Мургаш

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРОВ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

История не знает более разбойничьей, более империалистической и контрреволюционной войны, чем та, которую фашизм повел против СССР. И наоборот, нет более справедливой и прогрессивной войны, чем та, которую советский народ ведет против фашистского нашествия и от исхода которой зависит судьба всех народов…

Перед болгарским народом, который в своем огромном большинстве питает безграничную любовь к братскому советскому народу и связывает с ним все свои надежды на лучшее будущее… стоит колоссальная задача не допустить ни в коем случае использования его земли и его армии для разбойничьих целей германского фашизма.

Из воззвания ЦК ВКП к народу Болгарии 22 июня 1941 года

«Ваше величество, в Болгарии одна половина населения — коммунисты, а другая — русофилы» — так заявил царю один видный буржуазный политический деятель в 1936 году.

Русофильство болгарского народа имеет тысячелетнюю историю. А кровь, пролитая русскими воинами во время Освободительной войны 1877—1878 годов, спаяла наши народы крепкими узами, которые не могли разрушить ни время, ни политические страсти.

Залпы «Авроры» были встречены болгарским народом с двойной радостью: потому, что они положили начало новой эпохе в мировой истории, и потому, что первым социалистическим государством на нашей планете стала великая братская, любимая нами Россия.

И в самые мрачные годы в наших гимназиях в обязательном порядке изучался русский язык. Более четырехсот пятидесяти памятников воздвиг болгарский народ братьям-освободителям. Даже когда гитлеровские войска подошли к Волге, никто не осмелился посягнуть на святыню нашего народа.

Началась вторая мировая война. Быстро менялась в эти дни карта Европы. Царская Болгария без единого выстрела получила почти те границы, которые были определены Сан-Стефанским мирным договором.

Немецкие части, расквартированные в Болгарии, получили от своих начальников строгий приказ держаться лояльно. Вмешательство гитлеровцев во внутренние дела Болгарии было ловко прикрыто дипломатическими маневрами.

Первые два года войны были годами успеха царских правителей. В разоренной Восточной Европе Болгария оставалась единственной страной, не пострадавшей от ужасов войны.

И несмотря на это, Гитлер не мог заставить царя и правительство — свои послушные орудия — послать на восточный фронт болгарские дивизии, так как царь хорошо помнил предупреждение: «Ваше величество, в Болгарии одна половина населения — коммунисты, а другая — русофилы».

22 июня 1941 года началась самая страшная, самая крупная в истории человечества война.

24 июня 1941 года собралось на заседание Политбюро Центрального Комитета Болгарской коммунистической партии.

Десятилетия партия обучала и воспитывала свои кадры в духе верности идеям коммунизма, в духе преданности и любви к первому социалистическому государству — Советскому Союзу. И теперь наступили дни проверки, суровой и страшной проверки, когда залогом были свобода и жизнь каждого отдельного борца, а наградой — счастье всего народа.

В решении Политбюро ЦК БКП был выдвинут ряд самых неотложных текущих задач. Предусматривалось сформировать на территории страны партизанские группы и отряды, которые повели бы активную вооруженную борьбу против оккупантов, наносили бы удары по коммуникациям гитлеровцев, вели бы широкую разъяснительную работу среди населения с целью срыва поставок продуктов для немецко-фашистской армии. Помимо партизанских отрядов намечалось создать боевые диверсионные группы в крупных населенных пунктах и на железных дорогах с задачей проведения актов саботажа и диверсии на промышленных предприятиях, складах и базах немецко-фашистских войск в Болгарии.

Одной из главных задач считалось усиление пропагандистской и агитационной работы партии в армии. Эта работа должна была проходить под лозунгом «Ни одного солдата на восточный фронт» и имела целью сделать армию непригодной для выполнения внешнеполитических планов болгарских монархо-фашистов.

В решении Политбюро ЦК БКП подчеркивалась необходимость сплотить все демократические силы страны в единый антифашистский фронт.

Для выполнения этих задач при ЦК БКП и окружных комитетах партии создавались военные комиссии.

Решения партии были простыми, ясными и деловыми, но требовалась огромная по масштабам организаторская работа, чтобы преодолеть многочисленные трудности.

Чтобы стать партизаном, нужна прежде всего глубокая идейная убежденность, во имя которой можно отдать свою жизнь.

Партия и комсомол так воспитали своих членов, что огромное их большинство было всегда готово выполнить любую поставленную задачу.

Но, чтобы воевать, надо иметь оружие. Оно в Болгарии было только у армии и полиции. За счет их партизаны и начали снабжаться оружием.

Чтобы отряд мог действовать, нужно было иметь верных друзей среди населения, которые заботились бы о снабжении партизан продуктами, собирали бы информацию о движении полицейских и войсковых частей. И такие друзья и помощники у партизан появились. Десятилетиями партия воспитывала своих членов в духе гуманизма. Лозунгом же, выдвинутым в эти дни, было беспощадное уничтожение врага. Вопрос был не в том, чтобы преодолеть чувство страха, а в том, чтобы превозмочь отвращение перед любым насилием.

Одним из многих героев болгарского движения Сопротивления был Александр Момчев. Он погиб весной 1944 года.

Приятели звали его Сашей или Мечтателем, потому что этот синеглазый парень любил мечтать вслух. Он страдал при виде боли. Был случай, когда он раненого котенка понес в ветеринарный институт, чтобы тому перевязали лапу.

И вот восемнадцатилетний Саша приносит своему комсомольскому секретарю новый, блестящий парабеллум.

— Ты где его взял, Саша?

— У немца.

— Это как же?

— Я его убил…

Отточив свой охотничий нож как бритву, Саша вечерами стал подстерегать проходящих с винтовками немцев. Но каждый раз что-нибудь ему мешало. Как-то он заметил приближавшегося к нему офицера в начищенных до блеска сапогах.

«Этот!» — решил Саша. Одним прыжком он настиг немца и всадил ему в грудь нож.

Немец упал, Саша быстро вытащил у него из кобуры пистолет и осмотрелся. Улица была пуста. Когда он удалялся, никто не пошел за ним, никто не закричал. Рабочая София знала: это один из актов возмездия за великое преступление — нападение гитлеровцев на Советский Союз.

В первых числах июля по всей стране была проведена облава на активных коммунистов.

Партия предвидела такой ход со стороны властей и предупредила о нем своих членов. Многим удалось скрыться, но все же несколько концлагерей были заполнены нашими людьми.

Всем было абсолютно ясно, что борьба будет беспощадной, и, чтобы не оказаться побежденным, надо опередить врага.

Самой важной задачей в тот момент была борьба с унынием, охватившим часть населения в первые дни войны, и постоянное разоблачение политики правительства.

Правда о положении на восточном фронте волновала миллионы болгар, и надо было, чтобы любой ценой она стала известна всем и каждому в стране. Надо было вселять в людей веру, убеждать их не поддаваться гитлеровской пропаганде — это стало первостепенной задачей в те дни. Но вера мертва, если она не подкрепляется действиями.

Народ ждал от коммунистов действий, и еще в летние дни возникли первые партизанские отряды и боевые группы.

Первыми партизанами, участниками боевых групп, стали старые кадровые партийные работники. Стать партизаном в 1941 году, когда гитлеровцы приближались к Москве, когда партизан можно было пересчитать по пальцам, а силы правительства тысячекратно превышали силы Сопротивления, значило больше, чем совершить подвиг. Такое решение означало вызов судьбе.

И несмотря на это, еще в июне 1941 года в Разложском крае был сформирован первый партизанский отряд, во главе которого стал член ЦК БКП Никола Парапунов.

К концу года партизанские отряды появились возле Ватака, Чехларе, Калофера, Карлова, Севлиева, Габрова, Ямбола, Сливена, Варны, Ихтимана. Начали действовать боевые группы в Софии, Пловдиве, Варне, Русе и во многих других городах и селах.

Запылала на полях пшеница, приготовленная для немецкой армии, мощный взрыв поезда с бензином потряс Варну, комсомолец Леон Таджер поджег нефтецистерны в Русе. Только боевые группы в течение двух месяцев провели около семидесяти диверсий.

Страх, вызванный первыми победами немцев на восточном фронте, постепенно проходил. Народ понимал, что миф о непобедимости немецкой армии оказался ложью, болгарские коммунисты претворяли в жизнь решения своего Центрального Комитета.

Очевидно было, что предстоит долгая, жестокая, упорная борьба. Власти поняли это еще в первые дни войны и приняли все меры, чтобы запугать простых людей, подавить их волю и желание верить, сопротивляться, действовать.

В августе и сентябре было принято несколько новых законов, которые дамокловым мечом повисли над народом.

Законы, введенные в армии, предусматривали наказания смертью даже для целых воинских частей и подразделений. Солдат надо было запугать и сделать автоматами, послушно выполняющими волю своих начальников.

Закон о защите государства получил ряд новых дополнений. Все его параграфы, за исключением только двух, предусматривали смертные приговоры.

Страх должен был стать верным, надежным союзником властей. Но никакие устрашения не могли остановить героев Сопротивления.

Командир первых боевых групп в Софии Никола Ботушев писал в своем предсмертном письме:

«…Спокойно я жду смерти, потому что презираю ее. И здесь фронт, а там, под Москвой и Ленинградом, Красная Армия кует победу над фашистской чумой. Я твердо верю в это и сейчас, в последние минуты жизни. Спасение человечества приближается! Да здравствует борьба!»

Тяжелым был урон для Болгарской коммунистической партии за первые шесть военных месяцев. До конца 1941 года были разгромлены тридцать четыре партийные и комсомольские организации, в том числе девять организаций в армии. Большинство этих людей было осуждено, многие коммунисты из руководства попали в концлагеря, но первая победа, победа над неверием и страхом, была достигнута. В декабрьских боях под Москвой гитлеровцев разбили и отогнали на четыреста километров на запад. Это была большая победа. И наша тоже. На месте разгромленных организаций создавались новые, на место убитых, арестованных и интернированных героев приходили новые, так же, как и их предшественники, всегда готовые пожертвовать собой.

Наступил 1942 год, самый тяжелый год в истории Болгарской коммунистической партии, самый трудный год борьбы против гитлеровских варваров и их болгарских приспешников.

В этом году были разгромлены шестьдесят семь партийных, комсомольских, студенческих и других организаций, насчитывавших в своем составе около тысячи восьмисот человек. Воспользовавшись услугами провокатора, полиция сумела арестовать членов военного центра при Центральном Комитете партии и нескольких членов Центрального Комитета во главе с секретарем Антоном Ивановым.

Были осуждены и расстреляны известный болгарский патриот и друг Советского Союза генерал Владимир Заимов и пламенный пролетарский поэт Никола Вапцаров. Погибли в бою секретарь Пловдивского окружного комитета партии Петр Ченгелов, секретарь Плевенского окружного комитета Коста Златарев. После нечеловеческих истязаний, не проронив ни слова, в полиции пал смертью героя секретарь ЦК комсомола Малчика.

Но партия не прекращала огромной организационной и пропагандистской работы. Были восстановлены разгромленные организации, Создавались новые там, где никогда не звучал голос партии.

17 июля 1942 года радиостанция «Христо Ботев» передала программу Отечественного фронта. В эфире прозвучал пламенный призыв Георгия Димитрова:

«Верховной задачей болгарского народа, его армии и интеллигенции является сплочение в единый фронт для спасения Болгарии».

К концу года в стране было создано более ста комитетов Отечественного фронта, явившихся основой для развертывания партизанского движения, для объединения всех прогрессивных патриотических сил страны.

Несмотря на драконовские меры правительства, несмотря на облавы и засады, в 1942 году были созданы новые партизанские отряды и подразделения, которые непрерывно наносили удары по врагу. Одна за другой загорались фабрики и склады, работавшие на немецкую армию.

Болгарский народ доказал на деле: он с Советским Союзом.

1943 год ознаменовался для всего человечества радостным событием — Советская Армия разбила немецко-фашистские войска под Сталинградом. Это событие явилось поворотным пунктом в военных действиях не только на фронте, но и у нас, в глубоком тылу немецкой армии.

Летом 1943 года партизанское движение в Болгарии значительно разрослось. Отряды и партизанские группы, насчитывавшие в марте по семь — восемь человек, в августе стали крупными партизанскими частями по шестьдесят — семьдесят человек. Для 1943 года это был невероятный успех.

В густонаселенных районах страны, где лесные массивы — редкое явление, а села отстоят друг от друга на несколько километров, формирование партизанских отрядов и их действия могли иметь успех только благодаря огромной помощи населения.

У партизан не было никаких других путей снабжения, кроме одного: крестьяне несли им все, что могли, отдавали буквально последний кусок хлеба. Они раскапывали спрятанные в земле еще во время Сентябрьского восстания 1923 года винтовки, с риском для жизни добывали оружие и боеприпасы.

Без помощи населения партизанское движение в Болгарии развивалось бы с бо́льшим трудом. И больше всего жертв в вооруженной борьбе понесли как раз помощники партизан из местного населения. Нельзя измерить обычной меркой их героизм. У них не было такой возможности, как у партизан, — непосредственно участвовать в схватке с врагом, в бою, пробиться сквозь кольцо окружения, опереться на плечо боевого товарища.

Те, кто помогал партизанам, должны были находиться в своем доме как на боевом посту, не зная, когда озверелые жандармы и полицейские придут сжигать их дом, мучить и убивать их близких.

Димитр Милушев многие годы выгонял свое стадо утром на пастбище, а вечером возвращался в загон. Долгое время бай Димитр помогал партизанам Варненского отряда, послал в этот отряд своих сыновей и ни на минуту не задумывался о грозящей ему опасности.

Однажды полицейские окружили его загон. В хлеву был только старый Димитр.

— Ты ведь знаешь, где партизаны? — спросил полицейский начальник.

— Не знаю, господин капитан.

— Если будешь скрывать…

Бай Димитр не был коммунистом, но с уважением к ним относился. И еще он твердо знал: единственная страна в мире, где рабочие и крестьяне свободны, — это Советский Союз.

Его начали бить.

— Говори! — крикнул полицейский.

— Не знаю, — с трудом прошептал окровавленными губами старик.

Капитан полиции приказал привязать старика к столбу и разложить под ним костер из сухих веток.

— Говори, или сожжем тебя живым…

— Ничего не знаю, господин капитан…

Полили ветки бензином.

— Говори! Чиркну спичкой — и тогда тебе конец.

— Ничего не знаю, — заплакал старик.

Капитан на миг заколебался: может быть, старик и вправду ничего не знает?..

— Знает, — шепнул полицейский шпик. — По нашим сведениям, он главный ятак, помощник партизан.

Желтым огоньком вспыхнула спичка. Затаив дыхание смотрели на разгоравшийся костер полицейские и шпики. А старик стоял стиснув зубы и смотрел вдаль, на тот лес, где сейчас, он знал, находились партизаны. Ползло по веткам пламя, лизало привязанного старика. Из груди его вырвался последний крик:

— Будьте вы прокляты!

Разросшееся партизанское движение требовало новых форм руководства. Весной 1943 года Центральный Комитет партии разделил страну на двенадцать военно-оперативных зон и подчинил их Главному штабу Народно-освободительной повстанческой армии (НОПА).

Централизация руководства партизанским движением скоро дала результаты. Были созданы новые отряды и подразделения, боевые операции приняли более широкий размах. Вскоре это было замечено фашистским военным руководством, которое стало расценивать борьбу против партизан как внутренний фронт.

Силы, какими располагало правительство в борьбе против партизан, оказались недостаточными, плохо подготовленными для действий против смелого и неуловимого противника, который пользовался поддержкой всего населения. Поэтому еще в начале 1943 года народное собрание наскоро приняло проект об образовании специального рода войск — жандармерии, задача которой состояла в том, чтобы «подавить вспыхнувшие бунты и беспорядки, вести борьбу против партизан».

В составе жандармерии имелись воинские части различных родов войск. Она располагала неограниченными денежными средствами.

Осенью 1943 года под нажимом гитлеровцев правительство решило раз и навсегда покончить с партизанским движением. Но и на этот раз десятки дерзких операций, несколько крупных успешных боев с противником, силы которого в сто раз превосходили силы партизан, разнесли по всей стране славу партизанского оружия. Власти испытывали все большие и большие трудности в реквизиции сельскохозяйственных продуктов, все чаще и чаще совершались акты саботажа, диверсий на фабриках и железнодорожных линиях.

Боевые группы в столице провели ряд смелых операций, что внесло растерянность в ряды врагов. Патриоты уничтожили агента-провокатора, предавшего нескольких партийных работников, в том числе членов Центрального Комитета. Вслед за сообщениями буржуазных газет о гибели «болгарского патриота» появились распространенные партийными органами листовки, в которых был заклеймен позором этот агент-провокатор, разоблачены его гнусные действия.

Еще несколько недель спустя был убит бывший директор полиции полковник Пентев, которого прочили на пост министра внутренних дел в фашистском правительстве.

Двухдневная облава, проведенная властями в столице после убийства Пентева, не дала никаких результатов. И хотя личная охрана высших чиновников была усилена, народные мстители расправились с генералом Луковым, которого тогда выдвигали на пост председателя совета министров и который должен был организовать отправку болгарских воинских частей на восточный фронт.

И тогда дворцовая свора решила запугать народ репрессиями, уничтожить борцов за свободу. Свои усилия каратели сосредоточили в Среднегорском районе.

Из села Чехларе, одной из основных баз среднегорских партизан, выселили почти всех жителей. Опустевшие дома заняли жандармы и полицейские. Без суда и следствия уничтожали сотни людей, помогавших партизанам, родных и близких борцов за народное дело. Осенью стотысячная армия, имевшая в своем составе регулярные части различных родов войск, а также подразделения жандармерии и полиции, начала блокаду среднегорского массива.

Несколько недель в горах и долинах шли непрерывные бои, раздавались артиллерийские залпы и взрывы гранат. В полицейских отчетах появлялись сведения о количестве убитых партизан, но сопротивление не прекращалось. С помощью населения партизанам удавалось пробиваться сквозь неприятельские заслоны. Сообщавшиеся в полицейских донесениях сведения об уничтоженных партизанах фактически относились к числу жителей сел, подвергшихся репрессиям за помощь партизанам или отказ сотрудничать с властями.

Одной из серьезных причин провала полицейской операции в Среднегорском районе было нежелание солдат регулярной армии воевать против своих братьев и отцов, матерей и сестер.

Имеются сотни примеров, когда, обнаружив партизан, солдаты делали вид, что ничего не замечают, и давали партизанам возможность уйти из кольца окружения.

Армия, на которую так рассчитывало правительство, оказалась непригодной для выполнения поставленной перед ней задачи. Буквально во всех частях и подразделениях армии существовали нелегальные партийные ячейки, оказывавшие свое влияние на солдатские массы.

Около ста нелегальных партийных организаций было раскрыто в воинских частях, военно-полевые суды вынесли тысячи приговоров, но это не могло подорвать влияния партии в армии.

Почти две тысячи пятьсот солдат в эти годы дезертировали из своих частей. Сначала это были единичные случаи, потом стали массовыми.

28 октября 1943 года шестнадцать солдат ушли к югославским партизанам возле города Лебане.

14 декабря этого же года пограничная часть в село Конско во главе со своим командиром поручиком Дичо Петровым в полном составе присоединилась к партизанам и образовала партизанский батальон имени Христо Ботева, прошедший героический боевой путь. Это было событием огромного политического значения, которое вызвало панику в генеральном штабе болгарской царской армии.

Тяжелым ударом для властей явился переход на сторону партизан солдат одного из батальонов 123-го пехотного полка под руководством Кирилла Игнатова и Атанаса Русева. Встав 17 мая 1944 года на путь партизанской борьбы, это подразделение выросло в бригаду имени Георгия Димитрова и с честью доказало, что достойно носит это имя.

Совместно с югославскими партизанами бригада совершила налет на немецко-фашистский аэродром в Лясковце. В завязавшемся кровопролитном бою опытные воины уничтожили много гитлеровцев, четыре тяжелых бомбардировщика, много военного имущества, сожгли пятьдесят тысяч литров бензина.

Весной 1944 года Центральный Комитет партии взял курс на расширение партизанского движения, на создание народной власти в районах, освобожденных от царских приспешников.

Тысячи юношей и девушек отправились на партизанские сборные пункты. Мелкие группы превращались в отряды, отряды — в бригады, а партизанские бригады в Тырновском крае, граничащем с Югославией, в августе переросли в партизанскую дивизию. Трое суток десятки советских самолетов доставляли партизанам оружие и обмундирование.

Летом 1944 года партизанские части, выполняя задания Центрального Комитета партии, сумели сковать своими боевыми действиями не только болгарскую царскую армию, насчитывавшую триста пятьдесят тысяч человек, но и четыре немецкие дивизии, дислоцировавшиеся на болгарской территории.

Четыре полноценные, не истощенные в боях и отлично вооруженные дивизии — это была крупная группировка, которую гитлеровское командование, испытывавшее недостаток сил на восточном фронте, не могло отправить туда, так как боялось ослабить свой тыл.

Партизаны и боевые группы уже не только нападали на отдельных немецких солдат, не только бросали гранаты в рестораны, когда там находились немецкие офицеры, но и вступали в бои с немецкими воинскими частями.

24 августа 1944 года Рило-Пиринский отряд провел одну из самых крупных операций в истории болгарского партизанского движения. Было совершено нападение одновременно на четыре немецких и болгарских гарнизона, расположенных вдоль реки Рила. В местности Жабокрек после ожесточенного боя, длившегося около часа, была взята в плен группа немецких солдат. Ошеломленные внезапностью и стремительностью нападения партизан, гарнизоны в селе Пастра и в районе Пчелина сдались после короткого боя. После продолжительного и кровопролитного сражения был занят Кочериновский дом отдыха, превращенный немецким командованием в укрепленный пункт.

В донесении директора полиции министру внутренних дел указывалось:

«В течение июня отмечено триста шестьдесят нападений партизан и боевых групп, а в июле партизанами проведена пятьсот одна операция».

К концу августа 1944 года на территории Болгарии действовали одна партизанская дивизия, девять бригад, тридцать семь отрядов и десятки отдельных групп.

Вместе с боевыми группами, существовавшими почти во всех населенных пунктах, число бойцов Народно-освободительной повстанческой армии достигало тридцати тысяч человек. Если к этому числу прибавить двести тысяч человек, оказывавших активную помощь партизанам, то станет очевидно, что болгарский народ в этот период сплотился вокруг своей Коммунистической партии. Вера в победу героического советского народа вдохновляла его на борьбу с оккупантами.

В конце августа 1944 года Главный штаб НОПА отдал приказ всем партизанским частям готовиться к решительным действиям для захвата власти в стране. Никогда еще ни один приказ не был встречен с такой радостью и восторгом. Трехлетняя мечта стала совсем близкой.

5 сентября 1944 года радио передало сообщение, что Советский Союз объявил Болгарии войну.

В истории человечества нет другого случая, чтобы народ той страны, которой объявили войну, встретил эту весть с такой бурной, искренней радостью. И нет такого другого случая в истории человечества, когда какая-нибудь армия была бы встречена с такой любовью, с какой была встречена Советская Армия, несшая болгарскому народу освобождение от своих и иноземных поработителей.

Дни и ночи ждали болгарские рабочие и крестьяне прихода советских войск, чтобы обнять братьев, встретить их хлебом и солью, усыпать их путь цветами.

И вот партизаны спустились с гор в города и села. У них больше всех прав первыми встретить советских воинов. Но революционный долг — превыше всего. У партизан нет времени ждать счастливой встречи. Перед ними стояли новые задачи — продолжать борьбу против гитлеровской военной машины на фронте новыми, более мощными средствами, превратить бывшую царскую армию в истинно народную, укрепить позиции народной власти, построить новое, социалистическое государство.

После победы вооруженного восстания 9 сентября 1944 года и установления в стране народно-демократической власти по инициативе Болгарской коммунистической партии были приняты меры к скорейшему включению Болгарии в борьбу против гитлеровской Германии.

Болгарская армия приняла активное участие в войне против гитлеровских захватчиков. В течение семи — восьми месяцев она плечом к плечу с советскими воинами войск 3-го Украинского фронта сражалась с врагом на полях Югославии и Венгрии.

В боях с гитлеровцами росло и крепло братское содружество советских и болгарских воинов, закладывались основы новой, подлинно народной болгарской армии, которая ныне стоит на страже социалистических завоеваний своего народа, вместе с Советской Армией и армиями других братских стран служит делу укрепления могущества социалистического содружества, обеспечения мира и безопасности народов, строящих коммунизм и социализм.

МУРГАШ

Трава здесь никогда не вырастает больше чем на пядь. Ветер словно оберегает эту вершину от других красот, которые могли бы затмить суровую прелесть горного исполина, поднявшегося над хаосом хребтов и ущелий.

Закат приходит на Мургаш позднее всего, и рассвет здесь наступает раньше, чем где-либо. В вековом буковом лесу, не раз бывавшем гайдучьим царством, уже совсем стемнеет, а вершина все еще светится, и последние лучи солнца, прежде чем скрыться за горизонтом, золотят синие головки горных луговых цветов, рассыпанных по всему простору. Ночью звезды опускаются здесь низко-низко, и кажется, стоит только протянуть руку — и ты достанешь самую крупную, самую яркую, чтобы потом подарить ее тому, кого больше всего любишь.

И первый снег выпадает раньше всего здесь, на Мургаше. Побелеет сама вершина, потом верхушки деревьев, а весь массив с многочисленными вершинками и хребтами еще переливается всеми цветами радуги. Кристально-чистый воздух обманчив: взглянешь на склон напротив — и тебе покажется, что он совсем рядом, а пойди к нему — не скоро доберешься.

Но часы тишины, низких звезд, часы золотых закатов и благоуханных рассветов на Мургаше редкие гости. Постоянные властелины здесь резкий, пронизывающий ветер, пурга и туман. Особенный мургашский туман. Он спускается мгновенно, и тогда горы сразу становятся неприветливыми. Влага проникает сквозь одежду, холод пронизывает до костей, и не остается на тебе ни одного сухого и теплого местечка.

В такое время трудно передвигаться в горах: исчезают тропы, теряется направление. Но еще труднее идти по окутанной туманом горе, если ты партизан. Идешь и вслушиваешься в тишину — как бы не наскочить на врага, а перед тобой, словно таинственные призраки, встают деревья, кусты, скалы. Они угрожающе размахивают руками, наступают на тебя и, как будто готовясь к стрельбе, вскидывают ружья.

Но стоит подуть ветру и выглянуть солнцу, как тотчас же травы и цветы наполняют воздух своим удивительным ароматом. Поднимается туман — и сразу же свободно вздохнет земля, торопясь освободиться от лишней влаги. И так до новой мглы, до новой бури. А тогда снова загудит вся гора, загремят потоки, пригнутся к земле кусты, и с грохотом начнут валиться вековые исполины. На Мургаше буря!

Приютившись под скалой, стоят рядом волк и серна. На Мургаше буря! Помутневшие воды рек и потоков в стремительном беге устремляются вниз, на поля, сокрушая все перед собой. На Мургаше буря! И только вершина горы стоит спокойно, расправив свои могучие плечи. Ей не страшны никакие бури. Ей — вершине — и человеку.

Много бурь помнит Мургаш, много бурь пережили люди под Мургашем.

Двадцать четыре века назад через Арабаконашский перевал прошел во главе своих легионов Александр Македонский, чтобы покорить бунтарскую Мидию. Здесь же первые болгарские цари построили укрепление Звездец, чтобы защитить свои земли и прикрыть крепость Сердику от набегов византийцев.

Здесь же после падения болгарской державы и начала турецкого ига оттоманские завоеватели соорудили на месте разрушенного укрепления новую крепость, дав ей поэтическое имя Ялдызтабия, что значит Солнечная крепость. И правда — самые первые лучи утреннего солнца озаряют эту крепость, образуя резкие контрасты золота и черноты.

Эти места помнят и легендарные подвиги Чавдара и Рады-воеводы. Здесь прошла и чета Панайота Хитова с легендарным знаменосцем «Невским.

Здесь же могилы четников Христо Бо́тева, тех, кто под командой Войновского пробивались на восток. Здесь же сложили свои головы храбрые воины генерала Гурко во время стремительного броска на запад.

…Снежные сугробы покрыли дороги. Приказа отступать не было. Не дрогнули богатыри и когда пришла еще более страшная, нежели неприятельская картечь, белая смерть. Сотни их остались здесь навсегда, завоевав победу и освободив братский народ.

Как четки, стоят сотни памятников возле дорог и на недоступных вершинах, в седловинах и у горных троп — символы вечно живой славы русского оружия, бессмертного народа-освободителя.

Много превратностей было в судьбе Болгарии. Русофилы сменялись германофилами и англофилами. Но никто, даже в самые мрачные дни фашистского рабства, не посмел посягнуть на эти памятники. Благодарные потомки украшают их живыми цветами.

И веками на все это глядит Мургаш, защитник рабов, отец повстанцев-гайдуков, молчаливый, туманный Мургаш.

Когда-то, после разгрома Апрельского восстания, Захарий Стоянов с горечью писал:

«…Мы смотрели не только на дымящуюся Фракию, но и на шопскую Софию. Она позорно и нерешительно дремала в своей постели. Нет ни дыма, ни пламени, нет ни знамен, ни бунтовщиков. Пятьсот лет нужны, чтобы разбудить софийских шопов».

Прошло только шестьдесят лет. Достаточно ли этого срока, чтобы шопы изменились? История произнесла свое веское слово: «Да!»

Весной 1942 года в районе Мургаша был образован партизанский отряд. Землянка наша находилась под вершиной горы. В партизанский район вошли четыре околии: Софийская, Новоселская, Пирдопская и Ботевградская. Во всех четырех околиях нашего района хорошей земли мало, да и та бедна. Главным занятием жителей Софийского поля было только отчасти скотоводство, а больше — мелкая торговля на базаре. Каждую неделю по вторникам и пятницам в город шли люди с котомками, в которых лежало немного яиц, масла, несколько головок репы — все, что можно оторвать от голодных детских ртов. В строительный сезон мужчины уходили на заработки разнорабочими, а девочки с четырнадцати лет нанимались в услужение.

Ботевградские и пирдопские крестьяне были лишены и этих «привилегий» софийских шопов. Им трудно было вышагивать с торбой по шестьдесят — семьдесят километров, и поэтому свой товар они вынуждены были продавать перекупщикам вдвое дешевле. Мужчины работали в горах дровосеками, чтобы скопить деньжонок — заплатить налоги и купить керосина, соли и тетрадок для детворы.

И несмотря на такую бедность, жители партизанского края широко распахивали перед нами двери. За это фашисты жгли дома, расстреливали и закапывали ятаков живыми в землю.

Да, достаточно было всего лишь шестидесяти лет после освобождения, достаточно было скрытой и незаметной работы нашей партии, чтобы коренным образом изменить психологию людей, вдохнуть в них новые идеалы, новые мечты.

И вот сегодня новые памятники бессмертной славы выросли вокруг Мургаша. В селах и на полях, на вершинах гор и в густой лесной чаще стоят они, и на граните высечены надписи:

«…Здесь погибли борцы за народную свободу…»

У каждого памятника есть свой день в году, когда пустынное место заполняют люди, печальные, торжественные, взволнованные. Это отцы и матери, сестры и братья, сыновья и дочери, партизаны и ятаки, товарищи, молодые наследники славы и подвигов.

…Когда все опускаются на колени, я всматриваюсь в имена, высеченные на граните: Сашка, Марийка, Калина, Захарий, Ленко, Митре, бай Райко, Васко, Ворчо, Дечо, Кочо, бай Михал, Стоянчо — сотни имен, близких и дорогих, имен героев. Стоит закрыть глаза — и я вижу их такими, какими они были два десятилетия назад. Время не меняет их. Они живут и будут жить такими же молодыми, мудрыми, смелыми.

Живите же вечно, мои дорогие друзья, павшие в борьбе, вечные, как Мургаш и наш народ! Вы сами воздвигли себе памятник в душах грядущих поколений.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

— Соте, ты почему танцуешь с моей девушкой?

Тот самый парень с Красной поляны стоит перед нами и смотрит с чуть дерзкой, насмешливой улыбкой.

— Так я же не знал, Добри, — отвечает Сотир, и я почему-то решила, что сейчас Сотир уйдет, оставит меня одну с этим парнем. Но Сотир лишь делает шаг вперед и, усмехнувшись, продолжает:

— В другой раз ты меня обязательно предупреждай.

Через мгновение мы оказываемся в противоположном углу комнаты. На глазах у меня слезы.

— Второй раз его вижу… «Моя девушка»… Как он может так говорить?..

Сотир хмыкает:

— Такой уж наш Добри!

Впервые я увидела его в прошлое воскресенье на Красной поляне. Туда мы приехали вместе с Ненкой. Я никак не могла привыкнуть к этой компании, где девушки были с короткой стрижкой, с непокрытой головой и носили грубые башмаки. Мне казалось, что все смотрят на меня с насмешкой и удивлением: дескать, а этой-то что понадобилось у нас?

У меня сохранилась фотография тех лет: косы уложены по последней моде, шляпка с пером, высокие сапожки, на руке большая сумка из коричневой кожи. Из-под пальто с широким поясом выглядывает белая блузка и юбка клеш.

Я твердо решила: пусть мать сердится, но в первую же зарплату покупаю себе туристские ботинки, юбку из толстой материи и шерстяной пуловер. Не хочу ничем отличаться от других девушек.

Наступала осень. Листья с деревьев уже начали облетать и стелились внизу мягким ковром. По аллее шла группа юношей и девушек. Их смех, то громкий, то приглушенный, поднимался до верхушек деревьев и исчезал где-то вдалеке.

Многих из них я знала — текстильщики с Четвертого километра; незнакомые — с резиновой фабрики ППД. Но и тех и других я стеснялась и пряталась за спину подруги, размахивавшей руками и громко приветствовавшей своих знакомых.

И вот мы наконец на Красной поляне. Не знаю, кто и почему ее так назвал, — то ли рабочие, которые часто приходили сюда, то ли полиция, которая повсюду совала своих шпиков и агентов, стоило лишь людям собраться вместе.

Когда мы пришли на поляну, молодежь окружила одного парня, заигравшего на губной гармошке. Девушки образовали шумную стайку недалеко от них.

Наш Асен-Текстильный (был еще и Асен-Каучуковый с резиновой фабрики) вышел на середину, смешно поклонился и торжественно объявил:

— Начинаем танцы! Играет джазовый оркестр первого класса. Дирижер — Мите. Солист — Мите. Партии других инструментов — тот же Мите.

Все засмеялись. А я, испугавшись, что сейчас кто-нибудь из этих вихрастых парней пригласит меня танцевать, спряталась за спины подруг. Меня кто-то легонько ущипнул за руку. Я обернулась — Коцева Мара.

— Да ты не бойся, наши ребята не кусаются.

Что они не кусаются, я знала. Но если я останусь в первом ряду и никто меня не пригласит, потому что я такая разодетая барышня?..

Первым от группы парней отделился здоровяк в темно-синих морских брюках и пиджаке явно с чужого плеча. Он был острижен наголо. Остановился перед нами, подбоченясь, и быстро оглядел всех. Потом махнул рукой Миче:

— Ну, пошли!

Господи, да если бы меня пригласили таким образом, я бы шагу не смогла сделать!

Все опять засмеялись. А Асен — он был здесь вроде бы за распорядителя — схватился за голову:

— Добри! Да разве так приглашают даму?!

— Было бы весело!

И он начал так вертеть Миче, словно она была пушинкой.

Так целый день этот Добри все вертелся вокруг нас, но ко мне ни разу не подошел и не попытался заговорить. И вот теперь вдруг ни с того ни с сего: «Соте, почему ты танцуешь с моей девушкой?»

С тех пор, как мы собирались на Красной поляне, прошла ровно неделя. И вот мы опять вместе. Только погода совсем испортилась, и теперь мы не на поляне, а на квартире у Ненки и Невены, у Редута. Здесь были Мара, Мата, Топси, Ящерица, Генчо Садовая голова, Нанко и многие другие. И тот самый моряк. Глядя на его остриженную голову, я решила, что он недавно пришел с военной службы.

Когда танец кончился, я бросилась к своей Ненке. Она была мне как старшая сестра, и не только потому, что была действительно старше.

— Ненка, ну почему он так со мной?..

— Ничего, Лена. Добри — хороший парень.

— Хороший-то хороший, но…

В этот момент кто-то хлопнул в ладоши:

— Товарищи!

Все повернули головы в сторону говорившего.

— Сегодня в доме болгарских рабочих профсоюзов проводится пленум текстильщиков. Поскольку наши профсоюзные шефы не очень-то заботятся об интересах рабочих, предлагаю послать на пленум делегацию от подуянских текстильщиков, чтобы там предъявить наши требования. Согласны?

— Согласны! — пробасил кто-то. По голосу я узнала Добри.

«Чего он-то лезет, ведь он же не текстильщик?» — подумала я. Но тут вставила Топси:

— Я предлагаю послать Нанко. Он сумеет все сделать хорошо, и… — Топси быстро оглядела присутствующих, остановила взгляд на мне, кивнула ободряюще: — И Лену. Она выглядит так, что никто…

Как я выгляжу, Топси не стала объяснять, но, кажется, все хорошо ее поняли и одобрительно зашумели. И опять голос Добри:

— Правильно!

Из приличия я, вероятно, не должна была сразу соглашаться, но не знаю, почему у меня вдруг вырвалось:

— Хорошо, я пойду!

Как я раскаивалась уже через час за это необдуманное «пойду»!

В союзе нас принял председатель. Он внимательно выслушал наши требования, был предельно любезен, говорил ласково, все время улыбаясь. И не успели мы сообразить, что к чему, как дверь закрылась за нами, разумеется, после обещания, что все вопросы, которые мы поставили, будут рассмотрены.

Мы с Нанко остановились в коридоре, посмотрели друг на друга и разом поняли, что ничего сделать не сумели, что нас просто ловко обвели вокруг пальца. Мы вернулись к нашим друзьям в «Юндолу». Товарищи окружили нас. Конечно, отчитывался Нанко. У меня же хватило сил лишь пробормотать:

— Незачем было мне ходить…

А Добри все расспрашивал:

— Что он вам сказал? А что вы ответили? Почему же вы не потребовали как следует?

У меня было такое чувство, что я обманула доверие товарищей, подвела их. Мне хотелось разрыдаться. И только, когда отправились по домам, вздохнула с облегчением: наконец-то кончилось это мучение!

Пока я надевала пальто в коридоре, Добри напяливал на себя какую-то узкую гимназическую шинель. Он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но я поспешила схватить Ненку под руку. Когда мы вышли на улицу, его «до свидания» относилось уже ко всей компании.

2

В 1935 году мировой кризис почувствовали и мы у себя в доме. У мамы была собственная прачечная и имелись постоянные солидные клиенты. Все они платили раз в месяц. Я, как инкассатор, всегда обходила их первого числа и собирала деньги.

Тогда я мало разбиралась в причинах экономических кризисов, но когда Коста Гецов, один из давнишних клиентов, начал сдавать в стирку рваные носки, я поняла, что происходит что-то неладное. Бай Коста не заплатил сначала за месяц, потом за второй, а на третий вообще отказался сдавать белье. Однажды я вернулась от него с пустой корзиной. Мать покачала головой:

— Вернись немедленно и возьми у человека белье. Заплатит, когда сможет.

И вот наступил день, когда мать приказала:

— Лена, собирай вещи. Переезжаем. Я нашла квартиру в Подуяне.

Мы покинули нашу квартиру тихонько, чтобы не услышал хозяин, простились навсегда с нашей прачечной, а на другой день стали работницами текстильной фабрики «Рила». Мать была старой опытной ткачихой. Стали ткачихами и мы с сестрой.

В нашем квартале при каждом доме был небольшой дворик. С ранней весны и до поздней осени здесь цвели цветы. И девушки любили украшать себя цветами.

Звонкий девичий смех раздавался утром по дороге на фабрику, он звенел и в огромных пыльных залах, наполненных ревом тысяч веретен.

Чтобы объясниться между собой, надо было перекричать машины, и потому мы пользовались жестами, как глухонемые. И таким способом рассказывали даже анекдоты. Однако смех моментально обрывался, когда в цех шерстяных тканей входил главный мастер Сараиванов, которого мы прозвали Зеленым страшилищем.

Я и до сих пор не знаю его имени и думаю, что никто из работниц его не знал. Этот мастер был не из тех, к кому можно обратиться с обычным человеческим «бай Иван», например.

Его зеленый фартук мелькал то тут то там, во всех уголках цеха, и горе было той, которая случайно отводила взгляд в сторону от станка. И потому, когда случалась какая-либо поломка, мы всегда звали Динко и Янко — мастеров, которые не забыли, что когда-то сами стояли у станка.

И вот однажды мы заметили, что с Зеленым страшилищем происходит что-то странное. Старый холостяк влюбился. Как только часы показывали без двенадцати шесть, мастер сбрасывал свой фартук и бежал к возлюбленной.

Первый раз это получилось случайно. Мастер уже направлялся к выходу, когда станок мой вдруг остановился. Я встретилась взглядом с Сараивановым и попросила:

— Господин Сараиванов, мой станок…

Мастер посмотрел с такой яростью, что меня сразу бросило и в жар и в холод. Но делать было нечего: станок стоял, нужно было устранить повреждение. На это у мастера ушло двадцать минут. Потом он сразу бросился к воротам, на ходу вытирая руки тряпкой. Фартук он второпях забыл снять.

Мы корчились от смеха, глядя, как он несется как угорелый.

Ко мне подошла Ненка:

— Браво, Лена! Как это тебе пришло в голову его задержать? Ох и достанется же сейчас ему на орехи от зазнобы!..

Со всех сторон я видела одобрительные улыбки и не смогла объяснить, что все это я сделала не нарочно, что так случилось само собой. Однако через два дня я постаралась повторить то же самое уже намеренно. С тех пор не проходило дня, чтобы кто-нибудь из девчат перед самым уходом мастера не говорил ему невинным голосом:

— Господин мастер, у меня в станке неисправность.

Так мы мстили нашему мастеру.

Однажды Ненка пригласила меня на экскурсию. Мы договорились встретиться на трамвайной остановке Подуяне. До сих пор мне еще не приходилось бывать на Витоше в компании, и я еще в четверг, за два дня до прогулки, стала готовиться к ней так тщательно, словно отправлялась в заморское путешествие.

На остановку я примчалась за четверть часа до назначенного срока и, к своей радости, застала там Ненку.

— Поехали! — сказала я, схватив ее за руку, как только подошел первый трамвай.

— Подождем. Сейчас должны подойти Мата, Мара и кое-кто из ребят.

На Витоше собралось больше трехсот человек. Боясь затеряться среди незнакомых людей, я не выпускала Ненкину руку. В другой руке у меня была огромная тяжелая сумка с продуктами.

— Ненка, — услышали мы голос. — Позаботьтесь о еде. Я обернулась. Это был Келифара, рабочий с нашей фабрики.

Девушки принялись «накрывать на стол»: расстелили на земле газеты и начали выкладывать из сумок снедь. Я тоже вывалила из своей сумки брынзу, сыр, колбасу.

Ребята усаживались, скрестив ноги по-турецки, девчата пристраивались рядом, прикрывая юбками колени, а Ненка все еще продолжала хлопотать. Наконец уселась и она. Я расположилась рядом, а по другую сторону от меня — какой-то вихрастый парень.

— Вот и мне наконец повезло, хоть раз поем до отвала.

Я искоса поглядела на него, а он, ловко разрезая помидоры, продолжал:

— Девушки, которые появляются у нас впервые, обычно ничего не едят. Стесняются. Я всегда сажусь рядом с такой.

Острая на язык Ненка сразу же схватилась с этим парнем, а я подумала: откуда он знает, что я здесь впервые? Однако, как бы то ни было, парень оказался прав: я почти ничего не ела. Потом стали петь. Я впервые услышала русскую народную песню о Стеньке Разине. Она мне очень понравилась. Затем мы играли в мяч и танцевали «Хоро».

Когда прощались, Ненка спросила:

— Ну как, понравилось тебе?

— Очень.

— Хочешь, в следующее воскресенье опять пойдем?

— Хочу.

Через неделю мы снова были на Витоше. Но на этот раз мы с Ненкой на некоторое время отделились от общего хоровода веселившейся молодежи и очутились на какой-то заросшей тропинке. Впереди нас шла пара — Здравка с нашей фабрики за руку с незнакомым мне мужчиной, который время от времени ласково обнимал ее за плечи.

— Кто это?

— Ее муж, Мите.

— И давно они женаты?

— Давно. — Ненка усмехнулась.

— Давно?

— Второй медовый месяц у них.

Я удивленно уставилась на нее.

— Он три недели как вышел из тюрьмы.

«Сидел в тюрьме!» — подумала я. Это было страшно слышать. А ведь на вид такой симпатичный… И как ему не стыдно показываться на людях?..

Ненка, видно, поняла мои мысли и сказала:

— Не думай, что это бандит с большой дороги. Он политический. Хороший наш товарищ.

Раз «наш», значит, и мой. Значит, не так уж страшно быть политическим заключенным, если ты товарищ Ненки, Топси, Гека, Келифара.

Мы собрались в лощине, окруженной со всех сторон горами. На этот раз песен не было. Мите говорил о задачах рабочего класса, рабочих-текстильщиков.

Я слушала с напряженным вниманием, хотя и не все понимала. Но мне было ясно одно: все эти люди — мои друзья, мой друг и тот, кто только что вышел из тюрьмы, человек, который не боится, что двери тюремной камеры вновь могут захлопнуться за ним.

Вечером, когда мы возвращались домой, Мата и Анче остановились у дома с зеленой калиткой:

— Вот наш дом. Заходи в гости, будем очень рады тебя видеть.

До этого Мата и Анче были для меня просто знакомыми. А сейчас я поняла, что непременно зайду к ним.

Через три дня у меня было какое-то дело в городе. На обратном пути я с волнением постучала в дверь новых подруг. Кто-то крикнул «Войдите!», и, отворив дверь, я увидела много народу.

Сначала я растерялась и хотела поскорее уйти, но Мата вскочила, схватила меня за руку и втащила в комнату.

— Это Леночка. Она теперь наша, от нее можно ничего не скрывать. Продолжим, товарищи!

Это было первое нелегальное собрание, на котором я присутствовала: оно, видимо, подходило к концу. Вскоре люди начали расходиться, в комнате остались только Мата, Нина, Топси и я. И хотя только что здесь велись разговоры о самых важных вещах на свете, Нина и Топси теперь шутили, рассказывали анекдоты о Гитлере. Я почувствовала себя как дома.

Прошло несколько месяцев. Однажды после обеда, когда мастера не было в цехе, ко мне подошла Ненка:

— Ты свободна сегодня вечером?

— А что?

— Хочу тебя свести в одно место.

— Куда?

— Увидишь.

С Ненкой я могла бы пойти куда угодно!

Мы долго шли по улицам. И вот мы у маленького кирпичного домика, каких на окраинах много. Нам отворила Мара, работница с нашей фабрики. В большой комнате с низким потолком сидели ее муж Коце, Гроздан из красильного цеха и Маня Енчева. Ее я видела впервые. Она ласково погладила меня по голове:

— Это и есть Лена?

— Да, самый молодой член нашей группы.

— Не рано ли ей?

— Она уже наша…

— А объяснила ли ты ей, что ее могут арестовать, посадить в тюрьму?..

Ненка махнула рукой:

— Все она знает.

Я, по правде говоря, толком ничего не знала. Но мне казалось, что я сумею сделать все, что потребуют от меня эти простые люди, добрые люди с открытыми сердцами, которые умеют так сильно и с такой теплотой пожимать руку, умеют говорить такие слова, самые важные слова, вселяющие уверенность, что ты живешь хорошо и правильно.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

— Соте, почему ты танцуешь с моей девушкой?

Сотир делает шаг вперед и отвечает через плечо:

— Откуда мне было знать об этом, Добри? В другой раз ты меня обязательно предупреждай.

В глазах его прячется усмешка. А глаза девушки темнеют, между бровей пролегает морщинка.

Это та самая девушка с Красной поляны.

Впервые я увидел ее в прошлое воскресенье, когда мы устроили встречу вместе с рабочими резиновой фабрики ППД и текстильщиками из Подуяне. На Красной поляне я был в широких морских брюках и в чужом пиджаке. Однако всем, да и мне самому было наплевать на то, как я одет, пока не появилась она, высокая и стройная, словно сошла со страницы журнала мод.

Я посмотрел на нее — она почему-то пряталась за спины подруг. Поймав за руку одну из наших девчонок, я показал глазами на незнакомку:

— Кто такая?

— Она наша текстильщица.

— А чего это она так вырядилась?

— А сам-то на кого похож?

Я посмотрел на себя: хорош! Пиджачишко жмет в плечах. Штаны ширины необъятной. Голова — под нуль. За три дня, до того как нас выпустить, начальник тюрьмы приказал всех постричь наголо.

Я не стал навязываться. Приглашал танцевать ее подруг, а с ней и словом не обмолвился.

Ненка, видимо, заметила это. Улучив момент, подошла ко мне и спросила:

— Что, понравилась наша Лена?

— Кто она такая?

— Наша девушка. Хорошая…

В следующее воскресенье должен был собраться актив подуянских текстильщиков. Должны были присутствовать и наши представители. Собрание предполагалось провести в доме у Ненки и Невены на улице Юндола. Будто невзначай я спросил у Ненки:

— А что, Лена тоже придет?

— Конечно!

В субботу, получив недельную зарплату, я отправился прямо в магазин. Денег хватило только на гольфы и ботинки, но и это было уже кое-что.

На другой день я пришел на собрание одним из первых. Ребята и девчата стали уже собираться, а Лены все не было. Я уже подумал, что она не придет, но как раз в этот момент Лена явилась вместе с Ненкой, которая вела ее за руку, как маленькую. Сотир завел патефон и, пока я раздумывал, уже пригласил Лену танцевать. Тогда я встал перед ними и спросил:

— Соте, почему ты танцуешь с моей девушкой?

Разумеется, это не лучший способ знакомства, но мне почему-то хотелось, чтобы она с первого дня знала, что я думаю о ней, как о своей девушке.

Когда Лена и Нанко отправились вместе в совет профсоюза, Ненка схватила меня за руку:

— Слушай-ка, Добри! Лена совсем молодая, только что вступила в наши ряды. Смотри, не обижай ее, а то как бы нам не пришлось видеть ее здесь в последний раз!

Ненка строго смотрела на меня.

— Ты же сама сказала, что девушка она хорошая, что она наша?

— Ну сказала.

— Так какого дьявола… Ты что меня не знаешь?

2

Из сливенской тюрьмы я вышел 27 августа 1938 года. На прощание товарищи дали мне адрес, заставив повторить его несколько раз: портновская мастерская Ивана Бонева, улица Регентская.

— Придешь к Ивану — тот скажет, что надо делать…

Прибыв в Софию, я отправился по указанному адресу. Мастерскую нашел очень быстро и стал прохаживаться возле нее. В помещении работали две молодые женщины, там же находился какой-то мужчина, видимо клиент. Я решил подождать, пока он уйдет, отошел в сторону, достал газету и начал читать, время от времени поглядывая на дверь.

Потом я вошел в мастерскую. Одна из женщин подняла голову и вопросительно посмотрела на меня.

— Это мастерская Ивана Бонева?

— Она самая.

— А где хозяин?

— Нет его дома.

— А когда вернется?

— Не знаю. Он в провинции.

— Видите ли, я приехал из Сливена и хотел бы передать вашему хозяину большой привет от друзей.

«Из Сливена» в то время звучало как пароль. Там в тюрьме находились почти все политические заключенные.

Глаза женщины подобрели, но она по-прежнему строго спросила:

— А как тебя зовут?

— Добри Маринов…

— А мать?

Вопрос был неожиданным, но я ответил просто:

— Гана.

Тут женщина окончательно преобразилась, мягко улыбнулась, подала мне руку. Голос ее звучал ласково:

— Ну здравствуй, Добри! Милости просим! — Затем она обернулась к подруге: — Боянка, это сын тети Ганы — Добри. — И уже ко мне: — Это моя сестра Боянка, жена Ивана. А меня зовут Иванка.

Мне подали стул. Видя мое недоумение, женщины поспешили объяснить, что зимой по дороге ко мне здесь, у Ивана Бонева, останавливалась моя мать.

— Тетя Гана говорила, что тебя выпустят к первому сентября… А Иван действительно уехал в провинцию. Какой-то тип все крутился около нашего дома. И потому мы решили, что ему лучше уехать на несколько дней. Да и мы, честно говоря, когда увидели, что ты околачиваешься под окнами, решили, что и ты из этих…

Иванка улыбнулась виновато:

— Не сердись… Сам знаешь, какие времена…

Спустя некоторое время мы разговаривали так, будто знали друг друга всю жизнь.

— Что же ты теперь собираешься делать?

Что тут можно ответить? Ведь именно для того я и пришел сюда, чтобы узнать, что мне делать… Перед тем как попасть в тюрьму, работал в вулканизационной мастерской. Но теперь там, конечно, места для меня не было. Да и жить мне было негде.

В этот момент дверь с шумом отворилась, и в комнату вошел черноволосый худощавый парень с живыми проницательными глазами.

— Ты-то нам как раз и нужен! — воскликнула Иванка.

— Карачора всегда на посту, — засмеялся парень и посмотрел на меня.

— Это Добри. Он только что из тюрьмы. Надо ему помочь.

— Здорово! — протянул он мне руку. — Где работал раньше?

— В вулканизационной мастерской.

— Хорошо. А теперь будешь работать у нас на ППД. Хозяин получил большой заказ и сейчас ищет рабочих.

— А как с квартирой? — спросила Боянка.

— В Кантон Вуте.

Дело было улажено. Иван Карачора, по-видимому решив, что все в порядке, уселся на стул и спросил:

— Ну рассказывай, как «там»?

Я стал рассказывать. Говорил целый час. Наконец Иванка встала:

— Ладно, для рассказов еще будет время. Забирай-ка человека и веди устраивать.

Через полчаса мы с Карачорой вошли в большой фруктовый сад. Хозяин построил в саду маленький домик из двух комнат. Сам он жил в городе и одну комнату сдавал внаем: ему и деньги шли, и было кому присмотреть за садом и гонять ребятишек из соседнего квартала, охочих до ягод и яблок. Рядом с домиком стоял кантон — небольшая трансформаторная будка. На стене кто-то нацарапал углем: «Кантон Вуте». Отсюда получил название и домик.

Уже смеркалось, когда Карачора без стука отворил дверь. Мы вошли. В комнате была маленькая печь и две железные кровати. В дверях и стенах торчали большие гвозди вместо вешалки. За крошечным кухонным столиком сидел мужчина и что-то писал. Двое других, устроившись на кровати, ужинали хлебом с колбасой.

Карачора объявил:

— Ребята, привел вам нового квартиранта. Зовут его Добри. Только вчера вышел из сливенской тюрьмы. Будет работать у нас на ППД.

Все трое встали. Самый высокий, горбоносый, старательно вытер руки газетой, сделал шаг вперед, церемонно поклонился и произнес:

— Садовая голова.

— Генчо, не дури, а то товарищ бог знает что подумает.

— Ничего не подумаю, — сказал я.

— Сразу видно, что человек из тюрьмы.

— Все мы тут либо старые тюрьмаджии, либо кандидаты в бесплатное общежитие его величества царя. Это Васо Котлетка, — представил он мне своего товарища, с которым ужинал.

Коренастому, полноватому Васо это прозвище очень подходило.

— А вот Ящерица, — представил он мне второго товарища, — правда, он не любит, когда его так называют. Ему больше нравится, когда его зовут Митко. Деликатный человек. Поэт.

Поэт подошел ко мне, сжал мою руку обеими руками и усмехнулся, как бы говоря: «Да не слушай его, такой уж он шутник…»

— А я Генчо Стоев, — продолжал парень. — Известен во всем мире под именем Генчо Садовая голова.

Он снова поклонился и подал мне руку:

— Вот теперь здравствуй!

Так я стал членом коммуны Кантон Вуте.

3

В начале декабря районный комитет партии дал нам задание подготовить стачку на фабрике. То были годы массовых выступлений рабочих текстильной и табачной промышленности. Через тогдашний рабочий профсоюз мы добились права на забастовки и использовали это право как одно из важнейших средств нашей политической работы.

Причин и возможностей для забастовок имелось много: низкие расценки, тяжелые условия работы, достаточно многочисленные по составу партийные и ремсистские организации.

Фабрика гудела как потревоженный улей. Постоянно в часы работы и во время перерывов мы беседовали с рабочими, убеждали их бороться за свои интересы, вдохновляли их, уверяя, что непременно добьемся победы. Однако, по-видимому, мы несколько переоценили свои силы: когда делегация отправилась в дирекцию, чтобы предъявить свои требования, нас просто-напросто отказались выслушать.

Прежде чем попасть к директору, пришлось битый час вести переговоры с управляющим. Проникнув наконец в кабинет директора, мы передали ему требования рабочих. Они заканчивались ультиматумом: либо администрация удовлетворяет их, либо мы бросаем работу.

Директор обещал подумать. Он вежливо проводил нас до дверей. Мы решили, что наполовину, во всяком случае, победа за нами. Однако на другое утро на воротах фабрики увидели объявление: «Ввиду сокращения объема заказов подлежат увольнению следующие рабочие…»

Я быстро просмотрел список. Почти все уволенные — члены вчерашней делегации. В том числе я, Генчо, Васо и еще несколько коммунистов и ремсистов.

В проходной фабрики вахтер преградил мне путь:

— Вас пускать не велено. Директор приказал.

— Как это не велено? А расчет я должен получить?!

— За расчетом приходите в субботу после обеда.

Постепенно у ворот собрались все уволенные. А тем временем остальные рабочие уже запустили машины. На фабрике начался обычный рабочий день.

Так наша забастовка провалилась, не успев начаться.

В воскресенье утром наша компания опять собралась вместе. Решили отправиться к фотографу и сняться всей группой. Когда уже все разместились, я подсел к Лене. Не помню, что я ей сказал, но она встала и пересела на другое место. Все засмеялись. Я подождал, пока смешки стихнут, и снова встал у нее за спиной. Фотограф снял нас. А когда я вышел на улицу, Лена уже исчезла вместе со своей подругой.

Провалить с таким трудом готовившуюся стачку, оказаться без работы, а тут еще и девушка ушла… Это уж слишком!

Теперь у меня было много свободного времени, а поскольку уже два года мне не удавалось съездить к родным, я решил встретить Новый год с ними.

Поискал Лену, не нашел ее и решил: отправлюсь к матери, напишу Лене, а там будь что будет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Паровоз загудел. Состав замедлил ход. Я выскочил на перрон на старом плевенском вокзале, находившемся в нескольких километрах от города. Размахивая тощим ученическим портфелем — в нем умещался весь мой багаж, — я направился к выходу. Вдруг чья-то тяжелая рука легла мне на плечо. «Полицейский!» — подумал я и резко обернулся.

— Что, испугался?

Передо мной стоял улыбающийся Васо Топальский, член окружного комитета РМС в Плевене.

Он взял меня под руку. Мы вышли из здания вокзала и двинулись по шоссе. Фаэтоны с прибывшими пассажирами мчались мимо, обдавая нас грязью. Мы пошли по обочине, где лежал снег.

— Куда же ты направился? — спросил Васо.

— Хочу несколько дней погостить у своих.

— Ясно. Оголодал, соскучился… Ну что ж, повидаешься с ними, отдохнешь там, а потом свяжешься со мной. Нужно будет обойти несколько сел, посмотреть, как дела в организациях, оживить работу. А сделать это больше некому. Договорились?

С Васо мы были знакомы еще со школьных лет. Пока мы дошли до города, он сообщил мне все новости, и городские и сельские, подробно ознакомил меня с положением дел на местах, куда мне предстояло отправиться. Когда дошли до рынка, где одна дорога сворачивала на Брышляницу, я стал прощаться.

— Куда же ты?

— Надо идти домой.

— Так поздно? Ты и до полуночи не дойдешь!

Я огляделся. Уже зажглись уличные фонари, за городом темнело заснеженное поле. Было действительно поздно. Но я решил идти, чтобы сегодня же добраться до дому. Попрощался с Васо и быстро зашагал по шоссе. Идти было легко. Но вскоре шоссе кончилось, я свернул на тропинку, а дальше пришлось пробираться по целине. Сапоги промокли, и, когда я добрался до села, ноги у меня окоченели.

И вот наконец я дома. Через несколько минут все домочадцы были на ногах. Пока я грелся у огня, мать накрыла на стол, внесла соленья и печенья, не зная, чем меня лучше угостить.

На другой день мы много говорили о моем будущем. Отец погиб на войне, и, как сирота, я по закону получил двадцать восемь декаров земли плодородного чернозема и мог стать хлеборобом. Мать сидела за прялкой, в ее ловких руках челнок сновал безостановочно. И так же, не давая мне ни секунды на ответ, лилась речь матери:

— Ты, Добри, по всему видно, так и останешься неучем. Столько школ переменил, училищ, в тюрьме насиделся. Пора бы и остепениться. Возьмешь хорошую девушку из нашего села — я сама тебе тут уже приглядела, — получишь в приданое декаров двадцать. Да твоих двадцать восемь. Парень ты работящий. Знаешь, как заживешь!

— Я уже нашел невесту, мама…

— Кто же она? Из Софии?

— Ткачиха. Хорошая девушка.

Мать поджала губы и долго ничего не говорила. Потом, когда у нее оборвалась нитка, она нагнулась, чтобы ее связать, и процедила сквозь зубы:

— Я женщина простая… А ты такой умный, других учишь, государство хочешь переделать… Куда мне учить тебя!

Я смолк. С мамой спорить трудно.

Десять дней, которые я наметил провести в Брышлянице, прошли как сон. Я беседовал со стариками, спорил с деревенскими богатеями и попом, а вечерами мы с парнями и девчатами собирались на сходки и посиделки.

Прошел Новый год. Однажды ранним утром я отправился в Плевен. Мать положила мне в мешок каравай хлеба, шмоток сала, добрый кусок мяса и банку с тыквенным повидлом.

— Ну, смотри возвращайся. И… приводи мне сноху…

Только теперь она вспомнила о моей девушке.

— Приведу, мама.

— А как звать-то ее?

— Елена.

По дороге сюда я десятки раз вспоминал свой разговор с мамой: «Приведи ее!», «Приведу!», «А как звать-то ее?», «Елена». И столько же раз спрашивал себя: а согласится ли Лена стать снохой бабы Ганы?

Перед отъездом в деревню я решил написать Лене, спросить, согласна ли она выйти за меня замуж. И не написал.

«По приезде в Плевен сразу же сделаю это!» — грозился я мысленно и ускорял шаг.

Но вышло так, что я написал ей не из Плевена, а из Згалево.

Васо подробно рассказал мне, как найти дом згалевского товарища, у которого мне надо было остановиться, и, когда смерклось, я уже стоял перед двухэтажным домом на краю села. Парень, встретивший меня, долго расспрашивал, кто и зачем меня направил сюда, и наконец отвел в комнатку на втором этаже. В ней стоял деревянный топчан, покрытый домотканым одеялом, жестяная печурка из тех, какие называют буржуйками, и стол, на котором лежала груда книг.

— Здесь останешься, пока я не приведу товарищей. Лучше будет, если тебя никто не увидит, поэтому никуда не выходи. Еду и воду я принесу.

Парень исчез. Спустя немного он вернулся с расписным глиняным кувшином, полным воды, миской с фасолью и куском сала.

— Извини, я тебя оставлю одного. Сам понимаешь — дела. — И вышел.

Я перекусил, вынул бумагу и карандаш. Пора написать Лене.

2

«Здравствуй, Лена!»

И задумался. Ведь в этом письме я должен сделать ей предложение… Что и как написать? Может быть, надо рассказать о себе от рождения до сегодняшнего дня?..

Я взглянул на дрожащий огонек керосиновой лампы и задумался. Отца я не помню. Да и он-то меня видел всего лишь один раз, когда приехал в отпуск с фронта. О нем я знал со слов мамы.

Отец был огородник и, как рассказывали, хороший огородник. Это занятие позволило ему объехать полмира: сначала он работал в Румынии, затем в Венгрии, а после этого добрался до самой Америки. Он был первым в селе, кто надел городские брюки, прочел много книг и знал наизусть стихи Ботева. Только торговец из него вышел плохой: он покупал по той цене, какую запрашивали, а продавал за столько, сколько давали. Поэтому торговыми делами всегда занимался его младший брат Христо, впоследствии сделавшийся торговцем.

Когда началась Балканская война, отец находился в Венгрии. С первым же пароходом по Дунаю он возвратился домой, чтобы принять участие в освобождении порабощенных братьев.

Спустя неделю после окончания войны он снова был в родном селе. Вечером, отправившись на гулянку, заметил в хороводе стройную чернобровую девушку. Поглядел на нее, порасспросил, кто такая, и решил: «Возьму в жены!»

Возвратившись домой, сообщил отцу о своем решении, тот возмутился:

— Нашел невесту! Да беднее их нет никого в селе!

— И красивее тоже нет!

— Красота не кормит!

— Не кормит, но сердце веселит.

Кроткий человек был отец: букашки не обидит, но уж если что решил — спорить было бесполезно — обязательно сделает по-своему.

Сыграли свадьбу, и молодые зажили счастливо. Только недолго счастье длилось. Скоро началась мировая война, и отец опять отправился на фронт. А в это время родился я.

Нелегко жилось матери у свекра, который ее недолюбливал за то, что не принесла она богатства в дом.

Но вот наступил последний день войны. Он оказался самым черным для нашей семьи. Как раз в тот день, когда было подписано перемирие, над отступавшими войсками пролетел неприятельский самолет. Летчик сбросил несколько бомб. Одной из них убило моею отца…

Дед выгнал мать из дому, а меня хотел оставить у себя. Но мать посадила меня себе на спину, привязала, взяла в руки узелок и отправилась жить к соседке.

У меня сохранились смутные воспоминания о тех временах. Я и сейчас словно чувствую жесткую подстилку из козьей шерсти, на которой лежал, когда мать уходила на поденную работу. Приходило время жатвы, и мать вместе с другими женщинами и девушками отправлялась в чужие села на заработки, чтобы через месяц вернуться, привезя с собой несколько мешков дунайской пшеницы и немного денег, которых как раз хватало на керосин и другие мелкие покупки.

В то время к нам несколько раз приходили люди, желавшие меня усыновить. Когда начинался разговор об этом, меня выгоняли из комнаты. Но я всегда вертелся у двери или под окном и жадно прислушивался.

— Гана, — доносилось до меня, — ведь добра тебе хотят!

— Не хочу я вашего добра!

— Ты ведь еще молодая. Замуж без ребенка легче выйти.

— Если найдется хороший человек — возьмет и с ребенком.

— Так ведь и сыну будет лучше: поля у нас хорошие, и сливовый сад, скотина есть…

— Я не для других его рожала! — И чтобы закончить неприятный для нее разговор, звала меня:

— Добри!

Я вбегал в комнату, хватал мать за юбку и ждал, пока уйдут чужие.

Мать, твердая, суровая женщина, у которой редко на глазах появлялись слезы, становилась на колени, прижимала меня к себе и плакала.

Так шли месяцы, годы. Я подрастал быстро. По целым дням мы с мальчишками гоняли по лесам и полям, таскали огурцы и дыни из чужих огородов и раскрыв рот слушали сказки старых пастухов. На всю жизнь запомнил я одну из этих сказок — о Гяурбаире в горах над нашим селом.

«Когда-то во Врабеве было два махала: турецкий — большой и меньший — болгарский. Жила в болгарском махале красавица с косами до пят, с бровями, как ласточкины крылья, с голосом звонким, как у соловья. Многие парни просили ее руки, но она всем отказывала, ждала юнака — богатыря из богатырей, чтобы родить ему богатырских детей.

Жил в турецком махале молодой бей — стройный, сильный и богатый. У него были самые большие стада в горах, самые лучшие нивы, самые плодородные сады и бахчи. Попросил этот молодой богатый турок руки красавицы, но отказала она ему.

— Я тут господин, — сказал молодой бей. — Не пойдешь сама, по своей воле, пришлю за тобой сейменов[1], возьмут тебя силой.

— Власть твоя и сила твоя, — отвечала красавица. — Силой можешь ты меня взять, но насильно мил ты мне не будешь…

Поднял удивленно голову молодой бей. Не ожидал таких слов от гяурки[2]. Посмотрел на нее, и что-то дрогнуло у него в душе.

— Скажи, а что ты хочешь за свою любовь?

Встрепенулись ласточкины брови. И красавица не ожидала таких слов от властелина.

— Если возьмешь меня на руки и отнесешь на самую вершину горы, то и меня и мою любовь получишь.

Новость разнеслась по селу. Ради любви бей был готов поднять девушку на руках на самую вершину горы, где гуляет холодный северный ветер.

В воскресенье у подножия горы собралось все село. Седые турки, поглаживая бороду и покачивая головой, советовали бею отказаться от затеи: ради чего ломать себе шею?

— Ради любви, — с улыбкой отвечал молодой бей.

Пришла девушка в окружении подруг. Бей схватил ее, поднял на руки и помчался наверх по склону горы. Словно крылья выросли у него за спиной. Но чем выше он поднимался, тем тяжелее становилась драгоценная ноша в его руках.

Один, два, три раза хотел он остановиться отдохнуть, но ловил взгляд девушки, и силы его прибавлялись. Наконец достиг он вершины, поставил девушку на ноги и протянул к ней руки. И тут же свалился замертво. Душа покинула его и полетела в райские сады аллаха.

Неподвижно замерла девушка возле бея.

Люди поднялись на вершину. Увидев мертвого бея, молодые турки пришли в ярость и решили зарубить гяурку. Блеснули ятаганы, а в руках болгар оказались кинжалы и дубинки. Еще миг — и началась бы кровавая битва. Но тут поднял руку самый старый, самый мудрый и почитаемый турок.

— Человек погиб за любовь, — произнес он. — И мести тут не должно быть. Пусть в память о погибшем останется имя этой вершины — Гяурбаир, пусть она рассказывает нашим внукам и правнукам о красоте гяурской.

И стало так, как сказал старый турок… С тех пор вершина называется Гяурбаир — в честь красоты и гордости болгарки…»

Я посмотрел на чистый лист бумаги, где было написано лишь «Здравствуй, Лена!», и спросил себя: а если и она вот так же скажет: «Отнеси меня на руках на самую вершину…»

3

«Здравствуй, Лена!»

Я сжал карандаш, и опять воспоминания унесли меня на семнадцать лет назад…

Мой отчим Колё был чудесный человек. Как и отец, он скитался по свету, но богатство его, привезенное с чужбины, было невелико: фисгармония, несколько карманных часов, два будильника да шотландская волынка.

У отчима было трое детей — Марин, Миле и Цона, я с ними подружился. Особенно с Цонкой. Она была одного возраста со мной, и мы хорошо понимали друг друга.

Отчим никогда не забывал заводить все свои часы, и комната была наполнена разноголосыми «тик-так». Нас с Цонкой завораживали эти звуки, мы забирались на колченогий табурет и подолгу рассматривали часы. Как-то мы взяли один будильник и разобрали его. Нам понравились зубчатые колесики внутри.

— Может, возьмем по одному? — неуверенно предложила Цонка.

— Ага! Какой волчок выйдет из этого большого!..

Через минуту две шестеренки из будильника лежали в наших карманах. А будильник мы бережно поставили на место. Авось никто не обратит внимания на то, что он перестал тикать.

У меня был маленький ножик с кривым черенком, который я каждый день точил на каменной ступеньке. С помощью его я сделал тонкие палочки, надел на них колесики от часов. Получились чудесные волчки, которые подолгу кружились.

Мы играли этими волчками на улице, а соседские ребята нам завидовали и не верили, что дома у нас сколько хочешь таких колесиков.

Чтобы доказать им, что мы говорим правду, пришлось нам с Цонкой принести и остальные колесики. Теперь уже у всех ребят были волчки. В ход пошли и пружины и прочие части.

Наше ворованное счастье продолжалось три дня, пока отчим находился в отъезде. Вернувшись домой, он, как всегда, принялся заводить часы и, разумеется, с первого взгляда заметил произведенное опустошение.

— Цонка! Ты не трогала будильник? — спросил он.

— Не-ет…

— А ты, Добри?

— И я…

Папа Колё нахмурился — лжи он не выносил.

— Пойду отнесу сено корове, а когда вернусь, расскажете мне все, как было.

Цонка заплакала, а я втянул голову в плечи.

— Ну? — спросил вошедший отчим.

Мы признались во всем.

— И хорошие волчки получились? — поинтересовался он.

— Очень хорошие.

— Молодцы, что признались. Порки не будет.

Уже два года я жил вместе с моими новыми братьями и сестрами. Появился в доме и совсем маленький брат, которого назвали Георгием. Все шло своим чередом. Но однажды пришла беда. Заголосили женщины по селу. И наша мама тоже.

Село заполнили войска и полиция. Они увезли с собой, заковав в наручники и связав веревками, многих мужчин, а с ними и нашего отца.

— Мам, почему их увели? — спросил я.

— Потому что они большевики.

— А что, большевики — плохие?

— Нет, хорошие.

— А тогда почему же их увели?

Матери, видно, надоели мои вопросы, и она дала мне подзатыльник. Я взвыл и отлетел шага на три.

На другой день рано утром сельский глашатай ударил в свой барабан. Все мы завидовали ему. Какие красивые палочки носил он за поясом! А иногда даже давал нам подержать эти палочки. Сегодня глашатай был хмур и сердит. Пока он бил в свой барабан, возле него собралась целая куча детворы. У ворот появились женщины. Но никто из взрослых не приблизился к глашатаю. А он тем временем развернул листок, набрал в легкие побольше воздуха и начал нараспев:

— Слу-шайте, селяне-е-е! По распоряжению правительства, все, кто имеет оружие, в течение двадцати четырех часов должны доставить его на площадь перед зданием общины. Кто не выполнит этого распоряжения и не сдаст оружия, будет предан суду как разбойник и преступник!

Глашатай ударил еще несколько раз в барабан и потащился в другой конец села.

У отца имелось два пистолета. Они лежали в сундуке на самом дне. Я испугался, как бы мать не отнесла их в общину, но и разбойниками слыть тоже не хотелось.

Я кинулся в дом. Огляделся. В комнате был один маленький Гошо, который хоть и видел, что я делаю, не мог ничего никому рассказать, потому что умел только реветь. Я вытащил пистолеты, густо смазал их свиным салом — от отца я слышал не раз, что оружие надо смазывать, — завернул аккуратно в тряпку и закопал в саду под орехом.

Теперь бояться было нечего. Я опять вышел на площадь и стал смотреть, кто что принесет. Спустя немного появилась девчонка, которая притащила завязанный в платок старинный револьвер. Писарь, сидевший за столом, записал ее имя и швырнул оружие под стол.

Потом одна женщина принесла ружье, а несколько ребят — пистолеты. Больше до самого полудня никто не приходил. Мы вертелись вокруг писаря в надежде, что он отойдет хоть на минуту попить воды, а мы тем временем сумеем утащить что-нибудь из-под стола. Но писарь сидел как привязанный…

Вдруг мы услышали шум, доносившийся от верхнего края села. Вскоре на шоссе выросло облако пыли и появился автомобиль.

Мы с мальчишками бросились врассыпную и скрылись в подворотнях. Писарь быстро вскочил и побежал к автомобилю.

Шофер почтительно отворил заднюю дверцу, оттуда показалось несколько полицейских. На груди у одного были аксельбанты, на ногах — лаковые сапоги, в руках он держал нагайку.

Я во все глаза смотрел на красавца полицейского и в душе говорил: «Вот бы мне быть таким!»

Страх наш скоро прошел, и мы потихоньку стали приближаться к приехавшим. Полицейские ругали писаря. А он повел их к столу, отодвинул его в сторону и показал собранное оружие.

— Что ты мне показываешь это барахло? — спросил главный начальник.

— Это все, что принесли, господин начальник…

— Оружие! Я требую оружия! Карабины, револьверы, пистолеты, а не эти старинные пугачи! В этом разбойничьем селе наверняка столько оружия, что можно вооружить целый батальон.

— Ничего другого не приносили, я с самого утра здесь жду, — оправдывался писарь.

— Не приносили, так принесут. Или…

Начальник не обращал на нас никакого внимания, и мы плотным кольцом окружили важных гостей. Но в это время он взмахнул нагайкой и стал стегать направо и налево. Мы с визгом бросились к своим спасительным подворотням.

Через несколько дней отчим вернулся. Он с трудом передвигался. На работу выходил все реже и реже. А потом в течение нескольких месяцев вообще не выходил из дому, все время лежал, укрытый самыми теплыми одеялами, и время от времени тяжело вздыхал. У него была чахотка.

…Карандаш быстро бежал по листку:

«…И вот, Лена, в 1923 году я вновь стал сиротой. А мать опять вдовой. Старшие братья мои подросли и сами начали заботиться о куске хлеба. Но за маленькими нужен был уход, нужна была мужская рука в доме. Мать снова вышла замуж за вдовца из села Брышляница, у которого было трое сыновей…»

4

Новый мой отчим Илья Штыркелов состоял в партии левых земледельцев. После переворота 9 июня[3] принимал участие в осаде Плевена с «оранжевой гвардией». Потом, после разгрома восстания, бежал в Сомолит и скрывался там, пока не вышла амнистия.

Штыркелов был трудолюбивый и добрый человек.

Шли годы. Над губой у меня появился пушок, и мои товарищи стали жаловаться, что я совсем покинул их компанию. В то время я нашел новых, гораздо более интересных друзей — книги.

В библиотеке было много исторических книг, которые я прочитал от корки до корки. Но настоящим открытием для меня явились «Записки болгарских повстанцев» Захария Стоянова. Книга была толстая, и библиотекарь сказал, что дает ее мне на две недели. А я держал ее целый месяц. По два-три раза перечитывал некоторые главы и все не хотел возвращать книгу, так она мне понравилась.

Потом мне в руки попал роман Джека Лондона «Железная пята». Эта книга понравилась мне не только как увлекательный роман, она была моим первым учебником политической экономии.

Но больше всего я любил книги о море и морских сражениях, страстно мечтал стать моряком и решил поступить в морское училище. Как сыну погибшего на войне, мне полагалась стипендия.

Когда окончился учебный год, я поехал в село Врабево к своему дядьке с весьма щекотливым делом. Для поступления в училище мне не хватало… всего одного года. Дело мог поправить только поп, выдав мне копию свидетельства о крещении, но при этом вместо года рождения «1916» он должен был написать «1915».

Мне казалось, что сделать это совсем просто, дядька мой был влиятельным в селе человеком.

Дядька пригласил попа домой. Они сидели за столом, пили подогретую ракию, закусывая луканкой[4] и горячим лавашом, а я маялся, глядя в окно, пока они вели бесконечные разговоры. Поп оказался упрямым человеком и, несмотря на то, что тетка принесла новый чайник с горячей ракией, все никак не соглашался подделать год рождения.

— Батюшка, — уговаривал его дядька, — ты же сам понимаешь, сирота он, никто о нем не позаботится… Ну что тебе стоит?.. Одну цифирку исправить. Доброе же дело для человека сделаешь… Ведь поступит в училище, там и кормить и одевать будут…

— Не могу, Христо. Не могу грех такой принять на душу. Если уж ему нужна стипендия, пусть поступает в семинарию, и образование получит, и профессию хорошую…

Так они ни о чем и не договорились. Когда поп ушел, дядька позвал меня в комнату:

— Видишь, ничего не выходит… А может, послушать его? Ведь добра тебе желает человек…

— Попом ни за что не стану! — отрезал я и стал собирать вещи в дорогу.

После этого я решил поступить в практическое электротехническое училище в Луковите. Явился на конкурсный экзамен, выдержал его, но… поступить в училище мне не удалось. Требовалось дать взятку, мои же «капиталы» не позволяли этого сделать.

В конце концов мне удалось поступить в торговое училище в Свищове. Я изо всех сил старался постичь премудрости торговой бухгалтерии и двойного счетоводства.

Прошло два месяца. Приближался праздник училища. За два дня до него рассыльный обошел все классы и зачитал распоряжение директора: для участия в манифестации и праздничном молебне все ученики должны быть в форме — куртках и фуражках с гербами и звездами.

У меня была синяя суконная куртка, которая при случае могла сойти за форменную. Брюки тоже были синие, правда, в мелкую полоску. Мать перешила мне их из отцовских. Не хватало только фуражки. Стоила она семьдесят пять левов. А у меня было только двадцать. Решил пойти в Драгомирово к дядьке Захарию и попросить у него денег. Рассказал дядьке о своих невзгодах, и он снабдил меня деньгами, а в придачу к ним — теплым лавашом с брынзой.

Рано утром, еще до открытия магазина головных уборов, я уже стоял перед его порогом: как первый покупатель, я получил фуражку не за семьдесят пять, а за семьдесят левов. Прикрепил к ней эмблему и пошел по улице, исполненный гордости: пусть все видят, что идет ученик первого курса торгового училища.

И вот наконец началась праздничная церемония. Нас выстроили рядами. Директор училища начал осмотр. Он внимательно оглядывал каждого. Время от времени останавливался против какого-нибудь ученика и делал движение лакированной палкой. По этому знаку ученик выходил из строя. Так набралось человек сорок — пятьдесят. Когда он проходил мимо нашего класса, то указал палкой на меня и еще на двоих. Потом подошел к группе выведенных из строя и заговорил:

— Вы ученики среднего учебного заведения, а встали в строй в таком виде! Как нищие! Что это на тебе за брюки? — спросил он меня.

— Батькины… — отвечал я смущенно.

— Батькины… батькины… Если твой батька хочет, чтобы ты был учеником торгового училища, пусть сошьет тебе новые. Ясно?

Я молчал. Мне было ясно.

— А сейчас — марш по домам! И чтобы я больше не видел таких разгильдяев в училище! Классные руководители, — повысил голос директор, — возьмите на заметку всех этих!..

Директор ушел. Рассыльный собрал нас и вывел за ворота. А все остальные ученики под музыку — впереди двигался оркестр — прошли торжественным маршем и направились к церкви, где должен был состояться молебен.

На другой день я не пошел в училище. Собрал свои вещички в узел и отправился в село.

5

«Так, Лена, шли мои дела…»

В этот год, как и раньше, я не смог продолжать учебу. Зиму прожил у матери в Брышлянице. Летом отправился опять во Врабево и три месяца вместе со своими двоюродными сестрами Надкой и Винкой пас коз у дядьки. Выбора у меня теперь не оставалось: я должен был либо идти в пахари, либо поступать в духовную семинарию.

Я поступил в семинарию. Вопрос со стипендией был улажен. Однако перед тем как отправиться в семинарию, я сказал дядьке:

— Пойти я пойду, а вот закончу ли?..

В Софию я приехал впервые. На вокзале меня встретила тетя Тотка. Мы сели в трамвай, мимо нас поплыли огромные четырех- и пятиэтажные дома. И я подумал, какая мука, должно быть, таскать уголь на пятый этаж. Два дня я гулял по Софии, рассматривал витрины магазинов, людей. На третий день утром явился на приемный экзамен. В большой комнате ректората за столом, покрытым зеленым сукном, сидели несколько священнослужителей.

— Что ты нам можешь спеть? — спросил один из них, делая знак приблизиться.

— «Буря ревет, стонет гора».

— Ну что ж, давай…

Я начал таким голосом, словно был в лесу или в поле. Один из экзаменаторов приподнялся из-за стола и сказал:

— Милый, а потише ты не можешь?

— Такую песню нельзя тихо!

Когда я кончил петь, комиссия стала меня расспрашивать про отца, про мать, про наше хозяйство. Потом один из священников спросил:

— Скажи, отрок, а ты действительно хочешь стать священником?

У нас в доме ложь всегда считалась самым большим преступлением. А тут нужно было сказать правду, но, если бы я сказал правду, меня не приняли бы.

— Сначала окончить надо… — промямлил я.

— Ну, из этого попа не выйдет, — сказал священник.

Меня попросили спеть «Отче наш», а потом сказали, что на другой день нужно явиться на экзамен по болгарскому языку.

Через несколько дней на стене вывесили список принятых в семинарию. Среди них значилась и моя фамилия.

В семинарии вставали в половине шестого, наскоро умывались и отправлялись в классные комнаты, где проходили самостоятельные занятия. Они продолжались час. После этого мы строем шли в церковь на утреннюю службу. Мы, первокурсники, хором читали «Отче наш», ученики старших классов пели молитвы и читали из священного писания. После утренней службы отправлялись к трапезе. Завтрак состоял из чая с брынзой или с кислым мармеладом. На заговенье и разговенье мы получали добавку: по две просвирки. Потом начинались занятия. После обеда снова классные занятия, затем вечерняя служба. На ужин нам давали постную похлебку и неизменный сливовый компот. После свободного часа колокольчик возвещал отход ко сну.

Стоять неподвижно по целым часам во время службы было утомительно, но возле нас постоянно находились надзиратели. Некоторые ученики старших классов ухитрялись занять такие места в церкви, что их не было видно надзирателям, и они усаживались на пол. Самые отважные умудрялись при этом даже вздремнуть.

В семинарии мы изучали и те предметы, которые преподавались в гимназиях. Помимо этого был целый комплекс предметов по богословию. Получалось так: по естественной истории мы учили теорию Дарвина, а час спустя заучивали место из священного писания, где говорилось, что на седьмой день творения бог создал человека из глины.

Скоро учитель закона божьего стал хвататься за голову. Он имел привычку в конце урока спрашивать: «Ясно вам?» Он не ожидал, что кто-нибудь будет задавать вопросы. Однако несколько человек, в том числе и я, поднимали руки.

— Батюшка, кто же прав? Вы, читая нам о том, что человек был сотворен на седьмой день, или учитель по естественной истории, который учит нас тому, что человек произошел от обезьяны?

— Возможно ли, что одни только звуки труб разрушили стены Иерихона?

— Почему археологи не обнаружили следы перехода израильтян через Красное море?

— Как объяснить, что в библии, писанной по вдохновению божьему, имеется более шестисот противоречий, которые доказал немецкий ученый Эрхард?

Сначала наш бедный учитель старался примирить библию с наукой. Потом он запретил задавать нам всякие вопросы и в конце концов пригрозил, что добьется нашего исключения.

Еще год назад в Свиштове я начал читать прогрессивную юмористическую газету «Жупел», иллюстрированный еженедельник «Поглед», в котором всегда писали правду о Советском Союзе, а также орган рабочей партии «Эхо». Когда мне удавалось перелезть через забор, я всегда покупал все три газеты и приносил их в семинарию. В один из осенних дней я забрался в сад и стал читать «Жупел». Вдруг послышались шаги. Я поднял глаза. Ко мне приближались два семинариста — один с нашего курса, другой постарше. Я неторопливо сложил газету и привалился к дереву. Мне были знакомы оба. Они казались мне неплохими ребятами, но осторожность никогда не мешает, тем более что в этом номере было много карикатур на софийского митрополита Стефана. Меня так и подмывало показать рисунки товарищам.

— Дай поглядеть, — протянул руку мой одноклассник Кирчо.

Он посмотрел на заголовок, пробежал глазами первую страницу и остановил свой взгляд на веселой карикатуре, которая изображала софийского владыку, весьма ласково благословлявшего богомолку с легкомысленно открытой грудью. Кирчо протянул газету своему товарищу Петру. Оба принялись хохотать.

— На тебе еще один грех, — заметил Петр, — читаешь запрещенные газеты.

— И еще один, — добавил Кирчо, посмеиваясь. — Покупаешь только один экземпляр, а о нас забываешь.

Тогда я молча подал ему «Эхо» и «Поглед».

— Браво! — хлопнул меня по плечу Кирчо. — Может, в следующий раз ты будешь покупать три-четыре экземпляра?

— А деньги мы тебе будем давать. Соберем со всех, — предложил Петр. Это было первое задание, которое я получил от нелегальной организации в семинарии.

Теперь каждый вечер я перемахивал через забор и в ближайшем газетном киоске брал свернутые в рулон газеты, оставленные для меня бай Колё. Для конспирации он заворачивал их сверху в газету «Слово», которая ни у кого не могла вызвать подозрений.

Газеты переходили из рук в руки и зачитывались до дыр. И только теперь я понял, что многие «невинные» вопросы на уроках богословия не были случайны и что бунтарское настроение в семинарии подогревалось определенной группой — нелегальной организацией ремсистов.

…Первый курс я окончил благополучно. Лето провел в родном селе, а в сентябре — снова учеба в семинарии, нелегальная покупка газет, собрания, споры.

Мне казалось, что я вел себя достаточно осторожно: старался никогда ни в классах, ни в спальных комнатах не держать ничего компрометирующего: ведь среди семинаристов были и подлизы и доносчики.

Однажды вечером, вернувшись из города, я спрятал нелегальную литературу в укромном месте под черепицей и пошел в спальную. В коридоре меня встретил один из товарищей:

— Тебя ищут!

Я спокойно вошел в комнату.

— Где ты был? — строго спросил меня надзиратель, он же учитель пения.

— Занимался гимнастикой в саду.

— Какой такой гимнастикой?

— Бегал. А что?

— А вот что! — взорвался надзиратель. — Бегать-то ты бегал, но не в саду, а по городу. Тебя видели, когда ты перемахивал через забор.

— Если видели, почему же не задержали? — пожал я плечами.

Надзиратель разозлился еще больше:

— Почему, почему… Конечно, не пойман — не вор. Но я тебя поймаю…

И он ушел разъяренный, а я понял, что за мной теперь будут следить. В течение целого месяца продолжался мой молчаливый поединок с надзирателем. Однажды вечером, вернувшись из города, я увидел в спальной этого же надзирателя в окружении учеников нашего класса.

— И сейчас идешь с гимнастики? — спросил он с насмешкой.

Я молча пожал плечами, так как был уверен, что меня никто не выследил ни когда я уходил, ни когда возвращался.

— Вот что я нашел у тебя, пока ты занимался гимнастикой!

С этими словами надзиратель вытащил из-под моей подушки три газеты и помахал ими у меня перед носом. Я прекрасно знал, что ничего не оставлял у себя, и потому спокойно ответил:

— Если я сейчас один пойду в вашу комнату, то также смогу там «найти» много чего.

— Как? Ты смеешь думать, что я…

— Под подушкой у меня вы ничего не могли найти, потому что там ничего не было. Это вы сами принесли. Газеты эти ваши.

Надзиратель густо покраснел. Казалось, он вот-вот бросится на меня с кулаками…

Через несколько дней мне вручили официальное уведомление, что меня исключают из семинарии без права поступления в духовные учебные заведения царства.

Я сложил вещички, взвалил свой сундучок на плечо и направился к тетке. Она сначала заплакала, но потом сердито сказала, что так дела не оставит, и действительно принялась обивать пороги священного синода, софийской епархии и всех духовных учреждений, куда только смогла проникнуть.

Я же тем временем каждый вечер перелезал по-прежнему через семинарский забор, где меня поджидали товарищи, передавал им газеты и рассказывал последние политические новости. Видимо, надзиратель пронюхал об этом, потому что однажды, когда я разговаривал с ребятами, он неожиданно появился откуда-то и схватил меня за шиворот. Деваться было некуда, и я смиренно дал отвести себя в кабинет ректора.

— Вот он, бунтовщик! — показал на меня надзиратель епископу Антиму. — Он нам всех учеников развратит!

Ректор поправил очки и стал меня рассматривать с нескрываемым любопытством. Потом позвонил по телефону начальнику 8-го полицейского участка. Пока мы ждали представителя власти, велась душеспасительная проповедь.

Вскоре в дверь постучали. Вошел высокий офицер полиции в сопровождении усатого стражника. Офицер подошел к епископу под благословение. Совершив эту церемонию, полицейский встал по стойке «смирно».

— Что прикажете, ваше преосвященство?

— Одна паршивая овца может испортить все стадо. Этот отрок исключен, но продолжает являться сюда и разносить крамолу. Потому я передаю его вам.

— Слушаюсь, — офицер щелкнул каблуками и, кивнув стражнику, приказал: — Отвести его!

Стражник схватил меня за локоть и потащил в участок. Там мне хорошенько всыпали и отпустили с предупреждением:

— Еще раз поймаем — от тюрьмы не отвертишься!

Тетушка все-таки добилась, чтобы меня приняли в пловдивскую семинарию. Я благополучно окончил очередной класс, а в конце учебного года мне было выдано свидетельство, на котором значилось: «Без права поступления в духовное учебное заведение».

«Так, Лена, кончился первый этап моей жизни. Я не стал попом и не мог учиться дальше за государственный счет.

Это было летом 1933 года…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Ключ от квартиры мы всегда вешали над входной дверью. Это хорошо знали наши друзья, и часто бывало так, что, когда мы приходили домой, гости уже ждали нас, растопив печку. В этот день, вернувшись домой, я нашла ключ на месте. Из-под него на пол выпал синий конверт. Я сразу поняла, что это письмо от Добри. Оно было такое длинное…

«Здравствуй, Лена!»

Я быстро читала страницу за страницей… Он старше меня на четыре года. У него, как и у меня, нет отца. Так день за днем шли годы жизни моего Добри. Я сказала: «моего»? И стала читать дальше.

2

«…Дорогая Лена!

Ну вот, я продолжаю. Меня разбудило стадо, проходящее мимо дома. Уже рассвело, и я тороплюсь закончить письмо. В любую минуту может появиться мой хозяин.

Лето 1933 года я провел в Брышлянице. Там еще не создали ремсистской организации, но был дружный коллектив молодежи. Боян, Цвета, Панайот, Лунко, Дечо и другие стали потом активными ремсистами.

Осенью в Плевене я сдал экзамен за пятый класс гимназии и поступил в шестой.

В гимназии я сразу же включился в работу марксистско-ленинских кружков. А в члены РМС я был принят в Маньова Махала.

В то время и рабочая партия и РМС были легальными организациями. Однако полиция знала, что за ними стоят запрещенные Коммунистическая партия и комсомол, и поэтому зорко следила за их деятельностью.

Каждый новый ремсист должен был делом доказать преданность нашим идеям и свою готовность выполнять все решения организации. Мне поручили распространять в гимназии прокламации с требованием снизить плату за обучение. В то время в стране часто вспыхивали стачки гимназистов. Они обыкновенно кончались тем, что наиболее активных ремсистов и комсомольцев исключали из гимназии.

Прокламации, которые нужно было распространить в этот раз, были направлены не только против высокой платы за обучение, но и против фашистских организаций «Ратник», «Отец Паисий», «Легион».

Помогать мне должен был гимназист Филипп Костов, по прозвищу Фико. Крупный парень, высокий, сильный, но не очень расторопный. Мы решили расклеить прокламации ночью на партах. Наш класс находился на первом этаже. Перед тем как уходить домой, мы оставили окно открытым наполовину. В полночь пробрались во двор гимназии. Прислушались. Убедившись, что сторож крепко спит, тихо подошли к окну своего класса. Фико подставил спину, я взобрался к нему на плечи, толкнул раму и через мгновение был уже в классной комнате. Но прошло немало времени, прежде чем мне удалось втащить в окно своего здоровенного товарища. За час мы расклеили прокламации на всех партах и, никем не замеченные, удалились.

Утром пришли перед самым звонком. В гимназии все ходило ходуном. Гимназисты читали прокламации. В одном из классов произошла даже драка между нашими ребятами и легионерами.

Первый урок оказался сорванным. Директор был в ярости и долго кричал на сторожа.

В районном комитете нас похвалили и сказали, что пора нанести новый удар — распространять прокламации и листовки на переменах.

Чтобы собрать побольше учеников, мы решили устроить во время перемены во дворе гимназии соревнования по борьбе. Был у нас второгодник по имени Гиммлер, отличавшийся необыкновенной физической силой. Он любил бороться. Нам не стоило особого труда подговорить его схватиться с другим известным борцом гимназии.

На большой перемене вся гимназия собралась смотреть поединок. Победителю обещали приз — бутылку ракии.

В самый разгар борьбы мы с Фико, окруженные плотным кольцом ребят, бросили высоко вверх пачки прокламаций. Они рассыпались в воздухе и стали медленно падать на землю. Гимназисты тут же забыли про борьбу и бросились хватать прокламации.

Через несколько дней появился рассыльный с черной тетрадкой. Он ходил из класса в класс и зачитывал распоряжение директора. Шестерых за распространение прокламаций исключили из гимназии, и среди них Гиммлера Карабойкова. Остальные пятеро были активными членами РМС, но не имели никакого отношения к нашей операции.

Я пришел домой мрачнее тучи — ведь из-за меня пострадали товарищи. Может быть, пойти к директору и заявить, что только я виноват во всем?

Вечером я встретился с одним из руководителей РМС нашего района.

— Как же так? Я виноват, а исключили других?

— Знаю.

— Я думаю… Может, пойти и рассказать?..

Товарищ из РМС подошел ко мне вплотную и внимательно посмотрел в глаза:

— Я-то думал, ты умнее, а ты…

— Что я?

— А если бы тебя исключили, хотя ты и не принимал участия в этом деле? Неужели ты бы пошел и заявил: «Я не виноват, исключайте других, кто это делал». И назвал имена. Так, что ли?

Я обиделся, сжал кулаки:

— Ты что, с ума сошел? Что я, предатель!

— Предатель! Хочешь попасть в руки полиции? Думаешь, там тебя по головке погладят? Придет время, и тебя исключат. Разве ты не готов к этому?

К «этому» — исключениям, арестам, тюрьмам — мы все были готовы. Готова была и мать. Она никогда не противилась моему участию в нелегальной работе. Только иногда говорила, не надеясь, что я ее послушаюсь:

— Делай, как знаешь, Добри. Но ты мир не переделаешь, только беду на себя накличешь. В душе я и сама коммунистка, придут коммунисты к власти, я первая выйду к ним навстречу.

— Хорошо, мама, — отвечал я. — Только ты скажи, с какого края села придут они: я тоже пойду их встречать вместе с тобой…

На этом разговор заканчивался, чтобы вновь повториться через месяц или два.

Впрочем, мое исключение не заставило себя ждать. В феврале в нашей гимназической организации произошел провал. Я был исключен с оговоркой, что навсегда лишаюсь права поступать в какие-либо учебные заведения царства.

Во время зимних каникул мы создали Рабочий молодежный союз в Брышлянице. После исключения из гимназии я возвратился в село и был избран секретарем РМС. Председателем молодежного общества земледельцев был мой сводный брат Митко. В обществе состояли и мои сводные братья Стефан и Петко. Таким образом, в доме «единый фронт» был создан, создали его и между обеими организациями.

В это время по стране прокатилась волна забастовок и стачек. Наступило 18 марта — день Парижской коммуны. По этому случаю из окружного комитета РМС в Плевене пришла инструкция, где говорилось, что по всему селу должны быть распространены прокламации и лозунги. Прокламации мы писали печатными буквами, чтобы полиция не смогла узнать нас по почерку, а лозунгами решили украсить стены школы, церкви, здание общины и дома сельских чорбаджиев.

Масляную краску взяли у кладовщика кооператива бай Киро, который слыл коммунистом. А для полной конспирации решили, что «художниками» будем только я и Давид.

Ночью мы потихоньку вышли из дома и, прячась в тени заборов, двинулись к церкви.

Скоро на стене красовался лозунг:

«Да здравствует 18 марта — день Парижской коммуны!»

После этого мы украсили лозунгами стены школы, общины, корчмы и магазинов. Исписали стены домов самых известных в селе чорбаджиев.

На рассвете работа была закончена. Мы возвратились домой и только теперь увидели: руки наши были перепачканы краской, словно мы красили пасхальные яйца. Пытались отмыться — бесполезно. Что делать? Власти наверняка уже утром начнут искать виновников по всему селу и к нам нагрянут… Я снял со стены керосиновую лампу и стал поливать из нее на руки Давиду. Керосином оттерли и пятна на одежде.

Я заснул на рассвете, а около девяти утра мать разбудила меня:

— Вставай. Требуют тебя в общину.

Сельский рассыльный стоял на кухне.

В общинном управлении меня провели прямо ко кмету. Рядом с ним сидел батюшка, нервно пощипывая бородку.

— Антихрист! — крикнул он, как только я появился в дверях. — Божий храм осквернил! А ведь священное писание учил?! Два года вкушал хлеб святой церкви!

— Батюшка! За что ругаешься? — сказал я, отступая на шаг, ибо отец святой взмахнул угрожающе посохом.

— Подождите, батюшка, — прервал его кмет. — Не надо кричать. Добри все нам расскажет. Может, и заблудился паренек, но он честный, правды не боится.

Из всего этого я сделал вывод, что они ничего толком не знают, и совсем спокойно сказал:

— Господин кмет совершенно прав. Я всегда говорю правду. Но что я могу сказать, если ничего не знаю?

Тут кмет не выдержал и раскрыл карты:

— А кто взял краску у бай Киро? Ты или Давид?!

Оказалось, что кладовщик еще на рассвете прибежал в управление и все рассказал. Испугался за свою шкуру.

Позвали его. Сделали очную ставку. Но я и в его присутствии от всего отказывался: никакой краски не брал, никаких лозунгов не писал! Я уже усвоил первое правило конспирации. Если рассказал одно, говори до конца, иначе спасения не будет.

Спустя полчаса меня везли на повозке в Плевен в управление общественной безопасности.

Там допрос продолжался. И этот допрос запомнился мне на всю жизнь. Привели меня в комнату дежурного.

— Как, признаешься?

— Да в чем признаваться-то?

— В чем скажем, в том и признаешься!

— Нет, ничего не скажу!

— Ну, как хочешь. Если надумаешь признаваться, кричи!

И меня стали бить. Били кулаками, нагайками, палками, пинали ногами. Били от полудня до полуночи. Наконец, устав, бросили в карцер.

— Убьем мы тебя, парень, — сказали под конец агенты. — Если себя не жалеешь, пожалей хоть мать. Каково будет ей видеть тебя в гробу?

В управлении общественной безопасности меня продержали несколько дней. Полиция решила разгромить нашу организацию РМС. Начали арестовывать ребят одного за другим. Видно, кто-то не выдержал допросов и выдал всех членов организации. Но при этом он допустил некоторое «джентльменство». В нашем селе было много девушек-ремсисток. Но ни одно из женских имен не стало известно полиции.

Через несколько дней меня вызвали к начальнику полиции. Он предложил мне сесть, показал список членов организации, стал рассказывать о ней, стараясь дать мне понять, что полиции все известно, а потом спросил, что я думаю делать. Признаюсь ли я, или следствие будет продолжено?

РМС тогда была легальной организацией. За участие в ней я не подлежал суду. И потому признался, что был секретарем организации и написал лозунги на стенах.

Во время обыска у нас дома нашли запрещенные советские книги. Против меня возбудили судебное дело, однако весомых улик у суда не нашлось, и я был оправдан.

Из Плевена я возвратился, опираясь на палку. Во время допросов мне сильно повредили ногу.

19 мая 1934 года в результате политического переворота была отменена тырновская конституция, а деятельность всех политических партий запрещена; участие в них грозило тюремным заключением сроком до трех лет. Это положение распространялось и на РМС. За принадлежность к нелегальной организации Компартии и комсомола могли осудить на пятнадцать лет тюрьмы и больше.

Когда нога зажила, я возобновил свою «художественную» деятельность. И снова на заборах и домах появились надписи: «Да здравствует СССР!», «Долой фашизм!»

Однажды мать со двора увидела, что по дороге к нашему дому идут двое полицейских. Она вбежала в комнату и испуганно крикнула:

— Добри, полиция!

Я выпрыгнул в окно на задний двор, оттуда ползком пробрался на кукурузное поле. Полицейские вошли в дом, расспросили мать, и, покрутившись во дворе, ушли. А я отправился в село Коприва к дяде Мильё и несколько дней жил у него. Когда полиция забыла про меня, я вновь возвратился в Брышляницу.

Наступила осень. Мы с матерью решили, что мне нужно отправляться в Тетевен и попытаться поступить в практическое столярное училище.

3

В свидетельстве, которое мне выдали в семинарии, говорилось, что я навсегда лишаюсь права поступать в какие-либо духовные учебные заведения. Но я мог поступить в другие. По счастливой случайности в свидетельстве не было упомянуто о моем пребывании в плевенской гимназии, из которой меня исключили без права учиться где-либо.

И вот осенью 1934 года, я поступил в практическое столярное училище в Тетевене.

Большинство преподавателей училища, в том числе и директор Влаевский, были честные, передовые люди, которые все свои силы отдавали тому, чтобы сделать из нас хороших мастеров и добрых граждан.

Почти все училище с молчаливого одобрения директора оказалось под нашим влиянием. Легионеров в училище было мало, и они побаивались нас.

В середине учебного года мы организовали стачку — объявили бойкот одному преподавателю, злобному легионеру, который постоянно доносил на нас в полицию. Кроме того, мы протестовали против высокой платы за обучение.

Стачку предполагали провести перед самыми пасхальными каникулами. Утром в день объявления стачки я должен был обойти стачечные посты. Не успел я одеться, как увидел в окно дома приближавшихся полицейских.

Тетевенские дома устроены таким образом, что всегда можно уйти незамеченным, даже если дом окружен со всех сторон. Мне удалось миновать засаду полицейских агентов, которые арестовывали членов стачечного комитета. Оказалось, что начальник полиции был опекуном одного из членов стачечного комитета. Накануне тот выдал своему опекуну все наши планы.

Аресты начались рано утром. Я обошел посты, а потом вместе с другими учениками вошел во двор училища. Меня тут же задержали и отвели в околийское управление полиции.

Нас всех собрали у начальника и потребовали обратиться к ученикам с воззванием немедленно прекратить стачку и разойтись по классным комнатам. Мы, разумеется, отказались это сделать. И нас пока оставили в покое.

В течение двух дней наши товарищи продолжали стачку, а потом прекратили. Напуганный единодушием учеников, учительский совет не исключил нас, а лишь решил выставить всем «двойки» за поведение.

Это был, наверное, самый хороший для меня учебный год. После уроков мы уходили за город большими группами, пели песни, читали стихи. Веселый смех сменялся горячими политическими диспутами. По ночам мы писали лозунги и расклеивали прокламации, читали нелегальные книги, журналы и марксистскую литературу.

Однажды в конце учебного года меня вызвали к директору. Влаевский приветливо улыбнулся, дружески пожал руку и сел рядом:

— Придется нам с тобой расстаться, Добри…

— Почему?

Я понимал, что для любого директора было бы счастьем избавиться от такого «бунтовщика», как я. Влаевский же сделал в свое время все, что мог, чтобы спасти меня. Но дело в том, что власть его имела границы. Я вновь получил свидетельство, в котором значилось:

«Добри Маринов Джуров успешно окончил первый курс практического столярного училища. Исключается из училища без права поступления в столярные училища царства Болгарии. По поведению имеет оценку «единица».

Итак, из меня не вышел ни священник, ни ученый, ни столяр-мебельщик. И опять передо мной встал вопрос: что же дальше? И опять я отправился в родное село, к родным полям, к матери, товарищам…

4

София, лето 1937 года. Мы вместе с Костой вышли из трамвая на площади Святой Недели и, по привычке оглянувшись — нет ли «хвоста», отправились к нашей мастерской. Провели чудесный день. Купались у золотых мостов, играли и только после заката вернулись в город.

В последнее время мы не замечали ничего подозрительного и даже подумывали найти приличную квартиру: хватит спать на голых досках. И в тот момент, когда мы подходили к мастерской, меньше всего думая о полиции, нас остановили двое:

— Документы!

Коста был сильным парнем, да и я тоже не из слабых. На миг я подумал, что стоит дать бой агентам, а потом бежать. Однако мы решили, что ничего не грозит, полезли в карманы и достали паспорта. В это время из-за угла вынырнули еще два агента, а из глубины двора вышел полицейский, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком.

«Хорошо, что мы не стали драться. Нас бы тут перестреляли», — подумал я и легонько толкнул Косту: дескать, веди себя смирно.

Нас ввели в помещение мастерской, где лицом к стене стоял один из наших рабочих.

— Руки за спину! Не оборачиваться! — скомандовал полицейский и толкнул в спину Косту, который стал что-то возражать.

— Что все это значит, господа? — подал голос и я.

— Молчать! — крикнул агент, и мы замолчали. Разговаривать, действительно, было бесполезно. Так или иначе, нас схватили, а за что — узнаем потом.

Так мы простояли несколько часов, пока постепенно не подошли все обитатели мастерской. Последним подошел хозяин. По всему было видно, что полиция давно следила за нами, ибо на вопрос начальника «Еще будут?» — агент ответил:

— Все. Последняя птичка прилетела.

Один из агентов остался в мастерской ждать, не подойдет ли кто-нибудь еще из нашей организации, а нас посадили в черный автомобиль и доставили в управление полиции.

Пока никого не обыскивали. Коста, сидя в автомашине, вспомнил, что в кармане у него лежит нелегальная газета и одна из листовок, которые мы печатали. Он полез в карман, смял бумагу и незаметно бросил под лавку в автомобиле. Никто этого не заметил, но, когда машина остановилась, комок выкатился на середину, и один из агентов поднял его.

— А что это, в приданое нам оставляешь? — спросил агент и схватил Поэта за ворот рубашки. — Это ты бросил?

Поэтом звали нашего товарища, которого я знал еще по учебе в столярной мастерской. Он писал стихи. Был ремсистом, но понятия не имел о нашей работе.

Не успели нас посадить в камеру, как агент тут же принялся допрашивать Поэта, пуская в ход кулаки. Парень растерялся и стал твердить, что никогда не видел этих бумаг. Тогда Коста сделал шаг вперед:

— Оставьте его. Это я бросил.

— Ах, ты? — удивился агент. — А где ты это взял?

— Случайно нашел, на Витоше. Положил в карман, чтобы потом прочитать…

— Как это, Коста, у тебя все «случайно» получается? — подошел к нему агент и взял его за подбородок.

— Что все?

— А вот что: «случайно» находишь листовки, «случайно» их носишь в кармане, «случайно» тебя исключают из училища, «случайно» арестовывают, «случайно» ты работаешь в нелегальной типографии…

Тут агент понял, что сказал лишнее. Он осекся, толкнул Косту в грудь и добавил сердито:

— Мы еще с тобой поговорим.

Этого было достаточно, чтобы мы все поняли: полиция действительно напала на наш след. Еще осенью 1936 года я переехал в Софию, там мне было поручено работать в одной подпольной типографии, и это продолжалось до 13 августа, когда меня и Косту арестовали.

Утром состоялся обещанный разговор. Он начался с избиения и избиением закончился.

На второй же день я убедился в том, что полиция была осведомлена о моей работе в нелегальной типографии. Она захватила наш ротатор, арестовала и Коле Зеленого. Единственно, о чем полиция не знала, кто мне дал поручение связаться с ним.

Чтобы избежать излишних побоев, я признался, что действительно работал в типографии, ибо был в затруднительном финансовом положении и решил подрабатывать в типографии, где мне платили 50 левов в день.

Разумеется, это особенно никого не могло ввести в заблуждение, но было удобной версией, которую я мог отстаивать на суде.

— Раз так, то не скажешь ли, кто рекомендовал тебя для работы в типографии, кто у вас шеф?

— Пожалуйста, мог бы и сказать…

— Имя! Имя говори! — крикнул следователь и ударил кулаком по столу.

— Вот имени я его и не знаю. Все скажу вам, а имени не знаю…

— Откуда ты его знаешь?

— Встречался с ним на вечеринках…

— Как он тебе предложил работать в типографии?

— Спросил, не хочу ли я заработать немного…

— А ты сказал, что хочешь?

— Да. Кто же откажется…

— Слушай, парень, неужели ты считаешь нас всех идиотами? Незнакомый человек ни с того ни с сего предлагает тебе работу, и не где-нибудь, а в подпольной типографии?!

— Я правду вам говорю…

Этот разговор, сопровождаемый постоянными побоями, повторялся десятки раз, пока агенты не убедились или не сделали вид, что верят мне.

— Ну хорошо, — сказал следователь. — Ты узнаешь своего шефа по фотографии?

— Конечно, узнаю… Столько раз его видел…

Я действительно много раз виделся с Миткой Шофером, который меня связал с Коле Зеленым. Это было совершенно верно. Но я, конечно, не собирался опознавать кого бы то ни было по полицейским альбомам.

На каждом листе в альбоме были снимки в профиль и анфас. Одних людей я знал по имени, других просто в лицо — видел когда-то на собраниях. Но ни в одном из них я «не мог» опознать таинственного незнакомца, которого так упорно искала полиция.

Терпение следователей стало иссякать.

— Этот? — спрашивали они, показывая следующий снимок.

В некоторых случаях я долго всматривался, потом… отрицательно мотал головой. В других случаях отвечал сразу:

— Нет, не он.

Когда мне перелистали все альбомы, начальник сказал:

— А ну-ка опиши нам его!

И я стал описывать внешность человека. Чтобы не сбиваться на допросах, я описывал портрет реального человека — сына бай Симо, который держал закусочную на улице Раковского. Парень этот никогда не имел к нашей работе никакого отношения.

Я дал такие подробные приметы, что агенты даже поверили мне и в следующем своем бюллетене поместили подробное описание «опасного коммуниста».

Вскоре нас перевезли в центральную софийскую тюрьму. После издевательств во время следствия попасть в тюрьму, к своим товарищам, было настоящей радостью.

На следующий же вечер с нами связались товарищи из партийного руководства, расспросили подробно о допросах, о том, что мы говорили своим следователям. Потом мы обсудили линию поведения на предстоящем суде. Наши товарищи позаботились и о том, чтобы у нас был защитник.

Из тюрьмы в суд нас вели в наручниках, в сопровождении двух охранников. Я жадно вглядывался в лица прохожих с надеждой, что встречу кого-нибудь из знакомых. В суд я шел как на праздник.

— Признаете, ли себя виновным? — спросили меня на суде.

— В чем виновным?

— Вы что, не читали обвинительного заключения? Вас судят за преступные действия, — раздраженно сказал судья.

— Этой деятельностью я могу только гордиться!

Мой адвокат, старый коммунист, трогал меня за руку и шептал:

— Отвечай короче. Ты прав, но такими разговорами можешь схлопотать себе лишний год тюрьмы.

Я пожимал плечами. Разумеется, адвокат был прав. Но снова и снова вступал в пререкания с прокурором. Он прерывал меня, когда я начинал говорить об издевательствах в полиции, о побоях, о бесчеловечном режиме.

Когда предоставили слово Коле Зеленому и Косте, они также стали жаловаться на инквизиторский режим в полиции, и судья поспешил закончить допрос.

— Мы сейчас судим не полицию, а вас, — проговорил он.

К вечеру наше дело было окончено. Мы с Костой были осуждены на год тюремного заключения каждый. Коле Зеленый получил три.

Осужденных отвели обратно в центральную тюрьму. Для нас тюрьма была настоящим университетом. Там можно было встретить и молодых и пожилых людей, полуграмотных рабочих и профессоров — профессиональных революционеров с большим жизненным опытом и огромной эрудицией.

Нелегальная тюремная партийная организация старалась, чтобы заключенные изучали стенографию, иностранные языки, историю, философию, политическую экономию, социологию и учились плетению корзин.

Не прошло и двадцати дней нашего пребывания в тюрьме, как пополз слух, что среди нас — провокатор. Старший по нашей камере как-то отвел меня в сторону и кивком показал на одного из заключенных.

— Берегись его. Говорят, он работает на полицию.

Я посмотрел на этого человека и подумал, что вижу его впервые. Сейчас мне показалось, что у него маленькие бегающие глазки, злобные, подстерегающие; отвисшие уши, нижняя челюсть выдается, как у обезьяны.

Он редко смеялся, и это стало тяжелой уликой. Не смеется лишь тот, у кого совесть не чиста. В то тяжелое и страшное время наша главная сила была в единстве, во взаимном доверии, в уверенности, что за тобой стоит друг, на помощь которого можешь всегда рассчитывать.

И вот наше самое сильное оружие — вера в товарища — было выбито из рук.

Гангрену необходимо оперировать, провокатора — ликвидировать, если это невозможно — изолировать.

И мы его изолировали. Он остался один, совершенно один против сотен заключенных. С ним никто не разговаривал, никто не давал ему огня, чтобы прикурить, кружку воды, кусок хлеба… И маленькие его глазки расширялись от ужаса, он смотрел на нас с мольбой, ожидая, что мы скажем ему хоть слово — пусть даже слово гнева и осуждения, но мы молчали: ведь мы считали, что перед нами возможно — враг!

А потом нам сообщили: он действительно враг!

До этого момента мы только молчали. Теперь пришла пора действовать.

Несколько лет назад провокатор, вероятно, был бы сразу убит. Но сейчас мы заявили начальнику тюрьмы:

— Уберите своего человека!

— Вы ошибаетесь, господа, он ваш же товарищ, и, как и все вы, будет находиться в тюрьме до тех пор, пока не истечет срок наказания.

— Если вы не переведете вашего провокатора к уголовникам, мы объявляем голодовку.

— Это ваше дело, но я буду строго соблюдать тюремный режим.

Человек стоял в камере с побледневшим лицом, опустив плечи, и вопрошающе глядел на нас. Но мы молчали. Молчали до того момента, пока надзиратель не открыл дверь камеры и в нее не вошел один из уголовных, неся бак с похлебкой.

— Мы объявляем голодовку, — заявил наш староста. — Будем голодать до тех пор, пока начальство не уберет от нас своего провокатора.

Он вскинул руку и пальцем чуть не уперся в грудь нашего бывшего товарища. Тот стоял не шевелясь, с отрешенным взглядом.

— Наливай ему! — приказал надзиратель разносчику. Тот начал наполнять миску. Налил один черпак, потом второй, третий, пока похлебка не полилась через край. Провокатор молчал, словно не понимая, что происходит. Потом он медленно взял миску в руки и швырнул ее в бак.

— Убирайся!

Разносчик поспешно отступил назад.

— Но, но, полегче, — прикрикнул надзиратель, — не тронь! Они плюют на тебя, а ты еще подлизываешься.

Надзиратель и разносчик вышли. Дверь захлопнулась, и мы улеглись на нары. При голодовке силы нужно было беречь. Вскоре дверь камеры снова с шумом распахнулась. Сзади надзирателя маячила фигура солдата с винтовкой.

— Ты, ты и ты — все немедленно в карцер! Этот пусть остается.

Мы неторопливо начали вставать с нар, и, выходя из камеры, бросали презрительные взгляды на провокатора. Вероятно, они были словно пули.

Голодовка продолжалась и в карцере до тех пор, пока не стало известно, что провокатор переведен к уголовникам.

Там его и оставили. Начальник тюрьмы несколько раз вызывал его к себе, предлагал подписать просьбу о помиловании, обещая сразу же освободить его из тюрьмы. Однако на все уговоры заключенный неизменно отвечал «Нет!»

— Но почему же?! — не выдержал однажды директор. — Почему ты не хочешь свободы? Неужели ты думаешь, что они когда-нибудь простят тебя?

— Вы обманули моих друзей, вы смогли ввести их в заблуждение, но со мной этого вам сделать не удастся. Или вы, господин начальник, забыли, что я коммунист и поэтому сижу здесь?

Впоследствии он доказал на деле, что действительно коммунист, проявил твердую волю, веру в партию и вновь вернулся в ее ряды.

Оружием заключенных в борьбе против произвола администрации всегда была голодовка. О ней сразу узнавала общественность. В газетах — отечественных и зарубежных — начинали появляться соответствующие сообщения и отклики, правительству направляли гневные письма, в тюрьме появлялись различные делегации, в знак протеста проходили стачки на фабриках и заводах. И потому ничто не могло так испугать администрацию тюрьмы, как объявление голодовки.

В софийской тюрьме мы несколько раз объявляли голодовку. За участие в одной из них я был отправлен в карцер на десять дней. Нас вместе с бай Янко из Костенца направили в «жабий рай» — карцер. Он находился в левом крыле подвала и действительно представлял собой идеальный питомник для жаб и лягушек. Из лопнувшей канализационной трубы постоянно текла грязная вода и превращала в жидкое месиво глиняный пол. В воздухе стояло нестерпимое зловоние.

Не успел я выйти из «жабьего рая», как меня вызвали на свидание. Приехала из села мать. Увидев меня, бледного и худого, она заплакала и сказала:

— Ах, Донко, Донко, до чего же тебя довели…

В конце 1937 года большинство заключенных перевели в сливенскую тюрьму. Туда в феврале 1938 года отправили по этапу и меня. Политзаключенные здесь делились на две категории. На первом этаже помещались «зеленые» (новички), а на верхних этажах — люди, не раз сидевшие в тюрьмах. Дирекция опасалась их влияния на молодежь и потому содержала отдельно.

Каждый день на два часа нас выводили на прогулку. Однажды, когда мы возвращались с прогулки в камеры, я заметил своего товарища из Тетевена — Караибряма.

— Привет! — поднял я руку.

— Привет!

Таков был весь наш разговор. Но и этого было достаточно, чтобы начальство снова засадило меня на двадцать дней в карцер.

На пятый день пребывания в карцере меня посетил сам начальник тюрьмы.

— За что посадили? — спросил он.

— Встретился с земляком и поздоровался.

— И все?

— И все.

— Как можно за такой пустяк сажать в карцер?! — сердито сказал начальник сопровождавшему его главному надзирателю. — Проверьте, так ли это, и отправьте заключенного обратно в камеру!

Я стал ждать перевода. И ждал целых десять дней.

Однажды надзиратель открыл дверь карцера:

— Выходи! Пойдешь к начальнику.

Когда я шел по коридору, у меня закружилась голова: отвык от света и нормального воздуха.

Стол начальника был застлан белой скатертью и уставлен деликатесами. Было и вино. Начальник любезно пригласил меня сесть и угощаться. От вина я отказался, а вот ветчины и луканки с солеными огурцами поел.

— А ведь можно сократить срок пребывания в тюрьме! — сказал мне начальник.

— Это как же?

— Очень просто. Подпишешь заявление, что отказываешься от прежних убеждений, и все. Через неделю я собственноручно вручу тебе билет до Софии.

Я встал:

— Спасибо за вкусное угощение. А подписывать ничего не буду.

— Предпочитаешь карцер, да?

— Да.

Немного спустя, радуясь чувству сытости, я шагал с надзирателем к своей норе. Там мне предстояло пробыть еще пять дней…

5

В конце письма Добри приписал: «Теперь, после того как ты знаешь обо мне все, хочешь ли ты стать моей женой?»

За окном сгущался мрак, окутывая дома и деревья. Я была в комнате одна. И мне нужно было ответить на этот вопрос. Набравшись смелости, я прошептала:

— Хочу…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

В конце 1944 года в окружное управление министерства внутренних дел поступила телеграмма:

«Нанко Перпелиев, бывший начальник полиции в Плевене, бежал в Югославию, где у него жили родственники по линии жены. Суд приговорил его к смертной казни. Примите меры к его розыску и выдаче болгарским властям. Управление милиции. Плевен».

Две недели спустя дежурный ввел ко мне в кабинет небритого человека с низко опущенной головой.

— Товарищ начальник! Нанко Перпелиев!

Неужели это действительно мой одноклассник Нанко? Жизнерадостный парень, неутомимый спорщик, первый запевала?

Нет, это не тот Нанко. Передо мной стоял полицейский, согнувшийся под тяжестью совершенных им преступлений и со страхом ожидавший возмездия.

— Добри, — начал он, потом осекся. — Господин начальник…

Правильно, Перпелиев. Здесь нет твоего одноклассника, земляка, товарища детства. И о чем нам, в сущности, говорить? О твоей вине? Она доказана судом. О преступлениях, которые ты совершил? Они раскрыты полностью. Может быть, о твоих соучастниках, которые успели скрыться, а быть может, даже перекраситься в «наших»? Только об этом можно с тобой говорить.

— Я вас слушаю.

— Господин начальник! Меня оклеветали… Все, что обо мне рассказывают, неверно… Я был просто исполнителем, добросовестно выполнял служебные обязанности… Это была ошибка, огромная ошибка, когда я поступил в полицию. Однако, Добри, ты знаешь… Разве ты не помнишь тридцать девятый год, когда мы встретились с тобой?.. Тогда я знал, что ты был коммунистом, мог тебя арестовать, а я ведь отпустил тебя. Скажи, помнишь ты это?..

И я вспомнил… Март 1939 года. Тогда у меня уже выработался рефлекс не только замечать, а просто чувствовать приближение полицейских агентов. Но на этот раз я сплоховал: то ли весна действовала, то ли предстоящая встреча с Леной, но я не услышал, не почувствовал быстрых шагов сзади. И когда чья-то тяжелая рука легла мне на плечо, удивленно обернулся.

Передо мной стоял полицейский офицер в аксельбантах и с тонкой, слегка изогнутой саблей. Лаковые сапоги сверкали, а фуражка была слегка заломлена.

— Иди впереди меня! И если надумаешь бежать… — Он многозначительно расстегнул кобуру пистолета.

— Зачем мне бежать?

— Ты сам знаешь.

Это был Нанко. Я не видел его много лет, но знал, что он работает инструктором в софийской полицейской школе.

Он шел в двух шагах за мной и резко подавал команды:

— Налево, руки назад, не оглядываться!.. Направо!..

У подъезда управления пожилой усатый полицейский растворил перед нами дверь. Мы прошли в кабинет Нанко. Он сел за стол, а я остался стоять, быстро соображая, за что мог быть арестован.

По лицу полицейского инструктора поползла довольная усмешка. Он стал листать какую-то папку, потом отбросил ее в сторону:

— Мы уже давно тебя ищем.

— Я этого не знал.

— Не знал, потому что забыл оставить свой адрес… — сострил он. — Вы, нелегальные, постоянно забываете оставить свой адрес в полиции. Но мы вас находим и без адресных карточек. От нас не спрячешься. Теперь ты, надеюсь, понял, в чем дело?

Я понял, что произошло какое-то недоразумение:

— В чем дело? У меня есть адрес, есть адресная карточка. Может быть, вы не знаете об этом? Так проверьте. Позвоните по телефону, вам скажут мой адрес.

— Позвоню. И если ты обманул меня…

Он нажал кнопку звонка. Через миг появился полицейский, щелкнул каблуками:

— Что прикажете, господин начальник?

— Отведите его в дежурное помещение. Он арестован.

Через три часа меня снова привели к Нанко. В руках у него был какой-то зеленый листок.

— Почему ты уклоняешься от военной службы?

Я собрал всю свою волю, чтобы выглядеть смущенным и сбитым с толку.

— Да что вы! Ничего подобного…

— Люди его разыскивают по всей стране, а он… «Ничего подобного»! Ты понимаешь, что за уклонение от воинской повинности ты подлежишь суду?

— Но я не получал никаких повесток!..

— Вот она! Завтра же явишься на призывной пункт… — И он подал мне листок, который держал в руке, и заставил расписаться в том, что я получил повестку. — Немедленно отправляйся в казарму. Знай, что досье твое уже там. Одно слово — и ты опять окажешься в тюрьме.

И вот сейчас эту историю просил меня вспомнить бывший полицейский инструктор, бывший плевенский околийский начальник полиции Нанко Перпелиев. Неужели он мог думать, что эта история в какой-то степени облегчит его участь?..

2

У главных ворот казарм 25-го драгоманского полка в Сливнице меня встретил часовой:

— Ты куда, приятель?

Я ему объяснил, что опоздал немного, так как мне вовремя не прислали повестку. Меня провели в полковую канцелярию, а уже через полчаса зачислили солдатом в противотанковый взвод специальной роты.

И вот я предстал перед ротным фельдфебелем. Первый его приказ был лаконичен:

— Шагом марш в парикмахерскую. Там тебе сбреют эту шевелюру и усы. У нас усы разрешается носить чинам от фельдфебеля и выше.

Шевелюры своей я не жалел. Меня два раза наголо уже обривали в тюрьме. А усов было жалко.

— Ну, — повысил голос фельдфебель, — чего мнешься? Марш!

Пришлось повиноваться. Парикмахер, пожилой солдат, без лишних слов придал мне уставной вид.

Постриженный и побритый, одетый по всей форме, явился я к взводному командиру подпоручику Христову. Он строго оглядел меня, спросил, почему я опоздал, а потом поспешил отправить во взвод.

Солдаты взвода уже прошли часть программы одиночной подготовки. Но я быстро их догнал.

Однажды во время отдыха прибежал связной командира полка:

— Новобранец Добри Добрев! К полковнику!

Взводный унтер Владов при этих словах встал, поправил ремень и подозвал меня к себе:

— Что ты натворил?

— Ничего не знаю, господин унтер-офицер…

— Натворил, братец! — сказал Владов безапелляционно. — Полковник не стал бы тебя приглашать на чашку кофе: ведь ты не брат министра. А? Дай-ка я на тебя посмотрю, все ли у тебя в порядке, чтобы он потом не потащил меня…

Меня ввели в просторный кабинет полковника. За большим черным письменным столом стоял небольшого роста коренастый человек в полковничьих погонах. Позади него в золотой раме на стене висел портрет царя.

— Господин полковник, явился по вашему приказанию!

Он сделал рукой знак приблизиться. И когда я подошел на расстояние трех шагов, также молча, жестом остановил меня. Потом сел в кожаное кресло и закурил сигару.

— Ты знаешь, зачем ты здесь?

— Никак нет, господин полковник.

— М-да, — промолвил он. — Видишь эту папку?

Полковник постучал по обложке папки, на которой типографскими буквами значилось «Дело № . . .», а дальше стояла моя фамилия.

— Так вот: это сочинение посвящено тебе. Я лично думаю, что этого вполне достаточно, чтобы отправить тебя за решетку. Но…

Полковник сделал длинную паузу:

— Ты сейчас находишься под покровительством военного закона. Исполняешь свой долг перед отечеством… Поэтому я буду снисходителен… Но…

И тут он стукнул кулаком по столу:

— Я не потерплю коммунистической заразы в моем полку! Понял?

— Так точно, господин полковник! — ответил я в тон ему.

— Что было, то было. Здесь ты солдат — и никакой политики. Иначе не сносить тебе головы. Я хочу от тебя одного — слушайся своих начальников, а обо всем другом — забудь!

Видимо, из полиции пришло досье, и полковник решил меня предупредить, что ему обо мне все известно. Это была «профилактика» против «большевистской заразы».

— Так и знай: о каждом твоем шаге мне будет известно. И если шагнешь не туда — пеняй на себя!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

«Здравствуй, защитник Болгарии, храбрый воин его величества Бориса III, царя всех болгар!»

Письмо занимало целых восемь густо исписанных страниц. Такой плохой почерк и цветистый стиль был только у нашего поэта — Ящерицы. В начале письма шли рассуждения о долге солдата, в конце — здравицы в честь царя и великой Болгарии, наилучшие пожелания Гитлеру, Муссолини и микадо и обращения к всевышнему. В середине же письма Поэт пересказывал новости, касающиеся внутреннего положения Болгарии, и слово в слово переписывал передовую статью из последнего номера нелегальной газеты «Работническо дело».

Письмо Ящерицы было для меня как солнечный луч, чудом пробившийся через толстые стены каземата.

После крупных провалов в воинских конспиративных организациях в 1934—1935 годах партия решила не создавать больше подпольных ячеек в армейских частях. Но можно ли было долгие месяцы обойтись без того, чтобы не обменяться с кем-нибудь заветными мыслями? Хотелось иметь вокруг себя своих ребят. Найти их было нетрудно. Их легко можно было узнать по разговорам, книгам и песням.

Во время полковых поверок один маленький симпатичный солдатик изо всех сил старался перекричать самых горластых:

«Я, господин сержант, новобранец Борис Шаренволов, из села Пордим, Плевенской округи». Вот к нему-то я однажды и обратился:

— Не приходилось ли тебе бывать в Плевене?

— Три года учился там. А ты?

Оказалось, что у нас общие знакомые, мы бывали в одной и той же закусочной, брали книги в одной и той же библиотеке. После того как мы достаточно прощупали друг друга, солдатик как бы между прочим спросил:

— А Коцика знаешь?

Уже в те годы Коста Златарев — Коцик, — геройски погибший в 1941 году, был вожаком плевенской молодежи.

— Как же, это мой друг! У нас давняя дружба и с ним, и с его женой Саней. Очень хорошие товарищи…

— Действительно, настоящие товарищи, действительно — друзья.

Я хлопнул Бориса по плечу и засмеялся. После Борька признался: «Как сказал «товарищи», то я окончательно решил, что ты свой, а опасение все же не покидало: ну, а если провокатор? Тогда решил прибавить к слову «товарищи» еще и «друзья». В случае чего, скажу, что никакого «плохого» смысла я не вкладывал в это «страшное» слово».

Через несколько дней получил то самое письмо от Ящерицы. Положил его в карман, а оказавшись наедине с Борей, отдал ему.

— Прочтешь и вернешь мне. Смотри, чтобы никто ничего не видел.

И по тому, как он проворно спрятал письмо, даже не посмотрев, что ему дали, я понял, не впервой имеет дело с бумагами, которые не предназначаются для чужих глаз.

Возвращаясь в казарму, я весело насвистывал. Теперь уже я не один: рядом единомышленник и товарищ.

2

Два раза в неделю почтальон приносил мне по синему конверту со штемпелем военной почты. Это были письма от Добри.

Мы сидели с мамой и Матой на кухне, занятые шитьем, когда постучали в дверь:

— Почта!

Такой же синий конверт. Что это может значить? Я только вчера получила его письмо. Не случилось ли что-нибудь? Несколькими днями раньше Добри мне сообщил, что проведет в казарме не сокращенный, а полный срок.

Распечатала письмо.

«Милая Лена, у меня все хорошо…»

Слава богу, ничего худого нет. Но тут же все в глазах затуманилось, строчки расплылись, запрыгали. Что все это значит?

«…Прежде всего должен сообщить тебе новость. Ты теперь перестала быть моей невестой. По приказу командира с сегодняшнего дня моей невестой стала Манлихера. У нее тонкая талия и…»

Из глаз посыпались слезы, и я опустилась на кровать, словно подкошенная.

— Что случилось, Лена? — спросила мама, встревоженная моими рыданиями.

— В чем дело, Лена? — допытывалась, наклонившись надо мной, Мата.

— Добри… У Добри есть другая невеста…

— Что? — буквально вскрикнули обе женщины и одновременно кинулись к упавшему на пол письму.

«Ты теперь перестала быть моей невестой…» — прочитала мама.

— Разбойник! Обманул мою дочь…

Мата тихо всхлипывала, чувствуя себя виноватой: ведь это она твердила: «Добри хороший, Лена. Наш парень, настоящий человек, правдивый, отзывчивый…»

Без стука в комнату вошел Генчо. Увидев всех в слезах, он в смятении остановился.

— Не ожидала я такого от Добри, — набросилась на него Мата. — Как он мог с девушкой так поступить…

— В чем дело? — спросил Генчо, смущаясь под взглядами разгневанных, заплаканных женщин. — Что случилось?

— Возьми, прочитай, — подала ему письмо Мата. — Читай!

Генчо хмурился, читая только первую строчку. Затем на лице его заиграла веселая улыбка.

— Из-за кого, значит, тебя покинул Добри?

— Ну, как же, Махлихера или Маниера у него там нашлась, — отозвалась мама.

Никто не мог понять, почему Генчо вдруг схватился за живот, надрываясь от смеха.

— Ох, доконают меня эти женщины, — сквозь слезы проговорил он. — Из-за Манлихеры, значит, ревет Лена?

— Чего ты смеешься как сумасшедший? Говори толком! — не отступала Мата.

Генчо перестал наконец смеяться и в нескольких словах объяснил, что, раздав новобранцам оружие, фельдфебель сказал им: «Теперь у вас нет ни любимых, ни невест. Вашей девушкой будет Манлихера четвертого образца[5]. И если увижу, что кто-нибудь будет плохо ухаживать за своей нареченной — пусть пеняет на себя…»

Все облегченно вздохнули. Вытирая слезы, я проговорила:

— Все-таки… Так шутить нельзя.

3

1 сентября 1939 года радио принесло весть: немецкие войска вторглись в Польшу. Два дня спустя телеграфные агентства передали сообщение: «Англия и Франция вступили в войну против третьего рейха».

Началась вторая мировая война.

В те дни офицеры являлись в казармы рано утром и уходили поздно вечером. Настроение у них было приподнятое, походка гордая. А полк гудел как потревоженный улей.

Чем дело кончится?

Кто победит в войне?

Вмешается ли Советский Союз?

Эти вопросы не давали нам покоя.

В полку постепенно сформировался крепкий партийный актив, в который входили Иван Соколов, Борис Шаренволов, Иван Цачев, Никола Желявски и Александр Георгиев. Каждый из них поддерживал связь с нашими единомышленниками в ротах. Однако, когда мы собирались вместе, то вели разговор не как члены какого-то комитета, а как приятели: никому не хотелось, чтобы его обвинили по партийной линии в авантюризме или сектантстве. И все же партийная организация существовала. Спустя несколько дней после начала войны полковой актив собрался на одно из своих «заседаний». Сколько же надежных людей в полку? Подсчитали — двадцать шесть. Двадцать шесть коммунистов в одном полку — этого было вполне достаточно, чтобы в случае необходимости предпринять серьезные, решительные действия.

Разумеется, для таких действий требовались подходящие условия и разрешение партийного руководства. А пока мы поставили перед собой задачи: укреплять свою организацию, расширять влияние на молодежь, вести борьбу против грубого обращения командиров, добиться улучшения питания в армии, распространять правду о Советском Союзе, быть всегда начеку.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Как-то ночью в середине октября нас подняли по тревоге.

Тревога в полку! Она всегда несет тысячи неожиданностей. Что случилось? Может быть, командир решил провести еще одну проверку боевой готовности, или?.. Или, может быть, наступил наш черед?

Солдату в подобных случаях некогда раздумывать. За считанные секунды нужно намотать портянки, натянуть сапоги, скатать шинель и выскочить на плац.

Более часа мы стояли на плацу в тревожном ожидании. Наконец перед строем появился полковник Алексиев. Он обошел строй, строго вглядываясь в шеренги, по пути отчитал какого-то унтер-офицера, но, судя по всему, в общем остался доволен построением. Созвав офицеров, командир полка отдал им распоряжения.

Между тем поползли слухи, что нас отправляют к турецкой границе. Естественно, тут же возник вопрос: для чего? Возможно, туда стягивают войска?

Мы погрузились в вагоны с надписью «8 лошадей или 56 человек». Это был обыкновенный солдатский транспорт. Устроились кто как смог и вскоре заснули.

Ехали долго и прибыли в Любимец. Оттуда пешим строем должны были направиться к новому месту расположения.

На станции стояли долго. Я успел увидеться со всеми членами полкового актива и условиться с ними о пароле на случай, если потребуется срочно связаться друг с другом.

Полк расквартировали в селах Дервиш, Курган, Лисово и Крумово. Я решил прощупать настроение хозяев того дома, где нас разместили. По-видимому, им надоели такие квартиранты, как мы. А мы старались как-то расположить к себе этих людей. Шорники чинили им сбрую, сапожники — обувь, кладовщики умудрялись при случае передать женщинам кулек-другой рису или сахару.

Полевая страда уже закончилась, и по вечерам мужчины часто сидели в корчме или собирались около своих домов. И тогда начинались откровенные разговоры о том, какая тяжелая жизнь и когда только кончатся страдания людей. Мы рассказывали им о Советском Союзе, где на одной шестой земного шара сбылись мечты рабочих и крестьян.

2

Через две недели после нашего прибытия на турецкую границу офицеры начали подбирать наиболее грамотных солдат для отправки в школу младших унтер-офицеров. До этого мы, коммунисты, обычно старались не попадать в подобные школы, потому что отрицательно относились к службе в фашистской армии. Теперь же срочно собравшийся полковой актив решил, что ввиду назревающих военных событий будет полезно, если и наши люди попадут в такую школу. Туда направили Давида Маринова, Бочо Атанасова, Илию Снирова, Ивана Цачева, меня и других. В школе вокруг нас группировались те курсанты, которых возмущал произвол некоторых унтер-офицеров и издевательства офицеров.

Школа находилась в селе Любимец. Мы жили в помещении местной школы, дети же занимались в классах, разбросанных по сельским избам.

Располагались мы повзводно: в каждой комнате, застланной соломой, размещался взвод курсантов. Нам выдали по два одеяла: одно для подстилки, другое — для укрывания. И хотя стояла осень, по ночам мы не могли спать от духоты. Теснота была невыносимая.

Наш помкомвзвода прибегал к странным «педагогическим» приемам. Встанет, бывало, спиной к стене и командует:

— В затылок за мной становись!

А как станешь за ним, если там стена?

Но команду надо выполнять, а то под арест попадешь. И мы бросались в соседнюю комнату и там выстраивались.

Или пошлет кого-нибудь из нас вниз во двор и прикажет трубить. Парень вовсю старается, а он сделает знак рукой — возвращаться, дескать. Тот возвращается.

— Почему не трубил? — с возмущением кричит помкомвзвода.

— Трубил я, господин унтер-офицер.

— Ах, ты еще и врешь! Марш вниз! И так труби, чтобы в Свиленграде слышно было!

По вечерам после отбоя помкомвзвода имел обыкновение тихонечко подкрадываться к дверям; и чуть только услышит разговор, тут же врывается в помещение и начинает шуметь:

— Кто не хочет спать, может идти нужники чистить! Вы что тут — на базаре?..

И так орет, ругается, пока всех не разбудит.

Мы молчали и терпели сколько могли. Но однажды вечером после поверки, заметив, что унтер-офицер притаился за дверью, начали смеяться. А он только того и ждал. Распахнул дверь и засветил фонариком:

— Кто здесь смеется?

— А ты угадай, — отозвался из темного угла чей-то голос.

— Это что еще такое? Кто дерзит, встать сейчас же! — Унтер-офицер направил луч света в угол комнаты. Но там все лежали молча. И тогда в противоположной стороне раздался голос:

— Убирайся отсюда, свинья, не мешай спать.

Унтер-офицер был взбешен. Он ринулся искать обидчика. Но тут кто-то ловко подставил подножку, и он упал. На голову ему быстро набросили одеяло. Мы все дружно навалились и начали бить его кулаками. Под конец я, изменив голос, прошептал:

— Вались отсюда и помни: пожалуешься — утопим в Марице.

С того дня издевательства унтер-офицера прекратились.

Прошло несколько дней, и наш взводный поручик Кынчев вызвал меня к себе. Он сидел в учительской комнате, превращенной в канцелярию унтер-офицерской школы, и после того как я по всем правилам устава представился ему, с холодной любезностью предложил мне стул:

— Садитесь, Добрев.

Обычно ко мне обращались на «ты», а эта официальность, как и любезное приглашение сесть, не предвещали ничего хорошего.

— Вы грамотный человек, и я хотел бы услышать ваше мнение по некоторым вопросам, связанным с нашей службой и жизнью здесь.

Что же он хочет? Я насторожился и спокойно сказал:

— Я вас слушаю, господин поручик.

— Нам известно, что среди курсантов есть лица, которые подрывают авторитет своих командиров, склоняют к неповиновению и даже бунту других солдат. За это они могут крепко поплатиться.

«Ага, значит, унтер-офицер пожаловался!»

— Не понимаю вас, господин поручик…

— Среди солдат ведутся разговоры, что часть продуктов, предназначенных для них, идет на сторону. Верно ли это?

— Я не слышал таких разговоров, господин поручик. Но, возможно, они есть. Ведь нас кормят здесь почти как заключенных.

— Ах да, я и забыл, что вы имеете тюремный опыт, — съехидничал Кынчев.

— Я только сравниваю, господин поручик. Возможно, что по какой-то причине не доставлены были некоторые продукты, которые мы потом получим…

— Слушай, Добрев! — Кынчев неожиданно перешел на «ты». — Давай говорить прямо. Недавно вы избили своего помкомвзвода, а тот, дурак, забыл, что у него на боку висит пистолет. — Голос Кынчева сразу перешел на фальцет. Лицо его побагровело. — Этого болвана следовало бы посадить на месяц под арест. Позволить, чтобы собственные солдаты избили! Позор! Это не армия, а стадо свиней. Во время войны за такие вещи полагается расстрел. Понимаешь? Расстрел! А сейчас — война.

— Извините, господин поручик, а с кем воюет сейчас Болгария?

Офицер, сдерживая злобу, попытался даже улыбнуться:

— Мне ваша осведомленность известна, но она не спасет вас. За такие вещи можно схлопотать пятнадцать лет тюрьмы.

— В чем вы меня обвиняете, господин поручик?

— Пока ни в чем. Но предупреждаю тебя. При случае не сетуй на поручика Кынчева. Понял?

Я давно уже все понял. Поручик встал. Поднялся и я.

— Можешь быть свободным…

— Слушаюсь, господин поручик!

Я щелкнул каблуками, по всем правилам устава повернулся кругом и вышел из канцелярии.

…Наступил последний день нашей учебы. Начальник школы встал перед строем, раскрыл кожаную папку и прочитал:

— «Приказ номер…

За успехи и прилежание, проявленные в период учебы, всем курсантам присваивается чин кандидата в унтер-офицеры, за исключением рядового Добри Маринова Добрева…»

Так ускользнули от меня нашивки кандидата в унтер-офицеры.

На другой день я был уже в поезде и ехал в Сливницу, куда снова перевели наш полк.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Не очень завидна участь единственного солдата, не произведенного в кандидаты в унтер-офицеры.

По приезде в Сливницу меня вместо специальной роты, в которой я служил ранее, направили в хозяйственную, чтобы ее фельдфебель, по прозвищу Замбо, показал мне где раки зимуют.

Это был огромный, могучий верзила с длинными кабаньими зубами, пожелтевшими от табака. Когда он говорил, через них, как брызги водопада, летела на собеседника слюна. Поэтому офицеры, разговаривавшие с ним, не подпускали его к себе ближе чем на три шага. У нас такой привилегии не было, и когда кому-нибудь из вас случалось выслушивать его, то потом приходилось долго вытирать забрызганное лицо.

Замбо сказали, что я «опасный» и из меня надо сделать покорного ягненка, но вскоре после этого направили в огородную команду. Ее возглавлял дядя Даки, добрый, сердечный человек.

— Мотыгу держал в руках? — спросил он.

— Как же, держал.

— Тогда хорошо. Придираются к тебе там, но, если ты сумеешь исправно работать мотыгой, с дядей Даки худо тебе не будет.

Мы вставали с рассветом и копались на грядках перца, помидоров, пололи, поливали.

По вечерам после работы я обычно возвращался в расположение хозяйственной роты. На вечернюю поверку всегда приходил Замбо, выстраивал нас, отчитывал и наставлял. На меня он смотрел всегда косо, но так и не находил повода придраться.

Как-то на вечерней поверке Замбо был особенно свиреп: видимо, он решил во что бы то ни стало отыграться на мне. Войдя в казарму, он совсем разошелся, начал громко и грязно ругаться, то и дело поглядывая на меня. Я долго сдерживался, а потом взорвался:

— Вы не имеете права нас оскорблять, господин фельдфебель.

— Цыц, скотина!

— Я не скотина!

— Нет, скотина! Это я тебе говорю! И всегда останешься скотиной!

— Господин…

— Ах ты еще и ругаться? Я тебе сейчас покажу…

Он поднял руку и замахнулся, чтобы ударить меня. Солдаты оцепенели — дело приняло неожиданный поворот. Я схватил поднятый Замбой вверх кулак и повернул. Фельдфебель оказался стоящим ко мне спиной. А что делать дальше? Если его отпустить — он набросится на меня. Если ударить — я угожу на десять лет в тюрьму. Товарищи мои делали вид, что ничего не видят и не слышат, хотя Замбо ревел и ругался.

Но вот я резко толкнул фельдфебеля вперед, а сам напрягся пружиной и отскочил на два шага. Замбо быстро повернулся и ринулся на меня. Я решил не связываться с ним больше и отбежал за одну кровать, потом за другую. Он за мной. Так я обежал всю комнату, а фельдфебель кричал:

— Держите его, держите!

Никто не сдвинулся с места, но я понимал, что если кто-нибудь послушается фельдфебеля, то…

На бегу я заметил, что одно из окон открыто. Одним махом вскочил я на подоконник и спрыгнул вниз с трехметровой высоты.

Задыхающийся Замбо животом навалился на подоконник. Из груди его со свистом вырывался воздух.

— Под суд!.. В тюрьму!.. Сгниешь там!.. Скотина! Скотина! — неслись мне вслед ругательства.

— Предупреждаю вас, господин фельдфебель, что завтра же утром я пойду к командиру и пожалуюсь на вас. Вся рота слышала, как вы оскорбляли меня. Я болгарский солдат, и по уставу никто не имеет права издеваться надо мной.

Мой спокойный тон привел распалившегося фельдфебеля в чувство.

— Что-о-о?

— Я пожалуюсь полковнику, и тогда посмотрим, обойдется ли дело без суда!

Солдаты тоже подошли к окну.

— Марш по местам! Я еще проучу вас всех! — кричал фельдфебель.

Утром я ушел работать на огород и все время ждал, что вот-вот явится кто-нибудь из дежурных унтер-офицеров и отведет меня на гауптвахту. Но Замбо, видимо, решил не трогать меня. Одному из симпатизировавших нам унтер-офицеров он потом говорил:

— Ты с коммунистами не очень связывайся. Опасные люди…

Так до начальства ничего и не дошло. Досталось мне не от него, а от… Сокола. Пришел он после обеда на огород и долго молча глядел на меня.

— Ну, что?

— Да ничего, хочу только спросить…

Опять замолчал.

— О чем спросить?

— В своем ли ты уме, почему делаешь подобные глупости? Или соскучился по тюрьме?..

— Знаешь, братец, просто не сдержался…

— А ты держись! Какой же ты коммунист, если поддаешься на провокацию фельдфебеля!

Признаться, что дал маху, не очень приятно, да что поделаешь. Сокол испытующе смотрел на меня, и я пообещал больше таких случаев не допускать, хотя нечто подобное повторялось и позже. Видимо, характер трудно переменить…

После 9 сентября, уже будучи полковником, я по делам службы как-то заехал в 25 й полк. Помощником дежурного в тот день оказался Замбо.

Он стоял вытянувшись передо мной.

— Вы не узнаете меня?

— Никак нет, господин полковник.

— А я был вашим солдатом…

— Не могу припомнить…

Я напомнил ему. Он вытаращил глаза, побледнел, весь как-то ослаб. Мне показалось, что он вот вот рухнет на землю как подкошенный.

— Смирно! — скомандовал я ему, и команда эта подействовала моментально. Замбо вытянулся в струнку. Руки по швам. Голову выпрямил. Теперь можно было с ним разговаривать.

— Мы, коммунисты, люди не злопамятные. Если не совершил преступления, то бояться не следует.

— Благодарю вас… господин полковник…

2

Оружие в наших руках. Мы сможем использовать его, когда придет время. Такие мысли стали возникать у меня еще в самом начале войны. Но было совершенно очевидно, что обстановка для этого неподходящая. А теперь, спустя год, я только намекнул Борису, и тот сразу же ответил:

— Верно, Добри. Пора.

Он был кладовщиком во второй роте, а на складе пулеметной роты работал Сандо. И боеприпасы, и оружие, и обмундирование — все хранилось в ротных складах, а ключи от них были только у кладовщиков; двое из них — комсомольцы, надежные, смелые ребята. Незаметно из царских складов стало исчезать оружие.

Борис, как ротный кладовщик, был правой рукой фельдфебеля и пользовался в роте наибольшей свободой. Ни один солдат не имел права выйти за проходную без предъявления увольнительного удостоверения, а кладовщик проходил, едва кивнув часовому. Раз идет, — значит, надо. Может, фельдфебель зачем послал его в ближайшее село… Один только ротный кладовщик имел право куда-либо отлучиться после вечерней поверки, иногда отсутствовать на занятиях. Закончились, скажем, учения, а ему ведомости нужно составить, учесть израсходованные патроны, гранаты, прибрать на складе, заменить солдатам порванное обмундирование и обувь…

К тому времени у нас появились свои люди и в селе. Из них самыми надежными были комсомольцы Стефан Германов и его сестра Гинка, готовые взяться за любое дело.

Однажды после учения Борис подошел ко мне:

— Я тут составлял ведомость и написал, что израсходовано больше патронов и гранат, чем на самом деле.

— Значит, у тебя излишки?

— Да… Что с ними делать?

— Заверни все и отнеси к Германовым. Скажи, что это для меня, и я потом заберу.

Позже Борис рассказывал:

«Я пошел в склад и заперся там. Взял десять пачек патронов и три ручные гранаты и быстро стал запихивать их в вещевой мешок. Руки у меня дрожали.

В тот день фельдфебель велел мне отнести ему домой в село пакет рису и два куска кожи для подметок. Их я тоже положил в вещевой мешок.

В проходной меня остановил часовой:

— Куда идешь?

— По делам.

— Может, купишь мне пачку сигарет?

— Куплю!.. Две, если хочешь!

У Германовых меня встретила Гинка.

— Это вот вещички нашего Добри. На следующей неделе он получит увольнительную и придет за ними.

Девушка взяла тяжелый вещевой мешок и чуть его не уронила.

— Что здесь?

— Кое-какое белье для стирки, — спокойно ответил я.

— Может, я выстираю? — хитро улыбаясь, предложила Гинка.

— Нет, нет. Лучше припрячь мешок хорошенько. Белье для Добри стирает только Лена. Поняла?

Этим «поняла» я попытался объяснить ей все то, о чем не должен был говорить. Девушка ни о чем больше не спросила.

— Поняла, — ответила она».

Так началась переправка оружия и боеприпасов из 25-го полка. От Германовых они поступали к Лене.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

— Добри опять прислал тебе белье в стирку. Ты что, всю роту обстирываешь?

Генчо положил на стол объемистый сверток, вытер пот с лица и сел на диван.

Лето 1940 года было особенно жарким, даже вечерами не наступала прохлада. Каждое воскресенье, если я не могла побывать в Сливнице, приходил кто-нибудь из товарищей Добри и с ними почти всегда Генчо. Через него я получала «белье».

Как-то, придя домой, Добри развязал пакет, в котором было несколько пачек патронов, две гранаты, кусок кожи для подметок и солдатские брюки.

— Гранаты и патроны отнесешь Тошке, брюки распорешь и перекрасишь, подметки прибереги.

Добри был серьезен и не просто говорил, а будто отдавал приказы.

— Не страшно было?

Он улыбнулся.

— А если страшно, так что?

— Ничего, просто спрашиваю.

Добри обнял меня.

Однажды он сказал мне, что я должна забрать из сапожной мастерской чемодан с «бельем». Пошла туда после обеда. Застала двоих: мужчину средних лет с множеством морщин под глазами и подростка-ученика.

— Из старой обуви делаете новую? — спросила я.

Мастер внимательно посмотрел на меня, потом сухо сказал ученику:

— Ступай купи немного колбасы и хлеба, что-то я проголодался. — Подал ему деньги и еще раз испытующе посмотрел на меня: — Для добрых людей все можем.

Затем он поднялся и достал из-под прилавка деревянный чемодан:

— Твой солдат тебе оставил.

Я взяла чемодан, попрощалась и ушла. Первые двадцать шагов груз казался мне не особенно тяжелым. Может быть, оттого, что еще не прошло волнение и беспокойство за успех дела. Но, не миновав и одного квартала, я поняла, что мне трудно будет донести чемодан до дому. Ведь нужно не просто дотащить тяжелую поклажу, но сделать это так, чтобы никто из встречных не заметил чего-либо.

Я хотела было сесть в трамвай, но тут же решила не делать этого. Что будет, если при посадке или при выходе из трамвая кто-нибудь из простой любезности решит мне помочь и возьмет чемодан? Не ожидая, что он такой тяжелый, человек может его уронить, крышка откроется — и на мостовую посыпятся гранаты и патроны… Мысль об этом привела меня в ужас, и я пошла пешком. Старалась идти спокойно, ровно.

От мастерской до дому было не менее пяти километров, но я прошла это расстояние меньше чем за час. К вечеру заглянул Тошко, а через два дня деревянный чемодан был возвращен в сапожную мастерскую.

2

В конце июля 1940 года сыграли свадьбу. По случаю женитьбы Добри получил на несколько дней отпуск и в среду после обеда был уже дома. Вечером мне предстояло пойти на одно заседание, где должен был присутствовать Дечо Стефанов, комсомольский секретарь нашего района. Мама в последнее время очень сердилась, если я где-то задерживалась, и теперь я просто не знала, как ей сказать, что мне нужно ненадолго уйти. Посоветовалась с Добри, и он сразу нашел выход:

— Мама, мы с Леной пойдем погуляем.

Добри надел гражданский костюм, и мы вышли на улицу. Прошли квартала три, когда нам встретился Дечо, тоже спешивший на заседание. Увидев нас, он остановился. Я познакомила его с Добри, и они крепко пожали друг другу руки.

Некоторое время шли вместе, затем Добри остановился:

— Где тебя ждать?

— В скверике.

— А долго?

Дечо положил ему на плечо руку:

— Ради молодоженов внесу предложение, чтобы на этот раз заседание было самым коротким. Жди ее через два часа. А теперь до свидания.

Мы с Дечо ушли.

Венчались мы рано утром в церкви Святой Богородицы. Поп, видимо, не доспал и теперь был явно не в духе.

Одеты мы были просто. Добри — в сапогах, бриджах и клетчатой рубашке. Я — в ситцевом платье. Только роза в волосах напоминала о том, что я невеста. Увидев нас, поп наклонился к пономарю и прошептал:

— Бедняжка, такая молодая, а уже вдовушкой побыла.

Без специально сшитого платья и фаты в то время венчались только вдовы.

В церкви собралось человек двадцать наших друзей — парней и девушек.

Венчание закончилось очень быстро. Поп, наверное, понял, что мы не ахти как нуждаемся в этой церемония и не до конца выполнил ритуал. Пробормотал поспешно приличествующие случаю молитвы, поздравил нас и ушел за алтарь. А мы только того и ждали. Выбежали, словно школьники, на улицу, подхватили свои сумки и двинулись к скверу.

Поляну на берегу Искыра заполнили приглашенные нами гости. Угощались конфетами — их едва хватило на всех. Пели песни, и не одни только свадебные. Звучали тосты, а запивали их водой.

Когда вечером возвращались домой, Добри вдруг остановился перед самым домом и, сжимая мою руку, спросил:

— Ну-ка, как тебя звать?..

— Елена…

— А дальше?

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в уже немного колючую щеку.

— Елена Добрева Джурова!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Как-то ранним ноябрьским утром нас подняли по тревоге. Мы еще накануне прослышали, что наш полк вновь будет направлен на турецкую границу, и поэтому объявленная тревога особого беспокойства у нас не вызвала.

В пути мы, актив, договорились о действиях в различных ситуациях, о паролях. Через два дня прибыли к новому месту дислокации: в город Свиленград и близлежащие села — Лефка, Мустрак и Пестрогор.

К этому времени из хозяйственного подразделения меня снова перевели в роту специального назначения и даже поручили командовать отделением. Так я стал единственным, по крайней мере в полку, командиром, не имевшим даже ефрейторских нашивок.

Мое отделение заняло блиндаж на Рошавом кургане. Эту укрепленную точку только недавно построили, и вокруг нее валялось множество ржавых железных прутьев и мешков с затвердевшим цементом. Однажды вечером, вскоре после отбоя, к нам явился унтер-офицер и скомандовал:

— Подъем!

Прослышало наше начальство, что приедет комиссия проверять, не было ли злоупотреблений при строительстве укреплений, и решило солдатскими руками прикрыть свои преступления. Солдаты моего отделения всю ночь таскали на спинах мешки с окаменевшим цементом, сбрасывая их в овраг, находившийся метрах в пятистах от блиндажа. Едва к рассвету управились с этой работой, как нам дали лопаты и кирки, чтобы забросать цемент слоем земли.

В конце ноября 1940 года в Болгарию прибыл заместитель Народного комиссара иностранных дел СССР Соболев и предложил правительству заключить между двумя странами пакт о ненападении и взаимной помощи. Правящие круги попытались скрыть факт прибытия советского представителя, но это им не удалось. О его визите вскоре узнал весь болгарский народ. Партия организовала массовое движение за принятие предложения Советского Союза. В Народное собрание и правительство хлынул поток писем с требованием подписать пакт с великой Советской страной. Под этими письмами-обращениями подписались более трехсот тысяч человек, причем точно указывался адрес каждого подписавшегося.

В селе Пестрогор нас, как обычно, разместили по домам местных жителей. Взводные унтер-офицеры получили указания неусыпно следить за поведением солдат и не допускать никаких отлучек, особенно в вечернее время. Командир полка издал приказ о том, что за каждое опоздание на вечернюю поверку солдату будет на месяц продлен срок службы.

Наш взвод расположился в двух домах. Помкомвзвода был месяц назад призван в армию из резервистов. Держался он строго, требовал неукоснительного и точного исполнения приказов. Но я знал, что Стоян Хаджипенчев не только добрый человек, но и наш, коммунист. С ним я познакомился, когда работал в Подуянском районе Софии.

Когда начался сбор подписей, я выбрал момент и заговорил со Стояном:

— Мне надо вечером пройти по домам и поговорить с людьми.

— Эти дни после вечерней поверки я буду сразу же засыпать…

— Офицеры ничего не подозревают?

— Как будто нет. При первой же опасности я тебя предупрежу. И ты, если что заметишь, тоже мне дай знать.

Я вытянулся и козырнул:

— Слушаюсь, господин унтер-офицер!

…Все коммунисты получили по листу, на котором в нескольких словах было изложено наше отношение к советскому предложению. Поставив первыми свои подписи, мы затем, распределившись по взводам, начали разъяснять солдатам суть дела. Некоторые сразу же согласились подписаться. Другие подолгу слушали нас, настороженно оглядывались по сторонам и в конце концов, тяжело вздыхая, слюнявили черный карандаш и тоже ставили свою подпись.

Некоторые наотрез отказывались:

— Опасное дело! Я, конечно, с вами согласен, но не могу подписаться. Просто боюсь. Не дай бог начальство узнает!

Прошло несколько недель. Всех старослужащих полка возвратили в Сливницу для сдачи обмундирования и оружия. Наша срочная служба в армии закончилась.

Шел декабрь 1940 года.

2

Сразу же после увольнения в запас я занялся поисками работы. У меня теперь была семья, мы ждали ребенка.

В армии я познакомился с одним взводным командиром из резервистов, инженером по профессии — Генадиевым. Он тоже уволился в запас. В Софии у него была небольшая мастерская, вернее, что-то вроде химической лаборатории, и он предложил мне поработать у него. Я проработал лишь неделю — Генадиев вынужден был закрыть свою мастерскую: видимо, это дело не приносило дохода. Пришлось опять искать работу.

Несколько дней ходил по различным мастерским, фабрикам, стройкам, но работы нигде не находилось. Три дня в одном месте разбирал и складывал кирпичи из старого дома, а потом начались холода, и мне опять пришлось ходить от ворот до ворот и спрашивать:

— Нет ли нужды в работнике?

Как-то случайно я встретился с одним старым товарищем, которого знал по тюрьме, — Гено.

После обычных расспросов, как живешь и чем занимаешься, Гено испытующе посмотрел на меня:

— Ты что нос повесил?

— Есть причина. Работу ищу.

— Какую?

— Да любую, выбирать не приходится. Ждем ребенка, а я вот безработный.

Гено на мгновение задумался.

— Слушай, у меня есть прачечная у Подуянского моста, и мне нужен кочегар. Ищу такого человека. Ты не согласишься?

— Отчего же! Хоть сейчас готов начать работать.

— А ты не устроишь у меня стачку? — с улыбкой спросил он.

— Ну, если будешь меня слишком эксплуатировать, тогда, конечно, устрою.

И мы, смеясь, пошли к прачечной.

Бездельничать и до этого не приходилось — ведь у меня была партийная работа. Сразу же после того как я вернулся из армии, к нам в дом пришел Желязко Колев. Здороваясь, он мне шепнул:

— Нужно потолковать немного.

…Когда он уходил, я вышел его проводить.

— Что ты думаешь делать теперь?

— То, что поручат.

— Я секретарь Подуянского райкома комсомола. Есть решение, чтобы ты работал у нас. Будешь отвечать за промышленные предприятия. Дела на них плохи. Особенно на текстильных фабриках, где работает много молодежи, а ячеек почти нет. Что скажешь?

Что я мог сказать? Конечно, согласился. Партийную работу не выбирают, как девушку.

— Тогда жди меня завтра на мосту, в семь часов. Пойдем на заседание. Так скорее войдешь в курс дела и познакомишься с товарищами. Впрочем, большинство из них ты знаешь.

На промышленных предприятиях и в самом деле было неладно. На таких больших фабриках, как «Рила», «Глория», «Шабат», «Балканский шелк», совсем не было молодежных организаций, хотя на каждой из них работали одна-две наши девушки.

Я решил начать с фабрики «Рила». Там работала одна черноглазая девушка с коротко подстриженными волосами, которую все называли толстушкой Ленкой. Как-то я встретил ее после работы, чтобы поговорить с ней. Мы пошли вместе по темным грязным улочкам, незаметно оглядываясь — не увязался ли кто следом за нами. Со стороны нас можно было принять за влюбленную парочку.

— Сколько еще ваша фабрика будет оставаться без молодежной организации? — задал я вопрос.

Девушка замялась на миг и виновато спросила:

— Что же я могу одна сделать, Добри?

— Почему одна? Что, у тебя подружек нет? Ты будешь секретарем группы. Обдумай, кого можно привлечь, подыщи место и назначь день для собрания. Два дня на подготовку тебе хватит?

— Хватит… Только кого же привлечь?

— Сама решай. Безусловно, надежных девчат, тех, кто верит тебе и на кого ты можешь положиться.

Нам приходилось вести долгую и упорную борьбу за каждого нового человека, за каждого единомышленника. Приходилось подолгу спорить, убеждать, чтобы в конце концов человек тебе поверил и пошел вместе с тобой. Но надо было и внимательно следить за каждым шагом этого человека, чтобы он не наделал ошибок.

Встреча с девчатами с фабрики «Рила» была назначена на субботу сразу после работы в квартире Тодорки, в небольшом одноэтажном неоштукатуренном домишке.

В маленькой низкой комнате над кроватью висел коврик с изображением сказочного озера, по которому плавал белый лебедь с невероятно длинной шеей. Стол был покрыт вязаной скатертью, на стене висела керосиновая лампа.

Когда я вошел, в комнате были четыре подружки Тодорки: Борка, толстушка Ленка, Катя и Вера. Они застенчиво поздоровались со мной и уселись рядком на кровать, оставив для меня единственный стул с высокой спинкой, выкрашенный белой масляной краской. Неловкое молчание нарушила Ленка:

— Девчата, это Добри, муж нашей Лены. Он нам расскажет, зачем мы собрались здесь.

В первый раз я проводил собрание с девчатами. Будь на их месте парни с фабрики резиновых изделий или какие-то другие ребята, я знал бы, с чего начать.

— Приходилось ли вам голодать по нескольку дней? Оставаться без куска хлеба, без ложки супу? — задал я не совсем обычный вопрос.

Девчата удивленно переглянулись.

— Однажды я не ела целый день, ничего не было в доме, а вечером пошла к знакомым, и когда они сели ужинать, то и меня пригласили, — сказала Вера и вдруг совсем смутилась, а подружки ее весело засмеялись.

— А зачем ты об этом спрашиваешь? — обратилась ко мне Катя.

— Я знаю людей, которые по неделе голодали, причем добровольно, возвращали пищу, отказывались есть и пить.

— Почему?

— В тюрьме это называется голодовка. Так борются против несправедливости и произвола.

И стал им рассказывать о наших людях, осужденных пожизненно или на десять, двенадцать, пятнадцать лет тюремного заключения, о тех, кто попадал в тюрьму еще молодым, а выходил из нее седым стариком, но с непоколебленной верой в правоту своего дела.

Собственные воспоминания чередовались с прочитанным в книгах, и я не заметил, как наступил темный январский вечер. Девчата внимательно слушали меня.

— Хотите быть похожими на таких людей?

Наступила тишина, и я подумал, не слишком ли запугал девчат. Я беспокойно крутил пуговицу пиджака. Отвел взгляд в сторону, чтобы не мешать им признаться: «Страшно». И тогда услышал тихий голос: «Хотим».

Я обвел их всех взглядом. Кто это сказал? Они сидели, тесно сдвинув плечи, и это негромкое «хотим» было общим ответом пяти новых членов молодежной организации фабрики «Рила».

Первый шаг был сделан.

3

1 марта 1941 года на болгарскую территорию вступили немецкие войска, а еще через день было официально объявлено, что Болгария присоединилась к Тройственному союзу. Задолго до этого страну буквально наводнили немецкие «туристы», которых нацисты отправляли сюда на случай, если болгарское правительство попытается не подчиниться их приказам. В наших правящих кругах было немало англофилов, довольно обширными были деловые связи крупной буржуазии с Англией и Францией. Однако верх взяли германофилы. Заявление ТАСС о том, что Советский Союз не одобряет политики болгарского правительства, не было опубликовано в нашей печати, но передавалось из уст в уста.

Однажды публика, пришедшая на премьеру в Народный театр, с удивлением обнаружила на креслах листовки против вступления Болгарии в союз с гитлеровской Германией. Обнаружила их и полиция. Зал был на некоторое время закрыт, и представление началось с опозданием на час. Этот факт стал известен всей Софии. Тысяча двести зрителей стали невольными распространителями взглядов коммунистов на решение царского правительства Болгарии о присоединении к фашистскому Тройственному союзу.

В то время газеты много писали о судьбе Югославии. Присоединится ли она к Тройственному союзу? Нажим Германии был таким сильным, что югославское правительство капитулировало. Но в тот момент, когда в Берлине уже праздновали победу, в Белграде произошел переворот. Народ понял, что нельзя отдавать страну гитлеровцам. Улицы города заполнили манифестанты. Среди ораторов на стихийно возникавших митингах были и представители Коммунистической партии. В те напряженные часы новое югославское правительство заключило пакт о ненападении с Советским Союзом. Но этому правительству не хватило смелости заключить с Советским Союзом договор о взаимопомощи и таким образом обеспечить Югославии надежную защиту перед лицом нацистской опасности. Однако и того, что было сделано, оказалось достаточно, чтобы народные массы поняли: Советский Союз — решительный противник гитлеровской агрессии.

Несколько часов спустя немецкие войска вторглись в Югославию. Пламя войны охватило Балканский полуостров.

В те месяцы нашими главными задачами оставались работа по увеличению рядов партии и неустанная борьба за улучшение экономического положения трудящихся.

В конце февраля группа женщин примерно из ста человек, мужья которых были мобилизованы, направилась к реформистскому профсоюзному центру, чтобы потребовать помощи. Среди этой группы было несколько наших товарищей. Был там и я.

Но профсоюзные деятели выслали на «переговоры» с женщинами нескольких полицейских. Началась потасовка. В результате меня арестовали и доставили во второй полицейский участок. Правда, продержали меня там только два-три часа и после нескольких зуботычин отпустили.

Я поспешил домой, зная, что жена, недавно вышедшая из родильного дома, сильно волнуется.

Лена ждала меня около дома. Когда ей сообщили, что меня арестовали, она передала на хранение куму Тони все компрометирующие меня материалы. А вместе с ними и письма, которые я присылал ей из армии. Я успокоил жену, и мы вместе пошли к Тони.

— Когда тебя выпустили? — встревоженно спросил кум, когда мы подошли к его дому.

— Да вот только что.

— Ну и как?

— Да ничего. Подержали немного и отпустили. Кофием, сам понимаешь, не потчевали.

— Ну, входите же, кофием нас Невена угостит.

— Спасибо, в другой раз как-нибудь. Мы пришли за материалами.

— Поздно спохватились.

— Как поздно?

— Очень просто! Все в печке.

— И письма? — спросила Лена.

— И письма тоже. Конспирация прежде всего!

Лена повздыхала, и вскоре мы ушли. По дороге домой друг друга убедили, что Тони прав. Зачем нам хранить письма, когда мы оба живы и здоровы и не собираемся разлучаться.

13 апреля ко мне явился нарочный из военного округа и вручил повестку, в которой рядовому Добри Маринову Добреву предписывалось явиться 17 апреля в Сливницу для прохождения службы. Далее приводились выдержки из законов, в которых объяснялось, на сколько лет тюремного заключения я буду осужден, если не явлюсь вовремя.

В то время я был членом райкома комсомола. Одновременно со мной такие же повестки получили Желязко Колев, секретарь райкома, и Георгий Ковачки, член райкома. Таким образом, из состава комитета выбыла почти половина его членов. Надо было подумать о замене. С Желязко все было просто. Его всегда замещала Райнета Георгиева. Оставалось найти преемников мне и Георгию. Посоветовались и решили, что я оставлю вместо себя свою жену. Желязкова Недка также станет членом комитета. Так на смену нам пришли наши жены. Никто нас не упрекал в семейственности.

— Знаешь, а это ведь даже удобно, — пустился философствовать Георги. — Представь себе, а вдруг провал? Все вместе будем и в полиции, и в тюрьме. И не будешь, валяясь на нарах, беспокоиться, а как там твоя жена?..

На следующий день я встретился с Пешо Майной, который отвечал в районном комитете партии за работу комсомола. Сказал ему о назначении Лены моим преемником. Тот посмотрел на меня с явным недовольством.

— Опередил меня, братец. Я думал оставить ее вместо себя, когда меня мобилизуют. Ну что ж, ты — законный супруг, и у тебя явное преимущество передо мной.

17 апреля я выехал поездом в Сливницу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Не знаю, как двадцать пять лет сохранялась у меня эта маленькая записная книжка. Обложка ее совсем истрепалась, бумага выцвела, но записи все еще можно прочесть.

Вот летопись моей военной службы. Воспроизвожу ее частью по записной книжке, частью по памяти.

18 апреля 1941 года. Снова надел военную форму.

19 апреля. В товарных вагонах едем к югу. Наверное, опять на турецкую границу.

20 апреля. Станция Раковская. Наш вагон получил подарок — одну пачку сигарет. На каждого вышло по полсигареты.

В Хасково приехали после обеда. Если бы шли пешком, то добрались бы скорее. По случаю пасхи нам всем дали по крашеному яйцу. Сразу после выгрузки из вагонов отправились пешим порядком в село Конуш.

28 апреля. Сегодня нам дали по четырнадцать сигарет из народных пожертвований для мобилизованных. Газета «Последняя почта» вчера писала, что каждый запасник получил из этих пожертвований минимум по три посылки.

Я всегда считал, что газеты пишут правду. Мы действительно получили по три посылки: полсигареты на станции Раковская, крашеное яйцо в Хасково и теперь опять сигареты.

1 мая. Получил два письма от Лены. Настроение хорошее. Нам выдали по сорок патронов.

5 мая. В шесть часов утра из Конуша в товарных вагонах отправились в Момчилград, а оттуда пешим строем в Маказу. Дорога туда — через горы. Воды нет. Идти очень тяжело. После продолжительного марша остановились на отдых у реки Сутлийка севернее села Чорбаджийско. Выкупались и почувствовали себя лучше.

В четыре часа пополудни снова тронулись в путь. Дорога шла по склонам Родопских вершин. Фляжки вскоре опустели — на обед давали пересоленную фасоль.

К вечеру пришли в Маказу. На ужин — рис и вода. Смертельно устали. Все завалились спать не раздеваясь.

6 мая. Юрьев день. Мы его проведем в Маказе. Нас сводили на богослужение. На обед дали жареную баранину. Порции мизерные, и никто, конечно, не наелся.

7 мая. В пять часов утра тронулись к Гюмюрджине. Через час пересекли старую границу. Встретили две свежие немецкие могилы.

Дорога вьется как змея. Красиво.

8 девятнадцати километрах от Гюмюрджины увидели еще одну немецкую могилу, а потом еще и еще.

Участок пути от семнадцатого до четырнадцатого километра был особенно трудным. В этом районе шли тяжелые бои, и в воздухе стоял густой трупный запах. Он исходил из бесчисленных безыменных могил. Жители окрестных сел, после того как фронт прошел, хоронили погибших в наскоро выкопанных ямах, кое-как присыпая землей. Кругом выстроены блиндажи. Местность опустошена и выжжена. Война!

Людей почти не видно. Новое шоссе спокойно переходят черепахи. Один солдат насобирал их целый мешок. Из них варят вкусный суп.

На повороте устроили привал. Отсюда как на ладони виден город Гюмюрджина.

Остановились на поляне севернее города. Разбили палатки. От усталости все буквально валились с ног. В этот день мы прошли по горам тридцать два километра.

8 мая. После завтрака пошел на реку искупаться. Ночью не спал от холода. Мы на юге, у самого Эгейского моря, а по ночам холодно, как в горах. В три часа дня нас отпустили в город. Вернуться нужно было к шести.

В городе запустение и нищета. Повсюду следы войны. Около нашего лагеря все время вертятся босые, оборванные ребятишки, выпрашивающие кусочек хлеба. В магазинах, кроме маслин и сушеного винограда, ничего нет. Хлеб считается роскошью. Жители получают в день по сто граммов какой-то запеченной на противне не очень густой каши. Этот «хлеб» приготовляют из кукурузы, перемолотой вместе с початками, отрубей и половы. Но и за ним выстраиваются длинные очереди у нескольких действующих пекарен.

На западной окраине города всегда стоят толпы людей, которые ждут своих родных и близких, бредущих из плена.

Однажды я видел, как на шоссе появилось несколько изможденных, едва волочивших ноги людей, которые возвращались из плена. Поджидавшие бросились им навстречу. Раздался пронзительный женский крик:

— Янис!

Женщина бросилась обнимать хромого мужчину. Тот ткнулся головой ей в плечо и зарыдал. Из его покрасневших, гноившихся глаз текли слезы.

Болгар в Гюмюрджине почти нет. Население относится к нам довольно настороженно. Только дети и старухи подходят, чтобы попросить чашку супу или кусочек хлеба.

10 мая. Нахожу у себя вшей. На улицах города началась оживленная торговля. Метр шерстяной материи идет за два куска хлеба, метр самого лучшего шелка — за буханку хлеба. Кто из военных чинов имеет доступ к хлебу, за две недели может сколотить состояние.

11 мая. Газеты приходят к нам с опозданием на два-три дня. В «Утре» прочел корреспонденцию о праздновании юрьева дня в Гюмюрджине: все дома были украшены флагами, а веселые, празднично одетые люди забрасывали солдат цветами. Раз так пишет «Утро», значит, так оно и было!

Нас подняли раньше обычного, и мы направились в Ксанти. В пути встретили несколько групп греков, возвращавшихся из плена домой. Они сражались на албанском фронте, сдерживая в течение нескольких месяцев натиск итальянской армии. Какой-то древнегреческий мудрец сказал, что когда улей защищается от медведя, то и одна-единственная последняя пчела может очень больно ужалить…

По обеим сторонам дороги — большие деревья инжира и миндаля, увитые старыми виноградными лозами. Все они буквально ломятся от плодов.

Неужели погибнет столько добра?

Совершив сорокакилометровый марш, мы остановились в двенадцати километрах от Ксанти. Позади осталось Боругольское болото. Здесь древние римляне воздвигли огромный оборонительный вал, чтобы защищаться от нападения «диких» родопских племен, не соглашавшихся отдавать свои стада завоевателям.

12 мая. Целый день отдыхаем в лагере у деревни Сахарка.

14 мая. Все утро через Ксанти и Гюмюрджину двигались немецкие части, отходившие из Западной Фракии.

На завтрак их солдаты получают бульон, шоколад, чай или кофе. На обед — мясо, кофе и шоколад. Еще фрукты. Вечером — то же.

Мы имеем все, что и они, кроме бульона, кофе, шоколада и мяса.

Получил письмо от Невены и Ящерицы. Когда человек находится вдали от родных и друзей, письма для него вроде окна, через которое он смотрит на происходящие в мире события.

18 мая. В Ксанти был Гошо и разыскивал меня. Жаль, что не смогли увидеться.

По железной дороге, проходящей мимо нашего лагеря, непрерывно мчатся в Германию товарные поезда. Вероятно, наши великие союзники начнут скоро вывозить отсюда даже камни.

22 мая. Ползут слухи, что все мобилизованные будут до конца мая отпущены по домам. А мне думается, что мы пробудем здесь еще не менее трех-четырех месяцев. Дай бог, чтобы я оказался не прав.

23 мая. Прибыли в Ксанти для участия в параде. Разместились в помещении склада американской табачной компании. И здесь так же холодно, как в Гюмюрджине. Стоит только где-нибудь расположиться военным, как возле них собираются оборванные дети, старухи и старики с мисками в руках. У нас появилась маленькая подружка, которую мы прозвали Эсмеральдой. Она почти ежедневно приходит к нашему лагерю и уже знает несколько болгарских слов. Когда мы ей что-нибудь даем, она делает нечто вроде реверанса и произносит:

— Благодарю вас, дяденьки.

Безусые ребята, большинству из которых нет еще и двадцати лет, бывают очень довольны.

Как-то после обеда возле склада собралась детвора. В тот день повар был щедрым, охотно наливал по второму черпаку, и многие солдаты отдавали эту добавку детям.

Я поднялся на второй этаж склада, в котором мы размещались, и открыл окно. Взгляд мой привлекла девушка, одетая во все черное. Она стояла в углу двора и смотрела на детей, которые бережно несли миски, наполненные супом.

Вдруг девушка приблизилась к ограде, там было несколько парней из нашей роты. Она подошла к ним, и до меня донеслись робкие слова:

— Господа, хлеба…

Она почти рыдала. Один солдат отдал ей свою пайку хлеба.

В это время во дворе появился незнакомый поручик. Девушка хотела было удалиться, но ее настиг властный окрик:

— Ахтунг! Стой!

Она остановилась, а потом неуверенными шагами опять приблизилась к ограде.

— Что вы здесь делаете? Торговлю устроили? — закричал поручик на солдат.

— Нет, господин поручик. Просто она хлеба попросила, — отозвался один из них.

— Ага, хлеба! Его величество не затем вам его дает, чтобы вы раздаривали этим греческим потаскухам! Я вас проучу!

Солдаты отошли подальше, а поручик крикнул девушке:

— Хлеб!

Девушка молча протянула кусок хлеба и повернулась, чтобы уйти. Но поручик опять остановил ее:

— Постой!

Хлеб он тут же бросил в глубину двора, где была большая куча мусора.

— Марш в помещение! — рявкнул поручик на солдат.

Затем он приблизился к девушке и быстро повел ее на противоположную сторону. Он уже не кричал, взгляд его стал даже любезным, хотя и теперь лицо сохраняло хищное выражение. Время от времени он брал девушку за плечо, наклонялся к ее уху и что-то горячо шептал. Та все время пятилась от него, пока не уперлась спиной в ограду. Тут поручик поднял вверх руку и, показывая два пальца, громко крикнул:

— Хлеб!

Девушка отрицательно покачала головой.

— Хлеб! — показал три пальца офицер.

Девушка опять покачала головой и попыталась убежать.

— Хлеб! — растопырил все пять пальцев поручик.

Одним рывком девушка высвободилась из его рук и что есть силы бросилась бежать по улице.

24 мая. Сегодня праздник![6] Можно гордиться тем, что наш народ дал славянским народам письменность.

28 мая. Стоит неимоверная жара. Ночами иногда идут ливневые дожди. Этой ночью на наши палатки с неба обрушился целый водопад. Мы думали, что все смоет. Желявский разделся догола, киркой и лопатой прорыл канаву возле палатки, чтобы ее не затопило. Вернулся весь посиневший от холода. А днем невозможно дышать от духоты.

3 июня. Нас подняли по тревоге в четыре часа утра. Построили на плацу, разбили на группы и отправили в Ксанти.

5 июня. «Душа у меня — душа черная» — так сказал один умный человек. А так как я Добри, то целый час простоял под ружьем…

Вскоре после прибытия в Ксанти нам приказали собрать трофейное оружие. Когда бои в Греции прекратились, солдаты, возвратившиеся с фронта, побросали оружие прямо на полях, в оврагах, под мостами и в канавах.

Часть его, главным образом пушки и пулеметы, собрали немецкие трофейные команды, а много винтовок, пистолетов, гранат и патронов припрятало в своих домах и огородах греческое население.

Болгарские власти решили провести повальный обыск у всех жителей городов и сел Фракии. Полиции это было не под силу, потому привлекли нас. На долю нашего полка выпало проведение обысков в Ксанти.

Узнав, что нам поставлена такая задача, я тут же собрал полковой актив. Было решено поговорить с солдатами, чтобы они не очень усердствовали и не выдавали полиции тех людей, у которых замечали что-нибудь недозволенное.

К обыскам командование подготовилось как к настоящей военной операции. Нас разделили на группы по пять человек. Группы должны были действовать следующим образом: один солдат стоял у входа, двое — по сторонам дома, наблюдая за окнами, чтобы никто через них не мог убежать, а старший группы вместе с одним из солдат производил обыск.

Самым надежным в моей группе был Желявский, и я взял его помогать в обысках.

В первых двух домах были только женщины. Мы наскоро прошли по комнатам, открывали шкафы, заглядывали под кровати. Конечно, нигде ничего не нашли.

В третьем доме нас встретил на ходу одевавший куртку высокий человек с курчавой шевелюрой и чуть горбатым носом.

На наше приветствие он ответил по-болгарски.

— Когда-то дружил с ребятами, жившими в болгарском квартале, и еще не забыл язык, — пояснил он, видя наше недоумение.

Мы разговорились. Оказалось, что хозяин работал на табачном складе, а сейчас безработный, как и большинство табачников. Немцы вывезли почти весь табак.

— Отдохните, — предложил Аргир (так звали этою человека) и указал нам на стулья.

Желявский захотел пить и вышел с хозяйкой в кухню. Я поддался обаянию, которое исходило от этого красивого человека, и присел на край большого, окованного медью сундука. В углу стояла этажерка с книгами, на столе светился радиоприемник. Тогда это было редкостью в доме рабочего, и так как Аргир понимал по-болгарски, я решил поговорить с ним.

— Какие новости передают? — спросил я, показывая на радиоприемник.

— Всякие.

— Ну о чем же все-таки сообщают?

— Англичане — о том, что спустили новый крейсер, немцы — что потопили два крейсера, а русские — что построили новый завод.

Когда он говорил о русских, то многозначительно посмотрел на меня.

— Да, они много строят… Ведь для себя работают.

— Вот именно для себя. Они понимают, что такое тяжелая индустрия.

Разговаривая, мы незаметно перешли на типично партийный жаргон, по которому всегда можно узнать коммуниста, где бы он ни жил — в Болгарии, Греции, Аргентине или Алжире. Под конец, чтобы показать, что мы не зря приходили, я встал, заглянул под кровать, а затем приподнял крышку сундука.

— Ну-ка давай посмотрим, сколько пулеметов у тебя припрятано здесь…

Аргир так и застыл на месте. Но я почувствовал: еще секунда — и он набросится на меня.

Сверху в сундуке лежала разная одежда, а под ней — несколько винтовочных обрезов, пистолеты, гранаты, патроны.

Я опустил крышку сундука, повернулся спиной к хозяину дома и как бы между прочим тихо сказал:

— Такие вещи в сундуке не держат.

Аргир молча, испытующе посмотрел на меня. Потом сказал:

— Правильно. Не ожидал я…

— Ладно. Только поскорее убери это из дому, потому что могут нагрянуть другие, и тогда беды не миновать.

Аргир тяжело, устало опустился на стул.

Тем временем вернулся Желявский.

— Пошли, Никола. В этом доме ничего подозрительного нет.

Хозяйка предложила нам перекусить, но мы спешили.

— Давай, Аргир, приходи как-нибудь к казарме, потолкуем, — сказал я, прощаясь.

Так я установил связь с Греческой коммунистической партией. Аргир оказался одним из партийных руководителей в области. Он часто приходил к нашему лагерю. Чтобы не вызывать подозрений, я всегда выносил ему несколько кусочков хлеба, затем мы быстро обменивались новостями и договаривались о времени новой встречи.

Новости, сообщаемые Аргиром, я передавал своим товарищам активистам, а те информировали остальных ребят в батальонах и ротах.

В нашем полку служил некий майор Сыбчев. Вряд ли римские патриции обращались так со своими рабами, как он с нами. Не существовало таких обидных слов, ругательств, оскорблений, которые бы он не пускал в ход при каждом удобном случае.

Однажды я дежурил по роте, был одет по всей форме, с повязкой на рукаве, так что издали можно было видеть, что я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

Сыбчев пришел в казарму и начал ругать солдат, а потом без всякого повода набросился на меня. Я не стерпел:

— Господин майор, вы не имеете права нас оскорблять.

— Молчать, идиот! — крикнул майор и, схватившись за саблю, быстро приблизился ко мне.

В военном уставе ясно сказано, что часовой, а также дежурный по роте или полку неприкосновенны. В случае же нападения или опасности они не только могут, но и обязаны применить оружие.

— Стойте, господин майор! — крикнул я и взялся за рукоятку висевшего у пояса ножа.

Все солдаты, находившиеся в помещении, собрались около нас.

Майор остановился с перекошенным от ярости лицом.

— Прошу, господин майор, не нарушать устав, или я буду действовать в соответствии с его требованиями.

Сыбчев в растерянности огляделся и увидел разгневанные лица солдат. Он понял, что, если дело дойдет до суда, все будут свидетельствовать против него. А я продолжал держать руку на рукоятке ножа. Офицер не сомневался, что я непременно воспользуюсь им, если хоть пальцем тронет меня. Он повернулся и быстро вышел из казармы.

Его проводили громким улюлюканьем, которое потом еще долго не затихало. И чтобы восстановить порядок, пришлось употребить власть, которая дана мне была как дежурному. Ребята умолкли и вскоре разошлись.

В то время я был зачислен в отделение при штабе батальона. По штату значился трубачом.

Командира батальона майора Стоянова только недавно назначили, и во время первого смотра он останавливался перед солдатами, узнавал их имена, должности, расспрашивал о семьях. Наконец остановился передо мной:

— Как твое имя?

— Добри Маринов Добрев.

— Два раза Добри. Браво. А службу несешь добре?

— Так точно, господин майор.

Моя подтянутость, наверное, ему понравилась, и он продолжал расспросы:

— Какую должность исполняешь?

— Трубач без трубы, господин майор.

По лицу его пробежала тень недовольства, и он пошел дальше, ничего мне больше не сказав. Потом, видимо, расспросил обо мне командира взвода и на следующее утро, проходя вдоль строя, снова остановился передо мной:

— Что ты хмурый, трубач? Как туча черная…

Накануне нам сделали противохолерные уколы, и я действительно чувствовал себя паршиво.

— Не может же человек всегда быть веселым!

— Душа у тебя черная, Добри. И чтобы она посветлела, тебя надо почаще ставить под ружье на солнце. Если это лекарство не подействует, тогда пропишем еще порцию.

Унтер-офицер и несколько солдат хихикнули, а Стоянов, довольный своим остроумием, пошел дальше.

6 июня. С утра были на реке, купались и стирали. Настроение у всех хорошее. Агентство «Портянка» передало «достоверную новость», что до пятнадцатого июня нас демобилизуют. Аминь!

8 июня. Сделали третий противохолерный укол. «Портянка» внесла поправку в позавчерашнее сообщение. Увольнение будет не до пятнадцатого, а с двадцать второго июня. Разламывается голова, чувствую, что свалюсь. Половина роты слегла. Все от уколов.

9 июня. От Лены пришло две посылки сразу. Созвал всех приятелей, и устроили царский пир.

14 июня. Валентина Гризодубова совершила беспосадочный перелет на расстояние 14 048 километров. Отец ее работает механиком на стройке. Самолет отечественного производства. Браво, Валя!

21 июня. Суббота. Я дневальный. Ничего не случилось.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

22 июня 1941 года. Утром как смерч пронеслась весть: Германия напала на Советский Союз.

Что нам готовит будущее? Жизнь полна неожиданностей.

— Добри, война!

Сникший Илия Спиров стоял передо мной. А был всегда шустрый, бодрый парень.

— Какая война?

— Гитлер напал на Советский Союз.

Известие меня ошеломило. В первое мгновение я поддался испугу, охватившему большинство людей, но вскоре мною завладела одна мысль: вот «наш последний и решительный бой».

Все, что мы делали до сих пор в комсомольских и партийных ячейках — выпуск листовок и газет, вывешивание лозунгов на стенах, маевки на Витоше и Люлине, — было только подготовкой к этому моменту, когда каждый должен показать, чем он может помочь первому в мире пролетарскому отечеству.

— Передай активу, что сразу же после завтрака соберемся во дворе, — сказал я Илии Спирову.

— Слушаюсь, Добри.

Я взглянул на Илию. Он стоял по стойке «смирно»; растерянность исчезла.

После завтрака все высыпали во двор и горячо обсуждали события, спорили, волновались, так что наша группа ничем не выделялась. В тесном кругу стояли Борис Шаренволов, Стоян Хаджипенчев, Никола Желявский, Иван Соколов, Илия Спиров, Васил Пигов, Иван Цачев, Бочо Атанасов и я.

— Считаю, что мы должны создать в полку боевую организацию, — начал я.

— А разве у нас ее нет? — прервал меня Желявский.

Вопрос был законным. У нас действительно была организация, но теперь требуется что-то другое. Нужна строго законспирированная военная организация, которая сможет по первому сигналу выполнить любое указание, любой приказ партии. По правде говоря, мы пока не получали какой-либо партийной директивы о создании такой организации, но мне казалось, нам самим следует трезво оценить момент и принять такое решение. У меня на этот счет сомнений нет. А что скажут мои товарищи?

— Правильно, нужно это сделать! — отозвалось несколько человек одновременно. Остальные в знак согласия закивали головой.

— В таком случае, можно считать, что сегодня, двадцать второго июня сорок первого года, в двадцать пятом полку создана организация Болгарской коммунистической партии. Предлагаю следующую структуру: полковое руководство, батальонное и ротное. Ротные секретари войдут в батальонное руководство, а батальонные секретари — в полковое. Члены партийных групп будут знать только своего секретаря и связываться только с ним. Прием новых членов в организацию должен быть очень тщательным и строго индивидуальным. Надо утвердить полковое руководство. Что скажете?

Заговорил Соколов:

— Среди нас — представители всех батальонов и отдельных рот. Предлагаю тех, кто присутствует на этом собрании, ввести в состав полкового руководства. А если нужно будет, привлечем и других товарищей. Секретарем предлагаю тебя.

Не помню точно, сказал Соколов «секретарем» или «ответственным», но, в сущности, это означало одно и то же.

— Во-первых, — начал я, — надо в ближайшие два-три дня завершить оформление организации. Срок — неделя. Во-вторых, необходимо собрать как можно больше оружия и переправить его с отпускниками в Софию. Для этого нужно хорошенько осмотреть все укрепления линии Метаксаса, там найдется немало пистолетов, винтовок, патронов. Важно действовать осторожно, чтобы не напороться на провокатора. И в-третьих, мы должны неустанно разъяснять солдатам авантюристическую агрессивную политику Гитлера и антинародные действия болгарского правительства. Нашим лозунгом теперь станет: «Ни одной болгарской винтовки, ни одного болгарского солдата на восточный фронт!» Вот пока и все. Надо разобраться, что происходит на фронте, как развиваются события, и обстановка подскажет нам дальнейшие действия.

Все вопросы были решены, и мы разошлись по своим ротам и батальонам.

После обеда пришел Аргир. Я расспросил его о последних новостях, и мы условились в дальнейшем встречаться ежедневно, по возможности днем и вечером, чтобы получать информацию о событиях в мире.

Трудный, тяжелый это был день. Непрерывно гремело радио, оповещавшее о молниеносном продвижении механизированных немецких соединений, сбитых советских самолетах, уничтоженных орудиях и танках. Офицеры, видимо по приказу начальства, стали приходить в подразделения, славословить «немецких рыцарей» и обливать грязью Советский Союз. Как трудно было сдерживаться и сохранять спокойствие, чтобы не вскочить и не бросить таким офицерам в лицо: «Врешь, гад! На кого клевещешь?!»

26 июня. Получил письма от Лены, дяди, Нади и Григора.

27 июня. Переместились на новые квартиры, в бывшую греческую школу. Комнаты светлые и чистые.

Уже на шестой день после начала войны во всех частях нашего полка, переброшенного на побережье Эгейского моря, были созданы подпольные ячейки. На заседании руководства подвели итоги этой работы. Оказалось, что в полку более сорока коммунистов и комсомольцев и довольно много солдат, находящихся под нашим влиянием.

С Аргиром по-прежнему поддерживал регулярную связь, не рассказывая ему, однако, о наших делах. В первые же дни я сказал, что мы нуждаемся в оружии. Он пообещал помочь, и действительно вскоре я получил от него несколько пистолетов и гранат. Другие товарищи тоже сумели достать кое-что из оружия.

28 июня после обеда узнал, что ночью нас выведут на облаву и обыски. С Аргиром мы уже встречались утром, но я не был уверен, что он снова придет вечером. Кроме того, мне предстояло заступать в караул, а людей надо было во что бы то ни стало предупредить. Только как это сделать, если я никого не знаю? И тут как раз ко мне подошел Соколов, направлявшийся в увольнение. Я поручил ему сделать все возможное, чтобы предупредить наших людей в городе, а сам быстро побежал к плацу, где унтер-офицер уже строил караул.

После Соколов мне рассказал:

— Несколько часов я сновал по улицам города, надеясь встретить кого-нибудь из знакомых, все напрасно. Тогда я зашел в первую попавшуюся парикмахерскую. Там ожидали своей очереди только греки. Парикмахер тоже был грек. Обращаясь ко всем сразу, я спросил:

— Можно ли побриться без очереди? Я очень спешу. Парикмахер, уже пожилой человек, указал мне на свободный стул, а один из очереди по-болгарски сказал:

— Все тут спешат.

А мне только того и надо: я понял, что этот человек знает болгарский язык.

— Я в самом деле спешу. Ночью предстоит облава, и надо еще многое сделать, но если вам тоже некогда, то могу остаться и небритым. Невелика беда.

И меня сразу же след простыл.

Вечером к ограде подошел Аргир:

— Верно ли, что ночью будет облава?

— Да, будьте готовы.

Очевидно, фраза, брошенная Соколовым в парикмахерской, сделала свое дело.

1 июля. Нас подняли в три часа. Обыски начали в шесть. Нет ничего более неприятного, чем врываться в чужой дом, рыться в чужих шкафах и сундуках со скудным скарбом. Наша группа в этот день не обнаружила ничего подозрительного.

2 июля. Получил письмо от Лены.

Разразившаяся война у многих вызвала испуг и растерянность. Этого нельзя сказать про моих друзей и товарищей — коммунистов. Они самостоятельно, без всяких указаний свыше, начали сплачивать вокруг себя солдат в разных полках, батальонах и ротах, отыскивали единомышленников и сочувствующих, создавали организации.

Возникли организации в прибрежных артиллерийских батареях, соседних полках, интендантской команде и саперном батальоне. Было создано и дивизионное руководство. Возглавил его Петр Вранчев, а его ближайшими помощниками стали Антон Попов и Желязко Колев.

Наше полковое руководство собиралось почти каждый вечер. Новости после этого разносились по всем батальонам и ротам. Аргир регулярно информировал нас о передачах московского радио, а также о всех решениях Греческой коммунистической партии.

В то время в Ксанти издавалась газета «Прибрежная Болгария». В ее типографии печатником работал Ицо Спиров. Он имел доступ к бюллетеням Болгарского телеграфного агентства, и мы с его помощью узнавали о положении на фронте.

Главной своей задачей в тот момент мы считали разоблачение лживой пропаганды противника.

19 июля. Пришел приказ представить список солдат, отправляющихся в отпуск во вторую очередь. Из нашей роты в этом списке 34 человека. Попаду ли я в него?

21 июля. Утром принесли отпускные удостоверения. Завтра отправляемся в Момчилград. Радуемся, словно дети на пасху.

Узнав, что еду, я сразу отправился к Аргиру. Взял у него пистолеты и гранаты, которые он приготовил для меня, познакомил его с товарищем, выбранным моим заместителем. Договорились, что, как только вернусь, тут же дам знать о себе.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Тридцать дней отпуска для солдата — это и много и мало. Много — когда думаешь о них, находясь на службе; мало — когда приедешь домой.

Переодевшись в гражданское, уже на второй день я почувствовал себя так, будто и не было за плечами трех месяцев службы в армии. Дома начались обычные встречи, заседания, митинги. И хотя я не входил в состав районного комитета комсомола, уже с первых дней включился в работу.

Передо мной стояла задача: установить связь с партийным центром, доложить о нашей работе в полку, посоветоваться, на верном ли мы пути, договориться о дальнейших действиях.

С районным комитетом партии я связался через Пешо Майну. Он был своим человеком в нашем доме и мог приходить в любое время.

Пешо был первым, кого я увидел по приезде в Софию. Поговорили о том о сем и, так как нам обоим было некогда, условились встретиться на следующий день в девять часов вечера. В этот час начиналась передача московского радио на болгарском языке, и мы собирались, чтобы послушать новости с фронта. А они были неутешительные и даже тяжелые. В конце сводки диктор обычно сообщал: «После тяжелых и упорных боев наши войска оставили…»

Газеты регулярно печатали карты с обозначением линии восточного фронта, и мы карандашом отмечали оставленные города. Но, хотя немцы заняли уже большие территории, никому из нас не приходило в голову, что это может решить исход войны, что мы, возможно, проиграем ее…

Пешо пришел, когда передача уже закончилась.

— Что сообщили?

— Сбито двадцать четыре самолета, уничтожено тринадцать танков, а один снайпер истребил сто фашистских офицеров и солдат.

— Хорошо. Если так пойдет дальше, скоро поредеют дивизии фюрера.

Я ему подробно рассказал о своей организационной работе в полку, о людях, которые нас поддерживали, о настроениях солдат, о положении греческого населения и наших связях с ним.

— Очень хорошо. Постараюсь завтра познакомить тебя с одним товарищем. Обо всем доложишь ему.

Встреча эта состоялась не на следующий день, а почти через неделю. Товарища звали Димо Дичев.

— Мы еще увидимся с тобой, а теперь, смотри, не очень влезай в комсомольскую работу. Ты нам понадобишься для другого, более важного дела, — сказал он в конце нашей беседы.

С Димо Дичевым мы встречались еще несколько раз. При последней встрече, перед моим возвращением в полк, договорились об условном сигнале, который будет дан из Софии, если Центральный Комитет решит начать восстание в районах, прилегающих к Эгейскому морю. Димо Дичев рассказал, как связаться, с другими товарищами из нашей дивизии, и дал подробные указания о дальнейших действиях. Обговорили мы и такой важный для нас вопрос: что предпринимать, если у нас в полку начнутся аресты.

— На сколько человек в полку вы можете рассчитывать?

Я прикинул в уме. С входившими в организацию товарищами, с людьми, которые находились под нашим влиянием, с друзьями, которые всегда вступятся за нас, можно рассчитывать на несколько сот человек. А они смогут повести за собой всю солдатскую массу.

Димо Дичев задумался. Нелегко принять правильное решение. Наконец произнес:

— Поднимайтесь! Если начнутся аресты, поднимайтесь на восстание.

И мы стали обсуждать положение в полку и дивизии, дислокацию немецких войск в районе Димотика. Софлу, Фере, говорили о связи с коммунистами в других болгарских частях, вырабатывали общий план действий на случай восстания.

— Когда вернешься в полк, — закончил Димо Дичев, — собери руководство. Вместе обсудите этот план во всех деталях. Постарайтесь не допускать ошибок. Один неверный шаг может погубить организацию, созданную с таким трудом, обречь на смерть сотни людей.

2

Кто-то постучал в дверь.

— Входи!

Никто не вошел, а снаружи снова постучали.

— Входи же!

И опять никто не появился. А к нам обычно входили без стука.

— Ну тогда, если нравится, стой за дверью.

Дверь открылась, и на пороге вырос Добри.

— Ты что, вернулся?

Я столько дней ждала его приезда в отпуск, ждала, что его демобилизуют, а вот теперь, когда он наконец пришел, так встретила его! Я бросилась обнимать Добри, а он вдруг отстранил меня.

— Погоди, на мне полно вшей. Сначала нужно переодеться.

Как он изменился за эти три месяца, пока я не видела его! Похудел, оброс. Я стояла в растерянности, не зная, что сказать. И тут раздался голос мамы:

— Здравствуй, Добри! А ты, Лена, собери человеку поесть.

Я пошла к буфету достать тарелки и вилки, а мама поставила большой котел в печку. «Человек» должен был вымыться хорошенько, чтобы снова приобрести человеческий вид.

Когда мы остались вдвоем, Добри вытащил несколько «одринок» — так мы называли тогда яйцевидные гранаты — и подал мне одну из них.

— Спрячь эту штуку где-нибудь в укромном месте. Остальные я передам товарищам из района.

Я уже давно приготовила под черепичной крышей надежный тайник для оружия, боеприпасов и нелегальной литературы. Гранату я быстро спрятала туда же. Когда я вернулась, Добри пригласил меня сесть рядом с ним на лавку.

— Докладывай, что вы сейчас делаете в районе.

Несмотря на то что в районном комитете я замещала Добри, несмотря на то что он был моим мужем, когда мы заговорили с ним об организационных вопросах, я смотрела на него, как на руководителя, послушно отвечая ему, словно ученица.

— В «Риле» наша группа уже насчитывает семь человек. Необходимо разбить ее на две. Секретарем у нас толстушка Ленче…

— А ты тоненькая Ленче, — перебил меня Добри и подвел к висящему на стене зеркалу. — Посмотри-ка на себя!

И в самом деле, я очень похудела за последнее время. Но поскольку мы вели серьезный разговор, я отошла от зеркала и стала продолжать:

— Группа в «Шабате» разрастается. Мы привлекли еще двух девушек. До этого мы поручили им вести работу в БРС…

Вместе с Добри в отпуск приехал и Георгий Ковачки. Районный комитет решил провести общее собрание с их участием. Они должны были рассказать нам об обстановке в Беломории и о том, что происходит в армии, а мы — ознакомить их с нашей работой в районе.

В ближайшее воскресенье было решено организовать «субботник» — так мы называли тогда те дни, когда работали в пользу политических заключенных. Вся районная молодежная организация вместе с теми, кто не являлись ее членами, а симпатизировали ей, отправилась в местность Чепински Искыр за ивовыми прутьями. Нарезанные прутья там же на месте, пока они еще не успели потерять эластичность, мы с помощью нехитрого приспособления отбеливали, а после этого относили корзинщикам. Полученные деньги передавали в организацию.

После работы было намечено провести заседание комитета.

В Чепински Искыр мы решили пойти в субботу вечером. К нам пришли Гошо и Пешка, мы приготовили ранцы и, как только стемнело, отправились в дорогу. Вскоре мы веселой компанией уже шагали по лугу. Вокруг не было ни одной живой души, и мы громко пели песню о танкистах, потом о комсомольце-буденновце, который перед смертью говорил своему коню:

Ты, конек вороной,

Передай, дорогой,

Что я честно

Погиб за рабочих.

Ночь стояла темная, луна должна была взойти только в одиннадцать часов, и мы быстро шагали прямо через поле. Нашим проводником был Гошо, который ходил уже по этой дороге «тысячу раз».

Неожиданно Пешка споткнулся, и Гошо остановился.

— Далеко еще? — спросила я, сняв с плеча ранец.

— Да вроде бы… недалеко, — не совсем уверенно ответил Гошо и выругался в адрес луны, которая явно запаздывала взойти.

— Я тоже думаю, что уже близко, — вмешался Добри. — Пахнет водой. Где-то рядом должен быть Искыр.

— А вы у нас единственные проводники, — шутливо заметил Пешка.

— Давайте отдохнем немного, — предложил Добри. — Подождем, пока взойдет луна, тогда и сориентируемся.

— Хотя бы какую-нибудь копну сена найти, — вздохнул Пешка. — А то так, на голой земле…

Мы расстелили на земле одеяла, которые взяли с собой, улеглись, поговорили немного и вскоре все замолчали. Вдруг до нас донеслись голоса людей. Нам показалось, что эти люди где-то далеко, но мы решили ничем не выдавать своего присутствия: еще неизвестно, кто это такие.

Восход луны все проспали. Зато, как только солнечные лучи коснулись наших глаз, мы вскочили словно по команде.

Я осмотрелась. Всего в каких-нибудь двадцати шагах от нас стояло несколько копен сена, о которых мы мечтали ночью.

— Эй вы, проводники! — крикнул, рассмеявшись, Пешка. — До Царьграда дошли, а святую Софию не заметили.

— А у тебя самого где глаза были, на затылке, что ли? Чего же ты-то ни одну копну не заметил? — начал оправдываться Гошо.

В этот момент в ближайшей копне что-то подозрительно зашевелилось. Через мгновение из нее показалась лохматая голова — это был наш новый районный секретарь — Неделчо Ганчовский. Следом за ним вылезли Стоян Дылгия, Трендафил Мартинский и Живко Василев, а из другой копны выбрались Недка Колева и еще одна девушка. Почти весь районный комитет был в сборе.

В этот день ракитник, росший на берегу Искыра, остался без веток. Ребята старались перегнать друг друга, соревновались, кто больше нарежет прутьев, и девушки отбеливали их и связывали в большие вязанки, которые вечером нужно было отнести в Софию.

Но вот солнце начало опускаться над Люлином, парни и девушки стали группами расходиться. Когда над полем воцарилась тишина, мы снова собрались у копен сена. Несколько наших ремсистов, не входивших в комитет, отправились в охранение — их расставили по местам наши воины, и заседание началось.

Мы рассказали о работе в районе, Добри и Гошо ознакомили нас с настроениями в армии, а под конец снова был поставлен вопрос о том, что всех членов комитета необходимо вооружить. В то время только Неделчо и Живко имели пистолеты.

Наши воины переглянулись.

— Да, в таком виде, как сейчас, на вас всех одного полицейского хватит. Переловят, как цыплят в курятнике.

— Пистолеты необходимы всем, и не только пистолеты…

— Само собой, что не только пистолеты. Я позабочусь, чтобы у каждого члена комитета было и по две гранаты.

Это отозвался Живко. Его голос я узнала бы из сотен — низкий, грудной, энергичный.

Утром после заседания Добри ушел, и, когда я вернулась с работы, его еще не было. Наступил вечер, и я уже начала беспокоиться, но вдруг дверь широко открылась и Добри поманил меня к себе пальцем.

— Иди-ка посмотри.

Он вынул из кармана маленький дамский пистолетик.

— Дай, — попросила я, протянув руку.

— Погоди немного. Такое без выкупа не дается.

— Проси что хочешь…

— Баницы, да чтобы брынзы было побольше.

— Сейчас приготовлю, давай пистолет.

Вместе с пистолетом Добри принес и коробку патронов. Я долго любовалась пистолетом, а потом Добри снова взял его у меня и стал объяснять:

— Вот это ствол. Это спусковой крючок. А это…

Когда на улице затихли шаги ночных прохожих, я спырятала пистолет в тайник, куда уже раньше положила гранату. Теперь я была вооружена…

3

Через два дня после моего возвращения в полк мы собрались, чтобы обсудить поставленные перед нами задачи. Я сообщил товарищам, что о нашей организации теперь знают в Софии, что, возможно, предстоит начать восстание.

Слово «восстание» оказало удивительное воздействие на моих товарищей. Глаза у всех так и загорелись. Некоторые даже решили, что восстание — это вопрос ближайших дней, если не часов, и стали спешить, обвинять меня в нерешительности и промедлении.

Пришлось вновь и вновь втолковывать, что восстание в полку можно начать только по сигналу свыше и лишь после того, как заручимся поддержкой остальных частей дивизии, или если произойдет провал организации и потребуется вызволить арестованных товарищей.

А потом началась та будничная организационная работа, без которой немыслимо ни одно большое дело. Надо было привлечь к работе как можно больше людей, в том числе и командиров. Мне удалось установить связь с одним офицером из резервистов. Родом он был из села Петерч и состоял там в комсомольской организации. Кроме того, я несколько раз беседовал с командиром нашего взвода. Этот честный и смелый человек откровенно говорил, что считает нападение Гитлера на Советский Союз авантюрой, которая дорого обойдется не только немцам, но и нашему народу.

Хотя мы покинули Ксанти, все же сумели опять связаться с Аргиром, а через него с бывшим рыбаком из города Дедеагача Барбой Ламбо, который в то время занимался продажей арбузов.

Связь с Барбой Ламбо поддерживал Иван Соколов. Когда ему удавалось побывать в Дедеагаче, он обязательно заглядывал на городской базар, где среди наваленных арбузов восседал продавец, расхваливавший свой товар. Стоило показаться Соколову, как Барба Ламбо громко провозглашал:

— Сладкие, медовые! Только у Барбы Ламбо! — И тут же предлагал: — Давай, солдат, выбирай. Тебе отдам по дешевке.

Соколов начинал перебирать арбузы, выстукивая и тиская их, пока продавец не «терял терпение».

— Подожди, я сам выберу. И если окажется несладким, в следующий раз не возьму с тебя денег.

Доставал арбузы из тех, которые были припрятаны у него под рогожкой, выстукивал один, другой и уверенно заявлял:

— Вот этот самый сладкий.

Возвратившись в казарму, Соколов в укромном уголке начинал разрезать арбуз. В нижней его части всегда имелось треугольное, тщательно замаскированное небольшое отверстие. А в нем — завернутый в пергаментную бумагу густо исписанный листок. Так Барба Ламбо сообщал нам последние новости.

Комитет специальным решением обязал всех членов организации самым добросовестным образом исполнять свой воинский долг, чтобы не было никаких недоразумений с офицерами и никто не оказался под арестом из-за какой-нибудь глупости или мелочи. Ведь арест товарища мог быть понят как сигнал к восстанию.

Мы готовы были начать действовать в любой момент. Но команды сверху не поступало.

Очевидно, военный центр не находил целесообразным начинать в тот момент восстание на побережье Эгейского моря. Однако он дал указание всячески укреплять организацию и быть в постоянной боевой готовности.

Снова пошли слухи о скорой демобилизации резервистов. В связи с этим в середине ноября состоялось заседание полкового комитета, обсуждался вопрос об изменении его состава.

Дело в том, что все без исключения члены комитета были резервистами. Да и среди рядовых членов организации самыми активными также были коммунисты, призванные на службу из резерва. Поэтому и было решено создать новый полковой комитет, назначить его представителей в батальоны и роты, чтобы в случае объявления демобилизации обеспечить бесперебойную работу партийной организации в полку.

Прошло еще две недели. Из смелых и преданных товарищей быстро создали комитет, образовали и новые партийные группы. Слухи о скорой демобилизации в первые дни декабря стали особенно упорными. Даже наши ротные командиры говорили о предстоящем расставании.

13 декабря после обеда ко мне прибежал товарищ, работавший в штабе полка. Задыхаясь, он сообщил:

— Отправляемся… завтра утром… в шесть часов.

— Это точно?

— Абсолютно… Сам читал… приказ…

В нашем распоряжении оставалось несколько часов. За это время надо было встретиться с товарищами из нового полкового комитета, переговорить с ними и, наконец, просто попрощаться. А затем собраться в дорогу.

У нас уже заранее многое было решено, обдумана каждая мелочь. Мы еще раз условились о паролях для связи, пожелали друг другу доброго пути, обменялись последними рукопожатиями и расстались.

Для некоторых это рукопожатие оказалось действительно последним. Такова уж логика борьбы. Говоришь «до свидания», назначаешь встречу, а она не может состояться: на пути встает смерть.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

В первые дни января встретился с Петром Станевым. Он сообщил, что я переведен на работу по военной линии.

— Тебе надо ликвидировать все связи с районом и ограничить круг людей, навещающих твой дом.

Я молча кивнул.

Военный центр поручил мне поддерживать связь с партийной организацией, созданной в 25-м полку. Из этого полка мы получали оружие и боеприпасы. Кроме того, мне дали задание отыскать всех коммунистов, уволенных из армии в запас, наладить с ними связь, проинструктировать, как они должны будут действовать, если их опять призовут. Наконец, всех прошедших службу товарищей следовало ввести в создавшиеся в городах и районах партийные ячейки запасников.

Я часто думаю, как несправедлива судьба к биографии партийного работника в подполье. Что он делал в течение недель, месяцев, а иногда и целых лет? Встречи, собрания, явки… А еще? Кажется, ничего больше не было. Но сколько времени, энергии и сил тратилось на то, чтобы найти только одного человека, провести только одну встречу и при этом не вызвать подозрения полиции и окружающих!

Однажды меня вызвал Емил Марков:

— Собирайся в дорогу!

Я вопросительно посмотрел на него.

— Поедешь в Плевен. Встретишься с товарищами, которые демобилизовались из двадцать пятого полка, и поставишь перед ними задачу начать работу в четвертом пехотном полку. Там не хватает людей, а в Сливенском — более чем достаточно… Наши связи с Плевенским гарнизоном очень слабые. Все ясно?

— Ясно.

— Деньги на дорогу есть?

— Есть.

«Командировочные» тогда давали самые мизерные, и только в случае если человек не имел собственных денег, чтобы купить билет. Суточных и гостиничных не было. Предполагалось, что по прибытии на место товарищи не оставят тебя спать на улице и ты будешь есть то же самое, что и они.

В Плевене жил мой брат Миле, и я остановился у него. Вечером он неожиданно вошел в комнату и заметил, как я клал под подушку пистолет. Он пришел, видимо, о чем-то меня спросить, но слова у него застряли в горле. Указывая на пистолет, произнес:

— Не опасно ли?

— Не бойтесь. Он поставлен на предохранитель.

— Нет, я спрашиваю о другом. Тебя ищут?

Что можно было ответить на этот вопрос? В тот момент никакой опасности я не замечал, но меня предупредили, чтобы в Плевене я ни в коем случае не попадался на глаза полиции. При малейшей опасности нужно было хорошо укрыться, и поэтому следовало заранее подумать о надежных нелегальных квартирах.

Одной из таких квартир, по крайней мере в тот день, была квартира Миле.

— Тебя ищут? — повторил Миле свой вопрос, и в голосе его прозвучала тревога.

— Нет, но накрытое молоко кошки не вылакают.

— И для этого у тебя пистолет?

— Давайте спать.

— Разве вы не знаете, какое сейчас время?!

О «времени» тогда все были одинакового мнения.

На другой день вечером я устроил собрание в одном доме, на окраине города. Привел меня туда секретарь окружного комитета комсомола Васил Топалов. Там нас ожидало несколько молодых парней. Увидев нас, они тут же все встали.

— Знакомьтесь. Товарищ прибыл «свыше» по военной линии…

Суть дела я изложил коротко. Затем заговорили о войне.

Сейчас, может быть, кому-нибудь покажутся банальными слова: «Товарищи, исход войны зависит и от нас, от наших действий». А могут и сказать, что Советская Армия и без поджогов складов, разрушения телефонной связи, без наших партизанских отрядов и боевых групп разгромила бы гитлеровцев и освободила нашу родину. В таких рассуждениях есть и правда, и огромная ошибка. Если бы во всей Европе, во всех оккупированных областях не поднимался на борьбу народ, если бы десятки немецких дивизий и соединений стран-сателлитов не были заняты введением «нового порядка», какие крупные силы были бы брошены против Советской Армии!

Все мы чувствовали себя тогда красноармейцами, хотя не носили формы. И когда ребята наказали мне передать «наверх», что все поставленные задачи будут выполнены, я понял, что долг перед Красной Армией будет исполнен.

На другой день встретился еще с несколькими товарищами и после этого возвратился в Софию.

…Так чередой шли дни — встречи, собрания и опять явки, боевые задания…

А еще?

Кажется, ничего другого и не было.

2

3 апреля 1942 года. Это был счастливейший день в моей жизни: арестовали меня в шесть часов вечера, а могли бы арестовать на несколько часов раньше…

В два часа я встретился с Желязко Колевым. Перейдя улицу, он спросил меня шепотом:

— Пистолет с тобой?

Я ощупал карман.

— Дай мне.

Вошли в подъезд, я быстро передал ему оружие. Затем мы расстались, так как на половину четвертого была назначена встреча с Тодором Дачевым. Мы с ним «столкнулись» на перекрестке, завернули в первый же переулок, он мне молча передал черную ученическую сумку и сразу же ушел.

Сумка была наполнена взрывчаткой, которую нужно было отнести в швейную мастерскую Шаренволову. В мастерской меня уже ждали.

В шесть часов предстояло встретиться с Петром Вранчевым у него дома. Я шел не спеша, разглядывая витрины, в которых не было ничего интересного, и по привычке незаметно поглядывал назад, чтобы убедиться, не увязался ли кто-нибудь за мной. Я ничего не замечал, пока не дошел до пивного завода Прошека. Улица была безлюдна, и вдруг в пятидесяти шагах от меня появилась группа людей, одетых в серые плащи. Они быстро приближались. «Сыщики», — догадался я и прибавил шагу. До первого переулка оставалось метров двадцать, когда два агента догнали меня. Один из них приставил дуло пистолета к моей груди.

— В чем дело, господа?

— Не валяй дурака. Нам известно, что ты воруешь! Люди давно уже жалуются в участок, а он притворяется тут! Пошли с нами!

Пятый полицейский участок находился рядом, и через несколько минут мы были в дежурной комнате. Меня быстро обыскали и отвели в камеру. Через полчаса вошел агент.

— Где живешь?

— На улице Петрохана.

— Адресная карточка есть?

— Да.

— Только не ври, а то знаешь что будет?!

Агент вышел и через пятнадцать минут снова вернулся. По лицу его было видно, что он чем-то озадачен.

— Как тебя звать?

— Добри Маринов Джуров.

— А кто такой Добри Маринов Добрев?

— Опять же я.

— Почему это так?

Я объяснил, что Джуров — это мое домашнее имя, и, так как в документе нет места, чтобы написать все четыре имени, я сократил третье. Затем добавил:

— Надеюсь, вы поняли, что я не имею никакого отношения к кражам?

— О, мне уже все ясно! — криво усмехнулся он. — Конечно, в участок вы угодили случайно.

Тон его был явно издевательским, и я понял, что допрос далеко не окончен. Мной тут же овладело беспокойство: что нашли при обыске дома? В том, что обыск был, я не сомневался, а у меня хранились пистолет и две гранаты.

Часов в десять в камеру вошел тот же агент и с ухмылкой остановился у двери:

— Пошли, расстаемся с тобой.

«Неужели в самом деле меня освобождают?» — радостно подумал я, но тут же за спиной агента увидел полицейского с винтовкой. «Ага, значит, просто смена «квартиры».

На улице стояла крытая автомашина, и через десять минут меня доставили к знаменитому Гешеву, начальнику отдела по борьбе с коммунистами.

С ним мы уже были знакомы. Гешев обладал необыкновенной профессиональной памятью. Ему было достаточно раз увидеть человека, чтобы запомнить его на всю жизнь. Гешева называли ходячей энциклопедией по вопросам рабочего движения в Болгарии, да и не только в Болгарии. После победы стало известно, что он был резидентом одновременно нескольких иностранных разведок, не говоря уж о тесной связи с гестапо.

Всегда мрачный и насупленный, Гешев целыми днями и даже неделями не выходил из своего кабинета, кроме тех случаев, когда сам решал участвовать в каком-либо обыске или аресте. Даже любовница приходила к нему прямо в полицию.

Я был крайне удивлен, когда Гешев встретил меня в своем кабинете приветливой улыбкой и предложил сесть. Начался совсем обычный «мирный» разговор, и так как обстановка располагала к «откровенности», то я стал возмущаться поведением агентов, арестовавших меня по нелепому обвинению в воровстве.

— В самом деле, нехорошо поступили… Однако, к сожалению, я должен вам сообщить, что мы вынуждены вас задержать и выслать на новое местожительство.

— Но за что? В чем я провинился?

— Я не говорю, что вы в чем-то провинились сейчас, даже допускаю, что по отношению к вам эта мера неоправданна, но у меня есть распоряжение господина министра внутренних дел: всех лиц, бывших когда-либо под судом на основании закона о защите государства, выдворить в поселения общественной безопасности. А я — исполнитель, обязанный неукоснительно выполнять распоряжения своих начальников.

— Но, господин Гешев…

Он властно поднял руку:

— Это, по существу, забота о вас, о вашей семье. Оставаясь на свободе, вы, чего доброго, займетесь подпольной работой… Теперь времена другие, и вы вряд ли за это отделаетесь годом тюрьмы. А так завтра мы вас отправим в Еникёй, вы там несколько месяцев погреетесь под южным солнцем, война окончится — и вернетесь…

И он во второй раз улыбнулся за те двадцать минут, которые я провел у него.

— Можете написать письмо своей жене. Успокойте ее и попросите, чтобы она принесла вам белье, немного продуктов и одеяло в дорогу. Больше вам ничего не нужно. На побережье Эгейского моря тепло.

Дверь бесшумно открылась. В кабинет вошел агент.

— Отведите его. И дайте ему бумагу и карандаш.

Так счастливо закончился тот день: при обыске, как видно, ничего не нашли, ничего не знали и о моей работе в военной организации.

3

В нашем дворе на улице Петрохана стояли три небольших одноэтажных домика и несколько стогов сена. В глубине находился свинарник, рядом с ним сколоченный из десятка досок курятник, а полновластным хозяином всего двора был большой пес-овчарка, который меня очень любил. Каждый раз, когда я уходила на работу, он провожал до площади, а когда возвращалась, встречал веселым лаем.

Наш Мурджо имел изумительное чутье. На наших гостей он никогда не лаял, как будто чуя хороших людей.

С книгой в руках я ждала в этот вечер Добри. Иногда он возвращался очень поздно, но я все равно до его прихода не могла заснуть. Вдруг Мурджо яростно залаял. Послышался топот сапог, сердитые голоса. Люди отгоняли собаку. Я вскочила с постели и прильнула к окну. Во двор вошли несколько полицейских и шпиков. Они направились к среднему домику. Не успели замолкнуть первые удары в дверь, как показалась хозяйка в наброшенной на плечи большой черной шали.

— Кто здесь живет?

— Я, Гоша и Живка.

— А Добри Маринов?

Мне стало ясно, что пришли за Добри. Я быстро выбежала в кухню и опустила штору на окне. Кухонное окно выходило на улицу, и мы договорились с Добри и моим братом Стефаном, что опущенная штора означает опасность — входить в дом нельзя.

Встревоженная мама стояла посреди кухни, скрестив руки на груди.

— Полиция! За Добри!

— Я поняла. А как с тобой?..

— Скажи, что я больна и лежу в постели.

В это время раздался сильный стук в дверь. Мама пошла отворить, а я снова легла под одеяло. Спустя мгновение дверь в комнату распахнулась, и вошли три человека.

— Вы кто?

— Жена Добри Джурова.

— Почему лежите?

— Больна.

— Вставайте! Сделаем обыск.

Мама, которая тоже вошла в комнату, шагнула вперед:

— Что вы за люди! Не видите, что женщина беременна и больна. Если хотите, чтобы она встала, выйдите. Дайте ей одеться.

— А ты кто такая? — огрызнулся старший.

— Я мать.

— Ладно. Только пусть не копается! Немного спустя я оделась и открыла дверь.

— Входите!

В нашей спальне стояли кровать, кушетка, буфет, этажерка с книгами и радиоприемник. Его мы купили в рассрочку. В нем Добри спрятал две гранаты, а под стрехой над задней стеной дома были скрыты пистолет и три пачки патронов. На этажерке стояло несколько книг: «Спартак» Джованьоли, «Цемент» Гладкова, «Мать» Горького, «Хлеб» Алексея Толстого и десяток совсем безобидных романов из приложения к «Экономии и домоводству», которые никто не читал. На самом виду дли маскировки стояли три немецкие книжки.

Сыщики сразу же принялись за книги. Они швыряли на пол все, что не представляло для них интереса, а остальное складывали на радиоприемник.

— Кто читает «Мать»?

— Кто?.. Мы…

— Значит, вы из «товарищей», да?

— Горький — известный европейский писатель.

— Знаем мы вашего Горького!

Дошла очередь до немецких книг.

— А эти кто читает?

— Мой муж.

— Смотри-ка, он интересуется политикой. Уж не профессор ли он?

— Нет, рабочий.

После книг шпики принялись за буфет, кровать, коробки с разными мелочами. Все просмотренное они бросали на середину комнаты, но пока меня все это не волновало. Я думала только об одном: заглянут ли они внутрь приемника? Я встала так, чтобы загородить его. Наконец обыск закончился.

Составили протокол, что ничего «антигосударственного» в доме не найдено. Меня предупредили, что завтра, наверное, Добри вышлют и я должна собрать его вещи. Затем полицейские ушли.

Когда их шаги и лай разозлившегося Мурджо замолкли, я устало опустилась на кровать. Слава богу, ничего не нашли — ни гранат, ни пистолета, ни книг, спрятанных в стоге сена. И в то же время тревога за мужа охватила меня еще сильнее. Где он сейчас? Что делает? Не бьют ли его?

Мама начала печь пирог, а я собирала вещи Добри. Сложила в ранец парусиновую куртку, туристские ботинки, шаровары…

До самого рассвета не смогла сомкнуть глаз. Время подходило к восьми, когда во дворе послышались чьи-то шаги. Я подбежала к окну. Перед нашей дверью стоял и осматривался стражник. Что-нибудь еще случилось?.. Открыла дверь:

— В чем дело?

— Здесь живот Елена Джурова? — Стражник посмотрел на листок.

— Это я.

— Записка тебе от мужа. Его высылают. К двум часам принесешь его вещи к этапному коменданту на вокзал. Здесь написано, что надо взять.

Я наполнила ранец и пошла в ближайшую мастерскую:

— Прошу вас, пришейте к ранцу ремешки и застежки. Мне очень нужно… И поскорее…

— Не могу, сударыня. Приходите на следующей неделе.

Я ожидала такого ответа, но у меня не было сил сдвинуться с места. Глаза мои наполнились слезами.

— Не могу, сударыня, — повторил шорник. — Через день пасха, а работы у нас сейчас очень много.

Ребята в мастерской продолжали работать, не обращая на меня внимания. В шорную входили новые заказчики. Я закусила губу, голос у меня словно пропал. Наконец я выдавила:

— Муж арестован. Его высылают. Сегодня в полдень надо отнести ему вещи…

В мастерской сразу наступила тишина. Взгляды всех обратились ко мне. Мастер поднялся, взял из моих рук ранец, повертел его и повернулся к старшему подмастерью:

— На, сделай…

Сразу же поднялось несколько парней. Один вырезал ремешки, другой прилаживал застежки, и через пять минут ранец был готов. Я молча стояла у верстака, а пять пар глаз сочувственно смотрели на меня.

— Сколько с меня?

Парни уставились на мастера. А тот развел руками и, отступая назад, словно боясь обжечься, сказал:

— С таких людей денег не беру.

Слезы подступили у меня к горлу, я поклонилась и прошептала:

— Спасибо!

Через час с полным ранцем в руке я сидела на скамейке вблизи здания полицейской дирекции. Около полудня вывели Добри. Его сопровождал полицейский с винтовкой. Добри шел в двух шагах впереди, держа руки за спиной: на них были наручники. Я направилась было к нему, но стражник сразу же предупредил:

— Разговаривать с арестованным запрещается.

— Это мой муж.

— Муж не муж — все равно запрещается.

Я шла за ними следом до этапной комендатуры. Когда двери арестантской комнаты захлопнулись за Добри, пошла к начальнику попросить о свидании. Дежурил старший полицейский, толстый, усатый, с багровым от пьянства лицом.

— В чем дело?

— Принесла вещи мужу. У меня есть разрешение господина директора полиции. Очень прошу вас: позвольте повидаться с ним хоть две минутки.

— Дай вещи.

Старший вытряхнул все из ранца, осмотрел вещи и развернул пакет с продуктами. Там был пирог, приготовленный мамой, и полицейский, не долго думая, отломил от него половину и оставил себе.

— Сложи вещи в ранец и иди отсюда.

— Прошу вас, господин пристав, разрешите нам повидаться!

— Нельзя!

— Пожалуйста… Одну только минутку!

— Я кому сказал? Убирайся отсюда!

Делать было нечего.

4

После разговора с Гешевым меня заперли в камере на четвертом этаже, а через полчаса ко мне поместили еще одного заключенного, с растрепанными волосами и в рубашке навыпуск. Он испуганно огляделся, сел в угол и подождал, пока затихнут шаги часового, а затем приблизился ко мне:

— Тебя, товарищ, за что задержали?

— Сам не знаю.

— А меня поймали с прокламациями. Мы их лепили на стенах.

Я посмотрел на него исподлобья и понял, что ко мне подсадили шпика, чтобы выпытать что-нибудь, поэтому на вопросы отвечал односложно и все время внимательно наблюдал за ним.

Через полчаса я уже знал всю его «революционную биографию». Когда он замолчал, видимо считая, что настала моя очередь рассказывать о себе, я растянулся на полу и сделал вид, что хочу спать.

Шпик подождал с полчаса и, решив, что я заснул, тоже улегся на полу. Рано утром его вызвал тюремщик. Больше этот парень не появлялся.

К полудню за мной пришел полицейский, и в два часа дня я был уже в этапной комендатуре. Там мельком увиделся с Леной, а в комендатуре познакомился с двумя товарищами, действительно нашими людьми.

Около шести часов пришли за нами. Старший вручил мне принесенный Леной ранец, осмотрел всех троих и строго приказал конвойному:

— При малейшей попытке к бегству — стрелять!

Конвойные откозыряли и повели нас к поезду. Разместились в одном купе. Один из арестованных вынул из сумки хлеб и колбасу. Угостил и конвойных. Вскоре завязался разговор — хотелось внушить сопровождающим, что мы вполне приличные люди и только случайно попали в беду.

Под ритмичный стук колес я заснул и проснулся, когда поезд пришел в Горну Джумаю (ныне Благоевград). Нас отвели в какую-то комнату при местном полицейском участке, один из конвоиров остался дежурить перед дверью, а другой пошел немного вздремнуть. Я осмотрелся. Окно было расположено не очень высоко над землей, с него легко спрыгнуть во двор. Я сказал товарищам, что хочу бежать. Один из них схватил меня за плечо:

— Не вздумай этого делать! Ты убежишь, а мы за тебя будем отвечать! Сделай только шаг — сразу же закричу!

Видимо, этот «герой» решил, что лагерь не так уж страшен, во всяком случае, безопасен, и предпочитал жизнь в клетке опасностям вооруженной борьбы.

От Софии до Крсто Поле мы ехали девять дней. Останавливались на этапных дворах, спали на грязных нарах в мрачных, вонючих арестантских камерах, вели войну со вшами, клопами, тараканами.

Конвоиры уже привыкли к нам и не придирались, но возможности бежать не появилось ни разу. А мысль осуществить побег во что бы то ни стало все больше и больше овладевала мной. Одно утешало: по прибытии в лагерь найду кого-нибудь из старых товарищей — и тогда бежим вместе.

9 апреля прибыли в Ксанти. В городе было две тюрьмы — одна для уже осужденных, другая для подследственных. Эта другая тюрьма помещалась в здании околийского управления — старого дома с закоулками, хлевами и сараями, превращенными в арестантские камеры. Они были набиты контрабандистами, спекулянтами, не делившими свои барыши с полицией, карманными ворами, бродягами. Все эти люди то и дело ругались, кричали; время от времени к ним входил старший полицейский, хлестал кожаной плеткой правых и виноватых, восстанавливая тишину и порядок.

В соседней с нами камере сидело несколько молодых греческих коммунистов. Еще в первый вечер, когда нас выпустили во двор размяться, я приблизился к ним и начал расспрашивать об общих знакомых. Узнав, что я приятель Аргира, ребята приняли меня как своего и даже угостили куском кулича: по случаю пасхи им было разрешено получить передачу из дому.

Рано утром 12 апреля, после тяжелой ночи, проведенной в карцере этапной комендатуры на вокзале, нас повезли в Еникёй.

Не знаю, какое письмо было вручено конвоиру, но после короткой процедуры приемки меня определили в четвертую группу, которая была как бы лагерем в лагере. Возле здания бывшей греческой казармы находился небольшой, огороженный колючей проволокой дворик, перед которым днем и ночью стоял полицейский. Никто из старых лагерников не имел права с нами разговаривать, потому что, как выяснилось, нас считали подследственными, которых в любой момент могли вернуть обратно в полицейское управление. Только теперь я понял, что означал мягкий тон Гешева. Вероятно, полиция напала на след моей работы в подполье и теперь просто меня «законсервировала».

В лагере было много товарищей по революционной работе в Софии. В четвертой группе я встретил Георгия Даковского и Генчо Садовую голову — они в 1938 году принимали меня в партию.

Георгий отвел меня в одно из помещений, нашел свободные нары и наскоро проинформировал о положении в лагере, затем познакомил с партийным секретарем нашей лагерной группы товарищем Иорданом Ноевым.

— Ты можешь подготовить доклад о последних решениях партии? — спросил меня секретарь. — Мы здесь отрезаны от мира.

Мне дали бумагу и чернила, и я начал писать. Помню, говорил о решении ЦК: всем физически крепким товарищам надо бежать из тюрем, концлагерей и ссылок, развертывать партизанскую борьбу.

На следующий день я прочитал доклад и сразу попросил разрешения бежать из лагеря. Во-первых, существовало опасение, что меня вернут в Софию уже как подсудимого, а во-вторых, моя просьба полностью соответствовала решению ЦК.

Прошло несколько дней, а ответа все еще не было. Вечером, после поверки, я взглядом спросил Ноева, и он мне тоже взглядом ответил: «Нет».

На восьмой день, когда мы только что вернулись с обеда, Ноев отвел меня в сторону:

— Руководство категорически запрещает бегство из лагеря. За одного бежавшего полиция может репрессировать сотни людей. Выбрось из головы эту мысль.

Что же теперь делать? Я считал, что решения ЦК не могут отменяться низовыми организациями.

Спустя несколько дней, когда мы шли на речку за водой, я встретился с Тоне Периновским.

— Тоне, я решил бежать, а наше руководство мне не разрешает.

Он осмотрелся и понизил голос:

— Не слушай никого. Есть возможность — беги!

Я обрадовался. Периновский всегда был для меня авторитетом.

На следующий день мы с Георгием Даковским отошли в сторону, уселись на солнышке возле самой проволоки и повели разговор о том о сем, а потом я как будто невзначай произнес:

— Хорошо сейчас на воле!

— Да, хорошо, — вздохнул Георгий.

— А что ты скажешь, если я предложу тебе бежать отсюда?

Георгий взглянул на ворота, в которых показалась группа полицейских, на здание, где размещалось лагерное начальство, на два пулемета, скрытых за колючей проволокой, немного подумал, а потом решительно произнес:

— Согласен!

Как хорошо, что у меня теперь есть товарищ!

— Надо приготовить еды на дорогу.

Георгий кивнул головой.

— И обувь привести в порядок…

— Ладно.

Прошло несколько дней. Мы откладывали из наших порций все, что можно унести с собой, подлатали ботинки и одежду. И вот наступил вечер 20 апреля, наш последний вечер в лагере, если, конечно, не случится ничего непредвиденного…

На другое утро вся четвертая группа под конвоем нескольких полицейских отправилась на реку Месту мыться. На дне бачка, в котором я нес белье для стирки, лежал ранец с продуктами. В нескольких шагах позади меня шел Георгий. Мы даже не смотрели друг на друга, чтобы не выдать себя.

Подойдя к речке, я подозвал Генчо Садовую Голову и сунул ему в руку сто левов:

— Мы с Даковским решили бежать. Устрой так, чтобы один из конвойных пошел за ракией, а другого отвлеки разговором, чтобы он не смотрел на реку.

— А вам разрешили бежать? — спросил Генчо, пряча деньги в карман.

— Раз бежим…

Такой ответ не означал ни «да» ни «нет», но, видимо, удовлетворил моего старого друга. Он сильно сжал мне плечо и ленивой походкой направился к полицейскому.

В половине десятого, когда вся группа расположилась возле воды, а Генчо заговорил о чем-то с полицейским, мы с Георгием стали незаметно спускаться, как бы выбирая место для стирки. Добравшись до кустарника, вошли в реку прямо в одежде, и начали быстро двигаться вниз по течению. Над водой торчали только наши головы. За первым поворотом, скрывшим нас от глаз полицейского, схватили ранцы под мышку и бегом пустились к лесу, черневшему на холме в пяти километрах от реки.

Через полчаса мы добрались до леса, остановились, чтобы перевести дух. Отдохнув немного, переоделись и пошли в глубь леса, решив переждать там до вечера: побег обнаружат через несколько часов и будут искать значительно дальше этих мест.

Вскоре мы поняли, что допустили серьезную ошибку: забыли взять воду. Апрельское солнце пекло, как в августе, и мы обливались потом. Колючки терновника впивались в тело, мешали идти. Когда солнце скрылось за вершинами деревьев, пошли дальше. Обойдя село Курлар с запада, повернули на север, к Родопам. По нашим расчетам, через три-четыре дня мы должны были добраться до Софии.

5

22 апреля. Утро застало нас на гребне высоты севернее Еникёя. Мы спрятались в кустарнике и легли спать. Проснулся я от кошмарного сна: мне приснилось, что купаюсь в чистом горном озере, а, как только опущу голову в воду, чтобы напиться, вода превращается в песок.

Даковский сидел скрестив ноги по-турецки и рылся в ранце. Мы подкрепились сыром с сухарями. После этого захотелось пить еще больше. Я пошел осмотреть местность и поискать воды. Спустя час вернулся, изнемогая от усталости, так ничего и не найдя.

Еще не стемнело, когда снова тронулись в путь на север. Вскоре набрели на загон для овец. Георгий крикнул несколько раз, но никто не вышел нам навстречу. Только огромные псы, настоящие волкодавы, налетели на нас, и мы с трудом отогнали их палками, найденными на дороге.

Целую ночь блуждали по оврагам и склонам, пока к утру не добрались до высоты, с которой виднелось шоссе Ксанти — Смолян. Оказалось, что хотя мы и долго шли, но путь проделали не такой уж большой.

23 апреля. Хочется пить. Двое суток не видели воды. Может быть, в какой-нибудь сотне-двух метров от нас возле дороги струями бьет ключевая вода, но шоссе для нас — запретная зона. А терпеть жажду уже нет сил. Ноги отказываются повиноваться, перед глазами синие и красные круги.

У Георгия слабое сердце, и ему, конечно, тяжелее. А воды все нет и нет. На солнце блестят снежные шапки на Родопских вершинах, они манят нас, словно мираж в песчаной пустыне.

— Добри… — Губы Георгия потрескались, как кукурузный хлеб. — Добри, я больше не могу…

— Останься здесь, я поднимусь наверх и принесу…

Я усадил его под деревом, бросил возле него ранец и, взяв в руки куртку, пополз наверх, цепляясь за каждый выступ и корень, шаг за шагом добираясь до снега. Он был грязный, слежавшийся. Выше был слой снега почище, но у меня не было ни желания, ни сил ползти к нему. Я разбил ледяную корку и стал жадно глотать затвердевший снег. Он колол мои губы тысячью иголок. Потом, когда был утолен первый приступ жажды, я завязал рукава куртки и наполнил ее снегом.

Георгий поел снегу, почувствовал в себе силы, и мы решили, дождавшись ночи, спуститься в Ксанти. Там у меня были знакомые и друзья еще со времен военной службы в Беломории. Они помогли бы нам скорее добраться до дому.

24 апреля. Ночью прошел проливной дождь. Промокшие, усталые, мы, если бы вошли в таком виде в город, вызвали бы подозрение любого полицейского. Решили подождать рассвета, пообсохнуть немного и направиться к дому Аргира, чтобы там окончательно привести себя в порядок и тогда решить, что делать дальше.

Дворик Аргира утопал в цветах. Я громко постучал в дверь. На стук вышла незнакомая молодая женщина в ночной рубашке. Она удивленно посмотрела на нас и спросила на чистом болгарском языке:

— Кого ищете?

— Хозяев… бай Аргира.

— Грека? Его сослали со всей семьей на острова. А вы кто?

— Знакомые… Приехали из Болгарии и решили его навестить… А вы здешняя?

— Мы из Старой Болгарии. Мой муж работает в полицейском управлении. Заходите в дом… Отдохните.

Новая хозяйка была, по-видимому, довольно гостеприимная особа, раз так настойчиво приглашала незнакомых людей, это как раз нам с Георгием и не понравилось, особенно после того как мы узнали, где работает ее муж. Мы извинились, сказали, что торопимся, и, пообещав зайти вечером, вышли на улицу.

«Куда теперь?» — вопрошающе взглянул на меня Георгий.

— Тут еще живет подруга моей жены.

Мы зашли в кафе. Георгий с вещами остался, а я пошел искать Пенку Пиронкову. Мы нашли ее, и она встретила нас очень приветливо. У нее мы вымылись, побрились и выгладили свою одежду. К обеду она привела Илию, старого товарища, который здесь работал в типографии газеты «Велика Болгария». Пенка и Илия дали нам на дорогу продуктов. Денег у нас было немного, но, по нашим расчетам, достаточно, чтобы добраться до Софии.

25 апреля. Еще на заре Илия вывел нас на шоссе к Смолян. Мы простились с ним и пошли дальше. Вид у нас был ничем не примечательный.

На двенадцатом километре от города неожиданно натолкнулись на полицейский пост. За одним из поворотов шоссе увидели нескольких полицейских, которые проверяли документы у идущих впереди нас путников. Мы остановились, а потом решили спуститься к реке, которая узкой лентой извивалась в двадцати шагах от дороги. В это время со стороны Ксанти показался еще один полицейский на велосипеде. Мы сняли с плеч ранцы и принялись бросать камни в омут. Он окинул нас взглядом и, оставив без внимания, проехал мимо. Все обошлось благополучно, но мы решили больше не выходить на шоссе: другая такая встреча могла бы оказаться роковой. Выбрав укромное местечко, стали ждать вечера. Но после полудня хлынул дождь, и мы отправились в путь: в такую погоду вряд ли кто стал бы следить за дорогой.

Вечером снова вышли на шоссе. Дождь то утихал, то усиливался, пока к трем часам ночи небо не очистилось от туч и не покрылось крупными яркими звездами. Надо было торопиться, чтобы затемно пройти через село Шахин.

26 апреля. Село и мост были позади, когда нас остановил резкий голос:

— Стой! Кто идет?

В двадцати шагах в тени смоковницы стоял солдат. Бежать было невозможно — пуля настигла бы нас на мосту.

Мы подошли:

— Привет!

Парень неуверенно поднес руку к козырьку:

— Вы кто такие?

— Из Ксанти. Чиновники госбезопасности. Хотим осмотреть линию Метаксаса. Машину оставили в селе. И видимо, заблудились. Где укрепления?

В это время к нам подошел разводящий и попросил показать документы. Георгий показал удостоверение, я же тщетно рылся в карманах:

— Эх, забыл в другом костюме, когда переодевался. Давайте, ребята, так: сначала перекусим, мы еще не завтракали, потом осмотрим укрепления, а затем, если этого требует ваша служба, позвоним в Ксанти. Там вам скажут, кто мы и что.

Георгий вынул из ранца баночку с душистым мармеладом:

— Угощайтесь, ребята!

Караульный отведал мармеладу и махнул рукой на нас. Мы пошли к укреплениям, но, скрывшись из виду, сразу же свернули в лес. Час спустя, сделав большой круг, вышли к старому шоссе на Дардере, а потом направились в село Лыджа, известное своими минеральными водами.

Не прошли мы и трехсот метров, как перед нами появился какой-то полицейский чин с аксельбантами верхом на красивом коне золотистой масти. Мы с Георгием остолбенели. Что делать, если он потребует документы? Единственная надежда на то, что он не обратит на нас внимания. Бежать нельзя, это возбудило бы подозрение, поэтому мы спокойным шагом направились навстречу офицеру. Приблизившись на десяток шагов, отошли в сторонку, чтобы дать ему дорогу, и любезно поздоровались:

— Доброго здоровья!

— Здравствуйте!

Полицейский окинул нас рассеянным взглядом и проехал мимо, не сказав больше ни слова. И на этот раз пронесло! Мы облегченно вздохнули. И вдруг Георгий сжал мне локоть:

— Смотри…

Навстречу нам из-за поворота показался полицейский с винтовкой за спиной. Воротник его куртки был расстегнут, в одной руке он держал фуражку, а тыльной стороной другой руки вытирал пот, обильно струившийся по лбу. По-видимому, это была охрана начальника. Нельзя было позволить ему задуматься над тем, кто мы. Мы ускорили шаг, и я еще издалека спросил:

— Почему пешком?

Георгий не дал возможности ему ответить:

— Начальство только что проехало. Говорит, что не видел края красивее этого.

— Ему легко говорить, он на лошади, — пробормотал полицейский. — Закурить нет?

Мы угостили его сигаретой, пожелали успеха в службе и продолжили путь.

Центр села Лыджа обошли стороной. Нам хотелось есть, но останавливаться было нельзя: полицейские находились поблизости.

К вечеру подошли к Златограду. Там было несколько закусочных и две гостиницы. Мы выбрали ту, что находилась на окраине города. Георгий очень устал и настаивал, чтобы хоть эту ночь поспать по-человечески.

И мы решили разыграть сценку, чтобы как-то объяснить потерю документов. Я прикинулся пьяным, навалился Георгию на плечо, а он начал втаскивать меня по лестнице на второй этаж.

Немного спустя в комнату вошел хозяин. Я лежал поперек кровати в одежде и ботинках.

— Пожалуйста, господа, ваши документы.

Георгий подал свои и принялся меня тормошить:

— Дай твое удостоверение!

Я промычал что-то нечленораздельное. Георгий начал рыться в моих карманах. Не найдя там ничего, принялся меня ругать за то, что я нализался как свинья и что из-за меня он не может лечь и выспаться как следует.

— Может, переспим эту ночь, а завтра разберемся? — спросил он хозяина.

— Нельзя. Полиция категорически запрещает. Придут проверять — наложат на меня штраф.

— Но тогда мы сами заплатим. У его отца вальцовая мельница… — начал изворачиваться Георгий.

Однако хозяин оставался непреклонным, и Георгий принялся опять меня трясти:

— Вставай, пойдем в закусочную. Может, ты там потерял удостоверение, когда расплачивался?..

Нам тут больше нечего было делать. Георгий снова взял меня за талию, и так, в обнимку, мы вышли из гостиницы.

На улице было темно. На первом же перекрестке я «протрезвел». Решили, что Георгий вернется в гостиницу и скажет, что я остался ночевать в корчме, где пил. Иначе поступить мы не могли. Наши вещи остались в гостинице, и, если за ними не вернуться, хозяин заподозрил бы неладное и известил полицию.

Всю ночь я провел под открытым небом, а рано утром мы с Георгием встретились в городской кондитерской.

27 апреля. Пока я дожидался Георгия, в кондитерскую вошло несколько парней. Они говорили громко, шумели. Я понял, что это новобранцы. Подошел к ним и незаметно вступил в разговор. Ребята должны были ехать на грузовике до Момчилграда в сопровождении подпоручика.

В это время в кондитерскую вошел Георгий. Я сказал ребятам, что мы работаем на руднике и хотим проехать в Пловдив, но у нас нет денег.

— Давайте с нами, — предложил один высокий паренек.

— А можно?

— С нами все можно!

Мы залезли на грузовик, и немного спустя подпоручик дал команду трогаться. До Момчилграда ехали без происшествий, около казармы простились с ребятами и направились в ближайшую корчму, где оставили свои ранцы. До вечера просидели в кондитерских и в парках, стараясь не попадаться никому на глаза, а когда стемнело, пошли на вокзал. Билеты взяли до Пловдива, и после полуночи перед нами засияли огоньки города.

28 апреля. В Пловдиве на станции поезд стоял около получаса. Мы слезли, чтобы поразмяться и купить билеты до Софии. В Момчилграде мы нарочно взяли билеты только до Пловдива, чтобы запутать следы, если полиция погонится за нами.

Встали в очередь за билетами и начали считать деньги. Оказалось, что нам хватит на билеты только до Вакарела.

Делать было нечего. Взяли билеты до Вакарела. А потом опять пошли пешком. В седловинах лежал густой туман, но мы шли быстро, гонимые желанием как можно скорее добраться до дому.

В сущности, домой никто из нас идти не собирался. Для нас дом был запретной зоной, так как шпики наверняка уже несколько дней наблюдали за нашими квартирами. Нам хотелось только добраться до Софии.

После нескольких часов усиленного марша мы подошли к окраинам столицы. Здесь нам с Георгием предстояло расстаться. Мы крепко пожали друг другу руку и разошлись.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

28 апреля 1942 года. Пять часов вечера. Каждый месяц в этот день я ходила делать очередные взносы за радиоприемник. Вдруг на трамвайной остановке возле станции Подуяне я увидела маму и тетку Райну. Они махали мне руками. Когда я подошла, Райна обняла меня и прошептала на ухо:

— Добри бежал из лагеря. Передал, чтобы ты шла домой и ждала его.

В мое сердце вселились одновременно и страх и радость. Пришел! Бежал!

— Добри просил тебя приготовить ему одежду и оружие. Ты знаешь, где их взять.

Две ручные гранаты по-прежнему хранились в радиоприемнике, а пистолет — под стрехой. Вернувшись домой, я достала новый костюм Добри, выгладила его еще раз и стала ждать. Уже стемнело, когда во двор вошли Георгий Ковачки с женой Пешкой. Пешка была беременна, ступала тяжело, и Гошо держал ее под руку.

— Поздравляю!

Я поняла, что его прислал Добри.

— Где он?

— У нас.

Я стала надевать пальто.

— Погоди, — жестом остановил меня Гошо. — Стефан здесь?

— Здесь. В кухне.

— Добри сказал, чтобы ты оружие дала ему. Он отнесет.

— Куда?

— Я ему скажу, — уклончиво ответил Гошо.

Немного спустя Стефан вышел с пистолетом и гранатами в карманах.

— А теперь давай вещи Добри.

Я открыла гардероб.

— Его брюки я надену прямо на свои, а Пешка наденет пиджак под пальто. Она беременна, и это не будет бросаться в глаза.

— А когда я его увижу? — спросила я.

— Не спеши. Мы выйдем, а ты подожди немного и ступай за нами. Только иди осторожно, оглядывайся, смотри, чтобы не выследили.

Гошо с женой под ручку медленно пошли по темной улице. А я осталась ждать. Казалось, прошел целый час, но, взглянув на часы, я увидела, что не прошло и пяти минут.

Наконец и я пошла вслед за Гошо. Шла не торопясь, внимательно осматриваясь. Не скрывается ли кто позади меня в темноте? А так хотелось бежать, лететь птицей! Вот и дом Гошо. Я еще раз оглянулась и нажала на ручку двери. В темном коридоре меня обняли сильные руки.

Это был Добри.

2

— Руководство лагерной подпольной партийной организации сообщило, что вы исключены из партии. — Маленький Пешо растягивал слова и как-то насмешливо глядел на меня. — И ты, и Георгий, и еще некоторые…

Я поднялся со стула и снова сел. Такими словами не шутят, да и Петр Вранчев не такой человек, чтобы смеяться надо мной.

— За что?

— За неподчинение партийному решению, за недисциплинированность. Словом, за бегство из лагеря.

Что теперь делать?

Я бежал из лагеря, выполняя указание партии, а теперь меня исключают за это. Что делать? Зачем мне нужна свобода, если я окажусь вне партии?

Вскоре после возвращения в Софию мне удалось связаться с Пешо Майной и Желязко Колевым. Несколько дней спустя я встретился с Петром Вранчевым и теперь стоял перед ним, а он встретил меня такой страшной вестью: исключен из партии.

Я поймал его взгляд и, словно не веря этим словам, спросил:

— Это правда?

— Правда! — улыбнулся Пешо. — Верно, лагерное руководство исключило тебя, но мы считаем, что вы с Георгием, а также и другие товарищи, которым удалось вырваться из заключения, поступили правильно, и не признаем решения о вашем исключении.

Он подал мне руку, и я сжал ее изо всей силы.

— Что ты собираешься теперь делать?

— Если меня не оставят в Софии и не пошлют еще куда-нибудь, могу поехать в родные места — в Троянско. Горы знаю хорошо, они очень удобны для организации партизанской борьбы.

— Ладно. Это мы решим потом. А сейчас надо подумать о надежной квартире. Таких, как ты, с «партийными взысканиями», несколько человек. Можно вас объединить в одну группу.

3

Если человек находится на нелегальном положении, обычно нет труднее проблемы, чем подыскать надежное убежище. Большинство тех, к кому можно было бы обратиться, сами находились в таком же положении, как и мы. Самыми верными нашими помощниками в эти дни стали беспартийные товарищи. Будь по-моему, я бы считал их партийный стаж с того дня, когда они дали приют первому из наших людей, руководимые одной только человечностью, и поставили тем самым на карту свою жизнь и имущество, жизнь своих детей, свою безопасность и благополучие.

За все время жизни в подполье я старался строго придерживаться правила никогда не оставаться долго на одной и той же квартире. Еще до встречи с Петром Вранчевым я обеспечил себе верное убежище — дом Васо и Невены Пиговых.

С Васо Пиговым мы подружились на военной службе в Беломории. Это был один из самых активных членов нашей армейской ячейки. Прощаясь, он дал мне свой адрес:

— Непременно приходи, бай Добри, с Леной! Невена будет очень рада.

О Невене я знал, что она во всем похожа на мужа — такая же худощавая, такая же синеглазая, веселая и добродушная. У них было двое детей, и жили они в трехэтажном доме на улице Царя Симеона. Когда мы впервые пришли к ним, дверь открыла молодая женщина в кофте с засученными рукавами. Ее взгляд на секунду задержался на Лене, затем она посмотрела на мои усы, и сразу же ее лицо озарила улыбка:

— Ты Добри? А она Лена?

Она подала нам обе руки и звонким голосом позвала:

— Васо, Васо, посмотри, кто пришел!

Так началась дружба наших семей.

Поэтому сразу же после прибытия в Софию я пошел к Васо. Он работал в инспекции труда и ведал страхованием рабочих. Встретил он меня как брата:

— Когда тебя выпустили?

— Я сам себя выпустил.

— Убежал?

Я кивнул головой.

— Где же ты сейчас живешь?

— Где придется.

— Будешь жить здесь, — заявила Невена. — Здесь спокойно. Потом можешь пожить у брата Георгия, а потом у других наших родных.

— Верно, Добри. У нас тебе будет удобно. О твоем пребывании в лагере никто из соседей не знает. Сделаю тебе ключ, чтобы не звонить, когда запоздаешь…

4

Дверь легонько скрипнула. Я читал «Записки Захария Стоянова» и не поднял головы: подумал, что вошел Петко. И в тот же миг чья-то тяжелая рука опустилась мне на плечо.

— Ты что здесь делаешь?

Я поднял глаза. Передо мной стоял Тоне Периновский.

— Друг!..

Оказалось, что спустя несколько дней после нашего бегства из лагеря вырвался и он с Иваном Шоневым и Иваном Колчаковым. Добирались до Софии долго. Только Ивану Колчакову не повезло: его арестовали. А Тоне и Иван Шонев благополучно прибыли в столицу.

— Мне дали задание разыскать тебя. Ты, Иван и я будем действовать вместе. Таков приказ.

Как хорошо, что нас теперь трое! И один из этих троих не кто-нибудь, а Тоне Периновский! Я почувствовал себя так, как будто с моей спины свалился тяжелый груз.

5

Принято окончательное решение — мы уходим в партизаны. Уже установлена связь с двумя товарищами из окружного комитета партии — Борисом Нованским, которого я знал раньше, и Костой Чекеларовым.

Представители окружного комитета мне сообщили: «В Ихтиманском крае существует нелегальная группа. Можете присоединиться к ней, но, если у вас имеются другие соображения, скажите. Соберитесь вместе, обдумайте и решите».

И вот мы трое — Тоне, Иван и я — собрались в нашей штаб-квартире, в доме Петко, и думаем. Предложение присоединиться к ихтиманцам пока оставили в резерве: если не придумаем ничего более толкового, отправимся туда. Но мне что-то не очень хотелось идти в эти незнакомые края, и я предложил Троянские горы:

— Там есть такие места, что один человек целый полк может задержать. И лес кругом, и люди свободолюбивые — горцы.

Тоне и Иван слушали внимательно, расспрашивали о деталях плана.

— Можно, — сказал Тоне. — Можно, но лучше, если мы образуем отряд, который будет действовать вон там… — И он показал рукой на затянутую синей дымкой тумана гору Мургаш, хорошо видную из окна.

Идея заманчивая. Образовать партизанский отряд, база которого видна из окон военного министерства, из кабинета Гешева, из царского дворца… Да ведь это чудесно!

— Каждый выстрел будет слышен в Софии, — произнес я.

— А что, разве это плохо? — перебил меня Иван.

Мы с Тоне улыбаемся.

— Напротив! Правда, слишком близко к главным силам противника — армии и полиции…

— Волков бояться — в лес не ходить!

— Нет, Иван, — вмешивается Тоне. — Это серьезное возражение, но Добри не знает, что у нас за горы. Чтобы перетрясти мургашские леса, этим господам потребуется не одна, а две армии. Там есть такие укромные места, что в них и сам черт не найдет наши базы и землянки.

Я соглашаюсь, но тут же замечаю:

— У нас нет связи с местным населением.

— Ну, — возражают Тоне и Иван, — как раз это-то имеется.

Тоне из села Столник, Иван из Ботунца. Там у них и родные и знакомые.

— Так что же? — спрашивает Тоне. — Решено организовать отряд в Мургаше?

— Решено, — соглашаемся мы.

Этот вариант радует меня: буду близко от Лены, от нашего ребенка, который родится.

Однако такое решение должен утвердить окружной комитет партии, а возможно, и ЦК.

Через три дня получаем ответ: «Руководство одобряет предложение о создании партизанского отряда в районе Мургаша».

6

С Иваном Шоневым (партийная кличка Митре) я встречалась только один раз, но знала его по рассказам Иванки.

Двадцать пять лет дружбы связывали нас с того дня, когда я впервые увидела Иванку, до утра, когда мы проводили ее в последний путь. И за все эти двадцать пять лет мне ни разу не пришлось ее упрекнуть в том, что она поступила не так, как нужно.

В 1935 году Иванка, скромная, стеснительная девушка-портниха, полюбила Ивана, дерзкого, смелого парня, сапожника по профессии.

— А какой у тебя Митре? — спросила я однажды.

— Нежный, — тихо ответила Иванка.

— Неужели нежный?

В моем голосе прозвучала нотка удивления, и, возможно, поэтому, повторив слово «нежный», она добавила:

— Только раз был со мной суровым.

Было начало 1937 года. Иванка стояла, запахнув пальто, и ждала Митре на Подуянском мосту. Январский ветер поднимал снежную пыль и бросал ее в лица замерзших прохожих. А Митре все не было. Наконец он вышел совсем с другой стороны, откуда она не ждала его, взял ее под руку, и она молча пошла с ним.

— Получил разрешение…

— Получил?

— Через неделю уезжаю в Париж, а оттуда потайным путем в Испанию.

— А паспорт?

— Его я уже давно выправил.

С самого начала формирования интернациональных бригад Иван Шонев попросил партийное руководство разрешить ему отправиться в Испанию бороться за свободу испанского народа, бороться против фашизма, одинакового во всех странах. И это разрешение пришло.

— Я уезжаю на войну, — сурово сказал Иван. — Возможно, вернусь, а возможно… Не жди меня… Неизвестно, что со мной будет. Встретишь другого, кто тебе понравится…

— Я буду ждать тебя, Иван, — прошептала Иванка.

— С письмами будет трудно. Знаешь ведь — фронт, война…

— Буду ждать, пока не вернешься.

И стала Иванка ждать. Письма приходили, хотя и с большими перерывами, шли с фронта возле Толедо, из Мадрида, из концлагерей Франции, а Иванка все ждала.

Однажды в 1940 году я встретила ее красивой и помолодевшей. Лицо ее излучало счастье:

— Вернулся! Но еще в полиции.

Однако вышло не так, как она думала. Пока он лечился после боев и странствований, пока искал убежище, чтобы зажить семьей, его снова арестовали и отправили в лагерь. Затем крышей над ним стали буковые леса Мургаша, и только один раз мне удалось увидеть его запавшие от усталости глаза, полные той чудесной, благородной ненависти, без которой в мире невозможна красота.

Снова потянулись месяцы борьбы и ожидания. Иванка была связной в отряде «Чавдар», снабжала партизан продуктами, одеждой и оружием, устраивала подпольщикам жилье, работала днем и ночью, потому что заработанные ею деньги не были ее деньгами, а принадлежали тому большому, страшному и прекрасному, у которого много имен — борьба, свобода, счастье, и… Иван.

Помню ночь на 10 сентября 1944 года. В квартире Сотира собралось более двадцати человек. Все громко разговаривали, пели, снова заводили разговор, пока, устав, не заснули. Только нам с Иванкой не спалось. Мы сидели у окна и тихо беседовали. Сказать, что мы обе были счастливы, недостаточно. Трудно найти слова, чтобы выразить то, что мы чувствовали. В тот день нам сообщили, что никаких плохих известий о Лазаре и Митре нет.

Потом мы расстались. И встретила я Иванку спустя несколько дней. Радость померкла в ее глазах, но надежда не угасла.

— Как живешь, Иванка?

— Жду.

О Митре никто ничего не знал. Все надеялись, что, может быть, он попал в какой-нибудь дальний отряд, что, возможно, отправился в Югославию, и ждали его возвращения.

Ждала и Иванка.

А потом пришло известие, что Митре убит. Но Иванка продолжала ждать. Ждать до последнего дня своей жизни.

С тех пор прошло много лет. Иванка переселилась в новую квартиру, в ее комнате появились ореховая двуспальная кровать, ночные тумбочки и трехстворчатый гардероб. А на стене висел снимок. Подобная фотография была и у нас с Добри — воспоминание о нашей свадьбе.

— Когда ты ее сделала?

Улыбка не сходила с лица Иванки:

— Мы не успели сняться во время свадьбы. Так вот я дала карточки его и мою одному фотографу. Он искусно соединил их так, что выглядит как настоящая. Не правда ли, как настоящая?

— Правда, Иванка, как настоящая.

За несколько дней до ее смерти я навестила Иванку в больнице. Она тяжело дышала под кислородной маской. Слова с трудом выходили из ее разъеденной болезнью груди:

— Скажи… Лазару и Цветану… хочу их видеть.

Она хотела видеть Лазара и Цветана, Добри и Тоне, товарищей, с которыми Иван сколачивал отряд «Чавдар».

Когда мы все трое уселись вокруг ее кровати, она улыбнулась:

— Теперь мне лучше. Прошу только об одном вас, Лазар и Цветан, не можете ли вы мне устроить дыхательный аппарат? — Она собралась с силами и прошептала: — Много прошло, пройдет и это…

Сердца мужчин всегда суровее наших. Они заговорили почти веселым тоном о каком-то новом открытии, а я вышла из палаты — сказала, что хочу пить…

7

В наших партизанских правилах было несколько неписаных законов, первый из которых гласил: каждый партизан должен безропотно переносить холод и зной, голод и жажду.

Толкователем этого закона чаще всего был Митре. Случалось, придут в отряд новые товарищи, а как раз в этот момент мы без крошки хлеба и без горсти муки. Пройдет день, два, заведующий хозяйством раздает на завтрак по кусочку сахару, на обед опять по кусочку сахару, вечером снова сахар. Тогда наступала очередь Митре.

Сидим мы возле тлеющего костра, сосем сахар и пьем большими кружками воду. А он подбросит в огонь сухих веток, подождет, когда они вспыхнут ярким пламенем, и начнет:

— Это было на фронте под Толедо. Марокканцы целыми днями поливали нас огнем, но особенно высовываться из окопа не смели — наши снайперы только этого и ждали. Оружия и боеприпасов у нас было мало, приходилось беречь каждый патрон. Надо было ждать, когда они поднимутся в атаку, вот тогда мы и встречали их в штыки. Они рукопашной боялись больше всего.

Случалось, интенданты забывали о нас. Проходит день, два, три, никто не показывается. Впрочем, к этому мы привыкли. Поэтому в каждой роте пришлось образовать специальную группу по снабжению.

Самое близкое село было в десятке километров, да что толку, если и придешь туда? Глаза у крестьян ввалились от голода, а дети, завидев нас, подбегают и просят хлеба.

В окрестностях Толедо живет одна гигантская ящерица, достигающая весом несколько килограммов. У нас были специалисты по ловле этих ящериц. Пойдут на охоту и меньше чем с пятью штуками не возвращаются. Мы сдерем с них кожу, вычистим, и жаркое готово…

— Ну и как оно? — спросит кто-нибудь.

— Вкусное, похоже на рыбу.

Митре рассказывал об интернациональных бригадах. Перед нами оживали улицы Мадрида, бойцы с пятиконечными звездочками на пилотках, героические женщины и девушки, превратившие кварталы города в огромные баррикады.

— Бои были тяжелые, жестокие, рукопашные. Чаще всего наши ребята погибали от потери крови. Если бы удавалось вовремя сделать переливание и в лазаретах имелось достаточно крови, многие наши бойцы остались бы живы.

Однажды мы увидели на улицах Мадрида кое-где на стенах небольшие листки, напечатанные на тонкой цветной бумаге:

«Граждане Мадрида, раненым бойцам нужна кровь. Прием с девяти часов утра в центральном военном госпитале».

Перед листком, появившимся на перекрестке в нашем районе, в двухстах метрах от передовой, толпился народ. Люди читали и молча расходились.

«Ничего не даст этот листочек», — подумал я при виде истощенных, измученных, похудевших лиц горожан.

На другой день командир послал меня с пакетом в штаб. Еще не было и шести часов утра, когда я проходил мимо госпиталя, а там, построившись в очередь по двое, уже ждали сотни людей.

Через три дня на улицах появились новые объявления. Они сообщали, что в течение последующих семи дней кровь принимать не будут — не во что ее собирать.

О себе Митре не любил рассказывать. Но мы хорошо знали, что тот, кто вынес с поля боя раненого командира, кто трое суток без хлеба и воды просидел в засаде, был наш Иван.

— После окончания войны в Испании попал во Францию. В «прекрасной Франции — колыбели мировой демократии» мы сразу же очутились в лапах жандармов. От границы до лагерей, расположенных в песках на берегу Атлантического океана, шли пешком. По дороге население пыталось давать нам еду, но полиция получила строгие указания из Парижа не допускать никакого контакта между бывшими бойцами интернациональных бригад и французскими рабочими и крестьянами.

Наш лагерь был рассчитан на двадцать тысяч человек. С трех сторон его окружали ряды колючей проволоки, вдававшиеся на десятки метров в море. В первый же день я решил бежать. Обошел по суше весь лагерь в поисках удобного для побега места, но ничего не нашел. Тогда пришла мысль бежать морем. Однажды вечером я собрал свои вещи в ранец, туда же сложил костюм и ботинки, а когда ночь стерла границу между сушей и водой, добрался до берега. Волны скоро скрыли меня от людских глаз. Обогнув проволоку, поплыл вдоль берега. Вскоре одежда и ранец стали тянуть ко дну, но я продолжал плыть, так как знал, что вблизи лагеря находятся скрытые секретные посты. Затем вышел на берег, выжал одежду и оделся. Чтобы согреться, начал хлопать себя по плечам и бедрам. Добравшись до какого-то проселка, пустился бежать. Когда остановился, от меня валил пар.

В эту ночь я прошел более двадцати километров. Но наутро меня поймали: измученный, в мятой одежде, я бросался в глаза людям, словно во весь голос заявлял: «Смотрите, я беглец».

Меня вернули в лагерь и посадили в карцер. Но, как только выпустили, я убежал опять, на этот раз по суше. Снова поймали. Я бежал в третий раз. Потом в четвертый. Пятая попытка была удачнее. Я бежал с двумя нашими товарищами болгарами. Мы пересекли всю Францию, и нас поймали только у самой бельгийской границы. Но началась война, и французское правительство нуждалось в рабочих руках, чтобы укреплять свою северную границу с Германией. Там уже работало много товарищей из интербригад. Мы хотя и получали приличное питание и одежду, все же были на полутюремном режиме.

Когда немцы напали на Францию, нас эвакуировали на юг. Мне с двумя товарищами удалось ускользнуть, и мы попали в район Дюнкерка.

Начался штурм. Немецкие самолеты с воем обрушивали свой бомбовый груз на город и окопы, тяжелая артиллерия методически обстреливала намеченные цели метр за метром. Это был сущий ад. Чтобы укрыться, мы залезли в один заброшенный бункер. Когда возле укрытия рвался снаряд или мина, казалось, что кто-то втыкал нам в уши раскаленную иглу.

В нескольких метрах от бункера находился склад спиртных напитков. Мы почуяли это по запаху: один снаряд попал в огромную бочку с ромом — и запах спирта заглушал запах гари, запах крови. Мы доползли до этого склада, вооружились бутылками и пили без перерыва трое суток. А что нам оставалось делать?..

Много еще мытарств перенес Митре, пока пересек Бельгию, Германию, Чехословакию и Румынию и добрался до болгарской границы. Здесь его схватила полиция и несколько недель подряд расспрашивала бойца о «приключениях» в чужих краях. Наконец его выпустили, чтобы сразу же арестовать и выслать в лагерь Крсто Поле.

С Митре я встречался в городе, видел его в лагере, но все это были случайные встречи. И вот теперь с этим человеком, о котором в то время я знал еще мало, мы должны были сколотить партизанский отряд.

8

Командиром будущего отряда был назначен Тоне Периновский, его заместителем Иван Шонев, а политкомиссаром я.

Прошел почти год с того момента, когда на города были сброшены первые бомбы, когда загремели первые артиллерийские залпы, извещавшие о начале самой большой битвы в мировой истории.

Давно отшумели крики гитлеровцев о молниеносной войне, которая за пять недель поставит на колени восточного колосса. Давно прошло и время, когда мы думали, что советский народ быстро разгонит фашистский сброд.

Шла страшная, суровая война по всем законам военного искусства, и победить должен был тот, у кого больше танков и самолетов, лучше военачальники, крепче тыл и сильнее моральный дух народа.

Неприятель использовал все преимущества, которые ему давала внезапность нападения. Немцы заняли огромные территории с многомиллионным населением и мощной индустрией. Но советские люди в оккупированных районах не падали духом: возникшие повсюду партизанские отряды громили немецкие тылы, сковывали силы врага.

У нашего отряда была такая же задача, как и у всех советских партизанских отрядов, как у всех партизан в завоеванной, но не покоренной Европе.

На мой взгляд, в Болгарии в те годы положение с точки зрения развертывания партизанского движения было довольно сложным.

После успехов гитлеровцев в Европе границы болгарского государства раздвинулись почти до тех пределов, какие были определены Сан-Стефанским договором. Этот простой факт, как его ни истолковывай, не мог не нравиться нашим людям. Кроме того, германские войска в Болгарии вели себя довольно корректно. Вмешательство в наши внутренние дела было завуалировано дипломатическими маневрами. И трудно было объяснить народу, что в конечном счете гитлеровцы принесут Болгарии только зло.

Первыми вступили в борьбу против монархо-фашистской власти кадровые партийные и комсомольские работники. Именно из них сколачивались первые партизанские отряды. В те дни партизанская борьба еще не была так популярна, как в 1943—1944 годах.

И все же никто из нас даже на миг не мог представить себе другого выхода, чем суровая, тяжелая, исполненная смертельного риска борьба.

На первом же совещании было решено, что мы с Тоне осмотрим места будущих партизанских действий, а Митре останется в Софии. На него мы возложили ряд организационных задач, первой из которых было снабжение нас оружием и продовольствием.

Во второй половине мая Тоне и я, одетые как туристы, тронулись к Мургашу. Ноги мягко ступали, утопая в прошлогодней листве вековых буковых лесов, где было темно даже днем. На Злой Могиле нас встретил звон многочисленных колокольчиков. Неподалеку паслось более ста овец, а посредине стада, словно сойдя с картины, стоял, опершись на толстый посох, пожилой овчар.

— Бог в помощь, дедушка!

— Доброе здоровье! Куда направляетесь?

— На прогулку.

— Откуда вы?

— Из Софии.

— Так, так… Верно говорят, что у софиянцев нет других забот, — проворчал дед и замахнулся палкой на сбившихся в кучку овец.

Тоне открыл коробку с сигаретами:

— Закуривай!

— Спасибо…

Пастух взял сигарету, постучал ею о почерневший ноготь, затем вытащил трут и огниво и долго выбивал искру.

Дед Цветан, так звали старика, был из села Елешницы. Всю жизнь он провел здесь, в горах, и никто лучше него не мог рассказать нам о здешних местах и людях. Он оказался очень разговорчивым, хотя и держал себя вначале довольно неприветливо.

У деда Цветана нашелся хлеб трехдневной давности, вино семилетней выдержки, свежее молоко и брынза. Все это он предложил нам. Вечерами сидели мы у огня, курили, разговаривали.

Дед Цветан оказался русофилом, с удовольствием рассказывал про поход генерала Гурко, о котором знал от своего отца, описывал пути, по которым прошли разведчики генерала, показывал места, где когда-то находились окопы.

Нашей главной задачей было научиться ориентироваться среди моря хребтов во всякое время — днем и ночью, в дождь и туман, разведать, где проходят дороги и находятся колодцы, где расположены загоны для овец, где удобнее всего устроить место для засады, что представляют собой местные полицейские и сельские кметы, полевые сторожа и лесники. Все это мы постепенно узнавали от нашего пастуха.

Сначала запомнили названия хребтов, затем узнали все о дорогах и колодцах, а вечером возле костра повторяли маршруты и подробно расспрашивали старика обо всем виденном нами во время дневных скитаний.

Каждый день мы проходили по нескольку десятков километров по трудной, незнакомой местности. Вечером возвращались усталые, но довольные, потому что места эти действительно оказались пустынными, люди встречались редко.

Во все близкие и дальние загоны мы приходили с приветом от деда Цветана, и пастухи принимали нас как своих. Они угощали нас пенистым молоком, а мы их — сигаретами.

Партизаны в этом краю тогда вообще не появлялись, так что никому не казалось подозрительным наше долгое здесь пребывание.

Представление деда Цветана о софиянцах как о бездельниках, по-видимому, разделяли и остальные пастухи. До конца нашего пребывания на Злой Могиле дед Цветан верил, что мы лодыри, без дела шляющиеся по пустынным горам.

Позднее, будучи партизанами, мы несколько раз навещали старика, снова ели его черствый хлеб и пили молоко, но он так и не понял, кто были случайные его гости.

На седьмой день вечером, лежа возле костра, мы с Тоне решили, что пора возвращаться в Софию.

— Правда ведь, эти наши горы словно созданы для гайдуков?

— Да.

Тоне задумался.

— Много воевод знает Мургаш. Среди них была и Рада-воевода. Из своего ружья она сбивала сокола в небе, и турки боялись ночью ходить по этим горным тропам, так как никто не знал, где его настигнет гайдучья пуля…

Я закрыл глаза. После утомительного дня мне было не до разговоров. Да и сон одолевал. Тоне подумал, что я сплю, и, присев возле огня и обхватив колени руками, тихонько запел какую-то старую, очень старую песню. Я заслушался, и вот на моих ногах появились гайдучьи онучи, в руках — меткое кремневое ружье, а у пояса — острая сабля. Тут воевода вдруг вскочил на большой камень возле нас, развернул знамя, и в тишине зазвучал его голос:

— Вставай, Добри!..

Я открыл глаза и поднялся на локтях. Надо мной склонился улыбающийся Тоне:

— Пора в дорогу!

Солнечные лучи стрелами пронзили небо. Дед Цветан выгонял из загона свою отару.

9

1 июня 1942 года. Девять часов вечера. Мы вдвоем с Тоне сидим в комнате у Петко. Тетка Райна суетится вокруг нас, все время то выходит из комнаты, то возвращается и в десятый раз спрашивает:

— Закусить не хотите?

— Нет, тетя Райна. Теперь после твоего угощения трое суток будем сыты.

Сунув руки под фартук, она вздыхает:

— Ох, ребятки…

Снова осматриваем оружие. Когда ходили на разведку, у нас были только дамский пистолетик и две гранаты. Теперь же к этому прибавились маузер, парабеллум и охотничьи ножи. Для начала совсем неплохо. Имея три пистолета, сто двадцать патронов и четыре гранаты, можно вступить в бой с полицией.

С сегодняшнего вечера мы партизаны — Тоне, Иван и я. С сегодняшнего вечера мы должны забыть, как нас называли жены и друзья, и стать: Тоне — Цветаном, Иван — Митре, а я — Лазаром. Даже когда мы одни.

Слышатся чьи-то шаги. Входит Иван. Нет, теперь не Иван, а Митре. Он в шароварах и куртке, за спиной ранец, в карманах оружие.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, Митре.

— Пошли.

— Погоди, сначала присядем на дорожку, — предложил Цветан.

Мы все садимся. И бай Петко и тетка Райна. Молчим. Таков обычай. Затем поднимаемся и выходим из дому.

Несколько шагов — и мы растворяемся в темноте. Идем полем один за другим. За спиной остается родной город, близкие сердцу люди, все наше прошлое. Но теперь не время об этом думать, у нас другие заботы. Мы идем. У моего пояса висит пистолет, принесенный Леной. Одежда тоже сшита Леной. Я шагаю, и мне кажется, что рядом идет она, моя Лена. Поле ровное, и мы идем с ней в ногу.

Сейчас бы запеть. Но партизанская дисциплина заставляет идти бесшумно. И я про себя пою старую советскую партизанскую песню:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с боем взять Приморье,

Белой армии оплот.

В путь мы пошли втроем. Станем ли мы когда-нибудь дивизией, нашей, болгарской красной дивизией? Была ночь 2 июня 1942 года.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Гуськом в темноте шагаем втроем — Цветан, Митре и я. За спиной затихший город. Над головами низкие тучи. Цветан на миг останавливается:

— Будет дождь.

С внезапно налетевшим ветром падают первые капли. Крупные, тяжелые, они быстро превращаются в струйки, бьющие в глаза, заползающие за воротник, прекращающие землю в грязь. Неожиданно дождь и ветер утихли. До рассвета остается недолго.

Сегодня 2 июня, день чествования Ботева и наш первый партизанский день. Намокшие и измученные, мы спешим к небольшой сосновой рощице возле монастыря Святой Марии. Там находим лощинку, где можно укрыться от чужих взоров, расстилаем мокрую одежду, чтобы подсушить на солнце, и молча смотрим на Софию. Митре не из разговорчивых, и поэтому мы удивленно поворачиваемся к нему, когда он начинает:

— Здесь когда-то воевал Чавдар-воевода… У него была большая дружина, к нему шли тысячи крестьян, когда он их звал. Он осаждал Софию, и только спешно прибывшие из Пловдива подкрепления турок смогли остановить его наступление. А какой он был стрелок — попадал ястребу в глаз!..

— Мы тоже в один прекрасный день поведем осаду Софии, — произносит Цветан. Голос его тих и спокоен, и, может быть, поэтому мы ему верим. А ведь нас пока только трое.

2

В те дни мы еще не были настоящим партизанским отрядом. Создать такой отряд в районе Софии — в этом и состояла наша задача. Отряд у самой столицы! И это в то время, когда немецкие войска молниеносно двигались на восток — к Волге, к Кавказу, в то время, когда наша буржуазия объявила, что болгарские национальные идеалы достигнуты, в то время, когда люди по карточкам получали триста граммов хлеба в день и черный рынок был главным источником снабжения продуктами!

Создать отряд у Софии — значит бросить вызов всем властям, в распоряжении которых армия с танками и самолетами и полиция, значит, вдохнуть веру и надежду в сердца рабочих фабрик «Тонет» и «Беров», молодежи из Подуяне и Княжево, всех жителей столицы, всего болгарского народа. Отряд рядом с Софией!

До выступления в горы мы разрешили проблему связи с городом. Ведь связные должны были стать для нас ушами и глазами, через них мы могли получать указания партийного руководства, наладить снабжение отряда продуктами и оружием. Для этой работы требовались надежные, верные люди, на которых можно положиться.

Еще в квартире Петко мы обдумали все.

— Связной может стать Иванка, — предложил Митре. — Вы ее знаете и сами решите, справится ли она.

Митре советовал сделать связной свою жену. И мы знали, что она выдержит любое испытание.

— Нужны еще двое, — сказал Тоне.

— Можно еще Теферича. И Нанко…

Теферич — брат Лены. А Нанко — текстильщик, член партии. Он работал на одной фабрике с Леной и в нашем доме был принят как брат.

Таковы были перспективы нашей партизанской борьбы летом 1942 года. Против каждого партизана власти могут бросить тысячи солдат и полицейских. Нашими связными и курьерами были жены и братья, самые близкие и верные друзья и товарищи. Ятаками тоже были родственники, приятели и товарищи. Вооружением служили пистолеты, которые иногда давали осечку, гранаты, которые часто не взрывались.

Нашей силой была вера. Раз партия сказала, что надо образовать отряд вблизи Софии, значит, мы его создадим. Раз партия говорит, что когда-нибудь мы осадим Софию, что разгромим мощную фашистскую державу, значит, сделаем это — вопреки всем трудностям и невзирая на жертвы.

3

В сосновом леске мы пробыли столько, сколько было нужно, чтобы высушить одежду. Оттуда как на ладони виднелось ровное Софийское поле, столица, где жили наши близкие и друзья, а впереди поднимались три здания монастыря Святой Марии — помещение для монахинь, монастырская кухня и церковь. Мы еще раньше, будучи на разведке, подружились с монахинями, и, когда заходили в монастырь, они нас угощали плодами из своего чудесного сада. Неподалеку извивалась никогда не пересыхающая речушка Сперла, к небу тянулась вершина Готен.

После обеда мы начали подниматься выше в горы и вскоре оказались в вековой дубраве. Хотя мы и разведали эти места раньше, все же теперь часто останавливались и осматривались, чтобы не потерять направление. Путь наш лежал к вершине легендарного Мургаша.

Вечер застал нас у подножия этой горы, и здесь мы остановились, так как снова пошел дождь. У нас было два полотнища, из которых мы соорудили палатку. Дождь шел тихий, усыпляющий, и вскоре все погрузились в сон. Проснувшись наутро, увидели, что гора покрыта густым туманом, и нам пришлось подождать, пока ветер разгонит его. Только к полудню горизонт расчистился, и мы тронулись в путь.

На вершине нас встретил сильный ветер и ярко сиявшее солнце. Перед нами открывался чудесный вид: складки горных хребтов, поросших дремучим лесом, приютившиеся на пологих склонах городишки и села — Софийское поле, Ботевград, Пирдоп, и далеко на востоке вырисовывался силуэт Етропольского хребта.

— Вот они, наши владения, — сказал Цветан.

— Партизанская республика, — поправил его Митре.

Позднее наша республика охватывала Софийскую сельскую околию, доходившую до пригорода столицы — Подуяне, и околии Новоселскую, Ботевградскую, Пирдопскую и Етропольскую.

На «нашей» территории кроме гор и оврагов были три большие котловины — Софийская, Ботевградская и Пирдопская, которые можно было пройти из конца в конец за одну ночь. А это уже было для нас, партизан, большим преимуществом.

4

Еще до того как Митре выслали в Крсто Поле, он связался с двумя товарищами из своего родного села Ботунец — лесниками Рашо и Пешо и с ними обошел весь горный массив в поисках удобного места для партизанских баз.

Никто ему такой задачи не ставил, но человек он был военный и по привычке осматривался, прикидывая, где можно вырыть землянку, где устроить засаду. Лесники были его друзьями с детских лет, он их сделал ремсистами, а затем и коммунистами, и все трое верили друг в друга.

На третий вечер после нашего прибытия в горы Митре предложил пойти в Ботунец. Продукты, взятые в Софии, были на исходе, и найти людей, которые бы согласились помочь, было нашей главной задачей. Поэтому мы с Цветаном приняли предложение Митре без возражений.

Вечером, когда в селе все затихло, мы трое пробрались через задний двор и вошли в домик, где жили мать Митре и его брат Весо с женой.

Иван без стука открыл дверь, впустил сначала нас с Цветаном, а затем тихонько, закрыв за собой дверь, поздоровался:

— Добрый вечер!

Хозяева в изумлении поднялись с мест. Все знали, что Иван в лагере, а тут вдруг входит в дом, да еще не один, а с двумя незнакомцами. Первой пришла в себя мать:

— Добро пожаловать!

Затем вышел из-за стола Весо и подал руку:

— Доброго здоровья!

Мы сели за стол, и Митре распорядился:

— Какая есть еда, ставьте на стол.

— Сейчас, сейчас, — вскочила молодуха и быстро поставила перед нами миски.

Пока мы ели, Митре расспрашивал об одном, о другом из поселян и незаметно дошел до лесника Рашо.

— В тюрьме он, — равнодушно ответил Весо. — Убил одного из Бухова.

— Из-за порубки?

— Да.

— А его выпустят?

— Люди говорят, дней через десять — пятнадцать выйдет.

— А другой лесник, Пешо, где?

— В горах. Буховчане поклялись и ему всадить пулю в лоб.

Порасспросив о других жителях, чтобы не показать, что нас интересуют только лесники. Митре сказал родным:

— С этими товарищами я бежал из лагеря. Если поймает полиция — конец. Нам нужны одежда и главное — продукты. С тобой, Весо, мы будем иногда встречаться. Когда и как — узнаешь после. Только никому ни слова! Поймают нас — веревка обеспечена, да и вас не помилуют. А теперь давайте посмотрим, чем бы наполнить нам ранцы.

Мать Митре принесла кукурузной муки, сала, соли. Мы сложили продукты в ранцы и на рассвете были уже под Мургашем.

В первое же воскресенье после выхода в горы мы должны были встретиться в районе реки Елешница со связным Нанко. Ему было поручено принести продукты и собрать необходимую информацию. Рано утром отправились в назначенное место. Просидели до сумерек, а Нанко так и не дождались. После выяснилось, что и он ждал нас целый день, только в другом месте.

Что бы нас ни ждало — бои с полицией, голод и жажда, — связь с партией всегда должна быть регулярной и надежной. Поэтому в тот же вечер мы решили, что одни из нас пойдет в Софию и разыщет пропавших связных. Выполнить это задание поручили мне.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Пришел Добри. Побыл со мной десяток минут — и дом тетки Марии, куда я переселилась, снова опустел.

Он жив, здоров, лицо у него загорелое, голос стая строже, озабоченнее, а руки остались такими же сильными и ласковыми, как и раньше.

«Береги себя, Лена!»

А ты? Кто тебя будет беречь ночами в горах, когда из-за каждого кусточка, за каждым углом может подстеречь пуля?

Промелькнул и исчез. Лучше бы и не приходил вовсе! И только радует, что он просил меня им помогать: искать оружие, собирать продукты, подыскивать надежное убежище тем, кто станет приходить с гор.

2

Тра-ах, тра-ах, тра-а-ах!

Три выстрела из карабина заставили нас тотчас же броситься на землю и осмотреться. Через минуту Митре приподнялся:

— Это не в нас стреляют.

Выстрелы были сделаны самое меньшее в километре, а с такого расстояния, да еще в лесу, стрелять по человеку бессмысленно.

— Может, охотник какой.

Охотник или нет, но надо быть настороже, и мы, вынув пистолеты, пошли цепью вперед.

Днем раньше я вернулся из Софии, где восстановил связь с нашими курьерами, а сейчас мы искали лесника Пешо, который, по словам Весо, брата Митре, бродил в этих местах. Немного спустя заметили человека с ружьем, спускавшегося вниз по склону, перебежками от дерева к дереву. Митре долго всматривался в него.

— Это Пешо! Я пойду ему навстречу. Цветан пойдет за мной, а Лазар прикроет нас сзади.

Когда расстояние между нами и человеком сократилось до сотни шагов, он заметил нас и щелкнул затвором. Митре вышел на тропинку и замахал левой рукой. В правой он сжимал пистолет. Это заставило лесника припасть на колено и поднять ружье для стрельбы.

— Пешо-о-о!

— Вы кто?

— Я Иван.

Пешо забросил карабин за спину и побежал к Митре навстречу. Они обнялись.

Пешо поздоровался с нами, не спрашивая, кто мы, и все вчетвером уселись на скрытой от постороннего глаза поляне.

— Кто стрелял? — спросил Цветан, закуривая.

Пешо почесал за ухом и зло прищурился:

— Буховский пастух.

— В кого?

— В меня.

Оказалось, что старая вражда между селами Ботунец и Бухово продолжается. В их споре власти участия не принимали. Если бы буховский пастух убил Пешо, наверное, с неделю искали бы убийцу и так и не нашли, хотя оба села знали, кто он.

Мы бы еще обсуждали эту тему, если бы Митре не спросил:

— Какая-нибудь еда у тебя есть?

Пешо вывалил все из своей сумки на землю. Пока закусывали, Митре рассказал Пешо, в каком мы положении, и закончил словами:

— Ты и Рашо — наши люди в Ботунце. Мы ждем от вас продуктов, оружия, а самое главное — сведений о полиции и воинских частях. Вы нас предупредите об их приходе. О нас же никому ни слова, даже моему брату…

— Я думаю, — прервал его Пешо, — что надо рассказать еще одному человеку — Венко Деневу, кассиру кооператива. Он может помочь продуктами, теми, что выдаются по карточкам. И вообще он парень хороший. Секретарь молодежной организации, и ребята его слушают.

— Хорошо, расскажи, — согласился Митре, — но только ему одному.

Мы договорились, что на следующее утро Пешо придет на встречу с полным ранцем. Как пароль выбрали слово «Мурджо». Лесник возьмет с собой собаку и время от времени будет ее звать: «Мурджо, Мурджо, держи!»

До самого конца нашего пребывания в партизанах Пешо, Рашо и Венко были нашими постоянными и верными помощниками. Сколько хлеба и муки, картошки и смальца принесли они нам! В каком тяжелом положении они подчас оказывались!

2 мая 1944 года полиция и воинские части блокировали село Ботунец, и начались массовые аресты. Первым арестовали Венко. После долгих побоев в полиции он сказал, что Пешо и Рашо часто покупали в кооперативе сигареты.

— Для партизан? — подсказал шпик, который вол следствие.

— Возможно, — ответил Венко.

— Пиши, — повернулся сыщик к писарю: — «Лесники Пешо и Рашо все время покупали сигареты для партизан…»

В тот же вечер оба лесника были арестованы. Однако полиция допустила ошибку — их посадили в подвал, где находился Венко. Тот улучил момент, чтобы подойти к новым арестантам, и рассказал им о своих показаниях. Пешо и Рашо нахмурились.

— Если нам устроят очную ставку, отрицать все, — решили они.

Ночью их повели на допрос. Долго били, заставляя признаться, но они упорно твердили:

— Ничего не знаем.

Устроили очную ставку. Привели Венко.

— Ты их знаешь?

Он пожал плечами:

— Мы же из одного села.

— Скажи, покупали они у тебя сигареты?

— Курят оба, как же им не покупать.

— Но ведь ты признал, что покупали для партизан?

Венко поднял глаза, спокойно посмотрел на полицейских и сказал:

— Это вы так решили. А я ничего такого не говорил.

Пешо и Рашо отстегали плеткой и отпустили. А Венко и еще двух товарищей расстреляли для устрашения жителей.

3

Продуктов, которые мы получали от Пешо и от связных из Софии, хватало на несколько дней. Но пока нас было только трое, а ведь мы ушли в горы, чтобы создать целый отряд.

Еще при первой встрече Пешо показал, где расположены картофельные поля буховчан и ботунчан. Ночью мы спускались в поле и как кроты выискивали и выкапывали клубни картофеля. Брали по одной или две картофелины с каждой плети, а остальное снова закапывали. Никто не должен был догадаться, что здесь побывали люди. А клубни были тогда еще мелкие, как орехи. И все же каждую ночь мы наполняли по целой сумке. Запасы картошки, капусты и моркови, лука и репы, свеклы и тыквы складывали возле нашей базы в горах. Ночью же пробирались к сложенным на поле снопам, расстилали возле них полотнище и палкой осторожно вымолачивали из колосьев понемногу зерна. Переходя от одного снопа к другому, мы возвращались к себе в горы с сумкой, до половины наполненной житом. По дороге жевали твердые зерна, а на базе устраивали настоящий пир из вареного жита.

Часто случалось так, что мы расставались и по нескольку суток не видели один другого. Надо было связываться с партийными и ремсистскими организациями в селах, а где их не было, создавать и находить связных.

Раз в неделю встречались мы и с нашими софийскими связными. В их ранцах всегда было немного еды, по паре новых чулок, по пачке патронов, последние номера газеты «Работническо дело», партийные прокламации.

В первую очередь мы ждали сообщений ТАСС: после тяжелых и упорных оборонительных боев наши войска оставили город… противник понес большие потери в живой силе и технике… мы уничтожили столько-то танков, столько-то самолетов… гитлеровцы потеряли столько-то убитыми и ранеными…

Нас весьма интересовали сообщения о действиях многочисленных партизанских отрядов на оккупированной фашистами территории. Их становилось все больше и больше. Росло число диверсий на железных дорогах, партизаны уничтожали оккупантов.

В июле на нашу встречу с Нанко и Иванкой Боневой пришел еще один человек. Скрывшись от полиции, он нашел Иванку, и товарищи решили отправить его к нам, не сказав при этом, куда. И вот, обнимая нас, он непрестанно повторял:

— Ну и ну! Как это, черт побери, мне не пришло в голову, что это я к вам иду? — Потом с укоризной обратился к Иванке: — Почему же ты мне не сказала, к кому ведешь?

А она улыбалась и кивала головой на Цветана:

— Командир не разрешает.

— Запомни, я теперь не Тоне, а Цветан, — сказал наш командир улыбаясь. — А это — Митре, а это — Лазар. Тебя мы будем звать бай Стояном.

Так Стоян Хаджипенчев стал четвертым членом нашего отряда.

4

Во время летнего отпуска в 1941 году я как-то показал Лене серебряную монетку:

— Если к тебе придет человек и покажет эту монетку, знай: его послал я.

Вскоре после того как я вернулся из Беломория, призвали новобранцев. Молодые солдаты до принятия присяги были размещены в Сливнице, и командир прислал группу унтер-офицеров для их обучения, в том числе и Бочо Атанасова.

Еще в Софии я договорился с членами военной организации, что если к новобранцам будет послан кто-нибудь из наших товарищей, то я свяжу его с ними. Связной будет Лена. Перед отъездом Бочо нашел Лену, она устроила ему встречу с Пешо Майной, а тот связал его с товарищем из военной организации. На последней встрече этот товарищ сообщил ему пароль: «Привет от матери. Она тебе посылает эти конфеты». И отзыв: «Спасибо. А конфеты, видно, вкусные». Бочо отправился в Сливницу, и вскоре к нему пришел человек с конфетами.

В середине декабря нас демобилизовали, и я отправился в Сливницу сдать обмундирование и оружие. Там встретил Бочо, который рассказал мне, что среди новобранцев уже образованы партийные и ремсистские группы.

И вот теперь Стоян Хаджипенчев принес нам тревожную весть: в полковой организации провал.

Однажды вечером, придя домой, он нашел в ящике повестку о явке в пятый полицейский участок. Особых дел за ним не числилось, и он решил узнать, зачем его вызывают. Явиться нужно было в восемь тридцать, но пришел он раньше и уже в половине седьмого был у дежурного.

— Господин старший, я получил повестку.

Полицейский взял бумажку и долго вертел ее перед близорукими глазами:

— Ага, вспомнил. Разбойничеством занимаетесь вы в полку в Сливнице. Вот отправим тебя куда надо, там разберутся.

Бай Стояну вдруг все стало ясно. Разбойничеством он, конечно, не занимался, а раз его собираются отправлять «куда надо» под стражей, значит, в организации провал.

— Да какое же это разбойничество! — притворно возмутился бай Стоян. — Не сдал казенные шаровары! Забыл! Дал их старухе постирать, да так и остались у меня. Вот дурак! А теперь столько шуму будет из-за этого пустяка!

— Государственное имущество не пустяки, парень, — нахмурился полицейский. — Если каждый солдат будет брать брюки или куртку и забывать их сдавать вовремя, что станет с армией?

— Вы правы, господин полицейский.

— Сиди и жди.

Сел бай Стоян на стул, угостил полицейского сигаретой и вдруг предложил:

— Господин начальник, а не сбегать ли мне домой за брюками? Сразу же все и выяснится, как только я покажу их тут. Без лишних хлопот.

— А не удерешь?

— Ну что вы! Мы же не дети, чтобы в прятки играть.

— Тогда беги, и чтобы через полчаса был здесь.

— Раньше, господин полицейский. Мигом обернусь…

И вот Стоян у нас.

Через несколько дней мы узнали, что задержаны и отправлены в Сливницу Бочо Атанасов, Георгий Ковачки, Иван Соколов, Иван Цачев, Борис Шаренволов и несколько молодых солдат.

Наш отряд собрался на заседание. Мы с бай Стояном хорошо знали расположение казарм в Сливнице. Арестантское помещение находилось в конце двора, у подножия холма Козяк. Четверо вооруженных мужчин могли напасть, обезоружить стражу и освободить арестованных. Ясно, риск был не малый, но опасность, нависшая над нашими товарищами, была настолько велика, что стоило рискнуть. За нелегальную деятельность в армии суд обычно выносил смертный приговор.

Конечно, сами мы не могли ничего сделать. Надо сначала все разведать, а в этом могла помочь только сливницкая партийная организация.

На следующий же день мы поставили вопрос о связи со сливницкими товарищами, чтобы они подробно выяснили положение.

Оставалось ждать. Прошла неделя, другая, а ответа все не было. Верно, дело это нелегкое, но ждать бесконечно тоже нельзя. Мы уже хотели сами заняться разведкой, когда пришло сообщение: «Арестованных отправили в софийскую гарнизонную тюрьму».

А вместе с этим пришло и другое сообщение: «Провалов больше нет. Иван Соколов освобожден».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Шел третий месяц нашей партизанской жизни. Время проходило однообразно: раз в месяц встреча с софийскими курьерами, каждую ночь встречи с партийными и ремсистскими работниками из окрестных сел, поиски продуктов и оружия, устройство землянки для зимовки.

Ботунец и Столник — родные села Митре и Цветана — стали нашей первой и надежной базой.

28 августа в селе Ботунец проводилась ярмарка. Там обычно собиралось много народу. В этот день Цветан и я должны были встретиться с товарищем из Софии, а вечером предстояла встреча с другим человеком возле столникского дорожного сторожевого домика.

Накануне, 27 августа, Митре вечером ходил в Сеславцы. Там у него был знакомый, некто Милан, работавший пекарем. Митре считал, что через него мы могли бы снабжаться хлебом, и договорился с пекарем, что готовый хлеб из печи будет попадать прямо в сумки связных и помощников.

Хорошо, что Митре не сказал, кто будет приходить за хлебом, потому что не прошло и часа, как пекарь, опасаясь наказания за помощь партизанам, побежал в общинное управление и рассказал, что к нему приходил какой-то партизан и, угрожая пистолетом, взял несколько буханок хлеба.

Зазвонили телефоны, и на следующий же день из Софии в село прибыло около сорока полицейских, чтобы устроить облаву. Были мобилизованы и два лесника из Ботунца, которые должны были показать места, где могут скрываться партизаны.

Пока делались эти приготовления, пока грузовики везли поднятых по тревоге полицейских, мы с Тоне, одетые туристами, с пистолетами в карманах курток спускались с гор.

День был очень жаркий, и я, подойдя к водопаду на речке Сперла, предложил Тоне выкупаться. От небольшого омута веяло прохладой и свежестью, а мы обливались потом. За спинами у нас висели ранцы, куртки, а подбитые железными подковками ботинки были непомерно тяжелы. Предложение было заманчиво, вокруг никого, и Тоне согласился.

Мы разделись. Мой спутник направился к водопаду и намылился, а я прошел вверх по течению по левому берегу и там присел по нужде. Вдруг вблизи послышались шаги.

Я обернулся. В двадцати шагах от меня к другому берегу спускались с десяток полицейских. Они шли усталые, с распахнутыми куртками, с фуражками в руках и небрежно закинутыми за плечо винтовками.

«Что теперь?» Честно говоря, я испугался так, как никогда в жизни. К тому же я был в таком неудобном положении. Что можно было придумать? Я осмотрелся. Ранец и одежда с пистолетами находились в нескольких шагах от меня.

Звать Тоне не имело смысла. Что мог он сделать, голый, намыленный? Я, не вставая с корточек, передвинулся на несколько шагов, чтобы пистолеты и гранаты в случае надобности были у меня под рукой. Если полицейские начнут стрелять, я брошу в них пару гранат, а потом будет видно, что делать дальше.

Они приблизились. Не знаю, надо ли человеку в таком положении здороваться, но я сказал «Добрый день». Они рассмеялись и деликатно отвернулись. Я осмотрелся еще раз и увидел: за ними идет наш ятак, лесник бай Пешо. Его лицо исказилось от ужаса, и, пройдя мимо меня, он руками за спиной стал подавать мне знаки, чтобы я бежал поскорее. В это время унтер повернулся ко мне:

— Вы кто такие?

— Из Софии. Ходили в монастырь Святой Марии, солнце напекло — и вот решили искупаться.

— К вам просьба. За нами идет еще одна группа. Скажите им, что мы ждем их возле колодца.

— Будет сделано, господин начальник.

Полицейские ушли. Я наскоро оделся и приготовил пистолет. Тоне в это время продолжал мыться.

— Тоне, полиция!

— Не болтай, какая еще тут полиция?

— Первая группа только что прошла, сейчас придет вторая!

Тоне продолжал думать, что я шучу, но все же посмотрел вверх по течению реки. Повернулся и я. Батюшки! Оттуда и впрямь шло отделение полицейских — человек пятнадцать.

— Ха, сейчас я посмотрю, что ты будешь делать! — рассмеялся я, хотя мне было не до смеха. — Ты одевайся, а я их заговорю.

Когда полицейские приблизились, я сделал два шага вперед:

— Добрый день, господин начальник. Сейчас только прошли ваши коллеги, и они поручили мне передать вам, что будут ждать возле колодца. И просили поторопиться.

— А вы кто?

— Из Софии, туристы.

— А что здесь делаете?

— Ходили в монастырь Святой Марии и вот решили выкупаться.

За этой колонной шел другой наш ятак — бай Рашо. Отойдя от нас шага на два-три, он остановился и повернулся:

— Ребята, а сигарет у вас нет? Умираю курить хочется.

— Есть, пожалуйста.

Бай Рашо подошел к нам, взял сигарету и шепотом спросил:

— Вы что здесь делаете?

— А вы что делаете?

— Вас ищем. — Он в двух словах рассказал нам о предательстве пекаря и закончил: — Бегите!

— Вы сами бегите, — засмеялись мы, но добавили уже серьезно: — Возвращай их скорее в село, а то у нас вечером встреча с нашими людьми из Софии.

— Неужели пойдете? — схватился за голову наш ятак.

— А как же иначе? Они ведь придут из такого далека…

Этот случай с купаньем теперь выглядит смешно, но он мог кончиться весьма трагически и поэтому послужил поводом к составлению строгих партизанских правил. Там были и такие пункты: никогда не расставайся со своим оружием; ложась спать, никогда не раздевайся; никогда не спи, если нет охраны.

2

Через Болгарию все чаще и чаще пролетали англо-американские самолеты, направлявшиеся бомбить нефтепромыслы и перерабатывающие заводы в Румынии. Зенитная артиллерия противовоздушной обороны обстреливала их, но едва ли кто из наших правителей серьезно верил, что когда-нибудь летающие крепости сбросят свой груз на нашу столицу.

Болгария объявила Америке и Англии войну, помогала немцам продуктами, предоставляла свои базы. Впоследствии она заплатила за это огромными разрушениями, тысячами убитых и раненых, расстройством экономики страны.

С помощью лесников Рашо и Пешо мы достали кирку, лопату и топор и решили приступить к устройству зимнего укрытия. Землянка должна была служить и главным продовольственным складом. У нас уже образовались приличные запасы продуктов на зиму, расходовать которые пока было категорически запрещено. Как порой ни хотелось есть, никто не смел посягнуть на эти запасы, потому что зима была не за горами.

Место для землянки выбирали долго и придирчиво. Наконец остановились на крутом склоне горы Готен, целиком заросшей деревьями и кустарником. В сотне шагов от базы протекала речка Сперла. Воду надо было иметь поблизости. Здесь редко проходили люди, место было укромное, дикое, и только случайность могла нас выдать.

Работа продвигалась медленно. Позднее, когда нас стало восемь человек, мы довольно быстро закончили устройство своей землянки.

Те же Рашо и Пешо позаботились об отоплении, и вскоре в углу возле двери появилась железная печка.

Вырытый грунт, а его было немало, так как землянка имела размеры десять на три метра, а высотой была в рост человека, мы утоптали вокруг, засыпали прошлогодними листьями, а для полной маскировки посадили молодые деревья.

Только не довелось нам жить в этой землянке…

Нет ничего приятнее сентябрьских вечеров в Софии, теплых, наполненных ароматом цветов.

Но мы с Тодором Дачевым не замечали цветов, не радовались дыханию легкого ветерка, несшего прохладу и свежесть. Я уже два дня в Софии. Моя задача — найти помощника, человека, который не был бы под подозрением полиции, половину времени проводил бы в горах, а когда нужно, возвращался в город.

Я поговорил с Тодором, и в ответ он предложил:

— А я гожусь?

— Ты?

— Да…

Я смотрю на него.

— Думаешь, не подхожу?

Я обнимаю его за плечи:

— Конечно подходишь, браток. Да еще как!

О лучшем помощнике нельзя и мечтать. Я рассказал ему, что он должен приготовить для нас, и мы договорились девятнадцатого ночью идти вместе на Мургаш. И еще я попросил его устроить мне встречу с Леной.

3

С Леной мы должны были встретиться вечером у Редута. Это была улочка с низкими, одноэтажными домиками. Вот мелькнул силуэт. Но это была не Лена, а ее мать. Она шла быстро, не оглядываясь. Что случилось?

— Где Лена?

Теща взяла меня за руку:

— Поздравляю тебя с дочкой… Лена в родильном доме. А тебе… — Она замолчала на миг и посмотрела мне-в глаза: — А тебе — смертный приговор…

Впрочем, до моего сознания дошло лишь одно слово — дочка! После смерти первой дочери нашей заветной мечтой было иметь снова девочку и назвать ее опять Аксинией.

Гошо Пешков и еще несколько человек приговорены к пожизненному заключению. Остальным дали меньше. Из двадцати трех обвиняемых десять были оправданы. Я был приговорен к смерти, остальные товарищи осуждены на разные сроки тюремного заключения.

Это была настоящая победа. Полиции не удалось раскрыть организации, ни один не был повешен, несколько наших активных товарищей были выпущены на свободу. Это была большая победа! В своих показаниях арестованным удалось скрыть около ста имен. Несмотря на нечеловеческие мучения, никто не рассказал о припрятанном оружии и боеприпасах. Так, спасая организацию, люди спасли и свою жизнь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Арестован Пешкин Гошо!

Такие известия приходили все чаще и чаще — задержан один, другой… А порой приходили и более страшные вести — на улице сыщик убил такого-то, после ареста расстреляли другого…

Мне хотелось увидеть Пешку, расспросить о подробностях ареста мужа, успокоить, насколько возможно. Но этого нельзя было сделать.

Как-то в начале августа у ворот фабрики меня остановил вахтер:

— Тебя спрашивают двое.

Напротив стояли двое мужчин. Увидев, что я разговариваю с вахтером, сразу же направились ко мне:

— Вы Елена, жена Добри Джурова?

Я кивнула головой.

— Где ваш муж?

— Интернирован.

— А почему вы живете на улице Петрохана?

— Переехала к тетке, так дешевле. А почему вы спрашиваете?

Незнакомцы переглянулись. Я была на последней месяце беременности. Это, по-видимому, решило дело.

— Так просто, для справки. — И они удалились.

Я переехала к тетке Марии по желанию Добри. В квартиру на улице Петрохана, несмотря на предупреждения, постоянно заходили друзья и знакомые.

Полиция установила наблюдение и за моим новым жильем. Перед домом все время стояли два шпика, а как только я выходила, один шел следом за мной, второй оставался дежурить около дома. Тетя как-то заметила, что нам не стоит запирать двери — никакой вор не сможет забраться.

Сыщики то и дело наведывались к нам с обыском — обходили комнаты, открывали шкаф, заглядывали во все углы.

Стефан рано уходил на работу и не запирал дверей. Это стало известно нашим «сторожам», и они, входя к нам, даже перестали стучаться. Перестала и я вставать с постели во время их визитов.

Однажды пришли двое пожилых людей — муж и жена.

— Мы родители Бочо Атанасова. Его скоро будут судить. Он нам говорил о вас, и наш адвокат хочет повидаться с вами.

Я наскоро оделась и пошла в контору Теофила Стоянова. Он приветливо встретил меня, долго жал мне руки и усадил на мягкий стул.

— Госпожа Джурова, прежде всего хочу сообщить вам радостную весть. Через своего шурина я узнал, что ваш муж жив, здоров и находится в безопасности. Недавно он благополучно перешел турецкую границу и сейчас находится в Царьграде. Так что не волнуйтесь, увидев его первым в списке обвиняемых.

Действительно ли у него были такие сведения или он просто хотел меня успокоить, не знаю, но я только опустила голову, стараясь ничем не выдать, что встречалась с мужем в Софии.

— А теперь должен вам сообщить, что вы назначены свидетелем обвинения. Дело касается серебряной монетки, которую вам муж прислал с Бочо.

Я подняла глаза.

— Это ведь не был пароль?

— Конечно не был.

— И вы не связывали Бочо ни с кем, не так ли?

— Разумеется.

Теофил облегченно вздохнул:

— Приятно работать с таким свидетелем.

В разговоре Теофил сообщил мне, что согласно обвинительному акту я связала Бочо со Стефаном Досевым и Дико Диковым. Я же не знала ни того ни другого. И все же в этот день вечером поторопилась встретиться с Пешо Майной.

— В полиции что-то перепутали. Тебя считают Стефаном Досевым, а другого товарища — Дико Диковым, — сказала я ему.

Ни один мускул не дрогнул на лице Пешо. После этого мы поговорили на другую тему, и в конце, прежде чем попрощаться, он сказал:

— Будь спокойна. Я перехожу на нелегальное положение. Предупрежу и другого товарища.

Он улыбнулся и ушел.

Снова я встретилась с ним только после победы.

Спустя несколько дней после посещения Теофила Стоянова мне вручили повестку на имя «супруги Добри Маринова Джурова».

В день суда я пришла в школу офицеров запаса, где проходил процесс. Там было еще несколько жен подсудимых. Мы прождали больше часа, пока не открылась дверь и пожилой рассыльный не выкрикнул:

— Свидетелям войти в зал!

Нас было около пятидесяти человек, в том числе два священника. Мы вошли и остановились, чтобы принести присягу. Председатель проверил нас поименно и затем сказал:

— Священникам и супруге Добри Джурова отойти в сторону. Они освобождаются от присяги.

Как духовные лица, священники не должны присягать. Почему меня не привели к присяге, до сих пор не могу понять.

После присяги нас удалили из зала заседаний, чтобы мы не слышали показаний подсудимых.

И только на другой день меня вызвали на заседание суда.

— Пусть войдет супруга Добри Маринова Джурова.

Когда я остановилась перед скамьей свидетелей, прокурор поспешил меня предупредить:

— Вас не приводили к присяге, но за дачу неверных показаний будете отвечать по всей строгости закона.

Я промолчала. Адвокат посоветовал мне как можно короче отвечать на задаваемые вопросы.

— Где ваш муж?

— Вам это лучше знать. Его арестовали, и сейчас он в лагере.

— В том-то и дело, что там его нет, — возразил председатель суда. — С кем вы связали Бочо Атанасова, когда он принес вам монету?

— Ни с кем.

— А почему он вам принес монету?

Я ответила, что, видимо, муж, боясь потерять, решил переслать ее мне. Прокурор и председатель молча переглянулись. Видимо, мой ответ совпал с показаниями Бочо, и они решили, что я им больше не нужна.

Я села на свободное место и начала ждать окончания процесса. Все свидетели показывали, что известные им подсудимые никогда не занимались коммунистической деятельностью, а если что и случалось, то только в ранней молодости, сейчас же они стали серьезными и добронамеренными гражданами. Самое тяжелое положение было у Добри. У него не было ни адвоката, ни свидетелей.

Назначенные судом защитники только и делали, что подчеркивали, будто Добри использовал наивность их подзащитных, чтобы вовлечь в опасную антигосударственную деятельность. Я хорошо понимала, что Добри надежно защищен Мургашем и товарищами, и все-таки мне было страшно за него.

Наконец наступила роковая минута чтения приговора. Рассыльный открыл дверь совещательной комнаты и во весь голос крикнул:

— Встать!

Зал замер. Председатель долго перебирал бумаги в нанке, затем поднял голову и, не глядя в протокол, заговорил:

— Софийский военно-полевой суд в составе… рассмотрев во имя его величества царя…

Закончив вступительную часть, он, так же не глядя в папку, произнес:

— Добри Маринов Добрев Джуров приговаривается к смертной казни через повешение и покрытию судебных издержек в сумме…

Это был единственный смертный приговор. Близкие подсудимых торопились сказать своим несколько слов, прежде чем их отведут в тюрьму. Я стояла совсем одна. Потом медленно пошла к выходу. Прошла через ворота, машинально подав часовому пропуск. Затем отправилась по бульвару Черный верх. Шла я посредине улицы. Мне не хватало воздуха, я едва переводила дыхание. Вдруг позади послышались торопливые шаги. Кто-то догонял меня.

Кто же это мог быть? Что еще им надо от меня?

Я продолжала идти не оборачиваясь и не уменьшая шага, словно отсрочка в несколько секунд принесла бы мне облегчение.

Шаги гулко отдавались в моих ушах. Все ближе и ближе. За мной уже слышалось тяжелое дыхание запыхавшегося человека, я уже хотела обернуться, чтобы взглянуть в глаза неизвестной опасности, когда послышался приглушенный шепот:

— Иди не оглядываясь. Твое положение очень серьезно. Тебя не посадили на скамью подсудимых только потому, что ты на последних днях беременности. Но могут арестовать и выслать. Скорее прими меры…

Шаги стали удаляться, затихать, но я узнала голос говорившего. Это был Никола Цачев.

Удары следовали один за другим. Что же теперь делать? Я почувствовала, что мне плохо, что я теряю сознание и вот-вот упаду на землю, но, собрав последние силы, продолжала идти.

В дверях меня встретила мама. В ее глазах блеснула смутная, далекая надежда:

— Ну как?

— К смерти…

Обессилев, я оперлась на дверь, и мать повела меня к постели.

— Ты не бойся. Он ведь далеко, и у них руки коротки, чтобы поймать его.

Милая мама! Она сумела найти для меня слова утешения. На следующий день родилась наша Аксиния.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Первую винтовку мы принесли из Софии. Митре взял ее в руки, долго гладил, как ребенка, затем нахмурил брови:

— Это на пять-то человек!

— У отца Коле есть одна, — заметил Тошко (он получил партизанскую кличку Стефчо).

— Какого Коле?

— Одного моего друга из Чурека.

— Тогда иди за ней, — коротко распорядился Цветан.

В Чурек пошли втроем. Мы с бай Стояном должны были назваться гостями Тошко. Еще никто не знал, что он ушел к партизанам. Не знала об этом и его мать, встретившая нас сердечно и сразу же усадившая за стол. Больше всего в этом доме мне понравилась печеная тыква — сладкая, чуть подгоревшая с краев.

Тошко несколько раз выходил из дому и наконец принес ответ отца Коле:

— Просит за нее восемьсот левов.

Мы переглянулись. Таких денег у нас не было, да, если бы и были, нам не хотелось платить такую большую сумму.

— Бери винтовку, — решил я. — Обещай ему деньги, потом будет видно, что делать.

Итак, у нас стало две винтовки. А отряд увеличился еще на одного человека. Пришел Калин, так же, как и я, приговоренный царским судом к смерти. Землемер по профессии, художник и поэт по призванию, он мечтал стать архитектором. Калин часами мог смотреть на вечерний закат, заслушивался пением птиц и любил вслух мечтать о чудесных зданиях, которые он когда-нибудь будет проектировать и строить.

2

Нас уже девять. Из Локорского партийного комитета к нам прислали еще одного товарища. А вот бай Стояну после Бакьово не повезло. Не прошло и месяца после его прихода в горы, как он был арестован и после короткого следствия посажен в скопскую тюрьму. Увиделись мы с ним только после 9 сентября.

Из Бакьово пришли к нам еще два партизана — Евденко и Николай. Цветан ходил в это село, чтобы связаться с военным центром, а вернулся с новыми людьми, взрывчаткой, капсюлями и инструментом для диверсионной работы на железной дороге.

В этот же вечер мы провели в нашей еще не совсем отстроенной землянке партийное собрание. Цветан передал указание центра о назначении его командиром отряда, Митре — заместителем, а меня — комиссаром. Собрание выбрало меня и партийным секретарем, а также приняло решение, закончив оборудование землянки, собрать продукты на всю зиму. Девять человек — это уже целый отряд, и одним ранцем продуктов, собранных у родных и знакомых, не прокормишься.

Работа спорится, когда работает восемнадцать рук. Вскоре землянка была полностью закончена. В одном углу ее мы устроили склад. Там уже было триста килограммов кукурузной муки, шестьсот килограммов картошки, капуста, тыква, лук, морковь — все, чем могли нас снабдить ботунские и чепинские огороды.

Овощи мы собирали по возможности на огородах, удаленных от земель буховчан, где находилась наша землянка. Правда, носить их было тяжело, но зато, если бы крестьяне и заметили пропажу, никому в голову не пришло бы обвинить нас.

3

Беда никогда не приходит одна. Сначала исчез бай Стоян. Затем полиция обнаружила землянку в Диком лесу — пропали все запасы, собранные с таким трудом.

Мы редко находились в землянке. В эти месяцы нашей главной задачей была организация в селах партийных и ремсистских групп и создание надежной сети помощников.

В то время нашими главными опорными пунктами служили Ботунец, Столник и Чурек — родные места Цветана, Митре и Стефчо. Надо было также постоянно искать новых людей, квартиры, села. Нас было девять человек, но мы надеялись, что в самом скором времени численность отряда вырастет до сорока — пятидесяти человек.

Как-то в ноябре у одного буховчанина пропала корова. Он отправился в горы искать ее и принялся заглядывать в каждую ложбинку, в самую лесную чащобу. И вдруг в сотне метров перед собой у реки увидел двух незнакомцев, вооруженных пистолетами и ножами. Оторопел наш земляк, присел, чтобы его не заметили, забыл и о корове. Вернувшись домой, стал размышлять: «Кто же все-таки эти люди? Может, контрабандисты… Они-то, видно, и поймали корову и зарезали ее…»

В те времена главным товаром для контрабанды в селах возле Софии был табак. Приходили люди из Родоп с несколькими мешками контрабандного, безакцизного табака и продавали его крестьянам. Акцизные власти время от времени устраивали на контрабандистов облавы.

Так вот, вернулся наш буховчанин домой без коровы и стал думать, что же делать. Решил рассказать о виденном одному своему родственнику, а тот на другой день пошел в общинное управление и сообщил там, что возле истоков Сперлы скрываются какие-то вооруженные люди.

По тревоге была поднята новоселская полиция, и к пяти часам вечера полицейские подошли к нашей базе. В землянке в то время был один Митре. Он только что вышел оттуда и сразу услышал приглушенный разговор. В пятидесяти шагах стояли двое полицейских и смотрели на тропинку, ведущую к нашему убежищу. За ними, осматриваясь, стояли еще человек десять.

Раздумывать было некогда. Митре разрядил свой пистолет в толпу. Поднялась суматоха, послышались испуганные вопли. Двое свалились на землю, а остальные бросились без оглядки вниз по крутому склону.

Митре сделал еще несколько выстрелов по бегущим и поспешил скрыться в лесу.

Хотя возле землянки все стихло, полицейские долго еще осыпали ее градом пуль. Наконец решив, что все преступники перебиты, самый отважный просунул голову в дверь. В темноте он разглядел нары, тыкву и капусту в углу, мешки с кукурузой и картошкой.

На одну телегу погрузили раненых, на другую — все наши продовольственные запасы.

Так мы остались без землянки и без продуктов. Собравшись снова вместе, решили искать новое место для зимней базы.

4

Новое место называлось Злая поляна. Думаю, что мы несправедливы, повторяя до сих пор это название: это место надо было бы окрестить Доброй поляной. Едва ли во всем горном массиве можно было найти более скрытое и труднодоступное место, чем наш новый бивак.

Окруженная со всех сторон вековыми буками, заросшая высокой густой травой, Злая поляна омывалась водами реки Метликовица, исток которой находился в пятидесяти шагах от базы. Здесь образовалось небольшое озерцо, на дне которого непрерывно били ключи. В любую стужу оно не замерзало, летом вода была очень холодной, а зимой казалась нам подогретой. Мы организовали там нашу постоянную баню.

Решено было как можно скорее вырыть новую землянку. Друзья дали нам кирки и лопаты, и всю работу можно было закончить за несколько дней.

Однако Цветану и Митре пришлось пойти в софийские села, а мне и Стефчо — на встречу с секретарем Ботевградского партийного района, который хотел связать нас с селами, расположенными на другом склоне Мургаша. На Злой поляне остались бай Стоян, Калин, Евденко и Николай.

5

— Убежали!

— Кто?

— Евденко и Николай.

Нахмурившись, бай Стоян и Калин вкратце рассказали:

— Кончились продукты. Мы пошли в Чурек, где должны были встретиться с посланными туда раньше Евденко и Николаем. Пришли на место встречи — их нет. Пришли вторично, как было договорено, — снова их нет. Испугались и сбежали, видно. А что еще?

Вскоре пришли Митре и Цветан. Собрался весь наш отряд — шесть человек. А две недели назад нас было девять. Одного поймала полиция и бросила в тюрьму, а двое других… Самое же плохое, что с ними пропала половина нашего основного вооружения — одна винтовка и несколько ручных гранат. Оружие надо было добыть любой ценой. Только это не буховская картошка — залезай в огород и копай как крот.

— Придется Лазару еще раз сходить к Васо в Ботевград, — сказал Цветан. — Он ведь обещал достать винтовку.

— Обещал, — угрюмо ответил я.

6

Декабрь. Снег уже прочно закрепился на горных вершинах. Оставаться зимовать в горах нам было тяжело да и не имело смысла. Нашей главной задачей оставалась работа в селах, а пробиваться туда по метровым снежным сугробам, оставляя за собой следы, видимые каждому, значило самим вгонять волка в овчарню. Поэтому, направляясь во второй раз в село Новачене, я должен был не только найти оружие, но и решить вопрос с зимовкой.

В этом селе помимо Васо мы могли рассчитывать на помощь еще двух жителей. Поскольку мы взяли на правило не заходить в один дом дважды, на этот раз отправились не к Васо, а к другому товарищу, знакомому нам по Сентябрьскому восстанию. Увидев нас в дверях своего дома, он побелел от испуга:

— У меня нельзя остановиться. За мной следят.

Мы с Митре переглянулись.

— Я вас отведу в овчарню, устраивайтесь пока там, а вечером что-нибудь придумаем, — сказал он.

Мы подошли к овчарне, толкнули дверь в комнату — заперта. Осмотрелись. Единственное укрытое место — пристройка для свиней. Это был низенький сарайчик, где взрослый человек не мог даже встать во весь рост, а кругом лежали кучи навоза. Как мы провели время до вечера, не расскажешь. Но вот на тропинке показался какой-то человек лет сорока, в бараньей шапке. Подойдя к свинарнику, остановился, снял шапку и вытер рукой мокрый лоб. Затем осмотрелся и тихонько позвал:

— Ребята, это я, дядя Антон.

Мы вспомнили, что хозяина нашей третьей квартиры в селе звали Антон, но, выходя из свинарника, все же держали пистолеты наготове. А пришедший, словно и не замечая пистолетов, бросился к нам:

— Пойдемте скорее. Вы промерзли, наверно?

Оказывается, вечером к Антону пришел секретарь местной ремсистской организации Тодор Доков:

— Бай Антон, партизаны!

— Где?

— За селом, в свинарнике. Надо их приютить.

Антон пошел к жене:

— Моно, тут люди пришли… Им негде устроиться. Я приведу их к нам, ладно?

— Приведи, Антон.

— Ты с ребятишками прибери в комнате, где сушим табак. Там их и устроим на ночь.

На другой день Антон разбудил нас рано:

— Надо уходить, ребята. В этой сумке еда. Идите в карьер напротив, там укромное место. А как стемнеет — дорогу ко мне знаете.

В этот день акцизные власти должны были произвести в доме Антона проверку количества собранного табака. На следующий день после проверки мы уже могли оставаться в доме Антона.

Здесь мы провели несколько дней. За это время встретились с Васо и решили вопрос о зимней квартире. А кроме того, Васо принес нам две винтовки.

— Найдем и еще, — добавил он. — Когда придете снова, вооружим всех, да и для новеньких, какие придут к вам, кое-что найдется.

В этот же вечер мы, сгибаясь под тяжестью ранцев и бережно неся винтовки, возвратились на Злую поляну.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Много написано о героических подвигах партизан. И верно, требовались и смелость, и самоотречение, чтобы уйти в горы со старым ружьем или пистолетом, в котором три патрона, чтобы бороться с сильной и организованной властью, располагающей свежей армией и полицией, судами и администрацией.

Но что может сравниться с беспредельной преданностью, гуманизмом и величием тех обыкновенных, ничем не примечательных людей, которые, рискуя жизнью, жизнью своих детей, принимают нас, кормят и укрывают, не имея возможности сделать ни одного выстрела в тех, кто придет жечь их дома, а их самих расстреливать!

Они совершали подвиги так просто и легко, как делали обычную ежедневную работу в поле, в мастерской или на фабрике. Большая часть ятаков, особенно в начале партизанского движения, были коммунисты, в прошлом непосредственно связанные с революционным движением, и, вполне естественно, сразу же примкнувшие к партизанской борьбе против фашизма.

Большая часть этих товарищей были на ответственной партийной работе, являлись секретарями и членами комитетов. Позднее наше справедливое дело привлекло к нам и многих других честных людей, не состоявших в партии и РМС. Они шли к нам по различным причинам: одни были родственниками партизана или ятака, другие просто потому, что были добрыми, сердечными людьми и не могли отказать в помощи, третьи были возмущены зверствами фашизма. Они давали нам все от чистого сердца, делясь своим скудным имуществом. У них мы находили теплый кров и сердечную ласку зимой и летом, днем и ночью. Они укрывали нас от врага, предупреждали о намерениях полиции, указывали, как и где проводится блокада или устроена засада, словом, самоотверженно боролись за нашу сохранность. Они давали нам одежду и обувь, делились с нами последним куском хлеба…

Часто от них мы получали оружие и боеприпасы, в которых всегда ощущали острую нужду, — от кого обрез, от кого наган с толстенным барабаном, а порой и новый пистолет или винтовку, попавшие к ним неизвестно как. Эти самые дорогие для нас боевые товарищи трогательно заботились о нас.

А когда это было нужно, оказывали медицинскую помощь и лечили нас всевозможными средствами народной медицины, имевшимися в данный момент у них под рукой — горячим чаем или домашней ракией, а иногда и хирургическим вмешательством — в ход шел обычный кухонный нож.

2

Однажды, возвращаясь из Софии, Цветан принес два килограмма тола и большой гаечный ключ.

— Пригодится для диверсий и саботажа на железной дороге!

По линии София — Мездра непрерывно шли эшелоны и Германию и обратно.

Митре, который у нас считался специалистом по минно-подрывному делу, недоверчиво пожал плечами, но приказание заняться диверсионной работой исходило от окружного комитета партии и не подлежало обсуждению.

Я взял гаечный ключ и отправился к деревушке Равна, где меня должен был ждать Михал, секретарь РМС в селе Рашково.

Мы переночевали у него и на следующий вечер пошли к большому железнодорожному мосту через реку Искыр возле станции Лютиброд.

Надо было проверить, как он охраняется и что тут можно сделать гаечным ключом. Нам казалось, что им вполне можно развинтить большие стальные болты на рельсах.

Двадцать километров от Рашково до Лютиброда мы прошли легко. Шли в основном по утоптанному снегу проселка. Погода стояла холодная, но безветренная.

Подойдя к линии в сотне метров от моста, мы переждали немного в тени, а затем вышли на полотно. Двигались один за другим в нескольких метрах друг от друга. Луна пряталась за разорванные облака. Мы были уже возле моста, когда с другой его стороны послышались голоса:

— Погода портится.

— На бурю похоже. Видишь, какой ветер поднялся.

Караульный начальник пришел сменить часового, стоявшего под деревом на другом берегу.

Мы поползли обратно. Только тогда мы заметили, что ветер усилился, а небольшие тучки стали все чаще и дольше закрывать луну.

Ветер нам мешал, а темнота пришла на помощь.

Мы с Михалом посоветовались и решили разведать, где проходят под линией водосливные трубы. Там можно было и укрыться, и охраны не было.

Мы остановились возле одного водостока, осмотрели другой — места для диверсии были удобные — и решили испробовать, на что годен наш ключ.

Михал встал в сторонке, а я подполз к линии и принялся отвинчивать один болт. Нажал на ключ изо всех сил, а он — ни с места. Я попробовал снова — ни в какую! Я нажал еще раз, на моем лице выступили капли пота, ладони горели от напряжения, а болт — ни с места!

Кто-то тронул меня за плечо. Михал.

— Погоди. Дай я попробую.

Я отошел на три шага.

— Попробуй.

Он наклонился, и из его груди вырвалось тяжелое:

— Ы-ы-их!..

Послышался сухой треск, я подошел к нему.

— Что случилось?

— Ничего. Ключ соскочил.

Три раза Михал брался за гайку, и все три раза ключ срывался. Наконец он поднялся и махнул рукой:

— Не получается.

Откуда мы могли знать тогда, что гайки завинчивают ключом величиной с человеческий рост, и завинчивает их не один человек, а вдвоем!

— Не получается, — повторил Михал. — Давай лучше драпать, видишь, сколько времени прошло!

В сущности, мы свое дело уже сделали: нашли водосливы, где можно заложить взрывчатку, узнали, что мост охраняется и что нашим ключом ничего сделать нельзя.

Мы направились в обратный путь. Было уже около двух часов ночи. Нам предстояло перейти реку Искыр по большому каменному дорожному мосту. Подойдя к нему, мы заметили двух человек с винтовками. Пришлось быстро отойти в сторону и поискать брод.

В это время года глубина реки была по пояс.

— Здесь вот, кажется, помельче, — указал на одно место Михал.

Мы осмотрели реку. Нам казалось, что мы не вымокнем выше колен, и осторожно, не поднимая шума, ступая по камням, вошли в воду.

Через десять шагов вода дошла нам до пояса.

— Пистолет! — прошептал я, но Михал уже сам высоко поднял руку с пистолетом.

Прошли еще несколько шагов. Вода была уже по грудь. Только бы не поскользнуться и не намочить оружие! До Рашково еще далеко, и кто знает, не ждет ли нас в пути какая-нибудь неожиданная встреча…

Наконец река осталась позади. Мы кое-как выжали одежду и побежали, чтобы не окоченеть.

Верно, мы немножко согрелись, но свирепый ветер превратил нашу мокрую одежду в ледяную кору. Ее складки до крови натирали кожу — мы не чувствовали ничего. Но не это было самое неприятное: мы не могли положить оружие в карманы, чтобы оно не намокло, и приходилось держать пистолеты в руках. А металл на ледяном ветру жег пальцы как огонь.

Наконец во мраке встали очертания домов села Рашково.

— Пришли, — прошептал Михал и остановился перевести дух.

— Не останавливайся! — подтолкнул я его.

Я знал, что после такого утомительного перехода одна минутная остановка может человека совсем лишить сил. Михал тяжело вздохнул и снова зашагал.

Летом в это время уже светло, а сейчас был декабрь, и в селе спали все, даже собаки.

Жена Михала нас ждала. Пылала печка, фитиль на лампе был привернут. Мы остановились посреди комнаты и не могли сдвинуться с места.

— Боже, — всхлипнула женщина при виде наших лиц, в которых не было ни кровинки. — Боже, что случилось?

— Ничего, — глухо прошептал Михал. — Дай нам ракии.

После ракии женщина дала нам смальцу. До самого рассвета мы растирали себя и согревались. Потом уснули тревожным сном, какой бывает у осужденного на смерть за час до исполнения приговора.

Еще много раз я встречался с Михалом, пока однажды…

О скольких наших дорогих товарищах, вспоминая, приходится говорить «пока однажды»…

Однажды полиция связала Михалу руки и повезла его в Софию.

По дороге он принял решение: следствия не должно быть…

Поезд летел по ущелью, останавливался на станциях, и каждая остановка приближала его к Софии, к полицейскому аду.

— Можно… на минутку выйти… в клозет? — попросился Михал у полицейского.

Один из конвойных повел Михала в конец вагона. Что может сделать связанный человек?

Дойдя до площадки, Михал толкнул грудью полицейского и бросился вперед. Спустя мгновение он был уже на ступеньках вагона, а под ним в сумасшедшем беге неслась земля.

Скорее, скорее, пока не схватили!

Дверь все же отворилась, и полицейский с пистолетом в руке наклонился над Михалом.

А тот прыгнул, но не рассчитал и попал под колеса поезда.

И вот над воротами дома нашего Михала появился черный флажок — зловещий вестник смерти.

«Раз от него ничего не удалось выведать о партизанах, нам расскажет жена. Припугнем ее, сожжем дом и, если не скажет, арестуем. Не может жена ятака не знать, где скрываются партизаны…» — так решил полицейский начальник и послал в Рашково группу сыщиков и полицейских.

Начался допрос.

— Где партизаны?

— Кто убил моего мужа?

— Никто. Сам прыгнул с поезда, и его раздавило.

На этот раз полиция говорила правду.

— Скажи, где партизаны, — продолжал шпик, — тебе ничего не будет. Останешься дома со своими детьми. Ты еще молода, красива, можешь снова выйти замуж. Только одно слово! Иначе сама знаешь, что с тобой будет.

— Ничего не знаю. Михал со мной не говорил об этом.

Лицо под черным платком побелело. Только глаза горели, словно какая-то внутренняя сила непрестанно раздувала в них жар.

— Все равно все расскажешь, когда попадешь к нам, — заявил сыщик. — Знай: муж твой испугался и спрыгнул с поезда. А если ты будешь упрямиться, переломаем тебе кости. Тогда все расскажешь. Инвалидом станешь и сгниешь в тюрьме, а дом твой сожжем…

«Боже мой! — дрогнуло сердце женщины. — Неужели затем погиб Михал, чтобы я выдала его товарищей?» Сжатые губы с трудом вымолвили:

— Ничего я не знаю…

Шпик махнул рукой и посмотрел на часы. Время шло, а эта баба упорствует.

— Давай собирайся!

Женщина поднялась, сделала шаг и зашаталась.

— А дети как?

— Дети останутся здесь.

— Дети… Можно с ними проститься?

— Давай, да поскорее.

Она вышла в соседнюю комнату, прижала к груди детей, и слезы полились из глаз. Полицейский, наблюдавший эту сцену, отвернулся. Женщина как будто только этого и ждала. Она шагнула к полке и в миг скрыла за пазухой острый нож. Этого не видели ни дети, ни полицейский.

— Ну пошли! — обернулся он к ней.

Мать стиснула в последнем объятии детей и пошла. За ней следовали сыщик и полицейские, а на пороге стояли плачущие дети.

Женщина остановилась. Десять каменных ступенек вели во двор, а оттуда путь был один — в полицию.

— Иди! — прикрикнул шпик.

— Сейчас, — ответила женщина, — сейчас…

Она сделала шаг в сторону, согнулась, и никто не заметил, как в руке появился нож, который она вонзила себе в грудь. Увидели только, как она медленно опустилась на пол. Губы ее шептали какие-то предсмертные слова. Какие? Их никто не расслышал.

3

Странная вещь человеческая судьба! Пройдет человек через крутые овраги, пересечет бурные потоки и вдруг оступится на ровном месте и упадет.

Одним из лучших наших ятаков был Тодор Мельник. Десятки раз мы побывали у него. Тридцать дней провел наш помощник в полицейском застенке в мае 1944 года, все выдержал, не сказал ни слова и вернулся домой.

И вот в начале 1949 года в Новачене началась организация кооперативного хозяйства. Первым его председателем стал Тодор Мельник. Он был хорошим хозяином и верным коммунистом.

Однако во времена коллективизации болгарское село нельзя было назвать «ровным местом».

В один из весенних дней в Ботевграде должна была состояться районная партийная конференция. Открытие было назначено на вторую половину дня.

Новачене недалеко от Ботевграда. Закусив наскоро, бай Тодор послал за сестрой — она тоже была делегатом на конференции — и решил забежать в канцелярию хозяйства.

Там его ждали несколько человек. Он поговорил о одним, с другим, потом занялся документами. И никто не заметил, как все произошло. Послышался только сдавленный стон, председатель выпрямился, схватился за спину, а когда развел руки, они были в крови. Он медленно сполз на пол.

— Убили меня!

Сзади председателя с окровавленным ножом в руке стоял старик с мутным безумным взором.

— Убили меня!.. — снова простонал бай Тодор и закрыл глаза.

Все бросились к бай Тодору, пытались остановить кровь, а она лилась ручьем.

Повозка для делегатов превратилась в больничную линейку.

Ботевградские врачи остановили кровотечение, но заявили, что человек в тяжелом состоянии, неизвестно, выживет ли, надо делать переливание крови.

Люди тут же начали предлагать свою кровь. Сделали переливание. Ненадолго удалось задержать жизнь, быстро бегущую к концу.

Приехал хирург из Софии. Самый лучший, какого можно было найти. Но и он ничего не смог сделать — слишком опасной была рана.

Так ушел от нас бай Тодор Мельник в годы, когда уже не было ни полиции, ни жандармерии, когда мы были у власти, но когда еще надо было бороться с невежеством людей, которым мы хотели дать счастье…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Первый день 1943 года.

В доме нас двое — я и Аксиния. Она спит в люльке и время от времени ножонками сбрасывает с себя пеленки.

По случаю праздника я надела на нее новую красную рубашечку с белыми цветочками, белые чулочки, а на голову нацепила большой белый бант.

Вот уже много дней от Добри нет вестей. Хоть бы одно словечко передал оттуда — сверху! Но у партизанской почты нет расписания. Весть может прийти сегодня, может через месяц, а может…

Кто-то легонько стучит в дверь. Открываю — Илия Дойчинов, товарищ Добри по военной службе.

— С Новым годом, Лена!

— И тебя также, Илия. Входи, садись…

— Я на минутку.

Не раздеваясь, Илия присаживается на стул. Потом подходит к люльке. Аксиния продолжает спать.

— Все от вас взяла. Похожа на обоих.

— Больше на отца.

— Да, на него больше, — соглашается Илия.

Он снова сел и подал мне сверток:

— Вот все, что смог уделить. Передай это.

Илия встал, посмотрел еще раз на ребенка и пошел к двери:

— Я еще загляну.

Ушел, не сказав ни слова о Добри.

Я раскрыла пакет. Все принесенное надо разложить ко разным местам. Неизвестно, когда в дом может нагрянуть полиция, и тогда объясняй, кто принес да зачем.

Встав на колени перед кушеткой, вынимаю содержимое. И не могу сдвинуться с места. Не в силах спрятать шерстяные чулки, сигареты, сахар, кусок соленого сала. Глаза заволакивают слезы.

Стук, стук, стук! Три удара в дверь, нажимают на щеколду. «Полиция! Илия!» Эта мысль вдруг заслоняет все остальные, я вмиг схватила раскрытый сверток и запихнула его под кушетку. Быстро поднявшись, посмотрела на открывающуюся дверь.

— Гостей с поздравлениями принимаете?

Тошко, наш Тошко!

Я подошла, чтобы его обнять и сказать: «Таких, как ты, всегда», а в это время дверь снова отворилась и на пороге показался Добри. Он постоял секунду, окинул взглядом комнату и нетвердым шагом, словно пьяный, направился к люльке. Подняв Аксинию, прижал ее к лицу и стал целовать долго, долго.

Я схватилась за руку Тошки. Боялась, что упаду.

Аксиния проснулась. Сейчас заплачет, подумала я, но она раскрыла глазки и молча смотрела на незнакомое лицо с черными усами, которые кололи ее в нос и в щеки.

Добри вытянул руки вперед, посмотрел на дочь и начал снова целовать.

Тошко вышел на улицу. Когда — я не видела. А Добри приблизился ко мне, его руки впились в мои:

— Лена, я извещу тебя, когда теперь встретимся…

Добри отпустил меня и пошел к двери.

— Добри!

Казалось, нет силы, которая бы оторвала меня от него…

— Надо идти, Лена. Жди, я тебя извещу.

Не помню, поцеловал ли он меня. Знаю только, что я сама отпустила его, сама открыла дверь. Его шаги давно смолкли, а я все стояла перед раскрытой дверью.

Плач Аксинии привел меня в чувство. Я взяла дочь на руки и сильно прижала ее к груди:

— Это же твой отец приходил, доченька!

2

Наступил сочельник. Целый день мы с мамой стряпаем — готовимся к празднику. Добри передал: ждите вечером.

Когда смерилось, пришел Нанко.

— Одевайтесь, отведу вас к тетке Райне.

Спустя немного, нагруженные узлом и корзинкой, мы вышли на улицу. Сначала Нанко, за ним я с Аксинией на руках, затем мама, а последним Стефан.

Прошли мимо рабочей больницы и свернули на тропинку к переезду через линию. Каждый, кто нас встретил бы, мог подумать только одно: семья идет в гости встречать сочельник.

— Куда, Нанко? — спросила мать.

— Увидишь.

Неожиданно перед Нанко появился какой-то мужчина. Откуда он взялся, я не могла понять. Всмотрелась — Тошко.

Я обернулась назад. Стефан отстал на несколько шагов, а вместо него за бабушкой теперь шел Добри. Рука Стефана — в кармане, рука Нанко — тоже. Я знаю, что их руки греют холодную сталь заряженных пистолетов. Вот Добри обогнал маму и пошел рядом со мной.

Страх сжал мое сердце. А Добри, словно поняв мои мысли, усмехнулся:

— Не бойся, видишь, как нас охраняют!

Впереди и позади нас идут Стефан, Тошко, Нанко. Надежные, верные товарищи.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

— Ну рассказывай. Как там наши ребята?

Борис Нованский сидит в кухне тетки Райны на лавке и испытующе смотрит на меня.

Это было 4 января 1943 года. Три дня потребовалось Стефчо, чтобы найти Нованского и организовать эту встречу.

Я начал было докладывать, что мы сделали за семь месяцев, но Борис прервал меня:

— Ты немного похудел, но вид у тебя здоровый.

Я снова вернулся к своему докладу. Он не был написан на бумаге, но я точно и быстро перечислял: столько-то и столько ятаков у нас, столько-то винтовок и патронов. Между прочим, упомянул, что мы поселились у бай Марина. Борис снова прервал меня:

— Как он вас встретил? Как вела себя его жена?

Я рассказал.

— А ты знаешь, что сейчас на фронте?

Упомянув о фронте, он взглянул на часы. Как раз в это время софийское радио обычно передавало новости.

Через минуту голос диктора заполнил комнату: речи фюрера, очередная статья Геббельса, затем новости с восточного фронта. В Сталинграде не осталось ни одною целого дома, немцы заняли еще два квартала.

— Скоро перестанут занимать. «И на нашей улице будет праздник!» Сейчас эти слова повторяют во всех концах Союза.

— Ну и…

— Сверху информируют, что в ближайшее время ожидается решительный перелом в положении на фронте… В Союзе многие колхозники, ученые, писатели отдают все свои сбережения на покупку танков, орудий, самолетов. Это, братец, великий народ. Нет такой силы, которая могла бы его сломить. Поэтому-то и на нашей улице будет праздник! Ожидается невиданное наступление. И мы должны действовать.

Радио замолкло. Замолчал и Борис. Я стоял, погруженный в свои мысли. Там, в Советской стране, рабочие день и ночь стояли на трудовой вахте, советские солдаты, вооруженные самолетами, танками и катюшами, сражались с врагом, а я сейчас не там…

Голос Бориса вывел меня из задумчивости:

— Расскажи теперь о партийной работе в Новаченском районе.

Нет, я не должен быть там. Мое, наше место здесь, с партизанами, в загоне бай Марина, на Злой поляне, под Мургашем.

2

В горах поздно рассветает и рано темнеет. А в короткий январский день просто не улавливаешь, когда он начинается и когда кончается.

Мы сидим в овчарне бай Димитра. Два дня валит снег, и неизвестно, когда мы вернемся к бай Марину, откуда удобнее всего вести работу в близлежащих селах.

Решили послать бай Димитра на разведку. И вот рано утром он надел бурку и отправился выполнять задание. Мы знали, что бай Димитр должен вернуться на следующий день, но вечером он почему-то вдруг снова появился у нас. Видимо, спешил сообщить что-то важное, но что?

— Траур! Три дня траур по всей Болгарии!

Ничего не можем понять. Откуда у бай Димитра такое городское слово? Мы окружили его. Он с трудом переводил дыхание:

— С вас причитается, ребята. И я угощаю. Сталинград-то, а?..

— Говори толком, — нахмурился Митре.

— Фельдмаршал сдался со всей своей армией! Триста тридцать тысяч! В Германии траур! И в Болгарии тоже.

— Кто тебе сказал?

— Своими ушами слышал, по радио.

По партизанским законам не разрешается шуметь, но на этот раз мы все вшестером закричали «ура». Наконец-то и на нашей улице праздник!

— Спускаемся? — спросил Калин.

— Куда?

— К бай Марину.

— Нет, — отрезал Митре. — Сначала надо проверить, как там, и тогда…

В загон бай Марина мы все же вернулись, но ненадолго.

В конце февраля к нам пришел новый партизан — Илья Пешев, по кличке Пешо, наш будущий интендант. С ним пришло и радостное ощущение, что наш отряд увеличивается, что мы растем, что про нас уже не скажешь: одна ласточка не делает весны.

Однажды мимо загона прошло несколько ребят. Дети пошли в лес за подснежниками и заметили нас. Придется снова менять убежище и перебираться в овчарню бай Димитра. В эти дни наш отряд пополнился еще одним партизаном.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

У нас появился радиоприемник. Его принес Пешо. Каждый вечер мы слушали передачу последних известий из Москвы. Сначала из эфира неслись нестройные звуки, затем финальные аккорды музыкальной передачи, и после короткой паузы звучал знакомый голос диктора:

— Говорит Москва! Говорит Москва!

В эти дни каждое слово Москвы было для нас словом радости. Советская Армия гнала врага со своей земли, а мы… мы вынуждены были бездействовать, отсиживаться в овчарне бай Димитра. И не удивительно, что люди в нашем отряде начали ворчать, нервничать, возникали ссоры по самому незначительному поводу. Там, на востоке, развертывалось гигантское сражение, решающее судьбы человечества на тысячи лет, а мы укрывались в лачугах, бродили по селам и ждали вечерних часов, которые связывали нас с жизнью Большой земли. Радость каждой новой победы на фронте сменялась тягостным чувством сожаления, что мы бездействуем.

Мы все чаще приглядывались, на сколько стаяли снега, а при виде хмурого неба, грозившего новым снегопадом, наши сердца сжимались. Выход в горы теперь зависел только от погоды. Наконец руководство приняло решение о нашем перемещении в лагерь во второй половине марта.

К нам пришел Ангел Гешков, секретарь Новаченского райкома. Решение окружного комитета о присоединении его к отряду совпало с получением повестки о призыве в армию. Когда у полиции не было достаточных улик для того, чтобы бросить активного коммуниста в тюрьму, его мобилизовали в армию. Партия знала об этом полицейском трюке и дала указание всем коммунистам в подобных случаях переходить на нелегальное положение или идти в партизанские отряды.

Наступил день нашего переселения в горы. Накануне вечером мы перешли в дом бай Марина. Дождавшись, когда в селе погаснут огни, бесшумно вышли на улицу. Расстались с Ангелом, которому нужно было обойти членов партии в своем районе, остальные направились в горы.

Рассвет застал нас на «свинемюнде». Как известно, так называется крупная немецкая военно-морская база на берегу Балтийского моря. Но мы, конечно, в эту ночь достигли не берегов Балтики, а пришли на восточный склон Мургаша, куда крестьяне выгоняют свиней на откорм. Для свинопасов здесь были построены хижины, которые и стали нашим убежищем.

О лучшем жилище в горах нельзя и мечтать. Здесь мы были защищены от ветра, дождя и стужи, а топлива — сколько хочешь.

Весна брала свое. Правда, вершины гор еще были покрыты снегом, но на солнечных полянах уже появились бледно-зеленые побеги крапивы, и лягушки начали по вечерам устраивать концерты.

В хижине бай Димитра были спрятаны запасы муки, фасоли, картошки и немного сахару, но все же мы часто оставались без пищи, и тогда шли в ход молодая крапива и лягушки. Есть их научил нас Митре. В первый раз, когда он принес целую сумку лягушек, мы все смотрели на них с отвращением. Митре совершенно спокойно принялся жарить на огне задние лягушечьи ножки. Разнесся приятный запах, но мы не решались притронуться к необычному блюду.

— Дураки все эти буржуи из Парижа и Рима, — с полным ртом пробормотал Митре. — Не могу никак понять, почему они вдвойне платят за лягушек, когда спокойно могут есть телячье жаркое…

— А ну не ври, — откликнулся Стефчо. — Скажешь тоже — лягушки дороже телятины…

Митре делал вид, что ничего не слышит.

— Правда ли, что их едят буржуи? — спустя минуту не выдержал Стефчо, проглотив слюну.

— Нет…

— А что же ты рассказывал только что?

— В Париже их едят под гарниром из спаржи.

— А без спаржи нельзя? — спросил Бае.

— Попробуй, увидишь.

Мы попробовали. И еще раз, и еще. Скоро вокруг нашей базы не оставалось ни одной лягушки, ни одного побега крапивы.

Весной в отряд пришло пополнение. Важнее всего было то, что приходили люди, которым не угрожали ни тюрьма, ни смертный приговор, они просто считали, что вступить в партизаны — долг каждого патриота.

Первым пришел Никола Величков — Бойчо из Софии. За ним Илия Кьонтов — Тошко, а потом Никола Муканский — Кирчо.

Постепенно теплело, и мы все чаще и чаще уходили из лагеря. Земля почти просохла, горы уже покрывались зеленью, и так легко и радостно было шагать по молодой зеленой траве!

Окружной комитет партии поставил перед нами задачу теснее связаться с партийными и ремсистскими организациями в близлежащих селах и городах и изучить возможности диверсионно-разведывательной работы.

Еще раньше мы установили постоянную связь с Новаченским районом, охватывающим села Новачене, Литаково, Скравена, Радотина, Рашково, Врачеш, Равна, Ботевград, Правец и другие, а осенью отряд установил связь и с Новоселской районной организацией.

Через Тоне и Митре мы были связаны с Локорским районом, это сотрудничество особенно усилилось после районной конференции, проведенной в марте в местности Игнатица. В это время окружной комитет партии послал в Локорский край Стефана Халачева — Велко. Вскоре он установил связь и с Батулийским сектором, в каждом селе организовал сбор продуктов и оружия для отряда.

В селе Батулия Стефан Халачев провел собрание, на котором присутствовали ремсисты из Батулии, Оградиште, Буковца, Бакьово и Огоя. Пламенный трибун призвал молодежь помогать нашему отряду.

— Ничего, что отряд еще мал. Пройдет немного времени, и в него вольются не десятки, а сотни людей, и из отряда он превратится в нашу красную дивизию!

Слова Стефана зажигали сердца молодежи. Клятвой она связала себя навеки с отрядом, и до конца борьбы Батулийский сектор оставался самой надежной нашей базой.

По поручению отряда Стефан Халачев, Георгий Павлов — Начо и секретарь районной организации Димитр Тошков — Захарий организовали переброску в наш отряд новых партизан из Софии. Включился в работу и секретарь РМС Христо Нестеров — Тачо, ставший связным отряда.

В первые дни апреля мы решили переменить место лагеря — из «свинемюнде» мы перебрались к истоку Радиной реки. Там наскоро соорудили шалаши из веток и постели — тоже из веток и листьев папоротника.

В новом лагере люди не задерживались надолго, потому что надо было постоянно проводить работу в селах. Наш отряд должен был расти, и организационная работа поглощала большую часть времени.

Однажды вечером Митре и Калин пошли в Батулию, Ботунец и Локорско и должны были вернуться оттуда через три дня. В назначенный срок они не пришли. На третий день рано утром в лагерь вернулся один Митре.

2

— Где Калин?

Митре виновато опустил голову.

Еще раньше Калин просил разрешения заглянуть в Софию, чтобы повидаться с семьей. В это время там часто проводились облавы, и мы не могли позволить Калину заходить домой, а решили, чтобы Митре послал кого-нибудь из наших связных в Локорско и поручил ему передать родственникам Калина, что тот жив и здоров. Связной должен был также разузнать все о родных Калина.

Калин, как нам показалось, примирился с этим решением. И вот Митре и Калин пришли в Ботунец. Калин был прилично одет, побрит, у него имелись надежные документы. Мысль, что опасность не так уж велика, и желание увидеться с близкими заставили его рискнуть.

— Митре, я иду в Софию.

— Нельзя. Ты ведь знаешь решение.

Сам Митре был серьезный, дисциплинированный человек и строгий руководитель. Но на этот раз сердце его дрогнуло, когда он увидел, с какой мукой смотрел на него друг.

— Я не выдержал, товарищи, и отпустил его. Мы договорились о встрече, и я прождал два дня. Он не вернулся.

Воцарилось тяжелое молчание. Что случилось с Калином? Неужели его арестовали? Мы знали, чем грозил арест Калину — ведь он давно уже был приговорен царским правительством к смерти. За себя мы не опасались. Мы хорошо знали Калина — он не проронит ни слова.

Наутро часовой доложил:

— По западному склону Мургаша движутся люди!

Мы всмотрелись. Действительно, видны были человеческие фигуры. Самые зоркие из нас разглядели в них полицейских, но понять, куда и зачем они направлялись, мы так и не смогли.

Два дня постовые не спускали глаз с ближних и дальних холмов. На третий день мы встретились с нашим связным из Чурека — бай Пешо.

— Погиб человек.

— Кто?

— Ваш партизан. Расстреляли его на поляне возле леса по дороге на Ботевград. — Он помолчал немного, потом начал рассказывать: — Позавчера утром перед общинным управлением остановились два грузовика с полицейскими. С ними был и Калин. Увидел я его и подумал: не выдержал человек! Потом, когда понял, что он ведет полицию в противоположную от лагеря сторону, на душе полегчало. Два дня бродили они по горам, а Калин все выбирал голые места, где и суслику не спрятаться. Наверное, хотел, чтобы вы увидели, что в горах полиция.

Только на второй день офицер понял, что Калин обманывает полицию, раскричался, ударил его по лицу парабеллумом, а потом приказал прекратить поиски партизан…

Скоро мы узнали подробности гибели нашего товарища. Перейдя через мост Чепинцев, Калин наткнулся на солдатский патруль. Бежать было поздно. Солдаты шли прямо на него.

Калин незаметно вынул пистолет из кармана и бросил его в траву. Затем смело двинулся навстречу патрулю. Показав документ, он решил, что все кончилось благополучно, но тут подошел полицейский:

— Что это за птица?

— Документы в порядке.

— Идем со мной.

В сотне шагов от моста стояла группа полицейских и сыщиков. Калин показал им удостоверение, но шпики начали его обыскивать и нащупали тонкую кожаную кобуру, в которой тот носил свой пистолет. Вся группа собралась вокруг него.

— Это что у тебя?

Калин понял, что все пропало.

— А вы разве не видите?

— Видим, голубок, — засмеялся начальник. — Видим, что наткнулись на важную птицу.

Калина отвели в полицию. Там ему объявили, что он приговорен к смерти, что его давно ищут как государственного преступника.

— Говори, откуда идешь?

— С гор.

— Кто ваши ятаки?

— Мургаш.

— Какой Мургаш? — не понял сначала начальник.

— Со Стара-Планины, — усмехнулся Калин.

— Ты что, издеваешься? — заревел шпик и одним ударом свалил партизана на землю.

Как свора остервенелых псов, полицейские набросились на Калина. Когда устали бить, начальник вытер ног с лица:

— Если тебе еще мила жизнь, покажи нам лагерь.

Два дня продолжались мучения, и поздно вечером Калин «сдался»:

— Хорошо, отведу вас.

Такого легкого успеха полицейские не ожидали. Посмотрели на него недоверчиво, но он твердо повторил:

— Завтра утром вас отведу!

Наутро два грузовика с полицейскими и шпиками прибыли в Чурек. Тогда-то и увидел их бай Пешо.

Два дня полицейские напрасно ходили по горам. Калин водил их по местам, где нас никак не могло быть. Он смотрел на горы, на облака и, кто знает, может быть, прощался со своей мечтой строить светлые, просторные дома и школы для детей. Иногда останавливался и, хотя был в наручниках, срывал горный цветок или травинку.

Говорят, что, когда в Калина начали стрелять, у него в руках были цветы…

3

Полиция прекратила поиски партизан на Мургаше, и на следующий день мы все пошли по селам проводить организационную работу. Я и Митре сначала отправились в Новоселцы и Доганово, затем провели собрания с подпольными партийной и молодежной группами в Богданлии, а оттуда прошли в Столник, где в пасхальную ночь была назначена встреча с местными подпольщиками.

Наша встреча со столникскими товарищами была назначена на вечер под пасху, которая падала на 25 апреля. В этот вечер товарищи из Столника опоздали. Мы с Митре выбрали удобное для наблюдения место и стали ждать. Сидим и ждем, сидим и молчим. Нам не до разговоров и курить вот как охота! Хорошо глубоко затянуться и медленно выпускать струйки дыма. Да, хорошо, но у нас и сигарет нет, да и курить на встрече нельзя. В темноте предательский огонек сигареты может выдать.

Проходит час, два, три. Никто не появляется. Наступила полночь. Зазвонили церковные колокола, улицы стали заполняться народом. Взад и вперед сновали старушки и дети с зажженными свечками. Мы же стояли не шелохнувшись в разрушенной мельничке.

— Не придут… — процедил сквозь зубы Митре.

Наша контрольная встреча была назначена на полночь, и мы снова пошли к пустой мельнице.

— Зайдем, Митре? — предложил я, когда мы проходили мимо церкви.

— Что? — не понял наш испанец.

— Зайдем, помолимся дедушке господу. Может быть, смилуется над нами и даст нам немного мясца или какое яичко.

Двери церкви были заперты. Но разве это для нас препятствие? Мы вошли и зажгли свечку. Если кто с улицы и увидит свет, подумает, что домаливается какой-нибудь запоздавший богомолец.

Перед алтарем мы нашли немного жареного мяса, крашеные яйца, платки, носки и даже две бутылки подсолнечного масла. Верующие решили умилостивить господа своими подарками, и должен сказать, что никогда они этого не делали так вовремя и так к месту.

Мы набили карманы платками и носками, завернули еду в полотенце. Бутылки тоже захватили с собой.

— Вот только винца не сообразили оставить, — заметил Митре, осматриваясь.

— Они-то сообразили, но нас опередил пономарь, — пояснил я, как более осведомленный в божьих и церковных делах.

На встречу мы пришли вовремя и в хорошем настроении. У нашего ятака был перепуганный вид. По случаю праздников в село приехало несколько полицейских во главе с участковым начальником. И ятак пришел на встречу с пустыми руками, так как боялся, что его кто-нибудь встретит и спросит, что это он несет. Только несколько красных яичек и удалось сунуть в карманы.

Закончив наши дела, мы отпустили ятака, а сами с Митре направились в Чурек. Несмотря на поздний час, бай Пешо ждал нас. Не спала и тетка Ваца. Мы отдали ей масло и попросили испечь слоеный пирог. Затем вытащили две пары детских чулок, взятых в церкви.

— Это для деток. Думали, думали, что бы им подарить, и Митре придумал: «Чулки! Ведь дети их больше всего рвут». От одного приятеля получили карточки на них.

Женщина со слезами благодарности смотрела на нас: в такое тяжелое время подумали о детях. А мы с Митре решили, что господь простит нам и кражу и ложь, потому что все это сделано с благородной целью.

Подготовительная работа, которую мы вели в течение последних девяти месяцев, давала свои плоды. К нам приходили новые партизаны. Связь с селами стала надежной, и местность мы изучили отлично.

В эти дни фашистское правительство готовило массовое выселение евреев из Болгарии в лагеря смерти. Несколько месяцев назад гитлеровцы выслали евреев из Беломория. После принятия ряда законов, запрещающих этим болгарским гражданам жить в больших городах, работать в государственных учреждениях, иметь свои предприятия и мастерские, после реквизиции их имущества фашистские власти готовились передать евреев в руки гитлеровских палачей.

Весь болгарский народ под руководством партии поднялся на защиту своих соотечественников. Сотни петиций, подписанных профессорами, учеными, писателями, рабочими и крестьянами, были посланы во дворец и в парламент, в совет министров и отдельным депутатам.

Молодых еврейских граждан власти мобилизовали в «черные» трудовые лагеря. В невероятно тяжелых условиях голода и экзекуций люди должны были исполнять поистине каторжную работу по десять, двенадцать и даже четырнадцать часов в сутки.

Партия дала указание евреям-коммунистам перейти на нелегальное положение и присоединиться к партизанским отрядам. К нам должна была прийти одна такая группа из двадцати человек, и мы приготовились к встрече.

В конце мая наше пополнение прибыло.

Все они были горожане до мозга костей, и в первый момент у нас, старых партизан, возникла тревожная мысль: сумеют ли они перенести все трудности и лишения партизанской жизни?

Ведь для них слово «партизан» овеяно определенной романтикой, которая ох как далека от суровой действительности!

Позднее, когда мы с Шомполом стали друзьями, он смущенно признался мне:

— Знаешь, бай Лазар, когда я шел в партизанский лагерь, представлял себе его так: белые островерхие палатки в два ряда с флагом на самой высокой из них — на штабе, а в глубине, немного в стороне, просторная палатка — столовая. И как же я удивился, когда…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Слова «приезжайте домой» были подчеркнуты. Бабушка Гана не отличалась особой грамотностью, и поэтому ее редкие письма были короткими. Это письмо тоже состояло лишь из нескольких строк и заканчивалось словами: «Приезжайте домой вдвоем с Аксинией».

Слово «дом» для меня всегда означало дом, где жила наша семья — мама, Стефан и Марианти, где потом стал жить и Добри. И вдруг я получаю письмо, в котором меня зовут «домой».

Мой ли это дом, тот, в далеком селе, куда и ездила-то я всего три раза? Вспомнила слова Добри: «Наступит весна — отправляйтесь домой, к матери». И я поехала.

В конце апреля, после лазарова дня, наша повозка остановилась перед домом бабушки Ганы в Брышлянице. Не успела я сойти, не успел возчик крикнуть «Бабка Гана, к тебе гости!», как со двора послышался звонкий девичий голос:

— Тетя!

Спустя миг Стефка уже схватила Аксинию, а Пушо и Гошо жали мне руку. Подошла мать Добри — стройная, красивая пожилая женщина с высоким лбом, со спокойными глазами. Баба Гана сразу покоряла каким-то необыкновенным обаянием. «Какой же красавицей была она в молодости!» — мелькнуло у меня в голове. Отступив на шаг и не повышая голоса, она протянула руки к Стефке:

— Дай ребенка!

Баба Гана взяла Аксинию на руки, отодвинула ее на миг от себя, чтобы лучше разглядеть, как это делал и Добри, когда увидел впервые, и в ее голосе зазвучали нежные нотки:

— Лазарова дочка к нам приехала!

И понесла ее в дом. Через несколько минут она снова показалась в дверях. На Гане был новый фартук. В одной руке она держала Аксинию, в другой небольшую корзиночку.

— Пойду покажу внучку.

Мне хотелось сказать, что дочка устала, но я вдруг вспомнила, что мать Добри вырастила десятерых детей. Уж она-то знает, как обращаться с ними!

В воротах показались соседи:

— С гостями вас, бабушка Гана!

До самого вечера в дом один за другим шли соседи и родственники, приятели Добри. Они крепко жали мне руку и наклонялись над люлькой Аксинии.

Вечером в доме остались только родные. Бабушка Гана, Стефка, Пушо и я с Аксинией укладывались спать в большой комнате на первом этаже, а Гошо с женой — в маленькой комнате. На втором этаже жили учителя.

Палуша, жена Гошо, приехала сюда недавно. Так как ей еще не было шестнадцати лет, поп не захотел их венчать. Это была милая, скромная девушка. Каждый раз, заслышав шаги Ганы, она вздрагивала: властный и сильный характер этой женщины, видимо, пугал ее. Палуша полюбила меня. Когда мы все вместе собирались в комнате, она всегда старалась сесть рядом со мной.

Стефка расцветала на глазах. Улыбка не сходила с ее лица, а смех наполнял весь дом.

Гошо, который еще не служил в армии, старался казаться взрослее, чем был. Говорил он медленно и веско.

Настоящим и полновластным хозяином в доме была бабушка Гана. Начиналась у детей какая-нибудь ссора — одного ее взгляда было достаточно, чтобы воцарился мир. Все знали, что будет так, как она скажет, и не пытались спорить с ней.

Гошо был единственный мужчина в доме. Вся работа к поле лежала на его плечах, но, когда надо было идти в общинное управление — вести переговоры о налогах и поставках, отправлялась Гана. Соседи уважали Гану, но боялись ее острого языка.

Когда собирали разверстку, в соседних домах всегда поднимался шум. Общинные служащие ругались, ругались и хозяева, спорили из-за каждой мерки зерна, из-за каждого мотка шерсти.

В середине лета однажды ранним утром перед общиной остановился небольшой автобус. Из него вышли несколько полицейских и шпиков в штатском. Предводительствовал Манто.

Из нашего дома видно все село как на ладони. Виднелось и общинное управление, до которого по прямой было не больше пятисот метров.

— Лена, полиция! — Голос бабы Ганы был спокойный и ровный.

Я всегда при себе носила письмо, которое прислал мне Добри с Мургаша. Это было единственное, что мне хотелось сохранить, что никак не должно было попасть в руки полиции.

Я вынула его и подала бабушке Гане:

— Спрячь его, мама!

Затем оделась и приготовила вещи, которые надо взять с собой. Я была уверена, что меня арестуют.

В это время в общинном управлении заседали сыщики, кмет и сборщик налогов.

— «Этот» появлялся здесь? («Этот» был Добри.)

— Не замечали. Его жена здесь.

— Тогда возьмем ее.

Кмет согласился:

— Правильно.

— Нет, не правильно, — поднялся сборщик. — Вы ее возьмете и уедете, а он придет в одну прекрасную ночь и всех нас перережет. Лучше оставьте ее в покое, а ему мы устроим засаду. Только так его можно поймать. Если узнает, что его жена здесь, может попасться на эту удочку и прийти сюда. Вот тогда…

— Пусть будет так! — решил Манто. — А сейчас проводите меня к ним домой. — Манто в сопровождении трех сыщиков и рассыльного из общинного управления отправился к нашему дому.

Солнце уже стояло высоко в небе, когда раздался стук в ворота. Один сыщик остался во дворе, другие вошли в кухню.

Манто сразу обратился к Гане:

— Будем обыскивать.

— Ваша власть, обыскивайте.

— Не умничай! — огрызнулся Манто.

— Я в своем доме! — смерила его взглядом Гана.

— В своем, пока мы его не спалили.

— И тогда он останется моим.

— Ну! — обернулся Манто к своим помощникам. — Чего рты разинули?

Двое разбросали постели, заглянули под кровать и перешли в кухню. Там находился глиняный кувшин с патронами. Там же стоял и сундук с мукой, фасолью и луком. Валялось разное тряпье и половики, словом, все, что уже и не нужно в доме, но у хозяйки не хватает смелости выбросить. Сыщики порылись, порылись и ушли из кухни.

Я взглянула на бабушку Гану. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Словно и не было ничего такого, что бы могло ей стоить жизни.

Затем сыщики поднялись в комнату, где спала Аксиния. Манто склонился над люлькой. Я сделала шаг вперед. Гана меня оттолкнула. Она стояла, опершись на другой край люльки.

— Это чей ребенок? Того?

— Его.

Оба выпрямились. Их взгляды скрестились. Стальной блеск в глазах бабушки Ганы заставил Манто отступить на шаг.

— Это его жена?

— Да.

— А он где?

Они говорили о Добри, но ни один из них не называл его имени.

— Ты еще спрашиваешь? Как будто не знаешь, где? Вы его взяли из дома, вы должны и вернуть мне!

— Знаю я тебя… — процедил сыщик. — Твое молоко сосал. Поэтому и стал разбойником!

— Разбойником? Когда он рылся в чужих домах? Когда?..

— Кыш!.. — крикнул Манто и снова наклонился над люлькой. — А этого несчастного ребенка возьмем и уберем отсюда.

Мне показалось, что через мгновение он протянет руки и схватит Аксинию, которая уже проснулась и молча смотрела на незнакомых людей, заполнивших комнату. Забыв, что пришли за мной, я быстро выскочила вперед. Меня остановил голос Ганы:

— Ты ребенка не трогай! Знаешь, что будет?..

Это была уже не старуха, в доме которой производили обыск. Это была мать многих поколений, мать и моей дочери, мать, которая никогда не отступала ни перед копьем, ни перед ятаганом и пистолетом, мать, чей взгляд мог укротить даже дикого зверя. Затем, словно в комнате мы были с ней одни, приказала таким тоном, каким говорила с Пушо, когда он набедокурит:

— Лена, одень ребенка.

Я наклонилась над люлькой. А Гана так же спокойно сказала:

— Идем отсюда. Здесь нам делать нечего. — И она пошла к дверям.

Весь дом был перерыт. Оставался только чердак, где Пушо устроил голубятню. Туда вела деревянная лесенка, сделанная из двух жердей.

Манто подал знак рукой, и один шпик начал медленно взбираться наверх. Было видно, что ему неохота ползти туда: а что, если с чердака покажется дуло пистолета? Баба Гана заметила его беспокойство.

— Не бойся. Никто не толкнет лестницу. Да и твой дружок здесь.

«Дружок» — рассыльный общинного управления, который привел сюда полицейских, — стоял все время молча, опустив голову. Было видно, как ему стыдно: не по душе пришлось такое поручение.

— Дружок? — взорвался Манто. — Да его надо первого расстрелять, а потом уж твоего разбойника! Сколько отсюда до управления?.. А он заставил нас прогуляться по всему селу, пока привел сюда. Пули заслуживает. Кто бы ни прятался у вас, мог бы за это время сто раз убежать. Теперь ищи ветра в поле!

Манто сердито сплюнул и прикрикнул на шпика, который остановился посередине лестницы: — Слезай! Думаешь, будет он нас дожидаться?

Сыщик поспешно соскочил вниз. Покой голубей Пушо не был нарушен.

— Ты пойдешь с нами, — заявил Манто, показав на Гошо.

Палуша побледнела как полотно и ухватилась за плечо Стефки.

«Почему Гошо, а не меня?» — подумала я.

Баба Гана вошла в дом, быстро вернулась с пальто Гошо и накинула его сыну на плечи.

— Держись! — шепнула она ему.

Полицейские, забрав Гошо, направились к управлению. Во дворе мы остались одни.

С этого дня, как только у нас гасили свет, во дворе, под грушей, появлялся полицейский. Все засыпали, а я потихоньку вставала и подходила к окну. Полицейский обычно стоял прислонившись к дереву, порой курил, пряча сигарету в кулаке. Ему было запрещено курить. Ведь это была засада, а Добри, если вернется, не должен заметить, что возле дома чужой.

Я знала, что он не придет, знала, что он на Мургаше, и все же сердце сжималось от страха. А вдруг все-таки придет? Я не отрывалась от окна и внимательно всматривалась в непроглядную тьму. Иногда слышался глухой голос бабушки Ганы:

— А ты все не спишь, Лена?

— Не спится.

Кровать легонько поскрипывала, и со мной рядом становилась бабушка Гана. И так мы стояли вдвоем, пока не начинало светать. Тогда сухая рука старушки обнимала меня за плечи:

— Ложись. Он уже уходит.

— А ты?

— Я выспалась. Пойду покормлю скотину.

Дни тянулись убийственно тягостно. Даже Пушо не шумел. Иногда к нам заходила какая-нибудь подружка Стефки, девушки останавливались в воротах, и их голосов не было слышно.

Палуша очень привязалась ко мне. Кончив домашние дела, она садилась возле люльки Аксинии и долго молчала. Затем вдруг хватала меня за руку:

— Его выпустят, Лена?

— Конечно, выпустят.

— А то что я буду делать? Мы же не венчаны. И у нас будет ребенок…

— Ты в своем доме, Палуша. Все село знает, что ты жена Гошо. Когда он вернется, сыграем веселую свадьбу…

Однажды вечером мы с ней вот так сидели в комнате. Деревья уже бросали длинные тени, зной сменялся вечерней прохладой. Вдруг с улицы послышались звуки песенки — кто-то свистел. Это же Гошина песня! Только он мог ее так насвистывать! Я подошла к окну:

— Палуша, Гошо идет!

Она бросилась к двери и замерла там.

Песня слышалась все ближе.

Я отстранила девушку и вышла на крыльцо. За мной послышались тихие шаги.

По улице шагал Гошо, забросив за плечо свои башмаки с деревянными подошвами. Увидев меня, он поднял руку.

Палуша стрелой промчалась мимо меня. Она так и повисла на плечах Гошо. Вслед за нами подошла и бабушка Гана:

— Ну как?

— Выстоял, — сдержанно сказал Гошо.

2

Я радовалась счастью Гошо и Палуши. Будто тяжелый груз свалился с моих плеч: мне казалось, что это я виновна в аресте Гошо. Однако с каждым днем на душе у меня становилось все тяжелее. Иногда я брала Аксинию на руки и уходила на кукурузное поле. Я гуляла в поле, пока не уставала, пока не начинали от тяжести ныть руки, и тогда возвращалась домой. Тяжелые, невыносимые мысли не покидали меня. И вот однажды бабушка Гана застала меня за сбором вещей. Она посмотрела, как я складываю одежонку Аксинии, и сказала:

— Останься!

— Не могу, мама.

— Чем ты ему поможешь?

— Не знаю… Наверное, ничем…

— Ну что ж, делай как знаешь, дочка!

Впервые она назвала меня дочерью.

Я уехала. Была середина августа. Очень долго я не получала никаких вестей от наших из Брышляницы. На конец узнала, что Гошо призвали на военную службу, а затем отправили в арестантскую роту. Палуша родила, а неделю спустя к ним снова пришли полицейские и шпики. Палушу отправили к родителям, а бабу Гану, Стефку и Пушо выслали в Добруджу.

Усевшись на телегу, окруженная узлами и своими двумя детьми, Гана окинула взглядом собравшихся вокруг людей. Все смотрели в землю. А она, расправив плечи, вдруг сказала:

— Наша мука кончается. Начинается ихняя…

Конвойный сделал вид, что не слышит.

Потом крестьяне говорили:

— Ну и женщина! Никто ее не видел с заплаканными глазами…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

В первые месяцы 1943 года по решению Центрального Комитета партии был образован Главный штаб Народно-освободительной армии. Страну разделили на двенадцать оперативных зон. Это дало решительный толчок партизанскому движению.

Софийская область была включена в первую зону. В начале июня к нам прибыл начальник штаба зоны Здравко Георгиев. Выросший в семье сельского учителя, Здравко с пятнадцати лет стал членом комсомола, а спустя три года, в 1934 году, вступил в ряды партии.

Передо мной собственноручно написанная им автобиография. Так как она невелика, привожу ее полностью.

«В 1933—1934 годах состоял членом районного комитета комсомола.

В 1935 году работал в аппарате Центрального Комитета партии.

В 1936 году был секретарем районного комитета комсомола и членом окружного комитета.

В 1937—1938 годах работал инструктором Центрального Комитета комсомола.

В 1939 году был интернирован, а затем призван в армию.

Осенью 1941 года меня демобилизовали, и я сразу же перешел на нелегальное положение. Так как к тому времени у меня уже установилась связь с партийными ячейками в армии, партия поручила мне руководство работой партийных организаций в воинских частях, расположенных в Софии и Софийском округе.

В начале 1943 года меня перевели в штаб первой военно-оперативной зоны в качестве начальника штаба. Вероятно, это сделали потому, что я окончил школу офицеров запаса. На этой работе я оставался до 9 сентября 1944 года».

Эти сухо написанные строки таят в себе отчет об огромной деятельности в течение тринадцати лет, подчиненной воле и мысли партии.

Они ничего не говорят о бесчисленных случаях, когда жизнь висела на волоске, о смелости и находчивости, о тяжелых страданиях, когда узнаешь, что твоих близких, друзей и товарищей уже нет в живых, что назначенная встреча не состоится, что тебе вынесен смертный приговор.

Однажды, когда Здравко пришел в дом одного из своих друзей, хозяин встретил его с побледневшим от испуга лицом:

— Ты уже знаешь?..

— О чем?

— Что тебя приговорили к смерти…

Здравко спокойно показал на свой пистолет:

— Как ты думаешь, для чего я его ношу?

А потом он пришел к Невене:

— Нам надо повенчаться. Как мою жену, тебя не будут судить за встречу с человеком, находящимся на нелегальном положении. А иначе могут посчитать партизанской помощницей…

На следующий день священник наскоро совершил венчальный обряд в церкви в Лозенце. Потом состоялся скромный обед.

Наступили тревожные дни. Невена Драгиева арестована. Появились слухи, что она убита. Но оказалось, что счастливая случайность спасла жену Здравко. Узнал он об этом только 11 сентября 1944 года.

Итак, 9 июня 1943 года в наш лагерь возле Радиной реки прибыл начальник штаба зоны. Его привел Бойчо. Двое суток они добирались до нас из Софии. Первое, что сказал Здравко, войдя к нам, было:

— Знаете ли вы, что в школе села Чурек сложено несколько тонн шерсти для немцев?

Затем он снял куртку и выжал из нее воду.

Три месяца непрерывно шел дождь, шел утром, в полдень, вечером. Дождь превратился для нас в сущую напасть. В горах ноги тонули в грязи по щиколотку, в поле — по колено. Не было ни одного местечка, чтобы обсушиться. Дрова намокли и сильно дымили, костер разжигали редко и ненадолго, только чтобы замешать мамалыгу или сварить картошку.

Повесив сушить куртку, Здравко вынул пистолет и начал вытирать его тряпкой. Это был восьмизарядный кольт.

Я попросил Здравко показать его. Он протянул мне пистолет. Вот это оружие! Я не мог скрыть своего восхищения и зависти. И прямо заявил:

— А не подаришь ли ты мне этот пистолет? Ты ведь себе можешь достать другой?

Здравко протянул руку и засунул свой пистолет за пояс:

— У вас будет возможность достать и пистолеты и пулеметы…

Утром все партизаны уселись вокруг представителя командования зоной. После нашего доклада о состоянии отряда, о наличии оружия, о наших планах слово взял Здравко. Впрочем, он уже звался не Здравко, а Калоян. Прежде чем выйти из палатки, я спросил его:

— Какое имя тебе дать?

— Какое хочешь.

— Калоян тебе нравится?

— Нравится.

У меня был экземпляр романа Алексея Толстого «Хлеб», в котором, подчеркивая и отмечая разными знаками в определенном порядке и на разных страницах отдельные буквы, я таким шифром заносил настоящие имена наших партизан, место их рождения и новые партизанские имена. К сожалению, эта книга затерялась.

Итак, слово взял Калоян, представитель штаба, представитель партии.

В жизни мне приходилось слышать много докладов — и скучных, и интересных, но этот не забуду никогда. Калоян рассказывал о деятельности других партизанских отрядов в стране, о дерзких нападениях, о смелых подвигах, о партизанской находчивости. Затем Калоян поставил перед отрядом задачи:

— усилить связь с партийными организациями на территории отряда, учитывая, что их основной задачей должна являться помощь боевой деятельности отряда «Чавдар»;

— удвоить численный состав отряда;

— приступить к усиленной военной подготовке;

— выяснить возможности диверсий на нескольких крупных военных объектах, в том числе в макоцевском туннеле, где хранится у немцев авиационный бензин;

— начать активную боевую деятельность.

Затем Здравко сообщил нам решение штаба относительно руководства отрядом: Тоне оставался командиром, Митре — заместителем командира, бай Стоян назначался начальником штаба, Васо — комиссаром, Пешо — интендантом, Лазар — заместителем комиссара и секретарем партийной организации.

После общего собрания, которое мы назвали первой чавдарской конференцией, Калоян собрал вновь сформированный штаб.

— Тут вот у Лазара разгорелись глаза на мой кольт. Я хочу вам предложить кое-что в связи с этим.

Что же он нам предложит? Все новые партизаны у нас уже были вооружены, в основном винтовками разных систем — итальянскими, сербскими, турецкими, немецкими, манлихерками, карабинами, старинными ружьями с длинными инкрустированными стволами. Однако предполагалось увеличение численности отряда, а оружия больше не было. От наших друзей мы могли еще получить винтовку-другую или старинный револьвер с барабаном. Но это капля в море.

— У нас есть связь с товарищами, которые работали в инженерной мастерской, — продолжал Калоян. — Оттуда можно угнать грузовик с оружием, снаряжением и одеждой, которых хватит на всех вас.

Целый грузовик оружия! Об этом мы не смели и мечтать. Вот это будет операция!

Вечером мы с Васко и Стефчо пошли проводить Калояна до Чурека и поджечь склад с шерстью. Прежде чем отправиться из лагеря, Здравко предупредил нас:

— Будьте осторожны. Прежде чем мы закончим операцию с грузовиком, никаких крупных диверсий не предпринимайте.

— А как же с шерстью?

— С шерстью можно. А операция с грузовиком состоится не раньше чем через месяц.

Расставшись с Калояном, мы пошли на нашу первую диверсию. Разбили окно и проникли в помещение. Обошли все комнаты и нашли в них только два моточка пряжи, случайно зацепившиеся за порог: всю шерсть уже вывезли отсюда.

Васко, шедший позади меня, глубоко вздохнул:

— Не везет нам, бай Лазар!

Подходим к Осоицам. Штаб отряда поручил нам связаться с партийными и ремсистскими организациями в селах Осоицы, Саранцы, Макоцево и Байлово, а также разведать, как и где расположены посты, охраняющие макоцевский туннель.

Васко, который недавно пришел в отряд, должен меня связать с товарищами в Осоицах, где партийным секретарем был Райко Коцев.

Час спустя мы сидели в доме бай Райко. Он встретил нас как старых знакомых. Я с любопытством разглядывал хозяина. Высокий лоб, коротко подстриженные волосы, синие глаза, светящиеся спокойствием и уверенностью. Лицо волевое, словно высеченное из мрамора. Шерстяной свитер с высоким воротником подчеркивал ширину плеч.

Мы быстро нашли общий язык, поговорили, а потом легли спать. На другой день вечером встретились с молодежью. И здесь не было нужды в длинных разговорах…

В этот же вечер мы с Васко отправились в Саранцы.

— Я познакомлю тебя с родителями, — сказал он.

Родители Васко уже легли, когда мы пришли к ним в дом. Потом они вышли к нам — еще не старая стройная женщина и мужчина среднего роста.

Мы поздоровались и сели возле стола. Мать Васко смотрела на меня с любопытством и каким-то скрытым беспокойством. А отец крепко пожал мне руку.

Васко помолчал, а затем прямо заявил:

— Я теперь партизан.

Мать тихонько охнула и поднялась со стула.

— Так надо, мама. И не бойся. Я не один. А если к вам придет мой товарищ Лазар, — он кивнул на меня, — со мной или без меня, встречайте его так, как встретили бы меня… Только… — Его голос вдруг зазвучал строго и даже резко: — Берегите его! Пуще глаза берегите! Он… — И замолчал снова. Видимо, не знал, как одним словом объяснить родителям, что меня надо непременно беречь.

— Понимаем, Митко.

Бай Георгий положил ему руку на плечо:

— Понимаем.

— Вы, наверное, голодны, дети? — Мать поспешно встала. — Я сейчас…

Остались втроем. Бай Георгий спросил:

— Как наш Митко, слушается?

— Я, батя, уже не Митко, а Васко.

— Слушается, бай Георгий, слушается.

— А то у него такой характер — любит делать что взбредет в голову. Рассказать о немцах?

— Батя!..

И тут я узнал любопытную историю.

Мимо Саранцев часто проходили немецкие колонны. Однажды вечером Васко, вооружившись револьвером, ножом и дубинкой, засел в засаде в лесу и стал ждать.

Проехал один немецкий грузовик, другой, за ними несколько легковых машин, и на шоссе все затихло. Но вот вдали поднялся столб пыли. К засаде, где сидел Васко, приближался мотоцикл с коляской. На нем трое немцев — один с автоматом, остальные с пистолетами. Когда мотоцикл приблизился шагов на двадцать, Васко вскочил, бросился на шоссе и в упор выстрелил в водителя. Точными выстрелами Васко прикончил и двух других солдат, схватил тела убитых и оттащил их в лес. Туда же он откатил мотоцикл и укрыл его ветками. На шоссе было совсем пусто. Васко вытер со лба пот и пошел домой. Когда мать легла спать, он позвал отца и рассказал ему все.

— Пошли туда! — приказал отец.

Они взяли лопаты и направились в лес. Выбрали укромное местечко, выкопали глубокую яму и зарыли трупы немцев. Затем утоптали землю, присыпали ее валежником и колючками.

— А что же с мотоциклом делать? — спросил бай Георгий.

— Давай разберем его, — предложил Васко.

Они управились до рассвета. Части мотоцикла спрятали в разных местах в лесу, а оружие прихватили с собой. На другой день бай Георгий отправился в Софию.

За десять дней все части мотоцикла одна за другой были проданы в разные мастерские надежным людям. В итоге отец с сыном получили восемнадцать тысяч левов.

После этого в Софию пошел Васко. На этот раз в сумке было спрятано оружие, взятое у убитых немцев, и деньги, вырученные от продажи частей мотоцикла. Все это Васко передал на нужды борьбы с царизмом и фашизмом.

— Все это хорошо. Но я хотел сказать вам, что мой Васко парень горячий, — закончил свой рассказ бай Георгий. — Его нужно иногда сдерживать.

— Побольше бы нам таких горячих! — заметил я.

На следующий день вечером мы встретились с саранскими ремсистами и поручили им заняться поисками оружия. Побывали у макоцевской молодежи, провели собрание с партийной организацией села Байлово. Здесь остановились у нашего друга Георгия Спасова. Кроме других дел поручили ему разузнать все об охране макоцевского туннеля. Вдвоем с Васко сходили на место будущей диверсии, чтобы посмотреть, где удобнее устроить засаду. Закончив дела, тронулись в обратный путь — в лагерь Радина река. По дороге снова заглянули к нашим друзьям в одно из сел. Они порадовали нас пятью новыми винтовками.

От Калояна пришло сообщение: «Пошлите человека увести грузовик».

Оружие для отряда было самой главной проблемой — важнее продовольствия и погоды. Когда человек вооружен, когда у него на плече винтовка, а у пояса пистолет и граната, легче переносятся все невзгоды. Оружие порождает уверенность, что не умрешь, не отомстив.

2

Когда человек на войне, он знает, что может умереть, хотя старается не думать о смерти.

Уходя в партизаны, мы тоже не думали о смерти. Большинство из нас имели смертный приговор, и мы шутили по этому поводу, что дни, проведенные здесь, как бы подарок судьбы, словно мы их выиграли в лотерею.

Но мы ушли в горы не для того, чтобы только прожить эти украденные у судьбы дни. Смыслом и содержанием нашей жизни была борьба с врагом, а эту борьбу невозможно вести голыми руками. Оружие в наших руках означало смерть для врага, жизнь для нас, уверенность и то непоколебимое спокойствие, без которого нельзя воевать.

Поэтому легко понять, с каким настроением мы получили сообщение Калояна: «Пошлите человека увести грузовик».

Штаб сразу же послал в Софию бай Стояна и Пешо-интенданта. Один должен был пригнать грузовик к месту встречи, а другой уведомить нас, где этот грузовик ожидать.

В первых числах июля мы сформировали две четы — «Бачо Киро» и «Бойчо Огнянов».

Дело в том, что наш партизанский район был довольно большим, и, если бы мы стали действовать двумя четами, нам легче было бы скрывать от полиции местонахождение отряда. Кроме того, если бы одна из чет оказалась блокированной, то другая могла бы продолжать операции. Наконец, при такой организации отряда легче наладить и снабжение продуктами, их рациональное расходование.

Каждая чета получила определенный район действий: бачокировцы — в Пирдопском и Етропольском краях, а бойчоогняновцы — в Ботевградском, Локорском, Софийском и Новоселском.

Штаб решил полнее вооружить чету «Бачо Киро», которая была хуже вооружена: ей надлежало встретить грузовик. Командиром этой четы был назначен Славчо Гребенаров — Стефан, а комиссаром — Владимир Калайджиев. Вместе с ними в чете «Бачо Киро» состояли Тодор Дачев, Иосиф Бенбасат — бай Михал, Шимон Ниньо — Шомпол, Георгий Павлов — Начо и многие другие товарищи.

Командиром четы «Бойчо Огнянов» стал Давид Елазар — Иван Белый, а врачом — Иван Хариев. В чете были также Александр Гетман, Хермине Разградян — Сашка, Каролина Леви — Грозданка и другие.

Штаб решил выделить чете «Бачо Киро» из другой четы несколько наиболее опытных и лучше вооруженных партизан для участия в переброске грузовика, а остальные силы четы «Бойчо Огнянов» направить в Литаковский горный массив для устройства там новой базы и продолжения военного обучения. С этой группой остался командир четы Иван Белый. Общее руководство было поручено мне.

3

Много раз поэты воспевали светлые звездные ночи и полную луну, бросающую молочно-белый свет над ми ром. Много раз партизаны проклинали и звезды, и луну, и их предательский свет.

Наша группа вышла в сумерки. Скоро небо усыпали звезды, а луна то скрывалась за маленькими белыми тучками, то выходила из них еще более яркая и красивая.

От Радиной реки до предполагаемого места стоянки целая ночь пути. Шли молча и быстро. За мной шла Сашка, за ней Гетман. Иван Белый шел в хвосте колонны. Вдруг Гетман обогнал Сашку:

— Лазар, куда мы идем?

Этот вопрос был явным нарушением наших партизанских правил: во-первых, разговоры в пути не разрешались, а во-вторых, на такие вопросы обычно не отвечали. Чем меньше знали партизаны о наших операциях и местонахождении базы, тем меньше была вероятность, что при провале кто-то обронит лишнее слово.

Однако Гетман не был рядовым партизаном. Будучи инструктором при ЦК РМС, он был направлен в отряд Лиляной Димитровой для организационной работы в сельских районах. Так что ему полагалось знать больше, чем другим. Я ответил ему коротко. Он продолжал расспросы:

— Это что за вершина, а какая там река?..

Кое-что я ему рассказал, кое о чем промолчал. Впоследствии оказалось, что если бы я полностью соблюдал наши правила конспирации, то Гетман не смог бы вывести группу из лагеря, когда на нее напали полицейские.

Дорога шла мимо Яворицы и Злой поляны по северному склону Мургаша, а затем по Литаковскому гребню. На рассвете перебежками мы пересекли ябланский проселок, где полиция часто устраивала засады, и оттуда направились к истоку Литаковской реки. В двух километрах от проселка остановились на привал, и мы с Гетманом и Иваном Белым пошли выбирать удобное для лагеря место.

По нашим партизанским законам база должна была располагаться в укрытом месте вдали от дорог, тропинок и путей, по которым перегоняют скот, вблизи воды и на месте, удобном для организации обороны.

После часа блуждания по лесу мы нашли почти идеальное место для лагеря, отлично укрытое огромными скалами. Удобно было здесь организовать и военное обучение.

Мы сразу вернулись к товарищам и привели их на выбранное место. После разбивки лагеря я сообщил всем пароль для связи с бай Марином, который в определенные дни приходил на луга вблизи своего загона и там ждал кого-нибудь из нас.

Спустя два дня, дав указание Ивану Белому и Гетману активно заняться военной подготовкой, я вернулся в лагерь на Радину реку.

4

Уже четвертый час мы лежим в кустарнике у Радиной реки, там, где она впадает в Бебрик. Трое из нашей группы притаились в дорожной канавке у Ботевградского шоссе.

Дан приказ, строгий партизанский приказ: соблюдать абсолютную тишину. Звезды повисли низко над холмами напротив, и только ветер порой шелестит в ветках деревьев и кустах.

— Бай Лазар, чего мы ждем? — В голосе Васко не только любопытство, но и какая-то глубокая обида.

Мы с Васко стали близкими друзьями. Он сопровождает меня почти всюду — штаб назначил его в мою охрану. Это дает ему право знать больше других, но я молчу. Приказано, пока не придет грузовик, никому не сообщать, зачем мы пришли сюда. Машина с оружием должна прибыть после полуночи.

Из Софии вернулся Велко. Все подготовлено, чтобы угнать грузовик, и только какая-нибудь нелепая случайность может провалить план. Бай Стоян остался в Софии, чтобы пригнать машину. Вот весь наш отряд и ждет его сейчас здесь в кустах у дороги.

Целый грузовик с оружием!

В инженерной мастерской работал унтер-офицер коммунист Атанас Хаджиянчев. Вокруг него сгруппировалось несколько честных, смелых и преданных ремсистов. Штаб зоны дал им задание вывести машину с оружием. Это было большое и важное задание. Подготовкой операции занимался начальник штаба зоны Здравко Георгиев, ему помогал весь аппарат штаба. Ночью грузовик должен был выехать из казармы.

— Бай Лазар, чего мы ждем?

Васко шепчет, а мне кажется, что он кричит.

— Заткнись! — ответил я резко…

…Группа Атанаса Хаджиянчева не раз обсуждала план операции. Уточнены были все вопросы — что взять из оружия, сколько палаток, медикаментов.

В этот день, 11 июля 1943 года, в мастерской дежурил сам Атанас. Грузить машину начали, как только стемнело. В горы должны были уходить Атанас, Бончо Радованов, Цано Вылчев и Васил Костов. По дороге к ним должна была присоединиться Санка — сестра Атанаса.

Покрытая брезентом машина задним ходом подрулила к складу. Одна винтовка, две, три… Затем четыре легких пулемета, гранаты, тысяча патронов, сапоги, шинели, куртки, палатки, пистолеты…

Вдруг вой сирен.

Воздушная тревога! В районе мастерских начинается беготня. Все спешат в бомбоубежище. Мелькнула мысль: ведь это нам на руку. Пока продолжается тревога, нас никто не побеспокоит.

Атанас Хаджиянчев дает знак, и погрузка продолжается. К одиннадцати часам все готово. За руль садится Цано, а через несколько минут рядом с ним оказывается бай Стоян, которого успел привести Атанас.

Благополучно миновав ворота у главного входа в мастерские, машина выезжает на дорогу.

Проходит полночь. Мы ждем.

— Бай Лазар…

Опять Васко! Мало мне своих тревог, а тут еще с ним надо возиться! И когда только он привыкнет к партизанской дисциплине?

— Бай Лазар… — Его голос дрожит. — Значит, ты мне не веришь… Тогда я убью себя!

Смысл этих слов не сразу дошел до моего сознания, а когда дошел, мне захотелось взять и избить этого малого.

— Сиди и жди. И не болтай глупостей. Неужели ты не понимаешь, что такое военная тайна? Или ты думаешь, я знаю все, что решают в штабе зоны?

Я смотрю на часы. Час ночи. Где сейчас наши?

Час ночи. Грузовик с погашенными фарами летит по шоссе. Вдруг за гулом мотора слышатся звуки сирен. Огни города гаснут.

Что это, опять ночная тревога? Приближаются неприятельские самолеты? А может быть, обнаружили исчезновение грузовика и организовали преследование?

Сзади вдруг слышится шум мотора. Он постепенно приближается, усиливается. Мотоциклист… Один ли он? Догоняет машину. Водитель увеличивает скорость. Стрелка спидометра стремительно летит вверх.

— Притормози, — шепчет бай Стоян.

Цано не слышит. Надо скорее оторваться от неизвестного преследователя.

Впереди в темноте появляются силуэты домов. Это село Долни Богров. Здесь шоссе делает крутой поворот.

— Притормози! Дай влево!

В сознании Цано звучит только последняя команда. Он резко поворачивает руль. Шины пронзительно взвизгивают, и грохот катастрофы оглушает всех.

Небо на востоке начинает белеть. Еще час — и станет светло. Грузовика нет. Мы вынуждены вернуться в лагерь, так и не дождавшись его. Оживление, царившее в партизанской колонне, когда мы уходили с Радиной реки, сменяется усталостью и апатией.

До подножия горы рукой подать. И в то же время так далеко…

При аварии никто не погиб, но ранения получили многие. Легкими ушибами отделались Бончо и Санка. Бай Стоян весь исцарапан, осколками стекла кабины ему изрезало лицо, у Васила вывихнута рука. Цано страдает от боли в израненных ногах, но не сдается. Тяжелее всего Атанасу: у него перебиты ноги и поломаны ребра. Но Атанас — командир и держится стойко.

— Санка и Бончо сейчас же должны вернуться в Софию. До рассвета есть время. Мы идем в горы.

Голос Атанаса спокоен, но сестру это спокойствие не может обмануть.

— Я останусь с тобой, — возражает она.

— Но ты обещала меня слушаться. Бончо, бери ее — и в путь!

Санка и Бончо исчезли в темноте. Атанасу стало легче. Одной заботой меньше — не надо беспокоиться за жизнь сестры.

Не удалось довезти все оружие до места, так надо хоть что-нибудь забрать с собой. Взяли два пулемета, четыре винтовки, гранаты, патроны. Пистолеты у всех были и раньше.

До гор не так далеко, но добраться до места надо затемно. В любой момент можно ожидать погони.

Первые триста шагов проделали за полчаса, следующие за час. Идти становилось все труднее. Бай Стоян решил спрятать пулеметы и винтовки на дне реки и оставить только гранаты и пистолеты. Утро застало Атанаса и его друзей в зарослях кукурузы. И вдруг — погоня.

— Вам надо идти! Оставьте меня! У меня гранаты и пистолеты! — решил Атанас.

— Я тоже останусь! — заявил Цано.

Раненые Атанас и Цано, конечно, не смогут идти достаточно быстро, чтобы успеть скрыться в горах, прежде чем группу догонит полиция. Лучше всего раненым где-нибудь спрятаться, а здоровым поспешить в горы.

— Стоян и Васил, вы идите! А мы с Цано останемся, — приказал Атанас. — А вечером пришлите за нами людей, мы где-нибудь здесь укроемся…

Бай Стоян и Васил уходят. Расставаясь, говорят: «До встречи». Им так хочется увидеться…

Останавливаемся на отдых. Только что одолели крутой пригорок. До лагеря еще далеко. Я усаживаюсь с остальными, хочется уже быть там, наверху. Почти уверен, что мы ничего не узнаем, но все же…

Отдых кончается. Уже становится светло и под ветвями старых буков.

Бай Стоян и Васил вздыхают с облегчением. Уже рассвело, но и до гор недалеко. Бай Стоян платком вытирает с лица запекшуюся кровь. Идет не торопясь. Вот и дорога от Сеславцев до Кремиковцев. Их догоняет какой-то мужчина. Он подозрительно оглядывает обоих. Бай Стоян поспешно заговаривает:

— Мы не ошиблись, эта дорога в Кремиковцы?

— Да, да, и я иду туда. Пойдем вместе.

Дойдя до середины села, человек неожиданно останавливается:

— Подождите. Я сейчас…

Бай Стоян смотрит по сторонам. На одном из домов вывеска — «Кремиковское общинное управление».

Человек с криком бросается бежать. Бай Стоян и Васил подняли пистолеты. Из здания выскочили вооруженные люди.

Надо стрелять быстро и точно. Один, два, три выстрела — и предводитель группы падает на землю.

Васил позади Стояна тоже стреляет. Представители общественной силы в панике бегут.

— Довольно! — останавливает Стоян товарища. — Надо беречь патроны.

Теперь путь свободен. Вскоре горы укрыли их от преследователей.

И вот мы в лагере Радина река. Штаб собрался на заседание. О чем говорить? Вышли, как было приказано, вернулись без результата. Почему? На этот вопрос никто не мог ответить. А оружие нам очень нужно.

Следующая операция по плану — нападение на макоцевский туннель. Там мы должны не только поджечь бензин, но и достать винтовки. Решено обеим четам готовиться в поход.

Время выхода — партизанское, вечером…

Противник снова открывает бешеный огонь. У Атанаса и Цано кончаются патроны. Хорошо, если сразу конец, а если тебя ранят и ты свалишься без сознания, а когда придешь в себя, увидишь, что взят в плен? Этого коммунисты не могут допустить.

— Цано!

— Что, бай Атанас?

— Гранату!

Руки Атанаса, сильные и спокойные, снова становятся ловкими. Он отвинчивает колпачок и дергает за веревку. Дано прижимается к нему. Это их последнее объятие…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

12 июля 1943 года. Одиннадцать партизан из четы «Бойчо Огнянов» окружили бай Марина и Марийку.

— Что принесли?

— Разное, — важно отвечает бай Марин. — Одну винтовку, три килограмма телятины, пирог, а Марийка…

Марийка уже поставила на землю полную корзину спелых вишен.

В это время невдалеке слышится звон колокольчиков — пастух гонит стадо. К нему направляется Гетман и представляется как геолог. В этом районе действительно работала изыскательная партия, и поэтому пастух принял слова Гетмана за истину.

Немного спустя к ним подошел командир четы Давид Елазар. Бай Марин успел рассказать ему, что пастуха зовут Драган Вутов, что он неплохой человек и симпатизирует русским. После долгой беседы с пастухом партизаны признаются наконец, что они совсем не геологи, а люди, борющиеся против царя и фашистов.

— Таких, как мы, в горах тысячи, — говорит Гетман. — Есть у нас и продукты, и оружие, и радиоаппаратура.

— Откуда же вы берете продукты?

— В горах разбросаны наши склады. В них запасов на год.

— Вон та лачуга внизу — моя. Там есть картошка. Если понадобится, скажите мне, я вам дам даром.

— У нас все есть. Но если что-нибудь нам потребуется… мы заплатим…

— Наверное, кухня ваша где-то поблизости. Я и раньше замечал дымок.

— Сегодня мы снимаемся с этого места. Бай Драган, мы знаем, ты хороший человек. На всякий случай предупреждаем: о нас никому ни слова! Ни жене, ни родным, ни приятелям. Мы сейчас сообщим по радио другим отрядам, что встретили тебя. Чтобы они знали, и если с нами что случится, обвинят тебя. Видишь, мы все о тебе знаем. У нас есть список всех пастухов, свинарей, дровосеков — всех, кто выходит в горы. А потом…

— Чего зря говорить! Как вы можете подумать такое? Разве я не знаю, что за такие вещи убивают…

Когда бай Марин и Марийка ушли, Давид Елазар приказал удвоить посты. А надо было сразу перенести базу к другое место!

До утра ничего не случилось, и успокоенный командир приказал отряду направиться на ближнюю полянку, чтобы поупражняться в метании гранат.

Странная вещь человеческая душа! Никто не знает, какими путями человек приходит к предательству. Вернувшись домой, пастух не сказал никому ни слова. А рано утром поспешил в Ботевград и там рассказал полиции о встрече с «парашютистами».

Неожиданно партизаны услышали выстрел. Что бы это могло быть? Чья-то неосторожность? И тут раздались автоматные очереди, сопровождаемые частым ружейным огнем. В этот момент подбежала Сашка, находившаяся в карауле:

— Полиция!

Елазар и Гетман приняли решение отступить без боя. У них было мало оружия, да и силы противника были неизвестны. Может быть, их всего лишь несколько человек, а может быть, прибыла вся ботевградская полиция. В этот момент обнаружилось, что пропала одна партизанка — Надка.

— Веди группу, — приказал Елазар. — Я поищу Надку и потом вас догоню.

Гетман повел группу, в которой большинство было женщин. Они отошли на сотню метров и остановились. В этот миг с того места, где остался Елазар, послышался частый огонь. Потом все стихло. Гетман решил, что полиция обнаружила Елазара, и поспешил увести группу из опасного района.

Началось бесконечное, мучительное скитание по горам — без пищи, без оружия, без проводника.

15 июля в Литаковский лагерь должна была прийти вторая группа четы «Бойчо Огнянов» под предводительством Цветана, и Гетман спешил во что бы то ни стало добраться до лагеря «Радина река» и предупредить товарищей, чтобы они не наткнулись на засаду, которую могла устроить полиция.

Марш продолжался много часов. Начала сказываться усталость.

Даже самые выносливые валились с ног. Людям хотелось есть, а еды не было — продукты остались в палатках. Старый грибник Гетман набрал две шапки сыроежек, разжег костер, и люди смогли немного утолить голод.

После полудня случилось новое несчастье. Упал Колка и вывихнул ногу. Гетман некоторое время нес его на спине. Лагерь был уже близок, дорога знакома, но идти с грузом в семьдесят килограммов, да по крутым склонам, да еще не евши целые сутки, никому не под силу. Решили укрыть Колку в кустарнике, чтобы потом подобрать.

Наконец пришли в лагерь, на пароль — никакого ответа. Сердце Гетмана сжалось. «Неужели опоздали?» В это время в одном конце лагерной площадки послышались удары камня о камень.

«Наши», — решил Гетман, но не позволил никому подняться.

Навстречу шел человек. Гетман узнал в нем командира отряда Давида Елазара. Он был один. Не мог найти Надку и пришел сюда несколько часов назад. В лагере не застал никого, а явок в окрестных селах Давид не знал.

Наутро в лагерь пришел бай Стоян в сопровождении какого-то солдата. Лицо начальника штаба было изранено. Он едва держался на ногах от усталости. В нескольких словах рассказал о трагедии с грузовиком.

Бай Стоян был единственным человеком, который знал явки в этом районе, и ему предложили отправиться в ближайшие села за продуктами. С ним пошел Елазар, а за командира группы остался Гетман.

На следующий день бай Стоян и Елазар вернулись с двумя мешочками кукурузной муки. Теперь на два-три дня еда обеспечена! Бай Стоян, Елазар и Гетман решили вести группу к месту, установленному ранее на случай, если кто отстанет от отряда, и послать людей разыскать и привести Атанаса Хаджиянчева.

2

Группа во главе с Цветаном вечером 12 июля отправилась к Литаковскому лагерю. Им еще не было известно, что полиция начала окружение партизан в горном массиве. Полицейские засады расположились около тропинок и источников, где скорее всего могли появиться партизаны.

В Литаковском лагере полиции не удалось захватить никого из партизан, но все партизанское имущество попало в руки врагов. Среди вещей, найденных в лагере, оказался противень бабушки Кулы, на котором та испекла пирог для «своих ребят». По этому противню полиции дозналась, что партизанам помогал кто-то из семьи Марина. Сыщик, полицейский и два полевых сторожа неожиданно явились в хижину бай Марина. Начался обыск. В суматохе Найдену удалось бежать, и он поспешил в горы, надеясь найти у партизан убежище для себя и как то помочь своим близким. Вскоре Найден встретил группу Цветана.

— Арестовали наших!

— Когда?

— Только что…

Цветан мгновенно принял решение — окружить хижину бай Марина и освободить арестованных.

Разделившись на две группы, партизаны направились к хижине.

— Стой! Руки вверх! — раздались слова команды, и полицейские застыли в испуге.

Через минуту бай Марин, бабушка Кула и Марийка были освобождены. Цветан отвел Марина в сторону:

— Рассказывай!

Вскоре командиру все стало ясно. Времени терять было нельзя. Сыщик сумел ускользнуть, и через час-два сюда наверняка примчатся солдаты и полиция. Захваченного полицейского решили расстрелять — он известный в околии палач. Нужно было решить, что делать с семьей бай Марина.

— Идемте с нами, — предложил Цветан.

— Хорошо, — сразу же согласились бай Марин, Найден и Марийка.

— А ты, бабушка Кула?

Она посмотрела на своих детей и тихо сказала:

— А я, сынок, остаюсь.

— Тебя же арестуют… Будут бить…

— Ничего они со мной не сделают…

Скоро партизанская колонна потянулась к горам. Бабка Кула долго смотрела вслед уходящим, и только когда они скрылись за деревьями, устало пошла к дому.

…В Литаково приехал сам начальник околийского управления. Он нервно расхаживал по кабинету кмета и курил сигарету за сигаретой. Убит его лучший полицейский, а ятаки — будто сквозь землю провалились.

Робко постучали в дверь. Офицер, не оборачиваясь, кричит:

— Входи!

В комнату вталкивают какую-то перепуганную женщину.

— Вот она, — докладывает, не переступая порога, полицейский.

— Где твои?

Женщина берет себя в руки. Она гордо поднимает голову. В глазах больше нет испуга.

— Не знаю!

Сыщики понимают: что-то сделали не так, проговорились.

Бабушка Кула не может скрыть торжествующего блеска в глазах. Значит, их не поймали, значит, они там, в отряде. А там надежное место.

Некоторые не выдерживают пыток. Терпят день, два, десять, а потом сдаются. А есть и другие. Они молчат до конца и умирают со стиснутыми зубами.

Таких людей узнать легко. Палачи сразу поняли, что бабка Кула из их породы. Их охватывает ярость. Они уже не допрашивают. Пыткам, кажется, нет конца. Ломают руки, те руки, которые месили партизанам хлеб, руки, которые купали и ласкали детей…

Когда на измученном теле не осталось живого места, старушку бросили в камеру. Почему не убили? Просто игра случая…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Полночь. Я и Митре прячемся под сенью трех высоких тополей, там, где река Сперла пересекает проселок, ведущий от Бухово к Сеславцам. Завидую я Митре. Сейчас он встретится с Иванкой, я же не видел Лену около восьми месяцев. Не знаю ничего ни о ней, ни об Аксинии. Живут ли они еще в Брышлянице, вернулись ли в Софию, что делают?

Вот в тишине раздался троекратный стук камнем о камень. Условный сигнал. Мы ответили, и к нам приблизились трое, но Иванки среди них не было. Зато мы увидели старых знакомых: Сандо, Желязко Колева и Дечо Стефанова — Ворона.

Колев и Стефанов бежали из хасковской тюрьмы и после долгого и опасного пути прибыли в Софию. Там связались с местной партийной организацией, и их решили переправить в наш отряд.

Вскоре Сандо, который привел на эту встречу Колева и Стефанова, ушел, а мы вчетвером отправились к вершине Готен, где, по нашему предположению, должно было находиться подразделение нашего отряда.

Шли цепочкой по узкой тропке среди дремучего леса. Но вот лес начал редеть. Перед нами открылась небольшая полянка, поросшая высокой травой. Остановились и огляделись. На другом краю полянки, прислонившись к дереву, стоял человек. В руках у него была винтовка. Рассыпались в цепь и стали наблюдать. Вот мелькнул и погас бледный огонек. Немного погодя вспыхнул другой.

Крикнули пароль. На полянке все затихло. Исчезли огоньки сигарет, а затем засвистел дрозд. Это был ответ на пароль. Я встал во весь рост.

— Цветан, это ты?

— Я, Лазар!

Как обрадовались мы этой встрече после месячной разлуки!

Облава, организованная полицией, вынуждала чету «Бойчо Огнянов» все время передвигаться с места на место.

Незадолго до нашей встречи под Готеном из Радотины и Рашково вернулись Пешо и Доктор. Еще перед их уходом возник спор, когда и как им идти.

Ночью полицейские посты были очень внимательны. Каждого путника, даже снабженного настоящими документами, отводили в общинное управление или участок для проверки личности.

Пешо и Доктор предложили такой вариант. Доктор наденет полицейскую форму — у нас в отряде было несколько комплектов. Пешо одевается с иголочки, чтобы быть похожим на сыщика.

После небольшого колебания это предложение было принято, и оно действительно оказалось самым удачным. Никто не посмел остановить «представителей власти», которые уверенным шагом, внимательно всматриваясь в каждого встречного, прошли через село. Так мы встретились с партизанскими друзьями, установили связь с Софией и благополучно вернулись в лагерь.

На другой день после нашего прихода отряд перебазировался в новый район, на этот раз в Дикий лес. Отсюда я и Страхил отправились в Ботевградскую околию. Там надо было увидеться с Васо — Ангелом Гешковым, отыскать и перевести в отряд группу партизан, которая вот уже двадцать дней где-то пропадала. Эту группу мы обнаружили между Скравеном и Новачене. Уговорились о встрече с Васо, который тоже должен был прийти к нам на Мургаш, и в назначенный час вышли в условленное место. Встреча состоялась, но вдруг послышались тихие голоса. Мы залегли. Показались двое крестьян.

Я вскочил и скомандовал:

— Стой!

Дула наших пистолетов заставили их стоять смирно.

— Что вы здесь ищете?

— Пришли стеречь луга…

Полиция запретила выходить из села, и этот ответ мне показался неубедительным.

— Кто вы? Как вас зовут?

Парни назвали имена двух известных по всему уезду подлецов. Я продолжал их допрашивать, но в это время послышался сигнал Васо. Я оставил Страхила стеречь задержанных и пошел к нашему комиссару. Наскоро рассказав ему о том, кого мы поймали, предложил ликвидировать этих людей. Он согласился, только посоветовал отвести их в горы и там прикончить. Я подошел к ним, а Васо остался в нескольких шагах позади.

— Идем! — приказал я задержанным.

Когда мы углубились в лес, я начал снова их допрашивать. Они отвечали смущенно и путано. Сзади послышалось посвистывание. Я остановился. Меня догнал Васо:

— Что-то я сомневаюсь… Вряд ли эти люди — те, за кого себя выдают. Тех я знаю…

— Пойди посмотри на них.

Мы подошли к задержанным, те увидели нового человека, подходившего к ним, и вдруг раздался радостный крик:

— Бай Ангел, это ты?

— Что вы здесь делали?

— Мы… пошли на луга.

— А почему назвались чужими именами?

— Подумали, что вы — сыщики из Ботевграда…

— А вы знаете, что это вам чуть жизни не стоило?

Оказалось, что один из задержанных ремсист, другой тоже хороший парень.

На лбу у меня выступили мелкие капли пота. А ведь что могло бы быть?..

2

Счастье явно отвернулось от нас. Неудачи следовали одна за другой. Сначала несчастье с грузовиком, затем неудачная операция в макоцевском туннеле, обнаружение полицией Литаковского лагеря, провал наших друзей из Локорского района и, наконец, последняя беда.

Мы давно уже готовились вывезти оружие из военного лагеря в Малое Бучино. Там служили Станко, Маке и еще несколько товарищей. С дядей Станко — Тодором Божичковым и Байловской организацией мы установили связь еще в апреле. В 1942 году они по своей инициативе образовали комитет «продовольствия и вооружения» во главе с Димитром Йончевым. В апреле, мае и июне мы ходили в Байлово несколько раз. Там мы получили шесть винтовок, патроны и, разумеется, каждый раз возвращались с ранцами, туго набитыми продуктами.

Еще перед операцией с грузовиком мы говорили со Станко о возможности вывезти оружие из Малого Бучино. Будучи унтер-офицером, Станко часто дежурил по лагерю, и это давало ему возможность осуществить задуманную операцию. Кроме того, в лагере была крепкая ремсистская организация.

Подготовка к этой операции шла полным ходом. Митре, я и еще пятнадцать хорошо вооруженных партизан должны были сопровождать две подводы с оружием, которые Станко обязался вывести из казармы. За три дня до этого из Софии в лагерь пришла девушка-подпольщица, чтобы связаться со Станко и Маке. В воротах ее узнали и арестовали. Товарищи успели предупредить Станко и Маке, и тем пришлось бежать. И этот наш план не осуществился. В июле в отряд пришел Миле, а несколько дней спустя — его жена Недка, получившая партизанскую кличку Лена.

В конце августа, когда в отряд прибыл военный инструктор, направленный к нам руководством зоны, Димитр Пчелинский — Филе, штаб собрался на совещание, чтобы составить план работы. Выводы были безрадостными: много хороших замыслов, но мало возможностей для их выполнения.

После долгого обсуждения мы все же наметили план операций в Ябланице, Огое и в других местах, а также приняли решение перенести базу из Дикого леса в местность Владко и возобновить усиленную военную подготовку. Нам с Митре поручили отправиться в чету «Бачо Киро», бай Стоян должен был остаться с четой «Бойчо Огнянов», Цветану и Васо, как руководителям, предстояло бывать то в одной, то в другой чете.

На совещании было решено, что штаб будет раз в месяц собираться для оценки обстановки и принятия необходимых решений.

В новом лагере мы пробыли несколько дней. Нелегко давались некоторым товарищам занятия по военному делу, но всем уже становилось ясно, что наступает новый период в нашей деятельности, когда партизанская выдержка и военная подготовка решают успех действий.

Когда мы пришли в отряд, нас поразило боевое настроение партизан, их горячее желание действовать. Таков был результат успешно проведенной операции, задуманной еще перед нашим приходом. Вот что рассказал об этом Стефчо:

— Мы связались с бай Марко и поручили ему разведать положение в сыроварне. Спустя несколько дней он сообщил, что там имеется три-четыре тонны масла и овечьего сыра и что охраняют сыроварню только четверо полицейских.

Мы туда пришли, постреляли немного, ранили одного полицейского, остальные сами сдались. Вошли в сыроварню. А там — просто чудо! Круги свежего овечьего сыра стоят один на другом. Ешь — не хочу. Я приказал каждому наесться до отвала и с собой унести кто сколько может, чтобы сыр не отправили в Германию.

Так и сделали. А потом этот сыр боком вышел. У всех начался запор. Три дня мучились. Спасибо бай Марко — послали мы к нему человека, бай Марко сбегал в аптеку, купил слабительного, и дело пошло на лад. С тех пор сыр овечий едим в меру, и только с мамалыгой, а без нее — ни-ни!

Рассказ Стефчо рассмешил нас, но самое главное в этой истории то, что теперь целый Етропольский район говорил о партизанах.

На следующий день руководство приняло решение совершить рейд в село Буново — запастись продуктами и поговорить с народом. Гетман отвел меня в сторону перед началом операции:

— Лазар, на два слова.

Я взглянул на него. Он был чем-то озабочен.

— Если эта операция окажется неудачной…

Мне было все ясно. Во что бы то ни стало надо добиться успеха.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Стефчо и Васко отправились в Софию доложить о работе отряда и связаться с Калояном, а Цветана и Васо послали в Етрополе. Группа партизан была отправлена в села, чтобы перенести муку и картошку в наш потайной склад под Бабой.

Миле, Лена, Бойчо и Здравко ушли в Буново, чтобы установить связь с местной партийной организацией и разведать обстановку перед будущей операцией.

В конце сентября в лагерь вернулась группа Миле. Она принесла подробные сведения об обстановке в Буново и привела с собой нашего Ванюшу.

Ванюша был красноармеец, попавший к немцам в плен. Техник по профессии, он работал в мастерской, где ремонтировались автомобили для немецкой армии. Ванюша так ремонтировал автомобили, что они портились вскоре после выхода из мастерской. Это, конечно, не могло продолжаться долго. Немцы бы догадались, чьих это рук дело, и расправа была бы короткой. А Ванюша еще хотел жить и воевать, поэтому бежал из лагеря. Он не знал в стране никого, но рассчитывал, что люди помогут ему. И не ошибся. В Княжево разговорился с кем-то из местных жителей и скоро оказался в отряде. Ему устроили радостную встречу — ведь он был у нас первым красноармейцем.

Ванюша оказался не только чудесным товарищем, настоящим бойцом, но и мастером «золотые руки». Он стал нашим оружейником, умел исправить любую винтовку, любой пистолет, смастерить деревянный приклад, из двух негодных револьверов сделать один годный.

В первые дни октября отряд отправился в путь. В ранцах мы несли продукты на три дня, оружие вычистили и привели в полную исправность.

На ночной привал остановились на северном склоне горы Баба. Ждали Цветана и Васо и еще две группы, посланные в села с разными заданиями. На следующий день все были в сборе. Руководство провело совещание, но, когда вечер опустился на горные хребты и ожидаемой команды «Построиться» не последовало, партизаны поняли, что и эту ночь проведут на том же месте.

Уже начало светать, когда с восточной окраины леса донеслись звуки частого ружейного огня. Первый же выстрел поднял всех на ноги.

— Отделения-я-я… в цепь! — скомандовал я.

Схватив винтовки и ранцы, люди бросились на землю.

— Без команды не стрелять! — прокричал я, оборачиваясь к залегшим партизанам, которые уже щелкали затворами.

Уверенный, что все меня услышали, я позвал Мустафу, Ножичка и Алексия. Делая перебежки и прячась за деревьями, они приблизились ко мне. А «противник» продолжал пулями сбивать буковые листья над нами.

— Проберитесь по оврагу и разведайте численность «неприятеля». Доложить через десять минут.

Все трое с винтовками в руках поползли вперед. Стрельба продолжалась уже минут десять. Но вот вернулись разведчики.

— Там никого нет, бай Лазар.

Я вышел из-за укрытия так, чтобы меня увидели все, и крикнул:

— С места не трогаться!

Затем по моему сигналу огонь «неприятеля» прекратился. Через минуту к нам с винтовками за спиной подошли Цветан, Пчелинский и Васо. На этот раз они выступили в роли нападающих.

Это учение показало, что у наших партизан крепкие нервы, что они умеют выполнять приказы, не теряют самообладания даже в сложной обстановке. Военное обучение дало свои результаты. Теперь в отряде были уже настоящие бойцы, умеющие строго и беспрекословно выполнять приказ командира.

Еще до захода солнца мы направились в Буново. Поднялись на вершину Бабы, и перед нами раскинулись горные хребты и долины, приютившиеся в складках гор села и темные леса. Спустились к Буновскому лесу и к полуночи остановились на привал в одном овраге к югу от вершины Бабы. В горах над селом у нас была условлена встреча с Бойчо, которого послали на разведку. Мы с Миле поспешили на место встречи.

Вернулись к двум часам ночи. За это время наш караул задержал угольщика по имени Ангел. Было решено не отпускать его до тех пор, пока не окружим село. Охранять задержанного оставили Мустафу и Здравко. Утром Цветан, Пчелинский, Караджа, Миле и я пошли наметить план нападения.

Остановились на одном высоком пригорке над Буново. План операции был уже уточнен, когда на полянке за лесом, где находился наш отряд, я заметил каких-то людей. Всмотрелся. За плечами у них ружья. Полицейские. Немного в стороне мы обнаружили еще двоих, на противоположном хребте — еще несколько человек. В общем их было не больше десяти — пятнадцати. Мы решили устроить засаду. К шести часам полицейские ушли, а мы спустились в овраг, к перекрестку двух дорог. Однако полицейские прошли по другому пути. Увидев, что ждать больше не имеет смысла, мы вернулись к отряду и узнали, что угольщик сумел обмануть своих сторожей, шмыгнул в кусты и исчез. Очевидно, он-то и навел полицию на наш след.

Я посмотрел на товарищей. От вчерашнего хорошего настроения не осталось и следа. Неужели придется вернуться, не сделав ничего, и отказаться от хорошо продуманной операции?

Я встретился взглядом с Гетманом. «Если эта операция окажется неудачной…» — вспомнил я.

Руководство собралось на совещание. Бойцы вокруг с нетерпением ждали нашего решения. Когда мы поднялись, все обступили нас.

— Завтра займем Буново! А теперь готовьтесь в дорогу. Здесь оставаться на ночевку нельзя!

Если бы Цветан сказал, что придется идти быстрым маршем всю ночь, никто бы не возразил. Главным было: «Завтра займем Буново!»

Все утро мы провели, наблюдая за селом. Никакого движения не заметно. К двум часам дня собрали наших людей, всего около тридцати пяти человек, и познакомили их подробно с планом операции.

Около четырех часов дня Караджа и я вошли в село. Я был одет туристом, а Караджа — в военной форме. Пятью минутами позже одно отделение под командой Миле, вооруженное винтовками, последовало за нами, чтобы, если завяжется перестрелка, прийти на помощь.

Пройдя мимо первых домов, мы с Караджой закурили и, остановив одного из местных жителей, попросили отвести нас к кмету, словно бы по важному делу. Человеку и в голову не могло прийти, что мы партизаны, он спокойно разговаривал с нами по дороге к сельской площади.

— Вот управление…

Мы втроем вошли внутрь. В коридоре я вынул пистолет и приказал нашему проводнику показать комнату кмета. Караджа должен был справиться с остальными в соседней комнате.

В комнате кмета сидели трое — писарь, секретарь и лесник. Кмет куда-то вышел.

— Руки вверх!

Все трое молча и послушно встали и подняли руки, Я наскоро объяснил, что село окружено партизанами, обыскал их и отобрал оружие. То же самое сделал и Караджа в соседней комнате. В это время к нам подошла группа Миле.

Управление было в наших руках. Спустя немного весь отряд, разбитый на несколько групп, подошел к площади перед управлением. А затем сельский глашатай начал по нашему приказу бить в барабан. Улицы мгновенно наполнились народом.

«Крестьяне-е-е! Село Буново занято партизанами-и-и! Приглашаем всех на общее собрание-е-е! Партизанский командир там произнесет ре-е-ечь! Каждое семейство пусть возьмет с собой посуду, так как партизаны будут раздавать масло и сыр!»

Все село собралось на площади. Я осмотрел людей. Женщины и молодые девушки под фартуками прятали кастрюли и миски, в которых можно отнести домой масло.

Пока Цветан произносил пламенную речь — а он был прирожденным оратором, наши ребята открыли склад сыроварни. Арестованные служащие общинного управления начали выносить кадушки с маслом и круги сыра. Вскоре наши два бойца привели арестованного кмета.

Закончив речь, Цветан сообщил, что отряд осудил предателя угольщика на смерть. А что скажет народ?

Площадь заволновалась. Все знали, что за предательство полагается расстрел. Но одно дело — понимать это и совсем другое — когда от твоего решения зависит жизнь человека.

Добр и сердечен наш народ. Вперед вышли несколько человек. Они сурово порицали предателя, но все же просили смиловаться над ним. «Бедный человек, кормит шестерых детей!» Как говорится, глас народа — глас божий, и мы решили не расстреливать угольщика: пусть на всю жизнь запомнит, что односельчане спасли его от смерти.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Усевшись на груды хвороста, партизаны из четы «Бойчо Огнянов» слушали Тодора Живкова — Янко, представителя окружного комитета партии. Собрались все, кроме часовых.

— …Битва на Курской дуге лишит фашистов возможности вести крупные наступательные действия на восточном фронте. Они вынуждены только отступать, пока не будут добиты в своем логове — Берлине.

Ось Рим — Берлин трещит по швам. «Верный» союзник немцев вышел из строя. Фашистская Италия больше не существует.

Софийские правители в смятении. Смерть царя повергла всех в панику. Среди крупной буржуазии ходят слухи, что смерть царя — дело рук немцев.

Перед Болгарией сейчас два пути: продолжать идти с Германией или порвать с ней.

Первый путь означает передачу болгарской армии и руки немецкого командования для «защиты Балкан». Он не сулит нам ничего другого, кроме физического истребления сотен тысяч болгар, превращения нашей страны в театр военных действий, и в конце концов приведет к полному военному разгрому и новой, несравненно более страшной катастрофе, нежели национальная катастрофа 1918 года.

Другой путь означает освобождение Болгарии от немецкой опеки, сохранение ее людей и национальных ресурсов, обеспечение ее свободы и независимости…

Но для этого… народ и армия должны решительно встать против управляющей страной гитлеровской агентуры и создать истинно национальное правительство…

Так говорит Георгий Димитров.

Задача, поставленная им, может быть выполнена, только если народ будет располагать своим вооруженным отрядом, пользующимся уважением и доверием масс. Таким отрядом партии и народа должен быть отряд «Чавдар». Ваша ответственность повышается потому, что отряд действует в окрестностях Софии, потому, что каждая его акция обсуждается как в регентском совете, так и в последней бедняцкой хижине. Выполняет ли отряд стоящие перед ним задачи?

Партизаны затаили дыхание. Сейчас они услышат оценку партии, суровую и правдивую, которая разрешит все сомнения, все колебания.

Янко продолжал:

— Окружной комитет считает, что отряд успешно выполняет решения первой Мургашской конференции. Его ряды значительно выросли, сохранены люди, несмотря на тяжкую и продолжительную блокаду. Расширены и укреплены связи с населением партизанского района. Правилен курс на расширение и активизирование боевой работы отряда. Нападение на етропольскую сыроварню и особенно буновская операция — отличный пример для будущей деятельности.

Сейчас не осень 1941 или 1942 года. Позади Сталинградская и Курская битвы, события, изменившие военное и политическое положение в Европе. Исходя из конкретных условий и новых требований, окружной комитет считает, что деятельность отряда пока еще недостаточно удовлетворительна. Не использован в полной мере революционный энтузиазм партизан, нарастающее недовольство населения для свершения крупных серьезных дел. А теперь, после того как партизаны и штаб выслушали оценку партии, хотелось бы услышать мнение всех, кто собрался здесь, на отрогах Мургаша.

Полтора дня продолжалась работа второй Мургашской конференции. Первым взял слово Калоян. Начальник штаба зоны был хорошо осведомлен о действиях отряда, и его мнение совпало с оценкой окружного комитета.

Потом выступили Пчелинский, Стефан Халачев, Илия Пешев, Тодор Дачев, Никола Величков и другие товарищи. Все говорили примерно одно: надо как можно скорее начать широкую наступательную боевую деятельность во всем партизанском районе.

Кто виновен во многих наших бедах? На этот вопрос был дан единодушный ответ: весь штаб целиком. Штаб страдает излишней осторожностью, даже робостью, тогда как требуется организовывать и проводить наступательные операции.

Я в своем выступлении тоже раскритиковал пассивность отрядного руководства, хотя и сам был его членом и наравне со всеми нес полную ответственность за недостаточную активность партизан. Необходимо было внести в жизнь отряда новый, боевой дух.

Все члены штаба тоже хорошо это понимали и были готовы выполнить любую задачу, которая перед нами будет поставлена.

Под конец снова слово взял Янко. От имени окружного комитета партии он сообщил о новых назначениях:

— Окружной комитет партии считает, что командиром отряда должен быть назначен… Лазар.

Я ожидал всего, только не этого. Ведь в пассивности действий отряда был виноват в значительной степени и я, как заместитель командира и секретарь партийной организации! Может быть, надо встать, прервать выступление представителя партии и сказать: «Вы ошибаетесь, товарищ!»

В этот миг сидевший рядом Стефан Халачев хлопнул меня по коленке:

— Теперь, Лазар, держись!

А Янко продолжал говорить:

— Заместителем командира — Митре, комиссаром — Велко, начальником штаба — бай Стояна, интендантом — Пешо, врачом отряда — Ивана Хариева, командиром четы «Бойчо Огнянов» — Николу Величкова, комиссаром — Косту Букованского, командиром четы «Бачо Киро» — Стефчо и комиссаром — Владимира Калайджиева. Цветан направляется на партийную работу в Софию…

По рядам пронесся одобрительный гул. Люди улыбались, приветственно махали руками. Нельзя было раздумывать. Это означало бы несогласие с волей партии, с товарищами.

Я поискал глазами Тоне. Янко сказал, что он отправится на партийную работу в Софию. Что чувствовал в этот момент мой старый товарищ, человек, кого я долгое время считал своим учителем, который был мне как родной брат? Я встретил его спокойный и ясный взгляд. Тоне подошел ко мне и крепко пожал мою руку.

— Поздравляю, Лазар! Поздравляю с большой ответственностью!

— Если сможешь, возвращайся сюда.

Он усмехнулся:

— Знаешь ведь, идем туда, куда пошлют!

Это было точное определение нашей жизни в те годы. Шли туда, куда пошлют. А через несколько месяцев партия сочла нужным вернуть Цветана снова в наш отряд.

Характер партийной работы в нашем партизанском районе требовал создания новых руководящих органов, которые имели бы постоянную связь со штабом и координировали всю работу. По предложению Янко были образованы чавдарские районные комитеты партии и РМС, которые не подменяли существовавшие до этого районные комитеты, но занимались конкретным руководством, делами отряда. Оба комитета были вспомогательными органами окружного комитета партии. Руководство партийной работой и работой РМС в отряде оставалось в руках политического комиссара. Секретарем Чавдарского партийного района был избран бывший комиссар отряда Ангел Гешков, а секретарем РМС района — пламенный молодежный трибун Прокоп Хаджихристов.

Члены наших районных комитетов распределились так: в Локорском районе работали Димитр Тошков — Захарий и Венко Нанчев — Делчо, в Новоселском районе — Дего Стефанов — Владо и Благой Бонков — Кочо. В Новаченском районе — Ангел Гешков — Васо и Георгий Павлов — Начо. В Пирдопский район ушли на работу Веселин Андреев — Андро и Христо Ганев — Колка.

Не будет преувеличением сказать, что работа этих «апостолов», как прозвали их чавдарцы, была связана со значительно большим риском и опасностью для жизни, чем у партизан. Им приходилось то и дело изменять свой внешний вид. Они выдавали себя за туристов, комиссионеров и торговцев, за учителей, врачей, эвакуированных жителей столицы, крестьян, которые ищут заблудившуюся скотину, за мобилизованных солдат и унтер-офицеров, выдавали себя даже за полицейских, если этого требовала обстановка. Их фальшивые документы не были надежной защитой, поэтому их пистолеты были всегда наготове, а последний патрон имел точно определенную цель — собственное сердце.

Немногие из первых наших «апостолов» дожили до свободы. В боях погибли Дечо Стефанов, Димитр Тошков, Прокоп Хаджихристов, Венко Нанчев, Благой Бонков и Димитр Георгиев — Васко. В 1944 году на смену выбывшим из строя товарищам пришли Христо Русков — Желязко, Недялко Периновский — Игнат, Никола Евтимов — Бойко, Коста Хаджикинов — Свилен, Богдан Манолов — Богдан, Георгий Стоев — Гошко и Йордан Йотов — Йосиф.

И с каждым днем все громче и сильнее звучал голос партийной правды, которую эти люди несли народу.

2

Вторая Мургашская конференция закончилась 11 октября. Тодор Живков и Здравко Георгиев сразу же уехали, захватив с собой Тоне Периновского. С нами остался только Пчелинский, который некоторое время должен был оказывать помощь штабу.

В этот же день все отрядное руководство собралось на совещание. На нем присутствовали Пчелинский, командиры подразделений и секретари партийных и ремсистских районных комитетов. Надо было как можно скорее составить конкретный план действий на ближайшие месяцы. Общая линия была определена и утверждена конференцией, теперь все зависело только от нас самих.

Первый вопрос касался тактики отряда на осенне-зимний период. Мы решили принять тактику непрерывных и неожиданных для врага ударов. От нас требовались согласованность действий подразделений, умение дезориентировать врага, держать его в постоянном напряжении.

Главной задачей обоих подразделений было проведение боевых и политических акций, занятие сел, агитационная работа в них, организация снабжения отряда продуктами и оружием.

Вторая важная задача — нападение на полицейские посты с целью сеять среди полицейских панику. При этом учитывалось, что значительная часть полиции в то время состояла из взятых по мобилизации людей.

Третья задача — ликвидация предателей, осужденных партизанским трибуналом. В большинстве случаев к смерти приговаривались сельские старосты, полицейские ищейки и другие представители власти, которые терроризировали население. Эффект таких «карательных» операций в будущем оказался огромным. Многие из полицейских и кметов попросили освободить их от этой работы, некоторые сами оставили свои посты и просто-напросто сбежали из района действий нашего отряда.

Последним пунктом повестки дня совещания был вопрос об усиленной военной и физической подготовке партизан. Новая тактика требовала длительных маршей и искусства владеть всеми видами оружия. И по этому вопросу не было, да и не могло быть, никаких споров. Этого требовала сама жизнь. И какие тут могли быть мудрствования?

Силы нашего штаба были распределены следующим образом: Митре вместе со Стефчо должен был отправиться в чету «Бачо Киро». В чете «Бойчо Огнянов» оставались мы с Велко и бай Стоян. «Апостолы» отправлялись по селам.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

«Провести операцию в селе Огоя. Группу разведчиков возглавит комиссар отряда. Ликвидировать кмета села Горни Богров, как изменника. Для приведения приговора в исполнение группа выступает под командованием командира отряда». Таково решение штаба.

По дороге к станции Яна идем втроем: Ленко, Маке и я. Приговор вынесен, и фашист должен быть уничтожен.

Страшное дело — убить человека. Живет он, смеется, разговаривает, у него есть близкие, которые его любят, и вдруг пуля кладет всему конец. Нет, это не просто пуля кладет конец, а решение трибунала, суровых, неподкупных судей, которые судят по чести и революционной совести.

На встречу с нами из села Горни Богров пришел Мироско Райчев. Мы сообщили ему о задании и от него узнали, что кмет с двумя какими-то людьми в фаэтоне уехал на станцию Яна.

План пришлось изменить. Надо отправляться на станцию. Ленко знал кмета в лицо, и мы решили, что будем действовать, как подскажет обстановка. Мы идем молча. Я стараюсь не думать о том, что все же придется выполнить приговор — убить человека.

В сущности, разве это человек?

Можно ли считать человеком шпика, который запускает иголки под ногти арестованным?

Человек ли полицейский, который фотографирует партизан с отрезанными головами?

Можно ли назвать людьми тех, из дворца и правительства, которые помогают фашистской Германии воевать против пролетарского отечества, против своего народа?

Разве они люди?

Нет, сегодня мы убьем не человека.

Вдруг видим: приближается фаэтон.

— Это он! — кричит Ленко.

Остается двадцать, десять шагов, затем раздается голос Маке:

— Стой!

Мы подошли к фаэтону. Бледный свет карманного фонарика освещает путников. Кмет поспешно хватается за задний карман, где лежит пистолет.

Выстрел, второй, третий… В это время позади слышится крик.

— Что такое?

Ленко машет рукой.

— Потом, — отвечает он и ударяет дулом пистолета сельского сторожа, схватившегося было за винтовку.

Тело кмета сползает и падает на землю. Ленко наклоняется и берет парабеллум кмета и винтовку сторожа. Затем отводит меня в сторону.

— Товарищ командир, этот негодяй хотел тебя застрелить, — коротко доложил он, показывая на сторожа.

— Ты его знаешь?

Ленко шепчет:

— Очень бедный человек. И многодетный…

Мы пришли, чтобы привести в исполнение смертный приговор над одним закоренелым врагом. Все должны понять, почему он наказан. Если же вместе с ним кучер отвезет в село и труп сторожа, что скажет народ? Одинакова ли их вина?

— Иди сюда! — приказываю я.

Сторож подходит.

— Ты заслуживаешь пули. На этот раз я тебя прощаю. Второй раз пощады не будет!

— Прости-и-и, господин начальник!

Булавкой прикалываем к отвороту пиджака убитого кмета записку. В ней говорится, что мы привели в исполнение приговор, вынесенный революционным трибуналом при штабе отряда «Чавдар», и предупреждаем всех предателей, что их ждет та же кара.

2

Комиссар, отправившийся на разведку вместе с двумя партизанами, в лагерь не возвратился. Партизаны доложили, что он по каким-то делам пошел в село Огоя.

Я давно намеревался напомнить комиссару наше партизанское правило: в одиночку никуда не ходить. Только Стефан не был бы Стефаном, если бы не делал все по-своему.

Мы стали ждать его возвращения. На первую контрольную встречу он не пришел. На вторую тоже. Я начал не на шутку волноваться. Послал несколько групп в разные стороны на розыски.

Вечером одна из групп привела Стефана, бледного, перепачканного кровью.

Доктор Иван Хариев осмотрел комиссара и стал его раздевать. Когда оголил спину, мы ахнули. Она превратилась в решето: десятки маленьких окровавленных дырочек, а вокруг каждой из них красная опухоль.

— Отчего это?

— Дробь из охотничьего ружья.

Доктор наклонился и осмотрел ранки.

— Все дробинки внутри. Надо вынимать.

— Ты сможешь?

В лагере не было никаких инструментов — ни скальпеля, ни щипцов. А ведь это операция.

Иван криво усмехнулся:

— Смогу, Лазар. Раз я доктор… Надо только острое лезвие от безопасной бритвы и горячую воду.

Вода вскоре закипела, нашелся и ножичек, и операция началась. Иван вытер ранку тряпочкой, смоченной в кипятке, стиснул кожу двумя пальцами, а затем разрезал ножичком. Дробинки, засевшие неглубоко, выскакивали сами.

Операция продолжалась больше часа. Надо было вынуть десятки дробинок. Все это время Стефан лежал ничком. Время от времени я пытался заговорить с ним, но он стискивал зубы и не отвечал. До конца операции он не пошевелился и не охнул.

Наконец, когда все было закончено, он поднялся, но зашатался и, если бы его не поддержали, упал бы.

— Теперь пусть спит! — распорядился Иван. — Завтра осмотрю раны. Заживет скоро… — А когда мы остались одни, добавил: — Только бы не получилось заражения крови. Тогда уже ничего не смогу сделать.

Комиссар проспал целые сутки, а придя в себя, рассказал следующее.

Расставшись с товарищами, он вошел в низкий густой лесок на холме против села Огоя и стал наблюдать за движением на дороге. Солнце сильно пекло. Вокруг было тихо и спокойно, и Халачев задремал.

Разбудили его громкий выстрел и боль в голове и спине. Он перекатился несколько раз вниз по крутому склону и огляделся. Напротив стоял человек и поспешно перезаряжал двустволку. Стефан успел вынуть пистолет. Прогремели два выстрела одновременно, и бандит упал. Это был один из тех полицейских в штатском, что отправились в горы искать партизан.

Выстрелы могли привлечь внимание овчаров, и Стефан быстро направился к Мургашу. Он ощупал шею — кровь, засунул руки под рубашку — и там кровь. Обмотал шею и спину шарфом, но это не помогло. Шатаясь, пошел дальше. Затем упал и долго лежал, не в силах даже пошевелить пальцем. Уже совсем стемнело, когда дополз до кустарника. Утром побрел дальше. За весь день прошел едва ли больше пяти километров.

На третий день идти стало совсем невмочь. И тут вдруг увидел — к нему направляются трое. Схватился за пистолет. Будь что будет! Бежать не мог, а спрятаться не было уже времени. Приблизились — наши!..

Доктор снова осмотрел Стефана, снова перевязал его. Затем отвел меня в сторону:

— Опасности заражения нет, но в горах оставаться ему нельзя. Нужен полный отдых и хорошее питание. Потребуется не меньше месяца. Он потерял много крови, и нужно было бы сделать переливание, но здесь это невозможно.

С требованием Доктора пришлось согласиться, да и сам я видел, что со Стефаном совсем плохо. И мы решили отправить его в Чурек к бай Пешо. Отвести его туда я намеревался поручить Васко и еще двум товарищам. Вызвав их к себе, я приказал собираться в дорогу.

— Сейчас? — спросил Доктор.

— А как же? Сам ведь хотел отправить Стефана в село?

— Правильно, но нужно дать ему немного отлежаться.

Я пожал плечами и отменил приказ:

— Ладно. Вечером побывает на свадьбе.

— На какой свадьбе? — изумленно взглянул на меня Доктор. Он ведь знал наш закон: любовные дела в отряде строго-настрого запрещены.

— Увидишь, — усмехнулся я. — Увидишь вечером у лагерного костра…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

В нашем отряде, как и в других, было немало молодежи — юношей и девушек. Неписаный, железный закон партизанской жизни запрещал какие-либо любовные связи. Считалось, что, раз пошел воевать, должен забыть про сердечные дела, оставить их на будущее.

Случалось, мы замечали, что парня и девушку начинает тянуть друг к другу. Тогда вызывали парня.

— Ты ведь знаешь, какой у нас порядок?..

Но на этот раз любовь оказалась сильнее приказов штаба отряда, сильнее партизанских законов. Летом пришла к нам семнадцатилетняя девушка. Мы ее назвали Сашкой. О своей жизни она рассказала совсем коротко. Отец ее — рабочий, мать — работница, и она с малых лет стала работать. В мастерской было много молодежи. Собирались иногда повеселиться. Однажды Сашка оказалась в компании, где все было не так, как везде. Ребята, которые провожали ее домой, не назначали ей свиданий в кино, не пытались ее поцеловать на прощание.

Здесь много разговаривали, спорили, читали стихи, обсуждали разные книги. Это было для нее ново и интересно.

Затем кто-то из ребят смотрел на часы и говорил:

— Пора идти.

На улице несколько человек отделялись от компании и сворачивали в сторону. Сашка догадывалась: они куда-то ходят. Но вот куда? Однажды она взяла одного из них за руку.

— Возьмите и меня с собой.

— А если что-нибудь случится?

— Ничего.

Что же могло случиться? Парень продолжал:

— Если нас арестуют, скажешь, что ты моя подружка, что мы пришли на свидание.

Сашка кивала головой. Время подходило к двенадцати, и на улицах все меньше попадалось запоздавших прохожих.

В этот вечер Сашка впервые расклеивала прокламации. Через несколько дней в одной комнатке на мансарде стала членом РМС.

Смелость как талант: человек рождается с нею.

Смелой родилась и Сашка. Крепкая, сильная и выносливая, она никогда не хныкала, не жаловалась, а ее большие черные глаза смеялись даже в трудную минуту.

Спустя несколько месяцев в отряд пришел Ленко, смуглый, подтянутый, жизнерадостный парень.

Сашка улыбалась всем, но стали поговаривать, что Ленко она улыбалась чаще, чем другим, чаще останавливала на нем взгляд. И он стал каким-то молчаливым, замкнутым. Я позвал его к себе:

— Порядки наши знаешь?

Он вспыхнул и коротко ответил:

— Я люблю ее.

Я пошел к Сашке. Хотелось мне поругать ее, а она посмотрела мне прямо в глаза и, не отводя взгляда, с тем торжеством любви, перед которым сразу отступаешь, ответила:

— Я люблю его.

И я отступил. И даже благословил их любовь.

Никто не знал, что вечером у лагерного костра состоится свадебный обряд, никто, кроме членов штаба. И когда собрались все партизаны, я сказал:

— Товарищи, сегодня мы отмечаем важное событие: в нашем отряде создается семья — Сашка и Ленко. Пожелаем же им долгой совместной жизни, а после победы много детей.

Все бросились поздравлять молодых.

2

Отряд наш стал бригадой из трех батальонов. Командиром одного из них назначили Ленко.

В июне батальон Ленко занял село Негушево. Все дороги, ведущие из села, были сразу же перекрыты сторожевыми постами, а телефон отключен, и все же полиции стало известно о нападении партизан на Негушево. Против батальона Ленко были брошены крупные силы жандармерии, завязался тяжелый, неравный бой.

Сашка и Камен должны были прикрыть отход батальона. Камен залег с пулеметом, а в трех шагах от него — Сашка с карабином в руках.

— Отходи, Сашка!

— Оттаскивай пулемет, а я тебя прикрою.

Сохранить пулемет — долг каждого партизана, и Камен начал отползать. Вскоре к нему присоединилась Сашка, израсходовавшая все патроны.

Батальон разделился на две группы. В одну из них вошли Янко, Ленко, Доктор, Камеи, Сашка, Катя и еще несколько человек. Эта группа подошла к небольшой горной речушке, которая после дождей вышла из берегов. За рекой темной лентой чернело шоссе, и по нему непрерывно шли бронетранспортеры с жандармами.

Последовал короткий приказ: пулеметному расчету перейти реку, занять позицию над шоссе и прикрыть отход группы.

Старшим пулеметного расчета была Сашка. Она взяла Камена за руку, и оба вошли в воду. Река была довольно глубокая, и пришлось идти по грудь в воде. Вот они уже на противоположном берегу.

Мимо них проходили последние бойцы группы, когда на шоссе сверкнули фары — полицейский «штайер» ощупывал дорогу.

Заговорил карабин Сашки, застрекотал пулемет Камена. Послышалась команда: «Отступайте!». Пока напуганные жандармы прятались в дорожных канавках, Сашка и Камен догнали группу.

Несколько ночей шла группа, пока не достигла Лонянского леса. Вокруг стояла тишина. Люди решили, что вышли из неприятельского окружения и, отыскав укрытое место, легли отдыхать.

Разбудил их частый автоматный и пулеметный огонь. Со всех сторон наступали жандармы. Разбуженные партизаны заметались.

— Стой! — раздался властный голос Янко.

Партизаны обернулись к нему — он стоял во весь рост и посылал пулю за пулей в приближающихся жандармов.

— Стойте! — повторил команду Доктор. — Ленко, автомат.

Партизаны остановились, залегли и на огонь противника ответили огнем, потом стали пробиваться через кольцо окружения. Каждому приходилось действовать в одиночку. Спастись удалось немногим. Жандармские пули настигли Калину Вескову, Илию Йорданова, Цветана Пенева и Стефана Петкова.

Пробилась сквозь цепи врагов и Сашка, но, оставшись одна, трое суток бродила по горам, прислушивалась к ночным шумам — не услышит ли знакомый сигнал, до боли вглядывалась в темноту, но напрасно…

Ушли жандармы, не стало товарищей, нет и Ленко. Трое суток Сашка не брала ни крохи в рот, три дня не смыкала глаз, искала партизан.

Наконец она увидела какого-то пастуха. Подошла к нему и попросила хлеба. Заметив в руках девушки карабин, он со страхом поглядел на нее и дал кусок холодной мамалыги. Ничего другого у него не было. Сашка попросила его спуститься в село и принести поесть. Он согласился.

Пастух вернулся. В одной руке у него была толстая пастушья палка с крюком, в другой — полная сумка с едой.

— Вот, принес тебе, — сказал он, переводя дух, и протянул ей сумку.

Сашка, ничего не подозревая, взяла сумку. И в этот миг почувствовала страшный удар по рукам. Пастух набросился на нее, а из-за деревьев показались полицейские.

Начался допрос. В ход пошла плетка, но Сашка молчала. Молчала, когда к ее груди приставляли пистолет, молчала, когда ей выкручивали руки и когда штыки сквозь одежду вонзались в тело.

— Давайте прикончим ее здесь, — предложил один из жандармов.

— Нет, — ответил начальник. — Провезем ее через Етрополе и Ботевград, чтобы все полюбовались на эту красавицу.

В полдень жуткий кортеж двинулся по улицам Ботевграда. В окружении жандармов шла избитая до полусмерти девушка, шла без страха навстречу смерти.

— Дайте ей винтовку, чтобы люди посмотрели, как выглядят «народные защитники», — засмеялся начальник.

На плечо Сашке положили винтовку и погнали вперед. По обеим сторонам улицы толпились молчаливые жители. И здесь случилось чудо. Словно не было ни побоев, ни мучений, ни голода, ни бессонных ночей. Тряхнув головой, Сашка рукой оправила свои кудри, взяла винтовку на ремень, и по ботевградским улицам шла уже не полумертвая девушка, а гордая партизанка. Ее глаза смотрели смело и дерзко, плечи поднялись, а стоявшие по сторонам люди опускали глаза. Ее шаг стал тверже, а из опухших и окровавленных уст полилась песня.

— Остановите ее! — завопил начальник, и чья-то огромная рука заткнула ей рот, а тяжелый кулак опустился на израненную спину…

Медленно тянулась эта процессия по улицам города. Одна старушка, шедшая впереди, палкой разгоняла детей:

— Бегите домой, нечего вам тут смотреть… Такого и при турках не бывало…

Только как остановишь детское любопытство! И навеки врезался в память этим ребятам образ партизанки с ружьем на плече и слова песни, которые вырывались из ее уст.

Сашку расстреляли на краю выкопанной могилы.

3

Солнце уже стояло высоко в небе, и его лучи быстро поглощали утреннюю росу. По покрытой цветами поляне шагал Ленко с товарищем. Три дня назад он был командиром батальона, три дня назад рядом с ним шла его черноокая Сашка. Когда она начинала петь, все вокруг замолкало, даже ветер.

А теперь нет ни батальона, ни Сашки…

Третий день шел Ленко по горам в надежде найти батальон. Ни на секунду его не покидала мысль, что не сумел он вывести батальон из-под удара врага, не сберег Сашку. Ленко не замечал ни цветов вокруг, ни пения птиц. Появился бы сейчас враг — с каким остервенением он бы бросился на него, с каким наслаждением принял бы смерть!..

Тишина. Где-то на западе возвышался Свештиплаз. Вдруг раздалась автоматная очередь. Спутник Ленко бросился на землю, осмотрелся. Впереди никого. Обернулся. В двадцати шагах позади лежал Ленко, а на земле около него валялся автомат. Синий дымок из ствола еще не растаял в прозрачном воздухе.

Партизан бросился к командиру. Пуля пробила сердце. Ремень автомата был порван.

Ленко сдержал клятву, данную Сашке: в радости и скорби, в жизни и смерти всегда быть вместе…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

От нашего лагеря под Мургашем до Рашково два партизанских перехода. Днем 26 октября мы вышли в поход. Настроение приподнятое. Успех рождает надежду и веру, а в последние дни мы добились самой крупной победы: появилась уверенность, что наша тактика правильна.

21 октября мы расправились с кметом в селе Горни Богров. На следующий день Стефан Халачев убил одного из наших преследователей. Спустя два дня Доктор вел перестрелку с полицией в Бухово, и никто из наших не пострадал.

Вечером мы остановились на ночевку возле реки Еловица. Места кругом дикие, безлюдные, и, расставив посты, мы расположились вокруг большого костра на укромной полянке. Вскоре зазвучали песни — вольные, веселые. Запевала Марийка, и ее лицо озарялось отблесками пламени.

Утром провели учение. Вечером снова отправились в путь и к утру остановились в небольшой темной рощице недалеко от Рашково. Один задержанный нашим постом овчар подтвердил данные разведки о положении в селе, и я собрал командиров отделений и групп, чтобы подробно изложить им план операции.

В разведку пошли я, Васко и Станко. День был сумрачный, неприветливый, и никто из крестьян не обращал на нас внимания.

Дошли до площади. Я взглянул на часы. Было два часа десять минут. Через три минуты сюда должна подойти ударная группа бай Стояна — пятнадцать человек, вооруженных винтовками. В это же время две группы по пять человек оседлают шоссе, ведущее к Ботевграду и Мездре, а несколькими минутами позже с разных направлений в село войдут тремя группами и остальные партизаны, чтобы создать впечатление, что нас очень много.

Я дал знак Васко и Станко, мы быстро вошли в здание общинного управления и, угрожая пистолетами, арестовали всех служащих.

Власть в Рашково перешла в наши руки. Вскоре улицы наполнились народом. Среди собравшихся то тут, то там мелькали наши люди с винтовками и с пятиконечными звездами на фуражках. Нас было всего тридцать человек, но на другой день полиция получила сведения, подтвержденные десятками крестьян, что село занял отряд не меньше трехсот человек.

Мы заранее договорились, чтобы ко мне на площади подходили один за другим партизаны и рапортовали:

— Товарищ командир, минометный взвод занял позицию!

— Товарищ командир, второе отделение тяжелых пулеметов установило засаду на шоссе, ведущем в Мездру!

— Товарищ командир, третье отделение…

— Товарищ командир…

Я выслушивал рапорты, отдавал короткие приказания, которые, впрочем, не исполнялись, так как относились к несуществующим подразделениям, и украдкой наблюдал за крестьянами. На их лицах расцветали улыбки восхищения и радости.

Рашково давно известно как бунтарское село. После Сентябрьского восстания, когда в этих краях появились повстанцы, многие местные жители стали их помощниками. Десять человек из села входили в отряды повстанцев, некоторые из них позднее уехали в Советский Союз. Никогда фашистская власть здесь не побеждала на выборах, и много раз над общинным управлением развевалось Красное знамя.

Вот уже третий час село в наших руках.

В комнате кмета остались один из наших товарищей и сам кмет, который должен подойти к телефону, если позвонят из околийского управления.

Интендантская группа во главе с Пешо, заняв магазин кооперации, пополняла наши запасы. Большую часть товаров, имевшихся в магазине, мы раздали населению.

Несколько партизан просматривали архив управления и откладывали в сторону то, что надо было сжечь: списки продразверстки, налоговые книги, акты о штрафах. Специальная группа выясняла, кто в селе активно помогает фашистской власти, и арестовывала этих людей. Остальные партизаны вели разъяснительную работу среди населения.

С особенным вниманием крестьяне отнеслись к нашим партизанкам. Сельские девушки окружили и с любопытством осматривали партизанок, вооруженных винтовками, с гранатами на поясе. Со всех сторон сыпались вопросы:

— А не страшно вам там, наверху?

— А мужья у вас есть?

— И много вас?

Девушки едва успевали отвечать.

Уже смеркалось. Пора было уходить, и я вышел на балкон здания общинного управления. На площади стоял гул, какой бывает в престольный праздник.

— Товарищи! Мы партизаны из отряда «Чавдар»…

Куда ни посмотришь, всюду доброжелательные взгляды. В такие моменты не обязательно быть оратором. В конце своей речи я зачитал приговор революционного трибунала одному из арестованных в селе предателей.

— Решение нашего суда обжалованию не подлежит. Но наш суд — суд народа, и вы имеете верховное право утвердить или отменить приговор.

Площадь зашумела.

— Сукин он сын!

— Подлая душа!

— Негодяй!

Сквозь толпу пробилась вперед пожилая женщина.

— Правильно, много грехов на его черной совести. Но все-таки, думается мне, лучше не проливать крови.

Площадь зашумела снова:

— Правильно!

— Нельзя проливать кровь!

Воля народа была для нас законом. Я поднял руку, прося тишины, и, обращаясь к арестованному, сказал:

— Ты слышишь? Народ дарует тебе жизнь, но помни: если хоть один человек пожалуется на тебя, пощады не будет!

Впоследствии оказалось, что этот подлец так и остался подлецом.

Отряд построился. Началась перекличка. Затем, забросив за спину тяжелые ранцы, колонной по два, провожаемые местными жителями, мы направились обратно в лагерь.

Шесть дней спустя после операции в Рашково мы заняли еще одно село — Сеславцы, находящееся всего лишь в пятнадцати километрах от Софии. Так решил штаб. Пусть полиция видит, что мы ее не боимся.

Штаб избрал объектом действий Сеславцы еще по одной причине. Наш трибунал приговорил к смерти попа и полевого сторожа в этом селе. Эти двое натворили много бед. План действий в точности повторял план операции в Рашково.

Не прошло и пяти минут, как село было в наших руках. Мы оставили одного партизана с кметом у телефона и послали глашатая созвать народ.

Проведенная шесть дней назад рашковская акция разнесла слух о нашей численности, знали в округе и о расправе с кметом из села Горни Богров. Поэтому не удивительно, что паника охватила весь район. Кметы окрестных сел начали звонить в Софию, а противоречивые сведения о нашем предполагаемом ударе совсем запутали полицию.

Выйдя из села, мы привели в исполнение приговор над сторожем и еще до рассвета вернулись на базу.

После такой операции следовало бы отдохнуть, но никому не спалось. Разожгли партизанский костер и начали анализировать проведенную операцию. Пешо-интендант из принесенных продуктов отделил часть как неприкосновенный запас и выделил, чтобы приготовить ужин.

Возле огня, рядом с котлом, стоял Велко. Лицо его отдавало желтизной, а глаза блестели особенным, стальным блеском. Хариев сидел возле него и мерил у больного пульс.

— Нет, Доктор, — говорил Велко. — Лучшего санатория, чем горы, нет! И более надежного…

Мы начали расспрашивать Велко, как получилось, что вместо Чурека он очутился с нами в Сеславцах.

— Пришли мы в тот вечер к бай Пешо в Чурек. Осмотрелись, ничего подозрительного не нашли и вошли в дом. Встретил нас бай Пешо, накормил и отпустил провожавших меня товарищей. Так ведь было, Васко?

— Так, — кивнул головой Васко. — Я ему передал напутствие Доктора, и он обещал мне, что все будет как положено.

— Остались мы втроем — бай Пешо, его жена и я. Посидели, поговорили, а меня все ко сну клонит. Отвел меня бай Пешо на сеновал, постлал одеяло, и не успел он уйти, как я заснул.

Утром меня разбудила тетка Ваца:

— Велко, какие-то подозрительные люди ходят вокруг.

Я зарылся глубоко в солому, а через час тетка Ваца снова пришла ко мне. Повертелась немного, наполнила корзину сеном для скотины и шепнула:

— Пешо арестовали. Но ты не бойся. Он ничего не выдаст.

Лежу я в соломе и думаю: что же теперь будет? Очень хотелось пить, а воды нет.

Неожиданно в сарай вошли какие-то люди, с ними тетка Ваца. Я схватил пистолет и снял с предохранителя. Послышался шум шагов, и я понял, что происходит: тычут в солому острыми прутьями — если там кто прячется, сразу обнаружат. Я прикрыл голову руками. Эх и наделают во мне дырок! Но надо молчать! Я зажал одной рукой нос, другой стиснул рот: чихнешь — и конец. Но все обошлось. В это время кто-то крикнул:

— Никого нет, господин начальник!

— А я вам и говорила… — послышался голос тетки Вацы.

— Идем с нами! В управлении поговорим, — оборвал ее начальник.

Вечером в сарай кто-то вошел.

— Велко…

Голос был тихий, приглушенный, и я не сразу узнал тетку Вацу.

— Меня отпустили. А Пешо пока еще держат.

— На улице есть кто-нибудь?

— Никого нет.

— Посмотри в соседних дворах.

Немного спустя Ваца вернулась. Вокруг было тихо. Я вылез и стряхнул с себя солому.

— Сейчас я ухожу. Если на улице со мной что случится, ты меня не знаешь. И никогда не видела.

Ваца взглянула на меня глазами полными слез.

— Оставайся здесь. Они уже не придут.

В ответ я пожал ей руку и перепрыгнул через плетень. Никто меня не видел. Из Чурека я пошел в Бухово, а затем перебрался в Сеславцы. И вдруг слышу, бьет барабан: пришли партизаны из «Чавдара». Вышел на улицу и смотрю, на площади говорит Лазар.

— В общем, Доктор, об отдыхе говорить не приходится. Я — комиссар. Мое место в горах, и горы — мое лекарство…

2

Наступала зима. Это значило, что придется оставить нашу базу и перейти на открытое место возле истоков реки Напрыдка. В лагере собралось все руководство отряда, за исключением Митре, который находился в чете «Бачо Киро». Было принято решение обеспечить чету «Бойчо Огнянов» продуктами на зиму, сложив часть их у кого-нибудь из наших друзей в селах района, а часть в горах. Лазару, комиссару и Васко отправиться в чету «Бачо Киро». По дороге сдать отчет о работе четы в штаб зоны и связаться с Калояном. За старшего оставался бай Стоян.

Никогда я так поспешно не собирался в путь. Может Сыть, потому, что в Осоицах меня должны были ждать Лена и Аксиния.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

— Здесь живет барышня Лена? — спросил меня незнакомый мужчина в одежде железнодорожника.

Во дворе тети Марии три домика. Во втором жили мы. У тети Марии была дочь по имени Елена, о ней, видимо, и спрашивал мужчина. Я показала рукой на самый большой из трех домов.

— Она живет там, напротив.

— Нет, нет, здесь, — улыбнулся железнодорожник. Он подошел ко мне поближе и понизил голос: — Барышне Лене шлет привет Гане-шофер.

После Нового года, прежде чем уйти в горы, Добри показал мне свой новый паспорт на имя Гане Тодорова, по профессии шофера.

Железнодорожник, которого послал шофер по имени Гане, передал мне, чтобы я с Аксинией шла в село Осоицы.

2

И вот мы сидим вдвоем с Добри в глубине комнаты и тихо беседуем. Окно наглухо завешено одеялом, на стене висит керосиновая лампа. Велко и Васко играют с Аксинией. Она запускает пальчики под их куртки, трогает гранаты и пистолеты, и мое сердце сжимается от страха. А того, что пистолет Добри врезается мне в бок, я не чувствую.

Велко поднимает Аксинию и обходит с ней комнату. Аксиния заливается смехом и старается вырваться из рук. Они подходят к лампе, которая совсем не похожа на электрическую лампочку, что висит на потолке нашей комнаты в Софии. Дочь отрывает ручонки от Велко и протягивает их к желтому пламени.

— Хочешь дотронуться?

Велко взял пальчик Аксинии и приблизил его к лампе. Я не успела крикнуть «не надо!», как Аксиния взвизгнула. Велко отпрыгнул назад. Он смущен, старается как-то утешить ребенка, но не может. Схватила Аксинию и осмотрела палец. Ничего особенного. Обожгла, и только.

Понемногу она успокаивается, только Велко, бледный, стоит в углу и не смеет поднять глаз. И вдруг он с силой бьет себя по голове:

— Как это я мог? Как я мог сделать такую глупость?

— Ничего, Велко. Ты же никогда не имел дела с детьми…

— Как я мог?

— Перестань, Велко, — вмешался Добри. — С ребенком ничего не случилось. Когда у тебя будет дочь, научишься, как с ней обращаться.

— Лена, понимаешь, я хотел…

— Какой же ты партизан, если так жалостлив? — с упреком сказала я.

— Жалостлив? — смеется Добри. — Хотел бы я посмотреть на врага, который попал бы в руки к этому «жалостливому»…

Это была моя первая встреча с комиссаром отряда «Чавдар» Стефаном Халачевым (Велко). Потом я его лучше узнала. Суровый и взыскательный к другим, он был вдвое суровее и взыскательнее к себе. Этим Велко добился уважения партизан, они немного побаивались комиссара, который не признавал никаких трудностей.

После 9 сентября Велко был произведен в подполковники и отправлен на фронт помощником командира дивизии. Надо было занять одно немецкое укрепление под Страцином. Несколько раз солдаты поднимались в атаку, но каждый раз вражеские пулеметы приковывали их к земле и возвращали назад. Тогда бывший партизанский комиссар вызвал добровольцев и пошел первым. Снова затрещали неприятельские пулеметы, но солдатское «ура» не затихло до тех пор, пока укрепление не было занято. А Велко в этом бою погиб.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

Удивительные люди наши ятаки! Они проявляли невероятную находчивость подчас в довольно сложных ситуациях.

У бабушки Яны был общий сарай с сестрой тетки Цветы — Димитрой, которая ничего не знала о нас. Когда мы дневали в их сарае, все время опасались, чтобы она нас не заметила. Однажды вечером возле сарая послышались шаги. Мы с Васко быстро зарылись в солому, но тетка Димитра, видимо, услышала шум и в нерешительности остановилась в дверях.

— Кто тут?

Мы притаились.

— Эй, кто здесь? — крикнула она еще громче.

Тут послышался голос бабки Яны:

— Димитра, чего ты там блажишь?

— Ох, у меня просто сердце перевернулось. Вхожу я в сарай, и показалось мне…

— То-то и оно, что показалось! Какая-то черная кошка прошмыгнула, а ты крик на все село подняла!

— Если бы кошка!

— Погоди, я посмотрю.

— Позовем мужиков…

— Зачем смешить людей? А ну входи, входи внутрь.

Бабушка Яна широко распахнула двери сарая. За ней пугливо переступала Димитра.

— Видишь, никого нет…

Одним из активных ремсистов в Осоицах был Пенко, сын лесника Павла. Он много рассказывал о своем отце. Нам хотелось, чтобы тот стал нашим помощником.

— Почему бы тебе не поговорить с ним?

— Скажет, что это ребячья затея. Он все еще меня ребенком считает.

Мы попросили Пенко устроить встречу с его отцом и однажды вечером пришли к леснику домой. Он встретил нас в дверях в наброшенном на плечи полушубке.

— Добрый вечер, бай Павел!

— Добрый вечер, если не шутите, но в темноте я не вижу, что вы за люди.

— Мы из лесничества. Надо поговорить.

Через минуту мы с Васко сидели в прибранной комнате на втором этаже.

— Ну, говорите.

Мы с Васко переглянулись. Как, с чего начать? И я решил не скрывать правду:

— Бай Павел, мы партизаны. Знаем, что ты хороший, честный человек, что нас не выдашь, даже если откажешься нам помогать.

Он прищурился, лоб покрылся мелкими морщинками:

— Чем же вам помогать?

— Ты лесник. Ты знаешь некоторые распоряжения полиции. Знаешь, когда полиция начинает рыскать по горам. А для нас это очень важно. Мы иногда будем к тебе незаметно приходить, чтобы ты мог нас предупредить. Сейчас можешь не отвечать. Подумай и реши. А мы еще зайдем к тебе, тогда и скажешь, что решил.

Бай Павел молчал. Наступила тягостная пауза, и я уже думал, что напрасно мы затеяли это дело. Васко завел разговор о лесе, и бай Павел разговорился. Это мне показалось хорошим признаком. Мы докурили свои папиросы, и я поднялся.

— Спасибо за гостеприимство…

Бай Павел прервал меня:

— Какое это гостеприимство! Пойдемте вниз, закусим.

— Спасибо, бай Павел, только нам бы не хотелось, чтобы нас видели твои дети да и жена.

— Ничего. Скажу, что вы из Ботевграда, из лесоуправления.

Он встал и пошел впереди нас. В кухне была его жена, тетка Йота, и дети. Он познакомил нас.

Пенко подал мне руку, якобы для знакомства, и сильно пожал ее, будто спрашивая: «Ну как, вышло дело?»

Я чуть улыбнулся.

Тетка Йота быстро накрыла на стол. Было уже очень поздно, когда мы кончили ужинать, и бай Павел предложил остаться у него ночевать. Мы отказались и вскоре, сопровождаемые хозяином, вышли из гостеприимного дома.

Несколько дней спустя мы с Васко встретили бай Павла на дорожке, ведущей из Осоицы в Чурек. Он заметил нас издалека.

— Я ждал вас, — сказал он вместо приветствия. — Вы ведь знаете, где мой дом. Понадоблюсь — приходите.

2

Рассвет в горах тянется дольше, чем в поле, и ночь долго сопротивляется наступающему дню.

Всю эту ночь мы провели в пути и только к рассвету добрались до Свештиплаза, где должен был находиться лагерь четы «Бачо Киро». И вот мы обнимаемся с обступившими нас партизанами. Я осматриваюсь. Митре не видно.

— А где заместитель командира?

— Пошел на Мургаш.

— Один?

— Нет, с Кирчо и Марко, но они притворяются больными и хотят уйти в Софию.

В голосе Стефчо звучит явное недовольство. По его глазам вижу, что он недоволен решением заместителя командира взять с собой этих симулянтов.

Во второй половине дня командный состав четы собрался на совещание. Стефчо начал свой доклад:

— Товарищ командир, чета «Бачо Киро» за прошедший период провела следующие операции.

20 октября — налет на село Стыргел. За этой успешной операцией последовало занятие села Радославово, где находился полицейский участок и были расквартированы крупные силы полиции. В селе на митинге выступал Митре. В Радославово чета захватила винтовки и пистолеты, много продуктов и одежды.

В тот же день чета вышла в село Петрич. После митинга населению было роздано много продуктов со складов местных общинных властей.

Шесть дней спустя группа партизан четы под руководством Веселина Андреева напала на полицейский пост в местности Голубец. Четверо полицейских сразу же сдались. Когда выяснилось, что эти полицейские не виновны ни в каких злодеяниях против народа, их отпустили. Группа захватила шесть винтовок, три пистолета и много патронов.

Молва о действиях четы быстро разнеслась по округе. Полиция пришла в замешательство, стала явно побаиваться партизан.

Следующая операция — в Буново. О ее успехе нельзя судить только по захваченным трофеям. В селе живет известный богатей Иван Попов. Желязко и еще один партизан зашли к нему в дом, поговорили, и он дал им значительную сумму денег. Об этом сразу стало известно в окрестных селах.

«Раз уж Иван Попов дает деньги партизанам, значит, конец фашистской власти!» — вот какой вывод сделали люди.

Утром 17 ноября чета заняла село Смолско. Население здесь встретило партизан как родных братьев.

Перед тем как оставить село, командование четы решило организовать засаду на полицию. С этой целью мы позвонили и от имени кмета сообщили, что в селе укрываются пятеро партизан. Вскоре появился грузовик с двадцатью полицейскими. В завязавшейся перестрелке один полицейский был убит, двое ранены, а остальные разбежались. Партизаны захватили грузовик.

Вот такое положение, Лазар… — закончил Стефчо свой доклад.

3

В чете «Бачо Киро» мы провели несколько дней.

То, что Митре ушел с двумя партизанами, которые, по мнению Тодора Дачева, были симулянты и собирались удрать в Софию, серьезно обеспокоило меня. Если они попадутся в руки полиции, то ей, вероятно, станет известно местонахождение нашего лагеря. Поэтому я решил сформировать в подразделении две группы. Одну из них во главе с бай Михалом отправить в деревню Космата, а для другой устроить землянку в нескольких километрах от прежнего лагеря.

В течение двух дней вокруг новой землянки были вырыты окопы, связанные ходами сообщения. Посты издалека могли заметить приближение противника и известить об опасности. Эти предохранительные меры, как оказалось, не только спасли отряд от разгрома, но и дали возможность одержать еще одну победу над полицией.

Уточнив порядок снабжения продовольствием и связи с отрядом, мы с Васко отправились в лагерь четы «Бойчо Огнянов». Велко оставили с бачокировцами, он был по-прежнему очень слаб и нуждался в отдыхе.

По пути на Мургаш зашли в Осоицы. Увиделись с Георгием Димитровым, одним из наших смелых курьеров, который должен был представить Калояну доклад о деятельности четы «Бачо Киро». От него узнали, что в Софии погиб один из наших товарищей — партизан.

На рассвете мы были уже в лагере. И тут выяснилось, что погиб в Софии наш Пешо-интендант.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

В связи с планом зимовки штаб решил и чету «Бачо Киро» разбить на две группы. Одна под командованием начальника штаба отряда бай Стояна должна была отправиться в Ботевградский район. В эту группу входили бай Марин, Марийка, Сашка и другие бывалые, опытные партизаны.

Другую группу вели Митре, Бойчо и Доктор. В нее входили Атанас, Ленко и другие старые партизаны. Им предстояло действовать в Локорском крае.

На совещании было решено сформировать и третью, штабную чету, которая позднее получила название «Филип Тотю». Ее командиром стал Богдан Атанасов — Станко, заместителем командира — Маке, а комиссаром — Лазар Пейчев.

Штабная чета должна была находиться в Байлово. Временно с этой четой оставался и я.

В начале декабря все три партизанские группы отправились в определенные для них районы действий. Через сутки мы остановились в сосновом леске над селом Осоицы. С нами был и Дечо Стефанов — Ворон, новоселский «апостол».

Мы связались с курьерами, послали Гере в Софию и на другой вечер провели совещание с молодежью из сел Саранцы и Макоцево. Настроение было повышенное. На следующий вечер встретились с бай Райко.

Мне показалось, что партийный секретарь из Осоиц слушал нас рассеянно.

— В чем дело, бай Райко?

— Люди говорят, Лазар… Хотя, может быть, это и неверно…

— Что такое?

— Армия начала блокировать горный район и напала на один партизанский отряд в Литаковском массиве. Произошел крупный бой… Целыми повозками везли убитых солдат и полицейских.

Бай Райко остановился и потер пальцем лоб.

— А что дальше?

— Погибло и несколько партизан… Две партизанки…

Мне до боли в сердце хотелось, чтобы все это не было правдой. Ведь в Литаковском массиве находилась группа бай Стояна, а в ней Сашка и Марийка…

Нас было только пятеро: Васко, Станко, Маке, Сандо и я. Что бы нам сделать такое, что облегчило бы положение наших товарищей там, в горах?

Как бы оттянуть от них часть преследователей, отомстить за погибших?

2

Мы остановились в сосновом леске недалеко от Горна-Малины. До полудня отдыхали, не прекращая наблюдения за селом. Ничто не говорило о присутствии поблизости полиции, и поэтому мы приступили к выполнению задуманного. Станко и Сандо предстояло захватить здание общинной управы, а перед остальными стояла задача создать впечатление, что нас, нападающих, много.

Было 13 декабря. Серый, пасмурный день. Проходившие по улицам села люди подозрительно оглядывали нас. Неожиданно со стороны площади раздалось несколько пистолетных выстрелов. Я сжал в руках винтовку и бросился вперед. Позади меня слышались шаги Васко и Маке.

Около площади мы увидели двух удиравших полицейских. Еще с десяток, преследуемых Станко и Сандо, улепетывали в разные стороны.

Я остановился посредине улицы и изо всех сил крикнул:

— Стой!

Полицейские, увидев нас, побежали еще быстрее. За одним из них бросился вдогонку Маке, за другим — Васко. После первого же выстрела преследуемый Васко полицейский упал. Я крикнул Васко, чтобы он забрал у упавшего пистолет и бежал на помощь Станко и Сандо, а сам бросился к зданию общинной управы.

Вскоре собрался весь «штаб отряда». Командиры отделений доложили, что ранено и убито несколько полицейских, двое спрятались в своих домах, а остальные убежали в сторону Долна-Малины.

Я отдал несколько приказаний взводу тяжелых пулеметов, интендантскому отделению и группе охранения, затем послал Васко провести обыск в управе и найти глашатая, чтобы тот ударил в барабан — собрать жителей села на площадь.

Пока писарь бил в барабан — сельского глашатая не нашли, — Станко мне рассказал, что, когда они вышли на площадь, увидели с десяток полицейских, стоявших перед управой. Оба, и Станко и Сандо, сразу же открыли стрельбу.

Полицейские бросились бежать. Нападение было настолько неожиданным, что они даже не успели разобраться, сколько же нападающих. А их было всего двое.

В течение нескольких минут мы стали полными хозяевами в селе. Полиция сбежала, а сельские богатеи, у которых имелось оружие, заперлись в своих домах на десять замков.

Мы вошли в корчму. Выстрелы напугали людей, но когда мы завели с ними разговор, они понемногу стали приходить в себя. Корчмарь, который поначалу прятался за стойкой, наполнил ракией несколько бутылок и подал нам. Сидевшие в корчме крестьяне с любопытством смотрели на нас.

— Ты в армии служил? — задал я вопрос корчмарю.

— Служил, господин командир.

— А разве на службе ракию пьют?

— Никак нет…

— Так зачем же ты нас сейчас потчуешь?

Корчмарь испугался. А вдруг мы его обвиним, что он умышленно нас спаивает?

— Я, господин командир… только… угостить…

— Ладно! — махнул я рукой. — А теперь все на улицу!

Перед корчмой собрались всего десять человек. Пока Станко выносил из управы на площадь архивные документы, мы поговорили с крестьянами, разъяснили им политику Отечественного фронта и призвали помогать партизанам. Люди стояли, молча бросая взгляды то на следы крови на земле, то на шоссе в сторону Софии: ведь каждую минуту сюда могла нагрянуть моторизованная полиция, которая едва ли пощадила бы наших слушателей, застав их на площади. В это время вернулся Маке, посланный в разведку.

— Товарищ командир, взвод тяжелых пулеметов готов встретить огнем полицейские грузовики, которые идут сюда со стороны села Новоселцы.

После первых же слов Маке всех крестьян как ветром сдуло с площади. Станко поджег архивные документы, и мы направились к западной окраине села.

Уже стали взбираться на холм, как вдруг увидели, что у первых домов остановились грузовики. С них попрыгали на землю полицейские и перебежками начали передвигаться к Горна-Малине.

Пока они добрались до площади, пока сообразили, что мы ушли из села, прошло не меньше получаса. А этого было вполне достаточно, чтобы далеко оторваться от преследователей. К тому же совсем стемнело…

3

Близилась полночь, когда мы добрались до Байлово. В угольной шахте работал техником бай Георгий, давно помогавший нам. Он подготовил для нас укрытие в шахте, где едва ли кто мог догадаться искать партизан. Расположенное в восьми — десяти метрах от входа, близко к потолку, замаскированное толстыми подпорками и балками, оно могло приютить до десяти человек, не очень привередливых.

Вход в шахту находился в нескольких шагах от речушки, и, чтобы замаскировать свои следы, мы еще издали пошли по воде, хотя было холодно — стоял декабрь. Подойдя к мосту, мы спрятались под ним, а Станко послали найти бай Георгия. Когда шаги Станко стихли, мы четверо перебежками добрались до шахты и влезли в нее. Спустя час услышали пароль, а вслед за этим на мосту появились два силуэта. Это были Станко и бай Георгий. Мы рассказали Георгию в нескольких словах о нашем нападении на Горна-Малину.

— Полиция, наверное, блокирует село. Если она нападет на наш след у шахты…

— Вы уйдете через скрытый вход. О нем никто не знает.

— Но сначала они получат от нас подарок…

Бай Георгий знал, какой «подарок» мы приготовили для полиции. К выходу из шахты вела узкоколейка, по ней двигались вагонетки. В одну из них решили положить взрывчатку, которую бай Георгий приготовил в укрытии. У выхода должен был произойти такой взрыв, что его могли услышать в Софии.

— Вам что-нибудь нужно?

— Только воды. Продукты у нас есть.

Бай Георгий быстро вылез наверх и вскоре вернулся с большим глиняным кувшином, наполненным водой, — этого нам должно было хватить на три дня.

Не раз мне приходилось лежать в маленьких и тесных укрытиях, сидеть в карцере по десять и по пятнадцать дней. Но эти три дня, проведенные в шахте, не идут в сравнение ни с чем.

Сюда не проникал ни один луч света! Нельзя было разговаривать, двигаться, даже глубоко вздохнуть, чтобы никто не обнаружил нас. А воздуха не хватало. Нам казалось, что прошло больше недели, хотя уже на третий день пришел бай Георгий и сказал, что опасность миновала. Полиция простояла один день в Байлово, допрашивала жителей, но никого не арестовала и удалилась.

После нападения на Горна-Малину была поднята на ноги вся новоселская полиция. Из Софии прибыли моторизованные полицейские части. Была переброшена и часть войск, державших блокаду партизанского края. Три дня шло прочесывание района Горна-Малина, Долна-Малина, Негушево, Саранцы и Байлово.

Путь был свободен, и мы в ту же ночь перебрались в Осоицы. Здесь встретились с бай Райко, но он ничего утешительного сообщить не мог. Я оставил Станко неподалеку от села, а сам с Васко отправился в Столник, где у нас были намечены очередные встречи с Митре. И в самом деле, я нашел его в сарае Гочо, одного из многочисленных двоюродных братьев Цветана. С ним был Ленко из Ботунца. Около них стояла большая оплетенная бутыль с вином.

Подобное я увидел впервые, с тех пор как мы вместе ушли в горы. Митре был старше меня, я любил и уважал его, но, хотя он и был заместителем командира отряда, промолчать все же было нельзя.

— Ты что, не знаешь партизанский устав?

— Знаю, Лазар. Не сердись. Бойчо и Доктор сказали, что вырвались из блокады. Ну а у меня на душе стало что-то неспокойно, и я попросил Гочо принести бутылочку. Он и притащил целую бутыль. Разбить ее, что ли?

Сначала, когда я увидел вино, уловил его запах, у меня было желание ударить по бутыли ногой, но теперь, когда Митре предложил ее разбить, я отвернулся и сказал:

— Зачем бить? Верни ее Гочо — и все.

О группе бай Стояна Митре ничего не знал. Договорившись с Митре о следующей встрече в Ботунце, я и Васко вернулись в Осоицы.

В тот же вечер бай Райко сообщил, что прибыли товарищи из группы бай Стояна. Наши друзья, оказывается, не попали в засаду! Все девушки живы!

С началом установления блокады в Литаковских горах встретились две войсковые группы. Они двинулись друг другу навстречу с противоположных сторон. В это время стоял такой туман, что каждая сторона решила, что на нее наступают партизаны.

Завязался ожесточенный бой, который длился больше часа. С обеих сторон падали убитые и раненые. И только когда туман рассеялся, стало ясно, что солдаты сражаются с солдатами, а полицейские — с полицейскими.

Так родилась молва о крупном партизанском сражении и о двух убитых партизанках. У меня отлегло от сердца.

— А мы слыхали о большом сражении в Горна-Малине, — продолжал Милчо. — Люди рассказывают, будто больше сотни партизан напали на село и перебили всех полицейских.

— Сотня была, — рассмеялся Васко, — только если считать одного за двадцать. Да и убили мы только троих.

Негромко прозвучавший пароль прервал разговор. Это пришел Гере.

— Наш связной из Софии принес письмо. Наконец-то из штаба пришла долгожданная весть!

Калоян не отзывался почти два месяца, хотя мы и направляли ему регулярно наши донесения. При слабом свете электрического фонарика я начал читать его письмо.

Штаб зоны был доволен нашими делами, поздравлял нас с успешно проведенными операциями, давал указания, что делать в последующие месяцы, желал нам здоровья и успехов.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

1

К «сотрудничеству» полиция привлекала «хороших» и «благонадежных» людей. Основная масса населения оказывала огромную поддержку партизанам. И полиция использовала отдельных неустойчивых граждан.

Через отряд и бригаду «Чавдар» прошло почти пятьсот партизан. Из них девяносто пять не дожили до освобождения.

В результате предательства погибли Пешо-интендант, бай Михал, Захарий, Брайко, Ворчо, Сашка, Митре, бай Марин, Страхил, Марийка, Кочо, бай Димитр и десятки других товарищей.

В специальных гестаповских школах как специальный предмет изучалась психология труса. Полицейские агенты, выпускники этих школ, быстро соображали, кто податлив, кто не выдержит.

Часто после первого избиения они бросали свою жертву в камеру и держали ее там в течение нескольких дней, чтобы страх овладел человеком, чтобы вопрос «Что будет со мной?» мог доконать его. И тогда подкрадывалась подлая мысль: «Я скажу им что-нибудь такое, что не навредит никому, а полиция решит, что я хочу помочь ей… но я больше ничего не скажу».

Первым шагом к предательству бывает мысль: «Что бы такое сказать им?» Достаточно признаться немного, совсем немного, сказать то, что полиции, может быть, уже известно — и твои враги почувствуют победу.

2

Предательство Кирчо и Марко началось с мысли о бегстве из отряда.

Дезертирство — то же предательство.

Тот, кто спасался от трудностей, перекладывал их на плечи товарищей, кто спасал свою жизнь, тот жертвовал жизнью десятков других людей.

Напуганные тяготами партизанских будней, встречами с врагом, сражениями, Кирчо и Марко решили вернуться в Софию и там переждать некоторое время. Они начали жаловаться на боли в желудке и на другие недуги, симулировали обмороки, стонали и охали без конца.

Митре взял их с собой в Софию, чтобы они там показались врачу. Уговор был такой, что оба, как только вылечатся, должны снова вернуться в отряд.

Кирчо и Марко ушли в Софию, решив больше не возвращаться. Скрываться в Софии, не имея надежных помощников, было весьма трудно, и поэтому не удивительно, что уже 10 декабря полиция напала на след Кирчо и арестовала его.

Несколько ударов по лицу — и Кирчо стал предателем. Сначала он предал своего товарища — Марко, затем выдал квартиру Пчелинского, о которой ему случайно удалось узнать. Следующий вопрос был: «Где партизаны?»

Он рассказал все, что знал о лагере, — и под Мургашем, и в Лопянском лесу. И вот рано утром 14 декабря отряд моторизованной полиции, рота полицейского эскадрона и двадцать пять агентов из управления общественной безопасности вместе с Кирчо и Марко появились в селе Желява. Отсюда каратели двинулись искать землянку четы «Бойчо Огнянов».

В этот момент в землянке никого не оказалось, и полиция двинулась в село Лопян. Оттуда каратели снова отправились «на охоту», но Кирчо и Марко потеряли ориентировку в лесу и не смогли обнаружить лагерь.

— Обманщики! — закричал начальник полиции. — Столько людей гоняете без толку! Сейчас же вас расстреляем!

— Мы не обманываем, господин начальник! — начали оправдываться Кирчо и Марко. — Мы просто заблудились.

Двое полицейских нацелились в их головы. И тут один из предателей вспомнил, что лесник, который сопровождал всю эту экспедицию, приходил в лагерь к партизанам. Теперь полиция поняла, что делать.

Карательный отряд, разбившись на три группы, двинулся на партизанскую базу. Полицейские, знавшие теперь дорогу к ней, быстро подобрались к новой землянке.

Партизаны из охранения заметили вражеские цепи и подняли тревогу. Командир приказал первому отделению залечь в окопе перед землянкой, чтобы остальные партизаны смогли занять выгодные позиции. Завязался тяжелый, неравный бой. Над головами партизан свистели тысячи пуль, а партизаны стреляли редко, бережливо. Каждая пуля была на счету.

Упал первый полицейский. Это внесло некоторое замешательство в ряды наступающих. Добри Караджов (Чавдар) сумел подползти к убитому и забрал его автомат и сумку с патронами. И вот они уже в руках Миле.

Полицейские снова полезли вперед. И опять редкие выстрелы. Пронзительный вопль известил, что еще одна партизанская пуля попала в цель. Затрещал теперь уже наш автомат.

Полицейские знали, что партизаны вооружены плохо, и вдруг — автоматный огонь!

— Тяжелый пулемет! — закричали полицейские и в панике бросились назад.

Нет ничего заразительнее паники. К тому же трое из них уже были убиты. Никому не хотелось лезть под пули. Куда проще мучить беззащитных людей, жечь их дома.

Партизанское «ура», подхваченное эхом, гнало прочь бегущих полицейских. Напрасно их начальники ругались на чем свет стоит.

К вечеру в полицейском отряде было четверо убитых и двое раненых. Трофеи же их — два-три мешка картошки да скудные пожитки из землянки.

А неуловимых партизан и след простыл. Полиция не могла похвастаться ни одним убитым или пленным, ни одним даже раненым партизаном.

Успех этого боя явился результатом наших организованных и смелых действий, длительной и кропотливой военной подготовки, находчивости Тодора Дачева, Андро, Чавдара, Миле и других партизан четы «Бачо Киро».

Ночь помогла бачокировцам оторваться от преследователей. После короткого совещания командир решил уйти через Златишский проход на юг. Вскоре чета установила связь с партийной организацией Пирдопа и Лыджене и через нее — со среднегорским отрядом имени Георгия Бенковского. Тепло встреченные товарищами, партизаны четы остались зимовать в одной из заранее подготовленных землянок отряда имени Георгия Бенковского под Веженом, в местности Выртопа.

После провалившейся операции в Лопянском лесу полицейские власти начали арестовывать наших помощников в окрестных селах. Их выдали Кирчо и Марко.

Мучения и истязания в течение двух суток привели к тому, что некоторые из арестованных заговорили и провалили партизанское движение почти во всем Етропольском районе. Палачам удалось узнать и о том, что часть партизан находится в доме Стою Маринова в махале Космата.

Две роты полиции с утра 18 декабря окружили двор Маринова. Полицейские начали обыскивать дом, хлев и сарай, но укрытие партизан было так искусно замаскировано, что обнаружить его не смогли.

Имевшиеся у полиции сведения, что здесь находится часть партизан из четы «Бачо Киро», были точными. Оставалось только найти партизан. Но как?

Полицейские вывели во двор Стою Маринова и его жену и начали их избивать. Однако те ни в чем не сознавались. Полицейские рассчитывали не только на признания этих людей, но и на то, что партизаны, узнав, как истязают их помощников, не выдержат и сами себя выдадут.

Расчет оказался верным. Наши товарищи, прятавшиеся в сарае, действительно не выдержали и открыли огонь.

Первый залп разогнал полицейских, но они быстро окопались, заняли позицию и открыли бешеную стрельбу по сараю.

В укрытии находились десять человек во главе с бай Михалом. Он пришел к нам беспартийным. Звали его Иосиф Бенбасат, и было ему двадцать пять лет. Партизаны полюбили этого высокого, кареглазого, с открытым лицом человека. Скоро он стал членом партии и заместителем командира четы «Бачо Киро».

Сейчас бай Михал со всей смелостью решил идти на прорыв, разорвать кольцо окружения, чтобы тем самым дать возможность группе уйти в горы. Он знал, что первый, кто покажется в дверях сарая, наверняка будет убит. Второй — тоже. А остальные могут прорваться.

Первым в дверях показался бай Михал. Он несколько раз быстро выстрелил в залегших полицейских. Вслед за ним появились Пею Кринчев и Александр Петков.

Их выстрелы заставили часть полицейских залечь, но, конечно, не могли остановить нападающих. Один за другим упали, сраженные пулями, трое партизан. Остальные вернулись в укрытие.

Полицейские продолжали стрелять, не отваживаясь атаковать.

Ванюша предпринял еще одну попытку прорваться, но и она оказалась безуспешной. Оставался только один выход: как-нибудь обмануть полицейских.

Недалеко от сарая тянулся заросший кустарником овраг. К нему и поползли один за другим партизаны. А оттуда до спасительного леса оставалось всего двадцать шагов.

Долго еще продолжалась стрельба по сараю. Партизаны не отвечали. Руководитель операции послал людей проверить, в чем дело, не перебиты ли партизаны.

Вернувшись, полицейские сообщили: партизаны исчезли!

Спасшиеся успели добраться до Софии и примерно через месяц вернулись в отряд.

3

Провалы партийных и ремсистских организаций происходили в Етрополе, Лопяне, Видраре, Джурово, Осиковице, Правеце.

Десятки коммунистов оказались в застенках полицейского управления. Все знали: отсюда возврата нет. Кое-кто надеялся на суд, на то, что помогут адвокаты, а большинство возлагало надежды на время. Советская Армия стремительно продвигалась вперед, немцы терпели одно поражение за другим, недолго оставалось им хозяйничать в Болгарии.

31 декабря, всего за несколько часов до наступления Нового года, двери камер открылись, и дежурный старший полицейский стал зачитывать одно за другим имена: Марко Проданов, Мария Иванова Гаврилова, Дончо Симеонов Тепавичаров, Григор Михайлов Гошев, Александр Симеонов Спасов, Никола Михайлов Николов, Никола Петков Цанев, Цветан Янков Стойчев, Матю Георгиев Цаков-Воденичаров, Мино Лаков Тотев, Вуто Митов Тотев, Цветан Петков Цаков, Цако Георгов Цанов, Семко Михов Семков, Никола Цонев Пырванов, Михаил Иванов Лазарев, Григор Петков Гошев.

— Приготовить вещи!

— Куда вы нас погоните? — спросил Марко Проданов.

— На следствие в Софию.

Бай Марко все стало ясно.

— Прощайте, товарищи! Мы идем на смерть!

Полицейский размахнулся и ударил Марко:

— А ну замолчи! Что людей пугаешь! Вас поведут на следствие…

Арестованных погрузили в закрытую машину. Руки им заковали в кандалы, ноги связали веревками, чтобы никто не смог убежать, выпрыгнуть из грузовика, попытаться спастись. Рядом с ними сидели полицейские с автоматами.

Грузовик остановился в местности Черный Памятник в Арабаконашском проходе.

— Вылезай!

— Что, здесь будете вести следствие?

Слова бай Марко потонули в криках и ругательствах полицейских…

— Товарищи, настал наш последний час! Умрем, как умирают коммунисты!

Марко Проданов мог не произносить этих слов. На земле Черного Памятника стояли семнадцать коммунистов, которые никогда не умрут, наперекор фашистским пулям. Но слова Марко словно спаяли всех, и все семнадцать запели:

Вышли мы все из народа,

Дети семьи трудовой…

Недаром поэт писал:

Когда умирают травы — они увядают!

Когда умирают кони — они тяжело дышат!

Когда умирают люди — они поют!..

Песня разнеслась по всему Арабаконашскому проходу, заглушая яростный крик полицейского офицера, споря с автоматными выстрелами.

Это были последние мгновения жизни семнадцати коммунистов… Умирая, коммунисты поют!

4

В конце декабря я отправил подробное письменное донесение в штаб зоны.

В нем содержались основные факты. После второй чавдарской конференции отряд провел семнадцать боевых операций.

В схватках и во время приведения в исполнение смертных приговоров, вынесенных нашим революционным трибуналом, были ликвидированы более тридцати отъявленных фашистов, полицейских и агентов.

Наши связи с населением еще больше укрепились. В схватках с врагом мы потеряли всего четырех партизан. (Тогда мы еще не знали о расстреле семнадцати товарищей в Арабаконашском проходе.)

Тяжелый урон понесли партийная и ремсистская организации Етропольского района, тем не менее коммунистическое движение росло и ширилось.

Наступал новый, 1944 год…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

1

Встреча была назначена на кладбище Осоиц, обнесенном высокой оградой с большими воротами.

Было холодно, и я подняла воротник пальто. Вдруг из темноты появился полицейский с винтовкой в руках.

Встреча была совсем неожиданной. Полицейский проворно упал на землю, и мы услышали, как он щелкнул затвором. Залегли на дороге и мы с бай Стефаном.

«Мы обнаружены», — мелькнула тревожная мысль.

Мучительно долго тянулось время. Я почувствовала, как на мое плечо легла рука бай Стефана. Это был верный ятак и курьер отряда, не раз рисковавший жизнью. Он сильно и в то же время ласково обнял меня. Что это было? Прощание? Или он хотел подбодрить меня в последние минуты?

Полицейский зашевелился. Нас разделяло всего несколько шагов. Моя рука сильно сжимала пистолет.

Полицейский приподнялся на колени.

— Кто там?

Приподнялись и мы. Я вытащила пистолет и широко раскрытыми глазами смотрела в темноту. Это был не Добри и не Васко, но голос его показался мне знакомым.

— Ты кто? — спросил бай Стефан, шагнув ему навстречу.

Полицейский на миг поколебался.

— Огнян…

— Джотето, что ли?

— Он самый.

Мои руки стали тяжелыми, словно налились свинцом. И в то же время сердце переполнилось радостью: «Свой! Свой! Свой!»

…Мы подошли к воротам кладбища. Они были заперты, и я подумала, как нам их открыть, но в это время бай Стефан сделал знак рукой: «Иди за мной!» Мы сделали еще несколько шагов. Здесь ограда кончалась. Камни были разобраны, и через них можно было легко пролезть. Я подняла голову, чтобы отыскать место поудобнее, и замерла: на нас смотрели дула нескольких винтовок. Одно из них медленно надвигалось на меня и ткнулось в грудь.

Я даже не успела испугаться. Все это происходило словно во сне. Вдруг голос, полный власти и напряжения, разорвал тишину:

— Убрать винтовки!

Я сразу его узнала, хотя он и изменился.

— Добри!

В одно мгновение он перескочил через ограду.

— Ты зачем пришла? Ты в своем уме?

Добри тяжело дышал, размахивая кулаком перед моими глазами. Лицо его было искажено яростью. Боже мой, неужели он меня ударит?

— Ты… ты… что, со вчерашнего дня в подполье? Первый раз идешь на явку?

— Я…

— Ты! Зачем ты пришла? Как вы додумались прийти втроем, когда мы ждали одного?

Только сейчас я поняла, да нет, не просто поняла, а всем своим существом ощутила, что совершила непростительную глупость, которая могла стоить всем очень дорого. Я покраснела, и второй раз за этот вечер мои руки и ноги налились свинцом.

— Добри…

Я схватила его за руки, прижалась к плечу. А он отпрянул, продолжая возмущаться:

— Как можно?!

А все получилось так. Часом раньше сюда пришел Гере и сообщил, что бай Стефан принесет продукты. Десять партизан стояли в молчаливом ожидании. Но вот неожиданно для них со стороны шоссе появились сразу трое: мужчина, женщина и полицейский. Остановившись на минуту у ворот, они крадучись двинулись дальше. Полицейский сжимал в руках винтовку.

Добри подал знак, и десять винтовок уставились на троих неизвестных. Что за люди? Откуда? Чьи? Что за женщина с ними?

Полицейский, шедший сзади, остановился и выставил вперед винтовку. Неужели он заметил партизан?

Еще мгновение — и залп разорвал бы тишину над полем, но тут Добри узнал в незнакомой женщине меня. Вот тогда он, не медля ни секунды, и выкрикнул нечеловеческим голосом «Убрать винтовки!» — команду, которую никогда еще не приводилось подавать.

Добри долго не мог успокоиться. Мы молча стояли в десятке шагов от остальных. Я слышала его тяжелое, прерывистое дыхание и чувствовала себя в этот момент настолько виноватой во всем, что едва сдерживалась, чтобы не разреветься. Вдруг кто-то сзади обхватил меня за плечи и прижал к себе:

— Привет, Лена!

Голос был приглушенный и незнакомый.

— Привет! Только я тебя не знаю.

— Быстро же ты забываешь друзей!

Я освободилась от объятий и повернулась к говорившему. В темноте трудно было разглядеть его, тем более узнать.

— Ты потише, не кричи…

Добри наклонился ко мне и произнес:

— Ворон!

И тут я бросилась к незнакомцу и обняла его.

— Дечо!

— Я — Владо. Ну и здорово же ты нас сегодня напугала!

Радость встречи быстро заслонила все остальное.

2

Мало кого из людей я любила за свою жизнь так, как любила Дечо. Он был не просто хорошим партийным и молодежным руководителем. Он был еще и хорошим, сердечным человеком, с которым можно поговорить о чем угодно, который внушал доверие с первого взгляда, которому можно излить душу, зная, что, как ни тяжелы тебе откровения, их выслушивает товарищ, на которого можно положиться.

К Дечо Стефанову не подходили слова «любимец молодежи». Он был для всех товарищем и братом, его любовь к людям была такой большой, что у него не оставалось времени подумать, что существует любовь, которую можно разделить с одним человеком.

Когда мы ходили на экскурсии, его всегда окружали юноши и девушки. Обласкивая всех, он не замечал в то же время девичьих взглядов, искавших в его глубоких добрых глазах нечто большее, чем товарищеская нежность.

Встретилась я с Дечо снова только через месяц в комнате деда Андрешко. Посмотрела на новый пуловер Дечо с высоким воротником, с узором серого цвета на груди и неизвестно почему подумала: это девичий подарок.

— Какой хороший пуловер! Кто тебе его связал?

По его лицу пробежала улыбка:

— Одна девушка.

— Хорошая она?

— Хорошая. Да только видишь, что со мной случилось?

Он повернулся. Вся его спина была голая. Оказывается, они ночевали в загоне для скота. Развели огонь и улеглись около него. Проснулся Дечо с таким чувством, будто по его спине ползают миллионы муравьев. Он повернулся к костру, чтобы раздавить их, и подскочил. Огонь высушил мокрую одежду, и она начала постепенно тлеть.

— Теперь рассердится девушка, что не сберег ее подарок. — В голосе Дечо улавливалась легкая насмешка.

— Ничего, Дечо, она тебе новый свяжет, если только она хорошая…

В третий, и последний, раз я увидела его весной. С Теферичем мы пошли на встречу с Добри за Осоицами, к старым вербам у реки.

Сыпал мелкий дождь, и от этого ночь казалась еще темнее. Мы добрались до места, и Теферич постучал двумя камнями, которые поднял по дороге. Через мгновение Добри перескочил через ручей и быстро подошел к нам.

— У меня еще там дело есть. А сюда скоро подойдет еще один товарищ. Ты с ним знакома. Он подаст сигнал, вы его встречайте и ждите здесь.

Мы со Стефаном подошли к большой дуплистой вербе и прислонились к ней. Ствол был мокрый, листья не спасали от дождя. Съежившись, я ждала человека, который должен был вот-вот появиться.

Вскоре послышались легкие, осторожные шаги. Кто-то постучал три раза камнем о камень, Стефан ответил, и навстречу нам зашагал высокий стройный мужчина. Это был Дечо. Стефан отошел шагов на двадцать и встал на пост. Мы остались вдвоем. Его рука легла на мое плечо. Мы долго молчали. Дечо заговорил первым:

— Ты знаешь, мы с Добри часто говорим о вашей Аксинии. — Я посмотрела на него. Лицо его было мечтательное, на нем играла улыбка. — Ты знаешь, Лена, наша жизнь проходит в тюрьмах и лагерях, в борьбе и испытаниях, она такая, какой и должна быть. И вдруг однажды ты начинаешь понимать, что чего-то тебе не хватает. Не хватает тебе двух голых ручек, которые могут обнимать тебя за шею, голоска, который тебе говорит «папа», детской радости, когда ты приносишь кусок сахару… Счастливые вы с Добри!.. Что бы ни случилось с вами, вы после себя оставите след в жизни. Оставите Человека! А я не могу. Сначала была тюрьма, потом лагерь, потом собрания по ночам, а теперь горы… Один я остался, Лена…

Я нашла его руку, мокрую и холодную:

— Ты не один, Дечо…

— Знаю… У меня есть Добри и ты, есть друзья, есть и ваша дочь, но… иногда человек становится собственником. Ему хочется иметь собственную, свою дочь… Ты знаешь, когда мы спустимся с гор, я женюсь.

— На ком? Может, на той девушке, что связала тебе пуловер?

— Может быть. Но кто бы она ни была, она должна быть похожа на наших девушек в горах, на наших подуянских текстильщиц, на тебя… Такой она должна быть! Нашей и моей… И у нас непременно будет дочь. Маленькая, с синими глазами и большим белым бантом на голове… Я на вашу свадьбу с Добри не смог прийти. Но вы на моей непременно должны присутствовать. Я вас посажу в красном углу. Между вами будет ваша дочь. Моя будет потом. Я буду вечером возвращаться с работы, брать ее на руки. И мы вместе будем гулять по улице. А когда уже станет совсем темно и она заснет, я ее понесу на руках осторожно, только чтобы не разбудить. Поцелую ее в носик, а если мать начнет меня упрекать, я приложу палец к губам и тихо скажу: «Чш-ш-шш! Ты разбудишь ее!» И она больше не станет сердиться на меня, и мы вдвоем уложим ее в кроватку…

С противоположного берега ручья донесся сигнал. Это возвращался Добри…

— Ты это, о чем говорили… не надо… молчи…

— Ну конечно, Дечо.

Он обнял меня и поцеловал в голову. Пришел Добри, они поздоровались и несколько минут тихо разговаривали.

— Лена! — позвал меня Дечо.

Я подошла. Голос его снова звучал бодро, жизнерадостно, от прежней печали не осталось и следа.

— Скажи Добри, что я пригласил вас как старших сватов на мою свадьбу. А ты давай собирайся! Поставь новые подметки, и мы такое хоро отпляшем…

Он пожал нам руки, помахал на прощание Теферичу и перескочил через ручей. Сделал несколько шагов, обернулся:

— Эй, товарищи, если услышите что обо мне, не верьте! Вы знаете, Ворон не пропадет!

— Не будем верить, Дечо! Только ты возвращайся!

Дождь усилился, монотонный шум заглушил шаги. И ночь поглотила Дечо.

Только через неделю я узнала о его смерти. Не хотелось в это верить, но…

Предатель выследил, как он вошел в дом нашего товарища в селе Радославово. Через час пятьдесят полицейских залегли за оградой и открыли бешеную стрельбу.

Им равномерно отвечал пистолет нашего Дечо. Он спокойно целился и первым выстрелом убил старшего полицейского. Отпрянув назад, полицейские все же ни на миг не прекратили стрельбы.

Пятьдесят против одного! Только этим одним был Дечо Стефанов! Полицейские скоро поняли это, потому что еще несколько из них остались лежать на земле.

Долго, мучительно долго шел бой. Полицейские больше не отважились подняться и идти вперед. Винтовки и автоматы беспрерывно поливали свинцом окна и двери, дырявили стены дома.

Патроны у Дечо кончались. Так могло продолжаться еще час, два, а что потом?

Он вынул из обоймы один патрон, зажал его в левой руке. Затем снова залег и стал смотреть, откуда покажется полицейская фуражка. И вот настал момент, когда курок глухо щелкнул. Сделан последний выстрел по противнику.

Оставшийся патрон обжигал пальцы Дечо. Он зарядил пистолет. Оставались считанные секунды. Несколько секунд, после которых уже не было ничего — ни боли, ни радости, ни печали.

Думал ли он в эти последние мгновения о своей нерожденной дочери, не знаю. Улыбался или нет, не знаю. Но уверена: никакая человеческая радость не могла бы его примирить с царством мрака, и поэтому рука его, не дрогнув, направила дуло пистолета в висок.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Почти весь январь я провел в Осоицах. Со мной были Васко и еще два-три товарища. Остальные находились в Байлово.

Это было время усиленной организационной работы — встречи, собрания, совещания…

После массированных бомбардировок Софии в начале января села были переполнены эвакуированными. Поэтому для наших товарищей не составляло труда бывать там, не вызывая подозрения властей. Но в таких условиях посещение всегда требовало осторожности, и поэтому я приказал, чтобы без особой надобности партизаны из нашего отряда днем в селах не появлялись и никогда не ходили туда в одиночку.

Операции, проведенные за несколько минувших месяцев, создали нам славу. Люди заговорили о партизанах, причем подвиги их явно преувеличивались.

Власти всячески клеветали на партизан, распространяли небылицы о нашей «жестокости», утверждали, что мы все уголовники и никакой силы не представляем.

Полицейские, уже встречавшиеся с нами, очень хорошо знали, представляем мы силу или нет, и предпочитали в определенных случаях «не замечать» нас. Однако соблазняли крупные награды за головы партизан. Эти люди усердствовали, выслуживаясь перед властями, за что получали от нас заслуженное возмездие. Но обычно после нашего справедливого суда и наказания виновных приверженцы фашистской власти мигом утихомиривались.

В начале января Бойчо и Сандо отправились в Чурек. Они уже подходили к селу, когда их догнали двое — члены дочохристовой общественной силы.

— Куда идете?

— В Ботевград.

— Кто такие?

— Эвакуированные.

— Пропуска есть?

Стало ясно, что они хотели потребовать и документы, а для наших партизан самыми надежными документами были пистолеты в карманах. Бойчо подтолкнул Сандо плечом, и тот отступил на два шага назад.

— А как же! — сказал Бойчо. — В такое время разве ходят без пропусков? — И выпустил целую обойму.

Оба партизана на мгновение остановились. Со стороны села не было слышно шума. Да никто и не пошел бы ночью проверять, где и почему стреляют.

Бойчо достал свой блокнот и на листке написал несколько слов крупными буквами. Затем партизаны оттащили трупы в канаву, забросали листьями и отправились дальше.

Рано утром около убитых собрался народ. Никто не осмеливался до них дотронуться: поди потом объясняйся с полицией! Но листок, исписанный Бойчо, прочли десятки жителей села. Предупреждение сделало свое дело.

2

Начало февраля. Уже за полночь. Вокруг ничего не было видно. Густой, как молоко, туман затопил горы.

Путь предстоял трудный и долгий. Даже летом проделать такой путь тяжело. А сейчас стояла зима, и о том, чтобы прилечь на траву отдохнуть, а затем с новыми силами опять шагать по узким тропинкам, не приходилось и думать.

Мы шли по снежному покрову полуметровой толщины. Мороз заковал первый, нижний пласт снега в толстую ледяную рубашку, на него лег второй пласт, также охваченный сверху крепкой коркой, сверху навалило третий, четвертый. Сделаешь шаг по такому снегу — нога проваливается, а глубже чувствуешь под собой крепкую опору.

Мы все, вконец измученные, теперь мечтали только о коротком, совсем небольшом отдыхе. Но нужно было идти не останавливаясь, потому что в нашем положении остановка на отдых могла стоить жизни.

Группу вел я. Товарищи, до этого не раз ходившие к туристической базе «Владко», уже давно поняли, что мы не туда идем и вертимся вокруг одного и того же места.

— Лазар, мы не сбились с дороги? — спросил Калоян. Ему приходилось труднее, чем нам, потому что не было такого опыта и натренированности.

— Примерно через полчаса будем на месте.

Полчаса прошло, а домика турбазы все не было. Я знал, что мы находимся где-то совсем рядом с ним, и на всякий случай решил выслать на разведку Васко и еще одного парня. А мы стояли, подпирая друг друга плечами, чтобы никто не садился на снег.

Через пятнадцать минут Васко и его напарник вернулись.

— Домик здесь, рядом, — сказал Васко.

Оказывается, мы остановились в каких-нибудь ста метрах от него.

В натопленной комнате нас встретили Янко, Васо, бай Стоян, Митре и другие партизаны. Здесь была и Сашка. Она стояла в глубине комнаты и терла пятку левой ноги. Во время перехода Сашка обморозилась, но никто не услышал от нее ни слова жалобы. Не жаловалась она и сейчас, только крепко стискивала зубы.

Мы обнялись, обрадованные встречей, потом стали считать, сколько нас. Не было комиссара Велко и представителей четы «Бачо Киро». Где они сейчас находились, никто точно не знал.

Товарищи приготовили нам место для отдыха. К обеду нас разбудили. Время было открывать конференцию.

Мы начали с докладов о том, что уже сделано. Отряд провел ряд операций, он стал серьезной вооруженной силой, и его влияние в нашем партизанском районе все более росло.

На конференции выступил Ангел Гешков — Васо. Как секретарь Чавдарского партийного комитета района, он доложил о работе партийных и ремсистских организаций на нашей партизанской территории. Несмотря на аресты и убийства, партийные и ремсистские организации в Етропольском районе развернули весьма активную деятельность.

Потом слово взял Янко.

3

В те годы Янко был настолько слаб, что выглядел слегка сгорбленным. Он отличался поразительной памятью, мог цитировать наизусть целые страницы партийных документов, умел говорить, находил неожиданные сравнения, острые словечки, шутил, смеялся вместе со слушателями.

На этот раз Янко предстояло разъяснить исторический циркуляр № 2 Центрального Комитета Болгарской коммунистической партии[7].

В циркуляре говорилось, что полный и близкий разгром фашистской Германии очевиден и в скором времени Болгария превратится в театр военных действий.

Для болгарского народа имелся только один возможный путь — путь борьбы.

— …Но сроки для спасения родины очень коротки. Каждый потерянный день подвергает нашу страну смертельной опасности. Чтобы не плестись в хвосте событий, партия берет курс на организацию конкретных действий, на расширение и усиление борьбы во всех ее формах и во всех проявлениях общественной жизни с целью незамедлительного свержения нынешнего правительства и создания народно-демократического правительства Отечественного фронта. На партии лежит большая историческая ответственность за будущее болгарского народа…

Каждое слово циркуляра было адресовано непосредственно нам.

— …Партизанские отряды должны перерасти в народно-освободительную повстанческую армию.

Партизаны должны стать передовым отрядом для мобилизации народных масс при подготовке и проведении всенародного вооруженного восстания. Смелыми политическими и военными акциями отряды должны поднимать все более и более широкие народные массы на решительную борьбу и на этой основе расти численно.

Каждый отряд, приобретший опыт по овладению населенным пунктом, должен использовать этот опыт, увеличить свои силы и перейти к следующему этапу — овладению группой населенных мест, овладению более крупными населенными пунктами.

Повстанческим партизанским отрядам необходимо перейти к решительным действиям, провести мобилизацию, вырасти до такой численности, чтобы можно было овладевать целыми районами, надежно их удерживать, мобилизуя широкие массы на борьбу. Эти повстанческие районы должны послужить исходной базой для всенародного восстания, для установления народной власти…

Когда Янко кончил говорить, глаза у партизан блестели.

Да, нас ждали большие дела. Циркуляр надо было довести до каждого члена партии и ремсиста, его призывы должны были дойти до каждого бойца.

Конференция постановила, чтобы все активисты-агитаторы выехали в свои районы для мобилизации ремсистских и партийных организаций и подготовки условий, необходимых для быстрого роста отряда в ближайшее время.

На следующий день мы переправили по Локорскому каналу Янко и Калояна. Я вместе с Владо, Кочо, Станко и его подразделением отправился в Новоселско. Остальные члены штаба тоже разошлись в назначенные пункты.

Последнее решение, принятое конференцией, гласило: собираемся снова в марте.

4

Глубокой ночью 3 февраля мы тихо постучали в окно Савкиного дома. Сестры спали чутко. Постоянное ожидание держало их в напряжении. Поэтому, едва раздался стук, в окне показалось лицо Христины:

— Это ты, Лазар?

Она узнала меня, прежде чем я успел ей ответить, и дверь, тихо скрипнув, открылась. Нам предоставили ночлег, а после полудня Христина разбудила нас и принесла поесть. До вечера времени было достаточно, и мы принялись за составление детального плана действий.

Станко, Кочо и остальным товарищам поручалось провести собрания и совещания во всех селах Новоселского района. Мне с Владо и Васко предстояло встретиться с товарищами из сел Саранцы и Макоцево, а кроме того, любой ценой установить связь с четой «Бачо Киро».

В этот же вечер мы встретились с бай Райко, рассказали ему о решениях Мургашской конференции и отправились в Макоцево. Провели намеченное совещание и двинулись дальше, в Байлово. Здесь, как обычно, остановились у Полицейского. Он действительно служил в полицейском участке в селе Саранцы, ходил в полицейской форме, с винтовкой.

Бай Георгий был старым членом партии, нашим неизменным помощником. Однажды ему пришла повестка о мобилизации его на работу в новоселское полицейское управление.

Ночью бай Георгий связался с нами. Он спрашивал совета. Ему предстояло или уходить в горы к нам, или надеть полицейскую форму.

Иметь своего человека в полиции, который ставил бы нас в известность о ее намерениях и действиях, казалось нам весьма заманчивым. Однако положение этого человека было бы весьма сложным и опасным.

Опасности бай Георгий не боялся. Страшнее было другое.

— Что скажут люди, Лазар, когда увидят меня в форме?

— Ничего. Стал полицейским.

— А мне каково?

— Потерпишь.

И бай Георгий согласился выносить презрительные взгляды своих товарищей, издевки и насмешки.

О трудном задании бай Георгия знали только я, Митре и Владо. Останавливаться у него вначале имели право только мы с Васко и Владо. Связь с организацией бай Георгий поддерживал через партийного секретаря в Байлово Димитра Йончева.

Мы вошли во двор бай Георгия, и Васко постучал в окошко. Через мгновение хозяин выглянул, завел нас в дом. Пока накрывал на стол, успел рассказать о последних полицейских новостях.

Нас очень заинтересовало сообщение бай Георгия о том, что начальник новоселской околийской полиции разработал специальную инструкцию относительно ведения борьбы с партизанами и их помощниками.

— Ты мог бы ее раздобыть для нас?

— Я ее уже раздобыл. Вот…

Обстановка в селе была спокойная. Пока Байлово не упоминалось в полицейских сводках и не было никаких данных о намечаемых блокадах и проверках.

Договорившись с бай Георгием, чтобы он связался с Димитром Йончевым, и назначив ему встречу вечером, мы ушли на сеновал.

5

— Лазар, ребятам надоело целый день лежать и ничего не делать.

Я посмотрел на Станко. Он нервно переступал с ноги на ногу, видно разделяя недовольство своих ребят.

— Скажи им, пусть лежат и отдыхают, потому что скоро целыми ночами не придется сомкнуть глаз.

Мы торопились набраться сил в немногие оставшиеся до зимы дни, укрепить ряды наших организаций и с наступлением весны начать широкую деятельность по созданию народно-освободительной повстанческой армии. Эта задача была выдвинута в последнем циркуляре ЦК.

Прежде всего нужно было уберечь уже известных полиции товарищей от ареста, от провала, а когда наступит день партизанской мобилизации, включить их в свои ряды. Для этого следовало подготовить укрытия в домах родных и друзей. Тем, кому больше всего грозила опасность, предстояло перейти на нелегальное положение или влиться в наши ряды, хотя условия сейчас были неподходящими для приема новых партизан.

Мы встретились с руководством Байловской партийной организации, подробно ознакомили ее членов с решениями третьей Мургашской конференции. Некоторым товарищам, за которыми могла следить полиция, наказали, чтобы они не ночевали в своих домах.

Дальше наш путь лежал в Осоицы. Гере встретил нас радостной вестью, что прибыли Милчо и Страхил, связные группы бай Стояна, зимовавшей в Ботевградской околии. Там все было в порядке, и люди с нетерпением ожидали начала действий. Партийные и ремсистские организации крепли не по дням, а по часам. В Ботевградской и Новоселской околиях почти не было сел без сильных, спаянных организаций.

Через два дня мы встретились с Кочо и Васко. Кочо назначил проведение молодежной конференции в Байлово, на которой хотели присутствовать представители соседних сел. Мы решили идти на конференцию вчетвером — Дечо, Кочо, Васко и я. Снова вернулись на сеновал бай Георгия, я начал его расспрашивать и с первых же слов уловил тревогу в голосе.

— Как будто все спокойно, Лазар, а мне кажется, что полиция что-то замышляет.

К весне готовились не только мы. Готовилась и полиция. Ей уже стали известны партийные решения, и она торопилась нас опередить. Сейчас вопрос заключался в том, кто нанесет первый удар, кто сможет лучшим образом использовать удобный момент.

Я посоветовал бай Георгию, чтобы он, как только почувствует малейшую опасность, немедленно скрылся. Но тот покачал головой:

— А как узнать, когда это может случиться?

Я ничего не мог ему сказать. Он был на своем посту и должен оставаться здесь до последней возможности.

На другой день у нас состоялась встреча с секретарем партийной организации в Байлово Димитром Йончевым.

Мы определили место конференции, которая должна была состояться 16 февраля, и второй раз подняли вопрос об опасности ареста активных коммунистов, известных полиции.

На следующий вечер в помещении водяной мельницы на краю села собрались пять самых активных коммунистов Байлово, члены районного комитета партии.

Инструкция властей, которую передал бай Георгий, его предположение, что полиция что-то замышляет, а также наши наблюдения — все это заставило решительно поставить вопрос о переходе районного комитета на нелегальное положение. Некоторые из членов комитета хотели уйти с нами, другие должны были отправиться в окрестные села для проведения организационной работы и таким образом ускользнуть от полиции.

Мне казалось, что я говорю убедительно, но товарищи стали доказывать, что никакой опасности не существует, что их уход в подполье только подтвердит подозрения полиции и их семьи пострадают от этого.

В разговор вмешались Дечо и Кочо, напомнив о кровавой расправе с етропольскими товарищами, но байловцы продолжали настаивать на своем. Они просто не могли поверить, что полиция убивает без суда и приговора, тем более что до сих пор в их районе действительно не было ни одного провала, не было никаких полицейских акций.

В этот вечер мы проговорили допоздна. Пришлось повторять несколько раз одно и то же, пока наконец товарищи согласились спать в укрытиях, подготовленных почти у всех. Потом байловцы ушли.

— Что скажешь, Лазар, пожалуй, хватит нам еще забот с этими товарищами?

На лбу Дечо обозначилась глубокая борозда.

— Думаю, придется их увести с собой.

— Видимо. Раз они сами не понимают, надо нам позаботиться о них.

На другой вечер в мельнице состоялась молодежная конференция. На ней присутствовало около двадцати человек из соседних сел. Охрана, организованная Станко, была надежной, и мы спокойно расселись вокруг мельничных жерновов. Лампу не стали зажигать, потому что кто-нибудь мог заметить свет снаружи.

Кочо рассказал о последнем циркуляре и о нашей партизанской конференции. Сообщение, что взят курс на широкий размах партизанского движения, было встречено с неописуемым восторгом всеми юношами.

— Мы пойдем к вам, как только вы нам скажете! — горячо говорил один парень. — Мы готовы идти хоть сегодня! Я на всякий случай надел два пуловера. Могу и сегодня идти. У меня и пистолет есть.

На другой вечер мы собрали все партийное руководство и предложили семи активистам, больше других известным полиции, немедленно присоединиться к нам.

Байловцы опять заколебались. Мы нажали на них, и они стали понемногу сдаваться. Наконец нашли приемлемый для всех выход: десять членов партии и ремсистов полностью переходят на нелегальное положение, остальные скрываются в надежных местах.

Мы с Дечо и Кочо приняли компромиссное решение, а после долго не могли простить себе этой глупости.

Из Смолско прибыл связной, который сообщил, что наши товарищи пока не смогли установить связь с четой «Бачо Киро».

Мы решили, что Дечо и Прокоп Хаджистоянов должны побывать в новоселских селах, а после этого предпринять новую попытку связаться с бачокировцами.

Проводив Дечо и Прокопа, мы направились к Каменице.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

1

Васко поднял голову и втянул носом воздух.

— Лазар, чувствуешь, как вкусно пахнет?

Село Каменица спало, и только в одном доме светились окна. Оттуда-то, по-видимому, и доносился аромат жареной фасоли и мяса.

Двое из нас остались на улице, остальные спрятались в тени дома, а я, Кочо и Васко постучали в дверь.

Мы вошли в просторную комнату с очагом, в котором горел большой огонь. В одном котле что-то варилось, на сковородке жарилась заправка. Две старушки, сидя на корточках у очага, тихо разговаривали.

— То ли добрый вечер, бабушки, то ли доброе утро, не знаю, как и сказать.

— Да почти что уже утро, сынок! Проходите!

— Пройти-то можно, да только мы не очень-то похожи на гостей.

Старушки оглядели нас. Все трое с винтовками и ранцами, одетые как туристы или, скорее, как партизаны — в самую пеструю одежду.

— А, сынок, к путнику очень-то не придираются.

— Мы не путники, бабушка, а партизаны. Партизаны пришли к вам в гости.

— Ну что ж, будьте живы и здоровы. Вы, наверно, проголодались? Погрейтесь пока, а я сейчас мигом вам еду поставлю. К концу вы пришли. Свадьба сегодня была.

— А ведь нас, бабушка, не трое, — рассмеялся я. — Нас много.

Я кивнул Васко, и через минуту-другую, отряхивая с ног снег, вошли все товарищи. Двое остались для охраны.

— А где же гости, бабушка?

— В соседней комнате. Вечером выпили, а сейчас спят.

— А среди них, случаем, нет полицейских?

— Упаси господи! Мы же балканджии[8].

Да, с давних пор балканджии не любят полицейских.

Мне захотелось увидеть гостей, прибывших на свадьбу, и старушка повела меня в соседнюю комнату, где на чергах[9], разостланных на полу, лежало человек двадцать. В нос мне ударил запах вина и еды. Я включил карманный фонарик и провел лучом по телам спящих. Полицейских действительно не было. Старушка все это время говорила не умолкая, ее голос и свет от фонаря разбудили нескольких гостей. Скоро поднялись все. Мы разговорились. Я объяснил им, что мы не намерены мешать их веселью, однако никто из них не должен выходить из дома без нашего разрешения, потому что село занято, и может случиться, что кто-нибудь из часовых натворит бед, увидев человека, выходящего на улицу без нашего сопровождения.

— Согласны, — закивали гости.

Вскоре мы сидели за столом, а проворные женщины начали подавать глубокие глиняные миски с фасолью и мясом. Я предупредил, что пить мы не будем, а повеселимся и без вина.

— Давайте позовем музыкантов, — предложил кто-то.

Трое музыкантов спали в соседнем доме. Я послал с хозяином одного партизана, и вскоре барабан известил все село, что свадьба продолжается.

Около меня сидело несколько пожилых мужчин. Из разговора с ними я постепенно понял, какое положение в селе. Кмет у них хороший человек, полицейские не творят зла, а члены общественной силы больше спят, чем занимаются делом.

В три часа утра мы встали из-за стола, пожелали хозяевам хорошо повеселиться, предупредив их еще раз, чтобы никто не выходил из дома, и расстались.

Здание общинной управы располагалось на площади в центре села. Там же размещался и полицейский подучасток, в котором находилось несколько блюстителей порядка.

Мы тихо подошли к зданию. Светилось только одно окно. Я оставил группу и с Васко через ворота вошел во двор управы. Остановившись на деревянных ступеньках крыльца, мы прислушались. Со второго этажа кто-то спускался вниз. Мы притаились. Показался мужчина. Он остановился во дворе, сонно зевая.

Я рукой показал Васко на мужчину. Мы бесшумно приблизились к нему, и я приставил пистолет к его спине.

— Тихо! Ты кто?

Мужчина испуганно повернулся и прошептал дрожащими губами:

— Кмет.

— Ты нам нужен. Мы партизаны. Есть полицейские в общине?

— Есть. Спят в комнате.

— Где часовые?

— Сегодня я часовой.

— Веди нас к ним.

Без всякого чувства страха или нежелания, осторожно шагая на носках, кмет направился к спальному помещению. На нарах лежали вповалку несколько полицейских. Их пистолеты висели на вешалке, а винтовки стояли у стены. Васко быстро собрал оружие и, пока я смотрел, все ли спят, подал сигнал в окно. Мгновение спустя вся группа была наверху. Разбудили полицейских. Они долго не могли понять, что произошло. Мы забрали их верхнюю одежду и сапоги и всех заперли в одной комнате, предупредив, что малейшая попытка к бегству грозит им смертью. Выставив у двери часовых, занялись обычным в таких случаях делом. В первую очередь потребовали ключ от сейфа с секретными документами. Кмет сразу же передал нам список членов общественной силы. В нем насчитывалось семнадцать фамилий. Затем, просмотрев реквизиционные списки, налоговые книги, мы завели разговор с кметом.

— Что представляют собой ваши полицейские, бай Атанас?

— Честно скажу вам, хорошие люди, насильно мобилизованные. Можете и других спросить, люди это подтвердят.

— А как насчет общественной силы?

— Я и сам в ней состою. — Бай Атанас улыбнулся.

Я послал сельского полевого сторожа с несколькими партизанами привести всех членов общественной силы, и через час одна из комнат управы заполнилась людьми. Бай Атанас оказался прав. Люди и в самом деле были хорошие, и никто в селе от них до сих пор не пострадал. Ко мне привели председателя реквизиционной комиссии. Он держался спокойно, на его лице не заметно было ни тени страха.

— Господин председатель, нужно приготовить обед для партизан, но такой, каким вы потчевали начальника околийской полиции.

— На сколько человек?

Вопрос был вполне законный, а ответить на него было не так легко и просто. Полиция ни в коем случае не должна была знать, что нас всего двенадцать человек. Поэтому я, не долго думая, заявил:

— Для ста двадцати!

Следует заметить, что с обедом не посрамились ни каменичане, ни мы. Судя по тому, сколько мы съели, сельские власти могли доложить своему начальству, что нас было не меньше шестидесяти человек.

В сельскую кооперацию свозилось сало, реквизированное у жителей. Часть этих запасов мы взяли для себя, остальное я приказал раздать населению.

Уже начало светать, село пробуждалось. Оставив у телефона бай Атанаса и одного нашего человека, знавших, что и как отвечать на различные звонки, мы вышли на площадь, которая постепенно заполнялась людьми.

На площадь прибыли и знакомые нам гости со свадьбы вместе с музыкантами, которые тут же заиграли. Весело закружилось хоро, и мы присоединились к нему.

В девять утра меня позвали в общинную управу. Бай Атанас ожидал с утра звонка начальника околийской полиции из Пирдопа. И действительно, телефон вскоре зазвонил. Я тоже прислонился ухом к трубке.

— Кто говорит?

— Кмет Каменицы.

— Как у вас там?

— Все спокойно, господин начальник.

— Слушай, кмет. Один из наших старших полицейских заметил ночью партизанскую группу, которая направилась в ваше село. Соберите всех из общественной силы, полицию, а у телефона посадите дежурного. Как только они у вас появятся, немедленно звоните! Слышите?

— Ясно, господин начальник!

— Смотри, чтобы все было сделано как надо. А то с живого шкуру спущу!

Бай Атанас медленно положил трубку и передал мне содержание разговора.

— Может, он с меня и не сдерет шкуру, а вот с должностью кмета придется распрощаться.

— Ничего, не бойся. Мы вместе решим, что тебе потом говорить. А сейчас оставайся у телефона. К тому же и начальник так приказал: нельзя отходить от телефона.

Мы рассмеялись. Я пошел на улицу — пора было начинать митинг.

Я рассказал каменичанам о наступлении Советской Армии, о создании Отечественного фронта, о задачах партизанского движения, о проведенных нами операциях. Когда я кончил, нас окружили люди, они приглашали к себе в гости отведать хлеба-соли.

Меня снова позвали в общинную управу. Опять звонил околийский начальник из Пирдопа.

— Собрал общественную силу?

— Никого нет, господин начальник. Тут у нас свадьба. Видно, они там.

— Вот я приеду и покажу вам свадьбы! — вскипел начальник. — Партизаны в любой момент могут напасть на село!

Бай Атанас успокоил его. Тот обещал позвонить еще раз. После обеда я решил выяснить по телефону обстановку в соседних селах. Бай Атанас позвонил сначала в Смолско. Там все было спокойно. Тогда я сказал ему, чтобы он связался с Байлово. Оттуда долго не отвечали, а когда наконец отозвались, лицо бай Атанаса сразу стало напряженным, тревожным. Он подозвал меня, сделав знак рукой, чтобы и я слышал. Село было блокировано, начались аресты.

— Много там полицейских? — шепнул я ему в ухо.

Он повторил вопрос, и с другого конца ему коротко ответили:

— Много.

— А арестованных?..

— Пока несколько человек, но все время приводят новых.

Нам оставалось одно: дать знать полиции, что мы заняли Каменицу. Это, возможно, отвлекло бы часть полицейских сил от Байлово. Тут опять зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Кто у телефона? — прогремел начальственный голос.

— Лазар, командир партизанского отряда «Чавдар».

— Отставить шутки! Говорит начальник полиции Пирдопа.

— Я вас слушаю, господин начальник. Что вам угодно?

— Кто у телефона, я спрашиваю?!

— Я же вам объяснил. Слышал, вы очень хотели с нами увидеться. Пожалуйста, мы вас ждем. Вчера вечером мы заняли село и уже надумали его покинуть, но если вы обещаете приехать, мы подождем вас немного.

Начальник полиции выругался и бросил трубку. Я позвал Васко и сказал ему, чтобы через пятнадцать минут все были готовы к выступлению. Затем мы с Кочо стали объяснять бай Атанасу, что ему говорить, когда нагрянет полиция.

Телефон снова зазвонил. Трубку поднял бай Атанас.

— Кмет, кто это сейчас шутил по телефону?

— Какие там шутки, господин начальник! Партизаны еще вчера вечером заняли село. Один сидел тут с пистолетом в руке и приказывал, что мне вам говорить. Я пытался вам дать понять кое-что, да вы не догадались. Помните, я вам сказал: все из общественной силы на свадьбе. Вам надо было догадаться…

— Ах ты сволочь! Сидишь там да загадки загадываешь! Где они сейчас?

— Колонна уже выступила из села. Но человек десять еще здесь.

— Сколько их было?

— Велели нам приготовить еду на сто двадцать человек, а сколько их было, в точности не могу сказать. Я все время сидел взаперти в канцелярии.

Провожало нас все село. Тщетно уговаривал я людей вернуться. Полиция могла нагрянуть в любой момент, и если бы завязалась перестрелка, от этого могли бы пострадать жители. Но каменичане и слышать ни о чем не хотели.

Когда провожающие скрылись из виду, мы повернули на север. Через два часа показалось Смолско. Чтобы замести следы, мы решили остановиться здесь на сутки. Полиция наверняка должна была нас искать в более отдаленных местах.

Облюбовав одинокий, стоящий далеко в стороне дом, мы вошли во двор. Семья — муж, жена и двое детей — только что собралась ужинать. Мы объяснили, кто такие и чего хотим. Сначала они испугались, но потом успокоились и пригласили нас к ужину.

Выставив охрану, мы улеглись спать. На следующий день, после обеда, послали нашего хозяина в село выяснить обстановку. Вернулся он через час. Все говорили о нападении на Каменицу, о том, что партизан много, вроде бы целый батальон, и что они нагнали страху даже на начальника полиции в Пирдопе.

Мы поблагодарили хозяев дома и, как только смерклось, отправились в Байлово. Поздно вечером встретились с Георгием, техником на шахте. Новости были хуже, чем мы ожидали. Полиция схватила почти всех членов районного комитета партии, нескольких активных членов партии, секретаря ремсистской организации и еще десять человек из молодежи. Обыски и аресты продолжались.

Больше здесь нам нечего было делать. Мы поручили бай Георгию встретиться с Полицейским и заодно навестить товарищей, успевших укрыться.

— Полицейский тоже арестован, — сообщил нам Георгий.

Это был тяжелый удар. Георгий пообещал спрятать в шахте всех, кто успел скрыться от полиции. После этого разговора мы снова двинулись в путь.

В ту же ночь добрались до Осоиц. Там встретились у бай Райко с Цветаном и Митре. Наскоро обсудив обстановку, решили несколько дней пересидеть в Столнике, пока полицейские не уберутся из Байлово и окрестных сел.

2

На сеновале бай Йордана в Столнике мы провели только один день. Кто-то из его детишек увидел нас и закричал:

— Мама, какие-то оборванцы сидят на сеновале!

Родители заставили его замолчать, однако больше оставаться здесь мы не могли, нужно было искать другое убежище.

В тот же вечер присутствовали на собрании партийной организации у Столникской реки. Когда собрание закончилось, товарищи разошлись, а мы стали думать, где нам скоротать ночь. У нас был заведен такой порядок: никто из местных членов партии не должен знать, где остановились и сколько пробудем в том или ином месте. Поэтому на собрании не заводили речи о том, где провести ночь.

В конце концов нам пришлось провести ее под открытым небом. Тоне и Митре отправились в Локорский район, а остальные расположились в карьерах Балабаницы. На следующий вечер мы двинулись в село Саранцы.

Недалеко от Горна-Малины в десяти шагах от дороги находился небольшой постоялый двор, который зимой бездействовал. Мы обошли его кругом, осмотрели и решили: никто не догадается, что здесь спрятались партизаны. Вошли внутрь и расположились в двух комнатах. Выставили охрану на всю ночь, а когда рассвело, стали наблюдать за местностью с чердака.

В полдень один из наблюдателей озабоченно доложил:

— Товарищ командир, у Негушевской реки видны люди.

— Кто такие? Гражданские или полиция?

— Скорее всего, гражданские.

Это были члены общественной силы. Значит, нас обнаружили. Я поднял людей по тревоге. Разбившись на три группы, мы быстро выскочили из постоялого двора и бросились в атаку. Противники разбежались кто куда. В это время на шоссе со стороны Столника показалась моторизованная колонна. Я посмотрел в бинокль и насчитал шесть танкеток и несколько грузовиков, набитых солдатами.

В колонну по одному, на расстоянии двадцати шагов друг от друга, мы быстро двинулись в горы.

Вскоре танкетки и грузовики остановились у железной дороги. Солдаты развернулись в цепь, а танкетки, тоже развернувшись, открыли беглый огонь.

Расстояние, отделявшее нас от врага, не превышало двух километров, и если бы наводчики действовали умело, то не перебраться бы нам ни за что через гребень Негушевской высоты, за которым мы могли чувствовать себя в безопасности.

Я подал команду «Бегом!». Бежать по глубокому, по колено, снегу было трудно. Наконец первые партизаны миновали гребень. Еще несколько секунд — и все спасены!

— Быстрее, быстрее!

И вот уже последний боец перевалил через гребень. Стали спускаться вниз. Танкетки продолжали вести огонь, но нас это уже не пугало.

…После 9 сентября ко мне привели майора Стоянова, бывшего командира истребительно-противотанкового батальона, который преследовал нас у постоялого двора около Горна-Малины. Мне захотелось узнать, как нас тогда обнаружили.

В тот день, когда произошла перестрелка, хозяин постоялого двора шел по шоссе. Он поначалу не собирался заходить на постоялый двор, но по привычке решил проверить, все ли там в порядке, и вдруг заметил над трубой дым. Сразу же догадавшись, в чем дело, он бросился в общинную управу. Зазвонили телефоны. Из Софии последовал приказ: членам общественной силы и местной полиции идти следом за партизанами, но ни в коем случае не атаковать их, а только наблюдать за ними до тех пор, пока не прибудут солдаты.

Дивизион майора Стоянова был поднят по тревоге. Приказ он получил краткий: захватить или уничтожить партизан всех до единого! Предполагалось, что партизан не больше пятидесяти — шестидесяти и что вооружены они винтовками, пистолетами, одним или двумя тяжелыми пулеметами и несколькими автоматами.

То, что мы оторвались от преследователей, майор Стоянов воспринял как личную обиду, да и генерал Кочо Стоянов обрушился потом на него за то, что не смог захватить ни одного партизана.

— Сегодня вы, майор, лишились одной звездочки на ваших погонах! — кричал генерал. — Партизаны бесчинствуют, занимают села, болгары-патриоты их обнаруживают, сообщают о них, а вы с целым дивизионом, с шестью танкетками не сумели ничего с ними сделать!

Впервые за всю службу майор Стоянов нарушил офицерскую этику, прервав своего начальника:

— Разрешите доложить, господин генерал! Даю слово, что доставлю вам в три раза больше голов, чем сегодня убежало партизан.

В отношении количества обещанных голов майор Стоянов сдержал свое слово. Но это были не партизанские головы. Это были головы беззащитных наших ятаков и помощников, у которых не было оружия, чтобы защищаться.

…Оторвавшись от преследовавших нас танкеток майора Стоянова, мы решили провести два-три дня в горах. 28 февраля направились к Осоицам. Остановившись в сосновой роще, послали человека к связным узнать о положении в Софии.

Вскоре пришел Гере. Он ждал нас уже третий день. Калоян интересовался, как идет подготовка к конференции. Из штаба передали, что необходимо ее провести в середине марта.

Времени оставалось мало, а задач предстояло решить много. Мы разделились на несколько групп. Кочо в сопровождении одного партизана должен был отправиться в Новоселский район и через неделю вернуться в Осоицы. Станко с товарищами уходил в Байлово.

Чета уже построилась в походную колонну, и в это время Станко подошел ко мне и спросил:

— Что ты скажешь, взять ли мне жену с собой?

— Бери, — рассмеялся я. — Раз не можешь больше без нее.

Лицо Станко помрачнело.

— Я-то могу. Но ты же знаешь, какая сейчас обстановка в Байлово.

Прав был Станко, все могло случиться с его молодой женой.

— Я шучу, — хлопнул я его по плечу, — забирай ее с собой и сделай из нее хорошую партизанку.

Мы пожали друг другу руки на прощание. Это была наша последняя встреча с ним.

Его жена давно ожидала сигнала трогаться в путь и, не боясь, убежала из дома своего отца. Чета в ту ночь не могла остаться на квартирах в селе. Почти все ятаки были арестованы, и Станко повел ее в горы.

Добравшись до местности Кютуклия, партизаны нашли себе приют в овчарне. Уставшие до изнеможения, они легли на землю и скоро заснули. А в это время полицейская погоня шла по их следам. Скоро овчарня была окружена. На рассвете Станко поднялся раньше других, чтобы разведать местность. Едва он открыл дверь, прозвучал выстрел. Командир упал. Завязалась перестрелка, преимущество было на стороне врагов. Один за другим упали сраженные пулями Борис Тошев и Лазар Пейчев. Остальным партизанам удалось вырваться из огненного кольца.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

1

Дом бай Атанаса был виден из окон дома тетки Елизаветы. Однажды вечером она показала рукой в ту сторону и сказала:

— Иди туда.

— Зачем?

— Так велено.

Я накинула пальто и пошла. Меня ждала тетя Магда. Она провела меня на кухню, где я увидела Добри и Васко. За столом с ними сидел опрятно одетый, подтянутый солдат с мечтательными глазами и по-девичьи нежным лицом.

— Лена, это Ворчо.

Солдат, смущенно улыбнувшись, подал мне руку. За весь вечер он проронил всего несколько слов. Тетя Магда хлопотала около стола, а когда мы провожали гостей, сказала:

— Берегите себя, ребята. Ворчо, если что случится… я не переживу.

В ответ я услышала слова Ворчо:

— Не бойся, мама. Ничего не случится.

Я пеняла, что этот солдат — сын тети Магды и что он стал партизаном. Она провела рукой по его волосам, а он повернул к ней пламенеющее лицо и проговорил:

— Если вернусь живой и невредимый, знай, приведу жену — партизанку. А если не… если встретишь моих товарищей, укрась их винтовки цветами…

Крепко обнял ее и быстро вышел.

Нашел ли он себе девушку, которую хотел привести в дом женой, он не сказал. А может, это была только мечта, красивая, как и всякая мечта…

Мы вернулись с тетей Магдой в комнату. Тетя Магда, крепкая, всегда жизнерадостная, теперь устало прилегла на постель. Руки ее безжизненно свесились, лицо сразу постарело, глаза потемнели, погасли. Я молча села около нее. Потом поднялась, пошла к двери.

Тетя Магда тоже встала, открыла мне дверь. Наши взгляды встретились.

— Они вернутся… мама…

Разве не была она и моей матерью, если она была матерью и Ворчо, и Васко, и Добри…

Она обхватила мою голову. Я прижалась к ее груди, а она ласково поцеловала меня в волосы.

— Они вернутся, мама!

Она погладила меня и нежно тронула за плечо.

— Иди, дитя твое ждет тебя…

2

3 мая в бою Ворчо был ранен в оба бедра. Когда группа, с которой он пробился сквозь жандармские цепи, вышла из окружения, его перевязали, но повязка все время набухала от крови. Ворчо шагал все медленнее. Когда партизаны поднялись на вершину, он остановился, потом сел на землю.

— Может, отдохнешь? — озабоченно спросил его командир.

— Да нет, мне только переобуться.

Ворчо снял сапог и перевернул его. Из него, как из ведра, полилась кровь. Затем Ворчо так же «переобул» и правый сапог.

— Теперь легче будет идти, — произнес он и поднялся.

В Осоицах его отвели в дом к Савке и Христине. Целыми днями сестры не отходили от постели раненого, перевязывали его раны, клали холодные полотенца на пылавшую жаром голову.

Молодой, крепкий организм победил. Силы Ворчо все прибывали. Раны начали заживать.

Однажды утром Савка вышла на улицу и вдруг увидела, что к их дому направляется большая группа полицейских и агентов.

В это время в Осоицах находилась эвакуированная из Софии какая-то техническая служба, и у сестер жил важный инженер. В тот день инженер уехал в Софию. Сестры помогли Ворчо перебраться в комнату инженера, заперли дверь и, осмотрев еще раз весь дом — нет ли чего, что могло бы выдать присутствие партизана, стали ждать полицейских. Обыск вели со всей тщательностью. Никаких следов раненого партизана не нашли.

— Где вы его прячете? — грубо спросил старший полицейский.

Сестры недоумевающе переглянулись.

— О чем вы говорите?

— Не понимаете? — с угрозой в голосе спросил один из агентов. — Вот заберем вас, тогда сразу все поймете.

В доме, однако, ничего подозрительного обнаружено не было, и это поколебало уверенность полиции, что здесь мог находиться Ворчо. Наконец, перерыв весь сеновал, облазив свинарник и перевернув все в доме, полицейские остановились перед комнатой инженера.

— Почему комната заперта?

— Не знаю. Инженер живет здесь, у него там всякие вещи, документы, он ее всегда запирает. Сейчас он в Софии, вернется, тогда и тут можете проверить, — спокойно ответила одна из сестер.

Полицейские ушли, и Ворчо вернулся в свою комнату. Однако больше в доме оставаться было нельзя. В ту же ночь его перенесли на сеновал дяди Георгия. Утром, до ухода на поле, Георгий зашел к Ворчо, принес еды.

Время тянулось медленно, но нужно было терпеливо ждать. Еще несколько дней — и ноги станут слушаться Ворчо, еще несколько дней — и он уйдет в горы.

Вдруг перед сеновалом послышался топот.

«Полиция!» — пронеслось в голове Ворчо, и он быстро зарылся в душистое горное сено. Добравшись до самого пола сеновала, он замер.

Снаружи долго суетились, затем сиплый голос крикнул:

— Сдавайся, Стоил, мы знаем, что ты здесь!

Ворчо крепче сжал в руке пистолет и молчал. Кто-то толкнул дверь, и сеновал заполнился людьми.

Оглядевшись, они увидели, что внутри никого нет.

— Поковыряйте палками! — приказал тот же сиплый голос.

Начали прокалывать сено длинными заостренными палками.

— Нет ничего, — сказал один.

Второй подтвердил.

— Тебе приснилось, бабка. Никто сюда не входил.

— Я видела его, Стоил это был, — отвечал старческий голос. — Своими глазами видела его.

Заколебался старший полицейский. Поверить старухе или махнуть рукой и уходить? Потом все-таки решил:

— Вынести все сено наружу!

Десятки рук стали таскать сено, и скоро все увидели сидевшего в углу Ворчо. Он сжимал в руке пистолет, готовый застрелить первого, кто приблизится к нему.

Несколько человек разом набросились на раненого парня. Он вытянул руку и нажал на спуск. Раздался легкий щелчок, но выстрела не последовало — пистолет дал осечку.

Мгновение спустя озверевшие полицейские обрушили на партизана град ударов.

— Стойте! Он мне нужен живой! — крикнул начальник. — Хватит, оставьте его!

Живой партизан! Партизан, который может заговорить! Это была мечта всех полицейских агентов и их начальников; партизан, который рассказал бы о том, где расположены лагеря и базы, кто из жителей сел помогает партизанам. В том, что они смогут развязать язык Ворчо, полицейские не сомневались. Ведь в новоселском околийском управлении полиции имелась длинная и подробная инквизиторская инструкция. Я хочу привести ее полностью.

«Первая степень допроса.

Избиение.

1. Общее избиение кулаками, деревянными и резиновыми палками, железными прутьями, кулаками в боксерских перчатках и т. п.

2. Пытки по системе «летучая мышь».

3. Удары кулаками в область почек.

4. Удары гибкими прутьями по половым органам.

5. Удары рукояткой пистолета по грудной клетке.

6. Прыжки в подкованных сапогах на спине и груди арестованного.

7. Подвесив арестованного за кольцо, привязать ящики с патронами к обеим ногам и бить плеткой или палкой по пояснице.

8. Уложить арестованного на козлы и бить палкой по ступням.

Вторая степень допроса.

1. Избитого арестованного заставить быстро бегать. Если он бегает недостаточно быстро, угрожать убить из пистолета.

2. Заставить арестованного стоять прямо в течение нескольких суток, не позволяя ему ни есть, ни пить, ни спать.

3. Подвесить арестованного вниз головой, пока он не потеряет сознание.

4. Загнать арестованному под ногти спички и поджечь.

5. Привязать арестованного так, чтобы он не мог пошевелить ни ногой, ни головой, ни рукой. Эту пытку применять к нервным людям.

6. Посадить арестованного под кран, из которого на голову должна течь тонкая струя воды и попадать на одно и то же место.

7. Раздирать арестованному ноги.

8. Раздеть арестованного догола и оставить в карцере на цементном полу.

9. Вогнать арестованному битое стекло в задний проход.

10. Прижигать лицо арестованного горящей сигаретой.

11. Помещать наиболее слабонервных арестованных в комнату, смежную с той, из которой всю ночь доносятся вопли допрашиваемых.

12. Нестинарское хоро[10].

13. Деревянный шлем для раскалывания черепа.

14. Электрическая корона.

15. Дать арестованному соленой рыбы или соленой воды, после чего на несколько суток оставить его без воды и не допрашивать.

16. Надеть на арестованного электрическую корону, набить рот ватой и поставить перед глазами зеркало.

17. Налить арестованному скипидар в задний проход.

18. Сдавить арестованному грудь цепью, пока не поломаются ребра.

19. Отрезать у арестованного уши и заставить его съесть их.

20. Оскопить арестованного.

21. Изнасиловать жену арестованного в его присутствии и на глазах у детей.

22. Убить мужа на глазах его жены.

23. Убить детей в присутствии арестованных родителей.

24. Заставить арестованного копать себе могилу, инсценировать ложный расстрел.

25. Расстрелять арестованного на глазах тех, кому предстоит допрос.

Средства морального воздействия на население.

1. Разрезать на части тело казненного.

2. Зарыть живым в землю по шею.

3. Насадить головы на кол.

4. Сложить отрезанные головы на площади.

5. Закопать убитых, через три дня отрыть их и повесить вниз головой».

Раненого Ворчо привезли в новоселское околийское управление полиции.

Его били долго — он ни разу не охнул.

Спрашивали, как его зовут, — он не отвечал.

Выдергивали суставы, разбивали пальцы, натирали раны горьким перцем, душили до посинения — он молчал.

— Зачем вы привели мне этого немого?! — орал начальник полиции.

— Он не немой, он партизан! — отвечал агент.

— Заставьте тогда его заговорить!

Тщетно! Ворчо, у которого еще не пробился на лице пушок, а губы алели, как у девушки, нежный Ворчо молчал. Он умер в руках палачей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

1

В лицо пахнул нагретый, спертый воздух. Однако после ночи, проведенной в снегу, это не могло никого смутить.

— Потеснитесь, товарищи, обсушиться нам надо.

Приподнялись сонные головы.

— Новых привел, Атанас?

— Новых. Совсем свеженькие, первый раз в горы пришли.

В полумраке кто-то поднялся, неуверенно шагнул вперед, затем опустился около меня.

— Лазар, ты?

Это был Митре. Поднялись и остальные товарищи, мы обнялись. Наиболее расторопные успели набросать в очаг толстых буковых поленьев, разворошить горящие угли и теперь раздували огонь. Скоро в овчарне весело запрыгало пламя, и мы уселись вокруг очага сушиться.

С нами и в самом деле прибыл один совсем новый партизан, муж Марианти, Борислав Антонов — Славчо. Он с любопытством осматривался. Партизанская обстановка для него была совсем чужой, и он долго прикидывал, где бы сесть, потом наконец решил примоститься на земле вместе с нами.

Впрочем, Славчо быстро освоился, и, когда начались бои, он сражался, как старый, опытный партизан.

После проведения кремиковской операции чета «Бойчо Огнянов» остановилась в лагере у горы Драгуна, в полутора километрах от реки Елешница. Здесь было несколько овчарен, в которых партизаны нашли себе приют.

Вопреки строжайшему приказу не ходить от овчарни к овчарне в светлое время дня мои старые друзья не выдержали, пришли. Около огня уже стояли Цветан, Атанас, Ленко, Христо Русков, Никола Величков и еще несколько человек. В это время подошли и Доктор с Любкой — они последними узнали о гостях.

Мне хотелось поподробнее узнать о кремиковской операции.

После третьей Мургашской конференции командование четы «Бойчо Огнянов» вместе с Митре и товарищами из Локорского районного комитета партии приняло решение напасть на Кремиковцы. Оснований для этого было более чем достаточно. Во-первых, Кремиковцы находились всего в пятнадцати километрах от Софии, и эта операция могла дать огромный политический эффект. Во-вторых, в село была эвакуирована швейная мастерская столичной полиции, а все мы очень нуждались в одежде. Там же находился и крупный аптечный склад, наш же Доктор давно мечтал обзавестись хотя бы достаточным количеством йода и ваты.

Кроме того, в Кремиковцах была оборудована военная телефонная станция, она обслуживала регентский совет и правительство. Под монастырем находилось регентское бомбоубежище, которое охранялось специальной ротой численностью более ста пятидесяти человек. Телефонную станцию нужно было во что бы то ни стало разрушить.

Секретарь Локорского районного комитета партии Димитр Тошков — Захарий поставил перед кремиковскими коммунистами задачу подробно изучить обстановку, уточнить местонахождение секретных полицейских постов, выяснить маршруты ночных патрулей.

Обстановка в Кремиковцах была довольно сложная. Телефонная станция охранялась солдатами, им на помощь в любой момент буквально через десять минут могла подоспеть рота, несущая охрану бомбоубежища. Чтобы успешно провести операцию, требовалось серьезно подготовиться к ней и проявить большую смелость и находчивость.

В тот момент в чете «Бойчо Огнянов», готовившейся к операции, насчитывалось около тридцати человек. Провести такую крупную и важную операцию этими силами было невозможно. Поэтому Захарий решил привлечь боевые группы коммунистов и ремсистов в селах Кремиковцы, Локорско, Бакьово, Световрачене и Подгумер.

Партизаны и бойцы боевых групп собрались в местности Тошкова Кошара. Здесь общее командование принял Митре. Он разбил людей на группы, назначил командиров. Операцию решено было провести в ночь на 8 марта. Она посвящалась Международному женскому дню.

Ровно в одиннадцать часов вечера к окраинам села двинулись все партизанские группы. Первой из них предстояло захватить и разрушить телефонную станцию.

Хотя партизаны и передвигались бесшумно, все же собаки учуяли приближение чужих людей и подняли бешеный лай. Разумеется, все село проснулось. Проснулись и охранники на телефонной станции и в общинной управе. Перепуганный часовой, заметив приближающиеся перебежками фигуры, выстрелил.

Партизаны открыли огонь залпами. Через десять минут охранники сдались. В перестрелке был ранен один солдат. Доктор Хариев сделал ему перевязку. Это произвело огромное впечатление на его товарищей — их все время пугали тем, что если они попадут в плен к партизанам, то никто из них не останется в живых.

Вторая группа ворвалась в швейную мастерскую и захватила богатые трофеи — полицейские шинели и куртки.

Санитары взяли из аптечного склада медикаменты, в которых мы так нуждались.

На площади пылали сложенные в кучу налоговые книги.

В половине второго ночи кремиковская операция завершилась. Более двух с половиной часов партизаны были полными хозяевами в селе. Солдаты и полицейские дожидались рассвета, чтобы устроить погоню за ними.

В заранее подготовленных укрытиях партизаны спрятали часть одежды и медикаменты. Члены боевых групп разошлись по своим селам. Подразделение продолжало путь в горы. Преследовать партизан правительство бросило отряд под командованием капитана Горчилова. Отряд состоял из настоящих головорезов, специально обученных ведению борьбы с партизанами, вооруженных автоматами и экипированных так, что можно было спокойно продержаться несколько дней в самых суровых условиях. Встреча с этим отрядом представляла большую опасность.

Командование решило любой ценой избежать боя. Несмотря на то что партизаны захватили в Кремиковцах девять новеньких винтовок, их вооружение не шло ни в какое сравнение с немецкими автоматами и ручными пулеметами, которыми располагали солдаты Горчилова.

Подразделение совершило длительный переход, сбив преследователей со следа. После нескольких дней напрасного лазания по горам жандармы возвратились в Софию.

— А что с шинелями? — спросил Васко, когда мы до конца дослушали рассказ об операции. Он с любопытством осмотрел новые шинели, в которые были одеты почти все стоящие вокруг нас.

— И для тебя найдется одна, — обнадежил его Митре, — только уговор: пусть сначала Лазар расскажет, что нового «наверху».

Новость, что я прибыл сюда, чтобы отвести товарищей на Мургаш, где должна была состояться наша четвертая конференция, уже была им известна. Они узнали об этом от меня сразу же, как только пришли. Поэтому я рассказывал о каменской операции и о безуспешных попытках установить связь с четой «Бачо Киро».

— Как сквозь землю провалились. Ни слуху ни духу от них.

— Не бойся, Лазар, — ответил Митре. — Раз мы ничего не слыхали о них, значит, все живы и здоровы.

Мы не знали тогда, что как раз в это время бачокировцы вместе с бенковцами освобождали город Копривштица.

2

Освобождали — это слово точно характеризует наши операции по захвату сел и городов. Только мы не осмеливались его произносить, потому что приносили свободу всего на несколько часов.

В освобождении Копривштицы участвовали партизаны из четы «Бачо Киро» и отряда имени Георгия Бенковского.

В начале марта правительство сосредоточило значительные военные и полицейские силы в Пирдопе, Панагюриште и Стрелче, чтобы разгромить среднегорских партизан.

Командование отряда имени Георгия Бенковского и четы «Бачо Киро» решило упредить полицию и войска и занять город Копривштица. Разведка донесла, что и городе имеется всего с десяток полицейских, четыре вооруженных сторожа, пятнадцать граждан, мобилизованных выполнять полицейские задачи, и пятьдесят человек из общественной силы, вооруженные новыми винтовками.

В предутренние часы 24 марта семьдесят партизан вошли в Копривштицу. Без единого выстрела они заняли общинную управу, полицейский участок, почту. Оперативное руководство сводного отряда: Иван Врачев — Максим, Стоян Мичев — Иле, Стефан Халачев и Тодор Дачев — расположилось в управлении кмета. Отдельные группы должны были арестовать самых злостных фашистов и запастись продовольствием и оружием.

Город постепенно пробуждался и узнавал: власть в руках партизан.

Старые вольнолюбивые традиции копривштинцев всколыхнулись с новой силой. Городскую площадь заполнили тысячи людей, пришедших послушать партизан. Речь произнес Стефан Халачев.

Революционный трибунал огласил, что приговорены к смертной казни три человека: кмет города Цанко Дебелянов, старый погромщик Иван Рашков, который и поныне продолжает считать себя околийским управителем, и Никола Сыбев, чиновник из реквизиционной комиссии. Последний осужден условно, остальные двое понесут заслуженное наказание.

Ни один голос, ни одна рука из многотысячной толпы на площади не поднялись в защиту двух преступников, осужденных за грязные антинародные дела.

После этого часть партизан отправилась возложить цветы к памятнику погибшим апрелевцам и на могилу поэта Димчо Дебелянова.

Отряд тронулся в путь, захватив с собой приговоренных к смерти.

В своем докладе начальник областной полиции добросовестно сообщал об «убытках, причиненных партизанами в Копривштице».

«Сожжены весь архив общины, налоговые книги, реквизиционные списки, сведения о штрафах, подлежащих сбору, и пр. Разбиты радиоприемник общины, два телефонных аппарата, счетная машина, пишущая машинка. Изъято двадцать тысяч левов из кассы общины, двадцать тысяч на почте и сорок тысяч из Популярного банка.

На почте уничтожены все средства связи: телеграфный аппарат и телефонный коммутатор.

Партизаны забрали из полицейского управления пять винтовок, пять одеял, три пары сапог, две полицейские формы.

Всего из города унесено более пятидесяти винтовок, розданных в свое время членам общественной силы, гражданской охране и сторожам.

По предварительным сведениям, партизаны забрали двести килограммов хлеба, десять килограммов рыбы, двенадцать килограммов сахару и пр.

Часть взятого партизаны оплатили…»

Однако о самом большом ущербе, причиненном фашистским правителям, окружной управитель ничего не написал: народ поверил в то, что дни фашистов сочтены, что подлинная свобода не за горами.

3

К нам прибывало много новых партизан. Я по очереди записывал их в книгу, расспрашивал, откуда они и чем раньше занимались, затем каждому определял обязанности.

Всех нас объединяло чувство жгучей ненависти к фашистским захватчикам, жажда свободы. Мы вместе мерзли, голодали и сражались, над всеми нами одинаково витал призрак смерти. И все-таки какие разные были у нас люди!

В нашей книге я записал имя Стефана Купарова. Родился он в Тырговиште и закончил художественную академию. Смуглый, с пышной шевелюрой, среднего роста, подтянутый и немного замкнутый — таким он был.

Бывало, соберутся партизаны, смеются, разговаривают, поют или спорят, а он стоит в стороне и как-то пристально, изучающе поглядывает на всех. Мне показалось это подозрительным. Однажды я заметил его сидящим в стороне от других, почти скрытого ветвистым буком и что-то пишущего. Писать в отряде было запрещено, и все знали об этом. Не разрешалось писать ни записок, ни писем — ничего, что, попав в руки полиции, могло бы навести на след.

«Нужно как следует отчитать его, — подумал я, подходя к нему. — Так ему всыплю при всех, чтобы и другим наука была».

Услышав мои шаги, он поднял голову и прикрыл рукой лист.

— Ну-ка дай сюда!

По его лицу пробежала тень смущения, а потом он протянул мне толстую тетрадку.

Я открыл тетрадку и увидел… нашего Митре. Он прижался щекой к прикладу — стреляет. Взгляд острый, пронизывающий, полный ненависти.

Я перевернул лист — лагерный костер. Около него спит партизан. Обнял винтовку, оперся головой о ствол…

Все это было мне знакомо. Десятки раз я сам спал так, десятки раз видел своих товарищей спящими у костра. Но на рисунке человек этот был изображен так, что чувствовалось: партизан, даже спящий, в любое мгновение готов к бою.

Я стал дальше листать альбом. Близкие, знакомые картины наших партизанских будней — и в то же время что-то неуловимо новое, поэтическое.

Я снова задержал свой взгляд на одном из рисунков. На поваленном бурей дереве сидит девушка и причесывает волосы. Все пуговицы на ее блузке застегнуты, под ней — упругая девичья грудь. Лицо мечтательное и строгое. У девушки не видно ни пистолета, ни гранат. Единственный партизанский реквизит — ствол винтовки, виднеющийся за деревом.

Я долго не отрывал взгляда от девушки. Затем перевернул еще один лист. На нем была неоконченная картина — партизаны шагают в колонне. Больше в альбоме не было рисунков.

— Очень хорошо! — только и мог я произнести.

— В самом деле тебе это нравится?

— Очень. Ей-богу, это просится в картинные галереи. И когда-нибудь ты напишешь такое полотно, что ему цены не будет…

В наших картинных галереях нет этого полотна. Стефан Купаров не создал его. Он был убит в бою 3 мая 1944 года.

— Здравствуйте.

Знакомое лицо улыбается. Но кто это?

— Не помнишь?

Голос тоже знакомый. И тут я вспомнил. Испанец. Испанец из лагеря с куском дерева в руках…

Я стоял тогда у проволочного забора, отделявшего нашу арестантскую группу от остальных лагерников, и смотрел на закат — потрясающее зрелище, которое можно увидеть только в Беломории. В нескольких шагах от меня остановились двое. Один из них — мой друг по тюрьме в Сливене, а второй — совсем незнакомый. Они не видели меня и продолжали разговаривать.

— Почему ты хочешь изобразить негритянку?

— Потому что Черный континент ведет еще более тяжелую борьбу за свободу, чем мы. И пролетариата там нет, и империалистические державы крепко ухватили народ за горло. Я хочу сделать свою негритянку символом борьбы.

— А все-таки лучше бы нашу, болгарскую девушку.

Тут я не выдержал и вмешался в разговор:

— А я тоже за негритянку.

Мой друг оглянулся, нет ли поблизости полицейского, и подошел к забору. Мы разговорились, и он рассказал, что Димитр Кирков, так звали незнакомого, еще будучи во французском лагере для бойцов интернациональных бригад, сражавшихся в Испании, отослал вырезанную им фигурку в Англию на какой-то конкурс, где она получила премию. А теперь вот хочет работать над негритянкой.

— А материал для фигурки есть?

Кирков протянул мне кусок дерева, который держал в руках:

— Вот.

Главным и единственным орудием труда Киркову служил перочинный ножичек.

— Как закончишь, покажешь?

— Если успею…

Он не показал мне свое произведение, потому что через несколько дней сбежал из лагеря. И вот сейчас этот человек подал мне руку.

— Как тебя сейчас зовут?

— Педро.

Это был второй испанец в нашем отряде.

— Что стало с твоей негритянкой?

— Вырезал. Мне удалось вынести ее из лагеря. Переслал домой.

— Здесь много хорошего мягкого дерева для резьбы, только едва ли у тебя найдется время для этого.

— Да, конечно, — вздохнул Педро. — Но лишь бы живым и невредимым остаться…

Для большой творческой работы в отряде возможностей, разумеется, не было. Но такой человек, как Педро, не мог оставаться простым бойцом. И действительно, Педро был назначен заместителем командира бригады. Но и ему, как и Стефану, не удалось осуществить свою большую мечту скульптора-резчика. И он погиб в бою при Негушево.

Через отряд и бригаду прошли около пятисот человек. Среди них были рабочие и крестьяне, ученики и студенты, инженеры, агрономы и врачи. Сюда приходили люди разных профессий, наделенные разными талантами, — скульпторы, художники, поэты и писатели.

Людей с поэтической душой у нас было много — ведь нельзя быть коммунистом, если не видишь будущее светлым и красивым.

4

На горной турбазе «Владко» собрались около ста человек: все партизаны из четы «Бойчо Огнянов» и четы «Филип Тотю», все партийные и ремсистские активисты, штаб отряда. Был здесь и Янко. Не хватало только партизан четы «Бачо Киро» во главе со Стефаном Халачевым.

Наша четвертая Мургашская конференция, по существу, решала такие же вопросы, как и третья, но сейчас планы действий уточнялись не на месяцы вперед, а на ближайшие дни и недели.

Было решено, что мобилизация в партизаны и формирование бригады должны завершиться к 25 апреля — к этому сроку предусматривалось собрать всех старых и новых партизан.

Мобилизацию намечалось провести с помощью повесток, которые будет распространять штаб отряда. Подготовку к мобилизации надлежало закончить к 15 апреля.

Согласно нашим планам намечалось призвать сотни людей без оружия и боевого опыта. Полиция уже была осведомлена об этом, и нам в любом случае нужно было упредить ее действия.

Первая задача заключалась в том, чтобы обеспечить безопасность новых партизан. Они приходили в партизанский район и в Софию из разных сел. Требовалось подготовить два мобилизационных лагеря за пределами районов наших активных действий. После долгих раздумий мы решили первый лагерь устроить в Стара-Планине, западнее реки Искыр. Густой буковый лес у вершины Харамлиец в Средна-Горе был выбран для второго лагеря.

Оба лагеря должны были отвечать необходимым требованиям, таким, как наличие отличной маскировки, труднодоступность, удобства для организации обучения, обороны и охраны. Полиция легко могла узнать о прибытии новых людей в эти места, и, в случае если она вздумает проследить за ними, следовало встретить ее метким партизанским огнем. Поэтому все старые партизаны были разбиты на две группы для охраны лагерей.

Старшим по западному лагерю был назначен Митре, а его помощниками — Цветан, Педро, Атанас и Ленко. Старшим по восточному лагерю стал я. Со мной отправлялись бай Стоян и группа старых партизан, в том числе Доктор, Васко, бай Марин с Марийкой и Страхилом и другие. С нами пошел и Янко.

На следующий вечер мы уже были над Осоицами и Чучолат Камык. Отсюда я выслал несколько групп в разных направлениях раздобыть продовольствие, а сам с Васко спустился в село, чтобы отвести Янко и передать его Теферичу. Последний должен был доставить Янко в Софию.

Через много лет, когда я об этом рассказывал детям, мой младший сын неожиданно с удивлением спросил:

— А где вы положили его спать?

— Бабушка постелила ему на земляном полу.

— Прямо на полу?

— Я же сказал тебе. Бабушка постелила ему одну чергу.

— Это неправильно! — возразил Спартак. — Такого человека — и на пол…

5

В Осоицах мы встретились с Гере, бай Райко и бай Стефаном. Нам предстояло уточнить с ними много вопросов. Во-первых, бай Стефан должен был идти в Софию, связаться там с Калояном и доложить ему о действиях отряда. Гере отправлялся в Югославию, где ему предстояло получить оружие. Особенно остро нуждались мы в ручных пулеметах и автоматах.

Сосновая рощица над Осоицами была выбрана нами как сборный пункт, где намечалось встречать вновь прибывающих товарищей из Новоселского района и Софии. Старшим по этому пункту назначили Бойчо. Бай Стефан Сырцанов и Стефан — Теферич должны были проводить софийцев по осоицкому маршруту. А Бойчо через Нанко, Генчо Садовую голову и Кыти переправлять их до промежуточного поста в окрестностях Байлово, а оттуда — в лагерь в Харамлиец. Старшим по промежуточному посту мы назначили бай Недялко Периновского, брата Цветана.

Для наших помощников среди населения наступило трудное время. Им нужно было действовать очень осторожно, постоянно следить за передвижением войск и полиции, поддерживать непрерывную связь с товарищами из сборного пункта и в то же время ничем не возбуждать подозрения у полиции и ее агентов, которые, как собаки-ищейки, рыскали по всему району.

— Будьте осторожны, бай Райко!

— Волков бояться — в лес не ходить.

Прав был бай Райко. От осторожности до страха — всегда один шаг. И все же самое надежное оружие ятака — разумная предосторожность, предварительная разведка и… смелость!

Из Осоиц мы за одну ночь совершили переход в Средна-Гору к вершине Харамлиец. Вековой буковый лес покрывал хребты и крутые овраги. Сильно пересеченная местность и дремучий лес создавали идеальные условия для оборудования партизанского лагеря. Посты, которые мы расставили, могли издали заметить приближение врага.

Быстро теплело, снег остался только на тенистых и сырых склонах гор, а у подножия гор деревья уже начали одеваться в зеленый наряд. Около лагеря показались желто-зеленые ростки черемицы.

Первые дни все не покладая рук трудились над оборудованием лагеря.

Вскоре стали прибывать первые группы партизан. Мы встречали их двойной порцией мамалыги и усиленной военной подготовкой. Запас оружия у нас был невелик, и винтовки выдавали в первую очередь тем, кто уже служил в армии. Женщинам обычно выпадал револьвер и немного патронов к нему. Но мы ожидали оружие, которое должен был доставить Гере, а кроме того, в первую же крупную операцию надеялись отбить оружие у врага. Мелкие группы партизан часто отправлялись «на охоту» в отдаленные села и обезоруживали сторожей, полицейских, солдат-отпускников.

Лагерь стал походить на улей, шумный, веселый и голодный, потому что продукты, которые мы принесли, быстро кончились. С прибытием каждой новой группы дневные пайки уменьшались.

Нужно было провести какую-то крупную операцию с целью обеспечить себя продуктами. Правда, так полиция могла раньше времени узнать о присутствии партизан в этом районе, но другого выхода не было. Через день-другой наступил бы полный голод, и тогда с истощенными, ослабевшими людьми, не привыкшими к тяжелой партизанской жизни, было бы намного труднее предпринять какие-либо действия.

Я собрал штаб отряда и принял следующее решение.

Бай Стоян остается старшим по лагерю и, как и прежде, принимает новых партизан, продолжает вести военную подготовку. Нужно увеличить количество постов и установить непрерывное наблюдение.

Группа из двенадцати человек, вооруженных семью винтовками и пистолетами, отправляется со мной добывать продовольствие. Объект — село Белица, Ихтиманской околии.

По нашим сведениям, в селе не было ни войск, ни полиции.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

1

— Папа, не забудь красный перец.

В конце колонны, перебросив через плечо две торбы, шагал Марин Найденов. За ним семенила Марийка и наказывала:

— Рису и вермишели, яиц хотя бы корзину и обязательно красного перца.

Любка, схватив Марийку за руку, прошептала ей что-то на ухо.

— И халвы, — добавила Марийка.

— Возвращайтесь назад, а то, видишь, сколько их тут! — развел руками бай Марин.

Обе девушки весело рассмеялись и через несколько шагов остановились. Дальше начиналась граница лагеря, за пределы которого можно было выйти только с разрешения командира.

Впереди группы шли я и Огнян. Я был в форме капитана кавалерии, у Огняна — нашивки младшего жандарма. Фуражку он сдвинул набекрень. Позади нас шагали Доктор и Анче, за ними — Гошо, Борислав и все остальные. Всего — двенадцать человек. Больше и не требовалось. Ни полиции, ни жандармерии в Белице все равно нет. Там мы реквизируем трех лошадей и погрузим на них добытое продовольствие.

Поляна, через которую мы проходили, была вся в цветущем крокусе. Желтые головки цветов так и манили к себе.

Впереди показались первые дома.

Я разделил всех на три группы. Двинулись дальше. Со мной шли Огнян и Славчо, одетые в солдатскую форму. Васко был в партизанской одежде, и я определил его во вторую группу, которую вел Доктор.

Миновали несколько домов. Пока все шло спокойно. Люди занимались своими делами, даже не удостоив нас взглядом. Да и что смотреть на полицейского или солдата, которого ведет офицер!

Из одного двора вышли два крестьянина. Первый вел тяжело нагруженного коня, второй нес две большие корзины. Вслед за ними появился священник с котелком и базиликом в руках.

— Добрый день, отец. Что это за обход?

— Окропляем. Пасха скоро.

— Видно, хорошо поработали. Вон коня как нагрузили…

— Однако не как в былые времена, господин капитан. Правда, мучица, маслице, фасоль, яйца — все это есть понемногу…

— И много домов обошли?

— Да нет. Вот тут только… А вы не из группы, что вчера вечером пришла, господин капитан? — Святой отец с любопытством смотрел на меня.

Вопрос был довольно неожиданный. Что еще за группа появилась здесь вчера вечером? Я бросил взгляд на Огняна, который смущенно переступал с ноги на ногу. «Тоже мне разведчик!» — подумал я с досадой, но священнику ответил спокойно:

— Из той самой группы, отец.

— Что нового в Ихтимане?

Ага, значит, войсковая часть из ихтиманского гарнизона… Я вытащил пачку сигарет.

— Прошу!

Оба крестьянина тоже подошли и протянули к пачке руки. Я чиркнул спичкой и поднес ее священнику.

— Святой отец, мы партизаны.

Священник уронил сигарету, потом поднял ее и задумчиво взглянул на меня:

— Шутить изволите, господин капитан. А ведь страстная пятница нынче.

— Я вовсе не шучу!

Священник побледнел. Я понимал его положение. Если мы партизаны, это плохо. Но если я действительно офицер и намерен испытать его? В это время появилась группа Доктора. Она, видимо, рассеяла последние сомнения батюшки.

— Сколько солдат прибыло вчера вечером в Белицу?

— Человек пятьдесят — сто.

— Не очень точный ответ. А сколько офицеров?

— Трое.

— Сколько у них пулеметов?

— Не знаю.

— Это солдаты или жандармы?

Священник отвечал быстро и точно. Я задал те же вопросы жителям села, и они подтвердили слова священника.

Наш план проваливался. Вступать в бой с ротой жандармов, вооруженных пулеметами? А в горах нас ждали десятки голодных партизан.

— Отец, не могли бы вы выделить часть из того, что собрали?

— Можно, сын мой. Берите. Иван, разгружай!

Я поблагодарил попа, сказал, что он может продолжать заниматься своим делом, но предупредил, что, пока мы не выйдем из этой части села, ему придется оставаться здесь.

— Да хранит вас бог! — благословил он нас и вошел в ближайший дом.

Вся наша группа была в сборе. Огнян хмуро смотрел вниз, словно это он был виноват, что в Белицу нагрянула целая рота жандармов.

— Что будем делать, товарищи?

— Может, нападем, бай Лазар? — предложил Васко.

В том, что Васко предложит напасть на жандармов, я и не сомневался. Даже если бы мы были с ним вдвоем, то и тогда я не услышал бы других слов. Однако соотношение сил — один к десяти, плюс три пулемета…

— Нападем, — повторили Огнян и Страхил. — Они не знают, что партизаны близко, и если мы застанем их врасплох…

Я посмотрел на Доктора.

— И я, Лазар, думаю, что это будет самое правильное.

Поискал глазами бай Марина. Это был пожилой, опытный, уравновешенный человек, и я хотел услышать его мнение.

— Да, Лазар, надо напасть. Эти гады давно уже не слыхали, как гремят партизанские винтовки. А дети наверху так просили халвы и красного перца… — Он помолчал немного, потом озабоченно добавил:

— Если будем нападать, нельзя терять ни секунды. А то собаки могут нас учуять.

Нашим главным оружием должна была стать внезапность. Доктору, Анче и еще пяти партизанам поручалось остаться в этой части села, реквизировать две-три лошади и погрузить продукты, которые тут соберут. Затем они быстро должны были уйти к вершине за Белицей и в случае необходимости прикрыть наш отход.

Огнян, Борислав, Васко, Гошо и я, вооруженные винтовками и гранатами, намеревались напасть на жандармов.

2

Мы двигались быстро и осторожно. Но вот невдалеке я заметил человека. Мы залегли в кустах, и я стал рассматривать его в бинокль. Это был полицейский.

Нужно захватить его любой ценой. Когда он поравнялся с нами, Васко и Борислав неожиданно бросились к нему с двух сторон. Властный окрик «Руки вверх!» ошеломил полицейского. Через мгновение он стоял передо мной обезоруженный.

Допрос длился недолго. Сведения, сообщенные священником, подтвердились, и я решил, что в нападении будет участвовать и… полицейский.

— Мы собираемся захватить Белицу. Ты пойдешь с нами и сделаешь вид, что мы твои приятели. Скажешь хоть одно слово или подашь знак — смотри, сразу конец…

Полицейский оказался понятливым человеком, и длинных объяснений не потребовалось.

День стоял теплый, солнечный, на главной улице села было много народу. Мы шагали, разделившись на две группы, по обеим сторонам улицы. Неожиданно я увидел знакомое лицо. Навстречу мне шла Милена из Подуяне. Она остановилась изумленная, но я любезно поздоровался с ней и, не задерживаясь, зашагал дальше. В этот миг два жандарма бросились со всех ног к зданию общинной управы, крича на ходу срывающимся голосом:

— Партизаны-ы-ы! Партизаны-ы-ы!

Как нас обнаружили, думать было некогда. Мы вшестером бросились вперед, открыв огонь. Вместе с нами бежал и пленный полицейский. Почему он не удрал от нас, наверное, и сам он вряд ли мог объяснить.

Поднялась невообразимая паника. Люди бросились врассыпную. Отовсюду слышались беспорядочные выстрелы.

В первую очередь нам нужно было захватить здание общинной управы. Оно стояло всего в нескольких шагах от нас. Я рукой показал Славчо на открытое окно. В него нужно было бросить гранату. Считанные секунды понадобились нам, чтобы оказаться у двух углов здания. Отсюда мы начали огнем прикрывать Славчо. Около меня гремела винтовка Васко. С другой стороны спокойно стреляли Гошо и Огнян.

С грохотом разорвалась граната Славчо, и в тот же миг заговорили два вражеских пулемета. Жандармы к этому времени уже пришли в себя, и завязался настоящий бой. От страха они стреляли не поднимая головы, поэтому пули летели далеко в стороне от нас.

Мы быстро вошли в опустевшую управу, взяли две винтовки и выбежали снова на площадь. Стрельба становилась все более ожесточенной.

Услышав крик «Ох, убили меня!», я убедился, что пули наши не летят напрасно. В это время кто-то сзади легонько тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел Васко.

— Товарищ командир, — сказал он как-то очень строго и мрачно.

— Что случилось, Васко?

— Можно я убью себя?..

— Что? — не понял я.

Васко показал на штанину, набухшую от крови:

— Пуля пробила кость над коленом. Идти я не могу… Вам уже надо уходить, бай Лазар, я вас прикрою. Вы идите, а я останусь тут. Обещаю, живым в руки им не дамся.

— Рано ты о смерти заговорил, Васко. — Я нахмурился, лихорадочно обдумывая, что же предпринять. И в этот миг мой взгляд остановился на обезоруженном полицейском, который все это время не отходил от Васко, своего конвоира.

Решение пришло сразу.

— Давай бери его на спину и иди к Доктору. Расскажи ему, что здесь происходит. Быстро!

Стрельба противника становилась все более организованной. Несколько пуль, словно осы, пролетели близко от нас.

— Уходите! — приказал я и снова стал стрелять.

Группа начала отход. Перебежками мы занимали позицию за домами и каменными оградами, стреляли, затем снова перебегали и опять открывали огонь.

Мы не преодолели и двухсот метров, как пришлось залечь: вражеский пулемет преградил путь. В этот момент я услышал за спиной выстрелы. Неужели нас окружили? Я оглянулся.

Сидя верхом на полицейском, прислонившись к ограде, Васко посылал пулю за пулей в пулеметчиков врага.

— Васко, уходи!

— Бай Лазар, сверху лучше видно, — услышал я в ответ.

Бой длился долго. Наконец мы достигли последних домов Белицы. У нас оставался только один путь для возвращения — путь, по которому мы пришли сюда. На севере поднимался голый склон, по нему и надо было пройти. Здесь мы превратимся в живые мишени для вражеских пулеметчиков. От поросшего лесом оврага, где мы могли укрыться, нас отделяло сто метров совершенно открытого места, где непрестанно щелкали пули. Это расстояние надо было преодолеть, иначе жандармы нас скоро окружат и перебьют.

Наши пули уже не могли достать врагов, укрывшихся за кустами и каменными оградами. Положение казалось безвыходным. Можно было проползти только по придорожной канаве. Я приказал пленному полицейскому вынести Васко на спине. Для острастки мы продолжали стрелять в сторону жандармов, хотя понимали, что пули не достигают цели. В это время с противоположного холма послышалась стрельба. Враги, намеревавшиеся отрезать нам путь к отступлению, залегли.

— Слышите, это турецкая винтовка Доктора гремит, как пушка! — закричал я обрадованно.

Видно, Иван понял, в каком положении мы находимся, и принял правильное решение. Под прикрытием его огня мы проскочили опасную зону и как только скрылись в лесу, жандармы перестали нас преследовать. Неожиданная помощь группы Доктора дала понять врагу, что мы не одни. Да и стемнело уже.

Вскоре мы соединились с группой Доктора. Им удалось собрать достаточно продуктов. Теперь Доктор вернулся к своей основной профессии — врачеванию.

Нога у Васко распухла, из раны не останавливаясь текла кровь. Иван и Анче наскоро сделали ему перевязку, а Огнян подвел оседланного коня, который должен был заменить раненому Васко пленного полицейского.

Мы уже готовы были тронуться в путь, когда Васко снова меня позвал:

— Бай Лазар, у меня большая просьба.

— Что, опять вздумал стреляться?

Лицо парня залилось краской.

— Не смейся, бай Лазар…

Я обнял его.

— Прости, Васко. Я вовсе не смеюсь над тобой. На твоем месте я бы тоже так поступил. А теперь говори, чего ты хочешь.

— Скажи, что ты будешь делать с полицейским? Действительно, надо было что-то придумать. Если отпустить его, он расскажет все, что видел, и тогда…

— Бай Лазар, отпусти его. Он мне жизнь спас… Неплохой он человек. Если бы он хотел, то уж давно бы убежал.

Мог ли я отказать Васко в подобной просьбе?

— Хорошо, Васко, только ты скажи ему, чтобы он ничего не рассказывал.

— Ладно…

Колонна двинулась в путь. Впереди всех шагал Огнян и вел коня с Васко.

В лагерь мы прибыли поздно вечером. Первыми встретили нас бай Стоян и Марийка.

— Татко, принес халвы и красного перца? — в ее голосе звенела радость оттого, что мы вернулись, что привели коней, нагруженных всякой снедью.

— Тихо, — остановил ее бай Марин. — Васко ранен.

— Ой! — вскрикнула Марийка.

— Красного перца принес. Вот только халвы нет.

Я рассказал бай Стояну обо всем, что случилось с нами. Мы не сомневались, что назавтра жандармы двинутся по нашим следам. Нужно было перенести лагерь в другое место. В нескольких километрах отсюда, на северных склонах, я облюбовал уже одно место для запасного лагеря. Распорядившись, чтобы к рассвету все были готовы тронуться в путь, я пошел посмотреть, что делает Доктор. Около него стояли Марийка, Калина, Любка и Анна Весковы и с любопытством наблюдали, как он делает из дерева шину для ноги Васко. Покончив с шиной, Доктор принялся обрабатывать рану. Нас столпилось вокруг слишком много.

— Калина, оставайся здесь. Калина и Марийка, немедленно ложитесь спать. Как только я все закончу, вы будете дежурить, — строго проговорил Доктор.

Мне показалось, будто спал я всего каких-нибудь пять минут. Вдруг кто-то потряс меня за плечо. Я быстро вскочил на ноги. Передо мной стоял Доктор.

— Я все сделал, Лазар. Особой опасности нет, но нужно оставить его где-нибудь на квартире. Он заснул, когда я его еще перевязывал. Около него Калина и Анче.

Я огляделся. Уже рассветало. Все партизаны были на ногах, готовились в дорогу.

Через час мы уже были в новом лагере.

— Надо бы поспать, Лазар. Сегодня может быть жарко. — Бай Стоян озабоченно смотрел на меня.

— Удвой посты. Все, кто ходили вчера на операцию, пусть ложатся.

— Я уже распорядился…

Жандармы наступали тремя колоннами: две двигались по гребням, между которыми находился наш лагерь, а одна — по проходу, что вел прямо к нам.

Нас было больше ста человек. Если бы мы имели достаточно оружия, то могли бы принять бой и разбить жандармов, но у нас были только допотопные пистолеты, да и то не у всех.

Я приказал бай Стояну с группой в пять-шесть человек занять западный гребень, Доктору с другой группой — восточный, а сам с несколькими товарищами остался держать оборону в центре. Все остальные партизаны должны были уходить на запад. И Васко, разумеется, тоже. Доктор приспособил к носилкам полотнище, и четыре человека понесли раненого на руках.

Жандармы начали стрелять из пулеметов и автоматов. Наши выстрелы тонули в общем шуме, но несколько приглушенных криков свидетельствовали о том, что пули партизан летели не напрасно.

Вражеская атака захлебнулась. Тщетно офицеры кричали: «Вперед!» Жандармы прижались к земле и не двигались с места. В это время прибыли связные от бай Стояна и Доктора. Там враг, потеряв несколько человек убитыми и ранеными, тоже залег. Наступил самый удобный момент взять инициативу в свои руки. Трое наших обошли жандармов, залегших перед группой бай Стояна, и неожиданно открыли огонь. Жандармы не выдержали и побежали. В этот момент начали отходить и мы. Наши основные силы уже находились в нескольких километрах от места боя.

На гребне мы оставили в засаде несколько человек во главе с бай Стояном. Они должны были задержать врагов, а затем догнать нас. Не успели мы соединиться с основной группой, как сверху опять послышалась стрельба.

Через час от бай Стояна прибыл связной с донесением: «Потеряв несколько человек ранеными и убитыми, противник прекратил преследование и отошел».

Вечерело. После короткого привала весь отряд направился к старому лесу над селом Байлово. Здесь мы оставались в лагере до следующего вечера.

3

В Байлово у Васко жила тетка. Мы решили оставить его у нее, а сами продолжить путь к Чучолат Камык над Осоицами, чтобы разбить там новый лагерь. Я поручил нескольким товарищам отнести Васко к его тетке. Через час они вернулись вместе с Васко. Оказывается, тетка перепугалась и отказалась его принять.

Мы подняли носилки с раненым и быстрым шагом двинулись к месту нового лагеря. Однако с продвижением у нас не очень спорилось. Два дня боев, две бессонные ночи и голод давали себя знать. И все же к рассвету мы были у Чучолат Камык.

Короткий сон — и снова все на ногах.

Паек в этот день был совсем скудный. Никто не знал, сколько еще времени мы не сможем раздобыть еду.

Когда начало смеркаться, я отправил несколько групп за продуктами, а сам вместе с Огняном пошел в Осоицы. Нужно было связаться с бай Райко, узнать у него, как идут дела на приемном пункте у Бойчо, и увидеться с Леной.

Мы вошли в село, когда уже стемнело. Одетый в форму капитана, я шел в двух шагах впереди, а за мной под видом сторожа, держа в руках винтовку с отомкнутым штыком, двигался Огнян. На одном из перекрестков стояли несколько человек и разговаривали.

— А ну расходись! — крикнул им Огнян угрожающе, словно и в самом деле был сторожем. Я даже схватился от неожиданности за пистолет.

Люди без единого слова разошлись по своим дворам. На площади мимо нас прошли два солдата, не поприветствовав меня.

— Солдаты!

Оба неохотно приблизились ко мне.

— Почему не отдаете честь?

— Мы не заметили вас, господин…

В темноте они не разглядели звездочек на моих плечах.

— Капитан, — подсказал я.

— Мы не заметили вас, господин капитан.

— Доложите своему командиру, что я приказал посадить вас на сутки под арест.

— Слушаюсь, господин капитан, — проговорил каждый из них.

— Кто ваш командир?

— Поручик Пангоров.

— Где сейчас поручик?

— Ушел в Новоселцы, господин капитан.

— Вы свободны.

Солдаты с облегчением удалились. Капитан спросил их обо всем, кроме самого главного: как их зовут.

А «капитан», в сущности, узнал все, что ему было нужно, имена же этих солдат его совсем не интересовали.

Мы подошли к дому тетки Елизаветы. Я сказал Огняну, чтобы он шел позади меня, а сам быстро взбежал по каменным ступенькам. Через щель в двери проникал свет. Я открыл дверь без стука и вошел внутрь. Бабушка, Марианти и Стефан лежали, а Лена склонилась над Аксинией.

Я сделал два шага навстречу ей и тихо прошептал:

— Здравствуй, Лена.

Ее словно током пронзило. Она обернулась и бросилась ко мне, обняла:

— Добри!

Она вся трепетала, а в ее голосе слились и радость и страх. Бабушка и Марианти приподнялись:

— Здравствуй, Добри…

— Как у вас тут?..

На пасху в Осоицы прикатило несколько грузовиков с жандармами. Они привезли пленного партизана. И вскоре расстреляли его. Кто он, Лена не знала. Позже я выяснил, что это был единственный партизан, схваченный полицией живым, из шестнадцати наших новых товарищей, остальные пятнадцать были убиты у села Белопопцы.

Жандармы прочесали сосновую рощу и обнаружили там «палатку», а в ней продукты, перенесенные туда Леной, одеяла и глиняный кувшин с бузой, приготовленной тетей Магдой. После этого они пришли прямо в дом, арестовали Лену и Стефана, а потом все-таки отпустили их.

— Что делать, Добри?

Разумеется, оставаться в Осоицах нельзя было ни часа.

— Вы сейчас же пойдете со мной.

— А мама и Аксиния?

— Они останутся здесь.

— Нельзя, Добри. Если их схватят, полиция обязательно их убьет.

Лена была права. Если майор Стоянов узнает, что у него в руках дочь Лазара, командира «Чавдара», расправа будет короткой. Однако и брать дочь с собой в горы сейчас было невозможно. Ведь мы постоянно находились в движении, в любой момент могли вступить в бой.

— Теферич, завтра утром пойдешь в Софию и сообщишь, что на осоицком маршруте провал. Вернешься сразу же. Вечером все будьте здесь. Я приду и заберу вас.

— А дочку, Добри?

— Придумаем что-нибудь. Больше никого не арестовали?

— Никого.

— Если кто-нибудь из наших станет искать связь, посылай его вечером на кладбище.

Огнян, стоявший позади меня, легонько кашлянул. Пора было трогаться в путь.

4

Анче вошла во двор, а мы с Огняном притаились у ограды. За селом нас ожидали бай Марин и Страхил. Эту ночь все хотели провести в отряде, а утром бабушку и Аксинию мы собирались отправить в Софию. Сейчас там было безопаснее всего.

Двери скрипнули, и кто-то спустился по ступенькам. Через мгновение показалась Анче, а за ней — Теферич. Не глядя в нашу сторону, они направились к памятнику. Они действовали точно так, как я им говорил. Но где же остальные?

Сердце у меня сжалось от мучительного предчувствия.

Мы с Огняном догнали их. Они не сказали ни слова. Не спрашивал ни о чем и я. Когда мы вышли в поле, Теферич остановился.

— Арестовали их, Лазар…

— И Лену?

— И маму с Аксинией, и Марианти.

— Когда?

— Утром. Когда я был в Софии…

Я сел на землю и закурил. Остальные стояли рядом. Огонек папиросы то вспыхивал, то угасал, я смотрел на него и никак не мог собраться с мыслями.

Что меня могут убить, я знал. Что могут убить и Лену, тоже знал. Но в чем виноват ребенок? И почему я не взял их вчера вечером с собой? Почему? Почему? Почему?

Я поднялся:

— Стефан, ты возвращайся в Софию. Здесь для связи останется один Стефан Сырцанов. Скажи товарищам, пусть уходят в подполье и свяжутся с нами. Встречи на кладбище… контрольные… Сюда не возвращайся, потому что арестуют и тебя. Если сможешь, узнай, что стало с нашими… Если Аксиния останется жива… позаботься о ней… Ну иди.

Когда мы подошли к сосновой роще, навстречу нам вышел бай Марин:

— Вы что это одни?

Анче прошептала:

— Схватили их.

— И ребенка?

— Да.

— Лазар, давай нападем на общину. Четверо мужчин могут… — быстро заговорил Марин.

Я прервал его:

— Их отвезли в Новоселцы… И потом… об этом молчите. Товарищи не должны ничего знать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

1

Уже несколько дней мы готовились уйти в горы. Добри сообщил, что заберет нас на пасху. Оставаться в Осоицах стало опасно. Первые несколько дней с нами должны были находиться мама и Аксиния. Куда после этого хотел отправить их Добри, я не знала, но на все дни, которые они проведут в горах, надо было приготовить еду для ребенка.

Мы собрали весь сахар, какой был в доме, тетя Елизавета дала крупчатки, и мама испекла несколько противней курабье. Купили мармелада, испекли хлеба.

Из наволочек сделали что-то вроде мешочков, куда сложили все, что можно было унести. В общем, мы были готовы к трудному походу.

Два дня назад Стефан привел группу новых партизан, которые разместились на приемном пункте в сосновой роще. Когда Стефан относил им еду, мама передала мармелада и торбу с курабье.

— Дай ребятам, пусть полакомятся.

— Ладно, — со смехом сказал Стефан. — Скажу, что это им на пасху от одной очень набожной старушки.

— Я тебе покажу набожную старушку! — обиделась мама.

Наступил первый день пасхи. Погода стояла солнечная, теплая, на улице кричали дети, во всех домах праздничная суета. Разнесся радостный колокольный звон — церковная служба закончилась. И вдруг тут же завыла сирена — она возвещала, что в село въехали несколько грузовиков с жандармами.

И сразу все померкло вокруг. В дверях показались матери, они звали детей домой, колокол затих, даже солнце спряталось за облаками. Зачем они сюда нагрянули?

Грузовики остановились перед общинной управой, и жандармы в касках и с автоматами двинулись к роще.

Через час ударил барабан:

«Всем солдатам и полицейским отпускникам немедленно собраться на площади перед общиной. Кто не явится, понесет наказание за невыполнение приказа».

Младший брат тети Елизаветы, Ицо, который пришел на три дня в отпуск, начал одеваться.

— Ты куда? — спросила его сестра.

— Не слышишь разве? Приказ… Если не пойду, сообщат командиру полка, тогда иди объясняйся. Да еще двадцать суток ареста…

Мы вдвоем с тетей Елизаветой прижались к окну, которое выходило к роще. Туда потянулись десятки солдат и полицейских. Неужели они обнаружили приемный пункт и поэтому туда и направились? Или просто для проверки?

После обеда Ицо вернулся. Мы с тетей Елизаветой встретили его во дворе. Он не ждал, когда мы его спросим, сам сказал:

— Нашли партизанское укрытие. Правда, пустое. Ни одной живой души. А в нем торбу с курабье, мармелад, кувшин с бузой, одеяла.

— А что за стрельба была перед этим?

— Говорят, какого-то партизана пристрелили. Он их вел к укрытию, только совсем не туда, куда надо, поэтому все успели убежать.

Сердце мое сжалось. Кто этот человек? Ведь он был нашим товарищем… И еще пришла в голову мысль: найденные продукты могут привести полицейских к нам. Я посмотрела на тетю Елизавету и поняла, что она думает о том же.

Мы обе сразу направились в мою комнату. Я схватила наволочку с курабье, а тетя Елизавета молча подставила фартук. Я высыпала в него все печенье. Тетя Елизавета вышла, а мы с мамой торопливо начали распаковывать свой багаж.

Мама приготовила для Добри вязаные портянки. Она села на постель и начала их распускать. Работа шла медленно. Хорошо, плотно были связаны портянки, чтобы не пропускать холод. Мама встала и взяла ножницы.

— Что ты хочешь сделать?

— Тапочки для Аксинии.

И вот уже тапочки скроены. Я за это время успела вынести все вещи, приготовленные в дорогу, и рассовала по старым местам. Теперь даже если и придут полицейские, они не догадаются, что мы готовились в путь.

Дверь открылась, и вошла тетя Елизавета.

— Коровы не захотели есть курабье, а свиньям оно понравилось. Давай мармелад.

Я подала ей кастрюлю.

Теперь мы могли вздохнуть с облегчением: все следы уничтожены.

— Тетя Елизавета, а вдруг дети что-нибудь скажут?

Коле было десять лет, Косте — девять, оба мальчика послушные, исполнительные. Но дети есть дети. Несколько ударов по лицу могли заставить их сказать что-нибудь такое, от чего будет зависеть наша жизнь, а они даже и не догадаются об этом.

Тетя Елизавета вышла на улицу, и ее голос разнесся по двору:

— Коле, Коста, идите домой!

Дети прибежали в дом.

— Если вас кто спросит про тетю Лену, всем говорите, что ничего не знаете.

— Хорошо, мама.

— Вы ничего не знаете! Ничего! Головы вам поотрываю, если разболтаете что-нибудь!

Тетя Елизавета никогда не поднимала руки на детей, не повышала голоса. И вдруг такая страшная угроза: «Головы вам поотрываю!»

— Идите играйте. Лучше, если вас тут не будет, когда они придут!

«Когда они придут!»

Тетя Елизавета словно ножом отсекла надежду, что, может, все обойдется и полиция не станет нас искать. Я вошла в комнату и взяла Аксинию на руки. Что ж теперь делать? Только ждать. Ждать, как ждет осужденный на смерть, вслушиваясь в ночную тишину, не раздадутся ли шаги палача.

Самое страшное — неизвестность. Наверное, вот в такие моменты люди седеют.

Сидишь, сидишь и ждешь. Не можешь ничего делать, ничего предпринять, не можешь ни у кого попросить помощи… А может, и не придут? Может, на этот раз все обойдется?

Надежда начинает теплиться в груди, а потом опять сменяется тревогой.

2

Они пришли. В комнату ввалились два жандарма и агент. Я встала:

— Что вам угодно, господа?

— Где твой муж?

Я опустила глаза.

— Он посажен в лагерь…

— Значит, он не в Германии?

— Нет…

— Зачем тогда врешь, что он там работает?

— Стыдно мне перед людьми. Мама была против моего замужества и теперь все время меня ругает. В нашем роду таких людей не было.

— Он тебе пишет?

После побега Добри велел мне по-прежнему регулярно писать письма в лагерь. Так продолжалось несколько месяцев подряд. Ответа, конечно, не было, и однажды я направила заказное письмо коменданту лагеря. Так и так, господин начальник, моего мужа арестовали и посадили в ваш лагерь. Он писал мне два раза, а потом перестал. Прошу вас, ответьте, что с ним. Жив он или нет, я очень беспокоюсь.

Комендант лагеря мне не ответил, но это освобождало меня от необходимости отправлять бессмысленные письма. Все это было нужно на тот случай, если спросят: «Где ваш муж, пишет он вам?»

Я открыла ящик стола и достала оттуда два конверта.

— Больше года не откликается. Вот, это все.

Агент осмотрел комнату и сказал:

— Пойдете с нами.

Меня с Аксинией на руках повели в общинную управу. Ввели в комнату кмета и оставили одну. На столе лежало наше печенье курабье, стояли кастрюли с мармеладом, коробка с чабрецом, кувшин с бузой. Прошло полчаса. Никто не приходил. Аксиния, которой не терпелось побегать, стала дергать меня за полу:

— Мама, иди сюда!

Пронзительно зазвонил телефон, и в комнату вошел поручик в лакированных сапогах.

— Повернись лицом к стене! — приказал он мне. Потом поднял трубку и произнес: — Поручик Пангаров слушает…

На другом конце провода кто-то орал басом:

— Я жду вас уже полчаса! Немедленно выступайте из Осоиц и двигайтесь к Прекрысте. Там обнаружена большая группа партизан!

— Никак не могу, господин майор. Мы здесь обнаружили лагерь партизан. Нашли продукты и задержали женщину, которая снабжала их.

— Выступайте без разговоров!

— Господин майор…

— Ты слышал приказ?!

Телефон глухо щелкнул. Майор, видимо, бросил трубку. Поручик, дымя сигаретой, нервно шагал по комнате, изредка бросая на меня колючий взгляд, но ничего не говорил. Аксиния опять стала меня теребить:

— Мама, пойдем!

— Погоди, погоди, миленькая, скоро пойдем.

Не прошло и десяти минут, как вновь зазвонил телефон.

— Слушаю…

— Вы еще не выступили, поручик Пангаров?

— Господин майор…

— Ты все еще торчишь там?

— Я не могу выступить, господин майор. Женщина…

— Погоди, я научу тебя.

Майор опять бросил трубку. Поручик еще быстрее зашагал по комнате. Вдруг на шоссе показался автомобиль. Он мчался с бешеной скоростью. Перед общинной управой тормоза взвизгнули, из машины выскочил майор Стоянов и стремительно влетел по лестнице. Дверь с шумом отворилась.

— Поручик Пангаров! Почему не выполняете приказ? Немедленно выступайте куда вам велено! Там обнаружена большая группа партизан!

— А эта женщина?..

— Пусть убирается отсюда! Ведь мы партизан упустим!..

Я схватила Аксинию и быстро выскользнула за дверь.

Дома меня встретила тетя Елизавета:

— Что, отпустили?

Я молча кивнула головой. Ко мне подбежали Коле и Коста. Коле, понизив голос, сообщил:

— Тетя Лена, мы сказали, что к тебе в гости никто не приходил и что ты целыми днями одна сидишь в доме…

Вскоре вернулся и Стефан, которого тоже в этот день арестовали. Его избили и отпустили.

Грузовики с жандармами проурчали рядом с нашим домом и выскочили на шоссе. Как будто опасность миновала, но страх еще продолжал сдавливать сердце.

Что будет дальше? Майор Стоянов завтра же поймет, что напрасно освободил меня. А если не завтра, так на следующий день жандармы опять ввалятся в дом… А Добри все нет. Где-то здесь, я знаю, Бойчо, Нанко и Генчо. Они бы смогли забрать нас с собой. Но кто знает, где они сейчас скрываются, после того как жандармы обнаружили «палатку»?.. Да и нельзя мне к ним идти.

Дверь неожиданно резко распахнулась. На пороге стоял офицер, а за ним — сторож с винтовкой. Штык на ней был отомкнут.

Я подняла голову и медленно выпрямилась. Услышала, как офицер шагнул раз и другой ко мне и…

— Здравствуй, Лена!

Голос! Его голос! Добри! С плачем я прижалась к его груди.

— Что тут произошло?

В нескольких словах я рассказала ему все.

— Все ясно, здесь оставаться больше нельзя, — сказал он.

— Тогда я буду собираться в дорогу сейчас…

— Нет, не сейчас. Завтра вечером мы придем и заберем вас всех. — Он сказал несколько слов Стефану, чтобы тот отправлялся в Софию, затем повторил: — Завтра вечером я буду здесь. Чтобы все были на месте.

Дверь захлопнулась за ним, а я все еще стояла в оцепенении и никак не могла поверить, что он был здесь, разговаривал со мной, что теперь он все знает.

3

До наступления темноты оставалось семь часов. Тогда и должен был прийти Добри. Едва ночь опускается на село, как хозяевами положения становятся наши.

Я снова посмотрела на часы. Прошло еще полчаса. Как медленно течет время! И тут вдруг у нашего дома остановился желтый полицейский автомобиль.

— Елена Добрева Маринова?

— Да, это я.

— Следуйте за нами.

Я узнала голос майора Стоянова. Простилась с мамой, дочкой. Мне указали на заднее сиденье автомобиля.

Мама взяла Аксинию на руки, а она с любопытством, серьезно осматривала автомобиль и незнакомых мужчин В форме.

Ах, Добри, Добри, не успел!.. Мне хотелось кричать от муки и боли.

Автомобиль тронулся с места.

— Куда вы меня везете, господа?

— Вы арестованы, а с арестованными разговаривать не разрешается, — ответил майор Стоянов.

Мы остановились около здания новоселского полицейского управления, и меня ввели в комнату дежурного. Вскоре вошли агент и старший полицейский Бозаджийский.

— Ты пойми, что это пока не допрос. Мы христиане и на второй день пасхи никого не допрашиваем. Просто хотим познакомиться с тобой, — заговорил Бозаджийский.

— Спрашивайте, я все вам скажу.

— Тогда скажи, где сейчас твой муж?

— В лагере.

— Так, так. А отчего же он не пишет тебе?

— Не знаю.

— Слушай, а где вы познакомились?

Я смущенно улыбнулась:

— Шла один раз по Регентской улице. Кто-то шел за мной и свистел. Я обернулась, а он снял шапку. «Так, мол, и так, разрешите познакомиться с вами». Вежливый, культурный. И костюм на нем новый. Так и познакомились.

— А потом?

— Он был красивый… И я вышла за него замуж.

— Красивый! — возмутился агент. — У тебя что, головы на плечах не было?

— Не было…

— А как твоя мать на это посмотрела?

— Мама была всегда против него…

— А о политике что он тебе говорил?

— Да что я в ней понимаю, в этой вашей политике…

— Ну и как же, ты до сих пор его любишь?

— Люблю? Да если б он появился, я бы ему глаза выцарапала. Он же бросил меня с ребенком, ведь два года от него ни слуху ни духу. Мне перед людьми стыдно. Они спрашивают, где мой муж, а я вру, говорю: в Германии. Я даже на глаза дедушке Петру не смею показаться…

— Кто это такой, дедушка Петр?

— Полковник Дырвингов.

— Дырвингов?

Петр Дырвингов, мамин дядя, был известный военачальник, он пользовался огромной популярностью среди бывших македонско-одринских ополченцев. Его имя было известно в стране.

Допрашивавшие меня переглянулись и вышли. Через некоторое время они вернулись.

— Сейчас мы тебя поместим в комнату, там переночуешь, а завтра видно будет.

Меня повели по двору. И вдруг я услышала:

— Мама, мама!

Я обернулась. Протянув ручонки, ко мне шла Аксиния. Сердце мое оборвалось. Значит, и их с мамой взяли. Я бросилась к дочке, и в этот миг услышала из окна голос начальника полиции:

— Зачем ее пустили во двор? Я же говорил, чтоб не показывать ей ребенка. Верните ее назад!

Одним прыжком старший полицейский настиг меня, оторвал от дочки. Я упала на землю. Аксиния расплакалась. На помощь Бозаджийскому пришел агент, и они потащили меня куда-то. Я стала сопротивляться, царапаться и кричать:

— Отдайте мне дочь!

Несколько сильных ударов по лицу и спине, заломленная назад рука — и меня втолкнули в коридор.

Бозаджийский вытащил зеркальце и посмотрел в него. Неожиданно он повернулся ко мне, и страшный удар повалил меня на землю.

— Собака, чуть глаза совсем не выцарапала!

Он начал меня пинать ногами, затем надел наручники, поднял и повел. Открыв дверь камеры, схватил меня за волосы и с силой втолкнул туда.

Я сжалась в комок и заплакала — от боли, от страха за ребенка. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз. Из коридора проникал какой-то тяжелый сладковатый запах, из соседних камер доносились крики.

Поздно ночью в коридоре сменили часового. Через несколько минут я услышала, как он крикнул:

— Петро, вынеси отсюда этот труп. И дай два ведра воды. Все сапоги у меня в крови.

Вскоре я услышала, как по коридору что-то поволокли, затем заплескалась вода, и в мою камеру потекла красная струя. Я прижалась к стене.

Под потолком мерцала маленькая бледная электрическая лампочка, и ее желтый свет едва достигал углов камеры.

Дверь неожиданно с шумом открылась. На пороге стоял полицейский в белом полушубке, с помутневшими пьяными глазами и отвисшей нижней губой.

— Так это ты, красотка, хотела выколоть глаза нашему начальнику?

Полицейский подошел и попытался схватить меня. Я изо всех сил закричала и бросилась в другой угол.

— Спокойно, спокойно, — заикаясь, заговорил он. — Беги не беги, все равно моя будешь. Или ты опять царапаться хочешь? Я тебе сейчас поцарапаюсь!

Он бросился на меня и схватил за плечи. Я сопротивлялась, а наручники все сильнее впивались в руки. Я опять закричала изо всех сил и последним напряжением вырвалась из его лап.

В это время кто-то ногой толкнул дверь. На пороге стоял часовой с винтовкой в руке.

— Ты что здесь делаешь? Ну-ка, выходи!

Команда, казалось, отрезвила пьяного полицейского. Он взглянул на часового, выругался.

— Выходи! — Приклад угрожающе поднялся вверх.

— Ну смотри, Бозаджийский тебе покажет…

Насильник вышел из камеры, а часовой, прикрывая дверь, сказал мне:

— Не бойся. Я тут буду дежурить до утра. Он повернул ключ в замке и вынул его.

Утром меня привели к начальнику околийской полиции. Перед ним лежала тоненькая папка, на которой он написал: «Елена Добрева Маринова».

Начался допрос, но на этот раз речь шла не обо мне и Добри, а о полковнике Дырвингове. Я все время называла его «дедушка Петр».

— Ладно. Сегодня у нас третий день пасхи, так пусть все кончится по-хорошему. Я тебя отпущу, но при одном условии. Ты сегодня же соберешь свои пожитки и оставишь мою околию. Иди куда хочешь, но чтобы тебя здесь не было, — заявил начальник.

Я не верила своим ушам. Неужели и в самом деле меня отпускают?..

Быстрее, быстрее домой, а потом… Куда мы пойдем из Осоиц? Удастся ли нам связаться с Добри?

Неожиданно позади нас раздался стук кованых сапог. Шаги быстро приближались, догоняли. Неужели это начальник распорядился вернуть нас?

— Госпожа, госпожа…

Я обернулась. Полицейский. Ну конечно, начальник просто поиграл с нами. Сейчас нас вернут назад. Полицейский подошел, тяжело дыша:

— Госпожа, вот ваша косынка…

Это был тот самый полицейский, который заступился за меня ночью.

— Спасибо, брат…

Увидев, что мы возвращаемся, тетя Елизавета перекрестилась от изумления.

— Тетя Елизавета, скорей иди к деду Коле, пусть запрягает телегу. Сегодня же вечером мы должны уехать в Софию. Я только схожу к кмету за открепительным талоном. Если придет Добри, скажи ему, что мы уехали во Врабево…

Я оставила маму собирать вещи, а сама пошла в общинную управу. Кмет раскрыл рот от удивления:

— Стало быть, освободили вас?

Нужно было доиграть игру до конца:

— Да, господин кмет. В полиции служат неглупые люди. Они знают, кого задерживать, кого освобождать…

— Что вы собираетесь делать?

— Обидно мне, господин кмет. Обидно, что здесь, в Осоицах, меня два раза арестовывали. И какой это позор для моего дедушки Петра Дырвингова! В общем, я решила уехать отсюда.

— Да, случаются ошибки, но их ведь потом исправляют.

— И все же я решила уехать. Если вам не трудно, выдайте мне открепительный талон и пропуск во Врабево.

Кмет сделал что нужно, даже проводил меня до двери:

— Увидите своего дедушку — передайте ему привет из здешних мест.

На площади я встретила бай Райко и решила пройти мимо. Я боялась, что чужих глаз здесь много и нас могут увидеть вместе, но он сам подошел ко мне:

— Освободили?

— Да. Повезло. Никаких показаний я полиции не дала, ни устных ни письменных.

— Хорошо. А теперь?..

— Ухожу из села к Добри.

— Что-нибудь нужно тебе?

— Денег у меня совсем нет.

— Иди домой. Дед Коле уже запряг телегу. А я сейчас пришлю тебе немного денег.

Мы разошлись.

Очень скоро к нам в дом прибежал мальчик и принес конверт с деньгами. В нем было две тысячи левов. Дедушка Коле сел на козлы и махнул кнутом.

На вокзале в Саранцах мы выгрузили багаж и стали ждать поезда. Он ходил из Софии до Макоцево и возвращался оттуда в Саранцы через два часа.

Пассажиры заполнили вокзал. Среди них я увидела Стефана. Вместе с ним была и Виолета, его будущая жена.

Я пошла к нему, а он, увидев меня, снял очки, затем снова надел их, посмотрел на меня и дернул Виолету за руку:

— Лена?

Мы обнялись. Оказалось, что Добри попросил его узнать, что с нами, и если нужно, позаботиться об Аксинии. Стефан отбыл в Софию, нашел там Виолету и в тот же день вернулся в Саранцы. Отсюда он собирался отправиться в Новоселцы. Я сказала ему, что еду во Врабево.

— Нельзя. Там тебя найдут.

— Куда же идти?

— В Бабицу. Там никто вас не знает, а Виолета сама из этого села.

— А как же быть с пропуском?

— Вернемся и сменим. Виолета останется с мамой, поможет ей с багажом.

Мы уселись на телегу деда Коле и вернулись обратно в село. Кмет уже выходил из своей канцелярии.

— Одна просьба к вам. Линия в Северной Болгарии не работает. Если можно, дайте пропуск в другое село.

— Пожалуйста.

Он взял пропуск, зачеркнул «Врабево» и написал «Бабица». Он не внес исправление в копию… Это спасло нам жизнь.

Я успела забежать к тете Елизавете и только ей одной сказала о новом месте, куда мы переселялись. И еще попросила сообщить об этом Добри.

Когда мы вернулись на вокзал в Саранцы, уже стемнело. На рассвете поезд отбыл в Софию.

В десять утра сельский глашатай ударил в барабан и возвестил:

— Кто знает и скажет, где находится Елена Добрева Маринова, тот получит награду в двести тысяч левов!

На следующее утро после того как нас выпустили, начальник околийского полицейского управления говорил по телефону с дирекцией полиции в Софии, и в разговоре, между прочим, спросил, кто такой Добри Маринов, который сидит в лагере в Крсто Поле.

— А что тебе о нем известно?

— Да мы жену его арестовали.

— Где она сейчас?

— Отпустили.

— Идиот! Ведь это жена Лазара! Сейчас же задержи ее!

Начальник управления вскочил в автомобиль и понесся к Осоицам. Здесь он стал расспрашивать обо мне и Аксинии.

А по селу пошел глашатай:

— Двести тысяч левов тому, кто скажет, где жена и дочь Лазара!

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

1

— Что с тобой, Лазар?

Бай Недялко смотрит на меня испытующе.

— Ничего…

Я решил никому не говорить о Лене и Аксинии. Об этом же я попросил и товарищей, которые были со мной. Но я так мучился, что не выдержал. Бай Недялко был надежный человек, он никому не скажет, ему довериться можно.

— Никогда не прощу себе… Никогда…

— Что?

Я рассказал ему все.

— Знаешь что? Давай нападем на них…

Напасть предлагал еще вечером и бай Марин. Но как разгромить околийский центр с полицией, жандармерией и войсками? Да к тому же, кто дал мне право жертвовать жизнью моих товарищей, чтобы спасти мою жену и дочь?

— Нельзя, бай Недялко, нельзя…

— Но ведь ты же знаешь наше правило: о товарище, попавшем в беду, не тужат — за него мстят.

Правило это я знал. Неужели и бай Недялко считает их погибшими?

Я поднялся и позвал бай Стояна:

— Распорядитесь! Сейчас займемся боевой подготовкой.

Подготовка, встречи, походы, снова подготовка, снова встречи. Дни проходили один за другим, и только множество дел заставляло меня иногда на миг забывать о своих… В села нагнали воинские и жандармские части. Власти понимали, что мы готовим крупные операции, и привели все свои силы в боевую готовность.

Прибывали ночью партизаны, их надо было вооружать и обучать. Мы установили наконец связь с четой «Бачо Киро». Все было бы хорошо, если бы не мысли о Лене и Аксинии.

Через несколько дней с группой новичков вернулся и бай Недялко. Он доложил мне как положено, а потом лицо его расплылось в улыбке. Он взял меня под руку и повел за собой:

— Лазар, у меня есть кое-что лично для тебя.

Я прикусил губу: ведь у меня уже ничего личного не было…

— Говори!

— Привет тебе от Лены, Аксинии, бабушки Тинки…

Я схватил его за плечо.

— Не шути так, бай Недялко.

— Пусти меня, я же не железный.

Он говорил будто сердясь, но его лицо, глаза, даже брови так и сияли в улыбке. Нет, он не шутил…

— Рассказывай!

— Освободили их. И они сразу же куда-то уехали. На другой день в полиции хватились, стали искать их по селу. Даже обещали награду тому, кто их выдаст.

Я обнял бай Недялко и изо всех сил прижал к себе.

23 апреля в десять часов вечера прибыли старые партизаны и вновь мобилизованные из второго лагеря во главе с Митре, Педро, Ленко и Атанасом. Вместе с ними пришел и Янко. Несмотря на то что полиция раскрыла лагерь, задача была успешно выполнена. А в полночь нам предстояло встретиться с партизанами из четы «Бачо Киро». Местом встречи мы выбрали широкую лесную поляну, заросшую высоким папоротником.

На встречу я отправился с группой старых партизан. Мы ждали долго, но никто не приходил. Люди прилегли на землю и задремали. Вдруг Страхил прошептал:

— Шумит что-то…

Мы стали вглядываться в темноту. Снова послышался треск сломанных веток, и на восточном конце поляны показались темные силуэты. Скорее всего это были наши товарищи. А если полицейские? Я приказал Страхилу разбудить заснувших. Все приготовились к бою, винтовки были заряжены, и в это время кто-то глухо позвал:

— Шаро, на! Шаро, на!..

Это был наш старый пароль с бачокировцами. Я подождал, пока его повторят еще раз, и тронул Страхила за плечо. Он стал подражать пению лесного дрозда. Это был отзыв на пароль. Мы поднялись, и Страхил окликнул:

— Это ты, Велко?

— Я, Стефчо.

Я узнал голос моего старого товарища и пошел к нему. Тошко подошел и обнял меня. С ним было всего пять-шесть человек.

— Где остальные?

— Ждут с Велко в двух километрах отсюда. А нас выслали на разведку.

Через час бачокировцы были на лугу. Вместе с ними пришла и группа вновь мобилизованных партизан из Пирдопской околии. Мы быстро вернулись в лагерь. Несмотря на то что я приказал передвигаться бесшумно и не разговаривать, весь лагерь поднялся на ноги. Ночь прошла в разговорах.

Нам предстояло провести несколько дней в Жерковском дере — общем сборном пункте. Здесь мы намеревались сформировать бригаду, а продукты у нас иссякли.

Решено было, что Халачев с четой «Бачо Киро», усиленной старшими партизанами, захватит Горно-Камарци и доставит столько продуктов, сколько можно унести. Мы выбрали это село потому, что оно находилось далеко от Жерковского дере, и полиция едва ли стала бы искать партизан в этом направлении. Мне предстояло вести остальных партизан.

2

На вековых буках уже набухли почки, у полноводного бурного потока поднялась крапива, кое-где выглянули желтые головки крокуса и чемерицы.

Лагерь в Жерковском дере выбирали долго.

Мы искали такое место, чтобы густой лес надежно укрывал нас от посторонних глаз, чтобы поблизости имелась вода и чтобы лагерь был удобен для проведения на его территории боевой подготовки, а также для организации обороны.

24 апреля более четырехсот партизан — ветеранов и вновь прибывших — расположились по обеим сторонам Жерковского дере. Это было пестрое, веселое зрелище. Все кусты вокруг были увешаны выстиранным бельем. Повара с винтовками за спиной резали лук, чистили фасоль, склонялись над кастрюлями с варевом, помешивая его. Пекари месили тесто, пекли хлеб в импровизированной пекарне.

Группа Велко вернулась из Горно-Камарци с богатыми трофеями. Помимо продуктов наши товарищи раздобыли винтовки и пистолеты — их реквизировали в общинной управе и у членов общественной силы.

Новички пока разместились по «землячествам». А прибыли к нам люди из Софии, Софийской, Локорской, Новоселской, Пирдопской, Етропольской, Ботевградской околий. Пока новички еще привыкали к обстановке, было целесообразно, чтобы они придерживались своего землячества.

25 апреля Янко вызвал меня к себе и сообщил, что принято решение о сформировании бригады и что я назначен командиром. Моим заместителем назначался Димитр Кирков — Педро, комиссаром — Стамо Керезов.

Командиров, заместителей командиров и комиссаров батальонов, а также остальной командный состав должны были назначить мы сами.

Командиром первого батальона был назначен Ленко, его заместителем Атанас, комиссаром Веселин Андреев — Андро.

Командиром второго батальона стал Тодор Дачев — Стефчо, его заместителем — Бойчо, комиссаром — Илия Йорданов Манов — Дончо.

Халачев возглавил третий батальон. Его заместителем стал бай Стоян, а комиссаром — Коце, который к этому времени уже приобрел немалый опыт в чете «Бачо Киро».

Янко сообщил нам решение главного штаба о предстоящих боевых задачах бригады.

Второй батальон должен был уйти в Югославию, затем соединиться с партизанскими отрядами и бригадами, действующими в Юго-Западной Болгарии.

Третьему батальону предстояло отправиться к Ихтиману, включить в свой состав старых и вновь мобилизованных партизан этого края.

Первый батальон должен был остаться в районе, где он находился сейчас, и продолжать здесь партизанскую борьбу.

В лагере у Жерковского дере собралось больше четырехсот партизан, и только половина из них была вооружена. Остальные имели кто допотопный пистолет, кто штык или кинжал. С таким оружием, конечно, нельзя было вести бои с солдатами и полицейскими.

Второй батальон после прибытия в Югославию должен был получить необходимое количество оружия и боеприпасов. А остальным двум батальонам предстояло самим позаботиться об оружии.

По данным нашей разведки, на станции Саранцы находился довольно большой склад итальянских винтовок, пистолетов, патронов и гранат.

После короткого митинга, на котором Янко рассказал партизанам о ближайших задачах и перспективах борьбы, первый и третий батальоны двинулись на станцию Саранцы, где им предстояло провести операцию по добыче оружия.

Со вторым батальоном остались Педро и я.

Вечером выступили и мы. Над Жерковским дере снова повисла тишина.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

В середине апреля в военном министерстве было созвано расширенное совещание, в котором участвовал и министр внутренних дел. Первым и единственным в повестке дня стоял вопрос о полном разгроме «Чавдара».

Оба министра рассказали о широком размахе предпринимаемых ими мер против «бандитов».

Для проведения намечаемой операции привлекались около тридцати тысяч солдат, жандармов и полицейских и пять тысяч человек из общественной силы.

Войска разбивались на три эшелона. Первому ставилась задача занять все села вокруг мургашской Стара-Планины. После этого в назначенный день регулярные части должны были начать концентрическое наступление, прочесывая каждый хребет, каждый овраг, каждый куст.

Второй и третий эшелоны должны были образовать такую густую сеть заслонов, чтобы через нее не могла даже мышь проскочить. За кольцо блокады не должен был уйти живым ни один партизан.

Полицейским отрядам и общественной силе предписывалась полная боевая готовность. Их задача заключалась в том, чтобы выследить партизан и направить по их следам крупные военные и жандармские силы.

Полная изоляция партизан от населения считалась особенно важным элементом операции. Голод должен был стать надежным союзником правительства.

Пастухи, чабаны, дровосеки, угольщики — все, кто работал в горах, были предупреждены, что им запрещается брать с собой еду больше чем на один день. Если у кого-либо в торбе найдут целую буханку хлеба, он будет считаться помощником партизан и его ждет смерть. Сельские стада и отары уводились с горных пастбищ. Их разрешалось пасти самое большое в двух километрах от села. Эта мера должна была свести до минимума возможности партизан реквизировать скот.

Общее руководство боевыми действиями по ликвидации «Чавдара» возлагалось на военное министерство. Начало проведения операции было назначено на 28 апреля 1944 года.

2

Вечером 25 апреля первый и третий батальоны находились в негушевском лесу. Отсюда одна группа, составленная из бойцов обоих батальонов, под командованием Халачева быстрым маршем подошла к станции Саранцы и под покровом темноты незаметно ее окружила.

На платформе находился почти весь персонал станции. Негромкое, но повелительное «Стой!» заставило всех покорно поднять руки.

В аппаратной был посажен партизан. Остальные участники операции не мешкая направились к складу. Их повел один из станционных рабочих. Глаза партизан загорелись, когда они увидели столько оружия. В донесении начальника околийской полиции об этой операции говорилось следующее: «Подпольщики взяли из склада 80 винтовок — сербских, греческих и итальянских, 220 пистолетов «маузер», 40 пистолетов «парабеллум», 18 ящиков с патронами и 25 тысяч левов»…

Партизаны забрали все оружие, но на складе осталось еще много ящиков с патронами — десятки тысяч патронов, которые враг мог использовать против нас. Этого допустить было нельзя. Стефан оглянулся и увидел железнодорожника:

— Керосину! Один бидон. Если нет, принести все лампы!

Халачев облил склад керосином и скомандовал:

— В колонну по одному — шагом марш!

Он поджег склад и бросился догонять колонну. Через мгновение пламя пожара озарило небо. Началась бешеная канонада. Патроны в ящиках рвались, как гранаты…

3

Двадцать партизан из батальона Ленко во главе со своим командиром двинулись к селу Негушево. Остальным было приказано ждать возвращения двух групп.

Не раз наши боевые группы для маскировки использовали солдатскую и полицейскую форму. Вот почему в одной из инструкций дирекции полиции категорически предписывалось:

«С недоверием относиться к форме. Подпольщики располагают полицейскими, солдатскими и офицерскими формами и знаками различия…»

Однако враг был бессилен перед партизанской находчивостью.

Группа полицейских, плотно окружив десятерых партизан со связанными за спиной руками, вошла в Негушево. Полицейские, держа палец на спусковом крючке винтовок, грубо покрикивали на арестованных. Ленко рассчитал верно. Никому и в голову не могло прийти, что достаточно одного движения рук, как веревки спадут, и что в карманах «арестованных» лежат пистолеты и гранаты.

Группа достигла центра села и здесь неожиданно рассыпалась. «Охрана» и «пленники» бросились к общинной управе, к корчме, где собрались засидевшиеся допоздна пьяницы. Через десять минут уже горели общинные архивы. Оружие общественной силы перешло в руки партизан, а пишущая машинка пополнила походную канцелярию батальона.

Обе группы, посланные на задание, вернулись почти одновременно. Радость была велика. У нас появилось продовольствие.

Командиры обнялись на прощание, и батальоны двинулись каждый в своем направлении…

4

Рассвет 26 апреля застал нас в горах. Путь лежал через реку Искыр к Црна-Траве.

Со вторым батальоном пошли Педро, Митре, Цветан и Миле.

Утро выдалось влажное, туманное, погода быстро портилась. От солнечных дней, проведенных в Жерковском дере, остались одни воспоминания.

Ко мне подошел Педро. При проверке выяснилось, что недостает одного партизана — новичка из Локорско. Как телеграфно-почтового чиновника, мы собирались назначить его радистом батальона, после того как раздобудем рацию. Спросили о нем товарищей. Оказалось, что с ночи его никто не видел. Видно, испугался и убежал.

Я посоветовался с товарищами из штаба батальона, и мы решили перенести лагерь в овчарни на Драгуне. Плохая погода неожиданно оказалась нашим союзником — густой туман укрыл нас, как ночная темень. Высланная вперед группа доложила, что там никого нет, и мы расположились под навесом.

На Драгуне мы должны были оставаться до вечера 28 апреля, пока не вернутся наши разведчики.

Еды у нас было всего на два дня. Я приказал интенданту уменьшить пайки вдвое.

— Это что, все? — не выдержал один из новичков при виде своей порции мамалыги на обед.

— Это еще только цветочки, — ответил Стоян. — Когда дают так много мамалыги, кричи «ура». До настоящего голода еще далеко…

Дезертировавший телеграфно-почтовый работник уже на второй день, 27 апреля, пришел с повинной в полицию и Локорско. Специально прибывший из Софии высший полицейский чиновник долго и детально его допрашивал. Но по установившемуся у нас правилу о предстоящих действиях знал всегда ограниченный круг лиц. Потому и на этот раз полиции не удалось узнать, куда направлялись наши батальоны. Сведения предателя лишь подтверждали данные полицейской разведки о том, что мы находимся в кольце блокады.

26 и 27 апреля кольцо из солдат, жандармов, полицейских и членов общественной силы окончательно замкнулось. Разведчики донесли, что на каждом мосту, у каждого брода выставлены засады и группы наблюдения. Группа Христо Рускова, которую мы выслали на разведку, несколько раз натыкалась на засады и вступала в перестрелку.

Стало ясно, что враг готовится к наступлению, однако не предпринимает пока ничего, опасаясь, что может вспугнуть нас и тем самым обречь на провал генеральный план уничтожения партизан.

Утром 28 апреля по Локорскому каналу прибыл начальник штаба зоны Здравко Георгиев. Он сразу же спросил:

— Где Янко?

Янко ушел из Жерковского дере с группой наших связных, и, где он находился в данный момент, я не знал.

— Есть новые распоряжения…

Задачи бригады изменились. Вместо того чтобы отправляться к Црна-Траве, мы должны были установить связь с батальоном Ленко и двигаться к Родопам, а там действовать с партизанами Пловдивской и Пазарджикской повстанческих оперативных зон. С этой целью туда направлялись и другие партизанские части из Западной Болгарии.

Мы немедленно послали людей отыскать батальон Ленко, назначив встречу с ними 1 мая на горной турбазе «Владко».

Я и Калоян сидели у огня в одной из хижин и обсуждали план будущих действий бригады, когда вбежал запыхавшийся Миле:

— Лазар, по гребням от Локорско и Кремиковцев двигаются колонны…

В бинокль я увидел солдат. Их было больше сотни. С ними шесть пулеметов и три миномета. И очевидно, это еще не все силы противника. Вступать в бой не имело смысла, поэтому я приказал всему батальону отходить через реку Елешница к селу Ябланица.

Одна группа ушла вперед, чтобы поскорее занять перевал через Ябланский хребет и прикрыть нас на случай нападения. У перевала нас встретили двое из группы охранения и доложили, что все в порядке.

После часа такого перехода, несмотря на холодный ветер, все были мокрыми от пота.

На Ябланском хребте я отдал приказание Стефчо отвести колонну на северный склон и сделать там привал. Мы с Калояном остались наблюдать за передвижением противника. Солдаты издалека выглядели маленькими, словно игрушечными. Видимо, они нас не заметили и решили, что дальнейшие поиски партизан бессмысленны.

Утром 29 апреля мы приблизились к северной окраине Ябланицы. Педро с несколькими бойцами пошел выяснить обстановку в селе, а мы остановились, дожидаясь, когда подойдет весь батальон.

Через час разведчики вернулись. Солдат и полиции в селе не было.

Мы с Калояном подошли к одному двору — выбрали его для ночлега. Навстречу высыпала вся семья: отец, сорокалетний усатый мужчина с коротко подстриженными волосами, его жена, статная крупная женщина, и трое детей — от восьми до двенадцати лет.

Хозяева встретили нас радушно, а дети не отходили ни на шаг, пока мать не прикрикнула на них. Следующий день мы решили провести в селе, а ночью отправиться к турбазе «Владко».

Я навестил всех товарищей, разместившихся в соседних домах. И везде, куда я заходил, меня встречал аромат вкусной еды. Девушки, которые знали, что мы весь день пробудем в селе, склонились над корытами, стирали белье партизанам, чинили им одежду. У дверей одного дома меня встретила Анче Вескова:

— Товарищ командир… можно спросить?

— Спрашивай.

— Будем мы праздновать Первое мая? Молодежь интересуется.

— А что вы предлагаете?

— Сначала вы с комиссаром выступите, а потом можно нам повеселиться?

— А как же! Обязательно.

А на улице валил снег, крупный, пушистый. И это накануне 1 Мая! Мы радовались снегу — он скрыл наши следы. Но если так будет продолжаться и дальше, путь через горы станет для нас намного труднее. Прокладывать дорогу по такому снегу — дело тяжелое.

Мы решили оставить Ябланицу после полуночи. В сумерки выслали одну группу обследовать путь. Она ушла в направлении, противоположном тому, в каком нам предстояло двигаться. Если в селе появится полиция, жители могут чистосердечно сказать, что мы спустились по реке Елешница на запад.

В это же время выступила и группа Тодора Дачева из пяти человек. Перед ней стояла задача установить связь с военным постом в Искырском проходе.

Всем партизанам было приказано ложиться спать перед дорогой, а жителей мы попросили погасить лампы: нужно было соблюдать светомаскировку.

Пополнив запасы продовольствия, батальон оставил село и двинулся на север. Снег перестал валить, но задул студеный, леденящий ветер. На рассвете мы вышли к верхнему течению реки Елешница и стали дожидаться возвращения товарищей, посланных нами в обратном направлении, чтобы ввести в заблуждение противника…

Наступило 1 Мая 1944 года.

5

Одной-единственной песней можно было закончить наше первомайское торжество в горах — «Интернационалом». Много лет его пели только во время уличных демонстраций и митингов, когда на нас налетала конная полиция, или в каком-нибудь доме, но тихо, так, чтобы через стены наружу не долетал ни один звук.

А сейчас здесь, в горах Стара-Планины, мы пели во весь голос, эхо подхватывало наш гимн и разносило от вершины к вершине.

Вдруг ко мне подбежал часовой:

— Товарищ командир, по Буховскому хребту какой-то человек идет!

Я приказал задержать его и привести ко мне. Через час двери хижины открылись. Это был наш самый старый ятак — дед Милутин. Я вскочил и обнял его, поздравил с праздником, а он, оглядев сидевших вокруг меня людей, негромко сказал:

— Есть новости, Лазар. Плохие. Все горы блокированы войсками и жандармерией. В одном только Бухово около шестисот человек с пулеметами, минометами и орудиями. То же самое в Желяве, Елешнице, Сеславцах, Кремиковцах… Кругом войска. И говорят, что еще придут. Решили они, Лазар, покончить с вами… — В голосе деда Милутина звучала тревога.

— Не бойся, дед. Мы пришли в горы не для того, чтобы умирать.

— Так-то оно так, детки, только громадная сила идет на вас.

Да, надо было скорее соединиться с батальоном Ленко и вместе уходить в Родопы. Ко мне подошел Митре:

— Пора выступать, Лазар.

По плану Митре должен был отправиться в Чепинци, связаться там с нашими товарищами — солдатами и взять у них оружие. Встречу с Митре мы назначили через два дня на турбазе «Владко».

Сотни раз мы расставались с ним, сотни раз встречались. Целых два года, день в день, воевали вместе. Попрощались мы просто, думали — скоро опять увидимся. Однако нам никогда больше не удалось увидеть друг друга.

Долго никто не знал, что случилось с Митре. Одни предполагали, что он установил связь с новым партизанским отрядом, другие — что, возможно, ушел в Югославию, но никто не хотел верить, что он погиб.

О гибели Митре я узнал уже после 9 сентября. Однажды я допрашивал двух офицеров-фашистов в Новоселцах. Один из них вот что рассказал:

— Мы уже прочесали лес, когда заметили какого-то человека, промелькнувшего между деревьями. Мы стали стрелять ему вслед. Я решил, что он не один, и приказал солдатам развернуться в цепь. Мы обнаружили его в густом терновнике и начали стрелять. Он тут же ответил и убил одного из солдат. Мы окружили его и стали поливать огнем из автоматов. Полчаса длилась перестрелка. Наконец выстрелы из терновника замолкли. Я подал сигнал прекратить стрельбу и послал двух жандармов узнать, чем все кончилось. Один из них позвал меня и сказал: «Господин капитан, он выстрелил из пистолета себе в рот». Я подошел к убитому. Наши пули его даже не поцарапали. Так что мы не виноваты в его смерти, господин полковник.

— Как он выглядел?

Офицер пожал плечами:

— Лицо его было обезображено.

— Какое оружие у него было?

— Маузер с деревянной кобурой.

В отряде такие пистолеты были только у троих: у Митре, Цветана и у меня. Я показал офицеру свой.

— Такой у него был?

— Точно такой, господин полковник. Но мы не виноваты в его смерти. Он сам покончил с собой. У него уже не оставалось патронов.

…Вечерело. Батальон был готов в путь.

6

С боевым настроением встретили Первое мая и остальные два батальона: батальон Халачева — под вершиной Баба, а Ленко — на горной турбазе «Владко».

За эти дни батальоны провели по одной операции в Ботунце и Долни-Камарцах. Везде их радостно встречало население.

В разгар первомайского торжества двери турбазы «Владко» открылись, и вошел Доктор. Не снег и усталость, не длинный путь и голод ссутулили и состарили его.

Товарищи повскакали, окружили Доктора:

— Что с тобой?

Доктор тяжело опустил руки:

— Васко… Убили его…

— Васко?!

Никто не хотел верить этому. Разве может Васко умереть? Такой веселый и жизнерадостный!

Упавшим голосом Доктор закончил свой рассказ:

— Я слышал несколько автоматных очередей и один-единственный пистолетный выстрел… из пистолета Васко… Тогда я пошел сюда…

Доктор ошибся. 28 апреля жандармы действительно стреляли в сосновом лесу над Осоицами, действительно прозвучал одинокий пистолетный выстрел. Но не из пистолета Васко.

В тот раз жандармам не удалось обнаружить молодого героя. На другой день наши друзья из ближнего села встретились с ним. Рана на ноге заживала, и Васко мечтал о том часе, когда он снова уйдет в горы.

К нему прислали фельдшера Цвятко Антонова из Лесново, и они стали дожидаться, когда придет связкой из отряда.

12 мая рота жандармов снова начала прочесывать лес. Неожиданно они заметили двух человек, укрывшихся под срубленными ветками. Один был ранен и не мог бежать, а другой, видимо, не хотел оставить раненого товарища.

Начался бой. Но он не мог длиться долго: патроны у партизан были на счету. Последний кусочек свинца они оставили для себя. В пистолете Васко был один патрон. Васко медленно поднялся и прислонился к сосне. Жандармы перестали стрелять. Неужели этот партизан решил сдаться?

— Ну идите, хватайте меня!

Жандармы в недоумении переглядывались. Чего он хочет? Не сошел ли с ума?

— Ну берите же!

Жандармы неуверенно направились к нему. Один партизан уже лежал убитый. А этот едва держался на ногах. Последнее усилие — и граната, брошенная Васко, разорвалась среди жандармов. Снова затрещали автоматы.

В пистолете Васко оставался еще один патрон, и он направил пулю себе в сердце.

2 мая Васко был объявлен первым героем бригады.

7

Командование бригады вместе с командирами и комиссарами батальонов собрались в одной из комнат турбазы «Владко».

Калоян сообщил о партийном решении, которое меняло все наши планы. Споров и обсуждений не могло быть. Приказ нужно выполнять! Перед нами были поставлены важные и срочные задачи, которые не терпели отлагательства.

Наш партизанский район не мог остаться без отряда. Нужно было отобрать группу опытных, хорошо знающих местность партизан и командиров, которые связались бы с ятаками и прикрыли бы наш отход. А это было совсем не простое дело.

Более опытного и находчивого командира, чем Тодор Дачев, лучшего комиссара, чем Веселин Андреев, для выполнения такого исключительно тяжелого задания мы не могли найти. При этом вновь созданному батальону необходимо было в ближайшее время вырасти численно и превратиться в крупный партизанский отряд.

Командиром первого батальона остался Ленко, комиссаром назначили Илию Манова (Дончо).

Командиром второго батальона стал Борис Тошков (Атанас), а комиссаром — Аспарух.

Каждый батальон был разбит на три четы. Комиссаром одной из чет второго батальона стала Калина Вескова.

Организационная работа, распределение командного состава бойцов заняло еще несколько часов. Была уже глубокая ночь, когда все улеглись отдыхать.

Давно в комнате раздавалось басовитое похрапывание Доктора, а Калоян все ворочался на своем месте.

— Ты что не спишь? Вши, что ли, заели?

Здравко оперся на локоть:

— Другое меня заело…

Снаружи выл ветер.

— Понимаешь, Лазар… Горы блокированы жандармами и войсками. Села тоже. Если мы спустимся куда-нибудь за продуктами, обязательно будет драка. А нам нужно поскорее добраться до Родоп…

— Знаю.

— Что будут есть люди?

— Монастырскую еду!

— Что? — не понял Здравко.

— Предлагаю сходить в елешницкий монастырь. Ты же знаешь — монахи бедными не бывают.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

1

Двадцать «пекарей», «поваров» и «мясников» во главе с Цветаном выстроились перед турбазой «Владко». Они отправились в елешницкий монастырь, чтобы добыть продукты для похода в Родопы.

Указания гласили: блокировать монастырь, задержать всех находящихся в нем, достать продуктов на три дня для двухсот пятидесяти человек.

— Смотрите с монашенками поаккуратнее себя ведите…

— Ладно, Лазар…

В сумерки оба батальона оставили турбазу и двинулись к монастырю. Стоявший у ворот часовой встретил нас и доложил, что все в порядке и что монашенки собраны в одном крыле монастыря.

Построенный во времена турецкого ига, монастырь выдерживал осаду и разбойников и башибузуков[11]. Его постройки образовывали правильный четырехугольник с большим внутренним двором. Высокая стена придавала монастырю вид небольшой крепости. Разместив батальоны, Калоян, Педро, Ворчо и я пошли к игуменье. В просторной комнате с иконами нас встретила женщина с поседевшими волосами. Мы чинно поприветствовали ее, она подошла и подала руку:

— Добро пожаловать.

Мы присели на низенькие стульчики, предложенные нам игуменьей. Смотрела она спокойно.

— Вы знаете, что мы партизаны?

— От ваших людей узнала, сын мой.

Ее ровный голос не выражал ни тревоги ни недовольства.

— Какие-нибудь жалобы есть?

— Нет, сын мой. Только вот закрыли нас здесь.

— Простите, но иначе нельзя…

Я начал говорить ей о нашей борьбе с фашистскими захватчиками, о нашей мечте завоевать свободу для всех людей. Ни один мускул не дрогнул на лице игуменьи. Оно оставалось все таким же спокойным, будто ничто земное ее не трогало.

— Мы пришли к вам с просьбой. Дайте нам продуктов. За часть мы заплатим, а за остальное оставим расписку. И еще просим вас не сообщать полиции, сколько нас и куда мы ушли.

Игуменья чуть вздрогнула. Лицо ее покрыл легкий румянец:

— Упаси господь, сын мой! Предавать ближнего — величайший грех.

Она помолчала, а потом тихо сказала:

— Об одном вас попрошу: не забирайте все.

— Будьте спокойны. Мы возьмем столько, сколько нам нужно, и не больше.

Прощаясь, она подала нам всем руку и произнесла:

— Да хранит вас бог…

Мустафа и его помощники испекли хлеба для неприкосновенного запаса и снова замесили тесто. В монастырской кухне наши повара приготовили курбан[12] из двух баранов и свиньи. Мясники освежевали телку, а после нее такая же участь ожидала корову, приведенную из хлева.

— Лазар, мед есть, — сказал мне Цветан.

— Надо взять немного. Мед — отличное лекарство.

Скоро ужин был готов, и я отдал необычный в партизанских условиях приказ:

— Наедаться до отвала!

Приказ этот был встречен с энтузиазмом.

После ужина я приказал всем сразу же ложиться спать. Ведь нам предстоял продолжительный и полный неизвестности поход.

Группа Миле, в которой были преимущественно старые, опытные партизаны, заняла позицию примерно в километре от монастыря. Мы выставили часовых, и все завалились спать.

2

— Товарищ командир, товарищ командир!

Кто-то сильно тряс меня за плечо. И тут же я услышал выстрелы — один, другой, третий, затем нестройный залп.

Тревога прогнала сон. Я открыл глаза. Надо мной стоял Ворчо:

— Товарищ командир, стреляют!

Стрельба разбудила всех. Ко мне прибежали командиры обоих батальонов.

— Построить людей! Взять ранцы с продуктами! Проверить оружие!

Ленко и Атанас стремительно выскочили наружу. Я услышал их голоса. Они отдавали команды кратко, спокойно.

Занимался рассвет. Был пятый час утра. Шум боя нарастал. Заговорили тяжелые пулеметы. Я уловил их отдаленное торопливо-прерывистое кваканье. Это были «максимы».

Видно, на нас наступала целая дружина[13]. Противник, конечно, превосходил в численности и вооружении, зато у нас была более выгодная позиция. Мы поднялись с Калояном на длинный деревянный чердак.

«Если нас не окружат…» И Здравко и я одновременно подумали об одном и том же. «Если нас не окружат, мы легко справимся с противником».

Немного погодя прибежал Шомпол.

На дороге к монастырю показалась колонна солдат. Впереди шагали два офицера. Они, очевидно, не подозревали, что партизаны находятся так близко, поэтому шли в открытую. Миле доложил мне об этом.

— Сколько их?

Шомпол задумался:

— Двести… или триста… Но конца колонны еще не видно.

— Немедленно возвращайся. Задержите противника, без приказа позицию не оставляйте!

— Есть, товарищ командир!

Я припал глазами к биноклю и осмотрел гору справа. По ее гребню двигалась войсковая колонна. Слева на гребне другой горы я увидел то же самое. По грубому подсчету, в трех колоннах на нас двигалось больше тысячи человек.

Неужели кто-то успел сбежать из монастыря и предать нас? Бой с тысячью или полутора тысячами отлично вооруженных солдат не предвещал ничего хорошего.

Оставался единственный путь — уходить через северные ворота монастыря, быстро пройти через лес и занять гребень, ведущий к Мургашу. Если бы нам удалось вовремя подняться наверх, опасность миновала бы.

Я приказал отходить первым батальону Ленко. Латин открыл тяжелые деревянные ворота и перешагнул через высокий порог. В этот миг со стороны левого ската застрочил пулемет. Латин сделал несколько шагов и упал на снег.

— Назад! — крикнул Ленко, схватив за плечо партизана, уже вышедшего за ворота.

— Что там?

— Латина убили! Стреляют с противоположного хребта!

Пулемет замолчал на какое-то мгновение, а затем снова заговорил. Единственный путь отхода был отрезан. Правда, мы могли спуститься вниз, в овраг, но это означало бы для нас верный, полный разгром.

Оставалось одно — невзирая на стрельбу, проскочить простреливаемое пространство примерно метров в двадцать. Можно было воспользоваться паузами между пулеметными очередями.

Я быстро прикинул: потребуется по одной минуте на человека, а всего — минут двести пятьдесят.

— Ленко!

Командир батальона вытянулся передо мной в ожидании приказа.

— Отправляйся с первой четой, займи высоту напротив. Подави огонь пулеметов противника и останови продвижение колонны!

Ленко повел своих людей и первым выскочил на простреливаемое пространство. За ним последовал второй партизан, третий…

Я вздохнул облегченно. Все-таки можно преодолеть эту зону огня. Наверное, придется потерять при этом несколько человек, но другого выхода нет; иначе погибнут все.

— Атанас!

Командир второго батальона не нуждался в длинных объяснениях. Нужно было найти лестницы, все лестницы, какие отыщутся в монастыре, и перебраться по ним через монастырскую ограду. Здесь тоже придется пересекать простреливаемый участок, но, пока противник сориентируется, его смогут преодолеть человек двадцать — тридцать.

Вслед за первой четой из монастыря выбрались все члены штаба. Первым двинулся Здравко, за ним я. Пулеметы не стреляли, но вокруг меня стали вздыматься снежные фонтанчики. И тут я понял, что пули долетали до меня раньше звука выстрелов.

— Лежи, Лазар! Лежи, а то убьют!

Я осмотрелся. Оставалось всего три метра до безопасной зоны. Еще один бросок вперед, потом еще один — и я оказался рядом с Калояном. Он протянул мне руку:

— Не попали в тебя?

Я ощупал лицо, ноги, спину:

— Кажется, нет.

В нескольких шагах от нас залег Ленко. Он вопросительно смотрел на меня.

— Быстро занимайте гребень! Пусть оттуда два-три человека откроют огонь по пулеметным расчетам, а остальные преградят путь колонне!

Ленко побежал и вдруг по пояс провалился в снег. Ко мне приблизился Атанас:

— Товарищ командир, пока все нормально, ни одного раненого!

Огонь противника утих. Передышка длилась всего минуту, но за это время успели перебежать через опасное место большинство товарищей.

Атанас оставил одну группу прикрывать отход последних бойцов. Прибежал связной от группы Миле. Я сказал ему, чтобы он передал мой приказ: постепенно отходить, оставаясь в арьергарде. Затем с основными силами двух батальонов мы направились к хребту. Дорожка, проложенная в снегу бойцами Ленко, помогала нам быстро идти. Шум боя постепенно удалялся.

С того момента как прозвучал первый выстрел, минуло больше трех часов. Итог оказался в нашу пользу. Мы потеряли только одного бойца — Латина, противник же — несколько человек убитыми. Еще в самом начале боя Миле первым выстрелом сразил офицера, возглавлявшего колонну.

— Кажется, мы вырвались, Калоян. — Здравко Георгиев вытер пот со лба.

Мы уже достигли хребта. Я отдал команду остановиться на привал. После такого напряжения он был совершенно необходим.

— Садись, привал! — крикнул Ворчо и сам лег на спину.

3

Я поднес бинокль к глазам и посмотрел в сторону монастыря. Первые группы солдат противника перебежками уже приблизились к нему. Пулеметная стрельба стихла. Колонна, двигавшаяся по хребту, находилась в километре от нас. Она тоже остановилась.

Я посмотрел в бинокль в восточном направлении и замер: по Чурскому гребню двигалось несколько колонн противника. В хвосте колонн шагали кони, навьюченные тяжелыми пулеметами и минометами. Я взглянул на Желявский гребень — с интервалом в пятнадцать минут одна от другой шли четыре колонны. На Буховском гребне — та же картина.

По четырем перпендикулярным к Мургашу гребням наступали войсковые части. Тут было, наверное, не меньше пяти тысяч солдат. Я позвал Здравко и подал ему бинокль.

— Направляются к Центральному Мургашскому хребту. Если они окажутся там раньше нас…

Решение созрело быстро. Нужно опередить противника, занять раньше Мургашский хребет, а оттуда направиться к Витине. Враг начал крупную операцию против нас. Надо было выскользнуть из готовившегося кольца окружения и выйти на свободную местность. От Витины мы намеревались совершить стремительный марш, перевалить через Средна-Гору, а оттуда продолжить путь к Родопам.

Первая чета батальона Ленко была вооружена лучше всех и состояла из старых, опытных партизан. Перед ней мы поставили задачу остановить противника, который снова стал наступать.

Колонна тронулась с места. Скоро она вытянулась по хребту, словно огромная черная змея. Снег ярко блестел на солнце.

Снова завязался бой. Застрочили вражеские автоматы и пулеметы, но первая чета не отвечала. Она получила приказ встретить противника залповым огнем, когда он приблизится.

— Товарищ командир, наши бегут! — В голосе Атанаса слышалось с трудом сдерживаемое негодование.

Весь штаб остановился. Несколько человек из первой четы залегли на хребте и открыли огонь. Остальные бежали в нашу сторону, иногда оглядываясь назад.

Если бы мне сказал кто-нибудь, что они побегут, я бы не поверил. Это были коммунисты, опытные партизаны, это были лучшие наши бойцы, которым я доверил судьбу целой бригады.

Приказ был категорический. Пока не будет подан сигнал к отходу, никто не имел права оставлять позицию. Даже если сама смерть станет угрожать им, все равно они обязаны были ждать приказа.

Так бывает на войне. Так было и в период партизанской войны. Спасая всю бригаду, одна чета могла погибнуть. А эта чета отступала, бежала, предавала своих товарищей… Никогда в жизни я не переживал более тяжелых минут. Может быть, у них кончились патроны? Не могли эти люди оказаться трусами и дезертирами!

Комиссар батальона Ленко стоял рядом со мной, до крови прикусив губы.

Противника нужно было остановить любой ценой, иначе он нас настиг бы, навязал бой, и тогда колонны, двигавшиеся по Желявскому и Чурекскому гребням, замкнули бы кольцо вокруг нас.

— Второй чете выдвинуться вперед! А Ленко с первой четой пусть немедленно нас догоняет.

— Есть, товарищ командир!

Позади нас с новой силой разгорелась перестрелка. Я намеренно отстал. Мне скорее хотелось увидеть Ленко, узнать, что случилось. Когда они догнали нас, я спросил:

— Почему оставили позиции без приказа? Почему побежали?

— Лазар… — (Неужели он станет оправдываться?..) Его голос дрожал: — Товарищ командир, чета не побежала…

— А что же это?!

Рядом с Ленко стоял боец с винтовкой в руке. Ленко взял ее и подал мне:

— Винтовки не стреляют. Новые, что в Саранцах взяли.

Я схватил винтовку:

— А вы их опробовали до этого?

— Только несколько штук. Они стреляли…

Я нажал на спуск. Ударник стукнул совсем не сильно, глухо. Я вытащил затвор и стал быстро разбирать его. Боевая пружина была в густой смазке. Разумеется, такая винтовка не могла стрелять.

Я вытащил свой платок и быстро снял смазку. Собрал затвор и загнал один патрон. Выстрелил.

— Как видишь, стреляет! Почистить все винтовки на ходу! И не только в первой чете. Доложите, когда из них можно будет стрелять.

Продолжать путь по хребту для нас значило попасть под огонь минометов и тяжелых пулеметов. Поэтому мы повернули к правому лесистому склону. Это должно было ввести в заблуждение противника, наступавшего по восточным хребтам.

Для обеспечения левого фланга я выслал группу Миле с задачей занять седловину западнее Мургаша и продержаться, пока мы не поднимемся на вершину. Лишь после этого группа могла отойти и присоединиться к нам.

Снова двинулись вперед. Надо было как можно скорее занять вершину, чтобы стать хозяевами положения. Пять тысяч солдат мне больше не казались огромной силой. Если мы займем Мургаш, путь к Витине будет свободен.

Через лес идти куда труднее, чем по хребту. Там ветер сдул весь снег, а здесь он в два раза глубже.

В полдень мы достигли подножия вершины. До нее оставалось около километра. Совсем немного!

Здравко схватил меня за руку:

— Лазар, смотри!

К Мургашу спешила колонна противника. Видно, она прошла через Чурек. Дальше показалась еще одна войсковая часть. За ней — вторая, третья.

Штаб собрался на совещание.

Надо атаковать Мургаш! Предложение неплохое, но против нас уже было не меньше семи — восьми тысяч, солдат и жандармов. Я осмотрел северные склоны гор. Поросшие лесом, они казались тихими и спокойными.

В это время нас догнала вторая чета из батальона Ленко и группа Миле. Я объявил короткий отдых, чтобы за это время все успели перекусить. Хлеб, испеченный Мустафой, показался на редкость вкусным.

4

Мы снова тронулись в путь. В арьергарде осталась вторая чета батальона Ленко. Вскоре вошли в лес и стали быстро спускаться по Калояновой возвышенности, которая тянулась на несколько километров на север, до самого Литаковского хребта.

Здравко и я шли позади всех. Девять часов минуло с начала боя, и тень усталости легла на лица людей. Я взглянул на Здравко. Он еле держался на ногах.

— Остановимся ненадолго?

Я приказал передать в голову колонны, что объявляется пятнадцатиминутный привал, и огляделся. Нужно было организовать непосредственное охранение.

— Мустафа! Приказываю твоему отделению оттянуться назад и занять высоту!

— Ясно!

Не прошло и десяти минут, как наш Мустафа прибежал назад:

— Лазар! Войска с двух сторон!..

— Тревога! — крикнул я, и в тот же миг слева и справа затрещали автоматы и пулеметы. Немного погодя открыли стрельбу и колонны противника, двигавшиеся с Мургаша.

Оказалось, что со стороны Ботевградского поля также приближались колонны солдат и жандармов. Мы очутились в центре огромного, сжимавшегося вокруг нас кольца.

Неожиданная стрельба противника, успевшего вплотную приблизиться к нам, внесла растерянность в ряды нашего арьергарда. Кое-кто из бойцов, не слушая команды, бросился вниз по оврагу.

Начался бой по всему фронту. Меткий огонь наших головных подразделений быстро охладил пыл жандармов, жаждавших легкой победы.

В овраге, куда отошли Калоян и Стамо Керезов с группой партизан, тоже кипел ожесточенный бой.

Со мной осталась группа бойцов. Нам предстояло принять на себя главный удар противника, чтобы дать бригаде время для отхода.

Укрывшись за стволом бука, стрелял Миле. В нескольких шагах от меня спокойно заряжал свой карабин Огнян Джотето.

Жандармы лезли с трех сторон. Слышались крики офицеров, за деревьями мелькали фигуры жандармов, из-за каждого дерева сыпались пули. В пятидесяти шагах от меня пробежал офицер с легким пулеметом. Позиция, выбранная им, была очень удобной. С нее он мог отрезать путь к оврагу, единственный, который нам оставался.

Я вскинул автомат и короткой очередью сразил офицера. За ним ползли два жандарма. Первый бросился к пулемету, но, пока он наклонялся, пули из моего автомата достали его. Второй жандарм метнулся назад.

Чтобы прибавить своим солдатам смелости, офицеры заверяли их, что партизаны вооружены плохо, что автоматического оружия у них совсем нет. Неожиданная автоматная стрельба ошеломила нападающих, и они залегли за деревьями.

Бой разгорался. Стреляли со всех сторон, а нам нужно было беречь патроны. Я нажал на спуск автомата и внезапно почувствовал какую-то тяжесть в руке. Взглянул на нее и увидел, что в двух местах рукав набух кровью. Когда пули попали в меня — я не мог понять. Боль пришла неожиданно.

Я взял автомат в левую руку и выпустил еще одну очередь, уже не целясь. Потом засунул раненую руку за борт между двумя пуговицами своей офицерской куртки.

— Лазар, нас окружают!

Кричал Джотето. Я взглянул на Миле, который стрелял укрывшись за буком, посмотрел на остальных партизан и подал команду отходить к оврагу. Все сразу мы не могли отходить. Кому-то надо было остаться. Но кому?..

Товарищи начали отход перебежками. И вот остались только Огнян Джотето, Миле и я.

— Лазар, уходи! — крикнул мне Огнян Джотето.

— Мы будем ждать тебя у реки!

— Иди, иди!

Он подбежал к одному дереву и выпустил целую обойму. Пока я спускался, были слышны звуки его выстрелов. Когда его убили, как он погиб — я не видел.

Внизу у реки Еловица мы догнали одну группу партизан, среди них были Иван Белый и Мустафа. Мы перешли вброд речку и стали подниматься по крутому склону Литаковского хребта. Несмотря на то что кругом еще лежал снег, южный скат начал покрываться зеленью. Деревья с распустившимися почками стояли засыпанные снегом, который летел вниз при каждом дуновении ветра, при каждом прикосновении к стволу, и это казалось неправдоподобным.

Жандармы остановились у реки.

— Скорей к хребту!

На совещании мы решили, что, после того как перевалим через Литаковский хребет, остановимся на отдых в лесу, а ночью пересечем Ботевградское поле на пути к Средна-Горе.

Стрельба повсюду утихла. Куда отошли остальные партизаны — я не знал. Поблизости не было видно никаких следов. Вдруг Миле подбежал ко мне, остановился:

— Ты ранен, Лазар!

Я кивнул.

Миле стал рыться в своем ранце. Он вытащил из него бинт и пузырек с какой-то жидкостью, разрезал рукав моей куртки и сделал перевязку.

Маленькую полянку, где мы остановились, со всех сторон окружали высокие толстые деревья. Я решил, что останемся здесь, и выслал нескольких бойцов в горы на поиски уцелевших товарищей. В этот момент на хребте севернее нас снова разгорелся бой. Стреляли десятки тяжелых и легких пулеметов, автоматов и винтовок. Это батальон Ленко вступил в схватку с основными силами противника, двигавшимися из Ботевграда.

На западе тоже началась стрельба. Жандармы снова вошли в соприкосновение с группой Калояна и Керезова.

По Литаковскому хребту быстро наступала со стороны Мургаша колонна противника. Со мной было около двадцати человек. Единственным правильным решением было спуститься к Врачешской реке, а оттуда снова направиться к Мургашу. Рядом начиналась прогалина, которая вела к реке. Я позвал Миле и Ивана Белого и сказал им о своем плане отхода.

Я попытался подняться, и вдруг перед глазами заплясали красные и зеленые огоньки, все вокруг завертелось в бешеном круговороте. Чей-то голос, словно со дна колодца, крикнул: «Лазар, Лазар!», кто-то пошлепал меня по щекам, и я медленно открыл глаза.

Надо мной склонились несколько товарищей.

— Где мы?

— На поляне.

Я спохватился. Мы же решили, что спустимся по прогалине, а оттуда по поросшему лесом скату пойдем к Злой поляне, где стоят овчарни, в которых можно найти что-нибудь поесть и отдохнуть.

В это время колонна, двигавшаяся по Литаковскому хребту от Мургаша, открыла огонь. Мы стали быстро спускаться к реке и, перейдя ее, остановились в маленькой зазеленевшей буковой роще.

Хлеб, сладкий хлеб Мустафы, казался мне теперь горьким. Раны на руке болели, но сильнее этой боли была тревога за судьбу бригады.

Тогда я еще не знал, что батальон Ленко оторвался от врага, что группа Калояна и Стамо Керезова, хотя и плохо вооруженная, вырвалась из окружения, что после двенадцатичасового сражения из всей бригады погибли шесть человек: Латин, Прокоп Хаджихристов, Михаил Симеонов, Благой Харалампиев — Денчо, Илия Христов — Огнян Джотето и Здравко Иванов.

Тогда я еще не знал, что в этот день мы отбивались от наседавших на нас двенадцати тысяч солдат и жандармов, что еще восемнадцать тысяч ожидали нас в поле, что мы одержали настоящую, большую победу, что вечером в кабинете военный министр отчитывал подчиненных, позволивших «бандитам» выскользнуть из долго готовившейся западни, в которой должна была погибнуть бригада «Чавдар».

Солнце давно закатилось. Настала холодная снежная ночь, и опять — в поход. В темной дали угадывались очертания Мургаша.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

1

Злая поляна встретила нас леденящим ветром. Мы уже восемнадцать часов вели бой и отходили, прошли десятки километров по горам, преследуемые вражескими пулями. Остаток ночи провели в хижине в горах, а на рассвете отправились к Прыдле, где намеревались дождаться вечера.

Вот и Прыдля. Это было 4 мая. Укрывшись в густом лесу, мы с тревогой прислушивались к стрельбе, отзвуки которой время от времени слышались в горах.

Рука сильно болела, меня все время тошнило, есть я ничего не мог.

Группа, с которой мы прорвались через вражеское кольцо окружения, была оформлена как чета, возглавляемая Мустафой. После полудня он и Миле подошли ко мне:

— Лазар, мы предлагаем…

Они предлагали перейти нам вдвоем с Миле через Витинскую реку и по дороге, ведущей к Чуреку, добраться до Осоиц, чтобы там найти врача. Я согласился с ними.

Мы наметили встречу на поляне Папратина, где уже бывали не раз до этого. Контрольная встреча назначалась у камарской сторожки, и я приказал Мустафе вывести чету в лес над Осоицами.

Начало смеркаться, когда мы с Миле спустились к Ботевградскому шоссе. Вокруг было спокойно. Осмотревшись, мы перешли Витинскую речку.

А в это время за нами следили десятки глаз. У начала дороги до Чурека, как и на противоположной возвышенности, были устроены крупные засады. Но нас спас… полевой устав. Устав предписывал беспрепятственно пропускать патруль из двух человек, чтобы на засаду напоролись основные силы противника.

Офицер решил, что мы и есть такой патруль из двух человек и что через десять — пятнадцать минут по уже разведанной дороге пройдут основные силы партизан. Поэтому он дал знак не стрелять.

Мы с Миле медленно поднимались по крутому склону. Здесь снег уже стаял. С двух сторон возвышался молодой буковый лес. Вечер выдался теплый, наполненный ароматом первой зелени, с неумолкающим пением птиц. От снега и ледяного ветра на Злой поляне, от пороховой гари остались только воспоминания. И вдруг со стороны речки раздались пулеметные и автоматные очереди, им ответили винтовочные выстрелы — завязался бой.

— Это наши!

— Не может быть, Лазар. Чета еще на Прыдле. Я же им приказал выступить только в полночь.

Чета Мустафы или еще какая-то другая, все равно это были наши!

Спустя четверть часа стрельба утихла. Перевалив через хребет, мы продолжили путь к Осоицам. Обычно это расстояние можно было покрыть за час, но сейчас нам потребовалось в два раза больше времени. В десять часов вечера мы вошли в село.

Я решил остановиться у бай Павла. Он жил на краю села, а его проворная жена тетя Йота могла меня перевязать не хуже врача.

Я знал, что бай Павел соорудил между двумя комнатами идеально замаскированное укрытие. Там я мог провести несколько дней, пока не спадет температура и не затянутся раны на руке.

Мы осторожно вошли во двор, я тихо постучал в двери. Никто не отозвался. Постучал сильнее — опять молчание. Нажал на дверь — она слегка скрипнула и подалась. Я посветил фонариком. Здесь, видно, недавно были люди — на столе стояла неприбранная посуда.

Мы решили прилечь на широкую лавку у стены, отдохнуть.

— Они где-то здесь. Может, зашли к соседям. Подождем, пока вернутся.

Миле зевнул и вытянул ноги:

— Хорошо бы похлебать чего-нибудь горяченького…

Нас разбудило петушиное кукареканье. Мы вскочили. Было пять часов утра. Кудахтали куры, мычала корова. А где же все-таки хозяева? Вдруг на ступеньках деревянной лестницы послышались легкие шаги. Мы посмотрели в окошко. Сверху, протирая глаза, спускался десятилетний Вецо, младший сын бай Павла. Он открыл дверь в кухню.

— Вецо!

Мальчик испуганно вздрогнул и отступил назад:

— Бате Лазар…

— Входи!

— Бате Лазар, бегите! Они сейчас придут сюда.

— Что случилось?

Глаза мальчика наполнились слезами:

— Вчера забрали маму, папу, бате Ванчо, бабушку. И меня взяли, а потом отпустили. Они сказали, что опять сюда придут…

— Не бойся. Не придут.

Мне хотелось как-то успокоить моего старого друга, с которым мы не раз вели серьезные «мужские» разговоры о гайдуках и партизанах, о битвах и войнах.

— Еще кого-нибудь арестовали в селе?

— Многих. Бай Райко, бай Георгия, бай Йордана, деда Коле, тетю Вецу, тетю Елизавету и еще… А меня отпустили к скотине.

— Ты молодчина. Не боишься?

— Нет…

— Кто в селе, солдаты или жандармы?

— Жандармы, бате Лазар.

— У вас есть что в доме поесть?

— Есть масло в миске.

Мы переглянулись с Миле. Масло без хлеба не очень приятно есть. Но все же нужно было хоть чем-то утолить голод. Мы густо посыпали масло солью и съели по две ложки, запив водой. Остальное завернули в бумагу и положили в ранец.

— Ты, Вецо, сейчас выйди на улицу, посмотри, нет ли кого, и вернись. А увидишь что не так — просвистишь песню о Елене и пойдешь вниз. Понял?

Вецо ушел и скоро вернулся. Путь был свободен. Мы с Миле поспешили к сосновой роще.

Вечером нам предстояло встретиться на Папратине с четой Мустафы. До встречи мы решили пересидеть в роще. Миле два раза перевязывал мои раны, предварительно смазывая их йодом и посыпая… аспирином.

Ведь когда глотаешь аспирин, он помогает. Значит, если и рану посыпать, тоже поможет.

Этой медицинской логике мне нечего было противопоставить, кроме терпения послушного пациента.

2

Контрольная встреча с четой Мустафы не состоялась. Товарищи не явились.

…6 мая мы остановились в сосновом лесу у Буново. Миле отправился в село и вернулся оттуда с половиной жареного барашка, хлебом и бутылкой ракии. Протягивая бутылку, сказал:

— Это для промывания ран. Спирту не нашлось.

Целый день мы отдыхали. Узнали, что в селе полиция и жандармерия начали обыски, шли повальные аресты. Ночью мы поднялись по крутому восточному склону у речки Буновштица. Было холодно, но нам все же удалось немного вздремнуть.

Проснулись в полдень. Осмотрели ближние и дальние вершины, но ничто не говорило об опасности. Я вытянулся и тут же вскочил. Еще немного, и я дотронулся бы до длинной змеи с коричневой зигзагообразной лентой на спине. Она грелась на солнце сантиметрах в двадцати от меня. А в двух шагах от нее переплелся целый клубок змей, образовав пеструю пряжу.

— Миле, змеи!

Он вскочил, уставился на меня сонными глазами.

— Смотри, сколько змей кругом!

Откуда нам было знать, что это место в народе называется «змеярник». Здесь словно собрались все ядовитые жала Стара-Планины.

Мы отыскали по палке, сложили около себя камни и приготовились воевать с гадюками. Мы знали, что укусы их смертельны. Время от времени они поворачивали головы в нашу сторону, высовывали раздвоенные языки, шипели.

Камарская сторожка. Место наших постоянных встреч. Туда мы отправились 10 мая. Ночь выдалась темная, облачная, и мы залегли в придорожных кустах. Долго прислушивались, но ни говора, ни шагов уловить не могли. Подали сигнал, служивший паролем, и тут же от сторожки услышали ответ. Только наши ли это? Мы повторили пароль, и из темноты вынырнуло несколько фигур. В руках они держали винтовки. Мы поднялись на встречу.

— Кто такой?

— Свилен. А ты кто?

Это был Коста Хаджикинов, а с ним несколько товарищей из Пирдопского края.

Мы расцеловались. Я нетерпеливо стал расспрашивать его о судьбе третьего батальона. Коста находился в батальоне до 4 мая, участвовал в боевых операциях, а после этого отправился выполнять партийные задания в селах.

3

2 мая третий батальон оставил горную турбазу «Планинец» под вершиной Бабы и направился к Мирковским горам. Выпавший снег задержал партизан на несколько дней. Запасы продовольствия быстро таяли, и нужно было их пополнять. Группа численностью двадцать пять человек под командованием бай Стояна отправилась в село Буново…

Начальник околийской полиции в своем донесении 7 мая писал:

«В два часа дня 2 мая 25—30 партизан вошли в мельницу Ивана Попова у Буново, забрали 140 кг муки, заплатив за нее по 33 лева».

Группа бай Стояна скоро догнала батальон, и все продолжили путь по глубокому снегу, проваливаясь в него по колено. Вечером партизаны остановились в местности Дерин Ториште на ночлег.

Рано утром к временному партизанскому лагерю подошла дружина капитана Ботева. Она была включена во второй эшелон воинских частей, перед которыми власти поставили задачу не допустить, чтобы партизаны ушли из блокированного района.

Часовой, услышав подозрительный шум, разбудил командира. Халачев отправился на разведку, но вскоре его остановил охрипший голос:

— Стой! Пароль — или буду стрелять!

Блеснула серая сталь немецкого автомата, и его ствол уставился в грудь Стефану.

— Как это стрелять? Я твой командир! — прикрикнул на солдата Халачев, сразу же бросился в сторону и открыл меткий огонь из автомата. Ему удалось отогнать головную группу противника. А за это время батальон приготовился встретить врага.

Бой длился весь день и утих только к вечеру, когда батальону удалось оторваться от противника и выйти к лесочку между Мирково и Бенково.

Рано утром, еще до рассвета, Халачев разбил батальон на две группы и перед каждой поставил боевую задачу. Днем одна группа должна была скрываться в лесу около Смолско, а другая — недалеко от Бенково. Ночью они одновременно должны напасть на оба села, соединиться здесь и снова продолжать путь вместе.

В восемь часов вечера одна из групп напала на Бенково. На другой день начальник общественной силы написал в своем донесении:

«Выслав патруль, я пришел домой. Только сел ужинать — явились двое вооруженных людей, арестовали меня и забрали мою винтовку. Они приказали мне отвести их к лесному и полевому сторожам, у которых они также забрали винтовки…»

В три часа утра вторая группа заняла село Смолско, реквизировала в общинной управе деньги и пишущую машинку. На ней партизаны могли печатать письма и листовки, а также материалы для своей газеты.

4

Мы дали ему имя Орлин. Он был молод, жизнерадостен, знал много песен, прекрасно их пел. И еще был отважен. Когда после нескольких месяцев разлуки мы снова встретились у Жерковского дере, лицо его обросло густой черной бородой.

5 мая батальон вел бой с жандармами между селами Бенково и Радославово. Противник решил любой ценой уничтожить партизан.

Опытный командир, Халачев заметил, что рота жандармов спешит занять хребет, господствующий над соседними высотами.

Вперед пошли Халачев, Орлин, Караджа и Страхил. Четверо стоили целой четы. Хребта они достигли одновременно с жандармами. Четверо против роты. Четыре винтовки против трех тяжелых пулеметов, десятков автоматов.

И все же противник залег, приостановил свое продвижение. Редкие партизанские выстрелы были предельно точны, каждая пуля находила цель.

Хотя бы полчаса! Полчаса, чтобы батальон успел занять следующую высоту, откуда он мог продолжить бой!

Несколько жандармов стали ползком пробираться в тыл оборонявшимся.

Орлин приподнялся и стал стрелять с колена.

— Ложись! — крикнул Велко.

— Они окружают нас!

Десятки винтовок нацелились на храбреца, который спокойно, будто на стрельбище, посылал пулю за пулей. Огненный вихрь пронесся рядом с ним, не задев его.

— Поворачивают! — крикнул Орлин. — Велко, они пятятся назад!

Это были его последние слова.

К тому времени батальон уже отошел. Халачев, Страхил и Караджа простились со своим товарищем.

Когда на хребте воцарилась тишина, жандармы нашли остывшее тело Орлина. Его голову насадили на гладкий заостренный шест. Пронося ее по селам, глашатаи зачитывали специально подготовленный текст: «Это голова командира отряда! Такая участь ждет всех бандитов, поднявших руку на царя и державу».

Недаром его звали Орлин. Это был настоящий горный орел!

5

В отряде бай Марин не имел определенной должности. По старой привычке он продолжал заботиться о снабжении нас продуктами, ведал их распределением и хранением. Когда штаб заседал, когда принимались важные решения, он без приглашения садился между командирами, и никому не приходила в голову мысль, что он не имеет на это права.

В бою между Бенково и Радославово его ранило. Он, уже пожилой мужчина, с трудом сдерживался, чтобы не застонать от боли. Никто не должен был видеть, что он страдает. Однако силы быстро покинули его. Халачев заметил это и приказал одному партизану помочь ему идти.

Когда остановились на короткий отдых, чтобы немного перевести дух, Халачев присел около бай Марина:

— Ну как, бай Станю?

— Тяжело, Велко.

— Потерпи, бай Станю.

— Ведь из-за меня весь батальон задерживается…

— Это не страшно, — успокаивал его Велко. — Сам знаешь: раненого товарища бросать нельзя.

— Знаю. А все-таки лучше оставьте меня. Я как-нибудь сам доберусь до села. А там приютят. И лекарства дадут. Поправлюсь — снова увидимся…

Часовой прервал разговор. На противоположном хребте появился противник.

— Видишь, Велко, опять будет бой.

Командир задумался на мгновение, потом принял решение.

— С тобой, бай Марин, пойдут Найден и Марийка.

На пятый день все трое добрались до Литаково. Ночью Найден отыскал «верного» человека, родственника, который обещал их приютить и достать лекарства. Только эту ночь им нужно провести в лесу, а на следующий день он все устроит и, как стемнеет, придет за ними…

На следующий день этот «верный» человек сообщил о них властям.

Увидев приближающихся полицейских, бай Марин зарядил винтовку и сказал:

— Ребята, бегите, я их задержу!

— Беги, Марийка, мы с отцом их задержим! — крикнул Найден, ложась рядом с отцом и беря на мушку первого полицейского.

— Тате!.. Бате!..

В этих словах Марийки слышались и укор и мольба. Как они могли подумать, что она оставит их здесь и бросится бежать, чтобы спастись?!

Завязался неравный бой. Надежды на спасение не было. Когда патроны кончились, полетели гранаты.

И вот осталась только одна граната. Полицейские стреляли редко. Время от времени один из них кричал:

— Сдавайтесь, если хотите остаться живыми!

Трое переглянулись. Им обещают сохранить жизнь? Но какая это будет жизнь?

Марийка погладила гранату и прижала ее к груди:

— Тате, батко…

Оба подошли к ней, обняли ее.

Пальцы Марийки не задрожали, когда она выдернула чеку гранаты.

Старый солдат Марин Найденов считал: «…двадцать один, двадцать два, двадцать три…»

На мгновение мозг пронзила страшная мысль: неужели граната не взорвется?

6

7 мая начальник околийской полиции направил по инстанции доклад:

«О перестрелках, которые мы вели с партизанами последние четыре дня, ничего значительного сказать нельзя. Убит один партизан, трое пойманы…»

Потери партизан действительно были невелики, но батальон остался без продовольствия, и Халачев решил 16 мая, невзирая на жесткую блокаду, захватить Лыджене, Пирдопской околии, и запастись продуктами. Операция была проведена без потерь, но результаты ее оказались незначительными. Напуганное население пряталось по домам, и едва партизаны покинули село, как жандармы узнали об этом. Начались массовые аресты в Лыджене, Душанцах, Мирково.

24 мая батальон вошел в село Рибарица, Тетевенской околии, где добыл продукты и изъял оружие у членов общественной силы. Поднятые по тревоге жандармы и полицейские бросились по следам батальона. 25 мая халачевцы вступили в ожесточенный бой под вершиной Вежен.

Главный штаб Народно-освободительной повстанческой армии (НОПА) приказал третьему батальону оставить Чавдарский район и направиться в Ихтиманский край, в Родопы, где вместе с ихтиманцами он должен был войти в состав новой бригады.

Весь май батальон вынужден был вести бои и постоянно передвигаться, чтобы вырваться из кольца блокады, установленной во сто крат превосходившим его противником. Только в конце месяца блокада стала ослабевать. Оставив группу партизан в Пирдопском крае, Халачев примерно с семьюдесятью бойцами отправился в Среднегорье, где встретился с отрядом имени Георгия Бенковского. Оба отряда напали на село Мечка. В середине июня в батальон влилась Ихтиманская партизанская группа и оформилась как третья чета батальона. Отсюда халачевцы, выполняя поставленную задачу, ушли в Рилу и Родопы, где действовали до сентября.

26 июня третий батальон занял село Горна-Василица.

13 июня было совершено нападение на мандру у Белкемена.

11 июля двадцать партизан во главе с командиром Стефаном Халачевым захватили лесничество у курорта Юндола. Нападение было таким внезапным и стремительным, что находившийся там целый эскадрон в панике разбежался, бросив оружие.

На следующий день было совершено три нападения. Одна группа во главе с комиссаром Калайджиевым заняла село Свети-Тек. Вторая группа во главе со Стояном Хаджипенчевым захватила Аврамовы Шалаши. Третья группа во главе со Стефаном Халачевым овладела станцией Белица. Внезапность операции дала отличные результаты. Охрана была разоружена, и у чавдарцев стало на десять винтовок больше. Кроме того, они захватили двадцать гранат и много патронов.

22 июня батальон, в который непрерывно вливались новые бойцы, напал на село Якоруда.

Охрана, находившаяся в селе и на станции, по расчетам местных властей, была достаточной, чтобы отбить любое нападение: трое полицейских, четырнадцать лесных стражников, семь солдат станционной охраны, десятки хорошо вооруженных членов общественной силы.

Батальон, разбитый на группы, напал на село внезапно.

Быстро были заняты общинная управа, почта, полицейский участок и лесничество. Чета Караджи получила задачу овладеть станцией.

Чтобы уничтожить охрану, достаточно было нескольких гранат, но Караджа не хотел лишнего кровопролития. Он обратился к солдатам с призывом сдаться без боя. В этот момент один из них бросился на Караджу с ножом. Солдат быстро разоружили, но храбрый Караджа погиб.

В результате операции в селе Якоруда у партизан прибавилось двадцать пять винтовок и десять пистолетов, захвачено было много гранат и патронов.

28 июня батальон в полном составе напал на курорт Юндола. Еще тринадцать винтовок пополнили вооружение партизан, а жандармская часть, поднятая по тревоге, остановилась на грузовиках в двух километрах от того места, где находились партизаны, и благоразумно выжидала, когда они отойдут.

Батальон, выросший в бригаду, завершил свой боевой путь, участвуя в дни вооруженного восстания в установлении и укреплении народной власти в Костенце, Ихтимане и Софии.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Камарская сторожка! И усталость, и боль от раны — все это вдруг исчезло, когда я там застал Бойчо, бай Недялко, Андро, Колку и других товарищей и узнал от них, что невдалеке расположился весь Теренский батальон.

— Вот здорово! А говорили, что ты убит, да я не верил. Никак не верил! — Бай Недялко радостно обнимал меня. — А всякая рана заживает. Заживет и твоя.

Вот что нам рассказали товарищи в камарской сторожке.

3 мая теренцы, которые тоже были в окружении, заметив воинские части и услышав гул сражения, долго шли по холодной речке Еловице и вырвались из кольца.

Хотя товарищи и мало знали о судьбе двух батальонов, участвовавших в мургашском сражении, все же я с нетерпением ловил каждое их слово.

Кроме нашей группы сформировались еще две. Большая часть батальона Ленко во главе с командиром прорвалась сквозь кольцо окружения и отступила к Осоицам.

Вторая группа во главе со Здравко Георгиевым и комиссаром бригады Стамо Керезовым той же ночью добралась до Драгуны — места сбора всех отставших от своих частей партизан.

К Драгуне отправился и Янко в сопровождении Доктора, Халачева и бай Драгана. Здесь они встретились с Димитром Тошковым — Захарием и получили первые сведения о судьбе бригады.

Наш разговор затянулся бы надолго, если бы к нам не подбежал часовой:

— Товарищ командир, по лесу движутся люди!

— Сколько человек?

— Не знаю. Заметил одного, но за ним, похоже, идут и другие.

Бойчо приказал батальону приготовиться к бою и послал нескольких партизан в разведку. Было приказано, если приближающихся немного, захватить их и привести в штаб.

После получасового напряженного ожидания разведка вернулась с одним «пленником». Это был Мустафа. Он бросился обнимать меня.

— Где отряд?

Мустафа опустил голову, как провинившийся ученик.

Оказалось, что вскоре после нашего ухода с Прыдли отправился оттуда и он с Иваном Белым. Не успели они подойти к реке, как вокруг засвистели пули. Мустафа начал отстреливаться и потом бросился догонять отряд.

— Поверь, Лазар, словно сквозь землю провалились. Я осмотрел все вокруг, подавал сигналы, искал их повсюду — никаких следов. Потом начал искать тебя. Двое суток вертелся возле Осоиц, а вы пропали.

Решил попытать счастья возле камарской сторожки. Пошел к ней и на Осоицкой реке нарвался на засаду. Бежал вдоль реки по воде, споткнулся и промок до костей. От засады ускользнул, но страшно продрог. Ты ведь знаешь, невдалеке от сторожки имеется печь для обжига. Я залез в нее и уснул. Потом вдруг услышал стук колес. Высунул голову и увидел, что уже рассвело. Заметил возле сторожки нескольких полицейских. Они умывались.

И осторожно выбрался наружу и побрел по лесу. Вдруг слышу — кто-то кричит: «Руки вверх!» А я смотрю — наши.

Весь этот день мы провели в лесу. К вечеру разошлись. Последние дружеские объятия и пожелания успеха. Теренский батальон отправился выполнять поставленное перед ним задание, а бай Недялко, Колка, Кочо, Желязко и я пошли в Шопско.

2

Противник нанес нам большие потери.

Четыреста партизан, составлявших четыре батальона бригады, выдержали натиск тридцатитысячной армии, брошенной на наше уничтожение.

Во время схваток с врагом многие товарищи отстали от своих частей. Некоторых взяли в плен, а потом убили. Многих наших помощников в селах арестовали и перебили.

Вот какие сведения дал начальник полиции Софийской области в своем докладе о положении в Новоселской, Пирдопской и Ботевградской околиях в начале июня.

Новоселская околия:

заключенных в лагеря 127

перешедших на нелегальное положение 25

убито подпольщиков 10

раскрыто нелегальных организаций 7 (175 чел.)

Пирдопская околия:

заключенных в лагеря 122

перешедших на нелегальное положение 57

убито подпольщиков 12

раскрыто нелегальных организаций 6 (146 чел.)

Ботевградская околия:

заключенных в лагеря 45

перешедших на нелегальное положение 28

убито подпольщиков 9

раскрыто нелегальных организаций 9 (155 чел.)

Семьсот семьдесят человек было отправлено в тюрьмы и концлагеря! Двери семисот домов закрылись перед нами. Семьсот человек уже больше не могли заботиться о снабжении нас продуктами, не могли сообщать нам сведения о замыслах неприятеля.

Все это — убийство партизан и ятаков, сожженные села, произвол полицейских и жандармов и, наконец, заявление властей, что почти девять десятых бандитов партизанского отряда «Чавдар» уничтожено, — все это преследовало одну цель: вселить ужас в сердца людей, чтобы они навсегда отказались от мысли помогать партизанам. И не удивительно, что население было напугано и притихло.

В конце мая Теренский батальон решил провести операцию в селе Лопян. В этом селе нас знали, в нем было много наших помощников и единомышленников.

После короткой перестрелки, в которой был убит один полицейский, партизаны вошли в Лопян. Задача по снабжению отряда продуктами была выполнена, комиссар батальона уже просмотрел все бумаги в общинной управе, касающиеся нас. Оставалось только провести митинг с населением. Но никто из местных жителей не смел и носу показать из дому. Тогда Тодор Дачев отдал приказ батальону уйти из села.

Новые условия требовали от нас новой тактики. Первой нашей задачей было сохранить живую силу, создать небольшие боевые единицы, которые и должны наносить удары по врагу, чтобы доказать, что слухи о нашем полном поражении не соответствуют действительности.

Наше самое сильное оружие — веру населения — нужно было вернуть любой ценой.

3

Желязко и Колка отправились в Саранцы за продуктами. Мы же с бай Недялко и Кочо терпеливо их ожидали, гадая, каким будет хлеб — свежим или черствым.

— Я за черствый, — поднял брови бай Недялко. — Пастухи у нас едят хлеб семидневной давности и живут по сотне лет.

В этот момент со стороны Саранцев послышалась стрельба. Мы все трое вскочили на ноги. Наверное, наши наткнулись на засаду.

— Вот вам и хлеб! — нахмурился Кочо. — Надо было потерпеть еще денек…

Золотое сердце было у нашего Кочо, сельского учителя, поэта и мечтателя. Он жил заботой о людях, его волновали их печали и радости, и он считал, что еще ничего настоящего не сделал в жизни.

Через час Желязко и Колка вернулись.

На вопрос, как дела, Колка зло махнул рукой: на обратном пути наткнулись на засаду, по ним открыли огонь, и они пустились бежать со всех ног.

Оставаться здесь было уже нельзя, и Колка предложил перебраться в столнишскую рощу. Все меньше и меньше становилось мест, где еще можно укрыться. Многие наши верные убежища были раскрыты, а население со страхом и подозрением относилось к каждому незнакомому человеку. Полиция шла на провокации: переодетые шпики выдавали себя за партизан. Нарвешься на такую провокацию — потом не выпутаешься.

Весь день мы провели на небольшой тенистой полянке в Балабанице. Вечером бай Недялко и Желязко спустились в село за продуктами. Все обошлось благополучно, они принесли даже перевязочный материал.

Во что бы то ни стало надо было связаться с сельской подпольной организацией, и поэтому на следующий вечер бай Недялко снова собрался в путь. Вернувшись, он сообщил, что партийный секретарь и еще с десяток людей арестованы. Связь установить не удалось.

На следующий день мы решили пойти в село Доганово. Дождались сумерек и отправились напрямик через поле. Как видно, погода только и ждала, когда мы отправимся в путь: сразу же начался дождь. Он все усиливался. По темному, хмурому небу огненными змейками блистали молнии, артиллерийской канонадой гремели раскаты грома.

Наш проводник бай Недялко свернул на какой-то пригорок:

— Здесь посуше.

На вершине холма среди соснового леса стояла небольшая часовенка. Мы вошли внутрь и посветили фонариком. Ливень проник внутрь часовни, и на полу стояло небольшое озерцо.

Пока мы искали, где бы присесть, Кочо пошел к алтарю и снял иконы. Несколько штук он положил на пол, лег на них и накрылся «девой Марией», потому что крыша часовни протекала.

— Неплохо Кочо устроился… — заметил Колка.

Из его слов нельзя было понять, восхищается ли он изобретательностью друга, завидует ли ему или возмущается таким кощунством. — Пятеро святых снизу, один сверху, а сам посередине!

После полуночи дождь прекратился, и мы снова отправились в путь. Дорогу так развезло, что идти было просто невозможно. На рассвете остановились в карапольском сосновом леске. Своей верхней частью он примыкал к большому дубовому лесу, покрывавшему всю гору.

Расположились здесь на дневку. Под вечер прямо против нас остановился какой-то крестьянин из Доганово. Он испуганно посмотрел на нас и собрался было наутек, но мы уже вскочили на ноги и пригласили его присесть рядом. Кочо продолжал спать в нескольких шагах от нас, и крестьянин его не заметил.

Сначала наш разговор не клеился, а потом человек этот осмелел и рассказал, что в Доганово стоят воинские части с танками, а их штаб расположен в школе.

— Что слышно в ваших краях о партизанах?

— Говорят, что их разбили на Мургаше, но позавчера снова партизаны напали на три села. Будто бы побывали в Гайтанево, Байлово и Раковице.

— И много их было?

— Кто их знает! Одни говорят — двадцать, другие — двести…

Оставив Колку сторожить этого человека, мы пошли разбудить Кочо. Надо было решить, что делать с крестьянином. Если задержать до вечера, родственники могут сообщить полиции и поднять тревогу. Если же отпустить, он может нас выдать.

— Твое мнение, Кочо?

— Безобидный он человек. Бедняк. Не выдаст…

И мы его отпустили, разумеется предупредив, чтобы молчал. Он поклялся, что никому, ни одной душе ничего о нас не скажет. И все же, как только он отошел от нас, мы поспешили перейти на другое место.

— Раз уж нет еды, хоть воды напиться, что ли, — предложил спустя немного бай Недялко.

— И мне пить хочется, — согласился Колка.

— Лазар, я пойду принесу. Здесь поблизости есть вода, — сказал Кочо.

Он был из Доганово, знал здешние места и не мог заблудиться. Я дал ему два котелка и приказал не задерживаться.

Прошло минут пятнадцать — двадцать. Кочо нет и нет.

— Куда же это запропал парень? — начал сердиться бай Недялко.

В это время невдалеке послышались винтовочные и автоматные выстрелы. Выдал ли нас этот крестьянин или просто воинская часть вышла на обычное прочесывание леса, было непонятно.

Мы подождали, не подаст ли Кочо сигнала, но он словно в воду канул. Выстрелы слышались все ближе и ближе. Неприятель приближался к нам.

Идти к дубовому лесу не имело смысла: нас сразу обнаружили бы. Мы осмотрелись, отыскали густой кустарник и залегли в чащобе полукругом. Каждый из нас замаскировался ветками и травой.

Приготовившись к бою, решили открыть огонь только тогда, когда начнут стрелять в нас. Были случаи, когда солдаты, обнаружив партизан, молча проходили мимо.

Ближе всего ко мне лежал Желязко. Вдруг он чуть шевельнулся и показал мне на что-то глазами. В пятидесяти шагах от нас виднелись сапоги — одна пара, две, десять…

Очередь из автомата срезала верхушки кустов, в которых мы залегли. Пули пролетели над нами и забились в землю в пятидесяти метрах позади. Что это, простая небрежность автоматчика или сделано преднамеренно?

Постепенно шаги и выстрелы стихли. И вдруг опять послышались выстрелы. Наткнулись ли они на Кочо или просто так палили в воздух?

Мы уже решили, что опасность миновала, когда заметили вторую цепь солдат. И на этот раз они прошли в двадцати шагах от нас. Остановились невдалеке, и начался тот обычный солдатский разговор, какой возникает, когда нет начальства, послышался смех.

— Рассыпаться цепью! Вы что как на базаре! Осматривать каждую щелку! — К солдатам подошел усатый фельдфебель.

Вскоре и эта группа удалилась.

Солнце склонилось к закату, а мы все оставались на месте и ждали. Ждали, не покажется ли Кочо, не подаст ли какой знак. Но он так и не появился.

4

Противник трубил повсюду, что мы уничтожены, но бригада жила и боролась. Жил и воевал батальон Халачева, батальон Тодора Дачева.

Не давал покоя врагу и сводный батальон, командиром которого стал Ленко.

7 мая, спустя четыре дня после сражения под Мургашем, батальон Ленко провел операцию в селе Априлово. 21 мая было занято село Згледница, 22-го — село Гайтанево, 24-го — Мечко, 25-го — Бырдо, 27-го — Байлово, 28-го — деревушка Равна в Етропольских горах.

В своем докладе 29 мая начальник околийского управления сообщил, что во время совместных действий с армией по «очистке территории от нелегальных обнаружена база партизан, напавших на село Байлово. Все данные говорят о том, что они отошли в лесной массив возле сел Згледница и Гайтанево».

В это время батальон уже подходил к Етропольским горам. Здесь в деревне Равна он встретился с частью бойцов батальона имени Христо Ботева. С ними был и один из руководителей партизанского движения в Болгарии Благой Иванов.

На совместном совещании было решено одну чету направить в Црна-Траву за оружием.

3 июня батальон встретился с Янко в районе Драгуны, и на следующий день часть батальона под командованием Свилена отправилась в Югославию.

За прошедший месяц батальоны Ленко, Халачева и Тодора Дачева провели около двадцати операций в невероятно тяжелых условиях. Ни на секунду бригада не прекращала борьбы, и вскоре благодаря смелым действиям партизан население перестало бояться угроз властей.

Неделю спустя после первой операции в Лопяне Тодор Дачев решил еще раз занять это село.

На этот раз никто не оказал сопротивления, а крестьяне сразу же заполнили площадь, с готовностью предоставили партизанам продукты.

Мы взяли за правило во время операции сразу же отключать телефоны, чтобы неприятель не мог узнать о нападении. После операции в селе Лопян Тодор Дачев приказал сообщить полиции в Етрополе, что партизаны заняли село. Было решено устроить засаду, и батальон шестнадцать часов ждал прибытия полицейских отрядов. Но жандармы не торопились и вошли в село, когда партизаны сняли засаду.

Все чаще были случаи отказа солдат воевать против партизан, и 14 июня совет министров принял решение для борьбы с партизанами использовать только полицейские силы и жандармерию. Официально это объяснялось так: жандармерия, мол, и сама обладает необходимой ударной силой. В действительности же причина состояла в том, что армия перестала быть послушным орудием в руках властей. Не раз случалось, что солдаты, заметив партизан, шли в другом направлении, стреляли в воздух, отказывались выполнять распоряжения офицеров.

Это была новая наша большая победа.

5

Десять дней мы не встречали никого из бригады.

13 мая напрасно прождали целую ночь возле камарской сторожки. Решили пойти в Свештиплаз.

Утро 6 июня застало нас возле буновских загонов. В этот день в горы выгнали много отар овец. Миле и Колка пошли, чтобы встретиться с овчарами и попросить у них еды. Не прошло и часа, как оба вернулись. Миле издалека размахивал руками:

— Ла-а-зар! Второй фронт!

— Тише! Не кричи! — обрезал его бай Недялко.

— Ничего не тише! Теперь, если нас и увидят, ничего с нами не сделают!

Война вступила уже в свою последнюю фазу. Победы Советской Армии заставили англичан и американцев открыть давно обещанный второй фронт.

Начали комментировать это событие. У каждого оказалась своя точка зрения на дальнейшую стратегию войны, но всех нас объединяло одно горячее желание: как можно скорее покончить с фашистскими армиями.

Около пяти часов вечера с нижней окраины леса послышалась стрельба.

— Вот тебе, Миле, и второй фронт! — проворчал бай Недялко, хватаясь за винтовку.

Решено было не рисковать, и мы направились к вершине Бабы. Вскоре стрельба стихла, но затем разгорелась еще сильнее. Тучи, окутавшие вершину, опустились, и начался дождь. Он перешел в сильнейшую грозу. Ветер валил нас с ног. Мы сбились в кучу, легли на землю, дожидаясь конца грозы.

В сотне шагов от нас молния ударила в огромное дерево и расщепила его до самого корня.

Часа через два буря утихла, и мы вошли в лес. Надо было развести под каким-нибудь деревом костер, чтобы обсушиться. Здесь мы могли чувствовать себя в безопасности. Лес был густой и темный, да и едва ли кто-нибудь после такого ливня решился бы идти искать партизан.

На следующий день мы отправились к Свештиплазу. Пришли на условленное место и стали ждать. Простояли там несколько дней, выходили и на контрольные места явок, но никто так и не явился.

После долгих раздумий решили, что Миле и я отправимся в мои родные края, чтобы там залечить раны, а Колка с бай Недялко пойдут к камарской сторожке, чтобы связаться с батальоном. Если же туда никто не придет, оба товарища направятся в Софию и оттуда попытаются установить связь с бригадой.

Кроме встреч возле камарской сторожки и у Свештиплаза мы договорились также о постоянных встречах каждого пятнадцатого и тридцатого числа в районе Балабаница возле пруда.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

1

30 июля вечером мы были у Балабаницы возле села Столник. Живы ли наши бай Недялко и Колка, придут ли на встречу? Эти вопросы не давали мне покоя, и я каждую минуту поднимал голову и прислушивался, не идет ли кто.

Я заметил его еще издали. Он шел слегка ссутулившись и озираясь, держа руку в кармане.

— Бай Недялко!

Он бросился ко мне и долго хлопал меня по спине:

— Хорошо, что вы пришли. Янко поручил мне проводить вас до Софии. Будет какое-то важное совещание.

— Где Колка?

— Жив и здоров.

— А бригада?

— Об этом долго рассказывать. Дай передохнуть…

Он присел, и мы долго слушали его рассказ о жизни нашей бригады за прошедшие дни. Уже не было в живых помощника командира бригады Димитра Киркова — Педро, смелого партизана и командира, талантливого скульптора. Не стало Сашко и Ленко, Димитра Тошкова — Захария, Петрунки, бай Найдена, Страхила, Марийки и Димитра Гылубова — бай Димо.

Бай Димо стал ятаком с первых же дней создания нашей боевой группы. В горы он шел вместе с шестнадцатилетним сыном Панко.

После сражения 3 мая бай Димо с группой партизан подошел к своему родному селу Врачеш. Надо было, чтобы кто-нибудь вошел в село и связался с партийной организацией. Крайние дома уже были за его спиной, когда защелкали затворы винтовок и со всех сторон послышались громкие голоса:

— Стой! Руки вверх!

Димо бросился назад, перескочил через один плетень, через другой, и шаги преследователей стали затихать. Вдруг впереди забор — какой-то крестьянин огородил свой сад колючей проволокой. Партизан остановился на миг, чтобы перевести дыхание, осмотреться. Снова послышался стук кованых сапог.

— Сюда, сюда, вот он!

Бай Димо попытался перепрыгнуть через проволоку, но зацепился. Это его и погубило. Преследователи навалились на него. Схватили. Начали допрашивать. Бай Димо упорно молчал. Его долго били.

— Ладно, расскажу, — простонал бай Димо.

В селе Врачеш жил отъявленный фашист. Бай Димо и решил назвать его как главного помощника партизан. А вдруг не поверят? Он открыл было рот, но не сказал ни слова.

— Говори же! — заревел один из агентов.

— Главный помощник партизан… — Бай Димо назвал имя фашиста. Шпики попались на его удочку.

— Хорошо. А кто еще?

— Других не было. Только двое — я и он. Когда я ушел в партизаны, главным связным в селе остался он. И сегодня я шел к нему.

Полицейские не могли и подумать, что после таких пыток человек может их дурачить.

— А теперь покажи, где лагерь отряда!

— А вы меня помилуете?

— Покажешь — все тебе простим.

— И дом оставите?

— И дом и овец. Только помоги поймать бандитов.

Всю ночь бродили жандармы по каменистым оврагам, там, где никогда и не ступала нога партизана. Наутро начальник понял, что его водят за нос. Вернулись в село.

После обеда жандармы согнали на площадь всех — мужчин и женщин, стариков и детей. Бай Димо привязали к столбу перед общинным управлением. Каждый житель села, проходя мимо партизана, должен был плюнуть ему в лицо.

Заплеванным и опороченным должен был умереть старый партизан. Заплеванным и опороченным теми, ради счастья которых ушел в горы, за которых теперь умирал.

Начальник знал, что такая мука страшнее смерти.

Полетели первые плевки. Они не были тяжелыми для старика, потому что были плевками врагов. Но вот подошел один из соседей Димо. Он запинался на каждом шагу, глаза его были наполнены ужасом, а губы пересохли. И вот — нелепый плевок куда-то в сторону… Начальство ничего не заметило.

Прошел второй, третий, четвертый крестьянин… Плевки падали рядом на землю, а люди торопились поскорее миновать страшное место, где стоял человек с окровавленным лицом, обреченный на такую позорную смерть.

Но тут начальник возмутился:

— Плюйте на него!.. Плюйте на этого изменника! На бандита! — И нагайка в его руке засвистела направо и налево.

— Плюйте, крестьяне! Плюйте и запомните, как погиб ваш бай Димо! — прогремел над площадью голос старого партизана.

— Господи! Да что же это такое? — запричитали женщины.

На площади нарастал гул недовольства, протеста. Люди не могли больше сдерживаться. Рассвирепевший полицейский подскочил к партизану и начал хлестать его нагайкой.

— Бейте его все!

На старика наскочили жандармы с палками, плетками, пистолетами, винтовками. Когда они отошли, у столба остался изуродованный труп.

— Знает ли Пенко, как убили его отца?

Бай Недялко кивнул головой.

— Знает. Все знают. Весь район…

Долго мы молчали, словно прощаясь с товарищами, которых уже больше не увидим.

— А ты знаешь, Лазар, что у нас уже есть пулеметы и автоматы? — услышал я голос бай Недялко.

Оказалось, что после долгого, полного опасностей пути вернулась группа Свилена. Люди падали от усталости. Их плечи были стерты до крови тяжелым, но ценным грузом. Они донесли все, не потеряв ни одной обоймы, ни одной пулеметной ленты. Теперь у бригады было уже четыре пулемета, восемь английских автоматов, одна скорострельная винтовка.

23 июля все партизанские подразделения, за исключением Пирдопского отряда, собрались под вершиной Мургаша по указанию Янко на совещание. Руководил им Васо, секретарь Чавдарского районного комитета партии. Здесь были организационно оформлены четыре четы.

Локорская чета с командиром Борисом Тошковым и комиссаром Иваном Хариевым — Доктором, Ботевградская — с командиром Николой Величковым и комиссаром Шимоном Ниньо — Гошо Шомполом, Пирдопская — с командиром Георгием Генковым и комиссаром Асеном, Центральная — с командиром Стоилом Гроздановым — Свиленом и комиссаром Милчо.

Исполняющим обязанности командира бригады стал Тодор Дачев, а комиссаром — Веселин Андреев.

Кроме выполнения основных задач Локорская чета должна была поддерживать связь с Софией, Ботевградская — с Червенобрежским отрядом, Пирдопская — со среднегорскими партизанами, а Центральная — со всеми тремя отрядами.

Вместо погибших товарищей в Чавдарский районный комитет партии и РМС были избраны новые.

Чтобы испробовать вновь полученное оружие, штаб бригады решил провести совместную операцию по занятию села Ябланицы при участии всех отрядов, расположенных возле Мургаша.

Был разработан подробный план нападения. Одна группа партизан с пулеметами была оставлена в засаде возле Ребарковского шоссе на случай, если полиция и жандармерия прибудут раньше, чем бригада закончит операцию в селе. А дел было много. Надо было не только запастись продуктами, не только сжечь документы в общинном управлении, надо было продемонстрировать крестьянам новое оружие, чтобы повсюду по селам пошла молва о силе партизан.

Ябланица не впервые встречала партизан. Но впервые на их плечах видела пулеметы и автоматы.

Когда операция была закончена, партизанская колонна направилась к Мургашу, откуда каждый отряд пошел своей дорогой выполнять поставленные ему штабом задачи.

Давно уже прошло то время, когда власти твердили, что уничтожили партизан всех до одного, что с «Чавдаром» покончено раз и навсегда.

Теперь в докладах кметов, районных начальников и областного директора все чаще встречались тревожные сигналы: «Село было занято партизанами. Существует реальная опасность усиления действий нелегальных…»

Начальник областного управления полиции издал строгий приказ полицейским не появляться на улице в одиночку, особенно в вечерние часы, и всегда быть в полной боевой готовности.

Охотники за партизанами уже не смели углубляться далеко в горы. Партизаны стали там полными хозяевами. Теперь уже не полиция устраивала засады на партизан, а партизаны охотились за полицией, и та старалась ускользнуть от их ударов.

Советская Армия подошла к границам Болгарии.

Призыв правительства к партизанам спуститься с гор и сдаться властям, которые им «все простят», был воспринят как шутка.

Наступали решающие дни.

2

— Такое вот положение, Лазар. Янко приказал разыскать тебя во что бы то ни стало и привести в Софию. — Бай Недялко критически оглядел нас. — Только вот в такой одежде…

Действительно, одеты мы были плохо.

— Надо вам что-то найти.

Я не возражал. Решено было, что он пойдет в Софию за одеждой, а мы через два дня будем его ждать в роще возле Осоиц.

На второй день бай Недялко вернулся. До самого вечера мы приводили себя в порядок. Костюмы были велики — здорово мы исхудали в горах, и все же теперь выглядели приличнее, чем в старом тряпье.

Рано утром, ополоснувшись студеной водой, тронулись к Саранцам. По дороге смешались с толпой эвакуированных горожан, спешивших на станцию, и, не задерживаясь, вошли в последний вагон поезда. Вскоре бай Недялко принес нам билеты. Затем он перешел в соседний вагон: не следовало ехать всем вместе.

На Военной платформе мы вышли. Я предложил пойти к тетке Марии. Спустя час пришли на улицу Панайота Волова и увидели, что бомбой снесена половина дома тетки.

— А теперь куда?

— Давай к Сотиру.

Наш старый друг и товарищ о чем-то разговаривал со своим заказчиком. Мы разглядывали витрины, дожидаясь, когда человек уйдет. Наконец дверь за ним захлопнулась.

— Что вам угодно?

Я медленно повернулся к Сотиру:

— Здравствуй, друг! Узнаешь?

Сотир бросился нас обнимать:

— Добри, Желязко… Вот так встреча! Сейчас закрою лавку. И пойдем. Сколько же лет мы не виделись! Добри, ты ли это?..

Я уже так отвык от имени Добри! Мне просто казалось, что оно не мое.

— Да, ты знаешь, Лена в Бабице.

— А Фиданка где?

— У себя дома.

— Нельзя ли ее попросить позвать Лену?

— Конечно можно.

Эту ночь мы провели у Сотира, а на следующее утро Фиданка отправилась в Бабицу. Мы условились, что Лена придет в дом бай Петко и там будет ждать меня. В этот же день я встретился с Христо Русковым, который отвел меня в один из домиков на улице Слатинский редут, где я должен был прожить до начала совещания.

Вскоре Христо связал меня с Янко. Мы не виделись около трех месяцев. Все это время Янко руководил действиями бригады.

— Немного уже осталось, Лазар. Самое большое — два месяца! Только работы сейчас стало в десять раз больше. У нас впереди теперь уже не отдельные операции, а генеральное сражение за власть. Снова придется менять тактику…

Мы вошли в уютный домик. Хозяйка приветливо улыбнулась и предложила мне сесть, а сама с Янко вышла в соседнюю комнату.

Я огляделся. Две этажерки с книгами. Я подошел и начал их разглядывать. В это время дверь отворилась и вошла хозяйка с Янко.

— Лазар, это вот доктор. Она тебя осмотрит, — сказал Янко.

Доктор Мара Малеева долго ощупывала мою руку (позже я узнал, что это жена Янко). Я с тревогой смотрел на нее. Приговор врача иногда бывает тяжелее судебного.

— Что ж, небольшая атрофия, но это не страшно. Надо каждый день делать массаж. Вот так.

— А пока будешь стрелять левой рукой, — добавил Янко.

3

Совещание началось вечером. На нем присутствовало человек семь. Докладывали Янко и Асен (Георгий Чанков).

Главным документом, который обсуждался на нашем совещании, был приказ № 5 Главного штаба Народно-освободительной повстанческой армии.

Он гласил:

«Товарищи командиры, политкомиссары и повстанцы!

Правительство Багрянова раскрыло свои карты. Оно отменило свое постановление, согласно которому армия отстранялась от действий против нас, и эта задача возлагалась только на жандармерию и полицию. Теперь совет министров постановил включить жандармерию в состав армии и до конца августа ликвидировать в стране повстанческое движение.

Разумеется, это явный просчет прогерманского фашистского правительства. Сейчас армия меньше всего хочет заниматься антинародным делом. Офицерство в большинстве своем тоже неохотно и без веры в успех выполняет обязанности в борьбе с повстанцами. Составленный Главным штабом армии план действий против нас сразу же оказался несостоятельным и был отменен. Воинские части, вместо того чтобы действовать в горах и преследовать повстанцев, остаются расквартированными по селам.

Враг должен быть разбит. Наши силы будут крепнуть день ото дня. Этому благоприятствуют как внутренние, так и внешние условия.

В связи с этими задачами Главный штаб НОПА

ПРИКАЗЫВАЕТ

1. Штабы зон должны принять все предупредительные меры, чтобы отряды повстанцев не подвергались неожиданным ударам врага.

2. Бригады, дружины и отряды должны сплотить свои ряды, проверить оружие и реорганизовать силы в связи с предстоящими боями; занять стратегически важные пункты, организовать охрану дорог, горных перевалов, чтобы обеспечить возможность маневрирования в широких масштабах.

3. Обеспечить прочное взаимодействие между соседними районами и зонами.

4. Принять курс на активизацию действий против врага. В первые же дни необходимо взять инициативу в свои руки путем неожиданных, быстрых, смелых и решительных действий. Избегая боев в невыгодных условиях, нападать на неприятеля там, где он этого меньше ожидает.

5. Улучшить организацию связи, разведки и охранения. Передвижение боевых частей должно осуществляться в зависимости от местности и выполняемых задач небольшими подвижными группами при нанесении ударов в тыл и во фланги противника. Фронтальные удары, когда это выгодно, наносить силами крупных соединений. Принять такую тактику, которая бы изматывала врага, приводила бы его в состояние растерянности.

6. Сделать все возможное для установления связи с воинскими частями и оказать солдатам и офицерам помощь в переходе на нашу сторону. Беспощадно уничтожать фашистских приспешников, защищающих немцев. Нападать на немецкие базы, эшелоны, аэродромы и другие объекты.

Победа будет за нами — она близка. Предстоящие бои станут последним штурмом врага. Да здравствует всенародное вооруженное восстание!

Главный штаб».

Теперь, по прошествии более двух десятилетий, можно смело сказать, что этот приказ составлен так, словно над ним работали люди со специальным военным образованием.

В докладах Янко и Асена был дан подробный анализ международного положения. Ясско-Кишиневская операция открывала реальные возможности для крупного наступления Советской Армии на запад и юго-запад.

Когда начнется такое наступление, никто не мог сказать точно, и поэтому перед нами вставал вопрос о серьезной подготовке повстанческих баз и обеспечения продуктами на зимний период.

Главной политической задачей было окончательное разоблачение правительства Багрянова, которое в течение первых недель после прихода к власти сумело создать среди некоторых слоев населения впечатление, будто является властью, способной совершить поворот в политике Болгарии.

Решение снова направить армию на ликвидацию партизанского движения полностью разоблачало правительство. Теперь надо было провести широкую разъяснительную работу в массах.

Новая военная и политическая обстановка требовала перехода к укрупнению партизанских сил. Форма мелких операций, которая была правильной в мае и июне, теперь, когда встал вопрос о всенародном вооруженном восстании, уже не отвечала новым задачам.

Перед нашей бригадой помимо общих задач были выдвинуты и конкретные военные задачи, которые определяли линию наших действий на ближайшие недели.

На территории отряда «Чавдар» находились Арабаконашский и Витинский горные проходы, обеспечивающие естественную связь Софии с гарнизонами, расположенными в Северной Болгарии, а также проход Голубец, связывающий Софийское поле с Подбалканской долиной. В случае восстания в Софии бригада должна была занять эти проходы и остановить наступление правительственных войск с севера. Естественно, несколько сот человек, вооруженных винтовками, не могли задержать крупную воинскую часть с танками и артиллерией. Однако могли хотя бы замедлить темпы продвижения правительственных войск, что оказало бы решающее влияние на исход восстания. Кроме того, партизаны были близко к столице и в нужный момент могли уже через несколько часов войти в нее.

Таковы были главные задачи, поставленные перед бригадой. Мы должны были также проводить массовую политическую работу среди населения, наносить удары в отдельных пунктах, проводить карательные акции, поднимать население на борьбу, крепить ряды партийных и молодежных организаций.

Совещание закончилось принятием решений по некоторым вопросам организации состава штаба зоны.

Мы с Янко должны были через несколько дней отправиться к Мургашу, где располагались Локорская и Ботевградская четы.

Первыми из дома, где проходило совещание, вышли я и Христо. Мара Малеева проводила нас до дверей. Она пожала мне руку и сказала:

— Не забывайте каждое утро и вечер массировать руку…

Когда мы вышли на улицу, уже смеркалось. Мимо проходили редкие прохожие, и мне хотелось закричать изо всей силы: «Эге-е-ей! Конец! Близок конец!»

У меня была особая причина радоваться: завтра я увижу Лену и Аксинию.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

1

Подходил к концу месяц нашего пребывания в Бабице, когда однажды вечером Стефан, нахмурив брови, сказал:

— Сестрица, завтра я еду в Софию. Попробую связаться с нашими.

Я с благодарностью сжала его руку. Через два дня Стефан вернулся. По его лицу я сразу поняла, что пришел с недоброй вестью.

— Что случилось?

Я с тревогой ждала ответа.

— Рассказывают…

Он снял очки и, протерев их пальцами, долго надевал.

— Рассказывают… Убили Ворчо… и Васко… и бай Райко, и Борислава.

— А что с Добри?

— Добри… Говорят, его ранили… Только ты не верь…

Ко мне подошла мама и положила руку на плечо.

— Не верь, Лена!..

В глазах у меня потемнело. Как живые, передо мной стали Васко, Ворчо и бай Райко. Не хотелось верить, что больше никогда их не увижу.

А Добри? Я представила его раненым, всего в крови… И мне стало страшно.

— Не верь, Лена!..

Я тряхнула головой и прогнала страшное видение.

— Не верю!

И повторила еще раз, громче и увереннее:

— Не верю!

Но легко сказать «не верю», однако мысль о Добри преследовала меня и днем и ночью. Особенно когда ты одна, совсем одна. Не с кем вымолвить и слова. Сильная и смелая бабушка совсем ослабела. Сидит вечерами в полутемной комнате, и только изредка с ее уст сорвется:

— Здесь будет наша могила.

Кажется, даже воздух как-то тебя давит, но нужно найти в себе силы поглубже в сердце спрятать свою боль, чтобы никто ни о чем не догадался.

Ветрянка у Аксинии проходит. Лекарств нет, денег на доктора нет, молока нет, даже хлеба ребенку не можем дать вволю.

Когда Аксиния плачет от голода и боли (губки ее еще в ранках), мама начинает рассказывать ей сказки.

— Надо достать мед. Лучшего лекарства нет! — сказала как-то бабушка.

Тончо посоветовал сходить к Евстаткову. У него хоть и всего один улей пчел, но он хороший человек. Вызвалась идти Марианти. Страшно было подумать, что вернется она с пустыми руками. Но какова же была наша радость, когда Марианти принесла полную миску меда и большой каравай хлеба.

Для нас это было сказочное богатство.

2

Вскоре в селе узнали, что софиянки могут шить и вязать. Время от времени мы стали получать заказы от сельских девчат, которые платили нам мукой и яйцами.

Однажды мы узнали, что бай Тончо нужны работницы на его ниве в Бабичках.

— А нас возьмешь? — спросила я его.

Он окинул меня критическим взглядом.

— От горожанки работы, как от жука меда! Но уж раз хотите — попробуйте.

На другое утро мы с Марианти встали чуть свет и пошли на ниву. Весь день работали не разгибая спины. Это же был наш экзамен!

Бай Тончо молча наблюдал за нами, и когда вечером он объявил, что и завтра будет для нас работа, казалось, не было слов приятнее этих.

3

Однажды Фиданка постучала к нам, и не успела я обнять ее, как она прошептала мне на ухо:

— Отправляйтесь с Аксинией сразу же в Софию. Дядя Добри сказал, чтобы ждали его у тетки Райны.

Вне себя от радости я бросилась целовать Фиданку.

Мы собрались с молниеносной быстротой. На мне было старое ситцевое платье, но Аксинию я нарядила в самую красивую рубашонку. Мне хотелось, чтобы Добри увидел дочку нарядной.

4

Тетка Райна и бай Петко встретили нас так, словно расстались мы с ними только вчера. Вскоре пришел и Добри. Он протянул мне левую руку, правая была ранена.

— Болит еще, Добри?

Он усмехнулся:

— Да ерунда.

По дороге из Бабицы я думала, что, как только его увижу, сразу же все расскажу. А сейчас…

— Ты похудела.

— Это тебе только так кажется.

— Как жили в селе?

— Чудесно. Прекрасный климат…

Добри снова усмехнулся:

— Оно и видно по тебе.

Аксиния не узнала отца, и когда он взял ее на руки, стала вырываться. Добри отпустил ее, Аксиния демонстративно повернулась к нему спиной и вышла во двор. За ней вышли и мы.

Во дворе на солнце грелась вода в большом белом котле, и Аксиния направилась прямо к нему. Сначала поплескалась в воде ручонками, а потом опустила в котел одну ногу. Я хотела взять девочку, но Добри остановил меня:

— Посмотрим, что будет дальше.

— Вся вымокнет.

— Ничего, ведь она дочь партизана.

В это время Аксиния перешагнула в котел и другой ногой и уселась в нем. Купанье в одежде, видимо, ей очень понравилось. Она довольно плескалась в воде, а мы с Добри от души смеялись.

На другой день Добри ушел на Мургаш. На прощание он сказал мне:

— Скоро от фашистов не останется и мокрого места…

— А мне что делать?

Он на мгновение задумался.

— Ты вернешься в Бабицу и будешь там меня ждать. При первой же возможности я пошлю за тобой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

1

— Завтра вечером отправляемся.

— Наконец-то!

Янко улыбнулся и сказал:

— Командиру нельзя быть таким нетерпеливым.

Я знал, что нельзя, но столько времени не видеть своих товарищей…

После совещания я еще несколько раз встречался с Янко на разных квартирах. В бригаду мы должны были отправиться вместе, но нам предстояло еще много дел: установить связь с районными партийными и ремсистскими комитетами, с курьерами бригады, со штабом зоны, а также подождать дополнительных указаний. 12 августа мы послали Миле на встречу с Тодором Дачевым и Веселином Андреевым, чтобы проинформировать их о последних партийных решениях. Двумя днями раньше, 10 августа, Пирдопская и Центральная четы, возглавляемые заместителями командира и комиссаром бригады, заняли село Осоицы.

…Четверо убитых, десятки арестованных, брошенных в лагеря и тюрьмы, — далеко не полный список фашистских преступлений за последние три месяца в Осоицах. Огромный сосновый лес был сожжен и вырублен, чтобы и птица не могла в нем укрыться.

«Осоичане теперь не смеют даже смотреть в сторону гор», — писал в своем докладе генералу Кочо Стоянову командир роты жандармов, расквартированной в селе.

В «усмиренном» селе оставили всего несколько полицейских. Да, осоичане получили тяжелый урок!

В семь часов вечера две четы вошли в село. Население встретило нас радостно, а защитники власти перепугались насмерть. Один из полицейских спрятался в колодце, но дети увидели его и показали нам:

— Дяденьки, а он вон где сидит!

На следующее утро начальник новоселского околийского управления полиции направил доклад директору областной полиции:

«…Партизаны, напавшие на село Осоицы, взяли 150 кг муки, 100 кг риса, 63 кг сахара, 25 кг мыла, заплатив за все кассиру кооперации.

Командир был вооружен автоматом, одет в военную форму… Среди партизан были известные полиции Никола Величков и Тодор Дачев из села Чурек…»

Между прочим, в докладе ни слова не говорилось о мерах, предпринятых для преследования партизан. Никаких мер и не было.

Как-то вечером, два дня спустя после ухода Миле из Софии, Янко, Гошо и я двинулись к Мургашу. Вокруг царило полное спокойствие. На рассвете мы добрались до сгоревшей турбазы. Целый день провели в нетерпеливом ожидании. Никто не появился. На следующий день тоже никто не пришел, и Янко, которого ждали неотложные дела в Софии, должен был уходить. Мы проводили его до Локорско, где связали с партийной организацией, и простились. Увиделись снова лишь 13 сентября в Софии.

На другой день товарищи из Локорско связали нас с четой. Я встретил Атанаса, Доктора, Даскала и других моих старых товарищей, а многих партизан и партизанок видел в первый раз.

Спустя несколько дней прибыл наш курьер из Локорско и стал нетерпеливо рассказывать:

— Говорят, вчера крупные партизанские силы вели сражение в Стырпеле и потрепали жандармов. Наши были вооружены пулеметами…

Слухи о поражении жандармов в селе Стырпел, Пирдопской околии, действительно с быстротой молнии облетели близкие и отдаленные села.

Центральная и Пирдопская четы напали на село, в котором, по заранее полученным данным, находилось два взвода жандармов, расквартированных в здании училища.

Тщательно продуманное нападение началось в пять часов вечера. С молниеносной быстротой штурмовые группы окружили училище. Заговорили пулеметы и автоматы жандармов. Им отвечали пулеметы и автоматы партизан.

Внезапность нападения вызвала среди жандармов растерянность, а потом и настоящую панику. Привыкшие показывать свою силу перед беззащитным населением жандармы, побросав оружие, а многие, переодевшись в гражданское платье, стали удирать по оврагу, который примыкал к зданию училища. В это время штурмовые группы партизан преодолели ограду, блокировали выход из училища и взяли в плен всех оставшихся в нем жандармов.

Когда бой кончился, на площади собралось все село. С речью к жителям обратился комиссар Андро.

Силой, настоящей, реальной силой стали теперь партизаны. В своем докладе командир разбитой жандармской части писал:

«Противник был вооружен тремя пулеметами и большим количеством автоматов. Мы отбивали его атаки в течение целого часа, пока не кончились патроны. После этого мы были вынуждены отступить и оставить село…»

Ранним утром следующего дня крупные жандармские и полицейские части несколько раз проезжали на грузовиках по дорогам. На некоторое время они останавливались, осматривали местность, но в лес входить не отваживались. Страх парализовал их инициативу…

Теперь мы были полными хозяевами гор.

2

Шел третий год с тех пор, как мы с Цветаном и Митре ушли в горы партизанить. Тогда нас было трое, а сейчас сотни. Тогда у нас было всего два пистолета. Сейчас мы нападали на врагов с пулеметами.

Задачи, стоявшие в эти дни перед штабом бригады и четами, заключались в следующем:

— укрепление партийных и ремсистских организаций в селах и поднятие духа населения;

— развертывание чет в батальоны;

— операции возмездия с целью подавления морального духа врага.

Наша сила и влияние росли не по дням, а по часам. Операции, проведенные Локорским батальоном в Батулии, Бакьово, Огое и Бухово в течение двух недель, до такой степени деморализовали полицию, жандармерию и общественную силу, что они уже не только не помышляли бороться с нами, но и не отваживались нападать даже тогда, когда знали, что мы приходили в села малочисленными группами.

Половина батальона каждый вечер направлялась в ближайшие и отдаленные села группами по два-три человека. Встречи и собрания, которые мы теперь организовывали, проводились с участием не только самых испытанных членов партии и РМС, но и активистов Отечественного фронта, всех честных людей, которым бесчинства фашистской власти уже стали невмоготу.

Задачу разоблачить правительство Багрянова мы выполнили успешно.

Вскоре после прибытия в Локорский батальон я направил курьера к Васо, секретарю Чавдарского районного комитета партии, и в Ботевградский батальон.

Партийные и ремсистские организации должны были бросить все силы, чтобы собрать данные о ботевградском гарнизоне, который в это время состоял из одной дружины 25-го пехотного полка. Необходимо было связаться с нашими людьми в полку, установить наблюдение за его передвижением и немедленно сообщать обо всем в штаб бригады.

Ботевградский батальон тоже развил активную деятельность. После операции в Етропольской Рибарице отдельные группы партизан останавливали грузовики и легковые автомашины на Ботевградском шоссе, проводили митинги среди населения.

В конце августа я приказал Ботевградскому батальону оставить одну чету в районе своих действий и слиться с Локорским батальоном для выполнения задач, поставленных штабом зоны.

1 сентября мы провели заседание с партийной и ремсистской организациями в селе Бухово. Нас охраняли партизаны, вооруженные пулеметами и автоматами. Буховские товарищи долго упрашивали разрешить им влиться в наши ряды.

— Нельзя.

— Почему? — упорствовала молодежь.

— Потому что вы нужны в селе. Как только вы нам потребуетесь, мы сразу же вас позовем.

— А что нам делать? — спросили девушки.

— Что и другим. Но есть для вас и одно специальное задание.

Мы поручили им сшить знамя бригады. С этим знаменем тринадцать дней спустя и вошли в Софию.

В конце августа пришло сообщение, что после длительных переговоров англичане наконец-то согласились направить к нам военную миссию и доставить автоматическое оружие.

Было решено, что 1 сентября ночью группа партизан пойдет к вершине Вежен, встретит там миссию и примет оружие. Мы отправили туда Пирдопский батальон и часть сил Центрального батальона. Было бы преувеличением утверждать сейчас, когда факты уже известны, что мы не верили обещаниям англичан. Но мы опасались, что они снова обманут нас, ибо подобное случалось не раз, но в эти решающие дни, нам казалось, англичане оставят в стороне всякие побочные интересы и действительно доставят оружие, в котором мы испытывали острую нужду.

Мы надеялись напрасно. Самолет не прилетел.

В первые дни сентября Локорский и Ботевградский батальоны насчитывали около двухсот пятидесяти человек. Мы находились в лагере в Буховских горах в местности Волчья поляна.

Вокруг громадного костра, на котором готовилась ода, собралось много партизан. Вдруг бежит часовой:

— Товарищ командир, жандармы!

Жандармская часть развернулась на небольшой высотке. Батальоны, мгновенно поднятые по тревоге, быстро заняли позиции. Мы чувствовали себя достаточно сильными, чтобы принять бой. Да и позиции были удобны для обороны и контратаки.

Долго ждали, когда жандармы двинутся на нас. Но ни одного выстрела не последовало, ни один снаряд, ни одна мина не были выпущены по нашим позициям. Очевидно, командование жандармской части не имело намерения вступать в бой.

Когда стемнело, я решил сменить лагерь, потому что противник мог получить подкрепление и напасть на нас.

Жандармская часть простояла два дня, после чего снялась с места, так ничего и не предприняв.

А в это время события развивались с молниеносной быстротой. Правительство Багрянова сменилось новым дворцовым правительством. Это была последняя попытка правящей верхушки спасти династию и буржуазный строй. Снова по радио стали передаваться призывы к партизанам спуститься с гор.

Правительство заявляло об амнистии партизанам, а тюрьмы оставались переполненными. Это была явная уловка, рассчитанная на то, что мы сложим оружие. Однако на нее никто не поддался.

5 сентября радио без комментариев передало сообщение, что Советский Союз объявил войну Болгарии. Когда мы узнали эту новость, над лагерем пронеслось мощное, продолжительное «ура». Парадокс! Стране объявляют войну, а народ ликует. Потому что все в Болгарии знали: война объявлена не народу, а антинародному правительству, которое называло себя, не имея на это права, болгарским.

Советские воины несли на своих знаменах и штыках, на танках и «катюшах» свободу, столь долгожданную и заслуженную свободу!

Теперь уже времени на мелкие операции не было. Мы стали хозяевами положения не только в горах, но и во всех прилегающих к ним населенных пунктах. По два-три человека днем и ночью мы ходили по селам, проводили собрания, готовили народ к последнему штурму.

Можно смело сказать, что власть в Ябланице, Бакьово, Батулии, Огои, Осоицах, Бухово, Сеславцах, Чуреке, Челопече, Буново, Радославово, Байлово, Липнице, Рашково, по существу, была в наших руках. В эти последний дни два батальона находились в постоянной боевой готовности, чтобы выступить в любой момент туда, куда прикажет партия.

Дни были заполнены спешными приготовлениями. Оружие сверкало чистотой, одежда была выстирана и залатана, непрерывно велась боевая подготовка. Мы поддерживали постоянную связь с Софией через Бухово, Локорско и Осоицы, откуда в любой момент мог прибыть курьер с приказом: «Двигайтесь к Софии! Займите проходы! Ударьте по противнику!»

В наш лагерь непрерывно прибывали курьеры — посланцы от партийных и ремсистских организаций.

В этот вечер прибыл товарищ из Ботевградской околии.

— Что нового?

— Говорят, правительство Муравиева[14] подало в отставку. Только так это или нет, точно не знаю.

Я посмотрел на часы. До наступления темноты оставалось еще достаточно времени.

— Давай возвращайся. Как только уточните обстановку, сразу же посылайте к нам человека.

Было 8 сентября 1944 года.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

1

Крестьяне Бабицы работали на току за селом. Рядом толклась шумная детвора. После обеда решили передохнуть. Начались разговоры о том о сем и о политике тоже. Обсуждались последние события. Меня так и подмывало рассказать, что я услышала от Добри. И я не выдержала:

— А я слышала в Софии…

Все обернулись ко мне. Новости из столицы всегда самые интересные. Я рассказала, что немецкие войска на Балканах терпят полный крах, монархо-фашистскому правительству тоже приходит конец.

Все притихли, даже дети. Бай Евстатко и Момчил испытующе посмотрели на меня.

После я поняла, в чем дело. Накануне оба были в Брезнике, где слышали то же. Они хотели было рассказать односельчанам эти новости, и тут я их опередила. Уходя с тока, они долго размышляли, что за человек эта софиянка.

— Может, провокатор? — высказал предположение Момчил, секретарь ремсистской организации в селе.

— А может, и наш человек, — возразил бай Евстатко. Мы ведь соседи. Она вроде неплохая женщина.

Во всем селе был только один детекторный приемник — у наших соседей тети Пенки и бай Георгия. Мы подружились, и я стала регулярно слушать новости. Теперь даже радио Софии передавало сообщения, от которых сердце радостно трепетало.

Наступили первые дни сентября. Теперь я два раза в день слушала радио, а потом рассказывала другим о последних новостях.

6 сентября в полдень, как обычно, зашла к бай Георгию. Надела наушники. Передавали музыку. Но вот диктор произнес:

— Через пять минут мы будем передавать важное правительственное сообщение.

Что это будет? Интересно. Ждать пришлось долго. И наконец:

— Вчера правительство Советского Союза объявило, что находится в состоянии войны с Болгарией…

Скоро эту новость с радостью обсуждали в каждом доме, в корчме, на улицах…

2

Рано утром 9 сентября один из наших соседей собрался ехать на своей подводе в Перник. Я попросилась ехать с ним. Быстро собрала вещи и объявила маме свое решение. Спорить со мной было бесполезно, она это знала.

Выехали мы на рассвете. В город прибыли в восемь утра. На улице у громкоговорителя стояла толпа.

У вокзала я вышла. В билетной кассе узнала, что утренний поезд в Софию уже ушел и что мне придется провести на вокзале весь день. Но я решила любой ценой уехать и вышла на шоссе. Может, какой-нибудь грузовик подберет? И вдруг сердце у меня сжалось. Навстречу шел человек, удивительно похожий на Гере. Такое сходство может только присниться. А о Гере я точно знала, что, когда он отправился в Югославию за оружием, полиция схватила его и убила. В двух метрах друг от друга мы остановились.

— Лена… Ты?

Рука человека неуверенно протянулась ко мне.

— Гере! Ты жив? Нам сказали, что тебя убили.

Я смотрела на него и не верила своим глазам.

— Мне нужно любой ценой попасть в Софию, — начала я ему объяснять…

— Понимаю. — Гере улыбнулся. — Как-нибудь уладим это.

— А ты тоже едешь?

— У меня здесь дела, но тебя я отправлю.

Мы пошли на вокзал. Гере исчез и вскоре вернулся с каким-то железнодорожником. Они проводили меня в вагон.

Через два часа поезд остановился в Горна-Бане, и железнодорожник сказал, что мне лучше выйти здесь, потому что на Центральном вокзале мы будем только после обеда. Я поблагодарила его и поспешила к трамваю.

В этот день улицы Софии показались мне необычными. Откуда на них столько народу? Словно праздник какой. Люди собирались группами, громко разговаривали, куда-то торопились. Трамваем я доехала до площади Святой Недели. И тут, на площади, увидела демонстрацию. Примерно сто парней и девушек шагали с развернутым красным знаменем. Я остановилась и огляделась: не выскочит ли вдруг откуда конный эскадрон? Демонстранты прошли. Что случилось с полицией, почему ее нигде не видно? Нужно поскорее узнать, что произошло в городе. Я направилась кратчайшим путем к Подуяне. Хотелось отыскать Сотира или еще кого-нибудь из товарищей, кто мог бы объяснить происходящее.

Я услышала, как двое совсем еще молодых парней разговаривали:

— Говорю тебе, партизаны пришли!

— Какой отряд?

— Говорят, Шопский.

От Добри я знала, что одна группа чавдарцев выделилась из бригады и стала основой Шопского отряда, действовавшего в Софийской околии. Неужели это он вошел в Софию? А войска, а полиция?

Я осмотрелась. Мимо меня спешили радостные, взволнованные люди. Я уже пошла по Регентской улице, когда заметила группу из десяти человек, которые, взявшись за руки, шагали и пели известную русскую песню. И вдруг среди этой группы я узнала Величко с Подуяне. Остановилась.

— Величко!

Он увидел меня, помахал рукой:

— Идем с нами!

— Куда?

— На митинг! — Он отделился от группы, схватил меня за руку и потащил.

— Скажи мне, что тут происходит? Я уехала в четыре утра из своего села и ничего не понимаю.

— Так ты ничего не знаешь? За такую новость с тебя угощение! С сегодняшнего дня у нас власть Отечественного фронта.

Значит, уже свершилось! А Величко быстро шагал и тащил меня за собой.

Приближался полдень. Со всех улиц и переулков стекались люди с красными знаменами, наскоро сшитыми. На груди у многих красные гвоздики, красные ленты. Все стекались к площади перед советским представительством. И называли эту площадь почему-то Красной.

Ораторы сменяли друг друга, и речь каждого заканчивалась призывом: «Защитим молодую власть Отечественного фронта!»

На этот призыв многотысячная толпа отвечала, скандируя:

— Да-ешь о-ру-жи-е!

К вечеру тысячи мужчин, женщин, юношей и девушек получили винтовки и автоматы, пистолеты и гранаты. Перед бывшими полицейскими участками, превращенными в районные штабы милиции, тянулись длинные очереди, чтобы получить задание. А задания бывали разные. В таком-то доме замечен полицейский, в таком-то подвале нашли продовольствие и товары, предназначенные для черного рынка, в таком-то месте нужно выставить пост…

Я расспрашивала всех встречных, знакомых и друзей о бригаде, о Добри, но никто не мог сказать ничего определенного. Вечером пошла к Сотиру. На его квартире собралось человек пятнадцать. Здесь я увидела и Иванку Боневу. Мы обнялись, прослезились от радости.

До поздней ночи не смолкали разговоры. Только мы с Иванкой сидели у окна и молчали. Одна и та же мысль владела нами: живы ли наши? Не случилось ли страшное в последние дни?..

Рано утром мы все ушли. Не знаю, откуда пошел слух, что в это утро в город прибудет бригада. Народ высыпал на шоссе. Мы ждали час, другой, третий… Никто не появлялся. И тогда я решила, что нужно ехать встречать их на грузовике, и бросилась в участок милиции.

— Выходите на дорогу и останавливайте первый грузовик, какой попадется. Скажите: по приказу милиции!

Показался грузовик, мы его остановили, и он через минуту был заполнен самыми нетерпеливыми встречающими. Шофер дал газ, и грузовик полетел по пыльному шоссе. Остановился он в Чуреке. Там на площади шел митинг. И выступал на нем мой Добри!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

1

Власть Отечественного фронта!

Наша власть!

Когда мы втроем отправлялись в горы в тот июньский вечер 1942 года, мы шли выполнять свой партийный долг. Как о чем-то далеком мечтали мы о том времени, когда по нашей земле свободно будут шагать красные партизанские дивизии, а на знамени, развевающемся над городами и селами, будет написано: «Отечественный фронт»!

Мы верили, что это будет. И вот 9 сентября один за другим в наш последний партизанский лагерь прибывали связные, радостные, взволнованные, и сообщали:

— Товарищ командир, по радио объявили: власть у Отечественного фронта!

Возгласами «ура» встречали мы каждое такое сообщение. Мы были как пьяные, громко кричали, пели, обнимались, хотя для меня новость эта не была неожиданной.

Я знал циркуляр № 4 от 26 августа, изданный Политбюро партии, в котором говорилось о вооруженном восстании как о непосредственной задаче. Я знал приказ Главного штаба Народно-освободительной повстанческой армии от 1 сентября начать решительные действия, поднять народ на вооруженное восстание. Во исполнение этого приказа два батальона бригады были сосредоточены здесь, на Волчьей поляне, чтобы занять Витинский проход, как только последует сигнал.

Сотни партизан, около трехсот ремсистов только из Локорского края, сотни партийцев, ремсистов и членов Отечественного фронта из нашего партизанского района были готовы к последнему бою. И вот пришла эта весть. Ведь за нее отдали свою жизнь Митре и Калин, Васко и Ворчо, бай Райко и Дечо, Маке и Станко и многие другие партизаны. А сколько погибло других людей, помогавших нам, настоящих патриотов и борцов!

Власть в наших руках!

Действительно ли это так? А жандармские дружины и карательные роты, а армия, которой командуют фашистские офицеры?

Власть все еще нужно было брать с боем, укреплять ее и утверждать.

После получения первого сообщения не прошло и получаса, а оба батальона уже были готовы выступить на Софию.

Я выслал несколько групп, чтобы они помогли объявить власть Отечественного фронта в наших шопских селах[15], выделил разведчиков на дороги, отпустил связных и приказал двигаться к Витинскому проходу.

То один, то другой партизан спрашивал:

— Когда пойдем к Софии, товарищ командир?

И никто, наверное, не догадывался, что мне хотелось не просто идти, а бегом бежать туда. Однако приказ штаба зоны, Главного штаба был ясным и недвусмысленным. Наша задача — охранять проход, чтобы не допустить прорыва сил противника к сердцу революции.

2

Первым селом, в которое вошли два батальона, был Чурек. Не раз мы освобождали села, не раз нас встречали с радостью, но она всегда омрачалась мыслью о том, что скоро придется уходить. Сейчас мы пришли навсегда, и знамя, развевавшееся у нас над головой, было не только нашим, чавдарским знаменем, но знаменем всего освобожденного народа.

Разве можно найти слова, чтобы рассказать о тех днях? Радостные лица, бесконечные «ура» — и потому охрипшие глотки, поцелуи и объятия. Мне кажется, что такую радость испытывали только наши деды, когда войска Гурко и Скобелева преодолевали заснеженные проходы, когда казацкие сотни после тяжелого боя останавливались в освобожденных селах и городах, а народ с хлебом-солью, с белыми полотенцами и церковными хоругвями нес им в дар свою любовь и признательность.

Нас встречал весь Чурек. Мужчины и женщины, старики и дети вышли далеко за село с цветами. Цветов было столько, что, наверное, все поляны, все сады после этого опустели.

Мы остановились посредине площади. Откуда-то вы несли стол. Я взобрался на него и начал говорить. В эти время прибыло охранение, оставленное на Ботевградском шоссе.

— Товарищ командир!..

Я спрыгнул со стола. Раз меня прервали в такой момент, значит, случилось что-то серьезное. От Витины двигались грузовики с жандармами. Однако мгновения было достаточно, чтобы позвать Бойчо, который должен был со своим батальоном остановить и разоружить жандармов, а если они откажутся подчиниться — и уничтожить. Я снова вскочил на стол и продолжал речь. Вскоре донеслось несколько одиночных выстрелов, затем наступила тишина. Притихла и площадь. Я взмахнул рукой и заговорил:

— Для нашей родины наступили радостные, счастливые дни, дни свободы…

На шоссе показалась мрачная колонна. Жандармы, бывшие еще вчера грозой, шли без оружия, с опущенными головами, конвоируемые партизанами.

Никакая сила, никакие слова не могли сдержать бросившийся на пленных жандармов народ.

— У-у-у… Убийцы!..

Многоголосый крик захлестнул улицы.

— Вот же он! Вот! — женский возглас взметнулся над площадью.

— И этот гад!

Несколько женщин окружили меня:

— Эти двое издевались над беременной Петрункой!

Поднятые руки, сжатые кулаки.

Схватив винтовки за стволы и приклады, партизаны образовали живую стену. Я снова впрыгнул на стол и крикнул:

— Товарищи! Сегодня власть у народа. Народ должен сказать свое слово. Как поступить с этими пленными? Освободить или наказать?

— Смерть! Сме-е-ерть! Смерть!

Никогда, наверное, приговор не бывал вынесен с бо́льшим единодушием…

В этот момент позади меня остановился грузовик Я обернулся — около кабины шофера стояла Лена. Я бросился к ней, но скоро нас разлучил товарищ, пришедший с донесением, которое он принял по телефону.

В казармах Ботевграда укрылись офицеры-фашисты, вооруженные до зубов. Они отказывались сдаться.

В нашем распоряжении было оружие пленных жандармов и грузовики. Я приказал Недялко Периновскому собрать отряд в сто человек, остановить все проходящие через Чурек легковые машины и грузовики и двинуться на помощь ботевградским товарищам. Однако новая телефонограмма принесла весть, что в Ботевграде революционные силы сами справились с врагом.

Я уже готов был подать команду выступать, когда несколько пожилых мужчин подошли ко мне:

— Товарищ командир, стол накрыт.

Его накрыли во дворе у Бойчо.

Пироги с брынзой, жареные куры, мясо, яйца, молоко, вино, хлеб… Это был настоящий пир, да только пировать было некогда: пора выступать. Только теперь я мог поговорить с Леной.

Мы уже собрались идти, когда я предложил:

— Лучше тебе вернуться в Софию. Ты привезешь из Бабицы Аксинию и бабушку и будешь ждать нас…

В этот момент кто-то позвал меня. А когда мы двинулись, Лены с нами не оказалось. Я встретил ее на одном из следующих митингов в Саранцах. В каждом селе нам готовили стол и сердились, если не могли остаться и отведать их хлеба.

В Саранцах первым на митинге выступил Бате. Ко мне подошли несколько товарищей.

— Лазар, люди хотят, чтобы и ты слово сказал.

Я взобрался на грузовик, превращенный в трибуну. И в этот момент услышал сдавленный крик Лены:

— Тетя Анна!..

Сквозь толпу к нам пробиралась тетя Анна, мать Васко. Сдавленный крик Лены напомнил мне страшную правду о судьбе Васко.

Перед затихшей толпой я рассказал о подвигах нашего Васко, о его героической смерти. У многих на глазах блестели слезы.

— Пусть все, кто любит свой народ так, как любил его Васко, придут к нам и продолжат вместе с нами борьбу с гитлеровским зверем, — закончил я.

В наступившей тишине первым прозвучал голос тети Анны:

— Лазар, запиши нашу Мику первой!

Мика была сестрой Васко. Молодая, красивая девушка, славилась как деятельная ремсистка и прекрасная ятачка.

— Не надо, тетя Анна, ты уже отдала и сына, и мужа… — Послышалось со всех сторон.

Но тетя Анна повторила:

— Записывай ее, Лазар. Ей есть за кого мстить, за кого воевать!

Я записал Мику первой. Она открыла список добровольцев.

3

Вечерело, когда мы подъехали к Осоицам. Я подал знак остановиться. И тут я увидел Лену.

— Ты не уехала в Софию? Садись в грузовик. Ты имеешь право раньше всех въехать в Осоицы.

Здесь к нам вышла мать Ворчо.

Одну руку она вытянула вперед, а другой поддерживала передник, наполненный чем-то.

— Лазар, Лена… помните… Ворчо… Он так наказывал… Ваши винтовки цветами украсить… Не довелось ему привести в дом жену-партизанку…

Передник тети Магды был полон цветов. Это были не просто цветы, а настоящие букеты, перевязанные полосками красной материи. И пошла мать от партизана к партизану, ласково гладила каждого по голове и плечам, украшала винтовки цветами, роняя молчаливые слезы. Я услышал, как кто-то тихо прошептал:

— Никогда не умрет погибший в бою партизан, но мать всегда будет плакать о нем…

4

Одиннадцатого сентября два батальона вошли в Новоселцы. Кровавую славу имело это село. Только майор Стоянов со своими подручными убили более восьмидесяти патриотов. За эти «подвиги», за преданность фашистской власти правители наградили Стоянова 160 тысячами левов.

Пришлось создать два народных трибунала, чтобы расследовать преступления более двухсот убийц и преступников, двухсот инквизиторов и палачей, создавших мрачную легенду о новоселской кровавой бане.

Еще не окончился митинг, когда ко мне подошел новый управитель околии Недялко Периновский.

— Лазар, тревожные новости.

Не такой был человек бай Недялко, чтобы волноваться по пустякам.

— Что случилось?

Он оглянулся по сторонам.

— Пойдем ко мне, поговорим.

В его кабинете собрались представители власти, командиры батальонов, старые партийные работники, молодежь.

— Отказываются подчиниться!

В первый момент я ничего не мог понять. Кто это на третий день народной свободы отказывается подчиниться народной власти? Потом все стало ясно. В селе Горни Богров находился жандармский штаб генерала Кочо Стоянова. Там же стояли и воинские части — несколько тысяч человек, которыми командовали офицеры-монархисты.

Было решено, что батальон Атанаса отправится в подбалканские села устанавливать власть, а мы с батальоном Бойчо двинемся к Горни Богрову и на месте усмирим взбунтовавшуюся фашистскую свору.

Около села нас ожидали свои люди. Обстановка быстро прояснилась. Многие офицеры, переодевшись в гражданское платье, в страхе перед народным гневом сбежали, другие укрылись в лагере. Среди солдат росло негодование, однако представителям власти Отечественного фронта трудно было связаться с ними. Часовые получили строжайший приказ никого не пропускать в лагерь и оттуда никого не выпускать.

Мы оставили большую часть батальона в резерве и с одной четой направились к штабу. Увидев Красное знамя, развевающееся над грузовиком, часовой вытянулся, отдал честь и беспрепятственно пропустил нас. Перед зданием штаба мы вышли из машины, несколько человек остались во дворе. Одни должны были нести охрану, а остальные — поговорить с солдатами, которые один за другим выходили из помещений, озирались и нерешительно направлялись к нам.

Нас встретил адъютант начальника штаба. Молодой офицер высокомерно посмотрел на нас:

— Что вам угодно?

Оказалось, что Бойчо может не только командовать батальоном, но и вести дипломатические переговоры.

— К вам прибыл командир партизанской бригады «Чавдар». Отведите нас к начальнику штаба.

— Господин полковник занят…

— Занят? — Рука Бойчо машинально стала расстегивать кобуру. — А может, все-таки для нас у него время найдется?

Через мгновение адъютант распахнул дверь, и мы с Бойчо без приглашения вошли вслед за ним.

Начальник штаба встретил нас стоя. Он небрежно протянул руку и представился.

— Именем народной власти предлагаем вам вывести все войска без оружия на площадь. На митинг. Будет говорить командир бригады.

— Вам бы, господа, следовало знать, что в армии все делается по приказу. Я не получал никаких распоряжений от своего начальства на этот счет…

— А вам известно, что теперь уже новая власть?

— Да, господа…

— Я беру всю ответственность на себя за ваши действия. А вам лично нечего бояться. Мы наказываем только преступников.

— Я ничего не сделал плохого. Я только добросовестно выполнял приказы командования и…

— Считайте, что это тоже приказ!

— Я не одобрял некоторых действий…

— В таком случае распорядитесь, чтобы все собрались на митинг.

Когда мы вышли на площадь, то увидели, что солдаты и партизаны братаются. Быстро образовали солдатский комитет, составили список офицеров, подлежащих аресту, и офицеров, которых следовало привлечь на нашу сторону.

Когда мы уезжали, нас провожало мощное «ура».

5

В тот же вечер я встретился с Янко. Он возглавил штаб народной милиции, который разместили в отеле «Славянская беседа». Мы обнялись. Потом он пододвинул мне стул:

— Садись!

Информация Янко была краткой. Народная власть утвердилась по всей стране. Однако не исключено, что контрреволюционное офицерство предпримет какие-нибудь авантюристические шаги. Поэтому сейчас нам необходимо было соблюдать бдительность. Бригада наша отводилась в резерв, ей надлежало в полном составе сосредоточиться в Новоселцах и ожидать там дальнейших указаний.

— Одна из главных задач — набор добровольцев. Нам предстоит не «символическая», а реальная война с фашистской Германией. Ясно?

Уже у двери Янко положил мне руку на плечо и спросил:

— Со своими виделся?

— Только с женой. Совсем немного…

— Скоро сможешь больше видеться.

— Да, но я…

— Что?

— Хочу на фронт.

Он улыбнулся:

— Ты же знаешь. Мы пойдем туда…

— Куда нас направят!

6

12 сентября я был в Пирдопе, где находился батальон Свилена. Встретился с Тодором Дачевым, Веселином Андреевым, со Свиленом и еще со многими старыми товарищами. Это была наша первая встреча после 9 сентября. Я передал им указания Янко, и вскоре, оставив одну чету, батальон направился к Новоселцам.

15 сентября бригада получила приказ идти в Софию. Перед крайними домами Подуяне колонна остановилась. Тысячи людей вышли встречать нас. Уходили мы отсюда втроем, а возвратились бригадой!

Я смотрел на знакомые улицы и не узнавал их. Осень позолотила деревья. Над домами развевались красные знамена.

Наш путь лежал мимо здания советского представительства. Около него мы остановились и троекратным «ура» приветствовали посланцев Советской страны.

Площадь перед Народным театром превратилась в волнующееся человеческое море. И снова командиру пришлось говорить о жертвах фашизма, о мужестве наших людей.

— Есть такая поговорка — не лезь на рожон. Эта «мудрость» трусов опровергнута самой жизнью. Нужно лезть на рожон, даже если путь твой лежит через ужасы и страдания, даже если против тебя вооруженный до зубов враг.

В те страшные и героические дни в народе родилась новая поговорка: не лезь на народ. Кто пойдет против народа, тот навсегда будет вышвырнут из истории!

Ко мне подошла Лена. На руках она держала нашу дочь — в белом платьице, с красным бантом на голове, в белых туфельках и чулках.

Я протянул руки, чтобы обнять ее, а она отпрянула, обвив ручонками шею матери. Она опять не узнала меня. С тех пор как мы с нею виделись, прошел не один месяц.

Встретить нас пришел и Янко, худой, радостный и озабоченный.

Через несколько дней нам сообщили: из бригады формируются две дружины, которые вольются в первый и шестой пехотные полки. В ближайшее время нам предстоит отправиться на фронт. В эти же дни мне присвоили звание полковника.

Стефан Халачев, который во главе своей бригады еще в первые дни свободы прибыл в Софию, получил звание подполковника и был назначен помощником командира первой дивизии. А какое назначение получу я? Мне, конечно, хотелось бы со своими товарищами вместе воевать против немцев. Это было самой большой мечтой всех нас. И вдруг…

— Принято решение назначить тебя начальником областного управления милиции. Ты остаешься в Софии.

— Не согласен!

Первый раз в жизни я сказал «не согласен», когда партия поручала мне что-то. Янко улыбнулся:

— Все так говорят. Все хотят на фронт. А тут пусть остаются одни женщины и… фашисты?

Голос Янко вдруг стал суровым:

— Это приказ, который надо выполнять. Ты знаешь, сколько сейчас дел у начальника милиции? А сколько еще нам предстоит сделать, о чем мы никогда даже не думали? Подбери из наших парней на должность околийского начальника милиции. И всем быть в форме.

Как, мы должны облачиться в полицейскую форму, с аксельбантами и прочей мишурой?

Лицо Янко постепенно просветлело:

— Ты же понимаешь — так надо.

— Понимаю.

Действительно, так было надо. Создавать новое, наше государство. Воевать с трудностями, которые ни в чем не уступали тяжелым сражениям в горах.

20 сентября первая и вторая партизанские бригады «Чавдар» влились в первый и шестой пехотные полки как отдельные гвардейские дружины и вместе со всей дивизией отбыли на фронт.

Мне хотелось быть с ними, а я стоял в стороне и провожал их. Их провожали тысячи людей — матери и отцы, жены и дети, друзья и товарищи, и грусть расставания сменилась чувством восторга и преклонения перед теми, кто уходил выполнять свой величайший долг перед родиной — долг солдата.

Военная музыка, четкий солдатский шаг.

Дивизия шла на бой!

Гремело солдатское «ура», женщины украдкой утирали слезы, дети размахивали маленькими красными флажками.

Дивизия шла на бой.

Шеренгами проходил солдатский строй по запруженным людьми улицам.

Дивизия шла на бой!

Полки и дивизии уходили на фронт. Народ-воин с винтовкой в руке вставал на защиту своей свободы, своего счастья!

Примечания

1

Сеймен — полицейский, солдат времен турецкого ига.

2

Гяурка — неверная.

3

9 июня 1923 года в результате военного переворота в Болгарии была установлена монархо-фашистская диктатура. — Прим. ред.

4

Луканка — сорт колбасы.

5

Австрийская винтовка.

6

24 мая в Болгарии отмечается День славянской письменности и культуры.

7

В циркуляре № 2, изданном ЦК БКП в январе 1944 года, был поставлен вопрос о росте комитетов Отечественного фронта «как руководящих органов всей вооруженной борьбы». — Прим. ред.

8

Балканджия — горец, житель Балканских гор.

9

Черга — домотканое шерстяное одеяло.

10

Нестинарка — женщина, исполняющая босиком на раскаленных углях обрядовый танец.

11

Башибузук — солдат нерегулярной турецкой армии в XVIII—XIX веках.

12

Курбан — название обрядового кушанья из жертвенного животного.

13

Дружина — подразделение болгарской армии, равное батальону.

14

Муравиев Константин — один из правых лидеров партии Болгарский земледельческий народный союз (БЗПС), премьер-министр последнего буржуазного правительства Болгарии (2—9 сентября 1944 года).

15

Шопские села — села, в которых проживают шопы, жители Западной Болгарии.

Content

Мургаш

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРОВ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

МУРГАШ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Примечания