустыне, бродил по ней три дня и наконец вышел, полностью обезвоженный, к Патагонии; там его вырвало на земле какого-то ранчо, хозяин которого крепко побил беднягу. Сальвадорец провел день в камере у шерифа, а затем его отправили в больницу, где он мог только мирно скончаться — что, собственно, и сделал.

Двадцатого декабря официально зарегистрировано последнее убийство женщины в 1993 году. Покойной было пятьдесят, и, словно специально противореча некоторым уже раздававшимся боязливым голосам, она умерла в своем доме: труп нашли внутри, а не на пустыре, не на свалке и не в желтых кустах пустыни. Звали ее Фелисидад Хименес Хименес и работала она на фабрике «Мультзоун-Вест». Соседи нашли тело на полу спальни, раздетое вниз от пояса, с воткнутой в вагину деревяшкой. Причиной смерти стали многочисленные ножевые ранения — судмедэксперт насчитал не меньше шестидесяти, — которые ей нанес сын, Эрнесто Луис Кастильо Хименес, с ним она и проживала. Соседи дали показания, что у парнишки случались приступы безумия, с которыми боролись — в зависимости от материального состояния — успокоительными и более серьезными транквилизаторами. Полиция задержала матереубийцу этим же вечером, спустя несколько часов после того, как нашли труп несчастной: тот бродил по темнеющим улицам района Морелос. Он дал признательные показания: написал, что признает себя виновным в убийстве матери безо всякого принуждения со стороны полиции. Также объявил, что Грешник, осквернитель церквей, — это он. Когда его спросили, по какой причине он вогнал матери в вагину деревяшку, безумец сначала ответил, что не знает, а потом, подумав, заявил: это чтобы она прочувствовала. Прочувствовала что? — спросили полицейские, среди которых присутствовали Педро Негрете, Эпифанио Галиндо, Анхель Фернандес, Хуан де Дьос Мартинес и Хосе Маркес. Чтобы она прочувствовала: не надо с ним играть. Потом речь его потеряла связность, и убийцу отправили в городскую больницу. У Фелисидад Хименес Хименес был еще старший сын, но тот давно эмигрировал в Соединенные Штаты. Полиция попыталась с ним связаться, но ни у кого не оказалось актуального адреса. Обыскали дом, но не нашли ни писем этого сына, ни его личных вещей (а те могли бы остаться в доме после отъезда), ни вообще ничего, что могло бы подтвердить его существование. Только две фотографии: на них запечатлена Фелисидад с двумя мальчиками десяти-тринадцати лет — те с очень серьезным видом смотрели в камеру. На другой, более старой, запечатлена все та же Фелисидад с двумя мальчиками: одному всего несколько месяцев (потом он ее убьет, а сейчас смотрит на нее) и второй — лет трех (а это тот, кто эмигрировал в США и более не возвращался в Санта-Тереса). Вернувшись из психбольницы, Эрнесто Луис Кастильо Хименес тут же отправился в городскую тюрьму Санта-Тереса, и там уж разговорился так разговорился. Парень не переносил одиночества и постоянно требовал прислать к нему полицейских или журналистов. Полицейские попытались повесить на него другие нераскрытые убийства. В конце концов, состояние задержанного этому способствовало. Хуан де Дьос Мартинес уверенно заявил, что Кастильо Хименес — не Грешник, и, похоже, убил он только свою мать, но даже это трудно ему предъявить, поскольку, судя по симптомам, он страдает психическим заболеванием. Вот таким было последнее убийство женщины в 1993 году — том самом году, когда начались убийства женщин в мексиканском штате Сонора; тогда его губернатором был бакалавр Хосе Андрес Брисеньо, состоявший в Партии национального действия (ПНД), а мэром Санта-Тереса — бакалавр Хосе Рефухьо де лас Эрас, состоявший в Институциональной революционной партии (ИРП), люди прямые и здравомыслящие, готовые проглотить что угодно, не опасаясь ни ударов судьбы, ни партийных дрязг.

Однако еще до конца 1993 года случилось нечто печальное — и оно не имело никакой связи с убийствами женщин (даже если предположить, что убийства связаны между собой — а это пока не доказано). Лало Кура в то время, как и двое его мрачных коллег, работали, защищая каждый день супругу Педро Ренхифо, которую Лало видел только один раз, и то издалека. Зато он успел познакомиться с другими штатными телохранителями. Некоторые показались ему интересными людьми. Вот взять, к примеру, Пэта О’Бэнниона. Или индейца-яки, который практически всегда молчал. А вот его двое коллег ничего, кроме недоверия, не внушали. У них нечему было учиться. Высокому чуваку (он был из Тихуаны) нравилось вести разговоры о Калифорнии и бабах, с которыми он там познакомился. Он мешал испанские слова с английскими. Еще и врал напропалую, и на эти враки покупался только его коллега (из Сьюдад-Хуареса), который в основном молчал, но полагаться на него вообще не хотелось. Однажды утром, похожим на все другие утра, сеньора повезла детей в школу. Выехали они на двух машинах: одна сеньоры, бледно-зеленый «мерседес», вторая — коричневый джип «Гранд-Чероки», который оставался на углу рядом со школой в течение всего утра с двумя телохранителями внутри. Этих двоих звали «телохранители детишек», на тот же манер, как Лало и двух его товарищей называли «телохранители сеньоры», и все они недотягивали до тех троих, что заботились о безопасности Педро Ренхифо, и вот их звали «телохранители шефа» или «охранники шефа», устанавливая таким образом иерархию не только в отношении обязанностей или зарплаты, но также и в отношении личных качеств: смелости и презрения к собственной жизни. Оставив детей в школе, жена Педро Ренхифо отправилась за покупками. Поначалу она зашла в магазин одежды, затем отправилась за духами, а потом ей взбрело в голову зайти в гости к подружке, которая жила на улице Астрономос, что в районе Мадеро. Почти час Лало Кура и двое телохранителей ждали ее: чувак из Тихуаны внутри, а Лало и чувак из Сьюдад-Хуареса снаружи. Опираясь на брызговики, они стояли и молчали. Когда сеньора вышла (подруга проводила ее до двери), тихуанец выбрался из машины, а Лало и второй мужик выпрямились. По улице ходили люди, не так уж и много, но ходили. Люди направлялись в центр города, по каким-то своим делам, люди готовились к Рождеству, люди выходили из дому за лепешками для обеда. Тротуар был серым, но солнечные лучи, пробивающиеся через ветви деревьев, окрашивали его в голубой, как реку. Жена Педро Ренхифо поцеловалась с подругой и вышла на тротуар. Хуарец тут же открыл перед ней железную калитку. С одной стороны на тротуаре не было никого. С другой к ним неспешно шагали две горничные. Сеньора вышла на улицу, обернулась и что-то сказала подруге, которая так и стояла в дверях. Тут тихуанец напрягся: за двумя горничными шли двое мужчин. Лало Кура поглядел на лицо тихуанца, а потом увидел двоих мужчин и тут же понял: это головорезы, и идут они убивать сеньору Педро Ренхифо. Тихуанец подошел к хуаресцу, который так и держал открытой калитку, и что-то объяснил — то ли словами, то ли жестами. Жена Педро Ренхифо улыбнулась. Подруга ее громко рассмеялась, но смех долетел до Лало Кура словно бы издалека, словно с са´мой вершины холма. Потом он увидел, как хуаресец смотрит на тихуанца: снизу вверх, как свинья на солнце — глаза в глаза. Левой рукой он снял с предохранителя свой «дезерт-игл» и расслышал цокот каблуков жены Педро Ренхифо, которая шла к машине, голоса горничных, те, похоже, задавали исключительно вопросы, — словно бы не разговаривали о том о сем, а только восклицали от изумления, как если бы сообщали друг другу вещи, в которые сами не могли поверить. Им обеим исполнилось самое большее по двадцать лет. На них были охряные юбки и желтые блузки. Подруга сеньоры, стоявшая на пороге своего дома, помахала рукой на прощание; на ней были узкие брюки и зеленый свитер. На жене Педро Ренхифо красовались белый костюм и белые же туфли на высоком каблуке. Лало подумал об одежде жены шефа ровно в тот момент, когда другие два телохранителя бросились бежать вниз по улице. Он хотел заорать: куда, куда несетесь, идиоты сраные! Но у него получилось лишь прошептать — идиоты. Сеньора Педро Ренхифе стояла и ни о чем не догадывалась. Убийцы резко отодвинули горничных в сторону. У одного был автомат узи. Киллер был худой, с темной кожей. У второго, одетого в темный костюм и белую рубашку без галстука, был пистолет, выглядел этот тип как настоящий профессионал. В то же мгновение, как горничных отодвинули, чтобы расчистить пространство для стрельбы, жена Педро Ренхифо почувствовала, что ее хватают за костюм и валят на землю. Падая, она успела заметить Лало на коленях и с пистолетом в руке, а потом услышала грохот и увидела, как из пистолета в руке Лало выскакивает гильза, а потом больше ничего не видела, потому что упала лбом на цементный тротуар. Подруге ее, так и стоявшей на пороге своего дома, открывался лучший обзор, и она начала кричать, а ноги ее приросли к полу, хотя в глубине души какой-то голосок нашептывал, что не надо кричать, надо заскочить в дом и запереться на ключ, а если не выходит, то скорее упасть на пол и скрыться за зарослями гераний. Тихуанец и хуаресец уже пробежали несколько метров и, хотя они задыхались и потели — еще бы, никогда спортом не занимались — продолжали бежать. Что касается горничных, то они, упав на землю, тут же свернулись калачиком и начали молиться или представлять лица близких людей — и закрыли глаза, которые не решились открыть, пока все не кончилось. А вот у Лало Кура возникла проблема: какой из двух головорезов выстрелит первым — тот, что с узи, или тот, что больше напоминает профессионала. Надо было стрелять в профи, но Лало выбрал первого. Пуля ударила в грудь тощего темнокожего чувака, и тот мгновенно упал. Другой незаметно переместился вправо и засомневался. Как так вышло, что этот парнишка вооружен? Как так вышло, что он не сбежал вместе с остальными двумя телохранителями? Пуля профессионала вошла в левое плечо Лало Кура, разорвала сосуды и раздробила кость. Лало почувствовал удар и, не меняя позы, выстрелил в ответ. Профессионал упал лицом вниз, и его второй выстрел не достиг цели. Он был еще жив. Он смотрел на цемент тротуара, на метелки травы, вылезшие на стыках плит, на белый костюм жены Педро Ренхифо, на белые кроссовки мальчишки, который подходил, чтобы сделать контрольный выстрел. Малолетний говнюк, прошептал он. Потом Лало Кура вернулся по своим следам и увидел вдалеке экс-коллег. Тщательно прицелился и выстрелил. Хуаресец сообразил, что по ним стреляют, и прибавил ходу. Они исчезли из виду за первым же поворотом.

Двадцать минут спустя приехала патрульная машина. У жены Педро Ренхифо был разбит лоб, но рана уже не кровоточила, и женщина лично направляла поначалу действия полиции. Сначала сеньора бросилась к подруге, которая пребывала в шоке от ужаса. Потом сообразила, что Лало Кура ранен, и приказала вызвать еще одну скорую, для него — чтобы обоих отвезли в клинику Переса Гутерсона. Но до приезда скорых на место преступления заявились еще полицейские, и некоторые тут же узнали профессионала, который мертвым покоился на тротуаре, — это был агент судебной государственной полиции. Лало Кура уже вели к скорой, когда пара полицейских схватили его за локти, пихнули в машину и увезли в участок номер 1. Жена Педро Ренхифо приехала в клинику и устроила подругу в одну из лучших палат, а потом поинтересовалась состоянием здоровья своего телохранителя, и ей ответили — такой-то не прибыл, сеньора. Тут она потребовала, чтобы немедленно привели медицинский персонал второй скорой, и те подтвердили: да, мол, его задержала полиция. Жена Педро Ренхифо взяла телефон и снова позвонила мужу. Через час в полицейском участке номер 1 появился шеф полиции Санта-Тереса. Рядом шагал Эпифанио, который выглядел так, словно не спал три дня кряду. Оба выглядели до крайности недовольно. Лало они нашли в одной из подземных камер. У паренька на лице живого места не осталось. Допрашивавшие его полицейские желали знать, зачем он прикончил двоих головорезов, но, увидев Педро Негрете, встали навытяжку. Шеф полиции Санта-Тереса присел на один из пустых стульев и махнул Эпифанио. Тот прихватил за шею одного из полицейских, вытащил из-под пиджака нож-наваху и раскроил тому лицо от губ до уха. При этом на костюм его не упало ни капельки крови. Это он тебе рыло уделал? — спросил Эпифанио. Парнишка пожал плечами. Снимите с него наручники, сказал Педро Негрете. Другой полицейский снял наручники, жалостно приговаривая: ай-я-яй-я-яй. На что жалуешься, дружище? — поинтересовался Педро Негрете. Да вот, шеф, обделались мы по полной программе, сказал полицейский. И посадите на стул Пепе, а то он сейчас в обморок упадет, сказал Педро Негрете. Эпифанио и другой полицейский помогли раненому сесть. Как самочувствие? Всё в порядке, шеф, ничего серьезного, просто голова закружилась, ответил тот, роясь в карманах в поисках чего-нибудь, чем заткнуть рану. Педро Негрете подал ему бумажный носовой платок. За что его задержали? — спросил он. Он убил двоих, и один из них — Патрисио Лопес, судейский, ответил другой полицейский. Ах ты ж какая досада, Патрисио Лопес, а почему, кстати, вы считаете, что это был он, а не кто-то из его товарищей? — поинтересовался Педро Негрете. Его товарищи свалили, отозвался другой полицейский. Ах ты какая досада, ну и товарищи у него, покачал головой Педро Негрете. А мой мальчик что сделал? Полицейские ответили, что случилось вот что: Лало Кура начал по ним стрелять. В своих собственных товарищей? Ну да, в своих собственных товарищей, а до этого, получив рану в плечо и безо всякой надобности, он угрохал Патрисио Гомеса и какого-то хмыря с узи. Он, наверное, просто перенервничал, сказал Педро Негрете. Естественно, ответил полицейский с порезанным лицом. И, кроме того, что еще ему оставалось делать? — вздохнул Педро Негрете. Сам Патрисио Гомес пришел за ним, вот он его и укокошил. Святая правда, быстро согласился второй полицейский. Потом они продолжили разговаривать и курить, прерываясь лишь на то, чтобы поменять носовой платок на щеке раненого полицейского. А потом Эпифанио вывел Лало Кура из камеры и довел до двери участка, где его ждала машина Педро Негрете — та же самая, на которой он за ним приехал в Вильявисьосу.

Месяц спустя Педро Негрете приехал на ранчо Педро Ренхифо, что на юго-востоке от Санта-Тереса, и потребовал вернуть Лало Кура. Я тебе его дал, тезка, я и забираю, так он сказал. С чего бы это, тезка? — спросил Педро Ренхифо. А ты, тезка, плохо с ним обращался, сказал Негрете. Вот у тебя ирландец твой есть, опытный парень, и ты Лало с ним оставил, чтобы тот набрался опыту? Нет. Ты его оставил с двумя трусами-перебежчиками. Тут ты прав, тезка, согласился Ренхифо, но мне хочется тебе напомнить: одного из этих перебежчиков я взял к себе по твоей рекомендации. Ну так это правда, я и не отрицаю — как только их найду, тут же исправлю свою ошибку, тезка, сказал Негрете. Но сейчас мы тут сидим, чтобы разобраться с твоей ошибкой, а не моей. Ну так никаких проблем, тезка, надо тебе вернуть мальца — я верну, и Педро Ренхифо послал одного из своих людей найти Лало Кура в домике садовника. Пока они ждали, Педро Негрете спросил, как дела у супруги и детей. Как там скотина. Как идут дела с торговлей продовольствием — Педро Ренхифо занимался этим в Санта-Тереса и других северных городах. Жена моя наслаждается отдыхом в Куэрнаваке, сказал его тезка, детей перевели в другую школу, они теперь в Америке учатся (он специально не сказал, где именно), скотина — сплошная головная боль, а не торговля, а у гипермаркетов есть свои подъемы и свои провалы. Потом Негрете поинтересовался, как там дела с плечом Лало Кура. Все отлично, тезка, последовал ответ. Работой не загружаем, парень целые дни спит и журналы читает. Он здесь счастлив. Это я все знаю, тезка, сказал Негрете, но дело-то вот в чем: его могут в любой момент убить. Да ладно тебе, тезка, рассмеялся Ренхифо, а потом вдруг замолк и побледнел. По дороге обратно в Санта-Тереса Негрете спросил паренька, не хочет ли тот пойти служить в полицию. Лало Кура кивнул. Покинув ранчо, они проехали мимо огромного черного камня. На камне Лало, как ему показалось, увидел ящерицу-хила: та неподвижно сидела и созерцала бескрайний запад. Говорят, этот камень — на самом деле метеорит, сказал Негрете. Над низиной дальше к северу поворачивала река Паредес (с шоссе она виделась гигантским черно-зеленым ковром), торчали кроны деревьев, а над ними вставала туча пыли — скотина Педро Ренхифо приходила сюда на водопой каждый вечер. Но если бы это был метеорит, сказал Негрете, он оставил бы кратер, а где здесь кратер? Когда Лало снова поглядел на черный камень в зеркало заднего вида, ящерицы уже не было.

Первую убитую женщину 1994 года нашли водители грузовиков на съезде с шоссе в Ногалес, прямо посреди пустыни. Водители, оба мексиканцы, работали на фабрике «Кей-Корп» и тем вечером — несмотря на загруженные грузовики и необходимость их вести — решили пойти выпить и поесть в заведение под названием «Эль-Ахо», где одного из водителей, Антонио Вильяс Мартинеса, хорошо знали. Пока они ехали туда, второй, Ригоберто Ресендис, заметил вдруг в пустыне вспышку, которая ослепила его на несколько мгновений. Он решил, что это кто-то так шутит, связался по радио с товарищем, и грузовики остановились. На дороге не было ни души. Вильяс Мартинес попытался убедить Ресендиса, что его ослепил отблеск лежащей на солнце бутылки или осколков стекла, но тот уже увидел метрах в трехстах от шоссе какой-то сверток и направился к нему. Через некоторое время Ресендис свистнул Мартинесу — подходи, мол, и водитель пошел, не забыв проверить, что двери обоих грузовиков хорошенько заперты. Подойдя к месту, он увидел труп: лицо было полностью изувечено, но сомнений не оставалось — это женщина. Внимание первого водителя почему-то привлекла ее обувь: босоножки из выделанной кожи, очень хорошего качества. Мартинес перекрестился. Что будем делать, дружище? — услышал он голос Ресендиса. По тону он сразу понял — вопрос риторический. В полицию сообщим, сказал он. Хорошая идея, сказал Ресендис. На талии покойной он увидел ремень с большой металлической пряжкой. Вот что меня ослепило-то, дружище, сказал он. Да я уж понял, откликнулся Мартинес. Покойная была одета в короткие облегающие шортики и желтую блузку из похожей на шелк материи, с большим черным цветком на груди и таким же, только красным, на спине. Занимавшийся трупом судмедэксперт, к своему удивлению, обнаружил, что под шортиками на женщине все еще надеты белые трусики с бантиками по бокам. Ее изнасиловали анально и вагинально, а смерть наступила в результате многочисленных травм в области головы, плюс ей были нанесены два удара ножом — один в грудь, другой в спину — те стали причиной большой кровопотери, но не являлись смертельными сами по себе. Лицо, как и засвидетельствовали водители грузовиков, опознать не удалось. Примерная дата смерти — между 1 и 6 января 1994 года, хотя, вполне возможно, труп выбросили в пустыне 25 или 26 декабря 1993 года, который уже счастливо окончился.

Следующую жертву звали Летисия Контрерас Самудио. Полиция наведалась в ночное заведение «Ла-Ривьера» между улицами Лоренсо Сепульведа и Альваро Обрегон, в центре Санта-Тереса, — ее вызвали анонимным звонком. В одном из отдельных кабинетов «Ла-Ривьеры» нашли труп с многочисленными ранениями в области живота и груди, а также предплечий — судя по всему, Летисия Контрерас боролась за жизнь до последней секунды. Покойной было двадцать три года, из них более четырех она занималась проституцией, однако у органов охраны правопорядка с ней ни разу не возникло никаких проблем. Всех ее коллег допросили, но ни одна не сумела сказать, с кем Летисия Контрерас уединялась в кабинете. В момент совершения преступления одни занимались сексом в туалете, другие сказали, что покойная вообще была в подвале, где стояли четыре стола американского бильярда, к которому Летисия питала слабость, — плюс она очень неплохо в него играла. А одна путана умудрилась даже сказать, что Летисия-де была одна! Но что, что могла шлюха делать в одиночестве в приватном кабинете? В четыре утра полиция увезла в участок номер 1 весь персонал «Ла-Ривьеры». Примерно в то же время Лало Кура учился на автоинспектора. Работал он ночью, без машины, пешком и бродил как призрак между районом Аламос и районом Рубен Дарио, с юга на север, неспешно, пока не добирался до центра города и тогда уже возвращался в участок номер 1 или занимался тем, чем хотелось. Снимая форму, он услышал крики. Лало зашел в душ, не обратив на них особого внимания, но, выключив воду, снова услышал вопли. И доносились они из камер. Лало засунул пистолет за пояс и вышел в коридор. В такое время участок номер 1 обычно пустовал — за исключением, конечно, зала ожидания. В отделе ограблений он обнаружил спящего товарища. Разбудил его и спросил, что происходит. Тот сказал, что в камерах вечеринка и что он, если есть желание, может присоединиться. Лало Кура вышел, и полицейский снова уснул. Еще с лестницы Лало Кура унюхал запах алкоголя. В одну из камер затолкали человек двадцать задержанных. Он оглядел их не мигая. Некоторые задержанные подремывали стоя. У одного, прижатого к прутьям решетки, осталась не застегнутой ширинка. Те, что стояли в глубине, сливались в сплошную массу темноты и волос. Пахло рвотой. Камера была тесной — пять на пять метров максимум. В коридоре он увидел Эпифанио — тот смотрел на происходящее в других камерах, пожевывая сигарету. Лало подошел, чтобы сказать: что вы делаете, они же тут задохнутся или передавятся, но, шагнув вперед, уже не смог сказать ничего. В других камерах полицейские насиловали шлюх из «Ла-Ривьеры». Как делишки, Лалито, сказал Эпифанио, присоединишься к веселью? Нет, ответил Лало Кура, а ты? И я нет, ответил Эпифанио. Устав наблюдать за процессом, они пошли на улицу подышать воздухом. Что такого сделали эти шлюхи? — спросил Лало. Похоже, они прозевали коллегу, ответил Эпифанио. Лало Кура промолчал. Ветер, что гулял в это время по улицам Санта-Тереса, действительно освежал. Иссеченная шрамами луна ярко светила на небе.

Двум приятельницам Летисии Контрерас Самудио предъявили обвинение в убийстве; правда, никаких доказательств их отношения к делу так и не нашли — за исключением того, что они были в «Ла-Ривьере» во время совершения преступления. Нати Гордильо было тридцать, и она знала покойную с тех самых пор, как та стала работать в ночном клубе. В момент убийства Гордильо находилась в туалете. Руби Кампос исполнилось двадцать один, и она работала в «Ла-Ривьере» всего-то пять месяцев. В момент убийства она ждала Нати в другой стороне туалета, их разделяла только дверь. У обеих, как выяснило следствие, была очень тесная связь. Еще выяснили, что Летисия за два дня до смерти выругала Руби. Другая шлюха слышала, как та говорила: ты мне за все заплатишь. Обвиняемая не отрицала этого, однако уточнила: она даже и думать не думала об убийстве и единственно, о чем мечтала, так это морду набить обидчице. Обеих проституток перевели в Эрмосильо, в женскую тюрьму Пакита Авенданьо, в каковой они и содержались, пока их дело не передали другому судье, и тот быстренько объявил, что они невиновны. В общем они провели в тюрьме два года. Выйдя, девушки сказали, что поедут попытать счастья в столицу, или, вполне возможно, уехали в Соединенные Штаты — во всяком случае, в штате Сонора их больше никогда не видели.

Следующую убитую звали Пенелопе Мендес Бесерра. Ей было одиннадцать. Мать ее работала на фабрике «Интерзоун-Берни». Старшая сестра, шестнадцати лет от роду, также работала на «Интерзоун-Берни». Брат пятнадцати лет трудился посыльным и разносчиком в булочной недалеко от улицы Индустриаль в районе Веракрус, где вся семья и проживала. Пенелопе была самой младшей и единственная из всех училась. Отец оставил их семь лет назад. Тогда они жили в районе Морелос, очень близко к индустриальному парку Арсенио Фарраль, в доме, который отец своими собственными руками построил из картона, брошенных кирпичей и кусков цинка. Дом стоял рядом со рвом, куда две фабрики хотели сбрасывать воду, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Как мать, так и отец были родом из штата Идальго, что в самом центре страны, и оба эмигрировали на север в 1985 году в поисках работы. Но однажды отец понял, что, зарабатывая на фабрике, материальное положение семьи не улучшит, и решил перейти границу. Он отправился вместе с девятью попутчиками — все были родом из Оахаки. Один из них пытался перейти границу четвертый раз и говорил, что знает, как скрываться от миграционной полиции, а у остальных это была первая попытка. Занимающийся переправкой эмигрантов чувак сказал им не волноваться, а если, к несчастью, они попадутся полиции, сдаваться без сопротивления. Отец Пенелопе Мендес потратил на эту затею все свои сбережения. Обещал, что, как доберется до Калифорнии, будет писать. Он планировал через год максимум перевезти к себе семью. С тех пор от него не было ни слуху ни духу. Мать решила, что он, наверное, сошелся с другой женщиной, американкой или мексиканкой, и живет припеваючи. Также она думала, особенно в первые месяцы, что он умер в пустыне, ночью, под вой койотов, и, умирая, думал о своих детях; или погиб на американской улице — сбила машина, которая тут же уехала с места преступления; но эти мысли ее парализовывали (в этих мыслях все, включая мужа, говорили на непонятном языке), и она решила, что хватит о таком думать. Кроме того, размышляла мать, если бы он умер, меня бы как-нибудь об этом известили, разве нет? Так или иначе, но у нее было полно собственных проблем, и раздумывать о судьбе мужа быстро стало недосуг. Поднимать троих детей очень нелегко. Но она была женщина услужливая и скромная, оптимистка по натуре, и вдобавок умела слушать, так что друзей у нее появилось много. Особенно из числа женщин, которым ее история казалась не странной и не уникальной, а обычной и обыденной. Одна из них и устроила ее на работу в «Интерзоун-Берни». Поначалу мать много времени тратила на дорогу от рва, где они жили, до работы. Детьми занималась старшая сестра. Ее звали Ливией, и однажды вечером пьяный сосед попытался ее изнасиловать. Когда мать вернулась домой, Ливия рассказала о том, что случилось, и та отправилась к соседу в гости — с ножом в кармане фартука. Мать поговорила с ним, поговорила с его женой, а потом снова поговорила с ним: мол, молись Пресвятой Деве, чтобы с моей дочкой ничего не случилось, иначе — ежели хоть что-нибудь с ней произойдет! — я решу, что виноват ты и убью тебя вот этим ножом. Сосед заверил ее, что с этого момента все изменится. Но в ту пору она уже не верила мужскому слову и много работала, и брала сверхурочные, и даже продавала свои обеденные лепешки коллегам по фабрике — так она делала, пока не заработала денег, достаточных для съема домика в районе Веракрус: да, от него до работы было еще дальше, чем от хибары у рва, но зато это был настоящий домик, с двумя спальнями, с настоящими стенами и дверью, которую можно запереть на ключ. Так что ей было неважно, что идти до фабрики теперь на двадцать минут дольше. Наоборот, она проходила это расстояние едва ли не напевая. Не спать ночами, работая смену за сменой? До двух ночи готовить на кухне вкусные острые лепешки, которые ее коллеги съедят завтра, когда она отправится на фабрику в шесть утра? Все это никак не огорчало ее. Напротив, физическая нагрузка наполняла энергией, бессилие оборачивалось живостью и остроумием, дни тянулись долго-предолго, а мир (воспринимаемый как бесконечное кораблекрушение) оборачивался к ней с самым оживленным выражением лица и таким же оживлением наполнял ее саму. В пятнадцать лет ее старшая дочь вышла на работу. Пешие походы до фабрики стали еще короче — они болтали и смеялись, и время шло незаметно. Сын бросил школу в четырнадцать. Несколько месяцев он проработал на «Интерзоун-Берни», но после нескольких ошибок его выгнали как слишком рассеянного. Руки у него были великоваты, а движения — неуклюжи. Тогда мать устроила его на работу в местную булочную. И только Пенелопе Мендес Бесерра училась. Школа ее называлась «Начальная школа Акилес Сердан» и стояла на улице Акилес Сердан. Туда ходили дети из районов Карранса, Веракрус, Морелос и даже кое-какие дети из центра города. Пенелопе Мендес Бесерра училась в пятом классе. Он была девочкой молчаливой, но оценки приносила всегда хорошие. У нее были черные длинные прямые волосы. Однажды Пенелопе вышла из школы, и больше ее никто не видел. Тем же самым вечером мать отпросилась на фабрике, чтобы пойти во второй участок и там написать заявление о пропаже ребенка. С ней пошел сын. В участке записали имя и сказали, что надо подождать пару дней. Старшая сестра, Ливия, не смогла пойти с ними, потому что на фабрике посчитали, что отгула матери вполне достаточно. На следующий день Пенелопе Мендес Бесерра так и не объявилась. Мать и двое детей снова пришли в полицию и спросили, как движется дело. Полицейский, с которым она разговаривала, рассердился: мол, не наглейте! Директор школы Акилес Сердан и трое преподавателей пришли в участок — их беспокоила судьба Пенелопе, и именно они вывели оттуда семью Бесерро, которой уже грозил штраф за нарушение общественного порядка. На следующий день брат поговорил с одноклассницами Пенелопе. Одна сказала, что вроде бы Пенелопе села в машину с тонированными стеклами и не вышла оттуда. Судя по описанию, это был «перегрино» или «мастер-роуд». Брат и учительница Пенелопе долго говорили с этой девочкой, но единственное, что точно удалось выяснить, — это была дорогая и черная машина. В течение трех дней брат обходил Санта-Тереса, улицу за улицей, и так до полного изнеможения, в поисках черного автомобиля. Таких машин он нашел много, у некоторых так и вовсе были тонированные окна, и блестели они так, словно только что сошли с заводского конвейера, но в них сидели люди с обычными лицами, не похожие на похитителей, или это были молодые пары (глядя на то, как они счастливы, брат Пенелопе начинал плакать) или вовсе женщины. Так или иначе, но он записал все номера. По вечерам семейство собиралось дома, они разговаривали о Пенелопе — словами, которые ничего не значили или значили только для них. Через неделю нашли труп. Обнаружили его работники муниципальных служб Санта-Тереса в трубе водостока, который шел под землей от района Сан-Дамиан до оврага Эль-Охито, что рядом с шоссе, идущим в Касас-Неграс, и подпольной свалкой Чиле. Тело немедленно перевезли в морг, и судмедэксперт установил, что ее изнасиловали анально и вагинально — оба отверстия изобиловали разрывами, — а потом задушили. Однако второе вскрытие показало, что Пенелопе Мендес Бесерра умерла от сердечного приступа, вызванного ранее описанными действиями.

К тому времени Лало Кура уже исполнилось семнадцать лет — на шесть больше, чем Пенелопе на момент, когда ее убили, — и Эпифанио подыскал ему жилье. Это была одна из немногих коммуналок, что еще оставались в центре города. Располагалась она на улице Обиспо; входящий попадал сначала в большую прихожую, от которой отходили лестницы, а потом в огромный внутренний двор с фонтаном в центре; оттуда открывался вид на все три этажа: коридоры с разбитыми полами, где играли дети или болтали соседки, коридоры, едва прикрытые деревянными навесами, подвешенными на тоненьких железных пилястрах, изрядно погрызенных временем. Комната, что досталась Лало Кура, была большой: туда без труда вмещались кровать, стол с тремя стульями, холодильник (его поставили рядом со столом) и шкаф, великоватый для нынешнего гардероба Лало. Также там поместились маленькая кухня и цементная раковина, явно недавнего происхождения, — в ней можно было помыть кастрюли-тарелки или ополоснуть лицо. Туалет, как и душ, были общие, и на каждый этаж приходилось по два унитаза, а на крыше их было аж три штуки. Сначала Эпифанио показал Лало свою комнату — та находилась на первом этаже. С веревки, протянутой от стены к стене, свисала одежда, а на неприбранной кровати он увидел стопку старых газет, в основном местных. Лежавшие снизу уже успели пожелтеть. Кухней, похоже, давно не пользовались. Эпифанио сказал, что полицейскому лучше жить одному, но Лало волен поступать, как ему вздумается. Потом он привел Лало в его комнату — та располагалась на третьем этаже — и вручил ключи. Вот ты и дома, Лалито, сказал он. Если захочешь подмести, попроси метлу у соседки. На стене кто-то написал имя: Эрнесто Арансибия, умудрившись при этом перепутать буквы. Лало показал на надпись, Эпифанио пожал плечами. Плата за квартиру в конце месяца, сказал он и, не произнеся больше ни слова, ушел.

В то время судебному полицейскому Хуану Де Дьос Мартинесу пришел приказ отложить дело Грешника и заняться серией ограблений, совершенных с особой жестокостью в районах Сентено и Подеста. Когда он спросил, не желают ли осквернения церквей положить под сукно, ему ответили: конечно, нет, но в обстоятельствах, когда тот исчез, а следствие зашло в тупик, учитывая также, что финансирование судебной полиции здесь, в Санта-Тереса, не слишком замечательно, необходимо сделать приоритетными более срочные дела. Естественно, это не значило, что о Грешнике надо позабыть или что Хуана де Дьос Мартинеса отстраняют от дела, нет, но полицейских, которые по его приказу теряют время, круглые сутки охраняя церкви города, нужно направить туда, где они могут заняться чем-то более продуктивным для охраны правопорядка. Хуан де Дьос Мартинес подчинился приказу беспрекословно.

Следующую убитую звали Люси Энн Сандер. Жила она в Хантсвилле, городке в пятидесяти километрах от Санта-Тереса, в Аризоне, и сначала они с подругой приехали в Эль-Адобе, а потом на машине пересекли границу — их манила знаменитая ночная жизнь Санта-Тереса и они готовились насладиться ей, пусть и не на полную катушку. Подругу звали Эрика Делмор, машина принадлежала ей, и она же была за рулем.

Обе работали в ремесленной мастерской в Хантсвилле, где производилась всякая всячина в индейском стиле; потом это оптом раскупали магазинчики для туристов в Тумстоуне, Тусоне, Финиксе и Апачи-Джанкшен. Среди работниц мастерской они были единственные белые — остальные были мексиканками или индианками. Люси Энн родилась в крохотном городке в штате Миссисипи. Ей было двадцать шесть лет, и она мечтала когда-нибудь переселиться к морю. Иногда заговаривала о возвращении домой, но обычно это происходило, когда она чувствовала себя усталой или рассерженной, что случалось с ней совсем редко. Эрике Делмор было сорок, и она уже дважды побывала замужем. Родилась она в Калифорнии, но в Аризоне нашла свое счастье: здесь было мало народу и жизнь текла гораздо спокойнее. Приехав в Санта-Тереса, они тут же направились в квартал дискотек в центре города: сначала пошли в «Эль-Пеликано», а потом в «Доминос». По пути к ним присоединился мексиканец двадцати двух, что ли, лет по имени Мануэль или Мигель. Приятный парнишка, говорила Эрика, он попытался сначала снять Люси Энн, а потом, получив отказ, и Эрику, но его при всем желании нельзя было обвинить в мачизме или назойливости. В какой-то момент в «Доминоc» Мануэль или Мигель (Эрика так и не сумела точно припомнить, как его звали) исчез, и девушки остались у стойки вдвоем. Потом они стали наугад колесить по центру города, осматривая достопримечательности: собор, мэрию, старинные дома в колониальном стиле, центральную площадь, окруженную торговыми галереями. Эрика была уверена: никто к ним не приставал и не преследовал. Пока они кружили по площади, один американский турист сказал: девчонки, вы должны увидеть перголу, она потрясающая. Потом турист затерялся в толпе, и они решили: почему бы не походить пешком? Ночь выдалась свежей, все заливал свет звезд. Пока Эрика искала, где припарковаться, Люси Энн вышла из машины, сняла туфли и принялась бегать по недавно политому газону. Припарковавшись, Эрика стала искать Люси Энн — но ее нигде не было. Тогда она решила пойти по площади к этой самой перголе. Какие-то улицы не замостили, но на основных еще сохранялся старинный булыжник. На скамейках сидели парочки — болтали или целовались. Пергола оказалась металлической, а под ней, несмотря на поздний час, играли очень бодрые дети. Освещение, как убедилась Эрика, было слабым — его хватало лишь на то, чтобы впотьмах не бродить, однако вокруг сидели и стояли люди, так что место выглядело совершенно безопасным — во всяком случае, ничего зловещего в воздухе не витало. Люси Энн она не нашла, зато вроде бы узнала американского туриста, который так громко рекламировал им площадь. Рядом с ним стояли еще трое, и все пили текилу, передавая бутылку из рук в руки. Она подошла к ним и спросила, не видели ли они ее подругу. Американский турист посмотрел на нее так, словно бы она сбежала из психушки. Все они были изрядно пьяны, но Эрика знала, как обходиться с пьяными, и описала им ситуацию. Все были очень молоды и понятия не имели, чем бы заняться — так что решили ей помочь. Через некоторое время по площади разнеслись крики, призывавшие Люси Энн. Эрика вернулась к припаркованной машине. Никого. Тогда она села в автомобиль, заперлась изнутри и несколько раз побибикала. Потом начала курить и курила, пока в салоне не стало нечем дышать и пришлось опустить окно. На рассвете она пошла в полицейский участок и спросила, есть ли в городе американское консульство. Занимавшийся ей полицейский не знал и спросил у коллег, и один сказал: да, есть. Эрика написала заявление, что подруга пропала без вести, а потом пошла в консульство с ксероксом заявления. Консульство располагалось на улице Вердехо, что в районе Сентро-Норте, недалеко от улиц, по которым они бродили ночью, — и было закрыто. В нескольких шагах Эрика приметила бар и пошла завтракать. Заказав вегетарианский сэндвич и ананасовый сок, она с местного телефона позвонила Люси Энн на домашний в Хантсвилле, но никто не взял трубку. Из-за столика она могла наблюдать за улицей, что постепенно просыпалась. Допив сок, Эрика снова позвонила в Хантсвилл, на этот раз шерифу. Ответил парнишка по имени Рори Кампусано, ее хороший знакомый. Сказал, что шериф еще не приехал. Эрика ответила, что Люси Энн пропала в Санта-Тереса и что она сама, судя по всему, проведет все утро в консульстве или станет ездить по больницам. Скажи ему, чтобы он позвонил мне в консульство, попросила она. Обязательно, Эрика, не волнуйся, ответил Рори и повесил трубку. Потом она, пощипывая сэндвич, просидела еще час, а потом кто-то вошел в консульство. Ее делом занимался типчик по имени Курт А. Бэнкс: он задал миллион вопросов касательно ее подруги и ее самой, словно бы абсолютно не верил в то, что рассказала ему Эрика. Только выйдя из консульства, Эрика поняла: чувак заподозрил, что они шлюхи. Потом она снова пошла в полицейский участок, где ей пришлось рассказать все с самого начала два раза полицейским, которые ничего не знали о ее заявлении; затем они все-таки всё поняли и сообщили ей, что нет никаких новостей касательно исчезновения ее подруги, и вообще, возможно, она уже уехала обратно в Аризону. Один из полицейских рекомендовал ей последовать примеру подруги: пусть, мол, консульство этим делом занимается, а вы езжайте домой. Эрика посмотрела ему в глаза. У него было доброе лицо, и советовал он от чистого сердца. Остаток утра и бо`льшую часть вечера она пробегала по больницам. До этого не задумывалась, каким образом Люси Энн могла оказаться в больнице. Несчастный случай — не похоже: Люси Энн исчезла на площади или рядом с ней, и она не слышала ни шума, ни крика, ни скрипа тормозов, ни визга шин от машины, которую занесло. Как еще она могла попасть в больницу? Ей пришел в голову единственный правдоподобный ответ — потеря памяти. Но это она, пожалуй, хватила — и глаза Эрики тут же наполнились слезами. Она обошла несколько больниц, но ни в одну пациентка-американка не поступала. В последней медсестра подсказала: иди, мол, в клинику «Америка», она частная, но Эрика лишь хмыкнула в ответ: мы, милая, работницы, а не богатенькие барышни, сказала она по-английски. Я тоже, ответила медсестра на том же языке. Так они проговорили некоторое время, и медсестра пригласила ее выпить кофе в кафе при больнице; там рассказала, что в Санта-Тереса пропадает много женщин. То же самое и в моей стране происходит, вздохнула Эрика. Медсестра посмотрела ей в глаза и покачала головой: здесь ситуация гораздо хуже. На прощание они обменялись телефонами, и Эрика обещала держать ее в курсе всех новостей по делу. Обедала она на веранде ресторана в центре города, и два раза ей показалось, что по тротуару идет Люси Энн — один раз женщина шла к ней, другой — от нее, но и в том и в другом случае она ошиблась. В меню Эрика заглянула мельком и ткнула наудачу в каких-то два не самых дорогих блюда. Оба оказались очень острыми, так что на глазах у нее опять выступили слезы, но Эрика все равно их доела. Потом поехала на машине к площади, где пропала Люси Энн, припарковалась в тени большого дуба и уснула, положив обе руки на руль. Проснувшись, отправилась в консульство и чувак по имени Курт А. Бэнкс представил ее другого чувака по фамилии Хендерсон, и тот сообщил: мол, слишком мало времени прошло, чтобы продвинулось расследование дела об исчезновении вашей подруги. Она спросила: а когда пройдет достаточно времени? Хендерсон окинул ее бесстрастным взглядом и сказал: через три дня. И добавил: по меньшей мере. Когда она уже уходила, Курт А. Бэнкс сказал, что звонил шериф Хантсвилла: просил подозвать ее к телефону и интересовался, как идут дела с исчезновением Люси Энн Сандер. Она поблагодарила и ушла. На улице отыскала телефонный автомат и позвонила в Хантсвилл. Трубку взял Рори Кампусано и сказал: шериф трижды попытался связаться с ней. Сейчас он вышел, но, когда вернется, скажу, чтобы он тебе перезвонил. Не надо, проговорила Эрика, у меня сейчас нет постоянного местопребывания, я сама перезвоню. До самой ночи она ходила по гостиницам. Хорошие оказались слишком дорогими, и в конце концов она остановилась в пансионе в районе Рубен Дарио, в комнате без удобств и телевизора. Душ был в коридоре, запирался на крохотный засовчик. Она разделась, но обувь не сняла — боялась заразиться грибком, включила воду и долго стояла под ней. Через полчаса, не снимая полотенца, которым обтиралась, она упала на кровать, забыв позвонить и шерифу Хантсвилла, в консульство, и глубоко уснула до следующего дня.

В тот день Люси Энн Сандер нашли недалеко от границы, в нескольких метрах от резервуаров с нефтью, что тянутся вдоль шоссе на Ногалес. При осмотре трупа были обнаружены колотые раны, в большинстве своем глубокие, в области шеи, груди и живота. Тело нашли рабочие, которые тут же заявили о своей находке в полицию. Судмедэксперт установил, что женщину изнасиловали несколько раз: в вагине обнаружили много спермы. Причиной смерти послужило ножевое ранение, впрочем, по крайней мере пять из нанесенных ударов были смертельными. О происшедшем сообщили Эрике Делмор, когда она позвонила в консульство. Курт А. Бэнкс сказал ей приехать как можно скорее, ибо он должен сообщить ей нечто печальное, однако Эрика уперлась и начала кричать, чем дальше, тем громче, так что ему пришлось безо всяких уверток сказать ей чистую и печальную правду. Прежде чем обратиться в консульство, Эрика позвонила шерифу Хантсвилла и на этот раз сумела застать его. Тот сообщил, что Люси Энн убили в Санта-Тереса. За тобой заехать? — спросил шериф. Было бы неплохо, но, если не можешь — не приезжай, я ведь тут на машине, сказала Эрика. Я приеду, сказал шериф. Потом она позвонила медсестре, с которой сдружилась, и поведала ей последнюю и, похоже, окончательную новость. Та сказала: они наверняка пригласят тебя на опознание трупа. Морг находился в одной из больниц, где Эрика побывала вчера. Ее сопровождал Хендерсон — тот был любезнее, чем Курт А. Бэнкс, но на самом деле она хотела бы пойти одна. Они стояли в подвальном коридоре, когда появилась медсестра. Они обнялись и расцеловались в щеки. Потом Эрика представила медсестру Хендерсону, и тот поздоровался с рассеянным видом; впрочем, он почему-то захотел узнать, как долго они уже знакомы. Медсестра сказала: двадцать четыре часа. Или меньше. А ведь это правда, пришло в голову Эрики, прошел один день, а я себя чувствую, словно мы давно подруги. Когда появился судмедэксперт, она решительно попросила Хендерсона не ходить с ней. Я здесь не потому, что мне нравится, сказал тот, скривившись в улыбке, а потому, что это мой долг. Медсестра ее обняла, и они в вошли в зал вдвоем, а вслед за ними двинулся американский чиновник. Внутри они увидели двух мексиканских полицейских, которые стояли и смотрели на покойную. Эрика подошла и сказала, что да, это ее подруга. Полицейские попросили ее подписать какие-то бумаги. Медсестра их прочитала и сказала — можно подписывать. Хендерсон спросил: это всё? Всё, последовал ответ. Кто это сделал с Люси Энн? — спросила Эрика. Полицейские непонимающе вытаращились. Медсестра перевела, и те ответили, что пока не знают. После полудня в консульство подъехал шериф Хантсвилла. Эрика сидела в машине и курила. Шериф узнал ее еще издали, и они поговорили: она — все так же сидя в машине, а он — наклонившись, одной рукой держась за открытую дверь, а другую положив на пояс. Потом шериф пошел в консульство — может, они скажут еще что-нибудь, а Эрика осталась в машине, снова запершись изнутри и прикуривая одну сигарету за другой. Шериф вышел и сказал, что надо ехать домой. Она подождала, пока тот заведет машину и потом, как во сне, следовала за ним по мексиканским улочкам, через пограничный пост и через аризонскую пустыню; потом он посигналил и помахал рукой: обе машины остановились на старой бензоколонке, где можно было поесть. Эрика есть не хотела и просто выслушала, что ей хотел сказать шериф: тело Люси Энн передадут в Хантсвилл через три дня, мексиканская полиция заверила, что обязательно найдет преступника, но все это дурно пахнет. Потом шериф заказал яичницу с бобами и пиво, а она поднялась из-за стола и пошла купить еще сигарет. Когда вернулась, шериф уже подбирал хлебом остатки яичницы с тарелки. Волосы у него были густые и черные, и потому он казался моложе, чем был на самом деле. Она спросила: ты думаешь, они сказали тебе правду, Гарри? Уверен, ответил шериф, но я лично займусь этим делом. Я знаю, что ты так и сделаешь, Гарри, сказала Эрика и расплакалась.

Следующую убитую женщину нашли рядом с шоссе на Эрмосильо, в десяти километрах от Санта-Тереса, два дня спустя после того, как обнаружили труп Люси Энн Сандер. Тело увидели четверо работников ранчо и племянник хозяина. Они уже в течение двадцати часов искали убежавшую скотину. Все пятеро ехали верхом, и, убедившись, что перед ними женский труп, племянник послал одного из работников обратно на ранчо — сообщить хозяину; остальные не двигались, с удивлением разглядывая совершенно ненормальную позу, в которой находился труп, — головой в засыпанной яме. Словно убийца, без сомнения сумасшедший, решил: похоронил голову — и достаточно. Или думал, что если засыпать землей голову, то остальное тело будет недоступно взору. Женщина лежала лицом вниз, руки вдоль тела. На обеих руках не хватало указательных и безымянных пальцев. На одежде виднелись пятна засохшей крови. Одета она была в платье из тонкой фиолетовой ткани с застежкой спереди. На ней не обнаружили ни чулок, ни туфель. Уже потом судмедэксперт установил, что, несмотря на множественные ножевые ранения в области груди и предплечий, причиной смерти стало удушение с переломом подъязычной кости. Следов изнасилования не нашли. Делом занимался судебный полицейский Хосе Маркес: он не замедлил установить личность погибшей — Америка Гарсия Сифуэнтес, двадцати трех лет, работала официанткой в баре «Серафиноc», принадлежавшем Луису Чантре; на означенного Чантре в полиции лежало объемное досье: тот баловался сутенерством и, как говорили, подрабатывал полицейским информатором. Америка Гарсия Сифуэнтес снимала дом с еще двумя девушками, тоже официантками, но те не сказали ничего существенного для следствия. Единственное, что было бесспорно установлено, выглядело так: Америка Гарсия Сифуэнтес вышла из дома в пять вечера и пошла в «Серафиноc», где и проработала до четырех утра, когда бар закрылся. Домой она больше не вернулась. Судейский Хосе Маркес задержал на пару дней Луиса Чантре, но у того оказалось железное алиби. Америка Гарсия Сифуэнтес была родом из штата Герреро и уже пять лет проживала в Санта-Тереса, куда прибыла вместе со своим братом, который сейчас находился в Соединенных Штатах (как свидетельствовали ее коллеги по работе) и с которым она не переписывалась. Еще несколько дней Хосе Маркес допрашивал некоторых клиентов «Серафиноc» — безрезультатно.

Две недели спустя, в мае 1994 года, прямо на выходе из школы «Диего де Ривера», в районе Ломас-дель-Торо была похищена Моника Дуран Рейес. Ей было двенадцать, ученицей она слыла хорошей, пусть и немного беззаботной. Это был ее первый год в средней школе. Отец и мать работали на фабрике «Мадерас-де-Мехико», поставлявшей в США и Канаду мебель в колониальном и деревенском стиле. У нее была младшая сестра, тоже школьница, а также старшая, девушка шестнадцати лет, работавшая на фабрике по производству кабеля, и старший брат — мальчик пятнадцати лет, который трудился на той же фабрике, что и родители. Тело обнаружили спустя два дня после похищения, на обочине дороги Санта-Тереса — Пуэбло-Асуль. Она лежала одетая, рядом валялся портфель с книгами и тетрадями. Согласно протоколу судмедэкспертизы ее изнасиловали и задушили. Далее в ходе следствия некоторые ее подруги показали, что видели, как Моника садится в черную машину с тонированными стеклами, возможно, «перегрино», или «мастерроуд», или «силенсьосо». Никто ее не тащил силком. У нее было много времени, чтобы закричать, но она не кричала. Более того, разглядев одну из подруг, помахала ей рукой — до свидания, мол. И Моника не казалась напуганной.

Месяц спустя в том же районе Ломас-дель-Торо обнаружили труп Ребекки Фернандес де Ойос: тридцати трех лет, смуглая, с длинными, до пояса, волосами; она работала официанткой в баре «Эль-Катрин», расположенном на улице Халапа в соседнем районе Рубен Дарио, а еще раньше работала на фабриках «Холмс&Вест» и «Айво», откуда ее уволили за то, что она хотела организовать профсоюз. Ребекка Фернандес де Ойос была родом из Оахаки, впрочем, она жила здесь, на севере Соноры, уже более десяти лет. Раньше, когда ей было восемнадцать, она проживала в Тихуане, как о том свидетельствует реестр проституток, а также попробовала — правда, безуспешно — перебраться в Соединенные Штаты, откуда иммиграционная полиция четыре раза возвращала ее в Мексику. Труп обнаружила подруга, у который был ключ от дома: ее насторожило, что Ребекка не вышла на работу в «Эль-Катрин» — как она показала в дальнейшем, убитая была женщиной ответственной и не ходила на работу только в случаях сильнейшего недомогания. В доме, сказала подруга, все оказалось как обычно — то есть она не заметила ничего такого, что предупредило бы ее заранее о том, что она увидит. Это был маленький дом: гостиная, спальня, кухня и туалет. Зайдя внутрь, она обнаружила труп: тот лежал на полу, словно бы девушка упала и сильно ударилась головой — та, впрочем, не кровоточила. Только попытавшись привести ее в чувство холодной водой, подруга поняла, что Ребекка мертва. Она позвонила в полицию и в Красный Крест из телефона-автомата и вернулась домой, перенесла труп подруги на кровать, устроилась в одном из кресел в гостиной и включила какую-то телевизионную программу, чтобы скрасить ожидание. Красный Крест прибыл намного раньше полиции. Приехали двое мужчин — один очень молодой, моложе двадцати, а другой — лет сорока пяти и оттого походивший на отца парнишки. Именно он сказал, что тут уже ничем не поможешь. Ребекка мертва. Потом спросил, где подруга нашла труп, она ответила, что в ванной. Тогда нужно снова переместить его в ванную, вам же не нужны проблемы с полицией, сказал мужчина, жестом показывая мальчику, чтобы взял убитую за ноги; сам же взялся за плечи, и так они вернули Ребекку в естественную обстановку ее смерти. Затем санитар спросил, в какой позе подруга ее нашла: сидела ли Ребекка на унитазе или опиралась на него, лежала ли на полу или, свернувшись калачиком, в углу. Тогда подруга выключила телевизор и подошла к двери в ванную и начала давать инструкции, пока эти двое не придали телу изначальную позу. Потом все трое стояли у двери и смотрели на Ребекку. Та, казалось, погружалась в море белой плитки. В конце концов они устали или им наскучило, и все трое пошли и сели: она — в кресло, а санитары — к столу, и начали курить какие-то чудовищные сигареты, которые санитар извлек из заднего кармана брюк. Вы, наверное, к такому уже привыкли, ни с того ни с сего сказала подруга. По-разному бывает, пожал плечами санитар — он не понял, говорила ли она о табаке или о ежедневном перетаскивании трупов и раненых. На следующий день судмедэксперт написал в отчете, что причиной смерти стало удушение. Покойная занималась сексом за несколько часов до убийства, однако экспертиза не сумела с точностью сказать, изнасиловали ее или нет. Скорее всего, нет — так заявил медик, когда от него потребовали озвучить вывод. Полиция попыталась задержать любовника убитой, некоего Педро Переса Очоа, но, когда они наконец — через неделю — нашли его адрес и приехали к нему домой, объект их поисков успел уехать несколько дней тому назад. Дом Педро Переса Очоа стоял в конце улицы Сайюка, что в районе Лас-Флорес, и представлял собой хибару, сложенную из необожженного кирпича и каких-то отходов; в ней помещались лишь матрас и стол, а буквально в нескольких метрах проходил водоотвод фабрики «Ист-Вест», на которой он работал. Соседи сказали, что он был человеком ответственным и в общем следил за собой, из чего тут же сделали вывод: парень принимал душ в доме Ребекки — во всяком случае, в течение последних месяцев. Никто не знал, откуда он родом, поэтому приказ о задержании никуда не отправили. «Ист-Вест» утеряла его трудовую книжку — впрочем, на сборочных фабриках это отнюдь не редкость: текучка рабочих кадров там постоянная. Внутри хибары обнаружили пару спортивных журналов, биографию Флореса Магона, несколько толстовок, пару сандалий, две пары шортов и три фотографии мексиканских боксеров, вырезанных из журнала и наклеенных на стену, у которой лежал матрас, — словно бы Перес Очоа, перед тем как уснуть, хотел, чтобы лица и бойцовые стойки этих чемпионов навечно отпечатались на сетчатке его глаз.

В июле 1994 года ни одна женщина не умерла, зато появился мужчина, который задавал вопросы. Он приезжал по субботам в полдень и уезжал в воскресенье вечером или ранним утром в понедельник. Росту он был среднего, волосы черные, глаза карие, а одевался как пастух. Поначалу он кружил, словно снимая мерки, по главной площади, а потом заделался завсегдатаем некоторых дискотек, в особенности «Эль-Пеликано» и «Доминос». Он никогда не спрашивал ничего напрямую. Выглядел как мексиканец, а по-испански говорил с американским акцентом, словарь у него был бедный, а еще он не понимал каламбуров — впрочем, заглянув ему в глаза, никто не осмеливался над ним подшучивать. Он говорил, что его зовут Гарри Маганья, во всяком случае, так он писал свое имя, хотя сам его произносил «Магана», а все остальные слышали его как «МакГана», словно бы этот сраный членосос был сыном шотландского народа. Второй раз он появился в «Доминос» и начал расспрашивать про молодого перца по имени Мигель или Мануэль, возраст — едва за двадцать, роста — такого-то, внешность — такая-то, обаятельного такого парня с лицом приличного человека, но никто этого Мигеля или Мануэля не знал или не захотел делиться информацией. Однажды вечером он подружился с барменом дискотек, и когда тот вышел после работы, Харри Маганья ждал его снаружи в своей машине. На следующий день бармен на работу не вышел — говаривали, что он попал в аварию. Когда он через четыре дня вернулся в «Доминос» с синяками и шрамами на лице, бармен стал притчей во языцех: у него не хватало трех зубов, а подняв рубашку, он показывал несметное множество ссадин и синяков самых ярких цветов — как на спине, так и груди. Яйца он не показал, но на левом еще сохранился ожог от сигареты. Естественно, все его расспрашивали о том, что с ним приключилось, и он отвечал вот что: ночью, когда все это случилось, он пил до упора в компании Гарри Магании, да, именно его, а потом попрощался с этим гринго и пошел курсом прямо на свой дом на улице Трес-Вирхенес, и тут группка из пяти, что ли, гопников напала на него и задала нереальную трепку. В следующие выходные Гарри Маганья не видели ни в «Доминос», ни в «Эль-Пеликано» — он заявился в бордель под названием «Асунтос-Интернос», на проспекте Мадеро-Норте, где некоторое время потягивал коктейли, а потом буквально поселился у бильярдного стола, где играл с чуваком по имени Деметрио Агила, здоровяком под метр девяносто и весом больше ста десяти килограмм; так вот, они с этим Деметрио подружились: здоровяк жил и в Аризоне, и в Новой Мексике, нанимаясь на сельскохозяйственные работы — в общем, он пас скотину; потом чувак вернулся в Мексику — не хотел умирать вдали от семьи, хотя потом признался, что семьи как таковой у него нет, ну или почти нет, разве что сестра, которой уже, наверное, под шестьдесят, и племянница, которая никогда не была замужем, обе живут в Кананеа, кстати, он сам тоже оттуда, но Кананеа ему теперь кажется крохотной, душной, лилипутской, и время от времени ему требовался визит в большой, никогда не спящий город, и, когда это происходило, он, никому ничего не говоря или сказав сестре — «увидимся», садился в свой пикап и съезжал, не глядя который час, на шоссе Кананеа — Санта-Тереса; кстати, это шоссе — одно из самых красивых, что ему довелось видеть в жизни, особенно ночью, и он ехал и ехал, не останавливаясь, в Санта-Тереса, где у него был удобнейший домик на улице Лусьернага, что в районе Рубен Дарио, и дом этот, друг мой Гарри, в полном вашем распоряжении — а надо сказать, это один из старинных домов, что уцелели после стольких изменений и стольких программ реновации, которые беспрерывно здесь проводились — и чаще всего, к худшему. Деметрио Агила было где-то шестьдесят пять, и Гарри Маганья показался ему хорошим человеком. Время от времени он уединялся с какой-либо шлюхой, но бо`льшую часть времени просто пил и смотрел. Гарри спросил, не знает ли он девушку по имени Эльса Фуэнтес. Деметрио Агила спросил, как она выглядит. Высокая, вот по сюда, сказал Гарри Маганья, поднимая руку на высоту метра шестидесяти. Крашеная блондинка. Сиськи большие. Знаю такую, покивал Деметрио, Элисита — очень приятная девушка. Она здесь? — спросил Гарри Маганья. Деметрио Агила ответил: да, вот только недавно видел ее на танцполе. А покажите мне на нее, сеньор Деметрио, попросил Гарри. Окажите мне такую услугу. Без проблем, дружище. Пока они поднимались по лестнице, ведущей на этаж с дискотекой, Деметрио Агила поинтересовался, нет ли у Гарри какого-либо незавершенного дела к этой девушке. Гарри Маганья покачал головой: нет, мол. Эльса Фуэнтес сидела за столиком с двумя другими шлюхами и тремя клиентами и смеялась над чем-то, что подруга шептала ей на ухо. Гарри Маганья положил одну ладонь на стол, а вторую — сзади на ремень. И сказал: ну-ка встань. Шлюха перестала смеяться и подняла глаза. Клиенты хотели было что-то сказать, но увидели Деметрио Агила, маячившего за спиной Гарри, и только пожали плечами. Где мы можем поговорить? Идем в комнату, сказала ему на ухо Эльса. Пока они подымались по лестнице, Гарри Маганья остановился и сказал Деметрио Агила — вам не нужно идти с нами. Ну и ладно, сказал тот и пошел обратно. В комнате Эльсы Фуэнтес все было красным: стены, покрывало на кровати, простыни, подушка, лампа, лампочки и даже половина плиток пола. Окно выходило на оживленные улицы Мадеро-Норте: медленно проезжали машины, люди толклись на тротуарах, прохаживаясь мимо прилавков с едой и соками и дешевых ресторанов, что соперничали ценами на меню, выписанными на постоянно обновляемых больших черных досках. Когда Гарри Маганья снова посмотрел на Эльсу, та уже сняла блузку и лифчик. Он подумал: да уж, у нее действительно большая грудь. Но этой ночью он не станет заниматься с ней любовью. Не снимай одежду, сказал он. Девушка села на кровать и скрестила ноги. Закурить есть? — спросила она. Гарри вытащил пачку «мальборо» и протянул ей сигарету. А прикурить? — спросила девушка по-английски. Он чиркнул спичкой и поднес ее к сигарете. Глаза Эльсы Фуэнтес были такого светло-карего цвета, что казались желтыми как пустыня. Дура-малявка, подумал он. Потом спросил про Мигеля Монтеса, где он, как он и что делал, когда она видела его в последний раз. Значит, ты Мигеля ищешь? — спросила шлюха. А можно узнать, почему? Гарри Маганья не ответил: он расстегнул ремень, вынул его из брюк и намотал на руку; ремень позвякивал пряжкой как колокольчиком. У меня нет времени, сказал он. Я последний раз видела его месяц или даже два назад, сообщила шлюха. Где он работал? Да везде. И нигде. Еще он хотел учиться и ходил, по-моему, в вечернюю школу. Откуда у него были деньги? Да ему время от времени работенку подкидывали. Ты мне не ври, мрачно сказал Гарри Маганья. Девушка покачала головой и выпустила под потолок струйку дыма. Где он жил? Не знаю, он часто переезжал. Ремень свистнул и оставил алую полосу на плече шлюхи. Она не успела закричать — Гарри Маганья залепил ей рот ладонью и опрокинул ее на постель. Заорешь — убью, сказал он. Шлюха села на кровати. Ее плечо кровоточило. В следующий раз дам по лицу, пообещал Гарри Маганья. Так где же он жил?

Следующую жертву нашли в августе 1994 года в проулке Лас-Анимас, почти в самом его конце, где стояли четыре брошенных дома — или пять, если считать дом самой жертвы. Вроде бы она была со многими знакома, но, что любопытно, никто не знал, как ее зовут. В доме, где она жила одна последние три года, не нашли никаких личных бумаг, могущих пролить свет на эту тайну. Другие люди, пусть и немногие, говорили, что ее зовут Исабель, — но на самом деле все знали ее под именем Корова. Была она женщиной крупной, ростом под метр шестьдесят пять, смуглой, с остриженными и вьющимися волосами. Ей было где-то под тридцать. Соседи сказали, что она работала шлюхой в каком-то заведении в центре города или Мадеро-Норте. Другие говорили, что Корова никогда не работала. Тем не менее деньги у нее водились. При проведении обыска по месту жительства был обнаружен кухонный шкафчик, забитый консервами. Кроме того, у нее был холодильник (электричество она, как и все соседи по переулку, подворовывала у муниципальной энергосети), заполненный мясом, молоком, яйцами и зеленью. Одевалась она небрежно, но вела себя прилично. У нее стояли современный телевизор и видеомагнитофон, к нему насчитали больше шестидесяти кассет — по большей части мелодрамы, в последние годы жизни она их покупала часто. Позади дома обнаружили крохотный дворик с кучей растений и решетчатым курятником, где, помимо петуха, проживали десять куриц. Дело вели Эпифанио Галиндо и судебный полицейский Эрнесто Ортис Ребольедо, потом их пару усилили Хуаном де Дьос Мартинесом — надо сказать, ни им, ни ему это совсем не нравилось. Жизнь Коровы, даже при беглом взгляде, оказывалась крайне непредсказуемой и полной противоречий. Старушка, которая жила в начале переулка, сказала, что Исабель была женщиной, каких сейчас уже не делают. Женщиной в настоящем смысле этого слова. Однажды пьяный сосед начал избивать жену. Все, кто жил в переулке Лас-Анимас, слышали крики, которые слышались то громче, то тише, словно бы бедная женщина рожала и роды были трудные, из тех, что кончаются смертью матери и ребеночка. Но женщина не рожала, ее просто избивали. Тогда старушка услышала шаги и высунулась из окна. Даже в темноте переулка она узнала фигуру — Исабелита, ее ни с кем не перепутаешь. Другой бы взял и пошел к своему дому, но Корова остановилась и замерла на месте. Она слушала. В этот момент крики были не такие уж и громкие, но через несколько минут вопли стали сильнее, да что там, они с каждой секундой прибавляли в громкости, и все это время, улыбнулась полицейскому морщинистая старушка, Корова стояла не двигаясь и ждала — как человек, который идет по какой-то улице и вдруг слышит свою любимую песню, самую грустную песню в мире, и доносится эта песня из окна. Причем уже ясно, из какого именно. Дальше случилось нечто невероятное. Корова вошла в дом, а потом вышла — да как вышла, она тащила за волосы мужика. Я это видела своими глазами, сказала старушка, но, наверное, это все видели, хотя никто ничего не сказал — видать, стыдно было. Мутузила она с неженской силой, и, если бы жена пьяницы не выскочила из дому и не бросилась умолять — ради всего святого, не бейте его больше, Корова его бы точно забила до смерти. Другая соседка сказала, что Исабель была очень агрессивной женщиной и домой приходила поздно, большей частью пьяная, а потом и носа не казала на улицу до пяти вечера. Эпифанио тут же установил связь между Коровой и двумя чуваками, что в последнее время часто к ней захаживали: одного прозвали Марьячи, а другого — Вороном, и вот они часто оставались у нее ночевать или заезжали за ней сами чуть ли не каждый день, а потом вдруг пропадали, словно никогда и не существовали в действительности. Возможно, дружки Коровы были музыкантами — не только из-за клички первого, но и потому, что однажды их видели в переулке с большими такими гитарами. Пока Эпифанио кружил по центру Санта-Тереса и по Мадеро-Норте, обходя заведения, где была заявлена живая музыка, судейский Хуан де Дьос Мартинес продолжил расследование, расспрашивая жителей переулка Лас-Анимас. В итоге он сделал следующие выводы. 1. Корова была хорошим человеком — так показало большинство опрошенных женщин. 2. Корова не работала, но у нее всегда было полно денег. 3. Корова могла от злости прибить кого-то едва ли не до смерти, и у нее было понятие — пусть и примитивное, но все же понятие — того, что такое хорошо и что такое плохо. 4. Кто-то ей давал денег в обмен на что-то. Четыре дня спустя они задержали Марьячи и Ворона, которые оказались музыкантами Густаво Домингесом и Ренато Эрнандес Сальданьей, и после допроса в третьем участке оба признались в убийстве, совершенном в переулке Лас-Анимас. Мотив преступления: Корова хотела посмотреть фильм, а ее друзья, хохоча — все трое к этому времени успели набраться — не давали ей это сделать. Корова все и начала — врезала кулаком Марьячи. Ворон поначалу не захотел вмешиваться в драку, но, когда Корова пошла с кулаками на него, пришлось защищаться. Драка была долгой и чистой, сказал Марьячи. Корова попросила их выйти на улицу, чтобы не ломать мебель, и они ее послушались. Уже на улице Корова предупредила, что драка будет чистой, только на кулаках, и они согласились, хотя и знали, как сильна их подруга — не зря же она весила практически восемьдесят килограмм. Но не жира, а мускулов, сказал Ворон. А потом они принялись меситься на улице в темноте. Так дрались с полчаса, то давая по морде, то получая — безо всякого отдыха, заметьте. Когда драка завершилась, у Марьячи был сломан нос и кровоточили оба века, а у Ворона болело, похоже, сломанное ребро. Корова лежала на земле. Они попытались ее утащить домой, но поняли, что она мертва. Дело было закрыто.

Тем не менее потом судейский Хуан де Дьос Мартинес поехал в тюрьму Санта-Тереса, чтобы переговорить с музыкантами. Он привез им сигареты и пару журналов и спросил, как у них тут дела. Жаловаться не на что, патрон, сказал Марьячи. Судейский сказал, что у него есть связи в тюряге и что, если они захотят, он им поможет. А что мы должны будем сделать взамен? — спросил Марьячи. Только снабдить меня кой-какой информацией, сказал судейский. А что за информация? Да элементарная. Вы же были друзьями Коровы, близкими друзьями. Я задам вам вопросы, а вы мне ответите — вот и все. Давайте начнем с вопросов, сказал Марьячи. Вы спали с Коровой? Нет, ответил Марьячи. А ты? Я тем более, сказал Ворон. Ну, блин, сказал судейский. И как это у вас получилось? Корове не нравились здоровенные мужики, она сама была мужиком, сказал Марьячи. А вы знаете ее полное имя? Не-а, ответил Марьячи, мы называли ее Коровой — и всё. Хреновые из вас близкие друзья, резюмировал судейский. Но это же чистая правда, патрон, сказал Марьячи. А вы знаете, откуда она деньги брала? Это мы сами у нее спрашивали, патрон, сказал Ворон, очень уж хотелось тоже чего-нибудь заработать, но Корова об этом никогда не говорила. А с кем она еще дружила, в смысле, помимо вас и придурков из переулка? А вот, кстати, да, однажды мы ехали в моей машине, и она нам показала на свою подружку, сказал Марьячи, девчушку, что работала в кафе в центре, ничего особенного, тощенькую, но Корова мне на нее указала и спросила: мол, ты когда-нибудь видел женщину такой красоты? Я сказал, что нет, не видел — только чтобы не злить, но на самом деле там ничего особенного не было. Как ее звать? — спросил судейский. Она мне имя не сказала, проговорил Марьячи, и с ней не познакомила.

Пока полиция занималась расследованием убийства Коровы, Гарри Маганья нашел дом, где жил Мигель Монтес. В субботу вечером он установил наблюдение за домом, но уже через два часа не выдержал, взломал дверь и вошел. В доме была только одна комната, а еще кухня и ванная. На стенах висели фотографии голливудских актеров и актрис. На полке стояли две фотографии в рамочках — на них был запечатлен сам Мигель, без сомнения, милый, изящный мальчик из тех, что так нравятся женщинам. Гарри обыскал все ящики стола, в одном нашел чековую книжку и нож. Заглянув под матрас на кровати, обнаружил несколько журналов и писем. Перелистал все журналы. В кухне под шкафчиком нашел конверт с четырьмя поляроидными снимками. На одном был дом посреди пустыни, сложенный из необожженного кирпича и в целом очень скромного вида — крохотное крыльцо и два окошка. Рядом с домом стоял полноприводный пикап. На другом две девочки обнимали друг друга за плечи и, склонив головы влево, смотрели в фотоаппарат с каким-то феерическим спокойствием и уверенностью, словно бы только что прилетели на эту планету или, наоборот, уже собрали чемоданы перед отлетом. Эту фотографию сделали на оживленной улице, возможно, в центре Санта-Тереса. На третьем можно было разглядеть небольшой самолет рядом с земляной взлетно-посадочной полосой. За самолетиком возвышался одинокий холм. А вокруг простиралась пустыня — плоская, песчаная, заросшая кустарником. А на последнем стояли два чувака, которые не смотрели в камеру и, возможно, были пьяны или под наркотиками, на обоих красовались белые рубашки, на одном — шляпа, и они пожимали друг другу руки, словно старые друзья. Гарри искал «поляроид» по всему дому — безрезультатно. Тогда положил фотографии, письма и нож в карман, еще раз обыскал дом и сел на стул — ждать. Мигель Монтес не вернулся ни этим вечером, ни следующим. Возможно, ему пришлось бежать, возможно, его уже убили. Гарри пал духом. К счастью, с того вечера, как он познакомился с Деметрио Агила, Маганья проживал не в пансионе, не в гостинице, не бродя бессонными ночами, выпивая, — нет, он уходил спать в домик на улице Лусьернага, что в районе Рубен Дарио, домик, принадлежащий другу, который вручил ему ключи. Против ожиданий, там поддерживалась чистота, но эта чистота, эта обстановка сразу выдавали отсутствие женской руки: внутри царил дух стоической аскезы — никакого изящества, подобную чистоту можно увидеть в тюремных камерах и монастырских кельях — там она свидетельствует скорее о нехватке, чем об изобилии. Иногда, вернувшись, Гарри заставал Деметрио, тот готовил кофе в кухонной кастрюле, и тогда мужчины переходили в гостиную, садились и начинали разговаривать. Беседы с мексиканцем успокаивали. Тот рассказывал о времени, когда был пастухом на ранчо «Три Т» и о десяти способах объездить дикую лошадь. Время от времени Гарри спрашивал, почему Деметрио не желает уехать с ним в Аризону, а мексиканец отвечал, что там то же самое: Аризона, Сонора, Новая Мексика, Чиуауа — везде одно и то же, и Гарри задумывался, но все равно не мог принять такую точку зрения, и ему было жаль Агила, и не хотелось с ним спорить, — поэтому он и не спорил. Иногда они отправлялись потусоваться вместе, и тогда мексиканец присутствовал при том, как Гарри добывал информацию с помощью своих особых методов, и методы эти Деметрио поначалу не нравились, но он также считал, что жестокость в данном случае оправдана. Там вечером, вернувшись в домик на улице Лусьернага, Гарри обнаружил, что друг не спит, и, готовя себе кофе, сказал: похоже, моя последняя зацепка испарилась. Деметрио ничего ему не ответил. Он и сделал кофе и пожарил яичницу с салом. Оба сели и стали есть — в молчании. Думаю, что ничего не может так вот взять и испариться, сказал наконец мексиканец. Есть такие люди, да что там, есть животные и даже вещи — посмотришь на них, а они вроде как хотят испариться, хотят исчезнуть. Можешь мне не верить, Гарри, но иногда и камни желают исчезнуть — я такое видел. Но Бог не разрешает. Не разрешает, потому что не может разрешить. Ты веришь в Бога, Гарри? Да, сеньор Деметрио, ответил Гарри Маганья. Тогда положись на Бога, он не разрешает ничему испаряться.

В то время Хуан де Дьос Мартинес продолжал встречаться раз в две недели с доктором Эльвирой Кампос. Временами ему казалось это все чудом — в смысле, то, что они пока не расстались. Бывали трудные моменты, недопонимания, — но все равно они оставались вместе. В постели, как ему казалось, их тянуло друг к другу. Никогда прежде ему не приходилось так желать женщину, как он желал Эльвиру. Если бы это от него зависело, он бы не раздумывая женился на ней. Временами, когда проходило много дней с последнего свидания, он задумывался еще вот о чем: о культурной разнице, которая их разделяла; и в том, что между ними еще есть препятствия, он винил именно ее. Директрисе нравилось искусство, и она могла посмотреть на картину и сказать, кто ее написал. Она читала книги, о которых он слыхом не слыхивал. Она слушала музыку, которая навевала на него приятные сны, ему хотелось прилечь и отдохнуть, — впрочем, он был достаточно осторожен и не дремал у нее в гостях. Даже еда, которая нравилась ей, ему совершенно не нравилась. Он попытался адаптироваться к ситуации: временами приходил в музыкальный магазин, покупал диски Моцарта и Бетховена, а потом слушал их дома. Обычно под них хорошо спалось. Сны он видил спокойные и счастливые. Ему снилось, что они с Эльвирой Кампос живут вместе в какой-то горной хижине. Там не было электричества, водопровода— словом, ничего напоминающего о цивилизации. Они спали на шкуре медведя, укрывшись шкурой волка. А Эльвира Кампос иногда очень хохотала, когда выходила на пробежку по лесу, а он ее не видел.

Давай почитаем письма, Гарри, сказал Деметрио Агила. Я тебе буду их читать всякий раз, когда понадобится. Первым шло письмо от старинного друга Мигеля, который жил в Тихуане: на конверте не было обратного адреса, а состояло оно сплошь из воспоминаний о том, как они счастливо жили вместе. Там говорилось о бейсболе, о девушках, об угнанных машинах, драках, спиртном, и вскользь упоминалось о по крайней мере пяти преступлениях, за которые Мигель Монтес и его друг вполне заслужили тюремный срок. Второе письмо было от женщины. Почтовый штемпель местный, из Санта-Тереса. Женщина требовала денег и хотела, чтобы он тут же их выслал. Не вышлешь — будут последствия, говорила она. Третье письмо, судя по почерку — ибо оно не было подписано — пришло от той же женщины, которой Мигель так и не выплатил долг, и там говорилось следующее: у тебя три дня сроку, приходи на известное тебе место с деньгами, в противном случае — и в этих словах Деметрио Агила и Гарри Маганья почувствовали толику симпатии, той самой женской симпатии, которой Мигелю, даже в худшие моменты, всегда доставалось с избытком, — так вот, женщина рекомендовала валить из города как можно быстрее, не поставив никого в известность. Четвертое письмо пришло от другого приятеля, наверное — штемпель не читался — из Мехико. Друг, северянин, недавно приехавший в столицу, рассказывал о своих впечатлениях от огромного города: он писал о метро, похожем на братскую могилу, о холодном равнодушии местных жителей, которые жили развернувшись ко всем спиной, о трудностях с передвижением — действительно, в столице на фиг не нужна красивая машина из-за постоянных пробок, — о загрязненном воздухе и о том, какие тут страшные бабы. Далее следовала пара сальных шуток. Последнее письмо пришло от девушки из Чукарита, что рядом с Навохоа на юге Соноры, и, как можно было догадаться, в письме этом говорилось о любви. Девушка писала, что будет его, естественно, ждать, что она терпеливая и что, хотя умирает как хочет его видеть, первый шаг должен сделать он, а она никуда не спешит. Похоже на письмо от оставшейся в деревне невесты, сказал Деметрио Агила. Чукарит, пробормотал Гарри Маганья. Абсолютно уверен, сеньор Деметрио, что этот Мигель там родился. А ведь гляди-ка, проговорил Деметрио Агила, я тоже об этом подумал.

Временами Хуан де Дьос Мартинес задумывался о том, как ему хочется узнать больше о жизни директрисы. Например, о ее друзьях. Кто они? Он не был знаком ни с одним, разве что видел пару сотрудников психиатрической больницы, с которыми директриса общалась любезно, но в то же время держа их на расстоянии. А были у нее друзья-то? Хуан думал, что да, были, хотя она никогда о них не говорила. Однажды ночью, после того, как они закончили заниматься любовью, Хуан сказал, что хотел бы узнать больше о ее жизни. Директриса ответила, что он осведомлен о ней, и даже с избытком. Хуан не стал настаивать.

Корова умерла в августе 1994 года. В октябре нашли очередную жертву на новой муниципальной свалке — забитого всякой дрянью оврага длиной в три километра и шириной — в полтора, протянувшегося через низину к югу от оврага Эль-Охито, что рядом со съездом с шоссе на Касас-Неграс; туда каждый день приезжала вереница нагруженных мусором грузовиков. Несмотря на размеры, свалка уже не справлялась с потоком отходов, и поговаривали, что не зря множатся нелегальные свалки — надо сделать новую в окрестностях Касас-Неграс или к западу от этого городка. Покойная была пятнадцати или шестнадцати лет от роду, как заявил судмедэксперт, впрочем, крайнее слово тут осталось за патологоанатомом, который осмотрел ее через три дня и согласился с вердиктом коллеги. Девушку изнасиловали анально и вагинально, а потом задушили. Росту в ней было метр сорок два. Любители покопаться на свалке, которые ее и нашли, сказали, что на ней был лифчик и синяя джинсовая юбка, а еще кроссовки «рибок». Когда приехала полиция, лифчик и юбка уже куда-то испарились. На безымянном пальце было позолоченное кольцо с черным камнем и названием центра изучения английского языка в центре города. Ее сфотографировали, полицейские наведались в этот центр — и напрасно, покойную никто не опознал. Фотографию также опубликовали в «Вестнике Севера» и в «Голосе Соноры» — с тем же результатом. Судебные полицейские Хосе Маркес и Хуан де Дьос Мартинес в течение трех часов допрашивали директора языкового центра и, похоже, дали волю рукам — адвокат директора подал в суд за плохое обращение с подследственным. Иску не дали хода, но обеим сторонам депутат и шеф полиции устроили разнос. Также проинформировали об их поведении и шефа судебной полиции в Эрмосильо. Две недели спустя неопознанный труп передали в анатомический театр медицинского факультета в Университете Санта-Тереса.

Временами Хуан де Дьос Мартинес удивлялся, насколько хорошо умеет трахаться Эльвира Кампос и насколько она ненасытна в постели. Трахается, как в последний раз перед смертью, думал он. Часто хотел сказать ей: не надо так, не надо прикладывать столько усилий, ему достаточно, что она рядом, что до нее можно дотронуться, но директриса в том, что касалось секса, была практична и эффективна. Моя королева, время от времени улещивал ее Хуан де Дьос Мартинес, мое сокровище, моя любовь, а она в темноте говорила «замолчи» и выпивала до капли — что? Его сперму? Его душу? То немногое, что оставалось от его жизни — во всяком случае, он думал, что немного? Они занимались любовью, как она четко оговорила, в полутьме. Он множество раз хотел включить свет и полюбоваться ею, но не хотел противоречить и останавливался. Не включай свет, сказала она как-то, и он подумал — надо же, мысли читает.

В ноябре, на втором этаже строящегося здания, рабочие обнаружили тело женщины примерно тридцати лет, ростом метр пятьдесят, смуглой, с окрашенными в светлый волосами, с двумя золотыми коронками; из одежды на ней были только свитер и шорты. Ее изнасиловали и задушили. Документов при ней не нашли. Здание стояло на улице Алондра, что в Подеста — богатом районе Санта-Тереса. Поэтому рабочие не оставались там спать, как обычно делали на других стройках. По ночам за зданием следил сотрудник частного охранного предприятия. На допросе он признался, что на сменах обычно спал (хотя контракт требовал от него вовсе противоположное), потому что днем работал на фабрике, а иногда оставался на страже всего до двух ночи и потом шел к себе домой на проспект Куаутемока, что в районе Сан-Дамиан. Допрашивали его жестко, занимался этим помощник шефа Эпифанио Галиндо, но с первой минуты было понятно, что охранник говорит правду. Предположили — и не без оснований, — что убитая прибыла в город совсем недавно, и потому где-то должен был лежать чемодан с ее одеждой. В связи с этим осмотрели некоторые пансионы и гостиницы в центре города, но ни в одном не пропадал постоялец. Фотографию опубликовали в городских газетах — безрезультатно: или ее никто не знал, или фотография вышла плохая, или никто не хотел связываться с полицией. Также просмотрели ориентировки на пропавших без вести из других штатов — та же история: ни одна не совпала с портретом убитой из здания на улице Алондра. Только одну вещь они смогли выяснить с точностью (во всяком случае, так думал Эпифанио): девушка была не из этого района, ее задушили и изнасиловали не в этом районе — но тогда зачем избавляться от трупа в богатом районе города, на улицах, которые прочесывают по ночам и полицейские, и сотрудники частных охранных агентств? Зачем отправляться с трупом аж на второй этаж строящегося здания — ведь это рискованно, да и легко можно свалиться с лестниц без перил? Не проще ли выбросить труп в пустыне или рядом со свалкой? Эпифанио думал об этом два дня. Думал, пока ел, пока его товарищи болтали о спорте и бабах, пока вел машину Педро Негрете, пока спал. А потом решил: сколько ни думай, все равно не найдешь подходящего объяснения, — и перестал об этом думать.

Временами Хуану де Дьос Мартинесу хотелось, в особенности по выходным, выйти погулять с директрисой. То есть ему хотелось выйти с ней на публику, пообедать в ресторане где-нибудь в центре, не слишком дорогом и не слишком дешевом, в обычном ресторане, куда ходят обычные пары и где он точно встретится с каким-нибудь знакомым, которому представит директрису самым обычным образом — так, между делом и без пафоса: вот, мол, моя девушка, Эльвира Кампос, врач-психиатр. После обеда они, возможно, пойдут к ней домой заниматься любовью, а потом поспят во время сиесты. А вечером снова поедут куда-нибудь — на ее БМВ или на его «кугаре», в кино или что-нибудь выпить на террасе ресторана или потанцевать — благо, заведений такого толка в Санта-Тереса пруд пруди. Вот, бля, идеальное счастье, думал Хуан де Дьос Мартинес. Эльвира Кампос, напротив, и слышать не хотела о каком-либо выходе на публику. Позвонить на работу — можно, но только не с длинными разговорами. Личные встречи — раз в две недели. Стакан виски или водки «Абсолют» и созерцание ночных пейзажей. Стерильные прощания.

Тем же ноябрем 1994 года обнаружили на пустыре полуобгоревший труп Сильваны Перес Архоны пятнадцати лет от роду. Она была худенькая, смуглая, ростом метр шестьдесят. Черные волосы спускались ниже плеч, хотя, когда труп нашли, половина волос сгорело. Тело обнаружили женщины из района Лас-Флорес, когда развешивали белье на окраине пустыря. Они же и сообщили о нем врачам. За рулем приехавшей скорой сидел дядька лет сорока пяти, а с ним санитар не старше двадцати, похожий на его сына. Когда скорая прибыла, дядька спросил у женщин и у зевак, толпившихся вокруг трупа, знает ли кто-нибудь покойную. Некоторые подошли ближе, заглядывая в лицо, но потом отрицательно покачали головами: нет, мол. Никто ее не знал. Тогда я бы на вашем месте шел к себе домой, друзья, сказал дядька. Потому что полицейские вас всех потащат на допрос. Сказал он это негромко, но к нему прислушались и разошлись. На первый взгляд казалось, что на пустыре никого нет, но санитары хитро улыбались — знали, что народ попрятался, но продолжает наблюдать за ними. Пока парень говорил по радио с полицией, дядька пешком отправился в район Лас-Флорес: там было заведение, где продавали такос, а хозяйка его знала. Он заказал шесть с мясом, три со сметаной, три без сметаны, все шесть остреньких, и две банки кока-колы. Потом расплатился и неспешно отправился к скорой, где парнишка, похожий на его сына, стоял, опершись на брызговик, и читал комикс. Когда полиция приехала, они уже закончили есть и курили. Труп пролежал на пустыре три часа. Судмедэксперт установил, что ее изнасиловали. Причина смерти — два удара ножом в сердце. Затем убийца попытался ее сжечь, чтобы замести следы, но то ли был халтурщиком, то ли ему воду вместо бензина продали, то ли у него крыша поехала. На следующий день следствие установило, что убитую зовут Сильвана Перес Архона; она работала на фабрике в индустриальном парке Хенераль Сепульведа, что находится недалеко от того места, где нашли ее труп. За год до этого Сильвана жила с матерью и четырьмя братьями, которые работали на разных фабриках. Она единственная училась и ходила в среднюю школу «Професор Эмилио Сервантес», что в районе Ломас-дель-Торо. Однако по материальным причинам оставила учебу, и одна из ее сестер нашла для нее работу на фабрике «HorizonW&E», где Сильвана познакомилась с рабочим Карлосом Льяносом тридцати пяти лет; она стала с ним встречаться и в конце концов переехала к нему в дом на улице Прометео. Как говорили его друзья, Льянос был мужчиной обходительным, выпивал немного, без фанатизма, а в часы досуга читал книги, что было крайне необычным и тут же окружило его аурой необыкновенного человека. Мать Сильваны сообщила, что именно это и подкупило ее дочь в Льяносе: до того у нее и постоянного парня-то не было — не считать же за это какие-то робкие поцелуи в школе. Они прожили вместе семь месяцев. Льянос читал, это точно, и иногда они оба садились в крохотной гостиной и обменивались впечатлениями о книгах, но пил он больше, чем читал, и оказался человеком крайне ревнивым и неустойчивым по характеру. Однажды Сильвана, приехав к матери, призналась той, что Льянос ее поколачивает. Временами они целыми днями сидели, обнявшись, мать и дочь, рыдая и не включая свет в комнате. Льяноса задержали безо всяких проблем, и это было первое задержание Лало Кура. Подъехали две полицейские машины, позвонили в дверь, Льянос открыл, его с ходу, ничего не объясняя, избили, надели наручники и увезли в участок, где попытались повесить на него убийство женщины на улице Алондра и также женщины, которую нашли на новой муниципальной свалке, — но тщетно, сама Сильвана Перес служила ему алиби: его видели с ней в эти дни, они с важным видом фланировали по рахитичному парку района Карранса — там была ярмарка, и Карлоса с Сильваной видели даже ее родственники. Что касается ночей, то последнюю неделю он работал в ночную смену на фабрике, что могли подтвердить его товарищи по работе. В убийстве Сильваны он признался и сожалел только о том, что ее поджег. Душенька моя, красавица, сказал он, она не заслуживала такого обращения.

В те же дни в Соноре показали по телевидению ясновидящую по имени Флорита Альмада, которую ее последователи — немногочисленные, надо признать, — называли Святой. Флорите Альмаде было семьдесят, и относительно недавно, десять лет назад, на нее снизошло просветление. Она видела то, чего не видел больше никто. Слышала то, чего не слышал никто другой. И она могла дать связное объяснение тому, что происходило. До того, как стать ясновидящей, она была травницей, и вот это ее настоящее ремесло, как она говорила: мол, ясновидящая — это та, что хорошо видит, а она временами ничего не видит, только смутную картинку и прерывистый звук, словно бы антенну, которая вдруг выросла у нее в мозгу, неправильно установили, или продырявили в перестрелке, или она была из фольги и ветер трепал ее, как заблагорассудится. Так что, хотя Флорита признавала за собой дар и позволяла своим последователям звать ее ясновидящей, она больше полагалась на травы и цветы, на здоровую пищу и молитву. Людям с высоким артериальным давлением рекомендовала перестать употреблять в пищу яйца, сыр и белый хлеб, например, потому, что это все еда с большим количеством натрия, а натрий притягивает воду, отчего увеличивается количество крови и поднимается артериальное давление. Это же абсолютно ясно, говорила Флорита Альмада. Да, понятное дело, кому-то очень нравится есть на завтрак свежие яички или яйца по-мексикански, но ничего не поделаешь, если высокое давление, лучше эти яйца не есть. А завязав с яйцами, можно также прекратить есть мясо и рыбу и употреблять в пищу только рис и фрукты. Они ведь, в смысле, рис и фрукты, очень хороши для здоровья, особенно если человеку уже за сорок. Также Флорита высказывалась против употребления жирной пищи. Максимальная доля жиров в пище за день — двадцать пять процентов. А идеально было бы, если бы потребление жиров ограничилось пятнадцатью или двенадцатью процентами. Но люди, у которых есть работа, могут потреблять восемьдесят, да что там, девяносто процентов жиров, а если работа более или менее постоянная, то потребление жиров возрастает до ста процентов, а это мерзко, говорила ясновидящая. И, наоборот, потребление жиров среди тех, кто не имеет работы, колеблется между тридцатью и пятьюдесятью процентами, а ведь, если подумать, это тоже безобразие: ведь эти бедняги не только недоедают, так и то, что они едят, — гадость, если вы понимаете, о чем я толкую, говорила Флорита Альмада, на самом деле, недоедать — это уже само по себе безобразие, а если такой человек ест нездоровую пищу, тут мало что можно прибавить или убавить от этого безобразия, наверное, я неправильно сказала, на самом деле я хочу сказать, что для здоровья лучше съесть лепешку с чили, чем пережаренное мясо собаки, или кошки, или крысы, говорила она таким тоном, словно просила прощения. С другой стороны, она была против сект, знахарей и прочих негодяев, что обманывали простой народ. Ботаномантия, или искусство предсказания будущего с помощью овощей, казалась ей сущей ерундой. Тем не менее она знала, о чем говорила, и однажды объяснила одному знахарю все от начала и до конца о разных типах, на которые подразделяется искусство предсказания, а именно: ботаноскопия, которая основывается на формах, движениях и реакциях растений и в свою очередь подразделяется на хромиомантию и ликномантию, в основе которых лежит наблюдение за луковицей, или бутоном цветка, которая либо прорастет, либо распустится; а также дендромантия — она связана с деревьями, филомантия — искусство гадания по листьям, и ксиломантия, которая является также частью ботаноскопии, это гадание по древесине и ветвям деревьев, что, конечно, красиво и даже поэтично, но не для предсказания будущего, а для того, чтобы примириться с какими-то событиями прошлого и чтобы напитать и успокоить настоящее. Затем идет клеромантическая ботаномантия, разделяющаяся в свою очередь на кьямоболию, то есть гадание по белым и одному черному бобу, на рабдомантию и паломантию, для которых используются палочки, и вот против них она ничего не имеет и о них она поэтому ничего не может сказать. А затем идет растительная фармакология, то есть использование галлюциногенных и содержащих алкалоиды растений, о которой Флорите также нечего сказать. Тут уж кому что подходит. Есть люди, которым помогает, и есть люди, в особенности бездельничающая и ведущая порочный образ жизни молодежь, которым не идет на пользу. И ясновидящая предпочитала воздерживаться от окончательного суждения. Потом идет метеорологическая ботаномантия — о, вот она действительно очень интересна, жаль только, людей, ей владеющих, можно пересчитать по пальцам одной руки — такое гадание основано на наблюдении за реакциями растений. Например: если мак поднимает листья — будет хорошая погода. Например: если тополь начинает дрожать — что-то неожиданное должно случиться. Или вот: этот маленький, с белыми листиками и желтым венчиком, цветок под названием пихули, склоняет головку — быть жаре. Или вот еще: если вот этот цветочек с желтоватыми, а иногда розовыми листиками — который в Соноре, уж не знаю почему, называют камфорой, а в Синалоа вороньим клювом, потому что он похож издали на козодоя, — закрывает лепестки, пойдет дождь. А затем наконец идет радиэстезия, для которой раньше использовали ветку миндаля, но сейчас ее заменили на маятник, — это дисциплина, о которой ей, Флорите Альмаде, нечего сказать. Когда знаешь — знаешь, а если не знаешь — то иди и поучись. А пока учишься — молчи, если только, конечно, у тебя нет соображений, полезных для учебы. Она говорила: всю мою жизнь я только и делала, что училась. Только в двадцать лет — округлим для ясности — научилась читать и писать. Ясновидящая родилась в Накори-Гранде и не пошла в школу как обычная девочка, потому что ее мать была слепой и ей выпало ухаживать за ней. О своих братьях она сохраняла смутные, но полные нежности воспоминания, но ничего не знала об их судьбе. Их закрутило вихрем жизни и протащило по всей Мексике, так что они наверняка уже где-то упокоились. Детство ее, несмотря на трудности и бедность обычной крестьянской семьи, было счастливым. Я обожала поля, говорила она, только вот теперь мне немного мешает, что я отвыкла от насекомых. Жизнь в Накори-Гранде, пусть это и может показаться невероятным, временами была наполнена событиями. Я ухаживала за слепой матерью — и мне было весело. Я кормила кур — и мне было весело. Стирала — и мне было весело. Готовила — и веселилась. Единственно, в школу не ходила — вот это было грустно. Потом, по причинам, которые тут неуместно приводить, они переехали в Вилья-Пескейра; там умерла ее мать, а Флорита, как прошло восемь месяцев со дня ее кончины, вышла замуж за человека, которого практически не знала — работящего, порядочного, вежливого, человека гораздо старше ее, кстати, когда они венчались, ему было тридцать восемь, а ей только семнадцать, то есть этот человек был на двадцать один год старше ее! Он занимался покупкой и продажей скота, в основном коз и овец, хотя время от времени также продавал и покупал коров и даже свиней, так что то и дело уезжал из дому, наведываясь в окрестные городки и деревни: Сан-Хосе-де-Батук, Сан-Педро-де-ла-Куэва, Уэпари, Тепаче, Лампасос, Дивисадерос, Накори Чико, Эль-Чорро и Напопа — и ездил по грунтовым дорогам и по протоптанным скотом тропинкам и по дорожкам у подножия труднопроходимых гор. Дела у него шли неплохо. Время от времени она сопровождала его в поездках, но не часто — считалось, что торговец скотом не должен путешествовать с женой, и тем более со своей женой, — но время от времени он, да, брал ее с собой. Это была уникальная возможность посмотреть на мир. Посмотреть на другие пейзажи — и хотя они казались такими же, присмотревшись, взглянув открытыми глазами, ты понимал: нет, они другие, они отличаются от пейзажей в Вилья-Пескейра. Каждые сто метров мир меняется, говорила Флорита Альмада. Говорят, все везде одинаковое — врут. Мир — он такой, по нему всегда рябь идет. Естественно, ей бы хотелось иметь детей, но природа (природа в целом или природа ее мужа, как говорила она, посмеиваясь) лишила ее подобной ответственности. Время, которое она уделила бы малышу, ясновидящая потратила на учебу. Кто ее научил читать? Меня научили дети, утверждала Флорита Альмада, они самые лучшие учителя. Дети с букварями, которые приходили к ней домой, чтобы получить пиноле. Такова жизнь: она-то думала, что развеялись прахом возможности учиться или продолжить обучение (тщетные надежды, в Вилья-Пескейре думали, что вечерняя школа — это название борделя в окрестностях Сан-Хосе-де-Пимас), а тут раз — и научилась, причем без особого труда, писать и читать. С этого момента она читала все, что попадалось ей в руки. И записывала в тетрадочку впечатления и мысли о прочитанном. Флорита читала старые журналы и газеты, читала политические программы, которые время от времени разбрасывали усатые молодые люди на микроавтобусах, читала свежие газеты, читала те немногие книги, что нашла, и ее муж, после каждой поездки по своим делам скотопромышленника, стал привозить ей книги, которые он время от времени покупал не по одной, а на вес. Пять кило книг. Десять кило книг. Однажды привез двадцать килограммов. И она прочла все, и из каждой, абсолютно каждой, извлекла что-то полезное. Иногда читала журналы, которые привозили из Мехико, а иногда читала книги по истории, иногда читала книги по религии, иногда читала бесстыдные книги, от которых заливалась краской, сидела одна за столом при свете керосиновой лампы, чей свет, казалось, пританцовывал или принимал демонические формы, иногда читала профессиональные руководства по выращиванию, к примеру, виноградников или возведению сборных домов, иногда читала романы-ужастики про призраков — одним словом, читала все, что божественное провидение посылало в ее руки, и из всех что-нибудь извлекала, иногда, правда, очень немногое, но все равно что-то оставалось — такое золотое зернышко в куче мусора, или, уточняя метафору, говорила Флорита, словно кукла, которую потеряли, а потом нашли в куче чужого мусора. В конце концов, она была женщина без образования, во всяком случае, того, что называется классическим образованием, у нее не было, за что она просила прощения, но также и не стыдилась быть самой собой, ибо где Бог отнимет, там Пресвятая Дева добавит, а когда такое случается, нужно жить в мире со всеми. Так шли годы. Муж ее, по таинственному закону, который многие называют законом симметрии, однажды ослеп. К счастью, у нее уже был опыт ухаживания за слепцом, и последние годы скотопромышленника протекли спокойно — ибо жена ухаживала за ним эффективно и с нежностью. Потом она осталась одна — в возрасте сорока четырех лет. Повторно замуж не вышла — и не потому, что женихов не достало, а потому, что распробовала вкус одиночества. Купила себе револьвер 38-го калибра — ружье мужа, полученное по наследству, показалось ей крайне неудобным в обращении, — и продолжила заниматься покупкой и продажей скота. Но проблема в том, объясняла она, что для покупки и в особенности для продажи скота необходима особая чувствительность, определенное воспитание, некоторая склонность к слепоте — и всего этого она никогда не имела. Путешествовать с животными по узким горным тропинкам — здорово, продавать их на рынке или на бойне — ужас. Поэтому Флорита вскоре забросила это дело и продолжила путешествовать в компании собаки покойного мужа и своего револьвера, а иногда и со своими животными, которые старились вместе с ней; правда, в этот раз она путешествовала как бродячая знахарка, одна из многих в благословенном штате Сонора, а во время поездок искала нужные травы или записывала мысли, пока животные ее паслись — прямо как Бенито Хуарес[23], когда был пастушком, ах, Бенито Хуарес, какой человек — честный, здравомыслящий, и в то же время какой милый мальчик, — впрочем, об этой части его жизни говорили мало, отчасти потому, что о ней известно мало, а отчасти из-за того, что хорошо знают все мексиканцы: стоит заговорить о детях, как сразу начинаешь сыпать глупостями или пошлостями. Но, разумеется, Флорите было что сказать по этому поводу. В тысяче прочитанных ею книг — а среди них попадались книги по истории Мексики, истории Испании, истории Колумбии, истории религий, истории римских пап, о достижениях НАСА — во всех этих книгах она обнаружила лишь пару страниц, которые вернейшим образом, или даже наивернейшим образом отображали то, что мог бы чувствовать — именно чувствовать, а не знать, — мальчик Бенито Хуарес, когда ему нередко приходилось днями и ночами искать новые пастбища для своего стада. На страницах этой книги в желтой обложке все было сказано с такой ясностью, что иногда Флорита Альмада думала: уж не был ли автор другом Бенито Хуареса и уж не нашептал ли сам Бенито ему на ушко нужные слова про свое детство. А ведь это вполне возможно. Да, очень даже возможно рассказать о том, что чувствуешь, когда смеркается и высыпают звезды, и ты остаешься один на один с огромным миром, и истины жизни (ночной жизни) проходят перед тобой одна за другой, прозрачно-призрачные, а может, это сидящий под открытым небом понемногу теряет сознание, а может, это неизвестная науке болезнь циркулирует в крови, а мы и не догадываемся. Луна, что ты делаешь на небе? — спрашивает пастушок в поэме. Что делаешь, молчаливая луна? Ты еще не устала обегать дороги неба? Похожа ли твоя жизнь на жизнь пастуха, что выходит на рассвете и ведет стадо по полю? А потом, усталый, засыпает ночью. И ничего другого не ждет. Для чего пастуху дана жизнь? А тебе для чего? Скажи мне, говорит пастух, — экстатически декламировала стихи Флорита Альмада, — куда ведет меня дорога наугад, такая краткая? Куда ведет тебя бессмертный путь? Человек рождается для боли и, уже рождаясь, может умереть — так говорилось в поэме. И вот еще: но зачем освещать путь, зачем поддерживать жизнь в том, кого нужно утешать с рождения? И еще: если жизнь несчастна, зачем мы ее длим? И еще: белейшая луна — таков удел смертного. Но ты не смертна и вряд ли поймешь меня. И еще, противореча предыдущему: ты, одинокая вечная странница, так задумчива, возможно, ты поймешь, что есть земной удел, поймешь нашу боль и наши страдания; возможно, ты узнаешь, что такое умирание, эта совершенная бледность лица, поймешь, что значит уйти и отдалиться от привычного и милого окружения. И еще: что делают бесконечное небо и глубочайшее спокойствие? Что значит это огромное одиночество? А я — кто я? И еще: я лишь знаю и понимаю, что из вечного кружения и моей хрупкой жизни кто-то извлечет благо. И еще: моя жизнь всего лишь плоха. И еще: старый, седой, больной, босой и почти раздетый, с тяжелой ношей на плечах, по улицам и горам, по скалам и песку и по летним пастбищам, открытый ветру и буре, когда разливается дневной свет и когда морозит, бежит, бежит, жаждая, перелетает через пруды и потоки, падает, встает и всегда спешит, не зная отдыха, раненый, окровавленный, — и приходит туда, где всякая дорога и всякое желание находят свой конец: к ужасной, огромной пропасти — туда он падает и все забывает. И еще: о девица-луна, такова смертная жизнь. И еще: о стадо мое, ты отдыхаешь и не знаешь, как ты жалко, о стадо мое, как я тебе завидую! Не только потому, что ты свободно от желаний и всякое страдание, всякий вред и всякий страх быстро забываешь — возможно, потому, что никогда не унываешь. И еще: когда ты отдыхаешь в тени на траве, то счастливо и умиротворенно, и бо`льшую часть года не тоскуешь. И еще: я сажусь в тени на траву, и уныние затопляет мой разум и жалит меня. И еще: ничего я не желаю, и причины для плача нет у меня. Дойдя до этого пункта, Флорита Альмада глубоко вздыхала и говорила, что отсюда можно сделать несколько выводов. 1. Мысли, что мучают пастуха, могут вполне себе размножиться, ибо это часть человеческой природы. 2. Посмотреть в глаза скуке — действие, требующее немалой храбрости, и Бенито Хуарес сделал это, и она также сделала это, и оба они увидели в лице уныния нечто ужасное, и лучше о нем не рассказывать. 3. Поэма, как она теперь вспомнила, была не про мексиканского пастуха, а азиатского, но, по сути, это не имеет значения — пастухи везде одинаковы. 4. Если это правда, если действительно всякое стремление ведет к огромной пропасти, она все-таки посоветует, для начала, держаться вот чего: не обманывать людей и обращаться с ними учтиво. Учтя это, можно продолжать разговор. А ведь она именно это и делала — слушала и разговаривала, и так все шло, пока Рейнальдо не явился к ней домой за советом (от него ушла любимая), а вышел с предписанием держаться диеты и кое-какими травами для заваривания (они успокаивали нервы) и другими ароматическими травами, которые он рассовал по углам своей квартиры: они наполнили ее запахами церкви и одновременно космического корабля, так что Рейнальдо говорил друзьям, которые хотели зайти в гости: божественный аромат, запах, что расслабляет и веселит душу, мне даже захотелось слушать классическую музыку, представляете? А друзья Рейнальдо настаивали: познакомь да познакомь нас с Флоритой, ах, Рейнальдо, мне так нужна помощь Флориты Альмады, и так говорил сначала один, потом другой, и они были подобны покаянному шествию — кто-то в фиолетовом капюшоне, кто-то в капюшоне обалденного цвета киновари, а кто-то в клетчатом, и Рейнальдо размышлял, к добру ли это все или нет, и потом такой — ладно, ребята, вы меня убедили, я вас познакомлю с Флоритой, и когда Флорита их увидела субботним вечером в квартире Рейнальдо, а тот расстарался по такому случаю и даже зачем-то приготовил на террасе пиньяту, — так вот, она не рассердилась и не выразила никакого неудовольствия, а, наоборот, сказала: ах, зачем же было так беспокоиться ради меня, какие вкусные канапе, кто вам их приготовил, я хочу его поздравить, и пирожное потрясающее, в жизни такого не едала, оно ведь с ананасом, правда? — а напитки все из натуральных ингредиентов и недавно приготовлены, а стол и вовсе великолепен, какие вы милые мальчики, какие тактичные, даже подарки мне принесли, словно у меня сегодня день рождения, а потом она пошла в комнату Рейнальдо, и молодые люди заходили по одному и рассказывали ей о своих горестях, и тот, кто входил в скорбях, выходил обнадеженный: эта женщина — она настоящее сокровище, Рейнальдо, она реально святая, я расплакался, а она расплакалась со мной, я не находил подходящих слов, а она угадала, что меня печалит, а мне она рекомендовала пропить сернистые глюкозиды — они ведь диуретики и стимулируют мочеточники, а мне она сказала продолжать гидроколонотерапию, и я видел ее кровавый пот, видел ее лоб в рубиновых капельках, а меня она прижала к груди и спела колыбельную, а когда я проснулся, то, казалось, вышел из сауны, Святая как никто понимает несчастных в Эрмосильо, Святая проникалась чувствами раненых, чувствительных и обиженных детей, была с теми, кого изнасиловали и унизили, с теми, кто стал объектом насмешек и издевок, для всех у нее находилось доброе слово, практический совет, посмешища чувствовали себя теледивами, когда она с ними говорила, а безумцы — воплощением разумности, толстые худели, больные СПИДом улыбались. Так что Флорита Альмада, которую так все любили, вскорости появилась на телеэкране. Когда Рейнальдо пригласил ее на телевидение в первый раз, она отказалась: нет, мол, мне это все не интересно, у меня нет времени, и в худшем случае кто-нибудь спросит, откуда денежки берешь, а она, между прочим, не будет платить налоги ни в коем разе, так что лучше вернуться в этому вопросу потом, да и вообще, кто она такая — никто. Но несколько месяцев спустя, когда Рейнальдо уже не настаивал на этом, он сама позвонила ему по телефону и сказала, что хочет выступить в его программе — ей нужно предать гласности одно сообщение. Рейнальдо спросил, что это за сообщение, а она начала говорить что-то такое про видения, луну, рисунки на песке, о том, что читала дома на кухне за кухонным столом после того, как уходили все посетители, о газете, газетах, о том, что она вычитала, о тенях, что наблюдали за ней за оконным стеклом, а ведь они не тени и вовсе не наблюдают — это ночь, а ночь иногда кажется безумной, — в общем, Рейнальдо ничего не понял, но, поскольку искренне любил ее, выгадал небольшое время в следующей своей программе. Телестудия располагалась в Эрмосильо, и временами сигнал хорошо принимался в Санта-Тереса, а временами — нет, на экранах что-то мелькало, затуманивалось и шипело. Когда Флорита Альмада выступила в первый раз, изображение как раз оказалось очень плохим и практически никто в городе программу не посмотрел — и это притом, что «Час с Рейнальдо» был в Соноре очень популярен. Она вышла сразу после чревовещателя из Гуаймаса, самоучки, что триумфально выступил в Мехико, Акапулько, Тихуане и Сан-Диего и верил в то, что его кукла — живое существо. И как он думал, так и говорил. Кукла моя сраная — живая. Пару раз пыталась сбежать. Еще пару раз пыталась меня убить. Но у нее ручки слабенькие — ни пистолета, ни ножа не удержит. Не говоря уж про то, чтобы меня задушить. Рейнальдо, глядя прямо в камеру со своей фирменной озорной улыбкой, сказал, что во многих фильмах про чревовещателей происходит то же самое: кукла восстает против своего хозяина-артиста, на что чревовещатель из Гуаймаса надломленным голосом человека, которого абсолютно никто не понимает, ответил: мол, он это уже знает, он видел все эти фильмы, а возможно, и множество других фильмов, о которых ни Рейнальдо, ни зрители этой идущей в прямом эфире программы и слыхом не слыхивали, и единственный вывод, который он смог сделать, такой: если снято столько фильмов, значит, восстание кукол чревовещателей куда шире, чем он думал, и, по-видимому, распространилось на весь мир. В глубине души все чревовещатели так или иначе приходят к пониманию, что наши сраные куклы, достигая определенной точки кипения, пробуждаются. Они черпают жизнь из выступлений. Они черпают ее из капиллярных сосудов хозяев. Они черпают ее из аплодисментов. И в особенности из легковерия публики! Правда, Андресито? Так и есть. А ты хороший мальчик или временами ведешь себя как злющий маленький говнюк? Я хороший, хорошенький, самый лучший. А ты никогда не пытался меня убить, Андресито? Никогда, никогда, никогда-а-а-а. На Флориту Альмаду немалое впечатление произвело то, как невинно выглядела деревянная кукла, и то, о чем свидетельствовал чревовещатель, к которому она тут же воспылала симпатией, и, когда пришла ее очередь выступать, она первым делом обратилась к нему со словами ободрения, несмотря на некоторые знаки Рейнальдо, который ей улыбнулся и подмигнул, давая понять, что чревовещатель слегка безумен и на него не надо обращать внимания. Но Флорита еще как обратила на него внимание и поинтересовалась состоянием его здоровья, спросила, сколько часов он спит, сколько раз в день ест и где ест, и, хотя чревовещатель отвечал скорее на публику, с иронией и ради аплодисментов или хотя бы секундного изъявления симпатии, из ответов его Святая получила нужное количество информации, чтобы рекомендовать (с настойчивостью, кстати) обратиться к какому-нибудь иглоукалывателю, который понимал бы в кранеопунктуре — прекрасному методу лечения невропатий, берущих начало в центральной нервной системе. Потом она посмотрела на Рейнальдо, нетерпеливо ерзавшего в кресле, и начала говорить о своем последнем видении. Сказала, что видела мертвых женщин и мертвых девочек. Пустыню. Оазис. Как в фильмах, где показывают арабов и французский Иностранный легион. Город. Сказала, что в городе убивают девочек. А пока Флорита припоминала детали, чтобы не упустить ничего важного из видения, она вдруг почувствовала, что вот-вот впадет в транс, и устыдилась: иногда трансы — не все, но тем не менее — выглядели крайне гротескно (например, в финале медиум мог упасть на пол), чего она совсем не хотела во время первого выступления по телевизору. Но транс, одержимость нарастали, она чувствовала это в груди и в пульсе и не могла остановить, хотя и сопротивлялась, и потела, и улыбалась в ответ на вопросы Рейнальдо, который спрашивал, все ли с ней в порядке, Флорита, может, стакан воды, может, свет или огни приборов или жара ей не по нраву. А она боялась говорить — иногда одержимость первым делом овладевала языком. И пусть хотела, хотя бы отдыха ради, закрыть глаза, она боялась это делать — когда глаза закрывались, человек видел то, что показывала одержимость, и потому Флорита сидела с открытыми глазами, а рот держала на замке (хотя губы ее изгибались в приятной и загадочной улыбке), созерцая чревовещателя, который смотрел то на нее, то на свою куклу, словно бы ничего не понимал, но нюхом чувствовал опасность, чувствовал наступление непрошеного транса, который даже по прошествии времени не дает себя понять и осмыслить, откровения из тех, что проходят прямо перед нами, но оставляют лишь ощущение пустоты, пустоты, которая потом улетучивается даже из слова, желающего его поймать. А чревовещатель знал, что это очень опасно. Особенно опасно для людей вроде него, гиперчувствительных, артистов, людей с еще не полностью зарубцевавшимися ранами. И также Флорита, устав смотреть на чревовещателя, смотрела на Рейнальдо, который говорил: Флорита, не падайте духом, что это за робость такая, считайте, что в этом зале вы как у себя дома! И также смотрела, хотя и не так часто, на публику, где сидели несколько ее подруг и ждали, что же она скажет. Бедняжки, подумала она, им, наверное, сейчас очень некомфортно. И тогда она сдалась и вошла в транс. Закрыла глаза. Открыла рот. И язык ее принялся работать. Она повторила то, что уже сказала: очень большая пустыня, очень большой город на севере штата, убитые девочки, убитые женщины. Что это за город? — спросила она себя. Ну-ка, что это за город? Я хочу знать, как называется этот дьявольский город. Она ушла в себя на несколько секунд. Оно у меня на кончике языка вертится, это название. Что вы, сеньоры, я не буду ничего скрывать, тем более в подобном случае. Это Санта-Тереса! Санта-Тереса! Я это вижу очень-очень хорошо. Там убивают женщин. Убивают моих дочерей! Моих дочерей! Моих дочерей! — кричала она, прикрывая лицо воображаемой шалью, и Рейнальдо чувствовал, как дрожь, подобно лифту, опускается по позвоночнику, а может, и поднимается, а может, делает и то и другое. Полиция ничего не делает, сказала она через несколько секунд совсем другим голосом — низким и мужским, ублюдки-полицейские ничего не делают, только смотрят, но на что, на что они смотрят? Тут Рейнальдо решил призвать ее к порядку и остановить, но не сумел. Отвали, придурок, сказала Флорита. Надо уведомить губернатора, сказала она хриплым голосом. Это очень серьезное дело. Лиценциат Хосе Андрес Брисеньо должен знать, должен быть в курсе того, как поступают с женщинами и девочками в прекрасном городе Санта-Тереса. Город этот не только красив — там много предприятий и люди работящие. Надо нарушить молчание, подруги. Лиценциат Хосе Андрес Брисеньо — хороший и разумный человек и он не оставит безнаказанными столько убийств. Там так темно и всем плевать. Затем она сказала голосом девочки: некоторые уезжают в черной машине, но убивают их не только там. Потом она проговорила звонким голосом: по крайней мере, они могли бы выказать уважение к девственницам. И тут же подпрыгнула — это в точности запечатлели камеры студии номер 1 телевидения Соноры — и упала на пол как застреленная. Рейнальдо и чревовещатель бросились ей на помощь, но, когда они подхватили ее под руки, Флорита зарычала (Рейнальдо никогда ее такой не видел, сейчас она в точности походила на эринию): «Не трогайте меня, бесчувственные ублюдки! Не беспокойтесь обо мне! Вы что, не понимаете, о чем я говорю?» Потом она поднялась, посмотрела на зрителей, подошла к Рейнальдо и спросила, что произошло, и тут же попросила прощения, глядя прямо в камеру.

Примерно в то время Лало Кура нашел в участке книги, которые никто не читал, — похоже, они тут служили кормом для крыс вместе с остальными забытыми всеми отчетами и архивами, забивавшими верхние полки стеллажей. Он унес их домой. Всего там было восемь книг, и поначалу, чтобы не злоупотреблять положением, он утащил три: «Техники полицейского инструктажа» Джона К. Клоттера, «Роль информатора в полицейском расследовании» Малахии Л. Харни и Джона К. Кросса и «Современные методы полицейского расследования» Гарри Содермана и Джона Д. О’Коннелла. Однажды вечером он признался в этом Эпифанио, и тот ответил, что книги присылают из столицы или из Эрмосильо, но никто их не читает. Тогда он взял и унес домой другие три, которые поначалу оставил. Больше всего ему понравилась (и он прочитал эту книгу первой) «Современные методы полицейского расследования». В названии фигурировала современность, однако книгу написали очень давно. Первое мексиканское издание было датировано 1965 годом. Ему же попалось десятое издание 1992 года. На самом деле в прологе к четвертому изданию, который воспроизводил его экземпляр, Гарри Содерман сожалел, что умер его лучший друг, покойный генеральный инспектор Джон О’Коннелл, и из-за этого на его плечи легла ответственность за исправления. А потом писал: «В работе над переизданием мне очень не хватало вдохновения, большого опыта и неоценимого сотрудничества покойного инспектора О’Коннелла». Возможно, думал Лало Кура, читая книгу при свете слабенькой лампочки по ночам или с первыми лучами солнца на рассвете — те проникали в его комнатку через открытое окно, — этот Содерман уже давно умер, а Лало-то и не знает. Но это не имело значения, наоборот, неуверенность пришпоривала при чтении. И он читал и смеялся над тем, что писали швед и гринго, а иногда замирал словно подстреленный в восхищении. В те же дни быстрое завершение дела об убийстве Сильваны Перес отчасти отвлекло общество от предыдущих провалов полиции: новость вышла на телевидении Санта-Тереса и в двух городских газетах. Некоторые полицейские казались довольными больше чем обычно. Однажды в кафетерии Лало Кура повстречался с молодыми, девятнадцати и двадцати лет, полицейскими — те обсуждали дело. Интересно, как это получилось, говорил один из них, что Льянос ее изнасиловал? Ведь она же была его жена? Остальные рассмеялись, но Лало Кура отнесся к вопросу со всей серьезностью. Он ее изнасиловал, потому что принудил, потому что заставил делать то, чего она не хотела, сказал он. В противном случае это не квалифицировалось бы как изнасилование. Один из молодых полицейских спросил, не собирается ли Лало на юридический. Дружище, ты что, лиценциатом хочешь стать, да? Нет, ответил Лало Кура. Остальные посмотрели на него как на придурка. С другой стороны, в декабре 1994-го убийств женщин не случилось — во всяком случае, так считалось, — и год закончился в мире и спокойствии.

Незадолго до окончания 1994 года Гарри Маганья поехал в Чукарит и нашел там девушку, которая писала любовные письма Мигелю Монтесу. Звали ее Мария-дель-Мар Энсисо Монтес, и она приходилась Мигелю кузиной. Ей было семнадцать, а влюбилась она в двенадцать лет. Худенькая, с каштановыми, выгоревшими на солнце волосами. Она спросила Гарри Маганью, на что тому сдался ее кузен, а Гарри ответил: мол, это мой друг, и я у него как-то занял денег. Потом девушка представила его своим родителям, которые держали небольшой магазинчик: там торговали едой и также соленой рыбой, которую сами покупали у рыбаков, объезжая побережье от Уатабампо и до Лос-Меданос, а иногда и заезжали еще дальше к северу, до самого острова Лобос, где практически все рыбаки были индейцами и все болели раком кожи — впрочем, их это совсем не расстраивало, — и, набив рыбой пикап, возвращались в Чукарит и сами эту рыбу солили. Гарри Маганье родители Марии-дель-Мар понравились. Тем вечером он остался в их доме на ужин. Но перед этим вышел и принялся колесить по Чукариту в сопровождении девушки: он искал место, хотел что-нибудь приобрести, небольшой подарок для родителей девушки, которые так гостеприимно его приняли в своем доме. Но не нашел ничего — только один открытый бар, где решил купить бутылку вина. Девушка ждала его снаружи. Он вышел, и она спросила, не хочет ли он посмотреть на дом Мигеля. Гарри согласился. И они поехали на окраину Чукарита. Под сенью деревьев еще стоял старенький дом из необожженного кирпича. Здесь никто не живет, сказала Мария-дель-Мар. Гарри вышел из машины и увидел свинарник, загон с разбитой и гнилой решеткой, курятник, в котором что-то пошевелилось — видно, крыса или гадюка. Потом толкнул дверь и в нос ему ударил запах разлагающейся плоти. Тут его посетило предчувствие. Он вернулся в машину, взял фонарь и вернулся в дом. В этот раз Мария-дель-Мар шла за ним. В комнате они обнаружили несколько мертвых птиц. Он посветил фонариком вверх, где среди сделанных из сучьев балок можно было увидеть часть чердака, там кучами высились какие-то вещи и кучи экскрементов непонятного происхождения. Сначала уехал Мигель, прозвучал в темноте голос Марии-дель-Мар. Потом умерла его мать, и отцу пришлось целый год жить в одиночестве. А однажды мы просто его больше не увидели. Мама говорит, он покончил с собой. А отец — что он уехал на север искать Мигеля. У них больше не было детей? Были, сказала Мария-дель-Мар, но все умерли еще в младенческом возрасте. Ты тоже единственная дочь? — спросил Гарри Маганья. Нет, но у нас в семье случилось то же самое. Все мои старшие братья заболели и умерли, не дожив до шести лет. Мне очень жаль, сказал Гарри Маганья. Другая комната оказалась даже темнее первой. Но в ней не пахло падалью. Странно как-то, подумал Гарри. В комнате пахло жизнью. Такой, как бы поставленной на паузу жизнью, кратковременными визитами, смехом плохих людей — но жизнью. Когда они вышли, девушка показала ему полное звезд небо Чукарита. Все еще ждешь, что Мигель вернется? — спросил ее Гарри Маганья. Надеюсь, что он вернется, но не знаю, вернется ли. Как ты думаешь, где он сейчас? Не знаю, ответила Мария-дель-Мар. В Санта-Тереса? Нет, ответила она, если бы он там был, ты бы не приехал в Чукарит, правда? Правда, сказал Гарри Маганья. Перед тем как уйти, он взял ее за руку и сказал, что Мигель Монтес ее не заслуживает. Девушка улыбнулась. У нее были мелкие зубки. Но я-то точно его заслуживаю, сказала она. Нет, ответил Гарри Маганья, ты заслуживаешь чего-то гораздо большего. Тем вечером, отужинав в доме девушки, он снова поехал на север. На рассвете добрался до Тихуаны. У Мигеля Монтеса там был друг, и звали его Собакой. Гарри думал поискать в барах и дискотеках Тихуаны официанта или бармена с таким прозвищем, но у него не было времени. К тому же он не знал в городе никого, кто бы мог ему помочь. В полдень позвонил старому знакомому, который жил в Калифорнии. Это я, Гарри Маганья, сказал он. Чувак ответил, что не знает никакого Гарри Маганьи. Пять лет назад мы вместе учились в Санта-Барбаре, сказал Гарри Маганья, помнишь такое? Епты, удивился чувак, конечно, помню, шериф Хантсвилла, Аризона. Ты до сих пор шериф? Ну да, ответил Гарри Маганья. Потом они поинтересовались здоровьем жен. Полицейский из Восточного Лос-Анджелеса сказал, что его жена прекрасно себя чувствует — толстеет с каждым днем. Гарри сказал, что его жена умерла четыре года назад. Через несколько месяцев после той нашей учебы в Санта-Барбаре. Сожалею, откликнулся приятель. Ничего страшного, ей сейчас хорошо, сказал Гарри Маганья, и в телефоне повисла некомфортная пауза, а потом полицейский спросил, как она умерла. Рак, ответил Гарри, скоротечный. Ты в Лос-Анджелесе, Гарри? — поинтересовался приятель. Нет, нет, я тут поблизости, я в Тихуане. И чего тебе в той Тихуане понадобилось? Ты в отпуске, что ли? Нет, нет. Я тут одного чувака ищу. Но не официально, понимаешь? Но у меня только имя. Хочешь, чтобы я тебе помог? — спросил полицейский. Было бы здорово, отозвался Гарри. Откуда звонишь? Из телефона-автомата. Накидай побольше монет и жди, сказал полицейский. В ожидании ответа Гарри думал не о своей жене, а о Люси Энн Сандер, а потом перестал думать и о ней и принялся рассматривать людей, что ходили по улице: некоторые так даже в картонных и разрисованных черным, или фиолетовым, или оранжевым сомбреро, все с огромными пакетами и довольные, и в голове его мелькнула мысль (так быстро она мелькнула, что он даже заметить ее не успел): а не вернуться ли в Хантсвилл и забыть об этом деле. Потом в трубке раздался голос полицейского из Лос-Анджелеса — тот диктовал: Рауль Рамирес Сересо, адрес: улица Оро, дом 401. Ты испанский знаешь, Гарри? — спросил голос из Калифорнии. С каждым днем все меньше. В три часа пополудни под беспощадным солнцем он позвонил в дом 401 на улице Оро. Ему открыла девочка лет десяти в школьной форме. Я ищу сеньора Рауля Рамиреса Сересо, сказал Гарри. Девочка ему улыбнулась и, оставив дверь открытой, исчезла в темноте. Поначалу Гарри не мог понять — заходить ли ему или ждать у порога. Возможно, это нещадная жара толкнула его внутрь. Он почувствовал запах воды, недавно политых растений и горячих горшков, которые намочили. Из комнаты вели два коридора. В конце одного виднелся внутренний дворик, вымощенный серой плиткой, и увитая зеленью стена. В другом коридоре было темнее, чем в прихожей или где он там стоял. Что вам нужно? — окликнул его мужской голос. Я ищу сеньора Рамиреса, сказал Гарри Маганья. А вы кто? — спросил голос. Я друг Дона Ричардсона из полиции Лос-Анджелеса. Ничего себе, отозвался голос, как интересно-то. И для чего же вам занадобился сеньор Рамирес? Я ищу одного человека, сказал Гарри. Как и все, отозвался голос, в котором звучали грусть и усталость. Этим вечером он поехал с Раулем Рамиресом Сересо в участок в центре Тихуаны, где мексиканец оставил его наедине с тысячью папок. Просмотрите их, сказал он. Через два часа он нашел досье, которое прекрасно подходило этому Собаке. Мелкий воришка, сказал Рамирес, когда вернулся и просмотрел содержимое папки. Время от времени подрабатывает сутенером. Мы сможем этим вечером найти его на дискотеке «Вау», он туда часто ходит, но сначала мы вместе поужинаем, сказал Рамирес. Пока они ели на террасе, мексиканский полицейский рассказал ему о своей жизни. У меня весьма скромное происхождение, и первые двадцать пять лет жизни я только и делал, что преодолевал препятствия. Гарри Маганье совсем не хотелось его слушать, он бы с куда большим удовольствием послушал Собаку, но пришлось выслушать и Рамиреса. Испанские слова скатывались у него по коже как капли — стоило лишь правильно настроиться, и они не оставляли вообще никаких следов; кстати, хотя он несколько раз пробовал, с английскими словами так не получалось. Гарри в общем понял, что у Рамиреса трудная жизнь. Операции, хирурги, бедная мать, притерпевшаяся к несчастьям. Плохая слава полиции, иногда заслуженная, иногда нет, — крест, который мы все должны нести. Крест, надо же, подумал Гарри Маганья. Потом Рамирес заговорил о женщинах. О женщинах с раздвинутыми ногами. Очень широко раздвинутыми. Что там у них видно? Что там у них видно? Бог мой, о таких вещах за едой не разговаривают. Ебучая дырка. Ебучее отверстие. Ебучая щелка, прям как разлом в земной коре где-то в Калифорнии, разлом в Сан-Бернардино, так оно, по-моему, называется. Вот такие штуки есть в Калифорнии? В первый раз слышу. Ну ладно, сказал Гарри, я-то в Аризоне живу. Далеко, это точно, согласился Рамирес. Нет, тут рукой подать, завтра еду домой. Потом он выслушал длинный рассказ о детях. Гарри, ты когда-нибудь внимательно прислушивался к детскому плачу? Нет, у меня детей нет. Точно, покивал Рамирес, прошу прощения. А почему он просит у меня прощения? — подумал Гарри. Женщина, порядочная и хорошая. Женщина, которую ты, сам того не желая, обижаешь. Просто по привычке. Мы становимся слепыми (или, по крайней мере, косыми) в силу привычки, Гарри, и так все идет, пока вдруг, когда уже ничего не сделаешь, эта женщина заболевает. Она заботится обо всех, кроме себя, и ты над ней не надышишься, а она все грустнее и грустнее. И даже тогда ты ни о чем не догадываешься, сказал Рамирес. Рассказал ли я ему историю своей жизни? — подумал Гарри Маганья. Неужели я пал так низко? Вещи — не то, чем кажутся, прошептал Рамирес. Ты думаешь, вещи — они такие, как ты их видишь, более или менее, без особых проблем, без вопросов? Нет, покачал головой Гарри Маганья, нужно всегда задавать вопросы. Правильно. Всегда нужно задавать вопросы и всегда нужно понимать, зачем ты их задаешь. Знаешь почему? Потому что стоит зазеваться, как наши вопросы заводят нас туда, где ты совсем не хочешь оказаться. Видишь, в чем суть, Гарри? Наши вопросы — они, по определению, подозрительны. Но их нужно задавать. Вот такая вот хуйня, Гарри. Такова жизнь, откликнулся Гарри Маганья. Потом мексиканский полицейский замолчал, и они долго смотрели на людей, что ходили туда и сюда по проспекту, а их щеки согревал дующий над Тихуаной ветер. Тот пах машинным маслом, высохшей травой, апельсинами, кладбищем чудовищных размеров. Еще по пивку и идем искать эту Собаку? Еще по пивку, согласился Гарри Маганья. Войдя в клуб, он отдал инициативу Рамиресу. Тот подозвал одного из громил, чувака с мускулатурой культуриста, чья толстовка облегала грудь как кольчуга, и что-то прошептал ему на ухо. Громила выслушал, опустив глаза, затем поглядел Рамиресу в лицо и хотел уже что-то сказать, но полицейский приказал — давай-давай, и громила затерялся среди бликов цветомузыки. Гарри шел за Рамиресом до коридора в конце зала. Они вошли в мужской туалет. Там тусовались двое, но, едва увидев копа, дали деру. Рамирес долго стоял и смотрел в зеркало. Потом вымыл руки и лицо, вытащил из кармана пиджака расческу и принялся тщательно расчесываться. Гарри Маганья просто стоял и смотрел. И стоял так не шевелясь, опираясь спиной на цементную, ничем не облицованную стену, пока в дверях не показался Собака и спросил, что им надо. Иди сюда, Собака, сказал Рамирес. Гарри Маганья закрыл дверь в туалет. Рамирес спрашивал, Собака отвечал на все вопросы. Да, он знавал Мигеля Монтеса. Да, они были друзьями. Насколько ему известно, Мигель Монтес еще в Санта-Тереса, живет с проституткой. Нет, имени шлюхи он не знает, но знает, что она молодая и работала некоторое время в заведении под названием «Внутренние дела». Эльса Фуэнтес? — спросил Гарри Маганья, и чувак развернулся, посмотрел в упор и кивнул. У него был мрачный взгляд бедняг, которые всегда проигрывают. Думаю, так ее и зовут, сказал он. А откуда, Собачонка, мне знать, что ты мне не врешь? — спросил Рамирес. Потому что я вам, босс, никогда не вру, ответил сутенер. Но мне нужно быть уверенным, Собачонка, сказал мексиканский полицейский, потянув из кармана нож. Автоматический, с перламутровой рукоятью и тонким клинком пятнадцати сантиметров длиной. Я никогда вам не вру, босс, простонал Собака. Это дело — оно очень важное для моего друга, Собачонка, а откуда мне знать, что ты вот сейчас, как только мы уйдем, не кинешься к телефону звонить Мигелю Монтесу? Я бы никогда так не поступил, никогда, никогда, я с вами так не поступлю, босс, у меня даже и мыслей таких никогда не было! Что же нам делать, Гарри? — спросил мексиканский полицейский. Думаю, этот засранец не врет, сказал Маганья. Открыв дверь туалета, он увидел в коридоре парочку шлюх низенького роста и местного громилу. Шлюхи были полненькие, а еще, наверное, сентиментальные, — увидев Собаку живым и здоровым, кинулись ему на грудь, смеясь и плача. Рамирес вышел из туалета последним. Проблемы? — спросил он громилу. Никаких, ответил тот очень тихо. Значит, все хорошо? Замечательно, закивал громила. Выйдя на улицу, они увидели очередь — молодежь пыталась попасть в клуб. В конце тротуара Маганья разглядел Собаку — тот шел, обнявшись за плечи со своими шлюхами. Над ним висела полная луна, и Гарри тут же вспомнил море — а ведь был там всего-то три раза. Домой, в кроватку идет, сказал Рамирес, поравнявшись с Гарри Маганьей. Он слишком переволновался, и ему сейчас радикально необходимы удобное кресло, коктейль, интересная программа по телику и хороший ужин, приготовленный двумя его старушками. На самом деле, они ни на что больше и не годятся — только стряпать, сказал мексиканец, словно знал этих шлюх еще в школе. В очереди также стояли какие-то американские туристы и перекрикивались. Ну и что будешь теперь делать, Гарри? — спросил Рамирес. Поеду в Санта-Тереса, сказал Гарри, глядя в землю. Этой ночью он ехал вслед за звездами. Переезжая через реку Колорадо, увидел в небе метеорит, а может, падающую звезду, и молча загадал желание — так, как учила мама. Гарри ехал по пустому шоссе от Сан-Луиса до Лос-Видриоса. Там остановился и выпил в ресторане две чашки кофе; в голове было пусто, горячая жидкость стекала по пищеводу, обжигая его. Потом проехал по шоссе Лос-Видриос—Соноита и свернул на юг, к Каборке. В поисках выезда проехал через центр города — все было закрыто, только заправка работала. Он направился на восток и проехал Альтар, Пуэбло-Нуэво и Санта-Ану, а потом съехал на четырехполосное шоссе до Ногалеса и Санта-Тереса. В город приехал в четыре утра. В доме Деметрио Агила никого не было, поэтому Гарри даже не прилег поспать. Вымыл лицо и руки, натер холодной водой грудь и подмышки и вытащил из чемоданчика чистую рубашку. «Внутренние дела» еще не закрылись, когда он подъехал и попросил о встрече с хозяйкой заведения. Чувак, которому он это сказал, посмотрел на него с презрением. Тип стоял за стойкой резного дерева, эдакой сцене для одного человека, ведущего программы или конферансье, и за ней он казался выше, чем на самом деле. Нет здесь никакой хозяйки, сеньор, сказал он. В таком случае я бы хотел поговорить с управляющим, сказал Гарри Маганья. Тут нет никакого управляющего, сеньор. А кто ж у руля? Здесь есть управляющая, сеньор. Наша менеджер по связям с общественностью, сеньор. Сеньорита Исела. Гарри Маганья попытался улыбнуться и сказал, что ему нужно буквально недолго поговорить с сеньоритой Иселой. Так поднимайтесь туда, где дискотека, и поищите, сказал чувак. Гарри Маганья вошел в гостиную — там спал в кресле человек с белыми усами. Стены были обиты алой материей с чем-то мягким под ней — ни дать ни взять карцер в сумасшедшем доме для шлюх. На лестнице, перила которой были обиты тем же алым, он встретил проститутку в компании клиента и остановил ее, прихватив за локоть. И спросил, работает ли еще здесь Эльса Фуэнтес. Отвали, сказала шлюха и продолжила спускаться. На танцполе еще была куча народу, хотя уже ставили болеро или грустные южные дансоны. Пары медленно двигались в темноте. Он с трудом нашел официанта и спросил, где можно найти сеньориту Иселу. Тот показал на дверь в другой стороне зала. Сеньорита Исела была не одна — с ней сидел чувак в черном костюме и желтом галстуке. Когда Гарри пригласили сесть, тип подвинулся и оперся об окно, которое выходило на улицу. Маганья сказал, что ищет Эльсу Фуэнтес. Могу я узнать — зачем? — спросила сеньорита Исела. Ни для чего хорошего, с улыбкой ответил Гарри Маганья. Сеньорита Исела рассмеялась. Была она стройной и пропорционально сложенной, на левом плече у нее красовалась татуировка — синяя бабочка; ей, пожалуй, еще не исполнилось и двадцати одного года. Чувак у окна тоже попытался посмеяться, но вышла лишь гримаса — подрожала верхняя губа и все. Она здесь уже не работает, сказала сеньорита Исела. И как долго? Месяц или что-то вроде этого. А вы не знаете, где бы я мог ее найти? Сеньорита Исела посмотрела на мужчину у окна и спросила его — могут ли они сказать. А почему бы и нет? — ответил тот. Если мы не скажем правду, он в другом месте ее узнает. Этот гринго — очень упрямый. Это точно, сказал Гарри Маганья, я упрямый. Ну и хватит с него, Иселита, скажи, где живет Эльса Фуэнтес, сказал мужчина. Сеньорита Исела вытащила из выдвижного ящика очень длинную бухгалтерскую книгу в твердой обложке и зашелестела страницами. Эльса Фуэнтес живет, насколько нам известно, на улице Санта-Катарина, номер 23. Это где примерно? — спросил Гарри Маганья. В районе Карранса. Вы поспрашивайте местных, так и доберетесь, сказал мужчина. Гарри Маганья поднялся и поблагодарил их. Перед уходом обернулся и хотел уже спросить, не слышали ли они о некоем Мигеле Монтесе, но вовремя одумался и ничего не сказал.

До улицы Санта-Катарина он добирался долго и с приключениями, но в конце концов ее нашел. У домика Эльсы Фуэнтес были беленые стены, а дверь — железная. Он дважды постучал. Из соседних зданий не доносилось ни звука, хотя на улице он встретил трех женщин, направляющихся на работу. Они тут же сбились в стайку и быстро ушли, боязливо поглядывая на его машину. Он вытащил нож, наклонился и безо всякого труда открыл дверь. С внутренней стороны двери он обнаружил железный засов — тот был не задвинут, и Гарри сделал вывод — никого в доме нет. Он закрыл дверь, задвинул засов и принялся за поиски. Комнаты отнюдь не выглядели заброшенными — наоборот, их обставляли тщательно и не без кокетства. На стенах висели кувшины, гитара, связки лечебных трав, распространявшие приятный запах. В комнате Эльсы Фуэнтес кровать была не убрана, но в остальном дом выглядел безупречно. Одежда в шкафу в порядке, на прикроватной тумбочке стояло несколько фотографий (на двух она позировала рядом с Мигелем Монтесом), пыль еще не успела собраться на полу. В холодильнике было довольно много еды. Нигде не горел свет, даже не теплилась свечка перед образом Девы Марии — дом словно преданно ждал возвращения женщины. Гарри искал следы присутствия Мигеля Монтеса, но не нашел ничего. Потом сел в кресло в гостиной и решил ждать. Он так и не понял, в какой момент уснул. Когда проснулся, на часах уже было двенадцать и никто не пытался открыть дверь. Он пошел на кухню — найти чем позавтракать. Посмотрев на срок годности пакета с молоком, выпил большую чашку. Затем взял яблоко из пластмассовой корзинки рядом с окном и съел его, заново обследуя все уголки. Кофе варить не стал — чтобы огонь не разводить. В кухне только хлеб оказался просроченным — зачерствел. Гарри поискал адресную книжку, автобусный билет, малейший признак борьбы — ничего. Осмотрел ванную, заглянул под кровать Эльсы Фуэнтес, перерыл пакет с мусором. Открыл три коробки с обувью и нашел в них только обувь. Проверил под матрасом. Поднял три коврика с арабским узором — вот о чем он думал, когда говорил о кокетливости в интерьере, — но не нашел ничего. В кухне тем не менее обнаружил щель. Гарри поднялся на стул и принялся ковырять там ножом, пока не посыпался гипс. Он расширил щель и поискал там рукой. Нашел пакет с десятью тысячами долларов и записную книжку. Деньги положил в карман и стал просматривать книжку. Там шли телефонные номера — без имени или названия: на взгляд, безо всякого порядка. Наверное, это были клиенты. К некоторым номерам приписаны имена: мама, Мигель, Лупе, Хуана и другие, похожие на клички, — видимо, коллег по работе. Среди телефонных номеров попадались и иностранные — например, аризонские. Гарри положил записную книжку вместе с деньгами и решил, что пора уходить. Ре нервничал, а организм прямо-таки орал: кофе мне, кофе! Заведя машину, он вдруг почувствовал: следят. Тем не менее вокруг было тихо, и только какие-то дети задорно играли в футбол посреди улицы. Он побибикал, и дети очень неспешно разошлись. В зеркале заднего вида Гарри увидел, как в конце улицы появился какой-то «Рэнд-Чарджер». Он медленно тронулся и дал машине поравняться с собой. Водитель и пассажир не проявили к нему вообще никакого интереса, и на ближайшем перекрестке «Рэнд-Чарджер» обогнал его и оставил позади. Гарри поехал в центр и припарковался рядом с популярным ресторанчиком. Заказал яичницу с ветчиной и чашку кофе. Пока несли еду, он подошел к стойке и спросил, можно ли позвонить. Парнишка в белой рубашке с черным галстуком-бабочкой спросил, куда он хочет позвонить: в Мексику или в Штаты? Сюда, в Сонору, ответил Гарри Маганья, вытащил записную книжку и показал парню номера телефонов. Хорошо, кивнул мальчишка, звоните куда хотите, а я потом скажу, сколько натикало, согласны? Согласен, отозвался Гарри Маганья. Парнишка поставил телефон рядом с ним и ушел обслуживать других клиентов. Сначала он позвонил матери Эльсы Фуэнтес. Ответила женщина. Он попросил пригласить к телефону Эльсу. Эльсы здесь нет, ответила женщина. Но разве вы не ее мать? Да, я ее мама, но Эльсита живет в Санта-Тереса. А я тогда куда звоню? — удивился Гарри Маганья. Простите? — переспросила женщина. Где живете вы, сеньора? В Токонилько. А это где, сеньора? В Мексике, сеньор. Но где конкретно в Мексике? Рядом с Тепеуанесом, сказала женщина. А Тепеуанес где находится? Ну как же, в Дуранго, сеньор. В штате Дуранго? — спросил Гарри Маганья, записывая на листке бумаги слово Токонилько и слово Тепеуанес, и потом слово Дуранго. Перед тем как повесить трубку, он попросил дать ему адрес. Женщина его продиктовала — немного растерянно, но без возражений. Я пришлю вам денег от вашей дочери, сказал Гарри Маганья. Да наградит вас Бог, сказала женщина. Нет, сеньора, не меня, а вашу дочь, проговорил Гарри Маганья. Ну раз так, отозвалась женщина, пусть Бог отблагодарит мою дочь, а также вас. Потом он жестом показал парнишке в бабочке — мол, я еще не закончил, и вернулся к столу, где его ждали яичница и кофе. Потом попросил еще один кофе и с чашкой в руке снова пошел к стойке. Позвонил на номер Мигеля Монтеса (хотя это вполне мог быть и какой-то другой Мигель), но, как он и опасался, никто не взял трубку. Затем позвонил на номер какой-то Лупе, и беседа оказалась такой же бестолковой, как и с матерью Эльсы Фуэнтес. В сухом остатке он выяснил, что Лупе живет в Эрмосильо и слышать не желает ни о какой Эльсе Фуэнтес и ни о какой Санта-Тереса, что она действительно знала Мигеля Монтеса, но также не желала даже слышать о нем (это если он еще жив), что жизнь ее в Санта-Тереса сразу не задалась и оказалась большой ошибкой, а она не желает ошибаться дважды. Потом Гарри набрал номера еще двух женщин: той, что в книжечке фигурировала как Хуана и другой (или другого, потому что было не очень понятно, мужчина это или женщина) — ее или его звали Корова. Оба телефонных номера, как проинформировал его женский голос в записи, были отключены. Последний раз он позвонил буквально наудачу — набрал один из аризонских номеров. Мужской голос, искаженный автоответчиком, сказал оставить сообщение — «и я свяжусь с вами позже». Гарри попросил счет. Парнишка в бабочке быстро что-то подсчитал на бумажке, которую вынул из кармана, и спросил, понравилась ли ему еда. Очень, ответил Гарри Маганья. Сиесту он проспал в доме Деметрио Агила, что на улице Лусьернага, и ему снилась улица Хантсвилла, главная улица, исхлестанная песчаной бурей. Надо найти девочек с фабрики финтифлюшек! — кричал кто-то у него за спиной, но Гарри не обращал внимания и продолжал изучать кипу документов и ксерокопий, которые, похоже, были написаны на языке не из нашего мира. Проснувшись, он принял холодный душ и вытерся белым полотенцем, мягким и приятным на ощупь. Потом позвонил в справочную и назвал номер Мигеля Монтеса. И спросил, где в городе зарегистрирован этот номер. Оператор попросила его подождать и потом назвала улицу и номер дома. Прежде чем повесить трубку, Гарри спросил, на кого зарегистрирован этот телефон. На имя Франсиско Диаса, сеньор, ответила телефонистка. В Санта-Тереса уже смеркалось, когда Гарри Маганья приехал на улицу Порталь-де-Сан-Пабло, что шла параллельно проспекту Мадеро-Сентро, в районе, который еще сохранял некоторые черты своего прежнего облика: одно- или двухэтажные дома из цемента и кирпича, жилища среднего класса, где раньше жили госслужащие или молодые профессионалы. По тротуарам сейчас ходили исключительно старики и подростки — последние бегали или гоняли на велосипедах, или на машинах-развалюхах, и все это очень быстро, словно бы у них были какие-то срочные дела этим вечером. На самом деле единственный человек со срочным делом — это я, подумал Гарри Маганья и остался сидеть в машине не двигаясь, пока окончательно не стемнело. Он перешел улицу — никто его не заметил. Дверь оказалась деревянная и вроде бы как должна была открыться легко. Он сжал в кулаке рукоять ножа, и замок поддался. Из гостиной шел длинный коридор, ведущий во дворик, подсвеченный лампой в доме соседей. Все валялось в совершенном беспорядке. Он услышал приглушенные шумы из соседнего дома и вздох. И тут же понял — он тут не один. Тут Гарри Маганья пожалел, что при нем нет пистолета. Он заглянул в первую комнату. Приземистый, с широкой спиной чувак тащил из-под кровати какой-то сверток. Кровать была низкая, сверток не вытаскивался. Когда в конце концов у него получилось и он поволок его в коридор, мужик обернулся и посмотрел на Гарри безо всякого удивления. Сверток был замотан в пластик, и Гарри Маганья почувствовал, как тошнота и ярость затопляют его. С мгновение они стояли неподвижно. На приземистом чуваке был черный комбинезон, возможно, униформа какой-то фабрики, и смотрел он сердито и немного пристыженно. Вечно мне за всеми убирать приходится, говорил его взгляд. Это конец, подумал Гарри Маганья, на самом деле он вовсе не здесь, в нескольких минутах езды от центра города, в доме Франсиско Диаса, что значит — ничьем, нет, он за городом, стоит среди пыльных кустов, в халупе с загоном для животных, курятником и дровяной плитой, в пустыне под Санта-Тереса или любой другой пустыне. Потом он услышал, как кто-то закрывает входную дверь, затем послышались шаги из гостиной. И кто-то позвал приземистого чувака. И услышал, как тот ответил: я тут, с нашим приятелем. Ярость его утроилась. Всадить ему нож в грудь! И он бросился к мужику, оглянувшись в отчаянии назад: по коридору двигались две тени, которые он видел в «Рэнд-Чарджере».

Год 1995-й начался с обнаружения, пятого января, еще одной убитой женщины. В этот раз это был скелет, захороненный в неглубокой яме на ферме, которая принадлежала эхидо «Ихос-де-Морелос». Нашедшие его крестьяне не знали, что это женщина. Сначала они подумали, что это кто-то низенького роста. Ни одежды, никаких других вещей при скелете не обнаружили — и оттого не опознали. Крестьяне вызвали полицию, которая соизволила явиться только через шесть часов, сняла показания с каждого, кто принимал участие в обнаружении трупа и еще назадавала вопросов: не пропадал ли недавно какой-нибудь фермер, не было ли драк, не вел ли кто-нибудь себя не так, как обычно, в последнее время. Естественно, двое молодых людей недавно покинули эхидо, но это случалось каждый год — молодежь уезжала в Санта-Тереса, или Ногалес, или Соединенные Штаты. Драки случались, но ничего серьезного. Поведение фермеров постоянно меняется и зависит от сезона, от урожая, от того, сколько скота осталось (а осталось мало), — короче, от экономического положения, как и во всем мире. Судмедэксперт в Санта-Тереса быстро установил, что это скелет женщины. Если учесть, что одежду или ее остатки не нашли в яме, где закопали тело, можно без труда сделать вывод: речь идет об убийстве. Как ее убили? Этого я определить не могу. А когда? Возможно, месяца три назад, хотя с этим последним пунктом я бы не рискнул выносить какие-либо окончательные суждения: трупы могут разлагаться с разной скоростью, так что, если нужна точная дата, лучше переправить кости в Экспертно-анатомический институт в Эрмосильо, а еще лучше — в столицу. Полиция Санта-Тереса выступила с заявлением, где за общими словами скрывалось очевидное желание снять с себя какую-либо ответственность. Убийцей мог оказаться любой водитель, что ехал из Нижней Калифорнии в Чиауа, а убитая — автостопщицей, которую подобрали в Тихуане, убили в Сарике и почему-то захоронили здесь.

Пятнадцатого января нашли еще одну женщину. Звали ее Клаудия Перес Мильян. Тело обнаружили на улице Сауаритос. На покойной был черный свитер, на каждой руке — по два кольца из бижутерии, это помимо обручального. На ней не нашли ни юбки, ни трусов, хотя на ногах остались красные туфли без каблуков из кожзаменителя. Ее изнасиловали и задушили, а тело завернули в белую накидку, словно бы убийца планировал перевезти его в другое место и вдруг решил, — возможно, под влиянием обстоятельств, — выбросить позади мусорного контейнера на улице Сауаритос. Клаудии Перес Мильян был тридцать один год, она жила с мужем и двумя сыновьями на улице Маркесас, недалеко от места, где нашли труп. Когда полиция приехала туда, никто не открыл дверь, хотя изнутри доносились плач и крики. Имея на руках судебный ордер, полиция взломала дверь и в одной из комнат, запертой на ключ, нашла двоих несовершеннолетних — Хуана Апарисьо Переса и его брата Франка Апарисьо Переса. В комнате стояло ведро с питьевой водой, и лежали два пакета с хлебом. Во время допроса в присутствии детского психолога оба показали, что прошлой ночью их запер именно отец, Хуан Апарисьо Регла. Затем они услышали шум и крики, но не могли уточнить, ни кто кричал, ни кто шумел, а потом уснули. А следующим утром дома уже никого не было, и когда они услышали полицейских, то начали кричать. Подозреваемый Хуан Апарисьо Регла являлся владельцем машины, которую также не нашли, из чего следует, что он сбежал на ней после убийства супруги. Клаудия Перес Мильян работала официанткой в кафетерии в центре города. Место работы Хуана Апарисьо Регла не удалось установить: кто-то говорил, что он работает на фабрике, кто-то — что он занимается нелегальной переправкой эмигрантов в Соединенные Штаты. Был мгновенно выдан ордер на розыск и поимку, но люди знающие прекрасно понимали: в город он никогда больше не вернется.

В феврале умерла Мария де ла Лус Ромеро. Ей было четырнадцать, рост — метр пятьдесят восемь, длинные, до пояса, волосы (хотя она собиралась в ближайшее время постричься — так сказала одной из сестер). С недавнего времени Мария работала на фабрике ЭМСА, одной из самых старых в Санта-Тереса: та находилась не в индустриальном парке, а стояла прямо посередине района Ла-Пресьяда — пирамида цвета дыни с алтарем для жертвоприношений, спрятанным за трубами и двумя огромными воротами, куда входили рабочие и въезжали грузовики. Мария де ла Лус Ромеро вышла в семь вечера из своего дома в компании нескольких подруг. Братьям сказала, что идет потанцевать в «Сонориту», дискотеку для рабочих, располагавшуюся на границе между районом Сан-Дамиан с районом Плата, и поужинает где-то там, в городе. Родителей не было дома, в эту неделю они работали в ночную смену. Мария де ла Лус действительно поужинала вместе с подружками, стоя рядом с фургончиком, что продавал такос и кесадильи на стороне улицы, противоположной от дискотеки. В дискотеку они вошли в восемь вечера и тут же обнаружили множество молодых людей, которых знали: те либо также работали на ЭМСА, либо мелькали на улицах района. Подруга сказала, что Мария да ла Лус танцевала одна — в отличие от других девушек, у которых были уже женихи и знакомые. Два раза, тем не менее, к ней подходили двое молодых людей — хотели пригласить ее выпить чего-нибудь, но она отказалась — в первый раз, потому что не понравился парень, а второй из робости. В половину двенадцатого ночи она ушла вместе с подружкой. Обе жили поблизости друг от друга, к тому же ехать вместе гораздо приятнее, чем в одиночестве. Они разошлись где-то за пять улиц от дома Марии де ла Лус. Тут ее следы терялись. Допросили несколько соседей, которые жили по пути к ее дому, и все они заявили, что не слышали ни крика, ни призыва о помощи. Тело обнаружили два дня спустя, рядом с шоссе Касас-Неграс. Девушку изнасиловали и нанесли множественные удары по лицу, причем некоторые — с особым остервенением: была сломана даже нёбная кость, что очень редко случается при избиениях, — судмедэксперт даже предположил (правда, потом очень быстро отказался от этой идеи), что во время похищения машина, в которой перевозили Марию де ла Лус, попала в аварию. Причиной смерти стали удары ножом в грудь и шею, были задеты оба легких и многочисленные артерии. Делом занимался агент судебной полиции Хуан де Дьос Мартинес: он снова допросил подруг, с которыми Мария пошла на дискотеку, хозяина и некоторых официантов дискотеки, жителей домов, выходивших на те пять улиц, по которым Мария де ла Лус шла — или пыталась пройти — в одиночестве перед тем, как ее похитили. Хуан де Дьос Мартинес остался крайне разочарован результатом.

В марте убитых не было, а в апреле обнаружили сразу двух, с промежутком всего в несколько дней, а еще послышалась критика в адрес полиции, не способной не только сдержать волну (или непрекращающуюся капель) преступлений на сексуальной почве, но и схватить убийц, вернув мир и спокойствие в наш трудолюбивый город. Первую жертву нашли в номере гостиницы «Ми-Репосо» в центре Санта-Тереса. Она лежала под кроватью, завернутая в простыню, из одежды обнаружили только белый бюстгальтер. Портье «Ми-Репосо» сказал, что номер, где нашли покойную, был снят на имя клиента Алехандро Пеньяльву Брауна: он зарезервировал его три дня назад, и с тех пор от него не было ни слуху, ни духу. Горничных и двух портье допросили, все они заявили, что упомянутого выше Пеньяльву Брауна можно было увидеть лишь в первый день его пребывания в гостинице. Горничные в свою очередь поклялись, что на второй и на третий день под кроватью никого и ничего не было — впрочем, полиция заметила, что это вполне могла быть хитрая попытка отвлечь внимание от недостаточного усердия в уборке комнат. В гостевой книге гостиницы Пеньяльва Браун указал свой адрес в Эрмосильо. Полиция в Эрмосильо получила запрос и обнаружила, что по указанному адресу никакой Пеньяльва Браун не проживал. На руках женщины (примерно тридцать пять лет, смуглая, крепко сбитая) нашли многочисленные следы от уколов, и в связи с этим полиция прошлась по наркопритонам города — но, увы, не обнаружила ничего, что могло бы поспособствовать идентификации трупа. Судмедэксперт установил, что причиной смерти стала передозировка кокаина плохого качества. По одной из версий кокаин ей поставил подозреваемый Пеньяльва Браун, который, возможно, знал, что дает ей яд. Две недели спустя, когда все силы бросили на расследование убийства второй женщины, в участок пришли две свидетельницы и заявили, что знали убитую. Ее звали София Серрано, и она работала на трех фабриках и официанткой, последнее время подрабатывала проституцией на пустырях района Сьюда-Нуэва, что за кладбищем. Родственников в Санта-Тереса у нее не было — только несколько друзей, тоже бедных, поэтому ее тело передали в анатомический театр факультета медицины Университета Санта-Тереса.

Вторая жертва была найдена рядом с помойкой района Эстрелья. Ее изнасиловали и задушили. Немного погодя была установлена ее личность: Ольга Паредес Пачеко, двадцать пять лет, работала в магазине одежды на проспекте Реаль, рядом с центром, не замужем, рост метр шестьдесят, постоянный адрес — улица Эрманос Редондо в районе Рубен Дарио, где она проживала с младшей сестрой, Элисой Паредес Пачеко; соседи сказали, что девушки известны своей общительностью, добротой и порядочностью. Родители их умерли пять лет назад: сначала от рака скончался отец, затем от сердечного приступа умерла мать — буквально через два месяца после мужа; Ольга, не жалуясь, взяла на себя обязанности хозяйки дома и справлялась с ними отлично. Жениха, похоже, у нее не было. А вот у сестры двадцати лет был ухажер, и они планировали пожениться. Жених Элисы, адвокат, недавно закончивший Университет Санта-Тереса, работал в фирме очень известного в городе адвоката по торговым делам, а кроме того, у него было алиби на ночь, в которую, как предполагалось, похитили Ольгу. Гибель будущей невестки произвела на него колоссальное впечатление, и во время допроса (неофициального) он признался, что понятия не имеет, кто бы мог враждовать с Ольгой настолько, чтобы ее убить; кроме того, ему не давала покоя идея, что семью его невесты преследует злой рок, злая судьба: сначала умерли родители, а теперь, видите, и сестра. У Ольги было мало подруг, но все они подтвердили сказанное сестрой и молодым адвокатом. Все ее любили, она была женщина из тех, что уже не делают: честная, ответственная, прямодушная и порядочная. Кроме того, она очень хорошо одевалась — со вкусом и элегантно. Насчет хорошего вкуса судмедэксперт был согласен, а еще при осмотре трупа он обнаружил нечто любопытное: юбка, которая была на ней в ночь смерти, та самая юбка, в которой ее нашли, была надета задом наперед.

В мае американский консул прибыл с визитом к мэру Санта-Тереса и потом, вместе с ним, нанес неофициальный визит шефу полиции. Консула звали Эбрахам Митчелл, но жена и друзья звали его Конаном. Росту в нем было метр девяноста, веса — сто пять кило, лицо изборождено морщинами, а уши поражали размерами. Ему нравилось жить в Мексике и выезжать с палаткой в пустыню, а лично он занимался только самыми серьезными делами. То есть делать ему было особо нечего, разве что ходить на приемы, представляя свою страну, и тайно, под покровом ночи, раз в два месяца, в компании хорошо тренированных в употреблении алкоголя соотечественников, посещать две самые знаменитые пулькерии Санта-Тереса. Шериф Хантсвилла исчез, и все доклады, что консул получил, говорили о том, что последний раз его видели в Санта-Тереса. Шеф полиции поинтересовался, находился ли шериф в Санта-Тереса с официальным заданием или как турист. Как турист, естественно, ответил консул. Ну тогда что могу знать я? — спросил Педро Негрете, сюда каждый день сотни туристов приезжают. Консул подумал с мгновение и решил, что да, шеф полиции, пожалуй, прав. Не тронь говно — не воняет — так он подумал. Правда, в знак особой любезности мэра, который был его другом, ему позволили просмотреть — или дать просмотреть доверенному человеку — фотографии всех покойников, чью личность не установили, начиная с 94-го года и по нынешнее время; но, увы, никого из них Рори Кампусано, помощник шерифа, прибывший в Санта-Тереса именно с этой целью, не опознал как своего босса. Возможно, шериф сошел с ума, сказал Курт А. Бэнкс, взял да и покончил с собой в пустыне. Или живет-поживает как трансвестит во Флориде, сказал Хендерсон — другой сотрудник консульства. Конан Митчелл смерил их взглядом и сказал, что нельзя так говорить о шерифе Соединенных Штатов Америки.

С другой стороны, в мае в Санта-Тереса не убивали женщин, то же самое повторилось в июне. А вот в июле обнаружили два трупа и начались первые протесты ассоциации феминисток «Женщины Соноры за демократию и мир» (ЖСДМ), со штаб-квартирой в Эрмосилье — в Санта-Тереса у них было только три филиала. Первую жертву нашли во дворе автосервисной мастерской на улице Рефухьо, практически в самом ее конце, очень близко к шоссе на Ногалес. Женщине было девятнадцать, ее изнасиловали и задушили. Тело лежало внутри машины, которую готовились разобрать на запчасти. На нем были джинсы, белая блузка с небольшим декольте и ковбойские сапоги. Три дня спустя стало ясно, что это Паула Гарсия Сапатеро, жительница района Ломас-Дель-Торо, работница фабрики TECNOSA, родом из штата Керетаро. Она жила вместе с тремя землячками, жениха вроде как не было, но был роман с двумя приятелями с той же фабрики. Их нашли и несколько дней допрашивали, оба доказали, что у них есть алиби, правда, один после этого загремел в больницу с нервным срывом и тремя переломанными ребрами. Пока полиция занималась делом Паулы Гарсия Сапатеро, нашли тело второй жертвы июля. Труп лежал за нефтяным резервуаром «Пемекс» на шоссе, ведущем в Касас-Неграс. Девятнадцать лет, худая, смуглая, с длинными черными волосами. Ее изнасиловали анально и вагинально, несколько раз; по словам судмедэксперта, на теле были обнаружены множественные гематомы, являющиеся следами жестокого избиения. Однако труп нашли совершенно одетым: джинсы, черные трусы, светло-коричневые колготки, белый бюстгальтер, белая блузка — причем ни один предмет одежды не разорван: значит, убийца (или убийцы), после того как ее раздели, надругались над ней и убили, затем взял на себя труд одеть ее и только потом бросить труп за нефтяными резервуарами. Дело Паулы Гарсия Сапатеро вел судебный полицейский штата Эфраин Бустело, а дело Росауры Лопес Сантаны — судебный полицейский Эрнесто Ортис Ребольедо; оба расследования быстро зашли в тупик — не было ни свидетелей, ни малейших зацепок для полиции.

В августе 1995 года нашли тела шести женщин, Флорита Альмада появилась на телевидении Соноры во второй раз, а два полицейских из Тусона приехали в Санта-Тереса задать несколько вопросов. Эти последние встретились со служащими консульства Куртом А. Бэнксом и Диком Хендерсоном — консул в это время отправился отдыхать на свое ранчо в Сэйдж, Калифорния (на самом деле, то было совсем не ранчо, а халупа из гнилого дерева), с другой стороны от индейской резервации Ла-Рамона; а жена его отдыхала несколько месяцев в доме своей сестры в Эскондидо, рядом с Сан-Диего. При халупе раньше имелись земли, но земли продал отец Конана Митчелла, так что теперь тот владел всего-то тысячей квадратных метров заросшего сада, в котором посвящал себя охоте на полевых мышей, постреливая из «ремингтона 870 Вингмастера», чтению романов про ковбоев и просмотру порнографических фильмов. Устав от такого отдыха, он садился в машину и ехал в Сейдж, где старые посетители местного бара знали его еще с детства. Временами Конан Митчелл смотрел на этих старичков и думал: нет, никак не возможно, чтобы они помнили его еще ребенком, ведь некоторые из них ненамного его старше. Однако старики поправляли свои вставные челюсти и вспоминали шалости маленького Эйба Митчелла так, словно он озорничал сейчас у них перед глазами, и Конану не оставалось ничего больше, чем делать вид, что это смешно. По правде говоря, он не слишком хорошо помнил детство. Только отца и старшего брата, иногда вспоминал страшные ливни, вот только дожди эти шли не в Сейдже, а где-то в другом месте, где он когда-то жил. С детства его мучил страх перед молниями — как попадет в тебя, так одна головешка и останется, но об этом он рассказывал только жене и некоторым друзьям. По правде говоря, Конан Митчелл был неразговорчив. Именно поэтому ему так нравилась жизнь в Мексике, где он завел две небольшие транспортные компании. Мексиканцы не прочь поболтать, но не с вышестоящими и тем более не с американцами. Во всяком случае, так он думал (и бог его знает, как ему удалось прийти к такому выводу), и потому к югу от границы Конан чувствовал себя совершенно спокойно. Время от времени — и всегда по настоянию супруги — он, смирившись, проводил сезон в Калифорнии или в Аризоне. Первые несколько дней непривычная обстановка его не мучила. А вот через две недели терпение кончалось (он не мог более выносить шум, обращенный к нему и требующий ответов), и он уезжал в Сейдж и запирался в старой хижине. Когда полицейские из Тусона приехали в Санта-Тереса, Конана там не было уже недели три; впрочем, полицейские поблагодарили за это судьбу: они немало слышали о его служебной несостоятельности. Хендерсон и Бэнкс выступили в роли их чичероне. Полицейские объездили город, побывали в барах и дискотеках, их представили Педро Негрете, с которым они имели долгую беседу касательно наркотрафика, встретились с судебными полицейскими Ортисом Ребольедо и Хуаном де Дьос Мартинесом, поговорили с двумя судмедэкспертами из городского морга, изучили несколько досье на неопознанных жертв, найденных в пустыне, заглянули в бордель «Внутренние дела», где переспали с лучшими шлюхами. А потом как приехали, так и уехали.

Что же касается Флориты Альмады, то второе ее появление на телевидении оказалось менее зрелищным, чем первое. Она говорила — по просьбе Рейнальдо — о трех книгах, что написала и опубликовала. Книжки-то не бог весть что, сказала она, но для женщины, которая до этого двадцать лет не умела писать, получилось неплохо. Всё в мире, сообщила она, даже самые важные вещи, в сравнении с Вселенной — ерунда. Что она хотела этим сказать? А то, что для человека, который на что-то решился, все возможно. Нет, конечно, крестьянин, например, не сможет вот так, с бухты-барахты, руководить НАСА, он и работать-то в НАСА не сможет, но кто с уверенностью скажет, что сын этого крестьянина, руководствуясь примером и добрым отношением отца, не окажется однажды в числе тамошних работников. А ей, к примеру, очень бы хотелось выучиться на школьную учительницу, потому что эта профессия, по ее скромному мнению, — лучшая в мире: наставлять детей, осторожно открывать детские глаза, чтобы те увидели, пусть и не полностью, но увидели сокровища действительности и культуры, — ибо это в конце концов одно и то же. Но вот у нее не получилось — ну так что ж теперь делать. Временами Флорите снилось, что она живет в деревне и учительствует. Школа стояла на вершине холма с видом на деревню: коричневые, иногда белые домики, темно-желтые крыши, где иногда усаживаются старики и наблюдают за немощеными улочками. Из школьного дворика она могла видеть, как девочки идут вверх по склону к школе. Черные волосы, собранные в хвостики, заплетенные в косы или перевязанные лентами. Смуглые лица, белозубые улыбки. А вдалеке крестьяне пахали землю, снимали плоды пустыни, пасли коз. Она понимала их, каждое слово, произнесенные на свой манер «добрый день» и «спокойной ночи», ах, как же хорошо она их понимала, их слова, которые не менялись, и те, что менялись каждый день, каждый час, каждую минуту, — она их понимала без малейшей трудности. Бывали сны, где все складывалось хорошо, бывали и такие, где ничего не складывалось, а мир походил на громко трещащий гроб. Несмотря на все она примирилась с действительностью: ну да, выучиться на учительницу, как во сне, не вышло, зато сегодня она травница и, как некоторые говорят, ясновидящая, и очень многие люди ей благодарны за всякие штуки, которые она для них сделала, ничего особо важного, просто пара советов, несколько рекомендаций: ну как, например, добавить в рацион растительную клетчатку, хоть, конечно, она не для людей еда, — в смысле, наша пищеварительная система не может ее впитать, но зато как хороша она, чтобы сходить в туалет или сходить по-большому, или, прошу прощения, Рейнальдо и уважаемая публика, покакать. Только пищеварительная система травоядных животных обладает нужными свойствами, чтобы переварить целлюлозу и впитать ее компоненты, в смысле, молекулы глюкозы. Целлюлоза и другие подобные вещества — это и есть, как мы называем ее, растительная клетчатка. Ее употребление в пищу — несмотря на то, что она не представляет энергетической ценности, — на благо организму. Не впитавшаяся клетчатка позволяет пищевому комку, идущему по пищеводу, сохранять свой объем. И поэтому она разбухает в кишечнике, и это его стимулирует, отчего остатки пищеварения успешно продвигаются по всей длине пищеварительного тракта. Конечно, понос — это плохо, разве что в некоторых случаях это не так, но вот сходить в туалет один или два раза в день — это успокаивает, делает человека вдумчивым, устанавливает в душе мир. Конечно, не будем преувеличивать, это не великое внутреннее спокойствие, но вполне себе маленькое и сверкающее спокойствие. Какая огромная разница между растительной клетчаткой и тем, что собой представляет железо! Растительная клетчатка — пища травоядных, и она маленькая и не питает нас, зато дает душевный мир величиной с прыгающий боб. Напротив, железо — оно представляет строгость с другими и с собой в ее максимальном выражении. О каком железе речь? О железе, из которого куют мечи. Или ковали раньше, и это также представляет собой отсутствие гибкости. В любом случае, от железа люди принимали смерть. Царь Соломон, а это, надо вам сказать, очень умный был царь, может, даже самый умный из царей, сколько их там было в истории, царь и сын царя, что пел маньянитас и защищал детей, хотя вот один раз, сказано, захотел разрубить какого-то мелкого наглеца напополам, — так вот, этот царь при постройке Иерусалимского храма строго-настрого запретил использовать железо при возведении опорных конструкций, ни грамма железа нигде, и также он запретил делать железом обрезание — обычай, к слову и не желая никого обидеть, может, в те времена и в тех пустынях обоснованный, но нынче, в условиях современной гигиены, избыточный. Я думаю, что мужчины должны совершать обрезание в двадцать один год, а не хотят — так пусть и не делают. Но вернемся к железу, говорила Флорита: ни греки, ни кельты не использовали его при сборе целебных или волшебных трав. Потому что железо — это смерть, окостенелость, власть. А все это не подходит для целительства. Хотя римляне потом увидели у железа длинный список терапевтических свойств: например, для облегчения или излечивания разных поражений — укусов бешеной собаки, кровотечений, дизентерии, геморроя. Эта идея перешла в Средние века, а тогда, ко всему прочему, верили в существование демонов, и ведьмы, и ведьмаки бежали железа. А как им было не бежать, если железо их убивало! Они бы круглыми дураками себя выставили, коли не побежали бы! В те темные века на железе гадали (называлось это сидеромантия): нагревали в кузне докрасна кусок железа и бросали на него соломинки, которые сгорали, бросая искры, похожие на звезды. Хорошо начищенное железо отбрасывало ослепительные отблески, и они хорошо защищали глаза от ядовитого взгляда ведьмы. Такое хорошо начищенное железо мне напоминает, уж простите за отступление от темы, говорила Флорита Альмада, темные очки политиков, или руководителей профсоюзов, или полицейских. С чего бы им закрывать глаза? Они что, всю ночь напролет думу думали, как послужить стране, как рабочим получить уверенность в завтрашнем дне или прибавку к жалованью или как побороть преступность? Возможно, что и да. Я же не говорю, что нет. Возможно, у них круги под глазами как раз от этого. А что будет, ежели я подойду к одному из них, возьму да и сниму с него очки? А там — раз, и нет никаких кругов-то! Мне страшно даже вообразить такое! Меня это злит ужасно. Очень злит, дорогие друзья и подруги. Но страх и злость — страхом и злостью, но я не побоюсь сказать это здесь, перед камерами, в замечательной программе Рейнальдо, так правильно названной «Час с Рейнальдо», программе занимательной и здоровой, где все могут посмеяться, хорошо провести время и заодно узнать что-то новое, так как Рейнальдо всегда был мальчиком культурным, всегда приводил интересных гостей: певицу, художника, пенсионера-пожирателя огня из Мехико, дизайнера интерьеров, чревовещателя и его куклу, мать пятнадцати детей, создателя романтических баллад, — так вот, говорила Флорита, прямо здесь, пользуясь возможностью, я должна сказать о других вещах, то есть не о себе самой, она не могла поддаться этому искушению эго, не могла впасть в такую фривольность, хотя, возможно, это не фривольность и не грех и вообще ничего страшного, если речь идет о девице семнадцати или восемнадцати лет, но в женщине за семьдесят такое уже непростительно, хотя про мою жизнь, сказала она, можно написать несколько романов или по крайней мере снять сериал, но упаси Боже и в особенности Пресвятая Дева Мария начать ей говорить о себе, да простит меня Рейнальдо, он-то хочет, чтобы я говорила о себе, но есть нечто более важное, чем я и мои так называемые чудеса, которые вовсе не чудеса, не устану повторять, а плод многих лет чтения и изучения свойств трав, то есть мои чудеса — результат труда и эффект наблюдательности, и возможно — я так и говорю, возможно! — лишь следствие моих естественных способностей, сказала Флорита. А потом добавила: меня очень злит, меня страшит и злит то, что происходит в нашем замечательном штате Сонора, ведь это мой родной штат, на этой земле я родилась и, наверное, умру. И потом сказала: я говорю о видениях, от которых дух захватит у самого мужественного мужчины. Во снах я вижу преступления, и это выглядит так, словно взорвался телевизор, но продолжает показывать, показывать в осколках экрана, разлетевшихся по всей спальне, жуткие сцены, плач, которому нет конца. И сказала: после этих видений я не могу спать. Принимаю сколько угодно успокоительных, но безрезультатно. Вот такой я сапожник без сапог. Вот так я и не сплю до рассвета и пытаюсь читать или заняться чем-то полезным, но в конце концов сажусь за кухонный стол и все думаю и думаю об этой проблеме. А в конце Флорита сказала: я говорю о зверски убитых женщинах в Санта-Тереса, я говорю о девочках и матерях семейств и трудящихся всех рангов и профессий, что каждый день находят мертвыми в районах и в пригородах этого промышленного города на севере нашего штата. Я говорю о Санта-Тереса. Я говорю о Санта-Тереса.

Что касается женщин, найденных убитыми в августе 1995 года, то первую звали Аурора Муньос Альварес; труп ее нашли у края шоссе Санта-Тереса — Кананеа. Ее задушили. Женщине было двадцать восемь лет, на ней были зеленые лосины, белая футболка и розовые теннисные тапочки. Судмедэксперт установил, что ее били и хлестали: на спине все еще можно было увидеть отпечатки широкого ремня. Работала она официанткой в кафе в центральной части города. Первым под подозрение попал ее жених, с которым она, как сообщили некоторые свидетели, была в не слишком хороших отношениях. Этого товарища звали Рохелио Рейноса, он работал на фабрике «Рем&Ко» и алиби на вечер, когда похитили Аурору Муньос, у него не оказалось. Целую неделю его таскали в допросную раз за разом. Через месяц, когда Рохелио уже хотели законопатить в тюрьму Санта-Тереса, подозреваемого выпустили за недостатком улик. Больше по этому делу никого не задержали. Согласно заявлению свидетелей, которые и думать не могли, что речь идет о похищении, Аурора Муньос села в черный «перегрино» в компании двух чуваков, которых, похоже, знала. Два дня спустя нашли труп второй убитой в августе женщины — Эмилии Эскаланте Санхуан, тридцати трех лет, с многочисленными гематомами в области груди и шеи. Труп обнаружили на перекрестке улиц Мичоакан и Хенераль Сааведра, в районе Трабахадорес. Экспертиза установила, что причиной смерти послужило удушение, каковое последовало за тем, как жертву изнасиловали несчетное количество раз. В материалах судебного полицейского Анхеля Фернандеса, занимавшегося этим делом, наоборот, указано, что причиной смерти послужила интоксикация. Эмилия Эскаланте Санхуан жила в районе Морелос на западе города и работала на фабрике «НьюМаркетс». У нее остались двое малолетних детей, жила она с матерью, которую перевезла сюда из родной Оахаки. Мужа не было, хотя раз в два месяца она ходила по клубам в центре города в компании приятельниц, с которыми работала, и там пила и неизменно уходила с каким-нибудь мужчиной. Наполовину шлюха, сказали полицейские. Неделю спустя был найден труп Эстрельи Руис Сандоваль, семнадцати лет, на шоссе, ведущем в Касас-Неграс. Ее изнасиловали и задушили. На девушке были джинсы и темно-синяя блузка. Руки связаны за спиной. На теле не обнаружили следов пыток или ударов. Она исчезла из дома, где жила с родителями и братьями, за три дня до этого. Делом занимались Эпифанио Галиндо и Ноэ Веласко из полиции Санта-Тереса — надо было разгрузить судейских, которые жаловались на завал с работой. День спустя после того, как нашли труп Эстрельи Руис Сандоваль, обнаружили тело Моники Посадас, двадцати лет, на пустыре рядом с улицей Амистад, что в районе Ла-Пресьяда. Согласно судмедэксперту, Монику изнасиловали анально и вагинально, а также нашли сперму в горле, после чего в полицейских кругах стали говорить об изнасиловании «во все три прохода». Правда, был полицейский, который сказал: полное изнасилование — это когда во все пять проходов. Его спросили, что это за еще два, он ответил: уши. Другой полицейский заметил, что слышал о чуваке в Синалоа, который насиловал во все семь проходов. То есть в пять уже известных, плюс глаза. А еще один полицейский сказал, что слышал о чуваке в столице, который пользовал жертву во все восемь проходов, то есть уже семь упомянутых, скажем так, семь классических, плюс пупок: этот чувак в Мехико делал ножом небольшой надрез на пупке и потом туда совал свой член, правда, чтобы такое проделать, нужно вконец рехнуться. Короче, выражение «во все три прохода» стало популярным и распространилось среди полицейских Санта-Тереса и даже стало употребляться в полуофициальной среде — в рапортах полицейских, на допросах, в разговорах не под диктофон с прессой. В случае Моники Посадас, ее не только изнасиловали «во все три прохода», но еще и задушили. Тело, которое нашли под картонными коробками, было обнажено вниз от пояса. Ноги в крови. На них было столько крови, что, если смотреть издалека или с некоторой высоты, кто-нибудь (или ангел — рядом ведь не стояло никакого здания, с крыши которого можно было бы посмотреть) мог сказать, что на ней красные чулки. Вагина разодрана. На наружных половых органах и ягодицах обнаружены четкие следы укусов и глубокие царапины, словно бы ее пытался сожрать бродячий пес. Судебные полицейские сосредоточились в ходе расследования на ближнем круге и знакомых Моники Посадас, которая проживала со своей семьей на улице Сан-Иполито, в шести кварталах от пустыря, где нашли ее тело. Мать и отчим, а также старший брат работали на фабрике «Oверворлд», где Моника проработала три года, по прошествии которых решилась уйти и попытать удачи на фабрике «Кантри&СиТекс». Семья происходила из крохотной деревеньки Мичоакан, откуда и приехала в Санта-Тереса десять лет назад. Поначалу жизнь, вместо того, чтобы улучшиться, ухудшилась, и отец решился перейти границу. В дальнейшем от него не было ни слуху ни духу, все решили, что он умер. Тогда мать Моники познакомилась с работящим и ответственным мужчиной, за которого впоследствии и вышла замуж. В новом браке родилось трое детей: один работал на обувной фабрике, а остальные ходили в школу. На допросе отчим тут же стал путаться и в конце концов признался в убийстве. Он сознался, что тайно любил Монику, как только ей исполнилось пятнадцать. С тех пор жизнь превратилась для него в муку, как он сказал судебным полицейским Хуану де Дьос Мартинесу, Эрнесто Ортис Ребольедо и Эфраину Бустело, но всегда сдерживался и уважительно относился к ней — отчасти потому, что она ему приходилась падчерицей, отчасти потому, что ее мать была матерью и его детей. Его рассказ о дне совершения преступления изобиловал пропусками и неясностями. Поначалу он сказал, что дело было на рассвете. Во втором чистосердечном признании заявил, что уже рассвело и только они с Моникой остались дома — оба работали эту неделю в вечернюю смену. Труп он спрятал в шкафу. В моем шкафу, сказал он судейским, шкафу, до которого никто не мог дотронуться, потому что я требовал уважительного отношения к своим вещам. Ночью, когда все спали, он завернул тело в одеяло и бросил на ближайшем пустыре. Когда его спросили про укусы и кровь, заливавшую ноги Моники, он не нашелся с ответом. Сказал, что задушил ее, а больше ничего не помнил. Все остальное стерлось из памяти. Два дня спустя после обнаружения трупа Моники на пустыре по улице Амистад нашли тело другой жертвы, в этот раз близ шоссе Санта-Тереса — Каборка. По словам судмедэксперта, женщина была в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет, хотя, возможно, и от шестнадцати до двадцати трех. Зато причина смерти была ясна. Жертву застрелили. В двадцати пяти метрах от трупа нашли скелет другой женщины: тот лежал лицом вниз, полуприсыпанный землей; на ней сохранилась синяя куртка и кожаные, хорошего качества туфли на невысоком каблуке. Труп находился в таком состоянии, что сделать вывод о причинах смерти не представлялось возможным. Неделю спустя, уже в конце августа, на шоссе Санта-Тереса — Кананеа нашли труп Жаклин Риос, двадцати пяти лет, продавщицы из парфюмерного магазина в районе Мадеро. Одета она была в джинсы и блузку жемчужно-серого цвета. Белые теннисные туфли и черное нижнее белье. Причина смерти — два огнестрельных ранения, в грудь и в живот. Она снимала квартиру вместе с подругой на улице Булгария в районе Мадеро, и обе они мечтали когда-нибудь переехать в Калифорнию. В комнате, которую Жаклин делила с подружкой, нашли вырезки со снимками актрис и актеров Голливуда и фотографии разных стран. Сначала мы хотели уехать жить в Калифорнию, найти приличную и хорошо оплачиваемую работу, а потом, устроив жизнь, попутешествовать по миру во время отпуска, сказала подруга. Обе учили английский в частной школе в районе Мадеро. Дело так и не раскрыли.

Эти сраные судейские все время лажают — еще один висяк, сказал Эпифанио Лало Кура. Потом начал рыться в бумагах и наконец выкопал какой-то блокнотик. Что это такое, как думаешь? — спросил он. Блокнот с адресами, сказал Лало Кура. Нет, это нераскрытое дело. Случилось это до того, как ты приехал в Санта-Тереса. Не помню, в каком году. Немного раньше того, как тебя привез дон Педро, это я точно помню, а вот года — не помню. Возможно, 1993-й. Ты в каком году приехал? В девяносто третьем, ответил Лало Кура. Ах да? Ну да, сказал Лало Кура. Ладно, значит, это случилось за несколько месяцев до того, как ты приехал, сказал Эпифанио. В общем, тогда убили радиоведущую и журналистку. Звали ее Исабель Урреа. Застрелили. Никто так и не узнал, кто ее убил. Искали, но не нашли. Естественно, никому и в голову не пришло заглянуть в записную книжку Исабель Урреа. Соратники подумали, что это неудачная попытка ограбления. Что-то говорили про какого-то центральноамериканца. Отчаявшийся бедняга, которому были нужны деньги, — он хотел перейти границу, нелегально, понимаешь? Он был нелегалом даже здесь в Мексике, что само по себе интересно: мы же тут тоже все потенциальные нелегалы, и всем плевать — одним больше, одним меньше. Я присутствовал при обыске ее дома — мало ли, может, найдут какой-нибудь вещдок. Но естественно, они ничего не нашли. Записная книжка Исабель Урреа лежала в ее сумке. Припоминаю, как я сел в кресло со стаканом текилы, текилы Исабель Урреа, и начал просматривать книжку. Судебный полицейский спросил, где я взял текилу. Но никто не спросил, откуда я вытащил записную книжку, не спросил, вычитал ли я из нее что-то важное. Я все просмотрел, нашел несколько знакомых имен, а потом оставил книжку среди вещдоков. Месяц спустя зашел в архив участка — и что же, там, вместе с остальными личными вещами журналистки, лежала эта книжка. Я положил ее в карман пиджака и унес. Так я смог просмотреть ее уже не спеша. Нашел телефоны нескольких ребят из отдела по борьбе с наркотиками. Там, между прочим, оказался и номер Педро Ренхифо. А еще нескольких судейских, среди них — телефон большой шишки из Эрмосильо. Как, спрашивается, такие телефоны оказались в записной книжке простого диктора на радио? Она их интервьюировала, делала какую-то передачу? Или была просто их подружка? А если не подружка, то кто ей сплавил все эти номера? Тайна здесь какая-то… Я бы мог пустить эту книжицу в ход. Позвонить кому-нибудь из этих и потребовать денег. Но деньги меня не возбуждают. Так что я просто оставил у себя эту сраную книжку и не стал ничего делать.

В первых числах сентября обнаружили тело женщины, которую в дальнейшем идентифицировали как Марису Эрнандес Сильва, семнадцати лет, пропавшую без вести в начале июля — ее похитили по дороге в подготовительную школу «Васконселос», что в районе Реформа. Судмедэксперт установил, что она была изнасилована и задушена. Одну из грудей практически полностью срезали, на второй откусили сосок. Тело нашли у входа на нелегальную свалку, прозванную Эль-Чиле. Звонок в полицию поступил от женщины, которая приехала, чтобы выбросить холодильник, в полдень — час, когда на свалке нет бездомных, а есть только собаки и дети. Марису Эрнандес Сильву выбросили между двумя большими серыми пластиковыми пакетами, набитыми обрезками синтетического волокна. На ней была одежда, в которой она исчезла: джинсы, желтая блузка и теннисные тапочки. Мэр Санта-Тереса издал указ о закрытии свалки, хотя затем изменил приказ с закрытия (его секретарь подсказал, что нельзя с юридической точки зрения закрыть то, что никогда не было открыто) на полную ликвидацию и перенос этого зловонного места, своим существованием нарушавшего все муниципальные законы. В течение недели полицейские караулили на границах Эль-Чиле, и в течение трех дней несколько мусоровозов наряду с двумя единственными самосвалами, находившимися в муниципальной собственности, перевозили отбросы на свалку в районе Кино, но, когда обнаружился громадный объем работы и недостаток рабочей силы, мэрия отступилась.

В то же время Серхио Гонсалес, журналист из столицы, укрепил свое положение в отделе культуры, зарплату ему тоже повысили, так что он теперь мог выплачивать алименты экс-супруге, и еще оставалось достаточно денег, чтобы вести достойную жизнь; более того, он даже завел любовницу, журналистку из отдела международной политики, с которой время от времени спал, но не мог ни о чем говорить — всё из-за разницы в характерах. Он не забыл — хотя и сам себе удивлялся — ни дни, что он провел в Санта-Тереса, ни убийства женщин, ни убийцу священников, прозванного Грешником, который исчез, как и появился, — бесследно. Временами, думал он, работать в культурном отделе в Мексике — все равно что работать в отделе происшествий. А работать в криминальной хронике — все равно что в отделе культуры, хотя журналисты по убойным делам всех журналистов, пишущих про культуру, считали шлюхами (они их так и называли — не культурные, а проститурные), а журналисты из культурного отдела считали журналистов криминальной хроники лузерами от рождения. Иногда по вечерам после работы Серхио ходил по барам с некоторыми старыми коллегами из убойного — кстати, именно там работали самые давние из кадров газеты, на втором месте по количеству стариков шли сотрудники отдела местной политики, а на третьем — спортивные обозреватели. Обычно такие попойки заканчивались в борделе в районе Герреро — в огромном зале, над которым возвышалась гипсовая статуя Афродиты более двух метров в высоту; возможно, думал он, это заведение пользовалось спросом во времена популярности Тин-Тана, но с тех пор только дряхлело, очень постепенно и очень по-мексикански, погружаясь в забвение под тихий хохоток, под тихие выстрелы, под тихие жалобы. Мексиканский такой маршрут. На самом деле латиноамериканский. Парням из полицейского отдела нравилось выпивать в этом заведении, но они редко уединялись со шлюхами. Разговор шел о старых делах, припоминали истории про коррупцию, вымогательство и кровь, старики здоровались с полицейскими или, наоборот, сторонились их, но тоже посещали бордель, как сами они говорили, — обменяться информацией, но тоже редко пользовали проституток. Поначалу Серхио Гонсалес подражал им, пока не понял: их не интересуют путаны, потому что они уже давно всех перетрахали, а сейчас уже не в том возрасте, чтобы швыряться деньгами. Так что он перестал им подражать и нашел себе молодую и красивую шлюшку, с которой уединялся в соседней гостинице. Однажды спросил одного из самых старых журналистов, что тот думает по поводу убийств женщин на севере. Тот ответил, что это всё в компетенции отдела по борьбе с наркотиками и что все, там происходящее, так или иначе связано с наркотрафиком. Серхио этот ответ показался слишком очевидным — так любой мог бы сказать, и с тех пор он время от времени задумывался над ним, словно, несмотря на очевидность слов журналиста и их простоту, ответ кружил по орбите вокруг головы Гонсалеса, посылая какие-то сигналы. У Серхио было несколько друзей-литераторов, они виделись в культурном отделе, — так вот, никто из них понятия не имел, что там происходило в Санта-Тереса, хотя новости об убийствах просачивались в столичную прессу; поэтому Серхио решил: видимо, их просто не волнует, что там происходит в глубинке. Коллеги-журналисты, даже из криминальной хроники, тоже не выказывали никакого интереса. Однажды ночью они со шлюхой после бурного акта лежали в постели и курили, и он спросил, что она думает об этих массовых похищениях и убийствах, оставивших такое количество трупов в пустыне, и та ответила, что представления не имеет, о чем он сейчас говорит. Тогда Серхио рассказал ей все, что знал о смертях, и описал командировку в Санта-Тереса и о причинах тоже рассказал: ему нужны были деньги, так как он только что развелся, — и потом заговорил о смертях, о которых, как читатель газет, слышал сам, и заявлениях, что делали для прессы женщины из организации, чью аббревиатуру он помнил, ЖСДМ, хотя и забыл, как она расшифровывается: «Женщины Соноры за демократию и мир», и, пока он говорил, шлюха зевала, ее даже интересовало то, что он говорит, но она хотела спать, и в результате Серхио разозлился и сердито сказал: в Санта-Тереса убивают шлюх, разве не нормально было бы проявить хоть какую-нибудь цеховую солидарность, — на что шлюха ответила, что нет, судя по его словам, убивали не шлюх, а фабричных работниц. Работниц, работниц! И тогда Серхио попросил у нее прощения, и вдруг на него снизошло озарение — он ведь никогда не рассматривал дело под этим углом зрения.

Сентябрь преподнес еще несколько сюрпризов гражданам Санта-Тереса. Три дня спустя после того, как нашли изуродованный труп Марисы Эрнандес Сильвы, обнаружили неопознанное женское тело на шоссе Санта-Тереса — Кананеа. Жертва около двадцати пяти лет, с врожденным вывихом правого бедра. Тем не менее никто ее не хватился даже после публикации в прессе данных об этом дефекте, не пришел в полицию с новыми сведениями, которые помогли бы установить личность. Женщине связали запястья ремнем от дамской сумочки. Свернули шею и нанесли несколько ударов ножом по обеим рукам. Но самое важное: так же, как и в случае девушки Марисы Эрнандес Сильвы, одну из грудей практически ампутировали, а сосок другой отгрызли.

В тот же день, когда нашли неопознанный женский труп на шоссе Санта-Тереса — Кананеа, муниципальные служащие, которые пытались убрать и срыть свалку Эль-Чиле, нашли сильно разложившееся женское тело. Причину смерти установить не удалось. У нее были черные длинные волосы. Из одежды сохранилась светлая блузка с темным рисунком, который не удалось разглядеть из-за степени гниения. На ней также были джинсы марки «Джокко». Никто не пришел в полицию с информацией, которая помогла бы установить ее личность.

В конце сентября на восточном склоне холма Эстрелья обнаружили тело девочки тринадцати лет. Как и в случае с Марисой Эрнандес Сильвой и неопознанной жертвой с шоссе Санта-Тереса — Кананеа, правую грудь ей срезали, сосок левой отгрызли. На убитой были джинсы марки «Ли», хорошего качества, толстовка и красный жилет. Она была очень худенькой. Ее неоднократно изнасиловали и ударили ножом, причиной смерти стал перелом подъязычной кости. Но больше всего журналистов удивило то, что никто не опознал и не попросил выдать ему труп. Такое впечатление, что девочка одна приехала в Санта-Тереса и жила невидимо для всех, пока убийца или убийцы не обратили на нее внимания и не убили.

Преступления случались одно за другим, а Эпифанио продолжил в одиночестве расследовать убийство Эстрельи Руис Сандоваль. Он поговорил с родителями и братьями, которые еще жили в доме. Те ничего не знали. Поговорил со старшей сестрой — та уже вышла замуж и сейчас жила на улице Эсперанса, что в районе Ломас-дель-Торо. Изучил фотографии Эстрельи. Была она красивой высокой девочкой с приятными чертами лица и прекрасными волосами. Сестра назвала подруг, с которыми убитая работала на фабрике. Эпифанио подождал их у выхода. И тут же понял: он был в этой толпе единственный взрослый, кроме него, тут стояли только дети, некоторые еще со школьными учебниками под мышкой. Рядом с детьми терся какой-то чувак с зеленой тележкой с леденцами. Над тележкой был натянут белый тент. Словно бы желая рассеять толпу детей, Эпифанио свистнул и купил леденцы всем, за исключением малыша, которому еще не исполнилось трех месяцев — его держала на руках сестричка лет шести. Подруг Эстрельи звали Роса Маркес и Роса Мария Медина. Он спросил о них у работниц, которые выходили с фабрики, и они указали ему на Росу Маркес. Эпифанио сказал ей, что он из полиции, и попросил подозвать другую подругу. Потом они долго шли пешком от индустриального парка. Вспоминая Эстрелью, Роса Мария Медина расплакалась. Всем троим нравилось кино, и по воскресеньям — не каждую неделю, конечно, — они шли в центр города и там брали билеты на сдвоенный сеанс в кинозале «Рекс». А иногда просто ходили и разглядывали витрины, особенно витрины с женской одеждой, или шли в торговый центр района Сентено. Там по выходным играли музыканты и ничего не брали за вход. Эпифанио спросил, были ли у Эстрельи планы на будущее. Конечно, у нее были планы, она хотела пойти учиться, а не вкалывать всю жизнь на фабрике. А чему она хотела учиться? Хотела научиться работать на компьютере, сказала Роса Мария Медина. Потом Эпифанио спросил, хотели ли они выучиться чему-нибудь, и они ответили: да, но это не так уж просто сделать. Она тусовалась только с вами или у нее были и другие подруги? — спросил он. Они ответили: мы были ее самыми близкими подругами. Парня у нее не было. Один раз она встречалась с кем-то. Но это было давно. И они его не знали. Эпифанио спросил, сколько было Эстрелье, когда она встречалась с парнем, девочки задумались и ответили: двенадцать или около того. А как так вышло, что с такой симпотной девушкой никто не замутил? Подружки рассмеялись и сказали, что от парней у Эстрельи отбою не было, вот только она не хотела тратить на них время. Для чего нужен мужик, если мы уже работаем, получаем зарплату и ни от кого не зависим? — это спросила Роса Маркес. А ведь и правда, покивал Эпифанио, я тоже так думаю, но все же время от времени, особенно в молодости, почему бы и не потусоваться с кем-нибудь, ведь это тоже нужно человеку. Да мы сами по себе спокойно тусовались, сказали девушки, и нам это не нужно. Они потихоньку шли домой, и он на всякий случай попросил их описать чуваков, которые хотели заделаться бойфрендами или друзьями Эстрельи. Остановившись посреди улицы, записал пять имен без фамилий — все пятеро работали на той же фабрике. Потом еще несколько кварталов прошел с Росой Марией Мединой. Не думаю, что это кто-то из них, сказала девушка. Почему? Потому что у них лица такие — хорошие. Я с ними поговорю, сказал Эпифанио, а когда поговорю, расскажу тебе. В течение трех дней он разыскал всех пятерых. Действительно, лица такие, на злодейские не похожи. Один из парней уже женился, но в ночь похищения Эстрельи был дома с женой и тремя детьми. У остальных четверых нашлось полное или частичное алиби, а кроме того — и это важно — ни у кого из них не было машины. Тогда Эпифанио снова поговорил с Росой Марией Мединой. В этот раз он ждал ее, сидя на пороге ее дома. Девушка пришла и жестоко отчитала его за то, что не позвонил в дверь. Я звонил, сказал Эпифанио, но мне открыла твоя мама и пригласила на чашечку кофе, но потом ей нужно было идти на работу, и я остался вот тут ждать тебя. Девушка пригласила его в дом, но Эпифанио предпочел остаться на пороге — дескать, здесь не так жарко, как внутри. Спросил, курит ли она. Девушка сначала стояла, а потом села на ровный камень и ответила, что не курит. Эпифанио внимательно оглядел камень: тот был очень любопытный — в форме стула, без спинки, правда, и сам факт, что мать или кто-то другой из семьи его поставил здесь, в садике, указывал на хороший вкус и даже некоторую его изысканность. Он спросил девушку, где нашли такой камень. Его нашел мой папа, сказала Роса Мария Медина, в Касас-Неграсе, и перетащил сюда сам, голыми руками. Там нашли тело Эстрельи, сказал Эпифанио. На шоссе, отозвалась девушка и прикрыла глаза. Мой отец нашел этот камень в Касас-Неграсе, на одной вечеринке, и прямо влюбился в него. Вот такой он был человек. И она добавила: папа умер. Эпифанио спросил когда. Да давно уже, ответила девушка равнодушно. Он закурил и попросил рассказать еще раз, в любой форме, про то, как они тусовались с Эстрельей и второй подругой, как ее там, Росой Маркес, по воскресеньям. Девушка начала рассказывать, глядя в одну точку — на горшки с растениями, что ее мама выращивала в крошечном садике перед домом, — однако время от времени вскидывала на него взгляд, словно бы задумываясь: полезна ему эта информация или он теряет время, выслушивая ее. Когда закончила, Эпифанио уяснил лишь одно: они тусовались не только по воскресеньям, иногда ходили в кино по понедельникам и четвергам или на дискотеку — и все это зависело от того, в какую смену они работали на фабрике, а расписание смен там было гибкое и зависело от циклов производства, которые для рабочих были как темный лес. Тогда Эпифанио поменял вопрос и спросил, как они развлекались по вторникам, например, если вдруг выходной попадал на вторник. Да то же самое, сказала девушка, хотя вот, может, даже лучше тусоваться на буднях — все заведения в центре открыты, а в выходные — не все. Эпифанио немного надавил на нее: спросил, какой у нее любимый кинотеатр помимо «Рекса», в какие другие кинотеатры они ходили, клеил ли кто-нибудь Эстрелью, в какие магазины они не заходили, то есть не заходили, а просто рассматривали витрины, в каких кафетериях сидели и ходили ли когда-нибудь в ночной клуб. Девушка ответила, что в клубе они никогда не бывали — Эстрелье такие заведения не нравились. Ну а тебе нравились, да? Тебе и твоей подружайке Росе Маркес. Девушка, не глядя ему в лицо, призналась: да, иногда они, без Эстрельи, ходили в клубы в центре города. А Эстрелья — не ходила? Никогда с вами не ходила туда? Никогда, ответила девушка. Эстрелья хотела учиться компьютерной грамотности, хотела двигаться вперед, добавила она. Ах, компьютерная грамотность, компьютерная грамотность, ни одному слову я не верю, лапуль, сказал Эпифанио. Я вам, блин, не лапуля, отрезала девушка. Некоторое время они сидели молча. Эпифанио похихикал и закурил еще одну сигарету, все так же сидя на крыльце дома, посматривая на идущих туда и сюда по тротуару людей. Есть одно место, сказала девушка, но я уже не помню где, короче, оно в центре, и это магазин компьютеров. Мы туда пару раз заходили. Мы с Росой оставались снаружи, только Эстрелья входила и разговаривала там с очень высоким, прямо высоченным чуваком, гораздо выше вашего, сообщила девушка. Очень высокий чувак, а что еще? — спросил Эпифанио. Высокий и светловолосый, добавила девушка. А еще? Ну вот сначала-то Эстрелье все нравилось, особенно когда она первый раз зашла и поговорила с этим мужчиной. И сказала мне, что это хозяин магазина и он хорошо понимает в компьютерах, и, кроме того, видно, что у него много денег. А потом мы пошли туда второй раз, и Эстрелья вышла вся испуганная. Я ее спросила, что случилось, а она мне ничего не рассказала. Мы вот так вдвоем шли обратно, а потом пошли на ярмарку в районе Веракрус и всё забыли. И когда это было, лапуль? — спросил Эпифанио, внутреннему взору которого тут же представился очень высокий и очень светловолосый мужик, вот он крадется в темноте, по длинному темному коридору, вверх и вниз, словно бы ожидая лично его. Это было за неделю до того, как ее убили, сказала девушка.

Жизнь не сахар, сказал муниципальный президент Санта-Тереса. У нас три совершенно ясных дела, сказал судейский Анхель Фернандес. Надо все тщательно рассмотреть, сказал чувак из торговой палаты. Я все тщательно рассматриваю, как, блин, под лупой, снова и снова, пока не усну, сказал Педро Негрете. А вот не надо тут осиное гнездо ворошить, сообщил мэр. Истина — она одна и нечего тут, заявил Педро Негрете. У нас серийный убийца, прям как в фильмах гринго, орудует, сказал судебный полицейский Эрнесто Ортис Ребольедо. Давайте потихоньку, полегоньку действовать, проговорил тип из торговой палаты. А чем серийный убийца отличается от нормального и обычного убийцы? — спросил судейский Анхель Фернандес. Да очень просто: серийный убийца — он свою подпись ставит, понимаете? У него мотива нет, а подпись есть, сказал судейский Эрнесто Ортис Ребольедо. Как это у него нет мотива? Он что, запитан от электричества? — спросил мэр. В такого рода делах важно думать, что говоришь, чтобы не попасть в неловкую ситуацию, сказал чувак из торговой палаты. Есть три женских трупа, проговорил судейский Анхель Фернандес, показывая большой, указательный и средний палец всем, кто сидел в комнате. Если бы их было только три, сказал Педро Негрете. Три жертвы с отрезанной правой грудью и откушенным соском на левой, сказал судейский Эрнесто Ортис Ребольедо. И что это, по-вашему, такое? — спросил судейский Анхель Фернандес. Что у нас серийный убийца орудует? — спросил мэр. Ну да, отозвался Анхель Фернандес. Это ж, вы понимаете, не может быть случайностью, это ж не три мудака решили вот так поступить со своими жертвами, сказал судейский Эрнесто Ортис Ребольедо. Логично, покивал мэр. Но что-то же надо с этим всем делать, сказал судейский Анхель Фернандес. Да ладно, не надо давать волю воображению, а то такого навыдумываем, заметил чувак из торговой палаты. Я уж понял, чего мы сейчас навыдумываем, сказал Педро Негрете. И что, ты согласен? — спросил мэр. Если три женщины с отрезанной правой сиськой были убиты одним и тем же человеком, почему бы не решить, что этот же человек убил остальных женщин? — заметил судейский Анхель Фернандес. Все по науке, заявил судейский Эрнесто Ортис Ребольедо. В смысле? Что убийца — ученый? — поинтересовался чувак из торговой палаты. Нет, его модус операнди, форма того, как он убивает, этому блядскому сыну нравится убивать, сказал судейский Эрнесто Ортис Ребольедо. Я вот что хочу сказать: начинал он с изнасилования и удушения — а что, нормальный, скажем, способ убить кого-то. А тут понял — его не могут поймать, и теперь он убивает по-другому, и в этом есть что-то очень личное. Зверь вырвался на свободу. Теперь каждое преступление несет его личную подпись, сказал судейский Анхель Фернандес. А вы как считаете, господин судья? — спросил мэр. Все может быть, отозвался судья. Все, конечно, может быть, но не надо поддаваться хаосу, терять, скажем так, компас, сообщил чувак из торговой палаты. Одно ясно: тот, кто убил и изуродовал этих трех бедных женщин, — один и тот же человек, сказал Педро Негрете. Так давайте отыщем его и закончим с этим сраным делом, предложил мэр. Но, пожалуйста, осторожненько, я вас прошу, не надо сеять панику, сказал чувак из торговой палаты.

Хуана де Дьос Мартинеса на эту встречу не пригласили. Он знал, о чем пойдет разговор, знал, что будут присутствовать Ортис Ребольедо и Анхель Фернандес, а его не позовут. Закрывая глаза, Хуан де Дьос Мартинес видел только тело Эльвиры Кампос в полутьме ее квартиры в районе Мичоакан. Временами он видел ее в постели, обнаженной, и как она придвигается к нему. Иногда видел ее на террасе в окружении металлических предметов, фаллических символов, — а те оказывались телескопами всех видов и родов (хотя на самом деле там стояли только три телескопа), и вот она созерцала в телескопы звездное небо над Санта-Тереса, а потом что-то записывала карандашом в блокнот. А когда Хуан подходил к ней сзади — посмотреть в тетрадку, то видел лишь телефонные номера, в основном из Санта-Тереса. И карандаш был совершенно обычным. А тетрадь — вообще школьная. Оба предмета, как казалось ему, не имели ничего общего с тем, что обычно использовала директриса сумасшедшего дома. Тем вечером, поняв, что на встречу его не позвали, он позвонил ей и сказал, что им надо увидеться. Да, тут он дал слабину. Она ответила, что не может, и повесила трубку. Хуан де Дьос Мартинес подумал, что директриса время от времени относилась к нему как к пациенту. Припомнил, как однажды она заговорила о возрасте — ее и его возрасте. Мне пятьдесят один, сказала тогда она, а тебе — тридцать четыре. Через некоторое время я, несмотря на все косметические ухищрения, стану одинокой старушенцией, а ты будешь еще молод. Неужели ты хочешь спать с бабой возраста твоей мамы? Хуан никогда не слышал от нее такого просторечия. Старушенция? Ему, откровенно говоря, никогда не приходило в голову считать ее старой. Это потому, что я фитнесом день и ночь занимаюсь, сказала она. Потому что ухаживаю за кожей. Потому что остаюсь худой и покупаю самые дорогие кремы от морщин. Кремы от морщин? Зелья, смягчающие кожу кремы, все эти женские штучки, сказала она таким равнодушным голосом, что он испугался. Ты мне нравишься такая, какая есть, сказал он. Вот только голос предательски дрогнул. А когда он открывал глаза и смотрел на реальный мир и пытался смирить собственные страхи, все, тем не менее, приходило в норму.

Значит, Педро Ренхифо — наркоторговец? — спросил Лало Кура. Угу, отозвался Эпифанио. Если бы мне это сказали, я б не поверил, сказал Лало Кура. Это потому, что ты еще наивен. Старая и толстая индианка принесла им каждому по блюду посоле. Было пять часов утра. Лало Кура проработал всю ночь — вместе с напарником патрулировал улицы на предмет нарушений правил дорожного движения. Когда задержались на перекрестке, кто-то постучал им в окно. Они даже не заметили, как к ним кто-то подошел. Это был Эпифанио, встрепанный от бессонницы и вроде как пьяный, но не пьяный. Я забираю пацана, сообщил он второму патрульному. Тот пожал плечами и остался один на перекрестке под ветвями дубов с выбеленными стволами. Эпифанио был без машины. Ночь выдалась свежей, а ветер из пустыни отогнал все тучи — смотри не хочу на звезды… Они молча дошли до центра города, и тут Эпифанио спросил, не голоден ли Лало. Тот сказал, что да, есть хочется. Тогда пойдем поедим, сказал Эпифанио. Когда старая толстая индианка принесла им посоле, он застыл над глиняной миской, словно бы увидел там чужое отражение. Знаешь, откуда происходит посоле, Лалито? Понятия не имею. Это блюдо — не северное, оно из центральных штатов. Типичное блюдо для столицы. Его придумали ацтеки. Ацтеки? А оно вкусное, сказал Лало Кура. Ты вот в своей Вильявисьосе ел посоле? — спросил Эпифанио. Лало Кура задумался, да так глубоко, словно Вильявисьоса осталась где-то далеко-далеко, а потом сказал — нет, по правде говоря, нет, хотя сейчас мне кажется странным — как это я его не пробовал перед тем, как переехал в Санта-Тереса. А может, и пробовал, просто забыл. Так вот это посоле — оно не такое, как у ацтеков, сказал Эпифанио. Тут не хватает одного ингредиента. Какого? — поинтересовался Лало Кура. Человеческого мяса, отозвался Эпифанио. Да ладно, мозг мне не разрушай, покачал головой Лало Кура. Ну так вот, да, ацтеки варили посоле с кусочками человеческого мяса, уперся Эпифанио. Я в это не верю, сказал Лало Кура. Ну и хрен с ним, возможно, это я что-то не так понял, а может, мужик, который мне это рассказал, что-то не так понял, но знал он до херища всего, сказал Эпифанио. Потом они заговорили про Педро Ренхифо, и Лало Кура спросил, как так вышло, что он даже не заподозрил в доне Педро наркоторговца. Это потому, что ты еще салага, сказал Эпифанио. И потом добавил: с чего, ты думаешь, у него столько телохранителей? Это потому, что он богатый, ответил Лало Кура. Эпифанио рассмеялся: ладно, пойдем, а то ты спишь на ходу.

В октябре в Санта-Тереса не нашли ни одного женского трупа — ни в городе, ни в пустыне; и так работы, направленные на ликвидацию незаконной свалки Эль-Чиле, окончательно заглохли. Журналист из «Трибуны Санта-Тереса», который писал о переносе и уничтожении свалки, сказал, что никогда в жизни не видел такого хаоса. Его спросили: хаос — дело рук муниципальных рабочих, занятых в бесполезном деле? Нет, ответил тот, хаос продуцирует безжизненная помойка. В октябре для усиления отряда судейских, которые уже работали в городе, из Эрмосильо прислали пять судебных полицейских. Один приехал из Каборки, другой — из Сьюдад-Обрегона и остальные трое из Эрмосильо. На вид — крутые парни. В программе «Час с Рейнальдо» снова появилась Флорита Альмада и сказала: она советовалась со своими друзьями (иногда она звала их друзьями, а иногда — покровителями), и те сказали, что убийства продолжатся. Также они сказали, что ей нужно быть осторожнее, — есть люди, которым она очень не нравится. Но я не беспокоюсь, заметила она, с чего бы, я ведь уже старенькая. Потом попыталась поговорить — прямо перед камерами — с духом одной из жертв, но у нее не получилось, и она упала в обморок. Рейнальдо решил, что она притворяется, и попытался сразу же привести ее в чувство, поглаживая щеки и дав несколько глотков воды, но обморок был вовсе не притворным (это была настоящая потеря сознания), и Флорита попала в больницу.

Очень высокий блондин. Хозяин или, возможно, доверенный служащий в магазине компьютеров. В центре. Эпифанио быстро разыскал его. Чувака звали Клаус Хаас. Росту в нем было метр девяносто и волосы у него оказались канареечно-желтые, словно бы он красил их каждую неделю. Когда Эпифанио в первый раз пришел в магазин, Клаус Хаас сидел за столом и разговаривал с клиентом. К нему подошел невысокий и очень смуглый подросток и спросил, чем может быть полезен. Эпифанио показал на Клауса Хааса и спросил, кто он. Начальник, ответил подросток. Я хочу поговорить с ним. Сейчас он занят, если вы скажете, что ищете, я, наверное, для вас найду эту штуку. Нет, сказал Эпифанио. Сел, закурил и приготовился ждать. Вошли еще два клиента. Потом забрел чувак в синем рабочем халате и оставил в углу несколько картонных коробок. Хаас поприветствовал его из-за стола, помахав рукой. Руки у него длинные и сильные, подумал Эпифанио. Подросток подошел и подал ему пепельницу. В глубине магазина сидела девушка и что-то печатала. Когда клиенты ушли, появилась женщина — по виду секретарша — и начала рассматривать ноутбуки. Разглядывая компьютеры, она записывала цены и условия рассрочки. На ней была юбка и туфли на высоком каблуке, и Эпифанио подумал: точно с шефом трахается. Затем подошли еще два клиента, и подросток отошел от женщины и занялся ими. Хаас, ни на что не обращая внимания, продолжил говорить с мужчиной, которого Эпифанио видел только со спины. Брови у Хааса были практически белые, и всякий раз, когда он смеялся или улыбался тому, что сказал клиент, его зубы сияли как у киноактера. Эпифанио докурил сигарету и закурил другую. Женщина развернулась к улице, словно бы ее там кто-то ждал. Лицо казалось знакомым — уже не арестовывал он ее когда-нибудь давно? Насколько давно? — подумал он. Да тыщу лет назад. Но женщине на вид было не больше двадцати пяти, так что, если он ее арестовывал, тогда ей было не больше семнадцати. А что, возможно, подумал Эпифанио. А у этого блондина дела хорошо идут. У него есть постоянные клиенты, и он может себе позволить сидеть за столом, ведя неспешные беседы. Эпифанио подумал тогда о Росе Марии Медине и о том, насколько достоверна ее информация. Ни хрена она для меня не полезна, эта ее информация. Через полчаса из магазина все ушли. Уходя, женщина посмотрела на него, словно бы тоже узнала. Хаас и его клиент тоже перестали смеяться. Теперь Хаас стоял за стойкой в форме подковы и с улыбкой поджидал его. Эпифанио вытащил из кармана пиджака фотографию Эстрельи Руис Сандоваль и показал ему. Блондин на нее посмотрел, но в руки не взял, а потом состроил какую-то странную гримасу: наморщил нижнюю и прикусил верхнюю губу и посмотрел на Эпифанио — мол, что это и зачем это. Вы ее знаете? Думаю, что нет, сказал Хаас, хотя в магазин много народу заходит. Потом полицейский представился: Эпифанио Галиндо, полиция Санта-Тереса. Хаас протянул ему руку, и, пожав ее, Эпифанио почувствовал, что кости у этого блондина железные. И очень хотелось сказать: не ври мне, у меня есть свидетели, но вместо этого он только улыбнулся. За спиной Хааса за другим столом сидел подросток, притворяясь, что просматривает бумаги, а на самом деле ловил каждое слово их беседы.

Закрыв магазин, подросток сел на японский мотоцикл и сделал пару кругов по центру города — медленно, словно бы ожидая кого-то увидеть, — а потом, доехав до улицы Универсидад, дал газу и начал удаляться в сторону района Веракрус. Подросток остановил мотоцикл у двухэтажного дома и снова навесил на него противоугонную цепь. Его уже десять минут ждала к обеду мать. Подросток поцеловал ее и включил телевизор. Мать зашла в кухню. Сняла фартук и взяла сумку из кожзаменителя. Поцеловала подростка и ушла. Сейчас вернусь, сказала она. Подросток подумал спросить ее, куда она идет, но в результате промолчал. Из одной комнаты донесся плач ребенка. Подросток поначалу не обратил на него внимания и продолжал смотреть телевизор, но, когда плач стал громче, встал, вошел в комнату и вернулся с младенцем на руках. Малыш был белокожий и пухлый — полная противоположность своему брату. Подросток усадил его себе на колени и продолжил обедать. По телевизору шли новости. Он увидел толпу негров, что бежали по улицам какого-то американского города, мужчину, который говорил о Марсе, группу девушек, которые выходили из моря и смеялись перед камерами. Он взял пульт и переключил программу. Какие-то парни боксировали. Снова переключил программу — ему не нравился бокс. Матушка, похоже, испарилась, но малыш уже не плакал, а подростку ничего не стоило держать его на руках. В дверь позвонили. Подростку достало времени еще раз переключить программу, а потом он встал с ребенком на руках и открыл дверь. Значит, тут ты живешь, сказал Эпифанио. Да, ответил подросток. За Эпифанио в дом вошел невысокий, но выше, чем подросток, полицейский и сел в кресло, не спросив разрешения. Ты обедал? Да, сказал подросток. Давай, обедай дальше, сказал Эпифанио, заходя в другие комнаты и быстро выходя из них — ему словно хватало одного взгляда, чтобы обыскать все уголки. Как тебя звать? — спросил Эпифанио. Хуан Пабло Кастаньон, ответил подросток. Ладно, Хуан Пабло, давай садись и ешь, сказал Эпифанио. Да, сеньор, отозвался подросток. И не нервничай так, а то мальца уронишь, заметил Эпифанио. Второй полицейский улыбнулся.

Час спустя они ушли, и Эпифанио уже гораздо лучше представлял себе ситуацию. Клаус Хаас — немец, но получил американское гражданство. Ему принадлежали два магазина в Санта-Тереса, где продавалось все — от плееров до компьютеров, а еще у него был магазин в Тихуане, куда тот выезжал раз в месяц, чтобы просмотреть бухгалтерские книги, заплатить зарплату рабочим и восполнить товар на складе. Также каждые два месяца он ездил в Соединенные Штаты, правда, нерегулярно и не в определенные числа месяца, просто всегда не более чем на три дня. Он несколько лет прожил в Денвере, откуда уехал из-за одной интрижки. Женщины ему нравились, но, насколько можно было понять, он так и не женился и постоянной женщины у него тоже не было. Хаас ходил по клубам и борделям в центре и даже приятельствовал с некоторыми хозяевами заведений — теми, кому установил камеры безопасности или бухгалтерские программы. По крайней мере в одном случае подросток был абсолютно уверен в своих словах — ведь именно он ставил программу на тамошний компьютер. Начальник из Хааса был неплохой — справедливый и вменяемый, и платил неплохо, хотя временами впадал из-за пустяков в дикий гнев и мог надавать по морде любому, и плевать ему было, кому. Его он никогда не бил, но ругал — за опоздания на работу. Кому же он надавал по морде? Подросток ответил: секретарше. Подростка спросили: а эта секретарша, которой он отвесил лещей, была та самая секретарша, подросток ответил, что нет, предыдущая, и он с ней не был знаком. А откуда же он знал, что хозяин надавал ей пощечин? Это рассказали самые старые из рабочих, те, что работали на складе, где блондин хранил часть своих товаров. Имена рабочих были аккуратно записаны. В конце Эпифанио показал ему фотографию Эстрельи Руис Сандоваль. Она приходила в магазин? Подросток посмотрел на фото и сказал, что да, знакомое лицо.

Эпифанио нанес следующий визит Клаусу Хаасу ближе к полуночи. Он позвонил в дверь, долго стоял и ждал, пока откроют, хотя внутри горел свет. Дом находился в районе Эль-Сересаль, где селился средний класс, здания были одно- и двухэтажными, попадались и старинные, и там можно было дойти пешком до магазина за молоком и хлебом по тенистым и спокойным тротуарам, далеко от шума района Мадеро, который начинался дальше, и далеко от огней и суматохи центра. Дверь открыл сам Хаас. На нем была белая, не заправленная в брюки рубашка, и поначалу Клаус не узнал Эпифанио или сделал вид, что не узнал. Эпифанио, словно бы принимая правила игры, предъявил ему жетон и спросил, узнал ли Хаас его. Тот спросил, что надо. Могу я зайти? — осведомился Эпифанио. Гостиная была хорошо обставлена: кресла и большой белый диван. Из бара Хаас вытащил бутылку виски и налил себе в стакан. Спросил, не налить ли гостю. Эпифанио покачал головой. Я при исполнении. Клаус засмеялся, причем как-то странно: словно бы произнес «аааа» или «хаааа» или чихнул — но всего один раз. Эпифанио уселся в одно из кресел и спросил: есть ли у сеньора Хааса хорошее алиби на тот день, когда убили Эстрелью Руис Сандоваль. Хаас смерил его взглядом и через несколько секунд сказал, что временами не помнит, что делал прошлым вечером. Лицо у него покраснело, словно ему трудно было сдержать что-то внутри, отчего брови казались белее, чем обычно. У меня два свидетеля, которые утверждают, что видели вас с жертвой, сказал Эпифанио. И кто же они? — спросил Хаас. Эпифанио не ответил. Оглядел гостиную и покивал головой. Наверное, это все стоило целое состояние. Я много работаю и кое-что зарабатываю, ответил Хаас. Вы мне его покажете? — спросил Эпифанио. Что? — удивился Хаас. Дом, ответил Эпифанио. Вот только не надо мне на уши лапшу вешать, сказал Хаас, хотите обыскать дом — приходите с судебным ордером. Перед тем как уйти, Эпифанио сказал: я думаю, это вы убили девочку. Ее и кто знает, сколько еще. Хватит хуйню нести, сказал Хаас. До встречи, сказал Эпифанио и протянул Клаусу руку. Хватит нести хуйню, ответил тот. Уже в дверях Эпифанио заметил: а вы, я смотрю, чувак со стальными яйцами. Богом прошу, хватит уже нести хуйню, оставьте меня в покое, сказал Хаас.

С помощью друга в полиции Эль-Адобе Эпифанио раздобыл полицейское досье Клауса Хааса. Оттуда он узнал, что тот никогда не жил в Денвере, а жил в Тампе, штат Флорида, где ему предъявили обвинение в попытке изнасиловать женщину по имени Лори Энсисо. Его задержали, он просидел месяц, а затем Лори Энсисо отозвала заявление, и Клауса выпустили. Также на Хааса поступали другие жалобы: на эксгибиционизм и неподобающее поведение. Когда Эпифанио захотел выяснить, что эти гринго понимают под «неподобающим поведением», ему разъяснили, что так обычно называют лапанье, сальные громкие шутки и третий вид поведения, подразумевающий два первых. В Тампе Хааса несколько раз штрафовали за то, что тот пользовался услугами проституток — ну это дело обычное. Родился он в Бифельде, в то время это было ФРГ, в 1955 году, а в 1980-м эмигрировал в Соединенные Штаты. В 1990 году Хаас решил переменить страну проживания, правда уже успев обзавестись американским гражданством. Выбор Мексики и северного штата Сонора был, без сомнения, верным: через некоторое время он открыл второй магазин в Санта-Тереса, где база клиентов все росла и росла, и еще один в Тихуане — там тоже дела шли неплохо. Однажды вечером, в сопровождении двух полицейских и одного судейского, Эпифанио зашел в магазин, который Хаас держал в центре города (другой был в районе Сентено). Магазин оказался намного больше, чем он себе представлял. Несколько комнат в задней части были доверху заполнены коробками с комплектующими для компьютеров, которые собирал сам Хаас. В одной из комнат, тем не менее, стояла кровать, подсвечник со свечкой и большое зеркало рядом с постелью. Света там не было, судейский, пришедший с Эпифанио, тут же заметил, что света нет, потому что кто-то выкрутил в комнате лампочку. Плюс там было еще два туалета. Один очень чистый, с мылом, туалетной бумагой и чистым полом. Рядом с унитазом стоял ершик, которым по приказу Хааса должны были пользоваться служащие, что привыкли только смывать за собой. А второй туалет зарос такой грязищей, словно им никогда не пользовались, хотя там была и вода, и цепочка сливного бачка висела в целости и сохранности, — казалось, этот туалет тут затем, чтобы проиллюстрировать какое-то асимметричное и непонятное явление. Дальше шел длинный коридор, он упирался в дверь, ведущую в переулок. В переулке высились горы коробок и мусора самых различных видов, но оттуда открывался прекрасный вид на один из самых оживленных городских перекрестков на самой главной ночной улице Санта-Тереса. Потом полицейские спустились в подвал.

Два дня спустя Эпифанио, два судейских и три полицейских пришли в магазин с судебным ордером, который позволял им задержать Клауса Хааса, американского гражданина сорока лет, как подозреваемого в изнасиловании, пытках и убийстве Эстрельи Руис Сандоваль, мексиканской гражданки семнадцати лет; но, когда они пришли в магазин, служащие им сказали, что сегодня хозяин не появлялся; в связи с этим они решили разделиться: судейский и два полицейских поехали на машине во второй магазин, расположенный в районе Сентено, а Эпифанио, судейский и полицейский отправились домой к немецко-американскому гражданину в районе Эль-Сересаль, где стратегически распределились так: полицейский следил за задней дверью, в то время как Эпифанио и судейский звонили в дверь, которую, к их немалому удивлению, открыл сам Хаас; судя по лицу, его бил озноб то ли из-за простуды, то ли из-за гриппа — так или иначе, вид у него был такой, словно ночью он плохо спал. Хааса тут же уведомили — причем полицейские отказались от приглашения пройти в дом, — что он с этого момента находится под арестом, а сказав это, продемонстрировали ордер и мельком показали ордеры на обыск дома и обоих магазинов и тут же надели на него наручники, — задержанный был высокий и крепко сбитый, и никто не брался предсказать, как он отреагировал бы, осмыслив новость об аресте. Потом его усадили на заднее сиденье патрульной машины и немедленно направились в первый участок, оставив полицейского охранять дом задержанного.

Клауса Хааса допрашивали четыре дня, допросом занимались полицейский Эпифанио Галиндо и Тони Пинтадо, а также судейские Эрнесто Ортис Ребольедо, Анхель Фернандес и Карлос Марин. При допросе также присутствовал шеф полиции Санта-Тереса Педро Негрете, который привел как специальных гостей двоих судей и Сесара Уэрта Серна, начальника отдела Генеральной прокуратуры Северной части Соноры. Задержанный дважды повел себя агрессивно, и потому ведущим допрос агентам пришлось его обездвижить. Потом Хаас признал, что знаком с Эстрельей Руис Сандоваль, которая трижды приходила в его компьютерный магазин. Пять полицейских из Эрмосильо из Специального подразделения по расследованию похищений Судебной полиции штата Сонора вели поиск улик в доме Хааса и в двух его магазинах, уделив особое внимание подвалу заведения в центре города: там они обнаружили следы крови на одеяле, а также на полу. Близкие Эстрельи Руис Сандоваль согласились на то, чтобы у них взяли тест на ДНК, но образцы крови потерялись по дороге в Эрмосильо, откуда в свою очередь их должны были доставить в лабораторию Сан-Диего. Задержанный объяснил это тем, что кровь — это, скорее всего, кровь одной из женщин, с которыми он занимался сексом во время менструации. Когда Хаас сообщил это, судебный полицейский Ортис Ребольедо спросил: ты чего, настоящим мужиком себя считаешь? Да как все, нормальным, сказал Хаас. Нормальные мужики не ебутся с кровоточивой бабой, сказал Ортис Ребольедо. А я — да, ответил Хаас. Только свиньи так делают, сказал судейский. Да мы в Европе все свиньи, ответил Хаас. Тогда судейский Ортис Ребольедо сильно разнервничался, из-за чего его заменили на допросе Анхелем Фернандесом и полицейским Эпифанио Галиндо. Эксперты спецгруппы по предотвращению похищений не обнаружили отпечатков пальцев в подвальной комнате, но в гараже дома нашли несколько колющих и режущих предметов, среди них: мачете с клинком в семьдесят пять сантиметров, старинное, но в прекрасном состоянии, и два больших охотничьих ножа. Оружие было чистым, на нем не удалось обнаружить ни следа крови, ни следов органических тканей. Во время допросов Клауса Хааса дважды госпитализировали в больницу имени генерала Сепульведы: первый раз, когда у него был грипп с осложнениями в виде высокой температуры, и второй, когда ему была оказана помощь с раной в области глаза и брови, которую он получил, направляясь из допросной в свою камеру. На третий день допросов по настоянию самой полиции Санта-Тереса Хаас согласился позвонить консулу Абрахаму Митчеллу, но тот отсутствовал на месте, и с ним невозможно было установить какую-либо связь. На звонок ответил служащий Курт А. Бэнкс, и он же на следующий день пришел в участок и минут десять поговорил с соотечественником, после чего ушел, не выразив никакого протеста. Некоторое время спустя задержанного Клауса Хааса отвели в фургон и отвезли в городскую тюрьму.

Пока он был в участке, несколько полицейских пришли посмотреть на Хааса. Большинство ходило поглазеть к камере, но там Клаус только спал — ну или притворялся, что спал, — закрыв лицо одеялом, так что любопытствующие могли только восхищаться его огромными костистыми ногами. Время от времени он удостаивал беседы полицейского, что приносил ему пищу. Говорили они о еде. Полицейский спрашивал, как ему мексиканская еда, и Хаас отвечал, что неплохо, и потом замолкал. Эпифанио Галиндо привел Лало Кура посмотреть на Клауса во время одного из допросов. Лало тот показался хитрым дядькой. То есть по лицу было не сказать, что он хитрый, но он очень интересно отвечал на вопросы, которые задавали судейские. Также он казался очень выносливым чуваком: допрашивавшие его в звуконепроницаемой комнате мужики потели и теряли терпение, клялись ему в дружбе и симпатии и говорили: чувак, давай, облегчи душу, в Мексике нет смертной казни, вытащи ты из себя эту ядовитую колючку, — а потом били и оскорбляли его. Но Хаас держался молодцом и время от времени терял контакт с реальностью (или пытался сделать так, чтобы с реальностью перестали контактировать судейские): задавал не идущие к делу вопросы и говорил неожиданные вещи. Лало Кура полчаса сидел и слушал его в допросной, и остался бы там на два или три часа больше, но Эпифанио попросил уйти: мол, сейчас придет шеф, а с ним большие шишки, и им не нравится, что это все превращается в ярмарочный балаган.

В тюрьме Санта-Тереса Хааса поместили в одиночную камеру — во всяком случае, до того, как спадет температура. В тюрьме их было-то всего четыре. В одной сидел наркоторговец, обвиняемый в убийстве двух американских полицейских, во второй — адвокат, специализирующийся на торговом праве и обвиняемый в мошенничестве, третью занимали два телохранителя наркоторговца, а в четвертой сидел хозяин ранчо из Эль-Аламильо, который задушил жену и застрелил двоих детей. Чтобы освободить камеру для Хааса, телохранителей наркоторговца перевели в общую камеру номер три, где уже сидели пятеро заключенных. В одиночке была только одна кровать, прикрученная к полу, и, когда Хааса привели в новое место обитания, тот по запаху понял, что здесь сидели двое — один спал на кровати, а другой на тюфяке. В первую ночь в тюрьме ему практически не удалось уснуть. Он кружил по камере и время от времени похлопывал себя по плечам. Ранчеро, спавший чутко, сказал ему: хватит шуметь, давай спать иди. Хаас спросил темноту: кто здесь? Чувак ему не ответил, и в течение минуты Хаас стоял неподвижно и молча, прислушиваясь. Когда понял, что ему не ответят, продолжил кружение по камере и похлопывание по плечам, словно убивая комаров, правда, тут не было комаров, — а потом ранчеро снова попросил его не шуметь. В этот раз Хаас не остановился и не стал спрашивать, кто это. Ночь — она для того, чтобы спать, сраный гринго, — услышал он от ранчеро. Затем услышал, как тот ворочается, и представил себе, как чувак накрывает голову подушкой, — и это его вдруг невероятно развеселило. Ты это, голову-то не закрывай, сказал он громко очень звонким голосом, все равно умрешь. И кто меня убьет, сраный гринго, ты, что ли? Нет, шлюхин сын, не я, сказал Хаас, придет гигант, и этот гигант тебя убьет. Ты чего сказал? Что слышал, шлюхин сын, сказал Хаас. Гигант. Большой, очень большой мужик, и он убьет и тебя, и всех остальных. Да ты рехнулся, сраный гринго, сказал ранчеро. Некоторое время никто ничего не говорил, и чувак с ранчо, похоже, опять уснул. Однако тут Хаас вдруг сказал, что слышит шаги. Гигант уже идет сюда. Гигант, окровавленный с головы до ног, и он идет сюда. Тут проснулся адвокат и поинтересовался, о чем разговор. Голос у него был мягкий, хитрый и испуганный. Да тут товарищ рехнулся, пояснил ранчеро.

Когда Эпифанио зашел к Хаасу, один из тюремщиков сообщил, что гринго не дает спать другим заключенным. Рассказывает про какое-то чудовище и ночами бодрствует. Эпифанио поинтересовался, про какое такое чудище говорит гринго, и тюремщик сказал: какой-то гигант, друг Клауса, типа, и он придет спасти его и убить всех, кто ему поднасрал. Сам он уснуть не может, вот ему и на остальных плевать, пожаловался тюремщик, и еще он оскорбляет мексиканцев — называет их немытыми индейцами. Эпифанио спросил, с чего бы мексиканцы немытые, а тюремщик со всей серьезностью сообщил: Хаас считает, что мексиканцы не моются и не купаются. И еще добавил, что Хаас считает, будто у мексиканцев есть такая особая железа, которая вырабатывает особо жирный пот, прям как у негров, у которых, по словам Хааса, тоже есть железа, вырабатывающая особенный запах, его ни с чем не спутаешь. А на самом деле вот кто не моется, так это сам Хаас: его местное начальство предпочитает не водить в душ без прямого приказа судьи или самого мэра, но те, похоже, предпочитают не марать руки об это дело. Когда Эпифанио пошел поговорить с Хаасом, тот его не узнал. У гринго под глазами темнели круги, он сильно похудел с того первого раза, когда они познакомились, но никаких ран и ссадин, которых ему наставили на допросах, тоже не было видно. Эпифанио предложил ему сигареты, но Хаас ответил, что не курит. Тогда Эпифанио рассказал ему о тюрьме Эрмосильо: ее недавно построили, общие камеры там просторные, а еще есть большие прогулочные дворики с тренажерами. Если Клаус признает свою вину, Эпифанио лично займется тем, чтобы его перевели туда: там у него будет отдельная камера, причем гораздо лучше, чем эта. Только тогда Хаас впервые посмотрел ему в глаза и сказал: хватит нести хуйню. Эпифанио понял — подозреваемый его узнал — и улыбнулся. Хаас ничего не сделал в ответ. И лицо у него было какое-то странное, словно возмущенное. Словно его оскорбили. Эпифанио спросил насчет чудища, гиганта, и спросил, уж не сам Клаус и есть тот гигант, но Хаас взял и расхохотался. Я? Да вы вообще ничего тут не понимаете, сказал он, как плюнул. Вообще ничего, еб вашу почтенную мамашу.

Заключенные из одиночек могли гулять в общем дворике весь день, а могли сидеть в камере и выходить либо по утрам, с половины седьмого до половины восьмого — в этот час других заключенных во двор не выпускали, — либо с девяти вечера, когда после вечерней поверки теоретически все заключенные должны были разойтись по своим местам. Женоубийца-ранчеро и адвокат выходили только вечером после ужина. Они прохаживались по двору, обсуждая дела и политику, а потом возвращались к себе. Наркоторговец выходил на прогулку вместе со всеми и часами мог стоять, подпирая стену, покуривая и поглядывая на небо, а его телохранители всегда находились поблизости, удерживая пустой периметр вокруг шефа. Клаус Хаас, после того как у него спала температура, решил выходить «в обычное время», как объяснил тюремщик. Когда охранник спросил, не боится ли тот, что его убьют прямо во дворе, Хаас презрительно отмахнулся и заметил: вон, посмотрите на ранчеро и на адвоката, они как трупы бледные, а все почему? Потому что никогда солнца не видят. Когда Хаас в первый раз показался во дворе, наркоторговец, который до того совершенно им не интересовался, спросил, кто он такой. Хаас ответил — специалист по компьютерам. Наркоторговец смерил его взглядом и, словно удовлетворив в одно мгновение все свое любопытство, пошел себе дальше. На других, и очень немногих, заключенных болтались перешитые остатки того, что раньше было тюремной робой, а остальные одевались, как хотели. Некоторые приторговывали прохладительными напитками — носили их в сумках-холодильниках, здоровенных таких пластиковых коробках, которые поднимали одной рукой: сумку они ставили рядом с местом, где играли в футбол четверо на четверо или в баскетбол. Другие торговали сигаретами и порнушкой. Самые тихие раздавали наркотики. У двора была форма буквы V. Половину залили цементом, половину так и оставили земляной, а по периметру высились стены и сторожевые вышки, с которых высовывались скучающие охранники, покуривавшие травку. В узкой части V виднелись окошки камер с развешанным между решетками бельем. Вдоль широкой части тянулась металлическая решетка метров десять в высоту, а за ней уходила вниз асфальтированная дорожка, ведущая к другим зданиям тюрьмы; с другой стороны высилась еще одна решетка, не такая высокая, зато украшенная поверху колючей проволокой, — казалось, ее прутья растут прямо из песка пустыни. Когда Хаас в первый раз вышел во двор, ему показалось, что он прогуливается по парку какого-то чужого города, в котором никто его не знает. На мгновение он почувствовал себя свободным. Но нет, здесь все всё знают, сказал он себе и принялся спокойно ждать, когда к нему подойдут. Через час ему уже предложили наркотики и сигареты, но он купил лишь банку с чем-то холодным. Пока пил, наблюдая за игрой в баскетбол, к нему подошли несколько заключенных и спросили, действительно ли он убил всех этих женщин. Хаас ответил, что нет. Тогда заключенные спросили, кем он работает и много ли зарабатывает, продавая компьютеры. То так, то сяк, ответил Хаас. И что ни один предприниматель на самом деле не может это предсказать. Значит, ты у нас предприниматель, резюмировали заключенные. Нет, покачал головой Хаас, я хорошо шарю в информатике и сделал на этом бизнес. Он сказал это с такой серьезностью и убедительностью, что некоторые даже покивали. Потом спросил, чем они занимались до того, как попали в тюрьму, и большинство рассмеялось. Да так, ничем особенным — это была единственная фраза, которую он понял. Он тоже рассмеялся и пригласил этих пятерых или шестерых выпить что-нибудь за его счет.

В первый раз, когда он пошел в душ, тип по кличке Кольцо захотел его опустить. Чувак был высокий, но рядом с Хаасом казался малышом, и, судя по лицу, решился на это дело под давлением непреодолимых обстоятельств. Будь его воля, говорило оно, он бы спокойно занялся онанизмом в камере. Хаас посмотрел ему в глаза и спросил: как вышло, что взрослый человек так себя ведет. Кольцо ничего не понял и рассмеялся. Лицо у него было широкое и безволосое, смех скорее приятный. Заключенные, которые стояли рядом, тоже засмеялись. Дружок Кольца, молодой парень по кличке Индюк, вытащил из-под полотенца заточку и сказал, чтоб Хаас завалил ебало и пошел с ними за угол. За угол? — возмутился Хаас. За сраный угол чтоб я пошел? Двое заключенных, с которыми он подружился во дворе, встали за спиной Индюка и взяли того за руки. Хаас явно рассердился. Кольцо снова засмеялся и сказал, что не надо так волноваться из-за пустяков. За угол пойти — значит пустяк? — заорал Хаас. Трахаться как псы за углом — пустяк? Другой друг Хааса встал у двери, и теперь никто не мог ни зайти, ни выйти из душа. Пусть он тебе отсосет, гринго, заорал один из заключенных. Да, пусть этот козел возьмет у тебя за щеку, гринго! Прям щас! Давай! Голоса заключенных становились все громче. Хаас отобрал заточку у Индюка и велел Кольцу встать на четвереньки. Если дрожать не будешь, трус поганый, ничего с тобой не случится. А вот если задрожишь или испугаешься, будешь срать теперь из двух дырок. Кольцо снял полотенце и встал на полу на четвереньки. Нет, не так, сказал Хаас, под душем вставай. Кольцо с равнодушным лицом поднялся и встал под струю воды. Волосы, кудрявые и зачесанные назад, упали ему на глаза. Дисциплина, уроды поганые, я прошу только проявить немного дисциплинированности и уважения, сказал Хаас, заходя в коридор с душевыми. Потом встал на колени за Кольцом, прошептал, чтобы тот как следует расставил ноги, и медленно ввел ему заточку по самую рукоятку. Некоторые видели, что Кольцо то и дело подавляет крик. Другие заметили, как у него из задницы падали капли очень темной крови и тут же исчезали под водой.

Дружков Хааса звали Тайфун, Текила и Тутанрамон. Тайфуну было двадцать два, и он мотал срок за то, что убил телохранителя наркоторговца, который хотел облагодетельствовать сестру. В тюрьме уже дважды пытались его убить. Текиле исполнилось тридцать, и он был заражен СПИДом, но об этом мало кто знал, потому что болезнь еще не успела развиться. Тутанрамону было восемнадцать, и кличку ему дали из-за фильма. По-настоящему его звали Рамон, но он ходил смотреть «Месть мумии» больше трех раз, и это был его любимый фильм, а его друзья, а может, и он сам, думал Хаас, окрестили его Тутанрамоном. Хаас прикармливал их консервами и наркотиками. А они выполняли его поручения или служили телохранителями. Временами Хаас слушал, как они говорили о своих делах, о бизнесе, о семейной жизни, о том, чего больше всего хотели и больше всего боялись, и ничего не понимал. Они казались ему инопланетянами. А иногда Хаас рассказывал им что-нибудь, и трое друзей слушали его в почтительном молчании. Хаас говорил о сдержанности, об умении мобилизовать усилия, о помощи самому себе, о том, что судьба человека всегда находится в его собственных руках, что человек может стать Ли Якокка, если захочет. Но они понятия не имели, кто такой Ли Якокка. Думали, это какой-то известный мафиози. Но не спрашивали — боялись, что Хаас потеряет нить беседы.

Когда Хааса перевели в общую камеру, наркоторговец подошел к нему попрощаться, и это очень впечатлило Хааса. Если у тебя будут проблемы, только скажи, сообщил тот — но только если у тебя будут серьезные проблемы, не парь меня по фигне. Я стараюсь никого не парить, сказал Хаас. Я заметил, отозвался наркоторговец. На следующий день адвокат Клауса спросила, желает ли он предпринять что-либо, чтобы вернуться в одиночную камеру. Хаас ответил, что и так неплохо себя чувствует, и рано или поздно ему все равно пришлось бы покинуть ту камеру, так что лучше как можно раньше привыкнуть к новой реальности. Что я могу для тебя сделать? — спросила адвокат. Принесите мне сотовый телефон, ответил ей Хаас. Не очень-то легко добиться, чтобы тебе разрешили в тюрьме сотовый, возразила адвокат. Легко, сказал Хаас. Легко. Принеси мне его.

На следующей неделе он попросил у нее еще один телефон, потом еще один. Первый продал чуваку, которой сидел за убийство троих человек. Это был совершенно обычный, ничем не примечательный мужик не очень высокого роста, и ему регулярно присылали денег, видимо, чтобы держал рот на замке. Хаас объяснил ему, что лучше всего следить за делами с помощью сотового, и чувак заплатил ему в три раза больше, чем стоил телефон. Второй Клаус продал мяснику, который убил одного из своих служащих, подростка пятнадцати лет, разделочным ножом. Когда мясника спрашивали, больше в шутку, за что он убил мальчишку, тот отвечал: за то, что воровал и злоупотребил моим доверием. Заключенные тогда начинали смеяться и спрашивали, не за то ли, что парнишка отказался от анала? Тогда мясник опускал голову и несколько раз упрямо мотал ей — нет, мол, но с губ его не срывалось ни единого возражения. Он хотел из тюрьмы контролировать работу двух своих мясных лавок — думал, сестра, сейчас занимавшаяся бизнесом, его обкрадывала. Хаас продал ему сотовый и научил пользоваться списком контактов и отправлять эсэмэс. Содрал в пять раз больше, чем изначально стоил телефон.

Хаас делил камеру с пятью другими заключенными. Главным у них был чувак по имени Фарфан. Ему было около сорока, и Хаасу в жизни не встречался более страшный на рожу человек. Волосы у Фарфана росли с половины лба, а хищные глаза кто-то наугад воткнул где-то посередь морды, похожей на свиное рыло. У него было толстое брюхо, а еще от него воняло. Над губой топорщились реденькие, торчащие в разные стороны усишки, где накапливались крошечные остатки еды. Время от времени он смеялся, словно осел ревел, и в эти редкие мгновения на него можно было смотреть без содрогания. Когда Хаас переселился в камеру, то подумал: этот хмырь обязательно полезет ко мне, но нет — Фарфан не стал задираться, даже больше — он, казалось, потерялся в чем-то вроде лабиринта, где все заключенные были нематериальными фигурами. Во дворе у Фарфана были друзья, другие суровые мужики, которым он покровительствовал, но по-настоящему его интересовала компания только одного заключенного, такого же страшного на лицо, как и он, некоего Гомеса: худого чувака с лицом глиста, у него на левой щеке чернела родинка величиной с кулак, а глаза навеки остекленели из-за постоянного употребления наркотиков. Они встречались во дворе и в столовой. Во дворе приветствовали друг друга еле заметным кивком головы и если даже присоединялись к какой-то компании, то в конце всегда отходили в сторону и садились загорать у стенки или задумчиво бродили между баскетбольной площадкой и решеткой. Разговаривали друг с другом мало — видимо, нечего было обсуждать. Фарфан когда попал в тюрьму, был так беден, что к нему даже адвокат не ходил. А вот у Гомеса, которого взяли за ограбление грузовиков, адвокат был, и тот занялся также делом Фарфана, когда Гомес настоял на этом. В первый раз они занялись анальным сексом где-то на кухне. На самом деле Фарфан изнасиловал Гомеса. Побил его, бросил на какие-то мешки и дважды оттрахал. Гомес пришел в такую ярость, что попытался Фарфана убить. Однажды вечером подкараулил его на кухне, где Фарфан мыл посуду и таскал мешки с бобами, и попытался ударить его заточкой — но Фарфану быстро удалось с ним справиться. Он снова изнасиловал Гомеса и, еще лежа на нем, сказал, что эта ситуация должна как-то разрешиться. В искупление он предложил Гомесу оттрахать себя. Более того, вернул заточку в знак доверия, а потом спустил штаны и упал на тюфяк. Лежащий с голой жопой Фарфан походил на свинью, но Гомес оттрахал его, и они снова задружились.

Фарфан был самым сильным и поэтому время от времени выгонял всех из камеры. Тогда к нему приходил Гомес, и они начинали ебаться, а потом, по очереди кончив, курили, разговаривали или молчали: Фарфан лежал на своей койке, а Гомес — на койке другого заключенного; и так они смотрели в потолок или на колечки дыма, что вытягивались в открытое окно. Фарфану иногда казалось, что клубы дыма принимают странные формы: змей, рук, изогнутых ног, ремней, что щелкали в воздухе, подводных лодок из другого измерения. Он прикрывал глаза и говорил: как гладко идет, приход шикарный. Гомес, как человек более практичный, спрашивал, о каком приходе идет речь, но Фарфан не мог ему ничего объяснить. Тогда Гомес приподнимался и начинал осматривать камеру, словно бы в поисках призраков, осаждавших его друга, и потом говорил: у тебя ноги воняют.

Хаас не понимал, как член может встать на жопу Фарфана или Гомеса. Он мог понять, если мужчина желал подростка, эфеба, но не понимал, как мужчина или его мозг мог отправлять сигналы в систему, чтобы кровь наполнила член, поднимая его — а ведь это совсем не просто, — при взгляде на дырку Фарфана или Гомеса. Вот животные, думал он. Мерзкие твари, что влекутся лишь к мерзости. Во снах он видел себя: как ходит по коридорам тюрьмы, мимо общих камер, и взглядом, подобным взгляду ловчей птицы, окидывает весь этот лабиринт храпа и ночных кошмаров, внимательно рассматривая все, что происходит в каждой камере, и он шел твердым шагом, пока наконец уже не мог идти, и останавливался на краю пропасти (ибо тюрьма его снов походила на замок, воздвигнутый на краю бездонной пропасти). Там, не способный отступить, он поднимал руки, словно взывая к небу (такому же черному, как и пропасть), а потом пытался что-то сказать, проговорить, о чем-то предупредить или что-то посоветовать легиону маленьких Клаусов Хаасов, но тут же понимал — или на мгновение его посещало ощущение — что кто-то зашил ему губы. Внутри рта, тем не менее, он подмечал нечто новое. Не язык и не зубы, а кусок мяса, который он пытался не проглотить, пока пальцами срывал нити. Кровь текла по подбородку. Десны немели, как под обезболивающим. Когда он наконец мог открыть рот, то выплевывал кусок мяса и потом на коленях в темноте искал его. Отыскав и тщательно ощупав, обнаруживал, что это пенис. Встревожившись, он тут же хватался за мошонку — а ну как там его нет? — но нет, член был на месте, а значит — тот пенис, что он держал в руках, принадлежал другому человеку. Кому же? — задумывался он, а по губам все еще текла кровь. Затем его смаривал сон, и Клаус сворачивался клубочком на краю пропасти и засыпал. Тогда ему снились другие сны.

Насиловать женщин и потом убивать их казалось ему привлекательней, более, так сказать, секси, чем пихать член в гнойную дырку Фарфана или полную говна дырку Гомеса. Если они продолжат потрахивать друг друга, я их убью. Так он временами думал. Сначала убью Фарфана, потом убью Гомеса, а ТТТ мне помогут: подкинут оружие и обеспечат алиби и логистику, а я выкину трупы в пропасть, и никто больше о них никогда не вспомнит.

Через две недели пребывания в тюрьме Санта-Тереса, Хаас выступил с тем, что можно было назвать его первой пресс-конференцией: на ней присутствовали четыре журналиста из столицы и представители практически всех газет штата Сонора. Во время интервью Хаас настаивал на своей невиновности и сказал, что во время допроса находился под действием психоактивных веществ, которые его силой заставили принять, чтобы сломить волю к сопротивлению. Он не помнил, как что-то подписывал, и уж точно не подписывал никакое чистосердечное признание, и указал, что если оно имеется, то было вырвано силой через четыре дня физических, психологических и «медицинских» пыток. Он предупредил журналистов, что вскоре в Санта-Тереса случится «нечто», и это докажет — он никого не убивал. В тюрьму, заметил Клаус, время от времени приходят очень интересные новости. Среди столичных журналистов сидел и Серхио Гонсалес. В этот раз он приехал не потому, что ему нужны были деньги и халтурка на стороне. Когда он узнал, что Хааса задержали, то поговорил с начальником отдела криминальной хроники и попросил в качестве личного одолжения разрешить ему осветить дело. Начальник не стал возражать и, когда выяснилось, что Хаас хочет поговорить с журналистами, позвонил Серхио в культурный отдел и сказал: хочешь ехать — езжай. Дело закрыто, сказал он ему, не очень понимаю, что тебя так в нем интересует. Серхио Гонсалес сам этого как следует не понимал. Чистая патология или уверенность, что в Мексике никогда ничего навсегда не закрывается? Когда импровизированная пресс-конференция завершилась, адвокат Хааса попрощалась со всеми, пожимая журналистам руки. Когда настала очередь Серхио, тот заметил, что она неприметно оставила в его руке бумажку. Он положил ее в карман. Выйдя из тюрьмы и ожидая такси, он ее рассмотрел. Там был только номер телефона.

Пресс-конференция Хааса вызвала в городе небольшой скандал. В некоторых газетах поинтересовались, с каких это пор заключенный может вызвать к себе прессу и говорить с ней из тюрьмы, словно бы это был его собственный дом, а не место, куда его определило государство и суд, дабы убийца заплатил за преступление или, как было сказано в материалах дела, отбыл наказание. Говорили, что мэр получил за это от Хааса деньги. Говорили, что Хаас — наследник, причем единственный, очень богатой европейской фамилии. Добавляли к этому, что у Хааса денег просто немерено и вся тюрьма Санта-Тереса к его услугам.

Тем вечером после пресс-конференции Серхио Гонсалес позвонил на номер, который ему оставила адвокат. Ему ответил Хаас. От неожиданности журналист не нашелся с ответом. Ну? — услышал он голос Хааса. У вас — телефон, проговорил Серхио Гонсалес. С кем я разговариваю? — спросил Хаас. Я один из журналистов, с которыми вы сегодня говорили. Из столицы, — уточнил Хаас. Да. А с кем вы думали поговорить? — спросил Хаас. С вашим адвокатом, признался Серхио. Ах вот оно что, отозвался Хаас. Некоторое время оба молчали. А знаете, я вам сейчас кое-что расскажу, сказал Хаас. Здесь, в тюрьме, в первые дни я боялся. Думал, другие заключенные увидят меня и бросятся мстить за этих бедных девочек. Для меня находиться в тюрьме было то же самое, что оказаться одному днем в полдень субботы в одном из этих районов — Кино, Сан-Дамиан, Лас-Флорес. Меня бы там линчевали. Кожу содрали живьем. Понимаете? Толпа, которая сначала оплюет, потом забьет ногами, а потом и кожу снимет. А я ничего даже сказать не смогу. А потом я вдруг понял — в тюрьме с меня никто не собирается снимать кожу. Во всяком случае, за то, в чем меня обвиняли. Интересно, почему бы это? — спросил я себя. Эти мужики что, такие бесчувственные, что на убийства им плевать? Нет. Здесь, кто-то в большей степени, а кто-то в меньшей, все очень чувствительны к тому, что происходит на воле, к тому, что можно назвать пульсом города. Что же происходит тогда? Я спросил у одного заключенного. Спросил, что он думает по поводу мертвых женщин, мертвых девочек. Тот посмотрел на меня и сказал: они же шлюхи. То есть они заслужили смерть? — спросил я. Нет, ответил заключенный. Они заслужили, чтобы их оттрахали столько раз, сколько захочет мужчина, но не смерть. Тогда я его спросил, считает ли он, что это я их убил, и козел этот сказал: нет, нет, ты точно их не убивал, гринго, словно бы я — какой-то ебаный гринго, нет, может, конечно, я в глубине души и гринго, но его во мне становится все меньше и меньше. Что вы хотите этим сказать? — спросил Серхио Гонсалес. Что в тюрьме знают: я невиновен. А откуда им это знать? — сам себя спросил Хаас. Узнать это уже не было так просто. Это как шум, который слышишь во сне. А сон — как всякий сон в закрытом пространстве, — он заразен. Приснилось одному — а потом глядь, а он уже половине заключенных снится. Но шумок, который кто-то слышал, это не сон, это самая что ни на есть реальность. Шум — он из другого порядка вещей. Вы меня понимаете? Кто-то, а потом все слышали шум во сне, но шум-то — он не из сна, он из реальности, он реален. Вы меня понимаете? Это ясно для вас, сеньор журналист? Думаю, да, ответил Серхио Гонсалес. Думаю, я начинаю понимать вас. Да, да, правда? — усмехнулся Хаас. Вы хотите сказать, в тюрьме кто-то должным образом информирован, что вы не могли совершить эти убийства, сказал Серхио. Точно, отозвался Хаас. А вы знаете, кто это? У меня есть свои предположения, сказал Хаас, но мне нужно время, — что в моем случае это прямо парадоксально, вам не кажется? Почему? — спросил Серхио. Потому что здесь у меня чего-чего, а времени навалом. Но мне нужно еще больше времени, намного больше. Потом Серхио хотел спросить Хааса насчет его признания, про дату суда, про то, как с ним обращались полицейские, но тот сказал: об этом мы поговорим в другой раз.

Тем же вечером судебный полицейский Хосе Маркес по секрету рассказал судебному полицейскому Хуану де Дьос Мартинесу содержание беседы, которую нечаянно подслушал в одной из комнат полицейского участка Санта-Тереса. Разговаривали Педро Негрете, судейский Ортис Ребольедо, судейский Анхель Фернандес и телохранитель Негрете, Эпифанио Галиндо (хотя, по правде говоря, Эпифанио за время беседы ни разу не открыл рта). Беседовали о пресс-конференции, которую устроил подозреваемый Клаус Хаас. Ортис Ребольедо говорил, что во всем виноват мэр. Хаас точно закинул ему денежек. Анхель Фернандес был с ним согласен. Педро Негрете сказал, что, возможно, тут еще кто-то замешан. Замешан тот, кто мог склонить волю мэра в нужную сторону. И вот тогда всплыло имя Энрике Эрнандеса. Я думаю, это Энрикито убедил мэра, сказал Негрете. Вполне возможно, ответил Ортис Ребольедо. Сраный сучий сын, сказал Анхель Фернандес. На этом беседа и завершилась. Потом Хосе Маркес зашел в комнату, где все сидели, поздоровался, хотел сесть, но Ортис Ребольедо жестом показал: типа, вали отсюда, а когда тот ушел, Ортис Ребольедо самолично закрыл дверь на замок, чтобы их больше никто не потревожил.

Энрике Эрнандесу было тридцать шесть лет. Некоторое время он работал на Педро Ренхифо, а потом на Эстанислао Кампусано. Он родился в Кананеа, а заработав денег, купил себе ранчо в окрестностях города, где разводил крупный рогатый скот, и дом — самый лучший, который мог найти, — в центре города, в двух шагах от рыночной площади. Все его доверенные люди тоже были родом из Кананеа. Считалось, что он отвечает за переправку наркотиков, которые привозили в Сонору морем в каком-то пункте между Гуаймасом и Кабо-Тепока, на пяти грузовиках и трех «шевроле-субурбанах». Его задачей было обеспечить безопасность груза в Санта-Тереса, а затем другой человек занимался перевозкой контрабанды в Соединенные Штаты. Но однажды Энрикито Эрнандес познакомился с одним сальвадорцем, который занимался тем же бизнесом, но, как и он, хотел работать сам по себе, и сальвадорец познакомился с одним колумбийцем, и так вышло, что — бах! — Эстанислао Кампусано остался без ответственного за транспорт в Мексике, а Энрикито превратился в его конкурента. Однако объемы перевозки, конечно, были несравнимы. Где Энрикито переправлял килограмм, Кампусано переправлял двадцать, но злопамятство не признает биржевых разногласий, так что Кампусано терпеливо и никуда не спеша ожидал своего часа. Естественно, ему не нужно было сдавать Энрикито по делу о торговле наркотиками, ему нужно было просто убрать его из бизнеса, причем легальным образом, а затем тихонько подгрести под себя его контрабандные маршруты. Когда пришел нужный момент (Энрикито влип в историю с какой-то бабой, ему сорвало крышу и он убил четырех человек из одной и той же семьи), Кампусано хорошо зарядил прокуратуру Соноры, раздавая деньги и наводки, и Энрикито в конце концов угодил в тюрягу. В первые две недели не происходило ничего, зато на третьей четверо мужиков при оружии зашли на склад в окрестностях Сан-Блас, что на севере штата Синалоа, убили двоих охранников и увезли груз в сто килограммов кокаина. Склад принадлежал какому-то фермеру в Гуаймасе, что на юге штата Сонора, причем этот фермер был уже пять лет как мертв. Кампусано отправил разобраться с этим делом одно свое доверенное лицо, некоего Серхио Кансино (известного также как Серхио Карлос, Серхио Камарго, Серхио Каррисо), который, порасспросив народ на заправке и в окрестностях склада, в сухом остатке выяснил, что во время ограбления много людей видели в окрестностях черный «шевроле-субурбан», похожий на те, что использовали люди Энрикито Эрнандеса. Затем Серхио принялся за поиски — мало ли, вдруг удастся найти хозяина — на местных ранчо, и в поисках своих добрался аж до Эль-Фуэрте, но там никто — даже малое число тамошних ранчеро — не имел денег, чтобы купить такую машину. Данные неутешительные, но, как подумал Эстанислао Кампусано, это те самые данные, которые нужно сравнить с другими. «Субурбан» мог вполне принадлежать какому-то американцу, что потерялся в тамошней пылище, это мог быть какой-нибудь забредший туда судейский или высокопоставленный чиновник с семьей на отдыхе. Некоторое время спустя напали на автобус, который ехал по грунтовой дороге из Ла-Дискордии в Эль-Сасабе, что на границе с Соединенными Штатами, — забрали груз (двадцать килограммов кокаина, принадлежавшего Эстанислао Кампусано), убили шофера и сопровождающего, те, естественно, ехали невооруженными, потому что хотели вечером перебраться через границу в Аризону, а кто же во время перевозки наркотиков держит при себе оружие… Через границу надо переезжать либо при оружии, либо при наркотиках, а сочетать их нельзя — это все знают. О людях, что ехали в грузовике, никто ничего не слышал. О наркотиках — тоже. Автобус потом нашли на автосвалке в Эрмосильо. Как рассказал Серхио Кансино, ее хозяин купил машину в очень плохом состоянии у трех наркош — обычных преступников и наушников полиции Эрмосильо. Он поговорил с одним из них, чуваком по прозвищу Элвис, и тот сказал: автобус им подарил за четыре песо какой-то храбрец из Синалоа. Серхио спросил, откуда тот понял, что мужик был из Синалоа, Элвис ответил — по выговору. Серхио еще спросил, откуда Элвис знает, что тот храбрец, Элвис ответил: а по глазам. По глазам читалось, что чувак — отважный, щедрый, ничего не боится, ни полицаев, ни качков, настоящий храбрец, которому раз плюнуть, что пулю в печень тебе всадить, что обменять тачку на одну сигарету Мальборо или за затяжку. Он отдал тебе машину в обмен на косяк? — спросил, посмеиваясь, Серхио. В обмен на половину косяка, ответил Элвис. Вот тут Кампусано реально разозлился.

Почему Энрикито Эрнандес, на свой манер конечно, покровительствует Хаасу? — спросил себя судебный полицейский Хуан де Дьос Мартинес. Какая ему от этого выгода? Кому от этого вред? И также он себя спросил: и сколько еще Энрикито думает покровительствовать Хаасу? Месяц? Два месяца? Все время, сколько потребуется? А почему бы не подумать, что он это делает по дружбе? Разве Энрикито не мог заделаться другом Хааса? А может, он действительно это делает из чувства симпатии? Но нет, сказал себе Хуан, у Энрикито Эрнандеса нет друзей.

В октябре 1995 года не нашли ни одной погибшей женщины в Санта-Тереса и ее окрестностях. С середины сентября, как обычно говорят, город вздохнул свободно. Тем не менее в ноябре обнаружили неопознанный женский труп в овраге Эль-Охито; потом установили ее личность: Адела Гарсия Эстрада, пятнадцати лет, пропала без вести за неделю до этого, работала на фабрике «ИстВест». По словам судмедэксперта причиной смерти стал перелом подъязычной кости. На ней была толстовка с названием рок-группы, под ней — белый бюстгальтер. Тем не менее правую грудь ей отрезали, а сосок левой отгрызли. Делом занимались судейский Лино Ревера, а потом Ортис Ребольедо и Карлос Марин.

Двадцатого ноября, неделю спустя после того, как обнаружили труп Аделы Гарсия Эстрады, нашли неопознанное тело женщины на пустыре района Ла-Вистоса. Судя по всему, ей было где-то девятнадцать лет, а причиной смерти послужили несколько ножевых ранений в области груди, нанесенных обоюдоострым оружием; практически все были летальные. На женщине был жемчужно-серый жилет и черные брюки. Когда судмедэксперты сняли с нее черные брюки, то обнаружили под ними другие, серые. Бывают же чудны´е люди, сказал судмедэксперт. Делом занялся судейский Хуан де Дьос Мартинес. За трупом так никто и не обратился.

Четыре дня спустя на обочине дороги Санта-Тереса — Кананеа обнаружили изуродованный труп Беатрисы Консепсьон Ролдан. Причиной смерти послужила рана, возможно нанесенная мачете или ножом большого размера, которым тело вскрыли от пупка до груди. Беатрис Консепсьон Ролдан было двадцать два года, рост — метр шестьдесят пять, худая, кожа смуглая. Длинные, до середины спины, волосы. Работала официанткой в заведении в Мадеро-Норте и жила с Эводио Сифуэнтесом и его сестрой, Элианой Сифуэнтес, — впрочем, никто из них не заявил о том, что женщина пропала. На теле просматривались многочисленные гематомы, однако удар ножом был только один — смертельный; исходя из этого, судмедэксперт решил, что жертва не защищалась или была без сознания, когда ее убивали. Ее фотографию разместили в «Голосе Соноры», и в редакцию поступил анонимный звонок, сообщивший, что это Беатрис Консепсьон Ролдан, проживающая в районе Сур. Когда четыре дня спустя полиция заявилась в дом жертвы, то дом (сорок квадратных метров площади, две маленькие спальни, плюс гостиная, обставленная мебелью, обитой прозрачным пластиком) уже был давно оставлен жильцами. Соседи показали, что этот самый Эводио Сифуэнтес и его сестра Элиана примерно дней шесть уже не живут там. Одна из соседок видела, как они вытаскивали из дома чемоданы, каждый свой. Осмотрев помещение, следователи нашли минимум личных вещей брата и сестры Сифуэнтес. С самого начала делом занимался судейский Эфраин Бустело, который быстро установил: брат и сестра Сифуэнтес если и оставили в материальной действительности следы, то призрачные. Фотографий не было. Описание вышло очень размытым, чтобы не сказать противоречивым: Сифуэнтес был низкого роста и очень худой, а его сестра обладала вовсе непримечательной внешностью. Один сосед припомнил, что Эводио работал на фабрике «Файл-Сис», но среди рабочих не нашлось никого, кого бы так звали, во всяком случае за последние три месяца. Когда Эфраин Бустело запросил список рабочих шестимесячной давности, ему сказали, что, к сожалению, в результате технического сбоя, эти записи пропали или утеряны. Эфраин Бустело хотел спросить, когда у них снова появятся эти списки, ему ведь нужно их просмотреть, но менеджер вручил ему конверт с деньгами, и Бустело тут же позабыл о деле. Может, в этих списках — если они еще существовали, если их никто не сжег, — может, подумал он, и в них не оказалось бы никаких следов Эводио Сифуэнтеса. Был выдан ордер на задержание брата и сестры, бумага эта, как москит вокруг костра, некоторое время кружила по полицейским участкам страны. Дело так и не раскрыли.

В декабре на пустыре в районе Морелос, что между улицами Колима и Фуэнсанта, недалеко от подготовительной школы Морелос, обнаружили труп пропавшей неделю тому назад Мичель Рекехо. Труп нашли дети, которые обычно играли на пустыре в бейсбол. Мичель Рекехо проживала в районе Сан-Дамиан на юге города и работала на фабрике «HorizonW&E». Ей было пятнадцать, она была худенькой и общительной. Парня у нее вроде как не было. Мать вкалывала на той же фабрике и в свободное время подрабатывала гадалкой и целительницей. Обычно к ней ходили женщины из того же района или знакомые по фабрике, у которых были проблемы на любовном фронте. Отец работал на фабрике «Агилар&Леннокс». Каждую неделю по две смены подряд. У Мичель остались две младшие сестры десяти лет, которые ходили в школу, и брат шестнадцати лет, который работал вместе с отцом. На теле Мичель Рекехо нашли несколько ножевых ранений — в области рук и в области груди. На ней была черная блузка, в нескольких местах разодранная, судя по всему, тем же ножом. Облегающие брюки из синтетической ткани спущены до колен. Еще на ней были черные теннисные туфли «рибок». Руки связаны за спиной, некоторое время спустя кто-то заметил, что таким же узлом связали руки Эстрельи Руис Сандоваль, — услышав это, несколько полицейских улыбнулись. Делом занимался Хосе Маркес, он же рассказал о некоторых моментах Хуану де Дьос Мартинесу. Тот ему ответил, что любопытные моменты не ограничиваются узлами: раньше на пустыре рядом с подготовительной школой Морелос уже совершалось преступление. Хосе Маркес не помнил о том деле. Хуан де Дьос Мартинес сказал, что там нашли неопознанный женский труп. Тем же вечером оба судейских поехали на пустырь, где раньше обнаружили тело Мичель Рекехо. Некоторое время смотрели на тени, заливавшие землю. Потом вышли из машины и пошли между кустов, наступая на заполненные чем-то мягким пластиковые пакеты. Потом закурили. Пахло трупом. Хосе Маркес сказал, что задрался по самое не могу на этой работе, сказал, что есть место начальника охраны в Монтерее и спросил, где находится эта самая подготовительная школа. Хуан де Дьос Мартинес ткнул пальцем куда-то в темноту. Вот там, сказал он. Они пошли в ту сторону. Перешли через несколько неасфальтированных улиц и почувствовали, что за ними следят. Хосе Маркес поднес руку к кобуре и, хотя не вытащил оружие, почувствовал себя спокойнее. Так они дошли до решетчатой ограды школы. Ее освещал одинокий уличный фонарь. Вот там она лежала, сказал Хуан де Дьос Мартинес, указывая пальцем куда-то в сторону шоссе на Ногалес. Ее нашел консьерж. Убийца или убийцы должны были приехать сюда на машине. Они вытащили жертву из багажника и бросили ее на пустыре. У них это должно было занять от силы минут пять. Я даже сказал бы — десять: тут далеко от дороги. Ехали они в Кананеа. Или из Кананеа. Я бы сказал, что, судя по месту, где они выбросили труп, ехали они в Кананеа. Почему, дружище? — спросил Хосе Маркес. Потому что, если ехать из Кананеа, до Санта-Тереса есть еще куча мест, где можно избавиться от трупа. Кроме того, я думаю, они тут задержались надолго. Как мне сказали, труп был наполовину насажен на палку. Твою мать, тихо сказал Хосе Маркес. Вот и я о чем, Пепито: трудно засунуть труп, скажем, мгм, в таком виде в багажник. Скорее всего, они воткнули в нее палку рядом со школой. Ну и твари, дружище, пробормотал Хосе Маркес. Они бросили ее на землю и затем воткнули ей палку в жопу, как тебе такое? Ужасно, дружище, сказал Хосе Маркес. Но она ведь уже была мертвая, да? Да, она уже была мертвая, отозвался Хуан де Дьос Мартинес.

Две другие жертвы также обнаружили в декабре 1995 года. Первую звали Роса Лопес Ларьос, двадцати девяти лет, и ее тело нашли за башней «Пемекс», где по ночам некоторые парочки занимались любовью. Поначалу они приезжали на машинах и микроавтобусах, но потом место стало модным и уже не странно было видеть подростков на мотоциклах или велосипедах, а некоторые молодые парочки даже приходили туда пешком — рядом было много автобусных остановок. За башней собирались построить другое здание, но в результате дело кончилось пшиком и там осталась только строительная площадка, а за ней несколько сборных бараков, ныне пустых, а ранее служивших жильем для рабочих. Каждый вечер, иногда эпатажно, с выкрученной на максимум музыкой, но в основном скромненько на площадке выстраивались машины, и ребята, что приезжали на мотоциклах и велосипедах открывали рассохшиеся двери бараков, где зажигали фонарики или свечи, ставили музыку, а иногда даже готовили ужин. За бараками на небольшой возвышенности начинался лес — низенькие сосны посадил «Пемекс» еще во время постройки башни. Некоторые ребята в поисках уединения даже уходили в лес с одеялами. Там-то и нашли тело Росы Лопес Ларьос. Обнаружили ее двое ребят семнадцати лет. Девушка решила, что кто-то устроился поспать, но, когда они посветили фонариком, сразу поняла, что женщина мертва. Девушка закричала и в ужасе убежала оттуда. А мальчишке хватило храбрости, — впрочем, может, то было любопытство, — чтобы перевернуть покойную и посмотреть ей в лицо. Крики девушки услышали на площадке, и тут же несколько машин развернулись и уехали. В одной из машин был муниципальный полицейский, он сообщил о находке и пытался — тщетно — остановить всеобщее бегство. К приезду полиции на месте оставалось лишь несколько перепуганных подростков и муниципальный полицейский, что держал их всех под прицелом. В три утра на место преступления прибыли судебный полицейский Ортис Ребольедо и полицейский Эпифанио Галиндо. К этому времени полицейские убедили муниципального полицейского убрать свой «Таурус Магнум» — кстати, ему не полагавшийся, — и успокоить его. Эпифанио допросил девушку прямо на площадке, присев на капот патрульной машины, а Ортис Ребольедо пошел в лесок посмотреть на труп. Роса Лопес умерла в результате множественных ранений, нанесенных холодным оружием, что также располосовало ее блузку и свитер. При ней не нашли документов, поэтому поначалу внесли в базу как неопознанную жертву. А два дня спустя — и после того, как три газеты Санта-Тереса опубликовали ее фотографию, — женщина, отрекомендовавшаяся как кузина, опознала ее как Росу Лопес Ларьос и сообщила полиции все, что знала, даже адрес покойной: улица Сан-Матео, район Лас-Флорес. Башня «Пемекс» стояла рядом с шоссе на Кананеа — это было неблизко от района Лас-Флорес, но и не слишком далеко; отсюда сделали вывод, что жертва пешком или на автобусе направлялась на площадку — видимо, на свидание. Роса Лопес Ларьос жила с двумя подругами, уже давно работавшими на местных фабриках, расположенных в индустриальном парке Хенераль Сепульведа. Подружки показали, что у Росы был парень, некий Эрнесто Астудильо, родом из штата Оахака, — он развозил напитки для компании «Пепси». На складе «Пепси» сказали, что да, работал тут такой Астудильо, водил грузовик по маршруту район Лас-Флорес — район Кино, но уже четыре дня не выходил на работу, из-за чего компания его уволила. Установив его местожительство, в дом пришли с обыском, но в доме находился только друг Астудильо, с которым они делили жилище — халупу общей площадью не более двадцати квадратных метров. Друга допросили, и он показал, что у Астудильо был двоюродный брат — или друг, к которому тот относился как к кровному родственнику, — занимавшийся нелегальной переправкой эмигрантов за границу. Капец делу, сказал Эпифанио Галиндо. Тем не менее друга Астудильо попытались найти, допрашивая собратьев по ремеслу, но тамошние люди обычно молчат в ответ на все вопросы, так что ничего существенного вызнать не удалось. Ортис Ребольедо снялся с дела. Эпифанио продолжил работать с другими зацепками. Что, к примеру, случится, если Астудильо уже мертв. Если он умер, к примеру, за три дня до того, как дети нашли труп его девушки. Он спросил себя: так что же или кого же искала Роса Лопес Ларьос за башней «Пемекс» в день или ночь своей смерти. Делу, тем не менее, настал полный капец.

Второй жертвой декабря стала Эма Контрерас, но тут убийцу нашли без проблем. Эма Контрерас жила на улице Пабло Сифуэнтес в районе Аламос. Однажды ночью соседи услышали, как кто-то выкрикивал ее имя. Потом они рассказали, что, похоже, в доме был один мужчина, и этот мужчина сошел с ума. Где-то к двум ночи мужчина перестал ораторствовать и замолчал. Тогда дом погрузился в полную тишину. А около трех соседей разбудили два выстрела. В доме не горел свет, но никто не сомневался — выстрелы слышались оттуда. Затем последовали еще два выстрела, и кто-то вскрикнул. Через несколько минут они увидели, как на улицу вышел мужчина, сел в машину, запаркованную рядом, и уехал. Сосед позвонил в полицию. Патрульная машина подъехала около половины четвертого утра. Дверь дома была открыта настежь, так что полиция немедленно зашла внутрь. В большой спальне нашли тело Эмы Контрерас со связанными руками и ногами и четырьмя пылевыми ранениями, два из которых разнесли ей лицо. Делом занимался судейский Хуан де Дьос Мартинес: около четырех утра он появился на месте преступления и после осмотра дома пришел к выводу, что убийца — сожитель (или любовник) жертвы, полицейский Хайме Санчес, тот самый, что несколько дней тому назад угрожал разбегающимся от башни «Пемекс» парочкам бразильским «Магнумом Таурусом». Выдали ордер на розыск и задержание. В шесть утра его нашли в баре «У Серафино». В это время бар был уже закрыт, но внутри шла партия в покер. Рядом со столом с игроками и зрителями у стойки расположилась компания полуночников — кстати, полицейских там было больше одного: люди пили и беседовали. Хайме Санчес стоял среди них. Получив эту информацию, Хуан де Дьос Мартинес велел оцепить бар и не выпускать подозреваемого ни под каким видом, но также приказал не входить без него. Хайме Санчес разговаривал о женщинах, когда увидел, что в бар входят судейский и еще два полицейских. Он продолжил говорить. Среди глазеющих на партию сидел Ортис Ребольедо, увидев Хуана, он поднялся и спросил, что привело его сюда в такой поздний час. Да арестовать хочу кой-кого, сказал Хуан, а Ортис Ребольедо широко улыбнулся. Ты и эти двое? — спросил он. А потом сказал: слышь, засранец, иди-ка отсоси. Хуан де Дьос Мартинес посмотрел на него так, словно видел в первый раз, отодвинул и подошел к Хайме Санчесу. Оттуда он увидел, что Ортис Ребольедо удерживает за руку одного из полицейских — тот что-то говорил и говорил. Наверное, рассказывает, за кем я пришел, подумал Хуан. Хайме Санчес сдался без сопротивления. Хуан де Дьос нащупал у него под пиджаком кобуру и «Магнум Таурус». Вот из этого ты ее застрелил? — спросил он. Я нажрался и потерял контроль над собой, сказал Санчес. Не унижай меня перед друзьями. Да срать я хотел на твоих друзей, сказал Хуан, защелкивая наручники. Когда они выходили, партия в покер возобновилась как ни в чем не бывало.

В январе 1996 года Клаус Хаас снова собрал прессу. В этот раз пришло меньше журналистов, но те, что явились в тюрьму Санта-Тереса, не встретили никаких препятствий для своей обычной деятельности. Хаас спросил журналистов: как это возможно, что убийца (то есть он) в тюрьме, а убийства продолжаются. Он рассказал об узле, которым были связаны руки Мичель Рекехо — точно таким же связали Эстрелью Руис Сандоваль, единственную жертву, с которой, как утверждал Хаас, он был знаком — причем исключительно на почве взаимного интереса к информатике и компьютерам. Газета «Ла-Расон», в которой работал Серхио Гонсалес, отправила туда зеленого журналиста из отдела криминальной хроники — тот прочитал материалы дела в самолете, который нес его в Эрмосильо. Среди материалов были и отчеты Серхио Гонсалеса, который остался в столице писать большую статью о новой латиноамериканской и мексиканской прозе. Прежде чем отправить салагу, завотделом криминальной хроники поднялся по лестнице на пять этажей, отделявших его от культуры, — впрочем, он практически никогда не пользовался лифтом, — и спросил, хочет ли Серхио поехать. Тот молча посмотрел на него, а потом отрицательно покачал головой. Также в январе санта-терезианское отделение объединения «Женщины Соноры за демократию и мир» собрало пресс-конференцию, на которую явились только представители местной прессы; и там они сообщили, что родственники погибших женщин подвергаются оскорблениям и унижениям, а также показали письма, которые хотели по этому поводу отправить губернатору штата, лиценциату Хосе Андресу Брисеньо (из Партии национального действия), и в Генеральную прокуратуру республики. На эти письма им никто не ответил. Число членов санта-терезианского отделения ЖСДМ выросло с трех до двадцати. Впрочем, январь 1996 года выдался не таким уж плохим для полиции города. Трех чуваков застрелили в баре рядом со старой веткой железной дороги — видимо, сводили счеты наркоторговцы. Обезглавленный труп центральноамериканца нашли на тропе контрабандистов. Толстый и низенький мужик в странном галстуке (сплошняком радуги и обнаженные женщины с головами животных) выстрелил себе в нёбо во время игры в русскую рулетку в ночном заведении Мадеро-Норте. А вот женских трупов не нашли — ни на пустырях, ни на окраинах, ни в пустыне.

Тем не менее в начале февраля аноним позвонил в полицию: в старом железнодорожном бараке лежит труп. Тело, как сказал судмедэксперт, принадлежало женщине лет тридцати, хотя на первый взгляд ей можно было дать и все сорок. Причина смерти — две раны, нанесенные холодным оружием. Обе смертельные. Также на теле обнаружили глубокие раны на предплечьях. Экспертиза заявила, что, похоже, они были нанесены кинжалом, причем большим, с тяжелым клинком — как у тех, что показывают в американских фильмах. Когда к эксперту обратились с уточняющим вопросом, тот добавил: такие кинжалы показывают в западных американских фильмах, с такими ходят на медведей. То есть речь шла прямо о громадном кинжале. На третий день эксперт сообщил еще одну важную вещь. Погибшая была индианкой. Он могла принадлежать к племени яки — но это ему казалось неправдоподобным, а могла быть из пима — но это он тоже не считал вероятным. Была еще возможность, что жертва принадлежала племени майо, что проживало на юге штата, но, честно говоря, ему и это не казалось вероятным. Так из какого племени была индианка? Возможно, из сери, но, согласно эксперту, там присутствовали такие физические характеристики, что опровергали и эту гипотезу. Нет, конечно, она могла быть из индейцев папаго — в конце концов, это было бы наиболее правдоподобно, ведь папаго изначально селились близ Санта-Тереса, — но и тут эксперт сомневался. На четвертый день судмедэксперт, которого ученики уже прозвали сонорским доктором Менгеле, сказал после долгих раздумий и сомнений, что убитая индианка — совершенно точно из племени тараумара. Что тараумара забыла в Санта-Тереса? Возможно, она работала помощницей по хозяйству в каком-нибудь доме среднего класса или у богатых. Или ждала переправки в Соединенные Штаты. Следствие обратилось к своим информантам среди польерос[24] и сосредоточилось также на поиске семьи, у которой вдруг пропала бы домработница. Скоро о деле забыли.

Следующую жертву нашли между шоссе в Касас-Неграсе и безымянным ущельем, заросшим кустарником и дикими цветами. Это была первая из мартовских покойниц, а март выдался особо тяжелым: за этот месяц нашли еще пять трупов. Среди шестерых полицейских, что прибыли на место, приехал и Лало Кура. Погибшей было не больше десяти лет. Рост — метр двадцать семь сантиметров. На ней были ботинки из прозрачного пластика, застегивающиеся на металлическую пряжку. Волосы — каштановые, челка — более светлая, словно окрашенная. На теле обнаружены восемь ножевых ран, три — в области сердца. Один из полицейских расплакался, когда ее увидел. Чуваки из скорой спустились в ущелье и принялись привязывать ее к носилкам — подъем был тяжелым и никто не хотел оступиться и уронить изуродованное тельце на землю. О ее пропаже никто не заявил. Как официально сообщила полиция, девочка была не из Санта-Тереса. Что она тут делала? Зачем приехала? Этого они не сказали. Описание выслали факсом в несколько других комиссариатов полиции. Следствие вел судейский Анхель Фернандес, дело быстро закрыли.

Несколько дней спустя в параллельном ущелье с другой стороны шоссе в Касас-Неграсе нашли труп другой девочки: возраст — около тринадцати, смерть наступила в результате удушения. Как и в предыдущем случае, на теле не обнаружили ни единого документа, который помог бы ее идентифицировать. На ней были белые шорты, серая толстовка с логотипом футбольной команды. По словам судмедэксперта, она умерла по крайней мере четыре дня назад, вполне возможно, трупы выбросили в один и тот же день. Хуану де Дьос Мартинесу это идея показалась странной, если не сказать идиотской: если убийца выбросил первый труп в ущелье, то ему бы пришлось оставить машину недалеко от шоссе в Касас-Неграсе с другим трупом в багажнике; при этом он сильно рисковал, что машина привлечет внимание полицейского патруля или даже наглых воришек, которые вполне могли ее угнать; то же самое можно было бы сказать по поводу мнения, что первый труп выбросили с другой стороны дороги близ поселения под названием Эль-Обелиско, которое с натяжкой можно было бы назвать поселением, — скорее это было убежище для беднейших из бедных, что каждый день приезжали сюда с юга Мексики и ночевали там или даже умирали в халупах, которые они сами считали не домами, а неким перевалочным пунктом на дороге куда-то еще в поисках пропитания. Некоторые называли его не Обелиско, а Морильня. И отчасти были правы — не было тут никакого обелиска, а люди умирали гораздо быстрее, чем в других местах. Но обелиск когда-то тут стоял — во времена, когда город еще не распространился до этого места, а Касас-Неграс был, скажем так, отдельной деревней. Это был каменный памятник, точнее сказать, обелиск из трех камней, водруженных друг на друга: что он изображал, никто толком не понимал, но с помощью воображения или чувства юмора можно было посчитать его древним обелиском или обелиском, нарисованным ребенком, который только учится рисовать, неким чудовищным малышом, что жил в пригороде Санта-Тереса, гулял по пустыне, поедая скорпионов и ящериц, и никогда не смыкал глаз. С практической точки зрения, как думал Хуан де Дьос Мартинес, было проще избавиться от обоих трупов в одном месте — сначала от одного, потом от другого. И не тащить первый до ущелья, которое находилось довольно далеко от шоссе, а сбросить прямо тут, в нескольких метрах от обочины. То же самое касалось второго. Зачем идти до окраин Обелиско, рискуя быть увиденным, если можно выкинуть тело в любом другом месте? Если только в машине не ехало трое убийц: один за рулем, а двое для того, чтобы быстро избавиться от мертвых девочек, — ведь те буквально ничего не весили, в смысле, весили как маленький чемодан, так что двум мужчинам не составило бы никакого труда их нести. И тогда то, что был выбран именно Эль-Обелиско, виделось совершенно в другом свете. А что, если убийцы посчитали, что полиция сразу заподозрит обитателей этого моря бумажных домиков? Но тогда почему бы не избавиться от трупов в одном и том же месте? Хотя бы из соображений правдоподобия? Да и почему не подумать, что обе девочки вполне могли жить в Эль-Обелиско? В каком еще районе Санта-Тереса могли жить девочки десяти лет, за телами которых никто не обратился? Но тогда… тогда убийцы были не на машине? Они перешли шоссе с первой мертвой девочкой и пошли к ущелью, ближайшему к Касас-Неграсу, и выбросили ее там? И почему, если они уже дали себе такой труд, не закопать жертв? Потому что дно ущелья было твердым, а у них не было при себе инструментов? Делом занимался судейский Анхель Фернандес: он устроил облаву в Эль-Обелиско и задержал двадцать человек. Четверых отправили в тюрьму за совершенные — и доказанные — ограбления. Один умер в подвале участка номер два от туберкулеза (так сказал судмедэксперт). Но никто не сознался в убийстве девочек.

Спустя неделю после того, как в окрестностях Эль-Обелиско обнаружили труп тринадцатилетней девочки, на обочине шоссе в Кананеа нашли мертвое тело девушки лет шестнадцати. Рост — примерно метр шестьдесят, волосы длинные черные, худенькая. Ножевое ранение — одно, в область живота, глубокое, буквально вскрывшее тело. Но смерть, по мнению эксперта, последовала от удушения и перелома подъязычной кости. С места, где нашли труп, просматривалась гряда низких холмов, рассыпанные тут и там домики желтого и белого цвета с низенькими крышами, какие-то ангары, где сборочные фабрики хранили запасные части, и дороги, что отходили от шоссе и рассеивались как сны, безо всякой причины. Согласно заявлению полиции, жертва, судя по всему, была из автостопщиц. Ее изнасиловали. Попытки установить личность убитой ничего не дали, и дело закрыли.

Практически в то же время был найден труп другой девушки, примерно шестнадцати лет; ее несколько раз ударили ножом и изуродовали (впрочем, возможно, над телом потрудились местные собаки); труп лежал у подножия холма Эстрелья на северо-востоке города, за много километров от места, где нашли первых жертв марта. Худенькая, с черными длинными волосами — она казалась сестрой-близнецом девушки-автостопщицы, которую нашли на обочине шоссе в Кананеа. Во всяком случае, так говорили некоторые полицейские. Как и у той жертвы, на теле девушки не обнаружили ни одного документа, который помог бы установить ее личность. В прессе Санта-Тереса писали о проклятых сестрах, а затем, подхватив это у полиции, о злополучных близнецах. Делом занимался судебный полицейский Карлос Марин, и оно очень быстро перешло в категорию нераскрытых.

В конце марта, в тот же день, были найдены две последние жертвы. Первую звали Беверли Бельтран Ойос. Ей было шестнадцать, и она работала на фабрике в индустриальном парке Хенераль Сепульведа. Пропала три дня тому назад. Ее мать, Исабель Ойос, пришла в один из центральных участков и, прождав пять часов, сумела пробиться к полицейскому; приняли ее с большой неохотой, но заявление взяли, подписали и перешли к следующему делу. У Беверли, в отличие от предыдущих мартовских жертв, были каштановые волосы. Но также имелось и некоторое сходство: худенькая, метр шестьдесят два ростом, длинные волосы. Тело нашли дети на пустыре к западу от индустриального парка — туда, кстати, сложно доехать на машине. На трупе обнаружили нанесенные холодным оружием раны в области груди и живота. Ее изнасиловали вагинально и анально, а потом одели — одежда, та же самая, в которой она пропала, сохранилась в целости и сохранности — ни разрыва, ни дырки, ни ожога от пули. Делом занимался судебный полицейский Лино Ривера, тот начал и окончил следствие расспросами среди ее подруг и попыткой найти парня, которого у нее не было. Место преступления не обыскивали, и никто не занялся многочисленными следами, которые там оставили убийцы.

Следующую жертву того дня — и последнюю в марте — нашли на пустыре к западу от района Ремедьос-Майор и нелегальной свалки Эль-Чиле и к югу от индустриального парка Хенераль Сепульведа. Согласно судейскому Хосе Маркесу, которому поручили вести это дело, девушка была очень привлекательной: длинные ноги, худенькая, но не тощая, с большой грудью, волосы ниже плеча. Как в вагине, так и в анусе имелись повреждения. Ее изнасиловали, а потом резали ножом, пока не убили. Согласно заявлению судмедэксперта, ей было от восемнадцати до двадцати лет. Бумаг, которые могли помочь установить ее личность, на теле не обнаружили; за трупом никто не явился, и, подождав некоторое время, ее похоронили в общей могиле.

Второго апреля в программе Рейнальдо снова выступила Флорита Альмада, на этот раз в компании активисток ЖСДМ. Флорита Альмада сказала, что пришла только затем, чтобы представить этих женщин, — им, мол, есть что сказать. И тут же активистки заговорили о безнаказанности, что правит бал в Санта-Тереса, о медлительности полиции, о коррупции и числе погибших женщин, что росло не прекращая, начиная с 1993 года. Потом они поблагодарили любезную публику и Флориту Альмаду и попрощались — правда, перед этим призвали губернатора штата, лиценциата Хосе Андреса Брисеньо, положить конец невыносимому положению в стране, где, как считается, уважают права человека и закон. Директор канала позвонил Рейнальдо и хотел его уволить. У Рейнальдо случился нервный срыв, и он сказал: увольняете? Ну и пожалуйста, если вам так приказали. Директор канала обозвал его пидором и подстрекателем. Рейнальдо заперся в своей уборной и начал звонить людям в Лос-Анджелесе — у тех была радиостанция и они были не против нанять его. Продюсер программы сказал директору, что Рейнальдо надо оставить в покое. Директор отправил за Рейнальдо свою секретаршу. Рейнальдо отказался идти и продолжил говорить по телефону. Чикано[25], с которым он разговаривал, рассказал историю про серийного убийцу в Лос-Анджелесе, тот убивал только гомосексуалистов. Боже ты мой, сказал Рейнальдо, у нас тут кто-то только женщин убивает. Чувак из Лос-Анджелеса пасся в гей-барах. Такое часто бывает — волк идет за стадом овец. Маньяк из Лос-Анджелеса соблазнял гомосексуалистов в их заведениях или на улицах, где стояли мужчины-проститутки, а потом увозил их куда-то и там убивал. Такой же кровавый палач, как Джек Потрошитель. Он буквально разделывал свои жертвы. Про него снимут какой-нибудь фильм? — поинтересовался Рейнальдо. Да уже сняли, отозвался чикано на том конце провода. Значит, его схватила полиция? Ну конечно. Какое счастье! — воскликнул Рейнальдо. А кто занят в картине? Киану Ривз, ответил чикано. Киану в роли убийцы? Нет, в роли полицейского, который его ловит. И кто же играет убийцу? Этот блондин, как его там, у него еще как у одного персонажа из романа Сэлинджера. Эх, не читал я этого автора, сознался Рейнальдо. Сэлинджера не читал? — удивился чикано. Ну вот нет, не читал. Это огромный пробел, дружище, сообщил чикано. Я в последнее время читаю только авторов-геев, сказал Рейнальдо. Если возможно — то гей-авторов такого же культурного уровня, что у меня. Это все ты мне в ЛА расскажешь, засмеялся чикано. По окончании разговора Рейнальдо закрыл глаза и представил, как живет в районе с огромными пальмами, с маленькими, но красивыми виллочками и соседями, которые все хотят стать актерами — а он их проинтервьюирует еще до того, как они добьются славы. Затем поговорил с продюсером и директором и сразу с обоими на пороге своей гримерки: его просили забыть об инциденте и продолжить работу. Рейнальдо сообщил, что ему нужно время подумать — у него есть и другие предложения по работе. Этим вечером он закатил праздник в своем отделе, и уже ранним утром друзья предложили сходить на пляж и там встретить рассвет. А он заперся у себя в спальне и позвонил Флорите Альмаде. Прозвучал третий гудок, и ясновидящая сняла трубку. Рейнальдо спросил, не разбудил ли он ее. Флорита Альмада сказала, что да, разбудил, но это совсем неважно, потому что ей снился как раз он собственной персоной. Рейнальдо попросил ее пересказать сон. Флорита Альмада заговорила о дожде из падающих звезд на пляже в Соноре и описала ребенка, похожего на него. И этот ребенок смотрел на падающие звезды? — спросил Рейнальдо. Да, откликнулась Флорита, смотрел на падающие звезды, а море ласкало ему щиколотки. Какая красота, сказал Рейнальдо. Мне тоже так показалось. Очень, очень красивый сон тебе приснился, Флорита. Да, сказала она.

Программу с Флоритой Альмадой и женщинами из ЖСДМ смотрело много людей. Эльвира Кампос, директриса психиатрической больницы Санта-Тереса, ее видела и рассказала о ней Хуану де Дьос Мартинесу, который не видел. Дон Педро Ренхифо, прежний хозяин Лало Кура, который жил, практически не выезжая, на своем ранчо на окраине Санта-Тереса, тоже ее видел, но ничего никому не сказал, хотя его доверенный человек, Пэт О’Бэннион, сидел рядом с ним. Текила, один из друзей Клауса Хааса, смотрел ее в тюрьме и рассказал о ней Хаасу, — впрочем, тот не придал ей особого значения. Не имеет никакого значения то, что говорят или думают эти злобные бабки, сказал он. Убийца продолжает убивать, а я сижу взаперти. Вот это — непреложный факт. Кто-то должен именно об этом подумать и сделать выводы. Той же ночью в своей камере Хаас сказал: убийца снаружи, а я — внутри. Но в этот сраный город заявится кто-то хуже меня и хуже убийцы. Слышишь приближающиеся шаги? Слышишь его шаги? Слышь, ты, блондин, заткнись, сказал Фарфан со своей койки. Хаас замолчал.

В первую неделю апреля нашли труп другой женщины на пустырях, что тянутся на восток от старых железнодорожных складов. Никаких документов у жертвы при себе не было, разве что карточка без фотографии, из которой явствовало, что она работает на фабрике «Датч & Роудс» и ее имя — Саграрио Баэса Лопес. На теле было много ран, нанесенных холодным оружием, а также признаков изнасилования. Ей было примерно двадцать лет. Полиция наведалась на фабрику, и оказалось, что работница Саграрио Баэса Лопес жива-здорова. Ее допросили, и она заявила, что никогда не знала покойную и никогда ее не видела. Да, карточку потеряла где-то полгода назад. И наконец, она вела жизнь приличной женщины, посвящала себя работе и семье, с которой проживала в районе Карранса, и у нее никогда не было проблем с полицией — это же подтвердили ее подруги с работы. В архивах «Датч & Роудс» действительно обнаружилась точная дата, когда ей выдали новую карточку с предупреждением быть более осторожной и не терять ее. Как удостоверение одной женщины оказалось на трупе другой женщины? — спросил себя судебный полицейский Эфраин Бустело. Несколько дней он допрашивал персонал «Датч & Роудс» — а вдруг покойница тоже работала здесь, но все уволившиеся до этого женщины никак не подходили под описание внешности жертвы. Три возрастом от двадцати пяти и до тридцати лет решили уехать в Соединенные Штаты. Другую, толстенькую и невысокую, уволили за попытку создать на фабрике профсоюз. Дело было потихоньку закрыто.

В последнюю неделю апреля нашли мертвой еще одну женщину. Согласно заключению судмедэксперта, перед смертью ее жестоко избили. Причиной смерти, тем не менее, оказались удушение и перелом подъязычной кости. Труп нашли в пустыне, где-то в пятидесяти метрах от второстепенной дороги на восток, к горам: здесь время от времени садились самолеты наркобаронов. Делом занялся судейский Анхель Фернандес. При покойной не было документов, ее не объявили без вести пропавшей ни в каком полицейском участке Санта-Тереса. Газеты не стали печатать ее фотографию, хотя полиция передала три снимка изуродованного лица в «Вестник севера», «Голос Соноры» и «Трибуну Санта-Тереса».

В мае 1996 года женских трупов не находили. Лало Кура поучаствовал в расследовании дела об угоне машин: его быстро раскрыли, задержав пятерых человек. Эпифанио Галиндо поехал в тюрьму проведать Хааса. Разговор выдался коротким. Мэр Санта-Тереса заявил прессе, что граждане могут спать спокойно — убийца схвачен, а последующие убийства женщин — дело рук обычных преступников. Хуан де Дьос Мартинес занимался делом об ограблении и нанесении тяжких телесных повреждений. Преступников нашел за два дня. В тюрьме Санта-Тереса покончил с собой молодой человек двадцати одного года, находившийся там в предварительном заключении. Американский консул Конан Митчелл отправился на охоту в предгорья на ранчо, которое принадлежало предпринимателю Конраду Падилья. Там его уже ждали друзья — ректор университета Пабло Негрете и банкир Хуан Саласар Креспо, а также третий тип, которого никто не знал — такой полный, низенького роста, рыжий, — так вот он ни разу не поучаствовал в охоте, потому что, сказал он, оружие нервирует, а еще у меня больное сердце. Типа звали Рене Альварадо. Этот Рене Альварадо был родом из Гуадалахары, и, как говорили, играл на бирже. По утрам, когда они выезжали на охоту, Альварадо заворачивался в одеяло и садился в кресло на террасе лицом к горам — и в руках у него всегда была книга.

В июне убили танцовщицу из бара «Эль-Пеликано». Очевидцы показали, что женщина была в баре и танцевала полуобнаженной, и тут пришел ее муж, Хулиан Сентено, который, не сказав жертве ни слова, выпустил в нее четыре пули. Танцовщица, которую все знали под именем Паула или Паулина — хотя в других заведениях Санта-Тереса ее также знали под именем Норма, — упала как молнией сраженная и так и не пришла в сознание, хотя несколько ее коллег попытались ее реанимировать. Когда приехала скорая, она уже умерла. Делом занимался судейский Ортис Ребольедо; на рассвете он заявился к Хулиану Сентено, но нашел дом пустым, причем было видно, что человек в спешке собирал вещи. Этому Хулиану Сентено было сорок восемь лет, а танцовщице, как сказали ее коллеги, еще и двадцати трех не исполнилось. Он был из Веракруса, она из столицы, и они приехали в Сонору пару лет тому назад. Танцовщица утверждала, что они состоят в законном браке. Поначалу никто не мог сказать, какая фамилия у этой Паулы или Паулины. У нее дома, в крохотной квартирке с минимумом мебели, по адресу: улица Лоренсо Коваррубиас, 79, что в районе Мадеро-Норте, не нашли никаких бумаг, могущих удостоверить имя жертвы. Возможно, конечно, Сентено их сжег, но Ортис Ребольедо склонялся к мысли, что, скорее всего, Паулина жила последние годы без единого документа, который бы свидетельствовал о том, что она есть — подобное часто случалось среди выступающих в кабаре женщин и кочующих из города в город шлюх. Однако в факсе, пришедшем из Полицейского регистра столицы, было сказано, что Паулину звали Паула Санчес Гарсес. В досье на нее фигурировали несколько задержаний за проституцию — похоже, она занималась ей с пятнадцати лет. Ее товарки из «Эль-Пеликано» сообщили, что жертва недавно влюбилась в клиента, парня, фамилии которого они не знали, а знали только, что его зовут Густаво и что она думала бросить Сентено и жить с ним. Поиски Сентено ничего не дали.

Через несколько дней после убийства Паулы Санчес Гарсес рядом с шоссе на Касас-Неграс нашли труп девушки семнадцати примерно лет, рост — метр семьдесят, длинные волосы, худенькая. На трупе обнаружили три раны, нанесенные колюще-режущим предметом, на запястьях и на щиколотках ссадины, на шее — следы пальцев. Смерть, как показал судмедэксперт, наступила в результате раны, нанесенной холодным оружием. На девушке были красная футболка, белый бюстгальтер, черные трусы и красные туфли на каблуках. И ни брюк, ни юбки. Из вагины и анального отверстия взяли мазки и пришли к выводу, что жертву изнасиловали. Потом помощник судмедэксперта обнаружил, что туфли, которые были надеты на женщине, на два размера больше, чем нужно. Идентифицировать женщину не удалось, и дело закрыли.

В конце июня нашли труп другой безымянной жертвы — тот лежал у выезда из района Эль-Сересаль, рядом с шоссе на Пуэбло Асуль. Тело принадлежало женщине примерно двадцати одного года и было буквально изрезано ножом. Позже судмедэксперт насчитал двадцать семь ранений, учитывая и тяжелые, и легкие. На следующий день после обнаружения трупа в участок пришли родители Аны Эрнандес Сесилио, семнадцати лет, которая пропала без вести неделю назад, и они опознали жертву как свою дочь. Три дня спустя, когда предполагаемую Ану Эрнандес Сесилио уже похоронили на городском кладбище, в участок явилась настоящая Ана Эрнандес Сесилио и сказала, что убежала вместе со своим парнем. Оба продолжали жить в Санта-Тереса в районе Сан-Бартоломе, оба работали на фабрике в индустриальном парке Арсенио Фаррель. Родители Аны Эрнандес засвидетельствовали истинность ее заявления. Тогда был отдан приказ об эксгумации трупа, найденного у шоссе на Пуэбло Асуль, и следствие продолжилось — его вели судейские Хуан де Дьос Мартинес и Анхель Фернандес, а также полицейский Эпифанио Галиндо. Последний обошел районы Майторена и Эль-Сересаль в компании старого бакалейщика, некогда служившего в полиции. Таким образом они выяснили, что некоего Артуро Оливареса бросила жена. Странным же было то, что женщина не забрала с собой детей — мальчика двух лет и девочку всего несколько месяцев от роду. Разбираясь с другими зацепками, Эпифанио попросил бывшего полицейского держать его в курсе передвижений этого Оливареса. Так выяснили, что время от времени к подозреваемому заходит некий Сеговья, который оказался двоюродным братом Оливареса. Сеговья жил в районе на западе Санта-Тереса и, похоже, нигде не работал. За месяц до случившегося он довольно редко показывался в районе Майторена. За Сеговьей установили наблюдение и нашли пару свидетелей, которые видели, как тот возвращается домой в окровавленной рубашке. Свидетелями выступили соседи, с которыми у Сеговьи были не лучшие отношения. Он зарабатывал на жизнь посредничеством на собачьих боях, их устраивали во дворах некоторых домов в районе Аурора. Хуан де Дьос Мартинес и Анхель Фернандес вошли к Сеговье в дом, пока того не было. Но не нашли ничего, что прямо указывало бы на то, что именно он убил ту девушку с шоссе на Пуэбло Асуль. Они спросили одного полицейского, державшего бойцовых собак, не знает ли он такого Сеговью. Полицейский ответил, что да, знает. Ему и поручили наблюдать за ним. Два дня спустя полицейский сказал им, что последнее время Сеговья не только занимался посредничеством, но и сам делал ставки. Естественно, проигрывал всё, но через неделю опять делал ставки. Кто-то его снабжает деньгами, сказал Анхель Фернандес. Они продолжили наблюдение. Каждую неделю по меньшей мере тот заявлялся к своему кузену. Эпифанио Галиндо взял на себя наблюдение за Оливаресом. Оказалось, тот продает вещи из своего дома. Оливарес, похоже, собирается свалить, сказал Эпифанио. По воскресеньям он играл в футбол с командой своего района. Футбольное поле находилось буквально рядом с шоссе на Пуэбло Асуль. Когда Оливарес увидел, что к нему подходят полицейские — двое в штатском, трое в форме, — он перестал играть, но поджидал их все равно на поле, словно бы оно было каким-то ментальным пространством, которое защитило бы его от любого несчастья. Эпифанио попросил его назваться и надел наручники. Оливарес не сопротивлялся. Другие игроки и тридцать где-то зрителей, которые следили за игрой, замерли на местах. Абсолютное молчание накрыло футбольное поле — так Эпифанио этим вечером описал сцену Лало Кура. Полицейский махнул в сторону пустыни, что начиналась по другую сторону дороги, и спросил, там ли он ее убил или у себя дома. Там-там, ответил Оливарес. Дети остались с женой одного из друзей Оливареса — он там всегда их оставлял, когда по воскресеньям играл в футбол. Ты это сделал сам или тебе двоюродный брат помог? Он помог, сказал Оливарес, но не так-то прямо сильно.

Наша жизнь, сказал тем вечером Эпифанио, какой бы счастливой ни была, всегда оканчивается болью и страданием. Не обязательно, ответил Лало Кура. В смысле, не обязательно, дружище? Ну всякое может быть. Если стреляют в затылок, к примеру, и сраный убийца подходит так тихо, что ты его не слышишь, отправляешься в мир иной без боли и страдания. Сраный малолетка, пробормотал Эпифанио. Тебе что, много раз стреляли в затылок?

Жертву звали Эрика Мендоса. У нее было двое маленьких детей. Двадцать один год. Ее муж, Артуро Оливарес, ревновал и регулярно ее поколачивал. Той ночью, когда он решил ее убить, мужик напился, да еще и кузен был рядом. Они смотрели по телевизору футбольный матч и разговаривали о спорте и женщинах. Эрика Мендоса телевизор не смотрела, потому что готовила ужин. Дети спали. Вскоре Оливарес встал, взял нож и попросил кузена пойти с ним. Они вдвоем повели Эрику через шоссе на Пуэбло Асуль. Оливарес заявил, что поначалу женщина не протестовала. Потом они зашли подальше в пустыню и начали ее насиловать. Первым ее изнасиловал Оливарес. Затем сказал кузену сделать то же самое, но тот поначалу отказался. Но Оливарес был в таком состоянии, что лучше было подчиниться. Когда кузен закончил, Оливарес взялся за нож. Потом они руками вырыли неглубокую по всем меркам яму и бросили туда труп жертвы. Когда возвращались домой, Сеговья боялся, что Оливарес сделает то же самое с ним или с детьми, но у того, похоже, свалился с души груз — он шел расслабленный (ну, естественно, с поправкой на обстоятельства расслабленный). Дальше они продолжили смотреть телевизор, потом поужинали, и где-то через три часа Сеговья пошел домой. Идти ему пришлось долго и муторно — время-то какое уже было. Он минут сорок пять плелся до района Мадеро, где еще полчаса ждал автобуса Авенида-Мадеро — Авенида-Карранса. Вышел в районе Карранса и отправился на север, через район Веракрус и район Сьюдад-Нуэва, пока не пришел к проспекту Сементерьо, откуда уже прямиком зашагал к своему дому в районе Сан-Бартоломе. В общей сложности получилось четыре часа. Когда добрался до дому, уже рассвело, правда, поскольку было воскресенье, народу на улицах оказалось немного. Счастливая развязка дела Эрики Мендосы восстановила доверие к полиции со стороны журналистов.

Правда, не всех журналистов, а только тех, что работали в штате Сонора, — а в Мехико группа феминисток под названием «Женщины в действии» (ЖД) выступила в одной телепрограмме, обличая непрерывный ряд убийств в Санта-Тереса и требуя послать туда столичных полицейских, чтобы разобраться в ситуации, поскольку местная полиция не способна — возможно, находясь в сговоре с убийцами — решить проблему, которая уже по всем параметрам выглядела неприлично. В той же программе речь шла о серийном убийце. Кто стоит за этими смертями? Серийный убийца? Два серийных убийцы? Три? Ведущий программы упомянул Хааса, который сидел в тюрьме, а между тем дата его суда даже еще не была назначена. «Женщины в действии» сказали, что Хаас, скорее всего, козел отпущения, и пригласили ведущего озвучить хоть какую-нибудь серьезную улику, указывающую на то, что убийца — он. Также разговор зашел о ЖСДМ, сонорских феминистках, о подругах, которые трудились и заявляли о своих требованиях в самых что ни на есть недружественных условиях, и заявили, что не верят ни одному слову ясновидящей, что выступала с ними в программе, — мол, старушка ничего толком не знает, а хочет попиариться за их счет.

Временами Эльвире Кампос казалось, что вся Мексика сошла с ума. Смотря по телевизору программу с женщинами ЖД, она узнала в одной из них однокашницу. Как же та изменилась… Сильно постарела, с ужасом осознала она, у нее больше морщин, щеки брылями повисли, но это был тот же человек! Доктор Гонсалес Леон. Интересно, она все еще практикует? И с чего такое презрение в адрес ясновидящей из Эрмосильо? Директрисе психиатрической больницы Санта-Тереса очень захотелось расспросить Хуана де Дьос Мартинеса, но она знала: это значит сблизиться, войти, вместе, в закрытую комнату, от которой только у нее есть ключ. Иногда Эльвира Кампос думала, а не уехать ли ей из Мексики. Или покончить с собой до того, как исполнится пятьдесят пять. Или все-таки пятьдесят шесть?

В июле нашли труп женщины в пятистах метрах от обочины шоссе на Кананеа. Жертва была полностью обнажена и, согласно мнению Хуана де Дьос Мартинеса, который занимался делом до того, как его передали судейскому Лино Ривера, убийство было совершено прямо на этом месте: в сжатой в кулак руке женщины нашли траву сакате, которая росла только в этом районе. Как сказал судмедэксперт, смерть произошла в результате черепно-мозговой травмы и трех ран, нанесенных колюще-режущим предметом в области груди; однако более подробного вердикта он вынести не смог в связи с тем, что далеко зашедшее разложение не позволяло это сделать без дальнейшего патологоанатомического исследования. Данное исследование провели три студента-медика из Университета Санта-Тереса, его результаты были переданы в архив и там утеряны. Жертве исполнилось пятнадцать или шестнадцать лет. Ее так и не опознали.

Некоторое время спустя рядом с границей, в месте, похожем на то, где нашли Люси Энн Сандер, судебные полицейские Франсиско Альварес и Хуан Карлос Рейес, работавшие в отделе наркотиков, нашли тело девушки примерно семнадцати лет. Будучи допрошены судейским Ортисом Ребольедо, нарки сказали, что им позвонили с американской стороны дружбаны из пограничного патруля и сказали, что рядом с границей происходит что-то странное. Альварес и Рейес подумали, может, это пакет кокаина, который потеряли нелегалы, и подъехали к указанному месту. Согласно заключению судмедэксперта, у жертвы была сломана подъязычная кость, то есть ее задушили. А до этого зверски изнасиловали анально и вагинально. Тогда просмотрели все заявления о пропаже без вести, и жертву идентифицировали как Гуадалупе Элену Бланко. Она приехала в Санта-Тереса из Пачука меньше недели назад вместе с отцом, матерью и тремя младшими братьями. В день, когда она пропала, девушка пошла на собеседование на фабрику в индустриальном парке Эль-Прогресо, с тех пор ее никто не видел. Как сказали служащие, на собеседование она не пришла. В тот же день родители написали заявление о том, что дочь пропала. Гуадалупе была худая, рост — метр семьдесят три, волосы длинные и черные. В день собеседования на ней были джинсы и темно-зеленая блузка, которую она только что купила.

Некоторое время спустя в переулке, куда выходила задняя дверь кинотеатра, обнаружили заколотую Линду Васкес шестнадцати лет. Как сказали родители, Линда пошла в кино вместе с подругой, Марией Кларой Сото Вольф, семнадцати лет; девочки ходили в одну и ту же школу. Будучи допрошенной по месту жительства судейскими Хуаном де Дьос Мартинесом и Эфраином Бустело, Мария Клара заявила, что они действительно ходили с подругой в кино на фильм с Томом Крузом. После сеанса Мария Клара предложила подвезти Линду до дома, но та ответила, что у нее свидание с парнем, и Мария Клара ушла, а Линда осталась у входа в кинотеатр, рассматривая афиши фильмов, которые должны были выйти в прокат на следующей неделе. Когда Мария Клара проехала мимо кинотеатра на своей машине, Линда все еще стояла там. Еще было не очень темно. Парня нашли без особого труда — им оказался мальчишка шестнадцати лет по имени Энрике Сарабия, и он сказал, что у него не было никакого свидания с Линдой. Не только родители, но также домработница и двое друзей могли подтвердить, что в тот день Энрике не выходил из дома — сначала играл на компьютере, а потом купался в бассейне. Вечером пришли две семейные пары из числа друзей семьи, и они также могли подтвердить алиби юноши. В окрестностях кинотеатра никто ничего не видел и не слышал, хотя, судя по ранам, нанесенным Линде, та защищалась. Хуан де Дьос Мартинес и Эфраин Бустело решили допросить с пристрастием кассиршу. Та сказала, что видела девушку, которая ждала у входа, а потом к ней подошел парень, который, как ей показалось, принадлежал к другому социальному классу. Еще ей показалось, что они были не просто друзьями. Больше она ничего не могла сказать, потому что когда кассирша не продавала билеты, то читала книжку. Полицейским больше повезло в фотоателье. Его хозяин как раз опускал металлические жалюзи, когда увидел Линду с незнакомцем. Почему-то ему показалось, что молодые люди хотят его ограбить, и он быстро запер все на замок и ушел. Однако сумел достаточно подробно описать незнакомца: рост — метр семьдесят четыре, джинсовая куртка с логотипом на спине, черные джинсы и ковбойские сапоги. Судейские спросили его насчет логотипа на спине. Хозяин фотоателье сказал, что не очень хорошо его помнит, вроде как это был череп. Хуан де Дьос Мартинес принес ему книгу группы, которая боролась с молодежными бандами (двух полицейских к этому времени уже перевели в отдел борьбы с наркотиками), и показал ему где-то двадцать логотипов. Мужик без проблем узнал тот, что мальчишка носил на спине. Тем же самым вечером была организована облава, в ходе которой арестовали две дюжины членов банды Касики. И кассирша, и хозяин фотоателье на очной ставке опознали некоего Хесуса Чималя восемнадцати лет; тот подрабатывал в автомастерской в районе Рубен Дарио, и на нем висело уже несколько преступлений небольшой тяжести. Чималя допрашивал сам шеф полиции, с ним также сидели Эпифанио Галиндо и судейский Ортис Ребольедо. Через час Чималь сознался, что убил Линду Васкес. Как он рассказал, они с жертвой встречались уже три недели, а познакомились во время рок-концерта на окраине Эль-Адобе. Чималь влюбился так, как не влюблялся ни разу в жизни. Встречались они втайне от родителей Линды. Дважды Чималь бывал у них дома — родители в это время уезжали в Калифорнию. Как он сказал, каждый год родители Линды по крайней мере один раз ездили в Диснейленд. Там, в пустом доме, они впервые занялись любовью. Вечером, когда была убита Линда, Чималь пригласил ее на другой концерт — его играли в Арене, месте, где также организовывали боксерские поединки. Линда сказала, что не сможет пойти. Они еще погуляли: обошли квартал и зашли в переулок. Там ждали друзья Чималя: четыре мужчины и одна женщина, сидевшие в черном «перегрино», который только что угнали. Линда знала женщину и еще двоих. Поговорили о концерте. Кто-то что-то такое сказал про Линду — типа она что-то не так сделала. Кто-то в чем-то ее обвинил. Линда хотела уйти, но Чималь не отпустил ее. Он попросил сесть в машину и заняться любовью. Линда не захотела. Тогда Чималь с остальными начали ее бить. Потом, чтобы она родителям не пожаловалась, ее зарезали. Тем же самым вечером, благодаря предоставленной Чималем информации, задержали остальных — кроме одного, который, как сказали его родители, сбежал из Санта-Тереса несколько часов спустя после совершения преступления. Все задержанные признали свою вину.

В конце июля дети нашли останки Марисоль Камарены двадцати восьми лет, хозяйки кабаре «Герои Севера». Ее тело бросили в резервуар с двумястами литрами едкой кислоты. Не растворились лишь руки и ноги. Ее опознали по силиконовым имплантатам. За два дня до этого ее похитили семнадцать мужчин, похитили из дома — она жила над кабаре. Служанка, Каролина Арансибиа, восемнадцати лет, сумела избежать подобной судьбы — она спряталась на чердаке вместе с дочкой погибшей, младенцем двух месяцев от роду. Оттуда она прекрасно слышала, как мужчины разговаривают, смеются, орут, выкрикивают оскорбления — и как заводится сразу несколько машин. Делом занимался судейский Лино Ривера — он допросил нескольких завсегдатаев кабаре, но семнадцать похитителей и убийц так и не нашли.

С первого по пятнадцатое августа стояла жара, а также нашли еще двух погибших. Первую звали Марина Ребольедо, и ей было тринадцать лет. Труп обнаружили за средней школой номер 30, что в районе Феликс-Гомес, в нескольких метрах от здания, в котором располагалась судебная полиция штата. Он была смуглой, с длинными волосами, худенькая, рост — метр пятьдесят шесть. Девушку нашли в той же одежде, которую она носила в день похищения: желтые шорты, белая блузка, белые же носки и черные туфли. Девочка вышла из своего дома на улице Мистула, 38, что в районе Веракрус, в шесть утра, чтобы проводить сестру, которая работала на фабрике в индустриальном парке Арсенио Фаррель, — ушла и больше не вернулась. В тот же самый день родственники подали заявление о ее пропаже. Задержали двух ее друзей, пятнадцати и шестнадцати лет, но, после того как те провели в подвале неделю, обоих отпустили. Пятнадцатого августа нашли труп Анхелики Неварес двадцати трех лет, более известной под кличкой Джессика, рядом с каналом со сточной водой на западе индустриального парка Хенераль Сепульведа. Анхелика Неварес жила в районе Плата и танцевала в кабаре «Ми Касита». Также она работала танцовщицей в кабаре «Герои Севера», хозяйку которого, Марисоль Камарену, не так давно нашли внутри емкости с кислотой. Анхелика Неварес была родом из Кулиакана, что в штате Синалоа, но уже пять лет проживала в Санта-Тереса. Шестнадцатого августа жара спала и подул свежий ветер с гор.

Шестнадцатого августа в своей комнате была найдена повесившейся преподаватель Перла Беатрис Очотерена, двадцати восьми лет, родом из деревни Морелос, что стоит практически на границе между штатами Сонора и Чиуауа. Учительница Очотерена работала в средней школе номер 20, и, как говорили ее друзья и знакомые, была человеком любезным и спокойным. Жила в квартире, деля ее с двумя другими учительницами, на улице Ягуар, что в двух кварталах от проспекта Карранса. В ее комнате нашли множество книг, в основном поэзию и эссеистику, которые учительница покупала наложенным платежом в книжных магазинах столицы или Эрмосильо. Как сказали женщины, с которыми она делила квартиру, Перла была женщиной чуткой и умной, начала практически с нуля (Морелос в Соноре — деревенька красивая, но крошечная, там ничего нет, кроме фотогеничных пейзажей) и всего достигла работой и упорством. Также они сказали, что она писала, и один литературный журнал в Эрмосильо опубликовал — под псевдонимом — несколько ее стихотворений. Делом занимался Хуан де Дьос Мартинес, и с первого же взгляда он понял — речь идет о самоубийстве. В письменном столе учительницы нашли письмо без адреса получателя, в котором она пыталась объяснить, что не может больше выносить творящееся в Санта-Тереса. В письме было написано: все эти мертвые девочки… Письмо прочувствованное, но немного пошлое, подумал судейский. Там было сказано: я больше не могу это выносить. Еще написано: я пытаюсь жить, как и все, но как? Хуан искал в бумагах учительницы какие-нибудь ее стихи, но не нашел ничего. Также записал несколько названий книг из домашней библиотеки. Спросил подруг по квартире, был ли у нее парень. Те ответили, что никогда не видели ее в компании мужчины. Учительница Очотерена была скромной до такой степени, что действовала на нервы некоторым своим друзьям. Похоже, интересовалась она исключительно уроками, учениками, книгами. Одежды у нее было совсем немного. Чистенькая, работящая, никогда не протестовала. Хуан поинтересовался, что это значило — никогда не протестовала. Подружки привели пример. Иногда они забывали выполнить свою часть работы по дому, например, вымыть посуду или подмести, что-то вроде этого, и учительница Очотерена делала все вместо них и не говорила ни слова поперек. На самом деле она никогда никого ни в чем не упрекала, ее жизнь, похоже, протекала тихо, без укоров и порицаний.

Двадцатого августа на пустыре рядом с западным кладбищем нашли тело еще одной жертвы. Ей было шестнадцать или восемнадцать лет, никаких документов при ней не обнаружили. Тело лежало совершенно голое, точнее, в одной белой блузке, завернутое в старое желтое одеяло с изображениями черных и красных слонов. Судмедэксперт сообщил, что причиной смерти стали две нанесенные колюще-режущим предметом раны в области шеи и ушной раковины. В первом своем заявлении полиция сообщила, что жертву не насиловали. Четыре дня спустя они поправились, заявив, что да, изнасилование произошло. Патологоанатом, проводивший вскрытие, сообщил прессе, что они, то есть команда патологоанатомов полиции и Университета Санта-Тереса, никогда не сомневались в том, что изнасилование имело место, и доложили об этом в первом (и единственном) официальном рапорте. Пресс-секретарь полиции пояснил, что произошло недоразумение — мол, данный рапорт неправильно интерпретировали. Делом занимался судейский Хосе Маркес, и вскоре его передали в архив. Безымянную жертву захоронили в общей могиле во вторую неделю сентября.

Почему же покончила с собой учительница Очотерена? Эльвира Кампос заметила, что, скорее всего, та страдала депрессией. Возможно, речь шла о постепенном развитии психоза. Совершенно точно, она была одинокой и очень чувствительной женщиной. Хуан де Дьос Мартинес перечислил книги, названия которых выбрал наугад в библиотеке жертвы. Ты что-нибудь из этого читал? — спросила директриса. Хуан честно признался, что не читал. Это хорошие книги, сказала та, некоторые из них трудно достать здесь, в Санта-Тереса. Она их выписывала из столицы, сказал Хуан.

Следующей жертвой стала Адела Гарсия Себальос, двадцати лет, работала на фабрике «ДанКорп», зарезана ножом в доме своих родителей. Убийца — Рубен Бустос, двадцати пяти лет, с которым ранее Адела проживала на улице Такскенья, номер 56, в районе Мансера, и с которым у нее был общий годовалый ребенок. За неделю до убийства пара начала ссориться, Адела переехала в дом к родителям. Согласно показаниям Бустоса, женщина намеревалась бросить его ради другого мужчины. Бустоса задержали без труда. Он закрылся в своем доме в районе Мансера, но у него из средств защиты был только нож. Судейский Ортис Ребольедо выстрелил и зашел в дом, а подозреваемый спрятался под кроватью. Полицейские окружили кровать, из-под которой тот не хотел вылезать, и пригрозили изрешетить его пулями. Лало Кура тоже принимал участие в задержании. Время от времени из-под кровати показывалась рука Бустоса — он сжимал в ней нож, которым убил Аделу, и пытался ранить копов в щиколотку. Полицейские смеялись и отпрыгивали. Один из них вскочил на матрас, и Бустос попытался проткнуть матрас и ранить его в стопу. Полицейский по фамилии Кордеро, пользовавшийся в третьем участке славой самого длинного члена, принялся справлять малую нужду, целясь прямо под кровать. Бустос смотрел, как моча струится по полу и затекает туда, где он засел, и начал всхлипывать. В конце концов Ортис Ребольедо устал смеяться и сказал, что, если подозреваемый не выйдет, его пристрелят. Полицейские увидели, как из-под кровати на четвереньках вылезает этот мерзавец, и отволокли его в кухню. Там один из них набрал кастрюлю воды и вылил на него. Ортис Ребольедо встряхнул Кордеро за ворот и пригрозил, что, если в машине останется запах мочи, он его, Кордеро, заставит платить. Тот уже еле дышал от смеха и пообещал, что ничего такого не случится. А если он нассыт, шеф? — спросил он. Я умею по запаху отличить, где чья моча, заметил Ребольедо. Моча этого пидора должна пахнуть страхом, а твоя воняет текилой. Когда Кордеро зашел на кухню, Бустос рыдал. Всхлипывая, что-то говорил о своем сыне. Говорил о родителях, причем было непонятно, имел ли он в виду своих или родителей Аделы, что стали свидетелями убийства. Кордеро набрал кастрюлю воды и с силой окатил его. Потом снова налил — и снова вылил. Штаны у полицейских, которые стерегли Бустоса, промокли, равно как и их черные ботинки.

Так что же именно не могла более выносить эта учительница? — спросила Эльвира Кампос. Жизнь в Санта-Тереса? Смерти в Санта-Тереса? Несовершеннолетних девочек, которые умирали, а всем было плевать? Достаточно ли этого для того, чтобы молодая женщина покончила с собой? Она повесилась по этой причине? Крестьянка, которой пришлось работать не покладая рук, чтобы выбиться в учителя, поэтому покончила с собой? Одна среди тысяч? Одна среди ста тысяч? Одна из миллиона? Одна из ста миллионов мексиканцев?

В сентябре почти не убивали женщин. Случались драки. Еще был наркотрафик и задержания. Еще были праздники и горячие бессонные ночи. Были груженные кокаином грузовики, что ехали через пустыню. Были самолетики «Сессна», которые низко-низко летали над пустыней, подобные духам индейцев-католиков, готовым перерезать глотку всем людям. Были разговоры на ушко и смех на фоне песенок-наркокорридос. В последний день сентября, тем не менее, нашли трупы двух женщин ближе к Пуэбло-Асуль. Обнаружили их на месте, где мотоциклисты Санта-Тереса устраивали гонки. Обе женщины были в домашней одежде — одна так и вовсе в домашних тапочках и халате. При них не оказалось никаких документов, удостоверяющих личность. Делом занимался Хосе Маркес и судейский Карлос Марин; осмотрев одежду, они, судя по маркам, предположили, что это, наверное, американки. Запросили полицию Аризоны, и действительно, жертвами оказались сестры Рейнольдс из Рильито, что в пригороде Тусона, Лола и Дженет Рейнольдс, соответственно тридцати и сорока четырех лет, обе проходили по делам с наркоторговлей. Маркес и Марин додумали остальное: сестры купили в долг наркотики — немного, они большими поставками не занимались, — а потом забыли уплатить. Возможно, у них были проблемы с ликвидностью, а возможно, они расхрабрились (как сказали в полиции Тусона, Лола была женщиной жесткой, такой палец в рот не клади), возможно, поставщики их нашли, приехали ночью, а те уже собирались ложиться спать, возможно, их перевезли за границу и уже в Соноре убили, а может, прикончили, еще сонных, в Аризоне, выпустив две пули в голову каждой, а потом пересекли границу и бросили тела рядом с Пуэбло-Асуль.

В октябре в пустыне к югу от Санта-Тереса между двумя гравийными дорогами нашли тело еще одной женщины. Оно настолько разложилось, что судмедэксперты сказали: потребуется несколько дней, чтобы установить причину смерти. На ногтях трупа сохранился красный лак, так что первые полицейские, осматривавшие место, решили, что это шлюха. Судя по одежде, это была молодая девушка: джинсы и блузка с большим вырезом. Впрочем, можно ведь и старушек увидеть в такой одежде. Когда в конце концов пришел отчет от судмедэксперта (скорее всего, смерть наступила вследствие удара холодным оружием), уже никто не вспоминал о неопознанной девушке, даже средства массовой информации, и тело без проволочек сбросили в общую могилу.

В том же октябре Хесуса Чималя из банды «Касики», убившего Линду Васкес, перевели в тюрьму Санта-Тереса. И хотя новички поступали беспрерывно, появление молодого убийцы разбудило неожиданный интерес тамошних сидельцев — словно бы к ним приехал знаменитый певец или сын банкира, который мог хотя бы повеселить их на выходные. Клаус Хаас почувствовал интерес заключенных и спросил себя, ждали ли его с таким же энтузиазмом. Нет, в этот раз ожидания были явно другими. Было в них что-то, отчего волосы вставали дыбом, а с души падал груз. Заключенные не говорили про это открыто, обходясь какими-то намеками в разговорах о футболе и бейсболе. Когда говорили о своих семьях. О барах и шлюхах, существовавших единственно в их воображении. Как это ни удивительно, но улучшилось поведение самых конфликтных заключенных. Словно бы они не хотели опозориться. Но опозориться перед кем? — спрашивал себя Хаас. Чималя — его ждали. Знали, что его отправят сюда. Знали, в какую камеру посадят и знали, что он убил дочь богатого человека. Как сказал Текила, только члены касиков не принимали участие в этом театральном представлении. А когда Чималь наконец прибыл, они единственные подошли к нему поздороваться. Чималь, с другой стороны, прибыл не один. С ним приехали другие трое задержанных за убийство Линды Васкес, и они держались кучкой, не расставаясь, даже чтобы справить нужду. Один из банды кантовался тут уже год и передал Чималю заточку. Другой передал ему под столом три капсулы амфетамина. Первые несколько дней Чималь вел себя как псих. Постоянно оглядывался и смотрел, что происходит у него за спиной. Спал с заточкой в руке. Таскал с собой амфетамин на манер защитного оберега. Трое его товарищей не ходили гуськом. Они прогуливались по двору только шеренгой по двое. И двигались, словно спецназовцы, затерявшиеся на токсичном острове в океане другой планеты. Временами Хаас смотрел на них издали и думал: бедные дети, бедные пацаны, затерявшиеся во снах. На восьмой день пребывания в тюрьме их схватили в прачечной. Ни с того ни с сего исчезли все тюремщики. Четверо заключенных стояли у двери. Когда Хаас пришел, его пропустили как своего, одного из семьи, — и за это Хаас был благодарен, хотя не проронил ни слова и всегда их презирал. Чималь и трое его приспешников стояли посреди помещения. Всем четверым заклеили рты скотчем. Двое касикес уже стояли голые. Один дрожал. Из своего пятого ряда Хаас, опершись спиной о колонну, наблюдал за глазами Чималя. Похоже, тот явно желал что-то сказать. Если бы ему сняли со рта клейкую ленту, он, наверное, переманил бы на свою сторону своих пленителей. У окна стояло несколько тюремщиков, они наблюдали за тем, как развиваются события. Свет, лившийся оттуда, казался слабым и желтым по сравнению с тем, как яростно горели флуоресцентные лампы в прачечной. Тюремщики, как заметил Хаас, сняли головные уборы. Один держал в руках фотоаппарат. Чувак по имени Айала подошел к голым парням и надрезал им мошонки. Те, что стояли связанные, напряглись. Настоящий электрический разряд, подумал Хаас, чистая жизненная сила. Айяла, казалось, доил их, пока яйца, все в жиру, крови и чем-то прозрачном (он не знал, в чем, да и знать не хотел) не упали на пол. Кто этот чувак, спросил Хаас. Айала, пробормотал Текила, черная печень границы. Черная печень? — переспросил Хаас. Позже Текила объяснил ему, что Айала убил кучу народу, но среди жертв особняком стояли восемь эмигрантов, которых он перевозил в Аризону на своем пикапе. Они исчезли, а через три дня Айала вернулся в Санта-Тереса — правда, о пикапе и об эмигрантах никто ничего не знал, пока гринго не нашли остатки машины, буквально залитые кровью, словно бы Айала, перед тем как вернуться по собственным следам, изрезал тела на куски. Что-то жуткое тут произошло, сказали пограничники, но, поскольку трупов не было, о деле быстро забыли. Так что же Айала сделал с мертвецами? Текила думал, тот их съел — настолько велики были его безумие и его злоба; правда, Хаас сомневался, что кто-то мог сожрать, пусть даже речь шла о сумасшедшем или очень голодном человеке, восемь нелегалов. Один из касиков, которых только что оскопили, упал без сознания. Другой стоял с закрытыми глазами, и только вены у него на шее, казалось, сейчас лопнут. Рядом с Айалой теперь возвышался Фарфан, и оба они походили на церемониймейстеров. Избавьтесь от этого, сказал Фарфан. Гомес поднял яички с пола и заметил, что они похожи на яйца черепахи-кагуама. Мяконькие такие, сказал. Несколько зрителей покивали, но никто не засмеялся. Потом Айала и Фарфан, каждый с палкой от метлы длиной где-то семьдесят сантиметров, направились к Чималю и другому бандиту.

В начале ноября убили Марию Сандру Росалес Сепеду, тридцати одного года, проститутку, работавшую на тротуаре рядом с баром «Панчо Вилья». Мария Сандра родилась в деревне штата Найарит и в восемнадцать приехала в Санта-Тереса, где работала на фабриках «HorizonW&E» и «Мебель Мексики». В двадцать один она стала проституткой. Той ночью, когда ее убили, на улице было по меньшей мере пять ее товарок. Очевидцы сказали, что рядом с женщинами остановился черный «субурбан». Внутри сидело как минимум трое мужчин. Музыка играла на максимальной громкости. Мужчины подозвали одну из женщин и заговорили с ней. Потом та отошла от машины, а мужчины подозвали Марию Сандру. Та оперлась на опущенное окно «субурбана», словно хотела обсудить с ними тариф, по которому желала работать. Но беседа продлилась не больше минуты. Один из мужчин вынул пистолет и выстрелил в упор. Мария Сандра упала навзничь, и в первые минуты шлюхи, стоявшие на тротуаре, не поняли, что произошло. А потом увидели, как из окна высунулась рука и сделала контрольный выстрел в Марию Сандру, которая уже лежала на земле. Потом «субурбан» тронулся и исчез по направлению к центру города. Делом занимался судейский Анхель Фернандес, а потом к нему присоединился по собственной инициативе Эпифанио Галиндо. Никто не помнил номера машины. Проститутка, первая разговаривавшая с незнакомцами, сказала, что они спрашивали про Марию Сандру. Говорили так, словно были о ней наслышаны, причем в хорошем смысле. Их было трое, и все хотели с ней потрахаться. Она не запомнила их лиц. Да, это были мексиканцы, говорили с сонорским акцентом, казались расслабленными — типа, готовились весело провести время. Как сказал один из информаторов Эпифанио Галиндо, трое мужчин появились час спустя после убийства Марии Сандры в баре «Лос-Санкудос». Такие мощные чуваки, пили мескаль стаканами, как другие орешки едят. В какой-то момент один из них вытащил из-за пояса пистолет и прицелился в потолок, словно бы хотел пристрелить паука. Никто ничего им не сказал, и мужик снова заткнул пистолет за пояс. Потом к ним присоединился четвертый, какой-то худой и высокий тип в белой рубашке; с ним они некоторое время выпивали, а потом уехали на ярко-красном «додже». Эпифанио спросил информатора, приехали ли они на черном «субурбане». Тот ответил, что не знает, а знает только, что они уехали на ярко-красном «додже». Жизнь Марии Сандры прервали пули калибром 7,65 миллиметра. «Браунинг». Потому что «Глок» стреляет калибром 9 миллиметров. «Парабеллум». Возможно, подумал Эпифанио, бедняжку убили автоматическим пистолетом «Скорпион», чешского производства — это оружие Эпифанио не нравилось, но в последнее время эти модели стали популярны в Санта-Тереса, особенно у небольших банд наркоторговцев или похитителей из Синалоа.

Кратенькая заметка появилась на внутренних страницах газет Санта-Тереса — к тому же этих газет было очень мало. «Сведение счетов в тюрьме» — такие были заголовки. Четверо членов банды Касики, задержанных в ожидании суда за убийство девушки, были зверски убиты другими заключенными тюрьмы Санта-Тереса. Их бездыханные тела нашли сваленными в кучу в кладовке для моющих средств в прачечной. Позже обнаружили трупы двух других старинных членов Касикес в лазарете. Члены исправительного учреждения и полиция расследовали преступление, но не обнаружили ни тех, кто его совершил, ни причин подобных действий.

Когда в полдень к нему пришла адвокат, Хаас сказал, что присутствовал при убийстве касиков. Там все были, все, кто во двор могут выходить. А тюремщики наблюдали за этим из чего-то типа иллюминатора на верхнем этаже. Они даже фотографии делали. И никто за них не вступился. Их насадили на палки. Им разодрали очко. Это что, табуированные слова? — спросил Хаас. Чималь, главный, орал, умоляя, чтобы его убили. На него пять раз вылили воду, чтобы он снова пришел в чувство. Палачи отходили, чтобы охранники смогли сделать хорошие снимки. Они отходили и отодвигали зрителей. Я стоял не в первом ряду. Но все видел, потому что высокий. Странно, у меня даже не было позывов к рвоте. Странно, очень странно, я досмотрел казнь до конца. Палач лучился счастьем. Его зовут Айала. Ему помогал другой чувак, очень страшный на рожу — он мой сосед по камере, и зовут его Фарфан. Любовник Фарфана, некий Гомес, тоже во всем этом участвовал. Я не знаю, кто убил касиков, которых потом нашли в душе, но первую четверку грохнули Айала, Фарфан, Гомес и еще шестеро, которые держали жертв. Возможно, их было даже больше. Да, вычеркни шесть, напиши двенадцать. Все мы видели это поганство и ничего не сделали. А ты думаешь, сказала адвокат, что об этом не знают снаружи? Ах, Клаус, какой ты наивный. Я, похоже, просто дурак, сказал Хаас. Но если они знают, то почему не говорят? Потому что эти люди — они благоразумные, Клаус, сказала адвокат. А журналисты? — спросил Хаас. Эти вообще самые благоразумные, сказала адвокат. У них благоразумие — это источник дохода. То есть благоразумие — это деньги? — спросил Хаас. Вот теперь ты начал понимать, что к чему. А ты знаешь, за что убили касиков? Не знаю, ответил Хаас, только знаю, что их тут недолюбливали. Адвокат рассмеялась. Из-за денег, ответила она. Эти твари убили дочку богатого человека. Все остальное — чушь. Обычная болтовня.

В середине ноября в овраге Подеста нашли труп еще одной погибшей женщины. У нее были обнаружены множественные черепно-мозговые травмы, в том числе и открытые. Следы на теле указывали на то, что она сопротивлялась. Труп лежал со спущенными до колен штанами — все тут же предположили, что ее изнасиловали, однако мазок из влагалища показал, что это неверное предположение. Через пять дней покойную удалось идентифицировать. Звали ее Луиса Кардона Пардо, тридцати четырех лет, родом из штата Синалоа, где она занималась проституцией с шестнадцати. В Санта-Тереса она прожила четыре последних года и работала на фабрике «ЭМСА». Раньше Луиса трудилась официанткой и держала лоток с цветами в центре города. Конфликтов с полицией, судя по архивам, у нее не было. Она жила с подружкой в скромном домике, правда, со светом и водопроводом, в районе Ла-Пресьяда. Ее подруга, тоже работавшая на «ЭМСА», рассказала полиции, что Луиса поначалу хотела эмигрировать в Соединенные Штаты и даже завела знакомство с польеро, но в конце концов решила остаться в городе. Полиция допросила некоторых ее коллег по работе, а потом дело закрыли.

Через три дня после обнаружения трупа Луисы Кардоны в том же самом овраге Подеста нашли тело другой женщины. Патрульные Сантьяго Ордоньес и Олегарио Кура обнаружили труп. Что там делали Ордоньес и Кура? Да просто любопытствовали, объяснил Ордоньес. Позже он сказал, что они пошли, так как на этом настаивал Кура. Они патрулировали в тот день от района Эль-Сересаль и до района Лас-Кумбрес, но Лало Кура сказал, что хочет посмотреть на место, где нашли тело Луисы Кардоны, и Ордоньес, который был в тот день за рулем, не стал возражать. Они оставили патрульную машину у дальнего края оврага и спустились по очень крутой тропке. Овраг Подеста был не слишком велик. Пластиковые ленты, натянутые криминалистами, еще виднелись среди серых и желтых камней и зарослей кустов. Как показал Ордоньес, некоторое время Лало Кура занимался чем-то странным: он вроде как мерил землю и высоту склонов, то и дело посматривая в конец оврага и вычисляя, по какой траектории мог упасть сюда труп Луисы Кардоны. Через некоторое время, когда Ордоньес уже успел заскучать, Лало Кура заметил, что убийца или убийцы выбросили труп как раз для того, чтобы его как можно раньше нашли. Ордоньес возразил: мол, как это, здесь толпы народа отнюдь не шастают; но Лало Кура показал куда-то вверх по склону. Ордоньес поднял взгляд и увидел трех детей, или, точнее, одного подростка и двух детей, всех в шортах: они стояли и неотрывно смотрели вниз. Потом Лало Кура пошел к южной оконечности оврага, а Ордоньес остался сидеть на камне, покуривая и думая, что, наверное, надо было идти в пожарные, а не в полицейские. Затем, когда Лало уже скрылся из виду, Ордоньес услышал его свист и пошел на звук. Когда он дошел, то увидел — у ног Лало лежит тело женщины. На ней оставалось что-то похожее на блузку, разорванную по боку, и все тело было обнажено от талии и ниже. Как показал Ордоньес, Лало Кура стоял с очень странным выражением лица — не удивленным, а, скорее, даже счастливым. Как это счастливым? Он смеялся? Улыбался? — спросили его. Он не улыбался, сказал Ордоньес, он был как раз сосредоточен, гиперсосредоточен, словно бы находился не здесь, а в другое время, то есть в овраге, но в час, когда убили ту женщину. Когда Ордоньес пришел, Лало Кура сказал, чтобы тот не двигался. В руках у него был блокнот, а еще он вытащил карандаш и начал записывать все, что видел. У нее татуировка, сказал Лало Кура. Причем хорошо сделанная. Судя по позе, ей свернули шею. Но, скорее всего, до этого ее изнасиловали. Где у нее татуировка? — спросил Ордоньес. На левом бедре, услышал он ответ коллеги. Потом Лало Кура поднялся и принялся искать другие предметы одежды. Но нашел только старые газеты, ржавые банки, лопнувшие пластиковые пакеты. Здесь нет ее штанов, сказал он. Потом попросил Ордоньеса вернуться к машине и вызвать полицию. Рост жертвы — метр семьдесят два, волосы длинные и черные. Документов, удостоверяющих личность, на трупе не обнаружено. За трупом никто не явился. Дело быстро передали в архив.

Когда Эпифанио спросил, за каким чертом он отправился в овраг Подеста, Лало Кура ответил: потому что я полицейский. Да ты чертов молокосос, ответил ему Эпифанио, не лезь, куда не просят, дружище. Потом взял его за плечо, посмотрел в глаза и сказал, что хочет знать правду. Мне показалось странным, сказал Лало Кура, что за все это время никогда не находили мертвых женщин в овраге Подеста. А ты откуда это знаешь, дружище? — спросил Эпифанио. Да я газеты читаю, ответил Лало Кура. Значит, ты у нас, пидарок мелкий, читаешь газеты? Ну да, ответил Лало Кура. И книжки, небось, читаешь? Ага, сказал Лало Кура. Вот эти сраные книжки для засранцев, которые я тебе подарил? «Современные методы расследования преступлений», бывшего директора Национального института криминалистики Швеции, сеньора Гарри Содермана и бывшего президента Международной ассоциации шефов полиции, бывшего инспектора Джона Дж. О’Коннелла, сказал Лало Кура. Ну если они такие суперполицейские, то почему же они все, блядь, бывшие? — поинтересовался Эпифанио. Да, ответь мне на этот простенький вопросик, а, дружище? Ты, говнюк, разве не знаешь, в полицейском расследовании не бывает современных методов? Тебе еще и двадцати нет, правильно? Не ошибаетесь, Эпифанио, сказал Лало Кура. Так вот, будь поосторожнее, товарищ, это и есть самое главное и единственное правило, сказал Эпифанио, отпуская его плечо и улыбаясь и обнимая его и уводя поесть в единственное место в центре Санта-Тереса, где в мутные ночные часы подавали посоле.

В декабре — и это были последние жертвы 1996 года — в пустом доме на улице Гарсия Эрреро, что в районе Эль-Сересаль, нашли тела Эстефании Ривас, пятнадцати лет, и Эрминии Норьеги, тринадцати лет. Они были сестры по матери. Отец Эстефании растворился сразу после ее рождения. Отец Эрминии жил с ними и работал ночным охранником на фабрике «МейченКорп», где также, судя по штатному расписанию, работала оператором мать девочек, которые, в свою очередь, только учились и помогали ей с делами по дому; хотя вот Эстефания думала в следующем году оставить школу и пойти работать. Утром того дня, как их похитили, обе шли учиться вместе с младшими сестрами, одиннадцати и восьми лет. Младшие, как и Эрминия, ходили в начальную школу Хосе Васконселос. Оставив их там, Эстефания, как всегда, отправилась бы пешком в свою школу — та стояла где-то в пятнадцати кварталах, и это был ее постоянный маршрут. В день похищения, тем не менее, рядом с четырьмя сестрами остановился автомобиль, мужчина вышел и запихал туда Эстефанию, а потом снова вышел и схватил Эрминию, а потом машина умчалась. Две малышки, оцепенев от страха, остались стоять на тротуаре, а затем пешком пошли домой, где никого не было, поэтому они позвонили в дверь соседей, рассказали, что произошло, и наконец разрыдались. Женщина, которая им открыла, работала на фабрике «HorizonW & E», она пошла позвонила другой соседке, а потом на фабрику «MейченКорп», пытаясь найти родителей девочек. На фабрике ей ответили, что личные телефонные звонки запрещены, и повесили трубку. Женщина снова позвонила и назвала имя и должность отца — она подумала, что мать, операторшу, как и она, будут считать мелкой сошкой, от которой можно избавиться в любой момент и по любой причине или капризу, и в этот раз телефонистка заставила ее прождать так долго, что у нее кончились монеты и разговор прервался. Денег у нее больше не было. В отчаянии она вернулась домой, где ее ждали другая соседка и девочки, и в течение некоторого времени все четверо узнали на опыте, что такое муки чистилища, долгое бессильное ожидание, ожидание, чей становой хребет — горькое одиночество, что-то такое очень латиноамериканское, а с другой стороны — знакомое ощущение, его, дав себе труд задуматься, испытываешь каждый день, но без тягучей тоски, без тени смерти, что летит над районом как стая стервятников, и все вокруг густеет и опрокидывается и идет задом наперед. Так, пока они ждали отца девочек, соседка подумала (чтобы убить время и страх), что ей хотелось бы взять револьвер и выйти на улицу. И что потом? А потом выйти и пальнуть в воздух, потом струсить и заорать: «Да здравствует Мексика», и набраться храбрости или почувствовать последний прилив крови, и руками, с бешеной скоростью, вырыть в утоптанной земле улицы дырку и там захорониться, как есть, мокрой до нитки, отныне и навсегда. Когда наконец примчался отец, они все вместе пошли в ближайший полицейский участок. Там, после того, как они во всех подробностях (несмотря на шок) изложили свою проблему, их заставили просидеть больше часа, пока не появились двое судебных полицейских. Они задали им те же вопросы и несколько новых, в особенности в том, что касалось машины, в которой увезли Эстефанию и Эрминию. Через некоторое время в кабинете, где допрашивали девочек, образовалось уже четверо судейских. Один, по виду хороший человек, попросил соседку сопровождать их и отвел девочек в гараж участка и стал там спрашивать, какая машина из здесь стоящих похожа больше всего на машину, которая увезла их сестер. Девочки показали, и судейский сказал, что надо искать «перегрино» или «аркеро» черного цвета. В пять вечера в участок пришла мать. Одна из соседок уже ушла, а другая все рыдала, поглаживая самую маленькую девочку. В восемь приехал Ортис Ребольедо и приказал создать две группы оперативников, одна из которых займется показаниями девочек, и руководить ей будут Хуан де Дьос Мартинес и Лино Ривера, а вторая возьмет на себя поиск — с привлечением муниципальной полиции — «перегрино», или «аркеро», или «линкольна», в котором, судя по данным показаниям, похитили девушек, и ее будут координировать судейские Анхель Фернандес и Эфраин Бустело. Хуан де Дьос Мартинес публично воспротивился подобному указанию: он считал, что обе оперативные группы должны объединить усилия для поиска машины похитителей. Аргументы были такие: мало кто, точнее, никто из круга друзей, знакомых, приятелей и коллег семьи Норьега не владел не то что черным «перегрино» или черным «Шеви-Астра», они даже обычной машиной не владели и принадлежали к классу пешеходов — некоторые были настолько бедны, что не могли себе позволить ездить на автобусе, предпочитая идти пешком и так сэкономить немного денег. На это Ортис Ребольедо категорично заявил: любой человек мог угнать «перегрино», любой мог угнать «аркеро», или «бочо», или «джетту», для этого не нужны ни деньги, ни права, нужно просто открыть и завести машину. Так что оперативные группы занялись тем, что приказал Ортис Ребольедо, и полицейские, устало вздохнув, как солдаты, застрявшие во временном континууме, отправляющем их раз за разом к одному и тому же поражению, принялись за работу. Тем же самым вечером, расспросив кое-кого, Хуан де Дьос Мартинес узнал, что у Эстефании был парень или жених, сумасбродный пацан девятнадцати лет, по имени Рональд Луис Луке, по прозвищу Лаки Страйк, а также Ронни, Ронни Волшебник, в полицейском досье на которого фигурировали два задержания за угон машины. Выйдя из тюрьмы, Рональд Луис жил, деля дом с неким Фелипе Эскаланте, с которым познакомился в тюрьме. Эскаланте был профессиональным угонщиком машин, на него также заводили дело — хотя до обвинения не дошло — за изнасилование несовершеннолетней. В течение пяти месяцев Рональд Луис жил с Эскаланте, а потом съехал. Хуан де Дьос Мартинес отправился навестить Эскаланте тем же вечером. Тот заявил, что его приятель по камере ушел из дому не по своей воле — Фелипе его выгнал, поскольку Лаки Страйк не приносил никаких денег в бюджет. Сейчас Эскаланте работал в супермаркете в винном отделе и уже не занимался ничем противозаконным. Вот уж сколько лет я не ворую машины, шеф, клянусь вот этим — и он поцеловал скрещенные пальцы. На самом деле, у него самого уж давно не было своего драндулета, и он ни за что его не заведет, — передвигается он либо на грузовике, либо пехом, потому что так дешевле и дает ощущение свободы. Будучи спрошенным, занимается ли так называемый Лаки Страйк, пусть и изредка, угоном машин, Эскаланте ответил, что не верит в это, хотя, если подумать, зуб не даст, ибо упомянутый Страйк дебил каких мало. Другие допрашиваемые говорили примерно то же, что и Эскаланте: Ронни Волшебник долбан и ленивец, но не разбойник и к насилию не склонен, во всяком случае, к неспровоцированному насилию, и большинство, пусть и с оговорками, считало его не способным похитить свою девушку и ее сестру. Сейчас Рональд Луис проживал с родителями и нигде не работал. Хуан де Дьос Мартинес поехал туда и поговорил с его отцом — тот покорно открыл ему дверь и сказал, что сын уехал через несколько часов после похищения Эстефании и Эрминии. Судейский спросил, можно ли ему порыться в комнате сына. Мой дом — ваш дом, ответил отец. Некоторое время Мартинес в одиночестве осматривал комнату, которую Ронни делил с тремя младшими братьями, — правда, с самого начала понял, что тут искать нечего. Затем вышел во дворик и закурил, любуясь, как призрачный город затягивают оранжево-фиолетовые сумерки. Он сказал, куда поехал? — спросил он. В Юму, ответил отец. Вы когда-нибудь были в Юме? В молодости — много раз: я приезжал, работал, миграционная полиция меня задерживала, возвращала в Мексику, и потом я снова приезжал туда, много раз, ответил отец. А потом я устал от всего этого и начал работать здесь, заботясь о моей старухе и пацанах. А вы думаете, Рональда Луиса ждет то же самое? Не дай бог, ответил отец. Через три дня Хуан де Дьос Мартинес узнал, что оперативная группа, что должна была искать черную машину похитителей, распущена. Когда он потребовал объяснений у Ортиса Ребольедо, тот ответил, что приказ пришел сверху. Похоже, полицейские достали каких-то шишек, чьи детишки, золотая молодежь Санта-Тереса, собственно, и владели всеми «перегрино» в городе (машина была в моде у богатеньких сыночков, равно как и «архангел» или кабриолет «дезертвинд»), и эти шишки поговорили с соответствующими властями, чтобы полицейские отъебались от их потомства. Четыре дня спустя в полицию поступил анонимный звонок: кто-то слышал выстрелы в доме по улице Гарсия Эрреро. Патруль подъехал туда через полчаса. В дверь звонили несколько раз, но никто не открыл. Соседей опросили, но никто ничего не слышал; впрочем, эта внезапная глухота могла быть связана с выкрученным на полную громкость звуком их телевизоров — с улицы было слышно. Тем не менее мальчик сказал, что катался на велосипеде и слышал выстрелы. Соседей спросили, кто живет в этом доме, но ответы оказались самыми противоречивыми, из чего патрульные сделали вывод: речь о наркоторговцах и надо валить отсюда и оставить это плохо пахнущее дело. Один из соседей, тем не менее, сказал, что видел рядом с домом припаркованный черный «перегрино». Тогда полицейские вытащили пистолеты и снова позвонили в дверь дома номер 677 по улице Гарсия Эрреро — с тем же результатом. Они связались по радио с участком и стали ждать. Через полчаса к ним подъехал еще один патруль — чтобы усилить охрану, сказали они, а еще через некоторое время на место прибыли Хуан де Дьос Мартинес и Лино Ривера. Последний сказал, что есть приказ: ждать, пока не приедут остальные судейские. Но Мартинес сказал, что времени нет, и патрульные, по его личному указанию, выломали дверь. Он зашел в дом первым. Здесь пахнет спермой и алкоголем, сказал Мартинес. А как пахнут сперма и алкоголь? Хреново пахнут, очень хреново пахнут. Но потом привыкаешь. Это не как запах разложившейся плоти, к тому не привыкнешь никогда — он прямо в голову тебе залезает, до самых мыслей, и можно хоть сто раз принимать душ и менять по три раза в день одежду — все равно его чувствуешь много дней, иногда недель, а иногда и месяцами. За ним вошел Лино Ривера, остальные остались снаружи. Ничего не трогай, вспоминал потом тот обращенные к нему слова Хуана. Сначала они осмотрели гостиную. Ничего необычного. Мебель дешевая, но красивая, стол с газетами, не трогай их, сказал Хуан, в столовой — две пустые бутылки из-под текилы «Сауса» и пустая бутылка водки «Абсолют». Чистая кухня. Ничего необычного. Остатки еды из «Макдоналдса» в мусорном ведре. Чистый пол. Окно кухни выходило на маленькое патио, наполовину зацементированное, наполовину сухое, по стене, отделявшей его от другого дворика, вились какие-то растения. Ничего необычного. Затем они развернулись и пошли назад. Сначала Хуан де Дьос Мартинес, а за ним Лино Ривера. Коридор. Комнаты. Две комнаты. В одной из них вытянувшийся на кровати лицом вниз голый труп Эрминии. Вот же суки, услышал Хуан бормотание коллеги. В ванной — свернувшийся под душем труп Эстефании со связанными за спиной руками. Останься в коридоре. Не входи, сказал Хуан. А вот он вошел в ванну. Вошел, встал на колени рядом с телом Эстефании и внимательно, едва не потеряв чувства времени, осмотрел его. За спиной услышал голос Лино — тот говорил по рации. Пусть приедут криминалисты, сказал Хуан де Дьос. Согласно мнению криминалиста, Эстефанию убили двумя выстрелами в затылок. Вначале избили, на шее остались следы пальцев — ее душили. Но она умерла не от удушения, сказал криминалист. Они так играли с ней — душили, а потом отпускали. На щиколотках виднелись ссадины. Я бы сказал, что ее подвесили за ноги, сказал криминалист. Хуан принялся искать балку или крючок на потолке. Дом был полон полицейских. Кто-то прикрыл Эрминию простыней. В другой комнате он нашел то, что искал: железный крюк в потолке как раз посередине между двумя кроватями. Он закрыл глаза и представил Эстефанию, как она висит вниз головой. Подозвал двоих полицейских и приказал искать веревку. Криминалист перешел в комнату Эрминии. Ей тоже выстрелили в затылок, сказал тот, когда Хуан подошел, но я не думаю, что это послужило причиной смерти. Тогда зачем стреляли? — спросил Хуан. На всякий случай. Пусть из дома выйдут все, кроме криминалистов, проорал Мартинес. Полицейские начали постепенно выходить. В гостиной двое низеньких чуваков с усталыми лицами искали отпечатки пальцев. Все вон, рявкнул Хуан. В кресле сидел Лино Ривера и читал журнал про бокс. Вот веревки, шеф, сказал один из полицейских. Спасибо, сказал Хуан, а теперь вали отсюда, дружище, здесь только криминалисты могут оставаться. Чувак, делавший фотографии, опустил фотоаппарат и подмигнул. А это все не кончается, да, Хуан? Не кончается, не кончается, ответил тот, упав на диван рядом с Лино Риверой и прикуривая. Ты, это, поспокойней, дружище, сказал судейский. Он не успел докурить сигарету — криминалист позвал его в комнату. Обеих изнасиловали, я бы сказал, несколько раз, в оба отверстия, хотя ту, что в ванне, похоже, что в три. Обеих пытали. В одном случае причина смерти ясна. В другом — нет. Завтра я тебе пришлю окончательные выводы. А сейчас — разгони всех на улице, мне их нужно перевезти в морг, сказал криминалист. Хуан вышел на улицу и сказал полицейскому, что сейчас будут переносить тела. На тротуаре толпились любопытные. Странно, подумал Хуан де Дьос, когда скорая уже исчезла по направлению к Патологоанатомическому институту, все, буквально за несколько секунд, все переменилось. Час спустя, когда появились Ортис Ребольедо и Анхель Фернандес, Хуан уже опрашивал соседей. Одни сказали, что в доме за номером 677 жила супружеская пара, другие — что там жили трое молодых людей, точнее, мужчина и двое мальчишек, которые только поспать туда приходили, а третьи — что там жил какой-то странный тип, который и полслова не сказал другим обитателям района и, бывало, пропадал на целые дни (словно работал не в Санта-Тереса), а иногда целыми днями не показывался из дома, смотря до самого позднего времени телевизор или слушая корридос и дансоны, а потом спал до полудня. Те, что уверяли следствие насчет супружеской пары, говорили, что у них был «комби» или похожий микроавтобус и что они вместе уезжали и вместе возвращались с работы. Что у них была за работа? Никто не знал, хотя один сказал, что, похоже, работали они официантами. Те, что рассказывали про мужчину с двумя мальчишками, думали, что у того был микроавтобус, наверное, как раз «комби». Те, что уверяли насчет странного типа, не смогли вспомнить, была у него машина или нет, хотя сказали, что к нему часто приезжали друзья и у тех точно была машина. В сухом остатке, кто, блядь, живет в этом доме? — спросил Ортис Ребольедо. Надо будет это расследовать, ответил ему Хуан, прежде чем уйти домой. На следующий день, когда уже было проведено вскрытие, судмедэксперт подтвердил свои первые догадки и добавил, что причиной смерти Эрминии стала не пуля в затылок, а остановка сердца. Бедняжка, сказал эксперт группе судейских, не выдержала пыток и издевательств. Вот так. Оружие — предположительно, пистолет «Смит энд Вессон» девятого калибра. Дом, где нашли трупы, принадлежал старушке, которая знать ни о чем не знала, то была пожилая дама из высшего общества Санта-Тереса, которая жила, сдавая внаем свою недвижимость, то есть бо`льшую часть соседских домов. Дом она сдавала через фирму своего внука — та занималась рекламой недвижимости. Согласно хранившимся у управляющего документам (в основном юридического характера), жильца дома 677 звали Хавьер Рамос и он переводил ежемесячную оплату через банк. Когда пришли в банк, оказалось, что этот Хавьер Рамос сделал несколько больших вкладов, позволявших оплатить по меньшей мере шесть месяцев аренды плюс счета за свет и воду, и с тех пор его никто не видел. Выяснилось также кое-что любопытное (во всяком случае, это надо было иметь в виду): Хуан де Дьос Мартинес узнал в Реестре прав собственности, что дома на улице, следующей за улицей Гарсия Эрреро, принадлежали — все до одного — Педро Ренхифо, а дома на улице Таблада, что шла параллельно Гарсия Эрреро, являлись собственностью некоего Лоренсо Хуана Инохоса, подставного лица наркоторговца Эстанислао Кампусано. Кроме того, вся недвижимость по улицам Ортенсия и Лисенсьядо Кабесас, параллельным улице Таблада, была зарегистрирована на имя мэра и некоторых его сыновей. И еще: два квартала к северу, дома и здания по улице Инхеньеро Гильермо Ортис принадлежали Пабло Негрете, брату Педро Негрете и достопочтенному ректору Университета Санта-Тереса. Как странно, подумал Хуан де Дьос. У кого-то лежат в доме трупы, он дрожит от страха. Потом трупы забирают, и он перестает дрожать. Вот Ренхифо, он замешан в этом преступлении? А Кампусано? Неужто и он влез в это по маковку? Ренхифо — хороший наркоторговец. Кампусано — плохой. Как странно, как странно, сказал себе Хуан. Никто не насилует и не убивает в собственном доме. Никто не насилует и не убивает рядом со своим домом. Разве что псих, который хочет, чтобы его поймали. Две ночи спустя после того, как нашли трупы девочек, в частном клубе рядом с полем для гольфа собрались мэр Санта-Тереса, лисенсьядо Хосе Рефухьо де лас Эрас, шеф полиции Педро Негрете и сеньоры Педро Ренхифо и Эстанислао Кампусано. Встреча продлилась до четырех утра, и в ходе нее были прояснены кое-какие вопросы. На следующий день вся полиция города, так сказать, бросилась на поиски Хавьера Рамоса. Даже в пустыне каждый камешек перевернули. Но, по правде говоря, они даже не сумели составить убедительный фоторобот подозреваемого.

В течение многих дней Хуан де Дьос Мартинес все думал и думал о четырех инфарктах, которые случились у Эрминии Норьеги до того, как она умерла. Иногда эти мысли приходили к нему за едой или за отправлением малой нужды в туалетах кафетериев или дешевых обеденных заведений, куда часто ходили судейские, или перед тем, как уснуть, прямо в момент, когда он хотел гасить свет, или за несколько секунд до того, как погасить свет, и, когда это случалось, он просто не мог погасить свет и тогда вставал с постели и подходил к окну и смотрел на улицу — вульгарную, некрасивую, пустынную, едва освещенную, и потом шел на кухню, кипятил воду и варил себе кофе, а иногда, пока пил горячий кофе без сахара, дерьмовый кофе, включал телевизор и начинал смотреть ночные программы, что транслировались через четыре важнейших пункта пустыни: в этот час антенна брала и мексиканские, и американские каналы, каналы с психами-инвалидами, которые мчались на конях под звездами и приветствовали друг друга непонятными словами то ли на испанском, то ли на английском, то ли на спэнглише, — в любом случае непонятными, совсем непонятными ебучими словами, и тогда Хуан де Дьос Мартинес оставлял на столе чашку с кофе, закрывал лицо руками, и изо рта у него исходил слабый, но четкий стон, словно бы он плакал или изо всех сил старался заплакать, но, когда в конце концов убирал от лица руки, показывалась, освещенная телеэкраном, все та же старая рожа, старая кожа, бесплодная и сухая, и никаких следов слез.

Когда он рассказал Эльвире Кампос о том, что происходило, директриса сумасшедшего дома молча выслушала его, а потом — и это было весьма долгое «потом» — когда оба они лежали голыми, отдыхая, в полутьме спальни, она призналась, что временами мечтает все бросить. То есть бросить все радикальным образом, безо всяких паллиативных решений. Мечтала, например, продать квартиру и другую недвижимость, что у нее была в Санта-Тереса, продать машину и драгоценности, продать все, пока не наберется крупная сумма, и потом мечтала, как она садится на самолет в Париж, где снимает очень маленькую квартиру, студию, скажем так, между Вильер и Ла-Порт-де-Клиши, а потом идет к знаменитому доктору, пластическому хирургу-кудеснику, чтобы сделать лифтинг, поправить форму носа и скул, увеличить грудь и в конце подняться с хирургического стола другой, не такой, как прежде, женщиной, уже не пятидесяти с хвостиком, а сорока с хвостиком, и даже лучше — чуть за сорок, неузнаваемой, новой, изменившейся, помолодевшей, хотя, конечно, в течение какого-то времени она будет в перевязках по всему телу, как мумия, но не египетская мумия, а мексиканская, и ей это очень нравилось; и вот она поедет в метро, например, зная, что все парижане тайком поглядывают на нее, а некоторые так даже и уступают место, думая или воображая ужасные боли, ожоги, аварию — словом, все, что пришлось пережить этой молчаливой и стоически переносящей муки незнакомке, а потом выйдет на улицу и зайдет в музей, или арт-галерею, или в книжный на Монпарнасе, и будет учить французский два часа в день, радостно, с надеждой выучить его наконец, ах, какой красивый язык этот французский, такой музыкальный, есть в нем какая-то, je ne sais quoi, изюминка, а потом, дождливым утром, очень медленно снимет повязки, подобно археологу, который только что нашел не поддающуюся описанию кость, как девочка медленно-медленно разворачивает, слой за слоем, подарок, чтобы продлить удовольствие — навсегда? — пожалуй, да, навсегда, пока не упадет последняя повязка, — куда же она упадет? — на пол, на ковер или паркет, но в любом случае на что-то очень качественное, и вот на этом полу все повязки извиваются, как гадюки, или все повязки открывают сонные глаза, как гадюки, и потом кто-то ее подводит к зеркалу и она созерцает свое отражение, кивает, соглашается с улыбкой, что заново открывает царство детства, любовь отца и матери, и потом что-то подписывает — бумагу, документ, чек, и уходит по улицам Парижа. Куда, к новой жизни? — спросил Хуан де Дьос Мартинес. Думаю, да, ответила Эльвира. Ты мне нравишься такой, какая есть, сказал Хуан. К новой жизни без мексиканцев, без Мексики, без мексиканских больных, сказала она. Ты меня с ума сводишь такая, какая есть, признался Хуан.

Когда закончился 1996 год, в каких-то мексиканских средствах массовой информации то ли написали, то ли намекнули, что на севере снимают фильмы с настоящими убийствами, снафф-фильмы, и что столица снаффа — Санта-Тереса. Однажды ночью два закутанных по самые глаза журналиста поговорили с генералом Умберто Паредесом, в прошлом шефом столичной полиции, в его окруженном стенами замке в районе Дель-Валье. Туда пробрались старенький Макарио Лопес Сантос, свирепый ветеран криминальной хроники, подвизавшийся на этой должности уже пятый десяток лет, и Серхио Гонсалес. Ужин, которым их угостил генерал, состоял из такос с предельно острым карнитас и текилы «Ла-Инвисибле». Если ночью он ел хоть что-то еще, то страдал от изжоги. За ужином Макарио Лопес спросил, что Паредес думает о снафф-индустрии в Санта-Тереса, и тот ответил, что за долгое время службы повидал достаточно ужасов, но никогда не видел таких фильмов и сомневается, что они вообще существуют. Но они существуют, сказал старый журналист. Может, существуют, а может, и нет, ответил генерал, но странно то, что я все видел и знал, но такое никогда не смотрел. Оба журналиста согласились, что да, это действительно странно, однако осторожно намекнули, что, возможно, в то время, когда Паредес исполнял свои обязанности, этот вид кромешного ужаса еще не развился в полной мере. Генерал не согласился: порнография достигла своего максимального развития незадолго до Французской революции. Все, что сейчас можно увидеть в современном голландском фильме или коллекции фотографий или в эротической литературе, все уже состоялось до 1789 года, а сейчас идет по большей части повторение пройденного, сюжетный поворот, который уже много раз прокручивали. Генерал, сказал ему Макарио Лопес Сантос, вы говорите прямо как Октавио Пас, вы, случаем, не его читаете? Генерал расхохотался и сказал, что у Октавио Паса читал единственную книгу (и то давным-давно), «Лабиринт одиночества», и ничего там не понял. Я тогда был еще совсем молоденький, сказал генерал, пристально глядя на журналистов, мне тогда где-то сорок еще было. Ах, какой вы, мой генерал, сказал Макарио Лопес. Затем они заговорили о свободе и зле, об автострадах свободы, на которых зло — оно как Феррари, а через некоторое время, когда старая служанка убрала тарелки и спросила, будут ли сеньоры пить кофе, они вернулись к теме снафф-фильмов. По словам Макарио Лопеса, с недавних пор ситуация в Мексике претерпела некоторые изменения. С одной стороны, никогда еще общество не было коррумпировано так, как сейчас. К этому надо еще прибавить проблему с наркотрафиком и кучи денег, что аккумулировались вокруг этого нового явления. Снафф-индустрия в этом контексте — только симптом. Да, очень ярко проявившийся в случае Санта-Тереса, но все равно в конечном счете только симптом. Ответ генерала был умиротворяющим. Он сказал, что не думает, будто нынешняя коррупция чем-то превосходит то, что творилось в прошлом при других правительствах. Если сравнить, что делали при правительстве Магеля Алемана, к примеру, то она покажется меньше, и так же меньше она покажется, если вспомнить о шестилетнем правлении Лопеса Матеоса. Сейчас больше отчаяния, это да, но не коррупции. Наркотрафик, согласился он с ними, да, это нечто новое, но реальный вес наркотрафика в обществе мексиканском (и также американском) сильно преувеличен. Единственное, что нужно для снафф-фильма, это деньги, только деньги, а деньги были и до того, как здесь окопались наркотрафик с порноиндустрией, и тем не менее фильм, этот ваш фильм, не был снят. Возможно, генерал, вы его просто не видели, сказал Макарио Лопес. Генерал рассмеялся, и смех его затерялся в лабиринте ночного сада. Я видел все, дружище Макарио, ответил он. Прежде чем уйти, старый журналист заметил, что не имел удовольствия приветствовать ни одного телохранителя, приехав в старый, обнесенный стенами дом в районе Валье. Генерал ответил, что у него нет телохранителей. Это почему же, мой генерал? — спросил журналист. Вам сдались все ваши враги? Служба безопасности сейчас дорого стоит и к тому же растет в цене, Макарио, сказал генерал, пока вел их по обсаженной бугенвиллеями дорожке к двери, и я предпочитаю тратить свои песо на более приятные капризы. А если на вас нападут? Генерал сунул руку за спину и вытащил израильский «Дезерт Игл Магнум» пятидесятого калибра, с барабаном на шесть пуль. А в кармане у меня, добавил он, всегда две запасные обоймы. Но я не думаю, что мне придется пустить его в дело, сказал он, я слишком стар и мои враги наверняка уверены, что я мирно почил на каком-то кладбище. Есть и злопамятные люди, заметил Лопес Сантос. Это правда, Макарио, сказал генерал, нет в нас этого спортивного духа — в Мексике не умеют ни проигрывать, ни выигрывать как следует. Конечно, здесь проиграть значит умереть, а выиграть — иногда тоже значит умереть, поэтому так трудно поддерживать спортивный дух, но, ладно уж, отмахнулся генерал, мы еще потрепыхаемся. Ах, какой вы, мой генерал, засмеялся Макарио Лопес Сантос.

В январе 1997 года задержали пять членов банды «Бизоны». Им предъявили обвинения в совершении преступлений, случившихся после того, как был заключен под стражу Хаас. Задержанных звали Себастьян Росалес, девятнадцати лет, Карлос Камило Алонсо, двадцати лет, Рене Гардеа, семнадцати лет, Хулио Бустаманте, девятнадцати лет, и Роберто Агилера, двадцати лет. У всех пятерых в прошлом имелись обвинения в преступлениях сексуального характера, а у двоих — Себастьяна Росалеса и Карлоса Камило Алонсо — в деле фигурировало предварительное заключение за изнасилование несовершеннолетней, Марии Инес Росалес, двоюродной сестры Себастьяна; впрочем, девушка через несколько месяцев забрала заявление. О Карлосе Камило Алонсо сказали, что он и был квартиросъемщиком дома на улице Гарсиа Эрреро, где нашли тела Эстефании и Эрминии. Всем пятерым предъявили обвинения в похищении, изнасиловании, пытках и убийстве двух жертв, чьи тела обнаружили в овраге Подеста, равно как и в убийстве Марисоль Камарены, чей труп нашли в резервуаре с кислотой, и в убийстве Гуадалупе Элены Бланко, — и это все помимо убийства Эстефании и Эрминии. Во время допросов Карлос Камило Алонсо расстался со всеми передними зубами, плюс получил перелом носовой перегородки — по официальной версии, во время попытки покончить с собой. Роберто Агилера получил перелом четырех ребер. Хулио Бустаманте закрыли в камере с двумя пидорами, которые насиловали его, пока не устали, и это помимо того, что они били его каждые три часа и ломали пальцы на левой руке. Устроили также очную ставку, и из десяти соседей по улице Гарсия Эрреро только двое узнали в Карлосе Камило Алонсо квартиросъемщика дома 677. Двое свидетелей, один из которых работал на полицию, заявили, что видели Себастьяна Росалеса на неделе, когда похитили Эстефанию и Эрминию, в черном «перегрино». Как им сказал Росалес, эту машину он только что угнал. У «Бизонов» также нашли три пистолета: два модели 85 девятого калибра и немецкий «Хеклер & Кох». Другой свидетель, тем не менее, заявил, что Карлос Камило Алонсо хвастался «Смит энд Вессоном», таким же, из которого убили двух сестер. Где же находилось это оружие? Тот же свидетель сказал, что, по словам Карлоса Камило, тот продал его каким-то своим знакомым американским наркоторговцам. С другой стороны, когда «Бизонов» уже задержали, случайно обнаружилось, что Роберто Агилера — старший брат некоего Хесуса Агилеры по кличке Текила, сидящего в тюрьме Санта-Тереса, — большого друга и подопечного Клауса Хааса. Выводы сделали тут же. Вполне возможно, сказала полиция, что серия убийств, совершенных «Бизонами», была заказной. Согласно этой версии, Хаас платил три тысячи долларов за каждую жертву, внешне походившую на убитых им самим женщин. Новость эта быстро просочилась в прессу. Кто-то сразу призвал мэра подать в отставку. Писали, что тюрьма находится во власти организованной преступности и что главный там — Энрикито Эрнандес, наркоторговец из Кананеа и подлинный хозяин тюрьмы, откуда он продолжал безнаказанно контролировать свой бизнес. В «Трибуне Санта-Тереса» появилась статья, которая связывала Энрикито Эрнандеса и Хааса: мол, Клаус торговал наркотиками под прикрытием легального бизнеса по импорту и экспорту компьютерных деталей с той и другой стороны границы. Статья вышла без подписи, а журналист, который ее написал, видел Хааса всего один раз, что не воспрепятствовало ему приписать Хаасу заявления, которые тот никогда не делал. Дело о серийных убийствах женщин закрыто, и закрыто успешно, сообщил по телевидению Эрмосильо (а новость также подхватили главные каналы Мехико) Хосе Рефухьо де лас Эрас, мэр Санта-Тереса. Все дальнейшие преступления совершаются в рамках обычной преступности, характерной для города, что постоянно растет и развивается. Всё, психопаты пойманы.

Однажды вечером Серхио Гонсалес читал Джорджа Стайнера, и ему поступил звонок — он сначала даже не понял, от кого. Очень возбужденный голос с сильным иностранным акцентом быстро заговорил, что это все ложь, подстава, причем заговорил так, словно бы не только что набрал номер, а разговаривал с ним уже полчаса. Что вам нужно, спросил он, с кем вы хотите поговорить? Вы — Серхио Гонсалес? Да, это я. Давай, придурок, скажи мне, как у тебя дела, произнес голос. А ведь издалека звонит, подумал Серхио. Кто это? — спросил он. Да ладно, блядь, вы чего, меня не помните? — в голосе зазвучало легкое изумление. Клаус Хаас? — спросил Серхио. На другом конце провода засмеялись, а потом послышалось что-то похожее на металлический ветер — так говорит пустыня и так звучит тюрьма по ночам. Он самый, говнюк, я вижу, ты меня не забыл. Нет, не забыл, подтвердил Серхио. Как же я могу вас забыть? У меня мало времени, сказал Хаас. Я друг Текилы, сумасшедшего придурка, которого так прозвали, а Текила — брат одного из «бизонов». Но на этом всё. Нет ничего больше, мамой клянусь, произнес голос с иностранным акцентом. Вы это своему адвокату расскажите, сказал Серхио, я больше не пишу о преступлениях в Санта-Тереса. На другом конце провода Хаас рассмеялся. Вот все мне так говорят. Расскажите это здесь, расскажите это там. Моя адвокат все знает, сказал он. Я ничего не могу для вас сделать, сказал Серхио. Ну надо же! А я думаю, что можете. Затем Серхио снова услышал шум труб, царапанье, ураганные порывы ветра. А вот я, если б в тюрьму попал, что бы делал, подумал Серхио. Забился бы в угол, прикрываясь матрасом, как ребенок? Дрожал бы? Просил бы о помощи, плакал, покончил с собой? Меня хотят утопить, сказал Хаас. Откладывают суд. Меня боятся. И хотят покончить со мной. Снова раздался шум пустыни и что-то еще — похожее на шаги животного. Все мы постепенно сходим с ума, подумал он. Хаас? Вы тут? Никто ему не ответил.

После того как в январе арестовали «бизонов», город наконец-то вздохнул спокойно. Лучший подарок на Святки — так озаглавила «Голос Соноры» новость о поимке пяти салаг. Естественно, убийства случались. Зарезали обычного разбойника, который промышлял в центре города, умерли двое чуваков, связанных с наркоторговлей, умер заводчик собак, но никто не нашел ни одной изнасилованной и убитой женщины. Таков был январь. В феврале повторилось то же самое. Обычные, да, привычные смерти, люди, которые начинали праздновать, а потом гибли, смерти не кинематографичные, смерти из области фольклора, а не современности — смерти, которые никого не пугали. Согласно официальной версии серийный убийца сидел за решеткой. Его имитаторы, или последователи, или фактотумы, — тоже. Город мог вздохнуть спокойно.

В январе корреспондент газеты из Буэнос-Айреса, будучи в Санта-Тереса по пути в Лос-Анджелес, остановился на три дня и написал материал о городе и убийствах женщин. Он попытался увидеть Хааса в тюрьме, но ему отказали. Еще он сходил на корриду. Побывал в борделе «Внутренние дела» и переспал со шлюхой по имени Росана. Сходил на дискотеку «Домино» и в бар «Серафинос». Познакомился с коллегой из «Вестника Севера» и просмотрел, в той же газете, подборку материалов по пропавшим, похищенным и убитым женщинам. Журналист из «Вестника» представил его другу, который представил следующему другу, а тот заявил, что видел этот снафф-фильм. Аргентинец сказал, что хотел бы его посмотреть. Друг дру`га журналиста спросил, сколько он готов заплатить за это в долларах. Аргентинец ответил, что ему даром не нужна скотская поделка такого рода, он хочет ее посмотреть исключительно из профессиональных соображений и, надо честно сказать, из любопытства. Мексиканец назначил ему встречу в одном из домов в северной стороне города. У аргентинца были зеленые глаза, и ростом он был где-то метр девяноста и весил почти центнер. Он пришел в тот дом и посмотрел фильм. Мексиканец был низенький и толстенький, и во время просмотра сидел очень тихо на диване рядом с аргентинцем — прямо как сеньорита. Они смотрели фильм, а аргентинец все ждал, когда мексиканец возьмется за член. Но тот ничего подобного не сделал, разве что шумно дышал, словно бы не хотел потерять ни одного кубического сантиметра кислорода, который перед этим вдохнул аргентинец. Когда фильм закончился, аргентинец очень вежливо попросил сделать копию, но мексиканец и слышать об этом не хотел. Тем вечером они пошли выпить пива в место под названием «Король Тако». Пока пили, аргентинцу на мгновение привиделось, что все официанты — зомби. Это показалось ему нормальным. Заведение было огромное, все сплошь расписанное всякими картинами из детства Короля Тако, а над столами плавал густой, как застывший кошмар, воздух. В какой-то момент аргентинец решил, что ему подсыпали наркотики в пиво. Он быстро распрощался и вернулся в гостиницу на такси. На следующий день сел на автобус до Финикса, а оттуда улетел в Лос-Анджелес, где в течение дня брал у актеров интервью — у тех актеров, в смысле, которые на это соглашались, а соглашались немногие, — а по вечерам писал длинную статью об убийствах женщин в Санта-Тереса. В статье в основном шла речь о порнофильмах и подпольном производстве снаффов. Термин «снафф», писал аргентинец, изобрели в Аргентине, правда, не местные, а американская пара, которая приехала туда снять фильм. Их звали Майк и Кларисса Эпштейн, они наняли актеров-портеньо, в смысле, местных актеров, довольно известных, снимающихся, правда, не в прайм-тайм, и нескольких молодых людей, некоторые из последних потом прославились. Техническая команда тоже была сплошь из аргентинцев, кроме оператора — то был дружбан Эпштейна по имени Дж. Т. Харди, он приехал в Буэнос-Айрес за день до начала съемок. Все это происходило в 1972 году, когда в Аргентине все говорили о революции: о революции Перона, о социалистической и даже мистической революции. По улицам бродили психоаналитики и поэты, а из окон на них смотрели колдуны и темные людишки. Харди в аэропорту Буэнос-Айрес встречали Майк и Кларисса Эпштейн, которым с каждым днем все больше нравилась эта страна. Пока они ехали на такси до дома, который арендовали в пригороде, Майк признался, что все это — и чтобы его лучше поняли, вытянул руки, словно заключая в объятия целый мир, — все это — оно как американский Запад, но лучше, чем американский Запад, потому что там, на Западе, если приглядеться, ковбои нужны, только чтобы скот пасти, а тут, в пампе, которая с каждым разом все четче проступает, ковбои — они охотники на зомби. Фильм о зомби? — поинтересовался Харди. Есть немного, сказала Кларисса. Тем вечером в честь оператора в саду у Эпштейнов, рядом с бассейном, сделали типичное аргентинское жареное мясо; на вечеринку также пригласили актеров и техников. Два дня спустя они отправились в Тигре. После недели съемок все вернулись в Буэнос-Айрес. Пару дней отдохнули, актеры, по большей части молодые люди, отправились навестить своих родителей и друзей, а Харди, полеживая у бассейна четы Эпштейн, прочитал сценарий. Он особо ничего не понял, а самое худшее, не узнал в сценарии ни одной сцены, которые снял в Тигре. Некоторое время спустя караван из двух грузовиков и фургона отправился в пампу. Ехали невероятно долго. В первую ночь они ночевали в чем-то вроде мотеля для дальнобойщиков, а Майк и Кларисса впервые сильно поссорились. Аргентинская актриса восемнадцати лет от роду разрыдалась и сказала, что хочет домой, к маме и братикам. Один из аргентинских актеров с внешностью героя-любовника набрался и уснул в туалете, и остальным актерам пришлось волочь его до комнаты. На следующий день Майк всех разбудил рано утром, и они, понурые, снова расселись по машинам. Из соображений экономии обедали на берегах рек, словно это был выезд на пикник. Девушки готовили хорошо, и даже молодые люди прекрасно справлялись с запеканием мяса. Собственно, этим они и питались — вином и мясом. Практически все взяли с собой фотоаппараты и во время остановок на обед постоянно друг друга фотографировали. Некоторые говорили по-английски с Клариссой и Харди — чтобы попрактиковаться, объясняли они. А Майк, наоборот, разговаривал со всеми на испанском, причем на испанском, то и дело срывающемся в лунфардо, что вызывало улыбки местных. На четвертый день поездки, когда Харди уже думал, что попал в какой-то кошмар, они прибыли на место, где их встретили двое — единственных — служащих, супружеская чета за пятьдесят, которые занимались домом и конюшнями. Майк с ними поговорил, сказал, что он друг хозяина, а затем все вышли из грузовиков и овладели домом. Тем же вечером возобновились съемки. Они снимали загородную сцену: чувак возился с костром, какая-то баба была привязана к сетчатой ограде, двое мужиков сидели на земле и говорили о делах, заедая все огромными кусками мяса. Мясо было горячим, поэтому они то и дело перекладывали его из одной руки в другую, чтобы не обжечься. Вечером они закатили праздник. Говорили о политике, о необходимости аграрной реформы, о хозяевах земли, о будущем Латинской Америки, и только Эпштейны и Харди пребывали в молчании: отчасти из-за того, что их не особо интересовала тема, отчасти из-за того, что им было о чем подумать. Этой ночью Дж. Т. обнаружил, что Кларисса наставляет рога Майку с одним из актеров и что Майка это не особо беспокоит. На следующий день снимали внутри усадьбы. Шли сексуальные сцены, которые больше всего удавались Харди: тот был экспертом в постановке непрямого света, намекающего и подсказывающего. Работник зарезал теленка, которого они должны были есть на обед, и Майк пошел к нему с несколькими пластиковыми пакетами. Вернулся, наполнив их кровью. Отснятое этим утром походило на репортаж из мясной лавки. Двое актеров по сценарию убивали одну из актрис и затем разделывали ее, заворачивали куски в мешковину и вывозили останки в пампу. Для съемок использовали куски телятины и практически все внутренности. Одна из аргентинских девочек расплакалась и сказала, что они снимают какую-то гадость. А вот работницу имения это, наоборот, забавляло. На третий день съемок, в воскресенье, в имение приехала хозяйка. Причем приехала не на чем-нибудь, а на «бентли». Харди в своей жизни видел только один «бентли» — тот принадлежал голливудскому продюсеру из того далекого прошлого, когда Харди еще надеялся, что будущее его — в Голливуде. Хозяйке было где-то сорок пять — красивая блондинка с английским гораздо правильнее того, на чем говорили трое американцев. Поначалу некоторые аргентинцы старались держаться от нее подальше. Словно не доверяли ей, и как будто она в силу этого не должна была доверять им — и это в корне не соответствовало действительности. Кроме того, хозяйка усадьбы оказалась очень практичной женщиной: она реорганизовала кладовку так, чтобы в ней всегда была еда, приказала привезти еще одну женщину, которая помогла бы работнице с уборкой, установила расписание приемов пищи и предоставила свой «бентли» в распоряжение режиссера. В мгновение ока имение преобразилось: оно уже не было похоже на индейский лагерь. Точнее, затерянное в пампасах имение перестало быть Спартой и превратилось в Афины — во всяком случае, это торжественно провозгласил один из молодых актеров во время ночных посиделок, которые с момента прибытия хозяйки устраивались ежедневно на широком и уютном крыльце. Об этих посиделках, что временами затягивались до трех или четырех часов утра, Дж. Т. будет вспоминать: ах, патронесса, ее потрясающее умение слушать, живые и умные глаза, кожа, что блестела в свете луны, истории из ее детства в пампасах и о пребывании в швейцарской частной школе. Временами, особенно когда он оставался один в своей комнате, лежа и укрывшись до подбородка одеялом, Дж. Т. думал, что, пожалуй, эта женщина — та самая женщина, которую он безуспешно искал всю жизнь. Для чего же я сюда приехал, как не для того, чтобы познакомиться с ней? Какой смысл в этом отвратительном и непонятном фильме Майка, как не в том, чтобы я попал на самый край света и узнал ее? Возможно, это было неслучайно, что я сидел без работы, когда позвонил Майк? Конечно, не случайно! Это значило, что у меня не было другого выбора: принять его предложение и так с ней познакомиться. Хозяйку имения звали Эстела, и Дж. Т. все повторял и повторял ее имя, пока рот не пересыхал. Эстела, Эстела, все говорил он, вертясь под одеялами как червяк или страдающий бессонницей крот. Днем, тем не менее, когда они встречались и перекидывались словами, оператор был сама скромность и благоразумие. Он не позволял себе взглядов зарезанного ягненка и обмороков на почве страсти. Его отношение к патронессе никогда не выходило за рамки вежливости и уважения. Когда съемки закончились, хозяйка имения предложила Эпштейнам и Дж. Т. проделать обратный путь на ее «бентли», но тот предпочел ехать с актерами. Три дня спустя Эпштейны отвезли его в аэропорт, и он не осмелился прямо спросить их про Эстелу. Также он ничего не говорил о фильме. В Нью-Йорке тщетно пытался ее забыть. Поначалу впал в меланхолию и грустил, и даже думал, что никогда не сможет поправиться. И потом, для чего ему поправляться? Однако с течением времени душа поняла: она не потеряла, она, наоборот, приобрела с этим опытом. По крайней мере, сказал он себе, он узнал женщину своей жизни. Для других, и этих других большинство, она приоткрывается в фильмах, она — тень великих актрис, они — взгляд твоей подлинной любви. А я — наоборот, я видел ее живой и во плоти, я слышал ее голос, видел очерк ее фигуры на фоне бесконечной пампы. Я говорил с ней, и она также со мной говорила. Так на что же мне жаловаться? Тем временем в Буэнос-Айресе Майк монтировал фильм в студии, которую снимал почасово и дешево на улице Коррьентес. Спустя месяц после съемок одна из молодых актрис влюбилась в итальянского революционера, который проездом был в Буэнос-Айресе, и уехала с ним в Европу. Тут начали поговаривать, что оба они, актриса и итальянец, по непонятной причине пропали. Потом, неизвестно почему, стали говорить, что актриса умерла во время съемок фильма Эпштейна, а еще потом пошел слух — впрочем, никто это всерьез не воспринял — что Эпштейн и его команда ее убили. Согласно этой последней версии режиссер хотел снять настоящее убийство и, с согласия остальных актеров и техников, уже достаточно разогретых сатанинскими мессами, воспользовался для этой цели самой малоизвестной и беззащитной актрисой. Узнав о таких слухах, Эпштейн лично стал их поддерживать, и история, с легкими вариациями, достигла слуха некоторых синефилов в Соединенных Штатах. На следующий год состоялась премьера фильма в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Фильм провалился. Его дублировали на английский, но он вышел хаотичным, сценарий оказался совершенно беспомощным, а игра актеров — ужасной. Эпштейн вернулся в Штаты и попытался разыграть карту со слухами, но один из телеведущих, снимок за снимком, доказал, что сцена якобы реального убийства была сыграна, а не снята. Эту актрису, сказал критик, может, и стоило бы убить за отвратительную игру, но, по крайней мере, в этом фильме никто не сжалился над ней и не пристукнул. После «Снаффа» Эпштейн снял еще два малобюджетных фильма. Кларисса, его жена, осталась в Буэнос-Айресе, где стала жить с аргентинским кинопродюсером. Ее новый спутник жизни был из перонистов и впоследствии вступил в батальон смерти, который начал с убийств троцкистов и партизан, а закончил похищениями детей и домохозяек. Когда к власти пришла хунта, Кларисса вернулась в Соединенные Штаты. Год спустя, во время съемок своего последнего фильма (кстати, потом в титрах его имя не упоминалось), Эпштейн погиб, упав в шахту лифта. После падения с высоты четырнадцати этажей тело его, как сказали свидетели, находилось в чудовищном состоянии.

На второй неделе марта 1997 года город вернулся к прежней жути: нашли тело в Эль-Росарьо, пустынном районе на юге города; он фигурировал в муниципальных планах застройки — там хотели соорудить квартал с домами в стиле Финикса. Тело было наполовину закопано в пятидесяти метрах от дороги, пересекавшей Эль-Росарьо и соединявшей его с грунтовой дорогой, что вела к восточной части оврага Подеста. Тело нашел ехавший верхом крестьянин с ближайшего ранчо. Судмедэксперты установили, что причиной смерти стало удушение с переломом подъязычной кости. Несмотря на стадию разложения, на трупе можно было различить следы ударов тяжелым предметом по голове, рукам и ногам. Возможно, женщину также изнасиловали. Размножившаяся трупная фауна свидетельствовала о том, что жертва умерла примерно в первую или вторую неделю февраля. Документов на трупе не обнаружили, но данные совпадали с Гуадалупе Гусман Прьето, одиннадцати лет, пропавшей восьмого февраля, вечером, в районе Сан-Бартоломе. Антропометрическое и дентологическое исследования дали положительные результаты. Впоследствии было проведено второе вскрытие, оно подтвердило наличие ударов и гематомы на черепе, кровоподтеков на шее и также перелома подъязычной кости. Согласно заявлению одного из судейских, занимавшихся делом, возможно, девочку повесили. Также нашли следы ударов на правом бедре и ягодичных мышцах. Родители опознали тело: это была действительно Гуадалупе. Согласно «Голосу Соноры» тело хорошо сохранилось, что помогло его идентифицировать: кожа задубела, словно бесплодные желтые земли Эль-Росарьо поспособствовали его мумификации.

Спустя четыре дня после обнаружения трупа девочки Гуадалупе Гусман Прьето на холме Эстрелья, на восточном склоне, нашли тело Хасмин Торрес Дорантес, тоже одиннадцати лет. Причиной смерти послужил геморрагический шок, вызванный пятнадцатью или больше ударами ножом, что ей нанес убийца или убийцы. Соскоб с вагины и ануса подтвердил, что ее несколько раз изнасиловали. Труп был полностью одет: толстовка цвета хаки, джинсы и дешевые теннисные туфли. Девочка жила на западе города, в районе Морелос, и ее похитили — хотя об этом не сообщили широкой публике — двадцать дней назад. Полиция задержала восемь молодых людей из района Эстрелья: все являлись членами банды, занимавшейся угоном машин и розничной торговлей наркотиками. Их обвинили в убийстве. Троих молодых людей передали в отдел несовершеннолетней преступности, остальные пятеро отправились в камеры предварительного заключения тюрьмы Санта-Тереса, хотя против них не нашлось ни единой улики.

Через два дня после обнаружения трупа Хасмин компания детей наткнулась на пустыре к западу от индустриального парка Хенераль Сепульведа на безжизненное тело Каролины Фернандес Фуэнтес, девятнадцати лет, работавшей на фабрике «WS-Inc». Согласно заключению судмедэксперта смерть наступила около двух недель назад. Тело нашли полностью обнаженным, хотя в пятнадцати метрах обнаружили синий бюстгальтер в пятнах крови, а в пятидесяти — черный чулок среднего качества. Допросили также девушку, с которой Каролина делила комнату (та, как и Каролина, работала на той же фабрике), и девушка заявила, что бюстгальтер принадлежит покойной, но чулок, без всяких сомнений, не ее любимой подруги и коллеги — та носила исключительно колготки и никогда не надевала чулки, которые считала предметом одежды, подходящим более шлюхе, чем честной работнице. После проведения соответствующих анализов оказалось, тем не менее, что как чулок, так и бюстгальтер несут следы крови одного и того же человека — Каролины Фернандес Фуэнтес, из-за чего тут же разошелся слух: мол, эта Каролина вела двойную жизнь и в ночь своей смерти добровольно участвовала в оргии — в вагине и в анусе нашли остатки спермы. В течение двух дней допрашивали некоторых мужчин с фабрики, которые могли быть связаны со смертью женщины, — всё безуспешно. Родители Каролины, проживавшие в деревне Сан-Мигель де Оркаситас, приехали в Санта-Тереса и не сделали никаких заявлений. Они забрали труп дочери, подписали документы, которые им дали, и вернулись на автобусе в Оркаситас с тем, что осталось от Каролины. Причиной смерти послужили пять ударов колюще-режущим предметом в шею. Согласно экспертам, она умерла не там, где ее нашли.

Через три дня после обнаружения тела Каролины, в зловещем марте 1997 года, в каменистом урочище рядом с дорогой на Пуэбло Асуль нашли женщину примерно шестнадцати-двадцати лет. Труп находился на такой стадии разложения, что по предположениям жертва умерла по меньшей мере две недели назад. Тело было полностью обнажено, на нем остались только позолоченные латунные сережки в форме слоников. Члены нескольких семей, где пропали девушки, пришли на опознание, но никто не узнал в ней свою дочь, сестру, кузину или супругу. Судмедэксперт установил, что на трупе остались следы нанесенных увечий на правой груди, а сосок левой был отделен, возможно, в результате укуса или с помощью ножа — разложение зашло так далеко, что невозможно было установить это с большей точностью. Официально причиной смерти был заявлен перелом подъязычной кости.

В последнюю неделю марта где-то в четырехстах метрах от шоссе на Кананеа, прямо, можно сказать, посреди пустыни, нашли скелет очередной женщины. Нашли его американцы, трое студентов и преподаватель истории из Университета Лос-Анджелеса, которые на мотоциклах путешествовали по северу Мексики. Согласно их показаниям, они съехали на проселочную дорогу в поисках деревни индейцев-йаки и потерялись. А полиция Санта-Тереса заявила, что гринго съехали с дороги, дабы предаться мерзости, в смысле, оттрахать друг друга в жопу, и бросили всех четверых в камеру в ожидании дальнейшего развития событий. Уже ночью, когда студенты и их преподаватель провели в заключении восемь часов, в участок заявился Эпифанио Галиндо и захотел их выслушать. Американцы повторили все слово в слово и даже показали на карте точное место, где они нашли наполовину прикрытый песком труп. На вопрос, не перепутали ли они скелет человека с коровьим или там шакальим, преподаватель ответил, что ни у одного животного, кроме, пожалуй, примата, нет человеческого черепа. Тон ответа не понравился Эпифанио, который решил лично осмотреть место действия на следующий день на рассвете в компании этих гринго, в связи с чем было решено во избежание ненужных телодвижений оставить их под рукой, в смысле, в качестве гостей полиции Санта-Тереса, в камере, где их будет всего четверо, а также накормить за счет городской казны, но не тюремной баландой, а достойной едой из соседнего заведения. И, несмотря на протесты иностранцев, так и было сделано. На следующий день Эпифанио Галиндо, несколько полицейских и судейских отправились в компании первооткрывателей трупа на место действия, известное как Жнивьё — название, которое в любом смысле отражало не действительность, а желание, ибо там не было ни жнивья, ни того, что на него походило бы, только пустыня и камни, и временами серо-зеленые кусты, чей вид мгновенно пробуждал печаль в тех, кто обозревал сию бесплодную пустошь. Там, где и указывали американцы, экспедиция нашла едва прикрытые песком кости. Согласно заявлению судмедэксперта, это была молодая женщина с переломанной подъязычной костью. На ней не было ни одежды, ни обуви — ничего, что позволило бы установить ее личность. Они привезли ее голой или раздели перед тем, как похоронить? — спросил Эпифанио. Ты это называешь — похоронить? — спросил эксперт. Да нет, нет, дружище, эти ребята схалтурили, отозвался Эпифанио.

На следующий день рядом с проселочной дорогой, идущей к кладбищу ранчо Ла-Крус, нашли труп Элены Монтойя двадцати лет. Женщина уже три дня не показывалась по месту своего проживания и было подано заявление о ее исчезновении. На теле обнаружили ранения колюще-режущим предметом в области живота, ссадины на запястьях и щиколотках, отметины на шее, а кроме того, ранение в области черепа, нанесенное тупым тяжелым предметом, возможно, молотком или камнем. Делом занимался Лино Ривера — и он сразу отправился допрашивать мужа покойной, Самуэля Бланко Бланко, и допрашивал его четыре дня подряд, по прошествии которых его отпустили за отсутствием улик. Элена Монтойя работала на фабрике «Кел&Сан», у нее остался трехмесячный сын.

В последний день марта какие-то мелкие нищеброды нашли труп в последней стадии разложения на свалке Эль-Чиле. То, что от него осталось, перевезли в Анатомическо-экспертный институт города, где его исследовали согласно всем возможным протоколам. Оказалось, это девушка примерно пятнадцати-двадцати лет. Причину смерти установить не удалось — та произошла, как заявили судмедэксперты, более года назад. Однако эти данные насторожили семью Гонсалес-Ресендис из Гуанахуато, чья дочь пропала примерно в это время; в связи с этим полиция Гуанахуато обратилась к полиции Санта-Тереса с просьбой предоставить заключение криминалистов относительно неизвестной, найденной на Эль-Чиле, особо настаивая на том, чтобы выслали результаты стоматологической экспертизы. Когда результаты прибыли, подтвердилось, что жертва — Ирене Гонсалес Ресендис шестнадцати лет, сбежавшая из отчего дома в январе 1996 года после ссоры с домашними. Ее отец был видным политиком из Институциональной революционной партии в своей провинции, а мать выступала в популярной телепрограмме, где просила свою дочь — прямо перед камерами и в прямом эфире — вернуться к домашнему очагу. Даже фотографию Ирене, из тех, что делают на паспорт, а также телефон и личные данные приклеивали некоторое время на бутылки с молоком. Ни один полицейский в Санта-Тереса не видел этой фотографии. Ни один полицейский в Санта-Тереса не пил молоко. Кроме одного — Лало Кура.

Три судмедэксперта Санта-Тереса не походили друг на друга. Старший, Эмилио Гарибай, был толстым, крупным и страдал астмой. Иногда приступы случались прямо в морге, во время вскрытия трупа, и он с трудом, но сдерживался. Если рядом находилась донья Исабель, помощница, она брала пиджак с вешалки, вынимала оттуда ингалятор, Гарибай открывал рот, как птенец, и она туда брызгала лекарство. Но когда он находился в морге один, то сдерживал кашель и продолжал работать. Он родился здесь, в Санта-Тереса, и все указывало на то, что здесь и умрет. Семья его принадлежала к высокому среднему классу, собственникам земли, и многие разбогатели, продавая бесплодные пустоши под фабрики, которые в восьмидесятые начали строить по эту сторону границы. Эмилио Гарибай, тем не менее, не занимался бизнесом. Во всяком случае, постоянно. Он преподавал на медицинском факультете и ему как патологоанатому, к несчастью, всегда хватало работы — и времени на другие дела, в том числе на предпринимательство, у него не оставалось. В Бога он не верил и уже много лет как не читал никаких книг, хотя в доме собрал потрясающую библиотеку по своей специальности, а также некоторые книги по философии, истории Мексики и пара-другая романов. Временами он думал: возможно, он не читает, потому что атеист? Нечтение воспринималось им как высшая ступень атеизма — во всяком случае, так, как он его понимал. Если не веришь в Бога, то как поверить сраной книжке? Так он думал.

Второго судмедэксперта звали Хуан Арредондо, и он был родом из Эрмосильо, столицы штата Сонора. В отличие от Гарибая, который учился в Национальном автономном университете Мексики, он окончил медицинский факультет Университета Эрмосильо. Ему было сорок пять лет, он женился на уроженке Санта-Тереса, от брака родилось трое детей, политические симпатии Арредондо принадлежали левым, Партии Демократической революции, хотя он в нее так и не вступил. Как и Гарибай, он чередовал работу судмедэксперта с преподаванием по специальности в Университете Санта-Тереса, где его очень любили студенты, видевшие в нем не столько преподавателя, сколько друга. Увлечения его были просты: смотреть телевизор и есть дома с семьей, хотя когда приходили приглашения на заграничные конференции, он тут же чуть ли не с ума сходил и пытался всеми правдами и неправдами заполучить билет. Декан, друг Гарибая, презирал Арредондо и временами, все от того же презрения, баловал его. Поэтому он уже успел съездить три раза в США, один раз в Испанию и один в Коста-Рику. Однажды он представлял Судебно-анатомический институт и Университет Санта-Тереса в Медельине, Колумбия, и вернулся оттуда другим человеком. Мы даже представить себе не можем, что там происходит, сказал он жене и больше к теме не возвращался.

Третьего судмедэксперта звали Ригоберто Фриас, ему было тридцать два года. Он родился в Ирапуато, штат Ирапуато, и некоторое время проработал в столице, откуда вдруг уехал безо всякого внятного объяснения. В Санта-Тереса работал уже два года, а приехал сюда по рекомендации одного из старых однокашников Гарибая; по мнению коллег, он был самолюбив, но эффективен. Ригоберто работал также ассистентом кафедры на медицинском факультете и проживал в одиночестве на спокойной улице в районе Серафин Гарабито. Кабинет у него был маленький, но со вкусом обставленный. Книг он держал много, а вот друзей у него почитай что и не было. Вне учебного времени он едва ли общался со своими студентами и не вел социальную жизнь, во всяком случае, с коллегами особо не встречался. Временами, по приказу Гарибая, они втроем вместе завтракали на рассвете. В это время был открыт кафетерий в американском стиле, работавший круглосуточно, куда стекались из окрестностей полуночники: санитары и медсестры из больницы Хенераль Сепульведа, водители скорых, друзья и родственники пациентов, шлюхи и студенты. Кафетерий назывался «Беглец», и в тротуаре, прямо под одним из окон, находилась канализационная решетка, откуда поднимался густой пар. Вывеска у «Беглеца» была зеленая, и время от времени пар окрашивался зеленым, ярко-зеленым, прямо как субтропический лес, и когда Гарибай это видел, непременно говорил: бля, какая красота. Потом замолкал, и все трое экспертов сидели и ждали официантку, девушку-подростка, немного полную и очень смуглую, из, как они поняли, Агуаскальентес, которая приносила им кофе и спрашивала, что подать на завтрак. Обычно Фриас не ел ничего, разве что иногда пончик. Арредондо заказывал кусок торта с мороженым, а Гарибай — говяжий стейк с кровью. Некоторое время Арредондо сказал ему: мол, это ужасно плохо для суставов. В вашем возрасте не надо таким злоупотреблять. Ответ Гарибая уже не вспомнить, но он был краткий и категоричный. В ожидании заказа все трое сидели и молчали: Арредондо осматривал ладони, словно бы в поисках капельки крови, Фриас — уставившись в стол или рассеянно разглядывая небо цвета охры, а Гарибай — смотря на улицу и редкие проезжающие машины. Временами, очень редко, с ними приходили студенты, подрабатывающие ассистентами в лаборатории или в морге, и тогда разговор становился оживленнее; но по большей части они сидели молча, утопая, как говорил Гарибай, в сознании хорошо сделанной работы. Потом расплачивались каждый за свой завтрак и выходили на улицу встрепанные, как грифы, и один, кому выпадало дежурство, возвращался пешком в Анатомический институт, а другие двое спускались в подземную парковку, даже не попрощавшись; а через некоторое время из парковки выезжал «рено» с вцепившимся обеими руками в руль Арредондо и терялся в лабиринте городских улиц, а еще немного времени спустя выезжала другая машина, «Гран-Маркис» Гарибая, и улицы проглатывали его как повседневный кошмар.

В тот же самый час полицейские после дежурства собирались на завтрак в кафетерии «У Трехо», длинном, напоминавшем гроб здании практически без окон. Там они пили кофе и ели яйца в стиле ранчо, или яйца по-мексикански, или яйца с салом или яичницу-глазунью. И рассказывали анекдоты. Иногда они были авторскими. Анекдоты. И очень много было анекдотов о женщинах. Например, полицейский говорил: какова совершенная женщина? Ростом пятьдесят сантиметров, лопоухая, с плоской головой, без зубов и страшная на лицо. Почему? Полметра ростом — чтобы она доставала тебе ровно до пояса, лопоухая — чтобы ловчее дергать, с плоской головой — чтобы удобнее было пиво ставить, беззубая — чтобы член не укусила ненароком, и страшная — чтобы у тебя ее никто не украл. Некоторые смеялись. Другие продолжали есть яйца и запивать их кофе. А тот, кто рассказал тот анекдот, продолжал. Почему женщины не умеют кататься на лыжах? Молчание в ответ. Потому что в кухне никогда не идет снег. Некоторые анекдота не понимали. Большинство полицейских никогда в жизни не катались на лыжах. И впрямь, где тут, в пустыне, покатаешься? Но некоторые смеялись. А рассказчик говорил: ну-ка, друзья, дайте определение, что такое женщина. Молчание. И ответ: это скопление клеток, кое-как организованных вокруг вагины. И тогда кто-то смеялся, например, судейский, типа хороший анекдот, Гонсалес, скопление клеток, точно, да. И еще вам анекдот, на этот раз иностранный: почему статуя Свободы — женщина? Потому что надо было найти для смотровой площадки кого-то с пустой головой. И еще: из скольких частей состоит мозг женщины? Так это смотря по обстоятельствам, друзья! Каким обстоятельствам, Гонсалес? От того, насколько сильно ты ее бьешь. И вот тоже смешной: почему женщины не умеют считать до семидесяти? Потому что к шестидесяти девяти у них уже полный рот. И вот погорячее: кто глупее глупого мужчины? (Это был простой вопрос.) Как кто? Умная женщина. И еще вот: почему мужчины не дают ездить женщинам на своей машине? Потому что из комнаты в кухню не проложено шоссе. И в том же стиле: что делает женщина не на кухне? Ждет, когда пол высохнет. И еще похожий: что делает нейрон в мозгу женщины? Приезжает на экскурсию. И тогда тот же судейский, который уже смеялся, смеется снова и говорит: хороший анекдот, Гонсалес, очень смешной, нейрон, поди ж ты, на экскурсии, смешно, да. И неутомимый Гонсалес продолжал: как выбрать трех самых глупых женщин в мире? Как? Наудачу! Понятно, друзья, да? Наугад! Потому что они все тупые. И: что можно сделать, чтобы дать женщине больше свободы? Дать ей кухню побольше. И: что нужно сделать, чтобы дать женщине еще больше свободы? Включить утюг в удлинитель. И: когда у нас день женщины? День, о котором ты меньше всего задумывался. И: как долго умирает женщина от выстрела в голову? Шесть или восемь часов, в зависимости от того, сколько пуля будет искать мозг. Мозг, да, задумчиво говорил судейский. И если Гонсалеса кто-то упрекал за мачистские анекдоты, тот отвечал: самый мачист у нас Бог, ибо он сотворил нас высшими существами. И продолжал: как называется женщина, потерявшая девяносто девять процентов своего ай-кью? Немая. И: что делает мозг женщины в ложке кофе? Плавает. И: почему у женщин на один нейрон больше, чем у собаки? Чтобы она, убираясь в туалете, не пила воду из унитаза. И: что делает мужчина, выбрасывая женщину из окна? Загрязняет окружающую среду. И: в чем женщина похожа на мяч для игры в сквош? В том, что чем сильнее бьешь, тем быстрее возвращается. И: почему в кухнях есть окно? Чтобы женщины могли увидеть мир. И так далее, пока Гонсалес не уставал и не плюхался на свой стул допивать свое пиво, а остальные возвращались к яичницам. И тогда судейский, измученный целой ночью работы, задумчиво говорил: это сколько же Божьей правды таят в себе анекдоты… И чесал себе лобок и выкладывал на пластиковый стол свой револьвер «Смит энд Вессон» 686-й модели, весом один килограмм и почти двести грамм, выкладывал с таким сухим стуком, словно бы рокотал вдалеке гром, — с таким звуком револьвер сталкивался с поверхностью стола, и это привлекало внимание сидевших рядом пяти или шести полицейских, которые слушали, нет, которые различали его слова, слова, которые судейский собирался произнести, словно бы они были иммигрантами, потерявшимися в пустыне, и различали вдалеке оазис или деревню или табун диких лошадей. Божья правда, говорил судейский. Кто, бля, интересно эти анекдоты сочиняет, интересовался судейский. И пословицы? Откуда они, бля, берутся? Вот кто первым их выдумал? А кто первый рассказал? И после нескольких секунд молчания, с закрытыми, как во сне, глазами, судейский приоткрывал левый глаз и говорил: послушайте умного человека, придурки. Женщина должна перемещаться из кухни в постель. Как? Пинками. Или вот такое: женщины, они как законы, их придумали, чтобы на них плевать. И тут уж хохотали все. Огромное одеяло смеха накрывало длинное здание, словно бы полицейские подбрасывали на этом одеяле смерть. Не все, конечно. Некоторые, за дальними столиками, вкушали свои яйца с чили, или яйца с мясом, или яйца с бобами молча или разговаривая между собой, о своем, отдельно от остальных. Завтракали они, скажем так, локоть к локтю, в тревоге и сомнениях. Опершись локтями на самое существенное, но самое бесполезное. Окоченев от сна: то есть повернувшись спиной к смеху, который навевал другие сны. И, наоборот, опершись локтями на край стойки, другие пили молча, не глядя на галдящих коллег, или бормоча «что за хрень», или вообще ничего не бормоча, просто запечатлевая на сетчатке глаза взяточников и судейских.

Утром того дня, когда рассказывали анекдоты о бабах, когда Гонсалес с напарником, патрульным Хуаном Рубьо, вышли из «У Трехо», Лало Кура их ждал. И когда Гонсалес с напарником хотели избавиться от него, из какого-то угла вышел Эпифанио и сказал им прислушаться к пацану. Хуан Рубьо заметил, что они отработали ночную смену и устали, но Эпифанио — он такой, Эпифанио, ему слова поперек не скажешь. Такого рода случаи радовали полицию Санта-Тереса, прямо как анекдоты про баб. На самом деле, даже больше. Две машины поехали друг за другом в укромное местечко. Медленно-медленно. Действительно, кто же спешит, когда впереди жесткая драка. Первым ехал Гонсалес, за ним, отставая на несколько метров, Эпифанио. За спиной остались асфальтированные улицы и трехэтажные дома. Из окошка машины было видно, как встает солнце. Все надели темные очки. Кто-то уже все передал по радио, и на пустыре собрались где-то десять полицейских машин. Чуваки вылезали и обменивались сигаретами, или смеялись, или пинали камни, лежащие в песке. Те, кто запасся фляжками, попивали из них и беззлобно обменивались впечатлениями о погоде или собственных делах. Через полчаса все машины покинули пустырь, оставив после себя зависшую в воздухе тучу желтой пыли.

Расскажи мне свою родословную, говорили эти козлы. Расскажи мне о своем генеалогическом древе, говорили эти красавцы. Отсосите у себя, сраные говнюки. Лало Кура не бесился, нет. Ебучие сукины дети. Давай, расскажи мне о своем гербе. Он достаточно вел себя как шелковый. Но нет, беситься нельзя. Нужно иметь уважение к форме. Не удирать и не бояться, но не стоять со сложным лицом. Иногда вечерами, когда окрестные дома окутывал сумрак, когда он отрывался от книг по криминологии (и не надо тут хмуриться, дружище), когда голова уже кружилась от этих отпечатков пальцев, пятен крови и спермы, токсикологических анализов, расследований краж и ограблений с незаконным проникновением, отпечатков ног, объяснений, как зарисовывать место преступления и его фотографировать, — сонный, застрявший между сном и бессонницей, он слушал и вспоминал голоса, которые рассказывали о тех людях, что первыми носили его фамилию, о генеалогическом древе, которое восходило к 1865 году, о безымянной сиротке пятнадцати лет, изнасилованной бельгийским солдатом в пригороде Вильвисьоса, в доме из необожженного кирпича с одной-единственной комнатой. На следующий день солдату перерезали горло, а девять месяцев спустя родилась девочка, которую назвали Мария Эспосито. Первая сиротка, говорили голос или голоса, все время разные, умерла в родильной лихорадке, а девочка росла, словно бы закрепленная за домом, где была зачата, а дом перешел в собственность каких-то крестьян, которые в дальнейшем о ней заботились. В 1881 году Марии Эспосито исполнилось пятнадцать лет, и во время праздников святого Димаса какой-то пьяный неместный чувак увез ее на своей лошади, громко распевая: «Сказал Димас Гестасу: что за хуйня творится на местности?» На склоне холма, похожего на динозавра или гигантского орла, он ее несколько раз изнасиловал и испарился. В 1882 году у Марии Эспосито родилась девочка, которую окрестили Марией Эспосито Эспосито, сказал голос, и девочка эта весьма удивила крестьян в Вильявисьоса. Сызмальства девчушка обнаружила большой и резвый ум и, хотя так и не выучилась грамоте, стяжала славу мудрой женщины, что знает свойства трав и медицинских притираний. В 1898 году, после недельного отсутствия, Мария Эспосито появилась одним утром на голой, открытой ветру центральной площади Вильявисьосы, с переломанной рукой и синяками по всему телу. Она не захотела говорить о том, что произошло, а старушки, которые ее лечили, не настаивали на объяснениях. Девять месяцев спустя родилась девочка, названная Мария Эспосито, и ее мать, которая никогда не выходила замуж, не имела больше детей и не жила ни с каким мужчиной, передала ей секреты знахарства. Но молодая Мария Эспосито унаследовала от своей матери хороший характер — это свойство в дальнейшем сохранялось у всех Марий Эспосито из Вильявисьосы, хотя какие-то были молчаливыми, а какие-то говоруньями, так вот, хороший характер и крепость духа, что позволяли выжить в годы беспредела и крайней нищеты, — это было свойственно им всем. Однако детство и отрочество молодой Марии Эспосито были более благоприятными, чем детство и отрочество ее матери и бабушки. В 1914 году в шестнадцать лет она все еще думала и вела себя как девочка, чья единственная работа — сопровождать мать раз в месяц в поисках редких трав и стирать белье на задах дома в старом деревянном корыте, а не в общественных прачечных, до которых ей было слишком далеко идти. В тот год в деревне объявился полковник Сабино Дуке (которого в 1915 году расстреляют за трусость) в поисках храбрых молодых людей (а молодежь Вильявисьосы считалась самой храброй), которые пошли бы в армию бороться за Революцию. Ему удалось завербовать нескольких парней. Один из них — Мария Эспосито видела в нем просто случайного товарища по играм, ее же возраста и, похоже, такого же ребенка, как она сама, — решил признаться ей в любви в ночь перед уходом на войну. Для этой цели он избрал овин, который уже никто не использовал (потому что дела у крестьян Вильявисьосы шли все хуже и хуже); девушка в ответ на его признание просто рассмеялась, и тогда он изнасиловал ее прямо там же, отчаянно и неуклюже. На рассвете перед уходом он пообещал ей вернуться и жениться, но через семь месяцев погиб в стычке с федералами, и его с конем унесли воды реки Сангре-Де-Кристо. Так что он больше никогда не вернулся в Вильявисьоса, равно как и многие другие ребята, что уходили на войну или вступали в банды, и никогда больше о них никто не слышал или слышал не заслуживавшие доверия истории, которые рассказывали то там, то здесь. Так или иначе, через девять месяцев родилась Мария Эспосито Эспосито, и молодая Мария Эспосито, превратившаяся в мать с ночи и до утра, пошла работать: она продавала соседям отвары своей матери и яйца из своего курятника, и дело ее пошло вверх. В 1917 году случилось нечто необычное для семьи Эспосито: Мария после одного из своих путешествий снова забеременела, и в этот раз у нее родился мальчик. Его назвали Рафаэлем. Зеленые глаза он унаследовал от своего прадедушки-бельгийца, а во взгляде читалось то, что пришлые видели в глазах обитателей Вильявисьоса, — это был пристальный и непроницаемый взгляд убийцы. В редких случаях, когда Марию Эспосито, постепенно обучившуюся речам и промыслу своей матери-ведьмы (впрочем, она никогда не заходила дальше продаж отваров, путая склянки с зельем от ревматизма с бутылочками со средством от варикоза), спрашивали, кто отец ребенка, она отвечала, что отец — дьявол, и Рафаэль — копия своего отца. В 1934 году во время пьянки гомерических размеров на рассвете в Вильявисьосу прибыли тореро Селестино Аррайа и его дружбаны по клубу «Всадники смерти» и поселились в постоялом дворе, который уже не существует, а тогда даже предоставлял путникам отдельные кровати. Они орали, требуя запеченного козленка, и им его подали три местные девушки. Одной из них была Мария Эспосито. В полдень они уехали, и через три месяца Мария Эспосито призналась матери, что у нее будет ребенок. А кто же отец? — спросил брат. Женщины промолчали, и парень решил сам расследовать, что же случилось с сестрой. Через неделю Рафаэль Эспосито попросил дать ему на время карабин и пешком ушел в Санта-Тереса. Он никогда до этого не был в таком большом городе с асфальтированными улицами, и театр «Карлота», кинотеатры, мэрия и шлюхи, что тогда работали в районе Мехико, рядом с границей и американским городком Эль-Адобе, — все это впечатлило его до крайности. Он решил пробыть в городе три дня, немного акклиматизироваться, а потом уж заняться делом, ради которого прибыл. В первый день он принялся искать заведения, где часто бывал Селестино Аррайя, и место, где можно было бесплатно переночевать. Он также обнаружил, что в некоторых районах ночь — все равно что день, и дал себе слово не спать. На следующий день, когда он бродил туда и сюда по улице шлюх, одна невысокая юкатека с хорошей фигурой и черными до пояса волосами сжалилась над ним и отвела к себе. В комнате пансиона она приготовила ему рисовый суп, а потом они до самой ночи кувыркались в постели. Для Рафаэля Эспосито это был первый раз. Когда шлюхе пришлось выйти, она приказала ему сидеть в комнате, а если выходить, то только в кафе на углу или на лестницу. Мальчик сказал, что влюбился в нее, и шлюха ушла счастливая. На третий день они пошли в театр «Карлота» послушать романтические песни Пахарито де ла Круса, доминиканского трубадура, который как раз объезжал Мексику с гастролями, и ранчерас Хосе Рамиреса; но Рафаэлю больше всего понравились девушки на подпевках и номера китайского иллюзиониста из Мичоакана. Вечером четвертого дня, хорошо поев и в спокойном расположении духа, Рафаэль Эспосито попрощался со шлюхой, взял карабин там, где его спрятал, и решительно направился в бар «Двоюродные братья», где и нашел Селестино Аррайа. Выстрелил, и уже через несколько секунд убедился безо всякого сомнения, что убил тореро, и почувствовал себя отмщенным и счастливым. Он не закрыл глаза, когда дружки тореро выпустили по нему обоймы своих револьверов. Рафаэля похоронили в общей могиле. В 1935-м родилась другая Мария Эспосито. Была она робкой и нежной, и такого роста, что высоченные мужики в деревне оставались ей по плечо. С десяти лет она принялась, вместе с мамой и бабушкой, продавать целительные зелья прабабушки и ходить с ней на рассвете искать и собирать травы. Временами крестьяне Вильявисьосы видели силуэт ее фигуры на фоне светлеющего горизонта, как она поднималась на холмы и спускалась с них, и им казалось невероятным, что есть такая высокая и длинноногая девушка. Она первая из рода, сказали голос или голоса, выучилась читать и писать. В восемнадцать ее изнасиловал бродячий торговец, и в 1953-м родилась девочка, которую назвали Мария Эспосито. К тому времени в пригороде Вильявисьосы жили уже пять поколений Марий Эспосито, и маленькое ранчо обзавелось дополнительными комнатами и просторной кухней с газовой плитой и очагом на дровах, где самая старшая из них готовила отвары и целительные настои. Вечерами за ужином они сидели за столом впятером (девочка, каланча, меланхоличная сестра Рафаэля, инфантильная и ведьма) и разговаривали о святых и болезнях, от которых никогда не страдали, о погоде и о мужчинах, которых считали родом чумы — и погоду, и мужчин, да, — и благодарили небо — впрочем, без особого энтузиазма, как сказал голос, — за то, что они женщины. В 1976-м молодая Мария Эспосито повстречала в пустыне двух столичных студентов, они заявили, что заплутали, но на самом деле явно от чего-то бежали; она провела с ними головокружительную неделю, а потом они исчезли и она их больше не видела. Студенты жили в собственной машине, и один из них, похоже, был болен. Выглядели они как наркоманы под кайфом — много говорили и ничего не ели, хотя она приносила им лепешки и бобы, что потихоньку умыкала из дома. Говорили они, например, о новой революции, невидимой революции, которая уже набирает силу, но выйдет на улицы не раньше, чем пройдет пятьдесят лет. Или пятьсот. Или пять тысяч. Студенты знали про Вильявисьосу, но хотели найти шоссе на Урес или Эрмосильо. Каждую ночь они занимались с ней любовью в машине или прямо на теплой земле пустыни, а потом однажды утром она пришла, а их уже не было. Три месяца спустя, когда прабабушка спросила, кто отец ребенка, которого она ждет, молодую Марию Эспосито посетило странное видение: она увидела себя маленькой, но сильной, увидела, как трахается с двумя мужчинами посередине соляного озера, видела туннель, уставленный горшками с растениями и цветами. Домашние хотели окрестить мальчика Рафаэлем, но Мария Эспосито воспротивилась и назвала его Олегарио — это такой святой, покровительствующий охотникам, а был он каталонским монахом XII века, епископом Барселоны и архиепископом Таррагоны; также она решила, что первой фамилией мальчика не будет Эспосито — это имя сироты, как объяснили ей столичные студенты в одну из ночей, — так сказал голос, и дала ему фамилию Кура, и так и записала его в метрику прихода Святого Киприана, что в тридцати километрах от Вильявисьосы, Олегарио Кура Эспосито, и это несмотря на допрос, которому ее подверг священник, — тот, похоже, сомневался, что она рассказала правду о предполагаемом отце ребенка. Прабабушка сказала, что это чистая гордыня — поставить первой фамилию Кура, а не Эспосито, это ведь всегда была ее фамилия, а потом она умерла, когда Лало уже стукнуло два года и он голеньким бродил по патио дома, поглядывая на вечно запертые белые и желтые дома Вильявисьосы. Когда ему исполнилось четыре, умерла следующая старуха — та, что была инфантильной. А в его пятнадцать лет умерла сестра Рафаэля Эспосито, сказал голос или голоса. А когда приехал Педро Негрете и предложил работу на дона Педро Ренхифо, в живых оставались лишь каланча Эспосито и его мать.

Жить в пустыне, думал Лало Кура, пока Эпифанио рулил машиной, что увозила их все дальше от пустыря, все равно что жить в море. Граница между Сонорой и Аризоной — архипелаг из призрачных и зачарованных островов. Города и деревни — корабли. Пустыня — нескончаемое море. А это хорошее место для рыб, особенно для глубоководных, а не для людей.

Мартовский список убитых женщин вызвал в газетах Мехико шквал вопросов, заданных в полный голос. Если убийца в тюрьме, то кто же убил всех этих женщин? Если соратники или пособники убийцы тоже в тюрьме, то кто же виноват во всех этих смертях? До какой степени реальна гнусная и невероятная молодежная банда «бизонов» и до какой степени это все выдумка полиции? Почему раз за разом откладывается суд над Хаасом? Почему федеральные власти не посылают специального человека, прокурора, который бы руководил следствием? Четвертого апреля Серхио Гонсалес добился, чтобы газета отправила его в командировку за новым материалом по убийствам женщин в Санта-Тереса.

Шестого апреля нашли труп Мичель Санчес Кастильо; тело лежало рядом с ангарами, в которых хранилась продукция фабрики по розливу прохладительных напитков. Обнаружили его два работника этой самой фабрики — им поручили убрать там мусор. В пятидесяти метрах от трупа был найден кусок железа с пятнами крови и прилипшими кусками кожи с густыми волосами, из чего сделали вывод, что это и есть орудие убийства. Мичель Санчес лежала завернутая в старое одеяло рядом с кучей шин, в месте, где часто спали мимоезжие люди и местные бродяги, с чем фабрике, так или иначе, приходилось мириться. В основном то были мирные люди, как говорили ночные сторожа, но, если к ним относились плохо, они могли подпалить шины, и тогда возникла бы еще более нежелательная ситуация. На лице жертвы остались следы ударов, также были замечены легкие повреждения в области груди и перелом черепа прямо за правым ухом, который и послужил причиной смерти. На девушке были черные, расшитые белым бисером брюки, спущенные до коленей, и задранная до грудей розовая блузка с крупными черными пуговицами. И ботинки с рифленой подошвой, похожие на туристические. На теле также были бюстгальтер и трусы. К десяти утра на месте преступления уже толпились зеваки. Как сказал занимавшийся расследованием судейский Хосе Маркес, на женщину напали, а потом убили ее в одном и том же месте. Знакомые журналисты попросили разрешения подойти поближе и сделать снимки, судейский не возражал. Было непонятно, кто убитая, — на теле не нашли никаких документов или удостоверений. Но ей, похоже, меньше двадцати лет, сказал Хосе Маркес. Среди журналистов, что подошли к трупу, оказался и Серхио Гонсалес. До этого ему никогда не приходилось видеть покойников. Похожие на пещеры кучи шин громоздились одна за другой. В холодные ночи тут можно было прекрасно устроиться поспать. Вот только залезать нужно было на четвереньках. А вылезать и того труднее. Он увидел две торчащие ноги и одеяло. Журналисты из Санта-Тереса просили Хосе Маркеса поднять одеяло, а тот смеялся. Оставаться там стало невмоготу, и Серхио пошел к шоссе, где припарковал взятый в прокат «фольксваген-жук». На следующий день установили личность жертвы — Мичель Санчес Кастильо, шестнадцать лет. Вскрытие показало, что смерть наступила вследствие черепно-мозговой травмы, следы изнасилования отсутствовали. Под ногтями остались следы кожи, из чего сделали вывод, что жертва сопротивлялась до последнего. Мазок из вагины показал, что ее действительно не насиловали. Родственники сказали, что Мичель отправилась в гости к подруге пятого апреля, а потом пошла наниматься на фабрику. Согласно заявлению полиции, нападение и убийство произошли между пятью и шестью часами утра. На железной палке не обнаружили отпечатков пальцев.

Серхио Гонсалес взял интервью у судебного полицейского Хосе Маркеса. Он приехал, когда над городом уже растекалась ночь, а в здании полиции почти никого не было. Мужик, подрабатывавший консьержем, показал, как пройти в кабинет Хосе Маркеса. В коридоре Гонсалес никого не встретил. Большинство кабинетов стояли с дверями нараспашку, где-то слышался шум ксерокса. Хосе Маркес согласился пообщаться, поглядывая на часы, и через некоторое время попросил его перейти в раздевалки, чтобы сэкономить время. Пока судейский раздевался, Серхио спросил его, как Мичель Санчес добралась живой до заднего двора фабрики. Это просто, ответил ему Маркес. Я так понимаю, сказал Серхио, женщин похищают в одном месте, перевозят в другое, где их насилуют и убивают, и потом их тела выбрасывают в третьем месте, в данном случае — на заднем дворе склада. Иногда так и случается, сказал Маркес, но не все убийства совершаются по этому плану. Маркес положил костюм в пакет и надел спортивный костюм. Вы, наверное, спросите, сказал он журналисту, устраивая под спортивной курткой кобуру со своим «Дезерт игл Магнум» 375-го калибра, почему в здании никого нет. Серхио ответил, что, если рассуждать логически, все полицейские на улицах, работают. В это время — нет, ответил Маркес. Тогда почему? — спросил Серхио. Потому что сегодня играют в футбол, наша команда против полиции Санта-Тереса. И вы будете играть? — спросил Серхио. Может, да, а может, нет, я на скамье запасных, ответил Маркес. Они вышли из раздевалки, и судейский сказал, что не стоит искать логического объяснения преступлений. Дерьмо это — вот единственное объяснение, добавил он.

На следующий день Гонсалес встретился с Хаасом и родителями Мичель Санчес. Хаас принял его холоднее, чем раньше, хотя куда там было еще холоднее. К тому же он показался Серхио еще выше, чем прежде, словно бы в тюрьме случился гормональный всплеск и теперь он дорос до своего истинного роста. Серхио спросил его про Мичель Санчес, спросил, есть ли ему что сказать по этому поводу, спросил про «бизонов» и всех жертв, что буквально заполонили пустыню после его задержания. Хаас ответил ему с улыбочкой и крайне неохотно, и Серхио подумал: может, за эти последние смерти он и не в ответе, но уж точно виноват в чем-то этаком. Потом, выйдя из тюрьмы, задумался, как можно судить о ком-либо по улыбке и выражению глаз. И кто он такой, чтобы осмелиться судить?

Мать Мичель Санчес сказала ему, что вот уже год ее посещают ужасные кошмары. Она просыпалась среди ночи или среди дня (когда работала в ночную смену) с мыслью, что потеряла навсегда свою малышку. Серхио спросил, была ли Мичель самой младшей в семье. Нет, у меня еще двое малышей, ответила женщина. Но во сне я точно знала, что потеряла Мичель. Почему? Не знаю, Мичель во сне была совсем маленькой, не такого возраста, как сейчас, во снах ей было два или три года максимум, и потом она исчезала. Я не видела того, кто забирал ее у меня. Я видела только пустую улицу, или пустой двор, или пустую комнату. И сначала там была моя малышка. А когда я снова туда смотрела, ее уже не было. Серхио спросил, не страшно ли людям так жить. Матерям страшно, сказала женщина. Некоторым отцам тоже. Но вот чтобы всем — нет такого. Прежде чем попрощаться на подъезде к индустриальному парку Арсинио Фаррель, женщина сказала, что сны начались тогда же, когда она впервые увидела по телевизору Флориту Альмаду, Святую, как ее здесь называют. Толпы женщин подходили пешком или выходили из автобусов, которые развозили рабочих по разным фабрикам парка. А автобусы бесплатные? — рассеянно спросил Серхио. Тут ничего бесплатного нет, ответила женщина. Потом он спросил, кто эта Флорита Альмада. Старушка, она время от времени выступает по телевизору в Эрмосильо, в программе Рейнальдо. Она знает, кто прячется за преступлениями, и оповестила нас, но мы ее не послушали, никто ее не послушал. А она видела лица убийц. Если хотите узнать больше, идите и встретьтесь с ней, а потом напишите или позвоните. Я так и сделаю, сказал Серхио.

Хаасу нравилось сидеть на земле, прислонившись спиной к стенке, на теневой стороне прогулочного дворика. Еще ему нравилось думать. Ему нравилось думать, что Бога нет. Минимум три минуты. Также ему нравилось думать о ничтожности рода человеческого. Еще пять минут. Если бы не было боли, думал он, мы были бы совершенны. Ничтожны и чужды боли. Совершенны, епта. Но тут вступает боль, и все идет по пизде. В конце он размышлял о роскоши. Роскоши иметь хорошую память, роскоши знать язык или несколько языков, роскоши думать и не бегать от мыслей. Потом открывал глаза и смотрел как во сне, как некоторые «бизоны» ходят кругами, словно на пастбище, на другой, солнечной стороне дворика. Бизоны пасутся во дворе тюрьмы, думал он, и это его успокаивало, как транквилизатор мгновенного действия, потому что иногда, нечасто правда, день Хааса начинался с боли, словно бы ему воткнули нож в голову. Текила и Тайфун всегда были рядом. Иногда он чувствовал себя пастухом, которого даже камни не понимают. Некоторые заключенные двигались словно в замедленной съемке. Вот этот с напитками, к примеру, вот он идет к нам с тремя холодными банками кока-колы. Или вот те, что в волейбол играют. Прошлым вечером перед отбоем к нему пришел охранник и сказал следовать за ним — мол, его хочет видеть дон Энрике Эрнандес. Торговец наркотиками пришел не один. Рядом стояли мэр и чувак, который оказался его адвокатом. Только что поужинали, и Энрикито Эрнандес предложил ему кофе, от которого Хаас отказался — мол, не усну потом. Засмеялись все, кроме адвоката, который вообще стоял так, словно ничего не слышал. А ты мне нравишься, гринго, сказал наркоторговец, я просто хотел сказать, что дело «Бизонов» сейчас расследуется. Тебе понятно? Абсолютно, дон Энрике. Потом его пригласили сесть и спросили, как живется заключенным. На следующий день Клаус сказал Текиле: теперь дело в руках Энрикито Эрнандеса. Скажи это своему кузену. Текила согласно кивнул и ответил: отлично. Как же хорошо сидеть здесь в теньке, сказал Хаас.

Как сказала руководитель Департамента преступлений, совершенных на сексуальной почве, правительственного учреждения, которому еще полгода не исполнилось, пропорция убийств во всей Мексике была десять мужчин к одной женщине, а в Санта-Тереса — четыре женщины к десяти мужчинам. Руководительницу звали Йоланда Паласьо, это была женщина тридцати лет, с белой кожей и каштановыми волосами, держалась она очень официально — правда, за всей этой чопорностью проглядывало желание быть счастливой, желание вечного праздника. А что это — вечный праздник? — спросил себя Серхио Гонсалес. Наверное, то, что так отличает некоторых от остальных людей — мы-то все живем в постоянной печали. Жажда жить, жажда бороться, как говорил его отец, но бороться с чем, с неизбежным? Против кого сражаться-то? И для чего сражаться? Чтобы получить больше времени, уверенность, миг прозрения, миг, когда открывается самое существенное? Словно бы в этой сраной стране есть что-то прозревательно существенное, подумал Серхио, словно бы это все есть на нашей сраной злоебучей планете. Йоланда Паласьо окончила юридический факультет Университета Санта-Тереса, а потом специализировалась на уголовном праве в Университете Эрмосильо, но суды ей не нравились, как она позже обнаружила, гражданское право тоже не подошло, так что она пошла в следователи. Знаете, сколько женщин становится жертвами преступлений на сексуальной почве в этом городе? Более двух тысяч каждый день. И почти половина из них — несовершеннолетние. Возможно, эта цифра не включает в себя изнасилования, так что надо бы говорить о четырех тысячах изнасилований в год. То есть каждый день насилуют более десяти женщин! И она скривилась так, словно бы половые сношения имели место прямо в коридоре. Коридоре, слабо освещенном желтой флуоресцентной лампой, точно такой же, что пребывала погашенной в кабинете Йоланды Паласьо. Некоторые изнасилования, естественно, кончались убийствами. Но я не хотела бы преувеличивать: большая часть преступников просто насилует — и все, дальше занимается другими делами. Серхио не знал, что сказать в ответ. А знаете, сколько нас работает в Департаменте преступлений, совершенных на сексуальной почве? Я одна. Раньше у меня была секретарша. Но она выбилась из сил и уехала в Энсенаду к семье. Ничего себе, сказал Серхио. Это да, все так говорят, мол, фигасе, во дела, это что такое, но в момент истины никто ничего не помнит, не говорит и стальные яйца оказываются вовсе не такими стальными. Серхио посмотрел в пол, а потом перевел взгляд на усталое лицо Йоланды Паласьо. Кстати, насчет яиц, сказала она, может, пойдем поедим? Я просто помираю с голоду, а тут рядышком есть заведение, называется «Король тако», если вам нравится кухня текс-мекс, надо обязательно туда заглянуть. Серхио поднялся. Я вас приглашаю, сказал. Я в этом даже не сомневалась, отозвалась Йоланда Паласьо.

Двенадцатого апреля на поле рядом с Касас-Неграс нашли останки женщины. Что это женщина — было понятно только по волосам: черным и длинным, до пояса. Труп находился на сильной стадии разложения. Судмедэксперт постановил, что возраст женщины — от двадцати восьми до тридцати трех лет, рост — метр шестьдесят семь, причина смерти — два удара тяжелым предметом в области виска. Документов, позволяющих установить личность, при жертве не обнаружили. На ней были черные брюки, зеленая блузка и теннисные тапочки. В одном из брючных карманов нашли ключи от машины. Обстоятельства убийства не походили на те, что обычно имели место у других пропавших без вести женщин. Возможно, она была мертва уже несколько месяцев. Дело передали в архив.

Серхио Гонсалес и сам не знал, почему искал Флориту Альмаду в студии седьмого канала в Эрмосильо — сам-то он в ясновидящих не верил. Он поговорил с одной секретаршей, потом с другой, потом с Рейнальдо. Тот сказал, что увидеться с Флоритой не так-то просто. Мы, ее друзья, сказал Рейнальдо, бережем Флориту. Не хотим, чтобы нарушали ее личные границы. Мы как живой щит, уберегающий Святую. Серхио представился журналистом и сказал, что никаких нарушений личных границ не будет, он это гарантирует. Рейнальдо назначил ему время на сегодняшний вечер. Серхио вернулся в гостиницу и попытался написать черновик репортажа об убийствах женщин, но в конце концов понял, что ничего не выходит, и бросил это дело. Спустился в гостиничный бар и сел там пить, пролистывая местные газеты. Потом вернулся в номер, принял душ и снова спустился в бар. За полчаса до указанного времени сел в такси, попросил водителя немного покружить по центру и только потом ехать по адресу. Таксист спросил, откуда он. Из Мехико, ответил Серхио. Дикий город, заявил таксист. Меня там однажды семь раз за день ограбили. Вот только не изнасиловали, заметил таксист, посмеиваясь и поглядывая в зеркало заднего вида. Все меняется в этой жизни, сказал Серхио, теперь таксисты грабят людей. И о таком я тоже слыхал, подтвердил таксист, есть такое дело. В общем, все зависит, с какой стороны подойти к делу, сказал Серхио. Встречу ему назначили в баре, куда в основном ходили одни мужчины. Заведение называлось «Попай», и вход в него сторожил здоровяк под два метра и весом килограмм сто с рожей настоящего убийцы. Внутри виднелась зигзагообразная стойка и крохотные столики с маленькими лампами и подбитыми фиолетовым сатином креслами. Из колонок доносилась музыка в стиле нью-эйдж, а официанты расхаживали в костюмах моряков. Рейнальдо и какой-то незнакомец поджидали его, сидя на слишком высоких табуретах у стойки. На незнакомце прекрасно сидел дорогой костюм, гладкие волосы были пострижены по последней моде. Звали его Хосе Патрисио, и был он адвокатом Рейнальдо и Флориты. Значит, Флорите нужен адвокат? Всем нам нужен адвокат, очень серьезно сказал тот. Серхио отказался от выпивки и через некоторое время они сели в БМВ Хосе Патрисио и поехали по темнеющим улочкам к дому Флориты. Пока ехали, Хосе Патрисио поинтересовался, как оно там живется журналистам из криминальной хроники в Мехико, и Серхио пришлось признаться, что он на самом деле работает в отделе культуры. В общих чертах он объяснил, как так вышло, что он занимается преступлениями в Санта-Тереса, и Хосе Патрисио и Рейнальдо выслушали его сосредоточенно и внимательно, словно дети, что очередной раз слушают одну и ту же сказку, которая их пугает и парализует, мрачно кивая головами, как хранители одного и того же секрета. Тем не менее, когда до дома Флориты осталось совсем чуть-чуть, Рейнальдо поинтересовался, знает ли Серхио одного знаменитого телеведущего с «Телевиса». Серхио признался, что шапочно знаком с ним, но на вечеринках не встречался. Тогда Рейнальдо рассказал, что этот телеведущий однажды влюбился в Хосе Патрисио. Некоторое время он каждые выходные приезжал в Эрмосильо, приглашал адвоката и его друзей на пляж и тратил, не скупясь, прорву денег. А Хосе Патрисио в то время был влюблен в гринго, профессора права в Беркли, и не обращал на ведущего ровно никакого внимания. Однажды вечером, рассказывал Рейнальдо, тот пригласил меня к себе в номер — мол, хотел сказать что-то важное. И я подумал: поскольку мужик в отчаянии, он хочет со мной переспать или увезти в столицу, чтобы я там начал новую карьеру на телевидении под его покровительством, но телеведущий лишь хотел, чтобы Рейнальдо его выслушал. Поначалу, говорил Рейнальдо, я чувствовал к нему лишь презрение. Он не слишком привлекательный человек и в личном общении еще хуже, чем в телевизоре. В то время я еще не был знаком с Флоритой Альмадой и вел жизнь грешника. (Все засмеялись.) Короче: я его презирал, возможно также, немного завидовал — такая удача, и вся досталась только ему. Так что я поднялся к нему в номер, сказал Рейнальдо, в лучший номер лучшего отеля Баия-Кино, откуда мы обычно ходили на яхте к острову Тибурон или острову Тернер, вообразите, какая роскошная жизнь, говорил Рейнальдо, оглядывая проплывающие в окне БМВ бедные домишки, и вот этот вот знаменитый телеведущий, любимец «Телевиса», сидит в ногах кровати с бокалом в руке, встрепанный и с опухшими глазками, прям как у китайца щелочки, их и не видно почти, так вот, он видит меня, точнее, сообразив, что вот он я, стою в номере и жду, он берет и заявляет, что этот вечер — скорее всего, последний в его жизни. Я, как вы понимаете, прямо оцепенел от ужаса, потому что сразу подумал: этот урод сначала меня убьет, а потом себя, и все это ради того, чтобы нанести посмертную сердечную рану Хосе Патрисио. (Все засмеялись.) Разве не так говорят — посмертную? Ну типа да, сказал Хосе Патрисио. Так что я сказал: ты, это, не шути так. Давай пойдем лучше прогуляемся. И пока говорил, все искал взглядом пистолет. Но не увидел, хотя, конечно, телеведущий мог замечательно прятать его под рубашкой, прямо как гангстеры делают, хотя он в тот момент был по виду совсем не гангстер, просто отчаявшийся и одинокий человек. Помню, что включил телик на ночную программу из Тихуаны, ток-шоу это было, и сказал ему: конечно, ты, располагая своими средствами, смог бы сделать программу получше, но телеведущий даже глазом не повел и в телевизор так и не посмотрел. Сидел и смотрел в пол и бормотал, что в жизни нет смысла и лучше уж умереть, чем продолжать жить. Болтовня, короче. И я тогда понял: что ему ни скажи — бесполезно. Он ведь меня не слушал, он просто хотел, чтобы я был рядом, на всякий случай, хотя на какой случай, непонятно, но точно на всякий случай. Помню, я вышел на балкон и посмотрел на бухту. Над водой висела полная луна. Какое же красивое у нас море, подумал я, и ужасно, что мы начинаем ценить это только в экстремальных обстоятельствах, когда уже не до наслаждения пейзажами. Какое красивое у нас море и пляж, и небо, полное звезд. Потом я устал, вернулся в номер и сел в кресло, а чтобы не глядеть в лицо телеведущему, повернулся и стал смотреть передачу: там какой-то тип говорил, что ему подвластен, прям так и сказал — подвластен, словно бы у нас тут Средние века или политический анекдот, — абсолютный рекорд по депортациям из Соединенных Штатов. Знаете, сколько раз он нелегально заезжал в Штаты? Триста сорок пять раз! И триста сорок пять раз его задерживали и отправляли обратно в Мексику. И все это за четыре года. И тут я прямо заинтересовался этим случаем. Представил это все в своей программе. Представил, какие вопросы я бы задал. Начал думать, как бы связаться с этим чуваком, потому что его история — тут уж никто не станет отрицать — очень интересная. Ведущий программы в Тихуане задал ему ключевой вопрос: откуда же он брал деньги, чтобы платить контрабандистам, которые переправляли его через границу? Потому что было понятно: с таким ритмом депортаций в Штатах он банально не успел поработать и скопить бабла. Чувак ответил феерично: поначалу он платил столько, сколько запрашивали, но потом, скажем, после десятой депортации, торговался и просил сделать скидку, а после пятидесятой депортации контрабандисты и койоты брали его с собой по дружбе, а после примерно сотой — из жалости. А сейчас, сказал телеведущий из Тихуаны, его возили с собой как амулет — контрабандисты считали, что он приносит удачу: само его присутствие определенным образом облегчало стресс остальных — если кто и попадется, думали все, то это будет он, а не мы, по крайней мере, если сумеют избавиться от него по ту сторону границы. Скажем так: он превратился в счастливый билет и счастливую карту, как сам об этом говорил. Тогда ведущий — кстати говоря, плохой — задал ему глупый вопрос, а потом хороший вопрос. Глупо было спрашивать, думал ли он зафиксировать свой рекорд в Книге Гиннесса. А хороший — будет ли он пытаться в дальнейшем перейти границу. Чувак сказал, что, если Бог даст и здоровье не подведет, он и в дальнейшем будет держаться идеи переехать в Штаты. А ты не устал? — спросил ведущий. Не хочется вернуться в свою деревню или подыскать работу здесь, в Тихуане? Чувак робко, словно ему стыдно было, улыбнулся и сказал: если уж что-нибудь мне втемяшится в голову, то это навсегда. Это был сумасшедший тип, сумасшедший, сумасшедший, по-настоящему сумасшедший, сказал Рейнальдо. Но я-то уже сидел в самом безумном отеле Баия-Кино, а рядом со мной, в изножье кровати, сидел самый безумный телеведущий столицы, так что… что еще мне оставалось думать? Естественно, ведущий уже не думал о самоубийстве. Он все так же сидел в ногах кровати, но вперившись взглядом в телевизор, а глаза у него были как у усталой собаки. Как тебе? — спросил я. Веришь, что бывают такие люди? Разве он не очарователен? Разве это не есть, собственно, невинность во плоти? Тогда телеведущий поднялся и взял пистолет, который до этого прятал под ногой или под задницей, и я тут же побледнел, но у него по лицу пробежало выражение — мол, не волнуйся, и он пошел в туалет и не закрыл за собой дверь и я тут подумал: блядь, вот он возьмет и щас застрелится, но он только помочился; и получалась у нас сцена из семейной жизни, все прям подходило: включенный телевизор, открытая дверь, перчатка ночи на гостинице и совершенный нелегальный эмигрант — прям такой, что я хотел его пригласить в свою программу, а может, и этот ведущий, влюбленный в Хосе Патрисио, тоже хотел забрать его в свою программу: это ведь чудовищный чувак, король злой удачи, человек, взваливший себе на спину судьбу Мексики, улыбчивый такой, это существо, походящее на жабу, этот беззащитный и глупый латинос с сальными волосами, этот кусок угля, что в другом перевоплощении мог стать бриллиантом, этот неприкасаемый, который родился не в Индии, а в Мексике, — все сошлось, вдруг все, все сошлось и зачем же теперь самоубиваться. Со своего места я увидел, как ведущий «Телевиса» положил пистолет в несессер, а несессер положил в выдвижной ящик умывальника. Я спросил, не хотел бы он спуститься в гостиничный бар и пропустить там по маленькой. Мужик согласился, но сначала захотел досмотреть программу. В телевизоре уже говорили с другим чуваком, по-моему, дрессировщиком котов. Что это за канал? — спросил меня ведущий. Тридцать пятый, Тихуана, ответил я. Тридцать пятый, Тихуана, повторил он словно во сне. Потом мы вышли из номера. В коридоре ведущий остановился и вытащил из заднего кармана брюк расческу и причесался. Как я выгляжу? — спросил он. Волшебно, ответил я. Потом мы вызвали лифт и стали ждать его. Ну и денек, пробормотал ведущий. Я покивал. Когда лифт приехал, мы зашли и молча, не проронив ни слова, стали спускаться вниз, в бар. Через некоторое время разделились и пошли каждый в свой номер спать.

Поев, оба молча смотрели на ночь в окнах «Короля Тако», а Йоланда Паласьо сказала: не все так плохо в Санта-Тереса. Не все — во всяком случае, в том, что касалось женщин. Словно удовлетворив чувство голода, уставшие и сонливые, они смотрели на действительность благосклоннее, отмечая в ней и хорошие черты — фальшивые детальки, подсунутые надеждой. Потом закурили. Знаешь, в каком городе самые низкие показатели безработицы среди женщин в Мексике? Серхио Гонсалес увидел висящую над пустыней луну — часть ее, спиралевидный отрезок, выглядывающий над крышами. Санта-Тереса? — предположил он. Да, Санта-Тереса, сказала заведующая Департаментом преступлений, совершенных на сексуальной почве. Здесь почти у всех женщин есть работа. Работа, плохо оплачиваемая, работа-эксплуатация, с ужасными графиками и без профсоюзных гарантий, но все-таки работа — а ведь для многих женщин, что приезжают сюда из Оахаки или Сакатекас это самое настоящее благословение. Спиралевидный отрезок? Луны? Такого быть не может, подумал Серхио. Это какой-то обман зрения, странные тучи в форме сигар, развешанное на ночном ветре белье, бабочка или москит Эдгара По. Значит, тут среди женщин безработицы нет? — сказал он. Вот вы какой противный, проговорила Йоланда Паласьо, естественно, есть безработица как среди женщин, так и среди мужчин, просто здесь показатели гораздо ниже, чем в остальной стране. На самом деле можно сказать, так сказать, в общем и в целом, что у всех женщин в Санта-Тереса есть работа. Запросите цифры, если интересно, и сравните.

В мае в собственном доме убили Аурору Крус Баррьентос восемнадцати лет. Девушку нашли на супружеской кровати с множественными ранениями, нанесенными холодным оружием, в большинстве своем в области груди; она лежала с распростертыми руками, словно взывая к небу, среди большого пятна свернувшейся крови. Нашла ее соседка и подруга, которой показалось странным, что в доме в этот час еще не раздвинули занавески. Дверь была открыта, так что соседка вошла в дом, где тут же почувствовала нечто странное, некое ощущение, которое не могла назвать точно. Дойдя до спальни и увидев, что сделали с Ауророй, она упала в обморок. Дом находился по адресу: улица Эстепа номер 879, что в районе Фелис-Гомес, где проживал в основном низший средний класс. Дело поручили вести судебному полицейскому Хуану де Дьос Мартинесу, который лично посетил место преступления через час после того, как в дом приехала полиция. Супруг Ауроры Крус, Роландо Перес Мехия, работал на фабрике «Сити Киз», о смерти жены его еще не оповестили. Полицейские, обыскивавшие дом, нашли трусы, скорее всего принадлежавшие Пересу Мехия, они валялись на полу ванной все в крови. Ранним вечером патруль подъехал в «Сити Киз» и забрал Переса Мехия во второй участок. Тот дал показания: перед работой они с женой, как и каждое утро, позавтракали, отношения у них были гармоничные, потому что они не позволяли проблемам, в основном материального характера, мешать их жизням. Они были женаты, как сказал Перес Мехия, год с небольшим, и никогда не ссорились. Когда ему показали окровавленные трусы, Педро Мехия признал, что они принадлежат ему или похожи на его, а Хуан де Дьос Мартинес подумал, что сейчас чувак подпишет признание в убийстве. Но не тут-то было: супруг, порыдав над трусами — вот этого Хуан де Дьос не понял: как это, трусы — они ведь не фото и не письмо, а просто трусы, — не признался. Так или иначе, его задержали, решив подождать, не случится ли что, — и новости не замедлили появиться. Сначала появился свидетель, который сказал: около дома Ауроры Крус вертелся какой-то мутный тип — молодой человек спортивного вида, который звонил в двери домов и приникал лицом к окнам, словно бы пытался понять, действительно ли там никого нет. Так он обошел три дома, один из них принадлежал Ауроре Крус, а потом пропал. И что дальше? — спросили его, но свидетель не знал — он ведь ушел на работу, но сначала предупредил жену и тещу, проживавшую с ними, что тут бродит подозрительный чужак. Жена свидетеля сказала, что после ухода мужа она некоторое время смотрела в окно, но ничего не увидела. Потом тоже ушла на работу и в доме осталась только теща, которая, как и зять с дочерью, поглядывала на улицу, но не заметила ничего подозрительного, а потом проснулись внуки, и она пошла готовить им завтрак. С другой стороны, в районе больше никто не видел чувака спортивного телосложения. На фабрике, где работал муж, несколько рабочих засвидетельствовали, что Роландо Перес Мехия пришел, как и всегда, незадолго до начала смены. Судмедэксперт сообщил, что Аурору Крус изнасиловали в оба отверстия. Насильник и убийца, как сказал эксперт, — человек крепкий, молодой и, конечно, совершенно необузданный. Хуан де Дьос Мартинес поинтересовался, что он хотел сказать этим «необузданный», и эксперт ответил, что количество спермы, найденной на теле жертвы и на простынях, было каким-то запредельным. А может, это были два человека, предположил Хуан де Дьос Мартинес. Возможно, сказал судмедэксперт, хотя он уже отправил образцы на экспертизу в Эрмосильо, чтобы те установили если не ДНК, то хотя бы группу крови убийцы. Судя по разрывам в анусе, похоже было на то, что жертву насиловали через этот проход уже после того, как убили. В течение нескольких дней, чувствуя себя с каждым днем все хуже, Мартинес просмотрел дела нескольких связанных с молодежными бандами парней из района. Вечером ему пришлось пойти к врачу, который диагностировал у него грипп и прописал сосудосуживающие и терпение. Грипп через несколько дней дал осложнения — появились пробки в горле, и пришлось пить антибиотики. Муж жертвы неделю провел в камере участка номер 2, а потом его выпустили. Образцы спермы, отправленные в Эрмосильо, потерялись, и никто так и не понял, потерялись они по дороге туда или обратно.

Дверь им открыла сама Флорита. Серхио поразился тому, какая она старая. Флорита чмокнула в щечку Рейнальдо и Хосе Патрисио, а ему протянула руку для пожатия. Мы тут от скуки чуть не померли, услышал он голос Рейнальдо. Рука у Флориты была вся в трещинах, словно бы она много времени работала с какими-то химическими продуктами. Гостиная оказалась маленькой — два кресла и телевизор. На стенах висели черно-белые фотографии. На одной был запечатлен Рейнальдо с другими мужчинами, все улыбались и были одеты как для пикника, сгрудившись вокруг Флориты: адепты секты со своей первосвященницей. Ему предложили выпить чаю или пива. Серхио попросил пиво и спросил Флориту: правда ли то, что она может видеть, как убивают женщин в Санта-Тереса. Святая замялась и ответила не сразу. Поправила воротничок блузки и шерстяной, слишком узкий для нее, жилетик. Ответила туманно. Мол, в некоторых случаях, как и все обычные люди, она видела что-то, но то, что видела, необязательно были видения, а скорее, обычные плоды воображения, то, что мелькает в голове у всякого человека, своеобразный налог, который платишь за то, что живешь в современном обществе, хотя сама она придерживалась мнения, что все люди, где бы они ни жили, могли в определенные моменты видеть что-то, и что она действительно в последнее время видит только убийства женщин. Шарлатанка с добрым сердцем, подумал Серхио. А почему, кстати, с добрым сердцем? Потому что в Мексике все старушки добросердечны? Скорее, у нее, подумал Серхио, каменное сердце — иначе как столько вытерпишь. Флорита, словно прочитав его мысли, пару раз кивнула. А откуда вы знаете, что эти убийства происходят именно в Санта-Тереса? По начинке, ответила она. И по цепочке. Ее попросили объяснить подробнее, и она сказала: обычное убийство (хотя, конечно, убийство обычным быть не может) видится так — после него остается образ какой-то жидкости, озера или колодца, который сначала взрезается, а потом успокаивается, в то время как серия убийств, как в том приграничном городе, оставляет после себя тяжелые образы, металлические или минеральные, образы, что жгут, например, сжигают занавески, образы, которые танцуют, но чем больше горят занавески, тем темнее становится в комнате, или в гостиной, или в ангаре, или в овине, где все это происходит. А вы можете увидеть лица убийц? — спросил Серхио — что-то он как-то разом устал. Какие у них лица, можете сказать, Флорита? Ну это самые обычные лица (хотя в мире, по крайней мере, в Мексике, нет самых обычных лиц). Значит, они не выглядят как лица убийц? Нет, я бы сказала, что это большие лица. Большие? Да, большие, как опухшие, как надутые. Как маски? Нет, ответила Флорита, это именно лица, не маски, просто они опухшие, как после передозировки кортизона. Кортизона? Или любого другого кортикостероида, сказала Флорита. Значит, они больны? Не знаю, это зависит от кое-чего. От чего же? От того, как на них посмотришь. Значит, они себя считают больными? Нет, абсолютно нет. Они считают себя здоровыми? Что там мы себе считаем, сынок, абсолютно неважно. Но они думают, что здоровы? Скажем, да, кивнула Флорита. А голоса вы их когда-нибудь слышали? — спросил Серхио (она назвала меня сыночком, как странно, она назвала меня сыночком). Очень редко, но пару раз — да, я слышала их голоса. И что они говорят, Флорита? Не знаю, они говорят по-испански, но испанский их какой-то непонятный, и это не английский, временами я думаю, что они говорят на каком-то искусственном языке, но какой же он искусственный, если я понимаю кое-какие слова; так что я бы сказала, что говорят они по-испански и что они мексиканцы, просто я большинства слов не понимаю. Она назвала меня сыночком, подумал Серхио. Только один раз, поэтому логично подумать, что это не обычное слово-паразит. Шарлатанка с добрым сердцем. Она предложила ему еще пива, он отказался. Сказал, что устал. Сказал, ему надо возвращаться в гостиницу. Рейнальдо посмотрел на него с едва скрытым упреком. А я-то в чем виноват? — подумал Серхио. Он пошел в туалет: там пахло старухой, но на полу стояли два горшка с темно-зелеными, практически черными растениями. А ведь хорошая идея — держать растения в туалете, подумал Серхио, прислушиваясь к голосам Рейнальдо и Хосе Патрисио и Флориты, которые, похоже, спорили. Из крохотного окошка виднелся внутренний зацементированный и влажный, словно только что прошел дождь, дворик, где помимо горшков с растениями он увидел горшки с красными и голубыми цветами, названий которых не знал. Вернувшись в гостиную, Серхио не стал садиться. Протянул руку Флорите и пообещал, что пришлет ей статью, которую думает опубликовать, — хотя она прекрасно знала, что ничего он ей не пришлет. А вот одну вещь я очень хорошо понимаю, сказала Святая, провожая его до двери. Она сказала это, глядя Серхио в глаза, а потом в глаза Рейнальдо. Что же вы понимаете, Флорита? — спросил Серхио. Не надо, Флорита, встрял Рейнальдо. Все, когда начинают говорить, приоткрываются и хотя бы частично, но выдают свои подлинные радости и горести, правда ведь? Истинная правда, сказал Хосе Патрисио. Но когда эти мои образы говорили между собой, я слов-то не понимала, но прекрасно видела, что их радости и горести большие, сказала Флорита. В смысле? — переспросил Серхио. Флорита посмотрела ему в глаза. Открыла дверь. Он почувствовал, как сонорская ночь как призрак положила ему руку на спину. Огромные, наконец сказала Флорита. Словно бы они себя чувствуют безнаказанными? Нет, нет, нет, покачала головой она, это никак не связано с безнаказанностью.

Первого июня Сабрина Гомес Деметрио пятнадцати лет пришла пешком в больницу Мексиканского института социального страхования имени Херардо Регейра — она обратилась туда с многочисленными ранениями холодным оружием и двумя пулевыми ранениями в спине. Ее тут же положили в реанимацию, где через несколько минут она скончалась. Перед смертью она мало что успела сказать. Назвала свое имя и улицу, на которой жила с братьями и сестрами. Сказала, что ее заперли в «субурбане». Сказала что-то о мужчине с лицом свиньи. Одна из медсестер, пытавшихся остановить кровотечение, спросила, этот ли мужчина ее похитил. Сабрина Гомес сказала: жаль, что я больше братиков и сестричек не увижу.

В июне Клаус Хаас обзвонил журналистов и в тюрьме Санта-Тереса собрал пресс-конференцию, на которую пришли шесть газетчиков. Адвокат отсоветовала ему что-либо устраивать, но Хаас к тому времени, похоже, потерял над собой контроль (а ведь ему долгое время удавалось держать себя в руках) и не терпел возражений. Он не сообщил ей, какая тема будет у пресс-конференции. Только сказал, что у него теперь есть некая информация, которую он хочет сообщить широкой публике. Пришедшие журналисты не ожидали никакого нового заявления, и уж тем более не ожидали, что он прольет свет на темный колодец, в который превратилось регулярное появление покойниц в городе, или в пригородах, или в пустыне, что как в железном кулаке сжимала Санта-Тереса; пришли же они только потому, что в конечном счете Хаас и мертвые женщины — это была всегда актуальная новость. Большие периодические издания столицы никого не прислали.

В июне, через несколько дней после того, как Хаас по телефону пообещал журналистам сенсацию (так и сказал — сенсацию), обнаружили мертвой рядом с шоссе на Касас-Неграс Аурору Ибаньес Медель, об исчезновении которой пару недель назад информировал полицию ее муж. Ауроре Ибаньес было тридцать четыре года, и она работала на фабрике «Интерзоун-Берни»; у нее осталось четверо сыновей, самому старшему исполнилось четырнадцать, самому младшему — три, она с семнадцати была замужем за Хайме Пачеко Пачеко, механиком, на момент исчезновения жены безработным в результате сокращения рабочих мест на «Интерзоун-Берни». Как заявил судмедэксперт, смерть наступила в результате удушения, и на шее женщины, несмотря на то, что прошло много времени, все еще виднелись типичные для удушения повреждения. Подъязычная кость была не сломана. Возможно, Аурору насиловали. Делом занимался судебный полицейский Эфраин Бустело, консультировал его Ортис Ребольедо. Расспросив людей из ближайшего окружения жертвы, арестовали Хайме Пачеко, который на допросе сознался в совершении преступления. Мотивом, сказал Ортис Ребольедо прессе, послужила ревность. Никакой конкретно, а все мужчины скопом, с которыми она могла пересечься, — ситуация для него была новая и невыносимая. Бедняга Пачеко подумал, что жена собирается его бросить. На вопрос, какое транспортное средство он использовал, чтобы увезти обманом свою жену за тридцатый километр шоссе на Касас-Неграс или избавиться от трупа на этом шоссе, так как следователи подразумевали, что он убил ее в другом месте (об этом Пачеко не стал ничего говорить, несмотря на жесткость допроса), муж заявил, что ему дал на время машину, «койот» 87-го года выпуска, желтый с изображением алого пламени по бокам, друг, и этого друга полиция не нашла или не искала с должным усердием.

Рядом с Хаасом, с прямой спиной и глядя перед собой, словно бы в уме ее прокручивались картины изнасилования, сидела адвокат, а вокруг расселись репортеры из «Северного вестника», «Голоса Соноры», «Трибуны Санта-Тереса», всё местных газет, и представители «Независимой Финикса», «Сонорца Эрмосильо» и «Расой Грин-Вэлли», тонкой газетки, выходящей раз в неделю (а иногда и в две, а порой и в месяц), которая выживала практически без рекламы исключительно благодаря подписке чикано из низшего среднего класса на территории между Грин-Вэлли и Сьерра-Виста, бывших батраков, сейчас живущих в Рио-Рико, Кармен, Тубаке, Соноите, Амадо, Сауарита, Патагонии и Сан-Хавьер; так вот, газетенка печатала исключительно статьи о преступлениях, чем ужаснее, тем лучше. Фотограф пришел только один — Чуй Пиментель из «Голоса Соноры», и он держался за кругом журналистов. Время от времени открывалась дверь и появлялся тюремщик, который посматривал то на Хааса, то на адвоката — мол, не нужно ли чего. Адвокат один раз попросила воды. Тот кивнул, сказал «минуточку» — и исчез. Довольно быстро он появился с двумя бутылками воды и несколькими холодными банками с прохладительными напитками. Журналисты поблагодарили и практически все, за исключением Хааса и адвоката, которые предпочли воду, решились взять по банке. Какое-то время никто ничего не говорил и все пили.

В июле нашли тело женщины, оно лежало в сточной канаве к востоку от района Майторена, недалеко от грунтовой дороги и линии высоковольтных передач. Женщине было двадцать-двадцать пять лет, и, согласно заключению судмедэкспертов, ее убили примерно три месяца тому назад. Руки ее были связаны за спиной пластиковой веревкой, какую используют для больших свертков. На левой руке сохранилась черная длинная перчатка выше локтя. Кроме того, это была не простая дешевая перчатка, а дорогая, бархатная, из тех, что носят звезды экрана. Сняв ее, следователи обнаружили два кольца: одно на среднем пальце, серебряное, и другое — на безымянном, тоже серебряное, с изображением змеи. Также на правой ноге сохранился мужской носок марки «Трейси». И самое удивительное: вокруг головы был обвязан на манер странной, но не невозможной шляпы черный бюстгальтер хорошего качества. Более ничего из одежды на трупе не было, равно как и документов, позволявших установить личность женщины. Дело после прохождения необходимых формальностей передали в архив, а тело сбросили в общую могилу в Санта-Тереса.

В конце июля власти Санта-Тереса вместе с властями штата Сонора пригласили в город следователя Альберта Кесслера. Когда новость дошла до журналистов, некоторые из них, особенно в Мехико, задали мэру Хосе Рефухьо де лас Эрасу вопрос: не является ли приезд экс-агента ФБР молчаливым признанием того, что попытка расследовать дело силами мексиканской полиции провалилась? Лиценциат де лас Эрас ответил, что ни в коем случае, сеньор Кесслер приезжает в Санта-Тереса прочитать четырнадцатичасовой курс повышения квалификации для специально отобранной группы учеников из числа лучших полицейских Соноры, и Санта-Тереса была выбрана, а Эрмосильо, скажем, нет, потому что город показывает опережающее индустриальное развитие, но также имеет грустную славу места, где происходят серийные убийства — бедствие, дотоле не знаемое или мало знаемое в Мексике, и они, государственные власти, хотели бы справиться с ними, а что лучше поможет избавиться от бедствия, чем корпус специально обученных полицейских?

Я вам скажу, кто убил Эстрелью Руис Сандоваль — девушку, в чьей смерти меня несправедливо обвиняют, сказал Хаас. Это те же люди, что убили по меньшей мере тридцать других девушек из этого города. Адвокат Хааса склонила голову. Чуй Пиментель сделал первый снимок. На нем видны лица журналистов, которые смотрят на Хааса или пролистывают свои заметки — причем без интереса и какого-либо энтузиазма.

В сентябре за мусорными баками на улице Хавьер Паредес, что между районами Феликс Гомес и Сентро, было найдено тело Аны Муньос Санхуан. Тело лежало полностью обнаженным и на нем виднелись следы удушения и насилия — все это впоследствии подтвердил судмедэксперт. Следствие в дальнейшем установило ее личность. Ана Муньос Санхуан жила на улице Маэстро Кайседо в районе Рубен Дарио, где делила дом с тремя другими женщинами, возраст — восемнадцать лет, место работы — официантка в кафетерии «У дуба» в историческом центре Санта-Тереса. Об ее исчезновении в полицию не заявляли. Последний раз видели в компании трех мужчин с прозвищами Обезьяна, Тамаулипас и Старуха. Полиция попыталась их отыскать, но они как сквозь землю провалились. Дело передали в архив.

А кто конкретно приглашает Альберта Кесслера, спросили журналисты. Кто будет оплачивать услуги сеньора Кесслера? И сколько ему собираются заплатить? Это будет город Санта-Тереса или штат Сонора? Откуда собираются взять денег для гонорара сеньору Кесслеру? Из бюджета Университета Санта-Тереса, из черной кассы полиции штата? Вложатся ли в это дело частные лица? Стоит ли за визитом знаменитого американского следователя какой-нибудь меценат? И почему сейчас, именно сейчас, привезли эксперта по серийным преступлениям, почему его раньше не приглашали? А что, в Мексике нет своих экспертов, которые могли бы консультировать полицию? А что, профессор Сильверио Гарсия Корреа, к примеру, недостаточно хорош? Разве не стал он лучшим психологом выпуска столичного университета? Разве не получил магистерскую степень в Университете Нью-Йорка и еще одну магистерскую степень в Стэнфорде? Разве пригласить профессора Гарсия Корреа было бы не дешевле? С точки зрения патриотизма разве не лучше было бы поручить расследование мексиканского дело мексиканскому, а не американскому специалисту? И кстати, а следователь Альберт Кесслер говорит по-испански? А если нет, кто ему будет переводить? Его собственный переводчик или ему здесь подыщут нашего?

Хаас сказал: я провел расследование. Сказал: на меня работали информаторы. Сказал: в тюрьме рано или поздно узнаешь все. Сказал: друзья друзей — твои друзья, и они рассказывают интересные вещи. Сказал: друзья друзей друзей действуют в очень широком радиусе и оказывают тебе услуги. Никто не засмеялся. Чуй Пиментель продолжал делать снимки. На них видна адвокат, похоже, готовая расплакаться. От злости. Взгляды журналистов — взгляды рептилий: они неподвижно смотрят на Хааса, который водит взглядом по серым стенам, словно бы в трещинах цемента зашифровал свой сценарий. Имя, говорит один из журналистов — говорит шепотом, но все всё слышат. Хаас перестал смотреть на стены и обратил внимание на заговорившего репортера. Но вместо прямого ответа снова объявил себя невиновным в убийстве Эстрельи Руис Сандоваль. Я не был знаком с ней. Затем он закрыл лицо ладонями. Красивая девушка, сказал он. Хоть бы я знал ее. На него накатывает дурнота. Он представляет себе заполненную людьми улицу на закате, и эта улица постепенно пустеет, пока на ней не остается только одна припаркованная на углу машина. Затем темнеет, и Хаас чувствует на своей ладони пальцы адвоката. Слишком толстые, слишком короткие. Имя, произнес другой журналист, без имени все это бесполезно.

В сентябре на пустыре в районе Сур нашли завернутое в одеяло и черные пластиковые пакеты обнаженное тело Марии Эстелы Рамос. Ноги у нее были связаны проводом, на теле остались следы пыток. Делом занялся судебный полицейский Хуан де Дьос Мартинес, он установил, что труп сбросили на пустырь между полуночью и половиной второго ночи на субботу: все остальное время на пустыре встречались продавцы и покупатели наркотиков, а также компании подростков — послушать музыку. Сравнили показания свидетелей и выяснили, что по той или иной причине между двенадцатью и половиной второго там никого не было. Мария Эстела Рамос проживала в районе Веракрус, а в тех местах не появлялась. Ей было двадцать три года, еще у нее остался сын четырех лет, и она делила дом с двумя подругами по работе на фабрике, причем одна сидела без работы, потому что, как она объяснила Мартинесу, попыталась организовать профсоюз. Нет, вы представляете? — сказала она. Меня выгнали за то, что я потребовала соблюдать мои рабочие права. Судейский лишь пожал плечами. И спросил, кто теперь будет заниматься сыном Марии Эстелы. Я, ответила несостоявшаяся профсоюзная деятельница. Других родственников, бабушек или там дедушек у пацана нет? Не знаю, ответила женщина, но мы попытаемся выяснить. Судмедэксперт в заключении указал, что смерть наступила в результате удара тяжелым предметом по голове, а также у жертвы были сломаны пять ребер, а на теле имелись несколько поверхностных ножевых ранений в области плеча. Ее насиловали. Смерть наступила по меньшей мере за четыре дня до того, как наркоманы нашли тело среди мусора и сорняков пустыря Сур. Подруги засвидетельствовали, что у Марии Эстелы был парень, которого прозвали Китайцем. Настоящего имени его никто не знал, но зато знали, где он работает. Мартинес отправился на его поиски в москательную лавку в районе Серафин Гарабито. Спросил, здесь ли работает Китаец, ему ответили, что человека с таким именем они не знают. Описал его со слов подруг Марии Эстелы, но ответ оставался неизменным: здесь никогда не работал человек с таким именем и с такой внешностью — ни за прилавком, ни на складах. Мартинес задействовал своих информаторов и в течение нескольких дней прицельно искал его. Но это было все равно что гоняться за призраком.

Сеньор Альберт Кесслер — широко известный профессионал, сказал Гарсия Корреа. Сеньор Кесслер, как мне рассказали, был одним из первых специалистов, занимавшихся составлением психологических профилей серийных убийц. Я так понял, он работал на ФБР, а ранее работал либо на американскую военную полицию, либо на военные спецслужбы, — что, по сути, конечно, оксюморон, ибо какие агенты из вояк, согласитесь, сказал преподаватель Гарсия Корреа. Нет, я не чувствую себя обиженным или несправедливо обойденным в связи с тем, что эту работу не поручили мне. Власти штата Сонора прекрасно меня знают: они понимают, что я из тех людей, что поклоняются единственной богине — Правде. Нас, мексиканцев, слишком просто загнать в тупик. У меня волосы дыбом встают, когда я слышу или читаю в газетах кое-какие прилагательные, кое-какие славословия столь низкого пошиба, что кажется — их изрыгнула стая взбесившихся обезьян, но нет, это не обезьяны, это мы, хотя с годами, конечно, привыкаешь. В этой стране быть криминалистом — это как быть шифровальщиком на Северном полюсе. Это все равно что быть ребенком в банде педофилов. Это как быть тупым в стране глухих. Это все равно что быть презервативом в царстве амазонок. На тебя плюют — ты привыкаешь. На тебя смотрят свысока — ты привыкаешь. Исчезают все твои сбережения, все, что всю жизнь копил на старость, — ты привыкаешь. Твой собственный сын тебя подставляет — ты привыкаешь. Если приходится работать во время положенного по закону отдыха — ты привыкаешь. А если тебе еще и зарплату понижают — все равно привыкаешь. А если хочешь округлить сумму зарплаты, тебе приходится работать на адвокатов-жуликов и продажных детективов — ты привыкаешь. Но лучше, чтобы вы это не вставляли в статью, ребята, а то меня с работы погонят, сказал преподаватель Гарсия Корреа. А сеньор Альберт Кесслер, как я вам говорю, — весьма известный в своей области исследователь. Насколько я понял, он работает с компьютерами. Интересно, что он с ними делает. Также он выступает консультантом в некоторых боевиках. Я не видел ни одного такого фильма — давно не хожу в кино, а голливудский мусор тоску навевает. Но, как мне сказал внук, это веселые фильмы, в которых всегда побеждают хорошие парни, сказал преподаватель Гарсия Корреа.

Имя, сказал журналист. Антонио Урибе, ответил Хаас. Некоторое время журналисты переглядывались — мол, слышал ли кто-нибудь о таком человеке, но нет, не слышал — и потом молча пожали плечами. Антонио Урибе, повторил Хаас, — вот вам имя убийцы женщин в Санта-Тереса. Помолчав, он добавил — и окрестностей. В смысле, окрестностей, сказал один из журналистов. Убийца из Санта-Тереса, сказал Хаас, но мертвые женщины появлялись и в окрестностях города. А ты сам этого Урибе знаешь? — спросил один из журналистов. Видел один раз, только один, ответил Хаас. И глубоко вздохнул, словно готовился рассказать длинную историю; Чуй Пиментель воспользовался этим моментом и его сфотографировал. На этом фото Хаас из-за освещения и позы кажется еще более худым, с очень длинной шеей, прямо как у индюка длинной, но не какого-то там обычного индюка, а индюка поющего — такой индюк решается вознести свое пение, не просто там спеть, а вознести свой дребезжащий, скрипучий вопль, в котором слышится скрежет стекла, но не просто стекла, а стекла с серьезной метафорической нагрузкой — прозрачности, чистоты, преданности и совершеннейшей честности.

Седьмого октября в тридцати метрах от железнодорожных путей, в кустах, растущих на границе бейсбольной площадки, было найдено тело девушки четырнадцати-семнадцати лет. На теле остались следы пыток в виде множественных кровоподтеков в области плеч, грудей и ног, а также колющие ранения холодным оружием (полицейский попытался их посчитать, но заскучал и сдался на тридцать пятой по счету ране); впрочем, ни одна из них не задела жизненно важные органы. При жертве не было документов, которые позволили бы установить ее личность. Согласно заключению судмедэксперта смерть наступила в результате удушения. На соске левой груди остались следы укусов, и он был практически оторван, болтаясь лишь на тонкой нити из плоти. Эксперт также заметил другую важную деталь: одна нога жертвы была короче другой, и все посчитали, что это упростит ее опознание — но нет, надежды оказались преждевременными: ни в одном участке города в заявлениях о пропаже человека не нашли женщину с подобными характеристиками. В день, когда труп обнаружили игравшие в бейсбол подростки, на место преступления прибыли Эпифанио и Лало Кура. Там стояла целая толпа полицейских. Плюс там топтались судейские, муниципальные и эксперты, а еще представители Красного Креста и журналисты. Эпифанио и Лало Кура походили по месту и наконец подошли туда, где все еще лежал труп. Она была довольно высокая — метр шестьдесят восемь. Лежала обнаженная, из всей одежды сохранились лишь белая блузка, перепачканная кровью и землей, и белый лифчик. Когда они отошли, Эпифанио спросил Лало Кура, как ему то, что они увидели. В смысле? Жертва? — переспросил Лало. Нет, место преступления, пояснил Эпифанио, раскуривая сигарету. Нету никакого места преступления, сказал Лало. Там всё на совесть подтерли. Эпифанио завел машину. На совесть-то нет, какая там совесть, заметил он, как ублюдки они подтерли, но для дела это неважно. Они всё подчистили.

1997 год для Альберта Кесслера выдался прямо-таки отличным. Он читал лекции в Виргинии, Алабаме, Кентукки, Монтане, Калифорнии, Орегоне, Индиане, Мэне и Флориде. Он объездил множество университетов и поговорил со своими выпускниками, что теперь сами стали преподавателями со взрослыми детьми, а некоторые так даже и оказались женаты — вот это всегда Кесслера удивляло. Он побывал в Париже (Франция), Лондоне (Англия), Риме (Италия), и там его знали, а ассистенты приходили на лекции с его книгами, переведенными на французский, итальянский, немецкий, испанский языки, всё для того, чтобы он расписался и черкнул какую-нибудь милую или остроумную фразу, — вот это он всегда делал с удовольствием. Он съездил в Москву (Россия) и Санкт-Петербург (Россия), в Варшаву (Польша), и его всё приглашали и приглашали, так что 1998 год, видимо, тоже пройдет в непрестанных разъездах. Как же мал наш мир, думал Альберт Кесслер, и чаще всего эта мысль посещала его в самолетах: сидя в первом или бизнес-классе, он на несколько секунд забывал о лекции, которую ему предстояло прочитать в Таллахасси, или в Амарильо, или в Нью-Бедфорде, и просто смотрел на то, как причудливо клубятся под крылом самолета тучи. Убийцы ему практически не снились. Он многих знал лично и за еще большим числом шел по следу, но они снились очень редко. На самом деле ему редко снились сны — а может, он обладал счастливым свойством забывать все, что увидел, за секунду до пробуждения. Его жена, с которой он прожил больше тридцати лет, часто запоминала свои сны и иногда, когда Кесслер ночевал дома, рассказывала их за завтраком. Они включали радио (программу классической музыки) и завтракали кофе, апельсиновым соком, замороженным хлебом, что жена разогревала в микроволновке, и тогда он становился необыкновенно вкусным, хрустящим — лучше, чем весь тот хлеб, что Альберт ел в других местах. Намазывая масло на хлеб, жена рассказывала ему, что ей приснилось этой ночью: практически всегда это были родственники — по большей части уже покойные, — или друзья, или родственники и друзья, с которыми она уже давно не виделась. Потом жена запиралась в ванной, а Альберт Кесслер выходил в сад и с удовольствием окидывал взглядом окружающий пейзаж: красные, серые, желтые крыши домов, чистые и ухоженные тротуары, машины последних моделей, что младшие сыновья соседей ставили не в гараж, а на подъездной дорожке. В районе знали, кто он, и очень уважали. Если во время его прогулки по саду выходил какой-нибудь мужчина, то он, прежде чем сесть в машину и уехать, обязательно поднимал ладонь и говорил «доброго вам дня, мистер Кесслер». Все они были моложе, чем он. Не слишком молодые — так, врачи и менеджеры среднего звена, профессионалы, что зарабатывали на жизнь тяжелым трудом и пытались никому не причинить вреда — впрочем, насчет этого никто никогда не мог быть уверен на все сто процентов. Все женаты, у всех дети, один или двое. Иногда они устраивали в саду возле бассейна барбекю, и однажды по просьбе жены он пришел на такое мероприятие и взял да и выпил полбутылки «Бада» и стакан виски. Полицейские в районе не жили, и единственным умным человеком казался университетский преподаватель, лысый и долговязый чувак, который в конце все-таки оказался болваном, способным поддержать разговор только о спорте. Полицейский или бывший полицейский лучше всего себя чувствует в компании женщины или другого полицейского, другого копа в том же чине. В случае Кесслера истинной была лишь вторая часть утверждения. Женщины его давно уже не интересовали — за исключением женщин, что были полицейскими и расследовали убийства. Как-то один японский коллега порекомендовал ему посвящать свободное время уходу за садом. Тот чувак был копом на пенсии и довольно долгое время — во всяком случае, так рассказывали — считался асом убойного отдела Осаки. Кесслер последовал совету и, вернувшись домой, велел жене рассчитать садовника — мол, теперь он будет лично заниматься садом. Естественно, тот сразу пришел в плачевное состояние, и садовник вернулся. Интересно, почему я попытался — да еще и посредством садоводства! — снять стресс, которого у меня не было? — так он подумал. Иногда, возвращаясь после трех недель или месяца командировки — презентации книги, или консультации авторов детективов и режиссеров триллеров, или лекций в университетах или департаментах полиции, безнадежно бившихся над делом, что отказывалось раскрываться, — вот тогда он смотрел на жену и его посещало размытое сомнение: а знает ли он ее? Но нет, он знал ее прекрасно — это совершенно, совершенно точно. Возможно, это все ее походка, то, как она перемещалась по дому или приглашала его вечерком сходить в магазин, куда всегда наведывалась, покупая этот замороженный хлеб, что он ел на завтрак — такой прекрасный хлеб, словно вышел из европейской печки, а не американской микроволновки. А иногда, закупившись всем необходимым, они, каждый со своей тележкой, останавливались перед книжным магазином, где продавалась его книга в карманном издании. Жена указывала на нее и говорила: ты все еще здесь. И он всегда кивал, и потом они шли гулять по торговому центру, заглядывая то в тот магазинчик, то в этот. Так знал он ее или нет? Нет, конечно знал, вот только время от времени реальность, та самая крошечная реальность, подобно якорю удерживающая реальность большую, вдруг начинала расплываться, словно бы время истачивало, размывало и облегчало ее вес, — а ведь реальность, она по своей природе легка и удовлетворяет нашим требованиям и существует на самом деле.

Я видел его всего раз, сказал Хаас. Это было на дискотеке или в заведении, что походило на дискотеку, а на самом деле было просто баром со слишком громкой музыкой. Я сидел там с друзьями. Друзьями и клиентами. И там сидел за столом этот молодой человек в компании людей, некоторых из них знали и мои друзья. Рядом с ним сидел его кузен, Даниэль Урибе. Мне представили обоих. Они показались мне весьма образованными — оба владели английским; одевались как фермеры с ранчо, но понятно было — никакие они не фермеры. Сильные и высокие (Антонио Урибе был выше своего кузена) — сразу становилось понятно: эти ребята ходят в фитнес-клуб и там качаются, и вообще следят за собой. Также было понятно: они очень следят за своим внешним видом. Трехдневная щетина — зато пахнут одеколоном, стрижки нормальные, рубашки чистые, брюки чистые, все брендовое, — словом, два современных молодых человека. Я с ними некоторое время поболтал (о всяких неинтересных вещах, такие разговоры часто случаются в подобных заведениях — типа на «мужские темы»: новые машины, двд, компакт-диски с песнями-ранчерас, Паулина Рубио, песни-наркокорридос, негритянка, имя которой я так и не запомнил — Уитни Хьюстон? Не, не она, Лана Джонс? Нет, тоже не она, это негритянка, я забыл, как ее зовут), и я выпил с ними и с остальными, и там, уже ночью, потерял из виду этих Урибе, единственный раз я их видел, но это они, и потом один из моих друзей посадил меня в машину и мы помчались оттуда как ошпаренные.

Десятого октября рядом с футбольными полями «Пемекс», между шоссе на Кананеа и железнодорожными путями, был найден труп Летисии Боррего Гарсия, восемнадцати лет; тело лежало, присыпанное землей, процесс разложения зашел достаточно далеко. Труп завернули в плотный пластиковый пакет, судмедэксперт установил, что причиной смерти послужило удушение, сопровождаемое переломом подъязычной кости. Труп опознала мать, которая написала заявление о пропаже дочери месяц назад. А почему убийца потрудился выкопать эту ямку и похоронить ее, правда, не до конца? — спросил Лало Кура, тщательно осматривая место. Почему не сбросить тело прямо на обочину дороги на Кананеа или у заброшенных складов рядом с железной дорогой? Что же получается: убийца не понимал, что оставляет тело жертвы рядом с футбольными полями? Некоторое время Лало Кура стоял и смотрел на место, где обнаружили труп, а потом его выгнали. А между прочим, в яму с трудом поместился бы труп ребенка или собаки, но никак не труп женщины. Убийца хотел как можно скорее избавиться от трупа? Стояла ночь, а он в здешних местах не ориентировался?

В ночь перед приездом следователя Альберта Кесслера в Санта-Тереса в четыре часа утра Серхио Гонсалесу Родригесу позвонила Асусена Эскивель Плата, журналистка и депутатка от Институциональной революционной партии. Когда он брал трубку, то боялся, что это кто-то из родственников звонит с плохими новостями, но тут зазвучал женский голос — резкий, привыкший к командному тону, повелительный, из тех, что не привыкли просить прощения или получать отказ. Голос поинтересовался, один ли он. Серхио ответил, что спит. Но ты, парень, один или не один в кроватке? И тут звуковая память ее узнала. Конечно, это Асусена Эскивель Плата, кто же еще, Мария Феликс мексиканской политики, самая-самая, эдакая Долорес дель Рио от ИРП, Тонголете для некоторых похотливых депутатов и практически всех политических журналистов в возрасте старше пятидесяти, а точнее, ближе к шестидесяти, которые тонули, как кайманы в болоте, более ментальном, чем реальном, над которым царила — и которое поддерживала в реальности — Асусена Эскивель Плата. Я один, ответил он. И в пижаме, правда? Правда. Так вот оденьтесь и спуститесь на улицу, я заеду за вами через десять минут. На самом деле Серхио спал без пижамы, но не хотел ей возражать прямо в начале разговора, так что надел джинсы, носки и свитер и спустился к выходу из здания. Напротив двери стоял с погашенными фарами «мерседес». Из «мерседеса» его тоже заметили — задняя дверь открылась и унизанная кольцами рука поманила его внутрь. В углу заднего сиденья, укутанная в шотландский плед, умостилась депутат Асусена Эскивель Плата, та самая и самая-самая; несмотря на ночное время она сидела в черных очках с черной оправой и черными широкими дужками — ни дать ни взять побочная дочь Фиделя Веласкеса; такие очки надевают Стиви Уандер и некоторые слепые — чтобы любопытствующие не рассматривали их глаза без радужки.

Сначала он прилетел в Тусон, а из Тусона на крохотном самолетике — в аэропорт Санта-Тереса. Прокурор штата Сонора сообщил ему, что уже совсем скоро, через год или полтора, начнутся работы по строительству нового аэропорта Санта-Тереса: он станет достаточно большим, чтобы принимать самолеты типа «Боинг». Мэр города поприветствовал его, и на таможенном контроле марьячи начал играть в его честь и запел песню, в которой — во всяком случае, так ему показалось — упоминал его имя. Кесслер предпочел ничего не спрашивать и улыбнулся. Мэр отпихнул таможенника, что ставил печати в паспорта, и лично проштамповал документ дорогого гостя. В этот момент Кесслер застыл в совершенной неподвижности. Потом поднял паспорт с печатью и улыбнулся от уха до уха — надо было дать фотографам время сделать снимки. Прокурор пошутил, и все рассмеялись — все, кроме мрачно поглядывавшего таможенника. Затем все расселись по машинам и направились в мэрию, и там, в главном актовом зале, бывший агент ФБР дал свою первую пресс-конференцию. Его спросили, приходилось ли ему расследовать дела такие же, как здесь, в Санта-Тереса, или хотя бы похожие. Еще его спросили, правда ли, что Терри Фокс, герой фильма «Грязные глаза», действительно, в смысле, в реальной жизни, был психопатом (об этом заявила перед разводом его третья жена). Его спросили, бывал ли он уже в Мексике, и если да, то понравилось ли ему здесь. Его спросили, правда ли, что Р. Х. Дэвис, романист, написавший «Грязные глаза», и «Убийцу среди детей», и «Зашифрованное имя», спал только с включенным светом. Его спросили, правда ли, что Рэй Сэмюэльсон, режиссер «Грязных глаз», запретил Дэвису приходить на съемочную площадку. Его спросили, могла ли такая, как в Санта-Тереса, серия убийств иметь место в Соединенных Штатах. Без комментариев, сказал Кесслер, а затем выверенным движением поприветствовал журналистов, поблагодарил их и отправился в гостиницу, где ему зарезервировали лучший номер, и это был не президентский номер и не номер для молодоженов, как обычно происходит в других гостиницах, — так вот, это был номер с пустыней: с балкона, обращенного на юг и на запад, прекрасно просматривалась грандиозная в своей протяженности, совершенно безлюдная пустыня Сонора.

Они из Соноры, сказал Хаас, но и из Аризоны тоже. Это как же? — удивился один из журналистов. Они мексиканцы, но американцы тоже. У них двойное гражданство. А что, у нас между странами есть соглашение о двойном гражданстве? Адвокат кивнула не поднимая глаз. И где же они живут? — спросил один из журналистов. В Санта-Тереса, но у них есть еще дом в Финиксе. Урибе, пробормотал один из журналистов, что-то знакомое… Да, я тоже что-то такое слышал, поддакнул другой журналист. Они, случайно, не родственники Урибе из Эрмосильо? Какого Урибе? Да этого, из Эрмосильо, сказал журналист из «Сонорца», транспортная компания у него еще. Мильон грузовиков. Чуй Пиментель в тот момент фотографировал журналистов. Молодые, плохо одетые, у кого-то на лице прямо написано «продамся хорошему хозяину, задорого», мальчишки-работяги, не выспавшиеся после ночи гульбы, — они переглядывались, задействовав что-то вроде общей памяти, и даже посланник «Расы Грин-Вэлли», больше похожий на батрака, чем на журналиста, понимал и не без успеха посвящал себя коллективному припоминанию, пытаясь найти еще деталей для общей картины. Урибе из Эрмосильо. У которого мильон грузовиков. Как его звать? Педро Урибе? Рафаэль Урибе? Педро Урибе, сказал Хаас. А какое отношение он имеет к Урибе из этой истории? Он отец Антонио Урибе, ответил Хаас. И добавил: у Педро Урибе больше ста грузовиков. Он перевозит товар для нескольких фабрик как в Санта-Тереса, так и в Эрмосильо. Его грузовики переезжают границу каждый час или даже каждые полчаса. Также у него есть собственность в Финиксе и Тусоне. У брата, Хоакина Урибе, несколько гостиниц в Соноре и Синалоа, а еще сеть кафетериев в Санта-Тереса. Это отец Даниэля. Оба Урибе женаты на американках. Антонио и Даниэль — старшие. У Антонио две сестры и брат. Даниэль — единственный сын. Раньше Антонио работал в офисе своего отца в Эрмосильо, но теперь уже давно нигде не работает. Даниэль всегда был черной овцой. Обоим покровительствует наркоторговец Фабио Искьердо, который, в свою очередь, работает на Эстанислао Кампусано. Говорят, Эстанислао Кампусано — крестный отец Антонио. У них в друзьях дети миллионеров, таких же, как они, но также полицейские и наркоторговцы в Санта-Тереса. Везде, где появятся, они щедро платят. Они и есть серийные убийцы Санта-Тереса.

Десятого октября, в тот же день, когда нашли тело Летисии Боррего Гарсия рядом с футбольными полями «Пемекс», обнаружили труп Лусии Домингес Роа в районе Идальго, на тротуаре улицы Персефоне. В первичном отчете полиции говорилось, что Лусия зарабатывала на жизнь проституцией и была наркоманкой, а причиной смерти, возможно, стала передозировка. На следующее утро, тем не менее, заявление полиции круто поменялось. В нем говорилось, что Лусия Домингес Роа работала официанткой в баре в районе Мехико и смерть наступила в результате выстрела в живот пулей калибра 44, возможно, из револьвера. Свидетелей убийства не нашли, и следствие полагало, что убийца вполне мог выстрелить изнутри движущейся машины. Также полагали, что пуля могла предназначаться другому человеку. Лусии Домингес Роа было тридцать три года, она была разведена и жила одна в комнате в районе Мехико. Никто не смог объяснить, что она делала в районе Идальго, хотя, как сказали в полиции, вполне возможно, она просто гуляла и встретила смерть по чистой случайности.

«Мерседес» въехал в район Тлальпан, повернул туда, потом сюда и в конце концов поехал прямо по мощеной тряской улице; дома в свете луны казались покинутыми и разрушенными. Все время, пока ехали, Асусена Эскивель Плата молчала и курила, завернувшись в свой шотландский плед, а Серхио просто сидел и смотрел в окно. Дом у депутатки оказался большой, одноэтажный, с дворами, куда раньше заезжали в каретах, старыми конюшнями и водопойными желобами, высеченными в живом камне. Серхио прошел за ней в гостиную, где висели картина Тамайо и картина Ороско. Первая была выполнена в красном и зеленом. Ороско — в черном и сером. Снежно-белые стены гостиной навевали мысли о частной клинике или смерти. Депутат спросила, не хочет ли он что-нибудь выпить. Серхио попросил кофе. Кофе и текила, сказала депутат, не поднимая голоса, словно бы просто озвучивая то, что обоим хотелось выпить в этот ранний час. Серхио обернулся — не слуге ли она это говорит, но никого не увидел. Через несколько минут, тем не менее, пришла женщина среднего возраста, примерно одного поколения с депутатом, но рано состарившаяся из-за тяжелой работы, и принесла текилу и исходящую паром чашку кофе. Кофе оказался выше всяких похвал, и Серхио сказал это хозяйке дома. Асусена Эскивель Плата рассмеялась (на самом деле, просто показала зубы и выдохнула что-то похожее на крик ночной птицы, которая бы взялась подражать смеху) и сказала, что если бы он попробовал текилу, то понял, что на самом деле выше всяких похвал. Но давайте перейдем к делу, сказала она, так и не сняв свои огромные черные очки. Вы когда-нибудь слышали о Келли Ривере Паркер? Нет, отозвался Серхио. Я так и думала, вздохнула она. А обо мне слышали? Естественно. Но о Келли — нет? Нет, подтвердил Серхио. Вот так всегда в нашей сраной стране, проговорила Асусена и несколько минут молчала, подняв стакан текилы перед настольной лампой и глядя на просвет, созерцая пол или закрыв глаза — все это и многое другое она могла делать под прикрытием своих черных очков. Я знала Келли еще с детства, сказала депутат голосом сомнамбулы. Поначалу она мне не понравилась, я считала ее слишком манерной — во всяком случае, тогда. Отец ее был архитектором и работал на нуворишей нашего города. Мать ее была американкой, отец познакомился с ней во время учебы то ли в Гарварде, то ли в Йеле, в каком-то из них, короче. Естественно, он, отец ее в смысле, пошел туда не потому, что родители, в смысле, дедушка с бабушкой Келли, его туда отправили, а потому, что получил от правительства стипендию. Думаю, он там хорошо учился, да. Да, согласился Серхио — Асусена, похоже, готовилась снова утонуть в молчании. А вы видели дом Элисондо? Нет, отозвался Серхио. Это в Койоакане, сказала депутат. Жуть какая-то, а не дом. Так вот его построил отец Келли. Не видел ни разу, сказал Серхио. Сейчас там живет кинопродюсер — пьет без просыху, конченый, короче, человек, и фильмов уже не снимает. Серхио пожал плечами. Со дня на день его найдут мертвым и племянники продадут дом Элисондо строительной компании, которая построит на его месте доходный дом. Реально, все меньше и меньше остается свидетельств жизни и дел архитектора Риверы. Эта самая реальность — просто наглая спидозная шлюха, правда ведь? Серхио согласно кивнул, а потом подтвердил — да, так и есть. Архитектор Ривера, архитектор Ривера, проговорила Асусена. Помолчала, потом сказала: мать ее была очень красивой, невероятной красоты женщина была. Сеньора Паркер. Современная, невероятно красивая женщина, и архитектор Ривера души в ней не чаял, скажем прямо. И правильно делал: мужчины, когда ее видели, с ума сходили, и, если б ей захотелось бросить своего архитектора, выгодных партий у нее было бы даже с избытком. Но правда в том, что она его так и не бросила, хотя — а я была еще ребенком — говорила иногда: а вот за мной ухаживает политик, вот за мной генерал ухаживает, и не сказать, чтобы это ей не нравилось. Вы же знаете, какие люди злые внутри. Но, наверное, Риверу своего она любила, иначе с чего бы не ушла. У них была только одна дочь — Келли, хотя по-настоящему ее звали Лус Мария, как бабушку. Сеньора Паркер беременела, конечно, еще несколько раз, вот только проблемы у нее были с беременностями. Думаю, что-то не так с маткой. Возможно, эта матка не хотела больше вынашивать мексиканских детей и отторгала ребенка естественным образом. Такое возможно. А что, и постраннее вещи мы видали. Но, так или иначе, Келли была у них единственным ребенком и это несчастье, а может, наоборот, удача, повлияло на ее характер. С одной стороны она была — или казалась — манерной девочкой, эдакой типичной золотоволосой доченькой завзятого карьериста, а с другой стороны, в ней сразу, с детства, чувствовалась сильная личность, она была решительная девочка, а личность ее я позволю себе охарактеризовать как необычную. Но вот поначалу она мне не понравилась, но потом, когда мы поближе познакомились, когда она пригласила меня к себе домой, а потом я пригласила ее к себе, она все больше и больше меня привлекала, и вскоре мы стали закадычными подружками. Такие вещи, они без последствий никогда не проходят, сказала Асусена так, словно плевала в лицо мужчине или призраку. Еще бы, отозвался Серхио. Не хотите еще кофе?

В день своего приезда в Санта-Тереса Кесслер вышел из гостиницы. Сначала спустился вниз. Поговорил с администратором, спросил, есть ли в гостинице компьютер, подключен ли он к интернету, а потом пошел в бар, где взял виски, но не допил и до середины — пришлось идти в туалет. А когда вышел с умытым лицом он, не глядя на тех, кто сидел за столиками в баре или отдыхал в креслах, направился в ресторан. Там заказал салат «Цезарь», черный хлеб с маслом и пиво. Ожидая, пока принесут еду, поднялся и позвонил с телефона при входе в ресторан. Потом вернулся на место, вытащил из кармана пиджака англо-испанский словарь и принялся искать в нем какие-то слова. Когда официант поставил перед ним салат, Кесслер пару раз отхлебнул мексиканского пива и намазал хлеб маслом. А потом снова встал и пошел в туалет. Туда, впрочем, не вошел, а дал доллар и о чем-то переговорил по-английски с уборщиком ресторанных туалетов, свернул в боковой коридор, открыл дверь и прошел по другому коридору. В конце концов оказался на кухне гостиницы, над которой плавало облако, пахнувшее острыми соусами и запеченным мясом, и Кесслер спросил поваренка, где тут выход на улицу. Поваренок довел его до двери. Кесслер дал ему доллар и вышел через задний двор. На углу его ждало такси. И он в него сел. Прокатимся по окраинам, сказал он по-английски. Таксист сказал «окей», и они тронулись с места. Катались примерно два часа. Кружили по центру города, по району Мадеро-Норте и району Мехико, и даже подъехали к границе, откуда уже виднелся Эль-Адобе — а тот был на американской территории. Потом вернулись в Мадеро-Норте, а дальше заколесили по улицам Мадеро и Реформа. Нет, это мне не подходит, проговорил Кесслер. А что нужно-то, шеф? — поинтересовался таксист. Бедные районы, фабрики, нелегальные свалки. Таксист проехал через центр и направился к району Феликс Гомес, откуда по проспекту Карранса съехал в районы Веракрус, Карранса и Морелос. Проспект завершался чем-то типа площади или прогулочной зоны огромных размеров, ярко-желтого цвета; там стояли рядами грузовики и автобусы, а между лотков люди продавали и покупали все — от зелени и кур до бусинок. Кесслер попросил таксиста остановиться — мол, надо пойти оглядеться. Таксист же ответил: нет, шеф, не стоит туда идти, там жизнь гринго вообще ничего не стоит. Вы что, считаете я вчера родился? — спросил Кесслер. Таксист не понял выражения и снова попросил его не выходить из машины. Блядь, здесь остановите, рассердился Кесслер. Таксист затормозил и сказал, что надо заплатить. Вы что, хотите уехать? — поинтересовался Кесслер. Нет, ответил таксист, я-то вас подожду, но кто ж мне гарантирует, что вы вернетесь оттуда при деньгах? Кесслер рассмеялся. Сколько нужно? Двадцати долларов хватит, ответил таксист. Кесслер дал ему двадцатидолларовую купюру и вышел из машины. Некоторое время, сунув руки в карманы и развязав галстук, бродил, с любопытством разглядывая импровизированный рыночек. Спросил у бабули, торговавшей ананасом в чили, куда направляются грузовики — они как раз выезжали, все в одну сторону. В Санта-Тереса возвращаются, ответила бабуля. А там что? — спросил он по-испански, ткнув пальцем в противоположную сторону. Так парк же, сообщила старушка. Он из жалости купил у нее кусочек ананаса в чили — и тут же его выкинул, чуть отойдя от лотка. Вот видите — ничего со мной не случилось, сказал он таксисту, садясь обратно в машину. Да вы просто чудом спаслись, сказал таксист, улыбаясь ему в зеркало заднего вида. Едем в парк, велел Кесслер. От другой стороны площади из утоптанной земли отходили две дороги, которые, в свою очередь, разделялись еще на две дороги. Шесть этих дорог были асфальтированными и все вели в индустриальный парк Арсенио Фаррель. Там стояли высокие ангары, каждую фабрику окружал проволочный забор, а громадные фонари наполняли все неверным светом ожидания важного события, что не соответствовало действительности, потому что ожидал всех лишь такой же рабочий день. Кесслер снова вышел из такси и вдохнул фабричный воздух, трудовой воздух северной Мексики. То и дело приезжали автобусы с рабочими, а уезжали тоже с рабочими, отработавшими свою смену. Здешний воздух — влажный, вонючий, пахнущий подгорелым маслом — ударил ему в лицо. Показалось, тот принес отголоски смеха и звуков аккордеона. К северу от Индустриального парка простирался огромный квартал хижин, крытых всякими отбросами. К югу, за халупами, Кесслер различил похожий на остров массив огней — это был индустриальный парк. Он спросил таксиста, что это. Тот вышел из машины и некоторое время смотрел туда, куда показал пассажир. Это, наверное, индустриальный парк Хенераль Сепульведа, сказал наконец. Смеркалось. Уже давно Кесслер не видел таких красивых сумерек. Закат светился всеми красками, и это напомнило ему об одном давнем вечере в Канзасе. Конечно, тот вечер и этот вечер отличались, но цвета — цвета были теми же. Он припомнил: да, мы ехали по шоссе, я, шериф и коллега из ФБР, и машину остановили — кто-то захотел отлить, и вот тогда он его увидел. Яркие цвета на небе к западу, цвета, похожие на гигантских танцующих бабочек, а ночь меж тем приближалась, хромая, с востока. Поехали, шеф, сказал таксист, не будем испытывать больше судьбу.

А у тебя, Клаус, какие есть доказательства, что Урибе — серийные убийцы? — спросил журналист из «Независимой газеты Финикса». В тюрьме все можно узнать, ответил Хаас. Некоторые журналисты согласно покивали. А журналист из Финикса уперся: мол, это невозможно. Это просто страшилка, Клаус. Ее сами заключенные и выдумали. Это просто обманчивая имитация свободы. В тюрьме знают только то, что доходит до тюрьмы, только это. Хаас злобно уставился на репортера. Я хотел сказать, проговорил он, что в тюрьме знают все, что совершается противозаконного. Это неправда, Клаус, настаивал журналист. Нет, правда, отозвался Хаас. Нет, неправда, настаивал журналист. Это просто городская легенда, выдумка как в кино. Адвокат скрипнула зубами. Чуй Пиментель ее сфотографировал: черные крашеные волосы закрывают лицо, под ними угадывается нос, напоминающий орлиный клюв, и подведенные веки. Была б ее воля, так все, что ее сейчас окружали, тени на фоне фотографии, все это мигом исчезло бы — и эта комната, и тюрьма с ее тюремщиками и заключенными, и столетние стены тюрьмы Санта-Тереса, и от всего осталась бы только воронка, и в ней стояла бы тишина и угадывалось присутствие ее и Хааса, закованных в цепи на самом дне.

Четырнадцатого октября рядом с грунтовой дорогой, что шла из района Эстелья к ранчо в окрестностях Санта-Тереса, обнаружили тело очередной женщины. На ней был темно-синий джемпер, розовая в черную и белую полоску куртка, джинсы «левис», широкий ремень с пряжкой, подбитой бархатом, сапоги на тонком полукруглом каблуке, белые носки, черные трусы и белый бюстгальтер. Смерть, как написал в заключении судмедэксперт, наступила в результате удушения. Вокруг шеи был обернут белый провод около метра длиной, с узлом в середине и четырьмя концами, — его, похоже, использовали для удушения. Также в области шеи сохранились следы пальцев, словно бы прежде чем задушить ее проводом, пытались душить руками; на левой руке и правой ноге ссадины, на ягодицах — синяки от ударов, словно бы ее били ногами. Согласно заключению, она была мертва уже три или четыре дня. Приблизительный возраст — от двадцати пяти до тридцати лет. Впоследствии была установлена ее личность: Роса Гутьеррес Сентено, тридцати восьми лет, ранее работавшая на фабрике, на момент кончины — официантка в кафетерии в центре Санта-Тереса, пропавшая без вести четыре дня назад. Опознала ее дочь (имя то же, семнадцати лет), с которой она жила в районе Аламос. Младшая Роса Гутьеррес Сентено увидела труп в морге и сказала, что это она. Лишь бы развеять все сомнения, она заявила, что розовая в черную и белую полоску куртка — ее, ее собственная, и что они с матерью носили ее, как и многие другие вещи, поочередно.

Были времена, сказала депутат, когда мы виделись ежедневно. Впрочем, у нас, девочек в школе, другой альтернативы и не оставалось. Мы держались вместе на переменах, вместе играли и болтали о том о сем. Иногда она приглашала меня домой, и я с радостью к ней шла, хотя мои родители и бабушка с дедушкой не слишком-то радовались тому, что я дружу с такими девочками, как Келли, — не из-за нее, естественно, а из-за ее родителей: они боялись, что архитектор Ривера воспользуется дружбой с их дочкой, чтобы проникнуть в святая святых семьи, железный круг нашей частной жизни, который выдержал и безумную игру революции, и репрессии после мятежа кристерос, и отчуждение, что поджаривало на медленном огне остатки порфиристов, — впрочем, на самом деле это были остатки мексиканских итурбидистов. Чтобы вы хорошо меня поняли: при Порфирио Диасе моя семья чувствовала себя неплохо, но при императоре Максимилиане она чувствовала себя еще лучше, а при Итурбиде, при итурбидистской монархии, если бы она удержалась, мы бы себя чувствовали вообще прекрасно. Для моей семьи, чтоб вы знали, настоящих мексиканцев мало. Триста семей на всю страну. Полторы или две тысячи человек. Остальные — злопамятные индейцы, озлобленные белые или свирепые дикари, непонятно откуда вылезшие и влекущие Мексику к гибели. Большинство — разбойники. Карьеристы. Проныры. Люди без чести и совести. Архитектор Ривера, как вы можете понять, для моей семьи воплощал социальный тип из грязи в князи. Они, естественно, полагали, что его жена не католичка. Возможно — пару раз я такое от них слышала — они считали ее шлюхой. В общем, полный набор вербальных красот. Но никогда они не воспрещали мне ни ходить к ней в гости (хотя, как я уже сказала, не очень этому радовались), ни приглашать все чаще и чаще ее к себе. По правде говоря, Келли нравилось у меня дома, я бы сказала — больше, чем у себя дома, и в принципе понятно, почему так сложилось — и это многое говорило о ее вкусах — она ведь уже тогда была умненькой девочкой. Или очень, очень упрямой, это даже лучше ее характеризует. В этой стране мы постоянно путаем ум с упрямством, не находите? Мы-то думаем — мы умные, а на самом деле просто упрямы как ослы. В этом смысле Келли была настоящей мексиканкой. Упрямая и настойчивая. Даже упрямей меня, чего уж там. Так почему ей у меня нравилось больше, чем у себя дома? Потому что мой дом — он был элегантным, а ее — просто стильным, понимаете разницу? Ее дом был красивеньким, более удобным для жизни, чем мой, более комфортным, как бы это сказать: с проведенным электричеством, большой приятной гостиной, идеальной для приема гостей и вечеринок, с современным садом, с газоном и газонокосилкой, — одним словом, рационально, как тогда говорили, устроенный дом. А мой, как вы можете уже убедиться, — вот этот самый дом, и хотя он, естественно, сейчас немного не прибран, но это домище, пахнущий мумиями и свечами, не дом, а самая настоящая огромная часовня, — но тут до сих пор присутствуют атрибуты богатства и преемственности Мексики. Дом отнюдь не стильный, иногда даже уродливый, как затонувший корабль, но элегантный. А знаете, что это значит? Это значит быть в полной степени независимым. Не иметь никаких долгов. Никому не отчитываться. И Келли была такой. Она, я думаю, не осознавала этого. Как и я. Мы были маленькими девочками и в общении просты и сложны, как все девочки, — в общем, в словах мы не путались, ибо в них не нуждались. Но она была такой. Воплощенная воля, натиск, жажда удовольствий. У вас есть дочери? Нет, ответил Серхио. Ни дочерей, ни сыновей. Ладно, заведете себе дочку, поймете, о чем я. Асусена ненадолго замолчала. У меня только сын, наконец сказала она. Живет в Штатах, учится. Иногда мне кажется, лучше ему вообще в Мексику не возвращаться. Думаю, так будет лучше.

Тем вечером за Кесслером заехали в гостиницу — он был приглашен на званый ужин, который давал мэр города. За столом присутствовали прокурор штата Сонора, зампрокурора, два судебных полицейских, некий доктор Эмилио Гарибай, начальник судмедэкспертного департамента и профессор, читающий патологическую анатомию и судебную медицину в Университете Санта-Тереса, консул Соединенных Штатов мистер Абрахам Митчелл, которого все звали Конаном, предприниматели Конрадо Падилья и Рене Альварадо и ректор университета дон Пабло Негрете — все с женами, а те, у кого не было жены, одни, причем холостяки в основном траурно-мрачные и немногословные (впрочем, даже среди них кто-то был доволен своим уделом, постоянно смеялся и рассказывал анекдоты), а еще присутствовали такие, что были женаты, но приглашены без супруги. За едой говорили не о преступлениях, а о делах (экономическая ситуация в этой приграничной полосе хорошая и может еще улучшиться) и о фильмах, в особенности о тех, где Кесслер работал консультантом. После кофе и исчезновения — практически мгновенного — дам, которых предварительно проинструктировали супруги, мужчины собрались в библиотеке (та больше походила на охотничий зал роскошного ранчо) и затронули наконец — поначалу с излишней осторожностью — главную тему. К вящему удивлению некоторых, Кесслер отвечал вопросом на вопрос. Причем задавал он эти вопросы не тем людям. Например, он спросил Конана Митчелла, что тот, как американский гражданин, считает, происходит в Санта-Тереса. Те, кто владел английским, перевели. Некоторым показалось не очень хорошим тоном начинать расспросы с американца. И к тому же, спросить его, апеллируя к американскому гражданству. Конан Митчелл ответил, что у него пока нет однозначного мнения по этому вопросу. Кесслер тут же задал этот вопрос ректору Пабло Негрете. Тот пожал плечами, неуверенно улыбнулся и сказал, что он больше в культуре понимает, а потом кашлянул и замолчал. Далее Кесслер захотел услышать мнение по вопросу от доктора Гарибая. Вы хотите, чтобы я ответил как житель Санта-Тереса или как судмедэксперт? — спросил в свою очередь Гарибай. Как обычный гражданин, ответил Кесслер. Судмедэксперту трудно быть обычным гражданином, сказал Гарибай, слишком много трупов за день. Упоминание трупов поумерило энтузиазм собравшихся за столом. Прокурор штата Сонора вручил Кесслеру досье. Один из судейских сказал, что да, он думает, серийный убийца есть, но он уже в тюрьме. Зампрокурора рассказал Кесслеру про Хааса и банду «бизонов». Другой судейский спросил, что Кесслер думает по поводу убийц-имитаторов. Кесслер его не понял, и Конан Митчелл шепнул — копикэт. Ректор университета предложил ему провести несколько занятий. Мэр снова сообщил, как он рад его видеть здесь, в городе. Когда Кесслер вернулся в гостиницу на одной из машин мэрии, то подумал, что на самом деле это очень милые и гостеприимные люди, прямо такие, как он себе представлял мексиканцев. Ночью, устав после дня, он видел во сне кратер и человека, который ходил вокруг него. Этот человек, наверное, я, сказал он себе во сне, но не придал этому никакого значения, и образ из сна испарился.

Убивать начал Антонио Урибе, сказал Хаас. Даниэль его сопровождал и помогал избавляться от трупов. Но мало-помалу Даниэль тоже втянулся, хотя это и неправильное слово, сказал Хаас. А какое тогда правильное? — спросили журналисты. Я бы сказал, но тут женщины сидят, отозвался Хаас. Журналисты рассмеялись. Репортерша из «Независимой газеты Финикса» сказала, что ради нее не надо тут ломаться. Чуй Пиментель сфотографировал адвоката. Красивая, на свой манер, женщина, подумал фотограф: хорошо держится, высокая, гордая — что заставляет такую женщину целыми днями болтаться по судам и навещать клиентов в тюрьме? Скажи им, Клаус, сказала адвокат. Хаас посмотрел в потолок. Правильное слово — он разогрелся. Разогрелся? — удивились журналисты. Даниэль Урибе, наблюдая за тем, что делал его кузен, разогрелся, и некоторое время спустя начал насиловать и убивать. Ничего себе, воскликнула журналистка из «Независимой Финикса».

В первых числах ноября группа экскурсантов из частной школы Санта-Тереса обнаружила останки женщины на самом крутом склоне холма Ла-Асунсьон, также известного как холм Давила. Учитель, который вел группу, позвонил по мобильному в полицию, каковая явилась на место через пять часов, когда уже начинало смеркаться. Поднимаясь на холм, один из полицейских, судейский Элмер Доносо, поскользнулся и сломал обе ноги. С помощью экскурсантов, которые прождали на месте пять часов, его перевезли в больницу. На следующее утро, прямо на рассвете, судейский Хуан де Дьос Мартинес в компании нескольких полицейских вернулся на холм Ла Асунсьон; с ним также шел преподаватель, он сообщил о костях, которые на этот раз без проблем отыскали, а затем подняли и перевезли к судмедэкспертам, где выяснили, что останки принадлежат женщине; причину смерти установить не удалось. На останках уже не осталось мягких тканей и даже трупной фауны. На месте, где лежали кости, судейский Хуан де Дьос Мартинес также обнаружил попорченные непогодой брюки. Словно бы с нее сняли брюки, прежде чем выбросить в кусты. Или подняли на склон обнаженной, а брюки привезли в пакете, а потом выбросили в нескольких метрах от тела. Ерунда какая-то, по правде говоря.

Когда нам исполнилось двенадцать, мы перестали видеться. Архитектор Ривера умудрился неожиданно, без предупреждения, умереть, и мать Келли вдруг оказалась не только без мужа, но и по уши в долгах. Первым же делом она поменяла Келли школу, потом продала свой дом в Койокане, и они переехали в квартиру в районе Рома. Мы с Келли, тем не менее, продолжили перезваниваться и даже пару-тройку раз встретились. Потом они перебрались в Нью-Йорк. Помню, когда Келли уехала, я проплакала два дня. Думала, никогда больше ее не увижу. В восемнадцать я поступила в университет. Думаю, я была первой в нашей семье женщиной, которая это сделала. Возможно, мне позволили учиться дальше, потому что я пригрозила: не дадите — покончу с собой. Сначала я изучала право, потом журналистику. Там я поняла, что, если хочу жить, в смысле, жить так, как я, Асусена Эскивель Плата, хочу жить, нужно развернуться на сто восемьдесят градусов — к собственным приоритетам (которые до того времени не слишком-то отличались от приоритетов моей семьи). Я, как и Келли, была единственной дочерью, а вокруг хирели и умирали один за другим мои домашние. Но моя природа, как вы понимаете, была другой — я не собиралась ни хиреть, ни умирать. Мне слишком нравилась жизнь. Мне нравилось то, что жизнь могла предложить мне, не кому-то другому, а именно мне, и я, кстати, считала, что этого полностью заслуживаю. В университете я начала меняться. Я познакомилась с другими людьми, не из моего круга. На юридическом — с молодыми акулами из ИРП, на журналистике — с охотничьими псами мексиканской политики. Все они чему-нибудь меня научили. Преподаватели меня любили. Поначалу я никак не могла взять в толк — как это? Почему именно меня, я же буквально только что выбралась из застрявшего в девятнадцатом веке ранчо? Что во мне такого особенного? Я разве особенно привлекательна или умна? Глупой не была — это точно, — но не слишком умной. Почему же тогда я вызывала такую симпатию? Потому что была последней из Эскивель Плата, у которой в жилах текла кровь, а не водица? И если это так, то какая разница, зачем мне меняться? Я могла бы написать трактат о тайных ресурсах сентиментальности у мексиканцев. Какие мы все-таки двуличные. Кажемся простачками — или делаем вид перед другими, — а в глубине души — ух какие мы двуличные. Мы ведь кто? Да никто в особенности, но как же мы это ловко скрываем от самих себя и от других мексиканцев. И все ради чего? Чтобы скрыть что? Чтобы заставить поверить — во что?

Он проснулся в семь утра. В половине восьмого, приняв душ и полностью одевшись (костюм жемчужно-серого цвета, белая рубашка, зеленый галстук), спустился к завтраку. Заказал апельсиновый сок, кофе и два тоста с маслом и клубничным джемом. Джем оказался ничего, масло не понравилось. В половине девятого, пока он проглядывал криминальную хронику, за ним заехали двое полицейских. Оба были готовы служить ему до последнего вздоха. Они походили на двух шлюх, которым в первый раз разрешили одеть своего сутенера, но Кесслер этого не заметил. В девять он уже читал лекцию за закрытыми дверьми исключительно для специально отобранных двадцати четырех полицейских, большей частью в штатском, хотя некоторые пришли и в форме. В половине одиннадцатого он приехал туда, где работала судебная полиция, и некоторое время изучал и играл с компьютерами и программами опознания подозрительных лиц под довольными взглядами полицейской свиты. В половине двенадцатого все пошли обедать в специализирующийся на местной кухне ресторан рядом со зданием судебной полиции. Кесслер заказал кофе и сэндвич с сыром, но судейские настояли на том, чтобы он попробовал местную кухню — хозяин ресторана расстарался и принес аж целых два подноса, уставленных блюдами. Взглянув на них, Кесслер подумал о китайской кухне. После кофе перед ним поставили стаканчик с ананасовым соком — он его, кстати, не заказывал. Попробовал и тут же понял, что туда добавили алкоголь. Немного, только чтобы подчеркнуть аромат ананаса. Подали все это в тонком стакане с колотым льдом. Некоторые закуски оказались хрустящими, чем они были фаршированы — непонятно, другие были мягкими, словно вареные фрукты, но фаршированы мясом. На одном подносе расположились острые блюда, на другом — неострые. Кесслер попробовал вторые. Очень вкусно, сказал он. Потом попробовал острые и быстро запил их остатками ананасового сока. Умеют же пожрать эти сукины дети, подумал он. В час он с двумя судейскими, что говорили по-английски, направился осмотреть десять мест, которые Кесслер выбрал из полученных на ужине досье. За их машиной ехала еще одна, с тремя судейскими. Поначалу они заехали в овраг Подеста. Кесслер вышел из машины, подошел к краю оврага, вытащил карту города и что-то такое там написал. Потом попросил судейских отвезти его к Буэнависта. Там он даже из машины не вышел. Развернул перед собой карту и написал на ней четыре иероглифа, которых судейские вообще не поняли, а потом попросил отвезти его к холму Эстрелья. Подъехали они туда с юга, через район Майторена, и Кесслер спросил, как называется район, а узнав, настоял на том, чтобы остановить машину и немного пройти пешком. Следовавшая за ними машина тоже остановилась, и водитель жестами показал: мол, что там у вас случилось? Судейский, который стоял на улице рядом с Кесслером, пожал плечами. В конце концов все вышли из машин и пошли следом за американцем, прохожие искоса на них поглядывали — кто-то боялся самого худшего, кто-то думал, что это облава на торговцев наркотиками, а некоторые узнали в старичке во главе группы великого детектива из ФБР. Через две улицы Кесслер увидел кафешку с террасой, увитой виноградом крышей и белыми в голубую полоску тентами из парусины. Пол там был из утрамбованной земли с деревянной опалубкой. Кафе стояло пустое. Присядем ненадолго, сказал он одному из судейских. Из дворика хорошо просматривался холм Эстрелья. Судейские сдвинули два стола, сели и закурили; они переглядывались с улыбкой, словно говоря: ну вот, сеньор, мы ждем вашего приказа. Молодые лица, подумал Кесслер, полные энергии, лица здоровых молодых людей, из которых некоторые умрут, не дожив до старости, не дожив до морщин, что приносят с собой возраст, страх и ненужные тяжелые мысли. Женщина среднего возраста в белом фартуке появилась в глубине кафешки. Кесслер хотел заказать сок ананаса со льдом, такой же, как утром, но полицейские отговорили: мол, вода в этом районе не слишком хороша. Они долго не могли вспомнить, как по-английски будет «питьевая». А вы что закажете, друзья? — спросил Кесслер. Баканору, ответили полицейские и объяснили, что это напиток, его производят только в Соноре, а гонят из сорта агавы, который растет только здесь и нигде более в Мексике. Ну так давайте попробуем баканору, сказал Кесслер; дети с любопытством подходили к террасе, поглядывая на полицейских, а потом убегали дальше по улице. Женщина вернулась с пятью стаканами и бутылкой баканоры на подносе. Она сама наполнила стакан и осталась стоять у стола в ожидании его слов. Очень вкусно, сказал детектив, слушая шум в ушах от прилива крови. Вы здесь из-за покойниц, сеньор Кесслер? — спросила женщина. Откуда вы знаете мое имя? — удивился Кесслер. Я вас вчера по телевизору видела. А еще я ваши фильмы смотрела. А, фильмы, вот оно что. Вы хотите покончить со смертями? — спросила женщина. Трудный вопрос, но я, по крайней мере, попытаюсь — а больше ничего не могу обещать, ответил Кесслер, а судейский перевел это женщине. С их мест под полосатой парусиной холм Эстрелья виделся эдакой поделкой из гипса. Черные борозды — это, наверное, мусор. Коричневые — дома или халупы, которые чудом удерживались на крутом склоне. Красные — это, наверное, железо, пошедшее ржавчиной от непогоды. Хорошая баканора, — сказал Кесслер, поднимаясь из-за стола; он положил купюру в десять долларов, но судейские тут же вернули ему деньги. Вы наш гость, сеньор Кесслер. Наш дом — ваш дом, сеньор Кесслер. Для нас честь — находиться рядом с вами. Патрулировать с вами. Так мы тут патрулируем? — с улыбкой спросил Кесслер. Женщина смотрела им вслед из глубины кафе, ее, как статую, наполовину скрывала голубая занавеска, которая отделяла кухню или какое-нибудь служебное помещение. Кто же, интересно, затащил все эти железки на вершину холма, подумал Кесслер.

А ты, Клаус, давно это знаешь? Давно, сказал Хаас. А почему раньше не сказал? Потому что проверял информацию. А как ты ее можешь проверить, ты ж в тюрьме сидишь? — спросила журналистка из «Независимой». Мы уже об этом говорили, отрезал Хаас. У меня есть свои контакты, друзья, люди, которые умеют собирать сведения. И что же говорят твои контакты? Где сейчас эти Урибе? Они исчезли шесть месяцев тому назад, отозвался Хаас. Исчезли из Санта-Тереса? Именно. Исчезли из Санта-Тереса, хотя люди видели их в Тусоне, Финиксе, даже в Лос-Анджелесе. А как мы можем удостовериться в этом? Очень просто: найдите телефоны их родителей и позвоните, сказал Хаас с торжествующей улыбкой.

Двенадцатого ноября судебный полицейский Хуан де Дьос Мартинес услышал на полицейской частоте, что найден труп убитой женщины. Хотя ему не поручали этого дела, он направился к месту обнаружения тела, между улицами Карибе и Бермудас в районе Феликс Гомес. Убитую звали Анхелика Очоа, и, как рассказали ему полицейские, огораживавшие место преступления, все это больше походило на сведение счетов, чем на убийство, совершенное на сексуальной почве. Незадолго до преступления два полицейских видели, как стоявшая на тротуаре рядом с дискотекой Эль Вакеро пара жарко спорила. Они не стали вмешиваться, подумав, что это классический случай жанра «милые бранятся — только тешатся». Осмотр показал наличие пулевого ранения в левый висок, с выходным отверстием через правое ухо. Вторая пуля была выпущена в щеку, выходное отверстие — правая сторона шеи. Третья — в правое колено. Четвертая — в левое бедро. Пятая, и последняя пуля — в правое бедро. Стреляли, как подумал Хуан, изначально пятой пулей, а закончили первой — контрольной в левый висок. А где в это время, пока выпускали пять пуль одну за другой, находились видевшие ссорившуюся пару полицейские? На допросе они не сумели дать этому внятное объяснение. Сказали, что, услышав выстрелы, развернулись, приехали на улицу Карибе, но все уже было кончено: Анхелика лежала на земле, а любопытствующие высовывались из дверей соседних домов. На следующий день полиция заявила, что это преступление на почве страсти и что возможного убийцу зовут Рубен Гомес Арансибия, это местный сутенер, известный также под кличкой Олень, не потому, что он походил на животное, а потому, что иногда говорил, что заоленил многих мужчин — в том смысле, что затравил многих мужчин предательством и с пользой для себя, как и полагалось поступать сутенеру второго-третьего разбора. Анхелика Очоа была его женой, и, похоже, Олень узнал, что она хочет от него уйти. Возможно, думал Хуан, сидя за рулем машины, остановившейся на темном перекрестке, убийство было непредумышленным. Возможно, поначалу Олень только хотел побить, или запугать, или преподать урок — отсюда пуля в правое бедро, а затем, увидев перекошенное от боли лицо жены, к ярости прибавилось чувство юмора, глубокое такое, как пропасть, чувство юмора, и он захотел симметрии и выстрелил в левое бедро. А с этого момента уже не смог удержаться. Двери машины были открыты. Хуан уперся головой в руль и попытался заплакать, но не смог. Попытки полиции найти Оленя ничего не дали. Он исчез.

В девятнадцать у меня появились любовники. О моей сексуальной жизни ходят легенды по всей Мексике, но в легендах всегда мало правды, а уж в Мексике и подавно. Первый раз я переспала с мужчиной из любопытства. Да, именно так. Не из любви, или восхищения, или страха, как это обычно делают другие женщины. Я могла бы сделать это из жалости: в конце концов, чувак, с которым я трахнулась в первый раз, внушал мне жалость, но правда в том, что я это сделала именно из любопытства. Через два месяца я его бросила и ушла к другому — уроду, который полагал, что устроит тут революцию. Таких типов в Мексике пруд пруди. Мальчишки, глупые и дурацкие, высокомерные, встречали на своем пути одну из Эскивель Плата и теряли голову: они хотели оттрахать ее незамедлительно, словно взять подобную мне женщину — то же самое, что взять Зимний дворец. Зимний дворец! Да они газон не умели подстричь на Летней даче! Ну ладно, этого я тоже вскоре бросила, сейчас он журналист, известный тем, что всякий раз, напиваясь, рассказывает, что был моей первой любовью. Следующие появлялись, потому что нравились в постели или потому что мне было скучно, а они были остроумные, или веселые, или такие странные, настолько странные, что мне оставалось лишь хохотать над ними. Некоторое время, как вы, без сомнения, знаете, я интересовалась университетскими левыми. До того как съездила на Кубу. Потом вышла замуж, родила сына, а мой муж, который тоже был из левых, вступил в ИРП. Я пошла в журналистику. По воскресеньям приезжала домой — в смысле, в мой старый дом, где медленно угасала моя семья, и бродила по коридорам, по саду, просматривала фотоальбомы, читала дневники, более походящие на молитвенники неизвестных мне предков, посиживала рядом с каменным колодцем во дворе, сидела тихо, не двигаясь, погрузившись в чего-то ждущую тишину, и курила сигарету за сигаретой, не читая, не думая, временами даже ничего не вспоминая. По правде говоря, я скучала. Хотела чем-то заняться, вот только не знала чем. Несколько месяцев спустя развелась. Наш брак не продлился даже двух лет. Естественно, моя семья пыталась меня разубедить, они грозились выкинуть меня на улицу, сказали — причем совершенно правильно, с другой-то стороны, — что я первая из Эскивелей, кто презрел святое таинство брака, один из моих дядюшек, священник, девяностолетний старичок, дон Эскивель Плата, хотел со мной поговорить, просто проинформировать меня кое о чем безо всякого официоза, но тогда, когда они меньше всего этого ждали, из меня вылупился монстр властности, или, как сейчас говорят, — лидерства, и я каждого из них и всех их вместе послала по известному адресу. Одним словом: в этих стенах я превратилась в то, что я есть и чем буду, пока не умру. Я им сказала: хватит с меня ханжества и шепотков за спиной. Я им сказала: не потерплю больше пидорасов в семье. Я им сказала: состояние Эскивелей уменьшается с каждым годом, и такими темпами моему сыну, к примеру, или моим внукам — если мой сын удастся в меня, а не в них — негде будет голову преклонить. Я им сказала: не желаю слышать возражений, пока говорю. Я им сказала: если кто-то со мной не согласен — валите, дверь большая, а Мексика так еще больше. Я им сказала: начиная с этой грозовой ночи (а на небе действительно вспыхивали над городом молнии, и мы это прекрасно видели из окон) заканчиваем делать разорительные пожертвования церкви, которая, может, и обеспечивала нам рай после смерти, но здесь на земле уже сто лет как сосет из нас кровь. Я им сказала: замуж снова не выйду, но предупредила, что про меня будут рассказывать жуткие вещи. Я им сказала: вы умираете, но я не хочу, чтобы вы умерли. Все побледнели и застыли с открытыми ртами, но инфаркт никого не хватил. Мы, Эскивели, на самом деле крепкие ребята. А еще через несколько дней — и я это помню, как будто вчера случилось, — я снова увидела Келли.

В тот день Кесслер забрался на холм Эстрелья и прогулялся по районам Эстрелья и Идальго, а также прошелся по окрестностям вдоль дороги на Пуэбло Асуль и увидел пустые, как коробки из-под обуви, ранчо, крепкие, отнюдь не элегантные и бесполезные строения, что возвышались в конце дорожек, впадавших в шоссе на Пуэбло Асуль, а потом ему захотелось осмотреть районы близ самой границы: Мехико — это совсем рядом с Эль-Адобе, а это уже, на минуточку, Соединенные Штаты, бары и рестораны и гостиницы района Мехико и главный проспект, по которому с громовым рычанием проносились грузовики и машины, направлявшиеся к пограничному посту, а потом Кесслер со свитой поехал на юг по проспекту Хенераль Сепульведа и шоссе на Кананеа, где они съехали в район Ла-Вистоса, куда полиция не решалась заезжать, да, сказал ему один из судейских, тот, что вел машину, а другой горько покивал, словно бы отсутствие полицейских в районах Ла-Вистоса, Кино и Ремедьос Майор было пятном на их чести, и это пятно молодые энергичные люди носили на себе с горечью — кстати, почему с горечью? — ибо безнаказанность им совсем не нравилась; а чья безнаказанность? — да бандитов, что контролировали эти Богом забытые районы; и тут Кесслер задумался: поначалу, глядя из окна машины на ландшафт, рассыпающийся на глазах, он с трудом мог вообразить любого из здешних трудяг, покупающим наркотики, без труда — потребляющим, но с очень, очень-очень большим трудом их покупающим: они там что, карманы выворачивали, чтобы наскрести несколько монет на дозу; нет, все это прекрасно можно было вообразить в черных и латиноамериканских гетто на севере, но даже эти гетто походили на обычные жилые районы — здесь же царили хаос и запустение; но полицейские покивали, выпятив свои сильные молодые челюсти, да, так и есть, здесь торгуют кокаином и всяким еще мусором, и тогда Кесслер снова оглядел рассыпающийся — или уже рассыпавшийся — ландшафт как пазл, который складывался и разваливался каждую секунду, и попросил водителя отвезти его на свалку Эль-Чиле, самую большую нелегальную свалку в Санта-Тереса, свалку больше муниципальной, куда сваливали мусор не только фабричные грузовики, но также и мусоровозы, задействованные муниципалитетом, и грузовики и фургоны других частных компаний, что работали субподрядчиками или вывозили мусор из мест, где не действовали муниципальные службы, и машина тогда съехала с земляных дорог и, как казалось, возвращалась в район Ла-Вистоса и шоссе, но затем вдруг повернула и поехала по более широкой — пусть и такой же пустой — улице, где даже кусты стояли под толстым слоем пыли, словно бы тут упала ядерная бомба и никто этого не заметил, заметили только те, на кого она упала, подумал Кесслер, но те ничего не расскажут, потому что сошли с ума или мертвы, и, хотя они ходят и смотрят на нас, их взгляды и глаза происходят из западных фильмов, так там смотрят индейцы и плохие парни, естественно, это глаза безумцев, взгляды людей, что живут в другом измерении, а их взгляды уже не касаются нас, то есть чувствуются, но не касаются, не прилипают к нашей коже, они ее пронизывают, подумал Кесслер, протягивая руку к кнопке, чтобы опустить стекло. Нет, не открывайте окно, сказал один из судейских. Почему? Из-за запаха. Пахнет мертвечиной. Плохо пахнет. Через десять минут они приехали на свалку.

А вы что по этому поводу думаете? — спросил один из журналистов адвоката. Та опустила голову и посмотрела сначала на репортера, а потом на Хааса. Чуй Пиментель ее сфотографировал: казалось, ей не хватает воздуха и ее легкие вот-вот взорвутся, хотя в отличие от тех, кому не хватает воздуха, она сидела не красная, а очень бледная. Это была идея сеньора Хааса, сказала она, и я необязательно с ней согласна. Потом она заговорила о том, что сеньору Хаасу практически отказано в защите, о суде, который беспрестанно откладывают, об уликах, которые теряются, о дающих ложные показания свидетелях, о лимбе, в котором живет ее подзащитный. Любой на его месте получил бы нервный срыв. Журналистка из «Независимой» смотрела на нее с презрительным интересом. Вы же в отношениях с Клаусом, правда? — спросила она. Она была молода, ей еще не исполнилось и тридцати, и она привыкла говорить с людьми прямо и иногда жестко. Адвокату уже было за сорок, и она казалась усталой, словно провела несколько бессонных ночей подряд. Я не буду отвечать на этот вопрос, отозвалась она. Он не имеет отношения к делу.

Шестнадцатого ноября нашли труп другой женщины на пустыре за фабрикой «Кусаи», что в районе Сан-Бартоломе. Жертве по примерным прикидкам было между восемнадцатью и двадцатью двумя годами, причиной смерти, по заключению судмедэксперта, стало удушение. Тело лежало полностью обнаженное, одежду бросили где-то в пяти метрах в зарослях кустов. Так или иначе, но нашли не всю одежду: только узкие брюки черного цвета и красные трусы. Два дня спустя тело опознали родители: это была Росарио Маркина девятнадцати лет, пропавшая двенадцатого ноября, когда она пошла танцевать в салон Монтана на проспекте Карранса, недалеко от района Веракрус, где они и проживали. По странному совпадению, как жертва, так и ее родители работали именно на фабрике «Кусаи». Согласно заключению судмедэксперта, жертву перед смертью несколько раз изнасиловали.

Келли снова появилась в моей жизни подобно подарку. В первую встречу мы всю ночь напролет говорили, рассказывая друг другу о наших жизнях. Ее жизнь в общем не задалась. Она пыталась стать театральной актрисой в Нью-Йорке, киноактрисой в Лос-Анджелесе, пыталась стать моделью в Париже, фотографом в Лондоне, переводчицей в Испании. Занималась современным танцем, но через год бросила. Хотела стать художницей, и во время своей первой выставки поняла, что это была худшая ошибка в ее жизни. Она не вышла замуж, у нее не было детей, семьи тоже не осталось (мать только что умерла после долгой болезни), у нее не было планов. Самый правильный момент, чтобы вернуться в Мексику. В столице она очень быстро нашла работу. У нее были друзья, у нее была я, а ведь я, даже не сомневайтесь, оставалась ее лучшей подругой. Но могла и не прибегать к чьей-либо помощи (по крайней мере, помощи людей, которых я знала) — она очень быстро начала работать в, как это сейчас говорится, артистических кругах. То есть готовила открытия выставок, занималась дизайном и печатью каталогов, спала с художниками, разговаривала с покупателями — и все это на деньги четырех арт-дилеров, которые в те времена были самыми главными по части искусства в столице, — потрясающе могущественными людьми, что стояли за галереями и художниками и руководили всем процессом. Тогда я уже отказалась от бесполезных — уж простите меня — левых взглядов и все более сближалась с некоторыми кругами ИРП. Однажды мой бывший муж сказал: если продолжишь писать в этом же духе, тебя отовсюду выгонят или случится что похуже. Я не задумалась над тем, что значило это «похуже», и продолжила писать статьи. В результате меня не только не выгнали, а сверху намекнули, что я им весьма интересна. То было невероятное время. Мы были молоды, обязанностей у нас было не так уж и много, мы считали себя независимыми, в том числе в финансовом плане. В те годы Келли и решила, что самое подходящее имя для нее — Келли. Я по-прежнему звала ее Лус Мария, но другие люди называли ее Келли, а потом она сама однажды это сказала: Асусена, Лус Мария Ривера мне не нравится, не нравится, как это звучит, я предпочитаю быть Келли, все меня так называют, сделай, пожалуйста, то же самое. И я ей ответила: без проблем. Хочешь, чтобы я звала тебя Келли, — пожалуйста. И с этого момента я начала ее звать Келли. Поначалу это все казалось мне комичным. Какое-то пошлое американское прозвище. А потом вдруг поняла: а ведь имя-то ей подходит. Возможно, потому, что Келли чем-то походила на Грейс Келли. Или потому, что Келли — имя короткое, два слога, а Лус Мария — длинное. Или потому, что Лус Мария звучало как-то на религиозный манер, а Келли не звучало или напоминало о какой-то фотографии. Где-то у меня лежат ее письма за подписью — Келли Р. Паркер. Думаю, она даже чеки с этим именем выписывала. Келли Ривера Паркер. Есть люди, которые считают: в имени скрыта твоя судьба. Но я так не считаю. А если бы и так, Келли, выбрав такое имя, каким-то образом сделала шаг навстречу невидимости, шаг навстречу кошмару. Вы как думаете, имя как-то связано с судьбой? Нет, отозвался Серхио, и мне лучше в это не верить. Почему? — с любопытством выдохнула Асусена. У меня самое обычное имя, ответил Серхио, глядя в черные очки хозяйки дома. Та вдруг подняла руки к голове, словно бы у нее вдруг разболелась. А знаете, что я вам скажу? Все имена — самые обычные, все они вульгарны. Келли, Лус Мария — не все ли равно. Все имена изглаживаются из памяти. Этому нужно учить детей с первого класса. Но мы боимся так поступать.

Свалка Эль-Чиле не впечатлила Кесслера так, как улицы в районах, где часто похищали людей, по которым он ездил в полицейской машине, сопровождаемой другой полицейской машиной. Районы Кино, Ла-Вистоса, Ремедьос Майор и Ла-Пресьяда на юго-западе города, районы Лас-Флорес, Плата, Аламос, Ломас дель Торо на западе — все они примыкали к индустриальным паркам и опирались, словно на два позвоночных столба, на проспекты Рубен Дарио и Карранса; и районы Сан-Бартоломе, Гуадалупе Виктория, Сьюдад-Нуэва, Лас-Роситас на северо-западе города. Ходить по этим улицам, даже при свете дня, страшно, сказал он журналистам. То есть я хочу сказать: страшно ходить даже такому человеку, как я. Журналисты, из которых никто не жил в этих районах, покивали. А полицейские, наоборот, заулыбались. Тон Кесслера им показался слишком наивным. Он говорил как гринго. Хороший гринго, конечно, — плохие гринго говорят совсем по-другому. Ночью женщину там подстерегает опасность. Есть еще один фактор — безрассудство. Бо`льшая часть этих улиц — если не принимать в расчет транспортные артерии, по которым ходят автобусы, — практически не освещены. В некоторые районы полиция даже не приезжает, сказал Кесслер мэру, который подпрыгнул в кресле словно гадюкой укушенный и тут же состроил очень грустное лицо — с пониманием, мол. Прокурор штата Сонора, его заместитель, судейские — все сказали, что, похоже, проблема, как бы это сказать, ну вроде как вполне возможно, это проблема муниципальной полиции, которой руководит дон Педро Негрете, брат-близнец ректора университета. Тогда Кесслер спросил, кто такой Педро Негрете, был ли он ему представлен, и двое молодых энергичных судейских, которые его везде возили и неплохо говорили по-английски, ответили: нет, по правде говоря, они не видели дона Педро рядом с сеньором Кесслером, и Кесслер попросил, чтобы его описали, возможно, он его видел в самый первый день в аэропорту, и судейские тщательно описали шефа полиции — но как-то без энтузиазма, и фоторобот вышел не слишком хорошим, словно бы парнишки раскаивались в том, что упомянули дона Педро. Фоторобот Кесслеру совсем не помог. Фоторобот молчал. Да и состоял из общих пустых слов. Он такой, жесткий, такой настоящий полицейский, сказали молодые и энергичные судейские. Он некогда тоже служил в судебной полиции. Тогда он, наверное, похож на своего брата-ректора, подумал Кесслер. Но судейские рассмеялись и снова налили ему баканоры: нет, сказали они, даже не думайте, — дон Педро не похож, вообще не похож ни капельки на дона Пабло, тот ведь ректор, и он высокого роста, худой, аж кости торчат, а вот дон Педро, о котором речь, совсем не высокий, широкоплечий, но низенький, коренастый и немного полный, потому что любит хорошо поесть и отдает должное и местной кухне, и американским гамбургерам. И тут Кесслер спросил себя: а нужно ли ему переговорить с этим полицейским. Нужно ли к нему подъехать. И также спросил себя, почему это шеф полиции не подъехал к нему, ведь он, в конце-то концов, по приглашению сюда прибыл. И записал его имя в блокнот. Педро Негрете, некогда судебный полицейский, шеф муниципальной полиции города, уважаемый человек, даже не подошел к нему поздороваться. А потом Кесслер занялся другими делами. Принялся изучать дело одной из погибших женщин. Время от времени опрокидывал стаканчик баканоры — хороша, чертовка. Он также подготовил еще две лекции в университете. А однажды вечером вышел через заднюю дверь, прямо как в первый свой день, сел в такси и поехал на ярмарку народных промыслов, которую здесь называли индейским рынком или северным рынком, купить жене сувенир. И так же, как в первый раз, за ним все время следовала полицейская машина без знаков различий, и он этого не заметил.

Когда журналисты уехали из тюрьмы Санта-Тереса, адвокат уронила голову на стол и принялась тихонько всхлипывать — жалостно-жалостно, как совсем не плачут белые женщины. Так плачут индианки. Полукровки. Но не белые женщины, и в особенности не белые женщины, которые окончили университет. Когда она почувствовала руку Хааса на плече — тот сделал это не из любви или нежности, а как друг, а может, и не как друг, а как свидетель, — те немногие слезы, что капнули и покатились по поверхности стола (стола, который пах хлоркой и, как ни странно, кордитом), высохли и она подняла голову и посмотрела в бледное лицо своего подзащитного, своего мужчины, своего друга, лицо застывшее и в то же время расслабленное (как оно, интересно, могло быть расслабленным и застывшим?), так вот, он смотрел на нее с исследовательским интересом, словно бы они находились не в тюремном зале, а среди сернистых испарений на другой планете.

Двадцать пятого ноября был обнаружен труп Марии Элены Торрес, тридцати двух лет, он лежал в ее собственном доме на улице Сукре в районе Рубен Дарио. За два дня до этого, двадцать третьего ноября, улицы Санта-Тереса обошла демонстрация женщин: они двинулись от университета к мэрии, протестуя против убийств женщин и безнаказанности. Женщин собрала ЖСДМ, а к ним присоединились другие неправительственные организации — ПДР и разные студенческие группы. Согласно данным властей, в митинге участвовало не более пяти тысяч человек. Организаторы утверждали, что более шестидесяти тысяч человек прошли по улицам города. Мария Торрес шла среди них. Два дня спустя ее зарезали в собственном доме. Один из ударов пришелся в горло и вызвал кровотечение, которое послужило причиной смерти. Мария Элена Торрес жила одна — незадолго до смерти она ушла от своего мужа. Детей у нее не было. Соседи сказали, что на этой неделе они с мужем поругались. Когда полиция наведалась в пансион, где проживал муж, тот уже скрылся. Дело поручили судейскому Луису Вильясеньору, недавно прибывшему из Эрмосильо; тот через неделю допросов пришел к выводу, что убийцей был не муж, а парень Марии Элены, некий Аугусто или Тито Эскобар, с которым она встречалась уже месяц. Этот Эскобар жил в районе Ла-Вистоса и нигде не работал. Когда за ним пришли, его уже и след простыл. Равно как и муж, он скрылся. В доме нашли троих мужчин. На допросах они показали, что однажды вечером этот Эскобар вернулся в перепачканной кровью рубашке. Вильясеньор сказал, что никогда в жизни еще не допрашивал более вонючих типов. Дерьмо, сказал он, оно у них было как вторая кожа. Все трое перебирали мусор на нелегальной свалке Эль-Чиле. В доме, где они жили, не то что душа, водопровода не было. Как, блядь, спросил себя Вильясеньор, этот Эскобар сумел стать любовником Марии Элены? Под конец допроса Вильясеньор вывел всех троих задержанных во двор и нещадно избил их шлангом. Потом заставил раздеться, бросил им мыло и устроил душ из шланга в течение пятнадцати минут. Потом, когда его вырвало, он подумал, что его поступки не лишены внутренней логики. Словно бы одно вытекало из другого. Вот он их отлупил куском зеленого шланга. Вода лилась из черного шланга. Мысли его утешили. Перебиратели мусора дали ему описание возможного убийцы, он составил фоторобот и разослал его в полицейские участки других городов. Тем не менее дело так и не закрылось. Бывший муж и жених просто исчезли, и о них больше никто никогда не слышал.

Естественно, однажды работа кончилась. Дилеры и галереи меняются. Мексиканские художники — нет. Они навсегда остаются мексиканскими художниками, скажем, как марьячи, а вот дилеры однажды садятся в самолет и улетают на Каймановы острова, а галереи закрываются или понижают жалованье сотрудникам. Это и произошло с Келли. Тогда она решила заняться дефиле. Первые месяцы все шло хорошо. Мода — она как живопись, только попроще. Одежда дешевле, и никто не требует от платья того же, что и от картины, в общем, поначалу все шло успешно, у нее были нужный опыт и контакты, люди доверяли если и не ей, так ее вкусу, дефиле пользовалось успехом. Но она плохо контролировала себя и свои доходы, и всегда, сколько я помню, жаловалась на безденежье. Временами ее ритм жизни выводил меня из себя, и мы жутко ссорились. Сколько раз я ее представляла холостым или разведенным мужчинам, готовым жениться на ней и финансировать ее хотелки, — но нет, Келли упиралась в свою безупречную независимость. Нет, я не имею в виду, что она была прямо святой. Не была. Я знаю мужчин (я знаю, потому что эти самые мужчины жаловались мне потом со слезами на глазах), которых она использовала по полной программе. Но она никогда не выходила из-под защиты закона. Они давали ей все, что бы она ни попросила, потому, что просила она, Келли Ривера Паркер, а не потому, что считали себя обязанными финансировать супругу, или мать (хотя в то время Келли уже решила, что у нее не будет детей), или официальную любовницу. Было что-то в ее природе, оно отвергало любой вид отношений, — из-за этого бескомпромиссного отношения к жизни она оказывалась в деликатной ситуации, за которую Келли, кроме того, винила не себя, а непредсказуемые повороты судьбы. Она жила, как Оскар Уайльд, не по своим возможностям — жизнь требовала от нее больше, чем она могла выдержать. А самое невероятное — это никак не влияло на ее характер, не озлобляло ее. Нет, конечно, мне приходилось видеть ее в ярости, в гневе, но все эти приступы проходили буквально за несколько минут. Еще одно ее качество, которое меня всегда привлекало, — это готовность поддержать друга. Впрочем, если подумать, это не совсем то качество. Но она была такой: дружба — это святое, и она всегда была на стороне своих друзей. К примеру, когда я вступила в ИРП, дома это произвело легкое землетрясение, если так можно выразиться. Некоторые журналисты, которых я знала много лет, перестали со мной разговаривать. А худшие из них разговаривать продолжили, но за моей спиной. Как вы хорошо знаете, у нас страна такая — каждый первый мачо, но почему-то кругом полно пидорасов. Иначе как объяснить, что у нас такая история. Но Келли всегда была на моей стороне, никогда не требовала от меня объяснений, никогда мне ничего такого не говорила. Остальные, как вы знаете, сказали, что я вступила в партию ради выгоды. Конечно, ради выгоды. Вот только есть разные способы стяжать преуспеяние, и я уже устала говорить об этом в пустоту. Да, я жаждала власти, отрицать не буду. Хотела развязать себе руки, хотела изменить что-нибудь в этой стране. Это я также не буду отрицать. Хотела улучшений в здравоохранении и образовательной системе, поспособствовать в меру сил тому, чтобы подготовить Мексику к вступлению в XXI век. Если это значит ради выгоды — что ж, пусть так и будет, ради выгоды. Естественно, добилась я мало чего. Я руководствовалась мечтами, а не здравым смыслом и быстро поняла свою ошибку. Ты думаешь, что изменить все к лучшему можно изнутри. Поначалу хочешь все поменять, оставаясь снаружи, а потом понимаешь: а ведь изнутри больше возможностей добиться изменений. По крайней мере, думаешь: внутри у тебя больше свободы действовать. Это ложь. Есть кое-что, оно не меняется ни изнутри, ни снаружи. И вот тут начинается самое интересное. Самая невероятная часть истории (что нашей бедной мексиканской — что нашей грустной латиноамериканской). Вот тут начинается нечто не-ве-ро-ят-но-е. Если действуешь изнутри и ошибаешься, ошибки теряют свой смысл. Ошибки перестают быть ошибками. Ты ошибаешься, колотишься головой о стену — а это превращается в политические добродетели, в политические риски, в политическое присутствие, в твой рейтинг. Быть и ошибаться, по правде говоря, — вот чем оборачиваются все часы, по крайней мере, все часы с восьми вечера до пяти утра, такое вот оптимальное поведение — прицепиться и ждать. Плевать, что ты ничего не делаешь, плевать, что влипаешь в неприятности, важно то, что ты тут. Где? Да вот там, где нужно быть. Так и получилось, что я перестала быть известной и стала знаменитой. Я была привлекательной женщиной, за словом в карман не лезла, динозавры ИРП посмеивались над моими выходками, акулы ИРП держали меня за свою, левое крыло партии неизменно и единодушно поддерживало мои дерзкие выступления. А я — я и половины того, что происходило, не понимала. Действительность — она как пьяный сутенер. Разве не так?

Первая лекция Альберта Кесслера в Университете Санта-Тереса снискала такой головокружительный успех у публики, что и старожилы не помнили, когда такое случалось в прошлый раз. За исключением двух давних случаев (выступление кандидата от ИРП в президенты и выступление избранного президента), университетский амфитеатр на полторы тысячи мест никогда еще не забивался полностью. По самым скромным подсчетам, послушать Кесслера пришли более трех тысяч человек. Это стало событием в социальной жизни — любой хоть что-то из себя представляющий человек в Санта-Тереса хотел познакомиться, быть представленным такому знаменитому гостю или, по крайней мере, увидеть его вблизи; это было событием политической жизни — самые упертые группы оппозиции замолкли или вели себя скромнее, причем притихли даже самые горластые, и даже феминистки и объединения родственников похищенных женщин и девочек решили посмотреть на это научное чудо — чудо человеческого разума, примененного к делу современным Шерлоком Холмсом.

Заявление Хааса, в котором он обвинял братьев Урибе, напечатали все шесть газет, что отправили своих журналистов в тюрьму Санта-Тереса. Пять из них, до того как вывести это в новости, показали его полиции, которая, как и крупные газеты Мексики, громко заявила, что обвинение ни на чем не основано. Также позвонили в дом Урибе и поговорили с их родственниками, и те сказали, что Антонио и Даниэль уехали: или уже не живут в Мексике или переехали в столицу, где учились в одном из университетов. Журналистка из «Независимой газеты Финикса» Мэри-Сью Браво даже разжилась адресом отца Даниэля Урибе и попыталась взять у него интервью — но все ее попытки окончились ничем. Хоакин Урибе был постоянно занят: он то уезжал из города, то только что вышел. Пока Мэри-Сью Браво сидела в Санта-Тереса, она случайно пересеклась в городе с журналистом «Раса Грин-Вэлли», который единственный из всех репортеров, присутствовавших на пресс-конференции Хааса, не напечатал опровержения полиции, рискуя тем самым получить иск от семейства Урибе и от официальных учреждений Соноры, которые занимались делом. Мэри-Сью Браво увидела его через окно недорогого ресторана в районе Мадеро, где журналист «Вэлли» обедал. Обедал, надо сказать, не один: рядом сидел крепкого сложения чувак, похожий, по мнению Мэри-Сью, на полицейского. Поначалу журналистка не придала этому значения и пошла себе дальше, но буквально через несколько метров ее охватило предчувствие, и она вернулась. Журналист «Вэлли» сидел уже один и с аппетитом поедал чилакиль. Они поздоровались, и журналистка спросила, может ли она присесть. Конечно, ответил тот. Мэри-Сью заказала кока-колу лайт и некоторое время они проговорили о Хаасе и избегающем встреч семействе Урибе. Потом репортер «Вэлли» оплатил свой счет и ушел, оставив Мэри-Сью в одиночестве в ресторане, полном чуваков, которые, как и журналист, походили на трудяг и нелегальных эмигрантов.

Первого декабря был обнаружен труп девушки в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет; тело нашли в русле пересохшего ручья в окрестностях Касас-Неграс. Труп обнаружил Сантьяго Каталан, который в тот момент охотился и удивился тому, как ведут себя собаки рядом с ручьем. Ни с того ни с сего, сказал свидетель, собаки задрожали, словно учуяли тигра или медведя. Но тут нет ни тигров, ни медведей, так что я подумал: они, наверное, учуяли призрак тигра или медведя. Я знаю моих собак, и если они начинают дрожать и постанывать, — это не просто так. Тогда мне стало любопытно, и я надавал собакам пенделей (ведите себя как мужики, черт бы вас побрал!) и решительно направился к ручью. Дойдя до пересохшего русла не более пятидесяти сантиметров глубиной, Сантьяго Каталан ничего не увидел и не унюхал, и даже собаки вдруг притихли. Но за поворотом русла услышал шум, а собаки опять залаяли и задрожали. Над трупом кружили мириады мух. Сантьяго Каталана так поразила находка, что он спустил собак и пальнул в воздух. Мухи на мгновение разлетелись, и он понял — труп женский. Естественно, тут же вспомнил: а ведь здесь не первый раз находят убитых молодых женщин. И испугался: а вдруг убийцы еще не ушли, не надо было стрелять! Потом очень осторожно выбрался из ручья и огляделся вокруг. Только вороны и кактусы и вдалеке тоже кактусы, и все это на фоне наползающих друг на друга оттенков желтого. Вернувшись на ранчо (оно называлось Игрок, Эль-Хугадор, и располагалось в окрестностях Касас-Неграс), он позвонил в полицию и указал точное место, где лежало тело. Потом умылся, все так же думая об этой несчастной, переодел рубашку и перед выходом приказал одному из работников следовать за ним. Когда к ручью приехала полиция, Каталан был еще при оружии — в руках ружье, на поясе патронташ. Тело лежало лицом вверх, на ноге, точнее, на щиколотке остались несдернутыми черные брюки с пуговицами. Также были обнаружены четыре раны, нанесенные холодным оружием: одна в область живота, три другие — в грудь, на шее остались ссадины. Девушка была смуглой, с черными крашеными волосами до плеч. В нескольких метрах валялся кед марки «Конверс», черный с белыми шнурками. Остальная одежда исчезла. Полиция обошла русло в поисках улик, но ничего не нашла — а может, не сумела найти. Четыре месяца спустя по чистой случайности жертву идентифицировали. Это была Урсула Гонсалес Рохо, двадцати или двадцати одного года, незамужняя, постоянное место жительства — город Сакатекас. Она приехала в Санта-Тереса и через три дня была похищена и убита. Это рассказала подруга Урсулы из Сакатекаса — девушка ей звонила. Урсула была счастлива, сказала подруга, ведь она могла найти работу на фабрике. Опознали ее по «конверсам» и маленькому шраму на спине в форме молнии.

Действительность — она как обкуренный сутенер среди грозовых громов и молний, сказала депутат. А потом замолчала, словно решила во что бы то ни стало услышать далекие громовые раскаты. Потом взяла свой стакан текилы, который был снова полон, и сказала: объем моей работы с каждым днем увеличивался — это чистая правда. Каждый день как белка в колесе: званые ужины, поездки, встречи, планерки, которые оказывались совершенно бесполезными, только уставала я от них, уставала как собака, каждый день интервью, опровержения, телевизионщики, любовники, чуваки, с которыми я спала не знаю почему, может, чтобы дать пищу слухам о легендарной Асусене, может, потому, что они мне нравились, а может, просто хотелось их выебать, один раз, это да — пусть попробуют да не привыкают, или, может, потому, что мне хотелось трахаться тогда и где захочет моя левая нога, и у меня ни на что не хватало времени: моим состоянием занимались адвокаты, и, сказать — не солгать, в их руках оно не только не уменьшалось, а даже увеличивалось, мой сын был в руках у преподавателей, а у меня с каждым днем прибавлялось работы: гидрографические проблемы в штате Мичоакан, дороги в Керетаро, встречи, конные памятники, канализация — все дерьмо квартала проходило через мои руки. В те времена я позабыла о многих своих друзьях. Виделась только с Келли. Едва выдавалась свободная минутка, тут же ехала к ней домой, в квартиру в районе Кондеса, и мы пытались разговаривать. Но, по правде говоря, я приходила такая уставшая, что с общением у меня не ладилось. Она мне что-то рассказывала, я это точно помню, рассказывала о себе, еще много раз что-то объясняла, а потом попросила денег — а я просто вытащила чековую книжку и подписала ей чек: сумму пусть сама себе проставит. Еще я могла отрубиться и уснуть прямо посередине беседы. Еще мы выходили поужинать и смеялись, но у меня почти всегда голова была занята другим, я обдумывала еще не решенные проблемы, то и дело теряла нить беседы. Келли никогда меня в этом не упрекала. А еще — когда я появлялась на телевидении, на следующий день она отправляла мне букет роз с запиской: мол, как здорово ты выступила и как я тобой горжусь. И на каждый день рождения обязательно присылала мне подарок. В общем, такие вот приятные штуки. Естественно, со временем я поняла, что к чему. Модные дефиле, которые Келли организовывала, проводились все реже и реже. Ее модное агентство тоже изменилось — было элегантным, динамично развивающимся, а превратилось в темное и большей частью закрытое помещение. Однажды я зашла с Келли в это место, и меня очень впечатлил масштаб упадка и разорения. Я спросила, что происходит. Она посмотрела на меня, улыбнулась — одной из своих беззаботных улыбок — и сказала: лучшие мексиканские модели предпочитают контракты с американскими или европейскими агентствами. Вот там деньги крутятся, да. Я хотела узнать, что происходит с ее бизнесом. Тогда Келли распахнула руки и сказала — ну, вот это и происходит. Она имела в виду темноту, пыль, опущенные занавески. И тут меня посетило пробирающее до дрожи предчувствие. Да, это, наверное, было предчувствие. Я не из тех женщин, что вздрагивают по любому поводу. Я села в кресло и попробовала разобраться во всем этом. Снимать подобный офис всегда было дорого, и мне показалось, что не имело смысла столько платить за полудохлую компанию. Келли же ответила, что время от времени организовывает дефиле, и назвала мне места — живописные, необычные, не каждому в голову придет устраивать там показы высокой моды; впрочем, думаю, что высокой модой там и не пахло, а потом сказала: мол, с того, что я зарабатываю на этом, могу оплатить аренду офиса. Также она мне рассказала, что сейчас организовывает вечеринки — не в Мехико, а в столицах других штатов. А это еще что такое? — удивилась я. Это очень просто, сказала Келли, представь на мгновение, что ты — типичная богатая дама из Агуаскальентеса. И тебе нужно задать вечеринку. Представь, что ты хочешь, чтобы праздник удался по всем статьям. Другими словами, впечатлил твоих друзей и партнеров. Что делает вечеринку запоминающейся? Ну, скажем, шведский стол, официанты, оркестр, в конечном счете, много чего, но самое главное — то, что делает праздник не похожим ни на какой другой. Знаешь, что это? Гости, сказала я. Именно, гости. Если ты богачка из Агуаскальентеса и у тебя много денег и хочется, чтобы праздник запомнился, — что ж, тогда ты звонишь мне. Я все организовываю. Словно это еще одно дефиле. Я занимаюсь едой, обслугой, украшением дома, музыкой — но, самое главное, в зависимости, конечно, от бюджета праздника, я занимаюсь приглашением гостей. Если хочешь, чтобы присутствовал герой-любовник из любимого киносериала, тебе нужно переговорить со мной. Хочешь, чтобы пришел телеведущий — опять же, нужно переговорить со мной. Скажем так, я занимаюсь тем, что приглашаю знаменитостей. Тут все зависит от денег. Конечно, знаменитый телеведущий в Агуаскальентес не поедет. А вот в Куэрнаваку — туда да, туда я сумею его привезти. Нет, понятно, это все непросто и недешево, но я могу попробовать. Привезти актера из сериала в Агуаскальентес вполне возможно, но тоже недешево. А если актер переживает не лучшие времена, например, нигде не снимался последние полтора года, шансы, что он приедет, возрастают. И не за космические деньги. В чем же заключается моя работа? А я их убеждаю приехать. Сначала звоню, мы идем попить кофе, я их прощупываю. Потом заговариваю о вечеринке. Говорю: если туда приедете, хорошо заплатят. В этот момент переговоров мы обычно начинаем торговаться. Я предлагаю немного. Они хотят больше. Мы медленно сближаем наши позиции. Я им называю имя хозяев. Говорю, что это очень важные люди — в провинции, конечно, но все равно важные. С моей подачи они несколько раз повторяют имена супруги и супруга. Меня спрашивают, буду ли я там. Конечно, буду. Буду все контролировать. Меня спрашивают, как там гостиницы в Агуаскальентес, Тампико, Ирапуато. Хорошие гостиницы. Кроме того, в домах, куда мы ездим, полно комнат для гостей. Наконец мы приходим к соглашению. В день вечеринки приезжаю я и два или три знаменитых гостя — и вот вечеринка удалась. И на этом ты достаточно зарабатываешь? Очень даже неплохо я зарабатываю, сказала Келли, хотя есть проблема, конечно: случаются безденежные времена, когда никто и слышать не хочет о грандиозных вечеринках, а я-то экономить не умею — ну и вот, у меня тоже временами в кармане пусто. Потом мы пошли, уж не помню куда: на вечеринку, а может, в кино или ужинать с друзьями, и больше к этой теме не возвращались. Так или иначе, она мне никогда не жаловалась. Думаю, иногда дела у нее шли хорошо, а иногда плохо. Тем не менее однажды ночью она мне позвонила и сказала, что у нее проблемы. Я подумала, что речь о деньгах, и сказала, что она может рассчитывать на мою помощь. Но речь была не о деньгах. У меня серьезная проблема, сказала она. Ты задолжала? — спросила я. Нет, не в этом дело. Я уже лежала в постели полусонная, и мне показалось, что голос у нее изменился, то есть это был голос Келли, конечно, но звучал он как-то странно, словно она сидела в одиночестве в своем офисе, свет выключен, и вот она в кресле и не знает, как и с чего начать разговор. Похоже, я влипла, сказала она. Если дело в полиции, сказала я ей, назови место, где ты, и я за тобой тут же приеду. Она сказала: нет, влипла, но не туда. Боже мой, Келли, сказала я, давай выкладывай или я пошла спать. В течение нескольких секунд мне казалось, что она повесила трубку или оставила телефон в кресле, а сама ушла. Потом я услышала ее голос — детский такой голосок, и он все повторял: не знаю, не знаю, и так несколько раз, и с такой убежденностью, будто это «не знаю» предназначалось не мне, а ей. Тогда я спросила: ты пьяна или под наркотиками? Поначалу она мне не ответила, словно не услышала вопроса, потом рассмеялась: да нет, и не пьяна и не под наркотиками, уверила она меня, ну, так, пару виски с содовой, но ничего серьезного. Потом извинилась за звонок в неурочный час. И сказала, что сейчас повесит трубку. Подожди, сказала я, если с тобой что-то не так, меня ты не обманешь. Она снова рассмеялась. Нет, все в порядке, сказала она. Прости, это все возраст — с годами становишься все истеричнее, сказала она, спокойной ночи. Подожди, не вешай трубку, не вешай трубку, сказала я. Что-то с тобой не так, не лги мне. Я никогда тебе не лгала, сказала она. Мы обе замолчали. Только в детстве я врала, сказала Келли. Ах да? В детстве я врала всем, не всегда, конечно, но врала. А сейчас больше не вру.

Неделю спустя, рассеянно почитывая «Расу Грин-Вэлли», Мэри-Сью Браво узнала, что журналист, который писал о знаменитой, но окончившейся пшиком встрече с Хаасом, пропал без вести. Так писала его газета, которая, кстати, единственная опубликовала эту новость — местную, расплывчатую, настолько местную, что, похоже, ей заинтересовалось только его непосредственное начальство. Как писала газета, Хосуэ Эрнандес Меркадо (так его звали) пропал пять дней назад. Его отправили делать репортаж об убийствах женщин в Санта-Тереса. Ему было тридцать два. Жил один, в Соноите, в скромном домике. Родился в Мехико, но вот уже пятнадцать лет жил в Соединенных Штатах, где получил американское гражданство. Опубликовал два сборника стихов, оба на испанском, в маленьком издательстве в Эрмосильо, похоже, за свой счет, а также две пьесы на чикано или спэнглише в техасском журнале «Окноус», в чьем гостеприимном лоне укрывалась непредсказуемая команда авторов, которые писали на этом неоязыке. В качестве репортера «Людей» он опубликовал длинную серию статей о батраках — батраками были его родители, да и он сам в свое время так работал. Героический самоучка, заканчивала материал газета — и Мэри-Сью подумала, что эта статья очень похожа на некролог.

Третьего декабря нашли тело другой женщины — оно лежало на пустыре в районе Майторена, рядом с шоссе на Пуэбло-Асуль. Она была одета, на теле не обнаружено никаких следов насилия. Позже ее опознают как Хуану Марин Лосаду. Согласно заключению судмедэксперта, причиной смерти послужил перелом шейных позвонков. Другими словами — ей кто-то свернул шею. Дело отдали судейскому Луису Вильсеньору, который первым делом допросил мужа и задержал его как главного подозреваемого в убийстве. Хуана Марин жила в районе Сентено (район среднего класса) и работала в компьютерном магазине. Согласно заключению Вильсеньора, возможно, ее убили где-то дома — возможно даже в собственном доме, а потом выбросили на пустырь в районе Майторена. Неизвестно, насиловали ее или нет, хотя мазок из влагалища показал, что в последние сутки она занималась сексом. Как писал в отчете Вильсеньор, Хуана Марин, скорее всего, имела отношения на стороне с преподавателем информатики, что работал в школе рядом с магазином, где она работала. Согласно другой версии, любовник вроде как работал на телеканале Университета. Мужа две недели продержали в кутузке, а потом выпустили за недостатком улик. Убийцу так и не нашли.

Три месяца спустя Келли исчезла в Санта-Тереса, штат Сонора. После того телефонного звонка я ее больше не видела. Мне позвонила ее партнерша по бизнесу, молодая и очень некрасивая женщина, которая обожала Келли, и вот она сумела все-таки пробиться ко мне и позвонить. Она сказала, что Келли должна была вернуться из Санта-Тереса вот уже как две недели, но ее до сих пор нет. Я спросила, звонила ли она ей. Та ответила, что сотовый не отвечает. Я звоню и звоню, но никто не отвечает, сказала она. Нет, конечно, Келли могла закрутить роман и исчезнуть на пару дней, более того, она так поступала в прошлом, но просто не позвонить партнерше, забросить бизнес, нет: должна была позвонить, чтобы оставить инструкции на период своего отсутствия. Я спросила, общалась ли она с людьми, на которых Келли работала в Санта-Тереса. Она ответила, что да. Чувак, который ее нанимал, сказал, что Келли отправилась в аэропорт через день после вечеринки, она должна была сесть на рейс Санта-Тереса — Эрмосильо, где хотела пересесть на другой самолет до Мехико. Это когда случилось? — спросила я. Две недели назад. И я представила, как она стоит и плачет, прижав телефон к уху, — хорошо одетая, но неуклюжая, с потекшей тушью, а потом поняла: а ведь она впервые мне звонит по телефону, это первый раз мы с ней разговариваем на такую тему — и разволновалась. Ты звонила в больницы Санта-Тереса, в полицию? — спросила я. Сказала, что да, звонила, но никто ничего не слышал. Она выехала из ранчо в аэропорт и исчезла, просто растворилась в воздухе, пискнула она. Из ранчо? Да, вечеринку давали на ранчо, сказала она. Ну тогда они должны были ее сопровождать, кто-то должен был отвезти ее в аэропорт. Нет, ответила она. Келли взяла машину напрокат. И где эта машина? Ее нашли на парковке аэропорта. Значит, она доехала до аэропорта, сказала я. Но на самолет не села, отозвалась она. Я спросила, как зовут людей, которые ее наняли. Она ответила: семья Саласар Креспо, и дала мне номер телефона. Я посмотрю, что мне скажут, сказала я. На самом деле, я думала, что Келли скоро объявится. Возможно, у нее завязался роман, и, судя по тому, как развивались события, роман у нее был с женатым мужчиной. Наверное, она сейчас в Сан-Франциско или Лос-Анджелесе — эти два города просто идеальны для любовников, которые не хотят привлекать к себе излишнего внимания. Так что попыталась успокоиться и подождать. Через неделю, тем не менее, мне снова позвонила эта девушка и сказала, что Келли так и не дала о себе знать. Она рассказала мне об одном или двух потерянных заказах, сказала, что не знает, что делать, и одним словом — хочет сказать мне, что ей очень одиноко. Я ее представила еще более жалкой, чем раньше, как она ходит кругами по темному офису, и меня пробрала дрожь. Я спросила, какие новости из Санта-Тереса. Она говорила с полицией, но та либо ничего не знала, либо не хотела ей ничего говорить. Она просто растворилась в воздухе, сказала она. Этим вечером я позвонила из своего кабинета одному старому другу, который одно время на меня работал, и рассказала об этом деле. Он ответил, что такой разговор надо вести лично, и мы договорились встретиться в «Бледном лице», модном кафе, не знаю, есть ли оно еще или закрылось — моды в Мехико, как вы знаете, растворяются и прячутся прямо как люди и никто по ним не скучает. Я рассказала другу про Келли. Он задал мне несколько вопросов. Записал в блокнот имя Саласара Креспо и сказал, что вечером перезвонит. Мы попрощались, я села в машину и подумала: другой на моем месте испугался бы или уже начал бояться, но я чувствовала только ярость, огромное бешенство, и все это росло во мне — вся ярость, что Эскивель Плата бережно хранили в себе десятилетиями и веками, и эта ярость уже проникла в мою нервную систему, а также я подумала, злобно и с раскаянием, что эта ярость и эта злость должна была пробудиться во мне раньше, не из-за, как бы это сказать, какой-то подруги, а из-за многих других вещей, которые я видела с тех пор, как начала что-то понимать, но нет, нет, нет, вот такая вот сраная жизнь, сказала я себе, плача и скрежеща зубами. Этим вечером, часов в одиннадцать, друг позвонил мне и первым делом спросил, защищена ли линия от прослушки. Плохой знак, плохие новости, тут же подумала я. Так или иначе, но внутри меня уже ничего не горело, я слушала холодная как лед. Я ответила, что по этой линии можно говорить без опаски. Друг сказал мне тогда, что имя, которое я ему дала (он специально не стал его произносить), принадлежало банкиру из тех, что, как ему сообщили, отмывал деньги для картеля Санта-Тереса, то есть на самом деле картеля Соноры. Хорошо, сказала я. Затем он сказал, что этому банкиру на самом деле принадлежит не только ранчо в окрестностях города, а несколько ранчо, но ему сказали, что ни на одном из них не устраивали вечеринку в те дни, когда моя подруга находилась в Санта-Тереса. То есть не было никакой публичной вечеринки, с фотографами из светских изданий и таким прочим. Ты меня понимаешь? Да, сказала я. Потом он сообщил, что этот самый банкир, насколько он знает и как подтвердили его источники, в очень хороших отношениях с партией. В смысле, насколько хороших? Суперских, прошептал он. Насколько суперских? — уперлась я. Очень, очень глубоких. Потом мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я села думать. «Глубокие» на нашем тайном сленге означали очень давние, прямо совсем давние, давнишние, как вот миллион лет тому назад, еще со времен динозавров. И кто же у нас в партии динозавры? — подумала я. Мне тут же пришло в голову несколько имен. Двое, как помнила, были уроженцами севера и имели там бизнес-интересы. Ни одного из них я не знала лично. Некоторое время я вспоминала, имеются ли у нас общие знакомые. Но не хотела впутывать в это никаких друзей. Ночь эту я помню до сих пор, словно всего два дня прошло, а не годы, и она была темная, беззвездная, безлунная, и дом, этот дом, стоял тихий и не слышно было даже ночных птиц, что живут в саду; хотя я, конечно, знала, что мой телохранитель рядом и не спит, возможно, играет в домино с моим шофером, и, если я позвоню в колокольчик, появится одна из моих служанок. На следующий день рано утром после бессонной ночи я села на самолет в Эрмосильо, а потом на самолет до Санта-Тереса. Когда мэру, лиценциату Хосе Рефухио де лас Эрасу, сообщили, что его ждет депутат Эскивель Плата, он тут же отложил все дела и встретился со мной. Возможно, мы с ним где-то до этого пересекались. В любом случае, я его не помнила. Когда он появился передо мной, улыбающийся и угодливый как песик, мне ужас как захотелось отхлестать его по щекам, но я сдержалась. Песик из тех, что стоят на задних лапках, не знаю, понимаете ли вы меня. Прекрасно понимаю, отозвался Серхио. Потом он меня спросил, завтракала ли я. Я сказала, что нет. Он приказал принести сонорский завтрак, типичный для приграничья, и, пока ждали, два чиновника, переодетые в официантов, накрывали нам стол у окна его кабинета. Оттуда открывался вид на старинную площадь Санта-Тереса, люди ходили по ней туда-сюда по работе или чтобы убить время. Мне она показалась чудовищной, несмотря на свет — тот казался золотистым, слегка золотистым по утрам и ярко-золотистым и густым по вечерам, словно бы в сумерках ветер отягощала пыль пустыни. Прежде чем сесть за стол, я сказала, что приехала сюда из-за Келли Риверы. Сказала, что она пропала и я хочу, чтобы ее нашли. Мэр подозвал секретаря, и тот принялся записывать. Как зовут вашу подругу, сеньора депутат? Келли Ривера Паркер. И еще вопросы: когда она исчезла, зачем приезжала в Санта-Тереса, возраст, профессия, секретарь все писал и писал, пока я говорила, и, когда закончила отвечать на вопросы, мэр приказал бегом найти шефа судебной полиции, какого-то Ортиса Ребольедо, и привести сюда, в мэрию. О Саласаре Креспо я не сказала ничего. Хотела сначала посмотреть, что тут творится. А потом лиценциат и я принялись за яйца в стиле ранчо.

Мэри-Сью Браво попросила главного редактора разрешить ей расследовать дело об исчезновении журналиста «Расы». Главред ответил, что, возможно, Эрнандес Меркадо окончательно спятил и сейчас бродит по государственному парку Тубак или по государственному парку Патагония-Лэйк, питаясь ягодами и разговаривая сам с собой. В этих парках ягоды не растут, ответила Мэри-Сью. Но тогда слюни пускает и сам с собой разговаривает, ответил главред, но в конце концов поручил ей этот репортаж. Сначала она поехала в Грин-Вэлли, в редакцию «Расы», и поговорила там с директором — еще одним чуваком с внешностью батрака, и с журналистом, который написал об исчезновении Эрнандеса Меркадо, — мальчиком семнадцати-восемнадцати лет, он очень серьезно относился к своей профессии. Потом поехала в Соноиту в компании этого мальчика, и зашла в дом Эрнандеса Меркадо (парнишка открыл дверь ключом, который, по его словам, хранился в редакции «Расы», правда, Мэри-Сью показалось, что это отмычка) и в офис шерифа. Тот сказал, что, наверное, Эрнандес Меркадо сейчас в Калифорнии. Мэри-Сью спросила, почему он так решил. Шериф ответил: у журналиста много долгов (так, к примеру, он был должен квартплату за шесть месяцев, и хозяин дома подумывал выгнать его), а в газете он едва ли себе на еду зарабатывал. Парнишка подтвердил, к вящему своему сожалению, слова шерифа: в «Расе» платили мало, потому что это деревенская газета. Шериф засмеялся. Мэри-Сью спросила, есть ли у Эрнандеса машина. Шериф ответил, что нет, Эрнандес, когда ему нужно было выехать из Соноиты, пользовался автобусом. Шериф оказался очень приятным человеком и сопроводил ее на автобусную станцию, где они спрашивали про Эрнандеса — увы, полученная информация оказалась хаотичной и бесполезной. В день своего исчезновения, сказал им старик, продававший билеты, водитель и те немногие, что ездили ежедневно, Эрнандес вполне мог сесть на автобус — а мог и не сесть. До отъезда из Соноиты Мэри-Сью захотела еще раз взглянуть на дом журналиста. Все было на месте, никаких следов потасовки, на редких предметах мебели собиралась пыль. Мэри-Сью поинтересовалась, включали ли компьютер Эрнандеса. Шериф ответил, что нет. Мэри-Сью его включила и начала наугад просматривать материалы журналиста и поэта из «Расы Грин-Вэлли». Но не нашла ничего интересного. Там был начатый роман, похоже, детектив, написанный на спэнглише. Опубликованные статьи. Очерки жизни батраков и пеонов на ранчо с юга Аризоны. Статьи о Хаасе, практически все — претендующие на сенсацию. Вот, собственно, и всё.

Десятого декабря работники с ранчо «Ла-Пердисьон» проинформировали полицию об обнаружении скелета на окраине принадлежавшего ранчо участка земли, у двадцать пятого километра шоссе в Касас-Неграс. Поначалу они подумали, что это скелет животного, но, найдя череп, поняли, что ошиблись. Согласно заключению судмедэксперта это была женщина, а причину смерти ввиду ее давности установить не удалось. В трех метрах от тела нашли облегающие брюки и теннисные тапочки.

В общем я провела в Санта-Тереса две ночи; спала в гостинице «Мехико», и хотя меня обхаживали и готовы были удовлетворить любой мой каприз, дело так никуда и не продвинулось. Этот Ортис Ребольедо выглядел как сборщик кокосов. Лиценциат Хосе Рефухьо де лас Эрас, похоже, был гомиком. Из зампрокурора уже песок сыпался. И все они врали или несли чепуху. Меня тут же заверили, что никто не подал заявления об исчезновении Келли, хотя я достоверно знала, что ее партнерша по бизнесу такое заявление подала. Имя Саласара Креспо ни разу не всплыло. Никто мне ничего не говорил о похищениях женщин, хотя они давно стали достоянием публики, и, естественно, никто не связывал исчезновение Келли с этими печальными событиями. Вечером перед отъездом я обзвонила три местные газеты и заявила, что хочу собрать пресс-конференцию у себя в гостинице. Там я рассказала о деле с Келли, и эти статьи потом перепечатала национальная пресса, и я сказала, что, как политик и феминистка, плюс еще как подруга, не собираюсь останавливаться на этом и обязательно докопаюсь до правды. А про себя я думала: вы не знаете, с кем связались, трусы сраные, вы еще у меня штаны обоссыте, такое я вам устрою. Тем вечером после пресс-конференции я заперлась в своем номере и принялась звонить по телефону. Я поговорила с двумя депутатами от ИРП, добрыми моими друзьями, которые сказали — ты только позови, мы тебя поддержим. Меньшего я и не ждала. Потом позвонила партнерше Келли и сказала, что сейчас нахожусь в Санта-Тереса. Бедная девушка — такая страшная, ну просто ужас какая страшная — расплакалась и зачем-то меня поблагодарила. Потом позвонила домой и спросила, не связывался ли кто со мной в эти дни. Росита зачитала список тех, кто звонил. Ничего необычного. Всё как всегда. Я попыталась уснуть, но у меня не вышло. Какое-то время смотрела в окно на темные здания города, сады, проспекты, по которым редко когда проезжала машина последней модели. Кружила по комнате. И тут поняла — в комнате два зеркала. Одно на дальней стене, другое — у двери, и они не отражались друг в друге. Но если принять определенную позу — тогда да, одно зеркало проявлялось на амальгаме другого. Но женщина в отражении не была мной. Как любопытно, сказала я себе и некоторое время, пока меня не сморило, исследовала возможности и принимала разные позы. За этим меня и застали в пять часов утра. И чем больше я рассматривала зеркала, тем тревожней мне становилось. Я поняла, что в это время уже нереально ложиться спать. Приняла душ, переменила одежду, собрала чемодан. В шесть спустилась к завтраку в ресторан, который в этот час еще был закрыт. Один из служащих гостиницы, тем не менее, пошел на кухню и приготовил мой апельсиновый сок и крепкий кофе. Я попыталась что-то съесть — не вышло. В семь такси отвезло меня в аэропорт. Проезжая по городу, я думала о Келли, о том, что она думала, видя то, что сейчас вижу я, и поняла — я еще вернусь. Вернувшись в Мехико, я первым делом навестила друга, который работал в Генеральной прокуратуре Федерального округа, и попросила порекомендовать мне хорошего детектива, человека вне подозрений, чувака, у которого есть все нужные качества. Друг спросил, что у меня за проблема. Я рассказала. Он рекомендовал мне Луиса Мигеля Лойа, который в свое время работал на Генеральную прокуратуру республики. А почему он сейчас не там? — поинтересовалась я. Потому что частное бюро приносит больше денег, ответил мой друг. И я призадумалась: наверняка друг не рассказал мне всего, ибо с каких это пор частное предприятие и работа на государство несовместимы в Мексике? Но я просто поблагодарила его и пошла на встречу с этим самым Лойя. Того, естественно, предупредил мой друг, и он меня ждал. Лойа оказался весьма странным человеком. Приземистый, но с внешностью боксера — ни единого грамма жира, хотя на момент нашего знакомства ему было за пятьдесят. Хорошие манеры, хорошо одетый, офис большой, работает по меньшей мере десять человек — от секретарш до здоровяков с внешностью убийцы. Я снова рассказала ему о Келли, о банкире Саласаре Креспо, о его связях с наркоторговцами, об отношении к делу властей Санта-Тереса. Он не стал задавать глупых вопросов. Ничего не записал. Даже номер телефона, который я ему дала, не записал. Видимо, все писал на диктофон. Когда я уходила, он подал мне руку и сказал, что через три дня у него будут для меня новости. Пахло от него кремом после бритья или одеколоном, который был мне не знаком. Смесь аромата лаванды и еще одного, совсем легкого, незаметного — аромата импортного кофе. Он проводил меня до двери. Три дня. Когда он мне это сказал, я решила, что это совсем мало. А вот прожить их, прождать, пока они пройдут — о, целая вечность… Я с неохотой вернулась к работе. На второй день ко мне пришла группа феминисток, которым мое отношение к исчезновению Келли показалось достойным и уместным для женщины. Их было трое, и, как я поняла, сама группа тоже была немногочисленной. Я бы с удовольствием вышвырнула их пинками из офиса, но была подавлена, не слишком понимала, что надо, а что не надо делать, и потому пригласила их побеседовать. Если не говорить с ними о политике, они даже могли показаться обаятельными. Одна из них, кроме того, училась в той же монастырской школе, что и я с Келли, хотя и на два года младше, у нас были общие воспоминания. Мы пили чай, говорили о мужчинах, о нашей работе, все трое преподавали в университете, две были разведены, и они спросили, почему я так и не вышла замуж, а я рассмеялась: в глубине души я, мол, дам фору любой феминистке. На третий день Лойя позвонил мне в десять вечера. Сказал, что у него готов первый отчет, и он может показать его немедленно. Для немедленно уже слишком поздно, сказала я. А вы где? Я — в машине, ответил Лойя, вам не нужно никуда ехать, я скоро буду у вас. Он привез досье из десяти страниц. Работа его заключалась в том, чтобы проследить в деталях профессиональную деятельность Келли. Упоминались кое-какие имена, люди из столицы, вечеринки в Акапулько, Масатлане, Оахаке. Как выяснил Лойя, бо`льшая часть организованных Келли праздников проходила по ведомству замаскированной проституции. Проституции для серьезных людей. Модели ее были шлюхами, вечеринки — сугубо мужскими, и даже ее процент от выручки был таким, как у дорогой проститутки. Я сказала, что не могу в это поверить. И бросила ему бумаги в лицо. Лойя наклонился, собрал их с пола и снова вручил мне. Прочтите их целиком, сказал он. Я продолжила читать. Дерьмо. Сплошное дерьмо. И тут я увидела имя Саласара Креспо. Лойя обнаружил, что Келли и прежде работала на него, в общем четыре раза. Также я прочитала, что с 1990 по 1994 год Келли по крайней мере десять раз летала в Эрмосильо, и из этих десяти семь раз потом отправлялась в Санта-Тереса. Встречи с Саласаром Креспо проходили по графе «организация праздников». Судя по расписанию ее рейсов из Эрмосильо в столицу, она никогда не задерживалась в Санта-Тереса больше двух ночей. Число моделей, которых она вывозила в этот город, разнилось. Поначалу, в 1990 или 1991 году, она летала с четырьмя и даже пятью девушками. Потом с двумя, а последние два раза бывала там одна. Значит, действительно, она организовывала праздники. Рядом с именем Саласара Креспо мелькало и другое имя. Некий Конрадо Падилья, сонорский предприниматель со связями на некоторых фабриках, в транспортных компаниях и на бойне Санта-Тереса. Как выяснил Лойя, на этого Конрадо Падилью Келли работала три раза. Я его спросила, что это за тип. Лойя пожал плечами: мол, он очень богат, а значит — человек уязвимый, с таким всякое может произойти. Я спросила, ездил ли он в Санта-Тереса. Нет, ответил детектив. Я спросила, посылал ли он туда кого-либо из сотрудников. Нет, ответил он. Я сказала: поезжайте в Санта-Тереса, я хочу, чтобы вы поехали туда и по горячим следам разобрались в деле. Некоторое время он молчал, словно бы обдумывая мое предложение, а может, просто подбирая нужные слова. Потом сказал, что не хочет, чтобы я теряла деньги и время. Что, на его взгляд, дело закрыто. Вы хотите сказать, Келли мертва? — заорала я. Более или менее, не изменившись в лице, сказал он. Как это более или менее? — заорала я. Блядь, человек либо жив либо мертв! В Мексике человек может быть более мертв или менее мертв, очень серьезно ответил он. Мне жутко захотелось надавать ему пощечин. Сидит тут такой весь сдержанный и холоднокровный. Нет, практически по слогам произнесла я, ни в Мексике, ни где-либо еще человек не может быть более или менее мертв. Прекратите разговаривать со мной как гид на экскурсии. Моя подруга либо жива, и тогда я хочу, чтобы вы ее нашли, либо мертва, и тогда я хочу знать, кто ее убил. Лойя улыбнулся. Чего вы смеетесь? — спросила я. Мне понравилось насчет гида на экскурсии, ответил он. Я по горло сыта мексиканцами, которые разговаривают и ведут себя так, словно у нас тут сплошной «Педро Парамо». Возможно, так оно и есть, сказал Лойя. Нет, это не так, могу вас уверить, сказала я. Некоторое время Лойя сидел молча, скрестив ноги, очень серьезно думая над тем, что я ему сказала. Это может занять месяцы, даже годы, произнес он наконец. А кроме того, добавил он после, я думаю, что мне не дадут делать мою работу. Кто? Ваши же люди, госпожа депутат, ваши товарищи по партии. Я всегда буду рядом с вами, я поддержу любое ваше действие, сказала я. Мне кажется, вы переоцениваете свои возможности, проговорил он. Блядь, конечно, я переоцениваю свои возможности, в противном случае я ничего бы в жизни не добилась. Лойя снова замолчал. На мгновение мне показалось, что он уснул — но глаза его были широко открыты. Если вы не возьметесь за это дело, я найду другого детектива, сказала я, не глядя ему в глаза. Потом он встал. Я проводила его до двери. Вы будете на меня работать? Я подумаю, что тут можно сделать, но ничего вам не обещаю, проговорил он и скрылся в темноте на дорожке, что вела на улицу, — там мой телохранитель и мой водитель играли в альбур, как два зомби.

Однажды ночью Мэри-Сью Браво приснилось, что в ногах ее постели сидит женщина. Она почувствовала, как чье-то тело давит на матрас, но, вытянув ноги, ничего не нащупала. Той ночью перед сном она вычитала в интернете пару новостей об Урибе. В одной из заметок, подписанной журналистом из известной столичной газеты, говорилось, что Антонио Урибе действительно пропал. А вот его двоюродный брат Даниэль Урибе находился, судя по всему, в Тусоне — журналист поговорил с ним по телефону. Даниэль Урибе заявил, что вся информация, предоставленная Хаасом, — не более чем лживый поклеп, который без труда можно опровергнуть. Однако о местонахождении Антонио ничего внятного не сказал, а вся конкретика, буквально вырванная из него журналистом, была двусмысленной, неточной, растяжимой. Когда Мэри-Сью проснулась, ощущение, что в комнате находилась еще одна женщина, не ушло — во всяком случае, пока она не поднялась с постели и не выпила стакан воды на кухне. На следующий день Мэри-Сью позвонила адвокату Хааса. Она сама не очень-то понимала, что хотела спросить и что услышать, но необходимость услышать ее голос победила логику. Она представилась и спросила, как там подзащитный. Исабель Санталайя сказала, что все так же, как и в последние месяцы. Мэри-Сью спросила, читала ли адвокат заявление Даниэля Урибе. Адвокат ответила, что читала. Я хотела бы взять у него интервью, сказала Мэри-Сью. О чем, как вы считаете, я должна его спросить? Нет, не знаю, отозвалась Исабель. Мэри-Сью показалось, что та говорит, как люди, которых погрузили в гипнотический сон. Потом, ни с того ни с сего, Мэри-Сью спросила ее, как жизнь. Моя жизнь не имеет никакого значения, ответила та. Причем тоном высокомерной матроны, что отчитывает назойливую девицу.

Пятнадцатого декабря в танцевальном салоне «Лос-Лобос» застрелили Эстер Переа Пенью. Жертва сидела за столиком в компании трех подруг. За одним из соседних столиков приятно выглядевший (черный костюм, белая рубашка) мужчина вытащил пистолет и стал крутить его в руках. Это был «Смит энд Вессон» модели 5906 с магазином на пятнадцать патронов. Свидетели сказали, что этот самый чувак раньше приглашал танцевать Эстер и одну из ее подруг и все это происходило в весьма расслабленной и даже сердечной атмосфере. Двое спутников мужика с пистолетом, как опять же показали свидетели, попросили его убрать оружие. Тот не послушался. Похоже, хотел произвести впечатление, возможно, даже на саму жертву или на ее подругу, с которой танцевал. Другие свидетели рассказали, что он отрекомендовался судебным полицейским, работающим в подразделении по борьбе с наркотиками. Выглядел и впрямь как судейский — высокий, сильный, с хорошей стрижкой. В какой-то момент, пока он крутил в руках оружие, из патронника вылетела пуля, смертельно ранившая Эстер. К приезду скорой девушка уже была мертва, а убийцы и след простыл. Делом лично занялся судебный полицейский Ортис Ребольедо, и на следующее утро заявил прессе, что полиция обнаружила тело мужчины (его одежда и физические характеристики совпадали с описанием убийцы Эстер), лежавшее на старой спортивной площадке «Пемекс», со «Смит энд Вессоном», точь-в-точь как у убийцы Эстер, и пулей в правом виске. Звали его Франсиско Лопес Риос, на него в полиции было заведено объемное дело — чувак угонял машины. Но прирожденным убийцей не был, и сам факт, что он кого-то, пусть и по случайности, убил, должен был его сильно взволновать. Подозреваемый покончил с собой, сказал Ортис Ребольедо. Дело закрыто. Позже Лало Кура сказал Эпифанио, что как-то странно — не провели традиционную процедуру опознания трупа. И странно, что никто ни разу не упомянул спутников убийцы. И еще страннее, что пистолет отправили на полицейский склад вещдоков, а он оттуда пропал. Но страннее всего — так это то, что угонщик машин покончил с собой. Ты видел этого Франсиско Лопеса Риоса? — спросил его Эпифанио. Один раз, но не сказал бы, что он прямо красавец, ответил Лало Кура. Нет, он на крысу был похож. Да, тут все странно, заметил Эпифанио.

Лойя работал над делом в течение двух лет. В течение двух лет у меня было время, чтобы создать имидж, который постепенно просочился в средства массовой информации: имидж женщины, выступающей против насилия, женщины, что представляла перемены в лоне партии — не только смену поколений, но и смену отношения к действительности, женщины, что поддерживала открытое, а не догматическое осмысление мексиканской реальности. На самом деле меня трясло от злости из-за того, что пропала Келли, что вот такую мрачную шутку с ней сыграла судьба. Меня все меньше волновало то, что могла обо мне подумать, как мы это называем, широкая публика, избиратели — я их не видела, а если и видела, мельком и нечасто, то презирала. Тем не менее по мере того, как я узнавала о других делах, по мере того, как слышала другие голоса, моя ярость росла и крепла, набирала, так сказать, массу, моя ярость стала коллективной, стала выражением чего-то коллективного, моя ярость, прорываясь, видела себя рукой мщения за тысячи других жертв. По правде говоря, я думаю, что сходила с ума. Эти голоса, что я слышала (только голоса, не силуэты и не лица), доносились до меня из пустыни. В пустыне я бродила с ножом в руке. В его лезвии отражалось мое лицо. Голова вся седая, облипшие и покрытые крошечными шрамами скулы. Каждый шрам — это чья-то маленькая история, которую я изо всех сил пыталась припомнить. В конце концов я стала принимать таблетки от нервов. Каждые три месяца встречалась с Лойя. Он ясно дал понять, что не хочет, чтобы я приходила в его офис. Иногда звонил мне, иногда я звонила ему, по безопасной, непрослушиваемой, линии, и по телефону мы мало чего говорили, потому что ничего нового нет, говорил Лойя, это сто процентов. Благодаря его отчетам я начала выстраивать карту, складывать пазл того места, где пропала Келли. Так я узнала, что вечеринки, которые задавал Саласар Креспо, были на самом деле оргиями, и Келли на них, похоже, дирижировала оркестром. Лойя поговорил с моделью, которая работала на Келли в течение нескольких месяцев, а сейчас жила в Сан-Диего. Та сказала, что Саласар Креспо устраивал свои вечеринки постоянно на двух ранчо, находившихся в его собственности, — ранчо, где не разводили скот и ничего не сеяли, из тех кусков земли, что богачи приобретают для своих прихотей. Это просто участок земли, а в середине — большой дом с обширной гостиной и множеством комнат, иногда, но не всегда, с бассейном, на самом деле не слишком удобные для жизни места — в этих усадьбах не чувствуется женской руки. На севере их называют наркоранчо — у наркоторговцев такие ранчо, более крепости посреди пустыни, нежели усадьбы, у некоторых даже сторожевые вышки есть, туда ставят лучших стрелков. Эти наркоранчо могут стоять пустыми целые сезоны. Обычно хозяева оставляют там работника, причем ключ от главного дома не дают и тому абсолютно нечего делать, кроме как бродить по бесплодным каменистым пустошам и смотреть, чтобы на участке не обосновалась стая диких псов. У этих бедняг есть только сотовый телефон, по нему им выдают туманные инструкции, которые те постепенно забывают. Как говорил Лойя, неудивительно, что временами они умирают и никто об этом не узнаёт, или попросту исчезают, привлеченные зовом симурга пустыни. А потом вдруг наркоранчо возвращается к жизни. Сначала на «комби» приезжают мелкие сошки из сотрудников, скажем, человек трое или четверо, и за день прибирают большой дом. Потом приезжают телохранители, серьезные такие чуваки, на черных «субурбанах», или «спиритах», или «перегрино», такие все надутые от важности, и первым делом по приезде очерчивают периметр безопасности. В конце появляется хозяин со свитой. «Мерседесы-Бенц» и бронированные «порше» осторожно, едва не извиваясь на неровностях, подкатывают из пустыни. Ночами свет не гасят. Вокруг снуют машины всех возможных марок — от «Линкольн-Континентал» до старых коллекционных «кадиллаков», что увозят и привозят людей из ранчо. Фургоны с мясом, сладости на «Шеви-Астра». И музыка, и вопли всю ночь напролет. Вот такие вот праздники, как сказал мне Лойя, Келли организовывала во время своих поездок на север. Поначалу привозила моделей, готовых заработать много денег за короткий срок. Девушка из Сан-Диего сказала, что их никогда не было больше трех. Также на вечеринках были и другие девушки — вот их Келли не знала, молоденькие такие девчонки, моложе моделей, их она одевала в приличную для вечеринки одежду. Наверное, шлюшки из Санта-Тереса. Что творилось по ночам? Да все как обычно. Мужчины напивались или ширялись, смотрели футбол и бейсбол, записанные на видео, играли в карты, выходили во двор пострелять в цель, говорили о делах. Никто никогда не снимал порнографические фильмы — во всяком случае, так уверяла девочка из Сан-Диего. Временами в какой-то комнате гости смотрели порнуху, это да, однажды она ошиблась комнатой, но не увидела ничего необычного — непроницаемые, застывшие лица, озаренные светом экрана. Всё как обычно. Я сказала непроницаемые, потому что просмотр фильмов, где люди ебутся, превращает зрителей в статуи. Но никто, уверяла модель, не снимал и не записывал такие фильмы на наркоранчо. Временами некоторые гости запевали ранчерас и корридос. Временами гости выходили во двор и обходили все вокруг эдакой процессией — пели и пели, вкладывая в это всю душу. А однажды они устроили такой заход голыми — ну там кто-то прикрыл срам трусиками танга или мужскими трусами леопардовой или тигровой расцветки, наплевав на холод, что царит в этих местах в четыре утра, все пели и смеялись, дурачились, словно слуги Сатаны. Это не мои слова. Это слова модели, что живет в Сан-Диего, она это сама сказала Лойя. Но вот видео с порнухой — нет, такого не было. Потом Келли перестала звать моделей и больше уже не звонила. Как сказал Лойя, возможно, решение исходило от самой Келли: модели брали дорого, а шлюшки из Санта-Тереса — дешево, а у нее всегда были нелады с финансами. Первые приезды финансировал Саласар Креспо, но через него она познакомилась с важными персонами и, вполне возможно, организовывала вечеринки для некоего Сигфридо Каталана, которому принадлежала целая армада мусоровозов, и еще говорили, что у него были монопольные контракты с большинством фабрик Санта-Тереса; и для Конрадо Падилья, предпринимателя с бизнес-интересами в Соноре, Синалоа и Халиско. Как Саласар Креспо, так и Сигфридо Каталан и Падилья, рассказал Лойя, имели связи с картелем Санта-Тереса, то есть с Эстанислао Кампусано, который иногда — по правде говоря, совсем редко — приезжал на эти вечеринки. Улик, что называется уликой в цивилизованном суде, не было, но Лойя за время работы собрал чудовищное количество свидетельств, пьяных разговоров, бордельных откровений, в которых говорилось, что Кампусано не ездил туда, но временами все-таки приезжал. В любом случае наркоторговцев на оргиях Келли присутствовало достаточно — особенно часто там бывали двое, считавшиеся местоблюстителями Кампусано: одного звали Муньос Отеро, Серхио Муньос Отеро, и он был главарем наркоторговцев в Ногалесе, второй — некий Фабио Искьердо, он одно время руководил наркоторговлей в Эрмосильо, а потом прокладывал пути для перевозки наркотиков из Синалоа в Санта-Тереса или из Оахаки или Мичоакана и даже из Тамаулипаса, который был территорией картеля Сьюдад-Хуареса. За присутствие Муньоса Отеро и Фабио Искьердо на некоторых вечеринках Келли Лойя ручался. В результате мы имеем следующее: Келли уже без моделей работает с девушками из низших слоев общества или даже просто со шлюхами в заброшенных наркоранчо, и на этих вечеринках мы видим банкира Саласара Креспо, предпринимателя — некоего Каталана, миллионера, как этот Падилья, и если не самого Кампусано, то по меньшей мере двух его самых доверенных людей, Фабио Искьердо и Муньоса Отеро, — и это всё помимо других представителей света, преступности и политики. Прямо-таки звездное общество. И вот однажды утром или однажды ночью моя подруга растворяется в воздухе.

В течение нескольких дней Мэри-Сью звонила из редакции «Независимой Финикса», пытаясь выйти на журналиста из Мехико, который взял интервью у Даниэля Урибе. Тот практически никогда не задерживался в офисе, и люди, с которыми она разговаривала, отказывались дать ей номер его сотового телефона. Когда наконец она его поймала в редакции, журналист (голос у него был как у пьяницы и гада, подумала Мэри-Сью, или по меньшей мере как у задаваки) не захотел дать ей телефон Даниэля Урибе под тем предлогом, что обязан защищать тайну личной жизни своих источников. Мэри-Сью разозлилась и напомнила ему, что они вообще-то коллеги, оба работают на прессу, на что чувак из столицы сообщил, что не сказал бы ей ничего, даже если б они были любовниками. О Хосуэ Эрнандесе Меркадо, пропавшем журналисте из «Расы», по-прежнему ничего не было слышно. Однажды вечером Мэри-Сью принялась рыться в своем архиве по делу Хааса, пока не наткнулась на статью, которую Эрнандес Меркадо написал после не слишком задавшейся пресс-конференции в тюрьме Санта-Тереса. Стиль у Эрнандеса Меркадо был любопытный: склонность к дешевым эффектам уравновешивалась бедностью словарного запаса. В статье изобиловали общие места, неточности, робкие утверждения, преувеличения и откровенная ложь. Эрнандес Меркадо то называл Хааса козлом отпущения для сговорившихся сонорских богачей, то выставлял его эдаким ангелом мщения или детективом, запертым в тюремной камере, но не сломленным, детективом, что вот-вот припрет своих палачей к стенке единственно благодаря своему интеллекту. В два часа ночи, попивая свой последний кофе на пути из редакции домой, Мэри-Сью подумала: любой человек двух пядей во лбу не станет изощряться и убивать, а потом прятать труп журналиста, который написал эдакую хрень. Но тогда что же случилось с Эрнандесом Меркадо? Главред, который тоже задержался на работе, дал ей несколько возможных ответов. Он от всего устал и сбежал. Сошел с ума и сбежал. Просто сбежал. Через неделю ей позвонил тот репортер-подросток, который возил ее в Соноиту. Он хотел знать, как поживает статья об Эрнандесе Меркадо, которую Мэри-Сью должна была написать. Я ничего не буду писать, сказала она. Тот захотел узнать почему. Потому что нет никакой тайны, ответила Мэри-Сью. Эрнандес уже наверняка живет и работает в Калифорнии. Не думаю, возразил ей мальчишка журналист. Мэри-Сью показалось, что паренек это выкрикнул. В трубке слышался рев грузовика или нескольких грузовиков, словно бы парень звонил из транспортного агентства. Почему ты не хочешь в это поверить? — спросила она. Потому что я побывал у него дома. Я тоже была там и не увидела ни одного признака, что его похитили. Он уехал, потому что так ему захотелось. Нет, услышала она голос мальчика. Если бы он уехал по своей воле, он бы забрал книги. Книги тяжелые, сказала Мэри-Сью, а кроме того, их всегда можно купить заново. В Калифорнии больше книжных магазинов, чем в Соноите, сказала она, думая пошутить, а потом вдруг сообразила, что это утверждение — оно совсем несмешное. Нет, я не про эти книги, я про его книги, сказал мальчик. Это какие такие его книги, спросила Мэри-Сью. Те, что он написал и опубликовал. Эти бы он не бросил, разразись даже конец света. Некоторое время Мэри-Сью пыталась припомнить дом Эрнандеса Меркадо. В гостиной лежали какие-то книги, в комнате тоже. Там было всего-то сто экземпляров максимум. Не слишком большая библиотека, но для журналиста-батрака достаточно и даже более чем достаточно. Ей не пришло в голову, что среди этих томов могли находиться книги, которые Эрнандес Меркадо написал сам. Так ты думаешь, что без них он бы не уехал? Ни за что, отозвался мальчик, они ему были как дети. Мэри-Сью подумала, что книги авторства Эрнандеса Меркадо не так уж много весили и он никак бы не смог заново купить их в Калифорнии.

Девятнадцатого декабря, на пустыре рядом с районом Кино, в нескольких километрах от эхидо Гавиланес-дель-Норте, нашли останки женщины в пластиковом пакете. Как заявила полиция, это была еще одна жертва банды «Бизоны». Судмедэксперты сообщили, что ей пятнадцать-семнадцать лет, рост — метр пятьдесят пять или метр шестьдесят, а убийство произошло примерно год назад. В пакете также лежали темно-синие брюки, дешевые — в таких ходят на работу на фабриках, футболка и пластиковый пояс черного цвета, с большой и тоже пластиковой пряжкой — из тех, что называют фантазийными. Делом занимался судейский Маркос Арана, недавно приехавший из Эрмосильо, где он был приписан к подразделению по борьбе с наркотиками, но в первый день на место приехали судейский Анхель Фернандес и Хуан де Дьос Мартинес. Тот, когда его информировали, что дело ведет Арана и точка (а они хотели поучить новичка), прогулялся пешком по окрестностям и наконец дошел до ворот эхидо Гавиланес-дель-Норте. В главном доме еще сохранилась крыша и окна, но остальные постройки словно ураганом разнесло. Некоторое время Хуан кружил по призрачному хутору, пытаясь обнаружить хоть крестьянина, хоть ребенка или уж на худой конец собаку, но там уже даже собак не осталось.

Чего я хочу от вас? — сказала депутат. Я хочу, чтобы вы об этом написали, чтобы и дальше писали об этом. Я читала ваши статьи. Они хороши, но вы часто попадаете не в цель, а в молоко. Я же хочу, чтобы вы попали в цель — в человеческую плоть, в наглое безнаказанное мясо — а не в тень. Я хочу, чтобы вы поехали в Санта-Тереса и вдохнули ее воздух. Я хочу, чтобы вы принюхались и укусили. Поначалу я не знала, что такое Санта-Тереса. У меня, конечно, как и у всех, было самое общее представление, но думаю, после четвертого приезда я достаточно познакомилась с городом и пустыней. И я до сих пор не могу выкинуть их из головы. Я знаю имена всех этих людей — ну, почти всех. Знаю о нелегальном бизнесе. Но не могу пойти в мексиканскую полицию. В генпрокуратуре скажут, что я рехнулась. Также я не могу отдать материалы полиции гринго. Это, в конце концов, вопрос патриотизма, нравится это кому-то или нет (тут я сама буду первая), я — мексиканка. И вдобавок мексиканский депутат. Мы ввяжемся в бой, как всегда, или вместе утонем. Есть люди, которым я не хочу причинять вред, и есть такие, которым я точно наврежу. И хорошо, потому что времена меняются и ИРП тоже должна измениться. Так что мне остается только обратиться к прессе. Возможно, потому, что я сама работала журналисткой, мое уважение к некоторым из вас непоколебимо. Кроме того, хотя в системе полно дефектов, по крайней мере у нас есть свобода слова, и это в ИРП почти всегда уважали. Я сказала — почти всегда, не надо на меня так удивленно смотреть. Здесь можно что угодно опубликовать — и никаких проблем не будет. В конце концов, давайте не будем об этом спорить, ладно? Вы опубликовали роман на тему политики, где только и делаете, что разливаете говно, причем безо всякой причины, и с вами ничего не случилось, правда? Его не запретили и не потребовали запретить. Это мой первый роман, сказал Серхио, и он очень плох. Вы его читали? Да, читала, я прочитала все, что вы написали. Он очень плох, повторил Серхио, и потом сказал: здесь не запрещают, но и не читают, а вот пресса — другое дело. Газеты тут читают, это точно. Во всяком случае, заголовки читают. И, помолчав, добавил: а что с Лойя? Лойя умер, ответила депутатша. Нет, его не убили и не похитили. Он просто умер. У него был рак, но никто об этом не знал. Он был очень скрытным. Сейчас его частное агентство возглавляет другой человек, а может, его уже вообще не существует, возможно, сейчас там уже консалтингом занимаются. Я понятия об этом не имею. Перед смертью Лойя передал мне все папки с делом Келли. То, что передать не мог, уничтожил. Я почувствовала, что-то не так, но он предпочел молчать. Уехал в Соединенные Штаты, в клинику в Сиэтле, протянул три месяца и умер. Странный был человек. Я только раз была у него дома — он жил один в квартире в районе Наполес. Снаружи это все выглядело обычно, всё как у всех, обычное жилье среднего класса, но внутри — о, внутри там все было по-другому, я даже не знаю, как это описать: это был сам Лойя, зеркало Лойя или автопортрет Лойя, но автопортрет незаконченный. У него было много дисков и альбомов по искусству. Двери бронированные. В золотой рамке стояла фотография женщины — дань некоторой сентиментальности. Кухня вся отремонтированная, большая, с кучей техники и прочего, чем пользуются профессиональные повара. Узнав, что ему немного осталось жить, он позвонил мне из Сиэтла и попрощался на свой манер. Помню, я его спросила, не страшно ли ему? Не знаю, зачем я задала такой вопрос. Он ответил мне вопросом на вопрос. Спросил, не боюсь ли я. Нет, ответила я, не боюсь. Тогда я тоже не боюсь, сказал он. А сейчас я хочу, чтобы вы использовали все материалы, что мы с Лойя собрали, и разбередили это осиное гнездо. Естественно, вы будете не один. Я всегда буду рядом, даже если вы меня не будете видеть, — я помогу вам всегда, когда это потребуется.

Последнее дело 1997 года очень походило на предпоследнее: только вместо того, чтобы найти пакет с трупом на западном конце города, его нашли на восточном, на грунтовой дороге, которая шла, скажем так, параллельно границе, а потом раздваивалась и терялась, упираясь в горы и ущелья. Жертва, как сказали судмедэксперты, была уже давно мертва. Возраст — примерно восемнадцать лет, рост: метр пятьдесят восемь — метр шестьдесят. Тело лежало полностью обнаженное, но в пакете нашли пару туфель на высоком каблуке, кожаных, хорошего качества, поэтому решили, что это, наверное, шлюха. Также нашли белые трусы танга. Это дело, как и предыдущее, закрыли через три дня — да и следствие вели без особой охоты. Рождественские праздники прошли в Санта-Тереса как обычно. Веселились на посада, разбивали пиньяты, пили текилу и пиво. Даже на самых бедных улицах люди смеялись. На некоторых улицах царил мрак, они походили на черные дыры, так что смех, доносившийся непонятно откуда, казался единственным знаком, единственным маяком, который помогал местным и чужакам не потеряться во тьме.

Часть об Арчимбольди

Мать его была слепа на один глаз. Очень светлые волосы — и слепа на один глаз. Здоровый глаз был голубой, а взгляд — спокойный, словно бы она отличалась не умом, а кротостью: добрая-добрая. А отец — тот хромал. Ногу потерял на войне и месяц пролежал в военном госпитале под Дюреном, думая, что из этой передряги ему не выбраться, и наблюдая, как ходячие (а он ходячим не был!) воруют сигареты у лежачих раненых. Когда сигареты попытались украсть у него, он схватил грабителя (веснушчатого, широкомордого, широкоспинного и широкобедрого) за ворот и рявкнул: «Стоять! Табак солдата — это святое!» Тогда веснушчатый отошел, и пала ночь, и отец почувствовал, что кто-то на него смотрит.

На соседней кровати лежала мумия. Глаза у нее были черные, как два глубоких колодца.

— Курить хочешь? — спросил он.

Мумия не ответила.

— Курить — это хорошо, — сказал отец, прикурил и отыскал рот мумии среди сплошных повязок.

Та вздрогнула. Возможно, он не курит, подумал отец и вытащил сигарету. В лунном свете было видно, что ее кончик испачкан чем-то вроде белой плесени. Тогда он снова вставил сигарету в губы, приговаривая: «Кури, кури, забудь обо всем и кури». Глаза мумии его не отпускали — может, это товарищ по батальону? Может, он меня узнал? Но почему же тогда ничего не говорит? Или не может говорить. И тут из-под повязок начал струиться дым. Кипит, подумал отец, кипит, кипит.

Дым выходил из мумии через уши, горло, лоб, глаза — а те всё не отпускали и не отпускали отца взглядом, и тогда он дунул и затушил сигарету в губах раненого, и все дул и дул, пока из замотанной бинтами головы не перестал выходить дым. Потом затушил сигарету об пол и уснул.

Когда проснулся, мумии уже не было. Где же мумия, спросил он. Умер этим утром, ответил ему кто-то на соседней койке. Тогда отец закурил и начал ждать завтрак. Когда выписали, пешком, хромая, добрался до Дюрена. Там сел на поезд, который отвез его в другой город.

Отец двадцать четыре часа прождал на вокзале, там разливали армейский суп. Разливал такой же хромой, как и он, сержант. Они поговорили, пока сержант выливал половники супа в алюминиевые

тарелки солдат, а отец ел, усевшись рядом на деревянную, вытесанную плотником скамью. Сержант говорил, что скоро все изменится. Война приближается к концу и скоро начнется новая жизнь. Отец, поедая суп, ответил, что ничего никогда не изменится. Вот мы, сказал он, оба потеряли ногу, и что, изменились? Нет.

На все его ответы сержант посмеивался. Сержант говорил — это белое, а отец отвечал — черное. Сержант говорил — день, а отец упирался — ночь. Слушая его ответы, сержант смеялся и спрашивал, не посолить ли суп, не слишком ли он пресный. Потом отцу надоело ждать поезд, который, похоже, никогда не придет, и он снова пустился в путь пешком.

Три недели бродил от деревни к деревне, ел черствый хлеб, подворовывая то тут, то там фрукты и кур. Пока шел, Германия капитулировала. Когда ему об этом сказали, он кивнул: и к лучшему. Однажды вечером добрался до своей деревни и постучал в дверь своего дома. Дверь открыла мать и поначалу не узнала его в стоящем на пороге оборванце. Потом они обнялись, и мать его накормила. Он спросил, вышла ли замуж одноглазая. Ему ответили — нет. Тем же вечером он пошел к ней, даже не вымывшись и не переодевшись, хотя мать заклинала его хотя бы побриться. Когда одноглазая увидела, кто стоит перед ее дверью, то сразу признала. Хромой также увидел ее в окне, поднял руку и очень официально, даже как-то строго, поприветствовал — хотя, с другой стороны, этот жест можно было истолковать как высказывание, что такова, мол, жизнь. С этого дня он говорил всем, кто желал слушать, что в деревне все слепые, а одноглазая среди них — королева.

В 1920 году родился Ханс Райтер. Он был похож не на мальчика, а на водоросль. Канетти и, если я не ошибаюсь, Борхес, двое настолько непохожих друг на друга людей, сказали: как море — символ или зеркало англичан, так лес — это метафора, в которой живут немцы. Таким образом Ханс Райтер еще с рождения выпал из родного контекста. Ему не нравилась земля, а уж леса тем более не нравились. Впрочем, ему также не нравилось море или то, что смертные обычно называют морем, — на самом же деле это всего лишь поверхность моря, взъерошенные ветром волны, что постепенно превращаются в метафору поражения и безумия. Ему нравилось другое — глубина, дно моря, эта иная земля, где равнины — не равнины и долины — не долины и пропасти — совсем не пропасти.

Когда одноглазая купала его в тазу, дитя Ханс Райтер всегда выскальзывал из ее намыленных рук и опускался с открытыми глазами на дно, и, если бы руки матери каждый раз не поднимали его на поверхность, он бы так и остался там, созерцая черное дерево и черную воду, в которой плавали крохотные частички смытой грязи, маленькие кусочки кожи, что плыли, как подводные лодки, куда-то — к фьорду величиной с глазное яблоко, темному и тихому заливу, — хотя никакой тишины там не было, а существовало лишь движение — движение, что является маской многих вещей, в том числе тишины.

Однажды хромой, который посматривал иногда, как одноглазая купала сына, сказал: а ты его не поднимай, посмотрим, что он будет делать. Со дна таза серые глаза Ханса Райтера некоторое время рассматривали небесно-голубой глаз матери, а потом он повернулся на бок и принялся, не шевелясь, созерцать частички своего тела, что удалялись во всех направлениях, словно космические зонды, наудачу вброшенные во Вселенную. Когда воздух кончился, он перестал наблюдать за теряющимися на глазах кусочками и принялся их преследовать. Лицо его стало красным, и он понял: сейчас его дорога лежит через местность, очень походящую на ад. Но он не открыл рта и даже не попытался всплыть, хотя голова находилась всего-то в десяти сантиметрах от поверхности и моря кислорода. В конце концов руки матери подняли Ханса над водой и он расплакался. Хромой, завернутый в свой старый военный плащ, посмотрел на пол и смачно плюнул в камин.

В три года Ханс Райтер перерос всех трехлеток в своей деревне, а также перерос всех четырехлеток, и совсем немного пятилетних детей не уступали ему в росте. Поначалу он неуверенно ходил, местный врач сказал — это все из-за роста, и посоветовал давать мальчику больше молока, дабы кости его не испытывали недостатка кальция. Но врач ошибся. Ханс Райтер неуверенно держался на ногах оттого, что ходил по поверхности земли как неопытный ныряльщик по дну моря. На самом деле, он жил, ел, спал и играл в морской глубине. А с молоком — да, проблем не было, мать его держала трех коров и кур, и ребенок прекрасно питался.

Хромец временами смотрел, как сын ходит по полю, и думал, от кого же в семье по его линии тот мог унаследовать эдакую долговязость. Говорили, брат прапрадедушки или прадедушки служил под командованием Фридриха Великого, как раз в полку, куда набирали людей ростом выше метра восьмидесяти или метра восьмидесяти пяти. Этот парадный полк (или батальон) все время нес тяжелые потери, потому что в верзил было легко целиться.

Наблюдая, как сын неуклюже передвигается вокруг соседских садов, хромец вспоминал, как однажды прусский полк встретился в бою с русским полком похожих характеристик — с крестьянами за метр восемьдесят и метр восемьдесят пять ростом, одетыми в зеленые кафтаны русской лейб-гвардии, и они сразились и потери были огромными — даже когда остальные части обеих армий отступили, два полка гигантов продолжили биться врукопашную, и прекратить это смогли, только когда командующие отправили свирепые приказы отступить к новым позициям.

Отец Ханса Райтера до войны был ростом метр шестьдесят восемь. Когда он вернулся, возможно, из-за потери ноги, рост его уменьшился до метра шестидесяти пяти. Полк гигантов — это все для психов, думал он. В одноглазой росту было метр шестьдесят, и она полагала, что мужчина чем выше, тем лучше.

В шесть лет Ханс Райтер перерос всех детей шести лет, всех детей семи лет, всех детей восьми лет, всех детей девяти лет и половину детей десятилетнего возраста. К тому же в шесть лет он впервые украл книгу. Она называлась «Некоторые животные и растения европейского побережья». Он спрятал ее под кроватью, хотя в школе книги никто не хватился. В то же самое время Ханс начал нырять. Случилось это в 1926 году. Плавал он с четырех лет и опускал голову в воду и открывал глаза, за что мать его ругала: он потом ходил с красными белками, и она боялась, что люди, увидев его, подумают, будто мальчик целыми днями плачет. А вот нырять он не умел до шести лет. Опускал голову под воду, погружался на метр, открывал глаза и смотрел. Это да, это он умел делать. А нырять — нет. В шесть решил, что метра ему мало, и спикировал к морскому дну.

Книга «Некоторые животные и растения европейского побережья» была у него, как говорится, в голове, и, ныряя, он медленно перелистывал страницу за страницей. Так обнаружил Laminaria digitata, водоросль большого размера, с крепким стволом и широкими листьями, как и говорилось в книге: листья в форме веера с многочисленными ответвлениями, которые на самом деле походили на пальцы. Laminaria digitata — водоросль, произрастающая в холодных водах, таких, как Балтийское и Северное моря и Атлантический океан. Ее можно наблюдать большими скоплениями на самом нижнем уровне отлива и у скал. Во время отлива обнажаются целые леса этих водорослей. Когда Ханс Райтер в первый раз увидел такой, то настолько поразился, что заплакал прямо под водой. Да, это кажется странно — человек, и плачет, когда ныряет с открытыми глазами, но не будем забывать: Хансу едва стукнуло шесть и он до некоторой степени был необычным мальчиком.

Laminaria digitata светло-коричневого цвета и походит на Laminaria hyperborea, у которой более твердый ствол, и на Saccorhiza polyschides, у которой ствол с луковичными выпуклостями. Эти два вида водорослей, тем не менее, произрастают в глубоких водах, хотя временами, в летний полдень, Ханс Райтер заплывал далеко от пляжа или от скал, где оставлял свою одежду, а потом погружался, но не мог их увидеть — мог только представлять там, в глубине, тихий и молчащий лес.

В то время он принялся рисовать в тетради все виды водорослей. Он нарисовал Chorda filum — водоросль, состоящую из длинных тонких, похожих на шнуры водорослей, которые, тем не менее, могут достигать восьми метров в длину. У них нет ветвей, и выглядят они хрупкими, но на самом деле они очень прочные. Произрастают ниже полосы отлива. Также Ханс нарисовал Leathesia difformis — водоросль, состоящую из круглых луковиц оливково-коричневого цвета, они растут на скалах и на других водорослях. Выглядят довольно странно. Видеть их он не видел, но они несколько раз ему снились. Нарисовал он и Ascophyllum nodosum — бурую водоросль со спутанными ответвлениями и яйцеобразными шишками на листьях. Кроме того, среди Ascophyllum nodosum есть водоросли, что делятся на мужской и женский род и отращивают себе фруктовые побеги со вкусом изюма. Самцы у них желтые. Самки — зеленоватые. Он нарисовал Laminaria saccharina — она состоит из одного длинного листа в форме ремня. На высушенных экземплярах можно наблюдать кристаллы сладкого вещества, которое называется маннитол. Растет водоросль у скалистых берегов на подводных камнях, хотя ее часто смывают волны. Ханс нарисовал Padima pavonia, довольно редкую веерообразную водоросль небольшого размера. Произрастает она в теплых водах от южных берегов Великобритании до Средиземного моря. Видов, подобных ей, не существует. Он нарисовал Sargassum vulgare — водоросль, что живет на скалистых и каменистых берегах Средиземного моря, в листьях ее укрываются маленькие репродуктивные органы на ножках. Ее можно увидеть как на мелководье, так и на большой глубине. Он нарисовал Porphyra umbilicalis — очень красивую водоросль примерно двадцати сантиметров в длину, рыжевато-пурпурного цвета. Растет она в Средиземном море, в Атлантическом океане, Ла-Манше и Северном море. У Porphyra много видов, и все они съедобны. Особенно любят ее поесть валлийцы.

— Валлийцы — они прямо свиньи какие-то, — ответил хромой на вопрос сына. — Полные, абсолютные свиньи. Англичане тоже свиньи, но не такие отвратные, как валлийцы. На самом деле они, конечно, такие же свиньи, как валлийцы, но пытаются не выставлять свою свинскость напоказ: англичане умеют притворяться, вот и выглядят получше. Шотландцы свинтусы почище англичан и немногим менее свинтусы, чем валлийцы. Французы — те такие же свиньи, как шотландцы. Итальянцы — те молочные поросята, да такие, что маму-свинью сожрут и не поморщатся. Австрийцы — про тех то же самое можно сказать: свиньи, свиньи и свиньи. Никогда не доверяй венгру. Богемцу тоже не доверяй. Они тебе полижут руку и тут же мизинец откусят. Евреям тоже не доверяй: они сожрут большой палец и всю руку слюнями перемажут. Баварцы — тоже свиньи. Заговоришь, сынок, с баварцем — ремень подтяни как следует. С рейнцами даже разговаривать не стоит — они тебе вмиг ногу оттяпают. Поляки похожи на кур, но вырви у них четыре пера и увидишь — кожа-то свинская. То же самое и с русскими. Выглядят они как голодные псы, но на самом деле они — голодные свиньи, что сожрут кого угодно, моргнуть не успеешь, причем безо всяких угрызений совести. Сербы — они такие же, как русские, только мелкие. Как свиньи в шкуре чихуахуа. Чихуахуа — это карликовые собаки величиной с воробья, живут на севере Мексики, их еще в американских фильмах показывают. Американцы тоже свиньи, естественно. Канадцы — те еще хряки безжалостные, но самые свинские свиньи в Канаде — это франкоговорящие свиньи, в Америке тоже такие гадские хряки есть — это ирландцы. И турки такие же. Они вообще свиньи-содомиты, равно как саксонцы и вестфальцы. Греки? Те такие же, как турки: свиньи-содомиты, к тому же щетинистые. Только пруссы люди как люди. Но Пруссии более не существует. Где Пруссия? Ты ее видишь? И я не вижу. Иногда кажется, что все на войне полегли. А иногда, наоборот, кажется, что, пока я лежал в госпитале, мерзком свинском госпитале, все пруссы эмигрировали куда подальше. И временами я выхожу на прибрежные скалы, смотрю на Балтику и пытаюсь угадать, куда же уплыли прусские корабли. В Швецию? Норвегию? Финляндию? Нет, не туда — это ж всё свинские земли. Тогда куда? В Исландию, в Гренландию? Я пытаюсь угадать, но ничего не выходит. Тогда где же все пруссы? Я подхожу к обрыву и выглядываю их за серым горизонтом. Серым и взбаламученным, как гной. И хожу туда не раз в год. А раз в месяц! Раз в две недели! Но их все нет, и я никогда не угадаю, куда они уплыли, к какой точке горизонта отправились. Я вижу только тебя, вижу твою голову — она то появляется, то исчезает в волнах, и тогда я сажусь на камень и сижу там долго-долго, глядя на тебя, сам превращаясь в камень, и, хотя иногда теряю тебя из виду или голова твоя выныривает слишком далеко от того места, где погрузилась в воду, я не боюсь: ты выплывешь, вода ничего тебе не сделает. А иногда даже засыпаю на камне, а когда просыпаюсь, мне так холодно, что я даже не смотрю на море, выглядывая — там ты или нет? Что же я тогда делаю? А вот что: поднимаюсь и, стуча зубами, возвращаюсь в деревню. И на улицах начинаю петь — это чтобы соседи подумали, что я просто выпил лишку в таверне у Кребса.

Молодому Хансу Райтеру тоже нравилось ходить пешком, прямо как ныряльщику, а вот петь — не нравилось, потому что ныряльщики — они никогда не поют. Время от времени он выходил из деревни в восточную сторону и шел по грунтовой дороге, окруженной лесами, и так доходил до Деревни Красных Мужчин, которые продавали торф. Дальше к востоку стояла Деревня Синих Женщин, окруженная озером, что летом пересыхало. Оба поселка казались призрачными, словно бы там мертвецы жили. А за Деревней Синих Женщин стояло Село Толстых. Там плохо пахло — воняло протухшими мясом и кровью, и запах стоял густой и плотный, совсем не похожий на аромат его собственного тела, которое пахло грязной одеждой, трудовым потом, обоссанной землей — а это запах тоненький, похожий на запах Сhorda filum.

В Селе Толстых, естественно, держали много животных, да и мясных лавок хватало. Иногда по дороге домой Ханс, двигаясь как ныряльщик, видел соседей из Села Толстых, что бесцельно бродили по улицам Деревни Синих Женщин или Деревни Красных Мужчин, и думал: возможно, людей из этих двух деревень, ныне призрачных, убили люди из Села Толстых — ведь их искусство убивать должно быть отточенным и жутким; впрочем, ему они никогда ничего не делали — в том числе и потому, что он был ныряльщик, то есть не принадлежал к этому миру, в который наведывался только как гость или естествоиспытатель.

В других случаях ноги уносили его на запад, и там он мог пройти по главной улице Деревни Яйца, которая с каждым годом отодвигалась все дальше и дальше по скалистому берегу, словно бы дома там умели ходить и всё хотели отыскать более безопасное место среди низин и лесов. За Деревней Яйца стояла Деревня Свиньи — туда, наверное, никогда не заходил отец — и там во множестве встречались хлева и стада самых веселых во всей Пруссии свиней, которые словно приветствовали путника вне зависимости от социального положения или возраста или гражданского состояния дружеским, практически музыкальным похрюкиванием, а может, и просто музыкальным без оговорок похрюкиванием, в то время как местные застывали без движения со шляпой в руке или прикрыв ей лицо, и непонятно, из скромности они это делали или из стыда.

А еще дальше стояло Село Говорливых Девочек — те ходили на праздники и бесстыдные танцы в еще более крупные села, названия которых молодой Ханс Райтер слышал и тут же забывал; девочки из тех, что курят на улице и ведут разговоры о моряках из большого порта, ходящих на кораблях с такими-то и такими-то названиями, которые молодой Ханс Райтер тут же забывал; девочки, что ходят в кино на сверхэмоциональные картины, где заняты самые красивые мужчины планеты и актрисы, которым, если хочешь быть в струе, надо подражать, чьи имена молодой Ханс Райтер тут же забывал. Когда он, подобно ночному ныряльщику, возвращался домой, мать спрашивала, где и как он провел день, а молодой Ханс говорил ей то, что первым приходило в голову, только не правду.

Тогда одноглазая смотрела на него своим голубым глазом, и ребенок выдерживал ее взгляд, ни разу не сморгнув двумя серыми, а из угла рядом с камином хромой наблюдал за ними двумя голубыми глазами и остров Пруссия, казалось, всплывал на три или четыре секунды из пропасти.

В восемь лет Ханс Райтер перестал интересоваться школой. К тому времени он уже успел пару раз едва не утонуть. Первый случился летом, и его вытащил из воды молодой турист из Берлина, который проводил отпуск в Селе Говорливых Девочек. Молодой турист увидел, как голова ребенка то появляется, то исчезает в воде рядом с камнями, и, убедившись в том, что это именно ребенок (сам турист был близорук и поначалу подумал, что это водоросль), стащил с себя пиджак, в кармане которого носил важные бумаги, спустился по скалам и, когда идти вниз стало более невозможно, бросился в воду. В четыре гребка он доплыл до ребенка и, приглядев, где можно выйти без проблем на берег, проплыл до места в двадцати пяти метрах от того, где прыгнул в море.

Туриста звали Фогель, и он был неисправимым оптимистом. Возможно, на самом деле он был вовсе не оптимистом, а сумасшедшим, и этот самый отпуск, что он проводил в Селе Говорливых Девочек, ему настойчиво отрекомендовал врач, который беспокоился о его здоровье и пытался вытащить из Берлина под любым предлогом. Познакомившись с Фогелем поближе, любой вскоре обнаруживал, что находиться долго в его присутствии невозможно. Фогель верил в прирожденную доброту человеческого рода и говорил, что человек, чье сердце чисто, может дойти пешком от Москвы до Мадрида и никто ему не помешает — ни зверь, ни полиция, ни тем более какой-то таможенник, ибо путешественник предпримет необходимые меры: например, время от времени можно уходить с дороги и идти прямо по пересеченной местности. Он был влюбчив и неуклюж, в результате чего так и не завел себе девушку. Иногда говорил (все равно кому, это было для него неважно) о болеутоляющих свойствах мастурбации (и приводил в пример Канта) и что надо практиковать ее с самого нежного до самого преклонного возраста — и это неизменно веселило девушек в Селе Говорливых Девочек, которым выпадал случай его послушать, и бесило и внушало омерзение берлинским знакомым, которые уже были довольно наслышаны об этой теории и думали, что Фогель, постоянно ее поминающий, на самом деле мастурбировал перед ними и с ними.

Но также он был не чужд понятия мужества и когда увидел, что ребенок — хотя первоначально он показался ему водорослью — тонет, то, даже не раздумывая, бросился в море (а оно у скал прямо бурлило) и спас его. Однако тут необходимо заметить, что воспоминание об ошибке (он перепутал мальчика с бронзовой кожей и светлыми волосами с водорослью) преследовало Фогеля ночью, когда все уже закончилось. В постели, в темноте, он лежал и переживал события дня как всегда, то есть с большим удовлетворением, и тут вспомнил, как увидел тонущего мальчика, и тут же увидел себя: вот он стоит и смотрит и не может понять, человек то или водоросль. Сон тут же покинул его. Как же можно вот так взять и перепутать ребенка с водорослью? — спросил он себя. А потом: чем же, чем мальчик похож на водоросль? И потом: а есть ли вообще между ними сходство?

Прежде чем сформулировать четвертый вопрос, Фогель подумал: а ведь берлинский врач, похоже, прав, и он сходит с ума; впрочем, сумасшедшим, как обычно понимают сумасшествие, он не был, но уже сделал первый шаг, как бы это сказать, по тропе безумия, ибо у ребенка нет ничего общего с водорослью и тот, кто, стоя на скале, их путает, — это человек, у которого шарики забежали за ролики, то есть не сумасшедший в обычном смысле, ибо у сумасшедших вообще ни шариков ни роликов нет, но человек, у которого в башке что-то явно разболталось, и поэтому ему нужно быть осторожнее во всем, что касается психического здоровья. Потом, отчаявшись уснуть, Фогель принялся думать о мальчике, которого спас. Тощий такой и очень высокий для своего возраста, да еще и говорил чертовски плохо. Фогель его спросил: что случилось? А мальчик ответил:

— Ничоу лось.

— Что? Что ты сказал?

— Ничоу лось, — повторил ребенок.

И Фогель понял, что это значит: ничего не случилось.

И так далее со всеми словами — Фогелю они показались столь смешными и необычными, что он принялся задавать дурацкие вопросы, просто чтобы повеселиться над ответами ребенка, который отвечал совершенно свободно и естественно: например, как называется этот лес, спрашивал Фогель, и ребенок выговаривал: леу став, что означало «лес Густава»; а как называется вот тот лес подальше, и мальчик говорил: леу рета, что значило «лес Греты»; а как называется вот тот черный лес справа от леса Греты, и мальчик сообщал: леу мени, что означало «лес без имени»; и так они добрались до края обрыва, где лежал пиджак с важными бумагами в кармане, а ребенок по просьбе Фогеля (тот запретил ему снова заходить в море) вытащил свою одежду чуть ниже, из похожей на ласточкино гнездо пещерки, а потом они попрощались, предварительно представившись друг другу:

— Меня зовут Хайнц Фогель, — сказал Фогель тоном, которым говорят со слабоумными. — А как зовут тебя?

Мальчик ответил: Ханс Райтер, причем произнес это совершенно чисто и ясно, а потом они пожали друг другу руки и каждый пошел в свою сторону. Вот это Фогель и вспоминал в постели, вертясь с боку на бок, не включая свет и тщетно пытаясь уснуть. Вот чем, чем этот мальчик мог напомнить мне водоросль? — спрашивал он себя. Худобой? Выбеленными солнцем волосами? Удлиненным и спокойным лицом? И еще он спрашивал себя: мне вернуться в Берлин? Мне нужно внимательнее относиться к рекомендациям врача, мне нужно начать изучать самого себя? В конце концов он устал от стольких вопросов, подрочил, и сон добрался до него.

Второй раз юный Ханс Райтер чуть не утонул зимой, когда отправился вместе с прибрежными рыболовами забрасывать сети перед Деревней Синих Женщин. Смеркалось, и рыбаки заговорили об огнях, что плавают в глубине моря. Один сказал, что это духи погибших рыбаков, которые все никак не могут найти дорогу в свою деревню, к своему кладбищу на суше. Второй сказал, что это водоросли хондрус — они блестят, причем вспыхивают только раз в месяц, словно бы расходуют за одну ночь все, чем зарядились в течение тридцати дней. Третий сказал, что это такой анемон, мол, только у здешнего берега растет, а светятся анемоны-самки, чтобы привлечь анемонов-самцов, хотя в целом, то есть во всем мире, анемоны — они гермафродиты, не самцы и самки, а самцы и самки в одном и том же теле, словно бы разум у них спит, а когда просыпается, одна часть анемона уже оттрахала другую, это как если бы в тебе умещаются одновременно женщина и мужчина или пидор и мужчина в случае бесплодных анемонов. А другой сказал, что это электрические рыбы очень странного подвида, и вот с ними-то нужно быть очень осторожными: они попадают в сети и ничем от остальных не отличаются по виду, а потом люди их едят — и все, желудок крючит беспрерывными электрическими разрядами, и временами такие бедняги даже умирают.

И пока рыбаки так разговаривали, неугомонный юный Ханс Райтер, влекомый любопытством или безумием (временами оно действительно толкало его на поступки, которые лучше было бы не совершать) без дальнейших слов спрыгнул со шлюпки и погрузился в море в поисках огней или света тех особенных рыб или растений, и поначалу рыбаки не встревожились и не закричали, и не застонали: они прекрасно знали об особенностях юного Райтера и, тем не менее, когда по прошествии нескольких секунд так и не увидели его головы в волнах, они заволновались — да, они были безграмотными прусскими рыбаками, но также и людьми моря, и прекрасно знали, что никто не может выдержать без дыхания более двух минут (или вроде того), да и в любом случае на это не способен ребенок, чьи легкие, будь он даже очень высокий, не столь сильны, чтобы вынести подобное испытание.

В конце концов двое прыгнули за борт — а вода была темная и страшная, как стая волков, — и долго ныряли вокруг шлюпки, пытаясь найти тело юного Райтера, но все напрасно, и потому им пришлось вынырнуть и набрать воздуха и, прежде чем погрузиться в воду снова, спросить рыбаков на шлюпке, не вылез ли еще сопляк. И тогда, услышав их тяжелое «нет», они снова исчезли среди темных волн, похожих на зверей в лесу, и к ним присоединился еще один рыбак, и именно он на глубине около пяти метров увидел тело юного Райтера, которое плавало как оторванная от корней водоросль, лицом вверх, ярко белея в морском пространстве, и именно он схватил его под мышки и вытащил, и именно он позаботился о том, чтобы юный Райтер вытошнил из себя всю воду, что проглотил.

Когда Хансу Райтеру исполнилось десять, у одноглазой и хромого родился еще один ребенок — девочка, которую назвали Лотте. Уродилась она красавицей, и, пожалуй, это был первый человек, что жил на поверхности суши, который заинтересовал (или потряс) Ханса. Очень часто родители оставляли малышку на его попечении. Он быстро научился менять пеленки, делать смесь и укачивать младенца. Для Ханса сестричка воплощала все лучшее в жизни, и он много раз пытался нарисовать ее в той же тетрадке, где рисовал водоросли; правда, результат ему не нравился: временами на этих рисунках девочка походила на мешок с мусором, оставленный на галечном пляже, или на Petrobius maritimus — морское насекомое, обитающее в трещинах и на скалах и питающееся отбросами, или даже на Lipura maritima, тоже насекомое — крошечное, грифельного или серого цвета, которое живет в лужах на скалах.

Со временем, обуздав воображение или вкус, или собственную природу художника, он сумел нарисовать ее как русалочку — более рыбу, чем девочку, пухленькую, а не худую, и всегда, всегда улыбающуюся, да, с завидным постоянством готовую рассмеяться и заметить хорошую сторону в любом деле. Это достоверно передавало характер сестрички.

В тринадцать лет Ханс Райтер перестал учиться. Случилось это в 1933 году, когда Гитлер пришел к власти. В двенадцать он начал учиться в школе Села Говорливых Девочек. По ряду причин — причем совершенно понятных — та ему не нравилась, и потому он часто задерживался по дороге в нее, а сама дорога для него была не горизонтальной или случайно горизонтальной или зигзагообразно горизонтальной, а вертикальной, как долгое падение ко дну моря, где все — деревья, трава, болота, животные, изгороди — превращалось в морских насекомых или ракообразных, жизнь, подвешенную в воде и чуждую, в морских звезд и крабов, чье тело, как прекрасно знал юный Ханс Райтер, настолько крохотное, что туда не помещается желудок, и потому он вытягивается по их ногам, — а ноги у них огромные и таинственные, то есть в них есть (во всяком случае, для него) какая-то загадка: у краба восемь ног по четыре с каждой стороны, но имеется еще две, очень-очень маленьких, на самом деле просто крошечных и бесполезных, и растут они рядом с головой, и эти ноги или ножки, как казалось юному Райтеру, были вовсе не ножками или ногами, а руками, словно бы краб в результате долгого эволюционного процесса отрастил их себе, но еще не знал, что они у него есть. Так сколько же времени пройдет, прежде чем краб обнаружит собственные руки?

— Взмжно, — говорил юный Ханс Райтер вслух, — тылет, дветылет, десьтылет. Длго.

И так он шел к школе в Селе Говорливых Девочек и, естественно, опаздывал. И вдобавок думал совсем не о школе.

В 1933 году директор школы вызвал родителей Ханса Райтера. На встречу пошла только одноглазая. Директор пригласил ее в кабинет и сказал, если коротко, что мальчик не способен учиться. Затем протянул к ней руки, словно бы желая смягчить сказанное, и предложил определить мальчика кому-нибудь в ученики.

В тот год Гитлер победил на выборах. В тот год, еще до победы на выборах, в деревню Ханса Райтера прибыла целая толпа пропагандистов. Сначала они заявились в Село Говорливых Девочек, где организовали митинг в кино (и тот удался), а на следующий день они перешли в Деревню Свиньи и Деревню Яйца, а вечером прибыли в деревню Ханса Райтера, где сели пить пиво в таверне вместе с крестьянами и рыбаками: они несли и объясняли благую весть национал-социализма, партии, что поднимет Германию из пепла и Пруссию тоже поднимет из ее прусского пепла, и разговор велся откровенный и свободный, пока кто-то, какой-то болтун, не заговорил о хромом: мол, он единственный вернулся живой с войны, и он — герой, суровый человечище, прусс до мозга костей, пусть и немножко ленивый, крестьянин, — рассказывал о войне такие истории, что волосы дыбом вставали, рассказывал о пережитом, и на этом особое ударение ставили односельчане, он это пережил, и это правда, истории ведь не только правдивые — дело в том, что их рассказывает тот, кто пережил все на собственном опыте; и тут один из пропагандистов с высокомерным видом заправского аристократа (это нужно особо отметить, ибо его спутники ничего такого себе не позволяли и на аристократизм, так сказать, не претендовали, — напротив, они были такие обычные мужики, которые и пива с тобой выпьют, и будут есть рыбу и сосиски, и пердеть, и смеяться, и песню споют, в общем, ребята, и надо еще раз это подчеркнуть и повторить, ибо это справедливо, на аристократизм не претендовали, наоборот, они выглядели обычными деревенскими парнями, странствующими из села в село торговцами, выходцами из народа, живущими рядом с народом, торговцами, которым стоит помереть, и всякая память о них выветривается) сказал, что, пожалуй, да, пожалуй, было бы интересно познакомиться с солдатом Райтером, и потом спросил, почему это солдат Райтер не здесь, в таверне, почему он не беседует с товарищами национал-социалистами, что хотят Германии лишь блага, и один из местных, у кого была одноглазая лошадь, о которой он заботился едва ли не лучше, чем бывший солдат Райтер о своей одноглазой жене, сказал: этот самый солдат не сидит в таверне, потому что у него нет денег даже на кружку пива, и это побудило пропагандистов сказать: еще чего, они оплатят пиво солдату Райтеру; и тогда парень с замашками аристократа наставил на местного палец и сказал: иди к солдату Райтеру и приведи его в таверну, и местный мгновенно отправился исполнять приказ, а когда вернулся через пятнадцать минут, сообщил всем собравшимся, что солдат Райтер не захотел идти и привел следующие резоны: у него, мол, нет одежды, в которой можно представиться столь важным гостям, что прибыли в составе группы, а кроме того, он сидит с малышкой, поскольку одноглазая еще не вернулась с работы, и что его девочка, как это логично себе представить, не может остаться одна дома; подобная аргументация произвела невероятное впечатление на важных гостей (которые, естественно, были свиньями), и те чуть не расплакались, поскольку были они не только свиньями, но также и весьма сентиментальными людьми, и судьба этого ветерана и инвалида войны пробрала их до самых печенок, вот только тот парень с замашками аристократа не растрогался, а встал и, демонстрируя, какой он культурный человек, сообщил: что ж, если Магомет не идет к горе, гора пойдет к Магомету, и приказал местному крестьянину отвести его в дом к хромому, причем остальным членам пропагандистской группы он запретил к нему присоединяться, мол, пойдем только мы с местным, и так этот член национал-социалистической партии изволил попачкать свои ботинки грязью деревенских улиц и последовал за проводником практически до опушки леса, где и стоял дом семьи Райтер, который важный гость оглядел с видом понимающего человека перед тем, как войти: словно бы он хотел узнать больше о характере отца семейства, рассмотрев, насколько гармоничен и силен облик его дома, или как если бы его очень интересовала сельская архитектура этой части Пруссии, и потом они вошли в дом, и да, в деревянной колыбельке спала девочка трех лет, и да, на хромом болтались какие-то отрепья, поскольку его солдатская шинель и единственная пара приличных брюк либо лежали в корыте для стирки, либо висели и сушились во дворе, — однако таковые обстоятельства вовсе не помешали ему встретить гостя со всей любезностью, ибо хромой поначалу почувствовал гордость, почувствовал себя важной персоной — как же, к нему пришел сам господин пропагандист, пришел лично поприветствовать его в его доме, хотя потом все пошло наперекосяк — или же так показалось, — потому что вопросы парня с замашками аристократа постепенно ему разонравились, и его утверждения, которые на самом деле более походили на пророчества, тоже ему разонравились, и на каждый вопрос хромой отвечал диковинным или экстравагантным утверждением, а к каждому утверждению собеседника хромой добавлял вопрос, который в определенной степени его опровергал, или ставил под сомнение, или выставлял в дурацком свете, превращая в ребяческое высказывание, к тому же не имеющее практического применения, что, в свою очередь, постепенно злило парня с замашками аристократа, который сообщил хромому, что на войне он был летчиком и сбил двенадцать французских и восемь английских самолетов и страдания солдата на фронте ему прекрасно знакомы, — так он тщетно пытался найти что-то общезначимое для него и для собеседника, — но нет, хромой заявил, что главные страдания он претерпел не на фронте, а в проклятом военном госпитале под Дюреном, где соотечественники воровали не только сигареты, а вообще все, что плохо лежало, да что там, они даже души воровали и пускали на продажу: очень возможно, что в военных немецких госпиталях лежали в огромном количестве сатанисты — и это понятно, ибо долгое пребывание в военном госпитале толкало людей в объятия сатанистов; это утверждение вывело из себя самоназвавшегося летчиком молодого человека, который тоже провел три недели в военном госпитале; «Под Дюреном?» — спросил хромой. «Нет, в Бельгии», — ответил парень с замашками аристократа, и там к нему относились не просто сносно, а с невероятной любезностью и пониманием, если не с самопожертвенной любовью: мужественные и прекрасные врачи, красивые и профессиональные медсестры, атмосфера солидарности, стойкости и мужества, да что там, даже группа бельгийских монахинь отличилась высоким пониманием долга — одним словом, все способствовали тому, чтобы пребывание раненых было отличным (естественно, в рамках того, чего следует ожидать от госпиталя, который, кстати, не кабаре и не бордель); затем они перешли к обсуждению других тем: создание Великой Германии, строительство Хинтерланда, очищение государственных структур, за которыми должно последовать очищение всей нации, создание новых рабочих мест, борьба за модернизацию, и, пока экс-летчик говорил все это, отец Ханса Райтера все больше и больше нервничал, словно боялся, что малышка Лотте вдруг расплачется, или словно резко и мгновенно понял, что он — не самый благодарный слушатель для парня с замашками аристократа, и, возможно, лучше будет броситься к ногам этого мечтателя, этого повелевающего воздухом центуриона, и обвинить себя в том, что и так уже было понятно: в невежестве, бедности и утере храбрости; но ничего такого хромец не сделал, а в ответ на каждое слово собеседника просто кивал головой, словно бы слова его не слишком убеждали (на самом деле он пребывал в ужасе) и словно бы ему трудно было осознать всю громадность мечты пропагандиста (которую хромец на самом деле не понимал вовсе), и все это продолжалось и продолжалось, пока эти двое (экс-летчик с замашками аристократа и он сам) не увидели Ханса Райтера, который вошел в дом и, не произнеся ни единого слова, вытащил колыбель с сестричкой и вынес ее во двор.

— А это еще кто? — спросил экс-летчик.

— Это мой старший сын, — ответил хромой.

— Он похож на рыбу-жирафа, — сказал экс-летчик и расхохотался.

Ну так вот: в 1933 году Ханс Райтер покинул школу, потому что преподаватели обвинили его в отсутствии интереса к занятиям и в том, что он слишком часто их пропускает (это была чистейшая правда), родители и родственники сумели пристроить его на рыбачье судно, откуда хозяин выгнал Ханса через три месяца: юного Райтера интересовало больше происходящее на дне моря, чем забрасывание сетей; потом он нанялся батраком, но оттуда его тоже выгнали за леность, и так он работал сборщиком торфа, учеником в скобяной лавке в Селе Толстых и помощником крестьянина, что возил на продажу овощи в Штеттин, и отовсюду его уволили: он больше мешал, чем помогал, и в конце концов его определили на работу в загородном доме прусского барона; дом стоял среди леса рядом с черным озером, и там же работала одноглазая, сметая пыль с мебели, картин, огромных занавесей и гобеленов, подметая в разных залах, каждый из которых был наделен таинственным именем, звучавшим как пароль к тайнам какой-то секты, а пыль там скапливалась постоянно; с другой стороны, залы эти приходилось проветривать, чтобы изгнать нежилой запах влажности, который время от времени там поселялся; также сметала она пыль с книг в огромной библиотеке барона (тот редко когда брал с полки какой-то экземпляр), книг старинных, собранных еще отцом барона, которому в свою очередь передал в наследство книги дедушка барона — тот, пожалуй, единственный в большой семье читал книги и воспитывал любовь к ним в своих потомках: любовь, которая, впрочем, вылилась не в чтение, но в сохранение библиотеки, что с годами не увеличилась и не уменьшилась, а пребывала в том виде, в котором ее оставил дед барона.

И Ханс Райтер, никогда в своей жизни не видевший столько книг разом, сметал с них пыль, с одной за другой, тщательно ухаживал за ними, но, тем не менее, не читал: с одной стороны, потому, что его аппетит к чтению вполне себе удовлетворяла книга о морских жителях, а с другой — он боялся внезапного появления барона, который наезжал в загородный дом от раза к разу, — он постоянно был занят своими делами в Берлине и в Париже; впрочем, сюда иногда наведывался его племянник — сын младшей сестры барона, что умерла в молодом возрасте, и художника, проживающего на юге Франции, которого барон ненавидел, — юноша лет двадцати: приезжал обычно на неделю, совершенно один, и никому не мешал, надолго запираясь в библиотеке, читая и попивая коньяк, — и так он там сидел, пока его не одолевал сон.

Еще здесь бывала дочь барона, но не на такое долгое время — обычно она проводила в доме только выходные; правда, для прислуги эти выходные стоили месяца: дочь барона никогда не приезжала одна — она притаскивала с собой свиту друзей, иногда по десять человек разом; и все они были беззаботные, прожорливые и неряшливые, превращали дом в черт знает что и постоянно шумели — их ежедневные вечеринки продолжались далеко за полночь.

Время от времени в дом одновременно приезжали дочь барона и племянник барона, и тогда племянник, несмотря на уговоры сестры, тут же отбывал прочь, иногда даже не дождавшись, пока заложат влекомую першероном коляску, на которой он обычно добирался до железнодорожной станции в Селе Говорливых Девушек.

Приезд сестры неизменно вгонял его — и без того робкого — в состояние ступора: у племянника немел язык, а еще одолевала неуклюжесть; прислуга, обсуждая события дня, держалась единого мнения: он любил сестру: или был влюблен, или умирал от любви к ней, или страдал от неразделенной любви — все эти мнения юный Ханс Райтер выслушивал, поедая хлеб с маслом, скрестив ноги и не произнося ни единого слова, хотя уж он-то был знаком с племянником барона, которого звали Хуго Хальдер, лучше их всех: в то время как слуги казались слепцами, игнорирующими действительность, или просто видели то, что хотели увидеть — юного сиротку, до смерти влюбленного в другую юную сиротку (хотя у дочери барона были и отец, и мать, и все это прекрасно знали), сиротку-нахалку, что все ждет, когда смутное и плотное чувство сгустится в событие, то есть избавление.

Избавление это пахло торфяным дымом, капустным супом, ветром, что заблудился в непролазном лесу. Избавление пахло зеркалом, как подумал юный Райтер, едва не подавившись хлебом.

И почему же, интересно, юный Райтер знал двадцатилетку Хуго Хальдера лучше, чем вся остальная прислуга? Да по одной простой причине. Точнее, по двум простым причинам, переплетенным и связанным друг с другом, и они добавляли штрихи к портрету баронского племянника, который оказался не так-то уж прост.

Первая причина: Ханс увидел его в библиотеке, смахивая метелкой пыль с книг, увидел с высоты передвижной лесенки: племянник спал, посапывая и похрапывая, говоря сам с собой, но не целыми фразами, как это часто делала милая Лотте, а односложно, обрывками слов, частицами ругательств, зло — словно бы во сне кто-то пытался его убить. Ханс также прочитал названия книг, которые читал Хуго. По большей части то были сочинения по истории, и логично было бы предположить, что племянник барона любил историю и интересовался ей, — поначалу это показалось юному Райтеру отвратительным. Целую ночь сидеть с коньяком и сигарой над книжками по истории. Отвратительно, фу. Но тут же возникал вопрос: а что тут скрывать-то? Также он слышал слова племянника, когда любой самый малый шум (шебуршение мыши или мягкий шорох кожаного переплета книги, которую ставили обратно на полку) будил его: и тогда в них слышалось полнейшее замешательство, словно бы сдвинулась мировая ось, именно что замешательство, но не влюбленного, а страдающего человека, подающего голос из ловушки, в которую угодил.

Вторая причина была еще более веской. Юный Ханс Райтер носил чемоданы за Хуго Хальдером всякий раз, когда тот решал быстро покинуть загородный дом из-за неожиданного визита кузины. От загородного дома к станции в Селе Говорливых Девочек вели две дороги. Одна, подлиннее, шла через Деревню Свиней и через Деревню Яйца и время от времени прижималась к обрывам и морю. Другая (гораздо короче) превращалась в тропку, что разделяла надвое огромный лес из дубов, буков и тополей и вновь возникала в окрестностях Села Говорливых Девочек рядом с заброшенной фабрикой маринадов, что стояла совсем недалеко от станции.

Вот такая вот картина: Хуго Хальдер идет первым, за ним — Ханс Райтер, в руке у Хуго шляпа, он внимательно рассматривает листвяную кровлю леса, темное брюхо, по которому перебегают и перелетают таинственные животные и птицы, имен которых он не знает. За ним в десяти метрах следует Ханс Райтер с чемоданом племянника барона — чемодан очень тяжелый, и он время от времени перекладывает его из одной руки в другую. Вдруг оба слышат рык кабана — во всяком случае, они думают, что это именно кабан. А может, это вовсе и просто собака. Или они слышат далекий рев двигателя машины, который вот-вот выйдет из строя. Эти две последние гипотезы не слишком правдоподобны, однако в жизни все возможно. Так что оба молча ускоряют шаг, и вдруг Ханс Райтер спотыкается и падает вместе с чемоданом, который открывается, и все его содержимое разлетается по темной тропе, ведущей через темный лес. Вываливается одежда Хуго Хальдера — тот не заметил, что его спутник упал, и продолжает идти себе по дорожке, — а юный Ханс Райтер видит серебряные приборы, канделябры, лаковые деревянные шкатулки, забытые медальоны, собранные по многочисленным покоям загородного дома; и все это баронов племянник заложит или спустит по смешным ценам в Берлине.

Естественно, Хуго Хальдер был в курсе, что Ханс Райтер его раскусил, и это только способствовало сближению с юным слугой. Первый раз это почувствовалось тем же вечером, когда Райтер донес чемодан до станции. Прощаясь, Хальдер вложил ему в руку несколько монет чаевых (это был первый раз, когда Хуго дал Хансу деньги, и первый раз, когда Ханс Райтер получил какие-то деньги помимо грошей, составлявших его мизерную зарплату). В следующий свой приезд в загородный дом Хуго подарил мальчику свитер. Сказал, что этот свитер стал ему мал после того, как он немного поправился (а вот это трудно было заметить). Одним словом, Ханс Райтер перестал быть невидимкой, и его присутствие привлекло чье-то благосклонное внимание.

Временами, сидя в библиотеке за книгой или делая вид, что читает историческую литературу, Хальдер посылал за Райтером, с которым стал заводить все более продолжительные беседы. Поначалу он расспрашивал его об остальных слугах. Хотел знать, что о нем думают, не мешает ли им его присутствие, о том, как к нему относятся, вдруг там кто-то затаил неприязнь. Потом настало время монологов. Хальдер рассказывал о своей жизни, о покойной матери, о своем дяде-бароне, о единственной кузине — этой недоступной и бесстыжей девчонке, об искушениях, на которые так щедр Берлин, город, который он любил, а тот лишь заставлял его бессчетное количество раз страдать, и как страдать — невыносимо, остро; о своих нервах и всегда близком нервическом срыве.

Потом он захотел, чтобы Ханс Райтер рассказал ему в свою очередь о своей жизни: чем он занимается? А чем хочет заниматься? Какие у него мечты? И что, как он считает, ждет его в будущем?

О будущем — еще бы! — у Хальдера были свои собственные представления. Он почему-то решил, что вскоре будет изобретен и поступит в продажу что-то вроде искусственного желудка. Идея, надо сказать, настолько дурацкая, что он первый над ней засмеялся (это был первый раз, когда Ханс Райтер видел его смеющимся, и смех Хуго ему очень, очень не понравился). О своем отце (тот был художником и жил во Франции) он не говорил никогда, зато ему очень нравилось выспрашивать всякие подробности об отцах других людей. Хуго, кстати, очень повеселил ответ юного Райтера. Тот сказал, что не знает о своем отце вообще ничего.

— Это правда, — покивал Хальдер, — никто ничего никогда не знает о своем отце.

Отец, сказал он, это такая галерея, полностью погруженная в глубокую темноту, и мы идем в ней на ощупь в поисках выхода. Тем не менее он настаивал: расскажи да расскажи ему хотя бы о том, как отец выглядел. Юный Ханс Райтер ответил: он честно ничего не знает. Тут Хальдер поинтересовался, жил ли он с отцом или нет. Всегда с ним жил, ответил Ханс Райтер.

— Так как он выглядит? Ты можешь его описать?

— Не могу, потому что не знаю его.

Тут они на некоторое время замолчали: один разглядывал ногти, а другой рассматривал высокий гладкий потолок библиотеки. Поверить в такие слова было сложно, но Хальдер поверил.

Можно было сказать (пусть и употребив слово в широковатом для него значении), что Хальдер стал первым другом Ханса Райтера. Хальдер приезжал в загородный дом, и с каждым разом все больше времени проводил с Райтером: они подолгу сидели, запершись в библиотеке, а также гуляли, болтая, по парку, что окружал поместье.

Кроме того, именно благодаря Хальдеру Ханс Райтер прочитал первую книгу, которая не называлась «Некоторые животные и растения европейского побережья». Добиться этого оказалось непросто. Поначалу племянник барона спросил, умеет ли Ханс читать. Тот сказал, что да, умеет. Потом Хуго спросил: а читал ли он какую-нибудь хорошую книгу (именно так, с ударением на последней части фразы)? Ханс Райтер сказал, что да. Читал хорошую книгу. Хальдер спросил, как она называется. Ханс Райтер ответил: «Некоторые животные и растения европейского побережья». Хальдер ответил, что это наверняка какая-нибудь научно-популярная книга, а он имел в виду книгу художественную. Ханс Райтер спросил, какова разница между хорошей нучнопоплярной (научно-популярной) книгой и хорошей хдожсвенной (художественной) книгой. Хальдер ответил: разница — в красоте; в красоте истории, что рассказывается, и красоте слов, которыми рассказывают эту историю. И тут же привел кучу примеров. Говорил о Гёте и Шиллере, Гельдерлине и Клейсте, говорил о чудесах у Новалиса. Еще сказал, что прочел всех этих авторов и, перечитывая, каждый раз плачет.

— Плачу, — сказал он, — плачу. Ты понимаешь, Ханс?

На что Ханс Райтер заметил, что никогда не видел, чтобы тот читал книги названных авторов, а видел его только с книжками по истории в руках. Ответ Хальдера застал его врасплох:

— Дело в том, что я не очень-то хорошо знаю историю и мне нужно наверстать упущенное.

— Зачем? — поинтересовался Ханс Райтер.

— Чтобы заполнить лакуну.

— Лагуны не заполняются.

— Еще как заполняются. Надо лишь приложить чуточку усилий. Я в твоем возрасте, — сказал Хальдер, со всей очевидностью преувеличивая, — запоем читал Гёте, и хотя Гёте, естественно, неисчерпаем, но в конце концов я прочел и Гёте, и Эйхендорфа, и Гофмана, и совсем забросил историю, а ведь ее нужно знать, чтобы, так сказать, наточить нож с обеих сторон.

Затем, пока темнело и в камине трещали поленья, они попытались договориться, какую книгу будет первой читать Ханс Райтер, и не сумели прийти к соглашению. Тогда, уже ночью, Хальдер сказал: брать можно любую и через неделю вернуть. Юный слуга согласился, что это наилучшее решение.

Через некоторое время маленькие изъятия ценностей, что проделывал племянник барона, стали большими: тот клялся, что это все карточные долги и неотменимые свидания с некоторыми дамами, которых он не мог вот так взять и бросить. Хальдер подворовывал, но скрывать свои хищения не умел, и потому Ханс Райтер решил ему помочь. Исчезновение той или иной вещи могло быть замечено, поэтому он предложил Хальдеру: пусть слуги перетащат это туда, а это сюда, вынесут все из комнаты с тем предлогом, что ее нужно проветрить, поднимут из подвала старые чемоданы, а потом отнесут их обратно в подвал. Одним словом: надо сделать перестановку.

Также он предложил — и участвовал в этом с большим воодушевлением — заняться редкостями: надо утаскивать настоящий антиквариат, подлинные старинные — и потому всеми забытые — вещи: по виду совершенно бросовые диадемы прабабушки или прапрабабушки, трости из редких пород дерева с серебряными набалдашниками, мечи и шпаги, с которыми предки ходили на войну с Наполеоном, датчанами или австрийцами.

Кроме того, Хальдер был всегда щедр с ним. После каждого такого визита вручал Хансу, как он говорил, его долю добычи — на самом-то деле просто слишком большие чаевые, но для Райтера это было целое состояние. Состояние это, естественно, он не показал родителям — те бы сразу обвинили его в воровстве. И себе он тоже ничего не купил. Он как-то разжился банкой из-под печенья и положил туда немногие купюры и множество монеток, написал на бумажке «эти деньги принадлежат Лотте Райтер» и зарыл ее в лесу.

Случай то был или происки дьявола, но Ханс Райтер выбрал первой книгой для чтения «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха. Хальдер увидел его с этой книгой, улыбнулся и сказал: ты ее не поймешь, и тут же добавил, что ему вовсе не кажется странным выбор Ханса, — на самом деле, хоть Хансу и не суждено понять ее, это самая подходящая для него книга; ведь Вольфрам фон Эшенбах — автор, удивительно похожий на него самого, на Ханса, тут наличествует редкостное родство духа и сходство желаний стать кем-то, желание, которому, увы, никогда не сбыться; а ведь ему, Хальдеру, осталось буквально чуть-чуть для достижения цели: при слове «чуть-чуть» Хальдер сложил подушечки указательного и большого пальца так, что между ними практически не осталось щелки.

Вольфрам, как обнаружил Ханс, сказал о себе: я бегу от образованности. Вольфрам, как обнаружил Ханс, порывает с архетипом придворного рыцаря, и ему отказано (или же он сам отказывает себе) в ученичестве, в учебе в школе для клириков. Вольфрам, обнаружил Ханс, в отличие от трубадуров и миннезингеров, отказывается от идеала служения Прекрасной даме. Вольфрам, обнаружил Ханс, заявляет, что не учился свободным искусствам, но не для того, чтобы его приняли за невежду, а потому, что хочет сказать: я свободен от гнета латинской словесности, я — независимый и светский рыцарь.

Естественно, существовали немецкие средневековые поэты поважнее, чем Вольфрам фон Эшенбах. Один из таких — Фридрих фон Хаузен, не говоря уж о Вальтере фон дер Фогельвейде. Но гордыня Вольфрама («я бегу от образованности и свободным искусствам не обучен»), гордыня, которую воспитывает меч в руке, гордыня, которая шепчет «умрите вы все, а я выживу», придает ему ореол головокружительной таинственности, невозможного, страшного равнодушия — и все это привлекло юного Ханса, подобно огромному магниту, что притягивает крохотный гвоздик.

У Вольфрама не было имения. Поэтому ему пришлось дать вассальную клятву. Было у него несколько покровителей, графов, что разрешали вассалам или, по крайней мере, некоторым своим вассалам стяжать известность. Вольфрам сказал: «Мой стиль — поприще щита». И пока Хальдер рассказывал все это про Вольфрама — ну, чтобы, как говорится, сориентировать читателя на месте преступления, — Ханс прочитал «Парцифаля» от начала и до конца: иногда даже читал его вслух, пока был в поле или пока шел по дороге к дому, в котором работал, и он не только понял книгу — она ему даже понравилась. А больше всего ему понравилось (и он даже хохотал до слез, катаясь по траве), что Парцифаль временами выходил на бой («Мой стиль — поприще щита»), надев под доспехи свой наряд безумца.

Годы, что он провел вместе с Хуго Хальдером, принесли ему немалую пользу. Тот так и продолжал таскать вещи из дому, иногда часто, а иногда и редко — отчасти потому, что в загородном доме осталось мало вещей, которые можно было стащить, не привлекая внимания кузины Хуго или остальных слуг. Только однажды барон посетил свои владения. Приехал в черной карете с опущенными занавесками и провел в доме одну ночь.

Ханс-то думал — увижу барона, а может, он мне и скажет чего, но нет, ничего такого не произошло. Барон остался в доме всего на одну ночь, обходя самые дальние и давно покинутые крылья здания: он находился в постоянном движении (пребывая в постоянном молчании), слугам не мешал — складывалось впечатление, что на самом деле он спит и потому не может ни с кем обменяться и словом. Вечером он поужинал черным хлебом и сыром, а также лично спустился в погреб и выбрал себе бутылку вина для своей скудной трапезы. На следующее утро исчез еще до того, как рассвело.

А вот дочку барона Ханс видел часто. И всегда в окружении друзей. Пока Ханс там работал, она трижды приезжала, когда в доме уже расположился Хальдер, и все три раза тот, страдая от неловкости, паковал чемодан и сбегал от кузины. В последний раз, когда они шли по тому самому лесу, под чьей сенью стали сообщниками, Ханс спросил, из-за чего все-таки Хальдер так нервничает. Ответ вышел кратким и злым. Хуго бросил, что Хансу этого не понять, и продолжил шагать под ветвями деревьев.

В 1936 году барон закрыл загородный дом и рассчитал слуг, оставив все на попечении лесничего. Некоторое время Ханс сидел без работы, а потом вступил в армию трудящихся, что занималась строительством дорог в Рейхе. Ежемесячно он отсылал семье практически всю зарплату — запросы-то у него были минимальные, ну, разве что по выходным сходить с приятелями в таверну ближайшей деревни и надраться там пивом до поросячьего визгу. Среди молодых рабочих он, без сомнения, лучше всех переносил алкоголь и пару раз даже поучаствовал в спонтанно организованных конкурсах из серии «кто выпьет больше за меньшее время». Но алкоголь не особо ему нравился, или не нравился больше еды, и однажды, когда их бригада вкалывала рядом с Берлином, он сослался на болезнь и сбежал оттуда.

В большом городе он без труда разыскал Хальдера и заявился к нему в дом, прося о помощи. Тот устроил Райтера на работу продавцом в канцелярском магазине. Тогда Ханс жил в доме, населенном сплошь рабочими, — там ему сняли койку. В комнате, помимо него, проживал мужик лет сорока, работавший ночным охранником на фабрике. Его звали Фюхлером, и он страдал от болезни (вероятно, невротического происхождения, как он сам думал), из-за которой по ночам мучился от ревматизма и не только — то сердце подводило, то астматические приступы начинались.

Они с Фюхлером виделись редко, и это понятно — один работал по ночам, а другой днем, но, встретившись, прекрасно общались. Как признался сам Фюхлер, он давным-давно состоял в браке, и у него родился сын. В возрасте пяти лет мальчик заболел и вскоре умер. Фюхлер не сумел оправиться от смерти сына и через три месяца траура (он держал его, запершись в подвале своего дома) покидал в рюкзак кое-что из вещей и сбежал, не сказав никому ни слова. Какое-то время бродил по дорогам Германии, живя подаянием или дарами счастливого случая. Через несколько лет пришел в Берлин, где друг узнал его на улице и предложил работу. Друг этот, ныне уже покойный, работал инспектором на фабрике, где Фюхлер трудился охранником. Фабрика (не такая уж большая) долгое время выпускала охотничье оружие, но ныне перестроилась и производила винтовки.

Однажды вечером после работы Ханс Райтер обнаружил охранника Фюхлера в постели. Женщина, что сдавала им комнату, прислала наверх тарелку супа. Ученик продавца писчебумажного магазина тут же понял: жить его соседу по комнате осталось недолго.

Здоровые люди стараются не общаться с больными. Это правило применимо во всем мире. Но Ханс Райтер оказался исключением. Он не боялся ни здоровых, ни больных. Ему никогда не досаждала скука. Он был услужлив и очень высоко ценил — ах, какое это размытое, какое пластичное и зачастую изуродованное понятие! — дружбу. Кроме того, больные зачастую интереснее, чем здоровые. Их слова (даже тех, что способны лишь нечленораздельно бормотать) всегда важнее слов здоровых людей. А кроме того, каждый здоровый человек в будущем обязательно превратится в больного. А представление о времени? Ах, представление о времени больных, какое сокровище, укрытое в пещере среди пустыни! Кроме того, больные по-настоящему кусаются, в то время как люди здоровые только делают вид, что кусают, а на самом деле лишь воздух жуют. А кроме того, кроме того, кроме того…

Перед смертью Фюхлер предложил Хансу, если тот пожелает, заступить на свое рабочее место. И спросил, сколько тот получал в магазине. Ханс ответил. Сумма была мизерной. Тогда Фюхлер написал рекомендательное письмо для нового начальника, в каковом брал на себя всю ответственность за поведение юного Райтера, которого, как он написал, знал, сколько себя помнил. Ханс думал об этом в течение целого дня, разгружая коробки с карандашами, и коробки с ластиками, и коробки с блокнотами и подметая тротуар перед магазином. А вернувшись домой, сказал Фюхлеру, что да, он бы переменил место работы. Тем же вечером Ханс приехал на ружейную фабрику (та находилась в пригороде), и после краткого собеседования они с начальником пришли к соглашению: у Ханса будет испытательный срок — две недели. Вскоре Фюхлер умер. Ханс не знал, кому отдать личные вещи покойного, и оставил их себе. Пальто, две пары обуви, шерстяной шарф, четыре рубашки, несколько футболок, семь пар носков. Бритву Фюхлера он подарил хозяину дома. А под кроватью он обнаружил картонную коробку с романами о ковбоях. И тоже оставил себе.

С того времени у Ханса Райтера стало очень много свободного времени. По ночам он обходил выложенный брусчаткой двор фабрики и холодные коридоры между длинными залами с высокими окнами (стеклянными — чтобы через них внутрь падало как можно больше солнечного света), по утрам покупал завтрак у какого-нибудь разносчика, колесившего по рабочему району, спал четыре или шесть часов, а потом у него оставался целый свободный вечер: он садился на трамвай и ехал в центр Берлина к Хуго Хальдеру, а уж там они шли гулять или садились в каком-нибудь кафетерии или ресторане, где племянник барона всегда встречал каких-нибудь знакомых и излагал им свои бизнес-идеи, на которые никто никогда не покупался.

В то время Хуго Хальдер жил в переулке рядом с Химмельштрассе, в квартирке, забитой антикварной мебелью и свисающими со стен пыльными картинами; его лучшим другом — кроме Ханса — был японец, что трудился секретарем сельхозатташе в дипломатическом представительстве Японии. Японца звали Нобуро Нисамата, но Хальдер с Хансом называли его Ниса. Ему было двадцать восемь лет от роду, он обладал приятным нравом, всегда смеялся над невинными анекдотами и готов был выслушивать самые завиральные идеи. Обычно они встречались в кафе «У статуи Девы Марии», что рядом с Александерплац, куда Хальдер с Хансом обычно приходили первыми чем-нибудь перекусить — к примеру, сосиской с тушеной капустой, — а потом, через час или два, к ним присоединялся японец — как всегда безукоризненно одетый, — и тогда уж они выпивали по бокальчику виски без воды и льда, а потом бегом покидали заведение, чтобы затеряться в берлинской ночи.

Их праздношатания направлял Хальдер. Они отправлялись на такси в кабаре «Затмение» — пожалуй, худшее кабаре Берлина, где выступали старые и бездарные женщины, что добились успеха, откровенно выставляя на всеобщее обозрение свой позор, и там, несмотря на взрывы хохота и свист, можно было — конечно, благодаря расположению официанта — засесть за дальний столик и спокойно разговаривать. Кроме того, «Затмение» было заведением недорогим — впрочем, во время этих берлинских загулов Хальдер не жалел денег (в том числе и потому, что платил всегда японец). Потом, уже поднабравшись, они направлялись в кафе «Артистическое»: там не пели и не плясали на сцене, зато можно было увидеть некоторых знаменитых художников и — Нисе это очень, очень нравилось — залучить какую-нибудь из этих знаменитостей себе за стол (к тому же Хальдер водил с ними давнее знакомство и с некоторыми даже был накоротке).

Из «Артистического» они, где-то в три утра, обычно перебирались в «Дунай», роскошное кабаре с очень высокими и очень красивыми танцовщицами, где не раз вступали в перепалку со швейцаром или метрдотелем из-за Ханса: того не хотели пускать в заведение по причине убогости личного гардероба, не соответствующего строгим правилам этикета. С другой стороны, по будням Ханс покидал своих друзей в десять вечера и бегом бежал на трамвайную остановку, умудряясь приходить точно к началу своей смены. В такие дни, если стоял погожий день, они часами просиживали на веранде какого-нибудь модного ресторана, болтая о всяких штуковинах, изобретенных Хальдером. Тот торжественно клялся, что когда-нибудь, когда у него будет побольше времени, он их запатентует и разбогатеет, в ответ на что японец как-то странновато похохатывал. В самом деле, в смехе Нисы чувствовалось нечто истерическое: смеялись не только его губы, глаза и горло, но и руки, шея и даже ноги, которыми он притопывал по полу.

Однажды, объяснив друзьям полезность машины по производству искусственных туч, Хальдер взял да и спросил Нису: мол, ты чем в Германии на самом деле занимаешься, трудишься секретарем или секретным агентом? Вопрос вдруг застал Нису врасплох, и поначалу он вовсе его не понял. Потом, когда Хальдер серьезно объяснил, в чем заключаются обязанности тайного агента, Ниса расхохотался, да так, как Ханс ни разу в жизни не видел, — японец досмеялся до того, что вдруг упал без сознания лицом в стол, и им с Хальдером пришлось быстренько оттащить его в туалет, побрызгать в лицо водой, и только тогда он пришел в себя.

Ниса, со своей стороны, был немногословен: то ли из врожденной скромности, то ли не желая обидеть друзей своим скверным произношением. Время от времени, впрочем, он выдавал что-то интересное. Например, что дзен — это гора, что кусает собственный хвост. Или что учил английский, а в Берлин попал из-за бюрократической ошибки в министерстве. Говорил, что самураи — они как рыбы в водопаде, но лучшим самураем в истории была женщина. Говорил, что отец его знавал христианского монаха, который прожил пятнадцать лет отшельником на островке Эндо в нескольких милях от Окинавы, а остров этот имел вулканическое происхождение и воды на нем не было.

Сообщая все это, он обычно улыбался. Хальдер же не соглашался и упирал на то, что Ниса — синтоист, и ему только-то и дело, что до немецких шлюх, и что, кроме немецкого и английского, он прекрасно изъяснялся и писал на финском, шведском, норвежском, датском, голландском и русском. Когда Хальдер все это говорил, Ниса как-то неспешно посмеивался (хи, хи, хи), показывал в улыбке зубы и посверкивал глазами.

Тем не менее, иногда, сидя на веранде или вокруг укромного стола в кабаре, троица ни с того ни с сего замолкала и пребывала далее в упрямом молчании. Они словно разом окаменевали, забывали о времени и полностью погружались в себя, как будто отдалялись от пропасти обыденной жизни, пропасти толпы, пропасти беседы и решались заглянуть в край озерный, край поздней романтики, где границы менялись от сумерек к сумеркам, и так они сидели десять, пятнадцать, двадцать минут, что тянулись как вечность, как минуты, отведенные приговоренным к смерти, как минуты рожениц, обреченных на смерть, понимающих, что больше времени — это не больше вечности, и тем не менее всей душой желающих получить больше времени, а крики новорожденных — это птицы, что время от времени пролетают с удивительной степенностью над двойным озерным пейзажем, подобно разрастающейся опухоли или ударам сердца. Потом, как этого и следовало ожидать, они, словно разминая затекшую мышцу, выходили из молчания и принимались снова беседовать об изобретениях, женщинах, финской филологии и строительстве дорог на просторах Рейха.

Не раз случалось, что после ночных загулов они наведывались в квартиру некой Греты фон Иоахимсталер, старой подруги Хальдера, с которой у того была связь (впрочем, не связь, а сплошные недоразумения).

В дом Греты нередко приходили музыканты — и даже дирижер оркестра, который утверждал, что музыка — это четвертое измерение; Хальдер его очень ценил. Дирижеру было тридцать пять лет, и им восхищались (а женщины, те просто на него вешались) так, словно ему было двадцать пять, и уважали, словно ему было восемьдесят. Обычно он, придя на окончание вечера к Грете, садился рядом с фортепиано, до которого даже кончиком мизинца не дотрагивался, и его, подобно особе королевской крови, тут же окружали друзья и таскающиеся за ним зеваки, а затем он вставал и поднимался над ними, подобно пчеловоду посреди роя; вот разве что пчеловод этот стоял без защитного костюма и шляпы-маски, и горе той пчеле, что осмелилась бы его укусить, пусть даже и мысленно.

Четвертое измерение, говорил он, содержит в себе все три измерения и придает им, само того не желая, их истинную ценность, оно отменяет диктатуру трех измерений и, соответственно, отменяет трехмерный мир, который нам знаком и в котором мы живем. Четвертое измерение, говорил он, это невероятное богатство смыслов и Духа (с прописной буквы), оно — Глаз (с прописной буквы), который открывается и отменяет глаза — ведь по сравнению с Глазом те лишь жалкие отверстия в грязи, вперенные в созерцание уравнения «рождение — обучение — работа — смерть», в то время как Глаз следит, воспаряя, за рекой философии, за рекой существования, за (быстрой) рекой судьбы.

Четвертое измерение, говорил он, изъясняется исключительно через музыку. Бах, Моцарт, Бетховен.

К дирижеру оркестра было трудно приблизиться. То есть физически подойти было легко, но трудно добиться, чтобы он, ослепленный рампой, отделенный от других оркестровой ямой, тебя увидел. Тем не менее однажды ночью живописная троица, которую составляли Хальдер, японец и Ханс, привлекла его внимание, и он спросил хозяйку салона, кто они такие. Та ответила: Хальдер — друг, сын художника, что в прошлом подавал большие надежды, племянник барона фон Зумпе, японец — тот работает в японском посольстве, а высокий неуклюжий и скверно одетый молодой человек, вне всякого сомнения, — служитель искусства, возможно, художник, которому Хальдер покровительствует.

Дирижер оркестра тогда захотел с ними познакомиться, и милейшая хозяйка тут же поманила пальцем троицу и отвела их в укромный уголок. Некоторое время они, как и ожидалось, пребывали в неловком молчании. Дирижер еще раз заговорил с ними на свою (в то время) любимую тему: о музыке и четвертом измерении, оставалось неясным, где кончается одна и начинается другая, — возможно, точкой соприкосновения одной и другой, судя по таинственным словам дирижера, был он сам, и в нем сливались в случайной форме тайны и ответы. Хальдер и Ниса со всем соглашались, а вот Ханс — нет. Дирижер говорил, что жизнь — обычная — в четвертом измерении исполняется несказанного богатства, и т. д., и т. п., но самое важное — это расстояние, с которого дух, погруженный в эту гармонию, может созерцать дела человеческие — бесстрастно, одним словом, без этого искусственного бремени, что отягощает дух, посвятивший себя труду и творчеству — единственной трансцендентной истине жизни, той истине, что творит еще жизнь, и еще жизнь, а потом еще жизнь, подобно неиссякаемому истоку бытия, радости и яркости.

Дирижер оркестра все говорил и говорил — о четвертом измерении и о симфониях, которыми дирижировал или подумывал дирижировать в ближайшее время, — и он говорил, не сводя глаз со всей троицы. Он смотрел на них как охотничий сокол, что летит и в то же время упивается полетом, но не перестает настороженно следить — взглядом, способным различить там, внизу, мельчайшее движение, — за смутным рисунком земли.

Возможно, дирижер был немного пьян. Возможно, устал и думал о другом. Возможно, слова дирижера не в полной мере выражали его состояние духа, его талант, его восхищение, его сладостную дрожь перед произведением искусства.

Той ночью, тем не менее, Ханс спросил — или спросил себя вслух (а это был первый раз, когда он заговорил), что думают те, кто живет или часто обретается в пятом измерении. Поначалу дирижер вообще его не понял, и это несмотря на то, что немецкий Ханса сильно улучшился с тех пор, как он ушел с дорожными рабочими, и даже еще больше, когда он поселился в Берлине. Потом понял, о чем идет речь, и отвел глаза от Хальдера и Нисы, вперившись взглядом сокола или орла или стервятника в серые спокойные глаза молодого прусса, который тем временем формулировал следующий вопрос: а что могли думать те, кто вхож в шестое измерение, о тех, что устроились в пятом или четвертом измерении? Что подумали бы те, кто живет в десятом измерении, то есть те, кому открыты десять измерений, к примеру, о музыке? Что для них Бетховен? Моцарт? Бах? Возможно, ответил сам себе молодой Райтер, для них это просто шум, шелест опавшей листвы или страниц сожженных книг.

Тут дирижер поднял руку и заговорщически прошептал:

— Не говорите о сожженных книгах, мой молодой друг.

На что Ханс ответил:

— Всё на свете — сожженная книга, уважаемый господин. Музыка, десятое измерение, четвертое измерение, колыбели, производство пуль и ружей, вестерны — все это сожженные книги.

— О чем это вы? — удивился дирижер.

— Это просто мое мнение, — ответил Ханс.

— Мнение как мнение, — сказал Хальдер, пытаясь на всякий случай завершить дискуссию шуткой: ему не хотелось ссориться с дирижером, а еще не хотелось, чтобы с дирижером поссорился друг, — обычное выступление подростка.

— Нет-нет-нет, — отозвался дирижер, — что вы имеете в виду под вестернами?

— Ковбойские романы, — сказал Ханс.

У дирижера, судя по всему, отлегло от сердца, когда он услышал эти слова, и, произнеся несколько любезностей, он тут же покинул компанию троицы. Потом сказал хозяйке салона, что Хальдер и японец, похоже, хорошие ребята, а вот этот подросток, что дружит с Хальдером, без сомнения, настоящая бомба с часовым механизмом: ум сильный, но не знавший учения, иррациональный, нелогичный, способный взорваться в самый неподходящий момент. Кстати, это не соответствовало истине.

А так, после ухода музыкантов, ночи в квартире Греты фон Иоахимсталер обычно заканчивались в кровати или в ванной, о, таких ванн и в Берлине почитай что ни у кого не было: длиной два с половиной метра и полтора в ширину, с черной эмалью, на львиных лапах, и в ней-то Хальдер, а затем Ниса долго-долго делали хозяйке массаж — начиная с висков и заканчивая пальчиками ног; оба безукоризненно одетые, а временами даже в пальто (как иногда того хотелось Грете), а она тем временем эдакой сиреной возлежала то на спине, то на животе, а иногда и вовсе окунув голову в воду! И лишь пена прикрывала ее наготу.

Всю эту вечернюю эротику Ханс пережидал на кухне, где готовил себе еду и попивал пиво, а потом бродил с бокалом пива в одной руке и закуской в другой по широким коридорам квартиры или поглядывал из больших окон гостиной, созерцая, как рассвет скользит по городским крышам, подобно большой волне, что поглощает все на своем пути.

Временами Хансу казалось, что у него жар — и тогда он думал, что кожа горит, потому что ему хочется секса, но нет, он ошибался. Временами Ханс оставлял открытыми окна, чтобы проветрить прокуренную комнату, гасил свет и, запахнувшись в пальто, забивался в кресло. Тогда он чувствовал холод, его тянуло в сон, и он закрывал глаза. Час спустя, когда рассвет переходил в утро, он чувствовал на себе руки Хальдера и Нисы, которые его потряхивали, и друзья говорили: нам пора.

Госпожа фон Иоахимсталер никогда не выходила в эти часы. Только Хальдер и Ниса. А Хальдер всегда уходил со свертком, что безуспешно пытался скрыть под пальто. Уже на улице, все еще сонный, он замечал, что у друзей брюки внизу мокрые и рукава костюмов тоже мокрые и что от брюк и рукавов поднимается в холодном воздухе утра еле-еле теплый пар, лишь немногим менее густой, чем тот, что вырывался у них изо ртов; они же в этот ранний час отправлялись пешком, отвергнув такси, в ближайшее кафе, чтобы плотно позавтракать, причем каждый за свой счет.

В 1939 году Ханса Райтера призвали в армию. Через три месяца тренировок его направили в 310-й пехотный полк, расположенный в тридцати километрах от польской границы. 310-й полк, а также 311-й и 312-й полки входили в состав 79-й пехотной дивизии, которой в то время командовал генерал Крюгер, а та в свою очередь входила в состав десятого пехотного корпуса под командованием генерала фон Боля, одного из самых именитых филателистов Рейха. 310-м полком командовал полковник фон Беренберг, и в него входило три батальона. В третьем-то батальоне и оказался новобранец Ханс Райтер; поначалу его назначили помощником пулеметчика, а потом перевели в штурмовую роту.

В штурмовую роту его определил эстетствующий капитан по имени Поль Герке: тот решил, что рост Райтера способен внушить уважение и даже страх в, скажем так, учебном бою или на военном параде штурмовых рот; тот же эстет прекрасно знал, что в настоящем, а не показном бою этот самый рост, за который парня зачислили в роту, станет его погибелью, ведь прекрасно известно, что штурмовику лучше быть невысоким, худеньким как щепка и быстрым как белка. Естественно, перед тем, как превратиться в рядового пехотинца 310-го полка 79-й дивизии, Ханс Райтер, поставленный перед выбором, попытался получить назначение в подводный флот. Это его намерение всемерно поддержал Хальдер и привел в движение (или сказал, что привел) все свои связи в военной и чиновничьей среде (впрочем, Ханс подозревал, что большей частью все эти связи были воображаемыми и отнюдь не реальными), однако это лишь безмерно рассмешило настоящих моряков, занимавшихся вербовкой в германский военный флот, в особенности тех, кто представлял себе условия жизни подводников и подлинные размеры подводных лодок, в которых парень ростом метр девяносто абсолютно точно оказался бы подлинным проклятием для остальных членов экипажа.

Одним словом, несмотря на все связи, воображаемые или реальные, Ханса самым беспардонным образом отвергли в морском флоте (ему там издевательски порекомендовали пойти в танкисты), и бедняге пришлось удовольствоваться своим изначальным назначением в пехотинцы.

За неделю до отправки в учебную часть Хальдер и Ниса закатили ему прощальный ужин, который завершился в борделе; там они умолили его потерять наконец-то девственность, дабы оказать честь дружеским узам, их соединявшим. Доставшаяся ему шлюха (выбранная Хальдером и, возможно, подруга Хальдера, и, возможно, потерпевшая финансовый крах инвесторша в каком-нибудь из многочисленных предприятий Хальдера) была крестьянкой из Баварии: милая, молчаливая, впрочем, когда она начинала говорить (а делала она это нечасто, из соображений, так сказать, экономии), то оказывалась женщиной практичной во всех смыслах, считая сексуальный, более того, практичность ее граничила с жадностью, что глубоко поразило и оттолкнуло Ханса. Естественно, той ночью он не занимался любовью (хотя друзьям соврал, что да, занимался), но на следующий день снова посетил шлюху, которую звали Анитой. В ходе второго визита Ханс расстался с девственностью и даже сходил к ней еще два раза, достаточных для того, чтобы Анита вознамерилась пространно разговориться о своей жизни и философии, что ее жизнью управляла.

Когда настало время уезжать, Ханс обошелся без компании. Кстати, заметил он про себя: как-то странно, что его никто не провожает на вокзал. С Анитой он простился предыдущей ночью. Хальдер и Ниса запропали с того первого посещения борделя, словно думали, что друг их уезжает на следующее утро, а это не соответствовало действительности. А ведь уже целую неделю, подумал он, Хальдер живет в Берлине так, словно я уже уехал. В результате в день отъезда он простился только с домовладелицей, которая сказала, что служить Родине — большая честь. В своем новеньком солдатском узле он вез лишь несколько перемен одежды и книгу «Некоторые животные и растения европейского побережья».

В сентябре началась война. Дивизия Райтера выдвинулась к границе и пересекла ее, следуя за бронетанковыми частями и дивизиями моторизованной пехоты, что открывали путь. Форсированными маршами они продвинулись вглубь польской территории, без боя и не принимая особых мер предосторожности: три полка перемещались, практически не разделяясь, в общей атмосфере религиозного праздника: словно все эти люди ехали поклониться святому покровителю деревни, а не на войну, где кто-нибудь из них обязательно найдет свою смерть.

Они проехали через несколько сел, никого не грабя, в идеальном порядке, нигде не застревая, улыбались детям и молодкам, а также время от времени встречая мотоциклистов, что летали по дороге, кто в восточном направлении, а кто и в западном, развозя приказы для дивизии или приказы для Главного штаба корпуса. Артиллерию они обогнали. Временами, взобравшись на пригорок, солдаты смотрели на восток, где, судя по всему, должен был находиться фронт, но не видели ничего — только сонный пейзаж, тонувший в летней истоме. А вот на западе они как раз видели тучу пыли, что подняла полковая и дивизионная артиллерия, пытавшаяся их догнать.

На третий день полк Ханса отделился от остальных, направившись далее по грунтовой дороге. Незадолго до вечера они вышли к реке. За той щетинились сосны и тополя, а за лесом, как им сказали, стояла деревня, где закрепилось подразделение поляков. Они собрали пулеметы и минометы, запустили сигнальные ракеты, но ответа не последовало. Две штурмовые роты переправились через реку после полуночи. В лесу Ханс с товарищами слышали уханье филина. Выбравшись на другой берег, они обнаружили деревню, похожую на темный сверток, выделяющийся чернотой на фоне тьмы. Две роты разделились на группы и продолжили движение. В пятидесяти метрах от первого дома капитан отдал приказ, и все бросились бежать к деревне, некоторые даже удивились, обнаружив, что деревня пуста. На следующий день полк продолжил двигаться в восточном направлении по трем разным дорогам, параллельно главному маршруту, которым следовали основные части дивизии.

Батальон Райтера наткнулся на отряд поляков, занявший мост. Им предложили сдаться. Поляки отказались и открыли огонь. После боя, который продлился от силы десять минут, появился товарищ Ханса со сломанным носом, из которого обильно шла кровь. Как он рассказал, они с десятью другими солдатами перешли через мост и дошли до опушки леса. И тут с ветки дерева спрыгнул поляк и набросился на него с кулаками. Естественно, товарищ Райтера не знал, как поступить, потому что в худшем случае — или в лучшем случае, — одним словом, в самом тяжелом случае, он представлял себе, что делать во время схватки на ножах или в штыковой атаке, или даже в бою с применением огнестрельного оружия, но в кулачном бою — нет, никогда. В момент, когда он получил от поляка кулаком по лицу, приятель Райтера, конечно, разозлился, но сильнее ярости было удивление: все это так его ошеломило, что он просто не смог дать сдачи — ни кулаками, как нападавший, ни винтовкой. Ему просто заехали сначала в живот (не больно), а потом дали по носу, и тут он чуть не потерял сознание, и потом, уже падая на землю, увидел поляка, точнее тень поляка, который, вместо того, чтобы довершить дело и убить его, как поступил бы кто-то поумнее, кинулся обратно в лес, и приятель увидел тень одного из своих товарищей, тот стрелял, а потом услышал еще выстрелы, и тень поляка опрокинулась наземь, пронзенная пулями. Когда Ханс и остальные солдаты батальона переходили через мост, на обочине дороги не лежали вражеские трупы, а единственными потерями стали двое легкораненых.

Именно тогда, пока они шли под лучами солнца и под первыми серыми тучами, огромными, нескончаемыми серыми тучами, что обещали памятную осень, и за спиной солдат его батальона оставались деревня за деревней, — именно тогда Ханс подумал, что под формой солдата вермахта носит одежду или пижаму умалишенного.

А однажды его батальон встретился с группой офицеров Главного штаба. Главного штаба чего? Этого они не знали, но то были офицеры Главного штаба. Пока солдаты батальона шли мимо по дороге, офицеры собрались на вершине холма рядом и смотрели в небо, по которому в эту минуту пролетала эскадрилья самолетов курсом на восток — возможно, то были бомбардировщики, а возможно, и истребители, — так вот, некоторые офицеры тыкали в них пальцем, а некоторые указывали ладонью, словно бы хотели сказать «Хайль Гитлер!» самолетам; а в это время другой офицер, стоявший чуть в стороне и полностью погруженный в себя, следил за тем, как ординарец осторожно расставляет на складном столике продукты, и продукты эти тот вынимал из коробки значительных размеров черного цвета, словно бы это была одна из тех специальных коробок, в которых сотрудники фармацевтических компаний возят опасные медикаменты, что еще не полностью опробованы, или — хуже того! — одна из тех коробок из научно-исследовательского центра, куда немецкие ученые складывают, аккуратно и в перчатках, нечто, что может уничтожить целый мир и Германию вместе с ним.

Рядом с ординарцем и офицером, что следил за расстановкой блюд на столе, стоял, спиной ко всем, другой офицер (этот — в форме люфтваффе), явно пресытившийся созерцанием самолетов, и держал он в одной руке длинную сигарету, а в другой — книгу: в принципе, ничего сложного, вот только ему, похоже, приходилось стараться изо всех сил, так как над холмом дул ветер и трепал страницы книги, не давая читать, из-за чего офицеру люфтваффе приходилось той же рукой с длинной сигаретой придерживать (или обездвиживать, или прихлопывать) страницы книги, что трепал ветер; все это лишь усложняло ситуацию, ибо сигарета естественным образом подпаливала страницы или разбрасывала по ним пепел, и это очень мешало офицеру, который тогда наклонял голову и осторожненько его сдувал: ведь он стоял лицом к ветру, и все вполне могло прилететь ему в глаза.

Рядом с этим офицером люфтваффе — только не стояли, а сидели на складных стульях — двое старых солдат. Один из них походил на генерала какой-нибудь сухопутной армии. Второй, казалось, был переодет пикинером или гусаром. Оба поглядывали друг на друга и смеялись, сначала генерал, а потом пикинер, и так далее таким же образом, словно бы они ничего не понимали или, наоборот, понимали что-то такое, чего не знали стоящие на холме офицеры Главного штаба. У подножия холма находились три машины. Рядом с ними стояли и курили шоферы, а в одной сидела женщина, очень красивая и элегантно одетая, которая очень походила — или так показалось Райтеру — на дочь барона фон Зумпе, дяди Хуго Хальдера.

Первый бой в полном смысле этого слова случился для Райтера в окрестностях Кутно, где поляков было мало и были они скверно вооружены, но никакого желания сдаться не выказывали. Столкновение продлилось недолго, ибо в результате выяснилось: поляки как раз хотели капитулировать, но не знали, как это сделать. Штурмовая рота Райтера атаковала ферму и лес, где враг сосредоточил остатки артиллерии. Капитан Герке смотрел, как они уходят, и подумал, что Райтер, наверное, погибнет. В самом деле, капитан словно смотрел на то, как в бой отправляется расчет волков, койотов и гиен, а посередине — жираф. Райтер отличался таким высоким ростом, что любой польский новобранец, даже самый тупой, без сомнения, выбрал бы его мишенью.

В наступлении на ферму погибли два немецких солдата, еще пять получили ранения. В атаке на лес погиб еще один немецкий солдат и еще трое получили ранения. С Хансом ничего не случилось. Командовавший отрядом сержант сказал той ночью капитану, что Райтер не только не стал легкой мишенью, нет, он каким-то образом напугал защитников. В смысле, чем напугал? — удивился капитан. Кричал? Выкрикивал оскорбления? Он был неумолим? Он их испугал, как бы это сказать, тем, что в бою преображался? В германского воина, что не знает страха и милосердия? Или он, наверное, преображается в охотника, в того самого внутреннего охотника, что дремлет в каждом из нас, — хитрого, быстрого, всегда на шаг впереди своей жертвы?

Сержант, подумав, ответил, что нет, дело не совсем в этом. Райтер, сказал он, изменился, но на самом деле оставался самим собой, таким, каким все его знали, просто он вступил в бой так, словно не вступил в бой, словно его там не было или было, но не с ним, и это вовсе не значило, что он не выполнял приказы или их нарушал, нет, точно нет, и он не провалился в транс, вот как некоторые солдаты, их страх придушит, так они сразу в трансе, но это вовсе не транс, а просто страх, в общем, он, сержант, ничего не понял, но, в общем, было что-то такое в Райтере, и это даже враги заметили, они в него пару раз стрельнули, но не попали и сильно занервничали.

79-я дивизия продолжала бои в окрестностях Кутно, но Райтер уже не участвовал ни в каких боях. Еще до конца сентября целую дивизию передислоцировали, на этот раз поездом, на Западный фронт, где уже находился остаток десятого пехотного корпуса.

С октября 1939-го и по июнь 1940-го они никуда не двигались. Перед ними располагалась линия Мажино, хотя они, скрываясь среди лесов и садов, не могли ее увидеть. Жизнь протекала совершенно спокойно: солдаты слушали радио, ели, пили пиво, писали письма, спали. Некоторые говорили, что когда-нибудь им придется пойти прямо на бетонные укрепления французов. Их слушали, посмеиваясь, травили анекдоты, рассказывали о семейных делах.

Однажды вечером кто-то сказал, что Дания и Норвегия сдались. Той ночью Хансу приснился отец. Хромец, запахнув свою старую шинель, стоял, смотрел на Балтийское море и спрашивал себя, куда делся остров Пруссия.

Время от времени к Хансу приходил поговорить капитан Герке. Однажды он спросил, не боится ли Ханс умереть. Что за вопрос, капитан, ответил Райтер, конечно, боюсь. Услышав такой ответ, капитан долго и пристально смотрел на него, а потом тихонько, словно сам с собой, пробормотал:

— Хрен с тобой, мошенник ты и враль, мне-то можешь не лгать, меня не обманешь. Ты ничего не боишься!

Потом капитан отправлялся поговорить с другими солдатами, и с каждым разговаривал на особый манер. В то самое время сержанта наградили железным крестом второй степени за заслуги во время боев в Польше. Они отпраздновали это с пивом. Ночами Ханс выходил из барака и ложился навзничь на холодную землю — смотреть на звезды. Стоял холод, но его это совершенно не беспокоило. Он думал о семье, о маленькой Лотте, которой уже, наверное, стукнуло десять, о школе. Временами безо всякой грусти сожалел, что так быстро оставил учебу: смутная интуиция подсказывала ему, что жизнь бы сложилась удачнее, если бы он продолжил учиться.

С другой стороны, его устраивало нынешнее положение: он не чувствовал необходимости — а возможно, просто не умел — серьезно задумываться о будущем. Временами, когда он сидел один или в компании товарищей, Ханс притворялся ныряльщиком, который разгуливает по дну моря. Никто, естественно, о таком не догадывался, хотя если бы они дали себе труд присмотреться к движениям Райтера, то заметили бы легкое изменение в манере ходить, манере дышать, манере смотреть. Некоторая осторожность при ходьбе, словно каждый шаг обдумывается, экономное дыхание, стеклянная сетчатка глаз, словно они разбухли из-за недостаточной подачи кислорода, словно — и только в эти мгновения — все хладнокровие покинуло его и он оказался не способен сдержать плач, который, с другой стороны, все никак не мог начаться.

В те же самые дни, пока они сидели и ждали, один солдат из батальона Райтера сошел с ума. Он говорил, что слушает все радиопередачи, причем не только немецкие, но и, как это ни удивительно, французские. Звали солдата Густавом, и было ему двадцать — столько же, сколько Райтеру — лет от роду; вот только он никакого отношения не имел к батальонным радистам. Осматривал его усталый врач-мюнхенец; сказал, что у Густава приступ шизофрении со слуховыми галлюцинациями: это когда в голове слышатся какие-то голоса, а лечиться предписал холодными ваннами и транквилизаторами. Случай Густава, впрочем, существенно отличался от большинства случаев слуховой шизофрении: при ней голоса, что слышит пациент, обращаются к нему, с ним разговаривают или его бранят, в то время как у Густава голоса, что он слышал, ограничивались раздачей приказов, и были это голоса солдат, разведчиков, лейтенантов с дежурным отчетом, полковников, что говорили по телефону с генералами, капитанов-интендантов, требующих доставить пятьдесят килограммов муки, пилотов, что сообщали о метеоусловиях. В течение первой недели лечения Густаву полегчало. Он ходил немножко не в себе и отказывался от холодных ванн, но уже не кричал и не говорил, что ему травят душу. На второй неделе сбежал из полевого госпиталя и повесился на дереве.

Для 79-й пехотной дивизии война на Западном фронте выглядела вовсе не героически. В июне, практически без происшествий, они перешли линию Мажино после наступления на Сомме, а также поучаствовали в окружении нескольких тысяч французских солдат в районе Нанси. Затем дивизию расквартировали в Нормандии.

Пока они ехали в поезде, Ханс выслушал любопытную историю про солдата 79-й дивизии, который заблудился в туннелях линии Мажино. Сектор, где затерялся солдат, насколько он мог понять, назывался сектором «Шарль». У солдата, естественно, были стальные нервы — или он в этом себя убеждал — и он продолжил искать выход на поверхность. Прошел под землей метров пятьсот и попал в сектор «Катрин». Сектор «Катрин», как вы понимаете, отличался от сектора «Шарль» только надписями. Прошел еще с тысячу метров и попал в сектор «Жюль». В этот момент солдат занервничал, и у него разыгралось воображение. Он представил себе, что навсегда погребен в этих подземных ходах и ему никто никогда не придет на помощь. Он решил покричать, но поначалу отказался от этой затеи (испугался, что этим привлечет внимание французов, что могли прятаться в подземных ходах), но в конце концов решился и заорал в полную мощь легких. Но никто ему не ответил, и он продолжил бродить в надежде все-таки найти выход. Прошел через сектор «Жюль» и вошел в сектор «Клодин». За ним следовали сектор «Эмиль», сектор «Мари», сектор «Жан-Пьер», сектор «Беренис», сектор «Андре», сектор «Сильвия». Добравшись до него, солдат сделал открытие (которое любой другой уже давно сделал бы): он заметил, что в коридорах и ходах подозрительно чисто. Прямо-таки непорочно чисто. Затем он задумался: а какая от них польза, в смысле, польза в военном смысле, и пришел к выводу, что никакой пользы они не приносят и здесь, похоже, никогда не было ни одного солдата.

В этот момент солдат решил, что сошел с ума или, что хуже, умер и теперь бродит по своей личной преисподней. Усталый и отчаявшийся, он бросился на землю и уснул. Приснился ему лично Господь Бог. Солдат спал под яблоней в эльзасской роще, и местный джентльмен подошел к нему и разбудил, легонько постучав тростью по ногам. Я Бог, представился он, продай мне душу, впрочем, она и так мне уже принадлежит, и я выведу тебя из туннелей. Дай поспать спокойно, ответил солдат и попытался снова уснуть. Я же сказал — твоя душа и так моя, снова услышал он голос Бога, так что, пожалуйста, не дури, деревенщина ты эдакая, короче, давай, принимай мое предложение.

Тут солдат проснулся и посмотрел на Бога и спросил, где ставить подпись. Вот тут, ответил Бог, выудив из воздуха лист бумаги. Солдат попытался прочитать, что написано в договоре, но тот был составлен на каком-то другом языке — не немецком, не английском и не французском, это уж точно. А чем расписываться? — поинтересовался солдат. Кровью, как полагается, ответил Бог. И солдат тут вытащил свой перочинный нож, порезал себе правую ладонь, намочил кончик пальца и подписался.

— Отлично, теперь можешь спать дальше, — сказал ему Бог.

— А можно сначала из туннелей меня вывести?

— Все должно идти согласно плану, — отрезал Бог, развернулся спиной и пошел себе дальше по грунтовой дорожке в направлении долины, где стояла деревня с живописными зелеными, белыми и светло-коричневыми домиками.

Тут солдат решил помолиться. Сложил ладони и поднял взгляд к небу. И тут же увидел: все яблоки на яблоне высохли. Сейчас они походили на изюм, точнее, на чернослив. И в то же время услышал какой-то звук — уж не клацал ли кто-нибудь железом?

— Что происходит? — воскликнул он.

Из долины поднимались черные султаны дыма, на определенной высоте они повисали в воздухе. Чья-то рука легла ему на плечо и встряхнула его. Это были солдаты его роты, которые спустились в туннель в секторе «Беренис». Солдат разрыдался от счастья — не сильно, но достаточно, чтобы излить чувства.

Тем вечером за ужином он рассказал лучшему другу сон, что приснился ему в туннелях. Тот ответил: мол, ничего удивительного, в таком положении всегда снятся всякие глупости.

— Но это не глупость, — ответил он, — я видел во сне Бога, меня спасли, я снова здесь, среди своих, но все равно не могу успокоиться.

А потом, уже спокойнее, добавил:

— Как-то мне тревожно — вот что…

Друг ответил ему, что на войне всем и всегда тревожно. На том разговор и закончился. Солдат пошел спать. Друг его пошел спать. В деревне все стихло. Часовые закурили. Четыре дня спустя солдат, продавший душу Богу, шел по улице, и немецкая машина сбила его насмерть.

Пока его полк стоял в Нормандии, Райтер обычно купался, не обращая внимания на погоду, на каменистых берегах Портбайля, рядом с Оллондом, или севернее Картере. Его батальон был расквартирован в деревне Бесневиль. По утрам Ханс, при оружии и с вещмешком, в котором лежали сыр, хлеб и полбутылки вина, выходил и шел к берегу. Там выбирал укромный камень, раздевался и часами нырял, а затем растягивался на своем камне, ел, пил и перечитывал книгу «Некоторые животные и растения европейского побережья».

Временами он находил морских звезд, наблюдал за ними на пределе воздуха в легких, а перед тем, как всплыть, все-таки решался их потрогать. А однажды увидел пару костных рыб, а именно — бычков-паганелей, Gobius paganellus, что заблудились в лесу водорослей, и некоторое время плыл за ними (а лес водорослей казался растрепанными волосами мертвого гиганта), но тут на него вдруг навалилась странная и мучительная тоска, овладела им, и ему пришлось быстро всплывать: останься он еще чуть-чуть под водой — и тоска унесла бы его на дно.

А временами он, подремывая на шершавом камне, чувствовал себя так хорошо, что возвращаться в расположение части вовсе не хотелось. И да, он часто подумывал — совершенно серьезно подумывал — дезертировать и нищенствовать в Нормандии: отыскать пещеру и питаться подаянием у местных крестьян или подворовывая (главное — воровать по мелкому, чтобы никто не заявил в полицию). А у него, подумал он, развилось бы ночное зрение. Со временем моя одежда истреплется до лохмотьев, а в конце концов я буду ходить голым. Никогда больше не вернусь в Германию. А однажды утону, сияя от счастья.

В те дни в роте Райтера проходил медосмотр. Врач, осматривавший его, нашел Ханса — принимая в расчет обстоятельства — совершенно здоровым, единственно, глаза у него были противоестественно красными; сам Райтер прекрасно знал, с чем связано покраснение: он часами нырял в соленой воде без маски. Но этого врачу не сказал — а вдруг накажут или вовсе запретят ходить на море. В то время Райтеру казалось святотатственным нырять в маске. Скафандр — сколько угодно, а маска — да ни за что. Врач прописал ему какие-то капли и сказал,

чтобы Ханс переговорил с начальством: мол, пусть пришлют офтальмолога, он вас и осмотрит. Уезжая, врач подумал, что этот длинный мальчишка — наркоман — так и записал это в своем дневнике: как же это, в нашей армии — и вдруг морфинисты, и героинщики, и черт его знает еще какие наркоманы? Почему? Это симптом или новая социальная болезнь? Они — зеркало нашей судьбы или молоток, которому суждено разбить на осколки зеркало, а также нашу судьбу?

Однако утонуть, сияя от счастья, у него не вышло: однажды безо всякого предупреждения увольнительные отменили, и батальон Райтера, расквартированный в Бесневиле, соединился с двумя другими батальонами 310-го полка, что стояли в Сен-Совер-ле-Виконт и Бриквебеке, и все они сели в военный поезд, что повез их на восток и в Париже соединился с другим поездом, в котором прибыл 311-й полк, и, хотя третий полк дивизии отсутствовал — уже явно без шансов соединиться с ней  — они поехали через Европу с запада на восток, по Германии и Венгрии, и в конце концов 79-я дивизия прибыла в Румынию, в место своего назначения.

Некоторых разместили рядом с границей с Советским Союзом, других — у новой границы с Венгрией. Батальон Ханса встал в Карпатах. Штаб-квартира дивизии, которая уже не входила в состав десятого корпуса, а состояла в новом, 49-м (его буквально только что сформировали, причем пока в него входила лишь одна дивизия), расположилась в Бухаресте; впрочем, временами генерал Крюгер, новый начальник корпуса, сопровождаемый бывшим полковником фон Беренбергом, а ныне — генералом Беренбергом, новым командующим 49-м, приезжал в место расположения дивизии, дабы оценить уровень ее подготовки.

Теперь Райтер жил вдалеке от моря, в горах, и временно прекратил думать о том, как бы ему дезертировать. В первые недели пребывания в Румынии он не виделся ни с кем, кроме солдат своего батальона. Потом повстречал крестьян, которые находились в постоянном движении (такое впечатление, что их спины и ноги муравьи кусали) и вечно ходили туда-сюда со своими пожитками и разговаривали только со своими детьми, что бежали за ними как овечки или козлята. Вечера в Карпатах были невыносимо долгими, и небо казалось низким, слишком низким, буквально на высоте нескольких метров над головой, оно душило и беспокоило солдат. Несмотря на это, повседневность взяла свое, и спокойные дни пролетали незаметно.

Однажды ночью, незадолго до рассвета, подняли нескольких солдат батальона, посадили в два грузовика и повезли в горы.

Остальные, едва устроившись на деревянных скамьях в задней части фургонов, тут же уснули. Райтер же мучился бессонницей. Сидел он с краю и потому отвел брезент, служивший им потолком, и принялся смотреть по сторонам. Он действительно стал видеть в темноте, и глазам его, постоянно красным, несмотря на капли, предстали идущие одна за другой темные долинки между двумя горными цепями. Время от времени грузовики проезжали мимо огромных сосновых боров — те угрожающе подбирались прямо к дороге. Вдалеке, на самой низкой горе, виднелся силуэт замка или крепости. На рассвете Ханс понял — это просто лес. Он смотрел на холмы или скальные выступы, которые походили на тонущие корабли — нос поднят, словно у разъяренного коня, вставшего на дыбы. Смотрел на темные тропы между горами — эти тропы никуда не вели, но над ними кружили черные птицы, наверняка стервятники.

В середине утра они подъехали к замку. В замке обнаружили только трех румын и офицера СС, который заменял там мажордома и мгновенно приставил всех к работе; однако позавтракать им дали — стакан холодного молока и кусок хлеба, который некоторые солдаты отодвинули от себя с отвращением. Оружие при себе оставили лишь четверо, что заступали на часы, Райтера тоже отправили в часовые, поскольку офицер СС решил, что он не способен к труду, долженствующему облагородить замок; а остальные оставили оружие на кухне и принялись подметать, мыть, протирать пыль с ламп, застилать чистыми простынями кровати.

Где-то в три прибыли гости. Одним из них оказался командующий дивизией генерал фон Беренберг. С ним приехали известный в Рейхе писатель Герман Хёнс и два офицера Главного штаба 79-й дивизии. Во второй машине прибыли румынский генерал Евгений Энтреску, которому тогда было тридцать пять лет, и он считался восходящей звездой армии своей страны, а с ним ехали молодой эрудит Павел Попеску, двадцати трех лет от роду, и баронесса фон Зумпе, с которой румыны познакомились вечером предыдущего дня на приеме в немецком посольстве и которая поначалу должна была ехать в машине генерала фон Беренберга; однако дама не устояла перед комплиментами Энтреску, а также веселыми и смешными шутками Попеску и в конце концов капитулировала перед предложениями этих двоих, каковые предложения зиждились на вполне рациональном доводе: в румынской машине баронессе не будет так тесно, как в немецкой.

Сказать, что Райтер удивился, когда из авто вышла баронесса фон Зумпе, — значит ничего не сказать. Но самым странным оказалось то, что молодая баронесса остановилась перед ним и спросила с подлинным интересом, знакомы ли они: мол, его лицо кого-то ей напоминает. Райтер (все так же стоя навытяжку с классически тупым выражением лица и характерным для военного взглядом, устремленным к горизонту, а может, и не к горизонту, а вообще в никуда) ответил ей: да, конечно, они знакомы, ведь он служил в доме ее отца-барона с ранних лет, равно как и его матушка, госпожа Райтер, которую, возможно, баронесса тоже припомнит.

— А ведь и правда, — сказала та и рассмеялась, — ты — тот долговязый мальчишка, что вечно бродил туда и сюда.

— Точно.

— Доверенное лицо моего кузена, — кивнула баронесса.

— Друг вашего кузена, — возразил Райтер, — господина Хуго Хальдера.

— А что ты делаешь в замке Дракулы? — поинтересовалась баронесса.

— Служу Рейху! — отрапортовал Райтер и поднял на нее взгляд.

Она показалась ему невероятно красивой, красивее, чем тогда, когда они виделись. В нескольких шагах от них стояли генерал Энтреску, который не мог сдержать улыбку, и молодой эрудит Попеску, несколько раз воскликнувший: «Фантастика, просто фантастика — меч предназначения в очередной раз срубил голову гидре случайности!..»

После легкого обеда гости вышли прогуляться и осмотреть окрестности замка. Генерал фон Беренберг, который, собственно, и настоял на этой прогулке, вскоре устал и покинул компанию, и потому далее поход возглавил генерал Энтреску: он шел с баронессой под руку, а слева за ними поспевал молодой эрудит Попеску, сыпавший и сыпавший всякими интересными фактами, зачастую противоречащими друг другу. Рядом с ним шагал офицер СС, а следом, чуть отстав, шли известный в Рейхе писатель Хёнс и два офицера Главного штаба. Замыкал процессию Райтер: баронесса попросила разрешить ему сопровождать ее — мол, до того, как служить Рейху, молодой человек служил ее семье; просьбу эту генерал фон Беренберг тут же исполнил.

Вскоре они подошли к подземной часовне. Путь им преградила железная, с проржавевшими от непогоды прутьями решетка. Офицер СС, который вел себя так, словно бы замок с окрестностями принадлежал ему, вынул из кармана ключ и отворил решетку. Потом зажег фонарик, и все прошли внутрь крипты — за исключением Райтера: один из офицеров жестами приказал ему остаться снаружи и караулить дверь.

Так что Райтер остался стоять, где велено, созерцая каменную лестницу, уходившую в темную глубину, и заброшенный сад, которым они шли к часовне, и башни замка, что виднелись отсюда: они походили на две серые свечи на покинутом алтаре. Затем он вытащил из кармана гимнастерки сигарету, прикурил и обвел взглядом серое небо и дальние долины, а потом принялся думать о баронессе фон Зумпе, вспоминая ее лицо, а пепел от сигареты падал на землю и он, привалившись к камню, потихоньку уснул. Ему приснилась часовня. Лестница вела к амфитеатру, который лишь частично освещал фонарик офицера СС. Ему снилось, что гости смеются. Все, за исключением одного из офицеров Главного штаба, который все плакал и плакал, и искал, куда бы ему спрятаться. Ему приснилось, что Хёнс декламирует стихи Вольфрама фон Эшенбаха, а потом харкает кровью. Ему приснилось, что все они прикидывают, как им лучше съесть баронессу фон Зумпе.

От ужаса он резко проснулся, готовый бежать вниз по лестнице, чтобы лично убедиться: это все только сон, ничего такого там не произошло.

Когда вся компания поднялась на поверхность, даже самому ненаблюдательному человеку стало бы ясно: гости разделились на две группы: одни выходили с бледными, словно бы увидели нечто невероятное, лицами, а другие — с полуулыбками, словно убедились в том, что человеческий род состоит из доверчивых простаков.

Тем вечером за ужином они говорили о часовне, но также и о других вещах. Они говорили о смерти. Хёнс сказал, что смерть сама по себе — всего лишь постоянно созидающийся призрак, но в действительности его не существует. Офицер СС сказал, что смерть есть необходимость: никто в здравом уме и твердой памяти не согласится на мир, полный черепах или там жирафов. Смерть, сделал вывод он, — это естественный регулятор. Молодой эрудит Попеску сказал, что для восточных мудрецов смерть — лишь переход в другое состояние. Только вот не очень понятно, сказал он, по крайней мере, ему самому, куда, в какую реальность этот переход ведет.

— Вопрос — куда? Ответ такой, — ответил он сам себе, — туда, куда меня определят мои достоинства.

Генерал Энтреску заявил, что все это не самое главное, а главное — надо двигаться, а движение, его динамика — это то, что уравнивает человека с другими живыми существами, включая тараканов и большие звезды. Баронесса фон Зумпе сказала — и, пожалуй, лишь она одна ответила откровенно, — что смерть — это крайне досадная штука. Генерал фон Беренберг предпочел не высказываться по этому поводу, равно как и два офицера Главного штаба.

Потом заговорили об убийстве. Офицер СС сказал, что слово «убийство» — слишком размытое по значению, двусмысленное, неточное, туманное, неопределенное, с таким только игру слов придумывать. Хёнс согласился с ним. Генерал фон Беренберг сказал, что предпочитает отдавать право трактовки законов судьям и уголовным судам, и если судья, к примеру, говорит, что вот это — убийство, то все, это убийство, а если судья и суд высказываются в том духе, что это не убийство, то это не убийство, и не о чем тут больше разговаривать Два офицера из Главного штаба согласились с начальством.

Генерал Энтреску признался, что в детстве его героями были убийцы и злодеи, к которым он испытывал большое уважение. Молодой эрудит Попеску припомнил, что убийство и герой подобны друг другу — их объединяет одиночество и — во всяком случае, поначалу — непонимание.

Баронесса фон Зумпе в свою очередь сказала, что в жизни своей, естественно, никогда не была знакома с убийцей, но знавала злодея, если можно так выразиться: отвратительного человека, почему-то увенчанного нимбом таинственности, что так привлекает женщин; более того, сказала она, ее тетя, единственная сестра отца, барона фон Зумпе, влюбилась в этого типа, и это свело с ума ее отца, который вызывал завоевавшего сердце его сестры мужчину на дуэль, и тот, ко всеобщему удивлению, принял вызов; дуэль состоялась в лесу Сердце Осени в пригороде Потсдама, месте, которое она, баронесса фон Зумпе, много раз посещала, дабы собственными глазами увидеть высокие серые деревья и поляну — перепад высоты длиной где-то пятьдесят метров — где ее отец стрелялся с тем неожиданно согласившимся человеком, который заявился туда в семь утра с двумя нищими вместо секундантов, двумя нищими, естественно, совершенно пьяными, в то время как секундантами отца были барон Такой-то и граф Такой-то, одним словом, столь велико было унижение, что сам барон Такой-то, красный от гнева, готов был своею рукой убить секундантов возлюбленного сестры барона фон Зумпе, его звали Конрад Хальдер, как, без сомнения, может припомнить генерал фон Беренберг (тот кивнул, хотя понятия не имел, о чем говорила баронесса фон Зумпе), об этом случае много болтали в то время, до того, как я родилась, естественно, — барон фон Зумпе в те годы был еще холост, одним словом, в леске с таким романтическим названием и состоялась дуэль, естественно, на пистолетах, и хотя я не знаю, по каким правилам она велась, предполагаю, что оба прицелились и выстрелили в одно и то же время: пуля барона, моего отца, пролетела в нескольких сантиметрах от левого плеча Хальдера, в то время как выстрел Хальдера, очевидно тоже не попавший в цель, никто не услышал; все были уверены, что отец — более меткий стрелок и если кому-то суждено пасть, то это будет Хальдер, но тогда, ах, какой сюрприз, все, включая отца, увидели, что Хальдер вовсе не опустил руку, а продолжает целиться, и тогда все поняли, что тот не стрелял и что дуэль — она, понятное дело, еще не окончена, и тогда случилось самое удивительное (если принять во внимание, какую репутацию имел претендент на руку сестры моего отца): вместо того, чтобы стрелять в барона, он выбрал место на своем теле, кажется, левую руку, и выстрелил в нее в упор.

Что случилось дальше, я не знаю. Думаю, Хальдера отвезли к доктору. Или, возможно, сам Хальдер отправился туда в компании своих секундантов-нищебродов, чтобы врач осмотрел рану, в то время как отец мой стоял неподвижно в лесу Сердце Осени, кипя от злости или, наоборот, заледенев от гнева, вспоминая то, что произошло, в то время как секунданты пытались его утешить и говорили, что дело не стоит беспокойства, ибо от личностей вроде этой можно ожидать любой глупости.

Немногим позднее Хальдер сбежал с сестрой моего отца. Одно время они жили в Париже, а потом на юге Франции, где Хальдер (а он был художник, хотя я не видел ни одной его картины) любил проводить по целому сезону. Потом, насколько я знаю, они поженились и зажили в Берлине. Вот только жизнь у них пошла наперекосяк: сестра отца тяжело заболела. В день ее смерти отец получил телеграмму и вечером второй раз увидел Хальдера. Тот был пьян и едва одет, а его сын, мой кузен, которому тогда исполнилось три года, бродил по дому (и одновременно студии Хальдера) совсем голый и перепачканный краской.

Тем вечером они впервые поговорили и, возможно, пришли к соглашению. Отец забрал племянника, а Конрад Хальдер навсегда уехал из Берлина. Время от времени до нас доходили вести о нем — каждый раз после небольшого скандала. Его берлинские картины остались у отца, которому не хватило духа сжечь их. Однажды я спросил, где он их хранит. Отец не ответил. Я спросил, какие они. Отец посмотрел на меня и сказал — сплошные мертвые женщины. Портреты тети? Нет, ответил он, другие женщины. И все мертвые.

Никто из участников того ужина, естественно, никогда не видел картин Конрада Хальдера — за исключением офицера СС, который заявил, что этот художник — моральный деградант, несчастье для семьи фон Зумпе. Затем они заговорили об искусстве, о героическом начале в искусстве, о натюрмортах, суевериях и символах.

Хёнс сказал: культура есть цепь, чьи звенья — героическое искусство и суеверные интерпретации. Молодой эрудит Попеску сказал: культура есть символ, и символ этот раскрывается в образе спасательного круга. Баронесса фон Зумпе сказала: культура — это в целом удовольствие, все, что дает и поставляет удовольствие, а остальное — чистой воды шарлатанство. Офицер СС сказал: культура есть зов крови, зов, что лучше слышен ночью, чем днем, а кроме того, добавил он, это декодификатор судьбы. Генерал фон Беренберг сказал: культура для него — Бах, и этого ему хватает. Один из офицеров Главного штаба сказал: культура для него — Вагнер, и этого ему достаточно. Другой офицер Главного штаба сказал: культура для него — Гёте, и этого ему, как только что сказал господин генерал, достаточно, причем даже с избытком. Жизнь человека можно сравнить лишь с жизнью другого человека. Жизни человека, сказал он, хватает лишь на то, чтобы в полной мере насладиться произведениями другого человека.

Генерал Энтреску, которого очень повеселили эти слова, сказал: для него, напротив, культура — это жизнь, но не жизнь одного человека или произведение одного человека, но жизнь в целом, любое ее проявление, даже самое низменное, и затем он заговорил о пейзажном фоне полотен некоторых художников Возрождения и сказал, что эти пейзажи вполне можно увидеть в любом уголке Румынии, и заговорил о мадоннах: мол, в этот самый момент он видит перед собой лицо самой прекрасной из мадонн, с которым не сравнится произведение никакого итальянского художника Возрождения (баронесса фон Зумпе покраснела), и в конце концов заговорил о кубизме и современной живописи и сказал, что любая стена заброшенного здания или стена после бомбардировки интереснее, чем самое известное произведение кубизма, не говоря уж о сюрреализме, которому предельно далеко до мечтаний самого обычного неграмотного румынского крестьянина. После этих слов настало молчание — короткое, но выжидательное, словно бы генерал Энтреску произнес грубое или скверно звучащее слово, или безвкусно пошутил, или оскорбил своих немецких гостей, ибо именно ему (ему и Попеску) принадлежала идея посетить этот сумрачный замок. Тем не менее молчание нарушила баронесса фон Зумпе, спросив его — и голос ее переливался в диапазоне от божественного до земного — о чем же мечтают румынские крестьяне и как он сумел узнать, о чем именно мечтают эти столь удивительные люди. На что генерал Энтреску ответил ей со смехом, смехом откровенным, открытым и звонким, смехом, который в благовоспитанных кругах Бухареста определяли, точно и безо всяких экивоков, как принадлежащий сверхчеловеку: глядя баронессе фон Зумпе в глаза, генерал сказал, что все, что происходит с его людьми (имея в виду солдат, большей частью крестьянского происхождения), ему не чуждо.

— Я проникаю в их мечтания, — сказал он, — я проникаю в их самые постыдные мысли, я с ними, когда души их вздрагивают и сотрясаются, я забираюсь в их сердца, пристально разглядываю самые примитивные идеи, издалека рассматриваю их иррациональные импульсы, сплю в их легких летом и в их мускулах зимой, и все это я делаю, совершенно не напрягаясь, не специально, без спроса и даже не желая того, безо всякого принуждения, ибо мной двигают лишь благоговение и любовь.

Когда же настал час ложиться спать или перейти в другой, украшенный доспехами и увешанный мечами и охотничьими трофеями зал, где гостей уже ждали ликеры, пирожные и турецкие сигареты, генерал фон Беренберг извинился и ретировался к себе в спальню. Один из офицеров, тот, что любил Вагнера, последовал его примеру, в то время как другой, тот, что любил Гёте, предпочел подольше наслаждаться вечером. Баронесса фон Зумпе, со своей стороны, сказала, что ей вовсе не хочется спать. Писатель Хёнс и офицер СС перешли в другой зал, возглавив шествие. Генерал Энтреску сел рядом с баронессой. Интеллектуал Попеску остался стоять рядом с камином, с любопытством поглядывая на офицера СС.

Двое солдат — и Райтер один из них — прислуживали им на манер официантов. Второй, крепко сложенный ярко-рыжий детина по имени Крузе, казалось, засыпал на ходу.

Поначалу гости расхвалили батарею пирожных, а потом, безо всякого перехода, заговорили о графе Дракуле, да так, словно бы весь вечер ждали возможности сделать это. Они немедленно разделились на две партии — тех, кто верил в существование графа, и тех, кто нет. Среди последних оказались офицер Главного штаба, генерал Энтреску и баронесса фон Зумпе, а среди первых — интеллектуал Попеску, писатель Хёнс и офицер СС; правда, Попеску утверждал, что Дракула, которого по-настоящему звали Влад Цепеш по прозвищу Колосажатель, был румыном, а Хёнс и офицер СС утверждали, что Дракула был немецким дворянином и покинул Германию из-за ложного обвинения в измене или предательстве, поселившись с верными людьми в Трансильвании задолго до рождения Влада Цепеша, они полагали, что Дракула действительно существовал, причем в Трансильвании, но что касается отраженных в прозвище методов, то они имели мало общего с его методами, так как он колосажанию предпочитал удушение, а временами обезглавливание, и вся жизнь Дракулы, скажем так, в изгнании, представляла собой постоянное падение в головокружительной глубины пропасть и не менее постоянное покаяние.

А вот для Попеску Дракула был обычным румынским патриотом, оказавшим сопротивление туркам, — и за это ему должны быть признательны, в определенной степени, европейские народы. История, сказал Попеску, — штука жестокая, жестокая и парадоксальная: человек, который остановил турецкое вторжение, преображается милостью второразрядного английского писателя в чудовище, в развратника, ищущего лишь человеческой крови, в то время как настоящий Цепеш не желал проливать никакой крови, кроме турецкой.

Дойдя до этого места, Энтреску, который не казался пьяным, несмотря на то что изрядно приложился к вину еще за ужином и продолжал обильно употреблять сервированные в зале ликеры, — на самом деле он, как и манерный офицер СС, едва пригубивший свою рюмку, выглядел едва ли не самым трезвым из компании, — сказал, что вовсе не странно, если беспристрастно присмотреться к великим историческим событиям (включая события, находящиеся в прицеле истории, — тут его, надо сказать, вообще никто из компании не понял), что герой преображается в чудовище или негодяя худшего пошиба или становится, не желая того, невидимкой, — в той же мере, что и негодяй или серая личность, или добродушная посредственность превращается, с течением веков в светоч мудрости, магнетически притягивающий к себе миллионы людей, а ведь такой человек не сделал ровным счетом ничего, что оправдало бы подобное восхищение и поклонение, да что там, вообще не желал и не стремился к этому (хотя любой человек, даже ублюдки худшего пошиба, в какой-нибудь момент своей жизни мечтают вознестись над людьми и над историей). Возьмем, к примеру, Иисуса Христа: разве думал он, что когда-нибудь его церковь возвысится и станет известной даже в самых далеких уголках земли? Разве было у него, скажем так, представление о мире? Да, он, как предлагается поверить, все знал, но разве знал он, что земля круглая, а на востоке живут китайцы (эту последнюю фразу он буквально сплюнул, словно бы ему трудно было ее выговорить), а на западе — первобытные народы Америки? Энтреску сам себе ответил: нет, хотя, конечно, в том, чтобы иметь представление о мире нет ничего особенного, да у всех оно есть — обычно это идейка, ограниченная кругозором своей деревни, родной землицы, сведенная к вещному и обыденному, что всегда перед глазами, и это представление о мире — посредственное, ограниченное, полное знакомой грязи — оно-то как раз и выживает и приобретает, с ходом времени, авторитет и величие.

И тогда генерал Энтреску на манер неожиданного кульбита вдруг заговорил об Иосифе Флавии, об этом умном, трусливом, благоразумном льстеце, шулере, чье представление о мире было гораздо сложнее и изысканнее — если присмотреться к нему повнимательней — чем представление о мире у Христа, но гораздо менее изысканным, чем представление о мире тех, кто, как говорят, помогли перевести его «Историю» на греческий, то есть малых греческих философов, наемников на службе у наемника, и они придали форму его бесформенным писаниям, элегантность вульгарщине, превратили паническое предсмертное бормотание Иосифа Флавия в нечто утонченное, изящное и мужественное.

А затем Энтреску принялся громко описывать этих наемных философов, как они бродяжничают по улицам Рима и по ведущим к морю дорогам, как сидят на обочинах этих дорог, завернувшись в плащи, как строят в уме представление о мире, как едят в портовых тавернах, темных и пахнущих морепродуктами и специями, вином и поджаркой, а потом постепенно развоплощаются, так же как и Дракула развоплотился, со своим темно-красным доспехом в крови и темно-красной одеждой в крови, Дракула-стоик, Дракула, что читал Сенеку или с удовольствием слушал немецких миннезингеров, чьи подвиги на востоке Европы могли соперничать лишь с баталиями, описанными в «Песни о Роланде». Как с исторической, в смысле, политической точки зрения, вздохнул Энтреску, так и с символической, то есть поэтической.

И, дойдя до этих слов, Энтреску попросил у всех прощения за то, что увлекся, и замолчал, чем тут же воспользовался Попеску и заговорил о румынском математике, который родился в 1865 году и умер в 1936-м и последние годы своей жизни посвятил поиску «таинственных чисел», что скрыты в какой-то части раздольного, видимого человеку пейзажа, однако сами они — невидимы и могут жить меж скалами и между одной комнатой и другой и даже между одним числом и другим: эдакая альтернативная математика, закамуфлированная между семью и восемью в ожидании человека, который сумеет ее увидеть и дешифровать. Единственная проблема заключалась в следующем: чтобы дешифровать, ее нужно было увидеть, а чтобы увидеть — дешифровать.

Когда математик, объяснил Попеску, говорил дешифровать, на самом деле он хотел сказать — понять, а когда говорил о том, чтобы увидеть, объяснил Попеску, на самом деле он хотел сказать — применить, ну или так ему казалось. А может, и нет, посомневавшись секунду, сказал он. Возможно, мы, его ученики, а я один из них, ошибаемся, слушая его слова. Так или иначе, но математик, как, с другой стороны, было неизбежно, однажды ночью помешался, и пришлось отвезти его в сумасшедший дом. Попеску и еще двое юношей из Бухареста посетили его там. Поначалу он их не узнал, но по прошествии нескольких дней, когда с лица его сошло выражение яростного безумия и выглядел он как старый сломленный человек, ученый их вспомнил или притворился, что вспомнил, и улыбнулся. Так или иначе, но по просьбе домашних он не покинул сумасшедший дом. Математик снова и снова впадал в психоз, отчего врачи, со своей стороны, высказались за бессрочное заключение в стационаре. Однажды Попеску пришел к нему. Врачи выдали ему блокнотик, в котором ученый рисовал деревья, что окружали лечебницу, портреты других пациентов и набрасывал дома, что были видны из парка. Они долгое время просидели в молчании, и тут Попеску решил поговорить начистоту. С характерной для юности неосмотрительностью он затронул тему безумия — или предполагаемого безумия — учителя. Математик рассмеялся. Безумия не существует, сказал он. Но вы же здесь, указал Попеску, в сумасшедшем доме. Но математик, казалось, его не слышал: безумие, которое существует, если его можно назвать этим словом, сказал он, это химический дисбаланс, его можно легко вылечить лишь принятием соответствующих химических продуктов.

— Но вы, дражайший учитель, вы же здесь, вы же здесь, вы же здесь! — воскликнул Попеску.

— Для моей собственной безопасности, — отозвался математик.

Попеску его не понял. Решил, что говорит с сумасшедшим, по которому смирительная рубашка плачет, с сумасшедшим, которого не излечить. Он закрыл руками лицо и сидел так неизвестно сколько. Ему даже показалось, что он уснул. Тогда он открыл глаза, потер их и увидел, что математик сидит перед ним, внимательно его разглядывая, выпрямив спину и скрестив ноги. Попеску спросил, не случилось ли чего. Я видел то, что не должен был видеть, ответил математик. Попеску попросил его объясниться. Если я это сделаю, ответил математик, то снова сойду с ума и, возможно, умру. «Но для вас, гения, находиться здесь — все равно что похоронить себя заживо». Математик ему добродушно улыбнулся. Вы ошибаетесь, здесь у меня как раз есть все, чтобы не умереть: лекарства, время, медсестры и врачи, блокнот для рисования, парк.

Тем не менее через некоторое время математик умер. Попеску пришел на похороны. Когда все закончилось, он с другими учениками покойного отправился в ресторан, где все пообедали и проговорили до самого вечера. Они рассказывали случаи из жизни математика, говорили о посмертной славе, кто-то уподобил судьбу человека судьбе старой шлюхи, еще один ученик, которому, похоже, едва исполнилось восемнадцать и который только что вернулся из путешествия по Индии, продекламировал стихи.

Два года спустя по чистой случайности Попеску повстречал на вечеринке одного из врачей, что лечили математика во время пребывания того в сумасшедшем доме. Это был молодой искренний человек, истинный румын, что значит — человек, которому отнюдь не свойственно двуличие. Кроме того, он был немного навеселе, что сделало его еще более откровенным.

Этот врач сказал, что математик, когда его привезли, выказывал все признаки острой шизофрении, но буквально за несколько дней лечения болезнь стала поддаваться. Однажды вечером, будучи на дежурстве, он пришел к нему в комнату немного поболтать: математик, даже принимая снотворное, мало спал, и руководство больницы разрешало ему не гасить свет до тех пор, пока тот не сочтет это нужным. Открыв дверь, врач очень удивился, и то было лишь начало… Математик не лежал в кровати. На секунду доктор допустил мысль о побеге, но через несколько мгновений увидел пациента сидящим в темном углу. Он сел рядом и, убедившись, что с больным все в полном порядке, спросил, что случилось. Тогда математик сказал: ничего, и посмотрел ему в глаза, и глазам врача предстал взгляд, полный абсолютного страха, такого, какого ему не приходилось видеть за всю свою жизнь, а ведь он повидал на своем веку немало сумасшедших.

— И как же выглядит взгляд, полный абсолютного страха? — спросил Попеску.

Врач несколько раз рыгнул, поежился в кресле и ответил: это как взгляд, полный сострадания, но сострадания холодного, словно бы от него, после некоего таинственного путешествия, осталась лишь внешняя оболочка, словно бы сострадание было лишь полным воды мехом, к примеру, в руках татарского конника, который удаляется по степи полным галопом, и мы видим, как он становится все меньше и меньше и в конце концов скрывается из виду, а потом конник возвращается, или призрак его возвращается, его тень, его идея, и привозит с собой пустой, уже без воды мех, потому что за время скачки он ее полностью выпил, он и его конь все выпили, всю воду, и мех теперь пуст, обычный такой мех, пустой мех; ведь на самом деле ненормальный мех — это который наполнен водой, но наполненный водой мех, чудовищный мех, наполненный водой, — он ведь не вызывает страха, не будит его и уж тем более не обособляет, в то время как пустой мех — о да, тот еще как вызывает страх, и все это врач и увидел в лице математика. Абсолютный страх.

Но самое интересное, сказал доктор, заключалось вот в чем: через некоторое время математик овладел собой и странное выражение изгладилось с его лица бесследно и, насколько врач знал, никогда более не вернулось. Вот такую историю хотел рассказать Попеску, который, как и Энтреску до него, попросил прощения за то, что увлекся и, возможно, наскучил гостям своим рассказом, что гости немедля опровергли, пусть и не слишком-то уверенными голосами. После чего беседа сама собой выдохлась и все разошлись по своим комнатам.

Но для рядового Райтера сюрпризы еще не закончились. На рассвете он почувствовал, что кто-то его трясет. Он открыл глаза. Это был Крузе. Не придав значения словам, что Крузе шептал ему на ухо, Ханс схватил того за шею и сжал пальцы. На плечо легла другая рука. Это был рядовой Нейцке.

— Смотри не задуши его, придурок, — сказал он.

Райтер отпустил шею Крузе и выслушал их предложение. Затем быстро оделся и отправился за ними. Они выбрались из подвала, служившего им казармой, и прошли по длинному коридору, где их ждал рядовой Вилке. Тот не отличался высоким ростом — в нем было-то от силы метр пятьдесят восемь — и крепким телосложением. Он был худощавый и смышленый, судя по взгляду. Все поприветствовали его рукопожатием — Вилке, он был такой, да, чопорный, и товарищи знали, что с ним нужно действовать по протоколу. Потом все поднялись по лестнице и открыли дверь. Комната, в которую они вошли, дышала холодом — словно бы отсюда только что вышел сам Дракула. На стене висело лишь старое зеркало, которое Вилке снял, и за ним обнаружился тайный ход. Нейцке вытащил фонарик и передал его Вилке.

Они шли еще минут десять, то поднимаясь, то спускаясь по каменным лестницам, и запутались окончательно: то ли они в самой верхней точке замка, то ли опять в подвале, куда забрели по альтернативному маршруту. Коридор раздваивался каждые десять метров, и Вилке, возглавлявший шествие, пару раз заблудился. Пока они шли, Крузе прошептал, что в коридорах есть нечто странное. Его спросили, что такое ему кажется странным, и он ответил: крыс нет. Ну так и хорошо, удивился Вилке, я их терпеть не могу. Райтер и Нейцке с ним согласились. Ну так и мне они не по нраву, ответил Крузе, но в коридорах замка, в особенности старинного замка, всегда есть крысы, а мы ни одной не встретили. Остальные подумали над его словами и, пусть и не сразу, согласились, что они не лишены проницательности. В самом деле ведь странно — ни одной крысы. В конце концов солдаты остановились и посветили фонариком взад и вперед, оглядели потолок и пол тоннеля, который вился перед ними как чья-то тень. Ни одной крысы. Ну и хорошо. Они прикурили четыре сигареты, и каждый описал, как бы он занялся любовью с баронессой фон Зумпе. Потом долго бродили в молчании, пока не вспотели, и Нейцке сказал, что воздух здесь спертый.

Тогда они пошли обратно — на этот раз ими предводительствовал Крузе — и быстро дошли до комнаты с зеркалом, где Нейцке и Крузе с ними распрощались. Попрощавшись с друзьями, они снова пустились в путь по лабиринту, на этот раз молча, чтобы эхо разговоров не сбило с толку. Вилке почудилось, что за ним кто-то тихо идет — мол, он слышит шаги за спиной. Райтер некоторое время шел с закрытыми глазами. Уже отчаявшись, они наконец нашли то, что искали: боковой, очень узкий проход, проложенный в толще стен, которые оказались вовсе даже полыми: и в каждой были щелки, крохотные амбразуры, из которых прекрасно просматривались находящиеся за ними комнаты.

Они заглянули в спальню офицера СС: там горели три свечи, и сам офицер СС сидел завернувшись в халат за столиком у камина и что-то писал. Лицо у него было какое-то потерянное. И хотя более они ничего не увидели, Вилке и Райтер похлопали друг друга по спине, ибо только в этот миг поняли, что они на верном пути. И пошли дальше.

Потом нащупали другие щелки. В них они видели комнаты, освещенные лунным светом или погруженные в сумрак, а приникнув ухом к просверленному камню, могли услышать храп или дыхание других гостей. Следующей освещенной комнатой оказалась спальня генерала фон Беренберга. Горела лишь одна свеча в шандале на тумбочке кровати, и свет ее дрожал, словно бы кто-то оставил открытым огромное окно спальни, творя тени и призраков, что поначалу не дали разглядеть, где находился генерал, — а он стоял на коленях в изножье большой кровати с балдахином и молился. Райтер заметил, что лицо генерала фон Беренберга искажено, словно бы на плечах его лежал огромный груз, и это была не ответственность за своих солдат, о нет, и не заботы о семье, и даже не о собственной жизни, но вес собственной совести — нечто, что и Райтер, и Вилке осознали, прежде чем отойти от той щели, нечто, что восхитило их и в то же время исполнило ужаса.

И наконец, после трех других отверстий, за которыми стояла сонная темнота, они дошли до места, к которому стремились — к комнате, освещенной девятью свечами, спальне баронессы фон Зумпе; в метре над кроватью висел, задавая тон всей комнате, портрет рыцаря-монаха или воина, сосредоточенного и измученного отшельничеством, на чьем лице отпечатались все невзгоды и лишения поста, покаяния и отречения.

Баронесса фон Зумпе лежала под голым мужчиной, густо заросшим волосом на спине и ногах, а ее золотые кудри и часть белоснежного лба время от времени показывались над левым плечом того, кто в нее безжалостно проникал. Поначалу Райтер встревожился из-за криков баронессы, но потом догадался: это крики удовольствия, а не боли. Когда спаривание завершилось, генерал Энтреску поднялся с постели, и они увидели, как он подходит к столику, на котором стояла бутылка водки. Пенис его, с которого свисало приличное количество семенной жидкости, еще стоял или почти стоял и длиною был не менее тридцати сантиметров — так потом говорил Вилке, не особо ошибившись в своих примерных расчетах.

Вилке рассказывал товарищам, что этот мужчина больше походил не на мужчину, а на лошадь. И был неутомим как разгоряченный жеребец — опрокинув стакан водки, он вернулся на ложе, где подремывала баронесса фон Зумпе, и, поменяв ей позу, принялся снова трахать ее, поначалу едва заметными движениями, а потом с такой силой, что баронесса, развернутая к нему спиной, укусила до крови ладонь, чтобы не закричать. К этому времени Вилке уже расстегнул ширинку и мастурбировал, привалившись к стене. Райтер услышал, как он постанывает. Поначалу он подумал, что рядом умирает крыса. Точнее, крысенок. Но когда увидел пенис Вилке и двигающуюся вверх-вниз руку Вилке, то почувствовал отвращение и двинул его локтем в грудь. Вилке не обратил на это никакого внимания и продолжил мастурбировать. Райтер посмотрел ему в лицо: его профиль показался Хансу чрезвычайно любопытным. Так обычно рисуют рабочих или ремесленников — как невинного пешехода, которого вдруг ослепляет лунный луч. Казалось, он спит и видит сон, или, точнее, на мгновение обрушивает огромные черные стены, отделяющие явь ото сна. Так что Райтер оставил Вилке в покое и через некоторое время начал себя поглаживать, сначала скромно, поверху, потом открыто, вытащив член и приведя свои движения в согласие с ритмом генерала Энтреску и баронессы фон Зумпе, которая уже не кусала ладонь (на простыне рядом с потной щекой расплывалось кровавое пятно), а плакала и что-то говорила — что, ни генерал, ни они не понимали, то были слова древнее Румынии, древнее даже Германии и Европы, древнее, чем овладение женщиной в поле, далеко-далеко от мутных дружб и всего того, что они, Вилке и Райтер, но не генерал Энтреску, понимали под любовью, желанием и сексуальностью.

Потом Вилке кончил на стену и прошептал свою солдатскую молитву, а вслед затем кончил на стену Райтер — но закусил губу, чтобы не сказать ни слова. Потом Энтреску поднялся, и они увидели — или думали, что увидели — капельки крови на его пенисе, посверкивающем от семени и влагалищной смазки, а баронесса фон Зумпе попросила стакан водки, и потом они увидели, как Энтреску и баронесса стоят обнявшись, у каждого в руке по стакану, стоят погрузившись в себя, а потом Энтреску прочел стихотворение на своем языке, которого баронесса не поняла, но похвалила за музыкальность, а потом Энтреску прикрыл глаза и притворился, якобы что-то слышит, музыку сфер, а потом открыл глаза и сел за стол и насадил баронессу на свой вновь восставший член (знаменитый член в тридцать сантиметров длиной, гордость румынской армии), и снова пошли крики, и стоны, и плач, и в то время как баронесса опускалась на члене Энтреску или в то время как член Энтреску поднимался внутри баронессы фон Зумпе, румынский генерал снова принялся читать стихи, что прекрасно совпадали с движениями обеих его рук (баронессу он держал за шею), и читал он стихи, которые никто не понял, за исключением слова «Дракула», которое повторялось каждые четыре строки, и это могли быть воинственные стихи или сатирические, или метафизические, они могли быть холодными как мрамор или могли быть даже донемецкими, но ритм в лучшем виде совпадал с такой ситуацией: то была поэма, которую молодая баронесса, сидевшая верхом на ногах Энтреску, воспевала, откидываясь то вперед, то назад, словно обезумевшая пастушка в степях Азии, и она вонзала ногти в шею любовника, размазывая кровь из правой руки по его лицу, втирая кровь в уголки его губ, а Энтреску все читал эти стихи, и каждые четыре строки в них звучало имя Дракулы, наверняка эти стихи — сатирические, решил Райтер (с невероятной радостью), в то время как рядовой Вилке снова принялся ублажать себя.

Когда все завершилось — хотя для неутомимого Энтреску и неутомимой баронессы все еще было далеко от завершения, — Райтер и Вилке молча вернулись по тайным переходам, поставили на место зеркало и молча же пошли в подземную казарму и легли спать рядом со своими вещмешками и оружием.

На следующее утро машины гостей покинули замок, а следом за ними покинула его воинская часть. Только офицер СС остался с ними надзирать за тем, как они подметают, моют и всё убирают. Потом тот же офицер нашел, что работа выполнена, к его вящему удовольствию, вполне удовлетворительно, и приказал уезжать; отряд сел в грузовик, и они начали спуск на равнину. В замке осталась лишь машина (причем без шофера, что вызвало у всех изрядное любопытство) офицера СС. Они все дальше отъезжали от замка, но Райтер его увидел: тот поднялся на башню и наблюдал, как удаляется грузовик с солдатами, все дальше вытягивая шею, становясь на цыпочки, пока замок, с одной стороны, и грузовик — с другой не исчезли друг для друга.

За время службы в Румынии Райтер запросил и получил две увольнительных, оба раза он съездил проведать родителей. Там, в своей деревне, целые дни проводил лежа на скалах и глядя на море; плавать, а в особенности нырять, ему не хотелось; еще он долго прогуливался по полям и неизбежно заходил в фамильный замок барона фон Зумпе: тот стоял пустой и казался гораздо меньше, чем в детстве; за домом теперь присматривал только бывший лесничий, с которым Ханс время от времени останавливался поговорить, хотя разговоры, если их можно было так назвать, по большей части его разочаровывали. Лесничий спрашивал, что там нового на войне, и Райтер пожимал плечами. Райтер в свою очередь спрашивал, как там дела у баронессы (на самом деле, он спрашивал про баронессочку — так ее называли местные), и лесничий пожимал плечами. Все эти плечепожимания могли значить, что отвечающий ничего не знает, или что реальность становится все более размытой, похожей на сон, или что все плохо и лучше вообще ничего не спрашивать и вооружиться терпением.

Также Ханс проводил много времени со своей сестрой Лотте, которой тогда едва исполнилось десять; брата она обожала. Райтера это преклонение смешило и в то же время печалило: временами он даже погружался в фаталистические раздумья о том, что жизнь не имеет смысла, но в то же время не хотел принимать никаких радикальных решений — был уверен, что его так или иначе прикончит какая-нибудь пуля. Никто не кончает с собой на войне, думал он, слушая, как храпят мать с отцом. Почему? Из соображений удобства, чтобы продлить жизнь — люди склонны передавать ответственность другому, лишь бы ничего не решать самим. А правда — она в том, что именно во время войны люди чаще всего накладывают на себя руки, но Райтер в то время был очень молод (хотя нельзя было сказать — плохо образован), чтобы знать это. Также во время увольнительных он наезжал в Берлин (по дороге в свою деревню), безуспешно пытаясь найти Хуго Хальдера.

Он его не нашел. В прежней квартире жила семья чиновников с четырьмя дочками-подростками. Когда он спросил, не оставил ли преж-

ний жилец своего нового адреса, отец семейства (член партии) сухо ответил, что нет, но Райтера перед уходом остановила на лестнице одна из дочек, старшая и самая красивая, и сказала, что знает, где Хальдер живет в данный момент. Потом она пошла вниз по лестнице, а Райтер пошел за ней. Девочка утащила его в какой-то городской сквер. Там, в укромном углу, недоступном нескромным взглядам, она вдруг развернулась к нему, словно впервые видя, и прыгнула на грудь, запечатлев на губах поцелуй. Райтер отстранил ее и спросил, с чего это она вздумала с ним целоваться. Девушка ответила, что счастлива его видеть. Райтер вгляделся в ее глаза тускло-голубого цвета, похожие на глаза слепой, и понял, что разговаривает с сумасшедшей.

Но даже тогда он не оставил своего намерения дознаться, что девушка знает о Хальдере. Она же сказала: не дашь себя целовать — не скажу. Они снова поцеловались. Поначалу язык девушки был очень сухой, и Райтер его лизал, пока тот не стал влажным. Так где сейчас живет Хуго Хальдер? — спросил он. Девочка посмотрела на него как на упрямого ребенка. А ты не догадываешься? — сказала она. Райтер отрицательно помотал головой. Девушка (а было ей от силы шестнадцать) расхохоталась, да так сильно, что Райтер забеспокоился — как бы полиция не нагрянула, и снова заставил ее замолчать поцелуем.

— Меня зовут Ингеборг, — сказала девушка, когда Райтер отлепил свои губы от ее.

— Меня зовут Ханс Райтер.

Тогда она посмотрела под ноги, на песок и камушки, и вдруг заметно побледнела, словно на грани обморока.

— Мое имя, — повторила она, — Ингеборг Бауэр, надеюсь, ты меня не забудешь.

И с этого момента они перешептывались, с каждым словом все тише и тише.

— Нет, не забуду.

— Поклянись.

— Клянусь.

— Чем клянешься? Мамой, папой или Богом? — спросила девушка.

— Богом клянусь, — ответил Райтер.

— Я не верю в Бога.

— Тогда клянусь матерью и отцом.

— Эти клятвы ничего не стоят, — проговорила девушка, — родители — что это за клятва? Все стараются про них забыть.

— Я нет, — удивился Райтер.

— Ты тоже. И я, и ты, и все люди.

— Тогда я поклянусь, чем хочешь.

— Ты поклянешься мне своей дивизией? — спросила девушка.

— Я клянусь тебе своей дивизией, моим полком и моим батальоном, — сказал Райтер и добавил, что клянется также своим корпусом и армией.

— Вот только не говори это никому, — сообщила девушка, — я ведь и в армию не верю.

— А во что веришь?

— Мало во что, — после задумчивого молчания проронила девушка. — А временами я даже забываю, во что верю. Их мало, очень мало, а вещей, в которые я не верю, много, очень много, и они даже прячут за собой то, во что я точно верю. Вот сейчас, к примеру, я ни одной не могу вспомнить.

— В любовь веришь?

— Ну, честно говоря, нет, — ответила девушка.

— А в честность?

— Да ну, даже меньше, чем в любовь.

— Веришь ли ты в закаты, в звездные ночи, в прозрачные рассветы?

— Нет-нет-нет. — И девушка сморщилась от отвращения. — Не верю я в такие глупости.

— Ты права, — вздохнул Райтер. — А в книги?

— Еще меньше, — отозвалась девушка. — Кроме того, у меня дома есть только нацистские книжки, нацистская политика, нацистская история, экономика, мифология, поэзия, романы и пьесы — все только нацистские.

— Я не знал, что нацисты так много понаписали, — удивился Райтер.

— Ты, как я погляжу, вообще мало чего знаешь, Ханс, зато целуешься хорошо.

— Это правда, — согласился Райтер, который всегда был готов признаться в собственном невежестве.

К этому времени они уже прогуливались по парку, взявшись за руки, и Ингеборг иногда останавливалась и целовалась с Райтером; любой, кто бы их увидел, подумал: вот молодой солдатик и девушка, а денег пойти куда-нибудь у них нет, и они крепко влюблены, и им многое нужно друг другу рассказать. Тем не менее, если бы этот гипотетический наблюдатель подошел к парочке и посмотрел им в глаза, то увидел бы: девушка безумна, и молодой солдатик это знает, но ему плевать. На самом деле Райтеру, после всех этих поцелуев и прогулок, было интересно вот что: узнать наконец-то, что это за вещи, которыми Ингеборг считает достойным клясться. Так что он спрашивал и спрашивал, и перечислил сестер девушки, и даже город Берлин, и мир во всем мире,

и детей во всем мире, и птиц во всем мире, и оперу, и реки Европы, и картины, ах, изображающие античных любовников, и ее (Ингеборг) жизнь, и дружбу, и юмор, и все, что ему пришло в голову, но та все отрицала и отрицала, пока, посетив каждый укромный уголок парка, девушка не вспомнила две вещи, которые считала достойными клятвы.

— Хочешь знать, что это?

— Еще бы! — воскликнул Райтер.

— Я скажу, только не смейся.

— Не буду!

— Вот прямо я скажу, как есть, и ты не засмеешься?

— Не засмеюсь.

— Первое — это гроза, — произнесла девушка.

— Гроза? — искренне удивился Райтер.

— Ну, сильная такая гроза, когда небо черное, а воздух серый. С громом, молниями, зарницами, и чтоб крестьянина зашибло молнией на ферме.

— Кажется, я понял, — покивал Райтер, который очень не любил грозы. — А вторая?

— Ацтеки.

— Ацтеки? — еще сильнее удивился Райтер. Это было даже похлеще гроз.

— Да, да, ацтеки, — подтвердила девушка, — это которые жили в Мексике до прихода Кортеса, ну, они еще пирамиды строили.

— Значит, ацтеки… эти самые ацтеки… — пробормотал Райтер.

— Эти самые ацтеки, других не было. Они жили в Теночтитлане и Тлателолько и приносили человеческие жертвы. И жили в озерных городах.

— Значит, в озерных городах жили.

— Да, — кивнула девушка.

Некоторое время они гуляли молча. Потом девушка сказала:

— И я эти города представляю себе, как будто это Женева и Монтре. Однажды мы с семьей поехали в отпуск в Швейцарию. И плыли от Женевы в Монтре на корабле. Озеро Леман прекрасно летом, хотя, конечно, комаров изрядно. Мы переночевали в гостинице в Монтре и на следующий день вернулись на другом корабле в Женеву. Ты на озере Леман бывал когда-нибудь?

— Нет, — ответил Райтер.

— Оно очень красивое, и там не только два города — еще много всяких городков на берегу озера, вот Лозанна, к примеру, она даже больше, чем Монтре, или Веве, или Эвиан. На самом деле там больше двадцати городков, некоторые совсем маленькие. Понимаешь?

— Не очень, — честно ответил Райтер.

— Смотри, вот это — озеро, — и девушка носком туфли нарисовала на земле озеро, — тут вот — Женева, а вот, на другом конце, — Монтре, а остальное — это другие городки. Теперь понимаешь?

— Теперь да, — отозвался Райтер.

— Вот так я его себе и представляю. — Девушка стерла туфелькой чертеж на земле. — Это ацтекское озеро. Только оно еще красивее. И комаров там нет, и круглый год тепло, и еще там много пирамид, и их столько, и они такие большие, что не сосчитать, пирамида на пирамиде, пирамиды, что скрывают другие пирамиды, и все они окрашены красным — кровью людей, которых каждый день приносят в жертву. И еще я представляю себе ацтеков, но это, наверное, тебе неинтересно…

— Интересно, — не согласился Райтер, раньше он никогда и не думал об ацтеках.

— Странный они народ, — начала рассказ девушка, — если смотришь им в глаза, внимательно так, сразу понимаешь — они все безумны. Но их не держат в сумасшедшем доме. Ну или держат. Но похоже, что нет. Ацтеки одеваются очень элегантно, тщательно подбирают, что надеть, целые часы проводят в гардеробных, выбирая подходящее платье, а потом аккуратно надевают такие шляпы с перьями, очень дорогими, и надевают драгоценности на запястья и щиколотки, а еще ожерелья и кольца, а еще мужчины и женщины красятся, а потом выходят погулять по берегу озера, но между собой не разговаривают, только молча рассматривают лодки, что скользят по воде, а те, что в лодках, если они не ацтеки, только глаза опускают и продолжают рыбачить или быстро убираются оттуда, потому что ацтеки, некоторые, ну, у них бывают такие жестокие капризы: погуляв, как философы, они входят в пирамиды — а те все полые, эти пирамиды, и внутри похожи на соборы, а единственный источник света — солнце в зените — это такой свет, что пробивается через огромный камень из обсидиана, и это такой темный и сверкающий свет. Кстати, ты когда-нибудь обсидиан видел?

— Нет, никогда, — ответил Райтер. — А может, видел, но не знал, что это он.

— Нет, ты бы сразу понял, что это он. Обсидиан — это полевой шпат, черный или темно-зеленый, и это само по себе любопытно, ведь шпат — он в основном белый или желтоватый. Среди шпатов самые важные — это ортоз, белый полевой шпат и лабрадорит, да. Но из шпатов самый мой любимый — обсидиан. Но ладно, давай дальше я про пирамиды расскажу. На самой верхушке пирамиды установлен камень, на котором приносят жертвы. Как думаешь, из чего он сделан?

— Из обсидиана, — отозвался Райтер.

— Именно, — подтвердила девушка, — это такой камень, похожий на хирургический стол, на который ацтекские священники или врачи укладывали жертв, а потом вырывали им сердца. Так вот, теперь ты по-настоящему удивишься! Эти самые камни, они были — прозрачные! Настолько отполированные или отобранные, что вот эти жертвенные камни были прозрачные. И ацтеки, что находились внутри пирамиды, наблюдали за жертвоприношением, как бы это сказать, изнутри, потому что, как ты, наверное, уже догадался, свет, который высвечивал внутренности пирамид, падал из отверстия прямо под жертвенным камнем. Так что поначалу свет — он черный или серый, слабый такой, в нем видны только силуэты ацтеков, а те стоят, такие суровые, внутри пирамид, а потом, когда над прозрачным обсидиановым отверстием растекается кровь новой жертвы, свет становится красным и черным, ярко-красным и ярко-черным, так что теперь видны не только силуэты, но и лица, и они, эти лица, они преображаются в красном и черном свете, словно бы свет на каждого из них падает по-особому, и это, в общем-то, все, но это — оно может долго длиться, это неподвластно времени или даже находится в другом времени, которое повинуется другим законам. Когда ацтеки выходят из пирамид, солнце им не причиняет вреда. Просто они себя ведут, словно бы на небе — солнечное затмение. И они возвращаются к повседневным делам — ну, там, гуляют или купаются, а потом снова гуляют или долго сидят неподвижно, созерцая нечто смутное и невидимое, или изучают рисунки, что насекомые оставляют на земле, или едят с друзьями, но всегда молчат, и это все равно что есть в одиночестве, или там на войну идут. И на небе всегда за ними следует затмение.

— Ничего себе, — пробормотал Райтер, пораженный познаниями своей новой подруги.

Некоторое время они оба не сговариваясь молча гуляли по парку — ни дать ни взять те самые ацтеки, — а потом девушка спросила, чем он будет клясться, ацтеками или грозой.

— Не знаю, — сказал Райтер, уже подзабыв, с чего вообще собрался клясться.

— Выбирай, и хорошенько перед этим подумай — это важнее, чем тебе кажется.

— Что важнее? — удивился Райтер.

— Твоя клятва, — пояснила девушка.

— А почему она так важна?

— Для тебя — не знаю почему, — сказала девушка, — но для меня — важна. Она определит мою судьбу.

В этот момент Райтер вспомнил: он должен был поклясться, что никогда ее не забудет; и на него тут же навалилась глубочайшая тоска. Ему стало трудно дышать, а потом он почувствовал, как слова застревают в горле. Он решил поклясться ацтеками, потому что грозы ему не нравились.

— Я клянусь ацтеками, что никогда тебя не забуду.

— Спасибо, — отозвалась девушка, и они продолжили гулять.

Через некоторое время Райтер, уже потеряв интерес к вопросу, все-таки спросил адрес Хальдера.

— Он живет в Париже, — вздохнула девушка, — а адреса я не знаю.

— Вот как, — пробормотал Райтер.

— Ну да, в Париже, что в этом такого.

Райтер подумал, что она, пожалуй, права: ну уехал Хальдер в Париж, что в этом такого? Когда стало темнеть, Ханс проводил девушку до двери ее дома и бегом помчался на вокзал.

Наступление на Советский Союз началось 22 июня 1941 года. 79-я дивизия находилась в составе 11-й немецкой армии, и несколько дней спустя авангард дивизии перешел реку Прут и начал боевые действия плечом к плечу с румынскими войсками, которые оказались гораздо упорнее, чем ожидали немцы. Продвигались они, тем не менее, не так быстро, как подразделения группы армий «Юг», в состав которой входили 6-я армия, 17-я армия и, как она тогда называлась, 1-я танковая группа, которую в ходе войны переименовали, наряду со 2-й и 3-й, и 4-й танковой группой, в грозно звучащую Танковую армию. 11-я армия, как следовало догадаться, располагала бесконечно меньшими материальными и человеческими ресурсами — и это не учитывая сложный рельеф местности и малое количество дорог. Кроме того, наступление не могло рассчитывать на фактор неожиданности, как это случилось с группой армий «Юг», «Центр» и «Север». Но дивизия Райтера выложилась полностью, оправдав надежду командующих: форсировала Прут и затем вела боевые действия на равнинах и холмах Бессарабии, а потом они перешли Днестр и вышли к пригородам Одессы, а затем продвинулись вперед, в то время как румыны медлили, и вступили в бой с отступающими русскими войсками, а потом форсировали реку Буг и продолжили наступление, оставляя позади себя огненный след из пылающих украинских деревень, пылающих овинов и лесов, лесов, которые походили на темные озера среди бесконечных пшеничных полей, лесов, которые вдруг тоже начинали гореть, словно бы огонь передавался им каким-то таинственным образом.

А кто же поджигает эти леса? — иногда спрашивал Райтер у Вилке, и тот пожимал плечами, равно как и Нейцке, Крузе и сержант Лемке, смертельно уставшие от бесконечных марш-бросков — ведь 79-я дивизия была конной, в смысле, она была дивизия, что двигалась за счет животной тяги, а единственными животными при ней были мулы и солдаты, и мулы волокли тяжести, а солдаты шли и воевали, словно бы блицкриг, молниеносная война никогда не обращала свой белый глаз на схему движения дивизии; всё как во времена Наполеона, сетовал Вилке, марши и контрмарши и форсированные марши, точнее, сплошные форсированные марши, говорил Вилке, а потом заявлял не поднимаясь с земли (как и остальные его товарищи): да не знаю я, за каким чертом поджигают леса, мы точно не поджигаем, правда, ребят? И Нейцке говорил — нет, мы — нет, Крузе и Барц говорили то же самое, и даже сержант Лемке говорил — нет, мы сожгли вон ту деревню, обстреляли вот ту слева или ту справа, но лес — нет, мы не поджигали, и его люди кивали и замолкали, и просто смотрели на огонь, словно бы тот превращал темный остров в ярко-рыжий; а может, это батальон капитана Ладентина, говорил один, они тут проходили, возможно, столкнулись в лесу с сопротивлением, возможно, то была рота саперов, говорил другой, но на самом-то деле никто ничего не видел — ни немецких солдат в округе, ни советских солдат, что удерживали бы этот сектор, — только черный лес среди желтого моря под кристально-голубым небом, и вдруг, совершенно неожиданно, словно бы они сидели в огромном театре пшеницы, а лес был декорациями и просцениумом этого круглого театра, огонь пожирал все, и это было прекрасно.

Перейдя Буг, дивизия затем перешла Днепр и проникла на Крымский полуостров. Райтер сражался под Перекопом и в нескольких близлежащих деревнях, впрочем, он никогда не слышал этого слова «Перекоп», но по их улицам он ходил, отодвигая трупы, приказывая старикам, женщинам и детям вернуться в дома и не выходить оттуда. Иногда его тошнило. Иногда он замечал, что при быстром подъеме зрение затуманивалось, в глазах чернело, и там шел дождь из крохотных гранул, похожих на метеориты. Однако эти метеориты двигались очень странно. Или не двигались. Такие вот неподвижные метеориты. Иногда он, плечом к плечу с товарищами, бросался на штурм вражеских позиций, совершенно пренебрегая опасностью, — за это прослыл бесстрашным

храбрецом, а на самом-то деле просто искал случая получить пулю в сердце и тем его успокоить. Однажды вечером он, неожиданно для себя, заговорил с Вилке о самоубийстве:

— Мы, христиане, мастурбируем, но не кончаем жизнь самоубийством, — сказал тот, и Райтер, прежде чем уснуть, задумался о его словах: он подозревал, что в шутке Вилке есть, пожалуй, и доля истины.

Тем не менее мнение свое он изменил не поэтому. В боях за Черноморское, в которых отличился 310-й полк и в особенности батальон Райтера, он рисковал жизнью по крайней мере в трех случаях: сначала при штурме кирпичной огневой точки противника в окрестностях Кировского, на скрещении дорог между Чернышевым, Кировским и Черноморским, дота, который не смог бы выдержать ни одного артиллерийского удара, дота, от самого` вида которого Райтер взволновался — настолько тот бедно и невинно выглядел, словно его построили дети и защищали тоже дети. У солдат роты было мало гранатометов, и потому дот решили брать штурмом. Сказали, что отправят добровольцев. Райтер первым вызвался идти на передовую. К нему практически тотчас присоединился рядовой Фосс, который тоже был смельчаком и, возможно, потенциальным самоубийцей, и еще трое рядовых. Сработали они быстро: Райтер и Фосс атаковали дот с левого фланга, а остальные трое — с правого. Когда приблизились на двадцать метров, из дота пару раз выстрелили. Трое на правом фланге тут же бросились на землю. Фосс заколебался. Райтер продолжил бежать. Мимо головы свистнула пуля, но он даже не наклонился. Наоборот, его тело, казалось, вытянулось в пустой надежде заглянуть в лица подростков, которые сейчас с ним покончат, но он ничего не смог увидеть. Другая пуля царапнула правую руку. Он почувствовал, что кто-то толкает его в спину, — и упал. Это был Фосс, который, конечно, был смелым, но не психом.

Он смотрел, как товарищ, сбивший его с ног, ползет к доту. Увидел камни, траву, полевые цветы и подбитые гвоздями подошвы сапог Фосса, который уже оставил Ханса позади; над Фоссом вздымалась тучка пыли — для него крохотная, сказал Райтер себе, но огромная для муравьев, что двигались колоннами с севера на юг, в то время как Фосс полз с востока на запад. Потом он поднялся и начал стрелять в сторону дота, прямо поверх Фосса, и снова услышал свист пуль рядом с собой, но он стрелял и шел, словно бы вышел на прогулку пофотографировать, и так продолжалось, пока дот не взорвался — в него бросил гранату кто-то с правого фланга.

Во второй раз он чуть не погиб при взятии Черноморского. Два основных полка 79-й дивизии атаковали после мощной артподготовки, которая сконцентрировалась на секторе пристаней, откуда тянулась дорога, которая соединяла Черноморское с Евпаторией, Фрунзе, Инкерманом и Севастополем, дорога, совершенно не примечательная с географической точки зрения. Первую атаку отбили. Батальон Райтера, до того считавшийся резервным, пошел в бой следующим. Солдаты бросились бегом поверх колючей проволоки, а артиллерия пристрелялась и, вычислив советские пулеметные гнезда, безжалостно их подавляла. Пока бежал, Райтер начал вдруг потеть, словно бы в эту долю секунды схватил простуду. Он подумал, что сейчас-то точно умрет: море рядом, и это добавляло ему уверенности. Они перебежали через пустырь и помчались по чьему-то огороду, там еще стоял домик, а из крошечного кривого окошка на них таращился старик с белой бородой. Райтеру показалось, что старик что-то ест — у того шевелились щеки.

По другую сторону огорода тянулась грунтовая дорога, и еще дальше они увидели пятерых советских солдат, те с трудом волокли на себе пушку. Они убили всех пятерых и побежали дальше. Кто-то по дороге, а кто-то нырнул в сосновый лесок.

В лесу Райтер разглядел среди палой листвы какую-то фигуру и остановился. Похоже, то была статуя греческой богини — ну или ему так показалось. Высокая, с собранными в пучок волосами, богиня бесстрастно взирала на него. Райтер заливался потом, но тут задрожал и протянул руку. Мрамор — или камень, он не смог определить — излучал холод. Кто ее тут поставил, это же глупость, бессмыслица: кто же воздвигает статуи там, где все загораживают густые ветви деревьев? С мгновение, краткое и болезненное, Райтер думал, что статую надо о чем-то спросить, но на ум не пришло ни одного вопроса, и лицо его исказилось гримасой страдания. Потом он бросился бежать дальше.

Опушка леса заканчивалась обрывом, с которого виднелись море, порт, что-то вроде набережной с деревьями и скамейками, белые домики и трехэтажные здания — наверное, гостиницы или курортные клиники. Деревья были высокими и темными. Среди холмов пылал какой-то дом, а в порту люди, малюсенькие с этого расстояния, толпились, спеша забраться на какой-то корабль. Небо было ярко-голубое, а море — спокойное, без единой волны. Слева, на зигзагом спускающейся дороге, показались люди из полка Ханса, а немногочисленные русские бежали либо поднимали руки вверх, выходя из рыбных складов с закопченными стенами. Солдаты, что шли с Райтером, спустились по склону холма к площади, окруженной пятиэтажными новыми, выкрашенными белым, зданиями. Они вышли на площадь, и их обстреляли из окон. Солдаты быстро нашли убежище под деревьями — все, кроме Райтера, который, словно ничего не услышал, пошел себе дальше и добрался до двери одного из зданий. Одну его стену украшала роспись: старый моряк читает письмо. Некоторые строчки можно было прекрасно разобрать, однако они были написаны кириллицей, и Райтер ничего не понял. Пол был вымощен большими зелеными плитами. Лифта он не увидел и пошел вверх по лестнице. В него снова выстрелили. Ханс замер на месте. Рана почти не кровила, и боль оказалась вполне терпимой. Наверное, я уже мертв, подумал он. Потом подумал: нет, не мертв, и надо не упасть в обморок — иначе как получить пулю в голову? Он подошел к двери одной из квартир и вышиб ее ногой. И сразу увидел стол, четыре стула, стеклянный сервант с посудой и какими-то книжками. В комнате находились женщина и несколько маленьких детей. Женщина была совсем молодая, и она с ужасом смотрела на Райтера. Я тебе ничего плохого не сделаю, сказал он ей, и попытался улыбнуться, сделав шаг назад. Затем вошел в другую квартиру, и два милиционера с бритыми головами подняли руки и сдались. Райтер даже глазом не повел в их сторону. Из квартир стали выходить люди — какие-то все исхудавшие, словно заключенные исправительного дома. В одной из комнат рядом с открытым окном он нашел два старых ружья и выкинул их на улицу, жестом показывая своим: мол, не стреляйте.

В третий раз он чуть не погиб несколько недель спустя, во время взятия Севастополя. В этот раз атака захлебнулась. Каждый раз, когда немецкие войска пытались взять укрепленную линию, артиллерия города обрушивала на них ливень снарядов. В пригородах, рядом с русскими траншеями, громоздились растерзанные трупы немецких и румынских солдат. Несколько раз дело доходило до рукопашного боя. Штурмовые батальоны добирались до траншеи, где встречались с русскими моряками и дрались пять минут, а потом одна из сторон отступала. Однако потом снова появлялись русские моряки и с криками «ура» бросались в бой. Для Райтера присутствие моряков в этих пыльных траншеях значило многое, точнее, ничего хорошего: его переполняли мрачные предчувствия, сулившие финальное освобождение. Один из этих моряков всенепременно его убьет, и тогда он снова погрузится в глубины Балтийского, Черного моря или Атлантического океана: ведь все моря, в конечном счете, суть одно море, и на дне его ждет лес водорослей. Или он просто исчезнет, без следа.

Вилке не переставал удивляться творящемуся безумию: откуда берутся эти русские моряки? Что здесь делают эти русские моряки, если море и корабли, где они, собственно, и должны были по природе своей находиться, в нескольких километрах отсюда? Разве что «юнкерсы» потопили все корабли русского флота, фантазировал Вилке, или Черное море высохло — во что он, конечно, не верил. Но все это он говорил только Райтеру — другие принимали то, что видели, и то, что с ними происходило, совершенно спокойно. В одной из атак погиб Нейцке и еще несколько человек из их роты. Однажды ночью в траншее Райтер поднялся во весь рост и стал смотреть на звезды, однако его внимание неизбежно притягивал к себе Севастополь. Город издалека казался черной махиной, открывающей и закрывающей алые рты. Солдаты называли его «костедробителем», но той ночью Райтеру он показался не машиной, а новым воплощением мифологического существа, живым зверем, которому было трудно дышать. Сержант Лемке приказал ему пригнуться. Райтер посмотрел на него с высоты своего роста, снял каску, почесал голову и … не успев надеть ее, упал, подкошенный выстрелом. Пока падал, он чувствовал, как пуля проникает ему в грудь. Он посмотрел потухшими глазами на сержанта Лемке: тот показался ему чем-то вроде муравья, что постепенно увеличивался в размерах. Где-то в пятистах метрах от них упало несколько снарядов.

Две недели спустя он получил Железный крест. Полковник вручил ему награду в госпитале Новосельского: пожал руку, сказал, что у него прекрасные характеристики за бои в Черноморском и Николаевке, а потом ушел. Райтер не мог говорить — пуля пробила ему горло. Рана в грудь уже не представляла опасности и вскоре его перевели с Крымского полуострова в Кривой Рог, где размещался больший по размерам госпиталь; там Хансу снова прооперировали горло. После операции он снова смог нормально есть и поворачивать шею, но говорить у него по-прежнему не получалось.

Лечившие его врачи не знали, что делать: разрешить вернуться в Германию или отправить обратно в дивизию, которая в то время продолжала осаждать Севастополь и Керчь. Однако приход зимы и контратака советских войск, в ходе которой им удалось практически прорвать фронт, покончили с сомнениями: Райтера не отправили в Германию и не вернули на передовую.

Но в госпитале он тоже не мог более оставаться, и потом его направили, вместе с еще тремя ранеными солдатами 79-й дивизии, в деревню Костехино на берегу Днепра. Некоторые называли ее Образцовым хозяйством имени Буденного, а другие — Сладким ручьем (там тек впадающий в Днепр ручей с удивительной для окрестностей сладкой и чистой водой). Костехино оказалось таким маленьким, что даже деревней его трудно было назвать. Несколько разбросанных под холмами домишек, разваливающиеся деревянные ограды, два сгнивших овина, грунтовая дорога, непроходимая зимой из-за снега и грязи, соединявшая деревню с сельцом, через которое шла железная дорога. На выселках сохранились развалины брошенного совхоза, который пытались возродить пятеро немцев. Бо`льшая часть домов стояла покинутая: кто-то говорил, что селяне сбежали из страха перед наступающими немцами, а другие — что их силой забрали в Красную армию.

Первые дни Райтер спал в чем-то похожем на контору агронома или, возможно, в штаб-квартире Коммунистической партии — единственном в деревне здании из кирпича и цемента; однако скоро выяснилось, что немногие костехинские немцы, техники и выздоравливающие в одном доме не уживутся. Поэтому он решил устроиться в одной из многочисленных покинутых изб. Все они на первый взгляд казались одинаковыми. Однажды вечером, попивая кофе в кирпичном доме, Райтер выслушал другую версию происходящего: селяне не сбежали, их не забрали силой в армию. Их отсутствие — прямое следствие визита в Костехино отряда Айнзацгруппы С, который физически ликвидировал всех евреев деревни. Поскольку он не мог говорить, то не стал ни о чем спрашивать, но на следующий день занялся осмотром домов с большей тщательностью.

Он обследовал их все и нигде не нашел ни малейшего намека на происхождение и вероисповедание прежних обитателей. В конце концов устроился в избе рядом со Сладким ручьем. Первую ночь спал скверно — досаждали кошмары. Тем не менее он не сумел вспомнить, что ему снилось. Кровать была узкой и продавленной, но стояла рядом с печкой на первом этаже дома. На втором этаже — мансардном — имелась еще одна кровать, а окошко там было крохотное и круглое, как иллюминатор на корабле. В ящике он обнаружил несколько книг, большей частью на русском, но некоторые — к его удивлению — на немецком. Он знал, что много евреев владеет немецким, и допустил, что дом действительно принадлежал еврею. Временами глубокой ночью Ханс вскакивал от кошмара с криком и зажигал свечу, которую всегда оставлял рядом с кроватью, а потом сидел так долго-долго, выпростав ноги из-под одеяла и наблюдая, как вещи пляшут в дрожащем свете, так он сидел и думал, что все непоправимо, а холод его медленно-медленно морозил. Иногда по утрам, проснувшись, он оставался лежать, созерцая потолок из глины и соломы, и думал, что в этом доме как-то чувствуется женское начало.

Неподалеку жили какие-то украинцы, и были они родом не из Костехино — приехали сюда недавно работать в прежнем совхозе. Когда

он выходил из дома, украинцы приветствовали его: снимали шапки и отвешивали легкий поклон. Первые дни Райтер не отвечал на их приветствия. Потом, все еще робея, поднимал руку и приветствовал их, словно бы говоря «до свидания». Каждое утро ходил к Сладкому ручью. Ножом проковыривал лед, зачерпывал ковшиком воду и выпивал ее тут же, какой бы холодной она ни была.

С приходом зимы все немцы сбились в кирпичное здание и временами устраивали там вечеринки, длившиеся до самого утра. Никто про них не вспоминал, словно бы прорыв фронта стер их из жизни. Иногда солдаты выходили — искали женщин. Иногда занимались любовью друг с другом, и никто не говорил ничего против. Это какой-то ледяной рай, сказал Райтеру один из его старинных товарищей по 79-й. Райтер непонимающе посмотрел на него, и товарищ похлопал его по спине, сказав: «Бедный ты, бедный Райтер».

Однажды впервые за долгое время Райтер посмотрел в зеркало (оно висело в углу избы) и едва узнал себя. У него отросла золотистая спутанная борода, волосы тоже были длинные и грязные, а глаза — сухие и пустые. Вот ведь дерьмо-то какое, подумал он. Потом снял с горла повязку: рана заживала без малейших проблем, но повязка была грязная и жесткая от подсохшей крови — и он решил спалить ее в печке. Потом принялся обыскивать дом в поисках чистой ткани, чтобы заменить повязку, и так нашел бумаги Бориса Абрамовича Анского и тайник за печкой.

Тайник оказался весьма просто устроенным, однако было в нем что-то крайне изобретательное. У печки, служившей одновременно и плитой, было достаточно широкое устье и длинная подина, так что туда вполне мог пролезть, пригибаясь, человек. Ширину устья можно было оценить даже на взгляд, а вот определить снаружи длину подины — практически невозможно: закопченные стены служили прекрасной маскировкой. Невооруженным глазом нельзя было заметить щель в конце подины, узкую, но вполне достаточную, чтобы человек, сидя с высоко поднятыми коленками, уместился туда и остался незамеченным в темноте. Правда, чтобы убежище работало как положено, думал Райтер, сидя в одиночестве в своей избе, нужны были двое: тот, кто прятался, и тот, кто оставался снаружи, ставил в печь подогреться суп, а потом зажигал огонь и раздувал его раз за разом.

В течение многих дней эта проблема занимала его мысли: он почему-то считал, что ее решение поможет ему лучше понять жизнь или образ мысли или степень отчаяния, что однажды захлестнуло Бориса Анского или кого-то, кто был ему очень близок. Пару раз Ханс попытался разжечь огонь изнутри. Получилось лишь однажды. Повесить греться котелок с водой или поставить самовар рядом с угольями оказалось непосильной задачей, судя по всему, тот, кто устроил тайник, сделал это, думая, что кто-то когда-нибудь здесь спрячется, а другой человек ему поможет. Тот, кто спасается, подумал Райтер, и тот, кто его спасает. Тот, кто выживет, и тот, кто умрет. Тот, кто сбежит с наступлением ночи, и тот, кто останется и принесет себя в жертву. Иногда по вечерам он пролезал в тайник со свечкой и бумагами Бориса Анского, и оставался там до глубокой ночи, пока не затекали все мускулы, а холод не пронизывал все тело, — и читал, читал, читал.

Борис Абрамович Анский родился в 1909 году в Костехино, в том самом доме, что занял сейчас рядовой Райтер. Родители его были евреями, как и практически все жители деревни, и зарабатывали на жизнь торговлей блузами, которые отец закупал оптом в Днепропетровске и временами в Одессе, а потом перепродавал в окрестных деревнях. У матери были куры, и она торговала яйцами, а зелень они могли не покупать, потому что у них был маленький, но хорошо засаженный огород. Борис был их единственным сыном, и родили они его уже в преклонном возрасте, как Авраам и Сара в Библии, и это исполнило их сердца радостью.

Временами, когда Абрам Анский сидел с друзьями, он пошучивал над этим и говорил, что малец у него такой балованный, что надо было его в нежном возрасте в жертву принести. Ортодоксы деревни приходили в негодование — или делали вид, что приходили в негодование, а все остальные совершенно открыто хохотали, когда Абрам Анский добавлял: но я, вместо того, чтобы принести в жертву его, принес в жертву курицу! Курицу! Курицу! Не ягненка и не перворожденного сына, а курицу! Курицу, что несет золотые яйца!

В четырнадцать лет Борис Анский записался в Красную армию. Прощание с родителями вышло очень трогательным. Первым безутешно разрыдался отец, потом мать, а в конце концов Борис бросился к ним в объятия и разрыдался сам. Путешествие в Москву вышло незабываемым. По дороге он видел невероятные лица, прислушивался к невероятным беседам и монологам, читал расклеенные повсюду невероятные прокламации, что провозглашали начало райской жизни, и все, что он видел, в поезде или пока шел, сильно затронуло его: ведь это был первый раз, когда он выехал из своей деревни (если не считать двух поездок, когда он с отцом продавал блузки по окрестностям). В Москве он тут же направился в вербовочный пункт и сказал, что хочет записаться в армию, чтобы сражаться с Врангелем, на что ему ответили, что Врангеля уже разбили. Тогда Анский сказал, что хочет записаться в армию, чтобы биться с поляками, и ему сказали, что поляков уже победили. Тогда Анский заорал, что хочет записаться в армию, чтобы сражаться с Красновым или Деникиным, на что ему ответили, что Краснова и Деникина уже разгромили. Тогда Анский сказал, что, ладно, он хочет записаться в армию, чтобы сражаться с белоказаками, или чехами, или Колчаком, или Юденичем, или армией союзников, и ему сказали, что всех их уже разбили. Поздновато к тебе в деревню новости доходят, сказали ему. И еще добавили: ты откуда такой, парнишка? И Анский ответил: из Костехино, что стоит на Днепре. И тогда старый солдат, куривший трубку, спросил, как Бориса зовут, а потом спросил, не еврей ли он. И Анский ответил, что да, еврей, и посмотрел старому солдату в глаза и только тогда понял, что тот одноглазый и одной руки у него нет.

— Был у меня товарищ еврей, когда мы поляка били, — сказал старик, выпуская изо рта клуб дыма.

— А как его зовут? — спросил Анский. — Я, может, его знаю.

— Ты что, знаешь по именам всех евреев Страны Советов, да? — спросил одноглазый и безрукий солдат.

— Нет, конечно, нет, — ответил Анский и покраснел.

— Его звали Дмитрий Вербицкий. И он погиб в ста километрах от Варшавы.

При этих словах одноглазый поерзал, натянул одеяло до подбородка и сказал: нашего командира звали Короленко, и он тоже погиб в тот день. Тогда со сверхзвуковой скоростью Анский представил себе Вербицкого и Короленко, увидел, как Короленко издевается над Вербицким, выслушал слова, что Короленко говорил за спиной у Вербицкого, проник в ночные мысли Короленко, в желания Короленко, в смутные, то и дело меняющиеся мечты обоих, в их убеждения, в их конные рейды, в леса, что они оставляли за спиной, и в затопленные земли, через которые шли, в шумы ночей под открытым небом и непонятные разговоры солдат по утрам, когда они снова садились на коней. Он видел деревни и распаханные земли, видел церкви и странные дымы, что поднимались над горизонтом, а потом пришел день, когда оба они умерли, Вербицкий и Короленко, и день был совершенно серый, абсолютно серый, словно тысячекилометровая туча прошла над этими землями — не задерживаясь и не заканчиваясь.

В этот момент, что продлился не больше секунды, Анский решил, что не хочет быть солдатом, но именно тогда сержант протянул ему бумагу и велел расписаться. Так Борис стал солдатом.

Следующие три года он провел, путешествуя. Побывал в Сибири и на свинцовых рудниках Норильска, обошел Тунгусскую впадину, сопровождая специалистов из Омска, которые искали залежи угля, побывал в Якутске и поднялся вверх по Лене до Северного Ледовитого океана, зайдя даже выше Северного полярного круга, сопроводил группу инженеров и врача-невролога до Новосибирских островов, где двое инженеров сошли с ума: один стал тихим сумасшедшим, зато второй — агрессивным и опасным, и его пришлось ликвидировать на месте по указанию того невролога, который объяснил: этот вид безумия не лечится, и уж тем более не лечится среди абсолютной белизны здешнего пейзажа, которая помрачала рассудок и вызывала ментальные расстройства; затем Анский побывал у Охотского моря с интендантским отрядом, который вез продукты потерявшимся первопроходцам, но спасатели через несколько дней тоже заблудились и в результате съели все продукты, которые везли первопроходцам, а потом Борис лежал в больнице во Владивостоке, а потом и на Амуре, а затем доехал до Байкала, к которому слетались тысячи птиц, а потом и до Иркутска, и в конце концов оказался в Казахстане, охотясь на бандитов, а уж потом вернулся в Москву и занялся другими делами.

А другие дела были чтением и хождением по музеям, чтением и прогулками в парке, чтением и посещением, практически маниакальным, всех концертов, театральных вечеров, литературных и политических лекций, из которых он почерпнул много полезного для самообразования, а также сумел приложить это к собственному опыту, которого тоже немало поднакопил. А еще в то время он познакомился с Ефремом Ивановым, писателем-фантастом, познакомился в кафе, куда часто заходили литераторы, лучшее из подобных заведений в Москве: на самом деле это была просторная терраса, где Иванов пил водку за дальним столиком под ветвями огромного дуба, доросшего до третьего этажа дома, и они подружились, отчасти потому, что Иванов с интересом прислушивался к безумным речам Анского, а отчасти потому, что Борис, по крайней мере в то время, безоглядно и искренне восхищался его научными произведениями — Иванов предпочитал называть их именно так, отвергая официальное и популярное определение «научная фантастика», которым обычно классифицировали его труды. В те годы Анский думал, что революция вскоре распространится на весь мир, ибо только полный болван и нигилист мог не увидеть или не почувствовать в ней огромный потенциал, обещавший невероятный прогресс и счастье для человечества. Революция, думал Анский, покончит и со смертью.

А когда Иванов говорил, что это невозможно, что смерть сопровождает человека с незапамятных времен, Борис отвечал, что именно это он и имеет в виду, именно это, даже исключительно это: покончить со смертью, покончить навсегда, погрузиться в неведомое, дабы обрести нечто другое. Покончить, покончить, покончить навсегда.

Иванов был членом партии с 1902 года. В то время он пытался писать рассказы на манер Толстого, Чехова и Горького — ну как пытался, он просто занимался плагиатом, впрочем, без особого успеха; из-за этого после долгого раздумья (думал целую летнюю ночь) он решил схитрить и писать на манер Одоевского и Лажечникова. Пятьдесят процентов от Одоевского и пятьдесят процентов от Лажечникова. Тут дело пошло неплохо: отчасти оттого, что читатели прочно забыли — а читатели умеют прекрасно забывать — и бедного Одоевского (тот родился в 1803-м и умер в 1869 году) и бедного Лажечникова (тот родился в 1792-м и умер, как и Одоевский, в 1869 году), отчасти потому, что литературная критика, обычно столь острая на язык, ничего не экстраполировала и не свела концы с концами, и вообще ничего не заметила.

В 1910 году Иванов был так называемым многообещающим писателем, от которого ждали великих свершений, но Одоевский и Лажечников, как примеры для подражания, были выжаты им досуха, и в творчестве Иванова настал застой, или, если посмотреть с другой стороны, случился провал, так что он не смог ничего выдоить даже из новой смеси, к которой прибегнул от отчаяния: смешать гофманианского Одоевского и поклонника Вальтера Скотта Лажечникова с восходящей литературной звездой, Горьким. Рассказы Иванова уже никого не интересовали, и его денежный счет, но более всего — гордость, очень быстро высказали ему свое «фе». До Октябрьской революции Иванов сменил много профессий: писал для научных и сельскохозяйственных журналов, работал корректором, продавцом электрических лампочек, помощником в адвокатской конторе, — и все это он делал помимо своих партийных обязанностей, а в партии он был всегда на подхвате и делал все, что требовалось: от редактуры и печати листовок до добывания бумаги, плюс еще был связным между партией и сочувствующими литераторами и некоторыми своими знакомцами по путешествиям. Причем никогда не жаловался и не оставлял старых привычек: каждый день ходил по кафешкам, где собиралась и пила водку московская богема.

Победа революции не улучшила его материальное положение и не вдохновила на творчество — наоборот, партийной работы стало в два, а то и в три, а иногда и в четыре раза больше, чем раньше, но Иванов исполнял свой долг, не жалуясь на судьбу. Однажды у него попросили рассказ о жизни в России в 1940 году. И за три часа Иванов написал свой первый научно-фантастический рассказ. Назывался он «Уральский поезд», главным героем там был мальчик, который ехал в поезде, несущемся со скоростью двести километров в час, а рассказ велся от лица этого мальчика, который описывал то, что видел в окне: сверкающие фабрики, прекрасно обработанные поля, новые поражающие воображение деревни, в которых возвышались по два или три десятиэтажных здания, куда приезжали иностранные делегации за передовым опытом, который собирались внедрять в своих странах. Мальчик, путешествующий на «уральском поезде», ехал в гости к деду, ветерану Красной армии, который, получив в свои уже преклонные годы университетское образование, заведовал секретной-пресекретной лабораторией, занимавшейся секретными-пресекретными научными исследованиями. И пока они, взявшись за руки, шли от вокзала к дому, дед, энергичный мужчина, которому на вид было не больше сорока (но понятно, что на самом деле он был гораздо старше), рассказывал ребенку о своих научных достижениях, но внук (ребенок же) заставлял его рассказывать истории про революцию и войну с белыми и с иностранными интервентами, на что дед (старик же) соглашался с превеликим удовольствием. Ну вот, в общем-то, и всё. То, как рассказ восприняли читатели, стало самым настоящим событием.

Тут надо сказать, что больше всего удивился сам автор. Ну и главный редактор, который прочитал рассказ с карандашом в руке, исправляя опечатки, и составил о текстике не очень лестное мнение. В редакцию журнала стали приходить письма с просьбами напечатать еще рассказы этого «не известного никому Иванова», этого «воодушевляющего на подвиги Иванова», «писателя, который верит в светлое будущее», «автора, внушающего веру в завтрашний день, за который мы сражаемся»; письма эти приходили из Москвы и Петрограда, но также с почты несли письма солдат и политических активистов из самых далеких уголков страны, и все эти люди увидели в образе деда себя, а главред от происходящего начал страдать бессонницей: ведь он был марксистом, верил в диалектический материализм, но не был догматиком, и, как любой хороший марксист, читал не только Маркса, но также Гегеля и Фейербаха (и даже Канта), и весело смеялся, перечитывая Лихтенберга, и в свое время читал Монтеня и Паскаля, и также был хорошо знаком с писаниями Фурье, и теперь все никак не мог поверить в то, что среди стольких приличных вещей (впрочем, честнее сказать будет — среди некоторых приличных вещей), опубликованных в журнале, именно этот рассказец, слюняво-сентиментальный и абсолютно ненаучный, вызвал такое оживление среди граждан Страны Советов.

Что-то тут не так, подумал он. Естественно, не только главред не спал этой ночью. Еще не спал Иванов, пьяный от славы и водки: он решил отпраздновать свой успех сначала в самых дешевых злачных местах Москвы, а уж потом в Доме литераторов, где отужинал с четырьмя друзьями, которые походили на четырех всадников Апокалипсиса. Начиная с этого момента у Иванова просили только научно-фантастические рассказы и тот, прекрасно понимая, чем обязан первому (написанному, как бы это сказать, на ощупь), повторил формулу успеха с вариантами, кои извлекал из глубокого источника русской литературы и каких-нибудь публикаций по химии, биологии, медицины и астрономии, которые собирал в своей комнате подобно ростовщику, что собирает долговые расписки, неоплаченные векселя и подлежащие оплате чеки. Таким образом Иванов стал известен во всех уголках Советского Союза, быстро приобрел статус профессионального литератора — человека, который живет исключительно на гонорары от своих книг, — и стал посещать конференции и лекции в университетах и на фабриках, а за честь опубликовать его соперничали литературные журналы и газеты.

Но ничто не вечно под луной, и формула «светлое будущее плюс герой, который в прошлом поспособствовал наступлению этого светлого будущего, плюс мальчик (или девочка), что в будущем, уже наступившем в рассказе, наслаждаются всеми сыплющимися как из рога изобилия благами коммунистического прогресса», тоже устарела. Когда Анский познакомился с Ивановым, тот уже не мог похвастаться мгновенно распродаваемыми тиражами, его романы и рассказы, которые многие считали пошлыми и отвратно написанными, уже не вызывали в массах такого энтузиазма, как в прошлом. Но Иванов продолжал писать, его продолжали публиковать, и он продолжал получать наличные за свои видения Новой Аркадии. И он все еще был членом партии. И состоял в «Ассоциации революционных писателей». Имя его фигурировало в официальных списках советских творцов. Внешне он казался счастливым человеком (к тому же холостяком), обладателем просторной комнаты в одном из домов в хорошем районе Москвы; время от времени он встречался с проститутками (увы, уже не такими молодыми), каковые встречи кончались обычно песнями и слезами, а также обедал в ресторане писателей и поэтов по крайней мере четыре раза в неделю.

А вот внутри, тем не менее, Иванову чего-то недоставало. Он чувствовал, что ему нужно сделать решительный, смелый шаг. Ждал момент, когда гусеница с прощальной улыбкой превратится в бабочку. И тогда появился молодой еврей Анский со своими дурацкими идеями, рассказами о грандиозных сибирских пейзажах и путешествиях в проклятые земли — самый настоящий источник дикого опыта, которым может обладать восемнадцатилетний юноша. Но Иванову тоже было когда-то восемнадцать, однако его опыт даже в самом дальнем приближении не походил на то, о чем рассказывал Анский. Возможно, подумал писатель, это все из-за того, что он — еврей, а я нет. Но вскоре отбросил эту идею. Возможно, это все из-за его невежества, подумал он. И его импульсивного характера. Его презрения к нормам, что правят нашей жизнью — и даже жизнями буржуазии. А потом Иванов задумался о том, как отвратительны оказываются артисты и юные литераторы, когда рассмотришь их поближе. Он подумал о Маяковском, которого знал, с которым даже как-то общался лично (кажется, два раза), о его огромном самомнении, которое, возможно, скрывало отсутствие любви к ближнему, то, что ближний был ему не интересен, о его безмерной жажде славы. А потом он подумал о Лермонтове и Пушкине, об их раздутой славе — словно бы они были звездами кино или оперными примадоннами. О Нижинском. Гурове. Надсоне. Блоке (которого знал лично и находил невыносимым). Сплошной балласт для настоящего искусства, подумал он. Они воображают себя солнцами и сжигают все на своем пути, но они не солнце, а лишь заблудившиеся метеориты, на которые никто, в глубине души, не обращает внимания. Они унижают, но не обжигают. И в финале — что? Они оказываются сами унижены, причем унижены по-настоящему: им дают пинка, их оплевывают, над ними издеваются, их уродуют — вот что такое настоящее унижение, им преподают урок, унижают абсолютно.

Для Иванова настоящий писатель, художник и творец — это всегда человек ответственный и зрелый. Настоящий писатель должен уметь слушать и действовать в нужный момент. Он должен быть умеренно оппозиционным и умеренно образованным. Слишком хорошее образование вызывает зависть и злоречие. Слишком откровенный оппортунизм вызывает подозрения. Настоящий писатель должен быть умеренно спокойным, здравомыслящим человеком. Говорить не слишком много и не провоцировать полемику. Он должен быть умеренно общительным и не заводить себе врагов на пустом месте. В особенности он не должен поднимать голос в чью-то защиту или в осуждение — во всяком случае, пока все остальные этого не сделают. Настоящий писатель должен понимать, что за ним стоит Ассоциация писателей, Профсоюз писателей, Сообщество тружеников литературы, Дом поэта. Что человек делает первым делом, войдя в церковь? — спрашивал себя Ефрем Иванов. Правильно, он снимает шляпу. Пусть даже он не крестится. Хорошо, пусть не крестится. Мы же, в конце концов, люди современных понятий. Но он по крайней мере должен обнажить голову! А вот эти юные литераторы входят в церковь и не снимают шляпу, хоть палкой их колоти — что, к сожалению, в конце концов и происходит. И они не только не снимают шляпу — они смеются, зевают, пускают газы. Некоторые даже аплодируют.

Однако Анский мог предложить многое — столь многое, что Иванов не смог удержаться и все-таки, несмотря на все свои запасы благоразумия, согласился. Договор, похоже, был заключен в комнате писателя-фантаста.

Месяц спустя Анский вступил в партию. Крестными стали Иванов и его старинная любовница Маргарита Афанасьева, биолог, работавшая в одном из московских институтов. В бумагах Анского день этот сравнивается со свадьбой. Событие отметили в писательском ресторане, а потом пошли шататься по московским злачным местам; Афанасьеву пришлось тащить чуть ли не волоком: она пила как лошадь и тем вечером пребывала в опасной близости от алкогольной комы. В одном из шалманов, пока Иванов и двое писателей орали песни о погибшей любви, о взглядах, с которыми уже не встретиться, и о ласковых речах, которые уже не услышишь, Афанасьева вдруг пробудилась и вцепилась своей ручонкой в брюки Анского, прихватив член и яички.

— Ты теперь коммунист, — сказала она, не глядя ему в глаза, взгляд ее был устремлен в какое-то неопределенное место между пупком и шеей, — они у тебя должны стальные быть.

— Серьезно? — удивился Анский.

— Ты со мной шутки-то не шути, — сообщил ему заплетающийся голос Афанасьевой. — Я тебя-то сразу раскусила. С первого взгляда поняла, кто ты такой.

— И кто же я?

— Молокосос-еврейчик, что путает реальность со своими желаниями.

— Реальность, — пробормотал Анский, — иногда бывает чистым желанием.

Афанасьева рассмеялась:

— Как это понимать?

— Не отводя глаз от огня, товарищ, — пробормотал Анский. — Ты вот посмотри, посмотри на некоторых людей.

— На каких? — спросила Афанасьева.

— На больных. Больных туберкулезом, к примеру. Для их врачей они просто умирают — и с этим не поспоришь. Но вот для туберкулезников, особенно некоторыми вечерами, длинными закатами, желание — это действительность и наоборот. Или вот, к примеру, возьмем импотентов.

— Какого вида импотентов? — спросила Афанасьева, не отпуская гениталии Анского.

— Ну этого, сексуального вида, естественно.

— Ах вот оно что! — воскликнула Афанасьева и с горечью хихикнула.

— Импотенты страдают примерно так же, как туберкулезники, и у них все в порядке с желанием. Желанием, которое со временем не только подменяет собой реальность, но даже ее вытесняет.

— А ты как считаешь, — спросила Афанасьева, — мертвые испытывают сексуальное желание?

— Мертвые — нет, — сообщил Анский. — А вот живые мертвецы — да. Когда я служил в Сибири, познакомился с охотником, которому выдрали детородные органы.

— Детородные органы, — передразнила его Афанасьева.

— Пенис и яички. Он мочился через соломинку, сидя или стоя на коленях, как будто верхом сидел.

— Понятненько.

— Так вот, этот мужик, причем в возрасте уже, раз в неделю, наплевав на погоду, выходил в лес искать свой пенис и яички. Все думали, что он как-нибудь помрет в снежном завале, но мужик каждый раз возвращался в деревню, причем у него отлучки были по нескольку месяцев, так вот, он каждый раз возвращался все с теми же новостями — не нашел. Однажды он решил, что больше не будет за ними ходить. И сразу как-то постарел: ему было около пятидесяти, но он буквально за день так изменился, словно ему стукнуло восемьдесят. Мой отряд ушел из той деревни. Через четыре месяца мы снова оказались в тех краях и спросили: как там мужик без мужского достоинства? Нам ответили, что он женился и живет счастливо. Мы с товарищем захотели его проведать, так вот, он как раз готовил припасы, чтобы надолго уйти в лес. На вид ему было уже не восемьдесят, а пятьдесят. А может, ему и пятидесяти было не дать: в лице у него что-то такое было, в глазах, губах, скулах — ну не больше сорока мужику. Когда через два дня мы ушли, я подумал: видать, охотник сумел навязать свое желание действительности, которая, на свой лад, преобразилась — изменилось его окружение, деревня, ее жители, снег, пропавшие пенис и яички. И я представил, как он мочится на коленях, расставив ноги, а вокруг ледяная тайга, и он идет на север, навстречу белым пустыням и белым метелям, с полным рюкзаком силков и совершенно не сознавая то, что мы называем судьбой.

— Красивая байка. — Афанасьева убрала руку от гениталий. — Жаль только, я слишком стара и опытна, чтобы в нее поверить.

— А никто и не просит верить, — сказал Анский, — речь о том, чтобы понять и измениться.

С того времени жизни Анского и Иванова избрали — во всяком случае, внешне — другое русло.

Молодой еврей развил чрезвычайно бурную деятельность. В 1929 году, к примеру, в возрасте двадцати лет, он принял участие в создании журналов (в которых так и не появилось ни одной его вещи) в Москве, Ленинграде, Смоленске, Киеве, Ростове. Он основал Театр Воображаемых Голосов. Попытался пробить издание некоторых вещей из наследия Хлебникова. Брал интервью в качестве журналиста так и не увидевшей свет газеты у генералов Тухачевского и Блюхера. Завел любовницу — доктора медицинских наук Марию Замятину; та была старше его на десять лет, а еще была замужем за высокопоставленным партийным функционером. Подружился с Григорием Яковиным, большим знатоком современной немецкой истории, с которым вел долгие беседы во время прогулок, слушая про немецкий язык и идиш. Познакомился с Зиновьевым. Написал на немецком любопытные стихи на изгнание Троцкого. Еще написал на немецком книгу афоризмов под названием «Размышления о смерти Евгении Бош», высокопоставленной большевички Евгении Готлибовны Бош (1879–1924), о которой Пьер Бру писал: «Вступает в партию в 1900 году, в партию большевиков — в 1903-м. В 1913 году ее задерживают и высылают, в 1915 году она совершает побег, находит политическое убежище в США, принимает сторону Пятакова и Бухарина и расходится с Лениным относительно национального вопроса. По возвращении принимает активное участие в Февральской революции, киевском мятеже и Гражданской войне. Подписывает декларацию сорока шести. В 1924 году кончает с собой в знак протеста». Еще он написал на идише поэму — поздравительную, полную варваризмов и грубостей, — об Иване Рахия (1887–1920), одном из основателей Финской партии, убитом, судя по всему, своими же товарищами в ходе одного партийного конфликта. Борис читал футуристов, членов группы «Центрифуга». Он

читал Бабеля, первые рассказы Платонова, Бориса Пильняка (который ему совершенно не понравился), Андрея Белого, над «Петербургом» которого провел четыре бессонные ночи. Он написал очерк о будущем литературы, начинавшийся со слова «ничто» и заканчивавшийся словом «ничто». В то же время он страдал из-за связи с Марией Замятиной, у которой, помимо него, появился еще один любовник, врач-пульмонолог, человек, способный вылечить даже туберкулез! Врач бо`льшую часть времени жил в Крыму, и Мария Замятина описывала его чуть ли не как воплотившегося Христа, чисто выбритого и в белом халате, и этот халат часто будет сниться Анскому в 1929 году. А еще Борис много работал в московских библиотеках. Временами вспоминал про родителей и писал им письма, на которые ему отвечали с нежностью, ностальгией и мужеством — они не рассказывали ни о голоде, ни о перебоях с продуктами, что терзали некогда плодородные земли по берегам Днепра. И также он выкроил время, чтобы написать странную юмористическую пьесу «Ландаэур», где описывались последние дни немецкого писателя Густава Ландауэра, который в 1918 году выпустил «Речь перед писателями» и в 1919 году был казнен за участие в установлении советской республики в Мюнхене. Также в 1929 году он прочитал недавно опубликованный роман «Берлин Александерплац» Альфреда Дёблина, который показался ему значительным, запоминающимся и важным произведением; потом бросился искать другие книги Дёблина и обнаружил в библиотеке «Три прыжка Ван Луня» 1915 года, «Борьбу Вадцека против паровой турбины» 1918 года, «Валленштейна» 1920-го и «Горы, моря и гиганты» 1924 года.

Пока Анский читал Дёблина, брал интервью у Тухачевского и занимался любовью в своей комнате на Петровском бульваре с Марией Замятиной, Ефрем Иванов опубликовал свой первый великий роман, который открыл ему двери рая, вернул, с одной стороны, любовь читателей, а с другой — завоевал (впервые!) уважение тех, кого полагал равными себе, писателей, талантливых писателей, что хранили огонь Толстого и Чехова, хранили огонь Пушкина, огонь Гоголя; они вдруг обнаружили его существование, впервые увидели Иванова и приняли в свой круг.

Горький, который к тому времени еще не вернулся в Москву, написал ему письмо из Италии, в котором, конечно, не отказал себе в удовольствии погрозить пальчиком и похлопать по плечу (а как же, он ведь отец-основатель!), но также и выразил искреннюю симпатию и читательскую благодарность.

«Ваш роман, — писал он, — заставил меня пережить … очень приятные моменты. В нем прекрасно различимы …вера, надежда. Что же до воображения вашего, то ни в коем случае нельзя сказать, что оно… закоснело. Нет, ни в коем случае нельзя сказать … это. Уже заговорили о … советском Жюле Верне. Я долго думал, и, тем не менее, считаю, что вы… лучше Жюля Верна. У вас более… зрелое мастерство. Вашим пером движут … революционные чувства. Вы … большой мастер. Впрочем, именно этого и ожидаешь от … коммуниста. Но поговорим откровенно … как советские люди. Пролетарская литература говорит о … нынешнем человеке. Она затрагивает проблемы, что, возможно, будут решены лишь… завтра. Но обращается она к … нынешнему рабочему, а не рабочему … будущего. Возможно, вам стоит обратить на это внимание в ваших … следующих книгах».

И если Стендаль, как рассказывают, танцевал, получив отзыв Бальзака на «Пармскую обитель», Иванов пролил несчетные слезы счастья над письмом Горького.

Столь замечательно принятый публикой роман назывался «Закат», и сюжет его был очень прост: подросток четырнадцати лет уходит из родного дома, дабы присоединиться к революционному движению. Вскоре он уже сражается с армиями Врангеля. В бою он получает ранение, и товарищи считают, что он погиб. Однако стервятникам не суждено пировать над его телом: на поле боя опускается корабль инопланетян и увозит его вместе с другими смертельно раненными. Затем корабль входит в стратосферу и ложится на околоземную орбиту. Все раненые быстро выздоравливают. Затем очень худое и очень высокое существо (более походящее на водоросль, чем на человека) задает им следующие вопросы: каково происхождение звезд? Где заканчивается Вселенная? А где начинается? Естественно, никто не может на них ответить. Один говорит, что звезды создал Бог, а Вселенная начинается и кончается там, где Бог этого хочет. Этого выкидывают в открытый космос. А остальных погружают в сон. Проснувшись, четырнадцатилетний подросток обнаруживает себя в бедняцкой комнате, на бедняцкой кровати, а в шкафу находит бедняцкие лохмотья. Выглянув в окно, он, в полном экстазе, созерцает открывающийся ему вид на Нью-Йорк. Однако приключения молодого человека в большом городе не приносят ему ничего, кроме проблем. Он знакомится с джазовым музыкантом, который рассказывает ему о говорящих и, возможно, разумных цыплятах.

— А хуже всего, — говорит ему музыкант, — что правительства это знают и потому так усиленно разводят цыплят.

Молодой человек возражает, что цыплят разводят, чтобы употреблять их в пищу. Музыкант отвечает, что именно этого цыплята и хотят. И добавляет:

— Проклятые куры-мазохистки, они держат наши правительства за яйца.

Также он знакомится с девушкой, которая работает гипнотизеркой в варьете, и влюбляется в нее. Девушка старше его на десять лет, то есть ей двадцать четыре года, и она не хочет ни в кого влюбляться (хотя держит нескольких любовников, в их числе нашего юношу) — считает, что, влюбившись, потеряет свои способности к гипнозу. Однажды девушка исчезает, и юноша после долгих и безуспешных поисков решает нанять мексиканского детектива, который воевал в армии Панчо Вилья. У детектива есть странная теория: он считает, что существуют многочисленные Земли в параллельных вселенных. Земли, на которые можно попасть посредством гипноза. Юноша считает, что детектив просто вытягивает из него деньги, и решает сопровождать проходимца в поисках. Однажды ночью они встречаются с русским нищим, что стоит и кричит в переулке. Кричит он по-русски, и только юноша понимает, что тот хочет сказать. А нищий говорит: я воевал под командованием Врангеля, пожалуйста, уважайте меня хоть немного, я ведь сражался в Крыму и меня вывезли на английском корабле из Севастополя. Тогда молодой человек спрашивает, сражался ли тот в бою, где юноша получил смертельную рану. Нищий смотрит на него и говорит, что да. И я тоже, говорит ему юноша. Не может быть, отвечает нищий, это случилось двадцать лет назад, задолго до твоего рождения.

Потом юноша и мексиканский детектив отбывают на запад искать гипнотизершу. Находят они ее в Канзас-Сити. Юноша просит, чтобы она его загипнотизировала и либо отправила на то поле боя, где он должен был умереть, либо приняла его любовь и больше не пыталась бежать. Гипнотизерка отвечает, что не может сделать ни того, ни другого. Мексиканского детектива очень занимает искусство гипноза. И пока детектив рассказывает занимательную историю гипнотизерше, юноша уходит из придорожного бара — в ночь. Через некоторое время перестает плакать.

Так он идет и идет несколько часов. А когда удаляется от обжитых мест, то видит на обочине дороги силуэт. Это тот самый инопланетянин-водоросль. Они здороваются. И начинают беседовать. Зачастую они не понимают друг друга. Разговаривают на самые разные темы: иностранные языки, памятники искусства, последние дни Карла Маркса, рабоче-крестьянская солидарность, требуемое для перемен время, измеренное в земных и в звездных годах, открытие Америки как театральный спектакль, бездонная дыра — словно бы написанная Доре — прикрытая масками. Затем мальчишка идет за инопланетянином, который уходит с дороги, и вот они шагают по засеянному пшеницей полю, переправляются через ручей, поднимаются на холм, за которым открывается еще одно засеянное поле, и так доходят до фермы, источающей запах навоза.

В следующей главе мы снова встречаемся с подростком, который уже не подросток, а юноша двадцати пяти лет; он работает в московской газете и там снискал славу звезды публицистики. Он получает задание взять интервью у одного из лидеров Коммунистической партии Китая в каком-то китайском городке. Его предупреждают, что поездка чрезвычайно сложная, а в Пекине может стать и опасной: слишком многие не хотят, чтобы интервью с лидером партии было опубликовано в России. Молодой человек, несмотря на все эти предупреждения, берется за задание. Когда после долгих и опасных перипетий он все-таки оказывается в подвале, где прячется китаец, юноша решает не только взять интервью, но и переправить китайца в Россию. В свете свечи лицо китайца невероятно напоминает лицо мексиканского детектива, когда-то воевавшего в армии Панчо Вилья. Однако русский юноша немедленно заражается от китайца болезнью, питаемой миазмами подвала. У них жар, они потеют, разговаривают, у них открывается бред: китаец говорит, что видит, как над улицами Пекина на низкой высоте пролетают драконы, юноше грезится бой, возможно, только перестрелка, он кричит «ура» и призывает товарищей без промедления атаковать. Потом оба некоторое время лежат неподвижно, словно пара трупов, но держатся и не сдаются до самого дня бегства.

С температурой 39 китаец и русский пересекают Пекин, и им удается скрыться. В поле их ждут лошади и кое-какая провизия. Китаец никогда не ездил верхом. Юноша объясняет ему, как это делать. Они трогаются в путь, едут через лес, потом переваливают через очень высокие горы. Звезды сияют в небе как заколдованные. Китаец спрашивает самого себя: как были созданы звезды? Где заканчивается Вселенная? И где начинается? Юноша это слышит и смутно припоминает все еще побаливающий шрам от раны на боку, а вокруг темнота и они едут и едут. Также он припоминает глаза гипнотизерши, однако не может разглядеть черты ее лица, они постоянно меняются. Если закрою глаза, думает юноша, снова увижу ее. Но не закрывает. Они едут по огромному заснеженному полю. Ноги лошадей увязают в снегу. Китаец поет. Как были созданы звезды? Кто мы в бесконечной Вселенной? Что сохранится о нас в памяти поколений?

Вдруг китаец падает с лошади. Русский юноша его осматривает. Китаец похож на охваченную огнем куклу. Русский юноша дотрагивается

до лба китайца, потом щупает свой и понимает, что лихорадка пожирает их обоих. С трудом он привязывает китайца к седлу лошади и снова пускается в путь. Над заснеженным полем стоит абсолютная тишина. Ночь бесконечна, и так же бесконечен путь звезд по небесному своду. Вдали огромная черная тень перекрывает ночную темноту. Это горная цепь. Русский понимает, что вполне может умереть в ближайшие часы — либо на поле, либо при переходе через горы. Внутри него голос умоляет закрыть глаза — ведь если он их закроет, то увидит лицо обожаемой гипнотизерши. Говорит, что если закроет глаза, то вернется на улицы Нью-Йорка, снова пойдет к дому гипнотизерши, где та сидит в кресле и ждет его. Но русский не закрывает глаза и продолжает путь.

Не только Горький прочитал «Закат». Его прочитали другие известные люди, и хотя они не прислали автору восторженных писем, но имени не забыли — ибо были людьми не только известными, но и очень памятливыми.

Анский цитирует четверых, и это невероятный, головокружительный список. Роман прочитал профессор Станислав Струмилин. Он показался ему слишком запутанным. Роман прочитал писатель Алексей Толстой. Он показался ему хаотичным. Роман прочитал Андрей Жданов. Дочитал до половины и бросил. Роман прочитал Сталин. Он показался ему подозрительным. Естественно, ничего из этого не дошло до ушей нашего героя, но тот повесил письмо Горького в рамочке на стену — чтобы многочисленные посетители сразу видели, с кем имеют дело.

В жизни у него, кроме того, произошли значительные изменения. Ему предоставили дачу в окрестностях Москвы. В метро стали просить автографы. Каждый вечер он ужинал в писательском ресторане. Отпуск проводил в Ялте — как и все его столь же известные коллеги. Ах, эти вечера в ялтинской гостинице «Красный Октябрь» (ранее гостиница «Англия и Франция»), на огромной террасе, выходящей на Черное море, под далекие аккорды оркестра «Голубая Волга», теплые ночи с мириадами мигающих в черном далеке звезд, и вот модный драматург бросает остроумную реплику, а романист, специализирующийся на металлургии, отвечает ему не подлежащей обжалованию сентенцией, ах, эти ялтинские ночи, необыкновенные женщины, что могли пить водку до шести утра и не падать, и потные юноши из Ассоциации пролетарских писателей Крыма, что приходили к Иванову в четыре пополудни за советами по литературному мастерству.

Иногда, оставаясь один на один с собой, и чаще, оставаясь один перед зеркалом, бедняга Иванов щипал себя: мол, не сплю ли я, не может быть, чтобы все это со мной происходило. Но, действительно, все это происходило с ним и было явью — по крайней мере, внешне. Над Ивановым уже собирались черные тучи, но он чувствовал лишь долгожданный ветерок, пахучий бриз, сдувающий с лица память о стольких унижениях и страхах.

Чего же боялся Иванов? — спрашивал себя Анский в своих тетрадях. Не физической же опасности — как старый большевик, тот много раз оказывался в шаге от ареста, тюрьмы и ссылки, и, хотя нельзя сказать, что Иванов был храбрецом, так же нельзя сказать, не погрешив против истины, что он был трусом — нет, он был человеком неробкого десятка. Иванов боялся другого, и источник его страха крылся в литературе. То есть он боялся, как боится бо`льшая часть граждан, которые в один прекрасный день (а может, и непрекрасный) решают посвятить значительную часть жизни писанию и в особенности писательству. Они боятся написать плохо. Боятся, что публике не понравится. Но более всего — написать плохо. Боятся, что их старания и труды канут в забвение. Боятся шагнуть и не оставить следа. Боятся природных стихий и игры случая, что стирают недостаточно глубокие следы. Боятся, что сядут ужинать в одиночестве, останутся незамеченными. Боятся, что их не оценят. Боятся провала и издевательской критики. Но прежде всего — боятся написать плохо. Боятся, что попадут — навсегда! — в ад для плохих писателей. Иррациональные страхи — так думал Анский, потому что боящиеся закрывались от своих страхов видимостями. Что же это получалось? Что рай для хороших писателей, с точки зрения плохих, населен видимостями? Что хорошее произведение (или замечательное) или нет, все зависит от видимостей? Видимости, что менялись, естественно, от страны к стране и от времени к времени, но все равно оставались — чем? — видимостью, тем, что кажется, а не является, поверхностью без глубины, чистой воды жестом без смысла, жестом, искаженным волей, волосами, глазами и губами Толстого, верстами, что Толстой проехал верхом, и женщинами, что он дефлорировал на ковре, закопченном огнем видимостей.

Так или иначе, но тучи уже сгущались над головой Иванова, хотя он об этом совсем не догадывался, ибо Иванов на данном этапе своей жизни видел только Иванова; это повлекло за собой преуморительнейший случай во время встречи с двумя юношами из «Литературной газеты», которые, помимо других, задали ему следующие вопросы.

Юные комсомольцы: Почему, как вы считаете, вы пишете свое первое крупное произведение, которое снискало благосклонность рабоче-крестьянских масс, в возрасте практически шестидесяти лет? Сколько лет вам понадобилось, чтобы придумать сюжет «Заката»? Как вы считаете, этим романом вы обязаны своей зрелости?

Ефрем Иванов: Мне только пятьдесят девять лет. У меня еще есть время до шестидесяти. И мне хотелось бы напомнить, что Сервантес написал «Дон Кихота» примерно в моем возрасте.

Юные комсомольцы: Полагаете ли вы, что ваш роман — это «Дон Кихот» научно-фантастического советского романа?

Ефрем Иванов: Без сомнения, отчасти так и есть.

Так что Иванов воображал себя Сервантесом фантастической литературы. Ему мерещились тучи в форме гильотины, тучи в форме выстрела в голову — но на самом деле он видел только себя: вот он мчит верхом по степям литературной славы, сопровождаемый загадочным и крайне полезным Санчо.

Опасность, опасность, предостерегали мужики, опасность, опасность, предостерегали кулаки, опасность, опасность, предостерегали подписавшие «Декларацию 46», опасность, опасность, предостерегали мертвые священники, опасность, опасность, говорила Инесса Арманд, но Иванов никогда не отличался ни хорошим слухом, ни хорошим нюхом на близящиеся тучи и наплывающие грозы, и, поработав журналистом и лектором — совершенно посредственным — он снискал немалый успех: ведь от него, по сути, и требовалось быть посредственным; и он снова засел в своей московской комнате и обложился стопками бумаги, и поменял ленту на пишущей машинке, а потом стал искать Анского — ибо хотел вручить своему редактору не позднее четырех месяцев новый роман.

В то время Анский работал над проектом радиовещания на всю Европу и даже на всю, до последнего своего уголка, Сибирь. В 1930 году, как сказано было в его записках, Троцкого выслали из Советского Союза (на самом деле, это случилось в 1929-м, видимо, автор ошибся из-за совершеннейшей непрозрачности русского информационного поля), и тут Анский почувствовал, что теряет присутствие духа. В 1930 году покончил с собой Маяковский. В 1930 году даже самые наивные и тупые поняли — Октябрьская революция подавлена.

Но Иванов хотел написать новый роман и нашел Анского.

В 1932 году он опубликовал новый роман — «Полдень». В 1934-м вышел в свет еще один — «Рассвет». В обоих изобиловали инопланетяне, космические полеты, прыжки во времени, более развитые (числом две и даже больше) цивилизации, которые периодически посещали Землю, войны — ожесточенные и зачастую круто замешанные на интригах — между этими цивилизациями и персонажи-скитальцы.

В 1935 году книги Иванова изъяли из библиотек. Через несколько дней его официально исключили из партии. Анский писал, что Иванов три дня пролежал в кровати. Вокруг лежали три его романа, и он их беспрестанно перечитывал, пытаясь найти хоть что-то, оправдывавшее исключение из партии. Он стонал, причитал и пытался безуспешно укрыться в воспоминаниях о раннем детстве. Он поглаживал корешки своих книг с грустью, от которой разрывалось сердце. Временами поднимался, подходил к окну и часами стоял, глядя на улицу.

В 1936 году, в начале первой большой чистки, его арестовали. Иванов провел четыре месяца в подвале и подписал все документы, которые перед ним положили. Вышел, но старинные друзья-литераторы шарахались от него как от чумного, и тогда он решил написать Горькому, прося о заступничестве; однако Горький к тому времени уже тяжело болел и на письмо не ответил. Потом Горький умер, и Иванов пришел на похороны. Когда его там увидели, то молодой поэт и молодой романист, оба из ближнего круга Горького, подошли к нему и поинтересовались, есть ли у него совесть и не сошел ли он с ума: неужели он не понимает, что самим своим присутствием оскорбляет память покойного.

— Горький написал мне письмо, — ответил Иванов. — Горькому понравился мой роман. Это самое меньшее, что я могу сделать для него сейчас.

— Товарищ, — сказал ему поэт. — Самое меньшее, что ты можешь сделать, — это покончить с собой.

— Действительно, правильная мысль, — поддержал его романист. — Выпрыгни из окна — и проблема решена.

— Да что же вы такое говорите, товарищи, — всхлипнул Иванов.

Девушка в кожаной куртке до колен подошла к ним и спросила, что происходит.

— Это Ефрем Иванов, — ответил поэт.

— А, тогда и говорить не о чем, — сказала девушка. — Гоните его отсюда.

— Я не могу уйти, — сказал Иванов, и по лицу его катились слезы.

— Почему не можешь, товарищ? — спросила девушка.

— Потому что ноги не слушаются. Я и шагу ступить не могу.

Несколько секунд она смотрела ему прямо в глаза. Иванова с каждой стороны придерживали за локоть двое молодых писателей, и выглядел он настолько жалко, что девушка решила его проводить с кладбища. Однако на улице Иванов опять не смог идти самостоятельно, так что девушка довела его до остановки трамвая, а потом решила (Иванов все это время плакал и, похоже, готов был в любой момент свалиться в обморок) сесть в трамвай с ним и таким образом, каждый раз откладывая момент прощания, помогла ему подняться по лестнице, открыть дверь комнаты и лечь в постель, и, пока Иванов продолжал утопать в слезах и неразборчиво постанывать, девушка отправилась посмотреть его библиотеку — достаточно бедную, по правде говоря. И тут дверь открылась, и вошел Анский.

Звали ее Надя Юренева, и было ей девятнадцать лет. Той самой ночью они с Анским занялись любовью, предварительно напоив Иванова — тот выпил три стакана водки и наконец-то уснул. Делали они это в комнате Анского, и если бы кто-то их увидел, то непременно сказал: эти двое трахаются как перед смертью. На самом же деле Надя Юренева трахалась, как и бо`льшая часть москвичек в 1936 году, а Борис Анский трахался так, будто вдруг, уже отчаявшись, нашел свою единственную истинную любовь. Никто из них не думал (или не хотел думать) о смерти, но оба двигались, сплетались телами и разговаривали, словно бы лежали на краю пропасти. На рассвете они заснули и, когда Анский, чуть за полдень, проснулся, Надя уже ушла. Поначалу Анский впал в отчаяние, потом испугался, а затем оделся и побежал к Иванову — чтобы разузнать хоть что-нибудь о девушке. Иванов сидел и писал письма. Я должен прояснить ситуацию, сказал он, я разберусь с этой путаницей и только так спасусь. Анский спросил, что он имеет в виду под путаницей. Да проклятые эти научно-фантастические романы, рявкнул Иванов во всю глотку. Крик вышел душераздирающим, как удар когтистой лапы — однако не такой удар, который мог бы ранить Анского или реальных противников Иванова, — нет, это походило на удар, который завис посреди комнаты, словно наполненный гелием шарик, удар, обладающий самосознанием, удар-животное, который спрашивал себя, какого черта он делает в этой погрязшей в беспорядке комнате, и кто этот старик за столом, и кто такой этот всклокоченный молодой человек, что стоит рядом, а потом шарик падает на пол, выпустив воздух, и снова обращается в ничто.

— Боже ты мой, ну и гаркнул я сейчас, — пробормотал Иванов.

Затем они заговорили о юной Наде — Надежде, Надюшке, Наденьке, и Иванов прямо и без экивоков спросил, занимались ли они любовью. А потом захотел знать, на сколько часов их хватило. А затем — опытна ли Надюшка в этом деле или нет. А потом — в каких позах. А так как Анский без малейшей задержки удовлетворял любопытство Иванова, тот расчувствовался. Ебучая молодежь, бормотал он. Злоебучая молодежь. Ишь ты, свинка какая. Пара свиней вы — вот вы кто. Ах, любовь. А расчувствовавшись (это когда можешь смотреть, но не трогать), он вдруг припомнил, что сидит голый — нет, не тут, за столом, напротив, тут он кутался в красный халат (или шлафрок — так точнее) с аббревиатурой ВКП(б), вышитой на лацкане, а шею его обвивал шелковый платок — подарок одного французского полупидора, с которым Иванов познакомился на конференции и книг которого так и не сподобился прочесть, — так вот, сидит он голый в переносном смысле: ибо гол на всех фронтах — политическом, литературном, материальном, и от таких мыслей писатель тут же погрузился в меланхолию.

— Надя Юренева, мнится мне, студентка или ученица поэта, — сказал он. — И она меня ненавидит до глубины души. Я познакомился с ней на похоронах Горького. Она и двое других громил вышвырнули меня оттуда. Она, в принципе, неплохой человек. И эти двое тоже. Они, уверен, хорошие коммунисты, с большим сердцем, настоящие советские люди. Заметь — я их хорошо понимаю.

Потом Иванов поманил Анского: мол, подойди поближе.

— Была б их воля, — прошептал он ему на ухо, — они бы меня там же пристрелили, сукины дети, а потом швырнули бы мой труп в общую могилу.

Дыхание Иванова пахло водкой и сортиром, было кислым и густым от вони разложения — Анский тут же припомнил пустующие дома рядом с болотом, густые сумерки в четыре вечера, пар, что поднимался по больной траве и затягивал темные окна. Фильм ужасов, подумал он. Где все замерло, ибо всему пришел конец.

Но Иванов сказал «ах, любовь», и Анский на свой лад тоже сказал «ах, любовь». В следующие дни он упорно и упрямо искал Надю Юреневу и в результате все-таки нашел: в той же самой длинной кожаной куртке, сидящей в одном из актовых залов Московского университета; и выглядела она как сирота, сирота по собственной воле, и слушала бесконечную нудятину или стихи, или рифмованную белиберду какого-то вульгарного позера (или кто он там еще был), который читал, упершись взглядом в аудиторию, а в левой руке держал дурацкую рукопись и время от времени посматривал в нее — тоже ненужная театральщина, потому что сразу было понятно: у него хорошая память.

И Надя Юренева увидела Анского, и тихонько встала, и вышла из зала, где плохой советский поэт (столь же несознательный и невежественный, и жеманный, и лицемерный, и манерный, как мексиканский поэт-лирик, точнее, латиноамериканский поэт-лирик, бедные они бедные, раздутые и рахитичные создания) сыпал своими рифмами о производстве стали (с той же наглой и безрассудной невежественностью, с какой латиноамериканские поэты пишут о своем «я», возрасте и инаковости), и вышла на московские улицы, а Анский шел за ней, но не нагонял, а шагал и шагал сзади в метрах пяти, а потом, по мере того, как шло время и прогулка все тянулась и тянулась, дистанция эта стала сокращаться. И тогда, как никогда ранее, Анский вдруг понял — с великой радостью! — супрематистов, и Казимира Малевича, и первый пункт того манифеста независимости, что был подписан в Витебске 15 ноября 1920 года, который гласил: «Обнаружено пятое измерение».

В 1937 году Иванова арестовали.

Его снова долго допрашивали, а потом бросили в темную камеру и забыли о нем. Следователь понятия не имел о литературе и хотел знать только, встречался ли Иванов с членами троцкистского подполья.

Сидя в камере, Иванов подружился с крысой, которую назвал Никитой. По ночам, когда та выходила, Иванов вел с ней длительные беседы. Понятно, говорили они не о литературе и уж тем более не о политике — нет, они говорили о своем детстве. Иванов рассказывал крысе о своей матери (о ней он часто думал), о своих братьях, и только об отце не хотел говорить. А крыса на очень тихом русском рассказывала о московской канализации, о небе канализации, где, благодаря некоторым детритам или необъяснимому процессу фосфорификации, всегда сияют звезды. Он также говорила о равнодушии матери, о дурацких шалостях своих сестер и о том, как до колик в животе смеялась над их озорством — и даже сейчас это воспоминание вызывало слабую улыбку на ее изможденном крысином лице. Временами Иванов терял присутствие духа, подставлял под щеку руку и спрашивал Никиту, что с ними станется.

Тогда крыса грустно и удивленно смотрела на него, и взгляд этот объяснял Иванову, что бедная крыса — еще наивнее, чем он сам. Через неделю пребывания в камере (хотя для Иванова там прошла не неделя, а целый год) его снова вызвали на допрос и, даже не прибегая к побоям, заставили подписать несколько бумаг и документов. В камеру он не вернулся. Его сразу вывели во двор, кто-то пустил ему пулю в затылок, а труп забросили в кузов грузовика.

После рассказа о смерти Иванова записки Анского становятся беспорядочными и бессвязными, хотя и в этом хаосе Райтер обнаружил структуру и некоторое подобие порядка. Он рассказывает о писателях. Говорит, что единственными жизнеспособными (хоть и не объясняет, что значит слово «жизнеспособный» применительно к писателям) являются литераторы либо из люмпенов, либо из аристократов. Пролетарский писатель и буржуазный писатель, говорит он, — абсолютно декоративные фигуры. Еще он говорит о сексе. Вспоминает маркиза де Сада и таинственного русского монаха Лапишина, который жил в XVII веке и оставил записки (с рисунками соответствующего содержания) о групповых сексуальных практиках в землях между реками Двиной и Печорой.

«Только секс?», «только секс?» — неоднократно спрашивает себя Анский в записках на полях. Он пишет о своих родителях. О Дёблине. О гомосексуальности и импотенции. Целый американский континент секса, говорит он. Шутит насчет сексуальности у Ленина. Пишет о московских наркоманах. О больных. О детоубийцах. Об Иосифе Флавии. Об историке он пишет в меланхолических тонах, но вполне возможно, эта меланхолия притворная. И тем не менее перед кем Анскому притворяться, если он знает: никто его тетрадь не прочтет? (Если перед Богом, ну… тогда Анский относится к Богу с некоторой снисходительностью, наверное, потому, что Бог не страдал от холода и голода, затерявшись на просторах Камчатки, а Анский — страдал.) Еще он пишет о молодых российских евреях, что сделали революцию, а теперь (это написано, скорее всего, в 1939 году) мрут как мухи. Пишет о Юрии Пятакове, убитом в 1937 году, после второго московского процесса. Упоминает имена, которые Райтер впервые видит. Потом, через несколько страниц, снова упоминает их. Словно бы боится, что сам их забудет. Имена, имена, имена. Имена тех, кто совершил революцию, а теперь революция их пожирает, но не та самая, а другая, не сон, а кошмар, что прячется за веками сна.

Пишет о Льве Каменеве. Называет его среди других людей, о которых Райтеру тоже никогда не приходилось слышать. Еще рассказывает о своих похождениях в разных московских домах, среди друзей, которые, похоже, ему помогают, и которых Анский из соображений предосторожности называет по номерам, например: сегодня побывал в доме 5, пили чай и засиделись, разговаривая, за полночь, потом шел пешком домой, тротуары замело снегом. Или: сегодня встречался с 9, тот рассказал мне о 7, а затем принялся говорить о болезни: нужно или не нужно, чтобы нашли лекарство от рака. Или: этим вечером в метро видел 13, тот меня не заметил, я сидел и подремывал, а поезда все приходили и уезжали, а 13 сидел и читал книгу на соседней скамье — книгу о невидимых людях, а потом подошел поезд, и он встал, вошел в вагон (все не закрывая книгу), хотя поезд пришел полный. И добавляет: наши глаза встретились. Трахаться со змеей.

В его записках абсолютно не чувствуется никакой жалости к себе.

Также в тетради Анского появляется — и это первый раз, когда Райтер читает что-либо о нем, намного раньше, чем увидит его картины, — итальянский художник Арчимбольдо, Джузеппе, или Жозеф, или Жозефо, или Хозефус Арчимбольдо, или Арчимбольди, или Арчимбольдус, родившийся в 1527-м и умерший в 1593 году. Когда мне грустно или скучно, пишет в тетради Анский (хотя затруднительно вообразить скучающего Анского — он же двадцать четыре часа в день занят тем, что скрывается от органов), я думаю о Джузеппе Арчимбольдо, и грусть и уныние испаряются так же, как весенним утром у болота незаметная поступь утра развеивает туман, наплывающий от берега реки и тростниковых зарослей. Также в тетради встречаются заметки о Курбе — Анский считает его образцовым примером художника-революционера. Он издевается, к примеру, над тем, в каких черно-белых красках некоторые советские художники воспринимают Курбе. Также он пытается вообразить себе его картину «Возвращение кюре с приходской конференции», на которой изображена группа священников и церковных сановников в состоянии сильного опьянения, — картину, которая была отвергнута Парижским салоном и Салоном Отверженных, что, по мнению Анского, отвратительно характеризует отвергнутых отвергателей. Судьба «Возвращения» кажется ему не только образцовой и поэтичной, но и отчасти провидческой: картину покупает какой-то богач католик, привозит к себе домой и тут же сжигает.

Пепел «Возвращения кюре с приходской конференции» развеивается не только в небе Парижа, читает юный рядовой Райтер со слезами на глазах — слезами, что болезненно изливаются и пробуждают его, — но также в небе Москвы, и небе Рима, и небе Берлина. Анский пишет о «Мастерской художника». О фигуре читающего Бодлера у края картины, который представляет Поэзию. Пишет о дружбе между Курбе и Бодлером, Домье, Жюлем Валлесом. Пишет о дружбе Курбе (Художника) с Прудоном (Политиком) и сравнивает здравые мысли последнего с мнениями куропатки. Любой наделенный властью политик в сфере искусства подобен чудовищной гигантской куропатке, способной, подпрыгивая, расплющить горы, а любой политик, не обладающий властью, — всего лишь сельский священник, куропатка обычных размеров.

Анский представляет Курбе участвующим в революции 1848 года, а затем видит его среди поддержавших Парижскую Коммуну, в которой большая часть художников и писателей засветились (в прямом смысле этого слова) своим отсутствием. А Курбе — нет. Курбе — ее активный участник и после подавления восстания его арестовывают и отправляют в тюрьму Сен-Пелажи, где он пишет натюрморты. Государство выдвигает против него обвинение: он, мол, призывал толпу разрушить колонну на Вандомской площади; впрочем, в этом отношении Анский не уверен — то ли память его подводит, то ли он говорит с чужих слов. Был ли то памятник Наполеону на Вандомской площади? Просто какой-то памятник на Вандомской площади? Колонна на Вандомской площади? Неясно.

Так или иначе, но Курбе после падения Наполеона III занимал государственную должность, наделяющую его полномочиями сохранять парижские монументы — что, без сомнения, в свете последующих событий можно воспринимать лишь как монументальную шутку. Но Франции, однако, не до шуток: государство накладывает арест на все имущество художника. Курбе уезжает в Швейцарию. Там, в 1877 году, он умирает в возрасте пятидесяти восьми лет. Затем идут строки, написанные на идише, — Райтер едва их разбирает. Похоже, речь идет о боли или горечи. Затем Анский строит догадки относительно некоторых картин Курбе. Та, что называется «Здравствуйте, господин Курбе!», напоминает ему начало фильма, который с первых кадров больше походит на пастораль, но постепенно превращается в подлинный ужас. «Девушки на берегу Сены» напоминают Анскому привал шпионов или потерпевших кораблекрушение, и он добавляет: шпионы с другой планеты, и еще: тела, что разлагаются быстрее, чем другие тела, и еще: болезни, как они передаются, и еще: выдержка, и еще: а где учат выдержке? В школе? В университете? В каком? И еще: фабрики, пустынные улицы, бордели, тюрьмы, и еще: Неизвестный Университет, и еще: пока Сена течет, и течет, и течет, эти жуткие лица шлюх смотрятся прекраснее, чем самые восхитительные дамы или призраки кисти Энгра или Делакруа.

Затем идут разрозненные записи: расписание поездов из Москвы, серый полуденный свет, вертикально падающий на Кремль, последние слова трупа, изнанка и подкладка трилогии, состоящей из книг с названиями «Подлинный рассвет», «Подлинные сумерки», «Дрожь заката», чья структура и сюжеты могли бы облагородить, в смысле, немного обогатить последние три романа, опубликованных Ивановым, это переплетение ледяных лучей, но тот вряд ли согласился бы признать наставничество Анского; впрочем, может, и нет, возможно, я плохо думал об Иванове, ведь, судя по всему, он меня не выдал, а как просто было бы взять и выдать меня, самое простое — сказать, мол, не я автор этих трех романов, а думает и пишет Анский, но Иванов все-таки этого не сделал, он выдал и оболгал всех, чьи имена подсказали палачи: старых и новых друзей, драматургов, поэтов и романистов, но обо мне не сказал ни полслова. Мы с ним до конца остались верными друг другу мистификаторами.

А ведь мы хорошо бы смотрелись на Борнео, с иронией замечает Анский. А затем вспоминает историю, которую давным-давно рассказали ему во время попойки в редакции журнала, в котором он тогда работал. На этом неформальном сборище чествовали группу советских антропологов, которые только что вернулись в Москву. История — наполовину правда, наполовину выдумка — произошла на Борнео, точнее, на лесном и гористом участке острова, где работала группа французских ученых. После трех дней пути французы обнаружили исток реки и, переправившись через нее, вошли в самую густую чащу, где обнаружили туземное племя, живущее до сих пор практически в каменном веке. Французы, естественно, первым делом подумали, как рассказывал один из советских антропологов, толстый и широкоплечий дядька с большими южными усами, что туземцы были или могли быть каннибалами, и, чтобы удостовериться или, наоборот, избежать недомолвок с самого начала, спросили на языках прибрежных туземных племен и языке весьма красноречивых жестов, едят ли те человеческое мясо или нет.

Туземцы их поняли и со всей твердостью ответили, что нет. Тогда французы спросили, чем же они питаются, — с их точки зрения, безбелковая диета ни к чему хорошему привести не могла. Туземцы ответили, что охотятся, это правда, но совсем немного, ибо в горных лесах водится не так уж много животных, но зато они едят и готовят множество блюд из мякоти ствола дерева, а та, по изучении, оказалась даже для скептически настроенных французов прекрасным заменителем белка. Остальной их рацион составляли множество видов лесных фруктов, кореньев и клубней. Туземцы ничего не выращивали. То, что лес хотел им отдать, он отдаст и так, а то, что не хочет, то и нельзя трогать. Они составляли идеальный симбиоз с экосистемой, в которой жили. Когда они срезали кору с каких-то деревьев, чтобы выложить ей полы хижин, то на самом деле способствовали тому, чтобы деревья не болели. Жизнь их походила на жизнь мусорщиков. Только они были лесными сборщиками мусора. Тем не менее язык их был, в отличие от языка мусорщиков Москвы или Парижа, вполне пристоен, а сами они не отличались крепостью сложения и высоким ростом последних, и у них был не такой взгляд  — ведь по глазам европейских мусорщиков всегда можно определить, что копаются они в дерьме, — туземцы же были низенькими и хрупкими, говорили вполголоса, как птицы, старались не дотрагиваться до иностранцев, да и представление о времени у них совершенно не походило на представление о времени французов. Видимо, сказал советский антрополог с большими усами, это и повлекло за собой катастрофу — всему виной несовпадение представлений о времени, ибо через пять дней пребывания среди аборигенов французские антропологи решили, что уже составили с ними доверительные отношения, что они уже прямо как кумовья или друзья, короче, дружбаны и все такое, и решили заняться изучением языка туземцев и их обычаев, и тогда обнаружили, что туземцы, когда дотрагивались до кого-то, не смотрели ему в глаза, вне зависимости, француз то был или кто-то из их племени, например, отец гладил по голове сына и старательно отводил взгляд, или девочка сворачивалась на коленях у матери, и та смотрела по сторонам или в небо, и девочка, если уже пребывала в сознательном возрасте, глядела в землю, а друзья, что выходили вместе на поиски съедобных кореньев, смотрели друг другу в лицо, то есть в глаза, но, если во время сбора клубней касались плеча друг друга, оба отводили взгляд; еще французы заметили и записали в свои блокнотики антропологов, что когда туземцы здоровались, то вставали боком, и правши засовывали правую руку под мышку левой и оставляли ту висеть свободно, и если пожимали ладонь, то чуть-чуть, а левши просовывали левую руку под мышку правой, и тогда один из французов, как рассказывал, смеясь до изнеможения, советский антрополог, решил продемонстрировать, как здороваются они, люди, что пришли издалека, из-за самых дальних равнин, из-за моря, что живут дальше места, где садится солнце, и жестами показал на примере одного из французских антропологов, как здороваются в Париже: люди пожимают друг другу руки, двигают ими или потряхивают, а лица остаются бесстрастными или выражают симпатию или удивление, а глаза — глаза встречаются, взгляд их искренен, а губы размыкаются и говорят: бонжур, месье Жоффруа, или бонжур, месье Делорм, или бонжур, месье Курбе (хотя очевидно, подумал Райтер, читая тетрадь Анского, что там не было — а если и было, то это казалось бы до крайности тревожно, что за зловещая случайность такая — никакого Курбе), и туземцы смотрели на эту пантомиму спокойно, некоторые даже с улыбкой на губах, а другие — с глубоким сочувствием, и они терпеливо наблюдали за пришельцами — а что, это был признак хорошего воспитания в их племени  — и стояли тихо — во всяком случае, все так и продолжалось, пока антрополог не попытался поприветствовать их таким же образом.

Усатый сказал, что это все случилось в деревеньке — если можно назвать деревней несколько хижин из ветвей, почти не заметных на фоне леса. Француз подошел к туземцу и протянул руку. Тот смирно отвел взгляд и просунул правую руку под мышку левой. Но тогда француз застал его врасплох: он дернул за руку и развернул туземца к себе, крепко пожал ему ладонь, потряс ее и сказал, изображая удивление и радость:

— Бонжур, месье ле индижен!

И не отпустил его руку, и попытался встретиться с ним взглядом, и улыбнулся во всю ширину своего белозубого рта, и не отпустил руку, и даже левой ладонью похлопал его по плечу: бонжур, месье ле индижен, словно бы и в самом деле чувствовал себя счастливым, — и тут туземец издал ужасный вопль, а потом произнес слово, которое французы не поняли, и их проводник тоже не понял, и тогда другой туземец бросился на вздумавшего дать урок антрополога, который так и держал руку первого туземца, и камнем разбил ему голову, и вот тогда француз руку-то и отпустил.

В результате туземцы взбунтовались, и ученым пришлось быстро переправиться на другую сторону реки, оставив за спиной тело товарища; правда, отстреливаясь по дороге, они тоже убили туземца: один — один, так сказать, вышел у них счет. Много дней, переходя через горы и потом сидя в баре прибрежного городка на Борнео, антропологи ломали голову, размышляя, что это было и почему такое мирное племя вдруг преобразилось, стало диким и взбудораженным. Так, размышляя, они пришли к выводу, что ключ к ситуации — в слове, произнесенном туземцем, на которого «напали» или даже «унизили» обычным и совершенно невинным рукопожатием. Собственно, слово это, «дайийи», переводилось как «невозможность» или «каннибал», но также имело другие значения, например, «насильник», а если произносилось после вопля, то значило или могло значить следующее: «тот, кто меня насилует в жопу», то есть «каннибал, который трахает меня в жопу, а потом ест мое тело»; хотя также оно могло обозначать и того, «кто меня трогает (или насилует) и смотрит в глаза (чтобы съесть мою душу)». Антропологи, отдохнув на побережье, потом снова поднялись на гору, но туземцев больше не встретили.

Утомившись рассказыванием баек, Анский возвращался к Арчимбольдо. Ему нравилось вспоминать картины художника, о жизни которого он не знал — или делал вид, что не знал, — практически ничего, но это точно была жизнь без постоянных приключений и перипетий, как у Курбе; зато в его полотнах Анский замечал то, что, за неимением точного слова, обозначал как «простоту» — определение, которое точно бы не понравилось многим эрудитам и толкователям творчества Арчимбольдо.

Он полагал, что техника миланца — воплощенная радость. Конец всем условностям. Аркадия, куда еще не пришел человек. Не все картины, конечно, вот, к примеру, «Жаркое» — картина-перевертыш, которая, будучи повешенной одним манером, действительно изображает большое металлическое блюдо с жарким, причем хорошо видны молочный поросенок и кролик, а также ладони, возможно, женщины или подростка, которые хотят прикрыть мясо, чтобы оно не остыло; а если картину повесить, так сказать, вверх ногами, мы видим голову и грудь солдата в шлеме и доспехах, с удовлетворенной и дерзкой улыбкой, причем во рту не хватает зубов, и улыбка получается довольно злобной — а как же, ведь улыбается старый наемник, который смотрит тебе в глаза, и взгляд у него свирепее, чем у быка, — словно этот старый солдат знает о тебе, пишет Анский, нечто, о чем ты и сам не подозреваешь; одним словом, сплошная жуть, а не картина. «Юрист» (судья или какой-то высокий чин, с головой, составленной из мелкой дичины, и телом из книг) также казалась ему жуткой. А вот картины с четырьмя временами года — вот они чистая радость. Всё внутри всего, пишет Анский. Словно бы Арчимбольдо выучил только один, но зато самый важный, урок.

Тут Анский, противореча сам себе (мол, не знаю ничего про жизнь художника и знать не хочу), пишет: когда Леонардо да Винчи уехал из Милана в 1516 году, он завещал своему ученику Бернардино Луини заметки и некоторые рисунки, которые, по прошествии времени, юный Арчимбольдо, друг сына Луини, скорее всего, видел и хорошо изучил. Когда мне грустно и плохо, пишет Анский, я закрываю глаза и вспоминаю картины Арчимбольдо, и тогда грусть и тоска покидают меня, словно ветер, что сильнее их, умный ветер, вдруг задул на московских улицах.

За этим следуют разрозненные заметки, касающиеся его бегства. Вот несколько друзей всю ночь беседуют, обсуждая достоинства и недостатки самоубийства. В перерывах или мертвых паузах этого разговора о самоубийстве двое мужчин и женщина также заводят речь о сексуальной жизни одного известного, пропавшего без вести (на самом деле, уже убитого) поэта и его жене. Поэт-акмеист и его жена живут в мерзкой нищете безо всякой надежды на лучшее. Пара — два бедных, вышвырнутых отовсюду человека — превращает свою жизнь в очень простую игру. Игру секса. Жена поэта трахается с другими. Не с другими поэтами, ибо поэт и, соответственно, его жена, в черном списке, и другие поэты сторонятся их как прокаженных. Жена — красавица. Трое друзей, что беседуют в тетради Анского в течение всей ночи, согласно кивают. Влюблена по уши. Поэт также трахается с другими женщинами. Конечно, не с поэтессами и не с женами или сестрами других поэтов — этот самый акмеист стал ходячим ядом, его все избегают. Кроме того, о нем нельзя сказать, что он красавец. Нет, нет. Он некрасивый. Поэт, тем не менее, спит с работницами, знакомится с ними в метро или в очередях. Некрасивый — это да, зато обходителен и знает толк в комплиментах.

Друзья смеются. Действительно, поэт может декламировать (память-то хорошая) самые грустные стихи, и молодые, а также не очень молодые женщины проливают слезы, слушая его. А потом идут к нему в постель. Жена поэта настолько красива, что ей не нужна хорошая память, пусть та у нее даже получше, чем у поэта, жена спит с рабочими или моряками, сошедшими на берег в увольнительную, или с огромными вдовыми приказчиками, которые уже не знают, что им делать с жизнью и силой, и когда эта потрясающая женщина вторгается в их быт, им это кажется чудом. Также пара занимается групповым сексом. Поэт, его жена и другая женщина. Поэт, его жена и другой мужчина. Обычно это секс втроем, но бывает, что и вчетвером, и впятером. Иногда, ведомые предчувствием, они со всей торжественностью и официальностью знакомят любовников, и те через неделю влюбляются друг в друга, и более никогда не встречаются с поэтом и его женой, никогда более не приходят поучаствовать в этих маленьких пролетарских оргиях — или приходят, но кто знает наверняка? В любом случае, все это заканчивается арестом поэта — и тут уж никто ничего про него не знает, ибо его убивают.

Потом друзья вновь возвращаются к теме самоубийства, к его достоинствам и недостаткам, и так они беседуют до самого рассвета, и тогда один из них, Анский, покидает свой дом и Москву — без документов, легкая добыча для любого доносчика. Далее идут пейзажи, пейзажи, увиденные через оконное стекло, и грунтовые дороги, и безымянные полустанки, ставшие пристанищем беспризорников из книги Макаренко, и горбатые подростки, и подростки простуженные, с нитью соплей под носом, и ручьи, и черствый хлеб, и попытка ограбления, от которой Анский спасается, впрочем, не рассказывая как. В конце концов он добирается до деревни Костехино. Ночь. Шум ветра, который его узнал. И мать Анского, что открывает ему дверь и не узнает сына.

Последние записи в тетради немногословны. Через несколько месяцев после его появления в деревне умирает отец — словно бы только и ждал сына, чтобы тут же броситься в объятия мира иного. Мать занималась похоронами, и ночью, когда все спали, Анский крадучись пришел на кладбище и долго сидел у могилы, думая о чем-то смутном и неопределенном. Днем он обычно спал в мансарде, укрывшись с головой и в полной темноте. По ночам спускался на первый этаж и читал при свете печки рядом с кроватью спящей матери. В одной из последних записей он упоминает беспорядочность устройства Вселенной и пишет, что только это нестроение объясняет существование человечества. Мы же ноль, ничто. Тем не менее эта мысль кажется ему веселой. За каждым ответом таится вопрос, вспоминает Анский поговорку местных крестьян. За каждым очевидным ответом таится еще более сложный вопрос. Сложность эта, тем не менее, веселит его, и временами мать слышит, как он смеется в мансарде, словно бы ему снова десять лет. Анский размышляет о параллельных вселенных. В то же время гитлеровские войска входят в Польшу и начинается Вторая мировая война. Падение Варшавы, падение Парижа, нападение на Советский Союз. Только вселенские нестроения объясняют наше существование. Однажды ночью Анскому снится, что небо превратилось в громадный океан крови. На последней странице тетради начерчена карта — тайная тропа, ведущая в партизанский лагерь.

Осталось понять, для кого был устроен этот тайник внутри печки. Кто его сделал? И кто там прятался?

После долгих раздумий Райтер решил, что тайник устроил отец Анского. Возможно, он все это сделал до того, как Анский вернулся в деревню. Также вполне возможно, отец устроил тайник после возвращения сына — ведь это было бы вполне логично, ибо только тогда родители Анского узнали, что их сын — враг народа. Но Райтер интуитивно понял, что тайник (который делали долго, своими руками, неспешно) был задуман гораздо раньше возвращения Анского, — и это придавало отцу Анского ауру прорицателя или безумца. Также Райтер пришел к выводу, что тайником никто так и не воспользовался.

Он, естественно, не отметал гипотезы об обязательном визите партийных чиновников, которые наверняка перерыли в избе все в поисках какого-либо следа Анского, и что во время их приходов он прятался в печке, — а что, это вполне возможно, практически точно, так и было. Но истина в том, что там никто не спрятался — даже мать Анского, когда в село прибыл отряд Айнзацгруппы С. Ханс живо представил себе, как мать Анского спасает тетрадь сына, а затем во сне видел, как она выходит и идет вместе с другими евреями Костехино туда, где их ждала немецкая дисциплина, мы, смерть.

Во снах он также видел Анского. Видел, как тот ночью идет по полю, как есть, человек без имени, идет на запад — а потом в него всаживают пули, одну за другой.

Несколько дней Райтер был уверен, что это он стрелял в Анского. По ночам ему снились кошмары, от них он просыпался и плакал. А временами замирал, свернувшись калачиком в постели, и слушал, как на деревню падает снег. Он уже не думал о самоубийстве — считал себя и так мертвым. По утрам первым делом читал тетрадь Анского, открывая ее на случайной странице. Временами подолгу бродил по засыпанному снегом лесу, и доходил до старого совхоза, где украинцы работали под неохотным присмотром двух немцев.

Направляясь за своей порцией еды в главное здание деревни, он чувствовал себя инопланетянином. Там всегда топили печь и две огромные кастрюли с супом пахли на весь первый этаж. Несло капустой и табаком, товарищи Ханса ходили в одних рубашках или вовсе голыми по пояс. Он предпочитал лес, где садился на снег и сидел до тех пор, пока не замерзала жопа. Он предпочитал избу, где разжигал печь и устраивался перед ней, перечитывая тетрадь Анского. Время от времени он поднимал взгляд и всматривался в огонь, словно оттуда некая тень, источающая и страх, и симпатию, поглядывала на него. Тогда по телу его бежала сладкая дрожь. Временами Райтер представлял себе, что живет с Анскими. Видел отца, мать и молодого Анского, который шел по сибирским дорогам, но в конце концов закрывал ладонями лицо. Когда огонь в печке потухал, и только искорки перебегали по пеплу, Ханс с превеликой осторожностью забирался в потайное убежище (теплое и нагретое) и сидел там, подолгу, пока рассветный холод не пробуждал ото сна.

Однажды ночью ему приснилось, что он снова в Крыму. Райтер не помнил, где точно, но это был, без сомнения, Крым. Он стрелял из винтовки среди взмывающих вверх, как гейзеры, клубов дыма. Потом шел и натыкался на убитого солдата Красной армии: тот лежал лицом вниз, все еще сжимая в руке оружие. Ханс наклонился над ним, чтобы перевернуть, и ему стало страшно: а вдруг у трупа лицо Анского. Он часто этого боялся. Взявшись за гимнастерку убитого, все думал: нет, нет, нет, не хочу взваливать на себя еще и это, я хочу, чтобы Анский жил, не хочу, чтобы он умирал, не хочу быть его убийцей, даже если я убил нечаянно, случайно или не сознавая, что делал. И тогда без малейшего удивления, скорее, даже с облегчением, он обнаруживал, что у трупа — его лицо, лицо Райтера. Проснувшись утром, он вновь обрел голос. И первыми его словами были:

— Это не я, какая радость.

Только летом 1942 года командование вспомнило о солдатах, отправленных в Костехино, и Райтера вернули обратно в строй. Дивизия стояла в Крыму. В Керчи. Потом он побывал на берегах кубанских рек и на улицах Краснодара. Объехал весь Кавказ до Буденновска и прошел со своим батальоном калмыцкие степи, и все это время хранил тетрадь Анского под гимнастеркой, между одеждой умалишенного и военной формой. Он глотал пыль, не видя вражеских солдат, зато видел Вилке, Крузе и сержанта Лемке, хотя узнать их было сложно — так они изменились, причем изменились не только их лица, но и голоса: теперь Вилке, к примеру, разговаривал только на диалекте, и его никто, кроме Райтера, не понимал; и у Крузе голос поменялся — он разговаривал так, словно ему давным-давно удалили яички; а сержант Лемке уже не кричал, разве что редко-редко покрикивал, а большей частью обращался к своим людям с каким-то бормотанием, словно бы смертельно устал или словно бы бесконечные марш-броски вгоняли его в дремоту. Так или иначе, но сержанта Лемке тяжело ранили, когда они тщетно пытались прорваться к Туапсе, и на его место назначили сержанта Бублица. Затем наступила осень с ее грязью и ветрами, а когда осень прошла, русские контратаковали.

Дивизия Райтера, которая уже принадлежала не к 11-й армии, а к 17-й, отступила из Элисты к Пролетарской, а затем поднялась к Ростову по берегу реки Маныч. Затем они отступили к западу, до реки Миус, где и закрепились. Пришло лето 1943-го, русские снова атаковали, а дивизия Райтера снова отступила. И с каждым отступлением все меньше людей оставалось в живых. Крузе умер. Сержант Бублиц умер. Фосса, который был храбрецом, поначалу повысили до сержанта, а потом до лейтенанта, и с его гибелью потери удвоились буквально за неделю.

Райтер приноровился смотреть на мертвецов как на участок, выставленный на продажу, или поместье, или загородный дом, а затем обыскивать их карманы на предмет припрятанной еды. Вилке делал то же самое, но, вместо того, чтобы молча шарить по карманам, он еще и напевал: прусские солдаты дрочат, но не самоубиваются. Некоторые сослуживцы окрестили их вампирами. Райтеру было плевать. В минуты отдыха он вытаскивал из-под гимнастерки кусок хлеба и тетрадь Анского и принимался за чтение. Временами Вилке садился рядом и быстро засыпал. Один раз он спросил, не сам ли Райтер исписал эту тетрадь. Райтер посмотрел на него как на идиота — мол, что за глупые вопросы, на них и ответа не найдешь. Вилке снова спросил — ты или не ты тетрадь исписал. Райтеру показалось, что Вилке спит и говорит во сне. Глаза его оставались полуприкрытыми, на лице проступила многодневная щетина, а скулы и челюсть заострились так, что грозили прорвать кожу.

— Это написал один друг, — ответил Райтер.

— Мертвый друг, — сонным голосом уточнил Вилке.

— Более или менее, — согласился Райтер и продолжил чтение.

Райтеру нравилось засыпать под грохот артиллерии. Вилке тоже плохо переносил слишком долгую тишину и, закрывая глаза, что-то напевал. Лейтенант Фосс, напротив, обычно затыкал уши, засыпая, и его бывало трудно разбудить, а ему — вернуться в реальность бодрствования и войны. Временами его приходилось трясти, и тогда он орал, какого черта происходит, и боксировал с темнотой. Но он получал медали, а однажды Райтер и Вилке сопроводили его в штаб-квартиру дивизии, где генерал фон Беренберг лично приколол ему к груди высшую награду, которую мог получить солдат вермахта. День этот выдался счастливым для Фосса, но не для 79-й дивизии, от которой остался к тому времени от силы полк: вечером, когда Райтер и Вилке мирно ели сосиски, сидя у грузовика, русские бросились на их позиции, и поэтому Фоссу и обоим приятелям пришлось немедленно вернуться на передовую. Бой длился недолго — они снова отступили. Теперь от дивизии остался лишь батальон, и бо`льшая часть солдат походила на сумасшедших, сбежавших из психбольницы.

Несколько дней они шли и шли на запад, держа строй повзводно или сбиваясь в случайные группки, которые то собирались, то разбегались.

Райтер шагал в одиночку. Временами над ним пролетали советские эскадрильи, а временами небо, за мгновение до этого ослепительно-голубое, затягивали тучи и неожиданно разражалась многочасовая гроза. С вершины холма он заметил танковую колонну — та тоже двигалась на запад. Танки походили на гробы, оставленные внеземной цивилизацией.

Шел он по ночам. Днем тщательно прятался и читал тетрадь Анского, спал и поглядывал вокруг — на то, что росло или горело. Временами вспоминал водоросли Балтийского моря и улыбался. Отец ни разу ему не написал, и Райтер подозревал, все дело в том, что батюшка не слишком-то силен в грамоте. А вот мать писала. Что она писала? Райтер забыл — то были не слишком длинные письма, но он забыл их начисто, только помнил почерк — крупные, дрожащей рукой выведенные буквы, грамматические ошибки, наготу. Матерям нельзя писать письма, думал он. А вот письма сестры, напротив, прекрасно помнил и, вспоминая, улыбался, лежа ничком в густой траве, а сон постепенно овладевал им. Сестренка в письмах рассказывала ему о себе и о делах в деревне, школе, о своих платьях — и о нем.

Ты у нас просто гигант, говорила маленькая Лотте. Поначалу Райтер даже не понял, о чем она. Потом подумал, что для девочки, а кроме того, столь милой и впечатлительной девочки, как Лотте, он со своим ростом должен был казаться настоящим гигантом. Твои шаги продолжают звучать в лесу, писала Лотте в письмах. Лесные птицы, заслышав твои шаги, замолкают. А вот те, кто работает в поле, тебя слышат. Те, кто сидит по темным комнатам, тебя слышат. Юноши из гитлерюгенда слышат и выходят встречать тебя на околицу. Как хорошо, как прекрасно. Ты жив. Германия жива. Ну и все такое прочее.

Однажды Райтер взял да и забрел, сам не зная как, обратно в Костехино. В деревне уже не стояли немцы. В совхозе тоже никого не осталось, и только из некоторых изб высунулись дрожащие, истощенные старики и жестами показали ему, что немцы эвакуировали техников и молодых украинцев, что работали в деревне. Райтер проспал тот день в избе Анского, где почувствовал себя комфортнее, чем в родном доме. Он затопил печь и, как был, одетый, бросился на постель. Но быстро уснуть не получилось. Он задумался о видимостях, о которых Анский писал в своей тетради, а потом стал думать о своей жизни. Он чувствовал себя свободнее, чем когда-либо раньше, и да, питался плохо и потому ослабел, но также чувствовал себя в силах и дальше рваться к свободе, к самостоятельности — дальше, дальше, дальше, докуда получится. Вот только получится ли? Его беспокоило: а вдруг все эти порывы — не более чем видимость? Видимость — она захватывает реальность, сказал он себе, даже самую дальнюю и пограничную. Она проживает в душах людей, но также в их жестах, их воле и боли, в порядке, в котором человек организовывает воспоминания и выбирает приоритеты. Видимость отлично себя чувствует и в изысканных салонах, и в сборищах преступного мира. Она диктует нормы поведения, восстает против собственных норм (эти бунты могли быть очень кровавыми, но, тем не менее, это все оставалось той самой видимостью), диктует новые нормы.

Национал-социализм — царство абсолютной видимости. Любовь, подумал он, в большинстве случаев — тоже видимость. А вот моя любовь к Лотте — не видимость. Лотте — моя сестра, она маленькая и думает, что я гигант. Но вот обычная любовь, любовь повседневная, любовь в браке, с этими завтраками и ужинами, ревностью, денежными делами и грустью, — это театр, то есть та самая видимость. Юность — видимость силы, любовь — видимость мира. Однако не видать мне ни юности, ни силы, ни любви, ни мира, сказал он себе со вздохом, да и не приму я такой дар. Вот только странствия Анского — не видимость, подумал он, только четырнадцать лет Анского — не видимость. Анский прожил всю жизнь яростно незрелым — ведь революция, настоящая и единственная, — она и есть незрелость. Затем Ханс уснул, и ему ничего не приснилось, и на следующий день он пошел в лес за дровами для печки, а когда вернулся в деревню, вошел — чисто из любопытства — в дом, где жили зимой 1942 года немцы, и обнаружил, что внутри все порушено и расхищено: ни кастрюль, ни мешков с рисом, ни одеял, ни тепла в батареях, только битые стекла и выдранные ставни, грязный, в больших пятнах глины или дерьма, пол, к которым прилипали подошвы сапог, если кто-то по ошибке наступал на них. На стене какой-то солдат написал углем «Да здравствует Гитлер!», на другой кто-то оставил что-то вроде любовного письма. На верхнем этаже кто-то развлекался, рисуя на стенах — и даже на потолке! — сценки из повседневной жизни немцев, что жили в Костехино. Так, в углу был нарисован лес и пятеро немцев в характерных кепках, они тащили хворост или охотились на птиц. В другом углу двое занимались любовью, а третий, с перевязанными обеими руками, подсматривал за ними, спрятавшись за деревом. На другом рисунке четверо немцев спали после ужина, а рядом с ними можно было разглядеть скелет собаки. В четвертом углу был изображен сам Райтер с длинной рыжей бородой: он смотрел из окна избы Анского, а перед домом дефилировали слон, жираф, носорог и утка. В центре фрески (назовем это так) красовалась мощеная площадь, которой в Костехино отродясь не было, и по площади этой метались женщины — или призраки женщин — со вставшими дыбом волосами, и они вопили, а двое немецких солдат наблюдали за работой четырех молодых украинцев, которые возводили какой-то непонятный памятник из камня.

Рисунки выглядели грубыми и где-то детскими, да и перспектива хромала, но в расположении каждой детали чувствовалась ирония и, вследствие этого, скрытое мастерство, которое трудно было оценить с первого взгляда. Вернувшись в избу, Райтер подумал, что у художника определенно есть талант, но вот жалость, он сошел с ума, как и все остальные немцы, что зимовали здесь в 1942 году. Также он подумал: интересно, с чего это я попал на картину? Художник точно думал, что это он, Райтер, сошел с ума. Во всяком случае, как иначе толковать образ утки, замыкавшей шествие, возглавляемое слоном. Он припомнил, что тогда к нему даже голос еще не вернулся. Также он вспомнил, что в те дни беспрерывно читал и перечитывал тетрадь Анского, запоминая каждое слово, причем со странным ощущением: временами оно походило на счастье, а временами — на огромное, с широкое небо, чувство вины. И что он принимал и счастье, и чувство вины, и даже, некоторыми ночами, совмещал их, получая в результате сумму, которая могла бы считаться счастьем своего рода — вот только очень отличающимся от привычного: оно раздирало его на части и было для Райтера не счастьем, а самим Райтером.

Однажды ночью, на третий день после приезда в Костехино, ему приснилось, что в деревню врываются русские, а он, спасаясь от них, бросается в ручей, в Сладкий ручей, плывет по нему до самого Днепра, и что по Днепру, по обоим берегам Днепра, стоят русские, и их очень много как на левом берегу, так и на правом, и что те и другие, завидев его на середине реки, смеются и стреляют, и ему снилось, что, спасаясь от выстрелов, он нырял, и его увлекало течение, и он выныривал, только чтобы немного глотнуть воздуха, — и снова тут же погружался в воду, и таким образом все плыл и плыл километр за километром, временами задерживая дыхание на три, или четыре или на пять минут — мировой рекорд! — а потом течение относило его далеко от русских, но даже тогда Райтер все равно плыл под водой, выныривал, вдыхал воздух и снова погружался, а дно у реки было как каменная мостовая, и время от времени он видел косяки белых рыбок, а время от времени натыкался на труп, уже полностью обглоданный, только аккуратно объеденные кости лежали, и эти скелеты, что вехами торчали со дна, могли принадлежать и немцам, и русским, он не знал — ведь одежда уже сгнила, и течение увлекало их с собой, и во сне Райтера тоже увлекало с собой течение, и иногда, особенно по ночам, он выбирался на поверхность и притворялся мертвым, чтобы отдохнуть или поспать пять минуток, а река все влекла и влекла его на юг, баюкая на волнах, и, когда выходило солнце, Райтер снова нырял и выныривал, возвращаясь к вязкому днепровскому дну, и так шли дни, и временами он проплывал мимо города и видел его огни, а если не было огней, слышал смутный, словно бы кто-то переставлял мебель, шум, словно бы какие-то больные люди двигали мебель с места на место, а иногда он проплывал под наведенными военными переправами и видел перепуганные тени ночных часовых, тени, что отражались на взъерошенных водах реки, и однажды утром Днепр наконец донес его до своего впадения в Черное море, где река умирала или преображалась, и тогда Райтер приблизился к берегу моря или реки, дрожащими шагами, словно студент (которым он никогда не был), который возвращается и ложится на песок после того, как наплавался до полусмерти, и вот он лежит, пришибленный, и впереди еще половина каникул, и тут Райтер, сидя на пляже и созерцая Черное море во всей его огромности, с ужасом обнаруживал, что тетрадь Анского, которую он держал под гимнастеркой, превратилась в какое-то бумажное месиво, и чернила навеки стерлись, и половина тетради приклеилась к одежде или коже, а другая распалась на крошечные кусочки, что покачивались под мелкими волнами.

Тут Райтер проснулся и решил: пора покинуть Костехино, причем как можно скорее. В тишине он оделся и собрал скудные пожитки. Не зажигал ни света, ни огня. И подумал: это же сколько придется сегодня идти. И, прежде чем выйти из избы, снова осторожненько положил тетрадь Анского в печной тайник. Пусть ее теперь найдет кто-нибудь еще — так он подумал. Потом открыл дверь, аккуратно ее затворил и широкими шагами ушел прочь от деревни.

Несколько дней спустя он нагнал колонну солдат своей дивизии и вернулся к прежней жизни: выдержать несколько дней — и отступить, так раз за разом, а потом русские разбили их на Буге, к западу от Первомайска, и остатки 79-й дивизии придали дивизии 303. В 1944-м, пока они шли к Яссам, а на пятки им наступала моторизованная русская бригада, Райтер и другие солдаты его батальона увидели голубую пыльную тучу, что поднималась к полуденному небу. Потом услышали какие-то слабые крики и даже песни, и через некоторое время Райтер увидел в бинокль группу румынских солдат, которые бежали со всей мочи через сады — такое впечатление, что ими завладел злой дух или страх, и бежали они к грунтовой дороге, что шла параллельно дороге, по которой отступала немецкая дивизия.

Времени было в обрез — русские в любой момент могли их нагнать, — но тем не менее Райтер и некоторые его товарищи решили пойти посмотреть, что там происходит. Они спустились с холма, с которого наблюдали за румынами, и поехали на машине с пулеметом через пустыри, разделявшие две дороги. Тут они увидели что-то вроде сельского румынского замка, полностью заброшенного, с закрытыми окнами и мощеным двориком, который тянулся до самых конюшен. Потом выбрались на ровное место, где еще находились какие-то отставшие румынские солдаты: кто-то играл в кости, а кто-то грузил на тачки (которые они потом сами и толкали) картины и мебель из замка. А с краю пустоши торчал огромный, сделанный из толстых кусков лакированного темного дерева крест — наверное, деревяшки выдрали из мебели, украшавшей гостиную этого дома. На кресте, вкопанном в желтую землю, висел голый человек. Румыны, говорившие немного по-немецки, спросили, что они тут делают. Немцы ответили, что бегут от русских. Они уж тут скоро будут, ответили румыны.

— А это что такое? — спросил немец, показав на распятого человека.

— А это наш генерал, — сообщили румыны, скоренько распихивая по тачкам награбленное добро.

— Вы что, собираетесь дезертировать? — спросил какой-то немец.

— Точно, — ответил ему какой-то румын, — вчера ночью третий корпус нашей армии решил дезертировать.

Немцы переглянулись: и что теперь делать? Стрелять? Или дезертировать вместе с румынами?

— И куда же вы теперь пойдете?

— На запад, по домам, — ответили румыны.

— Вы это хорошо обдумали?

— Убьем любого, кто помешает, — заявили румыны.

И большинство, в подтверждение этих слов, взялись за винтовки, а некоторые так даже и прицелились. Какое-то мгновение казалось, что сейчас завяжется перестрелка. И в это мгновение Райтер вышел из машины и, не обращая внимания на ощетинившихся друг на друга румынов и немцев, пошел к кресту и висящему на нем человеку. У того на лице запеклась кровь, словно ему сломали нос прикладами предыдущей ночью, оба глаза были подбиты до фиолетового цвета, а губы распухли, но даже так Ханс тут же узнал его. Это был генерал Энтреску, мужчина, который занимался любовью с баронессой фон Зумпе в карпатском замке, за которым они с Вилке следили из тайного прохода. Одежду с него сорвали лоскутами, должно быть, когда он еще не умер: Энтреску был совершенно гол, на нем оставили только сапоги для верховой езды. Пенис генерала, горделивый член, что, восстав, согласно расчетам их с Вилке, достигал тридцати сантиметров в длину, теперь лениво покачивал вечерний ветер. У подножия креста стояла коробка с фейерверками, которыми генерал Энтреску развлекал гостей. Порох, вероятно, подмок или сами фейерверки попортились: взрываясь, они лишь выпускали облачко синеватого дымка, который тут же поднимался в небо и развеивался. Один из немцев за спиной Райтера отпустил шутку по поводу мужского достоинства генерала Энтреску. Некоторые румыны засмеялись, и все, один быстрее другого, подошли к кресту, словно бы ведомые некой неожиданной магнетической силой.

Ружья уже ни в кого не целились, и солдаты держали их как садовые инструменты, подобно усталым крестьянам, шагающим вдоль края пропасти. Они знали, что русские вот-вот нагрянут, и боялись их, но никто не сумел воспротивиться желанию в последний раз подойти к кресту генерала Энтреску.

— Ну и какой он был? — спросил один немец, прекрасно зная, что ответ уже не имеет никакого значения.

— Да неплохой человек, — ответил какой-то румын.

Затем все погрузились в глубокие размышления, одни — свесив голову, а другие — глядя на генерала безумными глазами. Никому не пришло в голову спросить, как его убили. Возможно, поколотили, а потом повалили на землю и продолжили избивать. Дерево креста потемнело от крови, и потеки ее, темные как паук, доходили до желтой земли. Никому не пришло в голову попросить, чтобы его сняли.

— Другого такого нескоро найдете, — заметил один немец.

Румыны его не поняли. Райтер смотрел в лицо Энтреску: глаза у того были закрыты, но казалось, они широко распахнуты. Руки прибили к дереву большими серебристыми гвоздями. Загнали по три в каждую. Ноги приколотили толстыми гвоздями, которыми кузнецы приклепывают подковы. Слева от Райтера молоденький румын не старше пятнадцати лет, в форме не по размеру, молился. Ханс спросил, есть ли кто-нибудь еще в доме. Ему ответили, что нет, только они, что третий корпус, или то, что от него осталось, привезли три дня назад поездом на станцию Литаж, а генерал, вместо того, чтобы отыскать место побезопаснее на западе, решил наведаться в свой замок. Тот оказался пустым. Ни прислуги, ни животных, чтобы съесть. Генерал на два дня заперся у себя в комнате и отказывался выходить. Солдаты шатались по дому, а потом обнаружили винный погреб. И вышибли у него дверь. Несмотря на упреки некоторых офицеров, все напились. Той ночью дезертировала половина корпуса. А те, что остались — о, они остались по собственной воле, их никто не принуждал, они это сделали, потому что любили генерала Энтреску. Ну или вроде того. Некоторые пошли пограбить в соседние села и не вернулись. Другие кричали со двора генералу, чтобы тот опять принял на себя командование и решил, что делать. Но генерал продолжал сидеть у себя в комнате и никому не открывал дверь. Однажды ночью после пьянки солдаты вышибли дверь. Генерал Энтреску сидел в кресле, окруженный канделябрами, и перелистывал альбом с фотографиями. Тогда случилось то, что случилось. Поначалу Энтреску защищался, хлеща всех стеком для верховой езды. Но солдаты сошли с ума от голода и страха и убили его, а потом приколотили к кресту.

— Наверное, непросто было такой крест смастерить, — заметил Райтер.

— Мы его сколотили до того, как убили генерала, — сказал один из румын. — Не знаю, зачем, но мы его сколотили еще до того, как начали пить.

Потом румыны снова принялись за погрузку добычи, а некоторые немцы им помогли, а другие решили прогуляться до дома, вдруг там чего осталось выпить в погребах, и распятый снова остался в одиночестве. Прежде чем уйти, Райтер спросил их, знаком ли им такой Попеску, парнишка, который всегда сопровождал генерала и, похоже, был у него секретарем.

— А, капитан Попеску, — сказал какой-то румын, утвердительно кивая, впрочем, совершенно безразличным голосом — мол, капитан Попеску, капитан Утконос, какая разница. — Этот, наверное, уже в Бухаресте.

Пока румыны шли по направлению к пустошам, поднимая за собой облачко пыли, Райтеру показалось, что над пустырем, с которого наблюдал за ходом войны генерал Энтреску, кружат черные птицы. Один из немцев, тот, что ехал рядом с пулеметом, заметил, посмеиваясь: интересно, что подумают русские, когда увидят распятого. Ему никто не ответил.

Разгром следовал за разгромом, и Райтер в конце концов вернулся в Германию. В мае 1945 года в возрасте двадцати пяти лет, проведя два месяца в лесу, он сдался американским солдатам и был помещен в лагерь для военнопленных в окрестностях Ансбаха. Там он впервые за много дней принял душ и сносно поел.

Половина военнопленных спала в бараках, что построили черные американские солдаты, а вторая половина спала в больших палатках. Каждые два дня в лагерь наведывались люди, которые проверяли, строго в алфавитном порядке, документы пленных. Поначалу они ставили стол прямо на улице, и пленные подходили и отвечали, один за другим, на вопросы. Потом черные солдаты с помощью нескольких немцев построили особый барак из трех комнат, и теперь все стояли в очереди перед этим бараком. Райтер не знал никого в лагере. Его товарищи по 79-й дивизии и по полку 303 погибли, или попали в плен к русским, или дезертировали, как сам Райтер. То, что осталось от дивизии, направлялось в Пльзень, в Протекторат, и Райтер, воспользовавшись неразберихой, взял и сбежал. В ансбахском лагере для военнопленных он старался не сводить ни с кем близкого знакомства. Тем не менее некоторые солдаты по вечерам пели. Со своих наблюдательных вышек черные смотрели на них и смеялись, но, поскольку, похоже, никто не понимал слов песен, им разрешали петь до самого отбоя. Другие ходили туда-сюда из одного конца лагеря в другой, взявшись за руки и беседуя на самые диковинные темы. Поговаривали, что скоро начнется война между Советами и союзниками. Строились гипотезы относительно смерти Гитлера. Поговаривали о голоде и о том, что урожай картошки снова спасет Германию от катастрофы.

В палатке на соседней койке спал дядька лет пятидесяти, воевавший в фольксштурме, народном ополчении. Он отпустил бороду и говорил тихо и спокойно, словно бы ничего из происходящего вокруг не могло его затронуть. Днем он обычно разговаривал с двумя такими же фольксштурмовцами — они обычно держались вместе за едой и во время прогулок. Временами, тем не менее, Райтер видел, что мужик сидит один и что-то пишет механическим карандашом на всяких бумажках, которые извлекал из карманов, а потом клал туда с великой осторожностью. Однажды, перед сном, Ханс спросил его, что тот пишет, и дядька ответил, что пытается записать свои мысли. А ведь это, добавил он, совсем непросто. Райтер не стал дальше ничего спрашивать, но с тех пор бывший ополченец каждый вечер, обязательно перед сном, находил предлог, чтобы перекинуться с ним словами. Он рассказал, что жена его погибла, когда русские вошли в Кюстрин, откуда они были родом, но он не таит зла ни на кого, война есть война, говорил он, а когда война заканчивается, лучше простить друг друга и начать все заново.

Начать как? — поинтересовался Райтер. Начать с нуля, прошептал его собеседник на своем размеренном немецком, с радостью и воображением. Дядьку звали Целлер, и был он тощим и замкнутым. Всякий раз, когда Райтер видел, как тот гуляет по лагерю — всегда в компании двух других ополченцев, — ему казалось, что Целлер держится с большим достоинством. Однажды ночью Райтер спросил, есть ли у него семья.

— Моя жена, — ответил Целлер.

— Но ваша жена мертва.

— Еще у меня были сын и дочь, — прошептал Целлер. — Но они тоже умерли. Сын — на Курской дуге, а дочь — во время бомбардировки Гамбурга.

— А больше родственников нет? — спросил Райтер.

— Двое внучков, близняшки, девочка и мальчик, но они тоже умерли во время бомбардировки, в которой умерла моя дочь.

— Боже ты мой.

— Также умер мой зять, но не во время бомбардировки, а несколько дней спустя, от горя — так печалился по детям и жене.

— Ужас, — проговорил Райтер.

— Он покончил с собой, приняв крысиный яд, — прошептал Целлер в темноте. — Три дня агонизировал, боли нестерпимые были…

На это Райтер уже не знал, что ответить, отчасти потому, что уже засыпал; погружаясь в дрему, он успел услышать только голос Целлера, который говорил: война есть война, и надо забыть — все, все, все… На самом деле Целлер держался с поразительным спокойствием. С другой стороны, спокойствие это нарушалось, когда появлялись новые пленные или когда возвращались люди, которые допрашивали пленных в бараках. Через три месяца очередь дошла до тех, чьи фамилии начинались на Р и С, и Райтеру удалось поговорить с солдатами и какими-то парнями в штатском, которые вежливо попросили его повернуться лицом и в профиль, а потом вытащили из плотно набитой папки две фотографии. Затем один из штатских спросил, что он делал во время войны, и Райтеру пришлось рассказать им, что он находился в составе 79-й дивизии сначала в Румынии, а потом в России, где был ранен несколько раз.

Солдаты и люди в штатском захотели посмотреть на шрамы от ран, и ему пришлось раздеться и показать их. Один из штатских, разговаривавший по-немецки с берлинским акцентом, спросил, хорошо ли его кормят в лагере. Райтер ответил, что еда отличная, и, когда тот, что задавал вопрос, перевел остальным ответ, все засмеялись.

— Тебе нравится американская еда? — спросил один из солдат.

Штатский перевел вопрос, и Райтер ответил:

— Американское мясо — лучшее мясо в мире.

Все снова засмеялись.

— Ты прав, — отозвался солдат. — Вот только ешь ты не американское мясо, а жратву для собак.

В этот раз все захохотали так, что переводчик (который предпочел не переводить ответ) и несколько солдат упали на пол. Черный солдат тут же подошел к двери с озабоченным лицом и спросил, есть ли проблемы с пленным. Ему приказали закрыть дверь и валить отсюда: мол, никаких проблем, просто анекдоты рассказываем. Затем один из них вытащил пачку сигарет и предложил одну Райтеру. Я ее позже выкурю, ответил Райтер и заложил сигарету за ухо. Потом вдруг все посерьезнели и принялись записывать сообщаемые Райтером данные: год и место рождения, имена родителей, их адрес, и еще адреса по меньшей мере двух родственников или друзей, ну и так далее.

Той ночью Целлер спросил его, что случилось в допросной, и Райтер все ему рассказал. Тебя спросили, в каком году и месяце ты начал служить в армии? Да. Спросили, где находился вербовочный пункт? Да. Спросили, в какой дивизии служил? Да. Фотографии были? Да. Ты их видел? Нет. Когда Целлер закончил свой личный допрос, он закрыл лицо одеялом и вроде как уснул, но через некоторое время Райтер услышал, как тот что-то шамкает в темноте.

В следующий раз, аккурат через неделю, в лагерь приехали только два дознавателя, но ни допросов, ни очередей на них не было. Они построили пленных, и черные солдаты ходили вдоль рядов и отделили от общей массы где-то десять человек, отвели их к двум фургонам, надели наручники и запихали в кабину. Начальник лагеря сказал, что этих пленных подозревают в совершении военных преступлений, а затем приказал разойтись и жить, как прежде жили. Когда через неделю приехали допросчики, занимавшиеся уже следующими по алфавиту буквами, Целлер, в ожидании своей буквы Ц, серьезно разнервничался. Он по-прежнему говорил тихо, вот только речь и ее манера поменялись: слова у него словно выплескивались изо рта, а ночное бормотание стало неудержимым. Говорил он быстро, словно бы что-то толкало его, и это что-то он не мог контролировать и едва ли понимал. Целлер облокачивался и тянул шею к Райтеру, и принимался шептать и стонать, и воображать какие-то величественные сцены, составляющие некую хаотическую картину нагроможденных друг на друга темных ведер.

А вот днем все менялось, и Целлер вновь излучал достоинство и виделся образцом приличия, и, хотя он не общался ни с кем, кроме как со своими старыми товарищами по ополчению, все его уважали и считали очень достойным человеком. А вот Райтеру, вынужденному терпеть его ночные разглагольствования, казалось, что за приличным фасадом Целлер самоуничтожается, словно бы внутри у него развернулась бесконечная война между двумя противоположными началами. Какими? Райтер не знал, он только чувствовал, что оба они укоренены в одном — в безумии. Однажды ночью Целлер сказал, что его зовут не Целлер, а Саммер, и потому, по здравом размышлении, он не обязан представать перед алфавитными дознавателями в следующий раз.

Той ночью Райтер не мог уснуть, а свет полной луны просеивался сквозь брезент палатки, словно кипящий кофе через фильтр из носка.

— Меня зовут Лео Саммер, кое-что из того, что я тебе рассказал, — правда, а кое-что — нет, — заявил фальшивый Целлер, ворочаясь на койке так, словно у него все тело чесалось. — Как, знакомо тебе мое имя?

— Нет, — ответил Райтер.

— А с чего бы тебе оно было знакомо, сынок, я не известный человек и никогда им не был, хотя вот пока тебя не было дома, известность моя росла, как раковая опухоль, а сейчас имя мое фигурирует в самых неожиданных документах, — сказал Саммер на своем мягоньком немецком, и речь его убыстрялась с каждым словом. — Естественно, я никогда не состоял в фольксштурме. Я сражался, я бы хотел уверить тебя, что я — я сражался, как любой приличный немец, но сражался на других театрах военных действий — не на поле битвы, а в экономико-политической области. Жена моя, слава Богу, не умерла, — добавил он после долгой паузы в разговоре, во время которой они с Райтером созерцали свет, накрывавший палатку, как крыло птицы или лапа зверя. — Сын мой умер — это правда. Бедный мой сынок. Был он умненьким юношей, которому нравились спорт и чтение. Что еще может быть нужно от сына. Серьезный такой был, спортсмен, заядлый читатель. Погиб под Курском. Я тогда занимал должность замдиректора в одном учреждении, что поставляло в Рейх рабочую силу. Штаб-квартира у нас была в польской деревеньке в нескольких километрах от Генерального правительства.

Когда мне рассказали о происшедшем, я перестал верить в победу. А у моей жены появились признаки душевного расстройства — вот только этого мне не хватало… Я никому не желаю оказаться в моем положении. Даже самому лютому врагу! Сын погиб во цвете лет, хворая жена и изматывающая, требующая максимальных усилий и полной сосредоточенности работа. Однако у меня все получилось — все благодаря методичному труду и упорству. На самом деле, я работал, чтобы позабыть о невзгодах. В результате, так или иначе, меня назначили директором государственного учреждения, в котором я работал. Вскоре объем работы утроился. Мне уже приходилось не только отправлять рабочую силу на немецкие фабрики, но и заниматься организацией бумажной работы в том польском районе; а там, надо сказать, всегда шел дождь, и была это глубокая грустная провинция, которую мы пытались германизировать, и все дни были серые, и землю, казалось, затянуло огромным пятном сажи, и никто там понятия не имел о том, как можно развлекаться цивилизованным образом, да что там, там даже дети десяти лет от роду становились алкоголиками, представь себе, бедные дикие детишки, интересовал их только алкоголь, как я уже сказал, и футбол.

Временами я их видел из окна своего кабинета: они играли на улице тряпичным мячом и на их прыжки и пробежки было горько смотреть — они столько выпивали, что постоянно падали и не забивали даже легкие голы. В общем, не будем о грустном, но все равно: эти футбольные матчи обычно заканчивались потасовкой — и на кулаках они сходились, и ногами друг друга пинали. Ну или били пивные бутылки о башки соперников. И я смотрел на все это из окна и не знал, что делать, боже ты мой, как покончить с этой эпидемией, как улучшить положение этих невинных душ!

Скажу откровенно: я чувствовал себя одиноким, очень одиноким. На жену рассчитывать я не мог: бедняжка безвылазно сидела у себя в комнате, не зажигая света, а выходила лишь для того, чтобы на коленях умолять отпустить ее в Германию, в Баварию, — все хотела переехать к сестре. Сын умер. Дочь жила в Мюнхене, была счастлива замужем, и мои проблемы ее не трогали. Работы все прибывало, а сотрудники все чаще и все сильнее нервничали. С войны приходили плохие новости, но они меня не интересовали. Как война может интересовать человека, который потерял на ней сына? Одним словом, надо мной сгущались черные тучи.

И вот однажды пришел новый приказ: мне велели заняться группой евреев, которых привезли из Греции. По-моему, да, из Греции. Возможно, это были венгерские и хорватские евреи. Хотя вряд ли, хорваты сами убивали своих собственных евреев. И все это — на мою голову! У меня-то ничего не подготовлено было к их приезду! Приказ-то пришел вдруг, без предупреждения! Я служил в гражданском учреждении, а не в военном и не в СС. Знающих, как решать такие вопросы, людей у меня не было, я ведь только отправлял иностранных рабочих на фабрики Рейха, и что, что я должен был делать с этими евреями? В конце концов я смирился и утром поехал на вокзал дожидаться поезда с ними. С собой взял шефа местной полиции и всех свободных на тот момент полицейских. Поезд, пришедший из Греции, остановился на тупиковом пути. Офицер потребовал от меня подписать бумаги, в которых было сказано, что мне передается пятьсот евреев — мужчин, женщин и детей. Я их подписал. Потом подошел к вагонам — ох, и воняло же от них… Я запретил открывать все. Потому что, сказал я, оттуда может пойти любая инфекция! Потом позвонил другу, который дал мне номер одного парня, тот заведовал еврейским лагерем в окрестностях Хелмно. Я рассказал ему о своей проблеме и спросил, что нужно делать с моими евреями. Тут я должен добавить: в этом польском городке евреев уже не было — только пьяные дети и пьяные женщины, и старики, которые целыми днями гонялись за тоненькими солнечными лучиками. Парень из Хелмно сказал мне позвонить через два дня, потому что, мол, у него, не поверите, тоже масса проблем.

Я его поблагодарил и повесил трубку. И пошел на тупиковый путь. Офицер и машинист поезда меня ждали. Я пригласил их позавтракать со мной. Кофе, сосиски, яичница и горячий хлеб. Ели они как свиньи. А я — нет. У меня все мысли были о другом. Мне сказали: давайте, освобождайте поезд, у них, мол, приказ вернуться на юг Европы той же ночью. Я посмотрел им в глаза и сказал, что так и сделаю. Офицер сказал, что я могу на него рассчитывать, на него и его сопровождающих: мол, мы освободим вагоны, а за это местные станционные уборщики наведут там чистоту. Я сказал, что согласен.

Так мы и поступили. Вагоны открывали, и оттуда вырывалась такая вонь, что уборщица станционных туалетов нос морщила. По пути умерло восемь евреев. Офицер построил выживших. Вид у них был неважный. Я приказал отвести их на заброшенный кожевенный завод. Сказал одному из служащих пойти в булочную и купить весь выпеченный хлеб. И раздать его евреям. За мой счет, сказал я, только быстро обернитесь… Затем пошел к себе на работу разбираться с другими срочными делами. В полдень мне сообщили, что греческий поезд покидает городок. Из окна кабинета я наблюдал за этими пьяными детьми, смотрел, как они в футбол гоняют, и в один момент даже подумал, что тоже напился.

Остаток утра я посвятил поискам не столь временного места размещения для евреев. Один из секретарей подсказал: а вы отправьте их работать! В Германию? Нет, здесь, ответил он. А что, неплохая идея. Я приказал раздать метлы пятидесяти евреям, чтобы они разбились на группы по десять человек и подмели в моем призрачном городке. Потом вернулся к обычным своим делам: несколько фабрик Рейха просили прислать им как минимум две тысячи работников, да и Генеральное правительство направило мне запрос на рабочую силу. Я позвонил туда и сюда, сказал — вот, у меня есть пятьсот евреев для этих целей, но они хотели набрать поляков или военнопленных итальянцев.

Итальянцев? Да я в жизни не видел военнопленного итальянца! А всех имеющихся у меня в распоряжении поляков я им уже и так отослал. А себе оставил только самое необходимое. Так что я снова позвонил в Хелмно и снова спросил: нужны ли вам мои греческие евреи или нет?

— Ну вам же не просто так их прислали, — ответили мне голосом, в котором звенел металл. — Сами ими займитесь.

— Но я же не начальник лагеря, — сказал я, — у меня нет нужного опыта!

— Вы отвечаете за них, если у вас есть сомнения, спросите тех, кто вам их прислал.

— Но, милейший, этот кто-то находится, предполагаю, в Греции!

— Вот и спросите в управлении по греческим делам в Берлине, — отрезал голос.

Мудрый ответ. Я поблагодарил и повесил трубку. Несколько секунд сидел и думал, звонить или нет в Берлин. И тут на улице вдруг появилась бригада еврейских метельщиков. Пьяные дети бросили свой футбол и встали на тротуаре, откуда смотрели на евреев как на каких-то животных. Евреи поначалу смотрели в землю и тщательно подметали под присмотром местного полицейского, а потом один из них, подросток, поднял голову и посмотрел на детей и на мяч, который смирно лежал себе под башмаком одного из этих шкодников. Несколько секунд мне казалось, что они сейчас возьмут да и сыграют — метельщики против пьянчужек. Но полицейский хорошо выполнял свою работу, и через некоторое время бригада евреев исчезла, а дети снова вышли на проезжую часть и принялись играть в свой недофутбол.

Я снова погрузился в работу. В документах говорилось о партии картофеля, которая пропала где-то между вверенным мне районом и Лейпцигом — куда, собственно, партия и направлялась. Я приказал начать расследование этого дела. Мне всегда были подозрительны водители грузовиков. Еще я работал над делом о свекле. Над делом о морковке. Над делом о кофезаменителе. Я приказал позвонить мэру. Один из моих секретарей пришел с бумагой, в которой меня заверяли, что картошка покинула мой район на поезде, а не на грузовике. А везли ее на станцию в телегах, запряженных быками или лошадьми или ослами, мало ли у них там в деревнях животных, но не на грузовиках. Была где-то копия счета-фактуры, но она потерялась. Так найдите ее, приказал я. Один из моих секретарей пришел и сказал, что, мол, мэр болеет и лежит в постели.

— Серьезно болеет? — спросил я.

— Простудился.

— Вот пусть встанет и придет ко мне.

Оставшись один, я принялся думать о своей бедной жене, как она лежит на кровати в комнате с задернутыми занавесками, и от таких мыслей так разнервничался, что принялся шагать из угла в угол — останься я сидеть, у меня как пить дать развилась бы церебральная эмболия. И тут я снова увидел бригаду метельщиков на уже выметенной улице, и ощущение, что время повторяется, меня парализовало.

Но, слава богу, то были не те же самые метельщики. Проблема в том, что они походили друг на друга как две капли воды. Только полицейский, который за ними присматривал, был уже другой. Первый, тощий и высокий, расхаживал с выпрямленной спиной. А второй оказался толстый и низенький, и, хотя ему было где-то шестьдесят, по виду ему можно было дать все семьдесят. Польские дети, которые играли в футбол, без сомнения, почувствовали то же, что и я, и снова встали на тротуаре, чтобы дать пройти евреям. Один из детей что-то сказал. Я, приникнув к оконному стеклу, подумал, что это какое-то оскорбление. Открыл окно и позвал полицейского.

— Господин Менерт, — окликнул я его сверху, — господин Менерт!

Полицейский поначалу не понял, кто его зовет, и завертел, запутавшись, головой. Пьяные детишки тут же засмеялись над ним.

— Я тут, наверху, господин Менерт!

В конце концов он меня увидел и стал по стойке смирно. Евреи перестали работать и стали чего-то ждать. Все пьяные дети смотрели на меня.

— Если кто-то из этих оборванцев оскорбит моих работников, застрелите его, господин Менерт, — сказал я нарочито громко — чтобы все услышали.

— Никаких проблем, ваше превосходительство, — сказал господин Менерт.

— Вы меня хорошо расслышали? — крикнул я.

— Отлично, ваше превосходительство.

— Стреляйте по собственному усмотрению, по собственному усмотрению, вам это ясно, господин Менерт?

— Ясно как месяц в небе, ваше превосходительство.

Потом я закрыл окно и вернулся к делам. Засел за изучение циркуляра из Министерства пропаганды, но не прошло и пяти минут, как меня прервал один из секретарей и сказал: хлеб вручили евреям, но на всех не хватило. С другой стороны, наблюдая за раздачей, он обнаружил, что двое умерли. Двое евреев умерли? — повторил я оторопев. Но они же все вышли из поезда на своих ногах! Секретарь лишь пожал плечами. Умерли, повторил он.

— Ладно, ладно, ладно, в какие странные времена мы живем, вам не кажется? — сказал я.

— Это были двое стариков. Точнее, старик и старуха.

— А хлеб?

— На всех не хватило.

— Надо что-то с этим делать, — приказал я.

— Мы попробуем, сегодня уже ничего не поделаешь, завтра надо будет попробовать.

И сказал он это тоном, который мне совершенно не понравился. Я махнул рукой — можете, мол, идти. И попытался сосредоточиться на работе — но… тщетно. Я подошел к окну. Пьяные дети уже ушли. Я решил выйти прогуляться: холодный воздух успокаивает нервы и укрепляет здоровье, хотя, конечно, я бы с бо`льшим удовольствием ушел домой, где меня ждал растопленный камин и хорошая книга, чтобы скоротать над ней время. Перед тем как выйти, сказал секретарше, что если будет что-то срочное, то я в баре на станции. Уже на улице, едва свернув за угол, я наткнулся на мэра, господина Типпелькирха, который как раз шел ко мне. Тот кутался в пальто, шарф закрывал ему лицо до самого носа, а два поддетых свитера изрядно округляли фигуру. Он объяснил, что не мог прийти раньше — была температура под сорок.

Ну же, не преувеличивайте, ответил я ему, не сбавляя хода. Да хоть доктора спросите, сказал он у меня за спиной. На станции несколько крестьян ждали местный поезд, следовавший с востока, из зоны, подконтрольной Генеральному правительству. Поезд, как мне сказали, опаздывал уже на час. Какие плохие, однако, новости… Я выпил кофе в компании господина Типпелькирха, и мы заговорили о евреях. Я в курсе, сказал господин Типпелькирх, беря в ладони чашку с кофе. Руки у него были очень белые и тонкие, каждая венка под кожей видна.

На мгновение я подумал о руках Христа. Руках, которые так и просятся на картину. Затем я спросил, что же мы можем сделать. Вернуть их, отозвался господин Типпелькирх. Из носа у него текла тонюсенькая струйка воды. Я ему показал на себе пальцем: уберите, мол. Он, похоже, меня не понял. Высморкайтесь, сказал я ему. Ах, извините, сказал он и, пошарив в карманах пальто, вытащил очень большой и не очень чистый платок.

— Как же нам их вернуть? — спросил я. — Разве у меня есть в наличии поезд? И даже если бы был — не должен ли я заняться чем-то более продуктивным?

Мэра вдруг пробило чем-то вроде дрожи, и он пожал плечами:

— Приставьте их к работе.

— А кто их будет кормить? Администрация? Нет, господин Типпелькирх, я проанализировал все возможности, и есть лишь один здравый выход: передать их другому учреждению.

— А если, ну чисто как временную меру, мы дадим каждому крестьянину нашей области по два еврея? Ну как, хорошая идея? — предложил господин Типпелькирх. — По крайней мере, до того, как мы придумаем, что с ними делать.

Я посмотрел ему в глаза и понизил голос:

— Это противозаконно, и вы это знаете.

— Хорошо. Я это знаю, вы тоже это знаете, но, тем не менее, ситуация у нас не очень хорошая, так отчего бы крестьянам нам немного не помочь — думаю, они возражать не будут.

— Нет, ни за что, — отрезал я.

А потом задумался над этим, и мысли погрузили меня в очень глубокий и темный колодец, где я видел лишь озаренное какими-то искрами то живое, то мертвое лицо сына.

Меня разбудил стук зубов господина Типпелькирха. Вам плохо? — спросил я его. Он попытался было ответить, но не сумел и упал в обморок. Из бара я позвонил себе на работу и приказал прислать машину. Один из секретарей сообщил, что сумел связаться с управлением по делам Греции в Берлине, и те отказываются принимать на себя ответственность. Подъехала машина, хозяин бара, крестьянин и я сумели погрузить туда господина Типпелькирха. Я велел шоферу довезти его до дома, а потом вернуться на станцию. А пока сел к камину и принялся играть в кости. Крестьянин родом из Эстонии выиграл все партии. У него трое сыновей воевали, и, каждый раз, выигрывая, он произносил что-то если не загадочное, то очень странное. Он говорил: удача ходит рука об руку со смертью. И тут же делал жалостные глаза, словно мы должны были ему посочувствовать.

Думаю, в городке он был очень популярен, особенно среди полек: им не стоило бояться вдовца с тремя уже подросшими и отсутствующими сыновьями, к тому же, хоть старик и был не семи пядей во лбу, он не жадничал, как обычно жадничают крестьяне, и время от времени дарил им то еду, то одежку за то, что они проводили ночи с ним на ферме. Такой вот он был донжуан. Через некоторое время, закончив партию, я попрощался с присутствующими и вернулся к себе на работу.

Я снова позвонил в Хелмно, но на этот раз меня с ним не соединили. Один из моих секретарей сказал, что чиновник из управления по делам Греции предложил, чтобы я позвонил в казарму войск СС при Генеральном правительстве. Дурацкий совет, на самом деле, потому, что, хотя наш район со всеми его деревнями и фермами находился всего в нескольких километрах от штаб-квартиры, на самом деле административно мы относились к немецкому гау. Что же делать? Я решил, что на сегодня довольно, и сосредоточился на делах.

Перед тем, как я ушел домой, позвонили со станции. Поезд еще не пришел. Спокойствие, только спокойствие, сказал я себе. Но внутренний голос подсказывал: поезд никогда не придет. По дороге домой начался снегопад.

На следующий день я рано встал и отправился завтракать в местное казино. Все столы пустовали. Через некоторое время туда заявились два моих секретаря (безупречно одетые, причесанные и выбритые) с новостью: ночью умерли еще два еврея. От чего? — спросил я. Они не знали. Просто умерли, и все. И в этот раз — не старики, а молодая женщина с восьмимесячным сыном.

Взгрустнув, я склонил голову и уставился на темную и гладкую поверхность моего кофе. Видимо, от холода умерли, сказал я. Этой ночью шел снег. Такое возможно, согласились секретари. Я почувствовал, что все здесь вертится вокруг меня.

— Пойдем посмотрим, где их там расселили, — сказал я.

— Расселили? — встрепенулись секретари.

— Где евреев расселили, — сказал я, уже поднявшись на ноги и направляясь к выходу.

Как я и подозревал, заброшенный кожевенный завод находился в ужасном состоянии. Даже полицейские, стоявшие в охранении, жаловались. Один из секретарей признался, что по ночам они мерзнут и не всегда выходят на дежурство. Я приказал разобраться с дежурствами с помощью шефа полиции и принести одеяла. Да, и евреям тоже. Секретарь зашептал, что будет трудно найти одеяла для всех. Я ответил, что пусть постарается — мол, я хочу видеть хотя бы половину евреев с одеялами.

— А вторая половина? — переспросил секретарь.

— Если они знают, что такое солидарность, каждый еврей поделится одеялом с другим евреем, а если нет, это его личное дело, и я не могу сделать для них ничего больше.

Возвращаясь на работу, я заметил, что улицы городка просто сияют чистотой. Остаток дня прошел как обычно, и тут мне позвонили из Варшавы, из Управления по делам евреев, учреждения, о существовании которого я до тех пор и не подозревал. Голос (явно подростковый) спросил, правда ли, что у меня есть пятьсот евреев из Греции. Я ответил, что да, и я не знаю, что с ними делать, — меня никто не предупредил об их приезде.

— Похоже, тут какая-то ошибка.

— Похоже, что да, — сказал я и замолчал.

Молчание продолжалось довольно долго.

— Этот поезд должен был разгрузиться в Аушвице, — сказал голос подростка, — по-моему, но я точно не знаю. Подождите, не вешайте трубку.

Я десять минут просидел с трубкой, прижатой к уху. Через десять минут появилась моя секретарша с документами на подпись, один из секретарей с докладной запиской о падении производства молока в нашем районе и еще один секретарь, который тоже хотел сказать мне что-то, но я велел ему помолчать, и он написал то, что хотел мне сообщить: лейпцигскую картошку разворовали сами фермеры. Это меня безмерно удивило: ведь картошку эту выращивали на немецких фермах люди, которые только что здесь поселились и пытались вести себя образцово.

Как? — написал я на той же бумажке. Не знаю, подписал секретарь под моим вопросом, возможно, подделали документы об отправке.

Да, подумал я, так часто бывает, но только не с моими крестьянами. И даже если виновны и впрямь они, мне-то что делать? Посадить их всех в тюрьму? И что я этим выиграю? Земля-то останется необработанной… Оштрафовать их — и лишить последних денег? Нет, так нельзя. Продолжайте расследование, написал я на бумажке. И добавил: хорошая работа.

Секретарь улыбнулся, поднял руку, пошевелил губами, словно бы говоря «Хайль Гитлер», и на цыпочках вышел из кабинета. И тут голос подростка снова зазвучал у меня в трубке:

— Вы всё еще тут?

— Тут, — отозвался я.

— Смотрите, на данный момент мы не располагаем транспортом, чтобы забрать евреев. С административной точки зрения они принадлежат Верхней Силезии. Я поговорил с начальством, и мы вот что думаем: лучше всего будет, если вы сами от них избавитесь.

Я не ответил.

— Вы меня поняли? — спросил голос из Варшавы.

— Понял.

— Ну тогда мы решили эту проблему, правда?

— Решили. Но мне бы хотелось получить этот приказ в письменном виде, — добавил я. И услышал на другом конце провода звонкий смех. Так мог бы смеяться мой сын, подумал я, и смех этот напоминал о вечерах, проведенных за городом, о голубых реках, полных форели, о запахах цветов и травы, что срываешь собственными руками.

— Не будьте таким наивным, — сказал голос, впрочем, безо всякого высокомерия, — такие приказы никогда не отдают в письменном виде.

Той ночью я не сумел уснуть. Понял, что меня просят ликвидировать греческих евреев — на мой собственный страх и риск. На следующее утро я позвонил с работы мэру, начальнику пожарной части, шефу полиции и президенту Ассоциации ветеранов и попросил их встретиться со мной в казино. Начальник пожарной части сказал, что не сможет прийти — мол, кобыла должна вот-вот родить, но я сказал: речь не о партии в кости, а кое о чем более срочном. Он спросил, что это за дело. Узнаешь, когда увидимся, ответил я.

Когда я пришел в казино, все уже сидели вокруг стола и слушали анекдоты престарелого официанта. На столе стояли свежевыпеченный хлеб, масло и мармелад. Увидев меня, официант замолчал. Это был низкого роста и крайней худобы старик. Я присел на пустой стул и заказал кофе. А потом попросил официанта уйти. Затем вкратце описал присутствующим положение, в котором мы все оказались.

Начальник пожарной части сказал, что надо немедленно позвонить начальству какого-нибудь лагеря для военнопленных, где приняли бы евреев. Я сказал, что уже поговорил с парнем из Хелмно, но тот перебил меня и сказал, что надо связаться с лагерем в Верхней Силезии. Мы принялись обсуждать это. У всех нашлись друзья, которые кого-то знали, и у этого кого-то тоже были друзья и так далее. Я сидел и слушал, тихонько попивая кофе. Затем разрезал хлеб пополам и намазал маслом свой кусок и съел его. Затем намазал вторую половину мармеладом и тоже съел, так-то! А кофе оказался хорошим. Не таким, как до войны, но хорошим. Покончив с едой, я сказал, что эти возможности уже учли и что приказ избавиться от евреев был однозначным и непререкаемым. Проблема в том, как его выполнить. Есть идеи?

Мои сотрапезники переглянулись, но никто не проронил ни слова. Чтобы прервать неловкое молчание, я спросил мэра, поправился ли он. Не думаю, что переживу эту зиму, ответил тот. Все мы посмеялись, решив, что это такая шутка, но Типпелькирх на самом деле был совершенно серьезен. Затем мы заговорили о делах на фермах — некоторых проблемах с межеванием у двух фермеров из-за ручейка, который таинственным образом (никто не мог найти этому убедительного объяснения), за один день взял да и поменял русло, на десять совершенно необъяснимых и капризных метров, которые взяли да и запетляли по принадлежавшим фермерам землям, для которых и служил границей проклятый ручеек. Также меня спросили, как идет расследование исчезновения картошки. Я сказал, что это ерунда. Появится еще наша картошка, не волнуйтесь.

К середине утра я вернулся на работу, а польские дети уже упились и играли в футбол.

Прошло два дня, и я так и не принял никакого решения. Евреи уже не умирали, а мои секретари организовали три садовнических бригады — это в дополнение к пяти бригадам метельщиков. В каждой бригаде было по десять евреев, и, помимо приведения городских площадей в надлежащий вид, они принялись расчищать от мусора земли, прилегающие к шоссе; земли эти поляки никогда не засеивали, а мы — из-за недостатка времени и рабочей силы — тоже не трогали. Ну вот, собственно, наверное, и все, что я сделал в тот день.

На меня навалилась чудовищная скука. По вечерам, уже дома, я в одиночестве ужинал в промерзшей кухне, вперив взгляд в какую-то точку на белой стене. Я даже не вспоминал погибшего под Курском сына и не включал радио, чтобы послушать новости или легкую музыку. По утрам я играл в кости в баре станции и слушал, ничего не понимая, скабрезные анекдоты крестьян, которые собирались там, чтобы убить время. Так прошли два бездеятельных дня, и прошли они быстро, как во сне, и я решил взять себе еще два дня на размышления.

А вот работа, тем не менее, все накапливалась, и однажды утром я понял, что не могу далее отмахиваться от проблем. И вызвал секретарей. Пригласил к себе шефа полиции. Спросил, сколько в его распоряжении вооруженных людей, чтобы решить проблему. Он сказал, что число их время от времени меняется, но в нужный момент он мог предоставить восьмерых.

— А что потом мы будем с ними делать? — спросил один из секретарей.

— А вот это мы решим прямо сейчас, — ответил я.

Я приказал шефу полиции уйти, но держать со мной связь. Потом в сопровождении секретаря вышел на улицу, и мы вместе сели в машину. Шофер вывез нас за пределы городка. Мы примерно час колесили по местным дорогам и старинным путям, проложенным телегами. Кое-где еще лежал снег. Я объехал пару ферм, которые показались мне самыми подходящими для дела, но хозяева все как один отнекивались и возражали.

Я был слишком добр с этими людьми, говорил я про себя, — настало время суровости. Тем не менее суровость не в моем характере. В пятнадцати километрах от городка находилась ложбина, о существовании которой меня проинформировал один из секретарей. Мы поехали туда. Место оказалось неплохим: уединенное, все заросшее соснами, с темной почвой. Ложбина понизу вся заросла кустами с мясистыми листьями. Как сказал секретарь, сюда по весне приходили охотиться за кроликами. К тому же — от дороги недалеко. Вернувшись в город, я уже знал, что следовало сделать.

На следующее утро я лично пошел к шефу полиции домой. На тротуаре перед участком стояли, сбившись в кучку, восемь полицейских, к которым добавились четверо моих людей (секретарь, шофер и двое сотрудников администрации) и еще двое фермеров, которые оказались здесь просто потому, что хотели поучаствовать. Я им сказал: мол, действуйте эффективно, а потом придите ко мне и расскажите, как все прошло. Солнце еще не встало, когда они ушли.

Уже вечером, в пять, вернулись шеф полиции с секретарем. Они казались уставшими. Сказали, что все прошло, как и планировалось. Они пришли к старому кожевенному заводу и вышли из городка с двумя бригадами метельщиков. Пришлось идти пешком около пятнадцати километров. Потом они сошли с дороги и неспешно зашагали к ложбине. И там случилось то, что должно было случиться. Все погрузилось в хаос? Воцарился ли хаос? — спросил я. Немножко, ответили они оба с недовольной миной, и я воздержался от дальнейших расспросов.

На следующее утро была проведена такая же операция, только с некоторыми изменениями: у нас было уже не два добровольца, а пятеро, и трех полицейских заменили другими тремя, из тех, что не участвовали в мероприятии накануне. Изменился и состав моих людей: я послал другого секретаря и не выделил ни одного сотрудника администрации, хотя шофер так и остался в составе группы.

Во второй половине дня исчезли еще две бригады метельщиков, и ночью я послал секретаря, еще не бывавшего в ложбине, и начальника пожарной части организовать еще четыре бригады метельщиков из числа греческих евреев. Ближе к ночи решил сам доехать до ложбины. По дороге мы попали в аварию — если ее можно было так назвать, одним словом, нас выкинуло на обочину. Я быстро приметил, что мой шофер нервничает больше обычного. Я его спросил, в чем дело. Можешь говорить со всей откровенностью, сказал я.

— Не знаю, ваше превосходительство, — ответил он. — Странно как-то я себя чувствую, мож, потому, что не высыпаюсь.

— Ты что, не спишь по ночам?

— Трудно мне, ваше превосходительство, засыпать, трудно, боже, уснуть-то я пытаюсь, да все как-то не выходит.

Я уверил его, что волноваться не о чем. Затем он снова вывел авто на дорогу, и мы продолжили движение. Приехав на место, я взял фонарик и ступил на ту призрачную тропу. Похоже, из окрестностей ложбины сбежали все животные. Я подумал, что, начиная с этого момента, тут воцарились насекомые. Мой шофер пусть и неохотно, но следовал за мной. В какой-то момент он стал насвистывать, но я приказал ему молчать. На первый взгляд ложбина совершенно не изменилась с моего первого приезда.

— А яма? — спросил я.

— Вон там, — показал шофер пальцем куда-то в сторону, в темноту в конце лощины.

Я решил воздержаться от дальнейшего обследования и вернулся домой. На следующий день отряд добровольцев (я строжайше следовал правилу заменять одних людей на других, из соображений ментальной гигиены) вернулся к работе. К концу недели исчезли восемь бригад метельщиков — в общей сложности, восемьдесят греческих евреев, но после воскресного отдыха возникла новая проблема. Люди начали жаловаться: мол, какая тяжелая у них работа. Из фермеров-добровольцев, которых поначалу было шесть, остался только один. Местные полицейские твердили о нервном срыве, и, когда я попытался воодушевить их, сразу понял: да, у них действительно плохо с нервами. Люди с моей работы либо уклонялись от активного участия в операции, либо слегли с разными внезапными болезнями. Да и мое собственное здоровье, как я обнаружил однажды утром за бритьем, тоже оставляло желать лучшего.

Я, тем не менее, попросил их сделать последнее усилие, и утром — впрочем, со значительным опозданием — они повели еще две бригады метельщиков в ложбину. Я их ждал — и не мог работать. Попытался — без толку. В шесть вечера, когда уже стемнело, они вернулись. Я слышал, как они орут песни на улице, слышал, как прощаются, и понял, что большинство из них пьяны. Я не мог им поставить это в вину, разумеется.

Шеф полиции, один из моих секретарей и шофер поднялись в кабинет, где я, предчувствуя самое худшее, сидел и ждал. Помню, они сели (а шофер остался стоять у двери), и я понял: безо всяких объяснений видно, насколько и в какой степени порученное дело изматывало их. Надо что-то предпринять, сказал я.

Ту ночь я провел вне дома. Проехал в тишине по городку, а шофер вел машину, покуривая сигарету, которую я же сам ему и вручил. В какой-то момент я, завернувшись в одеяло, уснул на заднем сиденье машины, и мне приснилось, что мой сын кричит: «Вперед! Вперед! Только вперед!»

Я проснулся и понял, что окоченел. В три часа ночи заявился в дом к мэру. Поначалу никто мне не открывал, и я едва не выбил дверь ногой. Затем услышал чей-то крадущийся шаг. Это был мэр. Кто это? — спросил старый интриган. Той ночью мы проговорили до самого утра. В следующий понедельник полицейские не вывели бригады метельщиков за черту города — они стали ждать детишек-футболистов. В общем, мне привели пятнадцать детей.

Я приказал привести их в актовый зал мэрии и там, в присутствии секретарей и шофера, обратился к ним. Когда я их увидел — бледненьких, тощих, изнывающих без футбола и алкоголя, — мне стало их жалко. Не на детей они были похожи, а на скелеты детей, заброшенные рисунки — воля и кости, на чем только жизнь держится…

Я сказал, что все получат в избытке вина, а еще будут хлеб и сосиски. Они никак не отреагировали. Тогда я повторил то, что говорил о вине и еде, и добавил, что, возможно, еще останется, чтобы принести домой. Я принял их молчание за знак согласия и отправил в ложбину, они ехали в кузове грузовика вместе с пятью полицейскими и грузом из десяти ружей и пулемета, который, как мне сообщили, заклинивал при первой возможности. Потом я приказал, чтобы оставшиеся в городке полицейские в сопровождении четырех вооруженных фермеров (этих я заставил участвовать в мероприятии под угрозой разоблачения систематического мошеннического ухода от обязанностей, возложенных на них государством) привели в ложбину три полные бригады метельщиков. Также я приказал, чтобы в тот день из старого кожевенного завода ни под каким предлогом никого не выпускали.

В два часа пополудни вернулись полицейские, что отвели евреев в ложбину. Все пообедали в баре при станции, и уже в три они снова отправились на место, конвоируя еще тридцать евреев. В десять вечера вернулись все: сопровождающие лица, пьяные дети и полицейские, которые, в свою очередь, сопровождали и наставляли в деле владения оружием детей.

Все прошло хорошо, сказал мне один из секретарей, дети поработали на совесть, и те, кто хотел смотреть, — смотрели, а кто не хотел — те отходили и возвращались, когда все уже заканчивалось. На следующий день я велел распустить среди евреев слухи, что всех перевозят — маленькими группами за неимением средств — в трудовой лагерь, приспособленный для их проживания. Затем поговорил с группой польских матерей, которых мне не составило труда успокоить, и, не выходя из кабинета, быстро организовал отправку в лощину еще двух групп евреев, в каждой по двадцать человек.

Но проблемы возобновились, когда снова пошел снег. Один из секретарей меня проинформировал, что вырыть новые могилы в ложбине уже не получается. Я ответил, что это невозможно. В конце-то концов, в чем заключается главный вопрос? В том, как были выкопаны могилы! Горизонтальные вместо вертикальных, по ширине ложбины, а не в глубину. Я организовал группу сотрудников и вознамерился в тот же день решить вопрос. Снег скрыл все следы — в ложбине ничего не напоминало о евреях. Мы начали рыть яму. Через короткое время старый фермер по имени Барц закричал, что в земле что-то есть. Я пошел посмотреть. Действительно, там что-то было.

— Копать дальше? — спросил Барц.

— Не несите чуши, — ответил я, — заройте обратно, пусть остается, как было.

И каждый раз, когда кто-то что-то находил, все повторялось по новой. Прекратите копать. Заройте обратно. Идите и копайте в другом месте. И вообще, помните: речь не о том, чтобы найти, речь о том, чтобы не найти. Но все мои люди, один за другим, постоянно находили что-то, и да, как и сказал мой секретарь, выходило, что на дне лощины не осталось места ни для чего больше.

Тем не менее, мое упорство принесло нам победу! Мы нашли пустое место и туда-то я и отправил работать всех моих людей. Приказал им копать глубже, все глубже и глубже, и еще глубже, словно бы мы хотели докопаться до са´мого ада, а также я лично озаботился тем, чтобы могила была широкая, как бассейн. Уже ночью при свете фонарей мы наконец-то закончили работы и уехали. На следующий день из-за плохой погоды смогли отвести в ложбину только двадцать евреев. Дети напились как никогда. Некоторые даже на ногах стоять не могли, других рвало на обратном пути. Грузовик, на котором они ездили, высадил их на главной площади городка, недалеко от моей работы, и многие так и остались там, под ротондой, — и стояли, обнявшись, снег все падал и падал, а они мечтали о своих алкогольных футбольных матчах.

На следующее утро пятеро детей выказывали типичную картину воспаления легких, а остальные, кто-то больше, а кто-то меньше, оказались в жалком состоянии, в котором о работе не могло быть и речи. Когда я приказал шефу полиции заменить детей на наших людей, тот поначалу поупирался, а потом все-таки послушался. Тем вечером ликвидировали восемь евреев. Мне показалось, что этого слишком мало, я ему так прямо и сказал. Их было восемь, ответил он, но казалось, что восемьсот. Я посмотрел ему в глаза и все понял.

И сказал, что надо подождать, пока польские дети выздоровеют. Однако злая удача так и продолжала нас преследовать, несмотря на все наши усилия заклясть ее. Двое польских детей умерло от воспаления легких, и в агонии они метались в бреду, поминая, как сказал местный врач, футбол под снегом и белые ямы, в которых исчезали и мячи, и игроки. Я посочувствовал матерям и отправил им немного копченой грудинки и корзину с картошкой и морковью. Затем принялся ждать. Дождался, пока весь снег не выпал. Дождался, пока замерзну как следует. И однажды утром поехал в ложбину. Там снег был мягким, даже слишком мягким. Несколько секунд мне казалось, что я иду через тарелку со сливками. А когда подошел к краю и посмотрел вниз, понял, что природа сделала свою работу. Замечательно. Никаких следов, только снег. Потом, когда погода улучшилась, бригада польских детей возобновила свою работу.

Я их похвалил. Сказал, что они замечательно справляются и что у их семей теперь больше еды и жизнь стала лучше. Они посмотрели на меня и промолчали. Однако по их лицам было понятно — им неохота делать свою работу, и все это вызывает у них отвращение. Я прекрасно понимал, что они бы предпочли играть в футбол и выпивать. С другой стороны, в баре при станции только и говорили, что о приближении русских войск. Некоторые говорили, что Варшава вот-вот падет. Шепотом говорили, правда. Но я слышал их шепот, да и сам шептался. Меня одолевали плохие предчувствия.

Однажды вечером мне сказали, что пьяные дети выпили столько, что попа´дали один за другим в снег. Я их выругал. А они словно не понимали, о чем я. Им было все равно. Однажды я спросил, сколько греческих евреев у нас еще осталось. Через полчаса один из моих секретарей вручил мне документ, из которого следовало, что из пятисот евреев, прибывших на поезде с юга, столько-то умерло в дороге, столько-то во время пребывания на старом кожевенном заводе, столькими-то занялись мы, столькими-то — пьяные дети и так далее. У меня оставалось больше ста евреев, а все мы, все обессилели — мои полицейские, мои добровольцы и мои польские дети.

Что поделаешь? Работы оказалось слишком много. Человеку, сказал я себе, созерцая горизонт наполовину розового, наполовину клоачного цвета из окон кабинета, тяжко слишком долго заниматься некоторым трудом. Я, во всяком случае, не выдерживал. Пытался, но у меня не получалось. У полицейских тоже ничего не выходило. Пятнадцать — хорошо. Тридцать — еще куда ни шло. Но когда счет доходит до пятидесяти, желудок протестует, голова клонится книзу, приходят бессонница и кошмары.

Я приостановил работы. Дети снова принялись играть в футбол на улице. Полицейские вернулись к своим трудам. Крестьяне вернулись куда следовало — на фермы. Никого вокруг евреи не интересовали, так что я снова приставил их к работе метельщиков и отправил несколько, не больше двадцати, на полевые работы — возложив ответственность за их безопасность на фермеров.

Однажды ночью меня вытащили из постели срочным звонком. Это был чиновник из Верхней Галиции, с которым я до того не был знаком. Он сказал мне подготовить эвакуацию немцев из моего района.

— Поездов нет, — возразил я, — как мне их всех вывезти?

— В том-то и проблема, — ответил мне чиновник.

Прежде чем он повесил трубку, я сказал, что у меня тут еще остаются евреи, что с ними делать? Он не ответил. То ли разговор прервался, то ли ему нужно было оповестить еще множество таких, как я, то ли дело евреев его не интересовало. Было четыре утра. Я уже не смог снова лечь спать. Предупредил жену, что мы уезжаем, а затем послал за мэром и начальником полиции. Приехав на работу, застал обоих, и по лицам их читалось, что спали они мало и плохо. Оба боялись.

Я их успокоил, сказал, что, если действовать быстро, никто не пострадает. Мы привлекли всех наших людей к работам. Еще до рассвета первые беженцы уже последовали дорогой на запад. Я оставался в городе до самого конца — еще один день и еще одну ночь. Вдалеке слышалось, как бьют пушки. Я пошел к евреям — и в том мне свидетель начальник полиции — и сказал им, чтобы уходили. Затем забрал двоих полицейских, что несли там караул, и вверил евреев их судьбе на старом кожевенном заводе. Думаю, это и есть свобода.

Шофер сказал мне, что видел нескольких солдат вермахта — они шли не останавливаясь. Я поднялся в кабинет — не знаю, что уж там искал. Предыдущей ночью мне удалось поспать на диване несколько часов, и все, что надо было сжечь, я уже сжег. Улицы городка стояли пустые, хотя за некоторыми окнами можно было различить лица полячек. Затем мы сели в машину и уехали, сказал Саммер Райтеру.

Я был хорошим, справедливым администратором. На счету у меня есть хорошие поступки, тут меня направлял мой собственный характер, и плохие поступки; но их я совершал, ибо меня обязали: война есть война. Теперь же пьяные польские дети говорят, что я лишил их детства, сказал Саммер Райтеру. Я? Это я-то лишил их детства? Алкоголь — вот что всему виной, это он их детства лишил! Алкоголь и футбол! А также их ленивые и безнравственные матери! А не я.

— Другой на моем месте, — сказал Саммер Райтеру, — всех евреев своими бы руками поубивал. А я так не поступил. Не в моем характере так поступать.

Один из тех, кто прогуливался с Саммером по лагерю, был начальником полиции. Другой — начальником пожарной части. Мэр, как сказал Саммер однажды ночью, умер от воспаления легких через некоторое время после окончания войны. Шофер смылся на каком-то перекрестке после того, как машина окончательно сломалась.

Иногда, по вечерам, Райтер наблюдал издали за Саммером, и понимал, что тот, в свою очередь, наблюдает за ним, смотрит эдак искоса, и во взгляде его читается отчаяние изнервничавшегося человека, а также страх и недоверие.

— Мы совершаем поступки и произносим слова, в которых потом чистосердечно раскаиваемся, — сказал ему Саммер однажды, пока они стояли в очереди на завтрак.

А в другой день заметил:

— Когда американские полицейские вернутся и устроят мне допрос, уверен — меня подвергнут публичному осуждению.

Когда Саммер разговаривал с Райтером, начальник полиции и начальник пожарной части оставались в сторонке, в нескольких метрах от них, словно не хотели запачкаться грязью из прошлой жизни своего незадачливого шефа. Однажды утром тело Саммера нашли на дорожке между палаткой и туалетами. Кто-то его задушил. Американцы допросили что-то около десяти военнопленных, Райтера среди них: тот сказал, что ничего особенного той ночью не слышал, а потом тело увезли и погребли в общей могиле на кладбище Ансбаха.

Когда Райтер смог покинуть лагерь, то уехал в Кельн. Там он жил в бараках рядом с железнодорожной станцией, а потом в подвале, вместе с ветераном танковых войск — молчаливым дядькой с наполовину обожженным лицом (тот мог целыми днями ничего не есть), и с другим товарищем, который, по его словам, работал раньше в газете и, в противоположность танкисту, был любезен и многоречив.

Ветерану танковых войск было тридцать или тридцать пять лет, а бывшему журналисту — что-то около шестидесяти, хотя оба время от времени выглядели как дети. Во время войны журналист написал серию статей, в которых описывал геройские подвиги некоторых танковых дивизий как на востоке, так и на западе, и сохранил их вырезки. Вечно погруженный в себя танкист прочитал их и одобрил. Время от времени он открывал рот и говорил:

— Отто, ты постиг самую сущность жизни танкиста.

Журналист скромно отвечал:

— Густав, моя высшая награда — то, что ты, именно ты, ветеран танковых войск, уверяешь меня, что я не написал сущую ерунду, полную ошибок.

— Ты ни в чем не ошибся, Отто.

— Благодарю тебя, Густав.

Оба время от времени подрабатывали в муниципалитете на разборе завалов и продавали то, что находили под щебенкой. В хорошую погоду они уезжали за город, и тогда Райтер на одну или две недели оставался предоставленным сам себе. Первые свои дни в Кельне он посвятил поиску билета на поезд до своей деревни. Затем нашел работу швейцаром в баре, куда ходили американские и английские солдаты; те оставляли хорошие чаевые и для них он время от времени бегал по всяким порученьицам: найти квартиру в таком-то районе, или свести с девочками, или свести с людьми, приторговывавшими из-под полы. Так Райтер в Кельне и остался.

Днем он писал и читал. Писать было легко — только-то и нужно, что тетрадь да карандаш. Читать выходило сложнее: публичные библиотеки стояли закрытыми, а в большинстве книжных магазинов (в основном передвижных) цены на книги задрали до небес. Но даже так Райтер умудрялся читать, причем не он один: время от времени он поднимал голову от книги и видел, что вокруг все тоже читают. Словно бы немцы только и заняты, что едой да книгами, а ведь это неправда, — но временами, особенно в Кельне, оборачивалось истиной.

И наоборот, интерес к сексу, замечал Райтер, практически угас: словно бы война исчерпала запасы мужского тестостерона, феромонов, желания, и уже никому не хотелось заниматься любовью. Трахались, с точки зрения Райтера, только проститутки — ведь это было их профессией, и некоторые женщины, которые спали с солдатами оккупационных армий; но даже у этих последних желание на самом деле прикрывало другое: театр невинности, замерзшую бойню, пустую улицу и кино. Женщины, которых он видел, казались девочками, только что пробудившимися от кошмара.

Однажды вечером, когда он стоял у двери бара на Шпенглерштрассе, женский голос из темноты произнес его имя. Райтер посмотрел, но никого не увидел и решил, что это, видно, какая-то шлюха — они тщеславились своим специфическим чувством юмора. Его позвали снова, и он, поняв, что голос не принадлежит женщине из бара, спросил, что голосу нужно.

— Я просто хотела поздороваться с тобой, — ответил тот.

Потом он увидел тень, в два прыжка оказался на противоположном тротуаре, сумел ухватить ее за руку и вытащить на свет. Девушка, что позвала его по имени, была очень молода. Он спросил, что ей нужно, а незнакомка ответила, что она — его невеста и ей очень грустно оттого, что он ее не узнал.

— Наверное, я очень некрасивая, но, если ты все еще немецкий солдат, ты ведь не подашь виду, правда?

Райтер внимательно оглядел ее, но, сколько ни старался, не сумел вспомнить.

— Война часто несет с собой амнезию, — сказала девушка.

Потом добавила:

— Амнезия — это когда человек теряет память и ничего не помнит, ни своего имени, ни имени невесты.

И еще сказала:

— Также существует избирательная амнезия — это когда человек все помнит или думает, что все помнит, но забыл кое-что, а ведь это самая важная вещь в его жизни.

А я ведь эту девчонку знаю, подумал Райтер, слушая, но так и не вспомнил, где и при каких обстоятельствах они познакомились. Поэтому решил не гнать лошадей и предложил ей что-нибудь выпить. Девушка посмотрела на дверь бара, подумала и согласилась. Они сели пить чай за столиком у прохода. Женщина, что принесла чай, спросила Райтера, кто эта девчонка.

— Моя невеста, — ответил он.

Незнакомка улыбнулась женщине и согласно кивнула:

— Какая милая девушка.

— И к тому же работящая, — добавила девушка.

Женщина поджала губы, словно хотела сказать: и к тому же пробивная. Потом ответила: а это мы еще посмотрим, и ушла. Потом Райтер поднял воротник своей кожаной куртки и вернулся к двери: людей все прибывало, а незнакомка осталась сидеть за столом, время от времени переворачивая страницы книги, но бо`льшую часть времени наблюдая за женщинами и мужчинами, что всё заходили и заходили в бар. Потом женщина, что принесла чай, взяла ее за локоть и под предлогом того, что столик нужен клиентам, вывела на улицу. Незнакомка тепло попрощалась с женщиной, но та ей не ответила. Райтер говорил с двумя американскими солдатами, и девушка предпочла не подходить к нему. Вместо этого перешла улицу, устроилась в вестибюле соседнего дома и уже оттуда продолжила наблюдать за постоянным движением в дверях бара.

Работая, Райтер время от времени косился в сторону ступеней соседнего подъезда, и временами ему казалось, будто видит пару кошачьих глаз, поблескивающих в темноте и устремленных на него. Когда работы стало поменьше, он вошел в вестибюль и хотел позвать девушку, но тут же понял — имени-то он и не знает. Чиркнул спичкой и обнаружил ее спящей в углу. Встав на колени с все еще горящей спичкой в руке, он несколько секунд смотрел на ее лицо. А потом вспомнил.

Когда она проснулась, Райтер все еще был рядом, но вестибюль преобразился в комнату, в которой, похоже, жила женщина: на стенках висели фотографии артисток, а на комоде выстроились куклы и мягкие игрушки. А вот на полу, наоборот, громоздились ящики с виски и бутылками вина. Она до шеи была укрыта зеленым одеялом. Кто-то снял с нее туфли. Она чувствовала себя так хорошо, что снова прикрыла глаза. Но потом услышала голос Райтера, который говорил: ты — та девушка, что жила в бывшей квартире Хуго Хальдера. Не открывая глаз, она кивнула.

— Я не помню твоего имени, — сказал Райтер.

Она перевернулась на бок, спиной к нему, и проговорила:

— Плохая же у тебя память. Меня зовут Ингеборг Бауэр.

— Ингеборг Бауэр, — повторил Райтер, словно в этих двух словах была зашифрована вся его судьба.

Затем Ингеборг снова уснула, а когда проснулась, в комнате уже никого не было.

Тем утром, гуляя с Райтером по полуразрушенному городу, Ингеборг Бауэр рассказала, что живет вместе с какими-то незнакомыми людьми в здании рядом с вокзалом. Отец ее погиб во время бомбардировки. Мать с сестрами бежали из Берлина до того, как город окружили русские. Поначалу они жили в деревне, в доме брата матери, но в деревне, к их удивлению, нечего было есть и девочек насиловали дядья и двоюродные братья. Ингеборг добавила, что в окрестных лесах полно могил, где местные закапывали тех, кто приезжал из города, — ограбив, изнасиловав и убив.

— Тебя тоже насиловали? — спросил ее Райтер.

Нет, ее нет, но вот одну из младших сестренок изнасиловал один из двоюродных братьев, мальчишка тринадцати лет, который хотел записаться в гитлерюгенд и геройски погибнуть. Так что мать решила бежать дальше, и они ушли в маленький городок Вестервальд, в Гессене, откуда мать была родом. Там жизнь оказалась скучной и в то же время странной, сказала Ингеборг Райтеру: люди в этом городе жили так, словно войны не существовало, а ведь многие мужчины ушли на фронт и сам город трижды бомбили — не слишком страшно, но ведь бомбили же. Мать устроилась на работу в пивную, а дочери перебивались вре`менными заработками: ходили по всяким начальственным делам, или подменяли кого-то в мастерских, или бегали по городку посыльными; время от времени у них даже оставалось время, чтобы ходить в школу.

Несмотря на постоянную суету, жизнь была скучной, и, когда война кончилась, Ингеборг не выдержала и однажды утром, пока матери с сестрами не было дома, ушла в Кельн.

— Я была уверена, — сказала она Райтеру, — что здесь найду тебя или кого-то очень похожего.

Собственно, вот и все, что произошло с того времени, как они поцеловались в парке, когда Райтер искал Хуго Хальдера, а она рассказала ему историю ацтеков. Естественно, Райтер уже понял, что Ингеборг сошла с ума (а может, была безумна, когда они только познакомились), а также понял, что она больна — а может, просто изголодалась.

Он забрал ее жить в свой подвал, но Ингеборг сильно кашляла, у нее что-то было не так с легкими, и Ханс подыскал новое жилье. Нашел его в мансарде полуразрушенного здания. Лифта не было, а некоторые лестничные пролеты грозили обрушиться, ступени проседали под ногами, и это еще что: там зияли пустотой откровенные дыры — то была пустота развороченной арматуры, где виднелись или грезились осколки бомб. Но у них никаких проблем не обнаружилось: Ингеборг едва ли весила сорок девять килограмм, а Райтер, хотя и отличался высоким ростом, был худым и костлявым, так что ступени спокойно выдерживали его вес. А вот другим жильцам так не повезло. Маленький и приятный брандербуржец, который работал на оккупационные войска, упал в дыру между третьим и четвертым этажами и разбил себе затылок. Брандербуржец, встречая Ингеборг, каждый раз тепло и с участием ее приветствовал, и непременно подносил ей цветок, вынутый из петлицы.

Вечерами перед работой Райтер все внимательно проверял: Ингеборг нужно было обеспечить всем необходимым, чтобы ей не пришлось спускаться на улицу при свете свечи; хотя в глубине души Райтер знал, что Ингеборг (и он тоже) испытывает такую нехватку всего, что все его меры предосторожности — в тот же миг, когда он их принимает, — становятся совершенно бесполезными. Поначалу их отношения исключали секс. Ингеборг была слишком слаба, и ей хотелось только говорить, а когда она оставалась одна и свечей было в достатке — читать. Райтер время от времени трахался с девчонками, которые работали в баре. Страстными эти объятия назвать было сложно — наоборот, они занимались любовью, словно говорили о футболе, иногда даже не выпуская изо рта сигарету или не переставая перекатывать во рту американскую жвачку, которая уже входила в моду, и это успокаивало нервы — в смысле, жвачка и такая, безличная, манера трахаться, хотя на самом деле такой сексуальный акт был вовсе не безличным, он был объективным — эдакая нагота бойни, рядом с которой все остальное казалось неприемлемой театральщиной.

Еще до работы в баре Райтер трахался с другими девушками, на Кельнском вокзале или в Золингене или в Ремсхейде или в Вуппертале, — работницами и крестьянками, которым нравилось, когда мужчины (непременно здорового вида) кончали им в рот. Иногда вечерами Ингеборг просила Райтера рассказать ему про эти приключения, как она их называла, и Райтер, закурив, рассказывал ей.

— Эти девочки из Золингена думали, что в сперме есть витамины, — объясняла Ингеборг, — равно как и те девчонки, которых ты трахал на вокзале. И я их прекрасно понимаю, я тоже некоторое время бродила по кельнскому вокзалу и говорила с ними и вела себя так же, как они.

— Ты тоже отсасывала у незнакомых мужчин, думая наесться спермой? — спросил Райтер.

— Да, — сказала Ингеборг. — Если, конечно, они выглядели здоровыми, а не изъеденными раком или сифилисом, — добавила она. — Крестьянки, что бродили по вокзалу, работницы, сумасшедшие, потерявшиеся в городе или сбежавшие из дому, — все мы верили, что сперма — замечательный продукт питания, экстракт всех на свете витаминов, лучшее средство от гриппа. Иногда ночью, перед тем, как уснуть, свернувшись в уголке на Кельнском вокзале, я думала о первой крестьянской девочке, которой пришла в голову эта идея — абсурдная, конечно, хотя некоторые медицинские светила говорят, что анемию можно излечить, ежедневно выпивая сперму, — объясняла Ингеборг. — Но я думала о крестьянской девочке, об отчаявшейся девчушке, которая эмпирически пришла к этому выводу. Я представляла ее себе так: ослепленная огромным молчащим городом, лежащим в руинах, она говорит себе: этот город всегда был таким. Я представляла ее себе так: трудолюбивой, улыбчивой, как она всем на свете помогает, а еще любопытной, как она обходит улицы и площади и додумывает профиль города, в котором всегда, в глубине души, хотела жить. Также ночами я представляла ее себе мертвой, умершей от какой-то болезни, болезни, что вызывает не слишком длинную и не слишком короткую агонию. Разумную такую агонию, что дает достаточно времени, чтобы перестать сосать члены и завернуться, как куколка бабочки, в свои горести.

— А почему ты считаешь, что эта идея пришла в голову одной девушке, а не нескольким одновременно? — спросил ее Райтер. — Почему ты считаешь, что эта идея пришла в голову девушке, причем именно крестьянке, а не какому-нибудь умнику, который хотел, чтобы ему бесплатно отсосали?

Однажды утром Райтер и Ингеборг занялись любовью. Кожа ее была горячей, и ноги под рубашкой показались Райтеру самыми прекрасными ногами в мире. Ингеборг только что исполнилось двадцать, а Райтеру было двадцать шесть. С того дня они начали трахаться каждый день. Райтеру нравилось заниматься этим, сидя рядом с окном, чтобы Ингеборг садилась на него сверху, и они бы занимались любовью глаза в глаза или созерцая руины Кельна. А Ингеборг нравилось заниматься этим в постели, где она плакала и извивалась и кончала шесть или семь раз, закинув ноги на костлявые плечи Райтера, которого называла милым, любимым, хорошим, сладкий ты мой, говорила она, а Райтер от таких слов краснел, ибо эти выражения казались ему пошлыми, а в то время он объявил войну пошлости и сентиментальности, и мягкотелости, и телячьим нежностям, и излишествам, и искусственности, и безвкусице, но ничего не говорил, ибо отчаяние, проглядывающее в глазах Ингеборг, отчаяние, которое даже наслаждение не могло смыть, гипнотизировало его, как мышь, попавшую в мышеловку.

Конечно, они много смеялись, правда, часто над разными вещами. Райтер, например, очень веселился над тем, как сосед-брандербуржец провалился в дырку на лестнице. Ингеборг говорила, что брандербуржец — хороший человек, всегда с добрым словом наготове, а кроме того — ах, эти цветы… Райтер тогда говорил: не стоит доверять этим хорошим людям. Большинство из них, говорил он, военные преступники, которых надо на фонарях вешать, — Ингеборг сильно пугалась от одной мысли об этом. Как же так, говорила она? Разве человек, у которого каждый день в петлице свежий цветок, может быть военным преступником?

А вот Ингеборг, наоборот, смешили вещи зачастую более абстрактные. Иногда она смеялась над влажными узорами, что проступали на стенах мансарды. На гипсе и штукатурке видела длинные вереницы грузовиков, выезжающих из чего-то вроде туннеля, который она называла — почему-то — туннелем времени. Еще она смеялась над тараканами, которые время от времени наносили им визиты. Или над птицами, которые созерцали Кельн с высоты почерневших фигурных крыш самых высоких зданий. Иногда она даже смеялась над собственной болезнью — безымянной (вот над этим она смеялась больше всего), ведь два врача, к которым Ингеборг ходила (один — клиент бара, где работал Райтер, а другой — седой старичок с белой бородой и энергичным и театральным голосом, которому Ханс платил за визиты бутылками виски, по одной за визит, и который, как говорил Райтер, наверняка был военным преступником), не сумели поставить точный диагноз, ограничившись туманными речами о чем-то среднем между неврозом и воспалительным процессом в легких.

А в остальном они долгие часы проводили вместе, иногда разговаривая на самые неожиданные темы, а иногда Райтер садился за стол и писал в тетради с выцветшей обложкой свой первый роман, а Ингеборг, растянувшись на постели, читала. Убирался в доме обычно Райтер, и он же ходил за покупками, а она готовила — и у нее это вполне сносно получалось. Застольные беседы проходили настолько странно, что временами превращались в длинные монологи или исповеди.

Говорили они о книгах, о поэзии (Ингеборг спрашивала Райтера, почему он не пишет стихи, а тот отвечал, что вся поэзия, в любой из своих форм, содержится или может содержаться в одном романе), о сексе (они испробовали все способы заниматься любовью, ну, или думали так, и теперь рассуждали теоретически о новых способах, но находили только смерть) и о смерти. Когда старушка показывалась (обычно это случалось, когда они заканчивали есть и разговор постепенно угасал), Райтер с видом важного прусского господина закуривал, а Ингеборг коротким ножом с деревянной рукоятью очищала яблоко.

А еще они постепенно говорили все тише, переходя в конце на шепот. Однажды Ингеборг спросила, случалось ли ему убивать. Подумав, Райтер ответил, что да. В течение нескольких секунд, что продлились дольше, чем следовало, Ингеборг пристально смотрела на него: тонкие губы, дым, что поднимался ото рта к скулам, голубые глаза, светлые, не слишком чистые и, наверное, нуждающиеся в стрижке волосы, уши крестьянского подростка и нос, который, в отличие от ушей, был длинным и благородным, лоб, по которому, казалось, ползет паук. За несколько секунд до этого она могла бы предположить, что Райтер кого-то — неизвестно кого — убил во время войны, но, посмотрев ему в глаза, она поняла: он имеет в виду нечто другое. Она спросила, кого он убил.

— Немца, — ответил Райтер.

Разум Ингеборг, склонный выдавать затейливые фантазии и всегда готовый к диковатым умозаключениям, тут же подсказал ей имя жертвы: Хуго Хальдер, некогда живший в их берлинском доме. Она спросила, так ли это, а Райтер рассмеялся. Нет, нет, Хуго Хальдер был моим другом. Потом они надолго замолчали, а остатки еды на столе, казалось, замерзли. В конце концов Ингеборг спросила, раскаивается ли он, и Райтер только отмахнулся, причем непонятно было, что он имеет в виду. Потом сказал:

— Нет.

И после долгой паузы добавил: временами да, временами нет.

— Ты его знал? — прошептала Ингеборг.

— Кого? — спросил Райтер так, словно его разбудили.

— Человека, которого ты убил.

— Да, — ответил Райтер, — я его знал, он спал рядом со мной, много ночей подряд и беспрерывно разговаривал.

— Это была женщина? — шепнула Ингеборг.

— Нет, не женщина, — сказал Райтер и рассмеялся, — мужчина.

Ингеборг тоже засмеялась. Потом начала рассказывать, что некоторые женщины испытывают влечение к убийцам женщин. Посмотри, как восхищаются убийцами женщин шлюхи и женщины, на все готовые ради любви. Райтер же считал, что это просто истерички. А вот для Ингеборг эти женщины, которых она, как призналась, знавала, были лишь игроками, более или менее такими же, как игроки в карты, которые обычно кончают с собой на рассвете, или завсегдатаи ипподромов, которые тоже кончают с собой в дешевых пансионах или гостиницах, затерянных в переулках, куда заглядывают лишь гангстеры да китайцы.

— Иногда, — сказала Ингеборг, — когда мы занимаемся любовью и ты меня берешь за шею, я тоже задумывалась, не убийца ли ты женщин.

— Я никогда не убивал женщин, — сказал Райтер. — Мне это даже в голову не приходило.

Но том разговор и окончился, но через неделю тема всплыла снова.

Райтер сказал, что, возможно, американская и также немецкая полиция его ищут, или что его имя фигурирует в списке подозрительных лиц. Мужик, которого он прикончил, звался Саммером, и был он убийцей евреев. Тогда ты не совершил никакого преступления, хотела сказать Ингеборг, но Райтер не позволил.

— Все это случилось в лагере для военнопленных, — объяснил он. — Уж не знаю, за кого там этот Саммер меня принял, но он только и делал, что рассказывал. Нервничал — его же должна была допросить американская полиция. Поэтому сменил имя. И стал зваться Целлером. Но я не думаю, что американская полиция охотилась за Саммером. Или за Целлером. Для американцев Целлер и Саммер были двумя немецкими гражданами с безупречной репутацией. Они охотились за военными преступниками калибром побольше: за людьми из лагерей смерти, офицерами СС, высокими партийными чинами. А Саммер — он ведь был обычным чиновником. Меня допрашивали. Спросили, что мне о нем известно, не было ли у него врагов среди других военнопленных. А я ответил, что ничего не знаю, что Саммер только и говорил, что о своем сыне — тот погиб под Курском, — и о недомоганиях своей жены. Они осмотрели мои руки. Еще они были молодыми, и у них не было времени на все эти расспросы в лагере для военнопленных. Но, похоже, мне не очень-то удалось их убедить. Они записали мое имя и потом снова допросили. Спрашивали, был ли я членом национал-социалистической партии, знаком ли с нацистами, чем занималась моя семья и где мы жили. Я попытался отвечать честно и дал исчерпывающие ответы. Попросил их помочь найти родителей. Потом лагерь стал пустеть, правда, туда привозили новых постояльцев. А я так и оставался в лагере. Один товарищ сказал мне, что охрана тут чисто номинальная. Черным солдатам плевать, мы их особо не заботим. Однажды утром, когда одни пленные выходили, а другие входили, я замешался в толпу и без проблем вышел.

Некоторое время я бродил по разным городам. Побывал в Кобленце. Работал в шахтах, которые снова открыли. Голодал. Мне казалось, что призрак Саммера приклеился к моей тени. Подумывал я и том, чтобы тоже сменить имя. В конце концов пришел в Кельн и подумал: ну что нового, чего я еще не видел, может со мной случиться? Хватит таскать за собой вонючую тень Саммера. Однажды меня задержали. Случилось это после потасовки в баре. Приехали полицейские и нас забрали в отделение. Они сверились со своими досье, но не нашли моего имени и отпустили.

Тогда-то я и познакомился со старухой, которая продавала в баре сигареты и цветы. Я время от времени покупал у нее сигаретку-другую и всегда пускал в бар. Старуха сказала, что во время войны была гадалкой. Однажды вечером она попросила меня проводить ее до дому. Жила она на Регинаштрассе, в большой, но очень захламленной — пройти невозможно — квартире. Одна из комнат походила на склад в магазине одежды. Сейчас я расскажу почему. Когда мы пришли, она налила нам водки, села за стол и вытащила карты. Я тебе погадаю, сказала она. В коробках я нашел много книг. Помню, взял там полное собрание сочинений Новалиса и «Юдифь» Фридриха Геббеля, а пока листал книги, старуха сказала, что я типа убил человека и все такое. В общем, то же самое.

— Я же был солдатом, — сказал я.

— На войне тебя несколько раз едва не убили — так тут написано, но ты никого не убил, и это твоя заслуга, — сообщила старуха.

Неужели по мне это так заметно, подумал я. Неужели сразу видно, что я убийца? Естественно, я себя убийцей не чувствовал.

— Сменил бы ты имя, — сказала старуха. — Сделай, как я говорю. Я гадала высоким чинам в СС и знаю, что говорю. Не совершай глупость, какую обычно пишут в английских детективах.

— Ты о чем?

— Об английских детективах, — ответила старуха. — Об английских детективах, которым сначала подражали американские авторы, а потом французские, немецкие и швейцарские.

— И что это за глупость? — спросил я.

— Догма, — сказала она. — Они все пишут одно и то же: убийца всегда возвращается на место преступления.

Я рассмеялся.

— А ты не смейся, — заметила старуха, — ты меня слушай, я — одна из немногих, кому ты здесь, в Кельне, не безразличен.

Я перестал смеяться. И сказал, что хочу купить «Юдифь» и собрание сочинений Новалиса.

— Можешь забрать их бесплатно. Будешь приходить ко мне — забирай каждый раз по две книги, — сказала она, — но сейчас задумайся о кое-чем более важном, чем литература. Тебе надо сменить имя. Нужно, чтобы ты никогда больше не возвращался на место преступления. Тебе нужно оборвать цепь. Ты меня понимаешь?

— Ну так, немного, — ответил я, хотя на самом деле понял лишь про книги, которые можно забрать, и немало обрадовался.

Потом старуха сказала, что моя мать жива, и каждую ночь думает обо мне, что моя сестра жива и что каждое утро, каждый вечер и каждую ночь она думает обо мне и моих широченных шагах, шагах гиганта, и шаги эти гуляют эхом под черепом моей сестры. Об отце она не сообщила ничего.

Затем стало светать, и старуха сказала:

— Я слышу соловья.

А потом попросила пойти с ней в комнату, полную одежды, ни дать ни взять лавка старьевщика, и она долго копалась в куче одежды и потом вернулась, довольная, с курткой черной кожи и сказала:

— Эта куртка — для тебя, она ждала тебя все это время, с тех пор, как умер ее прежний хозяин.

Я взял куртку и примерил — и действительно, она пришлась мне совершенно впору.

Потом Райтер спрашивал старуху, кто был прежним хозяином этой куртки, но тут ее ответы становились противоречивыми и туманными.

Однажды она сказала, что куртка принадлежала сотруднику гестапо, а потом сказала, что ее жениху, коммунисту, погибшему в концлагере, и однажды даже сообщила, что прежним хозяином куртки был английский шпион, первый (и единственный) английский шпион, сброшенный в окрестностях Кельна на парашюте в 1941 году с заданием прощупать почву для организации восстания кельнских жителей; естественно, подобное предложение показалось гражданам Кельна совершеннейшей дичью: на тот момент им, а также гражданам всей Европы казалось, что Англии конец; и хотя тот шпион, как сказала старуха, был не англичанином, а шотландцем, никто его слова не воспринял всерьез, плюс ко всему некоторые имели возможность наблюдать, как он пьет (пил он как не в себя, хотя держался после этого замечательно: да, у него мутнели глаза, и он искоса посматривал на женские ноги, но язык у него практически не заплетался, и держался шотландец с эдакой холодной элегантностью, которую честные граждане-антифашисты Кельна посчитали характерной чертой человека смелого и даже отчаянного и оттого еще более привлекательного), — одним словом, в 1941 году у него ничего не выгорело.

Этого английского шпиона старуха гадалка видела, как она рассказала Райтеру, всего два раза. В первый раз поселила у себя и погадала ему на картах. В тот раз удача была на его стороне. Во второй и последний раз она снабдила его одеждой и документами, поскольку англичанин (или шотландец) возвращался в Англию. Тогда-то он и избавился от своей кожаной куртки. А временами, тем не менее, старуха и слышать не хотела ни о каком шпионе. Все это сны, говорила она, мечтания, бесплотные химеры, призраки, являющиеся отчаявшейся старухе. И тогда она снова утверждала, что кожаная куртка принадлежала агенту гестапо, которому поручили находить и убивать дезертиров — те в конце сорок четвертого и в начале сорок пятого представляли существенную силу (если так можно выразиться) в благородном городе Кельне.

Затем здоровье Ингеборг ухудшилось, и английский врач сказал, что девушка, эта милая и красивая девушка, проживет от силы два или три месяца, а потом посмотрел на Райтера, а тот, не произнеся ни слова, расплакался; на самом же деле доктор смотрел не на Райтера, нет, английский врач сидел и разглядывал опытным взглядом скорняка или кожевника замечательную черную кожаную куртку и наконец (а Райтер все еще плакал) спросил, где тот ее купил; где я купил что? — ах, куртку, да, в Берлине, соврал Райтер, еще до войны, в магазине под названием «Хан&Ферстер», и тогда врач сказал ему, что «Хан&Ферстер» или их наследники, возможно, вдохновлялись кожаными куртками фирмы «Мейсон&Купер», производившей одежду из кожи в Манчестере, а еще у них был филиал в Лондоне, и в 1938 году поступили в продажу куртки, точно такие же, как на Райтере: с такими же рукавами и воротником и таким же количеством пуговиц, на что Райтер в ответ просто пожал плечами, вытирая рукавом слезы, что бежали у него по щекам, и тогда врач, глубоко тронутый, подошел к нему и положил руку на плечо и сказал, что у него есть такая же кожаная куртка, прямо как у Райтера, только ее произвели «Мейсон&Купер», а не «Хан&Ферстер», хотя на ощупь, а Райтер мог поверить ему на слово, ибо то было слово знатока, человека, посвятившего много времени коллекционированию курток из черной кожи, обе были идентичны, обе явным образом принадлежали одной и той же партии кожи, что «Мейсон&Купер» использовали в 1938 году для пошива этих курток, которые были настоящими шедеврами и как шедевры — штучным товаром, потому что, хотя торговый дом «Мейсон & Купер» продолжал существовать во время войны, насколько знал врач, господин Мейсон погиб при бомбардировке, но не от удара бомбы, тут же поправился доктор, а из-за слабого сердца: оно не выдержало пробежки в бомбоубежище, или не смогло выдержать страшного свиста, взрывов и грохота рушащихся зданий, или не смогло выдержать завывания сирен, одним словом, тут ничего непонятно, но ясно одно: у господина Мейсона случился сердечный приступ, и с того времени для торгового дома «Мейсон & Купер» настали нелегкие времена: у них падала не производительность, а качество, хотя, конечно, «качество» тут не слишком подходящее слово, это некоторое преувеличение с его стороны, он просто пурист, сказал врач: качество продукции дома «Мейсон&Купер» оставалось непревзойденным, но все дело было в деталях, в некоем настрое, если так позволено выразиться, новых моделей кожаных курток, в чем-то неуловимом, что делало каждую кожаную куртку произведением ручной работы, неким художественным событием, что шло в ногу с историей и в то же время шло ей в противоход, не знаю, поймете ли вы меня, сказал врач, и Райтер тогда снял куртку и положил ему на руки: мол, разглядывайте ее, сколько нужно, сказал он, сидя на одном из двух стульев, что стояли в приемной, и Ханс все еще плакал, а врач так и остался стоять с кожаной курткой в руках и только тогда, похоже, проснулся от навеянного кожаными куртками сна, и смог сформулировать некую утешительную фразу или по крайней мере попытался ее сочинить, зная, тем не менее, что Райтер безутешен, и потом он накинул ему куртку на плечи, и снова подумал: вот эта куртка, куртка барного вышибалы из проститутского района Кельна, она же такая, как у меня, и он даже на минутку допустил, что она действительно его, только чуть более поношенная, словно бы его кожаная куртка вышла из шкафа в лондонской квартире и пересекла Ла-Манш и север Франции с единственной целью — снова увидеть своего хозяина, английского военврача, ведущего предосудительный и распущенный образ жизни, врача, что помогал бесплатно неимущим — если, конечно, эти неимущие были ему друзьями или, по крайней мере, друзьями друзей, — и доктор даже на мгновение допустил, что этот молодой человек, рыдающий сейчас, ему соврал и что на самом деле он не купил куртку в магазине «Хан & Ферстер», а эта самая вещь из черной кожи была настоящей курткой из коллекции «Мейсон & Купер» и была приобретена в Лондоне, в магазине торгового дома «Мейсон & Купер»; однако, так или иначе, сказал себе врач, помогая безутешному Райтеру надеть куртку (столь знакомую на ощупь, такую прекрасную, такую привычную), жизнь — это большей своей частью тайна, которую никогда не узнать.

В эти три последующих месяца Райтер устроил все так, чтобы проводить бо`льшую часть времени вместе с Ингеборг. Доставал фрукты и овощи на черном рынке. Доставал книги. Готовил и убирался в мансарде, где они вместе жили. Читал книги по медицине, пытаясь найти средство вылечить девушку. Однажды утром в мансарде объявились две сестры и мать Ингеборг. Мать была немногословна и вела себя исключительно корректно, а вот сестры — одной было восемнадцать, а другой — шестнадцать — думали только о прогулках по самым интересным местам города. Однажды Райтер им сказал, что самое интересное место в Кельне — его мансарда, но сестры Ингеборг лишь рассмеялись. Райтер, который смеялся только тогда, когда Ингеборг находилась рядом, рассмеялся тоже. Однажды вечером он отвел их к себе на работу. Хильда (восемнадцатилетняя сестра) смотрела на роящихся в баре шлюх свысока, однако в тот же вечер ушла с двумя молодыми американскими лейтенантами и вернулась только поздним утром следующего дня; мать ее била тревогу и обвиняла Райтера — ты, мол, сводник.

С другой стороны, болезнь обострила либидо Ингеборг, но мансарда была маленькой, все спали в одной комнате, и Райтер, возвращавшийся с работы в пять или шесть утра, очень стеснялся, когда Ингеборг требовала, чтобы они занялись любовью. Когда он пытался объяснить, что мать непременно их услышит, она же не глухая, Ингеборг сердилась и говорила, что Райтер ее больше не хочет. Однажды вечером младшая сестра, Грета (та, которой было шестнадцать) увела Райтера прогуляться по разрушенным близлежащим кварталам и сказала, что сестру ее в Берлине осматривали несколько психиатров и неврологов, и все подтвердили диагноз: Ингеборг безумна.

Райтер оглядел ее: она походила на Ингеборг, но была полнее и выше. На самом деле Грета была такая высокая и мускулистая, что походила на метательницу копья.

— Наш отец был нацистом, — сказала сестра, — и Ингеборг тоже: в то время она тоже была нацисткой. Состояла в гитлерюгенде.

— Так что же, ты говоришь, она безумна?

— Да по ней смирительная рубашка плачет.

Через некоторое время Хильда сказала Райтеру, что Грета в него, похоже, влюбилась.

— Так что же, ты говоришь, Грета в меня влюблена?

— До безумия, — ответила Хильда, закатив глаза.

— Как интересно, — пробормотал Райтер.

Однажды на рассвете, прокравшись тихонечко в дом, чтобы не разбудить четырех женщин, что там спали, Райтер залез в постель и приник к горячему телу Ингеборг — и тут же понял, что у той температура; глаза его наполнились слезами и он почувствовал головокружение, но такое неспешное, что ощущение оказалось даже приятным.

Затем он заметил, что рука Ингеборг взялась за член и принялась ласкать его, а он своей рукой поднял ее рубашку до пояса и нашел ее клитор и стал, в свою очередь, ласкать ее, думая при этом о других вещах: о своем романе, который продвигался вперед, о морях Пруссии и реках России и о добродушных чудовищах, обитавших в морских глубинах у берегов Крыма, пока не почувствовал рядом со своей рукой руку Ингеборг, как она ввела два его пальца в вагину, а потом смазала этими пальцами анус и попросила, нет, приказала, чтобы он проник в нее, чтобы занялся с ней анальным сексом прямо сейчас, не откладывая ни секунды, и Райтер сделал это моментально и не думая о последствиях — а он прекрасно знал, как реагирует Ингеборг на анальный секс, — но той ночью он был безволен как сомнамбула, не способный ничего предвидеть, думал только о настоящем мгновении, и так, пока они трахались, а Ингеборг стонала, он увидел, как из угла поднялась не тень, а пара кошачьих глаз, и глаза эти поднялись и так и остались плавать в темноте. А затем еще пара глаз поднялась и тоже повисла в полутьме, и он услышал, как Ингеборг хрипловатым голосом приказывала глазам закрыться, и тогда Райтер заметил, что тело его женщины покрыто испариной, и у него тоже выступила испарина, и он подумал, что это хорошо, температура падает, и закрыл глаза, и продолжил ласкать левой рукой клитор Ингеборг, и когда снова открыл глаза, он увидел пять пар кошачьих глаз, плавающих в темноте, и это показалось ему недвусмысленным указанием на то, что он спит и видит сон, ибо три пары глаз (сестры и матери Ингеборг) еще как-то укладывались в логику реальности, но пять глаз — нет, это какое-то нарушение пространственно-временного континуума; если только, конечно, каждая сестра не привела ночью в постель любовника, что также не укладывалось у него в голове и не могло и не должно было случиться.

На следующий день Ингеборг пребывала в плохом настроении, и ей казалось, что сестры и мать постоянно поступают ей назло. С того времени ситуация настолько обострилась, что ни она не могла читать, ни он писать. Время от времени Райтеру казалось, что Ингеборг ревнует к Хильде, а ведь, по правде говоря, ей следовало бы ревновать к Грете. Временами, собираясь на работу, Райтер видел из окна мансарды двух офицеров, с которыми встречалась Хильда: те окликали ее по имени и свистели, встав на противоположной стороне улицы. Они часто спускались вместе, и он посоветовал ей вести себя осторожнее. Хильда же беззаботно отвечала:

— И что они мне могут сделать? Разбомбить?

И начинала смеяться, и Райтер тоже смеялся — над ее ответами.

— Самое большее — сделают со мной то, что ты делаешь с Ингеборг, — ответила она ему как-то раз, и Райтер потом долго прокручивал ее слова у себя в голове.

То, что я делаю с Ингеборг. А что он, собственно, делал? Только любил ее…

В конце концов мать с сестрами решили вернуться обратно в деревеньку Вестервальд, к семье, и Райтер с Ингеборг снова остались одни. Теперь мы можем любить друг друга спокойно, сказала Ингеборг. Райтер посмотрел: она встала и даже стала помаленьку наводить порядок в доме. Рубашка на ней была цвета слоновой кости, из-под нее торчали ступни — костлявые, длинные и практически того же цвета. Начиная с того дня здоровье ее значительно улучшилось и, когда настал роковой день, назначенный английским врачом, она чувствовала себя как никогда хорошо.

Некоторое время спустя Ингеборг устроилась на работу в ателье, где перешивали старые платья — из уже немодных платьев кроили новые, модные. В ателье стояли три швейные машины, но благодаря инициативности хозяйки, женщины с предпринимательской жилкой и в то же время пессимистки (она считала, что Третья мировая война начнется не позже 1950 года), предприятие процветало. Поначалу Ингеборг поручали лишь сшивать отрезы ткани по выкройкам госпожи Рааб, но вскоре в связи с огромным объемом работы, с которым едва справлялось маленькое предприятие, она стала ходить по модным магазинам женской одежды и оставлять заказы, которые потом же и разносила.

К тому времени Райтер закончил писать свой первый роман. Он назвал его «Людике» и ему пришлось побегать по кельнским закоулкам в поисках человека, который бы дал ему на время печатную машинку: он решил, что не будет ее просить или арендовать у знакомых, лишь бы никто не узнал, что его зовут Ханс Райтер. В конце концов он нашел старика, у которого была старая французская машинка, — тот не сдавал ее в аренду, но делал исключение для писателей.

Старик запросил очень много, и поначалу Райтер подумал, что надо искать дальше, но когда увидел машинку — прекрасно сохранившуюся, без единой пылинки, со всеми рабочими клавишами, готовыми оставить свой отпечаток на бумаге, — решил, что вполне может позволить себе роскошь заплатить оговоренную сумму. Старик просил уплатить вперед, и тем же самым вечером, в баре, Райтер попросил в долг у нескольких девочек. На следующий день вернулся и показал деньги, но тогда старик вытащил блокнотик и попросил его назвать имя. Райтер сказал первое, что пришло в голову:

— Меня зовут Бенно фон Арчимбольди.

Старик тогда посмотрел ему в глаза и сказал, чтобы тот не умничал, а сказал свое настоящее имя.

— Мое имя — Бенно фон Арчимбольди, сударь, — отрезал Райтер. — И если вы считаете, что я шучу, — что ж, видно, время мне уйти.

Некоторое время оба молчали. Глаза у старика были темно-карие, но в слабом свете казались почти черными. Глаза у Арчимбольди были голубые, и старику показалось, что это глаза молодого поэта: усталые, натруженные, покрасневшие, но все равно — молодые и в некотором смысле чистые, хотя старик уже давно утратил веру в чистоту.

— Эта страна, — сказал он Райтеру, который тем вечером превратился в Арчимбольди, — попыталась сбросить в пропасть несколько других стран, — и все во имя очищения и воли. Для меня, как вы, наверное, уже поняли, очищение и воля — натуральная хуета. Благодаря очищению и воле мы все, поймите меня правильно, все, все, превратились в страну трусов и головорезов — что в конечном счете одно и то же. Теперь мы плачем и огорчаемся, и говорим: ах, мы не знали! Нам ничего не говорили! Это всё нацисты! Мы бы ни за что так не поступили! Мы умеем стонать. Вызывать жалость и сочувствие. Нам плевать, что над нами смеются — лишь бы сострадали и прощали. Уже совсем скоро мы откроем длинный мост к забвению. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Понимаю, — ответил Арчимбольди.

— Я был писателем, — сказал старик. — Но забросил это ремесло. Эту печатную машинку мне подарил отец. Ласковый и образованный, дожил до девяноста трех лет. В принципе, хороший человек. Человек, который, естественно, верил в прогресс. Бедный мой отец. Он верил в прогресс и, конечно, — в то, что человек по природе своей добр. Я тоже верю в то, что человек по природе добр, но это ничего не значит. Убийца в глубине своей души добр. Мы, немцы, это знаем очень хорошо. И что? Я могу всю ночь пить с убийцей и, возможно, поутру, на рассвете, мы можем запеть или промурлыкать пьесу Бетховена. И что? Убийца может поплакаться мне в жилетку. Это нормально. Быть убийцей непросто. Это мы с вами хорошо знаем. Непросто, да. Это требует чистоты и воли, воли и чистоты. Чистоты стекла и железной воли. И я тоже могу поплакаться убийце, шепча ласковые слова «брат», «товарищ», «собрат по несчастью». В этот миг убийца будет добр, ибо он по природе своей добр, а я буду идиотом, ибо я — по природе своей идиот, и оба мы сентиментальны, потому что наша культура — она вся насквозь сентиментальна. Но когда пьеса закончится, и я останусь один, убийца откроет окно моей комнаты и войдет тихим шагом санитара и перережет мне горло, спустив всю мою кровь до капли.

Бедный мой отец. Я был писателем, писателем, но мой вялый прожорливый мозг выедал мне внутренности. Орел для моего собственного Прометея и Прометей для моего собственного орла, однажды я осознал: да, я мог публиковать великолепные статьи в журналах и газетах, и даже книги, на которые было бы не жалко тратить типографскую бумагу. Но я также понял, что никогда не приближусь к тому, что называют шедевром, я даже потрогать его не смогу. Вы мне скажете: ну что же, литература не состоит исключительно из шедевров, в ней полно других произведений, скажем так, рангом пониже. Я тоже в это верил. Литература — огромный лес, и шедевры в нем — озера, гигантские и странные деревья, красноречивые в своем великолепии цветы или сокрытые гроты, но лес ведь состоит из обычных и ничем не выдающихся деревьев, лугов, луж, растений-паразитов, грибов и диких цветочков. Но я ошибался. Произведения рангом пониже на самом деле не существуют. Я хочу сказать: автор произведения рангом пониже не зовется так-то и так-то. То есть имярек и впрямь существует, их много, они страдают, работают, публикуют в газетах и журналах статьи и даже время от времени публикуют книгу, на которую не жаль типографской бумаги, но эти книги или эти статьи — и тут я прошу вашего внимания! — написаны не ими.

У любого произведения рангом пониже есть тайный автор, а всякий тайный автор есть, по определению, автор шедевров. Кто же в таком случае пишет произведение рангом пониже? На первый взгляд, писатель рангом пониже. Жена этого бедняги может быть свидетелем: он сидел за столом, склонившись над пустыми страницами, ерзая и ведя ручкой по бумаге. И ее свидетельство кажется неопровержимым. Но то, что она видела, — это лишь внешняя часть. Кожура литературы. Видимость, — сказал старик, бывший писателем, и Арчимбольди вспомнил Анского. — Тот, кто на самом деле пишет это произведение рангом пониже, — это тайный автор, который прислушивается лишь к словам шедевра.

Наш друг ремесленник пишет. Он весь погружен в то, что воплощает — хорошо или плохо — на бумаге. Жена за ним наблюдает, хоть он того и не замечает. Естественно, это он и пишет. Но если бы у жены его были способности рентгена, она бы тут же поняла: она присутствует не при акте литературного творчества, а на сеансе гипноза. Внутри человека, который сидит и пишет, ничего нет. Ничего своего, я хочу сказать. Лучше бы нашему другу посвятить себя чтению. Чтение — это наслаждение и радость оттого, что ты жив, ну или грусть, оттого, что ты жив, но прежде всего — это знание и вопросы. А вот писательство — наоборот, это обычно пустота. В душе человека пишущего ничего нет. Ничего, хочу я сказать, что его жена могла бы знать. Он пишет под диктовку. Его роман или стихи, неплохие, достойненькие, ложатся на бумагу не благодаря стилю или воле, как думает этот несчастный, а благодаря акту сокрытия. Нужны много книг, много приятных сосенок, чтобы сокрыть от ненужных глаз книгу, которая действительно имеет значение, ебаный грот нашего несчастья, волшебный зимний цветок!

Простите мне пошлые метафоры. Временами я горячусь и превращаюсь в романтика. Но послушайте меня. Всякое произведение, которое не является шедевром, есть, как бы это сказать, элемент огромной камуфляжной сети. Вы служили в армии, как я понимаю, и знаете, о чем я говорю. Всякая книга, что не является шедевром, — это пушечное мясо, усталая пехота, пешка, которая нужна лишь затем, чтобы воспроизводить разными способами схему шедевра. Когда я понял это, то перестал писать. Но ум мой, тем не менее, продолжил работать. Наоборот, когда я забросил писательство, он заработал лучше. Я себя спросил: почему шедевр должен быть сокрыт? Что за странные силы увлекают его в тишину тайны?

Я уже знал, что писать — бесполезно. Или что имеет смысл писать, только если автор готов написать шедевр. Большая часть писателей ошибаются или играют. Возможно, играть и ошибаться — одно и то же, две стороны одной монеты. На самом деле мы никогда не перестаем быть детьми, чудовищными детьми со струпьями, варикозом, опухолями и пятнами на коже, но в конце концов все равно детьми: мы продолжаем хвататься за жизнь, ибо мы и есть жизнь. Также можно сказать: мы — театр, мы — музыка. Таким образом, мало писателей отвергают писательство. Мы играем в бессмертных. Ошибаемся, оценивая собственные произведения и чужие — а с чужими уж и вовсе все туманно. Увидимся на присуждении Нобелевской премии, говорят писатели, словно желая сказать: увидимся в аду.

Однажды я посмотрел американский фильм про гангстеров. В одной из сцен детектив убивает злодея и прежде, чем выпустить последнюю пулю, говорит ему: увидимся в аду. Он играет. Детектив играет — и ошибается. Злодей, что смотрит на него и оскорбляет за секунду до смерти, тоже играет и ошибается, хотя его поле игры и поле ошибок сведены практически к абсолютному нулю — в следующей сцене он умрет. Режиссер фильма тоже играет. Сценарист — тоже. Увидимся на присуждении Нобеля. Мы вошли в историю. Немецкий народ нам за это благодарен. Героическое сражение будут помнить грядущие поколения. Бессмертная любовь. Имя, высеченное в граните. Время муз. Даже такая, настолько на первый взгляд невинная фраза: в эхе греческой прозы нет ничего, кроме игры и ошибок.

Игра и ошибка — это продажи и движитель писателей рангом пониже. Также это обещание их счастливого будущего. Лес, что растет с головокружительной скоростью, лес, которому никто не ставит границ, — даже Академии, наоборот, Академии как раз и занимаются тем, чтобы он разрастался без проблем, и предприниматели, и университеты (они только и делают, что умножают число бездельников), и государственные учреждения, и меценаты, и культурные ассоциации, и дамы, декламирующие поэзию, — все они способствуют тому, чтобы лес разрастался и скрывал то, что должен скрывать, все они способствуют тому, чтобы лес воспроизводил то, что должен воспроизводить, ибо это неизбежно — он будет расти, но никогда не откроет, что же воспроизводит, что же так покорно отражает.

Плагиат, скажете вы? Да, плагиат, в том смысле, что любое произведение рангом пониже, любое произведение, вышедшее из-под пера писателя рангом пониже, — это не что иное, как плагиат с любого шедевра. Есть, правда, маленькое отличие — тут мы говорим о разрешенном плагиате. Плагиат, скрывающий, что он лишь часть захламленной сцены, шарада, которая, возможно, приведет нас лишь к пустоте.

Одним словом: лучше всего — это иметь собственный опыт. Не скажу, что опыт невозможно стяжать, постоянно общаясь с книгами в библиотеке, но превыше всякой библиотеки — опыт. Опыт — отец науки — так обычно говорят. Когда я был молод и еще думал, что сделаю карьеру в литературном мире, я познакомился с великим писателем. Великим писателем, который, наверное, написал шедевр: впрочем, с моей точки зрения, все его вещи были шедеврами.

Я вам не назову его имя. Вам не нужно его знать, да и для истории это совершенно необязательно. Знайте лишь, что он был немец и однажды приехал в Кельн с лекциями. Естественно, я ходил на все три — он читал их в университете нашего города. На последней мне повезло сесть в первом ряду, и я стал — нет, не слушать его (на самом деле он повторял то, что говорил в первой и второй лекции) — а подробно разглядывать: его руки, к примеру, энергичные и костлявые, старческую, походящую на павлинью или как у ощипанного петуха шею, его слегка славянские скулы, бескровные губы, губы, проведи по которым ножом — ни капли крови не прольется, виски, серые, как штормящее море, а в особенности его глаза — глубокие и, при легком повороте головы, походящие на два бездонных туннеля, заброшенных и готовых обрушиться.

Естественно, после лекции его окружили лучшие люди города, и я не смог даже пожать ему руку и выразить свое восхищение. Прошло время. Этот писатель умер, а я, как логично предположить, продолжил читать и перечитывать его. Пришел день, когда я решил оставить писательство. Я его оставил. Никакой травмы, уверяю вас, только чувство освобождения. Между нами говоря, это как потерять девственность. Какое облегчение испытываешь, оставляя литературу, переставая писать и ограничиваясь лишь чтением!

А вот это уже другой разговор. Мы еще об этом поговорим, когда вы вернете мне машинку. Воспоминание о приезде этого великого писателя, тем не менее, жило в моей памяти. Тем временем я начал работать на фабрике по производству оптического инструмента. Я хорошо зарабатывал. Был холост, при деньгах, еженедельно ходил в кино, театры, на выставки, а кроме того, учил английский и французский, заходил в книжные, где покупал все книги, которые хотел.

Спокойная жизнь, тихая гавань. Но воспоминание о приезде великого писателя меня не оставляло, хуже того, я вдруг понял, что помню только третью лекцию, что воспоминания мои — исключительно о его лице, словно бы через посредство лица он должен был что-то мне сказать, но не сказал. Но что? Однажды, по причинам, не имеющим отношения к делу, я пошел с другом врачом в анатомический театр университета. Не думаю, что вы там бывали. Анатомический театр находится в подвале, и это длинная анфилада комнат, отделанных белой плиткой, с деревянными потолками. Посредине располагается амфитеатр, где и производятся вскрытия, иссечения и прочие научные ужасы. За ним идут два маленьких кабинета — декана патологоанатомического факультета и преподавателя. В одном и в другом конце находятся холодные залы, где лежат трупы — тела бедняков или людей без документов, которых смерть застала в дешевых отелях.

В то время я выказывал, без сомнения, нездоровый интерес к подобного вида помещениям, и мой друг врач любезно вызвался показать мне их со всей полагающейся роскошью объяснений — мы даже прошли на производившееся в тот день вскрытие. Затем мой друг заперся с деканом в кабинете, а я остался один в коридоре, ожидая его; в то время студенты покидали морг, и что-то сродни сумрачному летаргическому сну истекало из-под дверей, подобно ядовитому газу. Через десять минут ожидания я, едва ли не подпрыгнув, услышал шум, исходивший из одного из моргов. Уверяю вас, в то время любой на моем месте перепугался бы, но трусостью я никогда не отличался и направился прямо туда.

Я открыл дверь, и в лицо мне потянуло холодом. В глубине морга, рядом с носилками, какой-то человек пытался открыть одну из ниш, чтобы задвинуть туда труп, но, несмотря на его усилия, ниша или клетушка не подавалась. Стоя на пороге, я спросил, не нужна ли помощь. Мужчина выпрямился — а он был очень высокий, и посмотрел на меня, как мне показалось тогда, взглядом, в котором читалось отчаяние. Возможно, поэтому я подошел поближе. Я шел мимо рядов трупов и закурил сигарету, чтобы успокоить нервы, и, подойдя к нему, тут же предложил ему другую — наверное, претендуя на напускное товарищество, которого и в помине не было.

Служащий морга только посмотрел на меня, и мне показалось, что я провалился назад во времени. Глаза его точь-в-точь походили на глаза великого писателя, на чьих лекциях в Кельне я побывал, подобно паломнику. Признаюсь, на какую-то секунду я подумал, что схожу с ума. Из оцепенения меня вывел голос служащего — он вовсе не походил на обаятельный голос великого писателя. Он сказал: здесь запрещено курить.

Я не знал, что ему ответить. Он добавил: дым вредит мертвецам. Я рассмеялся. Он пояснил: от дыма тела хуже сохраняются. Я что-то такое ответил. Он попытался снова объяснить: заговорил о фильтрах, о влажности, даже произнес слово «чистота». Я снова предложил ему сигарету, и тот покорно ответил, что не курит. Я спросил, давно ли он здесь работает. С безразличным выражением лица санитар слегка визгливым голосом ответил, что работал в университете еще до войны четырнадцатого года.

— В морге? — спросил я.

— Только в нем я и бывал.

— Любопытно, — сказал я, — но ваше лицо, особенно ваши глаза, напоминают мне глаза одного великого немецкого писателя.

И тут я назвал его имя.

— Даже не слышал о таком, — ответил санитар.

В другое время подобный ответ рассердил бы меня, но, слава Богу, я уже жил новой жизнью. Я сказал, что работа в морге, без сомнения, располагает к здравым и, по крайней мере, оригинальным размышлениям о человеческой судьбе. Он посмотрел на меня так, словно бы я над ним насмехался или говорил по-французски. Я продолжил настаивать. Это помещение, сказал я, вытягивая руки и словно обнимая весь морг, — идеальное в своем роде место, чтобы подумать о том, как коротка жизнь, о том, насколько огромная тайна — предназначение человека, и о том, что все наши мирские усилия тщетны.

Вздрогнув от ужаса, я вдруг понял: а ведь я говорю с этим санитаром так, словно передо мной великий немецкий писатель и мы ведем тот разговор, который у нас так и не состоялся. У меня мало времени, сказал он. Я снова посмотрел ему в глаза. И все сомнения развеялись: это были глаза моего идола. И его ответ: у меня мало времени. Сколько же дверей открывал этот ответ! Сколько же дорог вдруг открылись и стали видимыми — и все из-за этого ответа!

У меня мало времени, мне нужно перевозить трупы вниз. У меня мало времени, мне нужно дышать, есть, пить, спать. У меня мало времени, мне нужно двигаться вместе с шестеренками. У меня мало времени, я живу. У меня мало времени, я умираю. Как вы понимаете, я больше не задавал вопросов. И помог ему открыть нишу. Я хотел помочь ему засунуть туда труп, но мои неуклюжесть и неопытность сослужили плохую службу: простыня, которой было накрыто тело, съехала, я увидел лицо трупа, закрыл глаза, склонил голову и оставил его заниматься своим делом. Когда я вышел, друг мой стоял на пороге и смотрел на меня. Все хорошо? — спросил он. Я не смог ответить, не знал, что сказать. Возможно, ответил: все плохо. Но я не это хотел сказать.

Перед тем как Арчимбольди откланялся (и выпил большую чашку чая), старик, давший ему в аренду машинку, сказал:

— Иисус — это шедевр. Разбойники — произведения рангом пониже. Зачем они там? Не для того, чтобы превознести распятие, как думают простаки, а для того, чтобы скрыть его.

Бегая по городу в поисках печатной машинки, Арчимбольди снова встретился с двумя бродягами, с которыми делил подвал до переезда в мансарду.

На первый взгляд, у его прежних товарищей по несчастью мало что изменилось. Журналист попытался устроиться на работу в новой кельнской газете, но старика не взяли из-за нацистского прошлого. Его жизнерадостность и добродушие постепенно истаивали — черная полоса все длилась и длилась, а вдобавок появились старческие болезни. Ветеран-танкист, наоборот, устроился в автосервис и вступил в Коммунистическую партию.

Когда оба оказывались в подвале вместе, ссорам не было конца. Танкист обличал нацистское прошлое и трусость старого журналиста. Тот становился на колени и громко клялся, что да, он трус, но нацистом, в полном смысле этого слова, не был никогда. Мы писали под диктовку. Не хочешь быть уволенным — изволь, пиши под диктовку, стонал он, но танкист и не думал сжалиться над ним, напротив, к списку упреков добавлял: пока мы сражались и наши танки выходили из строя и горели, вы, журналисты, просто писали всякое пропагандистское вранье, и плевать вам было на чувства танкистов и матерей танкистов, и даже невест танкистов.

— Это, — говорил он, — я тебе никогда не прощу.

— Но я же не виноват, — стонал журналист.

— Поплачь мне, поплачь.

— Мы пытались извлечь из этого поэзию, — говорил журналист, — мы хотели просто дождаться перемен и остаться в живых для будущего.

— А то ты не видишь, мерзкая свинья, что это за будущее, — рычал танкист.

Время от времени журналист заговаривал о самоубийстве.

— Не вижу другого выхода, — сказал он Арчимбольди, когда тот зашел к ним в гости. — Как журналист я мертв. Рабочего из меня тоже не выйдет. Устроиться служащим в какую-нибудь местную администрацию? Не позволит прошлое. Работать на самого себя? И на это я не гожусь. Так зачем же длить страдания?

— Чтобы выплатить долг обществу, чтобы искупить вранье, — орал танкист, сидя за столом и притворяясь, будто погружен в чтение газеты; на самом-то деле он внимательно прислушивался к разговору.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, Густав, — ответил журналист. — Мой единственный грех, я уже тебе сто тысяч раз говорил, — это трусость, и я дорого плачу за него.

— Тебе придется платить еще дороже, Отто, еще дороже.

Арчимбольди, в свою очередь, предложил журналисту уехать в другой город, мало ли, может это изменит его судьбу: в менее разрушенный город, чем Кельн, город поменьше, где его никто не знает, — эта мысль никогда не приходила в голову журналисту, и с этого момента он начал серьезно взвешивать все за и против такого предложения.

Арчимбольди перепечатал свой роман на машинке за двадцать дней. Он также сделал копию и принялся искать в публичной библиотеке, которая уже открыла двери, названия двух издательств, куда хотел послать рукопись. Он долго изучал это дело и вскоре понял, что издательства, опубликовавшие множество его любимых книг, уже давно не существуют: одни из-за финансовых трудностей, другие из-за того, что хозяева утратили интерес к издательскому делу, а некоторые — потому что их закрыли нацисты или посадили их хозяев, а некоторые — потому что их разбомбила в пыль авиация союзников.

Одна библиотекарша, которая была с ним знакома и знала, что он пишет, спросила, не нужна ли ему помощь, и Арчимбольди рассказал, что ищет издательства художественной литературы, которые еще существуют. Библиотекарша сказала, что это не проблема. Она некоторое время просматривала какие-то бумаги, потом позвонила по телефону. А вернувшись, вручила Арчимбольди список из двадцати издательств — ровно столько дней он потратил на то, чтобы перепечатать на машинке свой роман; он, конечно, воспринял это как хорошую примету. Но проблема была в том, что у него на руках были лишь оригинал и копия, и поэтому ему требовалось выбрать из всего списка только два издательства. Той ночью, стоя у дверей бара, он время от времени вынимал список и изучал его. Никогда дотоле названия издательств не казались ему столь красивыми, элегантными и особенными — они все манили и обещали исполнить его мечты. Тем не менее он решил быть благоразумным и не поддаваться излишнему энтузиазму. Оригинал лично отнес в одно из кельнских издательств. Это издательство возвращало не подошедшие рукописи, и Арчимбольди мог тотчас отправить ее куда-то еще. Копию отослал в издательский дом в Гамбурге, который до 1933 года публиковал книги немецких левых, но в тот год нацистское правительство не только закрыло предприятие, но так же задумало отправить в концентрационный лагерь его главу, господина Якова Бубиса, — и преуспело бы, если бы господин Бубис не опередил их, уехав из страны.

Через месяц кельнское издательство ответило, что его роман «Людике», обладающий рядом несомненных достоинств, тем не менее, не подходил им; однако они просили непременно прислать им следующий роман Арчимбольди. Он не рассказал Ингеборг о произошедшем и в тот же день отправился к ним за рукописью, что заняло у него несколько часов: в издательстве никто, похоже, не мог ему ответить, где же та валяется, а Арчимбольди упорно не желал уходить без нее. На следующий день он лично отнес ее в другое кельнское издательство, которое через полтора месяца отвергло его более или менее в тех же выражениях — возможно, чуть более цветистых; но оно также пожелало ему удачи со следующим опытом в прозе.

В Кельне оставалось лишь одно издательство — оно время от времени публиковало то роман, то сборник стихов, то какую-нибудь книгу по истории, но основной объем их каталога составляли самоучители, наставляющие читателя в каких-нибудь повседневных делах: от ухаживания за садом или правильного оказания первой помощи до повторного использования щебня в разрушенных домах. Издательство называлось «Советчик», и, в отличие от предыдущих двух, получить рукопись вышел сам издатель. И вовсе не из-за нехватки сотрудников, пояснил он Арчимбольди, ведь в издательстве работало по меньшей мере пять человек, а потому, что предпочитал видеть лица писателей, претендующих на публикацию. Разговор у них, по воспоминаниям Арчимбольди, получился странным. У издателя было лицо гангстера. Молодой, чуть старше Арчимбольди, он был одет в великолепного кроя костюм, который, тем не менее, был ему узковат, словно бы за ночь молодой человек вдруг взял да и поправился на десять кило.

Во время войны тот служил в отряде парашютистов, хотя никогда, как поспешил он объяснить, не прыгал с парашютом — хотя, конечно, хотел. В биографии его фигурировало участие в нескольких боях на разных театрах военных действий, в особенности в Италии и в Нормандии. Он уверял, что пережил ковровую бомбардировку американской авиации. И сказал, что знает правильный способ ее выдержать. Арчимбольди провел всю войну на Восточном фронте и потому понятия не имел, что это за штука — ковровая бомбардировка; о чем он честно и заявил собеседнику. Издатель, которого звали Михаэль Биттнер (но ему нравилось или хотелось, чтоб друзья звали его Микки, как мышонка), объяснил, что ковровая бомбардировка — это когда огромное число вражеских самолетов, число невероятное, гигантское, чудовищное, бомбит ограниченный участок фронта, определенный, заранее оговоренный квадрат местности, и бомбит до тех пор, пока там даже травы не останется.

— Не знаю, точно ли я объяснил, Бенно, — сказал он, глядя Арчимбольди прямо в глаза.

— Вы высказались с предельной точностью, Микки, — сказал Арчимбольди, а сам думал, что этот мужик не только зануда, но еще и смешон, и смех такой вызывают только клоуны и бедняги, убежденные, что участвовали в поворотных моментах истории, когда и так ясно, что история, эта простосердечная шлюха, не имеет никаких поворотных моментов, она их просто непрестанно порождает, эти моменты, эти миги времени, что соревнуются друг с другом в своей чудовищности.

Но Микки, несчастный бедняга, напяливший слишком узкий костюм прекрасного кроя, хотел объяснить ему эффект ковровой бомбардировки и свою систему, позволяющую солдату сразиться с ней. Гул. Сначала вы слышите гул. Солдат сидит в траншее или на скверно укрепленной позиции и вдруг слышит гул. Гул самолетов. Но это не гул истребителей и истребителей-бомбардировщиков, ибо те гудят быстро, если вы мне позволите так выразиться, гудят как самолеты, идущие на небольшой высоте, но нет, это гул, который доносится из самой высоты неба, хриплый и грубый рев, что не предвещает ничего хорошего, словно бы приближается гроза и тучи сталкиваются друг с другом, вот только проблема в том, что на небе — ни туч, ни грозы. Естественно, солдат поднимает глаза. Поначалу не видит ничего. Артиллерист поднимает взгляд — ничего. Пулеметчик, минометчик, разведчик авангарда поднимают взгляд — ничего. Сидящий в БМП или САУ поднимает взгляд. И тоже ничего не видит. Тем не менее из предосторожности солдат уводит установку или машину с дороги. Ставит ее под деревом или прикрывает камуфляжной сетью. И вот именно тогда появляются первые самолеты.

Солдаты на них смотрят. Их много, но солдаты думают, что самолеты летят бомбить какой-нибудь город в тылу. Город или мосты, или железнодорожные пути. Их много, от них самое небо чернеет, но они ведь метят в какую-нибудь индустриальную зону. И тут, ко всеобщему удивлению, самолеты сбрасывают бомбы, и те падают на ограниченный участок земли. И за первой волной тут же летит вторая волна. Гул и рев уже оглушают. Бомбы падают и оставляют в земле воронки. Лесочки горят. Лесные чащи, наши главные траншеи в Нормандии, исчезают. Изгороди прыгают. Террасы рушатся. Множество солдат в один момент глохнет. Некоторые не могут этого долее выдержать и бросаются бежать. И в этот момент над участком местности появляется третья волна самолетов и сбрасывает бомбы. Гул, который ранее казался непереносимым, крепнет. Да, это именно гул. Его можно назвать грохотом, ревом, шумом, лязгом, ужасным громыханием, мычанием богов, но гул — это просто слово, которое настолько же плохо, как и остальные, подходит для обозначения не имеющего имени. Пулеметчик умирает. На его мертвое тело падает следующая бомба. Кости и обрывки плоти разлетаются по местам, куда тридцать секунд спустя упадут еще бомбы. Минометчик разорван не в куски — во взвесь. Водитель БМП заводит машину, пытаясь найти лучшее убежище, по дороге на него прямой наводкой падает бомба, а затем следующие бомбы превращают и машину, и водителя в нечто бесформенное, нечто среднее между металлоломом и лавой. Затем приходят четвертая и пятая волна. Все горит. Это уже не нормандский пейзаж, а лунный. Когда самолеты отбомбились, на этом участке местности не слышно ни одной птицы. На самом деле, по соседству, там, справа и слева, в местах, которые не настигла бомбардировка, куда не упало ни одной бомбы, тоже не слышно ни одной птицы.

И вот тогда появляются вражеские войска. Для них пройти по этой серой, как асфальт, территории, изъязвленной сплошными кратерами, что еще дымятся, — опыт, не лишенный некоторой ужасности. Из зверски перепаханной земли время от времени встает немецкий солдат с безумными глазами. Некоторые сдаются, плача. Другие, парашютисты, ветераны вермахта, некоторые батальоны пехоты СС, открывают огонь, пытаются восстановить цепь управления, сдержать натиск противника. По некоторым из этих солдат, самых неустрашимых, видно, что они пили. Среди них, без сомнения, находится и парашютист Микки Биттнер: его рецепт от любого вида бомбардировки именно таков — пить шнапс, пить коньяк, пить водку, пить граппу, пить виски, пить что угодно крепкое, да хоть вино, если ничего другого нет, ибо это способ избежать гула — или спутать гул самолетов с шумом в голове, где ворочается и пульсирует пьяный мозг.

Затем Микки Биттнер захотел узнать, о чем роман Арчимбольди, и первый ли это роман, и есть ли у Бенно публикации. Арчимбольди ответил, что это его первый роман, и в общих чертах рассказал, о чем он. А почему бы и нет, сказал Биттнер. И тут же добавил: но в этом году мы не сможем его опубликовать. А затем сказал: естественно, никакого задатка не будет. И уточнил: мы дадим вам пять процентов с продаж, это более чем справедливо. И далее признался: в Германии уже не читают, как раньше, сейчас головы у людей заняты более практичными вещами. И тогда Арчимбольди понял: этот тип просто болтает, и, возможно, все эти говнюки-парашютисты, псы Штудента, тоже просто болтали, лишь бы услышать свой голос и убедиться, что никто их — пока — не повесил.

В течение нескольких дней Арчимбольди ходил и думал, что Германия более всего нуждается в гражданской войне.

Он абсолютно не верил в то, что Биттнер, который, естественно, ничего не смыслил в литературе, опубликует его роман. Бенно нервничал, у него пропал аппетит. Он практически не читал, а то, что читал, его так будоражило, что, едва открыв книгу, он тут же ее закрывал, ибо начинал дрожать и чувствовал непреодолимое желание выйти на улицу и походить. Любовью он продолжал заниматься, хотя временами, прямо посреди акта, уносился на другую планету, на заснеженную планету, где заучивал наизусть тетрадь Анского.

— Ты где? — спрашивала Ингеборг в таких случаях.

Даже голос любимой женщины доносился до него словно бы издали. Прошло несколько месяцев, ответа он так и не получил — ни отрицательного, ни положительного; тогда Арчимбольди сам пошел в издательство и попросил пустить его к Микки Биттнеру. Секретарша сказала, что господин Биттнер сейчас занимается импортом-экспортом товаров первой необходимости и его достаточно затруднительно застать в редакции, которая продолжает быть его издательством, естественно, — хотя он туда практически не заходит. Арчимбольди, тем не менее, продолжил настаивать и в конце концов получил адрес нового офиса Биттнера в предместье Кельна. В районе старинных фабрик девятнадцатого века над складом большегрузных товаров находился офис новой компании Биттнера; впрочем, там он его тоже не застал.

На его месте сидели три ветерана-парашютиста и секретарша с волосами, окрашенными в платиновый цвет. Парашютисты проинформировали его, что Микки Биттнер сейчас в Амстердаме, заключает сделку о доставке партии бананов. Затем все расхохотались, и Арчимбольди не сразу понял, что смеются над бананами, а не над ним. Затем парашютисты заговорили о кино, которым очень увлекались, и секретарша тоже увлекалась, а еще они спросили Арчимбольди, на каком фронте он был и в каком роде войск, на что Арчимбольди ответил, что на востоке, только на востоке, в пехоте на конной тяге, хотя в последние годы ни разу не видел ни мула, ни лошади. Парашютисты же, в противоположность ему, сражались всегда на западе: в Италии, Франции, а один — на Крите; и у них был этот космополитический лоск ветеранов Западного фронта: выглядели они как завсегдатаи игорных домов и вечеринок, ценители хороших вин, люди, что входили в бордель и знали всех шлюх по имени, — словом, вид, который был совершенно противоположен тому, что отличал ветеранов Восточного фронта: те больше походили на живых мертвецов, зомби, обитателей кладбищ, солдат без глаз и ртов, но с членами, подумал Арчимбольди, ибо пенис, сексуальное желание, к несчастью, — последнее, что покидает человека, а должно быть наоборот, но нет, человек продолжает трахаться, трахать себя или других, что в конце концов оборачивается одним и тем же, причем до самого последнего вздоха: так солдат, оказавшийся под завалом из трупов, под трупами и снегом, вырыл положенной по регламенту саперной лопаткой пещерку и, чтобы убить время, дрочил, все смелее и смелее, ибо страх и удивление первых моментов ушли и остались лишь страх смерти и скука, и вот чтобы избавиться от скуки он и мастурбировал, сначала робко, словно бы соблазняя хорошенькую пастушку или сборщицу фруктов, а дальше все с большей и большей решимостью, пока наконец не удовлетворил себя полностью, и так он просидел две недели в своей пещерке из трупов, экономя еду и ни в чем себя не ограничивая в сексуальном смысле, и неистовые желания эти его не ослабляли, наоборот, казалось, солдат пил собственную сперму или, сойдя с ума, отыскал забытую дорогу к психическому здоровью; и когда немецкие войска контратаковали и нашли его, произошло нечто необычное, подумал Арчимбольди: солдаты, которые освободили его от дурно пахнущих трупов и накопившегося снега, сказали, что откопанный пах чем-то странным, в смысле, от него не пахло ни потом, ни говном, ни мочой, не пах он ни гнилью, ни червями, наоборот, выживший солдат пах хорошо — сильно, да, но чем-то хорошим, похожим на дешевый, венгерский или цыганский одеколон с легким ароматом йогурта, и еще, пожалуй, с легким ароматом корешков, причем доминирующим ароматом был, кстати, не запах йогурта и кореньев, а нечто другое, удивившее всех, кто там был и растаскивал и распинывал трупы, чтобы отправить их с передовой и по-христиански похоронить, запах, который разделял воды, подобно Моисею перед Красным морем, дабы данный солдат, который едва мог держаться на ногах, смог бы пройти — куда, кстати? — да все это знали, в тыл, причем явно прямиком в дом сумасшедших.

Парашютисты были неплохими людьми и пригласили Арчимбольди поучаствовать в одном деле, с которым следовало разобраться прямо сегодняшним вечером. Арчимбольди спросил, когда все закончится, — он не хотел потерять свою работу в баре; а парашютисты заверили его, что к одиннадцати вечера управятся. Так что они договорились встретиться в восемь вечера в баре рядом с вокзалом, и на прощание секретарша ему подмигнула.

Бар назывался «Желтый соловей», и Арчимбольди тут же бросилось в глаза то, что все парашютисты пришли в кожаных черных куртках, очень похожих на его собственную. Работа состояла в том, чтобы очистить часть вагона от груза американских переносных плиток. Рядом с вагоном, стоявшим на дальних путях, они встретились с американцем, тот сначала потребовал деньги, пересчитав их все до последней купюры, а затем предупредил голосом усталого воспитателя детского сада для дебилов, что можно выгружать только из этого вагона, а из других — нет, и что из этого вагона можно выносить только коробки с надписью «ПП».

Он говорил на английском, и один из парашютистов ответил ему на английском: мол, не беспокойтесь. Потом американец растворился в темноте, и другой парашютист появился из темноты с грузовичком с потушенными фарами, а потом они вскрыли замок на вагоне и принялись за работу. Через час все уже завершилось, и двое парашютистов залезли в кабину, а Арчимбольди и третий парашютист устроились сзади в тесноте за коробками. Ехали они по кружным улицам, иногда даже неосвещенным, а потом наконец добрались до офиса Микки Биттнера в предместье. Там их ждала секретарша с термосом горячего кофе и бутылкой виски. Разгрузив добычу, все поднялись в офис и принялись говорить о генерале Удете. Парашютисты, мешая кофе с виски, стали вспоминать исторические моменты, которые в этом случае были также воспоминаниями о собственной храбрости, сдобренными смешками: мол, я во всем разочаровался, меня не проймешь, не надуришь, я знаю человеческую природу, это беспрерывное столкновение воль, а мои воспоминания об исторических моментах написаны огнем, и они — мое единственное богатство, и вот они стали вспоминать Удета, генерала Удета, аса авиации, покончившего с собой из-за клеветы Геринга.

Арчимбольди особо не знал, кто такой Удет, а спрашивать не стал. Имя было знакомо — и таких имен было в достатке, — но ничего конкретного в памяти не вызывало. Двум парашютистам случилось как-то увидеть Удета, и они его всячески превозносили.

— Один из лучших людей в люфтваффе.

Третий парашютист слушал их и покачивал головой, не слишком-то доверяя тому, что утверждали его товарищи, но в то же время не решаясь вступить с ними в спор, а Арчимбольди слушал все это с испугом: он-то был уверен, что во время Второй мировой войны была куча причин, чтобы самоубиться, но уж точно не из-за сплетен, запущенных таким уродом, как Геринг.

— Значит, этот Удет покончил с собой из-за салонных интриг Геринга? — сказал он. — Значит, этот Удет покончил с собой не из-за лагерей смерти, не из-за резни на фронте и не из-за обращенных в пепел городов, а из-за того, что Геринг заявил, что тот — бестолочь?

Трое парашютистов посмотрели на него так, словно видели в первый раз, однако без излишнего удивления.

— Возможно, Геринг был прав, — сказал Арчимбольди, наливая себе виски и прикрывая ладонью кружку, куда секретарша попыталась плеснуть кофе. — Возможно, этот Удет и впрямь был бестолочью. Возможно, этот Удет на самом деле был клубком раздерганных нервов. Возможно, этот Удет был пидорасом — как и все немцы, которые позволили Гитлеру оттрахать себя в задницу.

— Ты что, австриец? — спросил его один из парашютистов.

— Нет, я немец, как и вы, — ответил Арчимбольди.

Некоторое время парашютисты сидели и молчали, словно бы спрашивая себя: убить этого типа или просто отмутузить? Но Арчимбольди сидел очень уверенный в себе, кидая на них время от времени полные ярости взгляды, в которых читалось что угодно, но только не страх, — и они передумали драться.

— Заплати ему, — сказал один из них секретарше.

Та поднялась, открыла металлический шкаф, в котором стоял маленький сейф. И положила в ладонь Арчимбольди половину его месячной зарплаты в баре на Шпенглерштрассе. Арчимбольди сунул деньги во внутренний карман куртки под нервными взглядами парашютистов (те были уверены, что у него там пистолет или по крайней мере нож), а затем потянулся к бутылке виски и не обнаружил ее на месте. И спросил, где она. Я ее убрала, ответила секретарша, ты уже порядочно выпил, малыш. Слово «малыш» Арчимбольди понравилось, тем не менее он попросил еще выпить.

— Давай, последний глоток — и вали отсюда, у нас еще дела есть, — сказал один из парашютистов.

Арчимбольди кивнул. Секретарша налила в стакан на два пальца виски. Арчимбольди пил долго, смакуя напиток — наверняка тоже контрабандный. Затем поднялся, а двое парашютистов проводили его до двери на улицу. Снаружи было темно, и, хотя он прекрасно знал, куда идет, постоянно попадал ногой то в дырку, то в яму в асфальте — такой уж тут был район.

Два дня спустя Арчимбольди снова заявился в издательство Микки Биттнера, и та же секретарша его узнала и сказала, что они нашли рукопись. Господин Биттнер у себя в кабинете. Секретарша спросила, хочет ли он с ним встретиться.

— Он хочет меня видеть? — спросил Арчимбольди.

— Думаю, да, — ответила секретарша.

На несколько секунд его задержала мысль: а что, если Биттнер сейчас возьмет да и захочет опубликовать его роман? Также он мог хотеть с ним встречи, чтобы предложить еще работенку по линии импорта-экспорта. Тем не менее Арчимбольди подумал: если он увидит меня, то, наверное, сломает мне нос; и решил отказаться от встречи.

— Тогда удачи, — сказала секретарша.

— Спасибо, — ответил Арчимбольди.

Спасенную рукопись он отослал в мюнхенское издательство. Отправив ее по почте и вернувшись домой, вдруг понял: а ведь за все это время он не написал ни строчки. И сообщил об этом Ингеборг после того, как они позанимались любовью.

— Какая пустая трата времени, — сказала она.

— Не знаю даже, как это могло со мной случиться, — сказал он.

Той ночью, работая у дверей бара, он все думал и думал о двух скоростях времени: первая — очень медленная, и все вещи двигались в этом времени практически незаметно, а вторая — очень быстрая, и всё в ней, даже неподвижные вещи, буквально мелькало на предельной быстроте. Первая называлась Раем, вторая — Адом, и сам Арчимбольди очень хотел никогда не оказаться ни в одной из них.

Однажды утром он получил письмо из Гамбурга. Оно было подписано господином Бубисом, великим издателем, и в нем содержались хвалебные, пусть и не слишком, слова: скажем так, в письме между строк читались похвалы «Людике», произведению, в издании которого он был заинтересован, если, конечно, господин Бенно фон Арчимбольди еще не нашел своего издателя, — в каковом случае господин Бубис был бы очень опечален, ибо роман не лишен достоинств и к тому же в некотором смысле новаторский; одним словом, это книга, которую он, господин Бубис, прочитал с большим интересом и рискнул бы, без сомнения, издать, хотя издательское дело в Германии находится, сами понимаете, в каком положении, он мог предложить за книгу максимум столько-то и столько-то, да, смешную цифру, он сам это знает, цифру, которую пятнадцать лет назад даже и не смог бы выговорить, но взамен он гарантирует аккуратное издание и дистрибуцию по всем хорошим книжным магазинам, не только в Германии, но и в Австрии и Швейцарии, где печать Бубиса помнят и уважают демократические книгопродавцы, — уважают, как символ независимого и качественного издания.

Затем господин Бубис любезно прощался с просьбой, если адресат письма окажется в Гамбурге, непременно навестить его, и прилагал к посланию маленький бюллетень, отпечатанный на дешевой бумаге, но красивым шрифтом, где анонсировался выход на рынок двух «великолепных» книг: одного из первых произведений Дёблина и тома очерков Генриха Манна.

Когда Арчимбольди показал письмо Ингеборг, та удивилась: она и знать не знала, кто такой этот Бенно фон Арчимбольди.

— Естественно, это я, — ответил ей Арчимбольди.

— А почему ты изменил имя?

Подумав некоторое время, Арчимбольди ответил, что в целях безопасности:

— Возможно, американцы ищут меня. Возможно, американские и немецкие полицейские уже поняли, что к чему.

— Это из-за того военного преступника? — спросила Ингеборг.

— Правосудие слепо, — напомнил ей Арчимбольди.

— Когда ему это выгодно, — отрезала Ингеборг. — И кому выгодно, чтобы грязное белье Саммера увидело свет? Никому!

— А вот мало ли. В любом случае, лучше, чтобы они забыли, кто такой Райтер.

Ингеборг с удивлением взглянула на него:

— Ты врешь!

— Нет, не вру, — ответил Арчимбольди, и Ингеборг ему поверила, но позже, когда он уже уходил на работу, сказала с широкой улыбкой:

— Ты уверен, что станешь знаменитым!

До этого Арчимбольди никогда не думал о славе. Гитлера все знали. Геринга. А люди, которых он любил или вспоминал с ностальгией, известными не были, но отвечали некоторым его потребностям. Дёблин был его утешением. Анский — силой. Ингеборг — радостью. Исчезнувший Хуго Хальдер — легкостью жизни. Сестра, о которой он ничего не знал, была его собственной невинностью. Естественно, были они и чем-то еще. Даже иногда буквально всем, но слава, если и не брала начало в обычном карьеризме, то основывалась на чем-то ошибочном и на лжи. Кроме того, слава уменьшала человека. Все, что получило известность или происходило из нее, неизбежно уменьшалось. Слава апеллировала к примитивному. Слава и литература были непримиримыми врагами.

Целый день он посвятил раздумьям над тем, почему сменил имя. В баре все знали, что его зовут Ханс Райтер. Люди, с которыми он познакомился в Кельне, знали, что его зовут Ханс Райтер. Если полиция все-таки захотела бы отыскать его за убийство Саммера, до Райтера ей было добраться куда как просто. Тогда зачем же псевдоним? Возможно, Ингеборг права, подумал Арчимбольди, возможно, в глубине души я уверен, что стану знаменитым и со сменой имени принимаю первые меры, необходимые в дальнейшем для моей безопасности. Возможно, конечно, это все не так. Возможно, возможно, возможно…

Получив письмо господина Бубиса, Арчимбольди на следующий же день отписал ему, уверяя, что не заключал никаких издательских договоров в отношении своего романа и что задаток, который господин Бубис обещает, его полностью устраивает.

Через некоторое время пришло письмо господина Бубиса, в котором тот приглашал Арчимбольди в Гамбург, дабы познакомиться лично и заодно подписать контракт. В нынешние времена, писал господин Бубис, я не доверяю немецкой почте и ее ставшими притчей во языцех пунктуальности и надежности. А кроме того, особенно после возвращения из Англии, у меня появилась странное, возможно, обыкновение знакомиться со всеми моими авторами лично.

До тридцать третьего года, объяснял он, я опубликовал большое число многообещающих немецких авторов, а в 1940-м, сидя в одиночестве в лондонской гостинице, принялся, чтобы убить время, считать, сколько авторов из тех, что я опубликовал в первый раз, стали членами нацистской партии, сколько вступили в СС, сколько опубликовались в самых страшных антисемитских газетах, сколько сделали карьеру в нацистской бюрократии. Результат оказался таким, что я едва не покончил с собой, писал господин Бубис.

Но я не наложил на себя руки — только отхлестал себя по щекам. Вскоре в гостинице погас свет. А я все сидел, проклиная себя и отвешивая себе пощечины. Увидел бы меня кто, сразу бы подумал, что я сошел с ума. Вдруг я стал задыхаться и открыл окно. И тут передо мной открылся огромный театр военных действий: я смотрел, как бомбят Лондон. Бомбы падали рядом с рекой, но ночью казалось, что они падают в нескольких метрах от гостиницы. По небу метались лучи прожекторов. Грохот взрывов становился все громче. Время от времени маленький взрыв, вспышка над защитными куполами казались мне — хотя, возможно, это было и не так, — свидетельствами того, что какой-то самолет люфтваффе сбили. Несмотря на окружающий меня ужас я продолжал хлестать себя по щекам и обзываться. Мудак, кретин, шалопут, дебил, деревенщина, глупец — как видите, оскорбления самого инфантильного или маразматического толка.

А потом кто-то постучался в мою дверь. Это был очень молодой ирландец из обслуги. В приступе безумия я вдруг узрел в его чертах черты Джеймса Джойса. Смех, да и только.

— Дед, эт самое, ставни-т закрой, — сказал он.

— Что закрыть? — сказал я, красный как рак.

— Шторы, старый, и быстро в подземелье.

Я так понял, что он приказал мне спуститься в подвал.

— Подождите минутку, молодой человек, — сказал я и вытащил купюру подать ему на чай.

— Да вы мот, ваш превосходительство, — сказал тот, прежде чем исчезнуть, — а сейчас быстро — в катакомбы.

— Вы идите первым, я вас догоню.

Когда он ушел, я снова открыл окно и принялся созерцать пожары, охватившие речные доки, а потом принялся оплакивать свою — как тогда думал — пропащую жизнь, в одно мгновение спасенную юным ирландцем.

Так что Арчимбольди отпросился на работе и сел на поезд в Гамбург.

Издательство господина Бубиса располагалось в том же здании, что и до 1933 года. Два соседних дома обрушились под ударами бомб, равно как и несколько зданий на противоположной стороне улицы. Некоторые сотрудники издательства говорили — естественно, за спиной господина Бубиса, — что этот тип лично руководил рейдами авиации, бомбившей город. Или, по крайней мере, в этом районе точно. Когда Арчимбольди познакомился с господином Бубисом, тому было семьдесят четыре года и временами он производил впечатление человека недужного, вредного, жадного, подозрительного — предпринимателя, которому совершенно не интересна литература; хотя обычно господин Бубис выглядел совершенно по-другому: он был — или прикидывался — совершенно здоровым, никогда не болел, всегда был готов улыбнуться, казался доверчивым как ребенок и не страдал жадностью, хотя также нельзя было сказать, что он платит служащим щедро.

В издательстве, помимо господина Бубиса, который занимался всем, работали корректорша, администраторша, которая также занималась связями с прессой, секретарша, которая помогала корректорше и администраторше, и завскладом, который редко сидел на складе в подвале здания, — подвале, где господин Бубис то и дело проводил ремонт из-за дождей, которые подвал время от времени подтапливали, а иногда самые грунтовые воды, как объяснял завскладом, поднимались и обосновывались в подвале в виде больших влажных пятен, крайне вредных для книг и здоровья тех, кто там работал.

Кроме этих четырех служащих, в издательстве также обычно обреталась госпожа представительного вида, более или менее такого же возраста, как господин Бубис, если не старше, работавшая на него до 1933 года, — госпожа Марианна Готтлиб, самая верная служащая редакции: говорили, что именно она вела машину, которая везла Бубиса и его жену до голландской границы, где автомобиль досмотрели пограничники, ничего не нашли, а тот проследовал дальше до Амстердама.

Как Бубис и его жена сумели прорваться через пограничный контроль? Никто ничего не знал наверняка, но заслугу — во всех версиях истории — неизменно приписывали госпоже Готтлиб.

Когда в сентябре 1945 года Бубис вернулся в Гамбург, госпожа Готтлиб жила в абсолютной бедности, и Бубис, к тому времени овдовевший, увел ее к себе домой. Мало-помалу госпожа Готтлиб поправилась. Сначала к ней вернулся разум. Однажды утром она увидела Бубиса и узнала в нем своего старинного работодателя, но ничего не сказала. Вечером Бубис вернулся из мэрии, где тогда занимался какими-то политическими делами и обнаружил, что ужин готов, а госпожа Готтлиб стоит рядом со столом и ждет его. То был счастливый вечер для господина Бубиса и госпожи Готтлиб, пусть ужин и закончился воспоминаниями об изгнании и смерти госпожи Бубис, и пролились реки слез при упоминании ее одинокой могилки на еврейском кладбище Лондона.

Затем госпожа Готтлиб поправилась физически и сразу же переехала в маленькую квартирку, из которой открывался вид на парк, практически стертый с лица земли, но по весне зазеленевший — что ж, такова природа, она по большей части равнодушна к человеческим поступкам, или нет, как скептически говаривал господин Бубис, который прислушался к просьбе госпожи Готтлиб, однако не одобрял ее жилищной эмансипации. Вскоре она попросила его о помощи в поиске работы — госпожа Готтлиб не могла сидеть сложа руки. Тогда Бубис сделал ее своей секретаршей. Однако госпожа Готтлиб, хотя никогда об этом не говорила, тоже хлебнула горя во время кошмара и ада войны, и временами, без особой причины, вдруг заболевала — с той же скоростью, с какой потом восстанавливалась. А иногда сдавало ее душевное здоровье. Порой Бубису нужно было встретиться с британскими властями в определенном месте, а госпожа Готтлиб отправляла его в другой конец города. Или назначала встречи с лицемерными и нераскаявшимися нацистами, которые хотели предложить свои услуги мэрии Гамбурга. Или засыпала, словно снотворной мухой укушенная, прямо за столом в кабинете, положив голову на промокательную бумагу.

Вот поэтому-то господин Бубис забрал ее из мэрии и устроил на работу в гамбургский архив, где госпожа Готтлиб сражалась с книгами и досье — одним словом, бумагами, с чем ей, как предположил господин Бубис, было привычней работать. Так или иначе — и хотя в архиве более лояльно относились к индивидам с причудами, — госпожа Готтлиб так и осталась при своих экстравагантных манерах, впрочем остальную часть времени пребывая образцом здравого смысла. Также она приходила к господину Бубису в часы, оторванные от отдыха: мало ли, может, ее присутствие окажется чем-то полезным. И так продолжалось, пока господину Бубису не наскучила политика и муниципальные дела, и он решился сделать то, что, по правде говоря, подспудно толкнуло его вернуться в Германию: снова открыть издательство.

Частенько, когда его спрашивали, зачем он вернулся, он цитировал Тацита: «Да и кто, не говоря уже об опасности плавания по грозному и неизвестному морю, покинув Азию, или Африку, или Италию, стал бы устремляться в Германию с ее неприютной землей и суровым небом, безрадостную для обитания и для взора, кроме тех, кому она родина?»[26] Те, кто его слушал, кивали или улыбались, а потом говорили: «Бубис — он из наших». «Бубис нас не забыл». «Бубис не держит на нас зла». Некоторые похлопывали его по спине и ничего не понимали. Другие сокрушенно качали головами и говорили: мол, великая истина сокрыта в этой фразе. Велик Тацит и велик также — пусть одна и другая шкала не сравнимы! — наш милый Бубис.

Кстати, тот, цитируя классика, буквально следовал его тексту. Переправа через Ла-Манш всегда приводила издателя в ужас. Бубиса укачивало в море, его рвало, и он обычно проводил все время плавания, затворившись в каюте, так что, когда Тацит писал о грозном и неизвестном море, пусть и имея в виду другое море, Балтийское или Северное, Бубис всегда вспоминал Ла-Манш и о том, насколько мучительной переправа оказывалась для его растревоженного желудка и здоровья в целом. Таким же образом, когда Тацит писал о том, чтобы оставить Италию, Бубис думал о Соединенных Штатах, точнее, Нью-Йорке, где ему сделали несколько очень неплохих предложений в издательской индустрии Большого Яблока, а когда Тацит упоминал Азию или Африку, Бубис думал о создающемся государстве Израиль, где, конечно, он мог сделать немало — имеется в виду, разумеется, на издательском поприще, — а кроме того, там уже жили многие его старые друзья, которых он бы, без сомнения, с удовольствием повидал снова.

Тем не менее он выбрал «Германию, безрадостную для обитания и для взора». Почему? Уж точно не потому, что это была его родина: господин Бубис, хоть и ощущал себя немцем, ненавидел самое слово «родина», одну из причин того, как он считал, что погибли более пятидесяти миллионов человек; а потому, что в Германии располагалось его издательство и он прекрасно представлял, как оно должно быть устроено, это немецкое издательство со штаб-квартирой в Гамбурге и сетью распространения в форме заказов книг, что включала в себя старые книжные магазины всей Германии, а некоторых из хозяев он знал лично, попивал с ними во время служебных поездок чаёк или кофеек, усевшись в уголке книжного магазина, постоянно жалуясь на плохие времена, постанывая о том, что публика презирает книги, а посредники и продавцы бумаги дерут три шкуры, печалясь о будущем страны, что не читает, — одним словом, прекрасно проводя время, покусывая печеньки или кусочки пирога, пока в конце концов господин Бубис не поднимался и не пожимал руку старому букинисту из, к примеру, Изерлона, а потом отправлялся, скажем, в Бохум, навестить старого бохумского букиниста, который хранил как реликвии — впрочем, продающиеся за определенную цену, этого не отнимешь, — книги с печатью Бубиса, изданные в 1930 или 1927 году, которые, согласно закону, закону джунглей, естественно, нужно было сжечь еще в 1935 году, но которые старый букинист предпочел спрятать, из чистой любви (что Бубис очень хорошо понимал — в отличие от большинства людей, включая автора книги) и благодарил за это движением души, что было вовне и дальше литературы, жестом, назовем это так, честных предпринимателей, предпринимателей, обладающих секретом, чья родословная восходила к самому зарождению Европы, движением, которое само было мифологией или открывало врата мифа, двумя столпами которого были букинист и издатель — они, а не писатель, он-то — лишь русло, по которому то изливалось, то не лилось и в котором вообще непонятно и тайновидно что творилось; нет, только букинист, издатель и длинная зигзагообразная дорога, написанная художником фламандской школы.

Вот почему вовсе не было странным, что господину Бубису быстро наскучила политика и он решил заново открыть издательство: печатать и продавать книги — это единственное, что в глубине души его интересовало.

Тем не менее примерно в это время, незадолго до того, как снова открыть здание, возвращенное ему Фемидой, господин Бубис познакомился в Мангейме, в американской зоне, с молодой тридцатилетней беженкой хорошего происхождения и потрясающей красоты, и, непонятно как — ибо господин Бубис не имел славы донжуана, — они сделались любовниками. Эта связь вызвала в его жизни удивительные изменения. Учитывая его возраст, он и без этого был энергичен, но тут его силы утроились. Издателя охватила беспримерная жажда жизни. И его убежденность в успехе нового предприятия (впрочем, Бубис обычно поправлял тех, кто говорил о «новом предприятии», ибо для него это было все то же старое издательство, которое возвращалось к жизни после длинной и нежеланной паузы) стала поистине заразительной.

На церемонии открытия издательства, на которой присутствовали власти, артисты и политики Гамбурга, не говоря уж о делегации английских чиновников, любителей романного жанра (хотя, увы, более любителей жанра детективного или георгианского варианта романа про лошадей или филателистического романа), и представителей не только немецкой, но и французской, английской, голландской, швейцарской и даже американской прессы, его невеста, как он ласково называл ее, была представлена публике, и ей выразили всяческое почтение, впрочем одновременно удивляясь эдакой оказии: все ждали, что то будет женщина сорока или пятидесяти лет, из интеллектуалов; другие думали, что речь идет, как это было принято в семье Бубисов, о еврейке; а другие, руководствуясь опытом, думали, что это всего лишь еще одна шутка, на которые господин Бубис был, как все знали, весьма горазд. Однако все оказалось очень серьезно, и это стало понятно во время приема. Женщина была не еврейкой, а стопроцентной арийкой, также ей исполнилось не сорок, а лишь тридцать с небольшим лет, хотя выглядела она максимум на двадцать семь, и два месяца спустя шутка или шалость Бубиса превратилась в факт: тот женился, со всеми мыслимыми почестями и окруженный элитой города, в дряхлом и ремонтируемом здании мэрии, а гражданскую церемонию — незабываемую, уж поверьте! — провел ради такого случая сам мэр Гамбурга, коий, пользуясь случаем и безудержно льстя, назвал Бубиса блудным сыном и образцовым гражданином.

Когда Арчимбольди приехал в Гамбург, у издательства, в стремительном развитии своем еще не достигшем высот, которые господин Бубис назначил второй долгосрочной целью (первой стало преодоление дефицита бумаги и поддержание сети дистрибуции по всей территории Германии, а остальные восемь знал только господин Бубис), тем не менее дела шли весьма неплохо, а его хозяин и господин чувствовал себя удовлетворенным и усталым.

В Германии стали появляться писатели, заинтересовавшие господина Бубиса, по правде говоря, не настолько, точнее, не настолько сильно и даже близко не так, как его интересовали немецкоязычные писатели на первом этапе (к которым он оставался похвально лоялен), однако и некоторые из новых оказывались в своем роде неплохи, пусть среди них не видно было (а может, господин Бубис, как он сам признавался, не мог увидеть) нового Дёблина, нового Музиля, нового Кафки (хотя, если бы появился новый Кафка, говорил господин Бубис, посмеиваясь, но с глубокой печалью в глазах, меня продрала бы дрожь), нового Томаса Манна. Собственно, старые авторы и составляли, скажем так, основу каталога и неисчерпаемый ресурс издательства, однако также уже высовывались авторы новые, работники неисчерпаемой каменоломни немецкой литературы, не говоря уж о переводах с французского или английского, которые в те времена и после длительной нацистской книжной засухи обзавелись верными читателями, гарантировавшими успех предприятия или, по крайней мере, то, что издательство не уходило в минус.

Ритм работы в любом случае был если не безумным, то совершенно точно жестким, и когда Арчимбольди зашел в издательство, то первым делом подумал, что господин Бубис, с таким-то количеством дел, его не примет. Однако тот заставил его прождать всего десять минут и пригласил в кабинет, который Арчимбольди никогда не забудет: книги и рукописи, за недостатком места на полках, громоздились кучами и башнями на полу, причем некоторые кренились под собственной тяжестью так, что превращались в арки, — там царил хаос, который отражал мир, богатый и изумительный, несмотря на войны и несправедливости, то была библиотека великолепных книг, которые Арчимбольди всей душой желал бы прочитать: первые издания великих авторов с автографами и посвящениями лично господину Бубису, книги по дегенеративному искусству, которые другие издательства уже стали выпускать в Германии, книги, опубликованные во Франции, и книги, опубликованные в Англии, издания в мягких обложках, появившиеся на свет в Нью-Йорке, Бостоне и Сан-Франциско, и это помимо американских журналов с легендарными названиями, которые для молодого и бедного писателя составляли натуральное сокровище и гляделись признаком безмерного богатства и превращали кабинет Бубиса в подобие пещеры Али-Бабы.

Также Арчимбольди никогда не забудет первый вопрос Бубиса, последовавший после формального представления друг другу:

— Какое ваше настоящее имя, потому что вы, естественно, не можете зваться так?

— Это мое имя, — ответил Арчимбольди.

На что Бубис возразил:

— Молодой человек, вы что, считаете, годы в Англии и мой возраст в целом сделали меня идиотом? Никто так не зовется. Бенно фон Арчимбольди. И вообще, имя Бенно — подозрительное.

— Почему?

— Вы не знаете? Правда не знаете?

— Клянусь — нет, — уверил его Арчимбольди.

— Да из-за Бенито Муссолини, божий вы одуванчик! У вас голова есть или нет?

Тут Арчимбольди подумал, что потерял время и деньги из-за этой поездки в Гамбург, и уже видел себя садящимся тем же вечером на ночной поезд в Кельн. Если повезет, завтра утром он уже будет дома.

— Меня назвали Бенно в честь Бенито Хуареса, — сказал Арчимбольди, — думаю, что вы знаете, кто такой Бенито Хуарес.

Бубис улыбнулся.

— Бенито Хуарес, — пробормотал он, все еще улыбаясь. — Значит, Бенито Хуарес, да? — сказал уже погромче.

Арчимбольди кивнул.

— Я думал, вы мне скажете, что в честь святого Бенедикта.

— Не знаю такого святого.

— А я вот знаю сразу трех, — сообщил Бубис. — Святого Бенедикта Аньянского, который реформировал орден бенедиктинцев в девятом веке. Святого Бенедикта Нурсийского, который основал орден своего имени в шестом веке, коего также знают как «Отца Европы», опасный какой титул, не находите? И святого Бенедикта Мавра, который был черным, в смысле, негром, родился и умер на Сицилии в шестнадцатом веке и принадлежал к францисканскому ордену. Какого из троих вы предпочитаете?

— Бенито Хуареса, — сказал Арчимбольди.

— А фамилия, Арчимбольди, не хотите же вы сказать, что у вас в семье все так прозываются?

— Я так прозываюсь, — сказал Арчимбольди, и ему до смерти захотелось развернуться спиной к этому пребывающему в дурном настроении человечку и выйти не прощаясь.

— Никто так не прозывается, — ответил ему Бубис с неохотой. — Думаю, что в этом случае речь идет о фамилии, взятой в честь Джузеппе Арчимбольдо. И с чего это «фон»? Бенно не хочет быть просто Бенно Арчимбольди? Бенно хочет увековечить свое германское наследие? Вы откуда, простите?

— Из Пруссии, — сказал Арчимбольди, уже поднимаясь со стула.

— Подождите минутку, — зарычал Бубис, — прежде чем вы отправитесь в гостиницу, я хочу, чтобы вы увиделись с моей женой.

— Я не иду ни в какую гостиницу, — сказал Арчимбольди. — Я возвращаюсь в Кельн. Прошу вернуть мне рукопись.

Бубис снова улыбнулся:

— Еще успеете.

Затем он позвонил в звонок и, прежде чем дверь открылась, последний раз спросил:

— Вы и в самом деле не хотите назвать мне свое настоящее имя?

— Бенно фон Арчимбольди, — сказал Арчимбольди, глядя ему в глаза.

Бубис развел руки, соединил их, словно бы беззвучно аплодируя, а потом в дверь просунулась голова секретарши.

— Отведите этого господина в кабинет госпожи Бубис, — сказал он.

Арчимбольди посмотрел на секретаршу, девушку с золотыми локонами, а когда снова посмотрел на Бубиса, тот уже погрузился в чтение рукописи. Он пошел за секретаршей. Кабинет госпожи Бубис находился в конце длинного коридора. Секретарша постучала по дереву костяшками пальцев и затем, не дожидаясь ответа, открыла дверь и сказала: Анна, господин Арчимбольди здесь. Голос ответил — пусть войдет. Секретарша взяла его под локоть и пропихнула внутрь. Потом, улыбнувшись, ушла. Госпожа Анна Бубис сидела за практически пустым столом (в особенности пустым по сравнению со столом господина Бубиса), там стояла пепельница, лежали английские сигареты, золотая зажигалка и книга на французском. Арчимбольди, несмотря на прошедшие годы, тут же узнал ее. Это была баронесса фон Зумпе. Тем не менее он остался стоять спокойно и, по крайней мере некоторое время, молча. Баронесса сняла очки, которые, как он припоминал, раньше не носила, и посмотрела на него легчайшим, словно бы ей стоило немалого труда вынырнуть из того, что она думала или читала, взглядом. А может, она всегда так смотрела.

— Бенно фон Арчимбольди?

Арчимбольди кивнул. В течение нескольких секунд баронесса молчала и просто изучала черты его лица.

— Я устала, — сказала она. — Давайте прогуляемся или выпьем по чашечке кофе?

— Согласен, — ответил Арчимбольди.

Пока они спускались по темной лестнице, баронесса, обращаясь к нему на ты, сказала, что узнала его и что он, без сомнения, тоже ее узнал.

— Узнал сразу, баронесса.

— Но прошло много времени, — сказала баронесса фон Зумпе, — я изменилась.

— Не внешне, баронесса, — сказал ей идущий следом Арчимбольди.

— А вот имени твоего я, тем не менее, не помню, ты — сын одной из наших служанок — это я точно помню, твоя мать работала у нас в лесном доме, — а вот имени не помню.

Арчимбольди показалось занимательным то, как она назвала старинное родовое гнездо. Лесной дом — это было что-то про игрушечный домик, хижину, убежище, нечто, что осталось в стороне от течения времени и пребывало замкнутым в волюнтаристски очерченном и фиктивном детстве — но, тем не менее, детстве неповрежденном и счастливом.

— Теперь меня зовут Бенно фон Арчимбольди, баронесса.

— Хорошо, — кивнула та. — Ты выбрал очень элегантное имя. Немного диссонирующее, но не без элегантности, это правда.

Некоторые улицы Гамбурга, как смог заметить во время прогулки Арчимбольди, пребывали в более плачевном состоянии, чем самые пострадавшие от бомбардировок улицы Кельна, хотя в Гамбурге, судя по всему, больше заботились о восстановлении города. Пока шли — баронесса — легкой походкой сбежавшей с уроков гимназистки, а Арчимболди — таща на плече свою дорожную сумку, — они успели рассказать друг другу то, что случилось с обоими после той встречи в Карпатах. Арчимбольди говорил о войне, хотя и не вдаваясь в детали, говорил о Крыме, Кубани и больших реках Советского Союза, говорил о войне и о тех месяцах, что провел в вынужденном молчании, и некоторым образом, косвенно, рассказал даже об Анском, пусть и не называя того по имени.

Баронесса в свою очередь и чтобы как-то уравновесить рассказы о путешествиях, что был вынужден совершить Арчимбольди, поведала ему о своих странствиях — совершенных радостно, по доброй воле, и потому счастливых: экзотических путешествиях в Болгарию, Турцию и Черногорию, о приемах в германских посольствах в Италии, Испании и Португалии, — и призналась, что временами пыталась каяться из-за наслаждения, в котором она провела все эти годы, но чем больше интеллектуально (хотя, возможно, правильнее было бы сказать — морально) отрицала свой гедонизм, тем сильнее, припоминая все пережитое, буквально содрогалась от удовольствия.

— Ты понимаешь? Можешь меня понять? — спросила она, пока они пили капучино с печеньями в кафетерии, словно бы вышедшем из волшебной сказки, у большого окна с видом на реку и пологие зеленые холмы.

Тогда Арчимбольди, вместо того, чтобы сказать, понимает он ее или не понимает, спросил, знала ли она, что произошло с румынским генералом Энтреску. Понятия не имею, ответила баронесса.

— А я знаю, — сказал Арчимбольди, — если хотите, могу рассказать.

— Думаю, что ничего хорошего ты мне не расскажешь, — отозвалась баронесса. — Или я ошибаюсь?

— Не знаю, это как посмотреть: с одной стороны, все очень плохо, а с другой — не так уж и плохо.

— Ты это видел, видел? — прошептала баронесса, глядя на реку, где в это время расходились противоположными курсами два корабля — один к морю, другой вглубь континента.

— Да, видел, — признался Арчимбольди.

— Тогда пока ничего не рассказывай, у нас еще будет для этого время.

Она попросила одного из официантов вызвать такси. И назвала гостиницу. На стойке портье сказали, что у них зарезервирован номер на имя Бенно фон Арчимбольди. Оба прошли вслед за рассыльным в одноместный номер. С удивлением Арчимбольди обнаружил там радио.

— Разбери чемодан, — велела баронесса, — и приведи себя в порядок, сегодня вечером мы ужинаем с моим мужем.

Пока Арчимбольди проследовал к комоду, дабы выложить в ящик пару носков, рубашку и трусы, баронесса принялась настраивать аппарат и нашла джазовую радиостанцию. Арчимбольди пошел в ванную, побрился, смочил волосы водой и причесался. Когда же вышел, свет в комнате был погашен, и горела только лампа на прикроватной тумбочке, а баронесса приказала ему раздеться и лечь в постель. Оттуда, укрытый одеялами до самой шеи и с приятным ощущением усталости, он смотрел, как она, стоя в одних лишь черных трусиках, ищет и находит радиостанцию классической музыки.

В общей сложности он провел в Гамбурге три дня. Ужинали они с господином Бубисом дважды. В первый раз Арчимбольди рассказывал о себе, а во второй встретился с некоторыми друзьями знаменитого издателя и почти не раскрывал рта, дабы не сказать лишнего. Среди близких знакомых господина Бубиса, по крайней мере в Гамбурге, писателей не было. Банкир, разорившийся аристократ, художник, который только писал монографии о художниках XVII века, и переводчица с французского — всех их крайне заботили судьбы культуры, все они были умны, но писателей среди них не оказалось.

И все равно он почти не раскрывал рта.

Отношение господина Бубиса к нему претерпело значительное изменение — Арчимбольди не без оснований подумывал, что причиной тому стали хорошие рекомендации баронессы, которой он все-таки доверил свое настоящее имя. Он произнес его в постели, когда они занимались любовью, и баронессе не пришлось повторять его дважды. С другой стороны, когда она все-таки потребовала раскрыть, что случилось с генералом Энтреску, отношение ее к сказанному оказалось странным и в какой-то мере приоткрывающим тайну ее личности. Он рассказал, что румын погиб от рук своих загулявших солдат, которые его избили, а потом распяли, а баронесса только и спросила (можно подумать, умереть распятым во время Второй мировой войны — рядовое событие!), было ли тело на кресте обнаженным или одетым в форму. Арчимбольди ответил, что тело, если подойти к этому с практической точки зрения, было безусловно обнаженным, но на самом деле на нем сохранялись обрывки формы, достаточные для того, чтобы русские, уже наступавшие беглецам на пятки, поняли бы, что румынские солдаты оставили им в подарок целого генерала. Но также тело было достаточно раздето, чтобы русские увидели своими глазами преогромные размеры румынских гениталий, что, в данном случае, заметил Арчимбольди, составляло двусмысленный пример, ибо он видел некоторых румынских солдат обнаженными, и их мужские достоинства, скажем так, ничем не отличались от германских размеров, в то время как член генерала Энтреску, поникший и фиолетовый, как и полагается члену избитого, а потом распятого человека, превосходил вдвое, если не втрое, обычный член — будь то член румынский, немецкий или, если привести любой другой пример, французский.

Сообщив это, Арчимбольди замолчал, а баронесса сказала, что такая смерть пришлась бы храброму генералу по нраву. И добавила, что Энтреску, хоть его и превозносили как полководца, в отношении стратегии и тактики неизменно выказывал себя сущим идиотом. Но вот как любовник — о да, тут ему равных не было.

— Не из-за размеров его члена, — уточнила баронесса, дабы не оставить между собой и Арчимбольди каких-либо недоговоренностей, каковые могли у того возникнуть со своей, так сказать, стороны кровати, — но в некотором зверином смысле: болтая, он был веселее ворона, а вот в постели превращался в гигантскую манту.

На что Арчимбольди заметил, что, пусть он и мало видел в тот короткий визит генерала и его свиты в карпатский замок, но впечатление сложилось, что вороном был все же секретарь, некий Попеску, — мнение, немедленно опровергнутое баронессой, она сказала, что Попеску — просто какаду, какаду, который летел вслед за львом. Вот только у льва не было когтей, а если и были, он не хотел ими воспользоваться, и клыков, дабы кого-то изорвать, у него тоже не было, — он обладал лишь чувством, немного комическим, собственной судьбы, судьбы и понимания судьбы, которое в чем-то эхом перекликалось с судьбой и пониманием судьбы Байрона, поэта, которого Арчимбольди, благодаря прихоти случайного выбора в публичной библиотеке, читал и никоим образом не мог сравнить, пусть даже в виде эха, с дурацким генералом Энтреску, добавив еще, что понимание судьбы невозможно отделить от реальной судьбы индивида (бедного индивида), ибо они — по сути, одно и то же: судьба, неизъяснимая материя, постепенно становящаяся неотвратимой, — это одновременно и ее понимание, которое человек носит в себе.

На что баронесса ответила с улыбкой: мол, как заметно, что Арчимбольди никогда не трахался с Энтреску. В связи с чем Арчимбольди признался: да, он никогда не ложился в постель с Энтреску, но, в свою очередь, своими глазами видел, как овеянный славой постельных подвигов генерал ложился кое с кем еще.

— Со мной, я так понимаю, — сказала баронесса.

— Правильно понимаешь, — сказал Арчимбольди, впервые обращаясь к ней на ты.

— А ты где был?

— В тайной комнате, — сознался Арчимбольди.

Тогда баронесса расхохоталась, да так, что ее одолела икота, и, икая, она выговорила: мол, теперь ей понятно, почему он выбрал такой псевдоним. Арчимбольди не понял этого замечания, но с удовольствием согласился с ним, тоже рассмеявшись.

По прошествии трех очень продуктивных и информативных дней Арчимбольди вернулся в Кельн ночным поездом, где люди спали даже в коридорах, и вскоре снова оказался в собственной мансарде, там рассказал Ингеборг замечательные новости, привезенные из Гамбурга, — новости, которые, будучи сообщенными, исполнили обоих радости, да такой, что они вдруг начали петь, а потом и танцевать, забывая о хрупкости пола под ногами. Затем они занялись любовью, и Арчимбольди рассказал ей об издательстве, о господине Бубисе, о госпоже Бубис, о корректорше, которую звали Ута и которая смогла бы найти грамматическую ошибку у Лессинга (она его ненавидела со всей силой ганзейской души), но не у Лихтенберга (того она любила), об администраторше, или главе службы по связям с прессой Анитой, которая знала практически всех писателей Германии, но ей самой нравилась только французская литература, о секретарше Марте, которая была филологом и подарила Арчимбольди несколько изданных у них книг (они его заинтересовали), и о кладовщике по имени Райнер Мария, тот, несмотря на молодость, уже зарекомендовал себя как поэт-символист, экспрессионист и декадент.

Также он поведал ей о друзьях господина Бубиса и о его каталоге. И каждый раз, когда Арчимбольди заканчивал предложение, они с Ингеборг смеялись, словно он рассказывал невероятно смешную историю. Потом Арчимбольди со всей серьезностью взялся за вторую книгу и закончил ее за три месяца.

«Людике» еще не вышел из печати, когда господин Бубис получил рукопись «Неограниченной розы», которую прочел за две ночи, после чего, крайне взволнованный, разбудил жену и сказал, что им придется опубликовать новую книгу этого Арчимбольди.

— Хороша? — спросила с кровати баронесса, еще толком не проснувшись.

— Лучше, чем хороша, — сказал Бубис, бегая по комнате.

Затем принялся говорить, все так же перемещаясь, о Европе, о греческой мифологии и о чем-то, что смутно напоминало полицейское расследование, но тут баронесса снова уснула и не стала его слушать.

Остаток ночи Бубис, который страдал приступами бессонницы, из которых старался извлекать максимум практической пользы, попытался прочитать другие рукописи, попытался проверить счета, присланные бухгалтером, попытался написать письма распространителям — все тщетно. Едва рассвело, он снова разбудил жену и заставил ее пообещать, что, когда он уже не будет стоять во главе издательства (разумея под таковым эвфемизмом собственную смерть), она не покинет этого Арчимбольди.

— В каком смысле не покину? — спросила его сонная баронесса.

Бубис долго обдумывал ответ.

— Защищай его, — сказал он.

И через несколько секунд добавил:

— Защищай его в меру наших издательских возможностей.

Эти последние слова баронесса фон Зумпе не услышала, ибо снова уснула. Некоторое время Бубис созерцал ее лицо, словно сошедшее с картин прерафаэлитов. Потом поднялся с изножья кровати и направился, как был, в халате, на кухню, где сделал себе сэндвич с сыром и маринованными овощами по рецепту, которому его научил в Англии австрийский писатель в изгнании.

— Как же просто это сделать и как хорошо оно восстанавливает силы, — сказал ему австриец.

Просто, без сомнения. И вкусно — пусть и вкус странноватый. Но вот только силы не восстанавливает ни в коем разе, подумал господин Бубис, чтобы питаться таким образом, нужен стальной желудок. Потом он направился в гостиную и раздвинул занавески, впустив в комнату сероватый свет утра. Восстанавливает, восстанавливает, восстанавливает, думал господин Бубис, рассеянно откусывая от сэндвича. Нам нужно нечто большее, чем бутерброд с сыром и маринованными луковками. Но где его найти, где искать и что с ним делать, когда найдем? В этот миг он услышал, как открылась дверь черного хода и застучали шажки служанки, которая приходила каждое утро. Он бы так стоял часами. Как статуя. Но вместо этого оставил сэндвич на столе и направился в свою комнату, где стал одеваться для очередного рабочего дня.

«Людике» обзавелся двумя благосклонными и одной критической рецензиями, в общей сложности продались триста пятьдесят экземпляров первого издания. «Неограниченная роза», которая вышла пять месяцев спустя, получила одну благоприятную и три критические рецензии, продались двести пять экземпляров. Никакой издатель в здравом уме не решился бы опубликовать третью книгу Арчимбольди, но Бубис не только был готов опубликовать ее, но так же четвертую, пятую и все остальные, которые нужно было бы опубликовать и которые Арчимбольди счел бы за благо ему доверить.

Что касается экономической ситуации, в это время доходы Арчимбольди немного, только немного, но выросли. Дом культуры Кельна заплатил ему за два публичных выступления в известных книжных магазинах города, чьи хозяева, естественно, знали лично господина Бубиса; впрочем, чтения не привлекли особенного внимания. На первую встречу, где автор читал избранные фрагменты своего романа «Людике», пришли лишь пятнадцать человек, считая Ингеборг, и только трое после всего решились купить книгу. На вторую, где Арчимбольди читал избранные места из «Неограниченной розы», пришли, снова считая Ингеборг, девятеро, а к концу в зале, чьи малые размеры отчасти смягчили удар, остались только три человека, среди которых, естественно, сидела Ингеборг, которая через несколько часов призналась Арчимбольди, что она тоже, в какой-то момент времени, подумывала выйти из зала.

Также Дом культуры Кельна, в сотрудничестве с недавно организованными и потому довольно недалекими культурными инстанциями Нижней Саксонии, устроил ряд лекций и чтений, что начались в Ольденбурге с некоторой помпой и пышностью, а затем сразу же продолжились во все более маленьких, все более отдаленных поселках и деревнях, куда ни один из писателей не согласился поехать, — поездка окончилась во фризских деревушках, где Арчимбольди, как это ни странно, нашел более благодарную аудиторию и очень мало народа покинуло зал до окончания чтений.

В процессе творчества и в условиях спокойной повседневности манера письма Арчимбольди приобрела устойчивость и нечто, что, за неимением другого слова, мы можем назвать уверенностью. Эта «уверенность», конечно, не означала ни исчезновения сомнений, ни уверенности писателя в том, что его произведения имеют хоть какую-нибудь ценность: у Арчимбольди было своеобразное видение (впрочем, слово «видение» здесь прозвучит слишком высокопарно) литературы как трех отделов, сообщавшихся между собой весьма слабо; в первом помещались книги, которые он читал и перечитывал, и считал великолепными, а иногда чудовищными — например, произведения Дёблина, который оставался одним из любимых его авторов, или как полное собрание сочинений Кафки. Во втором отделе находились книги авторов-эпигонов и тех, кого он называл Ордой, — их он считал в основном врагами. В третьем отделении находились его собственные книги, написанные и задуманные, которые виделись ему игрой, а также прибыльным предприятием: игрой в той мере, в которой он испытывал удовольствие от их написания, удовольствие сродни тому, какое испытывает детектив, прежде чем раскрыть убийцу, и прибыльное предприятие в той мере, в которой публикация книг округляла, пусть и в весьма скромном размере, его зарплату швейцара в баре.

Работу, в смысле работу швейцаром в баре, он, естественно, не оставил, отчасти потому, что привык к ней, а отчасти потому, что навыки работы прекрасно сочетались с навыками писательства. Когда он закончил свой третий роман, «Кожаную маску», старик, у которого он брал в аренду печатную машинку и которому Арчимбольди подарил экземпляр «Неограниченной розы», предложил ему продать инструмент за разумную цену. Цена, конечно, представлялась разумной только бывшему писателю, особенно если учесть тот факт, что практически никто у него больше не брал машинку в аренду, но Арчимбольди сумма пусть и искушала, но оставалась для него неподъемной. Так что, обдумав все так и эдак, произведя нужные подсчеты, он написал Бубису с просьбой в первый раз выдать ему аванс за еще не начатую книгу. Естественно, он объяснял в письме, для чего ему нужны деньги, и торжественно обещал вручить новую книгу минимум через шесть месяцев.

Ответ Бубиса не заставил себя ждать. Однажды утром рассыльные филиала «Оливетти» в Кельне вручили Арчимбольди великолепную новую печатную машинку, и ему осталось лишь подписать согласие. Два дня спустя пришло письмо от секретарши издательства, в котором сообщалось, что шеф распорядился купить на его имя печатную машинку. Она, писала секретарша, была подарком от издательства. В течение нескольких дней у Арчимбольди буквально кружилась голова от счастья. В издательстве верят в меня, повторял он вслух, в то время как люди шли мимо в молчании или, как и он, говорили сами с собой — обычная картина для кельнской зимы.

Из тиража «Кожаной маски» удалось продать девяносто шесть экземпляров — немного, со смирением сказал Бубис, подводя итоги, но не прекращать же из-за такой малости поддерживать Арчимбольди. Напротив, в то время Бубису пришлось поехать по делам во Франкфурт и он, пользуясь случаем, отправился на день в Майнц, дабы нанести визит литературному критику Лотару Юнге, тот проживал в пригородном домике, рядом с лесом и холмами, домике, в котором слышалось пение птиц, — это показалось Бубису невероятным, ничего себе, тут даже пение птиц слышно, сказал он баронессе фон Зумпе, широко раскрывая глаза и улыбаясь от уха до уха, словно бы последнее, что он ожидал обнаружить в Майнце, — это лес и капелла певчих птиц, и двухэтажный домик с белеными стенами размером из волшебной сказки, то есть домик маленький, домик из белого шоколада с поперечными балками из дерева, словно палочками из черного шоколада, и окруженный садиком, где цветы казались вырезками из журнала, с абсурдно ровно стриженным газоном, и гравиевой дорожкой, которая скрипела под ногами, да так, что нервы или нервишки всякий раз будоражились, когда идешь по ней, и все расчерчено, как по циркулю с рейсфедером, по угольнику и компасу, так тихонько сказал Бубис баронессе, взявшись за дверной молоток в форме свиной головы, что висел на массивной деревянной двери.

Литературный критик Лотар Юнге лично вышел им навстречу. Естественно, их визита ждали, и на столе господина Бубиса и баронессу ждали печенья с копченым мясом, типичным для этой местности, и две бутылки ликера. В критике было по меньшей мере метр девяносто росту и ходил он по дому так, словно боялся удариться головой о притолоку. Он был не слишком толст и не слишком худ, одевался на манер гейдельбергских профессоров, которые снимают галстук лишь в очень интимных ситуациях. Некоторое время за аперитивом они говорили о нынешней панораме немецкой литературы — территории, по которой Лотар Юнге двигался с осторожностью сапера, дезактивирующего пехотную мину. Затем пришел молодой майнцский писатель с супругой и другой литературный критик — из той же газеты, где публиковал свои рецензии Юнге. На обед подали жаркое из кролика. Супруга писателя единожды открыла рот, и то, чтобы спросить, где баронесса купила свое платье. В Париже, ответила фон Зумпе, и жена литератора больше ничего не спрашивала. Лицо ее, тем не менее, с того мига несло на себе отпечаток всех горестей и печалей, что нанес ей город Майнц с момента своего основания и по сегодняшний день. Сумму ее гримас и ужимок, которая со скоростью света покрывала дистанцию между чистой досадой и направленной на мужа ненавистью — ибо в том она видела воплощение всех неблагородных, по ее мнению, людей, что сидели за столом, — заметили все, кроме другого литературного критика, по имени Вилли, тот изучал философию, писал работы по философии и надеялся когда-нибудь опубликовать философский трактат (человек трех профессий, скажем так), и это делало его совершенно неуязвимым для того, что выражало лицо (или душа) сотрапезницы.

По окончании обеда все вернулись в гостиную выпить кофе или чаю, и Бубис, с полного согласия Юнге, воспользовался моментом — ибо в его планы не входило оставаться в этом нервирующем игрушечном домике больше, чем нужно, — чтобы увлечь критика в сад на задней стороне дома, столь же ухоженный, что и на передней, но выгодно отличающийся большим размером, с него открывался более приятный, если это возможно, вид на лес, окружавший этот чуждый городской суеты пригород. Говорили они, прежде всего, о трудах критика, тот до смерти хотел опубликовать их у Бубиса. Издатель упомянул, пусть и в туманных выражениях, о возможности — та уже несколько месяцев обдумывалась — создать новую серию (впрочем, он осторожно не упомянул, какого рода эта серия будет). Затем они снова заговорили о новой литературе, которую публиковал Бубис и коллеги Бубиса в Мюнхене, Кельне, Франкфурте и Берлине, не забывая о давних и прочно устроенных издательствах Цюриха, Берна и возрождающихся издательских домах Вены. И тут же Бубис спросил, словно бы невзначай, что критик думает, к примеру, об Арчимбольди. Лотар Юнге, который по саду ходил с той же мерой предосторожности, что и под собственным кровом, поначалу лишь пожал плечами.

— Вы его читали? — спросил Бубис.

Юнге не ответил. Он обдумывал ответ, поникнув головой, полностью погрузившись в восхищение газоном, а тот, по мере того как они приближались к опушке леса, становился все более запущенным: на нем можно было увидеть палую листву и даже — подумайте только! — насекомых.

— Если вы не читали его, так и скажите, я попрошу прислать вам экземпляры всех его книг, — настаивал Бубис.

— Я читал, — выговорил наконец Юнге.

— И как вам? — спросил старый издатель, остановившись под каменным дубом, одним своим присутствием грозно утверждавшим: здесь оканчивается царство Юнге и начинается древесная республика.

Юнге тоже остановился, — впрочем, в нескольких шагах от дерева, — склонив голову, словно боясь, что ветка растреплет его редкую шевелюру.

— Не знаю, не знаю, — пробормотал он.

И тут он ни с того ни с сего принялся корчить гримасы, которые странным образом роднили его с супругой майнцского литератора, причем до такой степени, что Бубис подумал: а что, если они брат и сестра и тогда это полностью объясняет присутствие писателя и его супруги за обедом. Возможно, подумал Бубис, они любовники: общеизвестно, что зачастую любовники становятся похожими друг на друга выражениями лиц, улыбками, мнениями и точками зрения — одним словом, всей той поверхностной, но помпезной роскошью, что каждое человеческое существо вынуждено тащить на себе, подобно камню Сизифа, до самой смерти; о да, Сизифа, считающегося самым хитрым из людей, Сизифа, да, Сизифа, сына Эола и Энареты, основателя города Эфиры, что есть старинное название Коринфа, города, который добрый малый Сизиф превратил в логово и пристанище своих веселых проказ: с его плотской распущенностью и умственным расположением, что во всяком обороте судьбы видит шахматную задачу или детективную интригу, которую интересно раскрыть, и с этим влечением к смеху, шутке, зубоскальству, балагурству, розыгрышу, насмешке, издевке, проказам, колкостям, подколкам, шпилькам, дразнилкам, хитроумию, надувательству и остротам, он стал воровать, то есть избавлять от имущества всех путников, проходивших через город, и даже обворовал своего соседа Автолика, который тоже воровал, возможно руководствуясь несообразной надеждой на то, что кто у вора ворует, тот прощение получает, и в чью дочь, Антиклею, Сизиф втюрился — Антиклея же была красавица, просто загляденье, а не девушка, но у этой Антиклеи был жених, то есть она была сговорена с каким-то Лаэртом (тот тоже потом прославился), что не заставило Сизифа отступить, ведь он мог рассчитывать на помощь отца девушки, разбойника Автолика, чье восхищение Сизифом росло, как растет почтение объективного и честного актера к актеру, превосходящему его дарованием, так что, скажем, Автолик оставался верен — ибо он был человек чести! — слову, данному Лаэрту, но так же не порицал и не видел насмешки или издевки по отношению к будущему зятю в любовных выкрутасах Сизифа, и Антиклея в конце концов, как рассказывают, вышла замуж за Лаэрта, но после этого отдалась Сизифу один или два раза, пять или шесть раз, возможно, десять или пятнадцать раз, и всякий раз с благословения Автолика, ибо тот желал, чтобы его сосед дал дочери внучка столь же хитрого, как и он, и однажды Антиклея забеременела, и девять месяцев спустя, уже будучи женой Лаэрта, родился сын Сизифа, которого назвали Одиссеем или Улиссом, а тот действительно хитростью уродился в отца, который никогда им не занимался и продолжил жить своей безалаберной жизнью, полной излишеств, и праздников, и удовольствий, в течение которой он женился на Меропе, наименее яркой звезде Плеяд, наименее яркой именно потому, что она вышла замуж за смертного, ебаного смертного, ебучего разбойника, гангстера, погрязшего в излишествах, ослепленного излишествами, среди коих, и не последнего разбора, фигурировало соблазнение Тиро, дочери его брата Сальмонея, и он соблазнил ее не потому, что Тиро ему нравилась, и не потому, что Тиро была такой уж сексуальной, нет, а потому, что Сизиф ненавидел собственного брата и хотел причинить ему вред, за что, после смерти, был приговорен к участи толкать камень в Аиде к вершине горы, откуда камень падал потом к подножию, откуда Сизиф снова толкал его к вершине, откуда он снова скатывался к подножию, и так навечно, — зверское наказание, которое не соответствовало преступлениям или грехам Сизифа, а было местью Зевса, ибо однажды, как рассказывают, Зевс проходил через Коринф с похищенной им нимфой, и Сизиф, который был умнее лиса, решил обратить это в свою пользу, и, когда прошел там Асоп, отец девушки, искавший как безумный свою дочь, Сизиф предложил ему выдать имя похитителя дочери взамен на то, что Асоп выведет на поверхность в Коринфе источник, и это демонстрирует, что Сизиф был хорошим гражданином или что испытывал жажду, в общем, Асоп согласился и чистейший источник забил, и Сизиф выдал Зевса, который так рассердился, что тут же послал к обидчику Танатоса, смерть, но тот не смог одолеть Сизифа, который провел мастер-класс по хитрости, вполне соответствующей его юмору и созерцательному интеллекту, и пленил, и заключил в оковы Танатоса, — между прочим, этот подвиг мало кто смог повторить, действительно мало кто, и долгое время он держал Танатоса в оковах, и за это время на Земле не умер ни один человек, и наступил для людей золотой век, и люди, оставаясь людьми, жили без тяжких мыслей

о смерти, то есть не чувствовали тяжести времени, ибо времени у них было в избытке, наверное, именно этим отличается демократия, временем в избытке, прибавочной стоимостью времени, — времени, чтобы читать, и времени, чтобы думать, — и так шло до тех пор, пока Зевс лично не вмешался, и Танатоса освободили, и тогда Сизиф умер.

Но гримасы, которые корчил Юнге, не имели ничего общего с Сизифом, подумал Бубис, это был скорее неприятный тик, впрочем, не то чтобы очень неприятный, но также, очевидно, не слишком приятный, и тик этот Бубис уже видал у других немецких интеллектуалов, словно во время войны у них случился нервный срыв, который выражался вот таким образом, или словно во время войны они пережили невыносимое напряжение, оставившее, когда война, собственно, закончилась, после себя вот такое любопытное и безобидное последствие.

— Ну и как вам Арчимбольди? — повторил Бубис.

Лицо Юнге покраснело, как закат, проступавший над холмом, а потом позеленело, как вечнозеленые деревья леса.

— Хм, — сказал он, — хм. — А затем его глаза обратились к домику, словно оттуда он ожидал прихода вдохновения или красноречия или помощи любого сорта. — Откровенно говоря… — пробормотал он.

А потом заметил:

— Честно говоря, мое мнение не…

И наконец:

— Что я могу вам сказать?

— Что хотите, — ответил Бубис. — Ваше мнение как читателя, ваше мнение как критика.

— Хорошо, — отозвался Юнге. — Я его читал — это факт.

Оба улыбнулись.

— Но он не кажется мне автором… То есть он немец — это неоспоримо, у него германская, вульгарная, но немецкая просодия, но я хочу сказать, что он не кажется мне европейским автором.

— Американским тогда? — спросил Бубис, который в то время носился с идеей купить права на три романа Фолкнера.

— Нет, не американским, скорее, африканским, — сказал Юнге и снова принялся гримасничать в тени ветвей. — Точнее сказать — азиатским, — пробормотал критик.

— Какой части Азии? — поинтересовался Бубис.

— Я откуда знаю, индокитайским, малайским, в лучших своих текстах он похож на перса.

— Ах, персидская литература, — расцвел Бубис, хотя на самом деле вообще ничего не знал о персидской литературе.

— Малаец, он, без сомнения, малаец, — сказал Юнге.

Потом они заговорили о других авторах издательства, к которым критик выказал бо`льшую благосклонность или интерес, и вернулись в сад, откуда виднелось багряное небо. Немного позже Бубис и баронесса распрощались со смехом и любезными словами со всеми присутствующими, которые не только проводили их до машины, но и остались на улице, прощально махая рукой, пока авто Бубиса не скрылось за первым поворотом.

Той ночью, после обсуждения, полного фальшивого удивления, о том, как мало соответствовали габариты Юнге его домику, незадолго до того, как лечь в постель во франкфуртской гостинице, Бубис сказал баронессе, что критику не нравятся книги Арчимбольди.

— Это важно? — спросила баронесса, которая по-своему, пусть и сохраняя независимость, любила издателя и ценила его мнение.

— А это как поглядеть, — сказал Бубис, стоя в трусах у окна, созерцая внешнюю тьму в щель занавесей. — Для нас, на самом деле, неважно. А вот для Арчимбольди — очень и очень важно.

Баронесса что-то ответила. Но ее слов господин Бубис уже не услышал. Снаружи так темно, подумал он, и немного, совсем чуть-чуть, раздвинул занавески. И ничего не увидел. Только свое лицо, лицо господина Бубиса, покрытое морщинами, что умножались от года к году, и растущий мрак.

Арчимбольди не замедлил прислать в издательство свою четвертую книгу. Она называлась «Реки Европы», хотя в ней в основном говорилось об одной реке, Днепре. Скажем так: Днепр был главным героем текста, а остальные реки лишь подпевали. Господин Бубис прочитал текст на одном вздохе, не выходя из кабинета, и смеялся так, что слышало все издательство. В этот раз задаток, который он выслал Арчимбольди, превосходил все ранее выданные авансы, причем в такой степени, что Марта, секретарша, прежде чем отправить сумму в Кельн, пошла в кабинет к господину Бубису и, предъявив документ, спросила (не один, а целых два раза), правильная ли это цифра, на что господин Бубис ответил, что да, цифра правильная, или неправильная, какая, в сущности, разница, цифра, она цифра и есть, подумал он, оставшись один, цифра всегда приблизительна, не существует правильной цифры, это только нацисты верили в правильную цифру и учителя математики в начальной школе, только сектанты, помешанные на пирамидах, сборщики налогов (да покончит с ними Господь), нумерологи, гадавшие за пару монет, — вот они верили в правильную цифру. Напротив, ученые знали, что цифра — она всегда приблизительна. Великие физики, великие математики, великие химики и издатели знали, что человек всегда идет на ощупь во тьме.

В то самое время, во время обычного медицинского осмотра, у Ингеборг обнаружили хронический недуг легких. Поначалу она ничего не говорила Арчимбольди и просто то принимала, то не принимала таблетки, что ей прописал не слишком сведущий врач. Когда же начала кашлять кровью, Арчимбольди притащил ее на консультацию к английскому врачу, тот сразу направил ее к немецкому пульмонологу. Этот доктор сказал, что у нее туберкулез, достаточно распространенная болезнь в послевоенной Германии.

На деньги, полученные за «Реки Европы», Арчимбольди, по указанию специалиста, переехал в Кемптен, местечко в Баварских Альпах, чей холодный и сухой климат должен был поспособствовать улучшению здоровья его жены. Ингеборг взяла на работе больничный, а Арчимбольди ушел с работы швейцара в баре. Здоровье Ингеборг, тем не менее, не претерпело существенных изменений, хотя дни, что они провели в Кемптене, запомнились им как счастливые.

Ингеборг не боялась туберкулеза, поскольку была уверена, что не умрет от этой болезни. Арчимбольди взял с собой печатную машинку и за месяц, настукивая по восемь страниц в день, закончил свою пятую книгу, которую назвал «Bifurcaria bifurcata», ее сюжет, как явственно указывало название, строился вокруг водорослей. В этой книге, которой Арчимбольди посвящал не более трех, иногда четырех, часов в день, больше всего удивила Ингеборг скорость, с которой она писалась, точнее, сноровка, с которой Арчимбольди стучал по печатной машинке, — он напомнил ей старую машинистку, словно в Арчимбольди вновь воплотилась госпожа Доротея, секретарша, которую Ингеборг видела еще девочкой, когда по каким-то уже забытым причинам пошла с отцом на работу в Берлине.

На этой работе, сказала Ингеборг Арчимбольди, стояли нескончаемые ряды столов с секретаршами, те беспрестанно стучали по клавишам, и столы эти стояли в галерее, узковатой, но очень длинной, и по ней ходила целая бригада мальчиков-помощников в зеленых рубашках и коротких коричневых брюках, они постоянно носились туда-сюда с бумагами или забирали уже перепечатанные начисто документы с подносов из серебристого металла, находившихся рядом с каждой секретаршей. И хотя каждая секретарша печатала свой собственный документ, сказала Ингеборг Арчимбольди, звучали все клавиши в унисон, словно бы женщины печатали одинаковые тексты или печатали в равной степени быстро. За исключением одной.

Тогда Ингеборг объяснила: там было четыре ряда столов со своими секретаршами. А перед ними, во главе, стоял один-единственный стол, словно бы стол директора, хотя секретарша, которая сидела там, ничем не руководила, просто она была самая старая и дольше всех работала в этой галерее или в этом министерстве, куда отец привел Ингеборг и где он, судя по всему, служил.

Когда они с отцом спустились в галерею, — она, привлеченная шумом, а отец — желанием удовлетворить ее любопытство или, возможно, удивить ее, — главный стол, королевский стол (это, конечно, был, никакой не королевский стол, пусть это остается ясным, уточнила Ингеборг) стоял пустой, и в галерее сидели секретарши, печатавшие с хорошей скоростью, и подростки в коротких штанах и носках до колен бегали по коридорам между рядами, а еще с высокого потолка в дальней стороне, за спинами секретарш, свисала большая картина — Гитлер, созерцающий буколический пейзаж, причем чувствовалось в фигуре что-то футуристическое — подбородок, ухо, прядь волос, — но прежде всего это был прерафаэлитский Гитлер; и еще с потолка свисали лампы, как сказал отец, они горели двадцать четыре часа в сутки, а стекла слуховых окон, что шли по периметру галереи, оказались настолько грязными, что пробивающийся сквозь них свет был слишком тусклым не только для того, чтобы печатать на машинке, но вообще для всего, он решительно ни на что не годился, только чтобы изливаться оттуда и указывать, что вне этой галереи и этого здания есть небо и, возможно, дома и люди, и именно в этот момент, когда Ингеборг и ее отец дошли до самого конца ряда и уже хотели вернуться, в главную дверь вошла госпожа Доротея — маленькая старушка, одетая в черное и в босоножках на плоской подошве, слишком холодных для нынешней погоды, старушка с седыми, убранными в пучок волосами, она села за свой стол и склонила голову, словно бы ничего в мире не существовало, кроме нее и машинисток, а те именно в этот момент, все до одной сказали «добрый день, госпожа Доротея», все одновременно, но не глядя на госпожу Доротею и не переставая ни на миг печатать, и они показались Ингеборг невероятными, причем она не понимала, невероятно красиво это или невероятно отвратительно, но совершенно точно после хорового приветствия она, девочка Ингеборг, замерла на месте, словно ее разразила молния или словно она наконец оказалась в истинной церкви, где литургия, таинства и роскошь были реальными, и все болело и стучало как сердце, вырванное у жертвы ацтеков, до такой степени, что она, девочка Ингеборг, не просто замерла на месте, но также положила руку на сердце, словно бы его тоже вырвали, и тогда, именно тогда, госпожа Доротея сняла нитяные перчатки, вытянула перед собой, не глядя на них, прозрачные руки, и, уставившись в документ или рукопись на столе, начала печатать.

В этот момент, сказала Ингеборг Арчимбольди, я поняла, что музыка — она во всем. Госпожа Доротея стучала по клавишам так быстро, настолько наособицу и столько от госпожи Доротеи было в этом стуке, что, несмотря на шум или звук, или гармоничные ноты, извлекаемые из машинок шестьюдесятью машинистками одновременно, музыка, что изливалась из инструмента самой старой секретарши, поднималась гораздо выше коллективной композиции коллег, не подавляя их, но подстраиваясь к ним, управляя, играя с ними. Иногда казалось, что ее стук поднимается к самым слуховым окнам, в другие моменты он зигзагообразно тек по полу, легко дотрагиваясь до щиколоток мальчиков в коротких штанах или посетителей. Временами Доротея даже позволяла себе роскошь замедлиться, и тогда ее печатная машинка казалась сердцем, огромным сердцем, что билось среди тумана и хаоса. Но таких моментов было немного. Госпоже Доротее нравилась скорость, и она выстукивала на машинке быстрее других машинисток, словно бы открывая дорогу посреди очень-очень темных джунглей, сказала Ингеборг, очень-очень темных…

Роман «Bifurcaria bifurcata» не понравился господину Бубису, причем настолько, что он даже его не дочитал, хотя, конечно, решил опубликовать, думая, что, возможно, этому придурку Лотару Юнге текст придется по душе.

Прежде чем отдать его в типографию, тем не менее, он дал почитать книгу баронессе и попросил ее высказаться откровенно. Два дня спустя баронесса сказала, что уснула над книгой на четвертой странице, впрочем, это не испугало господина Бубиса, который к тому же не слишком-то доверял литературному вкусу своей прекрасной половины. Через некоторое время после того, как он отослал Арчимбольди договор на «Bifurcaria bifurcata», издатель получил от автора письмо, в котором тот совершенно не соглашался с размером аванса, предложенным господином Бубисом. В течение часа, в одиночестве обедая в ресторане с видом на устье реки, он думал, как ответить на письмо Арчимбольди. Первой реакцией его было негодование. Затем он начал смеяться. В конце концов известие его опечалило, чему поспособствовала река, которая в этот час принимала цвет старого золота, золотого хлеба, и все, казалось, рассыпалось крошками — вода, лодки, холмы, лесочки — и разбегалось в стороны, в разные времена и разные пространства.

Ничто не остается неизменным, пробормотал Бубис. Ничего не остается с нами навсегда. В письме Арчимбольди говорил, что ожидает получить задаток по меньшей мере такой же, как и за «Реки Европы». А ведь, положа руку на сердце, он прав, подумал господин Бубис: я заскучал над романом, все так, но это не значит, что роман плох, это лишь значит, что я не смогу его продать и он займет драгоценное место у меня на складе. На следующий день он отправил Арчимбольди немного больше денег, чем тот получил авансом за «Реки Европы».

Через восемь месяцев Ингеборг и Арчимбольди вернулись в Кемптен, но на этот раз деревня не показалась им такой же красивой, поэтому через два дня оба они, очень нервничая, ее покинули — и сели на телегу, что отвезла их в деревушку еще выше в горах.

В той проживало от силы двадцать человек, и находилась она очень близко от австрийской границы. Они сняли комнату у крестьянина, который держал молочный магазин и жил один: во время войны он потерял обоих сыновей — одного в России, а другого в Венгрии, — а жена его, как он сказал, умерла от горя, хотя односельчане утверждали, что крестьянин скинул ее в ущелье.

Крестьянина звали Фриц Леубе, и он казался весьма доволен тем, что сдал комнату; правда, узнав, что Ингеборг кашляет кровью, очень встревожился: думал, что туберкулезом легко заразиться. Так или иначе, виделись они нечасто. Вечером, вернувшись с коровами, Леубе готовил огромный горшок супа, которого хватало на несколько дней, и ели этот суп он сам и его постояльцы. Если же гости испытывали голод, то в погребе дома и на кухне можно было найти огромный выбор сыров и маринадов, их постояльцы могли отведать, если хотели. Хлеб, огромные буханки в два или три килограмма, закупался в деревне или хозяин привозил его сам, заезжая в другое селение или в Кемптен.

Иногда крестьянин открывал бутылку шнапса и засиживался допоздна с Ингеборг и Арчимбольди, расспрашивая о жизни в большом городе (для него большим был любой город с более чем тридцатью тысячами жителей) и, хмурясь, выслушивал ответы, зачастую с подколками, от Ингеборг. По окончании таких вечеров Леубе втыкал пробку обратно в бутылку, убирал со стола и, прежде чем уйти спать, обязательно говорил, что ничего не сравнится с жизнью в деревне. В те дни Ингеборг и Арчимбольди, словно что-то предчувствуя, беспрерывно занимались любовью. Они занимались ей в темной комнате, которую снимали у Леубе, и делали это в гостиной перед камином, когда тот уходил работать. Немногие дни, проведенные в Кемптене, они посвятили в основном сексу. В деревне, по ночам, они делали это в хлеву среди коров, пока Леубе и его односельчане спали. По утрам, поднявшись, они походили на людей, только что вернувшихся из боя. По всему телу расцветали синяки, огромные мешки проступали под глазами, на что Леубе говорил: вот, мол, что делается с городскими, вы только посмотрите, как они выглядят.

Чтобы восстановить силы, они ели черный хлеб с маслом и пили огромными чашками горячее молоко. Однажды вечером Ингеборг, после особенно продолжительного приступа кашля, спросила крестьянина, от чего умерла его жена. От горя, ответил Леубе, — так он говорил всегда.

— Странно, — сказала Ингеборг, — в деревне говорят, что вы ее убили.

Леубе не удивился — он был в курсе сплетен.

— Если бы я убил, то сейчас сидел бы. Все убийцы, даже те, кто убивает по справедливости, раньше или позже садятся в тюрьму.

— Не думаю, — сказала Ингеборг, — есть много людей, которые убивают, в особенности своих жен, и никогда не попадают в тюрьму.

Леубе рассмеялся:

— Это только в романах так.

— Не знала, что вы читаете романы, — ответила Ингеборг.

— Когда молод был, читал, тогда я мог время на всякую ерунду тратить, родители-то живы были. И как же, считается, я убил мою жену? — спросил Леубе после долгого молчания, в котором только и слышно было, что потрескивание огня в камине.

— Говорят, вы ее сбросили в ущелье, — сказала Ингеборг.

— В какое ущелье? — Разговор начал веселить Леубе все больше и больше.

— Не знаю, — отозвалась Ингеборг.

— Здесь много ущелий, госпожа. Есть ущелье Пропавшей Овцы и ущелье Цветов, есть ущелье Тени (оно так называется, потому что всегда погружено в тень) и ущелье Детей Крезе, есть ущелье Дьявола и ущелье Пресвятой Девы, ущелье Святого Бернарда и ущелье Плит, отсюда и до пограничного поста можно ущелий сто насчитать.

— Не знаю, — ответила Ингеборг, — в любое.

— Нет, в любое — нет, это должно быть одно, конкретное ущелье, потому что если я убил свою жену, сбросив в любое ущелье, это значит, что я ее как бы и не убивал. Ущелье должно быть конкретное, а не любое, — повторил Леубе. — Это очень важно, — сказал он после долгого молчания, — так как есть ущелья, которые по весне превращаются в русла рек и уносят в долину все, что туда бросили, или все, что туда упало, или все, что попытались там скрыть. Свалившихся туда псов, потерявшихся телят, куски дерева, — произнес Леубе очень тихо. — А что еще говорят мои соседи?

— Ничего, — сказала Ингеборг, глядя ему в глаза.

— Врут, — отрезал Леубе, — молчат и врут, а могли бы больше сказать, но они молчат и врут. Они как животные, не находите?

— Нет, у меня не сложилось такого впечатления, — сказала Ингеборг, которая на самом деле едва ли обменялась с деревенскими парой слов; все они были слишком заняты работой, чтобы терять время за разговорами с чужачкой.

— Но тем не менее, — сказал Леубе, — у них нашлось время, чтобы проинформировать вас о моей жизни.

— Весьма поверхностно, — заметила Ингеборг, затем громко и горько рассмеялась, а потом сильно раскашлялась.

Пока она кашляла, Леубе прикрыл глаза.

Когда она отняла платок от своих губ, пятно крови походило на огромную розу с полностью раскрытыми лепестками.

Той ночью, после того, как они позанимались любовью, Ингеборг вышла из деревни и пошла по дороге, ведущей в горы. Снег, казалось, отражал свет полной луны. Не было ветра, холод оказался вполне переносимым, правда, на Ингеборг был самый толстый ее свитер, куртка, сапоги и шерстяная шапка. За первым поворотом деревня исчезла, и остались только ряд сосен и горы, которые двоились в ночной темноте, все белые, как монахини, ничего не ждущие от мира.

Десять минут спустя Арчимбольди подскочил в постели и понял, что Ингеборг нет рядом. Он оделся, поискал ее в туалете, на кухне и в гостиной, а затем пошел будить Леубе. Тот спал как бревно, и Арчимбольди пришлось несколько раз его потрясти, пока крестьянин не открыл один глаз — и уставился на него с предельным страхом.

— Это я, — сказал Арчимбольди, — у меня жена пропала.

— Так идите и поищите.

Арчимбольди так дернул крестьянина за рубаху, что чуть не порвал ее.

— Не знаю, с чего начать, — признался он.

Затем снова поднялся в комнату, надел сапоги и куртку и, когда вернулся, обнаружил Леубе растрепанным, но готовым к выходу. Выйдя в центр деревни, крестьянин дал ему фонарь и сказал, что лучше разделиться. Арчимбольди пошел по дороге в горы, а Леубе принялся спускаться в долину.

Дойдя до поворота, Арчимбольди услышал — как ему показалось — крик. И остановился. Крик повторился, казалось, он поднимается откуда-то из ущелий, но Арчимбольди понял: это Леубе, он спускается в долину и выкрикивает имя Ингеборг. Я ее больше никогда не увижу, подумал Арчимбольди, дрожа от холода. В спешке он забыл надеть перчатки и шарф и теперь, поднимаясь к пограничному посту, чувствовал, как замерзли руки и лицо, он их словно больше не ощущал; потому то и дело останавливался, дышал на ладони, щипал щеки — впрочем, безо всякого результата.

Крики Леубе доносились все реже, а потом и вовсе стихли. Временами Арчимбольди принимал желаемое за действительное и ему казалось, что вот, Ингеборг сидит на обочине и смотрит в открывающиеся по сторонам пропасти, но, когда приближался, оказывалось, что это только камень или сосенка, опрокинутая ветром. На половине пути фонарь погас, и он положил его в карман куртки, пусть и очень хотел выкинуть куда-нибудь на снежный склон. С другой стороны, луна так хорошо светила, что фонарь был не нужен. В голове промелькнуло: она покончила жизнь самоубийством? Или это был несчастный случай? Он сошел с дороги и попробовал снег на ощупь. Кое-где он проваливался до колен. В других местах, ближе к горным проходам, проваливался до пояса. Он представил, как Ингеборг идет и не смотрит под ноги. Вот она подходит к краю ущелья. Спотыкается. Падает. Он сделал то же самое. Тем не менее лунный свет заливал только дорогу: в глубине теснин все было черно, бесформенно черно, и там едва угадывались неразличимые объемы и силуэты.

Арчимбольди вернулся на дорогу и продолжил подъем. В какой-то момент понял, что вспотел. Из пор кожи изливалась горячая испарина, она тут же превращалась в холодную пленку, которую сразу смывала новая волна горячей испарины… так или иначе, но холода он больше не чувствовал. Когда до пограничного поста осталось всего ничего, он увидел Ингеборг: та стояла рядом с деревом и смотрела в небо. Шея Ингеборг, подбородок, скулы — все отсвечивало безумно-белым. Он подбежал и обнял ее.

— Что ты тут делаешь? — спросила Ингеборг.

— Я испугался, — ответил Арчимбольди.

Лицо у жены было холодное как кусок льда. Он целовал ей щеки, пока она не высвободилась из объятий.

— Посмотри на звезды, Ханс, — сказала она.

Арчимбольди повиновался. Небо разрывалось от звезд — их тут можно было увидеть больше, чем в Кемптене, и гораздо больше, чем в самую безоблачную ночь в Кельне. Небо такое красивое, дорогая, сказал Арчимбольди и попытался взять ее за руку, утащить в деревню, но она вцепилась, словно играя, в ветку дерева и не захотела трогаться с места.

— Ты понимаешь, где мы, Ханс? — спросила она со смехом, который показался Арчимбольди звоном ледышек.

— В горах, дорогая, — сказал он, не отпуская ее руку и тщетно пытаясь снова заключить в объятия.

— Мы в горах, — согласилась Ингеборг, — но мы также в месте, окруженном прошлым. Все эти звезды, разве ты не понимаешь, ты же у меня такой умный?

— Что же нужно понять? — спросил Арчимбольди.

— Посмотри на них, — сказала Ингеборг.

Он поднял взгляд: действительно, звезд полно, затем он снова посмотрел на Ингеборг и пожал плечами:

— Не такой уж я и умный, и ты это знаешь.

— Весь этот свет мертв, — проговорила Ингеборг. — Весь этот свет пролился тысячи, миллионы лет тому назад. Это прошлое, понимаешь? Когда звезды зажглись этим светом, мы не существовали, на Земле не существовало жизни, даже Земля — и та не существовала. Этот свет — он к нам идет много времени, понимаешь? Это прошлое, мы окружены прошлым, которое уже не существует или существует в воспоминаниях, в домыслах, и вот оно над нами, освещает горы и снег — и мы ничего не можем сделать, чтобы избежать этого.

— Старая книга — это тоже прошлое, — сказал Арчимбольди, — книга, написанная и опубликованная в 1789 году, — прошлое, автор ее уже не существует, также не существует печатник и первые читатели, и эпоха, когда она была написана, но книга, первое издание этой книги, оно все еще здесь. Как пирамиды ацтеков.

— Ненавижу первые издания и пирамиды, и также ненавижу этих кровавых палачей-ацтеков. Но от света звезд меня тошнит. Мне хочется плакать, — сказала Ингеборг со слезами безумия на глазах.

Потом, отмахнувшись от рук Арчимбольди, она вдруг быстро пошла к пограничному посту — маленькой деревянной хижине в два этажа, из трубы которой тоненько вился черный дымок, рассеивающийся в ночном небе; с флагштока свисал плакат, сообщая, что это и есть граница.

Рядом с хижиной был навес, под которым стоял маленький грузовик. В окнах было темно, только слабый свет свечи пробивался сквозь плохо прикрытые ставни на втором этаже.

— Посмотрим, может, у них найдется что-нибудь согреться, — сказал Арчимбольди и постучался в дверь.

Никто не ответил. Он снова постучал — на этот раз сильнее. На пограничном посту, похоже, никого не было. Ингеборг ждала его у крыльца, скрестив руки на груди, и лицо ее побледнело до такой степени, что цветом сливалось со снегом. Арчимбольди обошел хижину. Сзади, рядом с поленницей, обнаружил собачью конуру впечатляющих размеров, но собаки не увидел. Когда вернулся на крыльцо, Ингеборг все так же стояла и смотрела на небо.

— Думаю, пограничники ушли, — сказал Арчимбольди.

— Там свет, — сказала Ингеборг, не глядя на него, и Арчимбольди не понял, говорит ли она о звездах или о свече, что горела на втором этаже.

— Я разобью окно, — сказал он.

Арчимбольди поискал на земле что-нибудь твердое и ничего не нашел и потому, отодвинув деревянный ставень, разбил одно стекло локтем. Затем, осторожно действуя руками, убрал торчащие осколки и открыл окно.

Он скользнул внутрь, и в лицо ему ударил застойный, тяжелый воздух. Внутри хижины все было погружено во тьму, только слабо светились угли в камине. Рядом с ним, в кресле, он увидел пограничника в расстегнутой куртке и закрытыми глазами, словно спящего, хотя на самом деле он не спал, а был мертв. В комнате первого этажа Арчимбольди нашел второго: дядька с седыми волосами в белой рубашке и длинных подштанниках того же цвета лежал на койке.

На втором этаже, в комнате, где горела свеча, чье мерцание они увидели с дороги, никого не оказалось. Только комната, с кроватью, столом, стулом и маленькой этажеркой, на которой выстроились книги, по большей части о приключениях на Диком Западе. Быстро, но стараясь не бежать, Арчимбольди нашел метлу и газету, замел осколки разбитого стекла, свалил их на газету и выкинул наружу, через дыру в окне, словно бы кто-то из двух мертвецов — изнутри хижины, а не снаружи — пробил ее в стекле. Потом вышел, ни до чего не дотрагиваясь, обнял Ингеборг, и так они, обнявшись, вернулись в деревню, в то время как все прошлое Вселенной изливалось им на головы.

На следующий день Ингеборг не сумела встать с постели. У нее поднялась температура до сорока градусов, а вечером она начала бредить. Днем, пока она спала, Арчимбольди из окна своей комнаты увидел, как в направлении пограничного поста проехала скорая. Вскоре следом проехала полицейская машина, и где-то три часа спустя скорая уехала в направлении Кемптена со своим грузом трупов, а вот полицейская машина не вернулась до самых шести часов, когда уже смеркалось, и, заехав в деревню, остановилась, а полицейские переговорили с кем-то из крестьян.

Их — возможно, из-за того, что за них вступился Леубе, — не потревожили. Вечером у Ингеборг открылся бред, и тем же вечером ее отвезли в больницу в Кемптене. Леубе с ними не поехал, но на следующее утро Арчимбольди стоял и курил в коридоре рядом с входной дверью в больницу и увидел его — в суконном очень старом пиджаке, впрочем, сохраняющем внушительный вид, в галстуке и в деревенских башмаках, похоже сделанных своими руками.

Они проговорили несколько минут. Леубе сказал, что никто в деревне не знает о ночном побеге Ингеборг и лучше будет, если Арчимбольди тоже будет держать рот на замке. Потом спросил, хорошо ли заботятся о пациентке (так и сказал — пациентке), хотя, судя по тону, даже не сомневался, что все на самом деле в порядке, спросил, как кормят, какие лекарства дают, а потом вдруг взял и ушел. А прежде чем уйти, он, не произнеся ни слова, передал Арчимбольди сверток из дешевой бумаги, в котором лежали большой кусок сыра, хлеб и два вида колбасы из тех, что они каждый вечер ели в деревне.

Арчимбольди был не голоден, а при виде сыра и колбасы его чуть не стошнило. Тем не менее он не захотел выбрасывать еду и в конце концов сунул сверток в тумбочку у кровати Ингеборг. Той ночью она снова бредила и не узнала Арчимбольди. Поутру ее вырвало кровью, а когда ее повезли на рентген, она закричала — не оставляй меня одну, не позволь мне умереть в этой жалкой больничке. Не позволю, пообещал Арчимбольди в коридоре, пока медсестры уносили бьющуюся в агонии Ингеборг. Три дня спустя температура спала, хотя перепады настроения у Ингеборг только усилились.

Она почти все время молчала, а когда разговаривала, то просила забрать ее оттуда. В той же палате лежали еще две легочные больные, которые вскоре превратились в злейших врагов Ингеборг. Она говорила, ей завидуют из-за того, что она родом из Берлина. Через четыре дня медсестры уже были сыты ей по горло, и врач смотрел на нее так, будто она, тихо сидящая в постели с прямыми волосами, падающими ниже плеч, превратилась в новое воплощение Немезиды. За день до того, как ее выписали, Леубе снова приехал в больницу.

Он вошел в палату, задал Ингеборг пару вопросов и снова вручил ей такой же сверток, какой несколько дней назад отдал Арчимбольди. Остальное время просидел, молча вытянувшись на стуле и время от времени поглядывая на остальных больных и на их посетителей. Перед уходом сказал Арчимбольди, что хочет поговорить с ним наедине, но у того не было желания беседовать с крестьянином, он не пошел в больничный ресторанчик, а остался стоять с Леубе в коридоре, отчего тот огорчился — он-то хотел поговорить в более приватной обстановке.

— Я только хотел сказать, — начал крестьянин, — что госпожа была права. Я убил жену. Я сбросил ее в ущелье. В ущелье Пресвятой Девы. На самом деле я этого не помню. Может, и в ущелье Цветов. Но я сбросил ее в ущелье и смотрел, как тело падает, раздираемое выступами камня. Затем я открыл глаза и принялся ее искать. Она лежала внизу. Цветное пятно среди серых плит. Я долго стоял и смотрел на нее. Затем спустился, положил ее на плечи и поднялся с ней, но она уже ничего не весила, все равно что вязанку хвороста нести. Я зашел в дом с заднего входа. Никто меня не видел. Обмыл ее осторожно, надел чистую одежду, уложил. Как они не заметили, что у нее столько костей переломано? Я сказал, что она умерла. От чего? — спросили они. От горя, ответил я. Когда человек умирает от горя, он так и выглядит: сплошные переломанные кости, кровоподтеки и разбитый череп. Это все горе. Я сам выстрогал ей гроб за ночь и потом похоронил ее. Оформил нужные бумаги в Кемптене. Не скажу, что тамошним чиновникам все показалось нормальным. Кое-что их удивило. Я видел их удивленные лица. Но они ничего не сказали и запротоколировали смерть. Затем я вернулся в деревню и продолжил жить. Один-одинешенек, — пробормотал он после долгого молчания. — Как и должно быть.

— Почему вы мне это говорите? — спросил Арчимбольди.

— Чтобы вы все рассказали госпоже Ингеборг. Я хочу, чтобы госпожа знала. Это все для нее я вам рассказываю, чтобы она знала. По рукам?

— Хорошо, — кивнул Арчимбольди. — Я ей расскажу.

Выписавшись из больницы, они вернулись на поезде в Кельн, но сумели там пробыть едва ли три дня. Арчимбольди спросил Ингеборг, не хочет ли она увидеть мать. Ингеборг ответила, что не планирует когда-либо снова видеть мать или сестер. Я хочу попутешествовать, сказала она. На следующий день Ингеборг выправила себе паспорт, а Арчимбольди занял денег у друзей. Поначалу они пожили в Австрии, потом в Швейцарии, а из Швейцарии переехали в Италию. Посетили, как два бродяги, Венецию и Милан, а между двумя городами остановились в Вероне и переночевали в пансионе, где ночевал Шекспир, и поели в траттории, в которой ел Шекспир, потому теперь та называлась «Шекспир», и также зашли в церковь, куда обычно Шекспир ходил подумать или поиграть в шахматы с приходским священником, ибо, как и они, не говорил по-итальянски, а для того, чтобы играть в шахматы, не нужно говорить ни по-итальянски, ни по-немецки, ни даже по-русски.

А так как в Вероне они уже все осмотрели, то объехали Брешию, Падую и Виченцу и другие города вдоль железной дороги Милан—Венеция, а потом побывали в Мантуе и в Болонье, три дня прожили в Пизе, занимаясь любовью словно последний раз в жизни, купались в Чечине и в Пьомбино напротив острова Эльба, а затем заехали во Флоренцию и добрались до Рима.

На что они жили? Возможно, Арчимбольди, который многому научился, работая швейцаром в баре на Шпенглерштрассе, стал подворовывать. Красть у американских туристов было просто. У итальянцев — немногим сложнее. Возможно, Арчимбольди попросил очередной аванс у издательства, и его выслали, а, возможно, деньги лично вручила баронесса фон Зумпе, которой смерть как хотелось посмотреть на женщину своего бывшего слуги.

В любом случае, встреча произошла в публичном месте, и пришел на нее только Арчимбольди, который выпил пива, взял купюры, поблагодарил и ушел. Или так это объяснила баронесса своему мужу в длинном письме, написанном из замка Сенигаллия, где она провела две недели, загорая и подолгу купаясь в море. Купание, в котором Ингеборг и Арчимбольди не приняли участия или отложили до следующего перерождения, ибо здоровье Ингеборг с течением лета становилось все слабее, а возвращение в горы или попадание в больницу они исключили даже без предварительной дискуссии. Начало сентября застало их в Риме, причем оба были одеты в шорты желтого цвета — песка или дюн, словно призраки африканского корпуса, затерявшиеся в катакомбах первых христиан, совершенно пустых, где слышался только звук падающих капель из соседней клоаки и кашель Ингеборг.

Вскоре, тем не менее, они переехали во Флоренцию и оттуда, пешком или автостопом, добрались до Адриатики. К тому времени баронесса фон Зумпе находилась в Милане, где ее принимали миланские издатели, и из кафе, во всем походящем на романский собор, она написала Бубису письмо, в котором ставила его в известность о состоянии здоровья принимающей стороны, то есть тех самых издателей, страстно желавших увидеть Бубиса лично, и рассказывала об издателях из Турина, с которыми только что познакомилась, — одним очень веселым старичком, постоянно называвшим Бубиса своим братом, и другим — молодым, левым, очень красивым, который говорил, что издатели тоже, почему бы нет, должны поспособствовать наступлению перемен в мире. Также в перерыве между вечеринками баронесса познакомилась с кое-какими итальянскими писателями, и у некоторых из них были книги, которые, возможно, было бы интересно перевести. Естественно, баронесса читала по-итальянски, хотя ее дневные занятия в некотором смысле мешали ей читать.

Каждый день ей приходилось ходить на вечеринки. А когда повода для праздника не было, принимающие ее издатели его придумывали. Временами они покидали Милан кортежем из четырех или пяти машин и отправлялись на берег озера Гарда, в селение Бардолино, где у кого-то была вилла, и часто рассвет заставал их всех, обессиленных и веселых, танцующими в какой-то траттории в Дезенцано, под любопытными взглядами местных, которые не спали всю ночь (или только что встали), привлеченные шумом пиршества.

Тем не менее однажды утром баронесса получила от Бубиса телеграмму, в которой сообщалось, что жена Арчимбольди умерла в каком-то Богом забытом городке на берегу Адриатики. Не зная точно, почему, фон Зумпе вдруг разрыдалась, словно у нее умерла сестра, и в тот же самый день сообщила друзьям-издателям, что уезжает из Милана прямо в этот забытый Богом городок, хотя сама она точно не представляла, ехать ли ей на поезде, на автобусе или на такси — о нем почему даже не упоминалось в ее путеводителе по Италии. Молодой издатель-туринец (левак) предложил отвезти ее на машине, и баронесса, которая уже немного развлеклась с ним, неожиданно поблагодарила его такими сердечными словами, что бедняга не знал, что и думать.

Путешествие обернулось то ли тренодией, то ли погребальной песнью, в зависимости от местности, которую они проезжали, исполненными на все более заразном и макароническом итальянском. В конце концов, они приехали в таинственную деревеньку, обессиленные чтением бесконечного списка почивших родственников (как баронессы, так и туринца) и исчезнувших друзей, некоторые из них тоже были мертвы, хотя плакальщики об этом и не знали. Однако у них еще оставались силы, чтобы спросить о немце, у которого умерла жена. Сельчане, мрачные и загруженные работой (они чинили сети и конопатили лодки), сказали, что да, действительно, несколько дней назад приехала немецкая пара, но мужчина уехал один, так как женщина утонула.

Куда уехал мужчина? Они не знали. Баронесса и издатель обратились с вопросами к священнику, но и тот ничего не знал. Также они расспросили могильщика, и тот повторил им ту же литанию: немец уехал некоторое время назад, а немка похоронена не на этом кладбище, потому что утонула, а тело ее так и не нашли.

Вечером перед отъездом баронесса настояла на том, чтобы подняться на гору, с которой открывался вид на окрестности. Она увидела зигзаги троп темно-желтого цвета, терявшихся в сероватых лесках, и казалось, леса эти были каплями дождя; она увидела холмы с оливковыми рощами и пятнами, что двигались с медлительностью и странностью, и эти медлительность и странность, пусть и были частью этого мира, показались ей невыносимыми.

В течение долгого времени об Арчимбольди ничего не было слышно. «Реки Европы», как это ни странно, продолжили продаваться и вышли вторым изданием. Некоторое время спустя то же самое произошло с «Кожаной маской». Его имя появилось в двух очерках о современной немецкой прозе, пусть и без особых похвал, словно бы их автор не был до конца уверен, шутит он или нет. Некоторые молодые люди его читали. Так, немного — критик был известен только университетским интеллектуалам.

Через четыре года после исчезновения Арчимбольди Бубис получил в Гамбурге объемистую рукопись «Наследия», романа на пятьсот страниц или даже больше, исчерканную и всю исписанную дополнениями, сносками и зачастую нечитаемыми заметками внизу страницы.

Посылка пришла из Венеции, где Арчимбольди, как говорилось в коротком письме, приложенном к рукописи, работал садовником, — что Бубису показалось шуткой, ибо работу садовника, думал он, можно отыскать, если постараться, в любом городе Италии, но только не в Венеции. Так или иначе, издатель ответил очень, очень быстро. В тот же день он написал ему с вопросом, какой задаток хочет Арчимбольди и на какой надежный адрес можно выслать деньги, его деньги, которые за эти четыре года медленно, но скопились. Ответ Арчимбольди был еще короче. Он указал адрес в Карнареджо и попрощался этикетной формулой, желая счастливого Нового года — стоял конец декабря — господину Бубису и госпоже Бубис.

В те дни, что выдались очень холодными по всей Европе, Бубис прочитал рукопись «Наследия», и, хотя текст показался ему хаотичным, издатель остался очень доволен: Арчимбольди оправдал все надежды, которые на него возлагались. Что это были за надежды? Бубис не знал, и ему было на это плевать. Он абсолютно точно не имел в виду количество романов — этого может добиться любой подучившийся ремеслу писака, не касались они и построения сюжета — в этом таланте автора Бубис не сомневался еще со времен «Неограниченной розы», — а также способности Бенно влить новую кровь в закоченевший немецкий язык (по мнению Бубиса, с этим сейчас справлялись два поэта и два-три прозаика, в число которых, по мнению издателя, входил и Арчимбольди). Дело было в другом. В чем же тогда? Бубис не знал, хотя и что-то чувствовал, а вот то, что он не знает, как раз не составляло для него проблемы: проблемы начинались, когда такое знаешь, а он был издатель, и пути Господни, как точно известно, неисповедимы.

Поскольку баронесса находилась тогда в Италии, где у нее был любовник, Бубис позвонил ей и попросил навестить Арчимбольди.

Он бы с большим удовольствием сделал это лично, но годы не проходили зря, и Бубис уже не мог путешествовать так, как раньше. Вот почему именно баронесса появилась однажды утром в Венеции в компании римского инженера чуть моложе ее, молодого человека, красивого и стройного, с бронзовой кожей, его время от времени называли архитектором, а иногда — доктором, хотя он был только инженером, инженером путей сообщения и страстным поклонником Моравиа, у которого побывал в компании баронессы: ей выдался случай познакомиться с писателем на вечеринке, которую Моравиа давал в своей обширной квартире, откуда открывался вид на подсвеченные прожекторами руины цирка (или то был храм?), на погребальные стелы и освещенные камни, что самый свет неверно очерчивал или выделял, а гости Моравиа смотрели на это со смехом или едва не плача с обширной террасы писательской квартиры. Писатель не впечатлил баронессу, или, по крайней мере, не впечатлил так, как хотелось бы ее любовнику, для которого Моравиа писал золотыми буквами, но фон Зумпе, тем не менее, думала о нем несколько последующих дней, в особенности получив от мужа письмо и поехав в компании инженера в зимнюю Венецию, где они взяли номер в «Даниэли»; вскоре, лишь приняв душ и переменив одежду, но не завтракая, баронесса вышла оттуда одна, и красивые волосы ее развевались, неприбранные, а саму ее охватила необъяснимая торопливость.

Адрес Арчимбольди указывал: улица Турлона, Карнареджо, и баронесса здраво рассудила, что эта улица не может находиться вдалеке от железнодорожного вокзала или, если это не так, слишком далеко от церкви Мадонна-дель-Орто, в которой всю жизнь работал Тинторетто. Так что она села на катер в Сан-Заккариа и, глубоко задумавшись, поплыла по Большому Каналу, а затем вышла напротив вокзала и начала спрашивать, и все это время она думала о глазах Моравиа, которые были привлекательны, и о глазах Арчимбольди, которых — обнаружила она вдруг! — баронесса не помнила, и также думала о том, насколько разные у них жизни, у Моравиа и у Арчимбольди: один здравомыслящий буржуа, что шел в ногу со временем и не лишал себя, тем не менее, удовольствия отпустить (не для себя, а для зрителей) какую-нибудь несвоевременную или утонченную шутку; и другой — в особенности в сравнении с первым — чистой воды люмпен, германский варвар, художник в перманентном состоянии белого каления, как говорил Бубис, кто-то, кто не стал бы смотреть на руины в мантии света, что столь грациозно позировали гостям с террасы Моравиа, не стал бы слушать диски Моравиа и не стал бы гулять ночью по Риму со своими друзьями, поэтами и режиссерами, переводчиками и студентами, аристократами и марксистами, как это делал Моравиа со своими приятелями, и для каждого у него было припасено любезное слово, умное наблюдение, своевременный комментарий, в то время как Арчимбольди подолгу разговаривал сам с собой, думала баронесса, обходя Листа-ди-Спанья до самого Кампо-Сен-Джеремия, а затем шла через мост Гулье и спускалась по ступеням к Фондамента Пескария, — непонятные монологи мальчика-слуги или босого солдата, бродящего по русским землям, этому аду, населенному суккубами, подумала баронесса и тогда вспомнила ни с того ни с сего, что педерастов в Берлине ее отрочества кто-то, в особенности служанки из деревни, называли суккубами, служанки, девушки, что широко открывали глаза, имитируя ужас, девчушки, что оставляли свои семьи, дабы пойти в услужение в огромные дома в богатых районах, и все длили и длили монологи, которые позволяли им пережить еще один день.

А вот Арчимбольди, он действительно разговаривал подолгу сам с собой? — подумала баронесса, пока шла по улице Гетто-Веккио, — или произносил свои монологи в присутствии другого? И если это так, то кто был этот другой? Покойник? Немецкий демон? Чудовище, обнаруженное, пока он работал в родовом доме баронессы в Пруссии? Чудовище, что проживало в подвалах дома, куда ребенком Арчимбольди ходил работать вместе с матерью? Чудовище, что пряталось в лесу, который принадлежал баронам фон Зумпе? Призрак торфяных полей? Дух из скал со стороны неровной дороги, что соединяла деревеньки рыбаков?

Пустая болтовня, подумала баронесса, которая никогда не верила ни в призраков, ни в идеологии, только в свое тело и в тело других, и так она думала, пока шла через площадь Гетто-Нуово и затем через мост до Фондамента-дельи-Ормезини, и поворачивала направо, и выходила на улицу Турлона — сплошные старые домишки, опирающиеся друг на друга, как старички с Альцгеймером, путаный лабиринт зданий и проулков, где слышались далекие голоса, голоса озабоченные, что спрашивали и отвечали с большим достоинством; и так она дошла до двери Арчимбольди, в квартире, где ни с улицы, ни изнутри не было понятно, на каком этаже она располагается, на третьем или на четвертом, а возможно, что и на третьем с половиной.

Дверь открыл Арчимбольди. Волосы у него были длинные и спутанные, а борода закрывала всю шею. На нем были шерстяной свитер и широкие, испачканные землей брюки — нечто странное для Венеции, где есть только вода и камни. Он тут же узнал ее, и, проходя внутрь, баронесса заметила, что ноздри его раздулись, словно бы он хотел ее обнюхать. В квартирке были две крохотные комнаты, разделенные гипсовой перегородкой, а также маленькая, недавно построенная ванная. В комнате, служившей одновременно столовой и кухней, находилось единственное окно, оно выходило на канал, впадающий в Рио-делла-Сенса. Стены выкрашены в темно-фиолетовый цвет, который во второй комнате, где стояли кровать и лежала одежда Арчимбольди, трансмутировал в простоватый черный, как подумала баронесса.

Что они делали в тот день и в следующий? Возможно, говорили и трахались, скорее второе, чем первое, и совершенно точно известно, что ночью баронесса не вернулась в «Даниэли», к великому горю инженера, который читал романы о таинственных исчезновениях в Венеции, в особенности туристов слабого пола, телесно порабощенных, женщинах, подчиненных и опоенных либидо венецианских сутенеров, рабынь, что сожительствовали, стена к стене, с законными женами поработителей, толстых баб с усами, что говорили на диалекте и выходили из своих пещер, только чтобы купить зелень и рыбу, женщины-кроманьонки замужем за мужчинами-неандертальцами и невольницы, получившие образование в Оксфорде или в частных школах Швейцарии, привязанные к ножке кровати в ожидании Тени.

Однако точно известно то, что баронесса не вернулась той ночью и инженер напился в баре «Даниэли» и не стал обращаться в полицию, отчасти он не хотел попасть в дурацкое положение, а отчасти подозревал, что его немецкая любовница — из тех душ, которые всегда добиваются своего, не прося и не спрашивая ни о чем. И той ночью не было никакой Тени, хотя баронесса задавала вопросы, немного, правда, но задавала, и выказала готовность отвечать на те, что Арчимбольди счел бы за благо задать ей.

Говорили они о работе садовником, которая действительно была, и делалась либо за счет мэрии Венеции в немногих, но хорошо сохраненных городских садах, либо за счет частных лиц (или адвокатов), которые владели садами внутренними, иногда великолепными, за стенами своих дворцов. Затем они снова занялись любовью. Потом говорили о нынешнем холоде, от которого Арчимбольди спасался, заворачиваясь в одеяла. Затем они перешли к долгим поцелуям, и баронесса не стала спрашивать, сколько времени он провел, не ложась с женщиной. Потом поговорили о некоторых американских писателях, что издавал Бубис, эти писатели постоянно ездили в Венецию, хотя вот Арчимбольди ни одного не знал и не читал. А затем речь зашла об исчезнувшем кузене баронессы, бедняге Хуго Хальдере, и о семье Арчимбольди, которую тот наконец-то нашел.

И когда баронесса хотела уже спросить, где он нашел свою семью и при каких обстоятельствах и как, Арчимбольди поднялся с постели и сказал: слушай. И баронесса попыталась услышать, но ничего не услышала, только тишину, полную тишину. И тогда Арчимбольди сказал: об этом и речь, о тишине, слышишь? И баронесса хотела уже возразить, что тишину нельзя услышать, услышать можно только звук, но это показалось ей пустой придиркой, и она ничего не сказала. И Арчимбольди, голый, подошел к окну, открыл его и наполовину высунулся, словно бы хотел броситься в канал, но таких намерений у него не было. И тогда он выпрямился и сказал баронессе подойти и посмотреть. И баронесса, обнаженная, как и он, подошла к окну и увидела, как над Венецией идет снег.

Арчимбольди последний раз появился в своем издательстве, чтобы просмотреть вместе с корректоршей оттиски «Наследия» и добавить где-то сто страниц к собственно рукописи. Тогда он последний раз видел Бубиса, который умрет через несколько лет (правда, успев опубликовать еще четыре романа Арчимбольди), и также последний раз видел баронессу — во всяком случае, в Гамбурге.

В те времена Бубис занимался знаменитыми и зачастую бесполезными дискуссиями, что поддерживали между собой немецкие писатели ФРГ и ГДР, и через издательство дефилировали интеллектуалы, и приходили письма и телеграммы, а по вечерам, для разнообразия, звенели срочные телефонные звонки, которые обычно ни к чему не приводили. Но атмосфера в издательстве царила лихорадочная. Временами тем не менее все останавливалось, корректорша заваривала кофе для себя и Арчимбольди, а также чай для новой девочки, что занималась графическим дизайном книг, ибо издательство в те времена выросло и штат служащих расширился, а иногда за соседним столом появлялся швейцарский корректор, мальчик, про которого никто не знал, с чего и зачем он живет в Гамбурге, и баронесса оставляла свой кабинет, и то же делала ответственная по связям с прессой, а временами и секретарша, и все принимались говорить о чем-нибудь — о новом фильме, который они смотрели, или об актере Дирке Богарде, а затем появлялась администраторша и даже сеньора Марианна Готтлиб появлялась с улыбкой в большом зале, где работали корректоры, и если смех становился слишком громким, там появлялся лично Бубис, со своей чашкой чая в руке, и речь заходила не только о Дирке Богарде, но и о политике и о мошенничестве, на которое способны новые власти Гамбурга, или о некоторых писателях, что не знали, что есть такая штука, как этика, о бесстыжих и закоренелых плагиаторах с истинным лицом, скрытым под маской добряков, а в лице этом мешались страх и ненависть, писателях, готовых узурпировать любую репутацию, лишь бы прославиться в вечности, причем их интересовала любая слава, что вызывало смех корректорш и других служащих издательства и даже смиренную улыбку Бубиса, который лучше, чем кто-либо знал, что вечная слава — это водевильная шутка, которую слышат только первые ряды, а затем они начинали говорить об описках, многие из которых фигурировали в книге, опубликованной в Париже, уже много лет назад, с говорящим названием «Музей ошибок», и о других, найденных Максом Сенгеном, человеком, посвятившим себя этому делу. И, сказано — сделано, корректорши брали книгу (которая была не «Музеем ошибок» и не книгой Сенгена), чье название Арчимбольди не мог увидеть, и начинали читать вслух подборку несравненных перлов:

«Бедная Мария! Каждый раз, когда слышится стук копыт, она думает, что это я». «Герцог Монбазон», Шатобриан.

«Команда корабля, проглоченного пучиной, состояла из двадцати пяти человек, что оставили после себя сотни вдов, обреченных на нищету». «Морские драмы», Гастон Леру.

«С Божией помощью, солнце снова засияет над Польшей». «Потоп», Сенкевич.

«Пойдем! — сказал Петер, ища шляпу, чтобы вытереть слезы». «Лурд», Золя.

«Герцог появился в сопровождении свиты, что следовала впереди». «Письма с моей мельницы», Альфонс Доде.

«С руками, скрещенными на спине, Анри ходил по саду, читая роман своего друга». «Роковой день», Росни.

«Одним глазом он читал, другим писал». «На берегах Рейна», Обак.

«Труп молча ждал вскрытия». «Баловень судьбы», Октав Фейе.

«Вильям не думал, что сердце может служить для чего-нибудь еще, кроме дыхания». «Смерть», Аргибачев.

«Это честное оружие — самый прекрасный день моей жизни». «Честь», Октав Фейе.

«Что-то я начинаю плохо видеть, сказала бедная слепая». «Беатриса», Бальзак.

«Отрубив ему голову, они похоронили его заживо». «Смерть Монтгомери», Генрих Зведан.

«Рука у него была холодная, как рука змеи». Понсон дю Террайль.

Тут не указывалось, из какого произведения взята описка.

Из коллекции Макса Сенгена выделялись следующие перлы, впрочем, без указания автора или произведения:

«Труп с упреком смотрел на окружающих».

«Что может поделать человек, убитый смертельной пулей?»

«В окрестностях города бродили целые стада медведей-одиночек».

«К несчастью, свадьбу отложили на две недели, за время которых невеста сбежала с капитаном и родила восьмерых детей».

«Экскурсии, длившиеся три или четыре дня, случались у них ежедневно».

А затем начинались комментарии. Швейцарец, к примеру, заявил, что фраза из Шатобриана показалась ему неожиданной — такой сексуальный подтекст в ней чувствовался…

— Очень сексуальный, — согласилась баронесса.

— Чего совсем не ждешь от Шатобриана, — заметила корректорша.

— Что ж, намек на лошадей очевиден, — заявил швейцарец.

— Бедная Мария! — в конце концов сказала ответственная за связи с прессой.

Затем они заговорили об Анри из «Рокового дня» Росни, кубистского текста, как сказал Бубис. Или о весьма точном описании нервозности при чтении, как заметила графический дизайнер, ведь Анри не только читал, скрестив руки на спине, но и делал это, гуляя по саду. Что временами очень приятно, заметил швейцарец, который оказался единственным из присутствующих, кто читал на ходу.

— Также возможно, — сказала корректорша, — что этот Анри изобрел нечто, позволявшее ему читать, не держа книгу в руках.

— Но как же он, — удивилась баронесса, — переворачивал страницы?

— Очень просто, — заметил швейцарец. — С помощью соломинки или металлической палочки, что держится во рту и, естественно, является неотъемлемой деталью акта чтения, который в таком случае предполагает поднос-рюкзак. Также нужно иметь в виду, что Анри — а он у нас изобретатель, то есть принадлежит к людям объективного склада, — читает роман друга, а это огромная ответственность, ибо друг захочет узнать, понравился ему роман или нет, и если да, то сильно или нет, а если сильно, то считает ли Анри его роман шедевром или нет, и, если Анри скажет, что да, роман показался ему шедевром, друг захочет узнать, написал ли он лучшее произведение французской словесности или нет, и так до тех пор, пока не кончится терпение бедного Анри, которому, безусловно, есть еще чем заняться, кроме как повесить на грудь дурацкий аппарат и ходить туда-сюда по саду.

— Фраза, так или иначе, — сказала ответственная за связи с прессой, — указывает, что Анри не нравится то, что он читает. Он обеспокоен, боится, что книга друга не взлетит — и таким образом противится признанию очевидного: его друг написал какую-то ерундистику.

— А из чего ты это выводишь? — заинтересовалась корректорша.

— Из формы, в которой нам это показывает Росни. Скрещенные на спине руки: обеспокоенность, сосредоточенность. Читает он стоя и не переставая ходить: сопротивление очевидному, нервозность.

— Но то, что он использует приспособление для чтения, — сказала графический редактор, — здорово помогает выйти из положения.

Затем они заговорили о тексте Доде, который, как сказал Бубис, был не опиской, а шуткой автора, и о «Баловне судьбы» Октава Фейе (Сен-Лу, 1821 — Париж, 1890), очень известного в свое время автора, врага реалистического и натуралистского романа, чьи произведения канули в совершеннейшее забвение, ужаснейшее забвение, более чем заслуженное забвение, и чья описка («труп молча ждал вскрытия») в какой-то мере предсказывает судьбу его книг, сказал швейцарец.

— А не имеет ли отношения этот Фейе к французскому слову «фельетон»? — спросила старушка Марианна Готтлиб. — Помнится, слово это обозначало как литературное приложение к газете, так и собственно роман с продолжением, что в нем публиковался.

— Возможно, это одно и то же, — загадочно проговорил швейцарец.

— А вот слово «подвал» в отношении газеты точно происходит от этого Фейе, который только и делал, что по таким подвалам печатался, — сблефовал Бубис, который на самом деле не был в этом так уж уверен.

— А мне больше всего нравится фраза Обака, — заметила корректорша.

— Этот точно немец, — сказала секретарша.

— Да, фраза хороша: «Одним глазом он читал, другим писал». Замечательно смотрелась бы в биографии Гёте, — заявил швейцарец.

— Ты Гёте не трогай, — окоротила его ответственная за связи с прессой.

— Этот Обак вполне мог быть французом, — сказала корректорша, которая в свое время долго прожила во Франции.

— Или швейцарцем, — предложила баронесса.

— А как вам «его рука была холодна, как рука змеи»? — спросила администраторша.

— А мне Зведан больше нравится: «Ему отрубили голову, а потом похоронили заживо», — сказал швейцарец.

— А тут есть логика, — возразила корректорша. — Сначала ему отрубают голову. Те, кто так делает, обычно думают, что жертва умерла, но надо поскорее избавиться от трупа. Они роют могилу, бросают туда тело, присыпают сверху землей. Но жертва не умерла. Жертву ведь не гильотинировали. Ей отрубили голову, а это может означать, что ей перерезали горло. Предположим, что это мужчина. Ему пытаются перерезать горло. Проливается много крови. Жертва теряет сознание. Убийцы считают, что она умерла. А через некоторое время жертва приходит в себя. Земля остановила кровотечение. А он похоронен заживо. Вот так. Вот и все. Разве не логично?

— Нет, не логично, — сказала ответственная по связям с прессой.

— Это правда, нелогично, — согласилась корректорша.

— Нет, ну какая-то логика в этом есть, дорогая, — сказала Марианна Готтлиб, — история ведь знает самые невероятные случаи.

— Но это нелогично, — повторила корректорша, — не пытайтесь меня утешить, госпожа Марианна.

— Я думаю, что некоторая логика тут все-таки есть, — сказал Арчимбольди, который до этого хохотал не переставая, — однако у меня другой фаворит.

— Какой же? — спросил Бубис.

— Бальзак, — ответил Арчимбольди.

— О, это просто фантастика, — заметила корректорша.

И швейцарец процитировал:

— «Что-то я начинаю плохо видеть, сказала бедная слепая».

После «Наследия» следующей рукописью, врученной Бубису, стал роман «Святой Фома» — апокрифическая биография биографа, работавшего над жизнеописанием великого писателя нацистской эпохи, в котором некоторые критики захотели увидеть портрет Эрнста Юнгера, хотя очевидно было, что речь шла не о Юнгере, а о выдуманном персонаже (чтобы хоть как-то его назвать). В то время Арчимбольди еще жил в Венеции, как это было ясно Бубису, и, возможно, продолжал работать садовником, хотя задатки и чеки, которые посылал ему издатель, вполне могли бы позволить ему посвятить все время литературе.

Следующая рукопись, тем не менее, пришла с греческого острова, Икарии, где Арчимбольди снял домик в скалистых холмах, за которыми раскинулось море. Прямо как финальный пейзаж «Сизифа», подумал Бубис, так и написав в письме, где, как обычно, уведомлял о получении рукописи, ее прочтении, и предлагал три формы оплаты с тем, чтобы Арчимбольди выбрал наиболее ему подходящую.

Ответ Арчимбольди удивил Бубиса. В нем говорилось, что Сизиф после смерти сумел сбежать из Ада благодаря судебной уловке. Прежде чем Зевс освободил Танатоса, Сизиф прекрасно понял, что первым делом смерть заявится по его душу, и потому попросил жену не совершать над ним необходимые погребальные обряды. И так, спустившись в Ад, Сизиф встретил Гадеса и тот его упрекнул, и все адские инстанции, как это естественно, возопили к небу или к своду Ада и стали рвать на себе волосы, и почувствовали себя обиженными. Сизиф, тем не менее, сказал, что вина тут не на нем, а на его жене, и попросил, так сказать, судебного разрешения подняться на землю и наказать ее.

Гадес задумался: предложение Сизифа было разумным; ему предоставили свободу под заклад, действительный исключительно в течение трех или четырех недель, необходимых для того, чтобы совершить справедливую месть и провести, пусть и с некоторым опозданием, все необходимые похоронные обряды. Естественно, Сизифу не нужно было повторять два раза: он вернулся на землю, где и прожил счастливо до самой старости, — не зря же он был самым хитрым человеком на земном шаре, и вернулся в Ад, только когда тело его совершенно одряхлело.

Как говорили некоторые, у наказания камнем была лишь одна цель — занять Сизифа каким-нибудь делом, чтобы он не взялся за старое и не измыслил новую хитрость. Но рано или поздно Сизифу что-нибудь придет в голову, и тогда он вернется на землю, заключал свое письмо Арчимбольди.

Роман, который он отослал Бубису с Икарии, назывался «Слепая». Как и следовало ожидать, в романе рассказывалось о слепой, которая не знала, что она слепая, и о нескольких детективах-ясновидящих, которые не знали, что они ясновидящие. С островов в Гамбург также приехало еще несколько книг. «Черное море», пьеса или роман в форме драматических диалогов, в котором Черное море разговаривает, за час до рассвета, с Атлантическим океаном. «Летея», самый его сексуальный роман, в котором история Летеи переносится в Германию времен Третьего рейха: та считала себя красивее любой богини и была в конце концов превращена вместе с Оленом, своим мужем, в каменную статую (эту книгу объявили порнографической, и после того, как автор выиграл суд, она стала первым текстом Арчимбольди, который выдержал пять изданий). «Продавец лотерейных билетов» — жизнь немца-инвалида, который продает лотерейные билеты в Нью-Йорке. И «Отец» — сын вспоминает об отце, маньяке-убийце, который начинает свою мрачную карьеру в 1938 году, когда сыну двадцать лет, и заканчивает — достаточно таинственным образом — в 1948-м.

Некоторое время Арчимбольди прожил на Икарии. Потом жил на Аморгосе. Потом на Санторине. Потом на Сифносе, Сиросе и Миконосе. Затем он жил на крошечном островке, который называл Гекатомбой или Суперэго, что рядом с островом Наксос, но на самом Наксосе не жил никогда. Затем покинул острова и переехал на континент. В то время он ел виноград и оливки, большие сушеные оливки, чей вкус и консистенция так напоминали оливковый жмых. Он ел белый сыр и козий выдержанный сыр, что продавали завернутым в виноградные листья, сыр, который мог пахнуть на триста метров. Он ел черный хлеб, такой твердый, что его нужно было размачивать в вине. Ел рыбу и помидоры. Фиги. Пил воду. Воду носил из колодца. У него были бадья и бидон из тех, какими пользуются в армии, которые он наполнял водой. Он плавал, но интересовавшийся водорослями мальчик умер. Тем не менее плавал Арчимбольди хорошо. Временами нырял. Временами оставался один, сидя среди низких кустов на склонах холмов, пока не смеркалось или не рассветало: он говорил, что думал, но на самом деле ни о чем не думал.

Уже переехав на континент, Арчимбольди узнал, читая немецкую газету на террасе кафе в Миссолонги, о смерти Бубиса.

Танатос наведался в Гамбург — город, который знал как свои пять пальцев, — когда Бубис в кабинете читал книгу молодого писателя из Дрездена — очень веселую книжку, читая которую, издатель буквально сотрясался от смеха. Его хохот, как говорила ответственная за связи с прессой, слышался в зале ожидания и в приемной, и корректорском зале, и конференц-зале, и в комнате читателей, и в туалете, и в комнатке, что служила кухней, и в кладовке, и даже доносился до кабинета жены издателя, который был дальше всех.

И вдруг хохот прекратился. Все в издательстве, по той или иной причине, помнили, во сколько — в одиннадцать двадцать пять утра. Через некоторое время секретарша постучалась в кабинет Бубиса. Никто не ответил. Она не хотела мешать и решила не настаивать. Однако через некоторое время попыталась перевести ему телефонный звонок. В кабинете Бубиса никто не поднял трубку. На этот раз звонок был срочный и секретарша, постучав несколько раз, открыла дверь. Издатель сидел сгорбившись, среди своих разбросанных в художественном беспорядке книг; он был мертв, хотя на лице у него застыло довольное выражение.

Тело кремировали и развеяли пепел над водами Альстера. Вдова Бубиса, баронесса, возглавила издательство и заявила, что ни под каким видом не желает его продавать. Ничего так и не было сказано о рукописи молодого автора из Дрездена, который уже, с другой стороны, заимел проблемы с цензурой в ГДР.

Закончив читать новость, Арчимбольди перечитал ее снова, а потом прочитал ее в третий раз, после чего, дрожа, встал и пошел ходить по Миссолонги, который был полон воспоминаний о Байроне, словно бы Байрон в Миссолонги только и делал, что ходил туда-сюда, от постоялого двора к таверне, от переулка к маленькой площади, ведь прекрасно известно, что из-за лихорадки он не мог двигаться, и тот, кто ходил, и видел, и узнавал, был Танатос, который, помимо того, что явился за Байроном, решил побыть туристом, ибо Танатос — самый великий турист из всех, что есть на Земле.

Затем Арчимбольди подумал, нужно ли послать в издательство открытку с выражением соболезнования. И даже представил себе слова, которые напишет на открытке. Однако затем ему показалось, что все это не имеет смысла, и он не написал и не отослал ничего.

Более года спустя после смерти Бубиса, когда Арчимбольди уже вернулся в Италию, в издательство пришла рукопись его последнего романа под названием «Возвращение». Баронесса фон Зумпе не захотела ее читать. Она отправила текст корректорше и сказала, чтобы его подготовили к печати в течение трех месяцев.

Затем она послала телеграмму на обратный адрес, который был указан на конверте с рукописью, и на следующий день села на самолет в Милан. Из аэропорта направилась на вокзал как раз ко времени, чтобы сесть на поезд до Венеции. Вечером, в одной из тратторий в Карнареджо, увиделась с Арчимбольди и вручила ему чек за аванс за последний роман и роялти с его предыдущих книг.

Сумма была внушительной, но Арчимбольди положил чек в карман и ничего не сказал. Затем они начали разговаривать. Ели сардины по-венециански с хлебом твердого помола, выпили бутылку белого вина. Потом встали и пошли гулять по Венеции, столь отличающейся от зимней заснеженной Венеции, которой они наслаждались во время последней встречи. Баронесса призналась, что с тех пор здесь не бывала.

— Я вернулся совсем недавно, — сказал Арчимбольди.

Они походили на двух старых друзей, которым не нужно слишком много говорить, чтобы понять друг друга. Осень стояла теплая, она едва началась, и, чтобы отогнать холод, достаточно было легкого свитера. Баронесса спросила, по-прежнему ли Арчимбольди живет в Карнореджо. Да, ответил тот, хотя уже не на улице Турлона.

Он планировал отправиться на юг.

В течение многих лет единственным домом Арчимбольди, его единственными владениями были чемодан с одеждой, пятьюстами чистыми страницами и двумя или тремя книгами, которые он читал на тот момент, и печатная машинка, что подарил ему Бубис. Чемодан он нес в правой руке. Машинку — в левой. Когда одежда изнашивалась, он ее выкидывал. Когда заканчивал читать книгу, дарил ее или оставлял на любом столе. Довольно долго он отказывался покупать компьютер. Временами входил в магазины, где продавались компьютеры, и спрашивал, как они работают. Но всегда в последний момент передумывал, словно крестьянин, не желающий расставаться со своими накоплениями. А потом появились портативные компьютеры. Тогда-то он и купил один из них и через некоторое время прекрасно с ним освоился. Когда к портативным компьютерам присоединился модем, Арчимбольди поменял старый ноутбук на новый и временами часами сидел в Интернете в поисках странных новостей, имен, которые никто не помнил, забытых событий. Что же он сделал с машинкой, которую ему подарил Бубис? Он подошел к ущелью и сбросил ее на камни!

Однажды, бродя по Сети, он нашел новость о некоем Гермесе Попеску, которого сразу узнал как секретаря генерала Энтреску, чей распятый труп ему случилось наблюдать в 1944 году, когда немецкая армия отступала от румынской границы. В американском поисковике Арчимбольди нашел его биографию. Попеску эмигрировал во Францию после войны. В Париже стал завсегдатаем на посиделках румынских эмигрантов, в особенности интеллектуалов, что по той или другой причине жили на левом берегу Сены. Тем не менее мало-помалу Попеску понял, что все это, по его собственным словам, было абсурдом. Все румыны были нутряными антикоммунистами и писали на румынском, и жизни их были обречены на провал, если не считать редкие лучи света религиозного или сексуального толка.

Попеску тут же нашел практический выход из положения. Посредством хитроумных (и замешанных на абсурде) движений он нашел себя в мутных предприятиях, в которых мешались мафиозные дела, шпионаж, Церковь и строительные подряды. Он разжился деньгами. Причем деньгами приличными. Но продолжил работать. Руководил бригадами румын, оказавшихся в неопределенном положении. Затем стал работать с венграми и чехами. Затем с магрибцами. Временами, одетый в шубу и походящий оттого на призрака, он приходил навещать их в свинарники, где те ютились. От запаха негров его тошнило, но ему это нравилось. Эти мудаки — настоящие мужики, говаривал он. В глубине души Попеску ждал, когда этот запах пропитает его шубу, его шелковый шарф. Улыбался им как отец родной. Временами даже плакал от умиления. А вот в отношениях с гангстерами был совсем другим. Спокойным, трезвомыслящим. Ни кольца, ни подвески, вообще ничего блестящего, даже крупинки золота.

Он заработал денег, потом заработал еще денег. Румынские интеллектуалы ходили к нему с просьбами дать взаймы, у них ведь такие расходы: детям на молоко, квартиру оплатить, сделать жене операцию по удалению катаракты. Попеску все это выслушивал в состоянии близком к полудреме. Он давал денег всем — с одним условием: чтобы они перестали писать свои ненавистнические опусы на румынском и перешли на французский. Однажды к нему пришел капитан-инвалид из четвертого корпуса румынской армии, которым командовал Энтреску.

Увидев его, Попеску запрыгал как мальчик, из кресла в кресло. Он забрался на стол и сбацал народный карпатский танец. Сделал вид, что мочится в угол, и даже сумел выжать из себя пару капель. Осталось лишь повозиться на ковре! Капитан-инвалид хотел сделать то же самое, но его физическая ущербность (у него не было ноги и руки) и общая слабость (он страдал анемией) помешали.

— Ах, ночи Бухареста! — говорил Попеску. — Ай, утра в Питешти! Ах, небеса отвоеванного Клужа! Ай, пустые кабинеты Турну-Северин! Ай, доярки Бакэу! Ах, вдовы Констанцы!

Затем они пошли рука об руку в квартиру Попеску на рю Верней, очень близко к Высшей Национальной школе Изящных искусств, где продолжили разговаривать и пить, и капитан-инвалид воспользовался случаем, и рассказал со всеми подробностями о своей жизни, героической, но несчастной. Потом Попеску, вытирая слезы, его прервал и спросил, был ли он свидетелем распятия Энтреску.

— Я был там, — сказал капитан-инвалид, — мы бежали от русских танков, мы потеряли всю артиллерию, нам не хватало боеприпасов.

— Значит, не хватало боеприпасов, — сказал Попеску, — так вы были там?

— Я был там, — сказал капитан-инвалид, — сражался на священной земле родины, под командованием пары оборванцев, когда четвертый корпус армии уменьшился до размеров дивизии, и не было ни интендантов, ни разведчиков, ни врачей, ни медсестер — никого, кто напомнил бы о цивилизованной войне, только усталые люди и толпа безумцев, которая росла с каждым днем.

— Значит, толпа безумцев, — сказал Попеску. — Так вы были там?

— Именно, мы все следовали за нашим генералом Энтреску, все ждали идеи, проповеди, горы, сверкающего грота, молнии с голубых безоблачных небес, неожиданного всполоха, слова поддержки.

— Значит, слова поддержки, — сказал Попеску, — так вы были там, ожидая этого слова поддержки?

— Как манны небесной! И я ждал, и полковники ждали, и генералы, что еще были с нами, ждали, и безусые лейтенанты ждали, и также сумасшедшие, сержанты и сумасшедшие, которые дезертируют через полчаса, и те, что еще шли, волоча ружья по сухой земле, шли, не зная, идут они на восток или на запад, север или юг, и те, что оставались писать посмертные стихи на хорошем румынском, письма мамочке, записки невестам, что их никогда уже не увидят.

— Значит, записки и письма, письма и записки, — сказал Попеску. — Так что же, вас тоже посетило вдохновение?

— Нет, у меня не было бумаги и ручки, у меня были обязательства, люди под командованием и мне нужно было делать то, что я не особо умел делать. Четвертый армейский корпус остановился вокруг какой-то усадьбы. Да какой усадьбы, целого дворца! Мне нужно было разместить здоровых солдат в хлевах, а больных солдат в конюшнях. В овине я поселил безумцев и принял необходимые меры, чтобы поджечь его в случае, если сумасшествие безумцев превзойдет все безумные пределы. Мне нужно было поговорить с полковником и доложить, что в этой усадьбе нет ничего съестного. И моему полковнику нужно было поговорить с моим генералом, а мой генерал, который был болен, должен был подняться на второй этаж дворца и доложить генералу Энтреску, что ситуация аховая, что воняет гнилью, что надо сворачивать лагерь и направляться на запад форсированным маршем. Но мой генерал Энтреску иногда открывал дверь, а иногда не отвечал на стук.

— Значит, иногда отвечал, а иногда не отвечал, — сказал Попеску, — так вы были свидетелем всего этого?

— Не только свидетелем, я своими ушами все слышал, я и остальные офицеры того, что осталось от трех дивизий четвертого армейского корпуса, — изумленные, удивленные, пребывающие в замешательстве; некоторые плакали, а некоторые ели сопли, кто-то сожалел о жестокой судьбе Румынии, ради которой принесли столько жертв и у которой столько заслуг, что, по справедливости, она должна быть маяком для всего мира, а другие грызли ногти, и все стояли опустошенные, опустошенные, опустошенные, и в конце концов случилось то, что я и предчувствовал. Я этого не видел. Безумцы превзошли в числе разумных. Они вышли из овина. Некоторые прапорщики принялись ставить крест. Мой генерал Данилеску уже ушел, опираясь на трость, в сопровождении восьми людей — ушел на рассвете на север, никому ничего не сказав. Меня не было во дворце, когда все произошло. Я находился в окрестностях с некоторыми солдатами, подготавливая оборонительные сооружения, которые так и не понадобились. Помню, мы рыли траншеи и нашли кости. Это зараженные коровы, сказал один солдат. Это человеческие тела, сказал другой. Это принесенные в жертву телята, сказал первый. Нет, это человеческие тела. Продолжайте рыть, сказал я, забудьте об этом, продолжайте рыть. Но где бы мы ни рыли, появлялись кости. Что за дерьмо, прорычал я. Что за странная тут земля, заорал я. Солдаты перестали рыть траншеи по периметру дворца. Мы услышали крики, но у нас не осталось сил пойти посмотреть, что происходит. Один из солдат сказал, что наши товарищи, наверное, нашли еду и празднуют. Или вино. Это было вино. Погреб опустошили, и вина хватило всем. Затем, сидя рядом с траншеей и разглядывая череп, я увидел крест. Огромный крест, который толпа сумасшедших носила по двору дворца. Когда мы вернулись с новостью, что невозможно выкопать траншеи, потому что это, похоже, было, да и являлось кладбищем, все уже свершилось.

— Значит, все уже свершилось, — сказал Попеску, — и вы видели тело генерала на кресте?

— Да, видел, все мы его видели, а потом все стали уходить оттуда, словно бы генерал Энтреску с минуты на минуту должен был воскреснуть и упрекнуть за такое отношение. Прежде чем я ушел, появился патруль немцев, которые тоже бежали. Они сказали, что русские находятся в двух деревнях отсюда и пленных не берут. Затем немцы ушли, а потом и мы отправились своей дорогой.

В этот раз Попеску ничего не сказал.

Оба некоторое время молчали, а потом Попеску отправился на кухню и приготовил антрекот для капитана-инвалида, спрашивая с кухни, как он предпочитает мясо, слабо прожаренное или сильно прожаренное?

— Средней прожарки, — отозвался капитан-инвалид, который сидел, погрузившись в воспоминания о том страшном дне.

Потом Попеску принес огромный антрекот с толикой острого соуса, и предложил порубить мясо на кусочки — на что капитан-инвалид согласился с отсутствующим видом. Пока тот ел, никто ничего не говорил. Попеску отошел на несколько секунд, сказав, что ему нужно позвонить, а когда вернулся, капитан жевал уже последний кусок антрекота. Попеску улыбнулся, довольный. Капитан поднес руку ко лбу, словно бы хотел припомнить нечто или у него болела голова.

— Рыгните, рыгните, если этого просит тело, мой милый друг, — сказал Попеску.

Капитан-инвалид рыгнул.

— Сколько вы уже не ели антрекота вроде этого, а? — спросил Попеску.

— Годы, — ответил капитан-инвалид.

— И вкус был замечательный?

— Совершенно верно, хотя говорить о моем генерале Энтреску было все равно что открыть давно запертую дверь.

— Не волнуйтесь, вы среди земляков.

Услышав множественное число, капитан вздрогнул и посмотрел на дверь, но было очевидно, что в комнате, кроме них двоих, никого нет.

— Я поставлю пластинку, — сказал Попеску, — как вам Глюк?

— Не знаю этого музыканта, — ответил капитан-инвалид.

— Тогда Бах?

— Да, Бах мне нравится. — Капитан-инвалид прикрыл глаза.

Попеску поднес ему фужер коньяка «Наполеон» и сел рядом.

— Что-то вас гнетет, капитан? Что-то не так? Вы хотите что-то рассказать, я могу вам в чем-то помочь?

Капитан приоткрыл губы, но потом сжал их и отрицательно помотал головой.

— Мне ничего не нужно.

— Ничего, ничего, ничего, — повторил Попеску, развалившись в кресле.

— Кости, кости, — пробормотал капитан-инвалид, — почему генерал Энтреску заставил нас остановиться во дворце с закопанными повсюду костями?

Молчание.

— Наверное, он знал, что умрет, и хотел сделать это в своем доме, — предположил Попеску.

— Где бы мы ни рыли — везде находили кости. Окрестности дворца прямо пучило от человеческих костей. Роешь траншею — а там ладони, руки, череп. Что это за земля такая? Что там произошло? И почему крест безумцев, если смотреть оттуда, развевался как знамя?

— Оптический обман, без сомнения.

— Не знаю, — отозвался капитан-инвалид. — Я устал.

— Действительно, вы очень устали, капитан, прикройте глаза, — сказал Попеску, но капитан уже давно прикрыл глаза к этому времени.

— Я устал, — повторил он.

— Вы среди друзей.

— Это был долгий путь.

Попеску молча кивнул.

Дверь открылась, и вошли двое венгров. Попеску на них даже не взглянул. Тремя пальцами, большим, указательным и средним, почти прижав их к носу и рту, он тихонько дирижировал музыкой Баха. Венгры стояли тихо, глядя на него и ожидая сигнала. Капитан уснул. Когда пластинка доиграла, Попеску поднялся и на цыпочках подошел к капитану.

— Сын турка и шлюхи, — сказал он по-румынски, причем не агрессивно, а как-то задумчиво.

И махнул венграм, чтоб подошли. По одному с каждой стороны, они подхватили капитана-инвалида и поволокли к двери. Капитан только захрапел сильнее, и его ножной протез отстегнулся и упал на ковер. Венгры уронили капитана на пол и попытались пристегнуть деревянную ногу обратно, но у них ничего не вышло.

— Эх, какие же вы неуклюжие, — сказал Попеску. — Дайте я попробую.

В одну минуту, словно бы занимался этим всю жизнь, он приставил ногу на место, а затем, расхрабрившись, проверил, как там деревянная рука и сказал:

— Постарайтесь, чтобы он ничего не потерял по дороге.

— Не волнуйтесь, шеф, — сказал один из венгров.

— В обычное место?

— Нет, этого лучше сбросить в Сену. И смотрите мне, чтоб не всплыл!

— Все будет в ажуре, шеф, — сказал все тот же венгр.

Тут капитан-инвалид открыл правый глаз и хрипло проговорил:

— Кости, крест, кости.

Другой венгр осторожно прикрыл ему веко.

— Не волнуйтесь, — рассмеялся Попеску, — он спит.

Много лет спустя, нажив достаточное состояние, Попеску влюбился в латиноамериканскую актрису Асунсьон Рейес, женщину невероятной красоты, и женился на ней. Карьера Асунсьон Рейес в европейском кино (как во французском, так и в итальянском и испанском) быстро завершилась, но вечеринок она устроила и посетила в буквальном смысле бесчисленное количество. Однажды Асунсьон Рейес попросила: мол, у тебя столько денег, сделай что-нибудь для родины. Поначалу Попеску подумал, что Асунсьон говорит о Румынии, но затем понял, что она имеет в виду Гондурас. Так что в тот год на Рождество он отправился с женой в Тегусигальпу, город, который Попеску, всегда восхищавшемуся контрастами и чудовищно-странным, показался разделенным на три сильно отличающиеся группы или клана: индейцы и больные, которые составляли большинство населения, и так называемые белые, а на самом деле метисы, меньшинство, которое и находилось у власти.

Все они были милыми и выродившимися из-за жары и диеты, ну или из-за отсутствия диеты — людьми, живущими в кошмаре.

Возможности для предпринимательства там были — это он понял сразу, но природа гондурасцев, даже тех, кто получил образование в Гарварде, удобосклоняла их к воровству и, если возможно, к разбою, поэтому он тут же попытался забыть о своих начальных идеях. Однако Асунсьон Рейес так сильно настаивала, что во время второго рождественского визита он встретился с церковными властями страны — единственными, которым доверял. А встретившись и поговорив с несколькими епископами и архиепископом Тегусигальпы, Попеску задумался, в какую область экономики вложить деньги. То, что работало и приносило прибыль, уже находилось в руках американцев. Однажды вечером, тем не менее, на встрече с президентом и его супругой Асунсьон Рейес посетила гениальная идея. Ей просто пришло в голову, чтобы было бы прекрасно, если бы в Тегусигальпе появилось метро, как в Париже. Попеску, который ничего не боялся и был способен узреть прибыль даже в самом дурацком предприятии, воспылал энтузиазмом. Он тут же взялся за дело и заработал денег. Также заработали денег президент и некоторые министры и секретари. Церковь тоже неплохо заработала. Открылись с помпой цементные фабрики, были заключены контракты с французскими и американскими предприятиями. Случилось несколько смертей, а пара человек пропала без вести. Подготовка к проекту велась больше пятнадцати лет. С Асунсьон Рейес Попеску обрел счастье, но затем утерял его, и они развелись. Он забыл о метро в Тегусигальпе. Смерть застала его в парижской больнице на ложе из роз.

Арчимбольди практически не общался с немецкими писателями, в том числе и потому, что они, выезжая за границу, останавливались не в тех гостиницах, что были ему привычны. Однако он свел знакомство со знаменитым французским писателем, писателем старше него, чьи литературные эссе принесли тому славу и признание, и знаменитый автор рассказал Арчимбольди о доме, где укрывались все исчезнувшие писатели Европы. Этот французский писатель также относился к их числу и потому знал, о чем говорит, и Арчимбольди решил поехать в тот дом.

Приехали они ночью в раздолбанном такси, чей водитель разговаривал сам с собой. Он повторялся, говорил всякие гадости, снова повторялся, сердился на самого себя, пока Арчимбольди не потерял терпение и не сказал, чтобы тот сосредоточился на дороге и заткнулся. Старик эссеист, которому монолог таксиста, похоже, нисколько не мешал, обратил на Арчимбольди упрекающий взгляд, как будто тот обидел таксиста, единственного, с другой стороны, который был в деревне.

Дом, в котором обитали исчезнувшие писатели, окружал огромный сад с деревьями, цветами и бассейном, вокруг него выстроились покрашенные в белый железные столы и зонтики с лежаками. На заднем дворе в тени вековых дубов располагалась площадка для игры в петанк, а за ней начинался лес. Когда они приехали, исчезнувшие писатели сидели в столовой, ужиная и смотря телевизор, который в тот час передавал новости. Их было много, и практически все они были французами, что удивило Арчимбольди, который ранее и предположить не мог, что во Франции есть столько исчезнувших писателей. Но более всего его внимание привлекло число женщин. Их было много, все довольно зрелые, некоторые были одеты с изяществом и даже элегантно, другие же себя запустили — эти наверняка поэтессы, подумал Арчимбольди: на них были грязные халаты и тапочки, носки до колена, никакого макияжа, а седые волосы дамы запихали под шерстяные шапочки, которые явно сами и вязали.

Столики обслуживали, во всяком случае, в теории, две служанки в белом, хотя на самом деле это была обычная столовая, и каждый писатель сгружал на поднос то, что ему нравилось. Как вам наше маленькое общество? — спросил эссеист, хихикая, потому что именно в этот момент в глубине столовой один из писателей упал в обморок или с каким-то приступом, и две служанки кинулись оказывать ему помощь. Арчимбольди ответил, что еще не успел составить мнения. Затем они нашли свободный стол и положили на тарелки что-то, походившее на пюре из картошки и шпината, с варенным вкрутую яйцом и бифштексом из телятины. Также взяли выпить по стаканчику местного вина, густого и с запахом земли.

В глубине столовой рядом с упавшим в обморок писателем теперь хлопотали двое молодых людей в белом — это помимо двух служанок и маленькой толпы из пяти исчезнувших писателей, которые наблюдали за реанимационными усилиями молодых людей. Поев, эссеист отвел Арчимбольди к стойке администратора, чтобы заполнить нужные карточки, но так как там никого не оказалось, они направились в зал с телевизором, где несколько исчезнувших писателей наблюдали перед экраном, на котором диктор говорил о моде и о любовных похождениях знаменитостей французского кино и телевидения, о многих Арчимбольди впервые слышал. Затем эссеист показал ему спальню — аскетически обставленную комнату с маленькой кроватью, столом, стулом, телевизором, шкафом, мини-холодильником и ванной с душем.

Окно выходило в сад, в котором еще горели фонари. Аромат цветов и мокрой травы поднимался в комнату. Вдалеке слышался лай собаки. Эссеист, который все так же стоял на пороге, пока Арчимбольди осматривал комнату, вручил ему ключи и заверил, что тут он найдет если не счастье, в которое не верит, то по крайней мере мир и спокойствие. Затем Арчимбольди спустился с ним в его комнату, та располагалась на первом этаже и показалась ему точной копией комнаты, предоставленной ему, — не столько из-за мебели и размеров, сколько из-за скудости обстановки. Любой сказал бы, подумал Арчимбольди, что он также только что заехал. Ни книг, ни разбросанной одежды, ни мусора, ни личных вещей — ничего такого, что отличало бы эту комнату от любой другой, за исключением белого блюдца с яблоком на прикроватной тумбочке.

Словно бы прочтя его мысли, эссеист посмотрел ему в глаза. Взгляд у него был удивленный. Он знает, что я думаю, и теперь думает то же самое и не может это до конца понять, в той же мере, в какой и я не до конца понимаю, подумал Арчимбольди. На самом деле, в глазах обоих читалось не удивление, а скорее печаль. Но на белом блюдечке лежит яблоко, подумал Арчимбольди.

— Это яблоко пахнет по ночам, — сказал эссеист. — Когда я выключаю свет. Пахнет, как поэма гласных. Но все в конце концов утонет. Утонет в боли. Всякое красноречие — это боль.

Я понимаю, сказал Арчимбольди, хотя ничего не понял. Затем они пожали друг другу руки, и эссеист закрыл дверь. Так как спать еще не хотелось (Арчимбольди спал мало, хотя временами мог проспать шестнадцать часов кряду), он пошел пройтись вокруг дома.

В зале с телевизором оставалось лишь трое исчезнувших писателей, и все крепко спали, а также человек в телевизоре, которого, похоже, скоро должны были убить. Некоторое время Арчимбольди смотрел фильм, потом тот ему наскучил и он пошел в столовую, уже пустую, прошелся по коридорам и дошел наконец до какого-то фитнес-зала или массажного кабинета, где молодой человек в белой футболке и белых брюках занимался с гантелями, разговаривая со стариком в пижаме; оба посмотрели на Арчимбольди и потом продолжили разговор, словно бы его там не было. Парень с гантелями, похоже, служил в доме, а старик в пижаме выглядел не просто как исчезнувший, а как справедливо забытый романист, типичный плохой французский романист, неудачник, родившийся под неудачной звездой.

Выйдя из задней двери, Арчимбольди обнаружил на другом конце освещенного порога двух старушек, сидящих рядышком на софе-качалке. Одна говорила музыкальным и тихим голосом, словно бы вода ручья бежала среди камней, а другая молчала, глядя в темноту леса, который тянулся за площадкой для игры в петанк. Та, что говорила, показалась ему лирической поэтессой, которой было что рассказать помимо написанного в стихах, а та, что молчала, — солидной романисткой, пресытившейся бессмысленными фразами и словами без значения. Первая оделась по подростковой, если не по детской, моде. На второй был дешевый халат, кроссовки и джинсы.

Он пожелал им доброго вечера по-французски, старушки поглядели на него и улыбнулись, словно бы приглашая присесть рядом — и Арчимбольди не заставил себя долго просить.

— Вы у нас в первый раз? — спросила его старушка-подросток.

Прежде чем он успел ответить, молчаливая вдруг сказала, что погода улучшается и скоро можно будет ходить с короткими рукавами. Арчимбольди сказал, что да. Старушка-подросток рассмеялась, возможно думая о предметах своего гардероба, а затем спросила, кем он работает.

— Я романист, — сказал Арчимбольди.

— Но вы не француз, — сказала молчаливая старушка.

— Да, я немец.

— Из Баварии? — поинтересовалась старушка-подросток. — Я как-то была в Баварии, и мне очень понравилось. Все так романтично было…

— Нет, я с севера.

Старушка-подросток сделала вид, что ежится от холода:

— Я также была в Ганновере. Вы не оттуда?

— Более или менее.

— У вас ужасная еда, — сказала старушка-подросток.

Позже Арчимбольди спросил, чем занимаются они, и старушка-подросток ответила, что была парикмахершей, в Роде, но потом вышла замуж, а муж и дети уже не позволили ей работать. Другая ответила, что была швеей, но терпеть не может говорить о своей работе. Какие странные женщины, подумал Арчимбольди. Распрощавшись с ними, он пошел вглубь сада, удаляясь все больше от дома, в котором горел свет, словно бы дом ждал еще одного гостя. Он не знал, чем себя занять, но ночь была прекрасна, пахло землей и лесом, и так он дошел до деревянных ворот, что плохо закрывались и в которые любой мог бы пройти. С одной стороны он увидел вывеску, которую не заметил, когда приехал с эссеистом. На вывеске было выведено темными, не слишком большими буквами: «Клиника Мерсье. Дом престарелых. Неврологический центр». Безо всякого удивления он тут же понял, что эссеист привез его в сумасшедший дом. Через некоторое время он вернулся в дом и поднялся по лестнице к себе в комнату, где забрал чемодан и печатную машинку. Перед отъездом он захотел увидеть эссеиста. Постучал, ему никто не ответил, и он вошел в комнату.

Эссеист крепко спал, и в комнате были потушены все лампы, хотя через окно с раздвинутыми занавесками проникал свет с переднего крыльца. Кровать оставалась практически неразобранной. Эссеист казался сигаретой, прикрытой платком. Как же он стар, подумал Арчимбольди. Затем бесшумно вышел и, возвращаясь через сад, увидел парня в белом, который быстро бежал, прячась за стволами деревьев, огибая участок по опушке леса.

Только выйдя из клиники и оказавшись на дороге, Арчимбольди сдержал шаг и попытался выровнять дыхание. Грунтовая дорога шла через леса и пологие холмы. Время от времени порыв ветра ерошил ветви деревьев и его волосы. Ветер был теплым. Однажды Арчимбольди перешел через мост. Когда дошел до окраины деревни, собаки залаяли. На площади перед вокзалом он обнаружил такси, что отвезло его в клинику. Таксиста не было, однако пройдя рядом с машиной, Арчимбольди заметил на заднем сиденье сверток, который шевелился и время от времени покрикивал. Двери вокзала были открыты, но кассы еще не работали. На скамье сидели трое магрибцев, пили вино и разговаривали. Они дружелюбно кивнули ему, а затем Арчимбольди вышел на перрон. Рядом с депо стояли два поезда. Когда он вернулся обратно в зал ожидания, один из магрибцев уже ушел. Бенно сел в другом конце зала и стал ждать, когда откроют кассы. Затем он купил билет (куда? да все равно куда!) и уехал из городка.

Сексуальная жизнь Арчимбольди ограничивалась контактом с проститутками в различных городах, где ему приходилось жить. Некоторые шлюхи не брали с него денег. Поначалу брали, а потом, когда фигура Арчимбольди становилась частью пейзажа, переставали брать, или вообще не брали денег, что зачастую приводило к недоразумениям, которые подчас разрешались дракой.

Все эти годы Арчимбольди поддерживал более или менее постоянную связь с единственным человеческим существом — баронессой фон Зумпе. Обычно они писали друг другу, хотя время от времени она приезжала в города или деревеньки, где останавливался Арчимбольди, и они подолгу ходили, взявшись за руки, словно двое бывших любовников, которым мало что осталось сказать друг другу. Потом Арчимбольди шел с баронессой в гостиницу, лучшую в городе или деревне, и они прощались, целуя друг друга в щечку, а если день выдавался особо грустным, — обнимаясь. На следующий день баронесса уезжала очень рано, задолго до того, как Арчимбольди просыпался и заходил за ней в гостиницу.

А вот в письмах все было иначе. Баронесса говорила о сексе, которым занималась до самого преклонного возраста, каждый раз со все более жалкими и несостоятельными любовниками, о вечеринках, на которых смеялась, как в восемнадцать, об именах, которых Арчимбольди никогда не слышал, хотя баронесса писала, что это знаменитости в Германии и в Европе. Естественно, Арчимбольди не смотрел телевизор, не слушал радио и не читал газет. Он узнал о падении Берлинской стены из письма баронессы, которая в ту ночь была в Берлине. Временами, уступая сентиментальности, фон Зумпе просила его вернуться в Германию. Я вернулся, отвечал Арчимбольди. Мне бы хотелось, чтобы ты вернулся окончательно, отвечала баронесса. Чтобы ты остался подольше. Теперь ты знаменит. Почему бы тебе не дать пресс-конференцию? Что ж, это, наверное, для тебя слишком. Но хотя бы эксклюзивное интервью с каким-нибудь известным журналистом! Только в моих самых страшных кошмарах, отвечал ей Арчимбольди.

Временами они говорили о святых: баронесса, как многие женщины, ведущие активную сексуальную жизнь, имела склонность к мистике, хотя та, довольно невинная, впрочем, обычно эстетически превращалась в коллекционирование алтарных украшений и средневековых скульптур. Они говорили об Эдуарде Исповеднике, умершем в 1066 году, что отдал как милостыню свое королевское кольцо самому` святому Иоанну Евангелисту, который, естественно, через несколько лет вернул его с паломником, приехавшим из Святой земли. Говорили о Пелагии или Пелайе, актрисе театра в Антиохии, которая, будучи ученицей Иисуса, несколько раз меняла имя и притворялась мужчиной, и жила сотней жизней, словно в припадке безумия или, наоборот, ясности ума, решив, что ее театральные подмостки — все Средиземноморье, а ее единственная и похожая на лабиринт пьеса — христианство.

С годами стало видно, что рука баронессы — которая никогда не печатала на машинке — все больше дрожит. Временами приходили письма, где вовсе ничего нельзя было разобрать. Арчимбольди мог расшифровать только некоторые слова. Премии, чествования, награды, кандидатуры. Чьи премии, его, баронессы? Естественно, его, потому что баронесса была в своем роде воплощенной скромностью. Также он мог расшифровать: работа, издания, свет издательства, что есть свет Гамбурга, когда все уже ушли и только оставались она и ее секретарша, которая помогала ей спуститься по ступеням на улицу, где ее ожидала похожая на катафалк машина. Но баронесса всегда выздоравливала, и после этих агонизирующих писем приходили открытки с Ямайки или из Индонезии, где она, уже более твердым почерком, писала: приходилось ли тебе бывать в Америке или Азии, прекрасно зная, что Арчимбольди никогда не покидал Средиземноморья.

Временами случалось так, что письма приходили реже. Если Арчимбольди, как это часто бывало, менял место жительства, то сразу отсылал послание с новым обратным адресом. Временами ночами он вдруг просыпался с мыслями о смерти, но в письмах избегал об этом писать. Баронесса, наоборот — возможно, потому, что была старше, — часто говорила о смерти, об умерших людях, которых знала, об умерших, которых любила и которые сейчас уже стали лишь кучей костей и пепла, о мертвых детях, которых не знала и так хотела бы узнать, укачивать и растить. В такие моменты кто-то мог подумать, что она сходит с ума, но Арчимбольди знал, что она всегда уравновешенна, честна и откровенна. На самом деле баронесса очень редко врала. Все было ясно с тех пор, когда она прибывала в родовое гнездо, вздымая тучу пыли над грунтовой дорогой, в компании своих друзей, золотой берлинской молодежи, невежественной и высокомерной, за ними Арчимбольди наблюдал издалека, из одного из окон дома, когда они, смеясь, выходили из машин.

Однажды, вспоминая те дни, он спросил, удалось ли ей что-нибудь узнать о ее кузене Хуго Хальдере. Баронесса ответила, что нет, что после войны никто ничего так и не слышал о Хуго Хальдере, и Арчимбольди, пусть всего несколько часов, представлял, что на самом деле он и есть Хуго Хальдер. В другой раз, говоря о его книгах, баронесса призналась, что ни разу не дала себе труда ознакомиться хотя бы с одной из них, ибо редко читала «трудные» и «темные» вещи, подобные тем, что писал он. С годами, кроме того, эта привычка в ней укоренилась, и после семидесяти круг ее чтения сократился до модных или светских журналов. Когда Арчимбольди захотел узнать, зачем она публиковала книги, если их не читала — вопрос скорее риторический, ибо ответ был ему известен — баронесса ответила: а) потому что знала, что это правильно, б) потому что об этом просил Бубис, в) потому что мало издателей читает авторов, которых публикует.

Дойдя до этого пункта, нужно сказать: очень немногие думали, что после смерти Бубиса баронесса станет во главе издательства. Люди ждали, что она продаст его и посвятит себя любовникам и путешествиям — ибо таковы были ее самые известные склонности. Тем не менее фон Зумпе возглавила издательство, и качество продукции не упало ни на йоту: она знала, как ублажить хорошего читателя, а в деле проявила недюжинную предпринимательскую жилку, наличие которой у нее никто и не подозревал. Одним словом: предприятие Бубиса росло и расширялось. Временами, наполовину в шутку, наполовину всерьез, баронесса говорила Арчимбольди, что, если б тот был моложе, она бы сделала его своим наследником.

Когда баронессе исполнилось восемьдесят, в литературных кругах Гамбурга этим вопросом стали задаваться совершенно всерьез. Кто встанет во главе издательства Бубиса, когда она умрет? Кого официально назначат наследником? Составила ли баронесса завещание? Кому оставила состояние Бубиса? Родственников у нее не было. Последней фон Зумпе была собственно баронесса. У Бубиса, если не считать первой жены, что умерла в Англии, вся семья погибла в лагерях смерти. Ни у кого из них двоих не было детей. Не было братьев, сестер, кузенов и кузин (кроме Хуго Хальдера, который к этому времени уже наверняка умер). Не было племянников (если, конечно, Хуго Хальдер не обзавелся сыном). Говорили, что баронесса хочет завещать свое состояние (за исключением издательства) на благотворительные цели и некоторые представители НПО самого интересного вида навещали ее в кабинете так, как кто-то заходит в Ватикан или Банк Германии. Кто же унаследует издательство? О, тут не было недостатка в кандидатах. Более всего судачили о молодом человеке двадцати пяти лет с лицом Тадзио и телом пловца, поэте и ассистенте в Геттингене, которого фон Зумпе поставила во главе поэтического отдела редакции. Но все это, конечно, проходило исключительно по ведомству невероятных слухов.

— Я никогда не умру, — сказала однажды баронесса. — Или умру в девяносто пять лет, что то же самое.

Последний раз она и Арчимбольди увиделись в призрачном итальянском городе. Баронесса опиралась на трость, на голове у нее красовалась белая шляпа. Говорила фон Зумпе о Нобелевской премии и также злословила об исчезнувших писателях — обычае, навыке или шутке, которая ей казалась более американской, чем европейской. На Арчимбольди была рубашка с коротким рукавом, и он слушал со всем вниманием, ибо со временем стал глохнуть, и смеялся.

Итак, наконец мы дошли до сестры Арчимбольди, Лотте Райтер.

Лотте родилась в 1930 году — золотоволосая девочка с голубыми глазами, как и ее брат, правда, она не вытянулась так, как он. Когда Ханс ушел на войну, Лотте было девять лет, и она более всего мечтала о том, чтобы ему дали увольнительную, и он бы вернулся домой с грудью, увешанной медалями. Временами она слышала его во сне. Его шаги гиганта. Огромные ноги, обутые в самые большие сапоги вермахта, такие большие, что их пришлось тачать специально для него, топчут поле, не обращая внимания ни на большие лужи, ни на крапиву, по прямой к дому, где спала вся семья.

Просыпалась Лотте очень грустная, ей приходилось делать усилие, чтобы не расплакаться. Еще девочке снилось, что она тоже уходит на войну и находит на поле боя изрешеченное пулями тело брата. Время от времени она рассказывала эти сны родителям.

— Это просто сны, — говорила одноглазая, — пусть тебе они больше не снятся, котенок.

Хромой, напротив, живо интересовался некоторыми деталями: к примеру, лица мертвых солдат, какие они были? Какое на них застыло выражение? Они словно спали? На что Лотте отвечала: точно, как будто бы спали, и тогда отец качал головой и говорил: нет, тогда они не мертвы, маленькая Лотте, лица мертвых, как бы тебе объяснить, они всегда грязные, словно солдаты проработали весь день в поле, а потом не успели умыться.

Во сне, тем не менее, у брата всегда было очень чистое лицо, чистое, немного грустное, но такое, решительное, как будто, несмотря на то, что он умер, он все еще был способен на многое. В глубине души Лотте считала, что брат способен вообще на все. И всегда ждала его шагов, шагов гиганта, который однажды придет в деревню, домой, в огород, и скажет, что война кончилась, и он возвращается домой навсегда, и, начиная с этого момента, все в их жизни изменится. Но что конкретно? Этого она не знала.

С другой стороны, война все длилась и не кончалась, и брат приходил все реже, а потом и вовсе перестал. Однажды ночью отец с матерью принялись говорить о нем, не зная, что она лежит в своей постели, натянув до носа буроватое одеяло, но не спит и слушает, так вот, они заговорили о нем так, словно брат уже умер. Но Лотте знала, что это не так, ибо гиганты не умирают никогда, думала она, или умирают уже от старости, когда никто уже не замечает, что они умерли: просто садятся у двери дома или под деревом и засыпают, а потом раз — и оказывается, что они умерли.

Однажды им пришлось уйти из деревни. Родители сказали: ничего не поделаешь, война приближается. Лотте подумала, что если война приближается, то и брат тоже приближается, ведь он живет внутри войны, как зародыш живет внутри толстой женщины, и спряталась — чтобы ее не увезли, ибо она-то была уверена: Ханс скоро придет. Ее искали несколько часов, и вечером хромой нашел ее в лесу, дал пощечину и уволок с собой.

Уходя на запад вдоль берега моря, они встретили две колонны солдат, которым Лотте прокричала: знаете ли вы моего брата? В первой колонне были люди всех возрастов — от стариков, вроде отца, до мальчишек пятнадцати лет, на некоторых и половины формы не было, и никому из них явно не хотелось идти туда, куда они идут; впрочем, ей вежливо ответили, что не знают ее брата и никогда его не видели.

А вот во второй колонне шагали призраки, трупы-выходцы с кладбища, привидения в серой или серо-зеленой форме и стальных касках, и их не видел никто, кроме Лотте, и она снова спросила, и тогда некоторые пугала снизошли до ответа, сказав, что да, видели его на советских землях, что он бежал, как трус; или что они видели, как он плывет по Днепру, а потом тонет, и что он заслужил такую смерть, или что они видели его в калмыцкой степи, как он пьет воду, словно умирая от жажды, или что видели его в венгерском лесу, он сидел, склонившись над собственным ружьем, прикидывая, как ловчее пустить себе пулю в лоб, или что они видели его в окрестностях кладбища, пидора эдакого, и он наворачивал круги и все не решался войти, и тут наступала ночь и с кладбища уходили родственники, и только тогда он, пидор гнойный, переставал ходить кругами и заглядывал за стены, топая своими подбитыми гвоздями сапожищами по красным выбитым кирпичам, и совал нос на другую сторону, смотрел глазищами своими голубыми на другую сторону, сторону мертвецов, где покоились уже Гроте и Крузе, Нейцке и Кунце, Барц и Вилке, Лемке и Ноак, на сторону, где уже находились скромный Ладентин и храбрый Фосс, а затем, набравшись храбрости, залезал на стену и некоторое время сидел на ней, свесив длинные ножищи, и показывал мертвецам язык, а потом снимал каску и прижимал ладони к вискам, закрывал глаза и орал — вот что говорили призраки Лотте, посмеиваясь и уходя за колонной живых.

Потом родители Лотте осели в Любеке — как и многие другие из их деревни, но хромой сказал, что русские и сюда дойдут, забрал семью и пошел дальше на запад, и тогда Лотте потеряла счет времени, дни казались ночами, ночи днями, а временами они вообще ни на что не походили, а превращались в континуум ослепительного света со вспышками.

Однажды ночью Лотте увидела, как какие-то тени слушают радио. Одна из этих теней была ее отцом. Другая — матерью. У других теней были глаза, носы и рты, которые она не узнала. Рты как морковки, с чищеными губами, и носы как мокрая картошка. Все накрывали голову и уши платками и одеялами, и по радио мужской голос говорил, что Гитлера больше нет, то есть что он умер. Но не существовать и умереть — это две разные вещи, подумала Лотте. До этих пор первая ее менструация задерживалась. В тот день, тем не менее, она с утра начала кровить и чувствовала себя не очень хорошо. Одноглазая сказала, что это нормально и рано или поздно случается со всеми женщинами. Мой брат-гигант не существует, подумала Лотте, но это не значит, что он мертв. Тени не заметили ее присутствия. Кто-то завздыхал. Кто-то заплакал.

— Мой фюрер, мой фюрер, — восклицали они, но тихонько, как женщины, у которых еще не было менструации.

Отец не плакал. А вот мать рыдала, и слезы ее текли только из здорового глаза.

— Он больше не существует, — сказали тени, — он уже умер.

— Он умер как солдат.

— Его больше нет.

Потом они ушли в Падерборн, где жил брат одноглазой, но, когда добрались туда, в доме уже жили беженцы и они к ним присоединились. Брат одноглазой исчез с концами. Сосед сказал им, что, если только он не ошибается, этого парня они больше никогда не увидят. Некоторое время они жили на милостыню, на то, что дарили англичане. Затем хромой заболел и умер. «Похороните меня в нашей деревне с воинскими почестями» — такое у него было последнее желание; одноглазая с Лотте сказали, что так и сделают, да, да, так и сделаем, но его останки сбросили в общую могилу на кладбище Падерборна. Не время для нежностей, хотя Лотте подозревала, что именно сейчас настало время для нежностей, для учтивости, для особых знаков внимания.

Беженцы ушли, и одноглазой достался целый дом брата. Лотте нашла работу. Потом училась. Так, не очень долго. Снова вернулась на работу. Оставила ее. Еще поучилась. Нашла еще работу, намного лучше прежней. Навсегда забросила учебу. Одноглазая встретила мужчину, старика, который был чиновником еще при кайзере и в годы правления нацистов и снова стал чиновником в послевоенной Германии.

— Немецкого чиновника, — говорил старик, — трудно найти даже в Германии.

Эта фраза воплощала весь его ум, всю его изобретательность, всю остроту мысли. Естественно, ему ее хватало. К тому времени одноглазая расхотела возвращаться в деревню, которая осталась в советской зоне. И море видеть тоже не хотела. И особого желания узнать о судьбе сына, пропавшего без вести на войне, тоже не испытывала. Наверное, где-то в России похоронен, говорила она смиренно и без слез. Лотте стала встречаться с мужчинами. Поначалу встречалась с английским солдатом. Потом, когда того перевели в другое место, стала встречаться с парнем из Падерборна, чья семья, из среднего класса, не одобряла его флирт со светловолосой и бесстыжей девчонкой (а Лотте, надо сказать, в этом возрасте уже умела танцевать все модные танцы мира). Ей хотелось быть счастливой, она хотела встречаться с парнишкой, а не с его семьей, и они оставались вместе до тех пор, пока тот не уехал учиться в университете, и тогда их отношения закончились.

Однажды ночью вернулся ее брат. Лотте была на кухне — гладила платье, и услышала его шаги. Это Ханс, подумала она. Когда в дверь постучали, она выбежала навстречу. Он ее не узнал — сестра уже превратилась в самую настоящую женщину (так он потом сказал), но ей и нужды не было ни о чем спрашивать, и она обняла его, и еще долго так стояла. Той ночью они проговорили до рассвета, и у Лотты выдалось время погладить не только платье, но и все чистое белье. Через несколько часов Арчимбольди уснул, уронив голову на стол, и проснулся только тогда, когда мать дотронулась до его плеча.

Два дня спустя он уехал, и все стало по-прежнему. К тому времени у одноглазой в женихах уже ходил не чиновник, а хозяин автомастерской, веселый дядька с собственным предприятием, который неплохо зарабатывал, ремонтируя технику оккупационных войск, грузовики крестьян и промышленников Падерборна. Он все говорил: я, мол, мог бы найти женщину помоложе и покрасивее, но предпочел женщину честную и работящую, чтобы кровь, как вампир, не сосала. Мастерская у него была большая, и по просьбе одноглазой он подыскал там работу для Лотте, но та отказалась. Мать ее вышла замуж за хозяина, а перед этим девушка познакомилась в мастерской с одним парнем по имени Вернер Хаас, и так как оба друг другу нравились и никогда не ссорились, то и начали встречаться — сначала ходили в кино, а потом и на танцы.

Однажды ночью Лотте приснилось, что ее брат появился за окном ее комнаты и спросил, почему мама выходит замуж. Не знаю, ответила она из постели. А вот ты никогда не выходи замуж, попросил брат. Лотте покивала и потом голова брата скрылась, и остались лишь запотевшее от дыхания окно и звук удаляющихся шагов гиганта. Но когда Арчимбольди приехал в Падерборн после свадьбы матери, Лотте представила ему Вернера Хааса и оба, похоже, поладили.

Когда мать вышла замуж, они переехали к автомеханику. Тот считал, что Арчимбольди — наверняка злоумышленник, что живет мошенничеством, или разбоем, или контрабандой.

— Я контрабандиста чую за сто метров, — говорил он.

Одноглазая ничего на это не отвечала. Лотте и Вернер Хаас об этом поговорили. Контрабандистом, сказал Вернер, был как раз механик — тот переправлял запчасти через границу и много раз отдавал непочиненными машины, а говорил, что их уже починили. Вернер, думала Лотте, — хороший человек, у него для всякого найдется доброе слово. В те времена ей вдруг подумалось, что и Вернер, и она, и все молодые люди, рожденные в тридцатый и тридцать первый год, обречены никогда не быть счастливыми.

Вернер выслушивал ее, не говоря ничего, а потом они вместе шли в кино смотреть американские или английские фильмы или ходили на танцы. Время от времени по выходным выезжали за город — особенно после того, как Вернер купил мотоцикл: тот был наполовину сломан, но надо же, Вернер в свободное время его починил. Для этих пикников Лотте готовила бутерброды с черным и белым хлебом, немного сладкого пирога и не более — никогда более! — трех бутылок пива. Вернер же приносил флягу с водой и иногда сладости и шоколадки. Временами, находившись и поев прямо в лесу, они стелили на земле одеяло, брались за руки и засыпали.

За городом Лотте снились неспокойные сны. Ей снились мертвые белки, мертвые олени и мертвые кролики, а иногда в чаще грезился вепрь, и она очень медленно к нему подходила, и, отведя ветви, видела огромную кабаниху: та лежала на земле в агонии, а рядом лежали сотни маленьких мертвых молочных поросят. Когда такое случалось, она подскакивала, и только вид мирно спящего рядом Вернера мог ее успокоить. Некоторое время она даже подумывала стать вегетарианкой. Но вместо этого стала курить.

В те времена в Падерборне, как и в остальной Германии, не было ничего необычного в том, что женщина курит, но немногие, во всяком случае в Падерборне, курили на улице или гуляя или направляясь на работу. Лотте же как раз курила на улице: первой сигаретой затягивалась в первый час утра и когда шла к автобусной остановке, уже курила вторую за день. Вернер же не курил, и, хотя Лотте настаивала, он, чтобы не спорить, только пару раз затянулся ее сигаретой и чуть не помер от кашля.

Когда Лотте начала курить, Вернер попросил ее руки.

— Я должна подумать, — сказала она, — причем не пару дней, а несколько недель или месяцев.

Вернер сказал, чтобы она ни в коем случае не спешила, ибо хотел жениться на ней и только на ней и понимал, что принять решение в подобной ситуации — дело непростое. С этого момента они стали видеться реже. Вернер это заметил и спросил, не разлюбила ли она его, и Лотте сказала, что теперь думает, выходить замуж или нет, и Вернер расстроился: зачем, мол, я тебе об этом сказал. Они уже не ездили за город с той же частотой, что и раньше, не ходили в кино и на танцы. Тогда же Лотта познакомилась с мужчиной, который работал на заводе по производству труб, что недавно открылся в городе, и стала с ним встречаться; тот был инженером, звали его Хайнрих, и жил он в пансионе в центре города, потому что настоящий дом у него был в Дуйсбурге, где и находилось головное предприятие фабрики.

Они уже какое-то время встречались, когда Хайнрих признался, что женат, у него есть сын, но жену он не любит и хочет с ней развестись. Что он женат, Лотте никак не тронуло, но вот сын — сын другое дело: она любила детей и самая мысль о том, чтобы причинить вред — пусть и косвенный — ребенку, казалась ей чудовищной. Но даже так они еще повстречались два месяца, и временами Лотте разговаривала с Вернером, и Вернер спрашивал, как там дела у нее с новым женихом, и Лотта отвечала: нормально, очень хорошо, все как у всех. В конце концов она все-таки поняла, что Хайнрих никогда не разведется со своей женой, и порвала с ним, хотя время от времени они по-прежнему ходили в кино, а потом ужинать.

Однажды, выйдя в работы, она увидела на улице Вернера: тот сидел на своем мотоцикле и ждал ее. В этот раз Вернер не говорил ни о браке, ни о любви, а просто отвел ее в кафе, а потом к себе домой. Постепенно они снова стали встречаться, что очень обрадовало одноглазую и автомеханика, у последнего не было детей, и он считал Вернера серьезным и работящим молодым человеком. Кошмары, от которых Лотте страдала с детства, заметно пошли на убыль, а потом и вовсе прекратились. Впрочем, снов она теперь тоже не видела.

— Конечно, мне снятся сны, — говорила она, — как и всем людям, но мне везет: я ни о чем не помню, когда просыпаюсь.

Когда она сказала Вернеру, что достаточно подумала над его предложением и согласна выйти за него замуж, тот расплакался и пробормотал, что никогда в жизни не был счастливее, чем в тот момент. Два месяца спустя они поженились и во время праздника, который состоялся во внутреннем дворике ресторана, Лотте вспомнила о брате, но так и не сообразила — возможно, слишком много выпила — приглашали они его на свадьбу или нет.

Медовый месяц пара провела на маленьком курорте на берегах Рейна, и затем оба вернулись на работу, и жизнь пошла точно так же, как и раньше. Жить с Вернером, даже в доме с одной комнатой, было просто: супруг делал все, чтобы ублажить ее. По субботам они ходили в кино, по воскресеньям уезжали за город на мотоцикле или ходили на танцы. На неделе, и это несмотря на то, что он много работал, Вернер устраивал все так, чтобы помогать ей по хозяйству. Единственно, не умел готовить. В конце месяца обычно покупал ей подарок или отводил в центр Падерборна, чтобы она выбрала пару туфель, блузку или платок. Чтобы денег было в достатке, Вернер брал дополнительную работу в мастерской, а иногда работал на себя (за спиной хозяина, естественно), чиня тракторы или комбайны крестьян, которые платили немного, но дарили колбасы, мясо и даже мешки с мукой, так что кухня Лотте напоминала склад — ну или что хозяева готовятся к очередной войне.

Однажды, совершенно не выказывая признаков никакой болезни, автомеханик умер и Вернер встал во главе мастерской. Тут же обнаружились какие-то родственники, далекие кузены, которые потребовали себе часть наследства, однако одноглазая с адвокатами устроили все так, что селяне отбыли восвояси с небольшими суммами денег, и всё. К тому времени Вернер поправился и начал лысеть, и, хотя объем физической работы уменьшился, ответственность выросла, так что он стал даже молчаливее прежнего. Семья переехала в дом покойного хозяина, который был большой, но находился прямо над мастерской, и так граница между домом и работой размылась, и Вернеру теперь казалось, что он работает беспрерывно.

В глубине души он бы предпочел, чтобы хозяин не умирал или чтобы одноглазая поставила во главе мастерской кого-нибудь другого. Естественно, смена работы принесла и кое-какие приятности. В то лето Лотте с Вернером провели неделю в Париже. А на Рождество поехали вместе с одноглазой на озеро Констанца — Лотте обожала путешествовать. По возвращении в Падерборн, кроме того, случилось нечто новое: в первый раз они заговорили о том, чтобы завести ребенка — нечто, к чему ранее никто из них не выказывал интереса из-за холодной войны и угрозы ядерного столкновения, хотя экономическая ситуация у них улучшилась.

Два месяца они обсуждали (не так чтобы уж очень горячо) ответственность, которой потребует такой шаг, и тут однажды утром, завтракая, Лотте сказала, что беременна и обсуждать больше, собственно, нечего. Перед рождением ребенка они купили машину и поехали в отпуск — настоящий, а не на одну неделю. Побывали на юге Франции, в Испании и в Португалии. По возвращении домой Лотте захотела проехать через Кельн, и они пошли по единственному адресу, который оставил им брат.

На месте домика с мансардой, где раньше жили Арчимбольди с Ингеборг, возвышалось новое многоквартирное здание, и никто из живущих там не припоминал молодого человека с внешностью Арчимбольди: высокого, светловолосого, костлявого, бывшего солдата, гиганта.

Половину дороги домой Лотте молчала, словно не на шутку рассердившись, однако потом они остановились в придорожном ресторанчике пообедать и начали говорить о городах, в которых побывали, и настроение ее заметно улучшилось. За три месяца до рождения сына Лотте ушла с работы. Родила она быстро и без проблем, хотя мальчик весил больше четырех килограммов, а врачам не нравилось предлежание. Но, похоже, в последний момент малыш перевернулся на голову и все разрешилось хорошо.

Назвали его Клаусом, в честь отца одноглазой, хотя Лотте в какой-то момент думала назвать его Хансом, как брата. На самом деле имя, по ее мнению, не имело большого значения, главное, чтобы человек был хороший. С самого начала Клаус превратился в любимчика бабушки и отца, но малыш более всего любил Лотте. Та временами на него смотрела и думала, как же он похож на брата, ни дать ни взять его новое воплощение, но в миниатюре, — а вот это уже было приятно, потому что до тех пор брат у нее все время ассоциировался с чем-то огромным и безмерным.

Когда Клаусу исполнилось два, Лотта снова забеременела, но в четыре месяца у нее случился выкидыш, что-то пошло не так и она больше не смогла иметь детей. Детство у Клауса протекало так же, как и любого мальчика из среднего класса в Падерборне. Ему нравилось играть с другими детьми в футбол, но в школе он занимался баскетболом. Всего один раз пришел домой с подбитым глазом. Как объяснил, один из товарищей посмеялся над тем, что бабушка крива на один глаз, и они подрались. В учебе он не блистал, однако очень любил заниматься всякими машинами, любого вида и рода, и мог часами сидеть в мастерской и наблюдать за автослесарями отца. Он практически не болел, но уж когда заболевал, то лежал с такой температурой, что начинал бредить и видеть такие вещи, которые более никто не видел.

Когда ему исполнилось двенадцать, бабушка умерла от рака в больнице Падерборна. Ей давали много морфия, и когда к ней приходил Клаус, она путала его с Арчимбольди и называла сыночком или говорила с ним на диалекте родной прусской деревни. Временами рассказывала о его дедушке, о хромом, о годах, когда тот верно служил кайзеру и о том, как он все время печалился, что слишком мал ростом и не может принадлежать к элитной прусской гвардии, куда брали только тех, кто был выше метра девяносто.

— Мал ростом, но храбр — вот таков был твой отец, — говорила бабушка с улыбкой довольной морфинистки.

До тех пор Клаусу никогда не рассказывали о дяде. После смерти бабушки он стал расспрашивать Лотте о нем. На самом деле ему было не так-то уж интересно, но он сильно грустил и подумал, что так станет легче. Лотте уже давно не думала о брате, и вопрос Клауса в некотором роде застал ее врасплох. В то время она и Вернер занялись торговлей недвижимостью, в которой ровно ничего не смыслили, и боялись потерять деньги. Вот почему ответ Лотты был расплывчатым: она сказала, что дядя на десять лет старше нее, что-то в этом роде, и что зарабатывает на жизнь способом, который не служит примером для подражания молодым людям, или что-то в этом роде, и что уже довольно долго никто о нем ничего не слышал, потому что тот исчез с лица земли, или что-то в этом роде.

Потом она рассказала Клаусу, что маленькой думала, будто ее брат — гигант, но это часто случается с маленькими девочками.

В другой раз Клаус заговорил о дяде с Вернером, и тот сказал, что да, приятный был парень, очень наблюдательный и скорее молчаливый, хотя Лотте рассказывала, что ее брат не всегда был таким, но пушки, гаубицы, пулеметные очереди на войне сделали из него молчуна. Когда Клаус спросил, похож ли он на дядю, мать ответила: да, похож, оба высокие и худые, но у Клауса волосы намного светлее, чем у ее брата и возможно, голубые глаза тоже светлее. Потом Клаус перестал задавать вопросы, и жизнь потекла так же, как и до смерти бабушки.

Новое предприятие Лотте и Вернера не принесло ожидаемой прибыли, но денег они не потеряли, наоборот, кое-что даже заработали, хотя богачами и не стали. Автомастерская продолжила работать на полную мощность, и никто не мог сказать, что дела у них идут скверно.

В шестнадцать у Клауса начались проблемы с полицией. Учился он плохо, и родители смирились, что в университет сын не пойдет, но в шестнадцать он, вместе с двумя другими друзьями, оказался замешан в угоне машины, а в дальнейшем и в инциденте с насильственными действиями в отношении молодой итальянки, работавшей на маленькой фабрике по производству оборудования для канализации. Оба друга Клауса отсидели в тюрьме — они были совершеннолетние. Клауса продержали четыре месяца в исправительном учреждении, затем он вернулся домой к родителям. В колонии Хаас-младший работал в мастерской по починке техники и научился чинить все виды домашних электроприборов — от холодильника до миксера. Вернувшись домой, он устроился в мастерскую отца и некоторое время у него не было проблем с полицией.

Лотте и Вернер попытались убедить друг друга, что сын исправился и встал на верный путь. В восемнадцать Клаус начал встречаться с девушкой, которая работала в булочной, но их отношения не продлились и трех месяцев: с точки зрения Лотте, девушка красотой не блистала. С тех пор они не видели девушек Клауса, из чего сделали вывод: либо их нет, либо по непонятным причинам он не хотел приглашать их домой. В то время Клаус пристрастился к алкоголю и после работы уходил в пивные Падерборна выпивать с другими молодыми рабочими из мастерской.

Случалось так, что в пятницу или в субботу вечером он ввязывался в драки и дебоши, и Вернеру приходилось платить штраф и вытаскивать его из полицейского участка. Однажды Клаусу пришло в голову, что Падерборн маловат для него, и он уехал в Мюнхен. Временами звонил матери за ее счет, разговоры выходили неловкими и пустяковыми, но Лотте, как это ни парадоксально, от них успокаивалась.

Вернулся он только через несколько месяцев. Клаус сказал, что будущего ни за Германией, ни за Европой нет, и остается только попробовать свои силы в Америке, куда он уедет, как только соберет немного денег. Отработав несколько месяцев в мастерской, он сел в Киле на немецкое судно с конечным портом прибытия Нью-Йорк. Когда уезжал из Падерборна, Лотте расплакалась: сын ее был очень высоким и не походил на слабака, однако она все равно плакала, ибо предчувствовала, что он не будет счастлив на этом новом континенте, где мужчины не такие высокие и не такие светловолосые, зато хитрые и злонравные — худшее от каждого народа, люди, которым нельзя доверять.

Вернер отвез сына на машине в Киль и, вернувшись в Падерборн, сказал Лотте, что судно хорошее, крепкое, не утонет и что работа Клауса (официантом и время от времени посудомойщиком) не предполагала ничего опасного. Слова эти не успокоили Лотте, которая отказалась ехать в Киль, чтобы «не длить агонию».

Сойдя на берег в Нью-Йорке, Клаус прислал матери открытку со статуей Свободы. Эта дама — моя союзница, написал он на оборотной стороне. Затем прошли месяцы, и от него не было никаких новостей. А потом и год с лишним. А потом они получили открытку, в которой сообщалось, что он находится в процессе получения американского гражданства и что у него хорошая работа. Обратным адресом значился Макон, штат Джорджия, Лотте и Вернер написали ему несколько объемных писем с кучей вопросов про его здоровье, заработки, планы на будущее, — но Клаус ни на одно не ответил.

С течением времени Лотте и Вернер притерпелись к мысли, что сын вылетел из гнезда и у него все хорошо. Временами мать воображала его женатым на американке, как он живет в пронизанном лучами солнца американском доме, и жизнь у них такая же, как в американских фильмах, которые показывают по телевизору. Во снах Лотте, тем не менее, у американской жены Клауса не было лица, она всегда ее видела со спины, в смысле, видела волосы, чуть менее светлые, чем у Клауса, загорелые плечи и худую, но мускулистую фигуру. Лицо сына она видела — серьезное и выжидающее, а вот лицо жены — никогда, и еще лица детей — когда представляла, что у него есть дети, — тоже никогда. На самом деле, детей Клауса она даже со спины не видела. Она знала, что они где-то там, в одной из комнат, но никогда их не видела и не слышала, что было странно: ведь маленькие дети не могут находиться долгое время в тишине.

Иногда ночами Лотте, после стольких мыслей о предполагаемой жизни Клауса, ложилась спать, и ей снились сны о сыне. Тогда она видела дом, американский, но он не казался ей американским. Подходя к дому, она чувствовала сильный запах, который поначалу ей не нравился, но потом мать думала: наверное, жена Клауса готовит индийскую еду. И так, через несколько секунд, неприятный запах превращался в экзотический и, несмотря на все, приятный. Потом она видела себя — как сидит за столом. На столе стояли большой кувшин, пустая тарелка, пластиковый стакан, вилка — и все, но ее-то больше всего заботило другое: а кто ей открыл дверь? Как ни старалась, этого она припомнить не могла и сильно страдала.

Страдание ее было подобно скрипу мела по доске. Словно бы кто-то из детишек скрипит мелом по доске. Или это был не мел, а ногти, а может, и не ногти, а зубы. Со временем кошмар, кошмар про дом Клауса, как она его называла, стал возвращаться все чаще и чаще. Временами, по утрам, помогая Вернеру приготовить завтрак, она говорила:

— Мне приснился кошмар.

— О доме Клауса? — спрашивал Вернер.

И Лотте, не глядя на него, с рассеянным выражением лица кивала. В глубине души, она, как и Вернер, надеялась, что Клаус со временем обратится к ним за деньгами, но годы шли и Клаус, похоже, навсегда затерялся в Соединенных Штатах.

— Зная Клауса, — говорил Вернер, — думаю, он сейчас вполне может быть где-нибудь на Аляске.

Однажды Вернер заболел и врачи сказали, что ему нужно уходить с работы. Материальное положение позволяло, и он поставил во главе мастерской одного из старых слесарей-ветеранов, и они с Лотте решили попутешествовать. Съездили в круиз по Нилу, побывали в Иерусалиме, во взятой напрокат машине поездили по югу Испании, побывали во Флоренции, и Риме, и Венеции. Однако первым делом наведались в Соединенные Штаты. Они побывали в Нью-Йорке и потом съездили в Макон, Джорджия, где с горечью обнаружили, что дом, где жил Клаус, — это старое здание рядом с черным гетто.

Во время путешествия, возможно насмотревшись американских фильмов, они решили, что лучше, наверное, будет нанять частного детектива. Пришли к одному такому в Атланте и изложили ему суть дела. Вернер немного говорил по-английски, а детектив оказался парнем отнюдь не жеманным (раньше он служил в полиции Атланты), так что выбежал купить англо-немецкий словарь, оставив их сидеть в своем кабинете, а потом прибежал обратно и продолжил разговор как ни в чем не бывало. Кроме того, он не был мошенником и сразу сказал, что найти после такого долгого периода времени немца, получившего американское гражданство, — это все равно что искать иголку в стоге сена.

— Возможно, он даже имя сменил, — сказал он.

Но они все равно хотели попробовать и заплатили ему за месяц вперед, а детектив сказал, что через месяц вышлет им результаты расследования в Германию. Через месяц в Падерборн пришел толстый конверт с расшифровкой трат и рассказом о расследовании.

Результат — нулевой.

Детектив сумел найти чувака, который знал Клауса (хозяина здания, где тот жил), через него вышел на человека, который взял немца на работу, но когда тот уехал из Атланты, то никому не сказал, куда направляется. Детектив предлагал им другие стратегии расследования, но для этого ему необходимы были еще деньги, и Вернер с Лотте решили ответить: мол, благодарим за работу, но на данный момент это всё.

Несколько лет спустя Вернер умер от сердечного приступа, и Лотте осталась одна. Любая другая женщина в такой ситуации, возможно, погрузилась бы в горе и печаль, но Лотте не сдалась перед лицом судьбы и вместо того, чтобы сидеть и горевать, удвоила и утроила свой дневной объем работы. И не только получала прибыль от инвестиций и от работы мастерской, но и вложила остаток капитала, занялась другими делами, и они пошли у нее очень хорошо.

Работая так, очень много работая, она даже помолодела. Лотте совала нос во все дела, никогда не сидела в праздности, некоторые работники ее в конце концов просто возненавидели — но ей было на это плевать. Во время отпуска (семь или девять дней максимум) она отправлялась в теплые места, в Италию или Испанию, и там загорала на пляже и читала бестселлеры. Иногда ездила с приятельницами, но в основном выходила из гостиницы, переходила улицу — и тут же оказывалась на пляже, где платила мальчику за лежак и зонтик. Там снимала верхнюю часть купальника (и плевать ей было, в каком состоянии нынче ее грудь) или опускала купальник пониже живота и засыпала на солнце. Проснувшись, поворачивала зонтик, чтобы снова оказаться в тени, и начинала читать. Время от времени мальчик, который сдавал внаем зонтики и лежаки, подходил, и Лотте давала ему денег на «куба либре» или кувшин сангрии с большим количеством льда. Временами вечером выходила на террасу гостиницы или на дискотеку, которая устраивалась на первом этаже и куда в основном спускались немцы, англичане и голландцы более или менее ее возраста, и она сидела, и смотрела на то, как пары танцуют, или слушала оркестр, который время от времени играл песни начала шестидесятых. Издалека она казалась дамой приятной внешности, немного полной, отстраненной и даже элегантной, а также немного грустной. Однако стоило вдовцу или разведенному господину подойти и пригласить потанцевать или прогуляться по берегу моря, Лотта улыбалась и говорила «нет, спасибо», и тогда снова становилась крестьянской девочкой, элегантность исчезала и оставалась лишь грусть.

В 1995 году она получила телеграмму из Мексики, города под названием Санта-Тереса, где сообщалось, что Клаус в тюрьме. Телеграмму отправила некая Виктория Сантолайя, адвокат Клауса. Потрясение, которое испытала Лотте, было так велико, что ей пришлось выйти из кабинета, подняться в квартиру и лечь в постель, хотя, конечно, ни о каком сне не могло идти и речи. Клаус жив. Это и было самое важное. Она ответила на телеграмму, дала свой номер телефона и через четыре дня, после диалога с телефонистками, которые хотели знать, примет ли она звонок за свой счет, услышала голос женщины, которая говорила по-английски, очень медленно, произнося каждый слог, — увы, Лотте ничего не поняла, ибо не знала языка. В конце концов женский голос произнес на чем-то вроде немецкого: «Клаус хорошо», «переводчик». И еще что-то, оно вроде походило на немецкий, или Виктории Сантолайя показалось, что походило и что Лотте тоже не поняла. Номер телефона женщина продиктовала по-английски, несколько раз, и его Лотте записала на бумажке — в конце концов, цифры по-английски можно выучить без проблем.

В тот день она не работала. Позвонила в школу секретарш и сказала, что хочет нанять девочку, которая прекрасно владела бы английским и испанским — хотя в мастерской работало несколько слесарей, которые говорили по-английски и могли бы ей помочь. В школе секретарш ответили, что у них есть такая девочка, и спросили, когда она ей понадобится. Лотте объяснила, что девочка нужна незамедлительно. Через три часа в мастерской появилась девушка двадцати пяти лет, шатенка с прямыми волосами, в джинсах; она перекинулась со слесарями парой шуток, а потом поднялась в кабинет Лотте.

Ее звали Ингрид, и Лотте объяснила, что ее сын сидит в мексиканской тюрьме, а ей нужно поговорить с его мексиканским адвокатом, но она сама не говорит ни по-английски, ни по-испански. Сказав все это, Лотте думала, что придется объяснять все по второму разу, но Ингрид была умной девочкой и это не понадобилось. Она взяла телефон и позвонила в справочную, чтобы узнать, какая часовая разница у них с Мексикой. Затем позвонила адвокату и где-то минут пятнадцать разговаривала с ней по-испански, хотя время от времени и переходила на английский, чтобы уточнить некоторые термины, и постоянно что-то писала в блокноте. В конце сказала: мы перезвоним, и повесила трубку.

Лотте сидела за столом и, когда Ингрид повесила трубку, приготовилась с худшему.

— Клаус сидит в тюрьме Санта-Тереса — это такой город на севере Мексики, на границе с Соединенными Штатами, — сказала она, — но у него все хорошо со здоровьем и ему не нанесли телесных повреждений.

Прежде чем Лотте успела спросить, за что Клауса посадили, Ингрид предложила выпить чаю или кофе. Лотте приготовила две чашки чая, и, ходя по кухне, поглядывала на Ингрид, которая просматривала свои заметки.

— Его обвиняют в убийстве нескольких женщин, — сказала девушка, отпив два глотка.

— Клаус никогда бы такого не сделал, — сказала Лотте.

Ингрид кивнула и затем сказала, что адвокату, этой Виктории Сантолайя, нужны деньги.

Той ночью Лотте впервые за много времени приснился брат. Арчимбольди шел по пустыне в шортах и соломенной шляпе, а вокруг тянулись пески, одна за другой, до самого горизонта, перекатывались дюны. Она ему что-то кричала, кричала, остановись, мол, никуда отсюда ты не попадешь, но Арчимбольди все уходил и уходил, словно хотел навсегда затеряться в этой непонятной и враждебной земле.

— Она непонятная и к тому же враждебная, — говорила Лотте, и только тогда понимала, что снова превратилась в девочку, девочку из прусской деревни между лесом и морем.

— Нет, — отвечал ей Арчимбольди, но слышалось это так, словно он шептал ей на ухо, — эта земля прежде всего скучная, скучная, скучная…

Проснувшись, Лотте поняла, что надо ехать в Мексику, не теряя ни минуты. В полдень Ингрид пришла в мастерскую. Лотта увидела ее в окно кабинета. Как и раньше, прежде чем подняться, Ингрид остановилась поболтать с парой слесарей. Смех ее, приглушенный оконным стеклом, казался свежим и беззаботным. Однако представ перед ней, Ингрид вела себя намного серьезнее. Прежде чем позвонить адвокату, они попили чаю с печеньем. Лотте уже двадцать четыре часа ничего не ела, и сладкое пришлось ей по вкусу. Присутствие Ингрид, кроме того, придавало сил: она была простой и разумной девушкой, которая могла шутить, когда можно, и становиться серьезной, когда нужно было становиться серьезной.

Во время звонка Лотте сказала Ингрид передать адвокату, что она сама, лично, поедет в Санта-Тереса решить все проблемы, которые надо решить. Сантолайя казалась сонной, словно ее вытащили из постели, дала Ингрид пару адресов, и разговор завершился. Этим вечером Лотте сходила к адвокату и изложила ему суть дела. Тот сделал пару звонков и сказал, чтобы она была осторожней — мексиканским юристам доверять нельзя.

— Это я уже знаю, — с уверенностью ответила Лотте.

Также он ей посоветовал, как лучше переводить деньги из банка в банк. Вечером она позвонила Ингрид домой и спросила, не хочет ли та поехать с ней в Мексику.

— Конечно, я все оплачу, — сказала она.

— Как переводчица? — спросила Ингрид.

— Как переводчица, устная переводчица, компаньонка — как кто угодно, — сердито ответила Лотта.

— Согласна.

Через четыре дня они прилетели в Лос-Анджелес. Там сели на рейс до Тусона и оттуда поехали в Санта-Тереса на взятой напрокат машине. Когда Клаус увидел ее, то первое, что сказал, — ты постарела; и ей стало за это стыдно.

Годы не проходят даром, хотела бы она ему ответить, но ей помешали слезы. Они сидели вчетвером: адвокат, Ингрид, она и Клаус, в комнате с бетонными стенами и полом, испещренными влажными пятнами, за пластиковым, сделанным под дерево, столом, привинченным к полу, и двумя деревянными скамьями, тоже привинченными к полу. Ингрид, адвокат и она сидели на одной скамье, а Клаус — на другой. На нем не было ни наручников, ни синяков. Лотте заметила, что с последнего раза он пополнел, но это было давно, и Клаус тогда был еще мальчишкой. Когда адвокат перечислила все убийства, в которых его обвиняли, мать подумала, что эти люди сошли с ума. Никто в своем уме не может убить столько женщин, сказала она.

Адвокат улыбнулась и сказала, что в Санта-Тереса есть кто-то, возможно, не в своем уме, и он это делает.

Офис Виктории располагался в северной части города, в квартире, где она жила. Входов было два, но квартира — одна и та же, с еще тремя или четырьмя побеленными стенами.

— Я тоже живу в таком месте, — сказала Лотте, но адвокат не поняла, так что Ингрид пришлось объяснить, что квартира Лотте находится над автомастерской.

В Санта-Тереса по рекомендации адвоката они остановились в лучшем отеле города «Лас-Дунас», хотя в Санта-Тереса не было никаких дюн, как сказала Ингрид, ни в самом городе, ни в окрестностях, ни в ста километрах вокруг. Поначалу Лотте хотела взять два номера, но Ингрид убедила ее взять один, чтобы было дешевле. Лотте уже много лет как не делила ни с кем комнату, и поначалу ей было трудно уснуть. Чтобы развлечься, она включала телевизор, беззвучно, и смотрела на экран из постели: люди говорили и жестикулировали и пытались убедить других людей в чем-то, наверное, очень важном.

По вечерам часто показывали проповедников. Мексиканских телепроповедников было просто узнать: они были смуглые, и сильно потели, а костюмы и галстуки выглядели так, словно их купили в секонде, хотя, похоже, они были новые. Кроме того, проповеди их выглядели драматичнее, зрелищнее, и публика участвовала живее, — впрочем, она, казалось, состояла сплошь из наркоманов и неудачников; кстати, с американскими проповедниками все было с точностью до наоборот: те были тоже плохо одеты, но, по крайней мере, казалось, что у них есть постоянная работа.

Возможно, я так думаю, думала Лотте ночью на мексиканской границе, только потому, что те белые — некоторые, наверное, произошли от немцев или голландцев и потому кажутся мне ближе.

Когда же она в конце концов засыпала, так и не выключив телевизор, ей снился Арчимбольди. Он сидел на огромном куске вулканического туфа, весь в лохмотьях и с топором в руке, и грустно смотрел на нее. Возможно, мой брат умер, думала Лотте во сне, а вот сын — жив.

Во второй раз увидев Клауса, она рассказала, пытаясь не быть резкой, что Вернер уже несколько лет как умер. Сын ее выслушал и кивнул, не меняя выражения лица. Потом сказал: «Он был хорошим человеком», — но так отстраненно, словно речь шла о тюремном приятеле.

В третий раз, пока Ингрид тихонько сидела в уголке и читала книгу, Клаус спросил ее, нет ли вестей от дяди. Не знаю, что с ним сталось, ответила Лотте. Вопрос Клауса, тем не менее, ее удивил, и она вдруг взяла и рассказала, что с тех пор, как приехала в Санта-Тереса, он ей снится. Клаус попросил рассказать ему сон. Лотте рассказала, а он признался, что ему уже долгое время снится Арчимбольди и что эти сны плохие.

— Что за сны? — спросила Лотте.

— Плохие, — отрезал Клаус.

Затем улыбнулся, и они заговорили о другом.

После встреч Лотте с Ингрид ездили по городу на машине и однажды отправились на рынок и купили там изделия индейских ремесленников. Лотте говорила, что эти штуки сделаны в Китае или в Таиланде, но Ингрид они понравились, и она купила три фигурки из обожженной глины, не расписанные и не покрытые лаком, очень грубые и очень сильные в своей грубости: отец, мать и сын, и она подарила их Лотте со словами, что те принесут удачу. Однажды утром они поехали в Тихуану, в немецкое консульство. Думали взять машину, но адвокат посоветовала лететь самолетом — между двумя городами был прямой рейс один раз в день. В Тихуане они поселились в гостинице в туристическом центре, шумном и полном народу, который не походил на туристов, как решила Лотте, и этим же утром ей удалось поговорить с консулом и рассказать ему о деле своего сына. Консул, против ее ожиданий, уже был в курсе всего, и, как он им объяснил, сотрудник консульства уже ездил к Клаусу, — что, кстати, адвокат отрицала со всей серьезностью.

Возможно, сказал консул, адвокат не знала о визите или к тому времени еще не была адвокатом Клауса или Клаус не пожелал ее проинформировать. Кроме того, Хаас был, в конце концов, американским гражданином и это ставило ряд проблем. В общем, нужно быть предельно осторожными, заключил консул, и все уговоры Лотте, что, мол, ее сын невиновен, ни к чему не привели. Так или иначе, в консульстве принялись за дело, и Лотте с Ингрид вернулись в Санта-Тереса успокоенными.

Два последних дня они не могли ни навестить Клауса в тюрьме, ни дозвониться ему. Адвокат сказала, что это против правил тюрьмы, хотя Лотте знала, что у Клауса есть мобильный и что он, бывает, целыми днями по нему разговаривает с людьми на воле. Тем не менее, у нее не было желания устраивать скандал или обострять отношения с Викторией, так что эти дни она провела, гуляя по городу, который ей показался шумным и людным как никогда и не представляющим интереса. Перед отъездом в Тусон она закрылась в номере гостиницы и написала сыну длинное письмо, которое адвокат должна была вручить ему уже после ее отъезда. С Ингрид они ходили смотреть снаружи на дом, где Клаус жил в Санта-Тереса, смотреть как на памятник, и он показался ей приличным — дом в калифорнийском стиле, приятный на вид. Затем она пошла в магазин компьютеров, который Клаус держал в центре, и нашла его закрытым, как ей и говорила адвокат: магазин принадлежал Клаусу, а тот не захотел сдавать его, ибо надеялся, что его освободят до суда.

По возвращении в Германию Лотте вдруг поняла, что устала от поездки гораздо больше, чем предполагала. Несколько дней пролежала в постели, даже в офис не заходила, но каждый раз, когда звонил телефон, бросалась к трубке — а вдруг это звонок из Мексики. В одном из снов милый и нежный голос прошептал ей на ухо: а вдруг это твой сын действительно убил всех этих женщин в Санта-Тереса…

— Но это же чушь! — вскрикнула она и проснулась.

Временами ей звонила Ингрид. Говорили они недолго: девушка интересовалась ее здоровьем и последними новостями по делу Клауса. Проблемы с языком разрешились — они стали переписываться по электронной почте, которую для Лотте переводил один из слесарей. Однажды Ингрид пришла к ней домой с подарком: немецко-испанским словарем, за который Лотте много и долго благодарила, но в глубине души была уверена, что подарок ей совершенно не понадобится. Тем не менее, через некоторое время, пока она смотрела фотографии в досье с делом Клауса, которое ей передала адвокат, она взялась за словарь Ингрид и принялась там искать кое-какие слова. Через несколько дней с удивлением обнаружила, что у нее прекрасные способности к иностранным языкам.

В 1996 году она вернулась в Санта-Тереса и попросила Ингрид поехать вместе с ней. Девушка тогда встречалась с юношей, который работал в архитектурной студии, хотя и не был архитектором, и однажды вечером они пригласили ее поужинать. Мальчик очень заинтересовался тем, что случилось в Санта-Тереса, и Лотте даже на мгновение заподозрила, что Ингрид хочет поехать со своим женихом, но та сказала, что он еще ей не жених и что да, она готова сопровождать ее.

Суд, который должен был состояться в 1996 году, в конце концов отложили, и Лотте с Ингрид провели девять дней в Санта-Тереса, встречаясь в Клаусом, разъезжая по городу на машине и сидя в номере гостиницы перед телевизором. Временами, по вечерам, Ингрид говорила, что идет выпить в бар гостиницы или на дискотеку потанцевать, и Лотте оставалась одна и тогда переключала канал: Ингрид всегда включала программы на английском, а она хотела смотреть мексиканские, чтобы хоть как-то приблизиться к своему сыну.

Пару раз Ингрид возвращалась в номер после пяти и заставала бодрствующую Лотте, сидящую в изножье кровати и с включенным телевизором. Однажды ночью, когда Ингрид не было, позвонил Клаус, и Лотте первым делом пришло в голову, что сын сбежал из этой ужасной тюрьмы на границе с пустыней. Клаус поинтересовался обычным, даже расслабленным голосом, как там у нее дела, и Лотте ответила, что хорошо и не сумела выдавить больше ни слова. Потом взяла себя в руки и все-таки спросила, откуда он звонит.

— Из тюрьмы, — последовал ответ.

Лотте посмотрела на часы:

— Как же тебе разрешают звонить в такой поздний час?

— Мне никто ничего не разрешает, — засмеялся Клаус, — я тебе звоню с мобильного.

Тогда-то Лотте и припомнила, как адвокат сказала ей, что у Клауса есть мобильный, после чего зашла о другом, а потом Клаус сказал, что ему приснился сон, и голос его изменился, это уже был не обычный спокойный голос, а голос из глубин души, глубокий, он напомнил Лотте выступление одного артиста в Германии, когда тот читал стихи. Стихи она забыла, наверняка что-то из классики, но вот голос артиста запал в душу навсегда.

— Что же тебе приснилось? — спросила Лотте.

— А ты не знаешь?

— Не знаю.

— Тогда лучше не буду тебе говорить, — сказал Клаус и положил трубку.

Сначала Лотте хотела немедленно перезвонить и продолжить разговор, но тут же вспомнила, что номера-то не знает, и потому, посомневавшись несколько минут, набрала Викторию Санталайя, адвоката — хотя прекрасно знала, что звонить так поздно неприлично; когда та взяла трубку, Лотте на смеси немецкого, английского и испанского объяснила, что ей нужен номер мобильного Клауса. Последовало долгое молчание, а потом адвокат продиктовала ей номер, цифру за цифрой, убедилась, что Лотте все правильно записала и только потом повесила трубку.

Это «долгое молчание», кстати, Лотте показалось полным вопросительных знаков: адвокат не положила телефон и не пошла искать записную книжку, в которой был записан номер Клауса, нет, она просто молчала, молчала в трубку, возможно, что-то взвешивая в уме, решая, дать номер или нет. Так или иначе, но Лотте слышала, как Виктория дышит в трубку, пока длилось это «долгое молчание», и можно было сказать, что она практически слышала, как та обсуждает сама с собой ту и другую возможность. Затем Лотте позвонила Клаусу, но там было занято. Она подождала десять минут и снова позвонила — и снова оказалось занято. Интересно, с кем Клаус разговаривает так поздно ночью? — подумала она.

Когда на следующий день она пошла на свидание, то предпочла не расставлять точек над i и ничего не спрашивать. Клаус же держался как всегда: отстраненно, холодно, словно это не он сидел в тюрьме.

Во время второй поездки в Мексику Лотте, несмотря на все, не чувствовала себя такой потерянной, как в первый раз. Временами, когда она ждала сына в тюрьме, то заговаривала с другими женщинами, что приходили к заключенным. Она научилась говорить «красивый ребенок» и «милая детка», когда женщины притаскивали с собой мальчика или девочку; или «милая старушка», или «хорошая старушка», когда видела завернутых в шали матерей или бабушек, что с невозмутимыми или смиренными лицами ждали своей очереди. Она сама на третий день купила себе шаль и временами, идя вслед за Ингрид и адвокатом, не могла удержаться от слез и тогда шалью прикрывала лицо от посторонних взглядов.

В 1997 году она вернулась в Мексику, но в этот раз поехала одна: Ингрид нашла хорошую работу и не смогла ее сопровождать. Испанский Лотте прогрессировал по мере того, как она учила его, и теперь она могла сама говорить по телефону с адвокатом. Поездка прошла без сучка и задоринки, хотя сразу по приезде в Санта-Тереса Виктория Сантолайя состроила такое лицо и так надолго залипла в объятиях с ней, что Лотте поняла: происходит что-то странное. Суд, который прошел для нее как во сне, продлился двадцать дней, и в конце Клауса признали виновным в четырех убийствах.

Тем вечером Виктория сопроводила ее в гостиницу и, судя по виду, не хотела уходить; Лотте подумала, та хочет что-то сказать, но не знает как, так что пригласила ее выпить в баре, несмотря на то что устала и хотела только лечь в постель и уснуть. Пока они пили рядом с большим окном, наблюдая за фарами машин, проезжающих по большому проспекту, обсаженному деревьями, адвокат, которая выглядела такой же усталой, принялась ругаться на испанском — ну или так показалось Лотте — и вдруг разрыдалась, наплевав на окружающую публику. Эта женщина влюблена в моего сына, подумала она. Перед отъездом из Санта-Тереса Сантолайя сказала, что суд прошел с процессуальными нарушениями и его решение, скорее всего, аннулируют. В любом случае, сказала она, я подам апелляцию. Пока она ехала за рулем машины через пустыню, Лотте думала о своем сыне — приговор никак его не тронул, думала она, и об адвокате, и подумала еще, что оба они, как ни странно, но все же и естественно, хорошо подходят друг другу.

В 1998 году решение суда аннулировали, была назначена дата нового суда. Однажды ночью, разговаривая из Падерборна с Викторией, Лотте напрямую спросила, есть ли между ней и ее сыном что-то.

— Да, есть, — ответила адвокат.

— И вы не слишком страдаете?

— Не больше, чем вы.

— Я не понимаю, — проговорила Лотте, — я-то его мать, но у вас была возможность выбирать.

— Любовь не выбирают, — отозвалась Сантолайя.

— И Клаус отвечает вам взаимностью?

— Это я с ним сплю, — резко ответила адвокат.

Лотте не поняла, о чем речь. Но потом вспомнила, что в Мексике, так же как и в Германии, каждый заключенный имел право на супружеский визит или визит невесты. Она даже программу по телевизору про это смотрела. Комнатки, в которых заключенные встречались со своими женщинами, представляли собой крайне грустное зрелище, вспомнила она. Женщины, пытавшиеся их украсить, добивались лишь того, что из-за цветков и платков грустные безличные комнаты превращались в грустные дешевые бордели. И это все происходило в хороших немецких тюрьмах, подумала Лотте, в стране, где нет излишка населения, в чистых, функциональных немецких строениях — и страшно подумать, на что похож супружеский визит в Санта-Тереса.

— Я восхищаюсь тем, что вы делаете для моего сына, — сказала Лотте.

— Ничего такого, — отозвалась адвокат, — то, что я получаю от Клауса, — бесценно.

Тем вечером, прежде чем уснуть, она подумала о Виктории Сантолайя и Клаусе, представила их обоих в Германии или в любом другом месте Европы, и увидела адвоката со вздутым животом, в котором рос сын Клауса, и затем уснула как младенец.

В 1998 году Лотте дважды ездила в Мексику и провела в общей сложности сорок пять дней в Санта-Тереса. Суд отложили до 1999 года. Когда она прибыла в Тусон на самолете из Лос-Анджелеса, у нее возникли проблемы с прокатом машины: ей не хотели выдавать автомобиль по причине возраста.

— Я старая, но водить умею, — сказала Лотте по-испански, — и я ни разу, блядь, в аварии не попадала.

Потеряв пол-утра в спорах, Лотте вызвала такси и отправилась в Санта-Тереса на такси. Таксиста звали Стив Эрнандес, он говорил по-испански, и, пока они ехали через пустыню, спросил, что ее привело в Мексику.

— Еду увидеться с сыном.

— В следующий раз, как приедете, передайте сыну, чтобы это он заехал за вами в Тусон — а то вам дороговато дорога станет.

— Я бы с удовольствием, — вздохнула Лотте.

В 1999 году она вернулась в Мексику, и в этот раз адвокат приехала за ней в Тусон. Тот год выдался для Лотте не очень удачным. Дела в Падерборне шли не слишком хорошо, и она серьезно подумывала продать мастерскую и здание, включая собственный дом. Да и здоровье сильно сдало. Врачи, которые ее осматривали, не нашли ничего, но Лотте временами не могла найти в себе силы взяться за самое простое дело. Погода ухудшалась, и она тут же простужалась, и приходилось несколько дней лежать в кровати, зачастую с высокой температурой.

В 2000 году Лотте не смогла поехать в Мексику, но каждую неделю говорила с Викторией, которая держала ее в курсе последних новостей, касающихся Клауса. Еще они обменивались электронными письмами, и она даже поставила в доме факс, чтобы получить новые документы,

которые появлялись в деле убийств женщин. В тот год, когда улететь не получилось, Лотте занялась здоровьем — чтобы уж наверняка поехать на следующий год. Она принимала витамины, наняла физиотерапевта, раз в неделю ходила к китайцу на сеансы акупунктуры. Села на специальную диету, предписывающую много свежих фруктов и салатов. Перестала есть мясо и заменила его на рыбу.

Наступил 2001 год, и она была готова предпринять еще одно путешествие в Мексику, хотя здоровье, несмотря на все принятые меры, ее подводило. Да и нервы, как мы потом увидим, были уже не те.

В аэропорту Франкфурта Лотте ждала посадки на рейс до Лос-Анджелеса, зашла в книжный магазин и купила книгу и пару журналов. Она была не слишком хорошей читательницей (что бы это ни значило), и если уж покупала книгу, то из тех, что пишут актеры, выходящие на пенсию или в долгом перерыве между фильмами, или биографии знаменитостей, или книги, что пишут телеведущие и которые как бы заполнены веселыми историями из жизни, правда, к жизни, как выясняется, они никакого отношения не имеют.

В этот раз, тем не менее, то ли зазевавшись, то ли спеша на пересадку, она купила книгу под названием «Король джунглей» какого-то Бенно фон Арчимбольди. В ней было не более ста пятидесяти страниц, в тексте речь шла про хромого, одноглазую и двух их детях: мальчике, которому нравилось плавать, и девочке, которая ходила вместе с братом к обрывам. Пока самолет летел через Атлантический океан, Лотте, изумленная, поняла, что читает о своем детстве.

Стиль был странный: читалось легко и текст временами был даже прозрачным, но вот истории шли одна за другой в совершенном беспорядке; в повествовании мелькали дети, их родители, животные, какие-то соседи и в финале оставалась лишь природа — природа, которая постепенно растворялась в огромном кипящем котле и в конце концов исчезала в нем без следа.

Остальные пассажиры спали, а Лотте принялась читать роман заново: она пропускала части, где не говорилось о ее семье, доме, соседях или дворе, и в результате у нее не осталось сомнений: этот Бенно фон Арчимбольди был ее братом, хотя, конечно, оставалась возможность, что автор когда-то поговорил с ее братом — но такой вариант Лотте отвергла сразу, ибо, с ее точки зрения, в книге встречались вещи, которые брат никогда бы никому не рассказал; впрочем, ей не пришло в голову, что, написав книгу, он рассказал об этом всем.

На обратной стороне обложки не было фотографии автора, только дата рождения, 1920 год, тот же год, когда родился ее брат, и длинный список названий книг, опубликованных в одном и том же издательстве. Также было написано, что книги Бенно фон Арчимбольди переведены на дюжину языков и что он уже много лет является кандидатом на Нобелевскую премию. В ожидании рейса на Тусон Лотте принялась искать в аэропорту Лос-Анджелеса книги Арчимбольди, но в магазинах продавались только книги об инопланетянах, похищениях людей, контактах третьей степени и отчетах тех, кто видел НЛО.

В Тусоне ее ждала адвокат, во время поездки они принялись обсуждать дело, которое, как сказала Виктория, уже много лет как зашло в тупик, что было хорошо; Лотте не поняла почему, для нее зайти в тупик значило, что дело приняло плохой оборот. Тем не менее она решила не противоречить и принялась с восхищением рассматривать пейзаж. Окна машины опустили, и воздух пустыни, сладковатый и жаркий, оказался как раз тем, что нужно было Лотте после длительного перелета.

В тот же день она пошла в тюрьму и почувствовала себя счастливой, когда одна старушка ее признала:

— Счастливы мои глаза, что тебя видят, детка.

— Ай, Мончита, как вы? — спросила Лотте, заключая ее в объятия.

— Да все на той же Голгофе, куда я с нее денусь.

— Сын есть сын, — веско сказала Лотте и они снова обнялись.

Клаус выглядел, как прежде: отстраненный, холодный, немного похудевший, но все такой же сильный, с обыкновенным выражением лица — немного неприязненным; впрочем, оно у него такое было с восемнадцати лет. Поговорили они о пустяках, о Германии (хотя Клауса все касающееся Германии совершенно не интересовало), о поездке, о ситуации с автомастерской, и, когда адвокат ушла поговорить с тюремным чиновником, Лотте рассказала о «Короле джунглей». Поначалу Клаус казался равнодушным, но, когда мать вытащила книгу из сумки и принялась читать подчеркнутые строчки, выражение его лица изменилось.

— Если хочешь, я тебе оставлю книгу, — сказала Лотте.

Клаус кивнул и хотел уже забрать ее, но мать убрала руки.

— Прежде позволь мне кое-что записать, — сказала она, доставая записную книжку и переписывая в нее адрес издательства.

Затем отдала ему роман.

Этой ночью Лотте сидела в гостинице, пила апельсиновый сок с печеньями, смотрела ночные программы каких-то мексиканских каналов, а под утро сделала международный звонок в офис Бубиса в Гамбурге. И попросила соединить с издателем.

— Издательницей, — поправила ее секретарша, — госпожой Бубис, но она еще не пришла, позвоните чуть позже, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала Лотте, — я позвоню позже. — И, поколебавшись с мгновение, добавила: — Скажите, что звонила Лотте Хаас, сестра Бенно фон Арчимбольди.

Затем повесила трубку, позвонила на стойку администратора и попросила разбудить ее через три часа. Затем, даже не раздевшись, легла спать. Потом услышала шум в коридоре. Телевизор работал, звук был отключен. Ей снилось кладбище с могилой гиганта. Плита раздвигалась, и гигант высовывал руку, потом другую, затем голову — с золотистыми волосами, полными земли. Она проснулась до того, как ей позвонили. Включила звук в телевизоре и долго кружила по комнате, поглядывая искоса на экран — там шло шоу певцов-любителей.

Когда зазвонил телефон, она поблагодарила портье и снова набрала гамбургский номер. Та же секретарша ей ответила и сказала, что издательница уже на месте. Лотте подождала несколько секунд и услышала в трубке хорошо поставленный голос женщины, которая, как ей показалось, получила высшее образование.

— Вы издательница? — спросила Лотте. — Я сестра Бенно фон Арчимбольди, то есть Ханса Райтера, — сказала она, а потом замолчала — ей не пришло в голову, что еще можно тут сказать.

— У вас все в порядке? Я могу сделать для вас что-нибудь? Секретарша мне сказала, что вы звоните из Мексики.

— Да, я звоню из Мексики, — сказала Лотте, а на глаза навернулись слезы.

— Вы там живете? Из какого города Мексики вы звоните?

— Я живу в Германии, сударыня, в Падерборне, у меня там автомастерская и кое-какая недвижимость.

— Ах, прекрасно!

И только тогда Лотте поняла, причем неизвестно как, возможно, из-за того, как издательница восклицала, или по тому, как та задавала вопросы, что говорит с женщиной гораздо старше себя, то есть с очень старой женщиной.

И тогда шлюз открылся, и Лотте сказала, что уже давно не видела брата, что ее сын сидит в мексиканской тюрьме, что ее муж умер, что она не стала повторно выходить замуж, что по необходимости и от отчаяния выучила испанский, но еще не слишком хорошо говорит на этом языке, что ее мать умерла, а брат, скорее всего, этого не знает, что она думает продать автомастерскую, что она прочитала книгу своего брата в самолете, что чуть не умерла от удивления и, пока ехала через пустыню, только думала и думала о нем.

Затем Лотте извинилась и в этот момент поняла, что плачет.

— Когда вы вернетесь в Падерборн? — спросила издательница. — Дайте мне свой адрес. — И потом: — Вы были золотоволосой очень бледной девочкой, и временами ваша мать приводила вас, когда приходила работать по дому.

Лотте подумала: что за дом? И как я могу об этом помнить? А потом подумала, что единственный дом, куда ходили работать люди из деревни, — это родовое поместье барона фон Зумпе, и тогда она вспомнила о нем и о тех днях, когда она приходила туда с матерью и помогала ей вытирать пыль, подметать, полировать канделябры и натирать воском паркет. Но прежде чем Лотте смогла хоть что-то сказать, издательница произнесла:

— Думаю, скоро вы получите новости о своем брате. Было очень приятно с вами поговорить. До свидания.

И повесила трубку. В Мексике Лотте еще некоторое время просидела с телефоном, прижатым к уху. Оттуда, как из пропасти, доносились какие-то звуки. Звуки, которые слышит человек, падающий в пропасть.

Однажды вечером, через три месяца после ее возвращения в Германию, к ней явился Арчимбольди.

Лотте уже хотела ложиться спать, надела ночную рубашку — и тут раздался звонок. По интеркому она спросила, кто это.

— Это я, — ответил Арчимбольди, — твой брат.

Той ночью они проговорили до самого рассвета. Лотте рассказала о Клаусе и о смертях женщин в Санта-Тереса. Также рассказала о снах Клауса, этих снах, где появлялся гигант, который вызволит его из тюрьмы, хотя ты, сказала она Арчимбольди, уже не кажешься гигантом.

— Я никогда им не был, — сказал брат, кружа по гостиной и по столовой дома Лотте, а потом остановился перед полкой, на которой выстроилась дюжина его книг.

— Я не знаю, что делать, — сказала Лотте после долгого молчания. — У меня уже нет сил. Я ничего не понимаю, а что мне понятно, того я боюсь. Ничего не имеет смысла.

— Ты просто устала, — произнес брат.

— Я устала, и я стара. Мне нужны внуки. Вот ты — ты действительно старый, — добавила она. — Сколько тебе лет?

— За восемьдесят, — ответил Арчимбольди.

— Я боюсь заболеть, — продолжила Лотте. — Это правда, что ты можешь получить Нобелевскую премию? Я боюсь, что Клаус умрет. Он гордый, не знаю, в кого он такой. Вернер таким не был, — заметила она. — Папа и ты — тоже. Но почему ты, говоря о папе, называешь его хромым? А маму — одноглазой?

— Потому что они были хромой и одноглазая, — отозвался Арчимбольди. — Ты разве не помнишь?

— Иногда припоминаю, — ответила Лотте. — Тюрьма ужасна, ужасна, хотя со временем ко всему привыкаешь. Это как заразная болезнь. Госпожа Бубис была очень любезна со мной, мы проговорили немного, но она была очень любезна. Я ее знаю? Я ее видела когда-нибудь?

— Да, — сказал Арчимбольди. — Но ты была маленькой и, наверное, не помнишь.

Потом он провел кончиком пальца по корешкам своих книг. Их там стояло немало и всех видов: в твердой обложке, мягкой, покетбуки.

— Я столько вещей уже не помню, — сказала Лотте. — Хороших, плохих, еще худших. Но любезных людей помню всегда. А госпожа издательница была очень любезна, хотя мой сын сидит в мексиканской тюрьме. И кто будет о нем заботиться? Кто вспомнит о нем, когда я умру? — воскликнула Лотте. — У моего сына нет детей, нет друзей, ничего нет. Смотри, уже светает. Хочешь чаю, кофе, стакан воды?

Арчимбольди сел и вытянул ноги. У него затрещали кости.

— Ты ведь займешься этим?

— Пива, — сказал он.

— Нет у меня пива. Так ты займешься этим?

Князь Пюклер.

Если хочешь хорошее мороженое — шоколадное, ванильное или клубничное, закажи «Князь Пюклер». Тебе принесут мороженое с тремя вкусами, но не просто тремя вкусами, а именно шоколадным, ванильным и клубничным. Вот что такое «Князь Пюклер».

Когда Арчимбольди уехал из Падерборна, он направился в Гамбург, где хотел сесть на прямой рейс до Мексики. Так как самолет вылетал только утром следующего дня, он пошел прогуляться по парку, который был ему не знаком — очень большому и с множеством деревьев и мощеных дорожек, по которым ходили мамы с ребятишками, молодые люди катались на роликах и время от времени проезжали студенты на велосипедах, и он сел на террасе бара, террасе, находящейся довольно далеко от самого бара, скажем, террасе чуть ли не посередь леса, и принялся читать, а потом заказал сэндвич и пиво, заплатил, а потом попросил «Князь Пюклер» и заплатил, потому что на террасе нужно было сразу оплачивать заказ.

На той же самой террасе, с другой стороны, сидел только он и в трех столиках от него (столиках из кованого массивного железа, элегантных столиках, которые так легко не своруешь) сидел господин старшего (хоть и не такого старшего, как Арчимбольди) возраста, читал журнал и пил капучино. Когда Арчимбольди уже доедал мороженое, господин спросил, понравилось ли ему.

— Да, мне понравилось, — сказал Арчимбольди и затем улыбнулся.

Улыбка воодушевила или подтолкнула господина, и тот встал со своего стула и сел за соседний столик.

— Позвольте представиться, — сказал он. — Меня зовут Александр, фюрст Пюклер. Как бы это сказать… создатель, пожалуй так, этого мороженого был моим предком, блестящим князем, фюрстом, Пюклером, знатным путешественником, просвещенным человеком, который посвятил себя ботанике и садоводству. Естественно, он считал — если вообще хоть раз задумывался об этом, — что войдет, как бы это сказать, в историю, да, в историю, с одним из произведеньиц, которые писал и публиковал, в основном это были хроники путешествий, но не всегда хроники путешествий в духе дня, нет, это такие книжицы, что и сейчас кажутся очаровательными, и очень, как бы это сказать, да, умными, конечно, в своем роде умными, книжицы, читая которые, кажется, что финальной целью каждого путешествия было исследование определенного сада, иногда забытого, заброшенного, оставленного на милость судьбы, чью красоту мой просвещенный предок мог разглядеть среди сорняков и бурьяна. Его книжицы, несмотря на свою, как бы это сказать, да, ботаническую направленность, полны остроумных наблюдений и по ним можно составить представление, пусть и примерное, о Европе того времени, Европе, зачастую бьющейся в конвульсиях, чьи бури иногда доходили до нашего родового замка, стоящего, как вы, наверное, знаете, в окрестностях Герлица. Естественно, мой предок не мог остаться в стороне от бурь, равно как и не мог остаться в стороне и не выказать, как бы это сказать, да, слабостей, свойственных роду человеческому. И потому он писал и публиковался, и на свой лад, пусть скромно, но на хорошем немецком, поднимал свой голос против несправедливости. Думаю, его не интересовало, куда идет душа, когда тело умирает, хотя несколько страниц он и этой теме посвятил. Его интересовало достоинство человека и его интересовали растения. О счастье он не написал ни слова, думаю, потому, что считал его чем-то очень личным и, возможно, как бы это сказать, да, темой топкой и волатильной. У него было прекрасное чувство юмора, хотя некоторые из написанных им страниц могут казаться доказательством обратного. И, возможно, поскольку он не был ни святым, ни храбрым человеком, Александр, конечно, думал о посмертной славе. О бюсте, о конной статуе, о томах, сохраненных для вечности в библиотеке. Но вот о чем он даже помыслить не мог — так это о том, что войдет в историю, дав имя мороженому с тремя вкусами. В этом я могу вас заверить. Что скажете?

— Даже не знаю, что и думать, — ответил Арчимбольди.

— Уже никто не помнит князя Пюклера, ботаника, никто не помнит образцового садовника, никто не читал писателя. Но все, в какой-то момент жизни, наслаждались вкусом «Князя Пюклера», что особенно хорош и привлекателен весной и осенью.

— А почему не летом? — спросил Арчимбольди.

— Потому что для лета вкус слишком приторный. Для лета хороши сорбеты, а не молочное мороженое.

И вдруг вспыхнули фонари в парке, хотя перед этим был момент полной темноты, словно на некоторые районы Гамбурга кто-то набросил черное одеяло.

Господин вздохнул (ему было где-то семьдесят, наверное) и потом сказал:

— Вот ведь какое таинственное наследие, как вы считаете?

— Да-да, действительно, я тоже так думаю, — сказал Арчимбольди, поднимаясь и вежливо прощаясь с фюрстом Пюклером.

Вскоре он вышел из парка и на следующее утро улетел в Мексику.

Послесловие к первому изданию

«2666» публикуется в первый раз уже после смерти автора, практически через год после нее. Разумно поэтому спросить себя: в какой мере текст, который предлагается читателю, соответствует тому, что Роберто Боланьо выпустил бы в свет, если бы прожил дольше. Ответ может нас успокоить: в том состоянии, в котором роман остался к моменту смерти писателя, он довольно близок к намеченной автором цели. Без сомнения, Боланьо продолжил бы над ним работать, но только несколько месяцев: он сам писал, что близок к финалу, уже проработав над текстом дольше, чем предвидел. Так или иначе, но целое здание романа, а не только фундамент, было уже возведено: его очертания, размеры, его общее содержание ни в коем случае не отличались бы от того, что попало к нам в руки.

После смерти Роберто Боланьо говорили, что великий проект «2666» трансформировался в серию из пяти романов, соотносящихся с пятью частями, на которые разбито произведение. В последние месяцы жизни Боланьо действительно настаивал на этом — он не был уверен, что здоровье позволит ему закончить книгу, как он того хотел. Однако нужно заметить, что это намерение было продиктовано скорее соображениями практического порядка (а Боланьо, заметим вскользь, практиком не был): смерть приближалась, и Боланьо казалось более рентабельным и осуществимым как для издателей, так и для наследников, издать книгу в пяти независимых романах, коротких или средней длины, чем выпустить в свет огромный, кошмарных размеров том с романом, который, ко всему прочему, не доведен до конца.

Однако после ознакомления с текстом нам показалось, что логичнее издать его, как и планировалось изначально, единой книгой. Хотя пять частей, составляющих «2666», и поддаются независимому прочтению, они очевидно участвуют в общем замысле. Не стоит и пытаться обосновать деление их относительно «открытой» структурой, в особенности когда есть прецедент с «Дикими детективами». Если бы этот роман издали после смерти автора, разве не столкнулись бы мы со всякого рода измышлениями касательно его неоконченности?

Кроме того, есть еще одно соображение в пользу того, чтобы все пять частей «2666» нужно было опубликовать вместе, хотя осталась возможность после того, как положено начало сквозному чтению, издать их отдельно, причем в разных комбинациях, к которым открытая структура романа апеллирует. Боланьо, автор великолепных рассказов и нескольких мастерских повестей, всегда хвастался (уже занимаясь редактурой «2666»), что работает над проектом колоссальных размеров, который оставлял далеко позади как по объему, так и по предполагаемому воздействию, «Диких детективов». Сам объем «2666» неотделим от изначального пятичастного замысла, а также от риска, который тот несет, и от безрассудного всеобъединяющего пафоса. В этот момент полезно вспомнить пассаж из «2666», где после беседы с фармацевтом, большим любителем чтения, Амальфитано, один из персонажей романа раздумывает с нескрываемым разочарованием о растущем престиже коротких, «круглых» романов (в тексте цитируются такие названия, как «Писец Бартлби» Мелвилла или «Превращение» Кафки) и предубеждении перед романами пространными, амбициозными и неоднозначными (вроде «Моби Дика» или «Процесса»). «Какой грустный парадокс, подумал Амальфитано. Нынче даже просвещенные фармацевты не осмеливаются читать большие книги — несовершенные, сбивающие с ног, открывающие дорогу в неизведанное. Выбирают безупречные упражнения великих мастеров. Или что то же самое: они хотят видеть великих мастеров в спортивных фехтовальных поединках, но не желают ничего знать о настоящих боях, в которых большие мастера сражаются против этого, этого незнамо что, что нас всех пугает, этого незнамо что, чего мы до смерти боимся, — а вокруг кровь, смертельные раны и зловоние».

И вот еще название. Эта загадочная цифра, 2666 (на самом деле, дата), которая является пунктом разбега и совмещения разных частей романа. Без этого пункта перспектива целостного останется ущербной, неразрешенной, подвешенной в пустоте. В одной из многочисленных сносок к «2666» Боланьо указывает на существование «тайного центра» произведения, который сокрыт под тем, что можно назвать его «физическим центром». Есть причины думать, что этот «физический центр» — город Санта-Тереса, точное изображение Сьюдад-Хуареса, на границе Мексики и Соединенных Штатов. Там в конце концов сходятся сюжетные линии пяти частей романа, там происходят преступления, которые являются его впечатляющим фоном (и о которых в одном из абзацев романа один персонаж говорит, что в «них заключена тайна мира»). Что касается «тайного центра»… а не является ли им дата, что стоит над целым романом?

Боланьо писал «2666» два последних года своей жизни. Но замысел и композиция романа сформировались задолго до этого, и в обратной перспективе виден тот или иной прием в разных книгах Боланьо, в особенности тех, что он опубликовал после завершения «Диких детективов» (1998), которые не случайно заканчиваются в пустыне Соноры. Еще настанет момент, чтобы найти все эти скрытые следы. А сейчас достаточно указать на один из самых красноречивых — в «Амулете» (1999). Перечитывая его, тут же видишь ключ к расшифровке даты 2666. Персонаж «Амулета», Ауксилио Лакутюр (которая в свою очередь появляется в «Диких детективах») рассказывает, как однажды ночью она пошла за Артуро Белано и Эрнесто Сан-Эпифанио в район Герреро в Мехико, куда оба направляются в поисках так называемого Короля Проститутов. Вот что она нам говорит:

«И я последовала за ними: я видела, как они быстро шли по Букарели до Реформа и затем перешли Реформа, не дожидаясь зеленого света, и у обоих были длинные спутанные волосы, ибо в эти часы по Реформе гуляет ночной ветер, весьма сильный, и проспект Реформы превращается в прозрачную трубу, в клиновидной формы легкое, через которое выдыхает и дышит город, а затем мы начинаем наш путь по проспекту Герреро, а они идут уже медленнее, чем раньше, а я чуть быстрее, так вот Герреро в этот час более всего похоже на кладбище, но не кладбище 1974 года, и не кладбище 1968 года, не на кладбище 1975 года [дата, с которой соотносится рассказ Ауксилио Лакутюр], но на кладбище года 2666, забытого кладбища под веком мертвеца или неродившегося младенца, кладбища, омытого водянистыми истечениями глаза, который хотел что-то забыть, но вместо этого забыл все».

Текст, который предлагается вниманию читателя, соотносится с последней версией различных «частей» романа. Боланьо очень четко указал в своих архивах, какие варианты текста могут считаться окончательными. Несмотря на это, были просмотрены черновики — с целью исключить возможные нестыковки или ошибки, а также с целью узнать больше о последних намерениях Боланьо. В результате предпринятая работа не выявила серьезных текстологических проблем и оставляет мало пространства для сомнений в его окончательном характере произведения. Боланьо очень тщательно выверял свои работы. У текстов обычно было несколько черновиков, которые он вычитывал сразу, но потом долго отшлифовывал. Последняя версия «2666» в этом смысле, за некоторыми исключениями, очень ясная и чистая: видимо, сказались усилия автора. Лишь изредка выдавался случай внести минимальные поправки и исправить очевидные ошибки, при этом они были внесены редакторами, которые с уверенностью, полученной в результате длительного и искушенного труда, знают «слабости» и «мании» автора. Последнее наблюдение, которое, возможно, не покажется лишним. Среди заметок Боланьо к «2666» есть такая строчка: «Рассказчик „2666“ — Артуро Белано». И в другом месте он добавляет, с пометкой «к финалу „2666“»: «И это всё, друзья. Всё я сделал, всё пережил. Если бы оставались силы, я бы расплакался. На этом я прощаюсь с вами, ваш Артуро Белано».

Что ж — прощайте.

Игнасио Эччевариа

Сентябрь 2004 года

Издательские данные

Печатается с разрешения наследницы автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

Перевод с испанского: Марина Осипова

Jupiter et Sémélé — Moreau Gustave (C) RMN-Grand Palais / René-Gabriel Ojeda/ Paris, musée Gustave Moreau

Based on the original jacket design by Charlotte Strick

Дизайн обложки: Юлия Межова

ISBN 978-5-17-116780-6

Copyright © 2004, Herederos de Roberto Bolaño

All rights reserved

© Марина Осипова, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Ведущий редактор Николай Кудрявцев

Художественный редактор Юлия Межова

Технический редактор Валентина Беляева

Компьютерная верстка Ольги Савельевой

Корректор Юлия Ривкина

Примечания

1

Латинское название бурой водоросли, которой, собственно, и посвящен роман Арчимбольди.

2

Поклонников творчества Пио Бароха или Каро Бароха.

3

Поклонников творчества Ортеги-и-Гассета.

4

Профитроли с сырной начинкой, профитроли с рикоттой, профитроли, блинчики, десерт из яичных желтков, пасхальные яйца, десерт со сливками, десерт с орехами, профитроли с шоколадной крошкой, десерт из свеклы, десерт из масла и сахара, десерт с кремом, десерт из мамеи (ит.).

5

Целибатные, или холостяцкие, машины — термин, применявшийся Марселем Дюшаном, любимый также дадаистами и психоаналитиками; обозначает механизм, работающий вхолостую, вырабатывая энергию без конечной цели или результата.

6

Ситуационизм — направление в западном марксизме, возникшее в 1957 году в результате отпочкования от троцкизма.

7

Герой романа «Паршивый попугай: жизнь и времена Перикильо Сарньенто» (1816) мексиканского писателя Хосе Хоакина Фернандеса де Лизарди. Эта книга считается первым романом, который был написан и опубликован в Латинской Америке.

8

Мексиканец, живущий или родившийся в США.

9

Уличным воспитателем называют соцработника, который контактирует с нуждающимися в открытой среде (собственно, на улице).

10

Шоколадом на жаргоне называется гашиш.

11

Строчка из одноименного стихотворения Луиса де Гонгоры (испанский поэт, классик Золотого века испанской литературы), в данном контексте это звучит, как если бы русский поэт процитировал Пушкина.

12

Испанская народная пословица со значением «не спеши с принятием решений», то есть утро вечера мудренее.

13

В Испании пиво не считается алкогольным напитком, оно проходит по категории напитков прохладительных (refrescos).

14

Колоколо — сказочное животное, по виду то ли ящерица, то ли рыба, с которым связываются многие суеверия: к примеру, считается, что оно приходит ночью и выпивает слюну спящих.

15

Чончон выглядит как странная птица с пепельно-серыми крыльями, которые растут по сторонам человеческой головы, оттуда же торчат лапы с острыми когтями и огромные уши, с помощью которых он летает. Еще он постоянно кричит «туэ-туэ».

16

Москиты.

17

Романс или восьмисложное стихотворение с множеством ассонансов, поется на два голоса с музыкальным сопровождением, характерным для Латинской Америки.

18

Ранчера — музыкальный жанр, народные песни под мексиканскую музыку, обычно исполняется марьячи.

19

Народный мексиканский инструмент, похожий на гитару.

20

Adobe (исп.) — кирпич воздушной сушки, саман.

21

Памятная записка.

22

Народные мексиканские песни, которые исполняются обычно по утрам в честь чьего-либо дня рождения или именин.

23

Национальный герой Мексики, государственный и политический деятель.

24

Люди, что занимаются переправкой нелегальных эмигрантов в США.

25

Американец мексиканского происхождения.

26

Корнелий Тацит «О происхождении германцев и местоположении Германии» (пер. с лат. А. С. Бобович).

Content

Роберто Боланьо
2666

Примечание наследников автора

2666

Часть о литературоведах

Часть об Амальфитано

Часть о Фейте

Часть об убийствах

Часть об Арчимбольди

Послесловие к первому изданию

Издательские данные

Примечания