Долорес Редондо

Откровение в Галисии

Посвящается Эдуардо. Ты всегда в моем сердце

Моему отцу, истинному галисийцу, моей матери и их любви, не подчинившейся воле родственников и укрепившей мою веру в себя и в непобедимую силу чувств

Людям вообще свойственно заботиться о том, что о них подумают окружающие. Не беспокоятся только две группы населения — бездомные и аристократы. Те и другие поступают как им вздумается и не страдают из-за того, какое впечатление это произведет на других. Я говорю не о богатых бездельниках, которым только и дела, что закатывать вечеринки. Я о тех, кто с молоком матери впитал одну мысль — ничье мнение не имеет значения, кроме их собственного.

Агата Кристи. «Тайна замка Чимниз»[1]

Практически любой человек в доме мог это сделать.

Агата Кристи. «Скрюченный домишко»[2]

План был безупречен, его надежность — гарантирована. Майкл Корлеоне исключил все возможные случайности. Он был терпелив и рассчитывал посвятить подготовке целый год. Увы, судьба-злодейка лишила его этого года, причем самым неожиданным образом. И подвел Майкла Корлеоне не кто иной, как сам крестный отец, великий дон Вито.

Марио Пьюзо. «Крестный отец»[3]

Они будут с тобой жить, они будут с тобой разговаривать, как будто ты со мной.

Исолина Каррильо. «Две гардении»

Dolores Redondo

Todo Esto Te Daré

Todo esto te daré © by Dolores Redondo Meira, 2016. By agreement with Pontas Literary & Film Agency

© Распутина Ю.А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство Эксмо», 2023

Спасательный круг

За дверью кто-то ждал. Настойчивый и уверенный стук свидетельствовал о том, что посетитель требует немедленной аудиенции. Ни гости, ни сантехники, ни курьеры не проявляют подобного рвения. Как вспоминалось ему позже, в глубине сознания мелькнула мысль: «Так ведут себя полицейские».

Еще пару секунд он задумчиво смотрел на курсор, мигающий в конце предложения. Этим утром работалось отлично — самый продуктивный день за последние три недели. Не хотелось признавать, но дело шло лучше всего, когда дома никого не было. Можно не придерживаться графика, не прерываться на обед и ужин по расписанию, а просто творить. Именно так и происходило на этом этапе работы над романом. Книга «Солнце Фив» будет закончена через пару недель. А то и раньше, если все сложится удачно. И до того момента ему предстоит жить своим творением и круглосуточно думать только о нем. Так случалось каждый раз: возникало ощущение живительной и в то же время разрушающей силы, которая и восхищала и пугала одновременно. Опыт подсказывал, что в ближайшие дни это чувство не исчезнет, с чем придется смириться.

Он бросил быстрый взгляд в коридор, отделявший гостиную от входной двери. Курсор продолжал мигать, словно желая выплеснуть на экран еще не написанные слова. Обманчивая тишина породила мимолетную надежду, что незваный гость ретировался. Но нет: мощная чужеродная энергия проникала даже через дверь. Он опять посмотрел на монитор и положил пальцы на клавиатуру, намереваясь закончить предложение. Искушение не обращать внимания на визитера было велико, но со стороны маленькой прихожей снова раздался настойчивый стук.

Раздражало не столько то, что работу прервали, а бесцеремонность посетителя. Хозяин дома пошел открывать, бормоча проклятия в адрес консьержа: сколько раз повторять, что не стоит мешать человеку, когда он занят? Резким движением писатель распахнул дверь.

Двое гражданских гвардейцев[4] в униформе, мужчина и женщина, сделали шаг назад.

— Добрый день! Здесь проживает сеньор Альваро Муньис де Да́вила? — спросил страж порядка, бросив взгляд на листочек, который почти утонул в его большой ладони.

— Да, — ответил Мануэль. Раздражение моментально испарилось.

— Вы его родственник?

— Муж.

Хозяин дома заметил, как гвардеец переглянулся с коллегой, но нервозность достигла уже такой степени, что было наплевать.

— С ним что-то случилось?

— Я альферес[5] Кастро, а это сержант Акоста. Мы можем войти? Лучше поговорить внутри.

Мануэль писал книги и без труда мог предугадать, как будут разворачиваться события. Если двое гвардейцев при исполнении предлагают пройти в квартиру, вряд ли они пришли с хорошими вестями. Хозяин дома кивнул и отодвинулся в сторону. В маленькой прихожей два стража порядка в зеленой униформе и армейских ботинках казались великанами. На отполированном паркете их подошвы издавали скрип — словно подвыпившие матросы пытались удержать равновесие на палубе небольшого судна. Мануэль провел гвардейцев в гостиную, где работал, и направился было в сторону дивана, но резко остановился, повернулся, чуть не столкнувшись с визитерами, и настойчиво повторил:

— С ним что-то случилось?

Прозвучало это скорее как утверждение, чем как вопрос. Пока писатель шел по коридору, тревога переросла в мольбы, монотонно отдающиеся в мозгу: «Нет, пожалуйста, только не это, только не это!» Хотя Мануэль понимал, что все напрасно. Молитвы не помогли, когда рак свел в могилу его сестру за каких-то девять месяцев. Она, измученная болезнью и истощенная, как всегда, пыталась поддержать и утешить брата, даже когда на ее белом, сливающемся с подушкой лице уже лежал отпечаток смерти: «Похоже, я не тороплюсь уходить из этого мира, как не спешила и прийти в него». Писатель униженно просил бездействующие высшие силы о чуде и в тот момент, пока, еле передвигая ноги, брел в кабинет врача. И там, в тесной и душной комнатке, доктор сообщил, что сестра не пережила ночи. Нет, молитвы не помогут, хотя Мануэль отчаянно продолжал надеяться, сложив руки перед собой, когда ему сообщили горькую правду, приговор, который не способен отменить ни один правитель.

Альферес с удивлением рассматривал внушительную библиотеку — книжные шкафы полностью занимали две стены гостиной. Затем бросил взгляд на рабочий стол, посмотрел на писателя и указал на диван.

— Давайте лучше присядем.

— Не хочу я сидеть. — Фраза прозвучала грубо, и, чтобы смягчить ее, Мануэль вздохнул и прибавил: — Пожалуйста…

Гвардеец колебался, явно чувствуя себя неловко. Он закусил губу и смотрел куда-то в сторону.

— Речь о… о вашем…

— О вашем супруге, — прервала коллегу сержант, решив взять ситуацию в свои руки. Альферес не скрывал облегчения. — К сожалению, у нас неутешительные новости. Весьма печально, но сеньор Альваро Муньис де Давила сегодня утром попал в серьезную аварию. Когда «Скорая» прибыла на место происшествия, он уже скончался. Примите наши соболезнования.

Лицо сержанта представляло собой идеальный овал. Еще больше его подчеркивала прическа — собранный на затылке пучок, из которого начали выбиваться отдельные пряди.

Мануэль четко расслышал: Альваро мертв. Но с удивлением поймал себя на том, что любуется правильными чертами лица женщины и заворожен ими, даже готов сделать комплимент. Сержант Акоста была наделена особенной мягкой красотой и, похоже, не осознавала этого, что лишь усиливало ее очарование. Позже Мануэль поймет: мозг включил режим самосохранения в шоковой ситуации и сосредоточился на совершенно посторонних вещах, как утопающий хватается за брошенный спасательный круг. Это продолжалось всего несколько драгоценных секунд, а затем сознание выдало лавину вопросов. Но вслух Мануэль произнес только одно:

— Альваро?

Сержант взяла писателя за руку (позже ему пришло на ум, что именно так она, наверное, привыкла обращаться с задержанными), подвела к дивану и усадила, легонько надавив на плечо и устроившись рядом. Мануэль не сопротивлялся.

— ДТП произошло ночью. Автомобиль, как мы полагаем, слетел с трассы, двигаясь по прямой в условиях хорошей видимости. Других машин поблизости не было. Наши коллеги из Монфорте считают, что сеньор де Давила заснул за рулем.

Мануэль внимательно слушал сержанта, силясь вникнуть в детали и не обращать внимания на все громче раздающийся внутри хор голосов, повторявших: «Альваро мертв, Альваро мертв». Теперь сознанию уже не хватало созерцания красивого женского лица. Краем глаза Мануэль заметил, что альферес принялся разглядывать его рабочее место: чашку с остатками кофе и забытой ложечкой; приглашение на церемонию вручения престижной литературной премии, которое писатель использовал как подставку под стаканы; мобильный телефон, по которому Мануэль всего несколько часов назад разговаривал с Альваро; мигающий курсор в конце последнего написанного утром предложения. Вот идиот — радовался, что работа спорится… А теперь все это не имеет значения. Ничто не имеет значения, раз Альваро мертв. Причин сомневаться нет, ведь к нему заявились гвардейцы, а хор голосов в голове завывает громче и громче. И вдруг писатель увидел ниточку, за которую можно ухватиться, второй спасательный круг.

— Вы сказали, Монфорте? Но это же…

— Монфорте-де-Лемос в провинции Луго. Нам позвонили именно оттуда, хотя ДТП произошло в небольшом городке неподалеку от Чантадо.

— Это не Альваро.

Уверенный тон Мануэля отвлек альферес от созерцания предметов на письменном столе. Страж порядка в замешательстве повернулся к писателю.

— Почему вы так думаете?

— Это не может быть Альваро. Позавчера вечером он уехал в Барселону, чтобы встретиться с клиентом. Мой муж — специалист по маркетингу. Несколько недель он трудился над проектом для сети гостиниц. Они провели пару рекламных кампаний, а утром у Альваро была презентация, поэтому он не мог оказаться в Луго. Видимо, произошла ошибка. Вчера мы созванивались. Сегодня — еще нет, потому что, как я уже сказал, у него важная встреча, да и я не встаю рано. Сейчас наберу ему.

Мануэль вскочил на ноги и устремился к рабочему месту, мимоходом заметив многозначительные взгляды, которыми обменялись гвардейцы. Начал неуклюже рыться в куче предметов, валявшихся на столе, задел чайную ложку, и она зазвенела, ударившись о край чашки с въевшимися пятнами кофе. Он схватил мобильник, нажал пару раз на экран и прижал телефон к уху, не сводя глаз с сержанта. Та с грустью смотрела на него. Множество долгих гудков, а потом звонок сбросился.

— Должно быть, Альваро на встрече, не отвечает.

Акоста встала с дивана:

— Вас зовут Мануэль, верно?

Он кивнул, чувствуя, будто на плечи ложится тяжелый груз.

— Подойдите сюда, присядьте.

Писатель послушно вернулся и сел.

— Мануэль, я тоже состою в браке. — Сержант бросила быстрый взгляд на потускневшее золотое кольцо на его пальце. — И знаю по опыту — прежде всего благодаря работе в Гвардии, — что мы никогда не можем быть абсолютно уверены в том, где сейчас находится наш партнер. Мы вынуждены учиться жить с этим, не мучаясь неизвестностью ежесекундно. Разумеется, была какая-то причина, по которой ваш супруг оказался в Луго и не рассказал вам об этом. Но мы точно знаем, что покойный — Альваро. На звонок никто не ответит, ведь телефон сеньора де Давилы находится в участке в Монфорте. Тело доставили в морг больницы в Луго, но погибшего уже опознали родственники. Без сомнения, это Альваро де Давила, сорока четырех лет.

В ответ на аргументы, которые приводила сержант, Мануэль лишь продолжал качать головой. Разумеется, она поняла по кольцу, что в браке он уже давно, и начала строить предположения. Всего несколько часов назад писатель разговаривал с Альваро, и тот был в Барселоне. Что, скажите на милость, он мог делать в Луго? Мануэль хорошо знает своего партнера и уверен: тот на деловой встрече, а не в какой-то богом забытой провинции. К черту все эти подозрения и общепринятые представления о супружеской жизни, к черту сержанта Акосту, которая решила читать ему нотации!

— У Альваро нет родственников, — возразил писатель.

— Мануэль…

— Хорошо, допустим, что есть, как у всех нормальных людей. Значит, он не поддерживает с ними отношений. Иначе я бы об этом знал, ведь мы сто лет знакомы. Альваро с ранней юности был сам по себе. Вы ошибаетесь.

— Мануэль, ваш номер записан в телефоне сеньора де Давилы с пометкой «при несчастном случае уведомить», — терпеливо объяснила сержант.

— Что? — пробормотал писатель.

Теперь он вспомнил. Много лет назад автоинспекция рекомендовала сделать специальную отметку в телефонной книге, чтобы можно было определить, кому сообщить, если с человеком что-то случилось. Мануэль нажал на экран и увидел точно такую же надпись у себя напротив имени Альваро. Несколько секунд он пристально изучал каждую букву, пока на глаза не набежали слезы. А затем снова попытался ухватиться за спасительную ниточку:

— Но никто не звонил. Со мной же должен был кто-то связаться?

Альферес, кажется, даже обрадовался появившейся возможности вставить словечко.

— Еще пару лет назад мы так и делали. Сообщали указанному в телефонной книге абоненту, а если такого не обнаруживалось, то набирали номер, обозначенный как «Дом» или «Родители». Но практика оказалась весьма травматичной и приводила к сердечным приступам, несчастным случаям и другим нежелательным последствиям. Мы стремимся стать лучше. Сейчас протокол предусматривает личный визит к родственникам покойного. Два сотрудника из ближайшего отделения являются, чтобы сообщить печальную новость или сопроводить человека в морг на опознание.

Так вот для чего все эти предложения присесть и успокоиться! Стражи порядка просто соблюдают формальности, когда передают ужасные известия. В этой игре правила знали только двое. Конечно, теперь Мануэль тоже в курсе, но легче ему не стало.

На несколько секунд повисла тишина, никто не шевелился. Затем альферес сделал знак Акосте, и та начала:

— Возможно, вы хотите позвонить кому-то из друзей или родственников, чтобы они поехали с вами…

Мануэль в замешательстве посмотрел на сержанта. Ее слова едва до него долетали, словно женщина-гвардеец находилась в другом измерении или под водой.

— А что от меня нужно?

— Как я уже сказала, покойного доставили в морг больницы Луго. Там вам сообщат, что делать дальше, и выдадут тело, чтобы вы могли организовать похороны.

Демонстрируя спокойствие, которого он на самом деле не испытывал, Мануэль поднялся с дивана и направился ко входной двери, вынудив гвардейцев следовать за собой. Писатель пообещал сразу же позвонить сестре, как только стражи порядка уйдут. Понимая, что нужно проявить самообладание, если он хочет поскорее отделаться от визитеров, Мануэль пожал гвардейцам руки и выдержал их пристальные взгляды, так не сочетающиеся с демонстрируемым при прощании дружелюбием. Еще раз поблагодарив альфереса и сержанта, он закрыл за ними дверь.

Прижавшись к холодному дереву, хозяин дома постоял несколько секунд в полной уверенности: стражи порядка слушают, что происходит внутри. С этой точки писатель по-новому взглянул на коридор, ведущий в гостиную: он походил на узкий стебель цветка, тянущегося к свету. Квартира, которую Мануэль делил с Альваро вот уже пятнадцать лет, с непривычного ракурса показалась огромной. Солнечные лучи падали из окна, заливая белую мебель и стирая границы между ней, стенами и потолком. И эта знакомая и уютная территория вдруг перестала быть домом и превратилась в ледяной океан, в безрадостную пустыню. И писатель снова почувствовал себя крайне одиноким, как в ночь, когда умерла сестра. Он обещал гвардейцам, что позвонит ей…

Мануэль грустно улыбнулся. Больше всего ему хотелось, чтобы это было возможно. Нахлынула тошнота — горячий незваный поток, — и глаза наполнились слезами: писатель понял, что единственные два человека, с которыми он хотел бы поговорить, мертвы.

Подавив рыдания, Мануэль вернулся в гостиную, снова сел на диван, взяв со столика мобильник, разблокировал его. На экране появился номер Альваро. Несколько секунд писатель смотрел на него, затем вздохнул и принялся искать в телефонной книге другого абонента.

Ему ответил нежный женский голос Мей Лю, секретаря, которая трудилась у Альваро вот уже больше десяти лет.

— Привет, Мануэль, как дела? Работа над книгой движется? Я сгораю от нетерпения. Шеф говорил, что роман очень захватывающий…

Он резко оборвал ее:

— Мей, где Альваро?

На другом конце провода ненадолго воцарилась тишина, и Мануэль сразу понял, что она соврет, и даже, можно сказать, прозрел, на секунду увидев тайные механизмы, управляющие людскими жизнями и, к счастью, почти всегда остающиеся скрытыми от глаз.

— Ну как же… он в Барселоне.

— Не ври мне, Мей! — Прозвучало грубо, хотя он не произнес, а скорее прошептал это.

Вновь возникшее молчание убедило Мануэля в том, что секретарь попалась и тянет время, отчаянно пытаясь найти способ выкрутиться.

— Я тебе не вру. С какой стати? — Голос Мей теперь звучал пронзительно, будто она вот-вот расплачется. Извинения, вопросы… Обычные хитрости, чтобы уйти от прямого ответа. — Альваро… Альваро в Барселоне, на встрече с руководством каталонской сети отелей.

Мануэль сжал телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели, закрыл глаза и огромным усилием подавил желание швырнуть мобильник подальше, сломать или разбить его, лишь бы не слышать этой лжи, которая вливалась потоком с другого конца провода. Затем заговорил, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик:

— У меня только что были двое гвардейцев. Они сказали, что Альваро погиб в ДТП и его тело находится в морге Луго. Поэтому еще раз спрашиваю — ведь ты, черт побери, точно знаешь ответ на этот вопрос: где твой шеф? — Мануэль говорил тихо и отчетливо, чеканя каждый слог и пытаясь не давать волю гневу.

Голос секретаря превратился в завывания, и писателю едва удалось разобрать слова:

— Мануэль, мне так жаль…

Он дал отбой. Мей могла бы стать его третьим спасательным кругом, но и этот лопнул.

Ледяная пустыня

В зале ожидания больницы веяло печалью. Между двумя рядами пластиковых стульев, установленных друг напротив друга, остался только узкий проход. В спертом воздухе пахло немытыми телами, и это зловонное облако окутывало ожидающих людей с печатью страдания на лицах. В замешательстве Мануэль вернулся в коридор, но охранник за стойкой не сводил с него глаз, и писатель кивнул, давая понять, что будет находиться где положено. Он отказался от идеи пройти к единственному свободному месту: пришлось бы пробираться между коленей и ног сидящих, бормоча бесчисленные извинения и спотыкаясь о чужие конечности. Мануэль решил, что будет стоять, а чтобы не привлекать всеобщего внимания, прислонился к стене, поближе к выходу, в надежде на порцию свежего воздуха. Правда, платой за это был суровый взгляд охранника.

Луго встретил Мануэля серым небом, словно тягостная атмосфера зала ожидания распространилась на весь город. Пасмурная и прохладная погода — температура едва поднялась до двадцати градусов — разительно отличалась от знойных солнечных дней, ознаменовавших начало сентября в Мадриде. Как будто бы писатель оказался в романе, автор которого применил литературный прием, чтобы создать печальную и гнетущую атмосферу.

Аэропорта в Луго не было. Мануэль сначала хотел прилететь в ближайший город, Сантьяго-де-Компостела, и взять там машину напрокат. Но чутье подсказывало, что он изведется, сперва ожидая рейса, а затем сидя без дела в салоне самолета. Самым сложным было отыскать в шкафу, где висела их с Альваро одежда, небольшую дорожную сумку, куда писатель впопыхах побросал самое, на его взгляд, необходимое. Правда, позже выяснилось, что он набрал с собой кучу ненужной одежды и забыл почти все, что следовало взять. Вспоминая последние минуты, проведенные дома, Мануэль думал, что это скорее походило на побег. Он быстро проверил, какие рейсы вылетают из Мадрида, в спешке собрался, намеренно избегая смотреть в сторону комода, на их совместный с Альваро снимок. Фотографию, которая теперь стояла у него перед глазами, сделал их общий друг в прошлом году, когда они ездили на рыбалку: Мануэль задумчиво смотрел на серебряную поверхность моря, а Альваро, подтянутый, с темно-русыми, сияющими в лучах солнца волосами, любовался своим партнером с одному ему свойственной таинственной улыбкой. Фотографию вставили в рамку, и писатель не мог на нее наглядеться. Она, кажется, отражала самую его сущность: человек, упускающий драгоценные моменты жизни, которые больше не повторятся. Краткий миг, запечатленный камерой, подтверждал подозрения Мануэля: он почти никогда не живет настоящим. Сейчас это было для него равносильно приговору.

В зале ожидания время, казалось, остановилось — в противовес той спешке, с какой писатель собирался в путь, словно минута промедления могла что-то изменить. Мануэль, как зомби, бродил по дому, заглядывая в каждую комнату, отмечая, что все вещи его партнера на месте, словно он и сам по-прежнему здесь: книги по фотографии, лежащие на столе альбомы для набросков, висящий на спинке стула старый, с потертыми рукавами линялый свитер, который Альваро носил дома и отказывался выбрасывать. Писатель с изумлением рассматривал их, словно со смертью дорогого ему человека эти предметы тоже должны были исчезнуть, просто испариться. Он бросил быстрый взгляд на письменный стол и машинально взял с него бумажник, мобильник и зарядное устройство. Удивительнее всего была уверенность, что он не сохранил проделанную с утра работу над романом — тот самый удачно написанный кусок. Затем Мануэль ввел в навигатор название ужасного города, куда ему предстояло отправиться. Почти пятьсот километров до пункта назначения он преодолел меньше чем за четыре с половиной часа, в молчаливой задумчивости, которую нарушали только беспрестанные звонки Мей. Но писатель решил не брать трубку. Он не мог вспомнить, везде ли выключил свет, уезжая из дома…

Мануэль услышал чьи-то рыдания: какой-то мужчина уткнулся в грудь, по-видимому, жены, и что-то бормотал. Писатель почувствовал себя неуютно. Он наблюдал, как женщина с усталым лицом гладила затылок мужа, и рассматривал других людей: кто-то поджал губы, а кто-то глубоко дышал и сопел, словно ребенок, пытающийся превозмочь боль.

Мануэль не плакал и не понимал, нормально ли это. Был всего один момент, когда он едва не разрыдался: как только ушли гвардейцы, очертания комнат начали расплываться перед глазами. Но, чтобы плакать, надо быть живым человеком. Или хотя бы реагировать на что-то. А дом писателя превратился в ледяную пустыню, которая частично заморозила и сердце в его груди. Как бы ему хотелось, чтобы этот арктический вихрь, захвативший его жилище, добрался и до мышц, которые приводили в действие безустанно работающий мотор, казавшийся теперь бесполезным! Кровообращение замедлилось бы, погружая Мануэля в летаргический сон, настолько глубокий, что даже не расслышать медленного стука сердца. Все лучше, чем жизнь, в которой больше вопросов, чем ответов.

Около стойки появились два человека в безупречно сшитых костюмах. Один остановился чуть поодаль, а другой что-то говорил охраннику, но так тихо, что тот вынужден был наклониться, чтобы расслышать. Блюститель порядка, не скрывая интереса к вновь прибывшим посетителям, кивнул и указал на зал ожидания. Говоривший с охранником обменялся несколькими словами со спутником, и оба направились в сторону сидящих на стульях людей.

— Мануэль Ортигоса?

Манера держаться и дорогие костюмы привлекли внимание всех находящихся в зале. Мануэль кивнул и одновременно подумал, что для врачей или стражей порядка эти посетители слишком уж хорошо одеты.

Тот, кто назвал имя писателя, протянул ему руку.

— Меня зовут Эухенио Доваль, а это — Адольфо Гриньян.

Гриньян тоже обменялся с Мануэлем рукопожатием.

— Мы можем поговорить?

«Да, точно не врачи», — подумал писатель и сделал жест рукой в сторону зала ожидания, предлагая пройти туда. Игнорируя удивленные взгляды окружающих, Гриньян поднял глаза и уставился на желтое пятно, которое занимало большую часть потолка.

— Боже, только не здесь… Сожалеем, что не могли приехать раньше и вам пришлось в одиночку проходить эту неприятную процедуру. Вас кто-нибудь сопровождает? — спросил Адольфо, хотя, по-видимому, и так знал, что нет.

Мануэль покачал готовой. Гриньян снова перевел взгляд на пятно на потолке.

— Идемте.

— Но мне сказали ждать здесь, — возразил писатель.

— Не волнуйтесь, мы отойдем недалеко. К тому же будем говорить о том, что вам следовало бы знать, — успокаивающим тоном пояснил Доваль.

Перспектива получить ответы хоть на какие-то вопросы одержала верх, и Мануэль вышел из зала за своими спутниками, чувствуя на себе взгляды измученных ожиданием людей. Наверное, им интересно, кто эти новоприбывшие. Трое мужчин молча прошли мимо охранника, который не сводил с них глаз, и направились в другой конец коридора, где находилась небольшая зона отдыха и автоматы с кофе и прохладительными напитками. Доваль сделал жест рукой в сторону их подсвеченных витрин.

— Хотите чего-нибудь выпить?

Мануэль покачал головой и обернулся, бросив встревоженный взгляд на зал ожидания. Гриньян подошел и встал напротив него.

— Я юрист, помогал вашему супругу вести дела. Кроме того, я его душеприказчик. — Адольфо говорил это с таким видом, будто перечислял полученные на войне награды.

Писатель не знал, как реагировать, и просто смотрел на Гриньяна, сохранявшего невозмутимый вид. Затем повернулся к Довалю, надеясь, что тот, может быть, объяснит, в чем дело, или хотя бы даст знак, что это шутка.

— Понимаю, для вас это неожиданно, — продолжал Гриньян. — Поскольку я занимался делами дона Альваро, я в курсе, кем вы ему приходитесь.

— Что вы хотите сказать? — подозрительно спросил Мануэль.

Юриста такая реакция не удивила.

— Я знаю, что вы уже долгое время женаты, а до этого жили вместе. И все же собираюсь сообщить кое-что, о чем вы понятия не имели.

Писатель вздохнул и воинственно скрестил руки на груди. Сегодня определенно не самый удачный день. Он еще как-то держался, получив известие о смерти Альваро, но растерял остатки самообладания во время разговора с Мей. И все же ради шанса пролить свет на то, почему тело Альваро сейчас лежит на металлическом столе в этом богом забытом месте, он готов еще немного потерпеть. Мануэль бросил взгляд на зал ожидания, на охранника, который по-прежнему не сводил с них глаз, а затем снова посмотрел на своих спутников.

— Вы можете объяснить мне, почему Альваро оказался здесь? Куда он ехал ночью?

Гриньян бросил взгляд на Доваля, который подошел и с печальным выражением на лице встал рядом.

— Дело в том, что Альваро здесь родился и тут живет его семья. Мы не знаем, куда он направлялся, когда попал в аварию, но, как сообщили вам гвардейцы, других автомобилей замечено не было. Похоже, сеньор де Давила уснул за рулем. Жаль, такой молодой, всего сорок четыре года… Приятный парень, мне он очень нравился.

Мануэль смутно помнил, что когда-то видел место рождения в документах Альваро. Вот только название ему ничего не говорило и никогда не упоминалось вслух. Да и с чего бы? Когда они познакомились, партнер ясно дал понять: родные не одобряют его сексуальную ориентацию, поэтому, как и многие в подобной ситуации, перебравшись в Мадрид, Альваро оборвал все связи с прошлым и начал жизнь с нуля.

— Но я полагал, что муж в Барселоне. Что он делал здесь? Насколько мне известно, он много лет не поддерживал связь с семьей.

— Вот именно, насколько вам известно… — пробормотал Гриньян.

— Что вы хотите сказать?! — возмущенно воскликнул писатель.

— Послушайте, Мануэль… Я могу вас так называть? Я всегда советую клиентам ничего не утаивать, особенно от супругов, ведь именно с ними мы проводим больше всего времени и в том числе делим невзгоды. То же самое я говорил и Альваро. Не мне судить, почему он решил поступить именно так, а не иначе. Моя задача — сообщить вам определенную информацию, и я прекрасно понимаю: то, что я скажу, вас не обрадует. Но это мой долг. Я дал своему клиенту обещание и выполню его. — Адольфо сделал театральную паузу, а потом продолжил: — Последние три года Альваро Муньис де Давила был маркизом де Санто Томе, с тех пор как умер его отец, прежний маркиз. Это один из самых древних титулов в Галисии. Родовое имение семейства находится в нескольких километрах от того места, где произошло ДТП. И хотя я не знал, что Альваро здесь, уверяю вас: он наведывался часто и не пренебрегал своими обязанностями.

Изумление Мануэля росло и наконец достигло наивысшей точки. Он не удержался от насмешливой ухмылки.

— Вы меня разыгрываете!

— Уверяю, что каждое сказанное мной слово — правда. Если сомневаетесь, я представлю доказательства.

Писателю сделалось не по себе. Он повернулся и посмотрел на охранника, затем снова перевел взгляд на Гриньяна.

— Значит, вы заявляете, что Альваро — аристократ? Как там, маркиз? Обладатель родового поместья и кучи родственников, о которых я и слыхом не слыхивал? Вы еще скажите, что у него есть жена и дети! — Голос Мануэля был полон сарказма.

Его собеседник, протестуя, вскинул руки.

— Нет, помилуй боже! Как я уже сказал, Альваро унаследовал титул отца, скончавшегося три года назад. Именно тогда мы и познакомились. Вы должны понимать, что дворянский титул связан с серьезными обязательствами и ваш супруг всего лишь выполнял свой долг.

Писатель нахмурился. В висках начинало стучать, и Мануэль прижал ко лбу холодные как лед пальцы, пытаясь сдержать поднимающуюся волну головной боли.

— Гвардейцы сказали, что тело опознал кто-то из родственников.

— Да, Сантьяго, средний брат. Альваро был старшим. Франсиско, младший, умер вскоре после кончины отца: впал в глубокую депрессию и, по-видимому, баловался наркотиками. Итогом стала передозировка. На долю этой семьи в последние годы выпало немало испытаний. Мать вашего супруга еще жива, но очень слаба.

Мигрень усиливалась.

— Невероятно… Как он мог так долго скрывать от меня все это? — прошептал Мануэль, не обращаясь ни к кому конкретно.

Доваль и Гриньян обменялись грустными взглядами.

— Боюсь, у меня нет ответа на вопрос, почему Альваро поступил именно так. Но он оставил совершенно четкие распоряжения на случай своей кончины. Как ни печально, теперь мне придется их выполнить.

— Что вы хотите сказать? Неужели мой муж подозревал, что может умереть? Прошу, выражайтесь яснее. Войдите в мое положение: после новости, что у Альваро есть родственники, о которых мне ничего не известно, я совершенно сбит с толку.

Гриньян сочувственно кивнул:

— Мануэль, я понимаю, что вам сейчас невероятно тяжело. Я всего лишь хотел сообщить, что Альваро изложил свою последнюю волю в завещании. В этом нет ничего необычного: так принято среди людей, занимающих столь высокое положение. Первую версию документа мы составили, когда сеньор де Давила получил титул. С тех пор пришлось несколько раз вносить поправки в связи с семейными делами. Альваро оставил точные инструкции на случай своей кончины. Разумеется, в установленный срок завещание будет оглашено и вступит в силу — в приписке сказано, что сделать это необходимо в течение трех месяцев. А в ближайшие сутки я должен прочесть составленное покойным письмо с пояснениями, чтобы наследники понимали, чего ожидать.

Испытывая неприятное сочетание замешательства и бессилия, Мануэль уставился в пол.

— Полагаю, у вас не было времени подумать об отеле, поэтому мы взяли на себя смелость забронировать для вас номер. Завтра родные Альваро соберутся в моем офисе, чтобы ознакомиться с содержанием письма. Мы пришлем за вами машину. Послезавтра сеньора де Давилу похоронят на семейном кладбище в родовом имении Ас Грилейрас.

Голова Мануэля была готова разлететься на куски.

— Почему там? Кто так распорядился? Моего мнения никто не спрашивал. А следовало бы, или вам так не кажется? — Мануэль повысил голос, и ему уже было плевать, что охранник может услышать.

— Это семейная традиция… — начал объяснять Доваль.

— К черту традиции! Что его родственники о себе возомнили? Я муж или кто?

— Сеньор Ортигоса… Мануэль, — примирительно сказал Гриньян. — Такова воля покойного. Альваро хотел, чтобы его похоронили на семейном кладбище.

Двери за спиной Гриньяна и его помощника неожиданно распахнулись. Все трое повернули головы. Снова двое гвардейцев, на этот раз оба мужчины. Один совсем юнец, второму за пятьдесят. Молодой весьма тощий, а тот, что постарше, — какая-то пародия на служителя закона: ростом метр шестьдесят пять и с внушительным животом, который не могла скрыть идеально отутюженная униформа. Вероятно, раньше требования к внешнему виду были не такими жесткими. Сегодня подобный кандидат точно провалил бы вступительные экзамены в Гвардейскую академию. Красовавшиеся над верхней губой усы лишь усугубляли впечатление: в них проглядывало множество седых волосков, как и на висках и бакенбардах, форма которых говорила о том, что парикмахер безнадежно застрял в прошлом и по-прежнему работает опасной бритвой.

Полный гвардеец бросил пренебрежительный взгляд на дорогие костюмы Доваля и Гриньяна и представился:

— Лейтенант Ногейра. Вы родственники сеньора Альваро Муньиса де Давилы?

Последняя фраза прозвучала скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Мы его доверенные лица, — ответил Гриньян и протянул гвардейцу руку, которую Ногейра проигнорировал. Тогда юрист указал на писателя: — А это — Мануэль Ортигоса, супруг покойного.

Лейтенант даже не попытался скрыть удивления.

— Супруг? Вон того?.. — Он указал большим пальцем себе за спину, а затем многозначительно посмотрел на молодого коллегу. Тот усиленно искал в блокноте чистую страницу, и Ногейра не получил ожидаемой поддержки, что, впрочем, никак не повлияло на его настрой. Гвардеец пробормотал: — Только этого не хватало…

— Вас что-то не устраивает? — с вызовом спросил Мануэль.

Лейтенант снова посмотрел на своего спутника. Тот, не совсем понимая, в чем проблема, просто пожал плечами.

— Успокойтесь, единственный, кого что-то не устраивало, сейчас лежит на металлическом столе морга, — примирительно сказал гвардеец. Юристы отреагировали на это замечание презрительными взглядами. — Я должен задать вам несколько вопросов.

Мануэль кивнул, прожигая собеседника взглядом.

— Когда вы в последний раз видели сеньора де Давилу?

— Позавчера, во второй половине дня. Он уезжал из Мадрида, где мы живем, по делам.

— Мадрид, значит… — повторил Ногейра, следя за тем, чтобы его юный напарник делал заметки в блокноте. — А когда вы в последний раз общались?

— Вчера ночью, в районе часа. Альваро позвонил, и мы поговорили минут десять-пятнадцать.

— Вчера ночью… Ваш супруг сообщил, где находится или куда направляется?

Писатель немного помедлил, прежде чем ответить.

— Нет. Я и не предполагал, что он здесь. Думал, у него встреча с клиентом в Барселоне. Альваро — специалист по рекламе… то есть был специалистом по рекламе, разрабатывал кампанию для сети отелей…

— С клиентом…

Манера повторять слова казалась Мануэлю нахальной и оскорбительной. Хотя он понимал: злость вызвана не столько высокомерным тоном гвардейца, сколько тем фактом, что Ортигоса вынужден публично признаваться, что его водили за нос.

— И о чем вы говорили с сеньором де Давилой?

— Ни о чем конкретно. Альваро сказал, что устал и хочет поскорее вернуться домой…

— Может, он нервничал? Был раздражен или сердит?

— Нет…

— Или поссорился с кем-то?

— Нет.

— У вашего… супруга были враги? Кто-то желал ему зла?

Мануэль растерянно посмотрел на юристов.

— Нет. Не знаю. По крайней мере, мне об этом неизвестно. — Он почувствовал, как на него накатывает апатия. — К чему все эти вопросы?

— Неизвестно… — повторил лейтенант.

— Вы соблаговолите ответить? Зачем расспрашивать, были ли у Альваро враги? Или вы полагаете, что…

— Кто-нибудь может подтвердить, что вчера в час ночи вы действительно были в Мадриде?

— Я уже говорил: мы жили вдвоем, а Альваро, как я полагал, находился в Барселоне. Вчера я не покидал квартиру и никого не приглашал к себе, так что свидетелей у меня нет. Хотя ваши коллеги, сообщившие мне печальные новости, точно знают, что утром я был дома. Почему это вас интересует?

— Сегодня у нас есть возможность определить точное местоположение абонента в момент звонка с погрешностью до ста метров. Вы об этом знаете?

— Это просто прекрасно, но я не понимаю, зачем вы мне это говорите. Что происходит? Ваши коллеги сообщили, что Альваро заснул за рулем и вылетел с трассы, а других автомобилей поблизости не было. — В тоне Мануэля звучало отчаяние. Гвардеец не отвечал на его вопросы, а лишь задавал все новые, и это просто сводило с ума.

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Я писатель.

Ногейра склонил голову набок и слегка улыбнулся:

— Милое хобби… А зарабатываете-то чем?

— Я только что сказал, что пишу книги. — Ортигоса начал терять терпение. Господи, ну и идиот этот лейтенант!

— Пишете, значит… — повторил гвардеец. — Назовите марку и цвет вашего автомобиля.

— Синий «БМВ». Вы считаете, что в смерти Альваро есть нечто подозрительное?

Прежде чем ответить, Ногейра дождался, пока его юный коллега не закончит писать.

— Когда происходит ДТП и есть погибшие, судья назначает вскрытие лишь в том случае, если в деле не все кажется очевидным. На задней части автомобиля вашего супруга обнаружили небольшую вмятину со следами краски другого транспортного средства и…

Двери за спиной лейтенанта распахнулись, оборвав его на полуслове, и появился еще один гвардеец.

— Ногейра, ты что творишь?

Прибывшие ранее стражи порядка вытянулись по струнке.

— Капитан, это Мануэль Ортигоса, родственник покойного, только что приехал из Мадрида. Я брал у него показания.

Старший по званию шагнул вперед и протянул руку.

— Сеньор Ортигоса, соболезную вашей утрате и приношу извинения за беспокойство, которое доставил вам лейтенант Ногейра, проявив неуместное рвение. — Капитан метнул на подчиненного быстрый, полный упрека взгляд. — Как вас уже проинформировали наши коллеги, нет никаких сомнений в том, что произошел именно несчастный случай. Других автомобилей на дороге не было.

Широкоплечая фигура говорившего почти закрывала обзор, однако от Мануэля не ускользнуло выражение досады, появившееся на лице полного гвардейца.

— Но лейтенант только что сказал, что тело не привезли бы сюда, будь все предельно ясно…

— Ногейра впал в заблуждение. — На этот раз капитан даже не удостоил взглядом своего коллегу. — Место выбрано из уважения к родным покойного. Эту семью знают во всей округе.

— А вскрытие будет?

— Для этого нет оснований.

— Я могу увидеть тело? — умоляющим тоном произнес Мануэль.

— Разумеется, — ответил капитан. — Я вас провожу.

Он положил руку на плечо писателя и, легонько подталкивая, повел его мимо группы из четырех мужчин к распашным дверям.

* * *

Номер отеля был оформлен в светлых тонах. Штук шесть подушек занимали почти половину кровати. Горела и люстра, и лампы на тумбочках, заливая комнату слепящей белизной и создавая ощущение, граничащее с нереальностью. Все та же ледяная пустыня, дыхание которой Мануэль почувствовал еще утром дома, растянулась на пятьсот километров, до самого Луго, где пасмурное небо дало короткую передышку глазам. Мир стал казаться картинкой из калейдоскопа, состоящей из сотни кусочков, каждый из которых размывал и искажал реальность.

Писатель погасил почти все лампы, снял обувь и, исследовав скудные запасы мини-бара, позвонил в ресторан и заказал бутылку виски. От него не ускользнуло ни недовольство в голосе официанта, получившего отказ на предложение выбрать что-нибудь из меню, ни внимательный взгляд, которым служащий отеля окинул номер, когда принес выпивку: опыт подсказывал ему, что от такого гостя можно ожидать проблем.

Юрист настоял на том, чтобы доставить Мануэля в отель, и по дороге без устали пытался заполнить все возникшие пустоты и пробелы, сообщая неизвестные доныне факты из жизни Альваро. Гриньян не оставлял писателя и у стойки администратора, пока Доваль решал связанные с заселением вопросы. Затем все трое направились к дверям лифта. Только тогда Адольфо, видимо, понял, что сеньор Ортигоса без сил и мечтает остаться в одиночестве, и юристы откланялись.

Мануэль плеснул в стакан двойную порцию янтарной жидкости и добрел до кровати. Он не стал расправлять ее, только пристроил подушки вдоль спинки, облокотился на них и выпил виски двумя большими глотками, словно микстуру от кашля. Снова встал, вернулся к столу, налил новую порцию. Хотел было лечь, но решил, что стоит захватить с собой бутылку. Взобрался на кровать, зажмурил глаза и выругался. Даже сквозь закрытые веки зрачки обжигало сияние ледяной пустыни, яркое и бесформенное, словно некая магическая эктоплазма.

В сознании шла борьба: желанию обдумать случившееся противостояла твердая уверенность, что делать этого не стоит. Писатель снова наполнил стакан и опустошил его столь поспешно, что организм едва не выплеснул все обратно. Затем закрыл глаза. Сияние чуть ослабло, наступило облегчение. Зато теперь в мозгу начали раздаваться обрывки сегодняшних разговоров, смешиваясь с воспоминаниями и десятками мельчайших деталей, которые в свое время остались незамеченными. Или едва замеченными, но лишь сейчас кусочки мозаики начали складываться в единую картину. Три года назад умер отец Альваро. А вскоре и его младший брат…

Именно три года назад, в сентябре, писатель решил, что его жизнь кончена, что он потерял мужа навсегда. Мануэль живо помнил каждую минуту: изменившееся лицо Альваро, свидетельствовавшее о том, что произошло непоправимое; притворно-спокойный тон, когда партнер сообщил, что должен уехать на несколько дней; сдержанность, с которой тот аккуратно складывал вещи в чемодан.

— Куда ты едешь?

Ответом на каждый вопрос была тишина, печать горя на лице и отсутствующий взгляд. Человек, которого писатель считал своей второй половинкой, исчез. И ни мольбы, ни требования, ни угрозы не могли этого изменить. Уже в дверях Альваро обернулся.

— Мануэль, я никогда ни о чем тебя не просил. Но сейчас ты должен мне верить. Веришь?

Ортигоса кивнул, понимая, что сделал это слишком поспешно, что ответ недостаточно искренний. Не безоговорочное «да». Но что еще оставалось делать? Его любимый человек уезжает, исчезает, словно песок, утекающий сквозь пальцы. В тот момент писатель был уверен лишь в одном: Альваро ни в коем случае не передумает. А раз так, оставалось принять это и надеяться, что их отношения, основанные на свободе и доверии, все же не разрушены.

Альваро вышел из дома с небольшим чемоданом, а Мануэль остался в эпицентре разрывающих его эмоций: беспокойства, страха, уверенности, что партнер не вернется. Он погрузился в мучительные размышления, пытаясь понять, что сделал не так, определить, какой фактор нарушил равновесие в их жизни. Писатель остро ощутил все восемь лет разницы в возрасте и проклинал неспособность вовремя понять, что мир вокруг рушится, свою одержимость книгами и стремление к уединенной жизни. Видимо, для тех, кто моложе и симпатичнее, этого недостаточно…

Альваро отсутствовал пять дней. Он звонил всего несколько раз, разговаривал недолго и отделывался туманными объяснениями, напоминая о том, что Мануэль должен ему верить.

Сомнения стали благодатной почвой для отчаяния и страданий. Неприятные эмоции сменяли друг друга, и писатель чувствовал себя совершенно беззащитным. А ведь он думал, что после смерти сестры ему уже не придется пережить подобное… На четвертый день безутешный Мануэль не находил в себе сил отойти от телефона и был уже на той стадии отчаяния, когда жертва готова подставить голову под топор палача. Ответив на звонок, он явно услышал нотки мольбы в своем голосе.

— Ты говорил, два дня… Прошло уже четыре…

Альваро вздохнул:

— Случилось нечто непредвиденное, и ситуация усложнилась.

Писатель набрался смелости и прошептал в трубку:

— Ты вернешься? Скажи мне правду.

— Разумеется.

— Уверен? — Мануэль решил поставить на карту все, прекрасно понимая, что может проиграть. — Если дело в том, что мы в официальном браке…

На другом конце провода Альваро набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул. Свидетельство крайней усталости. Или раздражения? Или досады из-за того, что приходится заниматься решением скучных и неприятных вопросов?

— Я вернусь, потому что мой дом в Мадриде. Я люблю тебя, Мануэль, и хочу быть с тобой. И отдал бы все, чтобы сейчас оказаться в нашей квартире. То, что произошло, не имеет к тебе никакого отношения.

В голосе Альваро сквозило такое отчаяние, что писатель ему поверил.

Источник иссяк

Однажды утром в середине сентября Альваро вернулся домой, но еще долгое время не был похож на самого себя. Словно прежний он остался где-то в другом месте, а самолет принес обратно лишь пустую бездушную оболочку без дыхания и сердцебиения. И все же Мануэль молча благодарил судьбу.

Ни объяснений, ни извинений. Ни слова о том, что происходило в течение этих пяти дней. В первую ночь Альваро сказал:

— Спасибо, что доверяешь мне.

И Мануэль понял, что так и не узнает, почему ему пришлось пройти через этот ад. Он безропотно принял этот факт, чувствуя благодарность и облегчение. К своему стыду, писатель забыл про унижения и ощущал эйфорию, словно приговоренный к смерти, получивший помилование. Он продолжал молча благодарить судьбу за такое чудо, радуясь, что мучившие его в последние дни желудочные колики исчезли. Правда, на смену им пришла тошнота — она теперь возникала всякий раз, стоило им с Альваро расстаться, и сопровождалась приступами паники. Прошло несколько месяцев, прежде чем все прекратилось, и за это время Мануэль не написал ни слова.

Часто, когда Альваро спал или смотрел телевизор, Ортигоса потихоньку наблюдал за ним в поисках признаков измены. Отношения с другим человеком всегда оставляют едва заметный, но неизгладимый след. Ревность — первобытное чувство. Писатели извели море чернил, рассказывая, как сомнения и терзания ослепляют людей. Вот и Мануэль упорно искал то, что, как он знал, разобьет ему сердце. И находил.

Альваро был несчастен и сильно опечален — до такой степени, что даже не мог этого скрыть. Он начал возвращаться с работы раньше и несколько раз просил Мей провести презентацию вместо него, если нужно было ехать за пределы города. Отклонял предложения Мануэля сходить в кино или поужинать в ресторане, ссылаясь на усталость. И тот не настаивал — ведь Альваро и впрямь выглядел измотанным, даже выжатым, словно тащил на своих плечах все мировые проблемы или пытался справиться с давящим чувством вины.

Начались телефонные звонки. У Альваро было заведено, что отвечать можно всегда, но только не за обедом или ужином: это время они полностью посвящали друг другу. Но он начал выходить из комнаты, чтобы поговорить. И, несмотря на явное недовольство, которое ему с трудом удавалось скрыть в такие моменты, Мануэля терзали сомнения. Он не мог спать по ночам. Превратился в параноика, высматривая малейшие признаки, которые могли бы свидетельствовать о неверности партнера, анализируя каждый жест, изучая выражение его лица. Альваро не охладел к нему и не демонстрировал большей привязанности — и то и другое показалось бы подозрительным. Раскаяние часто сопровождается попытками загладить свою вину. Но в данном случае ничего похожего не наблюдалось. Иногда Альваро уезжал, но проводил вне дома не больше одной ночи, за исключением тех моментов, когда Мануэль настаивал:

— Не нужно изматывать себя, ты слишком долго пробудешь за рулем. Переночуй там, а завтра вернешься.

Когда партнера не было в городе, писатель завел обыкновение отправляться на прогулки — долгие и изматывающие, длившиеся порой весь день. И все для того, чтобы не помчаться за Альваро и внезапно не очутиться в том далеком городе, куда тот уехал. Это помогало Мануэлю справиться с агонией и дождаться того момента, когда можно будет обнять его при встрече, хотя порой такие объятия напоминали скорее удушающий захват. Со стороны казалось, что жизнь идет своим чередом и ничто не нарушает ее привычного порядка. Альваро даже пытался веселиться, хотя улыбка у него выходила жалкая и грустная, зато наполненная какой-то особой нежностью. И писатель воодушевлялся, узнавая того, кого любил, и приходил к выводу, что партнер его не бросит. Уверенности хватало на несколько дней.

Появилась лишь одна перемена в поведении мужа, и Мануэль не знал, что думать по этому поводу. Он заметил, что после возвращения Альваро стал частенько наблюдать за ним: когда писатель смотрел в книгу, не понимая, что читает, или делал вид, что работает. Партнер не сводил с него глаз и улыбался с видом понимающего и мудрого человека. Если Ортигоса начинал задавать вопросы, Альваро молча качал головой, а потом вдруг заключал его в объятия, сжимая с такой силой, с какой утопающий цепляется за проплывающее мимо бревно. Подобные внезапные порывы заставляли сердце замирать и прогоняли сомнения прочь. Хотя избавиться от них полностью писателю так и не удавалось.

* * *

Прекратить страдать — это волевое решение. Редактор звонил все чаще. Отговорки — плохое самочувствие, простуда, визит к врачу — уже не помогали. Совесть не позволяла продолжать врать, пришлось браться за работу. Через несколько месяцев пока еще сырой текст обещал превратиться в его лучший роман, который быстро раскупят.

С детских лет чтение было для Мануэля спасением. Они с сестрой рано лишились родителей и долгое время жили с престарелой тетушкой. Когда сестра достигла совершеннолетия, то стала его опекуном и переехала в отчий дом, что все эти годы стоял пустой. Чтение служило крепостью, сидя в которой будущий писатель защищался от все громче кричащих сексуальных инстинктов, — впрочем, эту борьбу он проиграл. А также щитом, за которым прятался скромный молодой человек, и способом завязать отношения.

Но труд писателя стал для него чем-то куда более важным: роскошным дворцом с тайниками, великолепными залами и бесконечными неисследованными анфиладами комнат. Мануэль бегал по нему босиком, смеясь и останавливаясь, чтобы прикоснуться к прекрасным сокровищам, хранившимся внутри.

Ортигоса закончил учебу с отличными отметками, и его пригласили преподавать историю Испании в один из престижных университетов Мадрида. Ни в студенческие годы, ни во время непродолжительной карьеры педагога у него не возникало желания писать. Лишь боль утраты способна подтолкнуть к творчеству.

Страдать можно по-разному. Одни плачут и стенают, не стесняясь проявлять свои чувства; другие запирают боль внутри. Во втором случае эмоции куда интенсивнее. Мануэль был уверен, что уже изведал всю глубину скорби: острое ощущение несправедливости после смерти родителей, одиночество, мрачные воспоминания из детства, жалость окружающих, обрушившаяся на осиротевших малышей, мучающие его страхи… Каждую ночь мальчик в панике просыпался и цеплялся за сестру, заставляя ее обещать, что они никогда не расстанутся, что страдания — это плата за неуязвимость… Он прекрасно понимал, что они оба в какой-то степени поверили в это. Дети взрослели, и убеждение, что ничего плохого больше не случится и впереди их ждет только счастье, крепло. Иногда Мануэль воображал, что он — единственный оставшийся в живых солдат, герой-победитель. Он уверовал в то, что смерть родителей стала последней каплей выпавших на их долю страданий, словно существовал некий предел, который нельзя превышать, и все это фиксировалось в какой-то волшебной книге. Но судьба распорядилась иначе и, когда Ортигоса вырос, нанесла удар в самое уязвимое место.

За несколько дней до смерти сестра сказала ему:

— Прости, что подвела тебя. Я всегда считала, что в нашей связке слабое звено — ты и если мне придется страдать, то по твоей вине. Но вышло все наоборот.

— Не говори так! — воскликнул Мануэль, заливаясь слезами.

Он громко рыдал и не слышал, что ответила сестра. Та терпеливо ждала, пока он успокоится, затем поманила его. Брат наклонился, и растрескавшиеся губы коснулись его щеки.

— Поэтому ты должен забыть меня, когда я уйду. Не думай обо мне, не мучай себя воспоминаниями. Если я закрываю глаза, то снова вижу того шестилетнего рыдающего мальчика: он растерян, напуган и не может успокоиться. И я боюсь, что ты опять превратишься в него, как только меня не станет. В детстве ты не давал мне спать, а теперь не позволишь упокоиться с миром.

Мануэль отпрянул, желая высвободиться из объятий: он знал, что сейчас услышит. Но было поздно — сестра крепко вцепилась в него худыми длинными пальцами.

— Обещай, что не будешь страдать. Не хочу быть твоим слабым местом. И никому не позволяй им стать.

И он торжественно пообещал, словно принял присягу. Когда ее не стало, огромное гнездящееся внутри горе не подало голоса.

* * *

Мануэля часто спрашивали, почему он взялся за перо. У него на этот случай была заготовлена парочка более-менее правдоподобных ответов: желание общаться, сделать свой вклад в жизнь других людей. На самом деле причина крылась совершенно в другом. Творчество позволяло сдержать данное обещание, заключить перемирие со скорбью и снова вернуться во дворец — единственное место, куда был запрещен вход страданиям. Писатель не мог сказать, что принял это решение в какой-то определенный момент. Оно не стало результатом долгих раздумий или закономерным итогом давно лелеемых желаний. Мануэль никогда не мечтал о такой профессии, пока однажды не положил перед собой чистый лист и не начал заполнять его словами. Они изливались на бумагу, словно вода из волшебного источника, который неизвестно где находится и как выглядит, потому что постоянно преображается: то напоминает бурную поверхность Северного моря, то глубокую синь Марианской впадины, то элегантный фонтан в мавританском стиле на залитом солнцем патио в Андалусии. Единственное, что точно знал писатель, — это чудо, породившее целую серию книг, живет в его сознании, там же, где и дворец. Мануэль мог прийти туда, если пожелает, и погрузиться в искрящийся водоворот счастья, вдохновляющий его творить дальше.

Когда продажи первого романа дошли до таких показателей, после которых все начинают ждать продолжения, Ортигоса попросил руководство университета предоставить ему двухгодичный отпуск. Все решили, что к преподавательской работе он больше не вернется, хотя вслух этого не говорили. В связи с уходом Мануэля его коллеги организовали праздник. Они быстро забыли, сколько неудобств доставили учебному заведению десятки статей и фотографий в воскресных газетах и культурных обзорах, повествующих о юном педагоге, чей роман стал самым популярным бестселлером. К писателю подходили поодиночке и группами, желали удачи или предостерегали, к каким ужасным последствиям может привести провал на новом поприще и как жесток мир издателей, в котором никто из присутствовавших никогда не бывал, да и не пытался попасть. Их сфера — преподавательская работа, безопасное теплое место, где Мануэля всегда будут ждать с распростертыми объятиями. Ведь он непременно вернется, после того как побалуется с самым коварным литературным жанром: романом.

Чувствовать боль или нет — сознательное решение. Писатель знал, что обманывает себя, утверждая, что не может работать, так как скорбь слишком глубока и не позволяет настроиться на творчество. Это заявление совершенно не соответствовало истинному положению дел. Дворец стал для Мануэля местом расплаты за грехи, убежищем, где можно залечить раны. Три года назад, сомневаясь, верен ли ему Альваро, Ортигоса упорно отказывался возвращаться в свое таинственное пристанище и из-за этого глупого упрямства чах, словно ангел, изгнанный из рая. Измученная душа, изможденное и израненное тело… В какие-то моменты писатель пытался остановить сочащуюся кровь, но тут же снова возвращался к самобичеванию, опять погружаясь в страдания.

Решения всегда приходится принимать быстро. Редактор становился все настойчивей, спрашивая, когда будет закончен роман, требуя обозначить хотя бы приблизительные сроки. Шли месяцы, и угроза, существовавшая лишь в сознании Мануэля, не проявлялась. Жизнь шла своим чередом. Альваро был рядом и снова начал улыбаться. Печаль постепенно растворялась в повседневной рутине. Загадочные телефонные звонки прекратились. Писатель был уверен: то, что произошло и грозило разрушить его жизнь, уже позади. Он вернулся в свой дворец и принялся за работу.

Фэншуй

Когда-то в одной из книг по фэншуй Мануэль прочитал, что нельзя размещать зеркало напротив кровати. Дизайнер, обставлявший отель, очевидно, не был знаком с этим принципом. Несмотря на тусклое освещение, писатель видел свое отражение. Он никак не мог расслабиться; не помогал ни ворох подушек, ни виски. Человек в зеркале выглядел скованным и напряженным. Бледное лицо, руки, сжимающие на груди почти пустой стакан, — в точности покойник, выставленный на похоронах. Перед глазами Мануэля встал образ Альваро, лежащего на секционном столе.

Смерть настолько изменила его облик, что в первую минуту писатель его не узнал и чуть было не сказал об этом стоявшему позади гвардейцу. Сотрудник морга, смущенный присутствием представителей власти, откинул простыню, аккуратно подвернул ее и отошел в сторону.

Лицо Альваро напоминало блестящую и желтоватую восковую маску — возможно, из-за освещения. Мануэль растерянно смотрел на труп, ощущая присутствие капитана и не зная, что делать. Он хотел было спросить, можно ли трогать покойного, но не смог выдавить ни слова. Любимый человек превратился в какую-то жалкую копию самого себя, знакомый образ растворялся. Писатель делал над собой усилие, чтобы не отводить взгляд. Он знал, что мозг упрямо противится принять тот факт, что Альваро больше нет. Восприятие исказилось, цельная картина не складывалась, зато отдельные детали выступали и резали глаз. Например, зачесанные назад мокрые волосы. Кто их намочил? На загнутых ресницах повисли капельки воды, склеив их. Бледные губы слегка приоткрыты. Над левой бровью небольшой порез — края чистые, но слишком темные. И всё. Чудовищное ощущение нереальности происходящего усилилось. Мануэль чувствовал себя бесстрастным наблюдателем. Стало трудно дышать, хотелось плакать. Он знал, что преграды, сдерживающие рыдания внутри, уже трещат и скоро рухнут, дав выход горю. Но слез не было. Писатель пришел в отчаяние, чувствуя себя выброшенной из воды рыбой, которая жадно хватает воздух ртом. Ему теперь некуда идти. Хотелось раствориться, умереть — но он просто неподвижно стоял, не в силах найти ключ и открыть темницу, где томилось его горе.

Мануэль заметил, что из-под простыни выглядывает кисть Альваро с сильными загорелыми пальцами. Руки покойников не меняются. Полуоткрытая, словно заснувшая, ладонь хранила следы нежности. Писатель дотронулся до нее и почувствовал пронизывающий холод, поднимающийся от секционного стола, заморозивший тело. И все же это рука Альваро, дарившая тепло и любовь. Кожа на тыльной стороне была нежной, в отличие от неожиданно мозолистых ладоней. Мануэль даже дразнил его: «Ты единственный маркетолог, у которого руки как у дровосека». Он поднес пальцы к губам и почувствовал, что сдерживавшие скорбь стены рухнули и рассыпались на тысячу кусков, которые ни за что не собрать в одно целое. Отчаяние, словно грязевая лавина, пронеслось, сметая все на своем пути и обнажая грани души. Писатель поцеловал ледяные пальцы и заметил светлую полоску на том месте, где Альваро много лет носил обручальное кольцо.

Мануэль повернулся к сотруднику морга.

— А где кольцо?

— Простите? — Санитар подошел поближе.

— Мой муж носил обручальное кольцо.

— Нет, сеньор. Я обязательно все проверяю, прежде чем с телом начнет работать патологоанатом. Ювелирных изделий не было, только часы. Они в пакете с вещами. Хотите взглянуть?

Писатель осторожно положил руку Альваро на стол и накрыл простыней, чтобы больше не видеть ее.

— Нет.

Он прошел мимо мужчин и вышел из зала.

* * *

Мануэль плеснул себе еще виски, поднял стакан к губам, но запах алкоголя вызвал отвращение. Он опустил руку и посмотрел на отражение в зеркале поверх стеклянных краев бокала.

— Зачем?

Человек за гладкой поверхностью молчал, хотя писатель и так знал ответ.

Три года назад. Смерть отца и брата Альваро, печаль, странные звонки, заставлявшие мужа выходить из комнаты… Пять дней в аду, возвращение пустой оболочки, тошнота, бессонница, отсутствие вдохновения в течение месяцев… Сплошное притворство, потому что он по глупости дал обещание и не мог добиваться правды. Мануэль снова поднял стакан и, спеша опередить приступ тошноты, быстро опорожнил его, посмотрел в зеркало и произнес:

— Ты мне веришь?

Ответом был презрительный взгляд. Писатель швырнул стакан, и гладкая поверхность вместе с его отражением с грохотом разлетелась на кучу осколков.

Минут через пять в дверь постучали. Надо что-то придумать. Он недостаточно пьян. Не настолько, чтобы сразу сознаться в случившемся и немедленно раскаяться. Тогда его тут же попросят покинуть отель. Оставив бутылку, придумывая на ходу благовидный предлог и проклиная всех, кто сегодня так настойчиво и бесцеремонно добивался аудиенции с ним, Мануэль направился к двери и слегка приоткрыл ее — ровно настолько, чтобы видеть дежурного по этажу и администратора, но не дать им заглянуть внутрь.

— Доброй ночи. У вас всё в порядке, сеньор?

Писатель уверенно кивнул. Все-таки пять звезд — это не шутки.

— Постояльцы из соседнего номера пожаловались на шум.

Ортигоса с виноватым видом поджал губы:

— Да, боюсь, мы немного не поладили с зеркалом. Оно висело не по фэншуй, — на ходу придумал он и в тот же момент понял, что перебрал алкоголя.

— Не по фэншуй? — хором воскликнули сотрудники отеля.

— Да, есть такое восточное учение. Предметы интерьера должны быть расставлены определенным образом, чтобы в доме царила гармония.

Писатель с самым серьезным видом смотрел на администратора и дежурного, которые глядели на него в полном изумлении. Надо сделать над собой усилие, чтобы не рассмеяться.

— Я не мог заснуть. Зеркало застопорило поток энергии, а это очень вредно, знаете ли. Удивлен, что в отеле такого уровня номер обставлен не по фэншуй. Я хотел сделать небольшую перестановку, чтобы жизненные силы могли свободно циркулировать, но… Ничего страшного, я все возмещу; включите дополнительные затраты в мой счет.

— Разумеется. — Администратор кивнул, но вид у него был недружелюбный.

— Если позволите, я пришлю уборщицу, — сказал дежурный, делая шаг к двери. Мануэль продолжал держать ее слегка приоткрытой.

— Послушайте, я очень устал и уже ложился спать…

— Вы ногу порезали, — ответил дежурный, указывая вниз.

Писатель опустил глаза и увидел, что из пятки сочится кровь, оставляя следы на ковролине.

— Что ж, тогда обработаю рану и лягу спать.

— Вы испачкали покрытие, — добавил администратор.

— Значит, заплачу и за него, — резко ответил Мануэль.

— Конечно.

Писатель захлопнул дверь перед носом у служащих и включил верхний свет, чтобы осмотреть номер. От кучи осколков в изножье кровати и до выхода из комнаты тянулась цепочка окровавленных следов от босых ног Мануэля, а на том месте, где раньше висело зеркало, осталась только темная рама.

— Вот тебе и фэншуй, — пробормотал писатель. — Черт!

Его скрутил сильный приступ тошноты. Размахивая руками, он поспешил в ванную, поскользнулся на собственной крови, подвернул лодыжку и рухнул на плиточный пол. Его вырвало.

Игра

Когда они познакомились с Альваро, Мануэлю было 37 лет, а из-под его пера вышло уже шесть книг. Он рекламировал свой роман «Цена отречения», раздавая автографы на мадридской книжной ярмарке, длившейся с конца мая до середины июня.

В первый раз Ортигоса даже не обратил внимания на молодого человека. Мануэль подписал ему книгу в субботу утром. Когда в середине дня Альваро появился вновь, автор открыл роман на привычном месте, чтобы оставить росчерк, и удивился:

— У вас же уже есть мой автограф!

Молодой человек улыбнулся и промолчал. Писатель присмотрелся к нему повнимательней: возраст около тридцати, достаточно длинные каштановые волосы, озорные, как у мальчишки, глаза, вежливая улыбка, спокойная манера держаться. Мануэль протянул ему руку, ощутил крепкое пожатие и не услышал, а скорее увидел, как губы Альваро произнесли: «Спасибо»; звук потонул в шуме громкоговорителей и болтовне ожидающих в очереди нетерпеливых поклонников. В воскресенье молодой человек снова появился. Писатель удивленно посмотрел на него, но промолчал. Когда Альваро вернулся в обед и опять подал раскрытую книгу, Мануэль заподозрил неладное. Наверное, это розыгрыш и его незаметно снимают. С серьезным видом он оставил автограф и протянул роман юноше, пристально вглядываясь в его лицо.

Ортигоса перемещался между стендами разных книжных магазинов, и Альваро неизменно находил его, появляясь со своим экземпляром романа под мышкой. Писатель сначала удивлялся, потом недоумевал, а затем игра стала его забавлять. Он втянулся и с интересом ждал, появится ли молодой человек снова. Выходные закончились, и в течение рабочей недели Мануэль периодически вспоминал о настырном поклоннике, но к субботе и думать о нем забыл.

Когда Альваро снова оказался перед ним, писатель не смог сдержать изумления:

— Зачем вы это делаете?

— Хочу получить автограф, — спокойно ответил молодой человек.

— Но я уже подписывал вашу книгу, — возразил сбитый с толку Мануэль. — Раз пять.

Альваро наклонился так близко, что его губы коснулись волос Ортигосы, и тихо сказал, чтобы не слышали стоящие в очереди люди:

— А я вот взял и вернулся. Так что придется сделать это еще раз.

Сбитый с толку писатель отпрянул, внимательно всматриваясь в лицо молодого человека и пытаясь припомнить, не встречались ли они раньше.

— Ты… — Мануэль заглянул в книгу и прочитал собственный автограф, — Альваро?

Тот кивнул и ушел с очередным трофеем, явно довольный собой.

Ортигоса не был затворником. Да, он поклялся, что не пустит никого в свое сердце, чтобы не испытать горечь утраты снова, но на постель это не распространялось. Время от времени он проводил с кем-то ночь, не заводя серьезных отношений и не съезжаясь.

На следующий день Мануэль написал в книге Альваро свой номер телефона. Звонка он так и не дождался и всю неделю строил догадки: возможно, молодой человек почувствовал себя оскорбленным, или вообще не взглянул на страницу, или все это просто игра. Писатель не мог выкинуть настойчивого поклонника из головы и с трудом дождался субботы. Сессия началась в полдень и длилась до двух часов. Подходили читатели, Ортигоса раздавал автографы и позировал для снимков, которые ему не суждено было увидеть. Оставалось всего несколько минут до закрытия, когда он поднял глаза и заметил Альваро. Сердце замерло, писателю с трудом удавалось скрывать волнение. Он решил, что нужно что-то сказать, пригласить молодого человека выпить кофе или пива прямо на ярмарке, в одном из переполненных баров. Но когда тот подошел к столу, Мануэль не мог вымолвить ни слова и просто смотрел на него. На поклоннике была белая рубашка, и подвернутые рукава лишь подчеркивали загар и мускулы. Ортигоса взял книгу, не спеша нашел нужную страницу и увидел собственноручно написанный номер телефона и ниже четкий и уверенный почерк Альваро: «Не сейчас».

Не беспокоясь о том, что их могут услышать, Мануэль поднял глаза и с тоской спросил:

— А когда?

Тот промолчал. Чувствуя себя раздавленным, Ортигоса нацарапал очередной автограф и вернул роман, пытаясь скрыть досаду и разочарование. Игры всегда влекли его. Напряжение и ожидание обостряли чувства и усиливали удовольствие, требуя выдержки китайского монаха, отчего Мануэль получал особое наслаждение. Но поведение Альваро сбивало с толку; невозможно было понять, хочет ли молодой человек развивать отношения дальше. Он просто появлялся утром и днем, терпеливо стоял в очереди, как и все остальные, с единственной, как казалось, целью: получить автограф.

Ортигоса перестал ломать голову над этой загадкой. Все выходные он подписывал книгу юноши — каждый раз на новой странице — и протягивал ее с неизменной улыбкой, точно такой же, какую дарил всем читателям, решив, что больше не позволит заманить себя в ловушку. Мануэль подумал, что Альваро либо безобидный ярый фанат, либо коллекционирует автографы.

Последние дни работы ярмарки пришлись на выходные в середине июня. Центральная аллея парка Буэн-Ретиро была запружена посетителями. С утра и до обеда субботы Ортигоса работал на стенде, но молодой человек так и не появился. К концу автограф-сессии Мануэль решил, что больше его не увидит, и почувствовал внутри неприятную пустоту. Издательство организовало праздничный обед в соседнем ресторанчике, но писатель едва притронулся к еде, прислушиваясь к разговорам, бо́льшая часть которых сводилась к описанию забавных случаев, произошедших во время мероприятия. Подошла агент по связям с общественностью.

— Мануэль, ты выглядишь неважно. Переутомился? Ты каждые выходные сюда приезжал. — Она достала толстую пачку листов. — Сейчас тебе нужно отправляться к стенду книжного магазина Ли. Но если ты плохо себя чувствуешь, я принесу им извинения. Они милые люди и всё поймут. Это последняя сессия, народу должно быть мало.

Писатель побрел к палатке, в которой из-за июньской жары стояла невыносимая духота. Владельцы магазина подняли полог в задней части в надежде на освежающий сквозняк — увы, напрасно. Но даже палящее солнце было не в силах разогнать посетителей. Шумная толпа перемещалась между стендами, словно огромное живое существо, еще сильнее разогревая воздух. К восьми часам стало так многолюдно, что яблоку негде было упасть. Час спустя почти все разошлись. Вместо покупателей появились бригады рабочих: они разбирали палатки и увозили на грузовиках торговые автоматы. На этот раз торговцы не опустили металлические рольставни на стендах, а достали кучу картонных коробок и начали упаковывать всё, что брали с собой на ярмарку.

Мануэль еще какое-то время послонялся, прощаясь с довольными организаторами: продажи били все рекорды третий год подряд. Наконец у него не осталось повода задерживаться. Писатель отошел от палаток и разыскал свободную лавочку, откуда мог наблюдать за центральной аллеей и рабочими, разбирающими конструкции.

Рядом опустился Альваро.

— Я боялся, что не успею, — сказал он с извиняющейся улыбкой. — Хорошо, что ты еще здесь.

Сердце Мануэля забилось так быстро, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Он не был уверен, что сможет произнести хоть слово.

— Я жду своего агента, — соврал писатель.

Молодой человек наклонил голову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Она ушла вместе с другими авторами. Я встретил ее, когда входил в парк.

Ортигоса медленно кивнул и улыбнулся:

— Верно.

— Тогда почему ты еще здесь? — В глазах юноши по-прежнему сверкал озорной огонек. Точно такой же Мануэль увидит позже, когда будет смотреть детские фотографии Альваро.

— Сказать по правде, надеялся увидеть тебя.

— Тогда дашь автограф? — И молодой человек снова протянул книгу.

Писатель с улыбкой посмотрел на него. Ну вот, приехали. И чего этот парень добивается?

— Буду просить, пока не напишешь новый роман не хуже этого.

Ступор

Офис юриста занимал целый этаж солидного здания в центре города. Как и обещал Гриньян, Мануэля ждал автомобиль, хотя до места назначения было совсем недалеко. Доваль проводил посетителя в небольшую комнату, примыкавшую к внушительных размеров переговорной, и принес кофе и булочки. Писатель без особого желания хлебал коричневую жидкость, а к выпечке не притронулся. От одной мысли о еде становилось плохо, хотя в последний раз Ортигоса ел позавчера за завтраком, до того как заявились лейтенант с сержантом, чтобы сообщить ему худшую в мире новость.

Писатель встал и слегка охнул, когда вес тела пришелся на поврежденную ногу. Порез был неглубоким, но шел через всю пятку. Несомненно, Мануэль поранился, наступив на один из длинных острых осколков, в которые превратил зеркало. Лодыжка немного побаливала, когда писатель проснулся, но после душа успокоилась — правда, давала о себе знать при ходьбе. Хорошо хоть похмелья нет. Одна пожилая дама, уча Ортигосу пить, говорила:

— Виски — отличное топливо для писателя: не мешает думать, пока ты пьян, и не вызывает похмелья. Так что на следующий день уже можно творить.

Жаль, что мудрая женщина не дала совет насчет желудка. После того как Мануэль накануне дотащился до кровати, ему пришлось еще пару раз бегать в ванную, и он ощущал себя так, будто его вывернули наизнанку. Проснувшись, Ортигоса чувствовал себя сносно, но едва попытался встать, как организм тут же дал понять, что в крови еще порядочно алкоголя.

В соседней комнате двигали стулья. Мануэль подошел к разделявшим помещения стеклянным дверям и увидел, что Гриньян беспокойно осматривает переговорную с таким видом, словно туда вместо кресел принесли гробы. Нервозность совершенно не вязалась с былой обходительностью юриста. Адольфо заметил своего гостя, улыбнулся и подошел к нему.

— Сеньор Ортигоса, вы выглядите просто кошмарно.

Это откровенное и попавшее в самую точку замечание несколько развеселило писателя.

— Пожалуйста, зовите меня Мануэль.

— Сегодня утром я звонил в отель, хотел узнать, как вы провели ночь. И мне рассказали, что произошло недоразумение.

Ортигоса открыл было рот, чтобы все объяснить, но юрист не дал ему такой возможности:

— Простите, это моя вина. Я должен был догадаться, что, с учетом обстоятельств, вас будет мучить бессонница, что совершенно неудивительно. Моя жена, врач, передала вам вот это. — И Гриньян протянул небольшую металлическую коробочку. — Правда, сначала она просила меня удостовериться, что у вас нет проблем с артериальным давлением и сердечной деятельностью.

Ортигоса, покачав головой, взял упаковку, открыл ее и понял, что супруга юриста проявила осторожность не только в отношении его физического состояния: внутри оказалось всего две таблетки. Что ж, разбитым зеркалам свойственно вызывать подобные подозрения.

— Выпейте их вечером — и будете спать как младенец. И не беспокойтесь, что доставили хлопоты отелю. Директор — мой клиент, я его пару раз выручал. Так что мы всё уладим.

Доставил хлопоты… Мануэль целый час собирал осколки, которые свалил в углу в кучу, извел всю туалетную бумагу, чтобы убрать следы рвоты, и испортил полотенце, когда с неистовым рвением пытался оттереть бурые пятна на ковролине с помощью геля для душа. Впрочем, безуспешно — только еще больше все размазал. Приняв ванну и побрившись, писатель нашел наименее измятую из рубашек — он так и не вытащил их из сумки, куда запихивал одежду накануне утром, хотя казалось, что тысячу лет назад. Окно в номере Ортигоса оставил открытым, надеясь выветрить въедливый запах рвоты. Будто беглец, он поспешно пересек вестибюль отеля, благодаря бога пьяниц, что не встретил на пути дежурившего вчера администратора. Его место за стойкой занимала девушка. Но она беседовала с вновь прибывшими клиентами и адресовала Мануэлю только стандартное «доброе утро». Писатель сухо ответил на ее приветствие и торопливо пошел к ожидавшей его машине.

Адольфо закрыл дверь в большую переговорную.

— Думаю, вам пока лучше подождать здесь. Доваль встретит близких родственников. Жалюзи опустим, и те нас не увидят. Когда все рассядутся, вы зайдете, и мы начнем. Полагаю, это оптимальный вариант.

Юрист включил небольшую настольную лампу, бросил на Мануэля беспокойный взгляд, присел рядом и озабоченным тоном сказал:

— Вы должны понять: все это неожиданно не только для вас, но и для родственников Альваро. Причем им еще тяжелее. Одно дело, узнать, что сеньор де Давила состоял с вами в отношениях, и совсем другое — что вы были женаты.

— Понимаю.

Гриньян покачал головой.

— Семейство Альваро принадлежит к старинному и, без сомнения, наиболее уважаемому роду в Галисии и очень дорожит своей репутацией. Старый маркиз, отец вашего супруга, был непримирим в этом вопросе и ставил фамильную честь превыше всего. Без исключений. — Последние слова юрист произнес с особым нажимом. — Он не мог смириться с гомосексуальностью Альваро, хотя и понимал, что титул перейдет к сыну. Маркиз долго болел, но запрещал сообщать об этом сеньору де Давиле вплоть до своей смерти. Теперь вы представляете себе, с какими людьми придется иметь дело.

— Раз отец настолько презирал старшего сына, почему не отдал титул другому отпрыску? Тому, к кому он перейдет сейчас, например?

— Если б Альваро лишили наследства, разразился бы скандал, а маркиз считал это немыслимым. Его можно понять… Впрочем, скоро вы лично познакомитесь с родственниками супруга. — Гриньян выключил настольную лампу, встал и направился к стеклянной двери. — Идемте. Я всего лишь хотел предупредить, что эти люди сделаны из совсем другого теста.

— Хотите сказать, они отнесутся ко мне враждебно?

— Враждебно? Нет. Скорее обдадут вас ледяным холодом. Как вода и масло, которые не смешиваются, родственники Альваро держатся особняком. Вы уж не обессудьте, ничего личного. — Адольфо заглянул в переговорную, раздвинув ламели жалюзи. — Когда ваш супруг вступил в права наследования, он с первого дня сделал меня своим поверенным. Моя фирма оказывает юридическую и административную поддержку в делах, а также предлагает услуги опытного бухгалтера, который следит за правильностью оформления документов, уплатой налогов и регистрацией сделок. Отец Альваро сотрудничал не со мной, а со старым другом семьи, который и управлял всеми делами. Время от времени они обращались ко мне за советом по поводу особняка и сельскохозяйственных угодий. Неоднократно я занимался и личными делами этого семейства. Но каждый раз возникает ощущение, что я для них не больше, чем слуга. Кто-то вроде лакея, знаете ли. Вот так они относятся к окружающим.

— Альваро тоже был таким?

Гриньян оглянулся и посмотрел на Мануэля.

— Нет, конечно. Альваро — бизнесмен, состоятельный человек, который всего добился сам. Он не витал в облаках и предлагал разные идеи, касающиеся ведения дел. Я не всегда их понимал, но результаты при этом были исключительные. За три года семейство де Давила стало нашим самым крупным клиентом. Надеюсь, так будет и дальше. — Юрист довольно улыбнулся, заглянул в переговорную и поманил писателя.

Мануэль с досадой вздохнул и подошел поближе.

В комнате рассаживались разные люди. Болезненного вида женщина за семьдесят вошла в сопровождении мужчины, который, без сомнения, был братом Альваро: более низкий и коренастый и не со столь тонкими чертами лица, но с точно такими же каштановыми волосами и зелеными глазами. Его правая рука висела на перевязи.

— Старуха — это мать Альваро, а ее сопровождающий, как вы, наверное, догадались, его брат, новый маркиз. Женщина рядом с ними — его жена Катарина. Она из семьи аристократов, которая переживает непростые времена и едва сумела сохранить поместье. Но род знатный.

В переговорную вбежал мальчик лет трех, а за ним появилась молодая женщина — очень худая и очень красивая. Ребенок обогнул стулья и обхватил за ноги брата Альваро. Тот поднял смеющегося сорванца в воздух. Старуха бросила недовольный взгляд на женщину, которая ответила улыбкой.

— Это Элиса, невеста Франсиско, младшего брата. Она работала моделью или кем-то в этом роде, а малыша зовут Самуэль, он пока единственный наследник. — Гриньян сделал жест рукой в сторону Катарины, которая с умилением смотрела на супруга. Тот, не обращая внимания на негодующее лицо матери, щекотал мальчика, который хохотал и извивался. — Фран и Элиса не успели пожениться. С тех пор как младшего сына не стало, его невеста с ребенком живет вместе с остальными в родовом поместье.

— Они знают, что я здесь?

— Учитывая обстоятельства, я был вынужден сообщить о вашем существовании, точно так же, как и рассказать вам о семье Альваро. Но его родственники не знают, зачем вы здесь.

— Меня и самого очень интересует этот вопрос.

— Скоро все прояснится, — ответил Гриньян. Он заглянул в комнату, увидел, что Доваль уже занял место за столом, лицом к присутствующим, и отворил дверь. — Итак, все в сборе. Можем начинать.

Мануэль сел на стул, оставленный для него юристом у задней стены. Оттуда оказалось удобно рассматривать родственников Альваро, не находясь при этом у всех на виду. Писатель был благодарен Адольфо за такую возможность, хотя все равно к горлу подкатила тошнота, а ладони вспотели. Ортигоса безуспешно попытался вытереть их о брюки, в очередной раз задаваясь вопросом, зачем он здесь. Как отреагируют эти люди, когда он посмотрит им в глаза?

Не говоря ни слова, Гриньян прошел между рядами стульев и с важным видом встал у стола.

— Первым делом мы с сеньором Довалем хотим выразить глубочайшее сожаление по поводу этой ужасной утраты, примите наши соболезнования. — Юрист сделал паузу и аккуратно сел, тогда как его помощник открыл внушительного вида кожаную папку и достал большой конверт. — Как вам известно, я поверенный дона Альваро Муньиса де Давилы, маркиза де Санто Томе, и его душеприказчик.

Он достал из конверта пачку документов.

— Сегодня я собрал вас всех, чтобы огласить последнюю волю покойного, прежде чем приступить к выполнению инструкций, изложенных в завещании. Как я уже говорил, учитывая множество объектов, которые составляют наследство маркиза, потребуется определенное время, чтобы распорядиться имуществом. Документ, что я собираюсь зачитать, не имеет той же юридической силы, что и завещание, но в нем изложена важная информация. Вы поймете, какова была воля покойного. Он хотел, чтобы содержание письма стало известно сразу после его смерти. — Гриньян надел очки, которые лежали на столе, оглядел присутствующих, ожидая, не будет ли возражений, и продолжил: — Прежде чем приступить к чтению, хочу сообщить о том, что может быть вам неизвестно. Вы находились в неведении по поводу того, как обстояли семейные дела после смерти прежнего маркиза. Череда опрометчивых решений и инвестиций повлекла за собой существенное уменьшение состояния, а просроченные обязательства по кредитам и займам едва не привели к тому, что все имущество, включая родовое имение Ас Грилейрас, летний домик в Аросе и виноградники и винодельня в Рибейра Сакра, ушло с молотка.

Старуха с недовольным видом откашлялась:

— Не стоит вдаваться в детали. Все мы знаем, что нам оставил в наследство мой покойный супруг, — с раздражением сказала она и бросила недовольный взгляд на малыша. Тот сидел на слишком высоком для него стуле и со скуки болтал ногами.

Гриньян кивнул, глядя на маркизу поверх очков.

— Прекрасно. В течение последних трех лет дон Альваро совершил невероятное и рискнул собственным состоянием — вопреки моим советам, должен признаться, — чтобы предотвратить готовую разразиться катастрофу. Он выкупил все долги и погасил их, договорившись с кредиторами о новых условиях, привлек к управлению делами профессионалов. Сегодня у вашей семьи нет обременений. Сеньор де Давила позаботился о том, чтобы всем его родственникам выплачивалось ежемесячное содержание, которое вы будете получать и дальше. Кроме того, часть денег отложена на обучение маленького Самуэля. — Юрист сделал паузу. — Я должен был рассказать об этом, чтобы вы понимали, что дон Альваро расплатился с долгами, использовав личные средства.

Старуха и новый маркиз закивали головами.

— В результате вся недвижимость стала личной собственностью сеньора де Давилы.

Мать и сын обменялись взглядами. В комнате повисло напряжение.

— Что это значит? — спросил брат Альваро.

— Это значит, что земли и здания, находившиеся в залоге у банков и кредиторов, стали личной собственностью покойного маркиза.

— Понятно. И что с того?

— Полагаю, вам стоит помнить об этом, пока я зачитываю последнюю волю сеньора де Давилы. Письмо очень короткое, и к нему прилагается список с указанием размеров содержания и завещательных даров — если желаете, мы вернемся к нему позже. Основной же текст гласит: «Единственным наследником всего принадлежащего мне имущества объявляю своего любимого мужа, Мануэля Ортигосу Мартина». — Гриньян помолчал. — Это всё.

Несколько секунд в переговорной царила мертвая тишина. Затем юрист поднял руку со скрученными в трубку листами бумаги и указал на писателя. Все обернулись и уставились на него. Мальчик начал аплодировать. Старуха встала, подошла к малышу и ударила его.

— Научи этого ребенка вести себя как подобает, иначе он закончит так же, как его отец, — прошипела она, обращаясь к молодой женщине. А затем, не говоря ни слова, покинула комнату. Малыш громко зарыдал, и смущенная Элиса поскорее взяла его на руки. Брат Альваро встал, забрал у нее ребенка, обнял его и поцеловал в покрасневшую щеку.

— Я очень сожалею, — сказал маркиз, не обращаясь ни к кому конкретно. — Прошу прощения за матушку. Она немного не в себе.

И вышел из комнаты, унося рыдающего мальчика. Его жена с побледневшим лицом последовала за ними. Покинула переговорную и Элиса — она единственная попрощалась. У Мануэля было такое чувство, что только что на его глазах произошло нечто экстраординарное.

Гриньян снял очки, посмотрел на писателя и громко вздохнул. Ортигосу вдруг озарило.

— Так вот зачем я здесь!

Юрист кивнул.

* * *

Писатель вернулся в отель. В вестибюле к нему подлетел человек, представившийся директором, протянул руку и рассыпался в извинениях за нерадивого дизайнера, разместившего зеркало напротив кровати. А также предложил Мануэлю воспользоваться услугами врача, который осмотрит пострадавшую ногу — разумеется, за счет гостиницы, — и переехать в люкс. Ортигоса с трудом отделался от этого человека, хлопочущего по поводу раны, о которой писатель почти забыл, и поднялся в номер, где не было уже ни осколков, ни едкого запаха рвоты, ни, казалось бы, невыводимых пятен крови.

Возвращаясь от Гриньяна, писатель отказался от машины и предпочел прогуляться, несмотря на пасмурное, затянутое дождевыми тучами небо, чтобы обдумать то, что сообщил ему юрист.

На прощанье Адольфо сказал:

— Как я предупреждал, это семейство держится особняком. Пусть вас не пугает их реакция: в подобной ситуации вряд ли можно ожидать иного. Мое сообщение сильно удивило родственников Альваро, особенно информация о финансах, ведь сеньор де Давила почти ничего не рассказывал своим родным. — Юрист склонил голову набок и задумался. — Вероятнее всего, тот факт, что от семейного состояния ничего не осталось, волнует только вдовствующую маркизу, хотя благодаря «выдающимся способностям» своего мужа она половину жизни провела в такой ситуации. Остальные члены семьи не доставят хлопот. Ваш супруг быстро понял: если у них будет возможность вести привычный образ жизни, все останутся довольны. Поэтому обеспечил их весьма щедрыми суммами. Разумеется, он учел и затраты на содержание родового имения Ас Грилейрас и летнего домика в Аросе.

Гриньян передал документы терпеливо ожидающему Довалю, который сложил бумаги в папку, прошел сквозь ряды стульев и сел подле Мануэля.

— Тот факт, что сеньор де Давила был женат, стал полной неожиданностью для его родственников. Когда они оправятся от потрясения, то поймут: завещать все свое состояние супругу было вполне логичным поступком. Особенно учитывая, что Альваро привлек собственные средства, чтобы привести дела в порядок. Семейные долги он погасил за счет накоплений, которые стали результатом его блестящей работы в сфере рекламы. Любой, у кого есть хоть немного мозгов, понимает: все, что сеньор де Давила заработал, будучи в браке, по праву принадлежит его второй половине. Разумеется, родственникам вашего супруга должно быть крайне неприятно находиться в финансовой зависимости от совершенно чужого — с их точки зрения — человека. Но они смирятся с этим, как смирились с тем, что старый маркиз оставил бизнес и имущество Альваро, хотя все полагали, что наследником будет другой сын. Возможно, Сантьяго несколько расстроен, что получил лишь титул без состояния, но проблем он вам не доставит, это я гарантирую. Он не проявлял ни малейшего интереса к делам. Именно поэтому отец и остановил свой выбор на старшем сыне.

— Похоже, у этого семейства полно денег, — неуверенно сказал Мануэль.

— Теперь уже не у них, а у вас, — напомнил юрист.

— Я имею в виду, что не всегда знатность идет рука об руку с богатством. Как они нажили состояние? Чем занимался старый маркиз?

— Как я уже говорил, это один из самых древних и уважаемых родов Галисии, чья история насчитывает несколько веков. И с самого начала его представители были приближены к церкви. Семья владеет множеством земель, а также весьма внушительной коллекцией предметов искусства.

— Типичная картина для испанской знати, — заметил Мануэль. — Не желают расставаться со своими сокровищами. А обширные владения между Луго и Оренсе принесут больше затрат, чем доходов, если ими неумело управлять.

Гриньян был впечатлен:

— Я и забыл, что вы увлекаетесь историей… Многие дворянские семьи действительно оказываются в затруднительном финансовом положении именно по этим причинам. Но в молодости отцу Альваро невероятно везло в делах. Он владел сельскохозяйственными землями, заключал арендные соглашения, получал проценты. Жаль, что старый граф не сумел сохранить состояние, которое так стремительно нажил.

Мануэль с интересом взглянул на юриста: для человека его положения говорить подобное рискованно, хотя намек был понятен.

— В сороковые, пятидесятые и шестидесятые годы, при Франко… — Гриньян едва заметно кивнул, и писатель продолжал: — …дворянам, которые сохранили верность находящейся в ссылке королевской семье, приходилось туго.

— Маркизу удалось сколотить немалое состояние, но времена изменились. История стара как мир: неумеренные траты, неудачные сделки, азартные игры… Ходили слухи, что у отца Альваро были любовницы, которым он покупал роскошные квартиры в Ла-Корунье[6]. И хотя в делах не везло, маркиз не был дураком и умудрялся делать так, что его родные продолжали вести привычный образ жизни. Знакомая картина для аристократов, верно?

Мануэль вспомнил, как родственники Альваро отреагировали на содержание письма.

— Полагаю, Сантьяго чувствует себя оскорбленным.

Юрист пренебрежительно махнул рукой.

— Родитель знал, что у среднего сына нет деловой хватки, и, как рассказывают, нередко подвергал его публичным унижениям. Да, старый маркиз не мог смириться с гомосексуальностью вашего супруга, но он понимал, что никто лучше его не позаботится о семье, ведь Альваро был куда более талантливым бизнесменом, чем все остальные, вместе взятые. Как я уже сказал, во главе угла стояла одержимость фамильной честью, что означало необходимость вести привычный образ жизни. И для этого годились любые способы, даже передача наследства старшему сыну. Старый лис знал, что делает. За три года Альваро не только привел в порядок семейные финансы, но и превратил рискованные сельскохозяйственные и винодельческие операции в прибыльные.

Мануэль в изумлении покачал головой и сказал, обращаясь скорее к себе, чем к Гриньяну:

— Я одного не понимаю: как Альваро умудрялся заниматься этим, проживая в Мадриде?

— По большей части по телефону. Он точно знал, какие шаги нужно предпринять. С моей помощью была сформирована команда профессионалов из числа тех, с кем мы постоянно сотрудничаем, для оказания юридической и административной помощи. Все точно знали, что нужно делать. А если требовалось принять важное решение, только я мог связаться с вашим супругом по телефону. Больше ни у кого не было его номера.

— А как же родственники? — спросил писатель, указывая на пустые стулья.

— С ним контактировал только я. Альваро с самого начала совершенно четко обозначил свои условия.

Добродушное лицо Гриньяна слегка омрачилось, и Мануэль хотел спросить, в чем дело, но юрист поднялся на ноги.

— Хватит на сегодня. Водитель доставит вас в отель. Примите таблетки, вам нужно отдохнуть. Завтра я заеду за вами, чтобы отвезти на похороны. А потом поговорим. Но поверьте: для родственников вашего супруга стало огромным облегчением то, что заниматься делами им не придется. Никто из них не проявлял ни малейшего интереса к бизнесу и не трудился ни единого дня в своей жизни — если не считать работой выращивание гардений, охоту и верховую езду.

Ортигоса вышел из офиса Гриньяна на улицу в надежде немного проветриться, но вместо этого его пронзил осенний холод. Писатель неожиданно почувствовал себя усталым и голодным. Тусклый свет, проникавший сквозь облака, отчего-то резал глаза; не отпускало сиротливое чувство человека, оказавшегося в одиночестве в чужом негостеприимном городе. Мануэль поспешил укрыться от раздражающей белизны дня и просыпающегося в сознании хора голосов.

Он выпил переданные юристом таблетки, затем разделся, глядя из окна номера на фасады стоящих на другой стороне улицы зданий — их заливал все тот же безжалостный серый свет, поглощая все детали. Ортигоса задернул шторы, лег в постель и практически мгновенно отключился.

Ему приснился безутешно рыдающий малыш лет шести. Этот плач разбудил Мануэля. В сумерках понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, где он находится. Затем писатель снова провалился в забытье, а когда пробудился, в комнате было уже совсем темно. Ортигоса позвонил в ресторан и заказал обильный ужин, с которым разделался за просмотром вечерних новостей. Затем снова лег в постель и заснул. В следующий раз он открыл глаза в пять утра и увидел Клинта Иствуда, который целился в него с экрана сложенными в форме пистолета пальцами. Выглядело это весьма устрашающе.

В голове прояснилось. Впервые с того момента, как красавица сержант сообщила Мануэлю ужасные новости, растерянность и вялость, превращавшие его в безвольную куклу, исчезли. Сводящие с ума голоса наконец умолкли, им на смену пришло привычное спокойствие. Его ясный, уравновешенный разум не мог подолгу выносить шум и беспорядок. Писатель внезапно осознал, что остался в полном одиночестве. Он вздохнул, огляделся по сторонам и прошептал, обращаясь к самому себе:

— Что ты здесь делаешь?

Риторический вопрос. Иствуд прожигал его суровым взглядом, который говорил: «Убирайся отсюда, тебе не нужны проблемы».

— Ну и пожалуйста, — громко ответил Мануэль.

Ему понадобилось сорок минут, чтобы принять душ, побриться и покидать вещи в сумку. Затем писатель устроился перед телевизором и стал терпеливо ждать. В семь утра он взял в руки телефон: со вчерашнего дня мобильник стоял на беззвучном режиме, но сейчас пора позвонить Гриньяну. На экране появилось уведомление о сорока трех пропущенных вызовах, и все от Мей. И почти сразу сотовый ожил, завибрировав в руке. Мануэль не хотел отвечать на звонок, но подозревал, что секретарь не сдастся. Ощущая навалившуюся усталость, он нажал кнопку «ответить» и молча прижал аппарат к уху. Мей сразу же начала рыдать.

— Мне так жаль! Ты даже не представляешь, как я себя чувствую. Худшие два дня в моей жизни. Я любила Альваро, ты это знаешь…

Писатель закрыл глаза и слушал, не произнося ни слова.

— Ты имеешь полное право злиться на меня, но пойми, я делала то, что велел начальник. Он сказал, что это для твоего же блага.

— Для моего блага?! — взорвался Мануэль. — Поэтому вы лгали? Странные люди! Ты и сейчас считаешь, что мне от этого лучше?

Мей на другом конце провода завыла еще громче:

— Прости! Прости меня! Если я могу хоть что-то сделать…

Ее униженные извинения лишь еще больше разозлили писателя. Он вскочил на ноги, не в силах сдерживать ярость.

— Да, у тебя есть все основания, чтобы раскаиваться! Вы двое разрушили мою жизнь — и прошлое и настоящее. Все, во что я верил, оказалось нагромождением лжи. Меня держали за дурака. Надеюсь, вы теперь довольны!

— Нет! — простонала Мей сквозь рыдания. — Конечно нет! Альваро тебя любил, и я тоже, мы хотели сделать как лучше… Он лишь хотел уберечь тебя.

— Уберечь? От чего? Каким еще враньем ты собираешься меня потчевать? — Мануэль вспомнил, где находится, и в отчаянии потер лоб. Затем произнес почти шепотом: — Я встречался с родственниками Альваро. На двухголовых монстров они не похожи, детей не едят. Всего лишь кучка растерянных и изумленных людей, чувствующих себя в точности как я. Так что не понимаю, зачем он заварил эту кашу, ничего не объясняя, скрываясь и ведя двойную жизнь, как истинный испанский аристократ!

— Аристократ? Что ты такое говоришь? — Судя по голосу, Мей и впрямь была крайне удивлена.

— Ты не в курсе? Странно… Альваро родом из дворянской семьи. Он маркиз.

— Не знаю, что ты себе вообразил, но я впервые об этом слышу. Три года назад шеф сообщил, что его отец умер и теперь придется руководить семейным бизнесом, чем и занимался, когда приезжал в офис. Альваро сказал, что его родственники — ужасные люди и он ограничивает общение с ними лишь деловыми вопросами. И что они пойдут на все, чтобы разрушить вашу жизнь, поэтому ты не должен ничего знать. Мне приходилось молчать и не упоминать, что у Альваро есть родные.

— И тебе это казалось нормальным?

— А что я могла сделать? Шеф заставил меня дать ему обещание. И не могу сказать, что ситуация меня сильно удивила. Многие гомосексуалы обрывают все связи с семьей, тебе это прекрасно известно.

Писатель не знал, что ответить.

— Мануэль, я приеду. Уже купила билеты, отправляюсь сегодня днем…

— Нет.

— Я хочу быть рядом, ты не должен переживать этот кошмар в одиночестве.

— Нет, — отрезал он.

— Послушай! — Мей снова разрыдалась. — Если ты не хочешь, чтобы я приезжала, позволь хотя бы сообщить новость вашим друзьям.

Писатель в изнеможении сел и шумно выдохнул.

— И что ты им скажешь? Я и сам не понимаю, что случилось и зачем я здесь. Почему Альваро оказался так далеко от дома?.. Хочу лишь, чтобы все это поскорее закончилось. Потом сразу вернусь в Мадрид.

Секретарь на другом конце провода заливалась слезами. Мануэль, словно в оцепенении, слушал, завидуя, что она может плакать. Скорбь стояла комом в горле и рвалась наружу, но вместо нее извергся поток желчи и обиды:

— Мей, мне пятьдесят два года. Я дал себе обещание, что никогда больше не буду страдать. И не мог даже предположить, что именно Альваро заставит меня нарушить клятву. Это выше моих сил. Я уже два дня торчу в каком-то проклятом городе, через пару часов состоятся похороны, а я до сих пор не проронил и слезинки. А почему? Потому что ни черта не понимаю. Это какое-то безумие, просто дьявольская шутка.

— Не сдерживай себя, — тихо ответила секретарь. — Слезы принесут облегчение.

— На нем не было обручального кольца. Покойный — не тот, с кем я связал свою жизнь. Я не могу его оплакивать.

* * *

Гриньян взял трубку после первого же гудка.

— Нам нужно поговорить. Я принял решение.

— Подъеду через полчаса. Встретимся в кафе отеля, — ответил юрист.

Мануэль вышел из номера сразу с багажом. Возвращаться он не собирался.

Адольфо пришел вовремя. Сел, заказал кофе, заметил сумку.

— Уезжаете?

— Сразу после похорон.

Гриньян смотрел на писателя, словно пытаясь оценить, насколько твердо его решение.

— Я правильно понимаю, что теперь вы представляете мои интересы? — спросил Мануэль.

— Если только не захотите нанять кого-то другого.

Ортигоса покачал головой.

— Проинформируйте родственников Альваро, что я отказываюсь от права на наследство. Им нечего опасаться, я не буду ни на что претендовать. Даже слышать не хочу о дворянских владениях. Примите все необходимые меры, чтобы как можно скорее покончить с формальностями, и пришлите документы почтой. Полагаю, мой адрес у вас есть.

Гриньян улыбнулся.

— Я сказал что-то забавное?

— Альваро очень хорошо вас знал. Если хотите, я передам ваши пожелания его родным, но у меня есть четкие инструкции: вы не можете отказаться от наследства до истечения трех месяцев после смерти супруга.

Писатель пару минут буравил юриста взглядом, но потом расслабился: в конце концов, Адольфо тут совершенно ни при чем. Мануэль устало вздохнул.

— В таком случае… предупредите родственников, а документы пришлете в декабре.

— Как пожелаете, — последовал ответ. — У вас как раз будет время подумать.

Ортигоса намеревался держать себя в руках, но тут вспылил.

— Здесь не о чем думать! Альваро скрывал, кто он на самом деле и чем занимается. Я пятнадцать лет прожил с человеком, которого не знаю; я ведь даже не подозревал, что у него есть близкие. А тут еще и наследство, которого я не заслуживаю и которое мне не нужно… Я принял решение и не собираюсь менять свое мнение!

Гриньян продолжал нарочито спокойно пить кофе, не отрывая глаз от чашки. Мануэль оглянулся вокруг: немногочисленные посетители кафе явно делали вид, будто ничего не слышали. А он и не заметил, что почти кричал.

* * *

Писатель ехал на своем «БМВ» за «Ауди» юриста — сначала сорок минут по автостраде, затем еще пятнадцать по жилой зоне. Прогноз погоды обещал дождь, и небо было затянуто плотным слоем облаков, едва пропускающих солнечный свет, из-за чего краски природы стали приглушенными. Городок оказался небольшим. По обеим сторонам дороги и вдоль железнодорожных путей простирались сельскохозяйственные угодья с амбарами на задворках. Автомобили свернули с шоссе, и постройки теперь попадались реже, а вокруг раскинулись изумрудно-зеленые поля, огороженные древними каменными стенами и настолько живописными заборами, что привлекли бы внимание любого фотографа. Мануэль завороженно разглядывал небольшую группу ухоженных деревьев. Их листья отливали серебром, и писатель решил, что это, должно быть, эвкалипты. Темные кусты дрока с ярко-желтыми цветами прекрасно оттеняли розовые заросли вереска, окаймлявшего дорогу. Гриньян свернул направо, по направлению к лесу, проехал метров сто и остановился перед массивными, широко распахнутыми коваными воротами. Писатель припарковался рядом с «Ауди», вышел и направился к юристу, который ожидал его у входа. Адольфо не мог скрыть своего воодушевления.

— Мы могли заехать внутрь на автомобилях, — объяснил Гриньян. — Но мне хотелось, чтобы вы в полной мере оценили великолепие этого места.

Грунтовая дорога была окаймлена вековыми деревьями и усыпана хвоей. Повсюду валялись похожие на розы раскрывшиеся шишки. Пологий спуск вел к поляне, где взгляду открывался аккуратно постриженный газон и одноэтажное каменное строение с полукруглыми арками и великолепными дверями.

Мануэль повернулся к юристу, который наблюдал за его реакцией.

— Потрясающе красивый дом.

Гриньян довольно улыбнулся.

— Так и есть, но это всего лишь хозяйственная постройка. А дальше — конюшни. Сам дом вон там. — Адольфо указал направо. — Сеньор Ортигоса, вы в родовом имении Ас Грилейрас, резиденции всех, кто носил титул маркиза де Санто Томе начиная с седьмого века. Как раз здесь и родился ваш супруг.

Прямоугольное здание по размерам было втрое больше хозяйственной постройки. Стены из светло-коричневого камня, маленькие окна утопают в глубоких нишах. Дом располагался на вершине невысокого холма, возвышаясь над округой, а позади простиралась обширная долина. Перед фасадом раскинулась маленькая рощица из старых оливковых деревьев, частично загораживая здание, но писатель был уверен, что с верхних этажей открывается прекрасный вид на окрестности. Входную группу, выполненную в ватиканском стиле, украшали кованые фонари и каменные кадки с растениями, перемежаясь с живой изгородью из блестящих зеленых листьев и белых цветов — настолько ароматных, что их запах чувствовался даже у ворот.

— Это гардении. Родовое имение Ас Грилейрас может похвастаться самой богатой коллекцией этих цветов в Европе, если не во всем мире. Катарина, жена Сантьяго, стала экспертом в этой области. Она занялась разведением после свадьбы и даже получала премии на разных престижных выставках. У пруда есть оранжерея, там выращивают некоторые удивительные гибридные сорта. Если хотите, мы туда попозже наведаемся.

Мануэль подошел к живой изгороди, желая полюбоваться блестящими листьями и нежными кремовыми цветами растений, дотронулся до лепестков, провел пальцем по толстому стеблю, взял бутон в ладони и вдохнул аромат, такой насыщенный, что, казалось, тот сочится сквозь руки. Объяснения Гриньяна, толпа родственников и наследников и их высокомерное отношение к людям другого класса — все это казалось писателю чужим и враждебным и заставляло чувствовать стыд и унижение, провоцируя на то, чтобы сбежать подальше. Он не задержится ни на минуту после похорон, хоть и не получил ответы на все вопросы. Не желая демонстрировать свое негативное отношение дружелюбно настроенному юристу, Мануэль спросил:

— Что означает «Ас Грилейрас»? Похожим словом[7] называют места, где много сверчков.

— Да, но никакого отношения к этим насекомым название не имеет. Ас грилейрас, или, по-другому, эрбамейра, — волшебная трава с чудесными живительными свойствами. Растет по берегам озер и прудов, рядом с источниками. Название происходит от местного слова grilo, или grelo, что означает «побег», «росток».

Писатель сорвал нежный цветок, положил его в карман пиджака и последовал за Гриньяном.

— Кладбище примерно в двухстах метрах отсюда, рядом с церковью.

— В имении есть еще и церковь?

— Скорее часовня приличных размеров. Несколько месяцев назад молния ударила в деревенскую колокольню, и с позволения семейства де Давила жители какое-то время пользовались церковью родового имения, пока шли работы по восстановлению пострадавшего здания. Приходский священник был доволен. Помимо воскресных служб, он проводил ежедневные мессы, на которые собиралось немало людей — полагаю, ими руководило желание побывать во владениях маркиза. Многие хотят прикоснуться ко всему этому.

— К чему?

— Религиозные обряды всегда были так или иначе связаны с классовой сегрегацией. Маркизы де Санто Томе веками владели этими землями. Половина местных жителей в разное время работала на них и до сих пор сохраняет ощущение, что находится под феодальной защитой. Для них прийти сюда — значит воздать дань уважения.

— Тем, кому это не нужно.

— Я бы так не сказал, — не согласился Гриньян. — Испанские аристократы, за исключением нескольких человек, регулярно появляющихся на страницах желтой прессы, ведут весьма скромную жизнь. И все же многие стремятся завязать дружбу с представителями дворянских семей в погоне за их рекомендациями, спонсорской помощью, содействием в продвижении по службе.

Далеко не каждая деревня могла похвастаться храмом подобного размера. Обсаженная вековыми оливами аллея вела к идеально круглой площадке, где располагались церковь и кладбище. Вход в святилище был прямо напротив аллеи, но в здании имелась и боковая дверь с двумя узкими витражными окошками справа и слева и тремя крутыми ступенями.

Оливковые деревья почти не сдерживали ветра, который обдувал открытую с трех сторон церковь и засыпал аллею хвоей. Кладбище находилось позади храма. Мануэль насчитал около двадцати простых каменных крестов, возвышавшихся тут и там посреди аккуратно постриженной травы. Возле свежевырытой могилы зловеще высилась куча земли. Ни ограды, ни забора, да и зачем? Всем было известно, чьи это владения.

Значит, Альваро хотел, чтобы его похоронили здесь… Писатель не винил его. В конце концов, что он мог предложить взамен? Разве что поминальную службу в похоронном зале около автострады М-30 да место на переполненном мадридском кладбище Альмудена. Впрочем, они ни разу не обсуждали эту тему. Несмотря на бесспорную красоту окружающего пейзажа и скромное достоинство разрушающихся под воздействием природных сил каменных могил, от этого места веяло безысходностью. Хотя, наверное, так и должно быть. Писатель был вынужден признаться себе, что ожидал увидеть какой-нибудь уродливый семейный склеп.

— Семья Альваро — рьяные католики и, как и другие представители аристократии, связывают смерть с простотой и аскетизмом в противовес той роскоши, которой окружены при жизни, — объяснил юрист.

Они подошли ко входу в церковь. Снаружи уже собралась толпа — человек сто, не меньше. Люди перешептывались, кутаясь в темные куртки, чтобы защититься от утренней прохлады. Многие обернулись, чтобы посмотреть на них, но никто не приближался. Доваль, помощник Гриньяна, укрывшийся за стеной от порывов холодного ветра, подошел поздороваться. Только теперь Мануэль заметил, что его спутники одеты в безупречно сшитые черные костюмы. Писатель в синем пиджаке и мятой рубашке выделялся на фоне остальных, и собравшиеся рассматривали его с нездоровым любопытством, бросая неодобрительные взгляды. Адольфо успокаивающим жестом положил ему руку на плечо и повел ко входу.

— Народу собралось немного. Конечно, сейчас рано… — принялся объяснять юрист.

— То есть как «немного»? — Писатель не стал оглядываться, но прекрасно слышал за спиной гул толпы, которая, похоже, удвоилась в размере с момента их прибытия.

— Поскольку Альваро скончался внезапно, родственники решили, что будет достаточно скромной церемонии. В противном случае…

Мануэль грустно взглянул на Гриньяна. Тот отвел глаза, решив не развивать тему. Доваль поспешил сгладить неловкий момент:

— Мы можем зайти внутрь. Сейчас прибудут члены семьи… — Помощник тут же осознал допущенную ошибку и поправился: — Приношу свои извинения. Я хотел сказать, остальные члены семьи.

В церкви было полно народу. Если писатель до этого удивлялся, сколько человек ждет снаружи, то теперь понял, что они там только потому, что далеко не всем хватило места. Уставший и растерянный, Мануэль смотрел под ноги. Юрист уверенно вел его по центральному проходу к алтарю, за что Ортигоса был благодарен. Рядом послышались горестные рыдания, и писатель с удивлением увидел группу стенающих и поддерживающих друг друга женщин. Сводчатый полоток церкви отражал и усиливал скорбный плач. Ошеломленный Мануэль не мог отвести глаз. Меньше всего он ожидал, что на похоронах Альваро кто-то будет заливаться слезами. Кто все эти люди? Почему они здесь? Казалось невероятным, что подобные церемонии еще существуют. Писателю несколько раз приходилось бывать на погребении, и обычно присутствовали лишь близкие родственники и человек двадцать друзей и знакомых покойного. Чаще всего организовывали скромную службу, не более того. К чему такой размах? Мануэль молча проклинал консервативные традиции этого региона, дикий обычай устраивать похороны в поместье, услужливость, которую одобрял Гриньян и которая смущала писателя. И в то же время он чувствовал, что благодаря этой толпе не ощущает себя одиноким, отверженным и обиженным.

С самого начала они с Альваро привыкли довольствоваться обществом друг друга и мало с кем общались. В период работы над книгой Ортигоса становился затворником, а после рекламных туров предпочитал отсиживаться дома, и круг знакомых, и так не слишком обширный, сузился еще больше. Друзья, конечно, были, но Мануэль запретил Мей сообщать им о случившемся. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким несчастным и униженным, а перспектива объяснять то, чего писатель и сам не мог понять, ужасала.

На скамьях, сжимая в руках отутюженные носовые платки, сидели мужчины. Словно старые собаки, они бросали печальные и затуманенные слезами взгляды на блестящий черный гроб. Радуясь, что тот закрыт, писатель, словно завороженный, оторвался от Гриньяна и подошел поближе. Вид полированного дерева и горестные стенания женщин будто ввели его в транс. Мануэль протянул руку и погладил лакированную поверхность. И в этот момент по залу пронесся шепот, заглушая и жутковатые завывания, и тихие всхлипывания: в церковь вошли родственники Альваро.

Писатель осмотрелся: только две передние скамьи были свободны. Он сел справа. Неожиданно наступила тишина. Ортигоса оглянулся и увидел, как вдовствующая маркиза, одетая в траурный наряд и опирающаяся на руку сына, замерла на месте. Затем она что-то шепнула юристу. Тот быстро подошел к Мануэлю, наклонился и с упреком произнес:

— Вам не положено здесь сидеть. Эти места зарезервированы для родственников.

Писатель в смятении поднялся, сделал два шага по направлению к проходу, как будто собираясь сбежать, но чувство неловкости вдруг сменилось возмущением.

— Я и есть родственник. Если семейство Альваро держится особняком, это их дело. Человек, который лежит в гробу, — мой муж, и, если не ошибаюсь, даже скамья — моя собственность. Поэтому я не сдвинусь с места, а сеньоры могут сесть, где захотят.

Гриньян побледнел. Мануэль вернулся обратно; у него даже руки тряслись от ярости, и он сжал их, чтобы унять дрожь. Позади послышались перешептывания прихожан, а затем — шаги по направлению к пустым местам слева.

Во время службы Ортигоса даже головы не повернул в ту сторону. Отпевание длилось почти два часа. Священник, человек лет сорока, похоже, хорошо знал семью усопшего и, судя по неподдельно печальному виду, был лично знаком с Альваро. В церкви собралось непривычно много служителей более почтенного возраста, и держались они достаточно холодно. Писатель насчитал девять фигур, выстроившихся за алтарем почетным полукругом.

Мануэль не мог сосредоточиться на происходящем, чувствуя себя истощенным из-за злости и отношения родственников Альваро. Поднялись, сели. Снова поднялись, снова сели. В какой-то момент писатель заметил, что столпившиеся в проходе женщины пристально его разглядывают, и быстро опустил глаза, прячась в свою раковину, стараясь сдержать усиливающуюся боль, борясь с желанием встать и уйти…

Служба закончилась. Группа мужчин с мозолистыми руками и отутюженными носовыми платками подняла гроб и понесла на кладбище. К счастью, ветер несколько стих. Сквозь скучившиеся облака проглядывало солнце.

Пока все выходили из церкви, Гриньян шепнул Мануэлю:

— Я проинформировал маркиза о вашем решении.

Писатель кивнул, удивляясь, когда юрист успел все провернуть. Должно быть, во время службы. В конце концов, Адольфо сам признался, что семейство де Давила — самые важные его клиенты. Чтобы они и дальше продолжали пользоваться его услугами, следовало продемонстрировать свое проворство.

Ортигоса отстал, дав возможность остальным уйти вперед. Присутствующие сгрудились вокруг могилы, а Мануэль наблюдал за ними издалека, не желая подходить. Стычка в церкви оставила его без сил, и вступать в новые конфликты совершенно не хотелось.

В отличие от службы, погребение прошло быстро. Короткая молитва об усопшем — вот и всё. Из-за скопления людей писателю не было видно, как опустили гроб. Толпа начала рассеиваться. Служители должным образом выразили почтение родственникам, после чего направились в церковь — несомненно, чтобы снять свое облачение.

Чья-то ручка дотронулась до Мануэля, и он узнал малыша из переговорной. Писатель наклонился, собираясь заговорить с мальчиком, а тот обнял его за шею и поцеловал в щеку. Затем побежал к ожидавшей его поодаль матери, улыбнулся и зашагал в сторону особняка.

— Сеньор Ортигоса…

Мануэль обернулся и увидел новоиспеченного маркиза. Мимо прошел Гриньян в компании женщин и попытался жестами приободрить писателя.

— Меня зовут Сантьяго Муньис де Давила, я брат Альваро. — Собеседник протянул перевязанную правую руку.

Ортигоса ошеломленно смотрел на него.

— Не обращайте внимания, ничего серьезного, неприятность во время верховой езды. Сломанный палец да пара царапин.

Мануэль осторожно пожал ладонь, ощущая твердость гипса под бинтами.

— Сеньор Гриньян проинформировал нас о вашем решении. Самое меньшее, что я могу сделать, — выразить благодарность от всех членов семьи. И прошу простить, если вам показалось, что мы держались холодно и неуважительно. В последние несколько дней произошло слишком много всего… — И маркиз бросил взгляд в сторону могилы.

— Незачем извиняться. Прекрасно понимаю ваши чувства.

Сеньор Сантьяго слегка кивнул и поспешил на помощь жене, которая вела под руку его мать.

По направлению к писателю через кладбище шел молодой священник. Все разошлись, остались только могильщики, их бригадир да группа рабочих, собравшихся у стен церкви.

— Мне хотелось бы поговорить с вами. Мы с Альваро дружили с детства. Учились в одной школе. Мне нужно переодеться. — Святой отец указал на богослужебное облачение. — Подождите немного, я быстро.

— Дело в том, что я спешу, — уклончиво ответил Мануэль, глядя на дорогу.

— Я обернусь за минуту, — пообещал священник и побежал к боковой двери в церковь.

Писатель посмотрел на курящих и весело болтающих рабочих и заметил, что их начальник — единственный, на ком не было комбинезона, — пристально смотрит на него. Возникло странное чувство, будто этот человек сейчас подойдет и что-то скажет. Ортигоса помедлил, кивнул мужчине и направился к свежей могиле, читая по дороге выгравированные надписи. Гриньян был прав, говоря об аскетизме знати в вопросах, касающихся погребения. На крестах вырезали только имена, даты рождения и смерти, никакой информации о титулах или особых заслугах. Некоторые захоронения относились аж к восьмому веку и отличались от более поздних только оттенком камня.

Рядом с могилой Альваро стояла яркая композиция из цветов, которую надлежало возложить сверху. На лентах красовались имена спонсоров, и любой мог догадаться, во сколько им обошелся венок. Нагромождение бутонов напоминало благоухающий погребальный костер. Мануэль машинально засунул руку в карман и достал гардению, которую сорвал по пути к церкви. В воздухе распространился сильный аромат, перекрывая все остальные. Писатель сделал шаг к могиле и взглянул на гроб, уже частично скрытый землей, которую родственники кидали горстями во время молитвы об усопшем. Цветов там не было. Возможно, юрист ошибся: не зря ведь дорогой и роскошный венок выставили на всеобщее обозрение, чтобы все могли им полюбоваться. Ортигоса снова взглянул на уже утратившую блеск поверхность гроба с изображением распятия и ослабленного умирающего Христа. Потом поднес гардению к губам, нежно поцеловал, вдохнул аромат и вытянул руку над могилой. Закрыв глаза, Мануэль искал внутри себя тот тщательно охраняемый закуток, где затаилась боль, но не мог обнаружить его. Возникло ощущение, будто позади кто-то стоит. Писатель сжал цветок, словно стремясь защитить растение.

В нескольких шагах от могилы ждал священник. В повседневной одежде он казался еще моложе; правда, на нем по-прежнему осталась колоратка[8].

— Если хотите задержаться здесь…

— Нет. — Ортигоса убрал гардению в карман. — Я попрощался.

Услышав столь резкий ответ, священник удивленно поднял брови. Мануэль, предвидя, что сейчас польются соболезнования, поспешил добавить:

— Как я уже говорил, я тороплюсь.

Унылый ландшафт кладбища внезапно стал невыносимым. Писателю захотелось сбежать отсюда.

— Где ваш автомобиль?

— У ворот.

— Тогда пойдем вместе. Я тоже уезжаю, пора возвращаться в приход.

— Да? А я думал, что вы… — Ортигоса махнул в сторону храма.

— Нет, меня пригласили как друга семьи. Местный священник помогал вести службу. Эта церковь не принадлежит к какому-то приходу. Она расположена в частных владениях и открывается для публики лишь по особым случаям.

— Понятно. Увидев такое количество служителей, я было подумал…

— Да, для того, кто не знаком с традициями нашего региона, это очень неожиданно.

— Местные обычаи, — тихо и пренебрежительно пробормотал Мануэль.

Он не был уверен, услышал ли священник его замечание, пока тот не ответил несколько прохладно:

— Так местные жители выражают почтение усопшим.

Писатель, ничего не сказав, поджал губы и нетерпеливо посмотрел на дорогу. Они двинулись по направлению к воротам.

— Меня зовут Лукас. — Собеседник протянул Ортигосе руку, в его голосе снова звучало дружелюбие. — Как я уже упоминал, мы с Альваро вместе учились в церковно-приходской школе. Впрочем, туда ходили все три брата. Просто Сантьяго и Франсиско младше и у нас было мало общего.

Мануэль на ходу пожал священнику руку.

— Церковно-приходская школа? — с удивлением спросил он.

— Верно, — с улыбкой ответил Лукас. — В этом нет ничего странного, сейчас там учатся все дети из состоятельных семей. Лучшая школа в округе, к тому же находилась под опекой маркиза, поэтому логично, что его дети ходили туда. Выпускники этого заведения необязательно должны служить церкви.

— Похоже, не в вашем случае.

Священник от души рассмеялся:

— Я — исключение. Единственный из класса, кто выбрал такую стезю.

— Значит, вы тоже из богатой семьи?

Лукас развеселился еще больше:

— И здесь мимо. Я получал стипендию, которую его сиятельство учредил для способных детей из бедных семей.

Мануэль едва ли мог себе представить Альваро в церковно-приходской школе. Тот иногда рассказывал об учебе в старших классах, мадридском пансионе или университете, но об учреждении, где получил начальное образование, не упоминал ни разу. Писатель ожидал совершенно другого, и в рассказ священника ему верилось с трудом. Они шли к воротам, под ногами шуршал гравий, обмен репликами чередовался долгими паузами, но Ортигосу периоды молчания не тревожили, а даже успокаивали. Деревья защищали спутников от ветра, полуденное солнце согревало спину, а воздух наполнял аромат гардений, поднимавшийся от окружавших особняк живых изгородей.

— Мануэль… Может, перейдем на «ты»? Мне сорок четыре года, мы с Альваро ровесники, к чему лишние формальности?

Писатель ничего не ответил, только сделал неопределенный жест рукой. По опыту он знал, что подобные фразы часто становятся прелюдией к более серьезному разговору.

— Как ты сам? Как себя чувствуешь?

Вопрос священника застал Ортигосу врасплох — впервые кто-то поинтересовался его состоянием. Даже милашка Мей, разрываясь между виной и сожалениями, до этого не додумалась. И хотя писатель вылил на нее свою боль и растерянность, на самом деле он не переставал мучиться тем же вопросом: что у него на душе? Ответа не было. Мануэль полагал, что должен быть раздавлен и убит горем, но вместо этого испытывал апатию, разочарование и обиду из-за всего, что ему пришлось пережить. Не более того.

— Нормально, — ответил он Лукасу.

— Мы оба знаем, что это неправда.

— Нет, правда. Я не испытываю ничего, кроме сожаления и досады, и просто хочу побыстрее уехать отсюда, вернуться к нормальной жизни и обо всем забыть.

— Безразличие, — прокомментировал священник. — Одна из стадий горя. Наступает после отрицания и перед торгом.

Писатель собирался возразить, но тут вспомнил, как принимал в штыки каждое слово сержанта Акосты, когда та сообщила о смерти Альваро, отказывался верить, пытался ухватиться за спасательный круг или какую-то ниточку, мучительно искал объяснения.

— А вы, похоже, эксперт в таких вопросах, — недовольно пробурчал Ортигоса.

— Так и есть. Каждый день я имею дело с утратами, безутешным горем и иными тяжелыми душевными состояниями. Это часть моей профессии. Но есть и еще кое-что. Альваро был моим другом. — Лукас взглянул на Мануэля, ожидая какой-нибудь реакции на свои слова. — Наверное, я единственный, кто поддерживал связь с ним все эти годы и многое знал о его жизни.

— Значит, тебе было известно больше, чем мне, — прошептал писатель. Ему неожиданно стало грустно.

Священник остановился и бросил на Ортигосу серьезный взгляд.

— Не суди Альваро так строго. Если он что-то скрывал, то не потому, что стыдился тебя, а потому, что испытывал неловкость за своих родственников.

— Ты не первый, от кого я это слышу, но мне не верится. Я встречался с его родными, и они не показались мне ужасными людьми.

Лукас улыбнулся и сделал примиряющий жест рукой.

— При первой же возможности Альваро уехал в столичный пансион и больше не общался ни с кем из тех, кто остался в поместье. Каждый раз, когда он наведывался сюда, близкие принимали его все холоднее, и Альваро перестал приезжать. Несмотря на то что именно он унаследовал все состояние и титул, маркиз до самой смерти отказывался видеть старшего сына. Потом мой друг появился, привел дела в порядок, назначил родным ежемесячное содержание и опять исчез. Полагаю, лишь я да его душеприказчик знали, где его искать. — Священник снова зашагал по дорожке. — Я знаю, что рядом с тобой он был счастлив.

— Откуда такая уверенность? — сурово спросил Мануэль. — Он приходил к тебе на исповедь?

Лукас закрыл глаза и резко выдохнул, как будто получил удар в грудь.

— Можно и так сказать, хотя все было несколько иначе. Мы о многом говорили. В том числе и о тебе.

Теперь писатель замер посреди дороги. Он повернулся к священнику и невесело усмехнулся.

— Для чего ты мне это рассказываешь? С какой целью? Альваро скрывал от меня правду, и попытки служителя церкви утешить в такой ситуации выглядят просто абсурдно. Как я должен себя чувствовать, узнав, что Альваро доверял духовнику больше, чем мне? Я твердо уверен лишь в одном: что совершенно не знаю человека, которого впустил в свою жизнь. Все это время он меня обманывал.

— Я понимаю, что у тебя на душе.

— Ни черта ты не понимаешь!

— Может, ты прав, а может, и нет. Я совершенно точно знаю, что сейчас тебе хочется отрицать все мои слова, но пройдет несколько дней, и ситуация изменится. Когда это случится, приезжай, и мы поговорим. — Лукас протянул визитную карточку, на ней был указан адрес церкви в Понтеведре. — Ты узнаешь настоящего Альваро. А все остальное — не более чем декорации.

И священник широким жестом указал на парадную аллею и ворота в поместье.

Писатель смял листок и чуть было не бросил его на землю, но вместо этого машинально сунул в карман, где уже лежала гардения. Только ее он собирался тайком привезти из Галисии.

Собеседники молча вышли за ворота. У автомобиля Мануэля, облокотившись о багажник, стоял какой-то человек. Увидев их, он сделал пару шагов навстречу и остановился. Его фигура показалась писателю знакомой, но лишь подойдя поближе, он понял, что это тот самый лейтенант, который приставал с вопросами в больнице, пока не появился старший по званию. Ортигоса не помнил его имени, зато открытая неприязнь представителя власти к гомосексуалам хорошо отпечаталась в памяти. Если форма смотрелась на страже порядка еще сносно, то сейчас пивной живот свисал над ремнем низко сидящих отглаженных брюк и откровенно выпирал из-под тонкого свитера, сквозь который четко проступал ряд пуговиц на рубашке, словно тело лейтенанта скрепили заклепками.

С возрастом у Мануэля развился нюх на неприятности. Вот и сейчас писатель был уверен, что появление гвардейца не сулит ничего хорошего. Но еще больше его удивила реакция священника.

— А он-то что здесь делает? — прошептал Лукас.

— Мануэль Ортигоса? — окликнул гвардеец, хотя прекрасно знал ответ, и показал удостоверение, которое быстро закрыл и спрятал в сумку. — Лейтенант Ногейра. Мы вчера встречались. В больнице.

— Я помню, — осторожно ответил писатель.

— Куда-то направляетесь? — Страж порядка указал на чемодан, который лежал на заднем сиденье автомобиля Мануэля.

— Домой.

Ответ Ногейре не понравился.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал гвардеец таким тоном, словно пытался убедить в этом самого себя.

— Так говорите, — недовольно буркнул Ортигоса.

Лейтенант бросил на священника недобрый взгляд и прибавил:

— Наедине.

Похоже, Ногейра ко многим испытывал неприязнь. Или же имел для этого другие причины, потому что хорошо знал Лукаса. Но запугать священника было не так-то легко. Не обращая внимания на поведение лейтенанта, тот повернулся к Мануэлю:

— Если хотите, чтобы я остался…

— Спасибо, это лишнее.

Лукас явно не желал ретироваться. Но, если уж выбирать между этими двумя странными типами, писатель явно предпочитал гвардейца. Священник медлил. Он пожал Ортигосе руку и, уже садясь в небольшой серый внедорожник, напомнил:

— Загляните ко мне.

Мануэль посмотрел, как Лукас отъезжает, а затем повернулся к Ногейре.

— Не здесь, — сказал тот. — В деревне есть бар, как раз перед съездом на шоссе, там же рядом и припаркуемся. Поезжайте за мной.

Писатель собирался возразить, но затем решил, что если уж беседовать, то лучше поехать в людное место, чем оставаться в опустевшем имении Ас Грилейрас, где у ворот одиноко скучала «Ауди» Гриньяна.

Апатия

Несмотря на царившую на улице прохладу, солнце нагрело салон автомобиля, и там стало жарко, как в бане. Мануэль припарковался на укатанной площадке рядом со стареньким «БМВ» Ногейры и несколькими пыльными автофургонами. Он вышел из машины, снял куртку, бросил ее на сиденье, запер автомобиль и направился ко входу в кафе, когда лейтенант его остановил.

— Лучше присядем здесь. — И указал на веранду, где стояли пластиковые стулья и выцветшие зонты. — Подождите.

Ногейра вернулся очень быстро, неся две чашки кофе и тарелки с чем-то похожим на мясное рагу, поставил все на стол и закурил. Видимо, именно поэтому он и хотел разместиться снаружи.

— Уже уезжаете? — Гвардеец положил в чашку две полные ложки сахара и начал его размешивать.

— Альваро похоронили. Меня здесь ничто не держит, — сухо отозвался Мануэль.

— Не хотите провести несколько дней с родственниками?

— Это не моя семья, а его близкие. — Писатель особенно выделил последнее слово, но лейтенант, похоже, не заметил этого. — Я никого из них не знал до… до того, как случилось несчастье.

— Верно, вы говорили об этом в больнице, — задумчиво пробормотал Ногейра. — Вам звонили из участка?

— Да, сегодня утром. Сообщили, что все готово и я могу забрать личные вещи Альваро, а также мне пришлют документы, которые понадобятся для обращения в страховую компанию.

— Вот уроды! — вырвалось у гвардейца. — Опять за свое! И хватает же наглости…

Говоря это, Ногейра тыкал в сторону Мануэля дымящейся сигаретой.

— Опять? Кто и что сделал?

Вместо ответа лейтенант задал очередной вопрос:

— Ну и как вам эта семейка?

Ортигосе не хотелось отвечать.

— Мы почти не общались, так что у меня не было возможности сделать какие-то выводы, — соврал писатель. На самом деле у него сложилось определенное впечатление, но делиться им со стражем порядка он не собирался. — Мы едва парой слов обменялись.

— Вполне ожидаемо…

— К чему вы клоните?

Ногейра смачно затянулся, докурил сигарету почти до фильтра, бросил на землю и раздавил ногой, хотя на столе стояла пепельница. Затем кинул недружелюбный взгляд на Мануэля, подвинул к себе одну из тарелок и подцепил вилкой кусочек мяса.

— К тому, что сеньор Альваро Муньис де Давила погиб не в ДТП. По крайней мере, дело не ограничилось только автомобильной аварией. — Лейтенант принялся жевать рагу, а шокированный и сбитый с толку писатель смотрел на него, ожидая продолжения. — Да, машина вылетела с трассы, и следов торможения не было, как и других транспортных средств поблизости. Но, как я уже начал рассказывать в больнице, когда нам помешал мой начальник, у автомобиля Альваро оказалась разбита задняя фара. А также мы обнаружили следы белой краски.

— Сегодня утром я спросил об этом капитана, когда тот позвонил. Ваш шеф объяснил, что вряд ли эти повреждения имеют отношение к ДТП. Скорее всего, они получены при парковке, и с того момента могло пройти уже несколько дней.

— Хорошо, а как вы объясните рану на боку у покойного? — спросил Ногейра, продолжая поглощать мясо.

— Рану?

— Глубокую и почти незаметную. Альваро удалось сбежать от нападавшего, сесть в машину и уехать, но началось внутреннее кровотечение, лишившее его сил. Возможно, он умер еще до того, как вылетел с трассы. Если, конечно, сеньору де Давиле не помогли и тут.

— Но капитан ничего не говорил…

— Ну разумеется, аристократы не погибают от колотых ран, это удел наркоманов и проституток. Но дело в том, что судмедэксперт, которая осматривала тело на месте происшествия, обнаружила на правом боку, в нижней части живота, именно такое повреждение. Это моя хорошая знакомая; если желаете, мы с ней побеседуем. Ей тоже очень не нравится вся эта история.

— Какая история? Хотите сказать, что эта рана не была получена при аварии? Что на Альваро напали?

Лейтенант огляделся по сторонам, прежде чем ответить, хотя на веранде никого больше не было.

— По крайней мере, обстоятельства смерти кажутся весьма подозрительными.

— А зачем вы мне это рассказываете? И почему ваши коллеги утверждают, что произошел несчастный случай? Почему не ведется расследование?

— Так и я о том же! Сеньор де Давила скончался при подозрительных обстоятельствах, но никто ничего не делает. И это не впервые. Семейство Муньис де Давила хочет сохранить свою фамилию незапятнанной любой ценой. Такая вот древняя и постыдная традиция, — с горечью сказал Ногейра.

Мануэль обдумывал услышанное, пытаясь разобраться, что к чему.

— Вы хотите сказать, что…

— Я хочу сказать, что классовое неравенство существовало всегда. Бо́льшая часть людей — это несчастные, вынужденные всю жизнь работать, чтобы потом получать крохотную пенсию. А по другую сторону барьера — аристократы, хозяева земель, которые поколения наших предков возделывали в поте лица. Богачи делают все, что им вздумается, и легко уходят от наказания.

— Но Альваро даже не жил здесь, он не…

— Он принадлежал к их кругу, — перебил гвардеец. — Вы сами заявили, что даже не подозревали о существовании этих родственников. Точно могу сказать одно: согласно имеющейся у меня информации, сеньор де Давила вел двойную жизнь. Не знаю, во что он ввязался, но мы совершенно не знали этого человека.

Мануэль молча сидел, смотрел на собеседника и пытался переварить сказанное Ногейрой. Он не испытывал возмущения. Лейтенант только подтвердил возникшие ранее подозрения. Плохие предчувствия — что его предали — оправдались, и это настолько выбило писателя из колеи, что он готов был последовать совету Клинта Иствуда и поскорее убраться из Галисии. К чему искать себе проблемы? Альваро водил его за нос, а Мануэль, влюбленный дурак, всему верил. Жизнь превратилась в нагромождение лжи, которую он послушно глотал. Самое сложное — признать, что из тебя сделали идиота. Но этот шаг уже позади. Что теперь? Чего еще от него хотят?

— Зачем вы мне это рассказываете? — апатично повторил писатель.

Лейтенант посмотрел на него в упор, а потом, не веря своим ушам, развел руками:

— Да что с вами? Вы не слышали, что я сказал?

— Прекрасно слышал.

Ногейра фыркнул:

— Я просвещу вас, что будет дальше. Ничего. Дело закроют. Вернее, уже закрыли. По официальной версии, сеньор Альваро Муньис де Давила погиб в результате автокатастрофы.

— Но вы не согласны с этим и продолжите расследование…

Гвардеец снова закурил и смачно затянулся.

— Вчера был мой последний рабочий день. Я ушел на пенсию. — Лейтенант резко отодвинул чашку с остатками кофе, как будто та его чем-то оскорбила. — Месяц буду в отпуске, а затем меня включат в резерв.

Мануэль кивнул. Теперь понятно, почему Ногейра не в форме. Он больше не представитель власти, хотя и показал писателю удостоверение, когда они встретились на парковке. Тогда возникает вопрос: зачем лейтенант здесь? Своего отвращения к родственникам Альваро он не скрывает, гомосексуалов не жалует… Что ему нужно? Ортигоса выпрямился и отодвинулся от стола.

— Лейтенант Ногейра, — осторожно начал он, — я ценю, что вы поделились со мной этой информацией. Но дело уже закрыто, и вы — единственный, кто не согласен с официальной версией. К чему этот разговор? Если уж вам не удалось никого убедить, что могу сделать я?

— Многое. Ведь вы — член этой семьи.

— Вовсе нет, — с горечью ответил писатель. — Я им не родственник и никогда им не был.

— Да нет же, — с жаром возразил гвардеец. — По закону у вас есть все права, мы можем требовать продолжения расследования.

— Но вы только что сказали, что ушли на пенсию…

Взгляд Ногейры на минуту стал жестким, и Мануэль подумал, что, должно быть, у лейтенанта есть склонность к агрессии. Но страж порядка справился с эмоциями. Следующая фраза, вероятно, далась ему нелегко.

— Вы же его… муж. Можете потребовать провести вскрытие.

Писатель удивленно посмотрел на собеседника и энергично затряс головой.

— Нет, нет, нет! Вы не понимаете… Я только что похоронил человека, с которым провел много лет, а вместе с ним и воспоминания о нашей совместной жизни. Теперь мне все равно. Не знаю, во что он ввязался, кто был рядом с ним в последние минуты… Это уже не имеет значения. Я лишь хочу вернуться домой и обо всем забыть. Спасибо за ваше желание докопаться до истины, но у меня уже не осталось сил, чтобы что-то предпринимать. — Он поднялся и протянул Ногейре руку, но тот не пошевелился. Глядя ему в глаза, Ортигоса пожал плечами, развернулся и направился в сторону парковки.

— Альваро убили, — раздался сзади голос лейтенанта.

Мануэль замер на месте.

— Это не несчастный случай. И если вы ничего не предпримете, преступник останется безнаказанным. Вы сможете с этим жить?

Писатель не двигался. В этот момент ему казалось, что не осталось ни чувств, ни желаний и не имеет значения, что будет происходить дальше, потому что какая-то ужасная и необъяснимая сила отрывает его от реальности. Ортигосу охватила апатия, не оставив места для решимости что-то делать; он просто плыл по течению, принимая долю, уготованную судьбой. Все вокруг казалось враждебным, хотелось прислушаться к совету Иствуда и не искать проблем. И вот теперь на него пытаются взвалить тяжкий груз, связанный с худшим из человеческих деяний. Новость, словно взрывная волна, будто прижала Мануэля к земле, едва не вытряхнув из него внутренности. Он не шевелился — кто знает, несколько секунд или целую минуту. А затем вернулся и медленно опустился на стул напротив Ногейры. Если лейтенант и был доволен произведенным эффектом, то прекрасно скрывал это. Он продолжал глубоко затягиваться, пока писатель не спросил:

— Что вы намерены делать?

Гвардеец бросил на землю догоревший до фильтра окурок и подался вперед, опершись локтями о стол. В его руках появилась маленькая черная записная книжка, открытая на странице, исписанной мелким почерком.

— Для начала мы встретимся с судмедэкспертом, чтобы вы могли убедиться в достоверности моего рассказа. А затем нужно будет восстановить события последних двух дней: где Альваро был, с кем, кого видел. Если получится, выяснить, кому наносил визиты до этого, куда ездил, чем занимался, пока находился в Галисии… Я буду помогать, но основную работу вам придется проделать самостоятельно. Никто ничего не заподозрит: у вас есть полное право интересоваться, как именно ушел из жизни дорогой вам человек. А если кто-то начнет чинить препятствия, у нас будет повод задуматься. Но сразу должен предупредить: вам может совершенно не понравиться то, что всплывет в ходе расследования. В случае с убийствами такое происходит довольно часто.

Мануэль кивнул и расстроенно сказал:

— Я так и предполагал.

— И еще кое-что. В результате дело может обернуться не в вашу пользу. Чутье подсказывает мне, что сеньор Альваро Муньис де Давила влип по уши, а ошибаюсь я редко. Но если кто-то пронюхает, что именно я подтолкнул вас к продолжению расследования, у меня возникнут проблемы. Я много лет работал и не могу позволить себе лишиться пенсии, так что все должно остаться строго между нами. В курсе будет еще судмедэксперт, но ей я полностью доверяю. Поэтому если случится утечка информации, то только по вашей вине. И если это произойдет, я найду вас, отвезу в горы и пристрелю. Это ясно?

— Ясно, — ответил писатель, прекрасно понимая, что лейтенант вполне на такое способен.

Ногейра посмотрел на часы:

— Судмедэксперт — профессионал своего дела, работает в этой сфере много лет. В три часа закончилась ее смена, сейчас она уже дома и ждет нас.

— Откуда вы знали, что я соглашусь?

Лейтенант слегка развел руками, подтверждая очевидное.

— Если б вы отказались, это было бы подозрительно. — Он искоса взглянул на Мануэля. — Оставьте машину на парковке, поедем на моей. Это не только бар, но и гостиница, можете снять здесь номер. Мне нужна будет информация о состоянии банковских счетов вашего… родственника, отчет о движении денежных средств в последние дни, были ли у него долги. Отец Альваро, старый маркиз, пользовался услугами теневых кредиторов и подобного сброда. И хотя в последние годы о них ничего не было слышно, проверить не помешает, мало ли что. Интересно узнать, кто наследник. Хотя, конечно, завещание еще не оглашали… Возможно, юрист, который вчера был в больнице, вам намекнет. Вы как-никак… член семьи. Первым делом отправляйтесь в клинику и в участок, чтобы забрать личные вещи Альваро. Офелии нужно будет еще раз исследовать одежду покойного. Проверим и мобильный телефон, обязательно заберите его. Хорошо бы запросить у оператора список последних вызовов. Притворитесь сеньором де Давилой и попробуйте заполучить его. Если вам откажут, пригрозите, что приостановите оплату.

Писатель перебил лейтенанта:

— Этого не потребуется. У меня есть электронный доступ ко всем счетам. И я также могу посмотреть информацию по телефонным звонкам.

Ногейра бросил на него полный признательности взгляд, и Мануэль вдруг ощутил, что это даже оскорбительней, чем скептицизм или насмешка. Ортигоса покраснел и отвел глаза. А ведь он чуть было не сказал, что у них нет секретов друг от друга… Вот идиот!

Гвардеец продолжал перечислять пункты из списка:

— Счета, распорядок дня, личные вещи. В участке заберите автомобиль Альваро, я бы хотел его осмотреть. Для начала хватит.

Ногейра убрал записную книжку, откинулся на спинку стула и зажег очередную сигарету. Писатель подался вперед и положил локти на стол, копируя позу лейтенанта.

— Два момента. Во-первых, наследник сеньора Альваро Муньиса де Давилы — я. Вчера юрист зачитал нам его письмо. В делах полный порядок, семейство процветает. Сегодня утром я сообщил сеньору Гриньяну, а тот, в свою очередь, передал родственникам Альваро, что я откажусь от наследства, как только завещание будет утверждено, то есть через три месяца.

Лейтенант поднял брови, и Мануэль понял, что удивляться гвардейцу приходится нечасто.

— Что же, тогда вы автоматически становитесь главным подозреваемым. Но в этом нет никакого смысла, если исходить из чисто материальных соображений. — И Ногейра улыбнулся, довольный своей шуткой.

Писатель строго посмотрел на него:

— Во-вторых, Альваро мне не брат и не сват, а муж. И если вам трудно произносить это слово, называйте его хотя бы по имени, а не «родственником» и уж тем более не покойным.

Страж порядка отбросил окурок и поднялся:

— Договорились.

И, бросив полный сожаления взгляд на тарелку Мануэля с нетронутым мясным рагу, направился к машине.

* * *

На стареньком и непрезентабельном автомобиле Ногейры краска заметно потускнела, на кузове явно проглядывала ржавчина. Зато в салоне царил идеальный порядок: чистые коврики, недавно отполированная приборная панель, освежитель воздуха. Лейтенант относился к тем редким курильщикам, которые не позволяли себе дымить в машине. Они ехали в полной тишине, нарушаемой лишь звуками дыхания, казавшегося особенно громким и усиливавшего странное ощущение от вынужденного соседства. Мануэль предпочел бы включить музыку.

Дорога представляла собой чередование поворотов, спусков и подъемов, и гвардеец не превышал скоростной режим. Наконец он куда-то свернул и тут же вытащил сигарету, но не зажег ее, а просто держал между губами, пока спутники преодолевали еще несколько километров. Наконец они подъехали к огороженному забором дому. Их встретили четыре собаки — все разных пород и размеров, но лающие с одинаковым усердием. Лейтенант вышел из машины, закурил, засунул руку за ограду, открыл ворота и направился к дому, по пути успокаивая псов, которые, впрочем, снова оживились, увидев Мануэля.

Из-за угла появилась женщина лет пятидесяти пяти, стройная, со строгим выражением лица; волосы средней длины собраны повязкой, словно ободком. Она для виду прикрикнула на собак, поздоровалась с Ногейрой, поцеловав его в обе щеки, улыбнулась Мануэлю и подала ему руку, на которой не было ни колец, ни браслетов. Ее крепкое рукопожатие сразу располагало к себе.

— Я Офелия, — представилась хозяйка, не назвав ни фамилии, ни должности, ни профессии.

Как и говорил лейтенант, их ждали. В воздухе витали ароматы недавно приготовленной еды. На накрытом белой скатертью столе стояли три кофейные чашки, бутылка мускатного вина и разнообразная выпечка. Офелия наполнила бокалы.

— Я рада, что вы согласились поговорить со мной. Мы не были уверены, как вы отреагируете.

Мануэль вяло кивнул:

— Не мог представить себе, что придется выслушивать подобные новости. Надеюсь, вы понимаете, что для меня это все слишком… слишком…

— Мы всё прекрасно понимаем, — ответила хозяйка, опуская чашку на блюдце. — Полагаю, лейтенант Ногейра предупредил вас о том, что у нас будут неприятности, если кто-то узнает, что мы раскрыли конфиденциальную информацию, касающуюся расследования… или его прекращения; называйте как хотите.

— Даю слово: от меня никто ничего не узнает, — заверил ее писатель. Гвардеец откашлялся и бросил на него предостерегающий взгляд.

— Я дежурила в ночь с субботы на воскресенье. В час сорок пять поступил сигнал, что произошло ДТП. Пострадавшего доставили в больницу, но было уже слишком поздно. — Офелия вздохнула и добавила: — Возможно, вам будет очень тяжело слушать то, что я скажу. Если почувствуете, что это выше ваших сил, просто подайте знак, и я умолкну.

Мануэль медленно кивнул.

— Автомобиль действительно вылетел с дороги на прямом участке. Следов торможения не было ни на шоссе, ни на лугу, по которому машина проехала метров пятьдесят, прежде чем врезаться в каменную ограду. Сеньор де Давила был мертв. Из ран — порез на лбу, вероятно от удара головой о рулевое колесо в момент столкновения. Расположение автомобиля, незначительные повреждения, полученные при ударе, тот факт, что подушки безопасности не выстрелили, — все свидетельствует о том, что Альваро находился без сознания, когда съехал с трассы, и не давил на педаль акселератора. Меня удивил тот факт, что из пореза на лбу почти не шла кровь, что нехарактерно для подобных ран. Кожа была пепельно-серой. Я осмотрела тело на предмет других повреждений и заметила отек в нижней части живота, что часто свидетельствует о внутреннем кровотечении. Иных травм не обнаружилось, но когда мы положили Альваро на носилки, я увидела разрез на рубашке. Его местоположение совпадало с раной, нанесенной предметом шириной примерно два сантиметра и длиной более пятнадцати сантиметров. На мой взгляд, такое повреждение не могло быть получено в результате ДТП — в машине не было ничего подходящего под подобные характеристики. Если сомнений в том, что смерть наступила вследствие аварии, нет, вскрытие не проводится и я просто выдаю заключение. В данном случае я попросила доставить тело в морг для проведения исследований, поскольку заподозрила, что ваш супруг умер еще до того, как автомобиль съехал с шоссе. Как только я установила личность погибшего, сразу поняла, что новости распространятся очень быстро. Труп доставили в мой рабочий кабинет, и я готовилась начать вскрытие, когда получила инструкции все отменить. Знатное происхождение усопшего сделало свое дело. Мне сказали, что смерть наступила в результате несчастного случая и что не нужно расстраивать родственников дополнительными манипуляциями. Я возразила, но получила ответ, что это «просьба» сверху и вопрос не обсуждается.

Мануэль не верил своим ушам.

— Вам запретили проводить вскрытие?

Судмедэксперт горько усмехнулась:

— Не прямым текстом. Просто настоятельно рекомендовали проявить уважение к семье покойного.

— Несмотря на то, что ты придерживалась другого мнения, — добавил Ногейра.

— Верно.

— И чья же это была «просьба»? — поинтересовался писатель. — Кого-то из родственников?

— Сомневаюсь, — вмешался лейтенант. — Да им даже не нужно было просить. Я уже объяснял, что семейство Муньис де Давила управляло нашим регионом несколько веков начиная с феодальных времен и владело здешними землями. Выжить здесь было непросто всем, но только не им. Абсурдная ситуация, если подумать, какое сложилось отношение к этому роду и что эти люди собой представляют на самом деле… Оскорбления, скандалы, выходки и даже мелкие преступления веками сходили им с рук. Родственникам Альваро даже не нужно просить о снисхождении, они на него рассчитывают. Это просто еще одна привилегия.

Мануэль медленно выдохнул, сцепил руки и попытался проанализировать полученную информацию.

— Доктор, а вы уверены, что Альваро убили?

— Абсолютно. Такое ранение самому получить сложно. Его нанесли узким и длинным лезвием — кинжалом, ножом для колки льда… Альваро добрался до машины, но быстро ослабел из-за внутреннего кровотечения, при этом из внешних повреждений остался лишь порез на лбу. Ваш супруг потерял сознание, поэтому и не справился с управлением. Куда он направлялся, нам неизвестно. Возможно, сеньор де Давила понял, что рана серьезная, и хотел обратиться за помощью — в пятидесяти километрах от места происшествия есть больница. А может, старался скрыться от преследователя… Нет никаких сведений, позволяющих предположить, где произошло нападение или сколько Альваро успел проехать, пока не отключился.

Мануэль закрыл лицо руками; его вдруг затрясло, он ощущал себя ужасно. Писатель прижал ледяные пальцы к глазам, надеясь на кратковременное облегчение, и сидел так, пока не почувствовал, что Офелия положила ему руку на колено. Он опустил ладони и встретил ее спокойный и понимающий взгляд.

— Альваро сильно страдал? Я хочу сказать… Такая глубокая рана, это просто ужасно… Как он сумел сесть за руль?

— При подобных повреждениях человек чувствует резкую боль, которая практически мгновенно прекращается. Несмотря на то что такие раны почти всегда смертельны, они не причиняют особых страданий. Подвергнувшиеся нападению люди часто не осознают всю серьезность ситуации, пока не ослабеют от кровопотери, а тогда уже слишком поздно. Глубокие колотые раны не кровоточат, как порезы: мышцы тела естественным образом стягивают их края, и снаружи остается маленькое отверстие — не больше, чем при укусе насекомого. После удаления лезвия резкая боль прекращается, ощущается лишь незначительный дискомфорт. Такой тип повреждений достаточно хорошо изучен: обычное дело для мест лишения свободы, где в оружие часто превращают самые разные предметы, затачивая их и придавая им форму ножа. Порой заключенные получают удар подобным изделием в ходе драки и не осознают, насколько серьезна рана, а через несколько часов умирают в камере. Травму такого рода сложно обнаружить. Но лейтенант Ногейра пришел к тем же выводам, что и я, и собирался возбудить дело об убийстве. Однако ему было велено прекратить расследование. А потом мы прослышали о вас и подумали, что, возможно, вы захотите знать правду.

— А вы уверены, что вам «рекомендовали» не проводить вскрытие, чтобы помешать расследованию убийства?

Лицо эксперта приобрело презрительное выражение, она немного помолчала.

— По правде говоря, я так не думаю. Дело скорее в том, что все мы привыкли униженно подчиняться тем, кто выше по положению. Эта зараза глубоко пустила корни в нашем обществе, хотя мы и не готовы это признать, и, похоже, ситуация не скоро изменится. Ведь сыну мэра никогда не приходят штрафы за превышение скорости. Сложилась тенденция закрывать глаза на выходки политиков и знаменитостей. Похоже, кто-то узнал о личности погибшего и принял меры, чтобы не запятнать его имя.

Мануэль был поражен:

— Даже ценой того, что преступник останется безнаказанным?

— Если б было очевидно, что речь идет об убийстве, никто не осмелился бы. Но, как уже сказала, признаки насильственной смерти я обнаружила далеко не сразу. Разрез на черной рубашке Альваро практически незаметен, видимые повреждения, раны, следы борьбы или самозащиты отсутствуют. Машина слетела с шоссе на прямом участке. Небольшой отек в области живота, который навел меня на мысль о внутреннем кровотечении, легко ускользнул бы от глаз дилетанта. Разумеется, лейтенанту Ногейре кое-какие детали показались подозрительными, но менее опытный сотрудник решил бы, что дело элементарное. Водитель заснул за рулем. Учитывая, что от него слегка пахло алкоголем, логично предположить, что сеньор де Давила выпил лишнего. А знатные семьи, к числу которых принадлежал и ваш супруг, скандалы такого рода стараются замять. Я не успела приступить к вскрытию, как появилась «официальная версия», а если систему запустили, то остановить процесс уже очень сложно.

— Еще только один вопрос. Зачем вы это делаете? Я понимаю: борьба за правду и все в этом духе… Но вы же сами признали, что, если все вскроется, у вас будут проблемы.

Офелия не колебалась ни секунды:

— Понимаю, это избитая фраза, но я выполняю свои профессиональные обязанности, вот и всё. Каждый раз, когда на секционном столе оказывается чье-то тело, все должно быть сделано так, как предписывает долг. Я не могу поступить иначе.

Слова судмедэксперта звучали весьма убедительно, и Мануэль ей поверил. Он кивнул и поймал неодобрительный взгляд Ногейры, который с досадой щелкнул языком. Похоже, лейтенантом руководили совсем иные соображения. Интересно какие. Этого писатель не знал, но предполагал, что весьма серьезные. В конце концов, гвардеец делал над собой усилие, превозмогая презрительное отношение к аристократии и гомофобию, осмелился нарушить существующий порядок… Ортигоса надеялся, что лейтенант не замышляет ничего худого.

— Это единственный мотив? — уточнил Мануэль.

Офелия кивнула:

— Да. И, пожалуй, еще тот факт, что я не люблю, когда вмешиваются в мою работу и подвергают сомнению мои выводы. Решение, нужно ли проводить вскрытие, принимается в ходе стандартной рутинной процедуры, но как только тело оказалось на секционном столе, дальше процессом руковожу я. Терпеть не могу, когда мне указывают, что делать.

Судмедэксперт посмотрела на Ногейру, и на этот раз тот остался доволен ее ответом.

Хозяйка налила еще по чашке кофе, и все трое пили его в полном молчании. Вопросы, касающиеся расследования, уже были обсуждены, и теперь возникло то неловкое чувство, которое появляется, когда незнакомые друг с другом люди волей судьбы вынуждены проводить время вместе. Ортигоса протянул Офелии руку, еще раз поблагодарил за желание помочь, вышел из дома и направился к автомобилю Ногейры. Собаки лежали на крыльце, дремали, греясь в лучах полуденного солнца, и, похоже, полностью утратили интерес к писателю. У выхода лейтенант попрощался с хозяйкой, чмокнув ее в губы и слегка похлопав пониже спины. Доктор улыбнулась и закрыла за ними дверь. Мануэль подумал: уж не нежные ли отношения с гвардейцем повлияли на решение судмедэксперта? Он пришел к выводу, что так и есть — по крайней мере, отчасти. Неясными оставались лишь мотивы Ногейры, и соображения Ортигосы на этот счет были довольно мрачными.

Секреты старого сада

Мануэль открыл глаза. Было еще очень рано. Работал телевизор. Накануне писатель дважды безуспешно пытался заснуть, пока не понял, что не сможет сделать это в тишине: непривычная атмосфера отеля, звучащие в голове обрывки разговоров с разными людьми, неопределенность, откуда-то доносящийся плач шестилетнего малыша… Ортигоса убавил звук до минимума: телевизор стал для него тем соединяющим с реальностью мостиком, по которому он сможет вернуться, если приснится что-то неприятное. В последние часы установка следовать совету Иствуда сменилась другим желанием: оправдать свое пребывание в Галисии.

Мануэль провалился в глубокий сон, в котором провел пять часов, и, к счастью, никакие видения его не мучили. Он принял душ, побрился и надел последнюю чистую рубашку. Выглядела она столь же непрезентабельно, как и предыдущая, но под курткой смотрелась сносно. Писатель бросил взгляд на список, который составил, перед тем как лечь, и сложил его вместе с копией счета за телефон Альваро — директор отеля любезно разрешил воспользоваться принтером. Когда Ортигоса убирал бумаги в карман, то обнаружил там уже увядшую гардению. Он положил цветок на столик и уже собирался выйти из номера, когда вдруг передумал, вернулся и убрал веточку в ящик тумбочки.

«Ауди» Гриньяна стояла у ворот имения Ас Грилейрас. Мануэль хотел было припарковаться позади нее, но юрист высунул из окна руку и жестом велел следовать за ним внутрь. Они оставили автомобили на главной аллее, параллельно живой изгороди, окружавшей дом.

Адольфо выскочил из машины и с довольной улыбкой поспешил к «БМВ» писателя, чтобы открыть дверцу. Вчера вечером Ортигоса позвонил Гриньяну и сообщил, что задержится на несколько дней и хотел бы снова приехать в поместье. Хотя юрист никак это не прокомментировал, Мануэль живо представил себе его радостное выражение лица, когда они договаривались о времени встречи. Писатель терпеть не мог быть предсказуемым, но еще больше ему претило выглядеть таковым. Однако он решил: пусть Адольфо думает что хочет о причинах, побудивших Мануэля остаться. Это же отличное прикрытие, чтобы быстрее покончить с делами и уехать из Галисии.

— Значит, вы все-таки решили остаться? — В голосе Гриньяна звучало удовлетворение: он предполагал, что так и случится.

— «Остаться» — громко сказано. Но, безусловно, мне интересно взглянуть на места, где Альваро провел свои детские годы.

Юрист посмотрел на писателя в упор, и, чтобы избежать этого пристального внимания, Мануэль пошел вперед по дорожке.

— Это единственная причина?

— Ну и познакомиться поближе с родственниками Альваро…

— Боюсь, это будет не так-то просто, — извиняющимся тоном сказал Гриньян. — Сантьяго и Катарина сегодня утром уехали, а сеньора маркиза плохо себя чувствует после похорон.

Писатель вспомнил, как мать Альваро покидала кладбище: под руку с невесткой, прямая как палка, словно ей и не требуется ничья помощь. Мануэля она не удостоила даже взглядом. Похоже, эти чувства отразились у него на лице, потому что юрист пустился в объяснения:

— Вчера, когда вы сообщили, что собираетесь нанести визит в поместье, я позвонил сеньору маркизу, чтобы предупредить ее. Надеюсь, вы не в обиде. Просто не хотел, чтобы вы неожиданно столкнулись здесь. Его сиятельство попросил передать вам привет и извинения за свое отсутствие в имении: эта поездка была спланирована заранее.

Ну что ж, Гриньян времени не терял и успел доказать свою преданность новому хозяину, который в одночасье превратился из «Сантьяго» в «его сиятельство», да еще и по счастливому стечению обстоятельств уехал. Впрочем, писателю не на что было пенять: он выразил желание посетить родовое имение, а не познакомиться с семьей. И такую возможность ему предоставили.

Аллея проходила мимо хозяйственного строения и, изгибаясь в форме подковы, вела к каменному крыльцу конюшни, перед которым два человека изучали задние копыта великолепной лошади.

— Ветеринар приехал, — объяснил юрист. — Этот скакун — последнее приобретение Сантьяго и не перестает доставлять проблемы.

— Неудачная покупка?

Гриньян слегка склонил голову набок и сделал гримасу, означавшую не то согласие, не то сомнение, но так и не ответил.

— Рядом с врачом — Дамиан, смотритель. И на все руки мастер: и конюх и садовник, также занимается мелким ремонтом. Вечером он запирает ворота, а утром открывает их, чтобы прислуга могла попасть внутрь. Дамиан живет в поместье вместе с женой Эрминией; она работает кухаркой и экономкой. В свое время была няней всех троих детей и до сих пор управляет хозяйством.

— Сколько человек трудится в поместье?

— Это зависит от сезона. Смотритель и его супруга живут в отдельном домике. Еще есть Эстела, сиделка сеньоры маркизы. Вчера вы видели мать Альваро в добром здравии, но ее мучает ужасный артрит, способный приковать к постели на несколько недель. А Эстела достаточно сильная и может поднять сеньору. Комната сиделки по понятным причинам находится рядом с покоями маркизы. По хозяйству Эрминии помогает Сарита, она приходит каждый день. Разведением гардений вместе с Катариной занимается Висенте. Еще есть Альфредо, он здесь вроде управляющего. Вчера он наблюдал за похоронами, но вообще-то отвечает за найм сезонного персонала для работы на ферме, в саду и за выполнения разных поручений. За фруктовыми деревьями ухаживает приходящий крестьянин, скот пасет пастух. Здесь выращивают каштаны, оливки, картофель, яблоки. Обычно в поместье трудится восемь-десять человек. Родовое имение способно существовать автономно. Как вы уже поняли, здесь есть собственная церковь и кладбище, это деревня в миниатюре. В Ас Грилейрас имеются свои колодцы, пахотные земли, большой амбар в двух километрах отсюда, водяная мельница и пресс для оливок; в поместье разводят коров, свиней и овец.

Когда Мануэль и Гриньян приблизились к стоящим у конюшни мужчинам, те прекратили разговор. Юрист представил писателя, но не объяснил, зачем он здесь. Рукопожатие ветеринара, молодого человека на вид не старше сорока лет, было твердым, а Дамиана — несколько неуверенным. Смотритель снял с головы кепку и вертел ее в руках, теребя сухими и длинными, как виноградная лоза, пальцами. Ортигоса двинулся дальше, чувствуя, что Дамиан смотрит ему вслед.

— Похоже, они не удивились вашему появлению здесь, — заметил Мануэль.

— У меня есть сотрудник, который постоянно следит за тем, как идут дела семейства де Давила, поэтому мне не нужно часто приезжать сюда. Однако я люблю наведываться в поместье время от времени, мне нравится это место.

Шурша гравием, они молча двинулись дальше, миновали рощу и вышли к церкви. Гриньян остановился, поколебался и махнул рукой в сторону кладбища.

— Может быть, вы хотите…

— Нет, — ответил писатель, стараясь даже не смотреть в том направлении.

Они двинулись ко входу в храм, и юрист объяснил:

— Эта дверь всегда закрыта, такова традиция. Каждому члену семьи мужского пола при рождении выдается свой ключ. На самом деле суть не только в том, чтобы отпирать и запирать церковь. Древний обычай сложился еще в те времена, когда де Давила были верным оплотом духовенства: в числе их предков есть один весьма влиятельный священник. Если появляются служители, то впустить и выпустить их должен кто-то из мужчин, принадлежащих к роду маркиза. Хотя неприятности все же случаются. Например, недавно с алтаря были украдены старинные серебряные канделябры. Сантьяго все перевернул, чтобы найти похожие. Сейчас церковь открывают только по особым поводам, к сожалению весьма грустным… — И Гриньян замолчал, не закончив предложение.

Они начали обходить здание справа. Дорожка была узкой и шла под уклон; юрист, которому пришлось держаться позади писателя, жаловался, что надел неподходящую обувь. Мануэль воспользовался этой возможностью, чтобы хотя бы на пару метров оторваться от Адольфо, который опекал его с момента приезда в поместье. Он чувствовал, что находится под постоянным надзором, словно заключенный или гость, которому не особенно доверяют. Запыхавшийся Гриньян старался поспеть за писателем и продолжал свой рассказ:

— Усадьба не всегда называлась Ас Грилейрас. В семнадцатом веке эту местность именовали Санта-Клара, и принадлежала она богатому аббату, одному из фаворитов короля. После смерти хозяина поместье перешло его единственному наследнику, племяннику, маркизу де Санто Томе. Тот сделал из него зимнюю резиденцию и переименовал в Ас Грилейрас, из-за чего, полагаю, старик аббат в гробу перевернулся. Как я уже говорил, корни этого названия лежат в местных традициях.

Преодолев крутой спуск, Мануэль, к своему удовольствию, обнаружил внизу древний питомник. Каменные тумбы в нем располагались в форме лестницы, чтобы по максимуму использовать солнечный свет и тепло. Дальше простиралась равнина, на которой разбили отличавшийся строгими линиями сад. Розы уже отцветали, и теперь господствовали хризантемы — огромные, похожие на звезды лиловые, розовые и фиолетовые шары. Не дожидаясь, пока Гриньян его догонит, писатель двинулся по тропинке, утопающей в зелени и образующей загадочный и укромный туннель, по другую сторону которого раскинулась роща, явно высаженная человеком. Она окружала водоем, и его едва можно было разглядеть из-за почти полностью покрывших поверхность кувшинок. Гравий, усыпавший дорожки, ведущие через сад, и клумбы с хризантемами, сменился песком. Звуки шагов почти не слышались. В тех местах, где зелень расступалась, тропинка из-за прошедшего дождя была мокрой. Вьющиеся растения только и ждали момента, когда человек о них забудет, чтобы захватить власть в этом укромном уголке.

Мануэль бессознательно замедлил шаг и почти остановился, чтобы послушать шум ветра, скользя взглядом по верхушкам эвкалиптовых деревьев, которые вперемешку со смоковницами, каштанами, дубами и древовидным папоротником создавали удивительный узор из веток на едва просматривающемся небе. Дорожка продолжала идти под уклон. То тут, то там попадались каменные ступени, разрушенные временем и поросшие мхом, ведущие в сумрачные и полные тайн уголки парка. В склонах холмов прятались фонтаны: вода била из древних труб, искусно замаскированных под пухлые личики ангелов и клювы демонов. Поддавшись импульсу, писатель двинулся по тенистой тропинке, которая извивалась, увлекая в неизвестность. Запахло землей. Дорожка вывела на небольшую полянку, где солнце, пробивавшееся сквозь ветви, освещало спокойную зеленоватую поверхность затянутого ряской пруда. Корни росших вокруг старых деревьев обнажились, стволы склонились, и в некоторых местах ветви почти касались воды. Мануэль с трудом передвигался между этих узловатых и бугристых отростков, которые, сбежав из земли, разрушили стоящие вокруг старые каменные скамьи, напоминавшие теперь покинутые гробницы. Потрясенный красотой местности, писатель повернул назад, навстречу Гриньяну, который едва поспевал за ним.

— Здесь просто… невероятно!

— Атлантические пейзажи с нотками английского стиля. К созданию этой красоты в разное время приложили руку как минимум десяток ландшафтных дизайнеров. — Запыхавшийся юрист с отвращением посмотрел на замшелое сиденье скамейки, но все-таки опустился на него. — Подумать только, моя жена беспокоится по поводу своего сердца… Лучше бы беспокоилась по поводу моего.

Мануэль даже не взглянул на Адольфо. Потрясенный спокойным величием природы, он, словно завороженный, оглядывался по сторонам. Как может такое чудо быть чьим-то садом? Писатель с удивлением поймал себя на мысли, как повезло Альваро, что он вырос в таком месте. И, невольно обратившись к прошлому, вспомнил свои детские годы: пустынный дом престарелой тетушки, забравшей их после того, как родители погибли в автокатастрофе; причуды старухи, которая едва мирилась с присутствием детей в доме; запах вареных овощей, словно въевшийся в стены; приглушенные разговоры с сестрой на балконе — единственном месте, где они могли пообщаться; отблески красного закатного солнца на здании напротив — тогда они казались детям прекрасными.

Особенно на берегу пруда выделялась старая смоковница. Ее листья блестели на солнце и складывались в странной формы крону, а узловатые корни этого величественного экземпляра извивались как живые, создавая впечатление, будто дерево способно переместиться в другое место, если только пожелает. Очарованный Мануэль подошел поближе и притронулся к стволу, покрытому тонкой и теплой, как шкура животного, корой. Он повернулся к Гриньяну и, глядя мимо него, улыбнулся — впервые за несколько дней. А затем двинулся по тропинке дальше. Разглядев старую водяную мельницу, свернул к ней, сдерживаясь, чтобы не побежать. Спустился по лестнице, которую охраняли скульптуры двух львов. Безжалостное время обточило их формы, сделав похожими на детские рисунки. Мануэль обогнул здание, облицованное старинной плиткой, и пошел на звук воды, падающей с мельничного колеса. Лестницу завоевали папоротники, и чем дальше, тем гуще и плотнее становились заросли. Каждый поворот тропинки увлекал писателя все глубже в лабиринт, полный неизведанных мест, фонтанов, великолепных пейзажей. Восхищенный, писатель улыбался, наслаждаясь каждым шагом по этому умиротворенному и прекрасному в своей заброшенности саду, уголку дикой природы, укрощенному человеческой рукой, представляя, как здорово было бы провести детские годы в таком месте. Изгибы тропинки внезапно перестали быть настоящим, уводя в прошлое.

Ортигоса подставил руку под струю воды, выливающейся из наклоненной ангелочком каменной амфоры. Ему показалось, что в журчании фонтана слышится веселый смех сестры, которая пытается его обрызгать: капли сверкали, как жемчужины, рассыпавшиеся из разорвавшегося ожерелья. Мануэль представил себе играющих, бегающих, кричащих и прячущихся в саду детей. Он шел по тропинке, торопясь заглянуть за очередной поворот, словно, окажись он там секундой раньше, увидел бы сестру с прилипшей к потному лбу челкой, убегающую, сдерживая смех, сквозь заросли папоротников. Писатель закрыл глаза, стараясь запечатлеть в памяти образ и звук ее голоса, звучавшего так отчетливо, словно она стояла рядом. Он снова двинулся по тропинке, не переставая улыбаться, цепляясь за воспоминания и представления о том, каким счастливым могло стать проведенное здесь детство. Но разве прошлое изменишь? Мануэль не чувствовал ни обиды, ни горечи — лишь грусть и ностальгию по тому, чего у него никогда не было и уже точно не будет. И все же эти мысли так пленяли…

Дорожка снова привела писателя к заросшему кувшинками пруду. Он присел на скамейку, чтобы дождаться юриста, и вдруг понял, что впервые воспоминания о сестре не причинили ему боль. И пусть картины счастливого детства были вымышленными, но Ортигоса осознал, что, видимо, это и есть вера. Он искренне надеялся, что после смерти они с сестрой встретятся, что райский сад действительно существует и когда-нибудь они будут беззаботно шалить под сенью его деревьев.

Мануэль узнал о приближении Гриньяна еще до того, как тот появился. Юрист совершенно запыхался. Он снял куртку и аккуратно повесил ее на руку.

— Все хорошо? Я решил, что вы заблудились.

— Я хотел побыть один, но все прекрасно, — ответил писатель и в тот же момент понял, что не соврал.

Адольфо понимающе кивнул и что-то пробормотал. Ортигоса подвинулся, чтобы его спутник мог сесть рядом, и благодушно дождался, пока Гриньян отдышится, прежде чем продолжить путь.

— Нам налево, — сказал юрист, видимо опасаясь, что Мануэль снова примется бродить по саду. — Так мы выйдем к оранжерее.

Вокруг здания росли крепкие деревья разных размеров. К их ветвям и стволам были прикреплены карточки с указанием семейства, вида и возраста. На некоторых растениях завязались бутоны — темные, крепкие, похожие на луковицы или небольшие, зеленые, напоминающие желуди. Какие-то саженцы уже цвели. Наблюдая явное влияние английского стиля в саду, Мануэль ожидал увидеть деревянную конструкцию с овальными арками, возможно пятиугольной формы. Но оранжерея оказалась частично утоплена в склон холма и выстроена из серого камня с характерными блестящими бороздками, местами чуть более темными. Здание дополняли выкрашенные белой краской деревянные рамы и двускатная стеклянная крыша. Окна до высоты человеческого роста были покрыты пылью и грязью, не позволяя разглядеть, что внутри.

— Это свадебный подарок старого маркиза Катарине. Когда она переехала в родовое имение, то начала скучать по оранжерее, как в родительском доме, поэтому свекор построил эту. Правда, она куда современнее, в десять раз больше, чем была у его невестки, со встроенными системами полива и обогрева и мощной стереоаппаратурой. В этом весь прежний хозяин: он все делал с размахом.

Писатель ничего не ответил. Расточительство и роскошь, к которым стремились многие состоятельные люди, его не впечатляли, а, напротив, вызывали неприязнь. И все же Ортигоса был вынужден признать, что этот красивый сад разбит с любовью. Ландшафты, формы растений — все говорило о безграничном терпении его создателей. Стремление позволить природе самостоятельно формировать восхитительные в своей дикости пейзажи, внося лишь легкие коррективы, говорило о многом.

Гриньян толкнул дверь — она оказалась незаперта. Над их головами звякнул колокольчик, а изнутри полились звуки музыки.

— Похоже, Висенте уже здесь, — объяснил юрист.

Гостей также встретил аромат сотен цветов, раскрывших бутоны в специальной созданной для них теплой атмосфере. От насыщенного запахами воздуха кружилась голова. Внутри рядком стояли пять рабочих столов, уставленных горшками с разнообразными растениями. Некоторые Мануэль узнал, хотя названий не помнил. Но больше всего было гардений на всех этапах развития: от крошечных, укутанных укрывным материалом саженцев до взрослых кустов, почти таких же больших, как те, что росли снаружи.

По центральному проходу шел довольно высокий юноша с мешком грунта в руках. Увидев посетителей, он положил свою ношу, снял перчатки и обменялся с писателем и юристом крепким рукопожатием.

— Добрый день! Вам, наверное, нужна Катарина? К сожалению, ее здесь нет, но если я могу чем-то помочь…

— Я просто провожу для Мануэля экскурсию по поместью.

Висенте, похоже, удивился, но быстро снова принял невозмутимый вид.

— Пруд уже посетили? Невероятное место…

— Как и весь сад, — произнес Мануэль.

— Да… — туманно ответил юноша, задумчиво глядя куда-то в глубь оранжереи. — Жаль, что Катарины нет. Уверен, она с радостью рассказала бы, чем мы занимаемся. В последние годы мы добились существенного прогресса в области растениеводства. — Висенте двинулся по проходу, жестом приглашая Ортигосу и Гриньяна следовать за ним. — Что касается выращивания гардений, у Катарины настоящий талант в этом деле. Несмотря на то что она никогда не изучала ботанику, сеньора точно знает, что нужно тому или иному растению в какой-то определенный момент. За последний год несколько важных изданий признали заслуги Катарины в области садоводства: специализированный журнал «Лайф гарденс» назвал ее лучшим производителем гардений в мире. — И Висенте указал на растение высотой почти в полметра, покрытое крупными, размером с ладонь, розетками. — Мы получили впечатляющие результаты не только в отношении величины бутонов или длительности цветения, но и в плане аромата. Два производителя духов из Парижа заинтересовались нашими растениями.

Мануэль делал вид, что внимательно слушает, а сам наблюдал за тем, как изменились выражение лица, жесты и язык тела юноши, когда он заговорил о Катарине. Исчезла неуклюжая походка, свойственная высоким людям; Висенте теперь словно скользил по проходу между рабочими столами. Он протянул руку и дотронулся до жестких блестящих листьев. Рассказывая о талантах своей хозяйки, юноша словно ласкал растение и, продолжая говорить полным восхищения голосом, нежно вытер пальцами белесое известковое пятно. Писателя не интересовали ни секреты садоводства, ни сорта, устойчивые к болезням. Но он вынужден был признать, что гардении источают какую-то невероятную, почти животную притягательность. Рука так и тянулась, чтобы потрогать их стебли. Бледные лепестки напоминали, как недолог человеческий век.

Мануэль вспомнил о цветке, который чуть было не бросил в могилу Альваро, но вместо этого положил в карман и весь день носил с собой. Оказалось сложно оторваться от гладких кремовых лепестков — словно прикасаешься к чьей-то коже и думаешь о быстротечности времени. Ортигоса машинально поднял руки и коснулся цветка, перед которым стоял, чувствуя нежность бутона между пальцев. Он почти церемониально наклонился, вдохнул аромат и мгновенно перенесся в тот момент, когда стоял с гарденией над гробом Альваро, глядя в яму, где собирались похоронить и частичку его сердца. Видение исчезло, писатель открыл глаза. Зелень оранжереи превратилась в размытое пятно. Мануэль, пошатываясь, сделал пару шагов назад и осел на пол, но чувств не лишился. Он смутно видел фигуры двух спешащих к нему мужчин, ощутил прикосновение прохладной ладони ко лбу и часто заморгал.

— Это из-за жары и влажности, — объяснил Висенте. — Такое уже случалось. Разница в температурах внутри и снаружи как минимум двенадцать градусов, а в оранжерее сложно дышать из-за сырого воздуха, особенно если у вас проблемы с давлением, плюс еще и цветочный аромат…

Сгорая от стыда, обессилевший Мануэль позволил спутникам поднять себя с пола и отряхнул песок с и без того печально выглядящей одежды. Ну и жалкий у него сейчас, должно быть, вид…

— Что вы ели на завтрак? — спросил Гриньян.

— Пил кофе.

— Кофе? — повторил юрист, покачав головой, словно удивляясь нелепости ответа. — Пойдемте на кухню, Эрминия вас чем-нибудь покормит. — Он подтолкнул писателя к выходу, поддерживая его под руку.

Фасад главного здания украшали две арки. Одна служила парадным входом; через другую, как предположил Ортигоса, экипажи некогда попадали во внутренний двор. Позже ее заложили. Рядом находилась голландская дверь с открытой верхней частью, и около нее рыскал упитанный черный кот, несомненно привлеченный ароматами готовящейся еды. Похоже, Гриньян был прав, настаивая на походе на кухню. Там, около современной плиты, хозяйничали две женщины — одна постарше, другая помоложе. Как ни странно, центральное место в комнате занимала дровяная печь.

— Доброе утро! — обратился юрист к поварихам из-за двери. Они повернулись и выжидающе уставились на него. — Не найдется ли у вас чего-нибудь перекусить для нашего гостя? Он того и гляди упадет в обморок.

Вытирая руки о передник, Эрминия подошла к двери и открыла ее полностью, с улыбкой рассматривая Мануэля. Он ее помнил: на похоронах экономка безутешно рыдала вместе с несколькими другими женщинами. Она взяла писателя за руку, повела внутрь и усадила за широкий деревянный стол, не обращая внимания на юриста и поглядывая то на Ортигосу, то на свою молодую помощницу.

— Милый ты наш, мы только о тебе и говорили в последнее время. Просто ужасно, через что тебе пришлось пройти… Сарита, убери со стола и принеси Мануэлю бокал вина. А ты, дорогой мой, садись здесь и дай мне свою куртку. — Эрминия повесила одежду на спинку стула. — Сейчас мы о тебе позаботимся. Сарита, отрежь-ка сеньору кусок пирога c кукурузой.

Ошарашенный таким вниманием к своей персоне, писатель не сопротивлялся, лишь бросил взгляд через плечо на Гриньяна, который шутливо произнес:

— Эрминия, я буду ревновать. Ты совсем обо мне забыла.

— Не обращай на него внимания, — сказала экономка Мануэлю. — Такой же проходимец и льстец, как тот толстый кот. Да и повадки те же: стоит мне отвернуться, а он уже на кухне и поедает все, что найдет… Сарита, угости и сеньора Гриньяна.

Молодая помощница положила на стол огромный пирог размером с поднос и принялась резать его под пристальным взглядом Эрминии.

— Да побольше же! — Экономка отобрала у девушки нож и закончила работу сама, поставив перед мужчинами две белые фаянсовые тарелки с угощением.

Мануэль откусил кусочек. На подушке из лука покоилось нежное мясо, а кукурузное тесто придавало кушанью особый аромат.

— Нравится? Ешь, возьми добавки. — Эрминия положила на тарелку писателя еще один огромный кусок. Затем повернулась к юристу и сказала приглушенным голосом и совсем другим тоном: — Сарита собиралась вам кое-что сообщить. Детка, что ты хотела сказать сеньору Гриньяну?

— Вас хочет видеть старая маркиза. Она просила немедленно уведомить вас об этом, как только вы появитесь, — робко ответила девушка.

Юрист выпрямился на стуле и бросил полный сожаления взгляд на румяный и еще горячий пирог и мясную начинку.

— Ну что ж, долг прежде всего, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Эрминия, смотри, чтобы мой кусок пирога не слопал кот. — И Адольфо направился к двери, которая вела на лестницу.

В тот же момент в кухню ворвался маленький Самуэль. Он подбежал к экономке и обнял ее за ноги. Следом появилась мама малыша.

— И кто это у нас здесь? — воскликнула Эрминия. — Никак его величество король пожаловали!

Она хотела взять мальчика на руки. Но тот заметил писателя, застеснялся и спрятался за спиной Элисы, которая довольно улыбалась.

— Мама… — заныл малыш.

— Что случилось, детка? Разве ты не знаешь, кто это?

— Это дядя Мануэль.

— Значит, нужно с ним поздороваться.

— Здравствуй, дядя, — улыбнулся мальчик.

— Здравствуй, Самуэль, — ответил Ортигоса. Непривычное обращение словно придавило его своей тяжестью.

Малыш бросился бегом к двери.

— У него сегодня столько энергии… Посмотрим, иссякнут ли ее запасы, — бросила Элиса и поспешно вышла из кухни вслед за сыном.

Эрминия проводила их взглядом, а затем повернулась к Мануэлю.

— Элиса — отличная девушка и прекрасная мать. Она собиралась замуж за Франа, младшего брата Альваро. Когда он умер, она была беременна.

Писатель вспомнил, что рассказывал ему юрист: передозировка наркотиков.

— Фран так и не увидел своего сына. С тех пор Элиса живет здесь. А что до Самуэля… — Экономка улыбнулась. — Ты сам видел. Он похож на солнечный лучик, что освещает этот дом. А ведь нам так этого не хватало. — На лицо ее набежала тень.

Сарита вздохнула и положила руку на плечо Эрминии. Та накрыла ее ладонью и склонила голову в знак признательности и благодарности.

Вернулся Гриньян. Лицо его было крайне серьезным. К пирогу юрист даже не притронулся, лишь сделал маленький глоток вина и бросил взгляд на экран мобильного телефона.

— Ну надо же… Мануэль, мне очень жаль, но в офисе произошло нечто непредвиденное, и мне надо возвращаться в Луго. — Юрист врал так неумело, что женщины отвели взгляд и принялись делать вид, будто у них срочно образовались какие-то дела на кухне.

— Не волнуйтесь, мне все равно пора, — солгал писатель.

Он встал, взял куртку со стула и хотел было попрощаться, когда экономка заключила его в объятия. Ортигоса вынужден был наклониться и, постояв немного и ощущая неловкость из-за столь бурных проявлений чувств, тоже положил руки ей на спину.

— Заглядывай к нам, — шепнула ему Эрминия.

Мануэль надел куртку и догнал Гриньяна, который ждал его снаружи.

— Дядя! — послышался сзади высокий голос мальчика.

Писатель повернулся и увидел Самуэля, который бежал к нему со свойственной малышам неуклюжестью, когда кажется, что ребенок вот-вот распластается на земле. Щеки мальчика раскраснелись от утренней прохлады, а распахнутые, готовые к объятиям руки вызвали у Мануэля улыбку. Он нагнулся, чтобы подхватить ребенка, и под влиянием эмоций поднял его высоко в воздух. У писателя возникло ощущение, будто он держит в руках огромную, не прекращающую извиваться рыбу. Руки мальчика обвили его шею, словно виноградные лозы. Малыш поцеловал Ортигосу в щеку, и тот почувствовал холод на месте оставшегося влажного следа. Мануэль держал Самуэля, не зная, что делать дальше, и поджидал Элису, которая едва поспевала за сыном.

— Надо же, я, видимо, не в форме, — весело сказала молодая женщина, пытаясь восстановить дыхание. Мальчик спрыгнул с рук писателя и бросился к матери, которая заключила его в объятия. — Заезжайте к нам еще. Мы с Самуэлем будем рады.

Ортигоса кивнул и догнал Гриньяна. Они молча дошли до припаркованного автомобиля. Писатель обернулся и увидел, что мать с сыном смотрят ему вслед. Он помахал им рукой, и они ответили тем же.

«Славные подвиги»

Гвардейцы уже ждали Мануэля. Как только тот назвал имя Альваро Муньиса де Давилы, его сразу же проводили в кабинет капитана, где писатель первым делом заметил на столе один из своих романов. Ортигоса скрыл удивление и пожал протянутую руку. Капитан еще раз принес соболезнования, а затем поставил на стол картонную коробку и начал перечислять лежавшие в ней предметы, сверяясь со списком.

— Бумажник, восемьдесят евро наличными, две связки ключей, документы, два мобильных телефона и пакет с одеждой, ремнем и обувью, которые были на Альваро, когда его… — капитан откашлялся, — привезли в морг.

— Два телефона? — уточнил удивленный Мануэль.

— Что-то не так?

— Наверное, так… — Что ж, Ногейра, судя по всему, прав: две связки ключей, два телефона, две разные жизни… Все логично.

— Сожалею, но обручальное кольцо мы не нашли.

Ортигоса кивнул, не зная, что сказать, и поднялся со стула.

— Мне также нужны ключи от машины.

— Конечно. Подпишите вот этот документ, таков порядок при передаче имущества. — Капитан подвинул к писателю лист бумаги и нашел ручку.

Мануэль нацарапал свое имя, и гвардеец протянул ему ключи, но не торопился их отдавать, зажав в руке.

— Сеньор Ортигоса, оставите автограф для моей жены? — Страж порядка указал на книгу. Он явно нервничал, хотя до этой минуты держался весьма уверенно.

Писатель взглянул на обложку и вспомнил, что издатель предложил два варианта оформления и они с Альваро выбрали этот. В то время они отмечали с шампанским каждую новую книгу, каждый перевод на очередной иностранный язык. Капитан рассыпался в извинениях и вернул Мануэля из прошлого.

— Понимаю, момент не самый подходящий… Если вы против… Наверное, не стоило об этом просить.

— Разумеется, я подпишу, — сказал Ортигоса, убирая ключи в карман и беря книгу. — Как зовут вашу жену?

* * *

Оба телефона Мануэль положил в карман, а коробку поставил в багажник. Вечером он встретится с Ногейрой, и тот передаст судмедэксперту одежду на исследование. Писатель пошел по парковке в поисках машины Альваро и обнаружил ее в глубине, между двумя патрульными автомобилями. Издалека никаких следов ДТП видно не было. Забрать машину сейчас он не сможет, ведь тогда ему придется оставить здесь свой «БМВ» — об этом Ортигоса не подумал. Он подошел поближе и заглянул в салон. Внутри, как обычно, царили чистота и порядок, только на сиденье и руле виднелись пятна засохшей крови. Мануэль нажал на кнопку брелка и открыл автомобиль. И сразу почувствовал присутствие Альваро, как будто тот стоит рядом: запах его кожи, явный оставленный им след… Ощущение было настолько реальным, словно его призрак вот-вот появится или, наоборот, только что исчез.

Писатель отпрянул от неожиданности. От родного аромата закружилась голова, сердце забилось быстрее, глаза наполнились слезами, а колени подогнулись. Мануэль отступил и оперся спиной о патрульную машину. Запах, сохранившийся в тесном автомобильном салоне, напугал его своей интенсивностью: было ощущение, словно там разбили флакон стойких духов. Ортигоса закрыл глаза и постарался уловить каждую молекулу этого аромата, но тот быстро смешивался с царящими вокруг вульгарными испарениями. Внезапно возникший образ Альваро таял на глазах. Опечаленный, Мануэль покачал головой, мысленно проклиная выпавшие на его долю страдания. В отчаянной попытке еще немного побыть с Альваро, удержать ту малую часть его, что еще осталась, он захлопнул дверь автомобиля и сел на землю, сиротливо ощущая пустоту, с выступившими от злости слезами на глазах. И тут заметил, что за ним наблюдает молодой гвардеец, который, впрочем, не осмеливался подойти ближе.

— Сеньор, все хорошо? — осведомился наконец тот официальным тоном.

Ортигоса взглянул на него и чуть не рассмеялся. Он сидит на земле, облокотившись о патрульную машину, и рыдает от отчаяния, а этот юноша интересуется, все ли у него хорошо… Лучше некуда, черт возьми.

Писатель ощупал карманы в поисках носового платка, хотя прекрасно знал, что его там нет, и наткнулся на второй телефон, свидетельство неизвестной ему жизни. И этого было достаточно, чтобы изгнать из памяти Альваро, чье место занял незнакомец. Слезы высохли, словно по волшебству. Ортигоса перевел взгляд на дверцу автомобиля, запер машину с пульта и поднялся на ноги, отряхивая одежду.

— Не беспокойтесь, всё в порядке. Просто голова закружилась.

Молодой гвардеец ничего не ответил, только поджал губы и кивнул.

Писатель уселся за руль «БМВ». Он слишком устал, чтобы вести машину, слишком сбит с толку, чтобы принять какое-то решение. На ладони лежал новенький айфон последней модели, который Мануэль видел впервые. Блестящий черный аппарат напоминал мерзкого жука, который тем не менее хранит какой-то суперважный для человечества секрет. Ортигоса включил телефон и увидел уведомление, что батарея почти разрядилась. Он подсоединил к смартфону автомобильное зарядное устройство, взял свой сотовый и набрал номер Мей.

— Мануэль?

— У Альваро был рабочий телефон, которого я никогда не видел…

Секретарь медлила с ответом, и писатель взорвался:

— Господи боже, это не вопрос. Я держу его в руках. Альваро мертв, хватит уже покрывать его.

— Прости, Мануэль, дело не в этом. Я до сих пор не могу привыкнуть… Да, у него был еще один телефон.

— Счета за мобильную связь, я полагаю, приходили в офис, раз я даже не знал о существовании этого сотового?

— Верно. Расходы оплачивала компания.

— Мне нужны детализированные счета по данному номеру.

— Раз мобильник у тебя, ты можешь сам посмотреть информацию в приложении. Но, если хочешь, могу прислать, это не проблема. Диктуй адрес.

— Я остановился в гостинице. Как только закончим разговор, отправлю тебе координаты. Мне также нужен ежедневник Альваро, где отмечено, с кем он встречался и куда ездил.

— Эта информация тоже есть в айфоне, но я подготовлю для тебя и физическую копию.

Мануэль взял телефон Альваро и поискал среди иконок календарь. В нем оказалась куча заметок, обозначенных разными цветами сроков, задач и встреч. Сбивающая с толку путаница. А он-то надеялся найти ключ к разгадке…

— Мей, мне нужна твоя помощь. Как среди этого изобилия данных выделить определенную информацию?

— Не знаю. А что ты ищешь?

— Поездки в Галисию. Юрист Альваро сообщил, что тот регулярно сюда наведывался, так что в календаре должны быть записи.

— Сеньор де Давила ездил туда раз в два месяца, — сообщила секретарь. По голосу было ясно: она ожидает, что Мануэль рассердится.

Писателю нравилась Мей, и он знал, что его симпатия взаимна. Теперь, когда гнев и удивление, которые он сначала испытывал, испарились, Ортигоса понимал: на месте секретаря он тоже сделал бы то, о чем просит начальник. Он знал, что ей сейчас нелегко, и все-таки обида была слишком велика, чтобы допустить мысль о прощении. Мануэль постарался сделать свой тон нейтральным.

— Я не вижу соответствующих записей в календаре.

— Ищи встречи с представителями организации «Славные подвиги».

«Славные подвиги» — один из основных клиентов компании Альваро. Ортигоса не помнил, чем они занимались; ему казалось, что их деятельность связана с химической промышленностью. Но название фирмы было таким странным, что врезалось в память. В календаре действительно нашлись соответствующие записи: встречи проходили раз в два месяца и продолжались по 2–3 дня.

— Альваро ездил в Галисию, прикрываясь делами с представителями этой компании?

— Мануэль, «Славные подвиги» принадлежат ему.

— Ты хочешь сказать, что…

— Это его фирма.

Писатель почувствовал себя униженным, лицо его вспыхнуло. На глаза навернулись было слезы, но стыд заставил их закипеть и испариться. С огромным трудом взяв себя в руки, Ортигоса прошептал:

— И чем же она занимается?

— Это материнская компания, у нее есть дочерние предприятия. В основном деятельность связана с производством и экспортом вина.

* * *

Душевая была настолько тесной, что Мануэль едва мог двигаться. Низ плотной клеенчатой шторки с рисунком в виде квадратов поразил грибок, придавая ей схожесть с испачканным подолом платья. Преодолевая отвращение, писатель намочил ее и прилепил к стене, чтобы ненароком не коснуться этой черной субстанции. Из душевой насадки била только мощная струя, и писателю приходилось вертеться, чтобы облиться полностью. От такого напора тело болело, но Ортигоса открыл кран до упора, зажмурил глаза и позволил горячей воде стекать по уставшим мышцам. Возникло ощущение, будто кто-то бьет его кулаками по плечам, и, как ни странно, это успокаивало. Руки и ноги ломило от боли, поясница горела, перед глазами стояли красные пятна. Мануэль чувствовал себя так, словно заболевает, и понимал, что лишь одно заставляет его двигаться: ярость. Он ощущал, как она медленно кипит внутри, оставляя осадок из горечи. Словно в результате химической реакции в стеклянной колбе по капле собирается яд, которым и будет питаться в дальнейшем его душа.

Гнев был нужен ему, чтобы не сбежать, не прыгнуть в машину и не уехать подальше от этого места, от лжи, боли и нелепого соглашения с каким-то гвардейцем, который его презирал.

Если не считать душевой, номер выглядел вполне прилично: чистые полотенца и простыни, немногочисленная старомодная мебель, скрипучий деревянный пол. В одной из стен была запертая дверь, ведущая в соседнюю комнату, а рядом стояла узкая железная кровать, которую Мануэль считал отвратительной. На ней лежал матрас настолько тонкий, что виднелись очертания каркаса. Это «ложе» было слишком похоже на то, на котором писатель в детстве провел много бессонных, полных отчаяния ночей в доме тетушки. Сейчас койка была завалена пакетами с одеждой, которую он купил перед визитом в участок: два пиджака, три пары брюк, полдюжины рубашек, носки, нижнее белье. Ортигоса выбрал то, что наденет сегодня, а остальное убрал в шкаф. На столик у кровати он положил купленную в том же торговом центре книгу. Вообще-то Мануэль предпочитал приобретать печатную продукцию в книжных магазинах, но сейчас ему не хотелось, чтобы продавец его узнал. Писатель не был настроен на светские беседы, поэтому сделал выбор в пользу ассистента в супермаркете, которого вряд ли заинтересовал бы кто-то, кроме блогеров, и нашел нужный отдел. Ассортимент был скудным. Ортигоса решил, что на роман или повесть у него сил не хватит, и остановил свой выбор на экземпляре, который таинственным образом оказался в торговом центре. Мануэль уже читал эту книгу — избранное Эдгара По в мини-формате, в том числе «Сердце-обличитель», «Черный кот» и «Ворон».

Однако Ортигоса приобрел и кое-что еще и машинально положил эти покупки на темный письменный стол, что, впрочем, было вполне логично. Две пачки бумаги и упаковка шариковых ручек. Пока писатель разбирал пакеты и решал, что сегодня надеть, он упорно не смотрел в ту сторону.

Вскоре после публикации первого романа, когда количество проданных экземпляров начало приближаться к полумиллиону копий, издатели известного литературного журнала уговорили Мануэля разместить статью о профессии писателя, приоткрыть завесу тайны и познакомить читателей с секретами мастерства. Свое эссе он назвал «Две пачки бумаги и упаковка ручек» — ведь это все, что нужно, чтобы создать роман. Ортигоса твердо верил в это и опирался на собственный опыт. Он знал, что желание творить продиктовано человеческой природой, потребностью души, внутренним голодом, который можно утолить, пусть и на время, только излив слова на бумагу. Но Мануэль столкнулся с жесткой критикой со стороны коллег-писателей. Как осмелился этот новичок, случайно попавший в профессию, давать советы? Разве количество проданных экземпляров не говорит о том, что он способен только на то, чтобы штамповать дешевые романы?

Уже позже, написав несколько книг и дав множество интервью, Ортигоса создал собственную творческую обстановку: комната с белыми стенами, уставленная книжными шкафами, стеклянный стол, на который падает свет из откидного окна и где стоит ваза с белыми орхидеями, тишина. Он окружил свою деятельность искусственным ореолом, прославляющим худшие пороки, помогающие писателю творить: алкоголь, наркотики, жестокость, разного рода эксперименты и неподобающее поведение.

На самом деле Мануэль верил в то, что неиссякающие источники, подпитывающие литераторов, — это беззащитность, порождающая уверенность, невзгоды, высекающие искру вдохновения, и презрительное отношение, дающее всходы в виде гордости. Но они работают лишь в том случае, если остаются скрытыми. Именно эти невидимые подземные реки или потоки бурлящей лавы заставляют писателя творить. Но они остаются тайными, а говорить о них вслух так же оскорбительно, как делать вид, будто автору нужен всего лишь хорошо освещенный рабочий кабинет, компьютер да совет доктора филологии.

Мануэль вынужден был признать, что вел себя как султан: занимал лучшую комнату в доме, работал за красивым, прекрасно освещенным столом, постоянно любовался орхидеями. А еще ощущал поддержку Альваро, который молча сидел и читал, пока Ортигоса работал. Идеальная счастливая атмосфера, которая сбивала с настроя и лишала вдохновения, стоило писателю оторвать взгляд от экрана и посмотреть вокруг. И все же он понимал, что без всего этого можно обойтись.

Мануэль смотрел на белые листы бумаги и спрашивал себя, когда он успел забыть, что пищей для творчества становятся страдания, боль, невысказанные секреты. Искусство рождается, если ты способен чувствовать, но не демонстрировать свои эмоции другим, обнажать душу и не казаться при этом вульгарным.

Ортигоса подошел к столу. Тело быстро теряло тепло после душа, и полотенце, в которое он завернулся, уже становилось прохладным. Писатель вытянул руку и дотронулся кончиками пальцев до гладкой поверхности упаковок. Две пачки бумаги и ручка, больше ничего не нужно… Он вздохнул и отошел прочь.

Затем вытер запотевшее зеркало в ванной полотенцем и застегнул рубашку. Пора выходить. Мануэль надел один из новых пиджаков и уменьшил звук на телевизоре, который по привычке оставил включенным. Затем взял испачканную куртку, чтобы вытащить бумажник и два телефона. В кармане оказалось еще что-то. И хотя писатель, едва притронувшись, понял, что это, но решил убедиться. Лепестки даже сейчас оставались гладкими и крепкими и распространяли сильный, довольно резкий аромат. Гардения. Мануэль смотрел на нее и на куртку, пытаясь понять, как цветок попал в карман. В замешательстве он открыл ящик тумбочки и убедился, что первая сорванная им ветка, уже увядшая, на месте. Ортигоса положил обе гардении рядом и начал их изучать. Наконец он решил, что виной всему его плохое самочувствие в оранжерее. Он любовался растениями, потом начал падать и, возможно… Да нет, это какой-то бред, цветы там почти в два раза больше, чем этот. И все же… сегодня был странный день, да и вчерашний не лучше. Все казалось нереальным, его жизнь превратилась в хаос, и было сложно восстановить последовательность событий. Вероятно, Мануэль машинально сорвал гардению и засунул в карман.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Писатель открыл, ожидая увидеть на пороге жену хозяина отеля. Она заглядывала время от времени: предлагала что-нибудь поесть, приносила чистые полотенца или сообщала, что по телевизору показывают футбол, хотя Ортигоса говорил ей, что не особенно им интересуется. Видимо, женщина боялась, что гостю скучно. Но на пороге стояла Мей Лю с непривычным выражением — не то извиняющимся, не то испуганным — на усталом лице.

— Мей?

В голосе его не было упрека, лишь смирение и искреннее удивление. Мануэль распахнул объятия и прижал к себе секретаря, которая разразилась рыданиями. Злость мгновенно улетучилась, хотя он знал, что скоро она вернется и усилится. Но сейчас теплота тела Мей неожиданно успокоила писателя, и он понял, чего ему не хватало: с момента отъезда Альваро он никого не обнимал, за исключением Самуэля.

Понадобилось некоторое время и несколько бумажных платков, чтобы Мей наконец успокоилась. Она окинула взглядом номер, который, должно быть, показался ей пустым и мрачным, и печально спросила:

— Мануэль, что ты тут делаешь?

— Я выполняю свой долг, а ты?

Мей выскользнула из его объятий, сняла плащ и подошла к окну. Затем повернулась и снова осмотрела комнату. Ортигоса заметил, что ее взгляд задержался на пачках бумаги на обшарпанном столе. Несколько секунд секретарь молча смотрела на них, словно подбирая слова, которые намеревалась произнести.

— Я помню, что ты сказал мне не приезжать, и я уважаю твои желания, но… Я не жду, что ты простишь меня, но хотела бы объясниться. Как только Альваро был вынужден заняться семейными делами, то сразу же попросил вести их отдельно. У меня и мысли не было, что тебя так это ранит. Мне казалось, что шеф занят решением исключительно деловых вопросов и просто не хочет тебя нагружать.

— Ты права, Мей. Ты ни в чем не виновата, и когда-нибудь я смогу тебя понять. Но это мы обсуждали по телефону. Зачем ты приехала?

Секретарь кивнула и даже слегка улыбнулась:

— Потому что я должна кое-что тебе рассказать. Я вспомнила об этом, когда ты позвонил, чтобы спросить про второй телефон Альваро.

Мануэль с интересом посмотрел на нее.

— Он обычно лежал у шефа на столе. Звонки поступали редко, и, как правило, отвечал сам Альваро, но иногда трубку брала я. И общалась всегда с одним и тем же человеком, который прекрасно говорил по-кастильски, но с сильным галисийским акцентом. Очень вежливый и образованный мужчина, сеньор Гриньян. Думаю, ты с ним уже знаком.

Писатель кивнул.

— В пятницу мы с шефом работали в его кабинете. С утра позвонил Гриньян — я это точно знаю, потому что Альваро назвал его по имени. А ближе к обеду поступил еще один звонок. Абонент на другом конце провода так кричал, что я, хотя и не могла разобрать слов, поняла, что он очень рассержен. Шеф попросил меня выйти, но ты же знаешь, что его кабинет отделен от моего только стеклянной дверью. Альваро какое-то время слушал звонившего, потом коротко что-то ответил и закончил разговор. Когда он вышел из кабинета, вид у него был озабоченный — ведь я хорошо знаю шефа. Он пробормотал, что ему нужно выйти за кофе или что-то в этом роде, и исчез. А потом телефон снова зазвонил. Я хочу, чтобы ты понимал: мне разрешалось брать трубку. Обычно я слышала какую-нибудь стандартную фразу, например: «Попросите Альваро, чтобы он мне перезвонил». Или: «Передайте шефу, что я отправил ему на почту документы на подпись». Я всегда отвечала что-нибудь вроде: «Да, обязательно». Или: «Он сейчас на встрече». Я хочу сказать, что хотя Альваро и старался отвечать на звонки сам, мне не возбранялось делать это. — Мей явно нервничала. Она прикусила нижнюю губу. — Телефон зазвонил, я немного подождала. Меня удивило, что номер, отображавшийся на экране, выглядел странно: всего три или четыре цифры. В офисе у Гриньяна несколько аппаратов, поэтому иногда его имя не высвечивается. Я взяла трубку и сразу же узнала характерный звук, который не слышала вот уже много лет: это падали монеты, абонент звонил из автомата. Это был не юрист, а какой-то другой человек. Он очень нервничал. Я и слова не успела сказать, как он заговорил: «Ты так просто от него не отделаешься, слышишь? У него есть доказательства, что ты убийца. И если ты ничего не предпримешь, он всем расскажет».

Мей замолчала. Тело ее обмякло, словно у марионетки, у которой отрезали нитки, и секретарь оперлась о подоконник, как будто долгая речь полностью ее истощила. Мануэль ошеломленно смотрел на нее.

— «У него есть доказательства, что ты убийца»? Так и сказал?

Мей кивнула и на секунду прикрыла глаза. Когда она их открыла, взгляд у нее был грустный.

— Я ничего не ответила и дала отбой. Телефон сразу же зазвонил снова. Думаю, человек в автомате решил, что связь прервалась. Я не стала брать трубку, а ушла за кофе. Нашла предлог, чтобы покинуть офис. Когда я вернулась, Альваро уже был на месте. Звонков больше не поступало, хотя позже я видела, как шеф разговаривает по айфону. Завершив беседу, он сообщил, что у него встреча с представителями компании «Славные подвиги» и что он немедленно уезжает. А по «официальной версии» проведет выходные в Барселоне, на собрании владельцев сети отелей.

Мануэль молчал и не знал, что сказать. У него возникло впечатление, будто он прошел через волшебное зеркало и оказался в параллельном мире, где происходящее не поддавалось никакой логике. «У него есть доказательства, что ты убийца». Кто этот «он»? Кто кого убил? Писатель прижал ставшие ледяными руки ко лбу и почувствовал уже знакомый жар, сжигающий его изнутри. Мей опустила взгляд, продолжая украдкой за ним наблюдать. Мануэль ее разочаровал — как и всех, кто ожидал, что он начнет биться в конвульсиях от боли. Ортигоса понял это по ее удивленной реакции, когда задал свой следующий вопрос:

— Ты знала, что Альваро настолько богат?

Секретарь смотрела на него с недоумением на лице. Мануэль понял, что плохо сформулировал мысль.

— Я имею в виду, что за последние несколько лет он, конечно, подписал ряд важных контрактов со спортивными и фармацевтическими компаниями, а еще с «Шевроле» и этой японской фирмой… как ее, «Такеши»?

— «Такэси», — поправила Мей.

— Точно. Но его юрист говорил о большом, просто огромном состоянии.

Секретарь пожала плечами:

— Да, можно сказать, что Альваро был весьма богатым человеком.

— Что ж, я знал, что дела у него идут неплохо, но даже не предполагал…

— Ты был занят другим. Путешествовал, писал книги…

«Занят другим…» Это что, упрек? Неужели он настолько оторвался от реальности? Закрывал глаза на очевидное? А окружающие считали его неинформированность не более чем чертой характера? Разве путешествия и книги — достаточное тому объяснение? Ортигоса попытался поразмышлять на эту тему, но сознание словно погрузилось в летаргический сон, настолько на него повлияла невероятная новость Мей.

— Мануэль, мне пора.

Он поднял глаза и увидел, что секретарь уже надела плащ и что-то ищет в сумке. Она протянула ему средних размеров ежедневник в черной обложке. Мануэль быстро схватил его и положил на столик, чтобы не видеть почерк Альваро.

— Я уже пролистала его, — сказала Мей. — Информация полностью дублирует электронный календарь. Но если не веришь, можешь посмотреть сам.

В ее голосе не было упрека. Осознание, что секретарь чувствует себя виноватой, одновременно разбивало ему сердце и дико раздражало. Мей снова принялась рыться в сумке, но на этот раз без особой цели. Она заметила, что Мануэль наблюдает за ней, и, отвернувшись к окну, прижала пальцем слезу, словно собиралась направить ее обратно, в уголок глаза. Писатель вдруг понял, что не знает, где она остановилась и как добралась до Луго.

— В каком отеле ты сняла номер?

— Ни в каком. Я возвращаюсь в Мадрид.

Ортигоса бросил взгляд на экран мобильного телефона.

— Но уже очень поздно. Если поедешь сейчас, то на месте будешь только в два часа ночи.

— После разговора с тобой мне стало не по себе. Я собиралась позвонить тебе, но поняла, что должна приехать и рассказать все лично. Я любила Альваро, и тебя люблю, и не хочу, чтобы ты считал меня предательницей.

Мануэля глубоко тронули ее слова. Тем не менее он продолжал сидеть на кровати и смотреть, как Мей роется в сумке, словно ища предлог, чтобы задержаться. Он хотел было встать и снова обнять ее, но решил, что пока не готов. Вместо этого сказал:

— Я не считаю тебя предательницей и благодарю за то, что ты приехала и все мне рассказала.

Неохотно принимая тот факт, что если Мануэль простит ее, то не сегодня, секретарь защелкнула замок сумки и повесила ее на плечо.

— Ну что ж, тогда я пойду.

Ортигосе стало ее жаль.

— Почему бы тебе не переночевать в Луго и не поехать завтра утром?

— Я никому не сказала, что уезжаю, даже мужу. Поддалась порыву… Повесила трубку и решила, что должна тебя увидеть.

Мей направилась к выходу, взялась за дверную ручку. Только тогда Мануэль встал с кровати.

— У меня пока мысли путаются. Но я хочу, чтоб ты знала: я тебе благодарен. Мы с тобой еще поговорим… позже. Сейчас я не в силах.

Мей поднялась на цыпочки, и Мануэль поцеловал и быстро обнял ее на прощанье, а затем закрыл за ней дверь.

«Солнце Фив»

Альваро читал, сидя на диване и поджав босые ноги с закатанными штанинами. Книги он глотал быстро. Принялся за рукопись рано утром и к обеду осилил почти половину из четырех сотен листов.

Мануэль хлопотал на кухне. Вообще-то, обычно этим занимался Альваро, но в те дни, когда тот выступал в роли читателя, они менялись ролями и Ортигоса старался, чтобы ничто не отвлекало Альваро от его занятия.

Писатель прошел в гостиную и несколько минут делал вид, что изучает толстую поваренную книгу с рецептами итальянской кухни, краем глаза наблюдая за Альваро. Он анализировал выражение его лица, отмечал, с какой жадностью тот переворачивает страницы, и старался понять, какие эмоции его сейчас обуревают.

— Ты меня отвлекаешь, — прошептал Альваро, не отрывая глаз от исписанных листов.

Сочтя это приглашением, Мануэль отложил тяжелый том, присел рядом на подлокотник кресла и попросил:

— Просто поделись впечатлениями.

— Обязательно, но только сначала дочитаю до конца, — ответил Альваро, не обращая внимания на умоляющий тон Ортигосы.

— Ты же знаешь, что финал не готов. Я напишу его позже, когда ты все прочитаешь. Впрочем, как обычно.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ничего не скажу, пока не дойду по последней строчки. Так что иди и оставь меня в покое.

Мануэль решил приготовить ньокки — в первую очередь потому, что это итальянское блюдо займет его надолго. Нужно почистить и нарезать картофель, отварить его, сделать пюре, замесить тесто, приготовить мясо и соус, сформировать шарики. Рецепт простой, но требует много времени. И все равно Мануэль периодически скучал. Он выходил на террасу и смотрел на сидящих на крышах котов, перебрал свои свитера, без интереса пролистал газеты и даже предпринял безуспешную попытку начать читать одну из книг, которые дожидались, когда он закончит работу над романом. Ортигоса периодически бросал взгляды в сторону гостиной, где на диване читал Альваро. Он любил наблюдать за ним, когда тот сидел вот так, расслабленный, с голым торсом. Лучи солнца перемещались по комнате и освещали его тело, каштановые волосы, спокойное и сосредоточенное лицо. Альваро глотал страницу за страницей, складывая листы в стопку рядом с собой, и прочитать ему оставалось уже совсем немного. Он закончил, когда догорали последние отблески августовского дня.

Мануэль поставил на стол бутылку вина и два бокала, осторожно наполнил их и протянул один Альваро.

— Ну и как?

Тот вытянул правую руку и положил ее на стопку листов.

— Очень хорошо.

— Правда?

— Твоим читателям книга понравится.

Писатель поставил бокал на стол и подался вперед.

— А тебе как?

— Роман весьма хорош…

— Я спрашивал не об этом. Тебе он понравился?

От Мануэля не укрылся жест, которым Альваро отодвинул от себя стопку бумаги — так крупье скидывает сыгранную колоду. Альваро тоже подался вперед и взглянул Ортигосе в глаза.

— Если сравнивать с «Ценой отречения», твое новое произведение недотягивает.

— Но ты же сказал, что роман хорош.

— Да. И твоим читателям он понравится.

— В чем тогда дело?

— Мануэль, ты профессионал и прекрасно пишешь, но мне не хватает… искренности.

Писатель встал, вышел в центр комнаты и остановился, повернувшись к Альваро спиной.

— Я уже сто раз объяснял, что не смогу написать произведение того же уровня, что и «Цена отречения».

— Не можешь или не хочешь?

Ортигоса вернулся к дивану и сел лицом к Альваро.

— Тот роман я написал, потому что мне было о чем рассказать людям. Я чувствовал, что должен это сделать, но заплатил высокую цену и испил боль до дна. Я поведал о своем детстве, о том, как мы остались сиротами и жили с престарелой теткой, которая нас ненавидела. И о том, как мы потом считали, что ничего плохого с нами уже случиться не может, поскольку мы всё пережили. Однако моя сестра умерла.

— Это твое лучшее произведение, но ты даже в интервью о нем не рассказываешь.

— Я просто описал свою жизнь. Невероятно тяжелую ношу, которая выпала на мою долю. Я не хочу больше возвращаться к этой теме и снова погружаться в болезненные воспоминания.

Мануэль снова встал и сделал несколько шагов. Альваро тоже поднялся с дивана.

— Речь не о том, чтобы снова переживать. Теперь ты вырос, тебе ничего не грозит, я рядом. «Солнце Фив» — хороший роман и будет иметь успех. Но в нем не хватает искренности. А если ты не готов выслушать мое мнение, то не надо его спрашивать.

— Но я хочу знать, что ты думаешь, потому и интересуюсь. Пойми же, я верю, что литература должна описывать реальность, но больше не готов выставлять напоказ свои чувства.

— И тут ты ошибаешься. Не нужно ничего выставлять напоказ. Необязательно рассказывать об источниках вдохновения, о них можешь знать только ты. Но если автор пишет от чистого сердца, читатель это чувствует, пусть и подсознательно. Как ты думаешь, почему «Цена отречения» считается твоим лучшим произведением?

Мануэль сел на диван и закрыл лицо руками, запустив пальцы в волосы.

— Не знаю, — наконец сдался он.

Альваро устроился рядом:

— Нет, знаешь. Знаешь, что тот шестилетний малыш до сих пор прячется где-то внутри тебя и просыпается в слезах. Он скучает по родителям и по сестре, которая не может его утешить. Я понимаю, как больно ранит тебя реальность. Наверное, поэтому из тебя и получился прекрасный писатель: ты прячешься в воображаемом дворце и выдаешь одну историю за другой. Но нашелся один человек — невероятный, искренний, — который утешил плачущего малыша и позволил родителям и сестре покоиться с миром. И сделал это с помощью ремесла писателя. Я влюбился в этого человека. И не перестаю восхищаться его стойкостью. А если перестану, то перечеркну лучшее, что со мной когда-либо случалось.

Мануэль смотрел на Альваро, упрямо отказываясь воспринимать его слова.

— Ты не понимаешь. Я всю жизнь пытался убежать от этих воспоминаний и обо всем забыть. Я добился успеха, мои книги читают многие тысячи людей, у меня есть дом, деньги, все, что нужно человеку. Как ты сказал, роман «Солнце Фив» публика встретит хорошо. Почему я должен страдать, чтобы писать, когда могу быть счастливым?

— Потому что по-другому у тебя не получится.

Ортигоса не выдержал и снова вскочил на ноги.

— Хватит, я так больше не хочу! Я промучился все детство и всю молодость, пока не повстречал тебя. Меня вполне устраивает наша жизнь. — Он наклонился, собрал исписанные листы в стопку и прижал ее к груди. — Я желаю, чтобы все оставалось как есть. Новых потрясений мне не вынести.

Альваро несколько секунд молча смотрел на него. Затем закрыл глаза, вздохнул, встал с дивана и подошел к писателю.

— Прости меня. Ты прав. — Он забрал у Мануэля стопку листов и обнял его.

— И ты меня прости. Но ты не знаешь, каково это: провести детство так, как провел его я…

— Не знаю, — прошептал Альваро.

Начало расследования

В баре гостиницы было людно. Среди толпы местных жителей Мануэль разглядел сидевшего у стойки лейтенанта Ногейру. Страж порядка жевал жареный бекон, доставая его из нескольких слоев бумаги, которая стала прозрачной от жира. Засунул в рот последний кусок, запил его пивом, затем взял пару салфеток и тщательно вытер рот и усы.

— Нам лучше поговорить снаружи, — сказал он вместо приветствия и сделал официанту знак принести выпивку на веранду.

Едва они вышли за дверь, лейтенант зажег сигарету, глубоко и с удовольствием затянулся, как делают бывалые курильщики, и указал на дальний от входа стол.

— Как прошел визит в Ас Грилейрас?

— Так себе. Накануне Гриньян позвонил в поместье, чтобы предупредить о нашем приезде. В результате оказалось, что сеньора маркиза плохо себя чувствует и никого не принимает, а Сантьяго и Катарина уехали. Я видел только Элису с сыном, но мы едва обменялись парой слов.

Ногейра раздраженно щелкнул языком.

— Этот Гриньян мне сразу не понравился, едва я увидел его в больнице.

— По-моему, он просто выполняет свои обязанности, — заметил Мануэль, но все же подумал о том, что юрист слишком торопится доказать свою преданность новому маркизу. Хотя вряд ли его можно за это винить. Писатель был вынужден признать, что после объявления об отказе от наследства отношение к нему Гриньяна резко изменилось. Ортигоса досадовал на свою наивность. А ведь сначала Адольфо произвел на него благоприятное впечатление. Он уважительно отзывался об Альваро и, кажется, искренне им восхищался, и Мануэлю с трудом верилось, что юрист руководствовался только корыстными интересами. Но гвардейцу он в этом ни за что не признается.

— Гриньян устроил мне экскурсию по поместью. Сад там великолепный.

— Да, он чудесен, — согласился Ногейра.

Писатель удивленно посмотрел на собеседника. Он не ожидал услышать от лейтенанта таких выражений. Ногейра поймал этот взгляд, лицо его стало серьезным, и он потушил сигарету.

— Не принимайте увеселительную прогулку за желание сотрудничать. Этот пройдоха сначала предупредил родственников вашего супруга, а потом повел вас в сад, чтобы отвлечь от дел.

— Я познакомился с теми, кто работает в усадьбе: смотрителем, ветеринаром, юношей, который помогает Катарине выращивать гардении, Эрминией, экономкой — она ведет хозяйство, — и Саритой, ее помощницей.

— Вам удалось с ними поговорить?

— Перекинулись парой слов с Эрминией. Она показалась мне очень радушной. — Мануэль вспомнил жаркие прощальные объятия. — Вообще-то Гриньян не оставлял меня ни на минуту. И хотя он старался, чтобы я не попадался никому на глаза, думаю, маркиза была не очень довольна. Она вызвала юриста в свои покои, а когда он вернулся, то поспешно придумал какой-то предлог, чтобы мы сразу же уехали. Даже экономка догадалась, в чем дело.

Ногейра покачал головой.

— Заезжал я и в участок, — продолжал писатель. — В багажнике моей машины стоит коробка с одеждой и личными вещами Альваро.

— Отлично, отвезем ее Офелии.

— Автомобиль остался на парковке возле отделения. Чтобы его забрать, мне пришлось бы оставить свой. Завтра поеду туда на такси.

— Я должен был это предусмотреть, — раздраженно пробормотал лейтенант. — Попрошу своего друга, чтобы пригнал машину сюда и оставил ключи у бармена. Потом я сам заберу автомобиль.

Мануэль отвел взгляд и глубоко вздохнул. Было сложно признать, что его одурачили.

— Гвардейцы отдали мне два мобильных телефона. Один хорошо мне знаком, о существовании второго я и не подозревал. Похоже, этот аппарат Альваро использовал для решения вопросов, связанных с семейными делами. — Писатель достал из кармана айфон, положил его на стол и тут же вспомнил рассказ Мей о странном звонке. — Он создал сеть частных компаний, которые управляли недвижимостью, фермой и сельскохозяйственными операциями. В календаре все, что касается Галисии, отмечено как «Встречи с представителями фирмы «Славные подвиги».

Не отводя взгляда от Мануэля, который продолжал говорить, Ногейра взял айфон.

— «Славные подвиги» — это головная компания, которая заправляет всем, включая две винодельни и предприятие, занимающееся экспортом галисийского вина. Счета за мобильную связь по этому телефону оплачивала компания, вот почему я не знал о его существовании. О делах Альваро в Галисии я узнал из электронного календаря, — писатель с горькой улыбкой указал на смартфон, — куда секретарь вносила информацию о встречах с представителями компании «Славные подвиги» наряду с другими деловыми совещаниями. Раз в два месяца Альваро встречался с этим важным клиентом — иными словами, занимался семейными делами, уезжая на пару дней. И так в течение трех лет.

Подошел официант с напитками. За столиком повисла тяжелая тишина, и в голове Мануэля зазвучали слова Мей: «У него есть доказательства, что ты убийца». Писатель сделал глоток пива, а к закускам, которые здесь всегда приносили по умолчанию, не притронулся. Он сомневался, нужно ли пересказывать лейтенанту историю, поведанную Мей. С одной стороны, это важно, с другой, Альваро Муньиса де Давилу могут без долгих раздумий счесть виновным. Ортигоса поднял глаза. Ногейра внимательно изучал календарь в айфоне. Он взглянул на Мануэля, встал, подвинул свой стул и, усевшись рядом с писателем, произнес, указывая на экран:

— Взгляните-ка. Как вы и сказали, встречи с представителями компании «Славные подвиги» проходили регулярно, раз в два месяца, и занимали два дня. Кроме сентября, когда они длились пять дней, примерно в одни и те же даты. Судя по последней записи, Альваро был в Галисии второго и третьего июля. А следующая поездка была запланирована на конец этой недели.

— Гриньян сообщил, что мой муж приезжал сюда регулярно. Но в этот раз он не знал, что Альваро был здесь.

Лейтенант глубоко вздохнул. Он ненадолго оставил телефон, занявшись содержимым своей тарелки с закусками и запивая их пивом, и бросил взгляд на порцию Мануэля.

— Вы не будете есть?

Писатель покачал головой. Гвардеец прикончил месиво, напоминавшее макароны с мясом и томатным соусом, затем зажег сигарету и глубоко затянулся. Лицо его приобрело удовлетворенное выражение.

— Вы получили счета, выставлявшиеся за использование этого телефона?

Ортигоса взял айфон и нашел нужную иконку.

— В этом нет необходимости. Здесь установлено специальное приложение, где отображены все входящие и исходящие вызовы, даже если их удалили из памяти телефона.

Судя по информации в программе, за последний месяц с этого сотового звонили несколько раз, а вот входящих вызовов было совсем мало: три со странного номера, состоящего из четырех цифр, и еще два с другого, неопределившегося. И все пять — в тот день, когда Альваро уехал в Галисию.

Мануэль оторвал взгляд от экрана.

— Что думаете?

— Первые три звонка поступили с телефона-автомата, — ответил гвардеец, подтверждая рассказ Мей. — Нет особого смысла выяснять, из какого именно, но мы попробуем это сделать: возможно, местонахождение будки станет для нас подсказкой. Последние два вызова, судя по коду, поступили со стационарного телефона, установленного в этом регионе…

Ногейра достал черную книжку и сделал заметки. Затем взял свой сотовый, набрал номер, прижал аппарат к уху, а потом передал его Мануэлю, который услышал часть сообщения автоответчика: «…юридический офис открыт с восьми утра до четырех часов дня. Если хотите записаться на консультацию, продиктуйте свои данные после сигнала, и мы вам перезвоним».

Писатель услышал характерный писк и передал мобильник лейтенанту. Тот завершил вызов.

— Это офис Адольфо Гриньяна. Не кажется ли вам странным, что юрист позвонил Альваро как раз в день его отъезда в Галисию? Кроме того, только он знал, как связаться с вашим мужем. Значит, сеньор де Давила приехал, потому что Гриньян его вызвал. Возможно, наш юрист и автоматом пользовался…

Мануэль подумал о другом человеке, который связался с Альваро. Мей была уверена, что это не Адольфо. И эта фраза: «У него есть доказательства, что ты убийца…» Но если рассказать об этом Ногейре сейчас, у гвардейца просто сложится определенное мнение об Альваро, только и всего. Нет, пока рано.

— Тогда завтра с утра отправляйтесь в офис Гриньяна, о своем визите заранее не предупреждайте, — велел лейтенант. — Зайдите прямо к нему в кабинет, даже если наш друг юрист будет занят, и попросите объяснений. Вопросов не задавайте — просто скажите, что Альваро приехал, потому что Адольфо ему позвонил, и вам об этом прекрасно известно. Посмотрим, как Гриньян будет выкручиваться. Я же говорю, он мне сразу не понравился.

Мануэль задумчиво кивнул. В отличие от Ногейры, он не был уверен, что у них в руках козырь, но попробовать стоило.

— А затем поезжайте в Ас Грилейрас. Вот ублюдки! В конце концов, у вас есть полное право быть там, вы — законный владелец. Я уверен: если этот проходимец юрист не будет ошиваться рядом, кто-то, возможно, с вами разоткровенничается.

Писатель отдал лейтенанту ключи от машины Альваро, два телефона и коробку с вещами и стоял, глядя вслед гвардейцу и думая об излишней услужливости Гриньяна. И о том, что с удовольствием посетит Ас Грилейрас еще раз.

* * *

Секретарь Гриньяна улыбнулась, увидев Мануэля. Не останавливаясь, он прошел по коридору к кабинету юриста, по дороге кивая попадавшимся на пути ассистентам и помощникам. До сотрудников Адольфо уже дошел слух, что Ортигоса — знаменитый писатель, и Мануэль ловил на себе многозначительные, восхищенные или робкие взгляды.

Возле двери в кабинет Гриньяна Ортигосу остановил Доваль.

— Адольфо не говорил, что вы зайдете сегодня, — добродушно сообщил помощник.

— Потому что я и не планировал.

Эухенио бросил на писателя недоумевающий взгляд, но тут же снова принял невозмутимый вид.

— Тогда, пожалуйста, подождите здесь. Я скажу шефу, что вы пришли.

— Нет, ждать не буду, я сегодня не в настроении. — Мануэль прошел мимо помощника и взялся за дверную ручку.

— Но вы не можете… — Доваль коснулся его плеча.

Писатель напрягся и медленно повернулся:

— Не трогайте меня.

Эухенио отдернул руку, словно его ударило током. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Гриньян, тщетно пытаясь скрыть недоумение.

— Сеньор Ортигоса? Мы вас не ждали. Чем могу помочь?

— Для начала, пожалуй, перестаньте мне врать, — ответил Мануэль, награждая юриста тяжелым взглядом.

Привычное доброжелательное выражение исчезло с лица Адольфо. Он посмотрел на Доваля, который стоял за спиной Мануэля, и сказал:

— Всё в порядке. Я забыл обсудить один момент с сеньором Ортигосой. Принесите нам кофе.

Гриньян пропустил писателя в кабинет, зашел и плотно закрыл дверь. Затем веско сказал:

— Я вам не врал.

— Альваро приехал в Галисию после вашего звонка, — выпалил Мануэль, не давая юристу возможности собраться с мыслями.

Гриньян опустил глаза и молчал. Когда он наконец заговорил, голос его звучал очень грустно, хотя Ортигоса не верил в искренность эмоций собеседника.

— Я до конца жизни буду об этом жалеть. Но вам я не врал. Я не знал, что сеньор де Давила здесь, и понял это только когда со мной связалась Гвардия.

— Зачем вы ему звонили? — все тем же жестким тоном продолжал писатель.

Юрист опустился в кресло и жестом предложил Мануэлю сесть.

— Денежный вопрос. Сантьяго требовалась крупная сумма, он обратился ко мне, а я сообщил Альваро. Я обладаю полномочиями выделять до десяти тысяч евро в месяц на непредвиденные траты, касающиеся семейного бизнеса, но нынешний маркиз просил куда больше.

— Сколько?

Гриньян немного помолчал:

— Триста тысяч евро.

— Сантьяго объяснил, зачем ему такие деньги?

Юрист покачал головой:

— Нет. Но он явно торопился. Очевидно, что для него это было дело первостепенной важности. Я позвонил Альваро и передал ему просьбу брата. Вот и всё. Я вам не врал и не знал, что сеньор де Давила здесь, пока маркиз не сообщил мне о его смерти.

Выходя из кабинета, Мануэль столкнулся с Довалем, который нес чашки с кофе на серебряном подносе. Писатель обернулся.

— Гриньян, больше не предупреждайте обитателей Ас Грилейрас о моих визитах. В конце концов, хозяин поместья — я.

Юрист подавленно кивнул.

По следу

Сумрачный свет, лившийся с затянутого облаками неба в последние два дня, уступил место солнечным лучам, резко очерчивающим силуэты серебрящихся эвкалиптов и кустов дрока. Мануэль проезжал мимо покрытых лишайником древних каменных стен, покосившихся деревянных заборов и домов — хотя последние попадались все реже и реже после того, как он выехал из города. Все вокруг словно было покрыто патиной. Писатель наклонился и посмотрел на небо сквозь лобовое стекло. Редкие облака напоминали длинные мазки кистью, на которой уже заканчивалась белая краска. Стоял полный штиль, ни один листочек не шевелился, но воздух был тяжелым и влажным. Собирался дождь.

Ортигоса припарковался там же, где они оставляли машину накануне. Автомобиль было хорошо видно из дома, но писателя это не волновало. Как выразился Ногейра, это не визит вежливости. У Мануэля есть вопросы, и он хочет получить ответы.

К воротам, шурша гравием, приближался красный «Ниссан». Лицо водителя показалось Ортигосе знакомым — должно быть, кто-то с похорон. Проезжая мимо, машина замедлила ход и почти остановилась. Сидевший за рулем не мог скрыть удивления. Казалось, что он остановится и что-то скажет незваному гостю. Но вместо этого нажал на газ и уехал.

Мануэль запер свой «БМВ» и несколько секунд стоял, наслаждаясь белизной цветов, на фоне которых живая изгородь казалась почти черной. Он вспомнил про две гардении, которые засунул в ящик тумбочки перед тем, как вчера выйти из отеля, протянул руку и коснулся бледных лепестков. И в этот же момент в окне показалась Эрминия и сделала ему знак подойти поближе. Мануэль направился к двери в кухню, возле которой неизменно дежурил толстый черный кот. Экономка попыталась его прогнать.

— Убирайся отсюда, чертяка! — Она топнула ногой.

Ортигоса улыбнулся.

Кот отошел на метр, сел и начал вылизываться, притворяясь, что ему нет дела до людей.

— Проходи, fillo[9], дай я на тебя взгляну, — сказала Эрминия, заводя писателя в кухню. — Только о тебе и думаю, как ты там… Садись и поешь чего-нибудь. — Она достала огромный круглый каравай, испеченный по местным рецептам, сыр и колбасу.

Мануэль улыбнулся:

— Сказать по правде, я не голоден, позавтракал в гостинице.

— Хочешь чего-то горячего? Могу быстренько приготовить пару яиц.

— Нет, я правда не голоден.

Экономка с сожалением посмотрела на писателя.

— И откуда ж взяться аппетиту, когда такое творится? — Она вздохнула. — Тогда кофе? Уж от него-то точно не откажешься.

— Ладно, — уступил Мануэль. Он был уверен, что, если не согласится хотя бы на кофе, Эрминия будет предпринимать все новые попытки накормить его. — Кофе я выпью, но сперва мне нужно обсудить одно дело с Сантьяго.

— Они с женой еще не вернулись, но позвонили и сообщили, что приедут вечером.

Ортигоса задумчиво кивнул.

— В поместье только Ворона.

Мануэль непонимающе уставился на экономку.

— Ворона, — повторила та и указала пальцем на потолок. — Старуха постоянно здесь и пристально за всем следит.

Писатель покачал головой. На ум ему пришли слова из стихотворения, которое он читал накануне: «Больше никогда»[10]. Он послушно сел за стол, а Эрминия тем временем выкладывала на покрытую салфеткой тарелку сдобу к чаю.

— Да, здесь еще Элиса с сыном, — продолжала экономка уже другим тоном. — Наверняка пошли на кладбище. Она постоянно туда ходит.

Эрминия достала две кофейные чашки и налила воды из чайника, который, похоже, постоянно стоял горячим на дровяной печи. Потом села рядом с Мануэлем и с нежностью посмотрела на него.

— Ах, neno![11] Я вижу, что тебе плохо, что бы ты ни говорил. Думаешь, я тебя не знаю, но я хорошо изучила Альваро и понимаю, что у того, кого он выбрал, должно быть доброе сердце.

— Он обо мне рассказывал?

— Этого не требовалось. Я знала, что у него кто-то есть. Видела по улыбке и по взгляду. Я нянчила детей маркиза с рождения, на моих глазах они выросли и возмужали. Я любила их больше всего на свете и легко читала, словно открытые книги.

— А вот я нет, — прошептал Мануэль.

Эрминия вытянула руку, сухую и теплую, и накрыла ладонь писателя.

— Не суди его строго. Нельзя так говорить, потому что мне дороги все трое, каждый по-своему запал мне в душу, но Альваро был моим любимцем. Еще в детстве стало понятно, что он вырастет энергичным и смелым. И именно из-за своего характера часто спорил с отцом.

— Гриньян мне все объяснил. К сожалению, некоторые родители отказываются принимать детей такими, какие они есть.

— Адольфо сказал, что причина в том, что Альваро — гомосексуал?

— Да… — неуверенно ответил Мануэль.

Экономка встала со стула, подошла к шкафу, вытащила оттуда сумку, а из нее — кошелек и достала фотографию, которую положила на стол перед писателем. Снимок хорошо сохранился, хотя уголки его потрепались — видимо, Эрминия носила его с собой много лет. Ортигоса увидел троих мальчиков, один из которых смотрел в объектив, а остальные двое глядели на своего товарища.

— Самый высокий — Альваро. Это Лукас, священник, а это Сантьяго. Старшим здесь десять лет, а Сантьяго — восемь.

Мануэль погладил снимок пальцем. Он впервые видел детскую фотографию Альваро. Писатель много раз говорил ему: «Ты, наверное, был красивым мальчиком». И в ответ всегда слышал: «Обычным». Но этого парнишку с большими глазами и каштановыми, сияющими на солнце волосами никак нельзя было назвать обычным. Он широко улыбался и по-дружески обнимал Лукаса за плечи. Сантьяго, наполовину скрытый фигурой брата, почти висел на левой руке Альваро, словно хотел привлечь к себе его внимание.

— Мой муж сделал этот снимок прямо здесь, на кухне, подаренной ему на день рождения камерой. И я всегда считала, что это лучшая детская фотография моих мальчиков, хотя в ней нет ничего особенного.

Было очевидно, что тот, кто смотрит прямо в объектив, — лидер. Лукас счастливо улыбался, с обожанием глядя на друга, за которым был готов последовать куда угодно. Сантьяго хмурился. В его позе читалась ревность, словно он боялся, что фотосъемка заставит брата забыть о нем.

Эрминия внимательно наблюдала за Мануэлем, который рассматривал снимок.

— Не думаю, что гомосексуализм — истинная причина. Теперь, конечно, нет никакой разницы, но если б Альваро прислушивался к мнению родителей, все могло бы сложиться по-другому. Он начал ссориться с ними достаточно рано, с малолетства. Еще ростом не вышел, а уже спорил с отцом, огрызался, дерзил… Маркиз выходил из себя. Не думаю, что он хоть кого-то когда-то любил, но старшего сына одновременно и ненавидел, и восхищался им. — Экономка замолчала, а потом серьезно посмотрела на писателя. — Не знаю, понятно ли я выражаюсь, но старик был из тех, кто больше всего уважает силу, в том числе и у врагов.

Мануэль кивнул:

— Я понимаю, о чем вы. Но мне сложно представить, что из-за разницы в характерах можно вычеркнуть сына из жизни.

— Здесь дело не только в характерах. Отец Альваро был очень властным человеком. Все домочадцы плясали под его дудку — кроме старшего сына. И этого старый маркиз простить не мог. Помню один случай. Альваро было лет восемь или девять, а Сантьяго — на два года меньше, и он уже тогда был весьма беспокойным и капризным ребенком. Однажды стащил у отца зажигалку из кабинета и решил поджечь охапку сена на конюшне. Он, правда, затоптал огонь, но недостаточно тщательно, и после его ухода пламя вновь разгорелось. К счастью, один из помощников конюха видел мальчика и решил проверить, зачем тот ходил к лошадям, так что пожар удалось быстро потушить. Когда маркиз обо всем узнал, он взял ремень и пошел искать Сантьяго, который страшно перепугался и где-то спрятался. Тогда Альваро подошел к отцу и сказал, что огонь развел он. Никогда не забуду выражение лица хозяина. Тот словно забыл о пожаре и произнес: «Знаешь, что я думаю? Что ты мне врешь и пытаешься меня обмануть, а со мной шутки плохи». Маркиз заставил старшего сына весь день стоять на улице, перед парадной дверью. Альваро не мог ни присесть, ни сходить в туалет, ни поесть. В обед начался дождь, но и тогда мальчику не разрешили зайти в дом. Каждые два часа отец выходил во двор, прячась под черным зонтом, и спрашивал: «Кто это сделал?» И в ответ раздавалось: «Я».

Мануэль слушал Эрминию и живо представлял себе мальчугана с гордым взглядом, который твердо стоял на своем.

— Не помню, в каком месяце это случилось, но точно зимой, на улице было холодно. В половине шестого началась гроза с ураганным ветром, да таким сильным, что мы на день остались без электричества. Сантьяго был так напуган, что во время ужина разрыдался и признался отцу, что пожар устроил он. Маркиз даже не взглянул на него, а велел идти в свою комнату. Все легли спать, кроме меня и хозяина. Он ничего мне не говорил, но ни за что на свете я бы не оставила ребенка одного на улице. В час ночи маркиз спустился сюда, и это было странно, потому что сеньоры никогда не заходили в кухню. Ноги его супруги здесь не было до сих пор. Хозяин нес свечу, и в ее колеблющемся свете его лицо казалось особенно безжалостным. Он остановился у окна и сказал: «Этот мальчик смелее, чем все, кого я знаю, вместе взятые». И в голосе маркиза звучали гордость и восхищение. Он велел мне дождаться, пока не ляжет спать, и только тогда я смогла впустить Альваро. Позже на протяжении многих лет я не раз видела этот взгляд. Отец ненавидел старшего сына и в то же время преклонялся перед ним. Но не путай это чувство с любовью. Маркиз не испытывал привязанности к старшим сыновьям: Альваро просто не выносил, а Сантьяго постоянно унижал с самого детства, хотя бедный мальчуган был готов отцу пятки лизать, лишь бы заслужить его одобрение. А взамен получал только презрение. Ни разу в жизни я не видела, чтобы маркиз смотрел на среднего сына так же уважительно, как на старшего.

— А какие отношения были у братьев между собой? — спросил Мануэль. Его заинтересовали собственнические инстинкты среднего де Давилы, замеченные на снимке.

— Прекрасные, они очень любили друг друга. Сантьяго был не только младше, но еще ниже ростом и полнее. — Эрминия указала на фотографию. — Другие ребята его дразнили, а Альваро постоянно защищал брата. Он заботился о Сантьяго, водил за ручку, как только тот начал ходить, не оставлял одного. Средний брат обожал старшего, готов был целовать землю, по которой тот ходит, одобрял все его действия. Сантьяго всегда был самым чувствительным и сентиментальным из трех сыновей маркиза. Смерть Франа его просто подкосила, но я никогда не видела его таким, как в ту ночь, когда не стало Альваро. Сантьяго словно разума лишился; я боялась, что он натворит глупостей.

Мануэль попытался проанализировать свои впечатления от нового маркиза, которого видел всего пару раз.

— Не знаю, они кажутся такими разными…

— Так и есть. И все же они держались друг дружку, хотя и в несколько странной манере. Создавалось впечатление, будто Альваро считал, что обязан заботиться о брате и отвечает за него. У твоего мужа было много друзей за пределами поместья, тогда как Сантьяго не так легко сходился с людьми. Если б не старший брат, бедняга провел бы все детство в одиночестве.

— А с Франом они часто общались?

— Когда тот родился, Альваро было одиннадцать, а Сантьяго — девять. У Альваро были хорошие отношения с младшим братом, хотя под одной крышей они жили недолго: вскоре после появления на свет Франа Альваро отправили в мадридский пансион, и он приезжал сюда только на каникулы. Когда умер старый маркиз, у братьев появился было шанс общаться чаще, но Фран пережил отца всего на пару дней. Бедный мальчик! Его единственного старик любил, если это вообще можно так назвать, но, к сожалению, во всем потакал сыну и испортил его. — Лицо Эрминии выражало глубокое страдание. — Хотя я должна признаться, что все мы его баловали. Возможно, из-за большой разницы в возрасте с братьями Фран превратился для нас в игрушку, всеобщего любимца. Он постоянно смеялся, пел, танцевал, отличался легким и приятным характером. Я живо помню, как он забегал в кухню, обнимал и целовал меня, развязывал фартук и просил денег. И я их давала. — Экономка качала головой, признавая, что и она вела себя неправильно.

Мануэль удивленно смотрел на нее:

— Неправильное воспитание…

— Верно. Он в любой момент получал деньги, стоило лишь попросить, — от меня, от брата, от всех нас. Как ты понимаешь, Фран никогда ни в чем не нуждался. Когда ему исполнилось восемнадцать, он получил права и красивый автомобиль. Все его желания исполнялись: путешествия, уроки верховой езды, фехтование, поло, охота… Отец не скупился на наличные, потому что негоже сыну маркиза расхаживать без денег. Но Фран… — Лицо Эрминии исказилось, и она покачала головой. — Ему всегда было мало. А мы закрывали на это глаза, пока не стало слишком поздно. Однажды я заглянула к нему в комнату и увидела, что ванная заперта. На стук никто не отзывался. В конце концов мой муж и еще один работник сломали дверь. Мы нашли Франа лежащим на полу, а в руке у него торчал шприц. Они с Элисой баловались наркотиками.

— Неужели никто не догадывался и ничего не замечал?

— Тот, кто не хочет видеть, не видит. И потом, Фран хорошо маскировался, хотя все мы что-то подозревали и о чем-то догадывались. В какой-то момент стало очевидно, что парень катится по наклонной. Отец нашел очень хорошую и баснословно дорогую клинику в Португалии, но Фран согласился лечь туда только вдвоем с Элисой. Их не было почти год, приезжали только по особым случаям: на Рождество, день рождения отца. Однако надолго не задерживались и возвращались в клинику. Но даже тогда отношение маркиза к младшему сыну не изменилось — Фран всегда был его любимчиком. Мать же его не выносила, даже в его сторону не смотрела и открыто говорила, что человек с подобными пороками для нее не существует. Но отец — другое дело. Он впервые понял, что его отпрыск уязвим, — и, я думаю, был прав. Есть люди, способные вынести любые трудности, — таким был Альваро. А есть те, кого первая же неудача сломает.

— Получается, Фран умер во время одного из приездов домой? — заключил Мануэль.

— Поняв, что конец близок, отец вызвал младшего сына. Он несколько лет боролся с раком, и врачам удавалось сдерживать распространение болезни. Маркиз вел достаточно полноценную жизнь, но внезапно недуг резко распространился и поразил все органы. В последние два месяца бедняга очень страдал, под конец ему постоянно давали большие дозы морфия. Фран вернулся домой и целыми днями напролет сидел у постели отца, хотя старик никого не хотел видеть. Младший сын держался стойко. Он почти не спал, держал отца за руку, разговаривал с ним, вытирал слюни. И не отходил от маркиза, пока тот не скончался.

Эрминия погрузилась в воспоминания и ритмично качала головой, словно отгоняя неприятные картины.

— Я никогда не видела, чтобы кто-то так горевал. Фран вцепился в отцовскую ладонь, пока старик не отошел в иной мир, а потом начал рыдать, и у меня сердце разрывалось. В комнате тогда побывало много народу — родные, доктор, священник, сотрудник похоронного бюро, — и у всех были слезы на глазах, но так, как Фран, не печалился никто. Слезы градом катились по его лицу, однако он, кажется, этого не замечал и напоминал растерявшегося ребенка. На самом деле это недалеко от истины: Фран заблудился в темноте и был до смерти напуган. В комнату вошла маркиза и увидела своего рыдающего сына. Никогда не забуду презрение на ее лице: ни следа сочувствия или сожаления. Сеньора скривилась и вышла из спальни. А через день после похорон Фран скончался от передозировки. Его тело нашли на могиле отца.

Эрминия замолчала и вздохнула. Мануэль терпеливо ждал, что она продолжит свой рассказ. Он взглянул на экономку и увидел, что та крепко зажмурила глаза, пытаясь удержать слезы. Но безуспешно: из-под век показались блестящие капли и побежали по щекам. Эрминия какое-то время сидела не двигаясь и не говоря ни слова. Затем вздохнула и закрыла лицо руками.

— Извини меня, — сказала она дрожащим голосом.

Мануэль под впечатлением от этой печальной истории боролся между желанием обнять ее и чувством, что подглядывает за чужим горем. Он выбрал промежуточный вариант — дотронулся до руки экономки и слегка сжал ее, чтобы выразить свою поддержку. В ответ она накрыла его ладонь своей. К Эрминии потихоньку возвращалось самообладание.

— Прости меня, — сказала экономка, вытирая слезы. — Сначала Фран, потом Альваро… — Она потянулась к лежащей на столе фотографии.

— Вам не за что извиняться, — ответил Мануэль, пододвигая снимок к ней поближе.

Эрминия с нежностью смотрела на него.

— Pobriño[12], это же я должна была тебя утешать. Можешь оставить фотографию себе, fillo.

Мануэль быстро убрал руку. Он не хотел, чтобы его жалели.

— Эрминия, она ваша. Вы столько лет ее хранили…

— Нет, возьми себе, — настаивала экономка.

Подавленный писатель посмотрел прямо в глаза мальчику, который глядел на него со снимка, пронизывая взглядом, точно кинжалом. Ортигоса практически ощущал эту боль. Скрывая свою досаду под пристальным взглядом Эрминии, он взял фотографию, спрятал ее во внутренний карман пиджака и перевел разговор на другую тему:

— А как Элиса пережила смерть жениха?

— Ее спас сын. Срок был небольшой, но этого оказалось достаточно, чтобы она полностью справилась с зависимостью. Элиса — прекрасная девушка, а что касается Самуэля… Я люблю его, как собственного внука. Ему всего три года, а уже умеет читать. Мать научила. Мальчик иногда такие вещи выдает, словно он намного старше. Хотя чему удивляться — он весь день проводит среди взрослых, здесь, в поместье…

Мануэль не сдержал гримасу неудовольствия, но тем самым лишь подстегнул экономку.

— Не хочу сказать, что это непременно плохо, имение — прекрасное место для малыша. Но Самуэль не ходит в детский сад. Элиса и мысли не допускает, чтобы вывезти его за пределы поместья. Подозреваю, она и в парк его не водила. Все-таки ребенок должен общаться с другими детьми — если они нормальные, конечно.

Писатель с удивлением взглянул на Эрминию, но она отвела глаза.

— Вы говорили, Элиса часто ходит на кладбище?

— Каждый день, утром и вечером. Летом сидит там до самого заката. Играет с сыном на площадке перед церковью. Так странно видеть молодую женщину, проводящую время с маленьким ребенком среди могил…

— А как к этому относятся остальные?

В кухню вошла Сарита, и Мануэль с Эрминией обернулись. Помощница несла тряпки и средства для уборки. Экономка сказала совсем другим тоном:

— Сарита, помой, пожалуйста, окно в кабинете дона Сантьяго.

— Вы же говорили разобрать холодильник, — возразила девушка.

— Этим займешься позже.

— Тогда придется трудиться до ночи!

— Значит, отложишь до завтра, — недовольно ответила Эрминия. — А сейчас ступай в кабинет.

Сарита вышла на лестницу и закрыла за собой дверь.

Экономка помолчала несколько секунд, глядя в сторону, а затем объяснила:

— Она хорошая девушка, но работает здесь недавно. Впрочем, Гриньян тоже новый для нас человек. Кстати, вчера мы не поверили в тот предлог, который он придумал, чтобы увести тебя отсюда.

— Мы говорили об Элисе, — напомнил Мануэль.

— Да. Все хорошо к ней относятся — разумеется, из-за малыша. Сантьяго и Катарина его обожают, своих-то детей у них пока нет. Поэтому они души не чают в Самуэле. А он — настоящий ангелок, да ты и сам видел. Такой славный, жизнерадостный, постоянно улыбается… Альваро тоже очень любил мальчика и мог разговаривать с ним часами напролет. Так забавно было наблюдать, как Самуэль серьезно что-то объясняет своему дяде, будто взрослый!

— А сеньора? — Писатель указал на потолок. — Я видел ее в офисе юриста; старуха не была слишком любезна ни с Элисой, ни с ее отпрыском.

— Ворона и есть. — Эрминия покачала головой. — Маркиза ни с кем не бывает любезной. Но как бы ее ни раздражал малыш — он сын Франа и ее внук, в его жилах течет кровь Муньис де Давила. Самуэль принадлежит к этому роду и в данный момент является единственным наследником, поскольку у Сантьяго нет детей. И для всех, включая сеньору, этот факт перевешивает остальное.

Мануэль пошел по тропинке между деревьями. Небо наливалось свинцом, и отдельным лучам солнца все реже удавалось пробиться сквозь тучи. Потоки света, которые падали на землю накануне, сменились серыми тенями. В зеленом туннеле, образованном кронами, было темно. Плотная стена стволов защищала от сильного ветра, но температура быстро снижалась, и писатель продрог. Он думал о том, что скоро пойдет дождь и что все считают, будто он сильно страдает. По крайней мере, Эрминия с Гриньяном — точно. Мануэль и сам этого ожидал. Да, ему было грустно, но это состояние нельзя было назвать скорбью. Если б всего месяц назад он предположил, что может потерять Альваро, то совершенно точно не вынес бы боли утраты. Писатель точно знал, потому что уже проходил через это. Он помнил, как после смерти родителей сестра каждую ночь сидела у его постели, потому что Мануэль не мог перестать плакать. Осознание того, что теперь они сироты, нелюбимые никем, его ужасало. Когда рак унес в могилу сестру, он решил, что больше никому не отдаст свое сердце. А потом появился Альваро.

Ортигоса не был способен оплакивать его, потому что не мог смириться с его предательством, осознать, что же происходит, понять, кто и зачем совершил убийство. Дистанцировавшись от боли, писатель как будто наблюдал за происходящим со стороны. Но старая фотография словно заставила его вернуться в прошлое. Мануэля потряс такой знакомый взгляд Альваро — прямой, светящийся уверенностью в себе, смелый, — который покорил Ортигосу с первой секунды и который он так усиленно пытался забыть.

Писатель поднял руку и нащупал снимок сквозь ткань пиджака. Этот потрепанный прямоугольник словно вцепился в его одежду, а заодно и в его сердце.

* * *

Мануэль сначала услышал их, а уже потом увидел. Самуэль заливался смехом, пиная мяч в двери церкви, которые служили воротами. Элиса стояла перед ними, играя роль голкипера, но, к величайшему удовольствию сына, каждый раз промахивалась. Малыш праздновал очередную маленькую победу, хлопая в ладоши и бегая кругами.

Самуэль увидел писателя и подбежал к нему, но не бросился в объятия, как накануне, а схватил за руку и потянул в сторону храма, где их ждала улыбающаяся Элиса.

— Ты будешь вратарем! — кричал мальчик. — У мамы не получается ловить мяч, теперь ты попробуешь.

Удивленная Элиса пожала плечами и уступила свое место Мануэлю, забрав жакет, который лежал на верхней ступеньке лестницы. Писатель снял пиджак и положил его на освободившееся место.

— Ну, братец, держись! Я — лучший вратарь.

Самуэль уже бежал на середину площади, зажав под мышкой мяч. Они играли минут пятнадцать. Мальчик громко радовался, когда Ортигосе удавалось поймать мяч, но восторг был еще более бурным, если получалось забить гол. Элиса наблюдала за ними, улыбаясь и подбадривая сына. Наконец Самуэль начал уставать. К счастью, в этот момент на тропинке появились четыре котенка и полностью привлекли внимание малыша. Он принялся играть с четвероногими друзьями, а Мануэль подошел к его матери.

— Как хорошо, что вы приехали, — сказала Элиса. — Я, признаться, уже устала, а Самуэлю скучно играть все время только со мной.

— Я и сам рад, что я здесь. — Наблюдая за мальчиком, Манкэль улыбнулся, осознав, что все котята полностью черные.

— Как вы себя чувствуете? — В голосе молодой женщины звучал неподдельный интерес. Ее вопрос не был ни формальной любезностью, ни попыткой завязать разговор.

— Хорошо, — ответил Ортигоса.

Элиса смотрела на него, слегка склонив голову набок. Писателю была знакома эта поза: недоверие. Мать Самуэля ищет признаки того, что он лжет. Затем она перевела взгляд на могилы и медленно пошла по направлению к ним. Мануэль двинулся за ней.

— Все твердят, что время лечит… Но это не так.

Писатель ничего не ответил, ведь именно на это он и надеялся: что все закончится, обстоятельства смерти Альваро прояснятся и жизнь снова станет спокойной и упорядоченной. И потом, Элиса ведь говорит о собственном опыте…

— Мне очень жаль, — ответил Ортигоса, делая жест в сторону могил. — Гриньян упоминал о том, что произошло с Франом, а сегодня я узнал подробности от Эрминии.

— Значит, вас ввели в заблуждение, — резко ответила молодая женщина. Она немного помолчала и продолжила уже более мягким тоном: — Экономка — добрая душа, и я верю, что она искренне любила своего воспитанника, но ни она, ни юрист не понимают, что произошло на самом деле. Как и все остальные. Они уверены, что докопались до истины, но никто не знал Франа лучше меня. Отец с детства баловал его и ограждал от всего. Родные относились к младшему сыну маркиза как к ребенку и ожидали от него соответствующего поведения. И только я знала, какой Фран на самом деле. Это был не суицид. — Элиса посмотрела прямо в глаза Мануэлю, словно ожидая, что он начнет с ней спорить.

— Эрминия сказала, что никогда не видела, чтобы кто-то так убивался.

Молодая женщина вздохнула:

— И она права. Я тоже испугалась, увидев, в каком Фран состоянии. Он постоянно плакал, ни с кем не разговаривал, отказывался от еды. Нам с трудом удалось уговорить его выпить немного бульона. Но мой жених хорошо держался. Он просидел у постели покойного отца всю ночь, затем пошел в церковь на отпевание, а потом они с братьями отнесли гроб на кладбище. Фран пытался смириться с потерей. Когда засыпали яму, он уже не плакал, просто хотел побыть один. Мы ушли, а он сидел на кладбище, наблюдая за работой могильщиков, и не хотел уходить. Наконец Альваро убедил Франа зайти в церковь. В тот вечер, перед тем как идти спать, я зашла к жениху, прихватив кое-что из еды. Он сказал, чтобы я не беспокоилась. Что все наладится, просто со смертью отца он многое понял. Фран предложил мне подождать его дома. Он хотел побыть еще немного в церкви и поговорить с Лукасом, а потом обещал прийти и лечь спать.

— Со священником?

— Да, с тем, который отпевал Альваро. Он друг семьи и знаком с братьями с детства. Они все католики. Мне немного сложно это понять, я неверующая, но Фран уделял важное место религии, она стала его утешением в период реабилитации, а я была рада всему, что помогало и придавало ему сил. Хотя мне показалось странным, что он предпочел беседу со священником общению со мной.

Мануэль кивнул. Он прекрасно понимал, что чувствует Элиса.

— Лукас рассказал мне то же самое, что и Гвардии. Что он выслушал исповедь Франа, а потом они еще беседовали примерно с час. Мой жених был спокоен, и ничто не указывало на то, что он намерен покончить жизнь самоубийством. Это был последний раз, когда я видела Франа живым. Проснувшись утром, я поняла, что его нет рядом. А потом нашла его мертвым. — Молодая женщина отвернулась, чтобы писатель не увидел ее слез.

Тот немного отстал, чтобы дать ей успокоиться. Обернувшись, поискал глазами Самуэля — тот все еще играл с котятами. Через несколько секунд Элиса подошла и встала рядом. Она успокоилась, хотя глаза были влажными.

— У вас есть друзья или родственники, кроме членов семьи маркиза? — спросил Ортигоса.

— Хотите знать, почему я не уехала, а осталась здесь? Мать почти все время проводит в Бенидорме вместе с сестрами. Мы с ней не очень ладим. После смерти отца она перебралась на побережье. Мы созваниваемся на Рождество и в дни рождения. Мать считает, что моя жизнь сложилась как нельзя лучше. Всем об этом твердит. — Элиса грустно усмехнулась. — Еще у меня есть брат, уважаемый человек. Он женат, в семье растут две девочки. Но в прошлом я совершила кучу ошибок, и мы долго с ним не разговаривали. А больше у меня никого нет. Те, с кем я некогда общалась, умерли или влачат жалкое существование. Так что меня никто не ждет. К тому же Самуэлю следует расти в кругу родных.

Мануэль вспомнил замечание Эрминии по поводу того, что ребенок не должен быть окружен исключительно взрослыми.

— Вы могли бы жить в другом месте и наведываться сюда…

— Да… Но дело не только в этом. — Элиса дотронулась до креста, на котором было высечено имя Франа. — Я не могу уехать из поместья, пока не буду уверена.

— В чем? Что произошло на самом деле?

— Не знаю… — устало прошептала молодая женщина.

— Эрминия сказала, что врач подтвердил передозировку.

— Мне все равно, что он там подтвердил. Я знала своего жениха лучше, чем кто-либо другой, и уверена, что он не отправил бы меня, беременную, дожидаться его в одиночестве в постели, если б замышлял покончить с собой.

Писатель понял, что они у могилы Альваро, и остановился. Принесенные друзьями и родственниками цветы уже завяли, и лишь гвоздики пока держались достаточно стойко.

А ведь Мануэль тоже считал, что знает Альваро лучше, чем кто-либо другой. Он упорно не старался смотреть на имя, вырезанное на кресте.

На тропинке появилась Сарита, молодая служанка. Она остановилась, чтобы перекинуться парой слов с Самуэлем, а потом повернула в сторону кладбища.

— В чем дело, Сарита?

— Сеньора маркиза велела передать, что хочет видеть внука, и послала меня за ним.

— Хорошо. — Элиса подняла глаза и бросила взгляд на окна видневшегося вдали особняка. На террасе, на втором этаже, Мануэль разглядел едва заметную фигуру в черном и вспомнил слова Эрминии: «Старуха постоянно здесь и пристально за всем следит».

Самуэль взял Сариту за руку и, не попрощавшись с писателем, двинулся в сторону дома. Ортигоса смотрел им вслед, удивляясь, отчего ему вдруг стало грустно. Элиса наблюдала за ним с легкой улыбкой.

— Он особенный мальчик, правда?

Мануэль кивнул и спросил:

— Почему вы выбрали именно это имя?

— А я думала, вы поинтересуетесь, почему я не назвала его в честь отца.

Писатель продолжал вопрошающе смотреть на молодую женщину.

— Нельзя давать ребенку имя покойного, это не благословение, а проклятие, — сурово сказала Элиса, но потом улыбнулась, пытаясь смягчить свои резкие слова. — Хотя мертвецов слишком много и всех их когда-то так или иначе звали… — Лицо ее омрачилось. — Но конец Франа был страшен, к тому же он ушел слишком рано. Местные жители верят, что если назвать ребенка в честь человека, которого убили, призрак мертвеца придет за малышом.

Удивленный Мануэль приоткрыл рот. Эта женщина далека от религии и вместе с тем прониклась суевериями. Писателя так поразили эти высказывания, что он не нашелся, что ответить. А потом было уже поздно: мать двинулась по тропинке между деревьями, чтобы догнать сына.

— Элиса! — позвал Ортигоса.

Она обернулась и попыталась изобразить нечто вроде прощальной улыбки — правда, не слишком успешно.

Мануэль одиноко стоял посреди кладбища, чувствуя, как ветер, гонявший ранее облака, теперь треплет его волосы, обрывает лепестки с увядших бутонов и обнажает каркас венка, который умелые руки искусно замаскировали зеленью, чтобы скрыть удерживающую цветы проволоку. Сотни маленьких ярких лоскутков разлетелись по могилам и напоминали брызги крови. Вид креплений, удерживавших обезглавленные цветы, вдруг напомнил писателю о том, что теперь мир предстал перед ним во всей своей жестокой правдивости: Мануэль видел провода и веревки, удерживающие декорации, противовесы, тусклые огни рампы… Искусственно созданную реальность, в которую хотелось верить.

— Все это ложь, — прошептал Ортигоса, глядя на небо.

Он поднял пиджак со ступеньки лестницы, и как раз вовремя: начался дождь. Мануэль хотел было укрыться на тропинке, под сенью деревьев, как услышал хриплые, почти животные стоны — несомненно, это рыдал человек, переживающий глубокое горе. Дверь церкви была слегка приоткрыта. Внутри пахло деревом и воском, как и на похоронах, но теперь пространство наполнилось еще и звуками, свидетельствующими о глубокой скорби и отчаянии. Писатель дотронулся до блестящей лакированной поверхности. Аскетичной формы металлическая ручка была похожа на наконечник копья, которым проткнули дерево изнутри, столь же острый, что и боль человека, который укрылся в храме.

Мануэль вспомнил слова Эрминии и сделал шаг назад. Он понял, чьи рыдания доносятся из церкви: человека с жестким взглядом, но мягким сердцем, который просто боготворил своего брата. Ключ от храма мог быть только у одного взрослого отпрыска старого маркиза: у Сантьяго. Значит, он здесь. Экономка солгала писателю. Или не знала о возвращении хозяина.

Ортигоса слегка толкнул дверь и немного приоткрыл ее. На канделябре справа от алтаря горело штук тридцать свечей, и в их отблесках была хорошо видна фигура скорбящего. Сантьяго стоял перед скамьей на коленях, уткнувшись лицом в какой-то предмет одежды, который держал в руках. Мануэль одновременно устыдился и горячо посочувствовал боли маркиза, так впечатлившись при виде его страданий, что впервые порадовался, что сам не способен так рыдать. По крайней мере, он смирился со своей утратой и не позволяет чувствам взять над собой верх.

Под усиливающимся ливнем писатель побежал к машине.

* * *

Похоже, дождь и холод распугали посетителей, в баре было почти пусто. Хотя Мануэль и Ногейра встретились позднее, чем вчера: лейтенант сказал, что подъедет после одиннадцати. Ортигосе было все равно. Вернувшись из Ас Грилейрас, он пообедал в отеле супом и говяжьей вырезкой и до вечера проспал в номере, словно впав в оцепенение в тусклом свете пасмурного дня. Когда Мануэль пробудился, уже смеркалось. Он закрыл глаза и попытался удержать ускользающий сон: что сестра лежит рядом и обнимает его. Увы, видение исчезло. Писатель глянул в окно. Мокрые камни во дворе казались еще темнее, а деревья терпеливо сгорбились под хлещущими струями дождя. Пейзаж был столь же мрачным и безжизненным, как воспоминания Мануэля о детстве, проведенном в доме тетушки. Ортигоса открыл окно и почувствовал запах глины и мокрой земли. Стоящая вокруг тишина делала его еще более явственным. Писатель напомнил себе, что такая погода как нельзя лучше способствует творчеству, и оглянулся. На темной поверхности письменного стола белели листы бумаги в еще не тронутой целлофановой обертке. Мануэль внезапно понял, что его нежелание браться за перо просто смешно, как будто он пытается продлить свои мучения, не выбираясь из пучины страданий. Он словно глупый ангел, ночующий в непогоду под открытым небом и из гордости отказывающийся возвращаться в рай. Ортигоса вернулся в постель и забрался под одеяло, оставив окно открытым. Пытаясь убить время — до встречи с Ногейрой было еще несколько часов, — протянул руку и взял томик с произведениями Эдгара По.

* * *

Гвардеец на пенсии сидел с кружкой пива и тарелкой, на которой красовалось нечто похожее на остатки закусок. Писатель тоже попросил пенного напитка и чуть было не отказался от омлета, который принес официант вместе с заказом.

— Хотите?

Лейтенант кивнул, но даже не удосужился поблагодарить Мануэля.

— Нужно ценить то, что имеешь. Негоже разбрасываться едой.

«Ну, у кого-то точно все мысли только об этом», — подумал Ортигоса, бросив взгляд на внушительный живот Ногейры, отчетливо выступающий под тонким свитером.

— Помните мои слова?

— Что отвезете меня в горы и всадите пулю в лоб? Еще бы, как можно такое забыть.

Вилка лейтенанта замерла на полпути ко рту, он даже не улыбнулся.

— Все шутите? Я совершенно серьезно говорил, учтите. Мы многим рискуем, ввязываясь в это дело.

— Я знаю.

— Вот и не забывайте. Сегодня навестим мою подругу, у нее есть для вас новости.

— Офелию?

Гвардеец кисло улыбнулся:

— Нет, это подруга другого рода. Но предупреждаю: возможно, вам не понравится то, что вы услышите.

Мануэль кивнул:

— Я готов.

Ногейра оплатил счет, вышел из бара, задержался на крыльце и с видимым удовольствием закурил.

— Нам удалось установить, из какого именно автомата звонили Альваро; он находится в Луго. Пока толку от этой информации немного: абонент мог выбрать ближайшую к своему дому кабинку, а мог уехать подальше, чтобы запутать следы.

Ортигоса снова молча кивнул.

— Что вам сказал юрист?

— Признался, что звонил Альваро, но утверждает, что узнал о его прибытии в Галисию лишь после того, как Сантьяго сообщил о несчастном случае. Новоиспеченному маркизу потребовалась большая сумма, а Гриньян объяснил, что он не вправе принимать такие решения самостоятельно.

— Сколько?

— Триста тысяч евро.

— Ого! — Лейтенант явно оживился. — Попахивает проблемами… А Сантьяго сказал, зачем ему эти деньги?

— Нет, но дал понять, что дело срочное.

— Ну еще бы, раз его старший брат примчался из Мадрида, хотя всего через неделю и так должен был приехать сюда, — подытожил гвардеец. — А как это объяснил Сантьяго?

— Он еще не вернулся, появится сегодня вечером, — соврал Мануэль. Он не хотел рассказывать, как обнаружил маркиза отчаянно рыдающим в церкви, уткнувшись лицом в чью-то одежду.

— Вы уверены, что Гриньян его не предупредил?

Писатель вспомнил полное раскаяния лицо Адольфо.

— Не предупредил. И не станет.

— Ну хорошо. — Ногейра вздохнул. — Хоть какой-то прогресс… Я только одного не понимаю: почему Сантьяго сам не позвонил Альваро?

— У него не было номера брата. Родственники общались с ним только через Гриньяна.

Лейтенант хотел было что-то сказать, но передумал.

— Мы поедем на моей машине. — Он засунул окурок в емкость с песком, стоявшую у входной двери, и под потоками дождя направился к припаркованному автомобилю.

Особый мир

Единственным звуком, нарушавшим тишину в автомобиле, было мягкое шуршание работающих стеклоочистителей. На медленной скорости гвардеец с писателем доехали до шоссе, и Мануэль наконец заговорил:

— Сегодня мне удалось перекинуться словечком с Эрминией и Элисой. Они рассказали о младшем брате Фране.

Ногейра кивнул, давая понять, что знает, о ком речь.

— Экономка рассказала историю, похожую на то, о чем упоминал Гриньян: после смерти отца младший сын впал в депрессию и покончил жизнь самоубийством, вколов себе слишком большую дозу героина. — Ортигоса помолчал, подбирая слова. — Но Элиса уверена, что ее жених завязал с наркотиками. Фран успокаивал невесту, уверяя, что все образуется. Конечно, даже тот, кто решил свести счеты с жизнью, может такое сказать.

Ногейра ничего не ответил. Он включил правый поворотник, съехал на парковку и остановился. Сквозь залитое дождем стекло просматривались неоновые огни вывески и несколько автомобилей.

— Именно об этом я вчера и говорил, — раздраженно сказал лейтенант, поворачиваясь к писателю. Мануэль молчал. — Уже не в первый раз власти пытаются скрыть информацию, которая может навредить репутации семейства Муньис де Давила. Я командовал группой, которая на рассвете появилась в Ас Грилейрас и обнаружила скончавшегося от передозировки молодого человека у могилы отца. Шприц так и торчал у него в руке. Все родственники и слуги повторяли одно и то же: старый маркиз умер, и его похоронили накануне. Фран был убит горем и после погребения заявил, что хочет побыть один. Полагали, что юноша впал в депрессию. Вместе с невестой он целый год лечился от наркозависимости в зарубежной клинике и приехал, чтобы быть рядом с умирающим отцом. Родные единодушно отмечали, что старый маркиз с сыном были очень близки, и Фран, видимо, не смог пережить обрушившегося на него горя. И только его невеста думала иначе. Я с ней разговаривал, и она сказала мне то же, что и вам. Это меня не удивило: близкие тех, кто покончил жизнь самоубийством, часто не могут поверить в случившееся. Но когда мы перевернули тело, я понял, что Элиса права.

Мануэль удивленно посмотрел на гвардейца.

— Парню нанесли сильный удар по голове. А носки его ботинок были поцарапаны, словно покойного тащили по земле. Мы начали расследование согласно установленному порядку, но, как и в этот раз, получили приказ не доставлять родственникам лишних страданий, ведь причина смерти и так понятна. Эксперты подтвердили, что Фран действительно умер от передозировки. В церкви нашли все необходимое для принятия дозы, поэтому предположили, что парень ширнулся там, а потом решил прогуляться на кладбище, но в темноте упал и расшиб голову. Удар был сильный, но не настолько, чтобы потерять сознание. Фран дотащился о могилы, там отключился, а вскоре и умер.

Мануэль повел плечами:

— Что-то не укладывается в эту историю?

— Что не укладывается, — Ногейра тяжело вздохнул, — так это царапины на носках обуви. Да, возможно, парень упал, разбил голову, а потом дополз до могилы отца. Но брюки были чистыми. Влажными — ночью шел дождь, — но чистыми. Если передвигаться по мокрой траве кладбища на четвереньках, не испачкаться невозможно. Удар по голове был нанесен тупым предметом с закругленными краями, который пробил кость, но не повредил кожу. Орудие должно было быть овальным, с очень ровной и гладкой поверхностью. Я осмотрел все кресты и могильные плиты на кладбище, но не нашел ничего, что могло бы оставить такую рану.

Внимательно слушая, Мануэль был вынужден признать, что лейтенант постепенно набирает очки в его глазах.

— Да еще и ключ… В этой семье есть традиция: при рождении мальчики получают ключ от церкви. Он изготовлен из серебра и украшен драгоценными камнями. Это символ тесной связи рода Муньис де Давила с религией. Говорят, что среди них было не одно поколение священников. Кстати, первый хозяин поместья был достаточно известным в этих краях аббатом. Так вот, в то утро церковь была закрыта. Мне это показалось странным. Принимая во внимание состояние юноши, он вряд ли мог это сделать. Кроме того, мы не нашли ключа при осмотре тела. Обыскали дорожку, которая ведет от церкви к могиле старого маркиза, и даже использовали металлодетектор, поскольку кладбище заросло травой. Но так ничего и не обнаружили.

— Значит, кто-то закрыл церковь и унес ключ.

— Братьям Франа он был не нужен: у каждого из них есть точно такой же. Сантьяго и Альваро показали свои ключи с выгравированными на них инициалами.

— Значит, ключей всего было три…

— Четыре. Старого маркиза похоронили вместе с его ключом — еще одна дурацкая традиция этого семейства. Получается, по одному у каждого из братьев. Конечно, ребенок Элисы должен был тоже получить эту игрушку при рождении, но на тот момент об этом рано было говорить. Мы также пообщались с дружком покойного, священником, — похоже, он последний, кто видел Франа живым. Лукас сообщил, что младший сын маркиза исповедался, а затем они немного поговорили. Предмет беседы он нам назвать отказался, сославшись на тайну исповеди, но заверил, что у Франа и мыслей не было о самоубийстве. В итоге было решено, что парень умер от передозировки, не справившись с тяжестью горя после смерти отца. Что в очередной раз свидетельствует о почтении, с которым относятся к семейству Муньис де Давила, всячески оберегая его от скандала. Наше начальство с радостью ухватилось за первую же удобную версию.

— Но почему? Зачем кому-то перетаскивать тело Франа? Или они пытались скрыть, как он на самом деле умер, чтобы парень не прослыл наркоманом?

Ногейра ответил не раздумывая:

— Да нет же; все в округе знали, что Фран сидит на игле. И, поверьте мне, у многих это вызывало сочувствие по отношению к его родным.

Мануэль непонимающе развел руками.

— Видите ли, в восьмидесятые и девяностые годы многие местные юноши баловались дурью. Галисией правили наркокартели. Мало найдется родителей, чей сын не сидел бы на игле, а то и не один. Настоящая трагедия. Мы то и дело обнаруживали скончавшихся от передозировки парней. Это похуже чумы. Фран, сынок богатых родителей, был настоящим сокровищем для дилеров. И тот факт, что одного из сыновей маркиза тоже не миновала эта напасть, вызывал у людей сочувствие. Они говорили друг другу, что деньги не уберегут от беды, что и богатые тоже страдают, и считали это своего рода проявлением справедливости.

Писатель кивнул:

— И?..

— Всем стало ясно, что, несмотря на реабилитацию в дорогущей клинике, в тяжелый момент парень снова сорвался. Но я согласен с Элисой: Фран не помышлял о самоубийстве, а хотел лишь приглушить боль. Просто он некоторое время не кололся, вот и не рассчитал дозу. Возможно, младший сын маркиза умер прямо в церкви. Сделал инъекцию и отключился. Скамеечки для коленопреклонения как раз такой формы, как рана на его голове. А как дело было дальше — кто знает… Возможно, кто-то из родственников решил внести в сцену коррективы. Хотя вряд ли им пришлось даже руки марать, когда кругом столько слуг и верных людей.

— Но зачем вообще было это делать?

Ногейра наконец дал выход гневу, который так долго сдерживал:

— Я же вам говорил! В этом семействе нет ни наркоманов, ни шлюх, ни насильников. Но если вдруг оказывается, что все-таки есть, то все из кожи вон лезут, чтобы все выглядело как можно пристойнее. И что хуже всего, маркизу даже не нужно ни о чем просить. Такой порядок складывался веками, и мы не в силах что-то изменить. Это же Муньис де Давила! Поэтому нужно выражать им свое почтение, избавлять от страданий, неудобных или постыдных ситуаций. Что уж говорить о таком богохульстве, как наркоман, скончавшийся от передозировки прямо у алтаря! Подобного просто не могло случиться. А вот сын, испустивший последний вздох на могиле отца, — совсем другое дело, романтичная история… Вот как это работает. У них настоящий талант: выходить кристально чистыми из таких ситуаций, которые любого из нас опорочили бы на всю жизнь.

Мануэль посмотрел сквозь лобовое стекло на размытые очертания предметов вокруг. Писатель говорил себе, что оказался в другом мире — странном и незнакомом, где поведение, поступки и взаимоотношения оценивались по иным критериям. Он здесь посторонний, погряз в хаосе и не знает, что делать. Сущий кошмар. Ортигоса понимал, что именно оцепенение позволяет ему отстраниться и беспристрастно анализировать слова лейтенанта. Мануэль стал невольным участником этого круговорота событий, и только холодность и отстраненность не давали ему сойти с ума, не отдаться на волю всеразрушающих эмоций. И он был благодарен за такую возможность.

Писатель снова повернулся к Ногейре:

— Полагаете, с Альваро произошло то же самое?

Лейтенант снова ответил не задумываясь:

— В какой-то степени да, хотя на этот раз приложенные родственниками усилия к сохранению репутации маскируют нечто куда более серьезное, чем смерть от передозировки: убийство.

Мануэль хотел было задать вопрос, но гвардеец его перебил:

— Идемте. — И указал на светящуюся вывеску. — Мы на месте.

Розовые и голубые неоновые огни, хорошо просматривавшиеся сквозь запотевшие стекла машины, на самом деле оказались тусклыми и едва горели. Писатель с недоумением на лице повернулся к Ногейре. Тот кивнул.

— Да, перед вами самый настоящий бордель. Подозреваю, вы никогда не были в подобном месте. По крайней мере, в таком дешевом.

У двери стоял высокий, под два метра, ухоженный парень со светлыми, почти белыми волосами. Темно-синяя рубашка с бахромой и ковбойские сапоги приглянулись бы любому исполнителю кантри. Юноша небрежно отдал честь, сложив вместе два пальца и сверкая белыми зубами в свете неоновых огней.

Заведение претендовало на элегантность, но внутри пахло сыростью, которую пытались замаскировать с помощью дешевого освежителя воздуха и дорогих духов. Несмотря на тусклое освещение, Мануэль увидел, что краска около плинтуса отслаивается. В помещении было тепло, и тем не менее на стенах блестели капельки влаги. Писатель практически осязал плотный тяжелый воздух — именно такой и встретил его по приезде в Галисию.

В креслах из кожзаменителя расположились с десяток мужчин, которых обхаживало примерно такое же количество едва одетых женщин. Еще двое посетителей сидели за барной стойкой и угощали девушек, которые что-то нашептывали на ухо своим ухажерам. Ногейра с довольным видом устроился в углу и сделал жест Мануэлю последовать его примеру, тем временем пристально рассматривая завсегдатаев заведения.

К ним заспешил бармен — мужчина лет пятидесяти.

— Доброй ночи, лейтенант. Чего желаете?

— Мы будем джин-тоник и… — гвардеец посмотрел на Ортигосу.

— …и пиво.

— Пиво, — презрительно буркнул Ногейра. — Возьмите нормальную выпивку.

— Пиво меня вполне устроит, — сказал Мануэль, обращаясь к бармену, который кивнул и занялся напитками.

— Да, Карлос, и передай Ньевес, что мы здесь.

— Она пока занята, — Карлос указал пальцем на потолок, — но уже скоро освободится.

Бармен поставил перед лейтенантом и писателем выпивку и две чашки с чипсами и сухофруктами. Ортигоса улыбнулся:

— В Галисии подают бесплатные закуски даже в борделе.

Гвардеец сделал глоток и подозрительно уставился на Мануэля.

— Вам что-то не нравится?

— Не то чтобы не нравится, просто в Мадриде за лепешку, которую вам подадут к пиву, возьмут не меньше двух евро.

— Ну и дураки, что платите за это, — отрезал Ногейра. — Здесь другой народ. Мы не дадим себя обдурить и хотим получить максимум за свои деньги. Если в баре не подают закуски к выпивке, он долго не продержится на плаву, туда просто никто ходить не будет.

Наверху темной лестницы появилась женщина. Ортигоса уловил завистливые взгляды других девушек, которые невольно напряглись и выпрямили спины. Было непонятно, сколько Ньевес лет, — ей можно было дать и тридцать, и сорок. Невысокая блондинка с довольно плоской фигурой и волосами до плеч. Широко расставленные глаза, должно быть голубые, хотя в тусклом свете заведения казались почти черными. Жесткая линия рта свидетельствовала о твердости характера, которая необходима, чтобы управлять подобного рода заведением. Лейтенант приветствовал хозяйку, расцеловав ее в обе щеки, а Мануэль пожал ей руку.

Ньевес заказала выпивку, и гвардеец поспешил ее оплатить, проявляя признаки нетерпения. Блондинка сделала маленький глоток из бокала.

— Расскажи ему то, о чем поведала мне вчера.

— Всё без утайки? — игриво поинтересовалась Ньевес.

Ногейра попытался скрыть улыбку:

— Ты поняла, о чем я.

Глядя на них поверх бокала, хозяйка состроила невинное лицо.

— Хорошо, но только в качестве одолжения лейтенанту. Если в этом заведении и есть какие-то правила, то главное из них — не болтать, — с достоинством сказала она.

Гвардеец быстро кивнул.

— К нам приходят очень важные люди, понимаете? Высокопоставленные военачальники, руководители предприятий, мэры…

Нетерпение Ногейры достигло апогея, и он решил поторопить хозяйку:

— Ну же, Ньевес, выкладывай. Que non temos toda a noite[13].

Хозяйка бросила на гвардейца недовольный взгляд.

— Как я вчера сказала лейтенанту, дон Сантьяго — наш постоянный клиент. Он появляется как минимум через неделю, иногда чаще. Несколько раз приходил с братом.

Ногейра достал свой мобильный телефон и показал ей фотографию Альваро.

— Когда они были здесь в последний раз?

— Брат был давно, больше трех месяцев назад. А дон Сантьяго — недели две. — Ньевес постучала по экрану сотового длинным ногтем. — Да, это он. Имени не знаю, но точно он. Симпатичный.

Мануэль недоверчиво посмотрел на снимок, потом на хозяйку борделя.

— Вы уверены?

— Конечно. Он отдыхал с Малышкой. Разумеется, никакая она не малышка, — торопливо пояснила Ньевес, — ей девятнадцать, просто она здесь самая молодая и плоская. Сейчас она занята. — И блондинка указала на девушку, исполняющую приватный танец на коленях у одного из клиентов.

Малышка действительно казалась очень юной. Грива длинных каштановых волос, тонкие загорелые ноги. Но в этом худеньком теле угадывалась неожиданная для такой комплекции сила. Писатель наклонился и разглядел лицо девушки: мелкие и изящные черты. Его невольно захватили чувственные ритмичные движения, дразнящие жесты рук. Словно издалека донесся голос Ньевес:

— Дон Сантьяго обычно уединяется с Мили, хотя иногда он выбирает другую девушку. Мили сегодня нет. Ее мать при смерти — уже второй раз за год, — ехидно добавила хозяйка. — Если старуха откинется, Мили вернется через пару дней. Если снова ложная тревога — то завтра. Потому что я предупредила девчонку: пусть мать уже определится, готова ли отправиться в мир иной или пока подождет.

— Ну что ж, — сказал Ногейра, — хотя бы с одной из твоих бабочек мы сможем поговорить.

— Вам придется подождать. Малышка сейчас занята и, сдается мне, освободится не скоро.

Словно в подтверждение ее слов, девушка встала с колен клиента и повела его в сторону темной лестницы, ведущей на второй этаж. Она оглянулась, и их с Мануэлем взгляды пересеклись. Темные глаза Малышки прожгли его сердце. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась наверху. Затем, словно очнувшись от сна, обернулся к Ногейре и умоляюще сказал:

— Идемте отсюда.

— Терпение, друг мой. Не слушайте Ньевес — «не скоро» здесь никогда не длится больше получаса.

Хозяйка хитро улыбнулась и не торопясь направилась в сторону кресел, где отдыхали мужчины, затем остановилась, обернулась и посмотрела на лейтенанта. Она ничего не сказала, лишь сделала едва заметное движение головой. Гвардеец отреагировал немедленно.

— Я быстро, — пробормотал он и бросил на барную стойку банкноту в пятьдесят евро, дав бармену понять, чтобы тот позаботился о Мануэле.

Растерянный писатель чувствовал себя не в своей тарелке. Он взял бокал с пивом, который Карлос обходительно ему предложил, и, избегая взгляда бармена, сделал маленький глоток. Вкус янтарного напитка смешался с дешевым ароматом освежителя воздуха. Ортигоса посмотрел, как быстро оседает пена, поставил бокал на полированную деревянную стойку и вышел на улицу.

Дождь ритмично барабанил и, похоже, намеревался идти всю ночь. Мануэль бросил неприязненный взгляд на старенький «БМВ» Ногейры и выругал себя за то, что не догадался приехать на своей машине. Освещенный неоновыми огнями автомобиль выглядел так, словно его сняли с детской карусели. Запотевшие стекла свидетельствовали о том, что в салоне еще тепло. На улице похолодало. Влажность, почти ощутимая, окутала писателя, как плащ, даже под навесом. Ортигоса вышел под дождь и направился к окутанной туманом дороге. Она находилась всего в нескольких метрах от борделя, но из-за густой белой пелены его кричащей неоновой вывески уже не было видно. В этом достаточно удаленном от города месте царило оживленное движение. Автомобили проносились мимо, не снижая скорости из-за дождя. Мануэль почувствовал раздражение. Ему казалось, будто водители намеренно стараются ослепить его фарами, свет которых преломлялся в льющихся с неба потоках воды.

Пойти по шоссе? Глупо. Писатель вернулся на парковку, осознавая всю абсурдность ситуации. Он не хотел оставаться в этом месте, но и уехать отсюда не мог. Огляделся. У борделя стояли с десяток автомобилей, но вокруг ни души, некого попросить подвезти. Ковбой встал со своего пластикового стула у двери и внимательно наблюдал за Мануэлем с крыльца. Писатель сдался и побрел обратно, впервые в жизни жалея, что не курит: так он мог бы оправдать свое пребывание снаружи. Он начал похлопывать себя по карманам, притворяясь, что что-то ищет.

— Кажется, я выронил телефон…

Охранник вернулся к стулу у двери, всем своим видом показывая, что это объяснение его вполне удовлетворило. Ортигоса закончил представление и вытащил мобильник, случайно захватив при этом и поблекший цветок, который упал в грязь, словно мертвая бабочка. Мануэль присел на корточки и протянул к нему руку. Он совершенно забыл о ковбое и не думал о том, каким странным тому покажется поведение клиента. Даже в неоновом свете и с забрызганными грязью лепестками, гардения казалась воплощением красоты. Писатель осторожно вытер пальцами испачканный цветок, дивясь его прочности и одновременно хрупкости. Поднес бутон к лицу и, закрыв глаза, вдохнул насыщенный сладкий аромат.

Входная дверь распахнулась, выпустив наружу звуки музыки, спертый воздух и ароматы, царившие внутри. Один из клиентов вышел покурить и втянул охранника в оживленную беседу. Ортигоса сделал вид, что набирает сообщение, двинулся по крытой веранде до угла дома, нашел укромное местечко и устроился там. Некоторое время он рассеянно смотрел на парковку и отражающиеся в лужах неоновые огни вывесок, по-прежнему держа в ладони мобильник, имитируя общение с кем-то и не желая привлекать внимание ковбоя. Другую руку Мануэль засунул в карман и медленно поглаживал нежные лепестки гардении. Его пальцы впитывали стойкий аромат цветка.

В дверях внезапно появился Ногейра и сунул в рот сигарету. Охранник тут же поднес к ней зажигалку. Гвардеец оглянулся и увидел Ортигосу.

— Что вы тут делаете, черт возьми? Я решил, что вы уехали.

Мануэль ничего не ответил, убрал телефон в карман, прошел мимо охранника и под дождем направился к автомобилю лейтенанта. Ногейра секунду помедлил, затем, бормоча проклятия, бросил недокуренную сигарету в лужу и открыл машину. Они забрались внутрь, но гвардеец не спешил заводить двигатель. Несколько секунд он молчал, а потом ударил кулаком по рулю.

— Я же вас предупреждал, что такое может случиться. Порой всплывают весьма неприятные вещи, я вам сразу говорил. — Лейтенант повторял одно и то же, словно пытаясь снять с себя бремя вины.

— Говорили, — подтвердил писатель.

Ногейра шумно выдохнул:

— Я поговорил с девушкой. Она сказала…

— Мне это неинтересно, — оборвал его Мануэль.

Гвардеец удивленно посмотрел на него.

— Послушайте, я признателен вам за помощь. Да, вы меня предупреждали. Но я не хочу ничего знать. Вернее, главное уже и так известно. Обойдемся без подробностей.

Лейтенант завел двигатель:

— Как пожелаете. Скажу только, что Малышка все подтвердила.

— Ясно, — отрезал Ортигоса.

Ногейра покачал головой. Он тронулся, но затем вдруг резко остановился, словно что-то вспомнил. Откинулся назад, засунул руку в карман, достал обручальное кольцо и надел на палец. В его потускневшей поверхности отражались неоновые огни вывески борделя.

Всю дорогу писатель и лейтенант молчали. Гвардеец уже проинструктировал Мануэля, что нужно сделать на следующий день, а Ортигоса был слишком подавлен, чтобы поддерживать беседу. Он размышлял то о лежащей в кармане гардении, то об обручальном кольце Ногейры. Мануэль и подумать не мог, что у лейтенанта есть супруга, которая ждет его дома. Привычка снимать обручальное кольцо, посещая бордель, а затем снова надевать его вызвала у писателя отвращение. Он попытался вспомнить, видел ли у гвардейца этот атрибут, когда они ездили к Офелии, с которой Ногейра так нежно прощался, — и не смог. Подумал, что, возможно, Альваро делал так же. Тогда понятно, почему у него не оказалось обручального кольца. Вероятно, у тех, кто пользуется услугами «ночных бабочек», так принято.

Лейтенант, словно прочитав мысли Ортигосы, пару раз бросил взгляд себе на руку и даже потер золотой ободок пальцем, словно тот вдруг начал доставлять ему неудобства.

Писатель взглянул на свое обручальное кольцо, удивляясь, почему до сих пор его носит. Внезапно его охватило сильное чувство стыда и обиды, и он глубоко вздохнул. Когда автомобиль подъехал к отелю, Мануэль пробормотал:

— Спокойной ночи.

Гвардеец впервые вежливо попрощался.

* * *

Энергосберегающие лампы загорелись тусклым светом и через несколько минут стали ярче. Мануэль стоял в своем номере. Узкая, как у монаха, кровать напоминала ему о бессонных ночах, проведенных в детстве. Ортигоса подошел к столу, выдвинул неудобный стул и сел. Распечатал пачку бумаги и вдохнул знакомый запах — точно так же он делал, когда начинал читать книгу. Этот аромат раскрывался полностью, лишь будучи приправлен чернилами. Мануэль внезапно вспомнил, как прижимал к груди четыреста отпечатанных листов — свой роман «Солнце Фив». Он почти закончил работу над ним, когда ему сообщили о смерти Альваро. Недописанная книга так и лежит в пятистах километрах отсюда. Осталось добавить всего пару глав, страниц, наверное, двадцать пять, и роман будет готов. Он покорит сердца читателей, хотя и не так хорош, как…

«Я уже сто раз говорил тебе, что не смогу написать произведение того же уровня, что и «Цена отречения». Новых потрясений мне не вынести» — так Мануэль сказал Альваро.

Ортигоса вытащил небольшую стопку листов из пачки, а остальное отодвинул на край стола. Затем взял из упаковки ручку и написал название на первой странице.

Другая жизнь

За дверью кто-то ждал. Настойчивый и уверенный стук свидетельствовал о том, что посетитель требует немедленной аудиенции. Ни гости, ни сантехники, ни курьеры не проявляют подобного рвения. Как вспоминалось ему позже, в глубине сознания мелькнула мысль: «Так ведут себя полицейские».

Еще пару секунд он задумчиво смотрел на курсор, мигающий в конце предложения. Этим утром работалось отлично — самый продуктивный день за последние три недели. Не хотелось признавать, но дело шло лучше всего, когда дома никого не было. Можно не придерживаться графика, не прерываться на обед и ужин по расписанию, а просто творить. Именно так и происходило на этом этапе работы над романом. Книга «Солнце Фив» будет закончена через пару недель. А то и раньше, если все сложится удачно. И до того момента ему предстоит жить своим творением и круглосуточно думать только о нем. Так случалось каждый раз: возникало ощущение живительной и в то же время разрушающей силы, которая и восхищала и пугала одновременно. Опыт подсказывал, что в ближайшие дни это чувство не исчезнет, с чем придется смириться.

Он бросил быстрый взгляд в коридор, отделявший гостиную от входной двери. Курсор продолжал мигать, словно желая выплеснуть на экран еще не написанные слова. Обманчивая тишина породила мимолетную надежду, что незваный гость ретировался. Но нет: мощная чужеродная энергия проникала даже через дверь…

Дым

Ногейра смотрел в темноту и курил, стоя в трусах и футболке. Фонарные столбы, окаймлявшие ведущую к его дому дорогу, стояли так далеко друг от друга, что каждое отбрасываемое лампами пятно света как будто существовало отдельно от других. Лейтенант оставил включенным лишь небольшой ночник в детской, окрасивший стены тускло-розовым. Наверное, какой-нибудь случайный прохожий сейчас видит силуэт гвардейца: огромную тень, которую отбрасывает его фигура. Ногейра держал сигарету снаружи и каждый раз, когда хотел затянуться, высовывался подальше, чтобы табачный дым не проник внутрь. Она ненавидит его запах. А лейтенант терпеть не мог курить перед сном таким вот образом, потому что часто именно в этот момент мысли прояснялись и кусочки пазла складывались вместе. В последнее время гвардеец предпочитал просто ни о чем не думать. Снаружи было слишком темно, и обручальное кольцо не угадывалось во мраке, но жгло палец, словно раскаленное железо. Как так получается, что мы не замечаем предмет, находящийся прямо на виду, и вспоминаем о нем, только когда на него обращает внимание кто-то другой? Потускневшее золото словно ожило и громко заявило о себе под взглядом попутчика. Ногейра внимательно посмотрел на кольцо и покачал головой. Он знал, что сегодня ему не удастся заснуть из-за бродящих в голове мыслей.

Лейтенант затянулся в последний раз — так глубоко, что легкие обожгло дымом, — и резко выдохнул, чтобы запах табака не проник в комнату. Потушил окурок о наружную стену дома и бросил его в пластиковый пакет, уже частично наполненный бычками. Свернул пакет, положил на подоконник и оставил окно приоткрытым, чтобы проветрить комнату, затем оглянулся. С покрывала ему улыбалась Минни-Маус. Ногейра снял с кровати плюшевые игрушки, откинул одеяло и скользнул в постель, погасив ночник с диснеевскими принцессами на абажуре.

Лед тронулся

Мануэль открыл глаза в кромешной темноте. Скорее всего, ночью он выключил телевизор. Во сне слышал, как плачет мальчик и как жена хозяина отеля его утешает. Писатель вылез из постели и прошлепал к окну, которое различал только благодаря свету, льющемуся из щели между ставнями. Распахнул их и выглянул наружу.

Похоже, дождь прекратился давно. Кое-где еще были лужи, но по большей части земля высохла. Судя по длинным теням, солнце только встало. Мануэль перетряхнул простыни в поисках пульта, но не нашел его. Писатель обогнул кровать, открыл тумбочку и взял оттуда часы, стараясь не смотреть на увядшие гардении, которые так и манили его. Он быстро закрыл ящик, но сильный цветочный аромат уже успел распространиться по комнате, смешиваясь с запахом старого дерева и нафталина. Не ускользнул от Ортигосы и взгляд мальчика с фотографии. Этот снимок, засыпанный сухими лепестками, отчетливо напоминал, что запечатленный на нем человек мертв.

Мануэль взглянул в зеркало и увидел сероватую кожу — последствие бессонницы, из-за которой он работал до рассвета. Обернулся к столу, по поверхности которого были раскиданы исписанные листы. Часть из них сдуло на пол, и теперь белые прямоугольники, словно тропинка, вели к кровати. Ортигоса некоторое время стоял в оцепенении, уставившись на бумагу, затем снова повернулся к зеркалу. Оттуда на него смотрели темные, как утреннее галисийское небо, и печальные глаза. Пытаясь немного встряхнуться, писатель провел рукой по лбу, затем по коротко стриженным волосам и заметил, что седых нитей на висках стало намного больше, чем еще несколько дней назад. Пробивающаяся щетина тоже отливала серебром, а вот губы, наоборот, были ярко-красными и изогнулись в гримасе, как у грустного клоуна. Мануэль попробовал улыбнуться, но мышцы лишь слегка дрогнули. Лицо превратилось в безжизненную маску, словно подвыпивший стоматолог переборщил с обезболивающим или Ортигосу накачали ботоксом.

— Нет, так нельзя, — сказал писатель отражению в зеркале.

Он открыл тумбочку, отодвинул цветы и в глубине ящика нашел визитку, которую дал ему священник, прощаясь у ворот поместья. Затем взял фотографию и засунул во внутренний карман пиджака. Потертые уголки скользнули по подкладке, и снимок, словно живой, плотно прижался к ней.

Мануэль вышел в коридор в поисках хозяйки. Увидев гору грязного белья перед открытой дверью, он понял, что она убирает номер. Женщина негромко напевала, и ее высокий, почти детский голос так не вязался с массивным телом, что Ортигоса невольно улыбнулся.

— Подскажите, как мне добраться до этого места, — спросил он у хозяйки, стоя в дверях и протягивая визитку.

Женщина внимательно изучила бумажный прямоугольник и подняла удивленные глаза.

— Вы знаете, что там избавляют от meigallo?

— От чего? — не понял Мануэль.

— Meigallo — злого духа, наводящего сглаз и порчу.

Писатель не поверил своим ушам. Он внимательно посмотрел на хозяйку, думая, что она над ним подшучивает. Но ее лицо было абсолютно серьезным.

— Будьте добры, поясните.

— Охотно, — откликнулась женщина и вышла в коридор вместе с Ортигосой, все еще держа визитку в руке. — В этом месте с незапамятных времен собирались паломники. Это самая известная святыня в Галисии. Именно поэтому туда отправляются те, кто хочет изгнать meigallo или demo[14].

Мануэль наклонился и внимательно всматривался в лицо хозяйки, пытаясь понять, не разыгрывает ли она его. Он был поражен, что подобные суеверия до сих пор существуют. Женщина, должно быть, поняла, что он чувствует, поэтому твердо сказала:

— Я говорю абсолютно серьезно.

Писатель кивнул, но не осмелился произнести ни слова.

— Раз существует Бог, значит, есть и демоны. Их призывают недобрые люди. А бывает, что зло само проникает в душу и превращает жизнь человека в кошмар.

Чувствуя, что с него довольно, Мануэль протянул руку, чтобы забрать визитку. Но хозяйка, сделав шаг назад, крепко держала и не отдавала ее, сурово глядя на собеседника.

— Я поняла, вы из тех, кто ни во что не верит. Тогда позвольте рассказать вам об одном случае.

Ортигоса окинул взглядом коридор. Он уже готов был уйти и оставить женщину наедине с ее бреднями, но хозяйка всегда была приветлива и любезна с ним. К тому же какой писатель откажется от свежей истории? Он пожал плечами и сдался.

— У меня в Ла-Корунье живет племянник. Он учитель математики в школе, а его жена, очень красивая молодая женщина, — социальный работник. Они в браке восемь лет, их дочке сейчас исполнилось пять. Так вот, год назад девочку начали мучить кошмары. Она в ужасе просыпалась и кричала, что в комнате злые люди, которые ее будят и пугают. Сначала родители не обращали на это внимания, решив, что дочку, возможно, кто-то дразнит в детском саду, из-за чего ей и снятся плохие сны. Но ничего не менялось. Малышка продолжала кричать по ночам, племянник с женой прибегали в ее комнату и будили девочку. Но, даже открыв глаза, она продолжала утверждать, что в комнате посторонние, и показывала на стены; при этом на лице ее отражался такой ужас, что родители и сами перепугались. Они отвели дочку к врачу, который сказал, что у нее ночные страхи: бывает, что дети, даже пробудившись, продолжают видеть то, что им приснилось. Доктор дал несколько рекомендаций: избегать стрессовых ситуаций и активных игр перед сном, отказаться от плотного ужина, советовал принять ванну, сделать массаж… Но ничего не помогало. Отчаявшиеся родители обращались к другим врачам и наконец попали к детскому психиатру. Тот обследовал ребенка и сказал, что никаких отклонений нет, просто у девочки очень живое воображение и она верит в то, что ей снится. Доктор прописал малышке снотворное — хоть и весьма мягкого действия, но все же наркотик. Родители вернулись домой и рассказали обо всем моей сестре, которая как раз приехала со своей близкой подругой. Эта подруга и спросила у племянника и его жены: «А почему бы вам не отвести дочку в храм?» Те ответили, что в подобные вещи не верят и своего ребенка к экзорцисту не поведут. На что подруга ответила: «Разумеется, лучше доверить свое чадо психиатру и пичкать его наркотиками. Отведите дочку в церковь — вы же католики, венчались в храме, девочка крещеная… В конце концов, вы ничего не потеряете, посетив мессу». Родители еще некоторое время колебались. Они начали давать малышке снотворное, но оно не помогало. Наконец, отчаявшись, племянник с женой решились. Так совпало, что в тот день был церковный праздник. После окончания мессы племянник подошел к священнику и объяснил, почему они с дочкой пришли на службу. Служитель церкви сказал им следующее: «Сейчас икону Девы Марии будут проносить вокруг храма. Возьмите девочку за руку и пройдите под образом». «И всё?» — спросил отец малышки. «И всё». Племянник с дочкой ждали снаружи, в толпе людей, и видели, как несколько человек сделали точно так, как советовал им священник: нагнулись и прошли под иконой Девы Марии. Племянник решил, что никакого вреда от этого не будет, взял малышку за руку и попытался приблизиться к образу. Но девочка начала кричать как сумасшедшая, упала на землю, визжала, задыхалась и все повторяла: «Нет! Нет! Нет!» Растерянные родители встали около нее на колени; их охватил ужас при виде того, как мучается ребенок. Но тут подбежал священник, схватил вопящую малышку на руки и проскочил вместе с ней под иконой. Хотите верьте, хотите нет, но когда служитель церкви вылез с другой стороны, девочка перестала визжать и полностью успокоилась. Более того, она совершенно не помнила, что с ней только что происходило.

Мануэль глубоко вздохнул.

— Вот и вся история. — Хозяйка вернула ему визитку. — Не знаю, стали ли мой племянник и его жена более религиозными, но их дочку больше не мучают кошмары. С тех пор они каждый год проходят под иконой во время церковного праздника.

* * *

Ортигоса проехал уже почти пятьдесят километров, миновав несколько крупных деревень и небольшой город, а у него все не шла из головы история, рассказанная хозяйкой отеля. Не раз ему попадались указатели на туристические места и архитектурные памятники. Затем Мануэль свернул с шоссе, и таблички исчезли. Писатель решил, что он заблудился, хотя навигатор настойчиво вел его вперед. Впрочем, было все равно: глаз радовали великолепные пейзажи, и у Ортигосы возникло чувство, будто он вырвался из темницы.

Храм и надворные постройки окружало несколько скромных домиков. Мануэль въехал на внушительных размеров парковку, которая сейчас пустовала, добрался до главных ворот и оставил машину под платанами, еще не сбросившими зеленые листья. Выйдя из автомобиля, увидел два ряда ступеней, ведущих к церкви.

Раздался какой-то шум, и, повернув голову, Ортигоса увидел двух пожилых мужчин, которые, не обращая внимания на писателя, открывали алюминиевую дверь строения — судя по выцветшей вывеске с рекламой тоника, бара. Впрочем, украшающему вход баннеру было самое место в антикварном магазине. Прежде чем направиться в храм, Мануэль подошел к платану и оторвал небольшой кусочек коры. Он знал, что всего через несколько дней появившееся желтое пятно с неровными краями станет точно такого же цвета, что и весь ствол. Сестра любила так делать. Они прогуливались по мадридским паркам и по очереди обдирали деревянную чешую. Иногда им удавалось найти почти нетронутый экземпляр с настолько растрескавшейся и вспученной корой, словно платан сам пытался ее сбросить. Детям нравилось отколупывать плотные кусочки; они соревновались, кому удастся оторвать самый большой цельный пласт. Писатель улыбнулся, но тут же загрустил. Он понимал, что, перебирая причиняющие боль воспоминания, которые так долго прятал от себя, всего лишь хочет смягчить свои нынешние страдания.

Мануэль повернулся и, ковыряя кусочек коры, поднялся по ступенькам к храму. Предполагая, что главный вход заперт, он не стал дергать двери, а двинулся вокруг здания. На его стенах были нацарапаны кресты — от земли и настолько высоко, насколько мог дотянуться человек.

Из боковой двери вышла коротко стриженная женщина, резкими, порывистыми движениями натягивая шерстяной жакет. Она сказала:

— Церковь открыта, но вход здесь. Если вы хотите приобрести свечи или что-нибудь еще, я все организую. — И женщина указала на каменную постройку с надписью «Дары Девы Марии».

— Нет-нет, — несколько поспешно ответил писатель. — Я ищу Лукаса, хотя и не уверен, что приехал в подходящий момент. Наверное, мне стоило предварительно позвонить…

Разочарование на лице женщины сменилось удивлением, а затем до нее дошел смысл слов Ортигосы.

— А, так вам нужен отец Лукас? Он здесь. Войдите внутрь и позовите, он в сакристии[15].

Не обращая больше внимания на Мануэля, женщина вытащила из кармана своего бесформенного жакета связку, на которой болталось штук двадцать ключей, и направилась к грубо сколоченной двери сувенирного магазина.

Начинающее пригревать полуденное солнце вливалось потоками через высокие окна нефа церкви, и в его свете плясали пылинки. Внутри было настолько темно, что писателю пришлось остановиться и дать глазам привыкнуть к полумраку.

У передних скамеек стояли на ногах или на коленях несколько человек, в основном женщины. Все они были похожи, но держались обособленно, давая понять, что пришли не вместе. Мануэль двинулся вперед, стараясь не отдаляться от стены, чтобы не оказаться перед алтарем или среди молящихся.

Стены церкви были расписаны примитивными и порой странными фресками, изображавшими части человеческого тела: головы, ноги, руки и даже желтые восковые фигуры взрослых и детей. От подобного творчества у писателя мурашки побежали по телу. Автоматы предлагали имитацию церковных свечей — жалкое подобие тех массивных экземпляров, которые зажигали здесь в прежние времена. Ортигоса бросил в прорезь пятьдесят центов — только для того, чтобы посмотреть, как загорится лампочка на небольшом пластиковом цилиндре под прозрачным колпаком — этакий новомодный счетчик количества молитв святым. Мануэль двинулся по боковому проходу к сакристии, минуя прихожан и слыша произносимые шепотом молитвы. Писателю стало интересно, к кому они обращаются, он взглянул на алтарь и увидел икону, изображающую поразительно молодую и счастливую Деву Марию с полуторагодовалым ребенком на руках. И мать, и дитя, одетые в яркие наряды, улыбались. Ортигоса замер, пытаясь сопоставить эту удивительную трактовку с образом страдающей и раздавленной осознанием своей ответственности Богоматери, который он представил себе, когда побывал на сайте церкви. Видимо, виной тому возраст храма и незнакомые писателю традиции этого региона.

Мануэль вошел в сакристию и увидел женщину, похожую как сестра на ту, что встретила его снаружи. Она сидела за небольшим столом и раскладывала бумаги, которые, несомненно, предназначались для воскресной службы.

— Добрый день! Я ищу… отца Лукаса, — обратился к ней писатель.

В соседней комнате послышался звук отодвигаемого стула, и в дверном проеме появился священник. Увидев Ортигосу, он улыбнулся и подошел, протягивая руку.

— Мануэль, как я рад, что ты решил навестить меня!

Писатель пожал его ладонь, но ничего не ответил.

Сидящая за столом женщина напоминала старомодную школьную учительницу. Это впечатление усиливал оценивающий взгляд, в котором смешивались укор и недоверие. Пытаясь сосредоточиться, она потерла лоб, не сводя глаз с Ортигосы.

— Зайдешь? — Лукас махнул рукой в сторону кабинета, откуда вышел, но, заметив, что Мануэль сомневается, продолжил: — Или прогуляемся и я покажу тебе свое хозяйство? Сегодня чудесный день.

Писатель молча повернулся и пошел к выходу. Священник на секунду задержался у алтаря и перекрестился, затем миновал группу молящихся и догнал своего гостя. Когда Ортигоса вышел из церкви, солнце показалось ему еще ярче, а воздух — еще свежее. Он сделал глубокий вдох, и они с Лукасом молча пошли вдоль стены храма.

— Мануэль, я и правда очень рад тебя видеть. Я надеялся, что ты приедешь, хотя и не был уверен. Не знал, то ли ты еще в Галисии, то ли уже уехал… Как ты?

— Хорошо. — Ответ последовал слишком уж быстро.

Лукас поджал губы и склонил голову набок. Писатель уже был знаком с такой реакцией — он наблюдал ее всякий раз, когда отвечал на вопрос о том, как себя чувствует. Он молчал, не желая продолжать беседу, хотя знал, что священник не отступит. После похорон Ортигоса понял, что Лукас по долгу службы считал себя обязанным не оставлять попытки проникнуть к нему в душу.

— Как тебе наш храм? — спросил священник, бросив взгляд на колокольню.

Мануэль улыбнулся: похоже, собеседник решил зайти с другого конца.

— Издалека кажется впечатляющим.

— А вблизи?

— Не знаю. — Писатель осторожно подбирал слова. — Он кажется несколько… Не пойми меня превратно — место вроде уютное, но вызывает смутную тревогу. Напоминает бывшую больницу, психиатрическую лечебницу или дом престарелых.

Лукас немного помолчал:

— Я понимаю, о чем ты. Это место много веков служило пристанищем для обездоленных. Церковь здесь соорудили не для того, чтобы восхвалять Господа, а чтобы избавиться от греха.

— От греха… — насмешливо пробормотал Мануэль. — Это правда, что здесь изгоняют бесов?

Священник повернулся к писателю, и тому пришлось сделать то же самое.

— Люди приходят сюда, чтобы облегчить разного рода страдания. Но ты же не за этим пришел, так ведь? — резко спросил Лукас.

Ортигоса пожалел о своем выпаде. Он медленно выдохнул, размышляя о том, почему вдруг начал нападать на этого человека. В памяти всплыли слова Элисы о Фране: «Мне казалось странным, что он предпочитает беседу со священником общению со мной». Да, возможно, дело в этом. Но Лукас не виноват.

Мануэль снова зашагал вперед, а священник, все еще чувствуя себя обиженным, несколько отстал. Писатель пытался привести мысли в порядок, прежде чем начинать разговор, но, направляясь сюда, он не придумал никакого плана. Заметил, что все еще держит в руке кусочек коры, и крепко сжал его, словно талисман на удачу. Он задумчиво колупал свою добычу ногтем, отрывая частичку за частичкой и слыша тихий звук ломающегося дерева, который отпечатался в его памяти с детства. Годами Мануэль не думал о нем и удивился, насколько живы в его душе эти звуки из прошлого.

Наконец священник не выдержал и заговорил:

— Послушай, Альваро был моим другом. Я буду оплакивать его уход из жизни до конца своих дней. Могу представить, как ты себя чувствуешь. Я рад, что ты приехал, но если хочешь задержаться здесь, перестань вести себя так, будто все знаешь лучше других, и прояви уважение. Многие люди любили Альваро. И если ты не знал об их существовании, это не умаляет ценности их чувств. Я не собирался тебе рассказывать, потому что не думаю, что ты это одобришь, но идея пригласить девятерых служителей церкви на похороны Альваро принадлежала Эрминии. Родственники уведомили меня и приходского священника, а маркиза велела провести скромную церемонию. Остальным служителям экономка заплатила из своего кармана. Каждый из них получил около пятидесяти евро. Эрминия хотела почтить память человека, которого любила как сына, и организовать достойную службу, чтобы родственники не похоронили его тихо и стыдливо. Именно она пригласила народ на прощальную службу и позаботилась о репутации Альваро, ведь в этих краях присутствие менее пяти священников на похоронах считается оскорблением для покойного.

Ошеломленный писатель взглянул на Лукаса.

— Да, Мануэль, эти примитивные традиции, которые тебя забавляют, — дань уважения, любовь в истинном своем проявлении. Именно из этих побуждений работники винодельни оплатили девять месс, которые мы провели в этом храме. Скажу тебе правду: заботу о благополучии человека даже после его смерти я считаю наивысшим свидетельством любви. Ты хороший человек — просто сейчас уязвлен и страдаешь. Но это не дает тебе права смеяться над нами. А теперь скажи, зачем ты приехал.

Писатель вздохнул и поджал губы, понимая, что получил по заслугам.

— Из-за Элисы.

— Элисы? — повторил священник. Он удивился и насторожился.

Ортигосе не хотелось раскрывать истинные причины, по которым он задержался в Галисии, но и врать Мануэль не желал. Он стыдился своих предположений и предпочел бы ответить искренне, однако для откровенности пока было рано.

— Вчера я поехал в Ас Грилейрас, чтобы навестить могилу Альваро. — Наполовину правда, наполовину ложь. — И встретил там мать Самуэля. Она одержима идеей, что ее жених не покончил жизнь самоубийством.

Лукас молча шел вперед и смотрел под ноги. Судя по всему, слова Ортигосы его ничуть не удивили. Писатель решил рискнуть и забросить еще наживку. Если священник готов обсуждать странные обстоятельства, окружавшие смерть Франа, возможно, удастся разговорить его и узнать что-то новое об Альваро. Все-таки Лукас — единственный, кто продолжал общаться с ним, если исключить деловые вопросы.

— Помнишь гвардейца, который ждал меня у ворот после похорон? Так вот, он тоже намекнул, что в расследовании гибели Франа были кое-какие неувязки.

Священник повернулся и посмотрел прямо в глаза писателю. Тот понял: Лукас прикидывает, что именно известно Мануэлю, и решил подбросить еще немного информации:

— Тот лейтенант объяснил мне, что допрашивал тебя, но ты ничего не сказал.

— Потому что это тайна…

— …исповеди, да, я знаю. А еще он утверждает: ты был уверен, что Фран не собирался покончить с собой.

— Я и сейчас в этом уверен.

— А если ты так думаешь и считаешь обстоятельства смерти младшего сына старого маркиза подозрительными, да к тому же видишь, как страдает Элиса, почему не расскажешь о том, что тебе известно?

— Потому что иногда лучше не говорить ничего, чем раскрыть лишь часть правды.

Мануэль почувствовал, как внутри закипает гнев. Его механизм самоконтроля работал на пределе.

— А скажи-ка, священник, со мной ты будешь откровенен или раскроешь лишь часть правды? Я не хочу тратить время впустую. Я уже устал от того, что все кругом врут: Альваро, его секретарь, Эрминия… Кроме того, ты прав, — писатель окинул взглядом пейзаж, — сегодня прекрасный день и я могу сделать миллион полезных вещей, а не наблюдать за тем, как мне вешают лапшу на уши.

Лукас несколько секунд мрачно смотрел на Ортигосу, а затем снова двинулся вперед. Мануэль понял, что повысил голос, и разозлился на себя. Он резко выдохнул и, ускорив шаг, догнал священника. Тот что-то говорил, но так тихо, что писателю пришлось подойти поближе, чтобы хоть что-то расслышать.

— Я не могу рассказать тебе о том, о чем Фран поведал мне на исповеди, — сказал Лукас, — но поделюсь тем, что видел, что чувствовал и какие выводы сделал.

Ортигоса молчал. Он понимал: любое его замечание может привести к тому, что священник передумает и больше не откроет рта.

— Я отпевал старого маркиза в церкви родового имения. Все родственники переживали, но каждый по-своему. Альваро стоял в первых рядах и был очень серьезен, осознавая груз ответственности, который унаследовал после смерти отца. Сантьяго тоже оплакивал покойного, но в иной манере: раздражался и злился, будто старик, скончавшись, очень его подвел. Я уже сталкивался с таким: дети часто думают, что родители всегда будут рядом, и реагируют на их смерть непредсказуемо; бывает, что и сердятся. Что же касается Франа… Если средний сын нуждался в отце, то младший его любил, и эту боль невозможно описать словами. Я заметил, что состояние Франа волновало всех — наверное, они понимали, сколь велика глубина его горя. После похорон юноша не захотел вернуться в дом и продолжал сидеть у могилы отца. Альваро сопровождал меня до дверей церкви и сказал, что очень озабочен состоянием брата. Я успокоил его, зная, что в такой ситуации страдания — норма. Это цена, которую мы платим за любовь. — Лукас искоса взглянул на Мануэля. — Я посоветовал Альваро позвонить мне, если он решит, что я могу чем-то помочь, но только если Фран будет готов общаться со мной. Часто люди мучаются, но категорично отказываются от помощи, руководствуясь предрассудками или боясь показаться слабыми. Ты это знаешь лучше, чем кто-либо другой. Фран позвонил мне поздно вечером, после десяти, и попросил приехать. Пока я добрался, был уже, наверное, двенадцатый час. Дверь церкви оказалась приоткрыта. Я толкнул ее и увидел младшего сына маркиза. Он сидел в первом ряду, а рядом лежал нетронутый бутерброд и стояла банка кока-колы. Горели свечи, остальное освещение было погашено. Фран попросил, чтобы я его исповедовал. И держался с достоинством: не как избалованный ребенок, а как мужчина. Он понимал, сколько огорчений принес родным, осознавал свои ошибки и был твердо намерен исправиться. Я отпустил ему грехи, Фран причастился. Когда мы вернулись к скамье, он улыбнулся и схватил бутерброд, сказав, что умирает с голоду. — Священник повернулся и посмотрел на писателя. — Понимаешь, что это значит? Младший сын маркиза воздерживался от пищи, готовясь к покаянию и причастию. Он не исповедовался уже много лет, но не забыл, каков путь к Богу. Человек, который так чтит веру, никогда не покончил бы жизнь самоубийством. Это сложно объяснить скептикам или стражам порядка, но поверь: Фран не стал бы совершать суицид.

Мануэль размышлял над этими словами, пока они продолжали шагать дальше, отметив, что Лукас назвал его скептиком. У бокового входа в церковь он заметил двух женщин, которых принял за сестер. Судя по поведению, они ждали их со священником: нервные улыбки, горящие глаза и беспокойные движения выдавали почти детский восторг. Лукас сначала было встревожился, но потом понял, в чем дело, и тихо извинился перед собеседником.

Женщина, которая разбирала бумаги в сакристии, заговорила первой:

— Вы Мануэль Ортигоса, ведь так?

Писатель улыбнулся и слегка кивнул. Когда его узнавали, он всякий раз испытывал удовольствие и в то же время почему-то удивлялся.

— Когда вы вошли, я сразу подумала, что ваше лицо кажется мне знакомым, но не могла понять почему. Но когда отец Лукас произнес «Мануэль»… я сразу побежала к кузине. — Вторая женщина заулыбалась, нервно сжимая руки. — Именно она первой прочла ваши книги, а с ее подачи и все остальные — члены религиозной общины, женской ассоциации…

Ортигоса протянул руку, и его читательницы наперегонки бросились пожимать ее. Та, что до сих пор молчала, едва сдерживала слезы. Мануэль, поддавшись внезапному порыву, обнял ее. Женщина разрыдалась.

— Подумаете еще, что я глупая гусыня, — пробормотала она, всхлипывая и икая.

— Да нет, что вы. Я глубоко тронут. Большое спасибо за то, что читаете мои книги и рекомендуете их другим.

Слезы снова покатились по лицу поклонницы творчества Мануэля. Кузина обняла ее, не переставая говорить:

— Очень жаль, что мы не знали о вашем визите, иначе принесли бы все ваши книги и попросили подписать. Но, может быть, вы еще когда-нибудь приедете…

— Не знаю, — уклончиво ответил писатель, глядя в сторону.

Лукас пришел ему на помощь:

— Достаточно, хватит досаждать Мануэлю; он приехал не для того, чтобы раздавать автографы. — Взял Ортигосу за руку и двинулся дальше.

— Они вовсе не досаждают, — возразил писатель, и женщины снова заулыбались.

— Может быть, сфотографируемся на память? — предложила та, что по большей части молчала.

Не обращая внимания на недовольный вид Лукаса, Мануэль встал между женщинами и сделал снимок на телефон одной из них — сами читательницы были слишком взволнованы и не могли справиться с задачей. Они распрощались. Мужчины двинулись дальше, а женщины стояли на том же месте, держась за руки, улыбаясь и глядя им вслед. Писатель и священник шли молча, пока не удалились на достаточное расстояние, чтобы никто их не услышал. Ортигоса заговорил первым:

— Ты прав. Ногейра не владеет полнотой информации относительно поведения Франа в ту ночь. Лейтенант мог решить, что младший сын маркиза исповедовался, чтобы уйти в мир иной с чистой совестью. Многие из тех, кто собирается покончить жизнь самоубийством, предварительно приводят в порядок свои дела.

Лукас кивнул:

— Да, но они делают это не ради заботы об окружающих. Тем, кто лишает себя жизни, не хватает эмпатии, они не могут справиться с обстоятельствами и наладить контакт с другими людьми. Фран же переживал по поводу родных и чувствовал свою ответственность за них. Что бы ни было у него на уме, он не бежал от проблемы, а пытался ее решить. Да, мне, к сожалению, встречались те, кто задумал самоубийство, но они вели себя совершенно по-другому. Ведь мы еще целый час общались с Франом после исповеди… — Священник помолчал, вспоминая. — Говорили о покойном маркизе, об Альваро и Сантьяго, о счастливых детских годах, смеялись над нашими проказами. После смерти отца Фран задумался о том, как важно, чтобы близкие были рядом. Когда рука старого маркиза выскользнула из его ладони, он понял, что перестал быть чьим-то сыном и остался один. И в тот же момент увидел Элису и ее слегка увеличившийся живот, где рос их ребенок, — и осознал, что все изменилось. Пришла пора стать отцом и держать своего малыша за руку. Когда я уходил, Фран с аппетитом поедал бутерброд, а на лице его было такое выражение, будто он начинает новую жизнь.

— И как ты объясняешь его смерть?

— Версию о самоубийстве я точно отметаю.

— Несчастный случай? — Мануэль вспомнил теорию Ногейры. — Фран искал утешения и способа облегчить страдания, ошибся, рассчитывая дозу…

— Нет. Ты его не видел, а я был там. Фран сказал, что еще немного посидит в церкви, а потом погасит свечи и запрет дверь.

— Полагаешь, что кто-то мог…

— Я не могу этого утверждать, — веско сказал священник. — Хотя то, о чем мне рассказал младший сын маркиза на исповеди, дает основания полагать, что ему могла грозить опасность.

— Какие-то проблемы, связанные с семьей?

Лукас кивнул.

— А кому-то еще об этом было известно?

— Не знаю, но полагаю, что те, о ком шла речь, могли узнать, что Фран в курсе.

— И что же это за люди? — не выдержал Мануэль.

— Я не сказал бы тебе, даже если б знал. Как ты не понимаешь, что я не могу нарушить тайну исповеди? — Голос священника звучал негодующе. — Но Фран мне ничего не сказал.

— Я думал, что когда каешься…

— Это же не допрос. Человек хочет снять груз с души, что непросто. Иногда приходится встречаться несколько раз. Младший сын маркиза не исповедовался много лет, поэтому я решил не давить на него, особенно учитывая, что Фран наконец стал на путь истинный. Я думал, что у нас впереди еще много времени. — Лукас помолчал. — В любом случае — хотя это только мое мнение — он еще не принял решение, лишь поделился опасениями, что может произойти нечто ужасное. Но Фран не был до конца уверен — возможно, поэтому и не торопился делиться подробностями.

— Что было потом? Ты ушел, а юноша остался один?

— Ну… — Священник явно колебался.

— Что?

Лукас как будто пытался решить, открывать Мануэлю всю правду или нет. Писатель ждал, что сейчас получит ключ к разгадке тайны.

— Я пошел к выходу по темной тропинке между деревьями, подсвечивая дорогу фонариком в мобильном телефоне, а потом услышал шум, обернулся и увидел, как кто-то входит в церковь.

— И кто это был?

— Не знаю. Я уже был достаточно далеко, вокруг стоял мрак, а фигура, озаряемая светом свечей, лишь на секунду показалась в дверях и исчезла внутри.

— И все-таки ты знаешь, кто это, — настаивал писатель.

— Я не уверен, поэтому и предпочел ничего не говорить.

— Кто же? — наседал Ортигоса. — Скажи мне.

— Думаю, что это был Альваро.

Мануэль застыл на месте.

— В этом нет ничего странного, — поспешил объяснить Лукас. — Я уже говорил, что Альваро был очень озабочен состоянием брата. Когда на следующее утро мне сообщили о смерти Франа, я вспомнил, что кого-то видел. Но чем больше думал об этом, тем меньше был уверен. И в конце концов решил промолчать.

— И?..

— Я задал вопрос Альваро.

— Ты спросил у него?

— Да. Он сказал, что той ночью не приближался к церкви. Я решил, что ошибся. Не знаю, кто это был, но я принял его за Альваро, вот и всё.

— Он заявил, что не ходил в храм, а ты поверил.

— Альваро никогда не врал.

— Прости меня, Лукас, но, исходя из своего опыта, я сочту это неудачной шуткой.

Священник проигнорировал это замечание.

— Я рассказал Альваро, что Франа беспокоило нечто связанное с семьей. В другой ситуации я не сделал бы этого, но юноша только что скончался, Альваро стал главой семьи и… в общем, надо было ввести его в курс дела. Он внимательно слушал, и по его реакции я понял, что он догадывается, о чем речь.

Мануэль повернулся лицом к Лукасу и остановился, твердо решив выжать из него все, что можно.

— Фран поделился своими опасениями, что может случиться нечто ужасное, и умер. Ты рассказал об этом Альваро, и он тоже скончался.

Священник нахмурился. Похоже, направление мыслей писателя было ему совсем не по душе.

— Эти смерти не связаны между собой. С момента похорон Франа и до ДТП, в котором погиб Альваро, прошло три года.

Ортигоса прекрасно понимал, что доверие — это всегда риск. Все равно что стоять на краю пропасти. Можно довериться инстинкту, от которого в течение многих сотен лет зависело выживание человеческого рода. Писатель уже превратился в первобытного охотника, который живет внутри каждого из нас. За последние пять дней мир, который казался Мануэлю устоявшимся и прочным, разрушился, осталось лишь отупляющее оцепенение. И с этим он ничего не мог поделать.

Ортигоса закрыл глаза и вздохнул.

— Возможно, ты ошибаешься.

— Но…

— Именно поэтому я до сих пор не уехал из Галисии. Некоторые факты говорят о том, что Альваро погиб не в результате несчастного случая.

Лукас сочувственно смотрел на писателя.

— Мануэль, я знаю, такие вещи иногда трудно принять…

— Выслушай меня, черт возьми! Я делюсь не своими предположениями, а версией, которую выдвинула Гвардия. В противном случае меня бы уже давно здесь не было.

Священник заговорил — не торопясь и набравшись терпения, словно успокаивал ребенка:

— Когда нам сообщили печальную новость, я поехал вместе с Сантьяго в больницу. При нас констатировали смерть Альваро. Гвардеец сообщил, что тот попал в ДТП: вылетел с дороги на прямом участке трассы, других автомобилей поблизости не было. Мануэль, это несчастный случай.

— Ну разумеется. А Фран покончил с собой, несмотря на рану на голове и царапины на носках ботинок. Церковь закрыта, ключ не нашли, хотя парень не мог держаться на ногах… Ты не думаешь, что во всем, что касается членов этой семьи, между официальной версией и правдой лежит огромная пропасть?

Лукас побледнел.

— Я не знал об этом… — Он набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул. — А что случилось с Альваро, по мнению Гвардии?

Мануэлю хотелось рассказать обо всем, включая то, что Гвардию в данном случае представляет судмедэксперт, которой велели не проводить вскрытие, лейтенант-пенсионер да он сам. Писатель горел желанием поделиться подробностями и обсудить все, что его тревожит. Но он дал слово Офелии и Ногейре, что не будет упоминать об их участии. Ортигоса понимал, что доверие — палка о двух концах и священник расскажет немногое (или вообще ничего), если не будет рассчитывать на взаимную откровенность. И в то же время полагал, что раскрывать карты полностью пока рано.

— Не знаю. Как раз это я и пытаюсь выяснить. Я даже не уверен, что могу доверять тебе. Возможно, наша беседа — моя серьезная ошибка.

Фотография мальчика со спокойным взглядом, лежащая во внутреннем кармане пиджака, вдруг напомнила о себе, словно живая. Писатель прижал руку к груди, как будто внезапно испытал резкую боль. Лукас смотрел ему прямо в глаза.

— Ты можешь мне доверять.

Ортигоса немного помолчал:

— Я уже это делаю. Но чтобы полностью открыться, иногда требуется время. Ты сам только что сказал.

— Если я чем-то могу помочь, обращайся. Не хочу оставаться в стороне.

Мануэль кивнул:

— Мне нужно подумать. Сейчас я в замешательстве. Если кто-то узнает о нашем разговоре, у меня могут быть большие проблемы.

— Во что ты вляпался?

— Лучше спроси, во что вляпался Альваро, — раздраженно ответил писатель.

— Уверен, он не сделал ничего плохого.

— Ты уверен? Как ты можешь быть уверен? — Ортигоса повысил голос. — Думаешь, тебе все известно? А ты знаешь, что в момент смерти на пальце Альваро не было обручального кольца? И что он вместе с братом имел обыкновение посещать бордель? — Мануэль вспомнил рассказ Мей и фразу: «У него есть доказательства, что ты убийца». Ее произнес человек, который звонил из телефона-автомата и думал, что разговаривает с Альваро.

Лукас зажмурился и закрыл лицо руками. Писатель продолжал наседать:

— Да, мой муж-гомосексуал, как оказалось, любил посещать шлюх и даже отдыхал с одной и той же девкой. Что ты на это скажешь? Все так же будешь его защищать? Глядя мне в глаза, заявишь, что Альваро никогда не врал? — Ортигоса уже кричал, его трясло от злости, а слезы жгли глаза. Он отвернулся от священника и отошел на пару шагов. Никто не должен видеть, как он плачет.

Лукас отнял руки от лица — он был потрясен. Прошептал:

— Я ничего не знал.

— Какая разница, — горько ответил писатель. — Даже будь ты в курсе, то ничего не сказал бы мне, правда?

— Мануэль, — сказал Лукас, подойдя ближе, — я уверен лишь в том, что тот Альваро, с которым я провел рядом столько времени, был хорошим человеком. Возможно, у его поступков есть причина…

Ортигоса упрямо замотал головой, не сводя взгляда с окружающего пейзажа, который расплывался перед глазами.

— Вижу, ты ничего не хочешь слышать, но я понимаю, что ты чувствуешь. Равнодушие, оцепенение, притворное спокойствие, депрессия, бессонница, постоянная вялость, приступы раздражения или ярости — это вполне нормальные вещи. — Священник положил руку на плечо Мануэлю.

Тот сбросил ее, резко развернувшись к Лукасу.

— Не морочь мне голову своими дешевыми психологическими приемами. Я не собираюсь слушать, как какой-то экзорцист, окончивший семинарию, увещевает, что злиться нормально. Разумеется, я взбешен. Причем до такой степени, что удивляюсь, как меня еще не разорвало. Но больше всего меня раздражает постоянная ложь. Это отвратительно! Как мне не впадать в ярость, если на каждом шагу я натыкаюсь на новые доказательства того, что человек, которого я вроде бы хорошо знал, вдруг превратился в незнакомца? Успешный бизнесмен, аристократ, из семьи рьяных католиков, любитель шлюх… Как мне не злиться, если каждый день, просыпаясь, я боюсь вляпаться в новую кучу дерьма? Я уже не могу попросить объяснений у Альваро и должен в одиночку тащить постыдный груз. А что хуже всего, он оставил свое мерзопакостное наследство мне. Будто я выиграл в лотерею или получаю компенсацию за унижения.

Боль и обида, которые так долго терзали писателя, излились потоком язвительных и желчных слов. Охваченный слепой яростью, он больше не мог сдерживаться. Никогда еще Мануэль не испытывал подобных эмоций, которые одновременно иссушали его и придавали сил. Он замолчал, все еще дрожа и стиснув зубы так, что свело челюсти. Он потерял контроль над собой. Пора убираться отсюда.

— Священник, ты и правда хочешь мне помочь? — устало спросил Ортигоса, не питая особой надежды.

— Чем только смогу, — спокойно ответил Лукас.

— Только больше никакой лжи и недомолвок. — И Мануэль двинулся к выходу.

— Даю слово, — донеслось ему в спину.

Он шел не оглядываясь и чувствовал на себя взгляд священника, пока не завернул за угол, к лестнице. Замедлив шаг, спустился к растущим у ее подножия платанам. «Нет, так нельзя», — вспомнил Мануэль собственные слова. Вид величественно возвышающихся деревьев несколько успокоил его. Он нырнул в отбрасываемую кронами тень, словно раненое животное, ищущее убежище, и глубоко вздохнул, пытаясь восстановить душевное равновесие. Воздух пах вчерашним дождем, сеном и древесиной. Мануэль понимал, что внутренний голос прав: хватит заниматься саморазрушением. Каждый мускул его тела болел, обессиленный постоянной борьбой и моральным истощением. Мей, Ногейра, Лукас… Писатель огляделся в надежде обрести спасение. Выцветшая и заржавевшая вывеска бара в дальнем конце улицы одновременно и манила, и отталкивала его. Не в силах сопротивляться, Ортигоса решил поддаться желанию и пошел по направлению к заведению, мечтая о желанной передышке.

За стойкой он увидел двух мужчин. Тот, что постарше, резал хлеб и сыр и оживленно болтал на галисийском с парочкой местных жителей, которых Мануэль заметил у входа, когда приехал. К ним присоединились еще двое посетителей; все они пили вино из белых фарфоровых чашек. Бар занимал помещение площадью не более двадцати квадратных метров, и из мебели здесь была лишь пара столиков по обе стороны от входа и штук шесть стульев. Одна дверь вела в туалет, о чем гласил прикрепленный к ней листок бумаги с надписью от руки; другая, за баром, — в кухню, откуда можно было попасть в жилую часть дома. В кухне хозяйничала женщина примерно того же возраста, что и мужчина за баром, и в полуоткрытую дверь были видны лишь массивный деревянный стол и старомодные занавески на окне. За стойкой не было привычных рядов бутылок. На полке, которая больше подходила для гаража, стояли белые чашки и кувшины, семейные фотографии в разномастных рамках, навевающий грустные мысли календарь похоронного бюро и доска, где было указано, что сегодня в меню бульон, что подтверждали доносящиеся с плиты ароматы. Контраст между безупречно чистой кухней и небрежно обставленным помещением бара наводил на мысль, что муж и жена разграничили зоны ответственности.

Мануэль указал подбородком на чашки с вином, которые держали посетители.

— Можно мне то же самое?

Мужчина помоложе наполнил чашку, а тот, что постарше, положил на тарелку ломти хлеба и сыр и подвинул угощение к писателю, не говоря ни слова. Ортигоса потягивал напиток и закусывал сыром — очень нежным, но с на удивление сильным запахом. Он съел все, понял, что голоден, и заказал еще вина.

Посетители оживленно болтали, периодически раздавался смех. Прислушавшись, Мануэль разобрал кое-что из галисийского диалекта, но быстро потерял интерес. Ему было видно хлопочущую на кухне хозяйку, а пожилой мужчина, который стоял, опершись о стойку с видом крестного отца, принимающего у себя друзей, видимо, приходился ей мужем. Похоже, владельцы заведения не имели привычки лезть гостям в душу, и писателя это вполне устраивало. Бушевавшие внутри эмоции постепенно улеглись, и к Ортигосе вернулось самообладание. Он посмотрел на свои ладони, проверяя, не дрожат ли после налетевшей на него эмоциональной бури, и увидел коричнево-желтые следы на ногтях большого и указательного пальцев: следы того, что он нервно теребил кусок коры платана, отколупывая от нее маленькие кусочки. Из прежнего опыта Мануэль знал, что отмывать и оттирать руки бесполезно — пятна останутся на пальцах еще на несколько дней.

— Можно мне немного бульона? — спросил писатель.

Мужчина помоложе усадил его за стол, принес кувшин с вином, половинку каравая ароматного темного хлеба и две тканевые салфетки: одна служила подставкой под тарелку, другую следовало постелить на колени.

Ортигоса сидел спиной к двери. Ему был хорошо виден телевизор, где без звука шла какая-то местная передача. Практически сразу перед писателем поставили огромную тарелку с бульоном. Молодой человек предупредил, что кушанье очень горячее. Мануэль вдохнул насыщенный аромат, осторожно опустил ложку в дымящуюся жидкость и ощутил насыщенный вкус овощей и сала. Такой суп — настоящее благословение для утомленного тела и духа, долгожданный источник сил для путешественника, возможность согреться в холодную зимнюю ночь. Съев половину, писатель взял миску обеими руками и допил бульон прямо из нее. Он мерно глотал, чувствуя, как обжигающая жидкость достигает желудка. Тарелка полностью закрывала ему обзор, и все ощущения сосредоточились на примитивном уровне. Ортигоса доел плотный темный хлеб — настолько вкусный, что ему казалось, будто он пробует такой впервые. Вместо десерта он взял еще сыра, запивая его свежесваренным кофе, который хозяйка принесла из кухни в стакане. Для этого ей пришлось выйти на улицу и обойти дом кругом.

За это роскошное угощение Мануэль заплатил совсем немного. Он искренне поблагодарил владельцев заведения и распрощался. Писатель чувствовал себя возродившимся, словно обрел идеальное пристанище — вроде тех домов, что изображают на рождественских открытках, уютный уголок, о котором мечтают все. Он дошел до группы платанов, отломил еще один кусок коры и, чтобы видеть его постоянно, положил добычу на приборную доску своего «БМВ».

Теперь Ортигоса был готов к возвращению в Ас Грилейрас.

Кофеёк

Мануэль остановился у живой изгороди из гардений, где стояли еще два автомобиля: черный внедорожник ветеринара и белый пикап, припаркованный у входа в сад, с откинутым задним бортом.

По направлению к конюшне шел Сантьяго. Он был одет в синюю облегающую рубашку с длинными рукавами и штаны, заправленные в сапоги для верховой езды. Новоиспеченный маркиз тоже заметил писателя, потому что застыл на месте. Было очевидно, что появление незваного гостя ему не по вкусу: об этом свидетельствовало и холодное выражение лица, явно говорящее о том, что визит не ко времени, и пристальный взгляд, который не отрывался от Мануэля, и поза, в которой Сантьяго замер на тропинке, словно архангел, охраняющий ворота в рай.

Но смутить писателя было не так-то просто. Ортигоса держался уверенно. Он не торопясь снял пиджак и аккуратно положил его на заднее сиденье машины, запер ее и твердым шагом направился к маркизу. Несмотря на демонстрируемое недружелюбие, Сантьяго заговорил первым — явное свидетельство того, что приезд Мануэля его нервирует.

— Я не знал, что вы еще в Галисии. Думал, уехали сразу после похорон.

Писатель улыбнулся:

— Я собирался, но возникла пара неотложных дел, поэтому пришлось задержаться.

— Вот как? — сдержанно ответил маркиз, но на лице его отразилось сомнение, и Ортигоса даже хотел поинтересоваться, что не так.

— Полагаю, вы могли бы помочь мне поскорее с этим покончить.

Вероятно, перспектива скорого отъезда Мануэля обрадовала Сантьяго, но отреагировал он все же осторожно:

— Разумеется, если это в моих силах.

— В ваших, — категорично заявил писатель. — Альваро ведь из-за вас сюда приехал.

Маркиз впервые отвел глаза — правда, всего на секунду, а когда снова посмотрел на Ортигосу, то уже вернул самообладание, хотя явной неприязни не скрывал.

— Я не понимаю, о чем вы. — И он повернулся, намереваясь продолжить путь к конюшне.

— Я знаю, что вы обращались к Гриньяну с просьбой выдать вам триста тысяч евро. Это огромная сумма. Юрист позвонил Альваро, и тот счел ситуацию достаточно серьезной, чтобы приехать в Галисию лично.

Сантьяго снова посмотрел в сторону и поджал губы, ведя себя почти как ребенок. Было очевидно, что маркиз не привык отчитываться перед окружающими в своих действиях, и такой поворот ему определенно не нравился. За свою карьеру преподавателя Мануэль не раз сталкивался со строптивыми студентами и знал, как себя вести. Втайне испытывая удовольствие, он отчеканил:

— Смотрите мне в глаза!

Маркиз повиновался, прожигая писателя взглядом за то, что тот заставляет его пережить такое унижение.

— Альваро приехал сюда и, разумеется, денег не дал. Я хочу знать, для чего вам потребовалась такая сумма.

Поджатые губы Сантьяго растянулись в презрительной ухмылке. Он громко фыркнул, выражая свое презрение.

— Это не ваше… — Тут маркиз осекся и, не закончив фразу, прикусил губу.

— Да, как вы уже и сами поняли, теперь это мое дело, — спокойно ответил Ортигоса.

Его собеседник обреченно вздохнул:

— Ну что ж… — Сантьяго торопливо выплевывал слова, словно стараясь поскорее завершить этот неприятный разговор. — Мне были нужны деньги, чтобы купить коня. В прошлом году Альваро согласился увеличить количество лошадей, рассматривая их как инвестиции. Гриньян знал об этом и в течение нескольких месяцев занимался пополнением конюшни. Несколько дней назад мне представилась возможность заключить хорошую сделку — приобрести скаковую лошадь, но ответ нужно было дать быстро. Я обратился за деньгами к брату, однако из-за предыдущей неудачной покупки Альваро перестал доверять моим суждениям и отказал. Вот и всё.

— И он приехал лишь затем, чтобы сообщить, что не даст денег?

— Я понятия не имею, почему брат принимал те или иные решения. Думали, я смогу вас просветить насчет этого? У Альваро было немало деловых встреч, и он никогда не предупреждал о своем прибытии или отъезде. — Лицо Сантьяго расслабилось, он даже изобразил жалкое подобие улыбки. — Впрочем, вас он, похоже, тоже не ставил в известность.

Мануэль с интересом посмотрел на маркиза: оказывается, тот еще не всю смелость растерял… Интересно, насколько его хватит? Он решил проигнорировать последнюю фразу собеседника и тоже ответить колкостью:

— «Разве я сторож брату моему?»[16]

Сантьяго резко вскинул голову. Что это, тревога или негодование? Маркиз удивился или испугался, когда ему намекнули на библейский сюжет о Каине и Авеле?

Услышав крики и смех Самуэля, собеседники повернулись к дому. Катарина несла мальчика на руках, а за ней шли Элиса и Висенте с охапками цветов, которые погрузили в открытый багажник пикапа. Малыш снова пронзительно заверещал:

— Дядя! Дядя!

И начал вырываться из рук тети. Катарина подошла к тропинке и поставила ребенка на землю. Тот помчался к Мануэлю и Сантьяго. Маркиз широко раскинул руки, собираясь обнять мальчика, но тот пробежал мимо него и обхватил ноги писателя. Ортигоса в замешательстве уставился на Самуэля. Он был тронут, однако ситуация сложилась неловкая. Сантьяго выпрямился и погладил племянника по затылку, но малыш не обращал на дядю никакого внимания. Тогда маркиз направился в сторону дома. Проходя мимо жены, он наклонился к ней и что-то тихо сказал. Катарина опустила голову и молча последовала за супругом. Мануэль не расслышал слов Сантьяго, а вот Элиса и Висенте могли. Они обменялись взглядами. Мать Самуэля принялась возиться с цветами, а ее спутник подошел к пикапу и так сильно хлопнул дверцей, что все вздрогнули и посмотрели на него, включая маркиза.

Писатель поднял малыша, обнял и начал болтать с ним, одновременно ощущая напряжение, повисшее в воздухе. Сантьяго уже скрылся из виду, но остальные не торопились уходить. Катарина замерла на тропинке, словно раздумывая, подойти к Мануэлю или присоединиться к Элисе и Висенте. Прошло несколько секунд, которые показались Ортигосе вечностью. Наконец жена маркиза нерешительно двинулась в его сторону. Подойдя ближе, она сделала вид, что поправляет волосы, тогда как на самом деле смахнула слезы. Влажные глаза ее выдавали.

— Добрый день! — сказала Катарина, протягивая Мануэлю маленькую крепкую руку с коротко стриженными ногтями, покрытыми облезшим зеленым лаком. Невысокого роста, плотно сложенная, но не полная, загорелая, что свидетельствовало о привычке работать на свежем воздухе. — Меня зовут Катарина. Мы уже виделись в офисе Гриньяна, но не познакомились…

— Очень приятно, — ответил Мануэль, одной рукой держа мальчика, а другую протянув маркизе.

— Жаль, что меня не было, когда вы осматривали оранжерею. Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя лучше? Висенте сказал, у вас голова закружилась…

Ортигоса развел руками:

— Сам не понимаю, что это было.

Катарина улыбнулась. Похоже, она была рада отвлечься от того, что только что произошло.

— Неудивительно. Жара, повышенная влажность, сильный аромат цветов… Вот организм и не выдержал.

— Ваши гардении просто восхитительны. — Писатель указал на пикап. — Вы их продаете?

— Да. — В голосе маркизы звучала гордость. — Большинство наших клиентов — парфюмеры и садоводы, но иногда мы поставляем букеты для особых случаев. Например, эти цветы отвезут в поместье моих родителей — в эти выходные там будут играть свадьбу. Мне нравится заниматься гардениями. — Катарина замолчала, и лицо ее омрачилось. Бросив взгляд в сторону дома, она добавила извиняющимся тоном: — Сантьяго против того, чтобы я работала.

Мануэль понимающе кивнул. Висенте завел пикап, и это стало сигналом к окончанию разговора.

— Нам пора. — Жена маркиза протянула руки к Самуэлю, и тот доверчиво к ней потянулся. — Надеюсь, вы еще к нам заедете. По утрам я всегда в оранжерее.

— Возможно, я вас навещу.

Ортигоса наблюдал за тем, как вся группа погрузилась в машину. Элиса и ее сын помахали писателю, когда пикап проезжал мимо. Мануэль проводил автомобиль взглядом. В усадьбе стало тихо. Солнце стояло высоко, а легкий ветерок шелестел листьями. Застигнутые врасплох неожиданной для сентября жарой, птицы молчали. Ортигоса вытащил из кармана телефон и набрал номер Гриньяна. Ему ответил сонный голос юриста. Часы показывали четыре — вероятно, звонок прервал послеобеденную сиесту. Мануэлю было на это плевать.

— Я только что говорил с Сантьяго. Он не стал отрицать, что просил у Альваро денег. Сказал, что хотел купить коня. А еще что вы были в курсе проекта по увеличению количества лошадей в имении.

— Так… Погодите минутку, я соберусь с мыслями… — Похоже, Ортигоса и впрямь разбудил Гриньяна. — Верно, в прошлом году братья приобрели несколько скакунов, включая одну клячу из Англии. На той сделке настаивал дон Сантьяго, и она оказалась крайне неудачной. С тех пор новых поступлений не было. Хотя два или три месяца назад шли разговоры о том, чтобы взять племенную кобылу. Я не особенно разбираюсь в конях, зато слежу за ценами и по своему опыту могу сказать, что лошадь не стоит трехсот тысяч евро. К тому же если деньги нужны были бы для покупки скакуна, маркиз сказал бы мне об этом.

Писатель молчал, обдумывая слова Адольфо.

— Мануэль, надеюсь, вы не сказали дону Сантьяго, что информацию получили от меня?

— Поверьте мне, Гриньян, вам не об этом стоит беспокоиться.

И Ортигоса повесил трубку. Защищая глаза от солнца ладонью, он посмотрел на верхний этаж дома: вроде бы в одном из окон появилась темная фигура. Она не двигалась, не выдавая своего присутствия, но и не пряталась. «Старуха постоянно здесь и пристально за всем следит».

Из конюшни донесся шум. Мануэль вспомнил, что, когда он прибыл в поместье, Сантьяго направлялся в ту сторону, но потом передумал. Глядя на окна дома, писатель изобразил нечто вроде легкого поклона и направился к лошадям.

Ветеринар, с которым они уже встречались во время прошлого визита Ортигосы в поместье, завел в стойло красивого коня и запер дверь. Улыбнулся Мануэлю, затем приблизился.

— Мы с вами вчера виделись. Вы, должно быть…

— Новый владелец, — твердо ответил Мануэль. Ему нужны были союзники, и полумеры в таком случае не годились. В конце концов, его слова соответствовали действительности.

Ветеринар глубоко вздохнул, стянул белую замшевую перчатку и подал писателю руку. Он явно обдумывал, как вести себя дальше.

— Вот как! А я думал… Рад познакомиться.

— У меня зародились сомнения по поводу лошадей. Полагаю, вы сможете мне помочь.

Ветеринар снова улыбнулся:

— Если я в чем-то и разбираюсь, то как раз в этом.

— Сколько здесь коней?

— В данный момент двенадцать. Большинство из Испании, как эти, например. — Собеседник Мануэля указал на стойла. — Есть арабская кобыла и скакун из Англии, Слендер. Именно его мы осматривали вчера, когда вы приехали с сеньором Гриньяном.

— Я слышал, с британцем небольшие проблемы, — как бы мимоходом заметил Мануэль.

Ветеринар фыркнул:

— Небольшие — это еще мягко сказано. У Слендера врожденный дефект: неправильно сформированы задние ноги. И это не было бы столь критично, не будь он скаковой лошадью. Из-за болей этот конь не может участвовать в бегах.

— Давно его приобрели?

— Год назад.

— Вы сказали, это врожденный дефект. Другими словами, сразу было понятно, что лошадь нездорова. Почему же братья де Давила не вернули ее или не попросили назад свои деньги? Это ведь серьезная причина для аннулирования сделки.

Ветеринар, который все это время кивал, повернулся и пошел по проходу между стойлами.

— Идите за мной.

Он провел писателя по конюшне, останавливаясь, чтобы показать всех ее обитателей. К двери каждого денника была прикреплена позолоченная табличка с именем лошади.

— У нас здесь несколько замечательных животных. Например, арабский скакун Нуар — кобыла с отважным сердцем и покладистым характером. Свифт, Оруэлл и Кэррол из Испании. Их мы тоже купили в прошлом году, и я помогал дону Сантьяго в приобретении. Это спокойные и послушные кони, отлично подходят для выставок…

Они приблизились к полностью закрытому стойлу. Ветеринар отодвинул щеколду и отворил верхнюю часть двери. Находившаяся внутри лошадь сначала шарахнулась в сторону, а затем притихла, настороженно наблюдая за гостями. По размеру она была значительно больше своих сородичей.

— Дон Сантьяго купил Слендера прошлым летом, когда я был в отпуске. Он никогда не говорил за сколько, хотя я подозреваю, что намного дороже, чем этот конь стоит на самом деле — по крайней мере, если считать его беговой лошадью. Слендер дважды участвовал в скачках, но эту затею пришлось оставить. Дон Альваро очень рассердился и запретил покупать новых животных без моего одобрения. Дон Сантьяго не хотел признавать, что совершил ошибку, и постоянно вызывал меня сюда, заставляя осматривать коня. Он перепробовал все: противовоспалительные средства, массаж и даже охлаждающие повязки, будто речь идет о болезни, которую можно вылечить. Слендер — хорошая лошадь, хоть и немного нервная, что, впрочем, типично для его случая. Он спокойно ходит под седлом, но заставить его участвовать в скачках — провальная идея. Которая к тому же очень дорого обошлась.

Ветеринар закрыл верхнюю часть двери в стойло, и они с Мануэлем вернулись к выходу из конюшни.

— Значит, братья подумывали купить племенную кобылу?

— Верно. Речь шла о лошади местного происхождения. Я познакомил дона Сантьяго с одним из заводчиков, мы успешно вели переговоры. Но сейчас кобыла беременна, и пока мы не можем закрыть сделку. Возможно, возьмем и мать, и жеребенка, там будет видно…

— И сколько просил хозяин животного?

— Просят всегда одну цену, а продают за другую. Думаю, мы могли купить ее за сорок тысяч евро. Но нужно учитывать, что теперь у лошади будет жеребенок. Если он родится крепким и здоровым, цена может повыситься, и наоборот. В любом случае необходимо понимать, что пройдет какое-то время, прежде чем кобыла ожеребится снова.

— В последнее время — скажем, на прошлой неделе — дон Сантьяго не говорил вам о том, что хочет приобрести еще одну скаковую лошадь?

Ветеринар удивленно взглянул на Ортигосу.

— Скаковую лошадь? Не думаю, что маркиз пойдет на это после случая со Слендером. А почему вы спрашиваете?

— Сантьяго сообщил мне, что на днях ему предложили купить первоклассного коня, но принять решение нужно было быстро.

Ветеринар покачал головой.

— Возможно, это так, но мне ничего не известно. Сомневаюсь, что маркиз ездил смотреть животное один, особенно если все так срочно. Он прекрасно знал, что без моего согласия Альваро денег не даст. — Собеседник Мануэля помолчал несколько секунд и добавил: — Может, владельцу удалось быстро найти покупателя и дон Сантьяго просто опоздал, потому и не стал мне ничего говорить.

Они дошли до ответвления от центрального прохода. Мануэль услышал лай и остановился.

— Это охотничьи собаки. Они нервничают, слыша незнакомый голос. Хотите взглянуть?

Писатель двинулся мимо клеток, где прыгали, визжали и скулили четвероногие друзья человека, и дал им понюхать свою руку. Мужчины добрались до конца прохода и увидели маленькую собаку, дворнягу, которая смотрела на них, лежа на соломенной подстилке. Вид у бедняги был жалкий: пес трясся от страха и робко двигал хвостом, похожим на волосатый шнур. Большие и влажные глаза напоминали две глубокие лужи. Некоторые ворсинки жесткой шерсти выросли длиннее остальных, придавая песику растрепанный вид, словно его шкуру наэлектризовали. Из пасти собаки выглядывали клыки, но, присмотревшись, Ортигоса понял, что челюсти неплотно прилегают друг другу и зубы упираются в губу. Пес выглядел совершенно несчастным, и если б не жаркая погода, можно было подумать, что он мерзнет, потому что его трясло. Мануэль не сразу сообразил, что пес просто напуган.

— А это Кофеёк. Он выделяется из общей массы.

— Кофеёк?

Торчащая во все стороны жесткая шерсть и правда напоминала по цвету кофе с молоком. Но писатель удивился не столько кличке, сколько тому, как этот песик оказался среди породистых собак.

— Альваро год назад подобрал его на дороге. Как и следовало ожидать, бирки на нем не было, поэтому решили оставить его здесь. Кофейку повезло: его даже в приют не взяли бы. Никому не нужна собака, от которой не дождешься хорошего потомства.

Ветеринар открыл клетку, и песик встряхнулся и медленно поднялся на ноги, но с места не сдвинулся.

— Иди сюда, Кофеёк! Не бойся!

Щенок, высовывая язык, не торопясь подошел поближе и остановился. Мануэль вытянул руку. Собачка вздрогнула, затем наклонила голову.

— Похоже, несчастное создание часто били. Он доверял только Альваро, — сказал ветеринар, оправдывая поведение Кофейка.

Писатель продолжал держать руку вытянутой. Пес постепенно приблизился, и его мордочка наконец коснулась ладони Ортигосы, но собачка явно робела, поэтому Мануэлю приходилось тянуться, чтобы ее приласкать. Он гладил пальцами маленькую мохнатую головку. Хотя на первый взгляд Кофеёк выглядел совершенно нормально, писатель заметил, что позвонки его выступают, а бока очень впалые.

— А что у него с задними лапами?

Ветеринар пожал плечами:

— Да у малыша целый букет проблем. Недостаточное питание, задержка в развитии с самого детства… Полагаю, ему года два или три, и я подозреваю, что до того, как песик оказался у нас, он не мог двигаться. У Кофейка были кишечные паразиты, и хотя я сразу же начал лечение, с такими вещами быстро не справиться. В любом случае сейчас он выглядит лучше. Видели бы вы, каким заморышем был он, когда Альваро его привез.

Мануэль перестал гладить собаку и положил руки на колени. Кофеёк осторожно приблизился и обнюхал писателя. Не спеша и стараясь не касаться кожи незнакомца сухим носиком, он исследовал ладони, пальцы и запястья Ортигосы, обдавая его жарким дыханием. Затем поднял голову и уставился на Мануэля темными влажными глазами, проникающими в самую душу. И в этот момент писатель понял, почему Альваро подобрал этого пса. Возможно, в этой жизни еще есть за что цепляться…

— Ты маленькое чудо, — прошептал растроганный Ортигоса.

— Что, простите? — переспросил ветеринар. Он уже успел отойти в дальний конец коридора. Видимо, ему не терпелось покинуть конюшню.

— Кто дал ему имя?

— Полагаю, что Альваро…

— Вы, наверное, торопитесь, а я вас задерживаю…

— Вообще-то, я уже уходил, когда вы приехали, но ничего страшного…

Мануэль не двинулся с места.

— Последний вопрос, — сказал он и замолчал.

Уловка сработала. Ветеринар с вопросительным выражением на лице подошел поближе и, предчувствуя, что речь о чем-то важном, угодливо произнес:

— Конечно.

— Вы видели Альваро в тот день, когда он погиб?

— Видел. В полдень, я как раз уходил.

— Наверное, он хотел поговорить о лошадях Сантьяго?

— Нет, он спросил меня, как чувствует себя Кофеёк. Когда я покидал поместье, то посмотрел в зеркало заднего вида и обратил внимание, что Альваро направляется в сторону конюшен. Он всегда так делал, когда приезжал.

Писатель кивнул, не отрывая глаз от собаки.

— Спасибо большое, не смею вас задерживать. Идите, а я еще немного побуду здесь.

— Я к вашим услугам. Если еще что-то понадобится или возникнут вопросы, звоните без колебаний, мой номер есть на доске у входа. — Ветеринар пошел по направлению к центральному проходу, но вдруг остановился, а затем сделал несколько шагов назад. — Пожалуйста, перед уходом убедитесь, что закрыли клетку Кофейка. Дон Сантьяго терпеть не может, когда песик бегает по имению. Если только…

Мануэль кивнул:

— Конечно.

В конюшне воцарилась тишина. Охотничьи собаки привыкли к присутствию Ортигосы и успокоились. Со стороны главной аллеи донесся звук работающего двигателя автомобиля, он постепенно стихал. Тишину жаркого почти летнего дня нарушало лишь дыхание и фырканье лошадей да скрип досок под их могучими телами.

— Кофеёк… — прошептал писатель. Пес осторожно вильнул хвостиком, словно боясь преждевременно радоваться. — Ты и не знаешь, каким сюрпризом для меня стал.

Ортигоса чувствовал, как оттаивает его сердце, и немного расстроился, когда песик отошел от него. Но собачка не сбежала, а, словно маленький спутник, держалась на определенной дистанции.

— Хочешь прогуляться? — Мануэль говорил негромко, словно боясь испугать Кофейка, и улыбнулся, поймав себя на этой мысли.

Щенок завилял хвостом в подтверждение того, что идея ему нравится, но с места двинулся, только когда писатель пошел по проходу. Тот направился в сторону входной двери, постоянно оборачиваясь, дабы убедиться, что песик следует за ним, и остановился на пороге, оглядываясь, чтобы решить, в какую сторону идти. В этот момент на дороге, которая огибала домик смотрителя и вела к двум другим въездам в поместье, показался автомобиль и повернул на главную аллею. Красный «Ниссан», который Ортигоса уже видел накануне, двигался уверенно и быстро. У Мануэля снова возникло ощущение, что сидевший за рулем человек был удивлен, что видит его здесь. Машина замедлила ход и, проехав мимо входа в конюшню, остановилась.

Писатель терпеливо ждал, только бросил взгляд через плечо, чтобы убедиться, что пес рядом. Из автомобиля вышел мужчина и направился к Ортигосе, на ходу протягивая руку.

— Дон Мануэль, возможно, вы меня не помните, но мы виделись на похоронах. Меня зовут Даниэль Москера, я управляющий винодельни. Я надеялся, что удастся познакомиться с вами. — Новоприбывший наконец отпустил ладонь писателя. — Дон Сантьяго сообщил, что вы уехали, поэтому я и удивился, когда увидел вас здесь вчера. Это был для меня сюрприз.

— Давай перейдем на «ты», — предложил Мануэль.

— Конечно. — Управляющий улыбнулся и снова вцепился в кисть писателя, на этот раз обеими руками.

Такое рвение огорошило писателя. Между тем Даниэль продолжал:

— Я рад, что ты задержался. — Он сделал пару шагов по направлению к машине и обернулся: — Останешься в Галисии?

Подобная прямолинейность развеселила Мануэля.

— На какое-то время.

Москера смотрел на Ортигосу, прищурив глаза и явно что-то обдумывая. Поразмыслив, он вдруг кивнул и спросил:

— Ты сейчас занят?

Писатель вспомнил, что пытался решить, в какую сторону двигаться. Он огляделся вокруг, затем махнул в сторону Кофейка, который робко вильнул хвостом.

— Нет.

Даниэль улыбнулся.

— Тогда идем. — Должно быть, он почувствовал нерешительность Мануэля, который бросил взгляд на собаку, потому что добавил: — И песика бери с собой.

Они направились к машине, но Москера вдруг остановился.

— Погоди-ка, какой у тебя размер обуви?

— Сорок третий, — ответил удивленный Ортигоса.

Даниэль пошел в конюшню и вернулся с парой резиновых сапог и серой курткой с меховым капюшоном, напоминающей одежду эскимосов. Все это было погружено на заднее сиденье внедорожника вместе с Кофейком, которого пришлось подсадить, так как сам он забраться в машину не мог.

Они двинулись в сторону Лалина. Рот управляющего не закрывался. «Ниссан» свернул с шоссе, и дорога стала очень извилистой. Автомобиль опасно кренился и так резко поворачивал, что оставлял следы на крутых склонах холмов, окаймлявших реку Миньо. Внизу раскинулись сотни террас, огороженных стенками из необработанного галисийского камня, напоминая лестницу, ведущую на верх холма. На каждой из ее ступенек на шпалерах рос виноград. Вручную сложенные каменные стены виднелись повсюду, не давая почве сползать вниз. На их сером фоне выделялись узловатые жилы лоз. Их венчали шапки блестящих зеленых листьев, но кое-где проглядывали красные пятна, свидетельствующие о том, что пришло время собирать урожай. Темные матовые грозди напоминали драгоценные камни, покрытые инеем, что на данной широте было невозможно, и наполовину скрывались в пышной листве. Автомобиль выехал на берег реки и двинулся по прямой дороге, которую, похоже, пришлось отвоевывать у горного склона.

Даниэль миновал небольшую парковку на откосе, где в ряд выстроилось несколько машин, и остановился перед зданием с собственной пристанью. Они вышли из внедорожника, и Мануэль увидел, как Кофеёк без колебаний направился впереди них по молу, в дальнем конце которого была пришвартована лодка, и забрался на нос.

Москера завел мотор. Округу огласил шум работающего двигателя, а в воздухе запахло бензином. Даниэль направил катер вниз по течению, проплыл под арками Балесарского моста и миновал широкие причалы, вдоль которых швартовались прогулочные катера с рядами предназначенных для туристов скамеек на палубах. Кофеёк устроился на носу, боязливо выглядывал оттуда, словно живое фигурное украшение, и осматривал расстилающиеся перед катером водные просторы.

— И куда же мы направляемся? — спросил Мануэль. Его удивление росло. — Я думал, ты хочешь показать нам виноградники. — И писатель махнул в сторону берега.

— Именно туда мы и направляемся, — весело ответил Даниэль.

— На лодке?

— Конечно. Это Рибейра Сакра, и именно этот регион дал название одноименному вину. До многих местных виноградников не добраться иначе как по реке. Большинство наших владений здесь, и лучшая продукция тоже поступает именно отсюда. — В голосе управляющего звучала гордость.

— А я думал, что название как-то связано с большим количеством романских церквей в регионе[17].

— Это само собой, но особенно он славится уникальным способом выращивания винограда: на террасах из аспидного сланца и гранита. Так повелось еще со времен римлян и задолго до того, как здесь начали появляться монастыри. Говорят, что монахи оказались в этой местности, чтобы не попасть в деревушку О Себрейро[18] среди зимы. Но куда важнее то, что они так здесь и остались. И привлекла их не возможность развития романской архитектуры, а то же, что и римлян, — вино, — смеясь, ответил Даниэль.

Мануэль окинул взглядом холмы, ища какие-нибудь пути или тропы, которые вели бы к террасам.

— И кроме как на лодке, сюда никак не попасть?

— К нашей винодельне можно добраться по берегу. — Москера указал на дорогу, такую узкую, что, казалось, автомобиль не сможет по ней проехать. — Но есть такие места, единственный путь к которым ведет по реке. А склоны там настолько крутые, что работники собирают виноград, спускаясь сверху на веревках.

На правом берегу показалась небольшая бухта, где укрылась заброшенная деревушка. Видны были крыши домов, пострадавшие от воды пустые провалы дверей, окна без следов стекол. Даниэль словно прочитал мысли Ортигосы.

— Как странно видеть эти постройки, правда?

— Интересно, почему их не снесли?

— Полагаю, здесь совершенно другое отношение к таким вещам. Семь деревень, таких же больших, как Балесар, ушли под воду, и только после этого власти построили плотину. Когда я плыву вниз по течению, не могу отделаться от мысли, что подо мной крыши домов, часовни и церкви, древние кладбища и школы, виноградники и оливковые рощи, — задумчиво поведал Москера. — Ты не поверишь, поначалу я возненавидел это место. Прежде я работал на крупной винодельне в центре Испании, там все по-другому: полная механизация процесса, акцент на перевыполнение плана… Помнится, у меня были собственные представления о том, что и как нужно делать. — Даниэль улыбнулся, вспоминая о прошлых заблуждениях. — Старого маркиза производство вина не интересовало. Но три года назад Альваро начал масштабный проект, и теперь многие компании в нашей отрасли ориентируются на его опыт.

— Это он тебя нанял?

Москера кивнул, не отвлекаясь от управления катером.

— Альваро ничего не знал о производстве вина, но обладал врожденным чутьем и понимал, что представляет собой этот регион.

Мануэль скептически отнесся к этому замечанию, но промолчал.

— Теперь я уже знаю, что никуда отсюда не уеду. Но когда Альваро меня нанял, я совершенно не был в этом уверен. Ты будешь смеяться, но этот регион казался мне враждебным, старомодным и диким.

Писатель кивнул. У него возникло чувство, что управляющий читает его мысли, но Ортигоса снова ничего не сказал.

— Если б Альваро позволил, я бы сразу же все здесь поменял. Слава богу, этого не случилось. У него была четкая концепция: современная, но с опорой на историю. Это отражено и в названии нашего вина, и в связанном с ним образе героического народа. — Москера многозначительно посмотрел на Мануэля, но его ожидания не оправдались.

— Прости, Даниэль, я не совсем понимаю, о чем ты, — уклончиво ответил Ортигоса.

Это не охладило пыл управляющего винодельней.

— Производители вин этого региона восхваляют римское влияние или монахов, называя свою продукцию в честь местных обителей. Но Альваро сразу ясно дал понять, что хочет воздать должное усилиям работников, которые здесь трудятся, и их любви к своему делу.

— «Славные подвиги», — прошептал Мануэль, подаваясь вперед. — Сродни невыполнимым поручениям, которые выпали на долю Геракла…

Москера гордо кивнул и продолжил:

— «Славные подвиги» — это компания, которую Альваро создал для экспорта продукции. А наше вино называется «Героика» — в честь тех усилий, которые людям приходилось прикладывать веками, и в честь винограда, который растет в столь сложных условиях[19]. Честно говоря, я полагаю, что лучшего варианта и не придумаешь.

Писатель молча слушал Даниэля, разглядывая прекрасный пейзаж, но в душе у него было полное смятение. Ортигоса был потрясен. С одной стороны, в этих поступках он узнавал Альваро — его любовь к труду, гордость оттого, что работа приносит плоды. С другой стороны, приверженность традициям, о которой рассказывал управляющий, была Мануэлю в новинку, поэтому казалось, что Москера говорит о совершенно незнакомом человеке. Но еще больше писателя смущало то, что если бизнес шел прекрасно и все было ясно и понятно, почему Альваро с ним не поделился? Ортигоса считал, что их обоих ничего не связывает с прошлым. Багаж Мануэля был весьма скудным: сиротское детство, рак, несколько черно-белых фотографий со свадьбы родителей, на которых жених с невестой казались слишком серьезными, да воспоминание о том, как все собрались солнечным утром за завтраком и по очереди смеялись за столом. Впрочем, писатель не знал, было ли такое на самом деле или это игра воображения. А теперь вдруг оказалось, что у Альваро есть семья. И Мануэля волновало даже не то, примут ли его родственники мужа, — сама мысль о принадлежности к этому роду казалась ему оскорбительной. Но больше всего писателя возмущало то, что партнер исключил его из жизни. «Он хотел тебя защитить», — сказала Мей. Но от чего, интересно?

Щенок оставил свое место на носу и направился в сторону мужчин.

— Уже скоро, Кофеёк, почти приехали, — сказал управляющий.

Он снизил обороты двигателя, который теперь работал на малом ходу. Катер по инерции плыл к берегу. Пирс представлял собой уложенные рядком плиты, возвышающиеся над водой примерно на метр. Около причальной тумбы торчал толстый шест, к которому Даниэль привязал канат. Между молом и бортом лодки неистово бились волны, словно аплодируя путникам. Мануэль молча взирал на раскинувшийся перед ним очередной пейзаж. Легкий ветерок ласкал листья, скрипел швартов, уставшие от жары и почувствовавшие приближение вечерней прохлады птицы издавали робкие трели.

Ортигоса надел толстые носки и резиновые сапоги, которые дал ему Даниэль, бросая настороженные взгляды на крутой берег. К воде вела напоминавшая щербатую молнию лестница с узкими ступенями разной высоты. На них и ногу-то страшно было поставить.

Управляющий взобрался на пирс и протянул Мануэлю руку. Тот повернулся к псу, который нерешительно сновал по палубе, и произнес:

— Давай, дружок!

Кофеёк подошел поближе, искоса глядя на Мануэля и высунув язык. Писатель поднял крепкое и на удивление тяжелое тельце и поставил песика на причал, затем взял протянутую руку Даниэля и не без труда вылез на берег сам. Площадка оказалась достаточно широкой, чтобы вместить двух стоящих людей. Москера повернулся к холму.

— Поднимайся потихоньку; ставь одну ногу, потом другую. Если почувствуешь, что теряешь равновесие, наклонись вперед. Не волнуйся, ты не упадешь.

Ортигоса не был так в этом уверен, но двинулся за провожатым. Кофеёк уже успел их опередить. Несмотря на проблемы с задними лапами, он с легкостью преодолевал неровную лестницу. Ступени словно нарочно сделали совершенно разных размеров. Мануэль понял, что главную сложность составляла не их узость — он мог поставить лишь носок ноги, — а крайне хаотичное расположение и огромные перепады по высоте, которые сыграли с ним злую шутку: то писатель искал опору там, где ее не было, то спотыкался.

Ортигоса с трудом продвигался вперед, не отрывая взгляда от лестницы и чувствуя себя неуклюжим городским жителем. Он жалел, что согласился на эту авантюру. В кармане зазвонил мобильный телефон, и этот звук показался настолько неуместным, словно прорвавшимся из другой жизни, что Мануэль даже покраснел, как будто нарушил тишину во время приема в королевском дворце.

Сотовый замолчал, и писатель успокоился. Сверху раздался пронзительный и веселый лай Кофейка, который праздновал свое восхождение на холм.

Даниэль взял правее. Ортигоса последовал его примеру, выбрался на уступ шириной более метра и повернулся к реке. Находившиеся ниже террасы, выглядевшие с реки идеально ровными линиями, теперь открыли свои изогнутые, повторяющие рельеф горы очертания. То тут, то там из земли выступали каменные обломки. Внизу колыхались шапки виноградных листьев, оживающие на ветру и напоминающие зеленый океан. Где-то далеко мерцала темная лента реки, и течение колыхало привязанную к шесту лодку.

Вдруг послышались голоса и смех. Сквозь деревья Мануэль разглядел, как в излучение Миньо появилось странного вида судно, напоминавшее скорее большой деревянный ящик — из тех, в каких иногда привозят рыбу на рынок. В нем сидели три девушки, которым на вид нельзя было дать больше двадцати лет. Они со смехом вычерпывали из лодки воду пластиковыми ведерками — точно такими, как дети берут с собой на пляж, чтобы строить замки из песка.

— Это типичное судно региона, — объяснил Даниэль. — У него нет киля, похоже скорее на ящик. Его используют, чтобы перевозить виноград по реке.

— Похоже, у них проблемы, — ответил писатель, наблюдая за девушками.

— Да что ты! Эту штуку может полностью залить водой, но она не утонет. Вот только нужно следить, чтобы мотор не намок. Хотя пассажирки не выглядят обеспокоенными.

— Верно, — согласился Мануэль, снова услышав взрыв смеха.

— Я знаю этих девушек, они здесь выросли. Опасность им не грозит.

И все же, скорее чтобы успокоить Ортигосу, Даниэль сложил ладони рупором у рта и крикнул:

— Эй, в лодке! У вас все хорошо?

Пассажирки странного судна обернулись и принялись смеяться еще громче.

— Всё под контролем! — ответила одна из них. — Non morremos hoxe, tranquilo[20].

Ее подруги расхохотались совсем не на шутку, не переставая вычерпывать воду. Ортигоса и Москера наблюдали за лодкой, пока она не исчезла вдали. Шум и смех стихли.

Телефон Мануэля снова зазвонил, и на этот раз писателю удалось достать аппарат довольно быстро, чтобы увидеть на экране фамилию Ногейры. Ортигоса отключил звук, хотя и продолжал смотреть на экран, пока звонок не сбросился. Он проверил журнал и обнаружил, что предыдущий вызов тоже был от лейтенанта.

— Если хочешь, ответь, — предложил Даниэль.

— Нет. Ничего важного.

Мануэля не интересовало, зачем ему звонил гвардеец. Он свяжется с Ногейрой позже, а сейчас разговаривать не станет. И не только потому, что рядом управляющий. Ему не хотелось слышать голос лейтенанта здесь, в этом месте, где в воздухе только что звучал женский смех, а пес — теперь уже его пес — праздновал свое восхождение на холм. А Ногейра со своими постоянными подозрениями, пивом, шлюхами, большим животом, обручальным кольцом, скабрезными намеками, невыраженными упреками и постоянными требованиями… С ним Ортигоса пообщается позже, хотя он уже решил, что сегодня с гвардейцем встречаться не будет. Днем раньше, днем позже — какая разница? Пока у писателя нет желания видеть лейтенанта. Оправиться после вчерашнего Мануэлю помогли визит в храм, тарелка бульона, подвергавшаяся побоям собака, прогулка по реке и восхождение на холм. И он никому не позволит испортить этот день, в том числе и Ногейре.

Они пошли по террасе, лавируя между виноградными лозами. Даниэль наклонился и нашел спрятавшиеся среди листьев грозди. Взял в ладони кисть желтого винограда, уверенно его ощупал, оторвал ягоду и сдавил ее, чтобы лопнула кожица.

— Сегодня на наши виноградники приезжали эксперты института, где изучают регионы виноделия. Сорту «менсия» потребуется еще неделька, чтобы дозреть. А «годелью» уже можно собирать. В выходные начнется продажа. Мне хотелось бы, чтобы ты составил нам компанию. Думаю, остальные тоже будут не против.

Мануэль взял ягоду, которую протянул ему управляющий. Она была гладкой и душистой, со свежим ароматом. По пальцам писателя потек теплый сок.

— Кто такие «остальные»?

— Работники.

— Хорошо, — ответил Ортигоса не раздумывая. — С удовольствием. — И тут же засомневался. — Хотя толку от меня никакого не будет. Ни разу не был на празднике сбора винограда.

Губы Даниэля расплылись в широкой улыбке.

— Толк будет. Поверь мне, еще какой…

Он отстал, продолжая пробовать ягоды то с одной лозы, то с другой. Мануэль продолжал изучать террасы, следуя за собакой — Кофеёк явно был здесь не впервые. Писатель погладил песика по жесткой шерсти на лбу, наклонился и потрогал теплую землю. Местные породы хорошо нагревали ее, и от поверхности почвы, словно от обогревателя, поднималась волна жара.

— Похоже, что Кофейку это место хорошо знакомо, — заметил Ортигоса.

— Альваро его не раз сюда привозил.

— Ветеринар рассказал мне, что тот нашел пса на дороге.

— Вот как? — Ограничившись этой уклончивой репликой, управляющий сменил тему: — Пора возвращаться. Уже смеркается.

С горы они спустились тем же путем, каким шли на виноградник. Мануэль должен был признать, что все оказалось проще, чем он думал, когда смотрел сверху в пропасть. Солнце еще освещало холмы, но река уже оказалась в тени, и писателю, который весь взмок, пока спускался, стало холодно.

Даниэль заметил это и сказал:

— Возьми куртку. — Свою он уже надел. — Днем пока еще жарко, но ночи в этом регионе со второй половины августа становятся холодными. А на реке после спуска с холмов совсем зябко.

Ортигоса надел куртку, которая оказалась ему по размеру, застегнул доверху молнию и засунул руки в карманы. И тут же его рот открылся от удивления. Мануэль быстро отдернул пальцы, словно коснулся чего-то гадкого. Он на ощупь узнал эти нежные кремовые лепестки и твердый стебель. Москера управлял лодкой и даже не догадывался о состоянии своего пассажира. Писатель отвернулся, чтобы ошеломленное выражение лица его не выдало. Всю дорогу путники молчали. Тишину нарушал лишь плеск волн реки, похоронившей в своих глубинах семь деревень. Солнце уже садилось, и вода казалась черной. Ортигосе хотелось возненавидеть это место, но почему-то окружающие пейзажи становились лишь прекраснее.

Они прибыли в порт Белесара. Приближение осени явно ощущалось в воздухе. Развесистые каштаны жадно впитывали последние лучи вечернего солнца. Ортигоса бросил взгляд на Даниэля, который беззаботно болтал, ведя свой внедорожник. У него не было оснований в чем-то подозревать управляющего. И все же они виделись на похоронах, а потом на следующий день, хотя познакомились только сегодня. Но зачем Москере класть гардению в карман куртки, которую он принес из конюшни? Зачем вообще кому-то это делать?

Даниэль высадил писателя у припаркованного «БМВ». Они договорились, в какое время встретятся завтра, и распрощались.

— А как же сапоги и куртка? — напомнил Мануэль.

— Оставь их себе, завтра они тебе пригодятся.

— Никто их не хватится? — Ортигоса сделал жест в сторону конюшни.

Лицо управляющего внезапно омрачилось.

— Нет, это вещи Альваро; он всегда их надевал, выезжая в поля… — Москера немного помолчал, словно внезапно осознав нечто важное. — И он его не на дороге нашел.

— Что, прости?

— Я про Кофейка. Альваро нашел его не на дороге. Это официальная версия; наверное, всем так и говорят. Он ездил на виноградники и каждый день видел его, привязанного на улице, без еды и без воды. Часто останавливался и кормил песика. Альваро дал мне поручение потихоньку выяснить, кто хозяин собаки. Я узнал, что это один неприятный тип, который жил как отшельник. В тот же день, когда мы возвращались домой, Альваро остановил машину у дома того человека. Он был очень зол, и я решил, что вот-вот набьет морду хозяину. Но нет. Я видел, как сеньор де Давила разговаривает с тем мужчиной и указывает на песика, а потом достает бумажник. Когда мы уезжали, хозяин собаки стоял в дверях и пересчитывал деньги. Альваро отвязал Кофейка, но в машину собаку пришлось нести на руках. На шее образовалась огромная рана от веревки, которой пес был привязан, от него дурно пахло. Я ничего не говорил, потому что поступок Альваро показался мне достойным уважения. Не знаю, сколько тот заплатил за Кофейка, но цена явно была слишком большой за животное, которое, как я думал, не проживет и дня. И надо же, он до сих пор с нами… — И Даниэль, обернувшись, посмотрел на собачку.

Песик сидел на тропинке и глядел на них, наклонив голову.

— Спасибо, — прошептал Мануэль.

Москера грустно кивнул. Он молча завел машину, поднял на прощанье руку и скрылся в темноте. Было очевидно, что управляющий хорошо относился к Альваро. Только интересно, до какой степени? Неужели настолько, чтобы класть гардении в карманы его одежды? Но ведь Ортигоса познакомился с Даниэлем только сегодня. Откуда же взялись другие цветы?

— И что все это, черт возьми, значит? — громко произнес писатель.

Он немного постоял, пока глаза не привыкли к свету оранжевых фонарей, расположенных вокруг дома, но слишком далеко от тропинки, на которой было темно. Зажег фонарик в мобильном телефоне и ощутил злорадство, увидев пять пропущенных вызовов от Ногейры. Сделал несколько шагов по направлению к конюшне, когда понял, что пес не бежит за ним. Повернулся и в луче света увидел Кофейка, неподвижно сидящего около «БМВ».

— Идем!

Но песик не двинулся с места. Мануэль подошел к машине и, улыбаясь, осветил пса.

— Тебе пора возвращаться, — сказал он. — Ты не можешь остаться здесь. Идем.

Ортигоса сделал вид, что направляется внутрь, и позвал Кофейка несколько раз, но безуспешно: тот даже не шелохнулся. Мануэль вернулся, наклонился и протянул руку. Песик сделал шаг вперед и положил голову ему на ладонь. Писатель погладил собаку и вдруг вспомнил отделение для собак внутри конюшни и клетку Кофейка в самом конце прохода. Ортигоса выпрямился и открыл дверцу машины. Пес запрыгнул внутрь, хотя в последний момент задние лапы его подвели и он повис на сиденье. Мануэль слегка подтолкнул пса, и тот устроился на пассажирском месте впереди.

Прежде чем завести двигатель, писатель бросил взгляд на дом. На веранде второго этажа виднелась темная фигура. Она не двинулась с места, когда Ортигоса вырулил на подъездную дорожку и двинулся к воротам.

Всю дорогу Мануэль жалел о своем решении и задавался вопросом, что делать с собакой. К счастью, договориться с хозяином отеля не составило особого труда. За двойную плату ему разрешили держать собаку в номере при условии, что она не станет там гадить и будет спать на полу. Писатель машинально кивнул, понимая, что не может гарантировать ни того, ни другого. Продолжая раскаиваться в своем решении, он пошел по коридору за хозяином, который вручил ему старое одеяло, и только тут понял, что ничего не знает о Кофейке. Например, приучили ли его справлять нужду на улице? Хотя пути назад уже не было. Ортигоса взял одеяло и миску для воды. Хозяйка принесла ему в номер отбивную и кое-какие остатки еды для песика — впрочем, они выглядели почти так же аппетитно, как и блюдо Мануэля. После ужина писатель постелил старое одеяло под телевизором и позвонил Ногейре.

— Черт возьми! Я весь день пытаюсь до вас дозвониться! Куда вы провалились?

Чтобы не нагрубить, Ортигоса поджал губы и покачал головой.

— Был занят.

— Занят… — повторил лейтенант тем самым, особенно раздражающим писателя тоном. — В Ас Грилейрас наведались?

— Да, но сначала заехал к Лукасу — то есть к отцу Лукасу. После вчерашнего разговора меня мучили сомнения…

— Я уже в курсе, — хвастливо ответил гвардеец. — И поздравляю с удачной идеей. Уж не знаю, что вы там ему сказали, но после вашего визита священник позвонил мне и подробно рассказал о том, что произошло в ту ночь, когда умер Фран, о чем они говорили, а также поделился своими наблюдениями. В общем, поведал обо всем — за исключением содержания исповеди, разумеется.

Мануэль внезапно встревожился. Интересно, сообщил ли Лукас, что видел, как кто-то входил в церковь?

— Впрочем, бо́льшая часть этой информации нам уже известна. Но признаю: я укрепился в подозрениях, что это не суицид. Отец Лукас уверен, что Фран не был настолько глуп, чтобы снова связываться с наркотиками. Одно точно: священник уверен, что младший сын старого маркиза не убивал себя, и я склонен поддержать эту теорию, по крайней мере в данный момент. Особенно учитывая то, что после ухода Лукаса в церковь кто-то вошел.

У Ортигосы перехватило дыхание. Он ждал продолжения и в то же время корил себя за слабость. Какое ему дело, начнут ли подозревать Альваро? Он первый усомнился в его невиновности. А вдруг тот и правда имеет отношение к смерти брата? Мануэль не хотел думать об этом, но, в конце концов, основания для сомнений у него были. Все остальное Альваро от него скрывал, словно какой-то постыдный секрет. Неужели для него было так важно соблюдать приличия? Неужели самым страшным было запятнать фамильную честь, точно так же, как и для старого маркиза?

«Ты же понимаешь, что это не так», — возмутился внутренний голос писателя.

«Я знала своего жениха лучше, чем кто-либо другой», — зазвучали в голове слова Элисы.

«Замолчи!» — приказал Ортигоса самому себе.

— Лукас сказал, что был слишком далеко и не смог разглядеть, кто входил в храм, — продолжал Ногейра. — Но это ничего не меняет. Именно этот человек последним видел Франа живым. И никто не сознался, что был в церкви, когда парень умер. — Лейтенант вздохнул. — Узнали что-нибудь в Ас Грилейрас?

Мануэль наконец с облегчением выдохнул, при этом чувствуя себя виноватым.

— Сантьяго был совершенно не рад меня видеть, особенно когда я начал задавать вопросы, касающиеся денег. И даже сказал, что я не имею права требовать у него объяснений.

— Ха! — развеселился гвардеец.

По голосу писатель понял, что Ногейра улыбается, и это было забавно: лейтенант радуется возможности унизить членов семьи Муньис де Давила. Ортигоса был не против, просто удивлялся.

— В конце концов Сантьяго подтвердил, что просил деньги. Он пояснил а Гриньян подтвердил его слова, что в течение последнего года они приобретали лошадей и подвернулась возможность купить коня, но действовать нужно было быстро.

— За триста тысяч евро?

— Речь шла об английской скаковой лошади. Год назад Сантьяго купил приблизительно такую же.

— Черт возьми!

— Но то приобретение оказалось неудачным: у коня врожденный дефект, он не сможет участвовать в скачках. Сделка была заключена на таких условиях, что потребовать деньги назад братья не смогли, так что инвестиции просто вылетели в трубу. После этого Альваро запретил Сантьяго покупать лошадей без консультации эксперта. Это подтвердили и ветеринар и Гриньян, так что история о срочной покупке лошади выглядит неправдоподобной. Они оба твердят: Сантьяго знал, что брат не согласится. Без заключения ветеринара Альваро даже и раздумывать бы не стал.

— Значит, наш маркиз бессовестно врет.

— Ну, он не так уж и глуп: сказал, что брат отказал ему именно по этой причине.

— Но если Сантьяго был уверен, что без мнения эксперта Альваро ни за что не согласится, какой тогда смысл просить? И если б дело обстояло именно так, разве Альваро приехал бы сюда только для того, чтобы сказать «нет»?

— Думаю, вы правы.

— Что-то еще?

— Ну, Сантьяго не нравится, что его жена работает…

— Не нравится ему, ты посмотри! Да она же цветы выращивает! Вот если б она задницы пациентам в больнице подтирала, как моя…

Лейтенант впервые упомянул о ком-то из родных. Мануэль мысленно это отметил, одновременно подавляя желание ответить что-то вроде: «Ты возмущаешься, что жена подтирает задницы пациентам в больнице, а сам ходишь к проституткам. Правда, обручальное кольцо там снимаешь, считая, видимо, что благодаря этому твой грех будет не таким уж тяжким».

— А помощника Катарины бесит, как к ней относится муж. Сегодня маркиз с женой устроили небольшой скандальчик, и молодой человек едва сдержался.

— Думаете, у них любовная связь?

Мануэль вздохнул. Как же примитивно все-таки мыслит этот Ногейра…

— Не знаю. Очевидно, что помощник очень уважает новоиспеченную маркизу, но думаю, что речь здесь несколько об ином. — Писатель вспомнил, как Висенте отзывался о Катарине, когда они с Гриньяном заходили в оранжерею. — Послушайте, сегодня, кажется…

— Именно поэтому я и звонил. Сегодня встретиться не получится.

Ортигоса ощутил разочарование. Он готовился нарушить планы лейтенанта своим отказом и уже представлял, как разозлится гвардеец. Господи, что за ребячество?

— Помните, я собирался попросить кого-нибудь пригнать машину Альваро? Мы с Офелией ее осмотрели, а сейчас изучаем его телефонные звонки.

— Я думал, что вы уже получили всю нужную информацию из телефонных счетов.

Ногейра немного помолчал, а потом заговорил снисходительным тоном, будто делая одолжение:

— Почти у всех есть мобильники, но мало кто понимает, что на самом деле держит в руках. У Альваро был мобильник последнего поколения. Можно увидеть, с каких номеров ему звонили и на какие звонил он, длительность разговора… В этом нет ничего необычного. А еще у него подключена функция геолокации, и мы можем узнать, где находился Альваро, когда с кем-то разговаривал. Кроме того — и это самая сложная задача, — мы можем определить, кому принадлежат номера тех, с кем он общался.

— И это нам чем-то поможет?

— Мы только начали копаться в телефоне. А вот с автомобилем закончили, поэтому-то я и звонил.

Мануэль молчал.

— Офелия помнит, что, когда она осматривала тело на месте происшествия, в машине был навигатор. А теперь его нет.

— У Альваро действительно был навигатор. По технологии фирмы «Томтом». Муж пользовался им много лет. И хотя комплектация автомобиля предусматривала подобное устройство, Альваро все равно предпочитал свою любимую модель. Он говорил, что навигатор помнит его маршруты и ему можно доверять на сто процентов.

— Ясно. — Гвардеец недовольно щелкнул языком. — Не знаю, в курсе ли вы, но сегодня встроенные навигаторы поставляются с полным комплектом карт и адресов. Если вы удаляете маршрут или сбрасываете устройство на заводские настройки, прежние поездки все равно сохранятся в истории.

— И что?

— Иногда те, кто по каким-то причинам не хочет, чтобы их перемещения могли отследить, предпочитают использовать переносной навигатор. Его можно легко спрятать или уничтожить и при этом не придется выдирать из приборной панели.

— Есть и другой вариант…

На этот раз Ногейра промолчал.

— Возможно, прибор украли. Произошло ДТП, единственный его участник погиб, никто и не вспомнит, был ли в автомобиле навигатор, и не хватится его.

Тон лейтенанта стал резким.

— Не знаю, на что вы намекаете, но мы тысячи раз выезжали на место аварий и весьма дорожим своей репутацией. Мы рискуем жизнью, чтобы помогать другим, а часто остаемся в проигрыше. Я могу ручаться за любого из своих коллег. В нашем регионе среди гвардейцев воров нет.

— Это всего лишь предположение, — упрямо возразил Мануэль.

— Такое невозможно. Хотя навигатор могли просто положить в другую коробку и забыли вам отдать. Обратитесь в участок. Нам нужно знать, где был и куда направлялся Альваро, когда погиб.

— Хорошо, завтра я туда позвоню, — уступил писатель.

— Я подъеду за вами ближе к полуночи. Проститутка, которая нам нужна, работает завтра в ночь.

Мануэль хотел было возразить. Он дал себе клятву, что ни за что на свете в тот бордель больше не поедет. Но понял, что придется это сделать. Не для того, чтобы доказать, что Ногейра ошибается, а потому что видел, что лейтенант хочет докопаться до правды даже больше, чем он сам. Несмотря на различия, в этом они были похожи. Пообщавшись с Лукасом, Ортигоса начал подозревать, что священник рассказал гвардейцу не все. Поэтому нужно продолжать расследование.

Хотелось сбежать от реальности, что Мануэль и сделал. Он писал часа четыре без остановки, и все это время Кофеёк неподвижно лежал у него в ногах. Возможно, забрать пса в гостиницу было не такой уж плохой идеей.

Другая жизнь

Он не двигался. В этот момент ему казалось, что не осталось ни чувств, ни желаний и не имеет значения, что будет происходить дальше, потому что какая-то ужасная и необъяснимая сила отрывает его от реальности. Ортигосу охватила апатия, не оставив места для решимости что-то делать; он просто плыл по течению, принимая долю, уготованную судьбой…

Было уже почти два часа, когда Мануэль встал из-за стола, надел куртку и вывел беспрестанно зевающего песика на прогулку, чтобы тот справил нужду. Вернувшись в комнату, осторожно переложил содержимое карманов в тумбочку и некоторое время стоял, глядя на гардении, словно это могло помочь объяснить сам факт их появления. Медленно закрыл ящик, не сводя глаз с цветов, и вдруг вспомнил о фотографии, которую весь день носил с собой. Он пошарил в кармане и почувствовал, как обтрепанные уголки скользят по подкладке куртки. Уверенный, чистый, одухотворенный и гордый взгляд Альваро гипнотизировал — он казался принцем из сказки. Несколько минут Ортигоса разглядывал снимок, изучая выражения лиц и позы мальчишек. Было очевидно, что двое старших — хорошие друзья, а Сантьяго стремится привлечь внимание к себе.

Писатель открыл ящик, собираясь положить туда фотографию, но, увидев гардении, решил оставить снимок в кармане. Он погасил свет и лег в постель, оставив включенным телевизор, но убрав звук. На секунду засомневался, не помешает ли это псу, но тут же почувствовал себя глупцом. Кофеёк внимательно наблюдал за своим новым хозяином, лежа на одеяле и положив голову на передние лапы. Ортигоса нежно посмотрел на него. Ему было жаль собачку, но он так пока и не понял, готов ли взять ее к себе. Под взглядом этих влажных глаз было неспокойно. Мануэль не мог привыкнуть, что рядом живое существо, которое постоянно за ним наблюдает. У Ортигосы никогда не было домашних питомцев. В детстве это было попросту невозможно, а когда писатель подрос, то не чувствовал особого желания завести кого-нибудь и ухаживать за ним. Он любил животных, но так, как любят музыку или скульптуру, — без желания обладать. Закрыл глаза и тут же почувствовал, как пес запрыгнул на кровать. Мануэль вздрогнул и сел. Кофеёк стоял в изножье. Некоторое время человек и собака молча смотрели друг на друга, не двигаясь, задавая вопросы и ожидая ответов.

— Что ж, раз с меня взяли дополнительную плату, думаю, ты можешь спать на кровати, — сказал Ортигоса.

Песик свернулся клубком у него в ногах, а писатель снова лег; на губах его играла улыбка. Через пару минут он выключил телевизор.

Впервые с тех пор, как Мануэль прибыл в Галисию, его не разбудил ночью детский плач.

Нелегкий труд

Здание винодельни было сооружено на склоне. С дороги постройка выглядела ухоженной, но все же производила впечатление небольшой, возведенной с претензией на оригинальность виллы, ставшей плодом труда какого-то амбициозного архитектора и играющей роль зимней резиденции не очень общительного писателя.

Перед входом в здание стояли огромные весы для взвешивания винограда, и становилось ясно, что помещение нежилое. Перед двустворчатой дверью, через которую внутрь попадали ящики с сырьем, была сооружена рампа, а также четыре ступени — из-за крутого склона. Фасад также украшало огромное окно, еще больше усиливая сходство постройки с сельским домом. По обеим сторонам двери на стенах красовались кованые фонари, а рядом стояли подставки для цветов, изготовленные из старых бочек. Со стропил свешивались изготовленные из каштановых прутьев корзины с цветущими геранями, которые касались голов проходящих мимо людей, распространяя свой неповторимый аромат.

На лестнице и маленьком крыльце собрались человек двадцать. Они повернулись на звук мотора, когда машина управляющего подъехала к винодельне.

— Bos días![21] — поприветствовал собравшихся Даниэль.

Они ответили, но все взгляды были устремлены на Ортигосу. Пес вылез из автомобиля. Многие наклонялись, чтобы погладить пса.

— Кофеёк! А ты здесь откуда? — удивился один из работников.

— Как вы уже поняли, сегодня к нам в гости пожаловал дон Мануэль. — Управляющий кивнул в сторону писателя и добавил, указав на собравшихся: — Их я представлять не буду: слишком много людей. Да и потом, у нас весь день впереди.

Кто-то поднял руку в знак приветствия, кто-то кивнул. Ортигоса ответил тем же.

— Давайте начнем, — продолжал Даниэль, — а я тем временем покажу Мануэлю винодельню. А потом спуститесь по склонам, чтобы хозяин увидел, как вы работаете.

Писатель, несколько смущенный таким титулом, хотел было возразить, но работники, разбившись на небольшие группы, уже направились за угол здания, оживленно беседуя.

— Если попасть на винодельню, когда оборудование простаивает, то даже не поймешь масштаб производства. Я проведу экскурсию, хотя полноценную картину ты получишь только во второй половине дня, когда мы вернемся с виноградников, и завтра, когда приедут покупатели за нашим товаром.

Управляющий толкнул двустворчатые двери, и Ортигоса увидел зал, поражающий своими размерами. Он был отделан камнем от пола до потолка и тянулся, насколько хватало взгляда.

— Снаружи помещение не кажется таким уж большим, — отметил Мануэль.

Он вошел внутрь. Установленное в зале оборудование, казалось, парило в воздухе, и свет, льющийся из расположенных в задней части винодельни окон, лишь усиливал это впечатление.

— Помещение бывшей винодельни сейчас служит подвалом, а новое здание было надстроено и частично выдается над пропастью, держась на огромных, глубоко заложенных колоннах.

Писатель подошел к окну, из которого был виден горный склон, покрытый сотнями симметричных террас, засаженных виноградом. Внизу, у самой реки, тянулся ряд каштанов, нижние ветви которых касались воды. Посреди холма висело невесть откуда взявшееся серое облако, не очень плотное, позволявшее рассмотреть лозы, покрытые капельками воды из-за поднимающихся от реки испарений и поблескивающие в первых лучах солнца.

Управляющий открыл боковую дверь, и находящееся за ней помещение поразило Ортигосу еще больше: огромные окна, облицованные деревом полы и стены, а через весь потолок тянутся темные балки. В дальнем конце комнаты оказался выход на широкий, повисший над пропастью балкон, который словно существовал сам по себе, ни на что не опираясь. Мануэль увидел работников, спускающихся по склону, залитому робкими лучами утреннего солнца. Пока оно грело недостаточно, чтобы можно было снять плащ. Люди вошли в зону тумана, а затем появились на другой ее стороне, ниже по склону. Широкая лестница из темного дерева соединяла первый этаж с открытой площадкой, окруженной коваными перилами, где расположилась столовая. В углу около окна расположилась стойка с бутылками. Писатель углядел кассовый аппарат и решил, что здесь продают вино всем желающим.

Он взял в руки один из образцов продукции со стенда. На этикетке красовалось название, которое выбрал Альваро: «Героика». На белоснежном фоне сверкали серебряные буквы, словно отлитые из жидкого металла. «Г» была выведена жирно и уверенно, а хвостик последней «а» тянулся так долго, что блестящая краска была уже почти не видна. У Ортигосы сжалось сердце: он узнал почерк Альваро. Прежде чем поставить бутылку на место, писатель нежно провел пальцами по надписи.

— Ты упоминал, что другие производители привозят сюда свой урожай. У вас нечто вроде кооператива?

— Когда Альваро взял бразды правления в свои руки, мы наладили производственный цикл. Но вскоре выяснили, что нам не хватает сырья. Поэтому мы покупаем виноград у сотен мелких хозяйств, которые продают урожай тому, кто заплатит больше. Такая уж здесь концепция сельского хозяйства: участки делятся между всеми членами семьи, пока не становятся совсем крохотными. И при всем при этом сложно уговорить кого-то продать свой надел. — Казалось, Даниэль хотел добавить что-то еще, но решил промолчать.

Они вышли из здания винодельни, зашагали по склону той же дорогой, которой до этого шли работники, и оказались на площадке. Туда же вела и заасфальтированная дорога, которую сверху видно не было. Открытое пространство, достаточно широкое, чтобы проехал небольшой грузовик, примыкало к огромным воротам. Они занимали всю стену от земли до крыши, и именно на их арку опирался верхний этаж постройки.

— Здесь, где хранятся бочки, и протекает основная часть работы. Но сейчас все на ribeira. Пойдем поздороваемся, — оживился Даниэль.

Управляющий толкнул одну из створок двери, она оказалась просто прикрытой. Внутри четверо мужчин возились вокруг устройства, напоминающего мойку высокого давления, направляя шланг внутрь огромной стальной бочки. В помещении было холодно. Поверх голубых хлопчатобумажных комбинезонов — Мануэль не видел таких со времен детства — работники надели толстые стеганые жилеты. Их дыхание, смешиваясь с испарениями от оборудования, образовывало пар, который клубами поднимался вверх. Это означало, что в помещении склада намного прохладнее, чем снаружи.

Увидев вошедших, работники отключили машину. Писатель почувствовал, что окружающие пытаются решить, стоит ли его опасаться. В отверстии бочки, напоминавшем иллюминатор, показался еще один человек. Раздались робкие приветствия, эхом разнесшиеся под высокими сводами.

— Они моют емкости, готовятся к розливу вина нового урожая. А лучше всего это делать, находясь внутри, — пояснил Даниэль. — Марио самый худой, вот и полез в бочку. — Управляющий указал на человека, который высунулся из отверстия, чтобы его было лучше видно, и нерешительно совершал какие-то непонятные телодвижения — видимо, в знак приветствия.

— Тогда лучше мы не будем вам мешать, — извинился Мануэль и поднял на прощанье руку.

Они с управляющим вышли со склада и спустились на террасу, где сборщики винограда складывали кисти в голубые пластиковые корзины, которые сносили в одно место. Даниэль назвал по имени человек пять, и те спустились вместе с управляющим вниз по холму, на берег реки. Москера отвел Мануэля на террасу, где никто не работал, и показал, как обращаться с виноградом, чтобы не подавить его. Левой рукой он взял кисть так, как держат новорожденного — достаточно крепко и в то же время нежно, — а правой одним движением перерезал стебель. Горсть ягод осталась лежать на ладони.

— Уверен, тебе понравится собирать урожай, — сказал Даниэль. — Работа эта очень простая. К тому же люди сначала научились использовать дары природы, а уже потом выращивать их самостоятельно. Наши предки питались плодами — и только потом стали есть мясо.

От перчаток Ортигоса отказался. Он сжал в руке небольшой нож, держать который оказалось на удивление удобно, и, стараясь действовать осторожно, наклонился над лозой. Взял в ладонь гроздь с гладкими и упругими ягодами и попытался срезать ее так, как это делал управляющий. Но его движения были поспешными и неуклюжими. Мануэль не мог справиться одной рукой, и виноград посыпался у него между пальцами. Ортигоса решил, что сборщик он никудышный, хотя Даниэль его похвалил.

— Не волнуйся. Требуется определенное время, чтобы понять, с какой силой сжимать кисть, чтобы не повредить виноград. А в остальном похоже, будто это занятие тебе не в новинку.

Писатель выпрямился, улыбаясь и держась за поясницу.

— Думаю, к концу дня я набью руку.

Управляющий еще некоторое время постоял рядом, чтобы убедиться, что Мануэль не отрежет себе палец, а потом ушел. Ортигоса чувствовал, что за ним наблюдают, и когда поднимал глаза, натыкался на взгляды работников. Но в них не было ни неприязни, ни осуждения. Только любопытство, а потом еще появилась надежда.

Писатель трудился молча, отойдя подальше и сосредоточившись на процессе. По мере того как солнце поднималось все выше, движения его становились более автоматическими. Он вдыхал запахи, которые испускали стебли лозы, гранитная почва и душистые травы, росшие по краям террас, а затем уловил легкий цитрусовый аромат. Мануэль поискал глазами его источник и наконец увидел лимонные и апельсиновые деревья на участках, расположенных дальше всего к северу. Кофеёк бегал от одной террасы к другой, словно желая поприветствовать каждого из работников, но спустя какое-то время устроился рядом с Ортигосой и спокойно заснул, растянувшись на куртке, которую снял писатель. Солнышко нагревало гранитные стенки, на небе не было ни облачка. По-прежнему чувствуя, что работники за ним наблюдают, Мануэль погладил свою настрадавшуюся собаку и продолжал собирать виноград.

— Эй, сеньор маркиз!

Писатель с удивлением обернулся. На террасе стоял крестьянин, помахивая бурдюком, который держал в руке.

— Хотите глоток вина?

Ортигоса улыбнулся и подошел к краю террасы.

— Я не маркиз, — сказал он, протягивая руку к бурдюку.

Работник пожал плечами, словно не веря словам Мануэля.

Вино оказалось очень хорошим: ароматный букет, похоже, раскрылся еще больше благодаря пребыванию в емкости. Душистая и освежающая жидкость оставила на языке практически идеальную кислинку и насыщенные ароматы летнего дня.

— Пейте, пейте! — настаивал крестьянин.

Писатель сделал еще глоток и вернул бурдюк.

— Обеденный перерыв, — заявил мужчина по имени Абу, единственный, кто не стеснялся обращаться к Ортигосе, и указал на работников, резавших толстыми ломтями сыр и клавших его на ароматно пахнущий хлеб.

Пока они ели, Мануэль увидел на реке точно такое же странное судно, как накануне. Даниэль хитро посмотрел на писателя.

— Абу, вчера, когда мы были на виноградниках в Годельо, видели твоих дочерей. Они плыли на лодке и вычерпывали воду пластиковыми ведерками. Мануэль испугался, что они утонут.

Удивленный Ортигоса поднял голову.

— Eso no hunde, home![22] — весело ответил Абу, оборачиваясь к товарищам. — Будь создатели «Титаника» знакомы с конструкцией наших суденышек, их лайнер плавал бы до сих пор!

Крестьяне расхохотались.

Писатель улыбнулся, вспомнив галдящих девушек в лодке, их голоса, разносящиеся над водой, веселый и беззаботный смех.

— Значит, это были ваши дочки?

— Были и есть. — Мануэль уже начал привыкать к несколько высокомерному тону, свойственному местным жителям. — Сегодня они снова на воде. Собирают урожай с нашего участка.

— Значит, вы тоже владелец виноградников? — Ортигоса был рад, что нашлась общая тема с одним из работников, которые одновременно казались людьми простыми, но в то же время держались обособленно.

— У всех местных жителей есть собственные плантации, даже если это всего лишь небольшой кусочек земли. Мой надел совсем не похож на эти террасы: крохотный участок на крутом склоне. Но с тех пор как в силу вступили правила об эксклюзивном изготовлении товара в регионе его происхождения, дочки обрабатывают его, и им хватает на жизнь. Поэтому им не пришлось уезжать отсюда, как другим.

— Приятно слышать, — искренне ответил писатель. — Передавайте им привет и скажите: я рад, что их судно не пошло ко дну.

Абу улыбнулся, покачивая головой, словно Мануэль сморозил глупость, и продолжил жевать хлеб с сыром.

Перевалило за полдень. Солнце накалялось и грело все жарче, оставляя яркие отблески на поверхности воды. Иногда с реки долетал освежающий бриз и охлаждал влажную от пота кожу работников. Они продолжали собирать виноград и сносить корзинки на край террасы, а затем выстраивались цепочкой и передавали свою добычу вниз, где еще один человек загружал лодку до такой степени, что его самого почти не было видно.

— Наша винодельня — одна из немногих, где соорудили металлические направляющие, чтобы спускать ягоды с верхних террас. Это единственное усовершенствование, введенное в регионе за две тысячи лет, — объяснил Даниэль. — Но там, где склоны очень крутые, эта система неэффективна. Гораздо практичнее доставить урожай на лодке в порт Белесара, а оттуда — по суше на винодельню.

В пять часов управляющий заявил, что рабочий день закончен, и пообещал накормить всех ужином. Сборщики винограда пустились в путь вверх по холму.

Мануэль позвал пса. Тот неторопливо встряхнулся и встал у лестницы, которую самостоятельно преодолеть не мог. Тельце песика дрожало от напряжения. Ортигоса взял Кофейка на руки и начал подниматься вслед за Абу, который был старше писателя лет на двадцать, но быстро шел наверх, и Мануэль едва за ним поспевал. Как только они достигли вершины, Ортигоса отпустил собаку. Неблагодарное животное тут же умчалось, едва взглянув на хозяина, который наклонился вперед, пытаясь отдышаться.

— По выходным к нам приезжает работать молодежь, — сказал один из работников. — Мы предупреждаем их, что труд нелегкий, а они обычно смеются и хвастаются: «Мы молодые и в хорошей форме». Вот только поработав здесь в субботу, в воскресенье не многие могут встать с кровати.

— Охотно верю, — ответил запыхавшийся писатель.

— Но вы хорошо справились, — похвалил его крестьянин и, последовав примеру пса, оставил Мануэля одного.

За столом разместилась шумная компания — человек тридцать. Все угощались зеленым салатом, жареным картофелем и мясом, которые приготовили работники склада, использовав в качестве топлива лозы с собственных виноградников. Вино было разлито по бокалам, и вскоре зазвучали тосты за новый урожай. Сидевший рядом Даниэль протянул Ортигосе стакан и заметил:

— Молодой напиток имеет фиолетовый цвет, его выдерживают в дубовых бочках. Помнишь сорт «менсия», который я тебе вчера показывал? Если погода не испортится, мы соберем его через неделю.

Писатель представил себе теплую ягоду с кристаллической мякотью и толстой кожицей, которая порой казалась почти черной и словно покрытой инеем, и поднес бокал к свету. На его стенках образовался круглый след не то гранатового, не то фиолетового оттенка.

Работники держались просто и за столом больше молчали. Вместо десерта подали ароматный кофе, сваренный прямо в котелке. Мануэль выпил его только потому, что никогда не пробовал такой раньше.

Кто-то встал из-за стола и опустился на землю, вытянув ноги. Работники, которые утром трудились на складе, присоединились к общей компании и заняли свободные стулья. Один из крестьян — Даниэль представил его как мастера — повернулся к Ортигосе, бросил взгляд на управляющего и, когда тот кивнул, сказал:

— Сеньор маркиз…

— Прошу вас, просто Мануэль.

Мастер начал снова, явно сделав над собой усилие:

— Мануэль, я знаю, что Даниэль показал вам винодельню, а сеньор Гриньян наверняка предоставил о ней подробную информацию.

Писатель видел, как крестьянин ерзает на стуле, и даже почувствовал жалость. Мастер заметно нервничал. Он определенно хотел сообщить нечто важное. Остальные работники пристально наблюдали за ним и кивали в такт каждому слову.

— Полагаю, вы познакомились с особенностями нашего труда, — продолжал собеседник Ортигосы, — и поняли, как важно каждое растение, каждый квадратный сантиметр почвы.

Мануэль медленно кивнул, и мастер приободрился.

— Сейчас работа на винодельне идет полным ходом, но зимой совсем другое дело. Вот уже несколько месяцев мы пытаемся договориться о покупке соседнего предприятия. Его бывший владелец помер, а племяннице, которая все унаследовала, винодельня не нужна. Кроме того, вместе с виноградником продается еще дом и гектар земли, которая никогда не возделывалась. Она как раз рядом с нашей парковкой.

Крестьянин взял пробку и машинально стал тыкать ею в поверхность стола то тут, то там, словно ставя невидимые печати. Кажется, он подошел к самой трудной части своего рассказа.

— В тот день, когда дон Альваро попал в аварию, он приехал сюда с утра и сообщил нам, что решил купить соседнюю винодельню. Но ее владелица утверждает, что ничего об этом не знает. Возможно, сеньор де Давила не успел дать инструкции Адольфо Гриньяну. Ну и вот… Даниэль лучше меня объяснит вам, что означает для нас это приобретение. Мы могли бы создать дополнительные террасы, перестроить дом и превратить его в магазин, и все, кто здесь трудится, были бы обеспечены работой всю зиму… Мы только хотим узнать, собираетесь ли вы следовать этому плану или нет.

Мастер замолчал и как будто затаил дыхание. Все взгляды были устремлены на Мануэля.

Чтобы выиграть время, писатель взял свою чашку и сделал глоток уже остывшего кофе, размышляя над тем, что услышал.

— Вот что, — сказал он наконец. — Я ничего не знаю об этой сделке. И Гриньян мне тоже ничего не говорил…

— Но как вы думаете, ее можно заключить? — спросил Марио, тот самый, которого из-за худобы выбрали мойщиком емкостей для вина.

Ортигосу застали врасплох. Взгляды, положение рук и позы работников свидетельствовали о том, что они ждут ответа, хотят определенности, которую Мануэль не мог им обеспечить.

— Владелица винодельни дала понять, что у нее есть другой покупатель. Мы не можем позволить, чтобы нас обошли. Да еще если речь идет об участке в ущелье.

К разговору подключился Даниэль:

— Из выращенного здесь винограда получается лучшее вино. И не только из-за климата, но и потому, что мы находимся на высоте двести пятьдесят метров над уровнем моря. Покров здесь состоит в основном из гранита, а не из аспидного сланца, как в других регионах Рибейра Сакра, и идеален по своим характеристикам. Я присутствовал при переговорах дона Альваро с хозяйкой соседской винодельни. Все свидетельствовало о том, что сделка должна была состояться. Я в этом уверен.

— Не знаю, когда я смогу обсудить это с Гриньяном, — уклончиво ответил Ортигоса.

По реакции окружавших его крестьян писатель понял, что такой ответ их приободрил. Мастер протянул ему руку и поблагодарил. Остальные последовали его примеру. Народ начал расходиться. Даниэль задержался.

— Я все думаю, что такого могло случиться, что заставило бы Альваро забыть об этой сделке. Странная сложилась ситуация, — задумчиво сказал он. — Помню, когда мы разговаривали с хозяйкой винодельни, твой муж вертел в руках телефон, словно ждал звонка. И с ним действительно кто-то связался. Альваро стоял рядом, но, ответив на звонок, сразу же отошел.

— Во сколько это было?

— Встреча была назначена на четыре и длилась совсем недолго, минут двадцать… — Управляющий пожал плечами. — Возможно, это не имеет значения, но, выслушав абонента, Альваро сказал: «Не смей мне угрожать».

Ответ

Все отправились к машинам, и Мануэль был очень признателен управляющему, который предложил его подвезти. Он сел в автомобиль и, едва дождавшись, когда они отъедут от винодельни, скорчился от боли.

— Господи! У меня все тело ломит.

Даниэль расхохотался и открыл бардачок.

— Вот обезболивающее, а в кармашке двери есть бутылка с водой.

Ортигоса вынул из упаковки таблетку и выпил ее.

— Лучше прими две, а упаковку возьми с собой. Завтра утром тебе снова понадобится лекарство. Аби прав: труд сборщика винограда куда сложнее, чем кажется.

— Вообще-то, я так и полагал, — задумчиво ответил Мануэль. — Скажи мне, ты за глаза тоже называешь меня маркизом?

— Не обижайся, — управляющий улыбнулся. — Все как раз наоборот. Местные крестьяне веками трудились на разных аристократов, не считая себя рабами. Они полагали, что такая система справедлива. Старый маркиз, отец Альваро, производством вина совершенно не интересовался. И даже когда в тысяча девятьсот девяносто шестом году были приняты правила о регионе происхождения товара, он не принял их всерьез. Он не избавился от винодельни только потому, что у всех остальных из его круга они были. Дела шли плохо, но и расходов было немного: всего лишь зарплата нескольких рабочих, найти которых всегда несложно. Когда бизнесом начал управлять Альваро, все изменилось. Не знаю, как тебе объяснить, но местные крестьяне трудятся здесь потому, что впитали с молоком матери многовековую любовь к этой земле. Это гордый народ. И если появляется человек, который ценит то, что делают эти люди, считает их пример достойным подражания, да еще и дает возможность заработать своим ремеслом на жизнь, он заслуживает всеобщее уважение.

Мануэль молчал.

— Вчера на винограднике ты сказал, что не уверен, будет ли от тебя толк. А я ответил, что точно будет. И могу подтвердить: твое присутствие очень всех воодушевило. Когда умер Альваро, наш мир тоже пошатнулся. Новый маркиз, как и его отец, производством вина совершенно не интересуется. Конечно, винодельню он сохранит: аристократам пристало иметь ее в хозяйстве, да и престижно иметь собственную марку. Но речь сейчас о другом. Альваро возродил это место, сделал его таким, каким оно стало. И у тех, кто здесь работает, появилась надежда, что проект твоего мужа будет развиваться и дальше. А это означает, что у работников предприятия тоже есть будущее.

Ортигоса по-прежнему молчал, обдумывая слова Даниэля, и смотрел на свои натруженные ладони: их саднило. Впрочем, это было даже в какой-то степени приятно. Мануэль понимал, что управляющий прав. Сбор винограда странным образом сочетал в себе первобытность с современностью и позволял восстановить гармонию в душе. И, что еще важнее, проведя день на виноградниках, писатель почувствовал себя так, словно почти помирился с тем Альваро, которого знал. Первым шагом к этому стало знакомство с Кофейком, вторым — история появления марки «Героика». Умение гордиться традициями региона, уважение к тяжелому труду земледельцев, название вина, уверенный почерк на этикетках — все это напоминало уникального человека, которым писатель восхищался и которого любил.

Но Мануэль не имел права обнадеживать этих людей. Один день, проведенный под солнцем Галисии на берегу реки, не сделал его местным жителем. Ортигоса понимал, что его место далеко отсюда.

— Боюсь, что мое присутствие здесь могло ввести всех в заблуждение… — Писатель вздохнул. — Не вдаваясь в подробности, скажу, что все это для меня в новинку. Еще неделю назад я и не подозревал о том, как протекает жизнь в этом регионе. Не знаю, когда именно, но рано или поздно мне придется вернуться домой, к своей привычной жизни.

Произнеся последние слова, Мануэль представил себе гостиную, затопленную странным, пожиравшим границы реальности светом, опустевшую спальню, их совместную фотографию на комоде, одежду Альваро на плечиках, вызывающую ассоциации с висельниками, мигающий курсор… Наверное, он так и не дождется окончания фразы. Ортигоса понял, что не хочет возвращаться в Мадрид. Но и оставаться здесь тоже не желает. У него больше не было дома. Мануэль грустно покачал головой. Даниэль истолковал его жест по-своему и не проронил ни слова весь остаток пути.

* * *

Писатель помог собаке взобраться на кровать, рухнул рядом и заснул в мгновение ока. Разбудил его пронзительный и повторяющийся звук, эхом отдававшийся по всей комнате. Золотые солнечные лучи, врывавшиеся в номер в момент их возвращения, угасли, и теперь в окно падал лишь тусклый свет фонаря. Ортигоса на ощупь нашел на тумбочке сотовый и безуспешно пытался выключить будильник, пока не сообразил, что звонит стоящий на столе допотопный телефон. Мануэль впервые его заметил. Спотыкаясь, писатель добрел до стола, пытаясь сориентироваться, который сейчас час и какой вообще день. Снял с аппарата трубку и прижал ее к уху.

— Сеньор Ортигоса, вас в баре ожидает посетитель.

Мануэль включил настольную лампу и с удивлением увидел, что уже перевалило за полночь. Он умылся; вода, судя по запаху, застоялась в трубах. Писатель был словно одурманен, как будто, проспав слишком долго или слишком мало, очнулся на другой планете с непривычно плотной атмосферой. И только ноющие мышцы свидетельствовали о возвращении к реальности: ноги горели, а спину ломило. Ортигоса не стал пользоваться белой кружкой, стоявшей на умывальнике, а подставил под струю сложенные лодочкой ладони, чтобы запить две таблетки обезболивающего.

Кофеёк ждал у двери. Мануэль немного помедлил, обдумывая, продолжать ли сохранять некоторую дистанцию, что весьма смахивало на пренебрежение. Наконец сказал:

— А почему нет?

И погасил свет.

* * *

Мануэль увидел Ногейру в окно и решил, что, ожидая его, лейтенант уговорил пару тарелок жирной пищи, которую подавали в отеле. Гвардеец курил в свойственной ему манере: жадно затягиваясь, словно восполняя запасы жизненно важной и так недостающей ему субстанции.

— Ну и видок у вас! Что это вы делали? — выдал вместо приветствия Ногейра.

— Собирал виноград в Рибейра Сакра.

Лейтенант ничего не ответил, а только скривил губы, выражая не то удивление, не то уважение, и бросил окурок в контейнер с песком.

— Поехали, — сказал он и направился к практически пустой парковке.

— Не расскажете, удалось ли отследить передвижения Альваро?

— Поговорим об этом позже, — уклончиво ответил гвардеец. — Надо спешить, а то потом девушка будет занята, замучаемся ее вылавливать.

И тут Ногейра заметил пса, который бежал за Мануэлем.

— А это еще кто, черт возьми?

— Мой пес. Его зовут Кофеёк, и он едет с нами, — спокойно ответил писатель.

— Но только не в моей машине, — отрезал лейтенант.

Ортигоса остановился и посмотрел на гвардейца в упор.

— Я вообще-то хотел поехать на своей. А то вдруг вы решите задержаться…

Ногейра спрятал руку, на которой было надето обручальное кольцо, за спину.

— Я же сказал, что после визита в бордель мы поговорим о телефонных звонках Альваро.

— Хорошо, тогда можем поехать на моем «БМВ». — Писатель нажал на кнопку на брелоке и открыл заднюю дверь, чтобы помочь собаке забраться внутрь.

Лейтенант несколько секунд колебался, замерев посреди парковки.

— Буду крайне благодарен, если вы сядете за руль, я совершенно без сил, — добавил Мануэль, чувствуя невероятную тяжесть в ногах.

Это предложение вполне устроило гвардейца, который направился к водительской двери.

— Где ключи?

— Они не нужны. — Ортигоса нажал на кнопку запуска двигателя, и мотор заработал.

Ногейра молча наблюдал, как раскладываются зеркала заднего вида, зажигаются и регулируются фары, прорезая темноту. Лейтенант ничего не сказал, но, судя по всему, остался под впечатлением. Писатель видел, с какой любовью гвардеец относится к своему автомобилю, и понимал, что возможности посидеть за рулем последней модели его спутник будет радоваться как ребенок.

Ногейра махнул рукой в сторону зеркала заднего вида и спросил, явно имея в виду пса:

— Где вы его взяли?

Мануэль улыбнулся.

— В Ас Грилейрас. Это собака Альваро. Он нашел песика и забрал домой. — Писатель остановился на «официальной» версии появления Кофейка в поместье. Несмотря на то что Ортигосе нравилась история об избавлении от злобного хозяина, лейтенант вряд ли оценит подобное благородство.

Гвардеец удивленно поднял брови, продолжая поглядывать в зеркало, хотя Мануэль сомневался, что в темноте можно что-то увидеть.

— Этого пса держали в имении?

— Да, примерно с год. Альваро нашел его по пути на винодельню. Кофеёк был в ужасном состоянии, поэтому Альваро забрал его в поместье и велел ветеринару позаботиться о собаке. Похоже, Сантьяго терпеть ее не может.

— Ну, в кои-то веки я согласен с нашим маркизом. Это самое уродливое создание, которое я когда-либо видел.

— Ногейра! — одернул лейтенанта Мануэль.

Гвардеец повернулся, озорно улыбнулся и сразу будто помолодел лет на двадцать.

— Да ладно вам, сеньор писатель, признайте, что пес страшен как черт.

Ортигоса обернулся и бросил взгляд назад. Кофеёк сидел, выпрямившись, словно тоже участвовал в разговоре. Жесткая шерсть топорщилась во все стороны, одно ухо обвисло, из перекошенной пасти торчал клык. Мануэль посмотрел на Ногейру, улыбнулся и кивнул.

* * *

Заставленная машинами парковка возле борделя была залита розовым и голубым светом от вывески. Гвардеец сделал круг и наконец приткнулся в углу, довольно далеко от входа. Заглушил двигатель и нежно погладил руль.

— Великолепный экземпляр, сеньор. Наверное, стоит целое состояние…

— В прошлом году продали немало моих книг, — ответил писатель, ожидая услышать в ответ какую-нибудь колкость, но ее не последовало.

— У вас нет повода жаловаться, — сказал Ногейра и провел пальцами по приборной доске. Гвардеец был в хорошем расположении духа, и Ортигоса решил этим воспользоваться.

— Ногейра, не знаю, способны ли вы понять мои чувства, но находиться в этом заведении мне весьма непросто…

— Предпочтете подождать здесь? — спросил лейтенант.

— Если вы не возражаете.

Гвардеец ничего не ответил, открыл дверь, вышел из машины и направился входу в бордель. Мануэль наблюдал, как куртка Ногейры меняет цвет в неоновом свете вывески по мере того, как лейтенант пересекает парковку. Писатель помог собаке перебраться на водительское сиденье, включил радио и приготовился ждать, вспоминая доброжелательное предупреждение Даниэля, что на следующий день все мышцы будут болеть.

Стук в окно заставил Ортигосу вздрогнуть. Он повернулся и увидел женское лицо: молодая проститутка по кличке Малышка. Мануэль хотел было выйти, но девушка не дала ему открыть дверь и жестами показала, чтобы он опустил стекло.

— Привет! — сказала путана. Голос у нее был неожиданно хриплый, будто простуженный.

Писатель ошеломленно смотрел на нее. Малышка снова заговорила:

— Знаешь, кто я? — Она слегка присела, и ее лицо было теперь совсем близко.

— Да.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, но не внутри.

— Садись в машину, на улице холодно.

— Нет. Если ты откроешь дверь, Мамут увидит свет и притащится, — она махнула в сторону белобрысого ковбоя-охранника у входа, — чтобы проверить, в чем дело. Кроме того, нам запрещено выходить на парковку. Хозяйка этого не любит, боится, что деньги пройдут мимо нее.

Ортигоса кивнул и, пользуясь случаем, внимательно рассмотрел девушку. Она и вправду была хороша. Большие глаза беззастенчиво изучали его, оценивая возраст, одежду, положение в обществе. Пухлые розовые губы выглядели вполне невинными. Овальное, идеальной формы лицо обрамляли густые темные волосы. Писатель вспомнил красивую девушку-сержанта, которая вторглась в его дом, чтобы принести худшую в мире новость. Наверное, это знак. Похоже, что все милые девушки будут информировать его о чем-то ужасном. А раз так, он был готов их возненавидеть.

— И что ты хотела мне сообщить? — настороженно спросил Мануэль.

— Мы ничего не делали.

— Что? — переспросил сбитый с толку Ортигоса.

— Твой парень ничем со мной не занимался.

Писатель открыл рот, не зная, что сказать.

— Двойное отрицание, — отметила девушка, улыбнувшись одной ей понятной шутке. — Нет, ну кое-что мы, конечно, делали. Разговаривали. Но не трахались.

Мануэль продолжал молча смотреть на Малышку, не в силах выдавить ни слова.

— Вот его брат — тот постоянный клиент. Часто приходил. И твой парень его сопровождал.

— Он мой муж, — глухо ответил Ортигоса. Проститутка продолжала говорить, похоже не услышав его слов.

— В первый раз, когда они пришли вместе, дон Сантьяго был очень пьян и настаивал, чтобы брат выбрал девушку. Сеньор Альваро указал на меня, однако когда мы поднялись в комнату, объяснил, что предпочел уступить, чтобы не пускаться в объяснения, но намерен хранить верность своему партнеру, поэтому спать со мной не будет. Сантьяго уже оплатил мои услуги, но его брат добавил еще денег и просил никому ничего не рассказывать. Мне было все равно. Я бы с ним потрахалась — такой красавчик! — но когда вчера увидела тебя, то поняла, что дело тут не только в нежелании изменять. — Малышка улыбнулась и слегка наклонила голову. — Альваро приходил еще пару раз, три от силы. И каждый раз все повторялось. Мы поднимались наверх, болтали, он мне платил, и всё. Вчера я видела вас с Ногейрой. А сегодня хозяйка предупредила меня и Мили, что вы интересуетесь подробностями визитов братьев де Давила. Я не могла рассказать ей правду: Ньевес пристально следит за тем, чтобы все клиенты были довольны, чтобы потом никто не появился и не начал требовать вернуть деньги. Это, конечно, не тот случай, но если б она узнала, что я получала двойную оплату…

Девушка протянула худенькую руку с черными накладными ногтями и ухватилась за дверь, чтобы не упасть.

— Зачем ты это мне рассказываешь?

Малышка улыбнулась слишком грустной для столь юной особы улыбкой.

— Сегодня нечасто встретишь благородного человека. А твой парень как раз таким и был. Ты заслуживаешь знать правду.

Мануэль растроганно кивнул.

— Пора возвращаться, а то меня хватятся. А я и отвертеться не смогу, потому что не курю. — Глаза путаны вдруг расширились. — И наркотики я тоже не принимаю. Стараюсь жить скромно и откладывать деньги. — Она замолчала, не сводя глаз с Мануэля.

— А! — понял писатель и вытянул ноющие ноги, чтобы достать из кармана куртки бумажник. Он достал пятьдесят евро, секунду подумал и добавил еще пятьдесят. Девушка схватила банкноты с такой скоростью, словно работала крупье в казино.

— Удачи тебе! Кстати, милый пес.

Малышка, пригибаясь, принялась лавировать между машинами и скрылась из виду.

Ортигоса поднял стекло и посмотрел на пса.

— Понял, Кофеёк? Всего сто евро — и тебя сочтут красавцем.

Собака с довольным видом вильнула хвостом, хотя по привычке смотрела в сторону, словно копируя поведение писателя: делать вид, что все происходящее его не касается.

Неизвестность мучительнее всего. С того момента, как красивая женщина-сержант сообщила Мануэлю о смерти Альваро, его словно безостановочно буравила невидимая дрель. Ситуацию усугубляло вскрывшееся предательство мужа и явно насмешливое отношение Ногейры и Сантьяго. Жгучее чувство стыда разъедало изнутри. Ортигоса решил не обращать на это внимания, сбежать от боли и спрятаться от всех, но не опускать головы. Он закрылся от всего, что не касалось его привычной жизни, и решил, что лучшая защита — это нападение. Мануэль, оскорбленный тем, что у Альваро были от него секреты, и требовавший от всех сообщить ему правду, тоже лгал. Он придумал себе оправдание, что хочет отгородиться от вранья, но на самом деле пытался сбежать от реальности и закрывал глаза на тревожные знаки, свидетельствующие о разрушительном процессе, который протекал внутри и грозил уничтожить его. Писатель придумал себе миссию и продолжал бороться с собой, противодействуя разрывающим его изнутри силам. Он совершил самую серьезную ошибку, на которую только способен человек, нарушив главные принципы, коими руководствовался с детства. Ортигоса врал единственному человеку, который заслуживает того, чтобы всегда знать правду: самому себе.

Неизвестность разъедает.

Он был идиотом: верил, что сможет жить дальше, не найдя ответы на важные вопросы и делая вид, что они его не касаются; подавив отчаяние и страх, что не был любим. Но неожиданно обрел спасение благодаря подвергавшейся побоям собаке, работе на виноградниках на склоне горы и беседе с проституткой с лицом невинного ребенка. Они стали для него целебным бальзамом, потушившим пожиравший его изнутри огонь. Разумеется, это не отменяло того факта, что Альваро предстал перед ним с неизвестной до сих пор стороны. Человек, который выкупил у одинокого мужчины пса, чтобы тот не умер от побоев или от голода, работал на виноградниках бок о бок с крестьянами и платил шлюхе за то, чтобы не спать с ней, был писателю незнаком. Как и маркиз де Санто Томе, покойник без обручального кольца и владелец другого телефона. Вопросов оставалось много, и, пожалуй, впервые за все это время Ортигосе захотелось найти на них ответы. Он чувствовал, что Кофеёк, Малышка и виноградники — всего лишь еще не сложившиеся в мелодию отдельные ноты, будто доносившиеся из другой реальности, о которой он даже не хотел думать, изнемогая под грузом стыда из-за вскрывшегося предательства. Только сейчас Мануэль ощутил готовность смириться с ее существованием.

Писатель протянул руку, прикоснулся к жесткой шерсти пса и начал гладить его, наблюдая, как Кофеёк постепенно оставляет привычную настороженность и позволяет себя ласкать, впервые закрыв глаза.

— Если б и я так мог… — прошептал Ортигоса.

Песик посмотрел на него.

— Отдыхай, дружок, это я не тебе. Если б я тоже мог расслабиться…

Мануэль увидел идущего к машине Ногейру и посмотрел на часы. Не прошло и двадцати минут. Писатель прикинул, что лейтенант вряд ли успел выпить больше одного бокала. Гвардеец открыл дверь, и в салон ворвалась ночная прохлада вперемешку с резкими запахами борделя.

— Ну вот, я поговорил с девушкой, — сказал Ногейра, опускаясь на водительское сиденье и положив руки на руль, словно намереваясь трогаться, но двигатель не завел. Обручальное кольцо на этот раз было на пальце. — Мили рассказала то же самое, что мы уже слышали вчера: Сантьяго обычно приходил пару раз в месяц и, как правило, уединялся с ней. Что интересно, так это его поведение в борделе. Здесь идет отклонение от стандартного сценария.

Мануэль удивленно поднял брови.

— А такой есть?

— Видите ли, — пустился в объяснения лейтенант, — мужчины приходят сюда с совершенно определенной целью, это понятно. Но большинство предпочитают соблюдать определенный ритуал: присесть у бара, выпить бокальчик, присмотреть себе красотку, угостить ее. Иными словами, посетители делают вид, что кадрят девочек, хотя прекрасно понимают, что могут снять любую из них, стоит только захотеть.

— За сто евро кто угодно покажется красавцем, — произнес Мануэль, повернувшись, чтобы бросить взгляд на пса, который снова перебрался на заднее сиденье.

— И даже за меньшую сумму. Дело в том, что, по словам Мили, Сантьяго все делал с точностью до наоборот. Он появлялся, хватал ее за руку и тащил наверх. А уже потом мог пропустить бокальчик-другой.

— Видимо, спешил? — предположил Ортигоса.

— Да, и это наводит на мысль, что ему нужно было уложиться в определенное время.

— Думаете, он что-то принимал, чтобы быть в форме?

— Мили говорит, что Сантьяго даже предварительно звонил, чтобы убедиться, что она свободна. Но я полагаю, что будь дело только в этом, наш маркиз так не торопился бы.

Писатель непонимающе посмотрел на лейтенанта.

— Видите ли, — объяснил Ногейра, — «Виагра» начинает работать спустя полчаса-час после приема, и ее действие продолжается от трех до шести часов. Это не означает, что прибор будет стоять все время, но в этот период мужчина без проблем может возбудиться в процессе сексуальных ласк.

— Похоже, вы эксперт, — заметил Мануэль.

Страж порядка пожал плечами и вздернул подбородок.

— На что это вы намекаете? Что я принимаю эту дрянь? Так вот, ничего подобного, мой аппарат работает безотказно.

— Я ничего такого не говорил, — начал оправдываться Ортигоса и лукаво улыбнулся, точно так же, как недавно его собеседник. — Просто отметил, что вы хорошо разбираетесь в этом вопросе.

— Ну я же гвардеец, черт возьми! Я много чего знаю, читаю, расширяю кругозор… Ясно?

Писатель кивнул, не переставая улыбаться:

— Как день.

— Я веду к тому, что подобная спешка выглядит очень странно. Кроме того, Мили сказала, что пару раз наш друг не мог кончить, что жутко его злило. Он обвинял в этом девушку и вел себя очень грубо.

Мануэль вспомнил, какое выражение лица было у Сантьяго во время их последнего неприятного разговора: злобно скривившиеся губы, полуприкрытые глаза, полный презрения взгляд, быстрые шаги, брошенная жене фраза, после которой Катарина расплакалась.

— Маркиз бил девушку?

— Она этого не говорила. Но он хороший клиент, и Мили боится его потерять. Полагаю, порой Сантьяго действительно ведет себя отвратительно, и это наводит меня на мысль, что дело тут не в таблетках для укрепления мужской силы.

Ортигоса кивнул, а Ногейра продолжил развивать свою теорию:

— Возможно, маркиз стыдится обращаться к врачу. Ведь придется проверять, как работает сердце, не является ли проблема чисто физической — возможно, что-то блокирует… Ну, вы понимаете, о чем я. А также сдать анализы, чтобы убедиться, что нет аллергии на основное действующее вещество препарата. Передозировка может обернуться инфарктом или серьезными проблемами со здоровьем. Но часто те, кто не хочет идти к доктору, выбирают другой путь, чтобы никому ничего не объяснять: принимают сильнодействующие средства вроде кокаина. Результат виден сразу же, но действие подобных стимуляторов нестабильно и не длится долго, особенно если человек прибегает к ним постоянно.

— Вы не спрашивали об этом девушку?

— Спрашивал, конечно, но ответ был ожидаем. Ньевес хорошо выдрессировала своих подопечных. Они ни за что не признаются, что принимали наркотики во время работы. Девушки прекрасно понимают, с кем общаются. И как бы дружелюбно себя ни вели, гвардеец всегда будет для них врагом. Кстати, Малышку я не видел. Верно, была с клиентом.

— Она приходила сюда, — сказал Мануэль.

Лейтенант обернулся и удивленно посмотрел на писателя.

— Малышка появилась неожиданно и заставила меня пообещать, что хозяйка не узнает о содержании нашего разговора. Поэтому я попрошу и вас держать язык за зубами, иначе у девушки будут проблемы.

— Ну разумеется. Если у нас близкие отношения с крошкой Ньевес, не стоит считать, что я раскрою источники информации, — с оскорбленным видом сказал Ногейра.

— Я так не считаю, просто предупредил.

Гвардеец кивнул.

— Малышка рассказала, что Альваро выбрал девушку по настоянию Сантьяго. Поэтому он пару раз поднимался наверх вместе с ней, но они не занимались сексом, а просто разговаривали. Чтобы все осталось в тайне, Альваро платил путане двойную цену. И Малышка боится, как бы хозяйка не прознала.

Ногейра медленно кивнул, по-прежнему держа руки на руле, но ничего не ответил. Ортигоса пристально посмотрел на него.

— Вы, кажется, не удивлены. А ведь буквально пару дней назад пытались убедить меня, что Альваро регулярно посещал это заведение…

Лейтенант завел машину и, покинув освещенную неоновыми огнями парковку, вырулил на шоссе. В тусклом свете салона Мануэль видел спокойное, ничего не выражающее лицо своего спутника. Некоторое время они ехали молча. Гвардеец явно сосредоточился на вождении, стараясь разглядеть дорогу в темноте и избегать слепящий свет фар встречных автомобилей. Писатель уже привык к недружелюбной манере общения Ногейры: лейтенанту явно нравилось до последнего не раскрывать информацию, а затем неожиданно огорошить собеседника. Гвардеец словно выпускал точно нацеленные ракеты. Пока же было очевидно, что он, несомненно, что-то скрывает, но вместе с тем наслаждается как дитя тем, что управляет «БМВ» последней модели.

Ортигоса заметил, что они проехали поворот к отелю. Он решил, что Ногейра захотел продлить удовольствие от вождения, и очень удивился, когда через несколько километров лейтенант свернул к бару, где было полно местных жителей, и предложил чего-нибудь выпить.

В заведении собралась в основном публика среднего возраста, среди них довольно много пар, но попадались и группы, состоящие только из женщин. Элегантные бокалы, в которых подавали напитки, и музыка, достаточно тихая, чтобы можно было спокойно поговорить, напомнили Мануэлю 80-е годы. Писатель прикинул, что они, должно быть, находятся километрах в двадцати от Ас Грилейрас, достаточно далеко, чтобы их с Ногейрой не узнали. Для местных они — просто два парня, решившие пропустить по стаканчику субботним вечером.

В глубине зала освещение было достаточно тусклым, и Ортигоса подумал, что удобнее было бы поговорить там, но не удивился, когда лейтенант устроился на неудобном металлическом стуле возле бара и заказал два джин-тоника. Официантка принесла бокалы, и Мануэль едва удержался от смеха, когда гвардеец вытащил соломинку и начал отхлебывать прямо из стакана, поставив локти на барную стойку.

Заиграла песня «Девчонки Вест-Энда» группы «Пет шоп бойз». Писатель отпил свой джин-тоник. Напиток оказался горьковатым и пах слишком сильно, напоминая детские духи.

— Объясните, что мы тут делаем? — терпеливо спросил Ортигоса.

Ногейра повернулся к нему с невинным видом.

— А что такого? Можем мы выпить по бокальчику субботним вечером, как…

— Как два старых друга?

Лейтенант вздохнул и нахмурился, вид у него был недовольный.

— Я же уже говорил, что расскажу о звонках Альваро.

— Так рассказывайте, — поддел писатель, всем своим видом выражая ангельское терпение.

Гвардеец повернулся лицом к бару и подпер голову рукой, чтобы не было так очевидно, что они что-то обсуждают.

— Как я уже упоминал, самое интересное, что можно выяснить не только кому звонил человек и какие вызовы поступали на его телефон, но и где находился абонент в момент разговора, — тихо начал Ногейра.

Мануэль сделал еще один глоток джин-тоника, который на этот раз не показался ему настолько уж отвратительным.

— Хочу оговориться, что, поскольку я на пенсии, а дело закрыто, мои возможности ограничены, хотя мы выяснили, кому принадлежат несколько номеров, и продолжаем работу. Альваро звонили Гриньян и Сантьяго. Сам он связывался со школой, где учился, — она находится на территории монастыря в Сан-Шоане, семейство де Давила до сих пор является его попечителем, — с винодельней в Рибейра Сакра, с юристом, с братом и… с известным в наших краях наркоторговцем.

— Наркоторговцем?

— Да. Так, мелкая сошка, обороты у него не особенно большие, но Гвардии он хорошо знаком.

— И зачем Альваро звонил такому человеку?

— Вам лучше знать.

Писатель напрягся.

— Он не принимал наркотики.

— Уверены?

— На сто процентов.

— Наркомана не всегда можно определить по внешнему виду. Бывает, что человек достаточно долго что-то употребляет, а близкие понимают это, когда уже становится поздно.

— Нет, — категорично ответил Мануэль. — Такого быть не могло.

— А вдруг…

— Я сказал, это исключено. — Ортигоса слегка повысил голос.

Ногейра спокойно посмотрел на него и жестом показал, что следует говорить потише.

— Простите, но в этом я уверен абсолютно: Альваро наркотики не принимал.

— Хорошо, — уступил лейтенант, — возможно, их связывали отношения другого рода… Когда умер Фран, фамилия этого типа всплывала в ходе расследования: мы знали, что в прошлом он поставлял младшему де Давиле дурь. Но начальство слишком спешило замять это дело, поэтому наркоторговца даже не успели допросить.

— Но по какой причине Альваро мог продолжать поддерживать связь с этим человеком? Да еще и три года спустя после смерти брата.

— Как я уже сказал, на это могут быть другие причины. — Ногейра взял свой стакан, сделал глоток и продолжал держать бокал в руке. — Тоньино зарабатывал на жизнь в основном нелегальной торговлей. Но кроме того, он известный жиголо[23].

А вот и ракета — точное попадание в цель. Теперь Мануэль понял, почему лейтенант не очень удивился, узнав, что Альваро не занимался сексом с Малышкой. Гвардеец готовился взорвать свою очередную мерзкую бомбу в более подходящий момент. Писатель поставил стакан и вышел из бара, неуклюже обходя посетителей. Ногейра догнал его уже у автомобиля.

— Куда вы? Мы еще не закончили разговор.

— Я закончил, — отрезал Ортигоса, направляясь к водительской двери и давая понять, что лейтенант больше за руль не сядет.

— Я предупреждал вас, что если мы начнем копаться в прошлом семейства Муньис де Давила, может всплыть много гадостей, — лейтенант почти кричал.

В зеркало заднего вида Мануэль увидел, что Кофеёк свернулся в клубок и дрожит.

— И я это понимал. Но мне претит это нездоровое удовольствие, которое вы едва можете скрыть, сообщая мне такие новости.

— Нездоровое удовольствие? — возмутился гвардеец. — Да я старался быть максимально дипломатичным! Я и сюда-то вас привез, чтобы сообщить это как-то помягче, за бокальчиком…

— Дипломатичным? Да вы смеетесь! — с горечью ответил писатель.

— Вы бы предпочли, чтобы я прямо у дверей борделя сказал, почему ваш муж не трогал девушку?

— Да уж, куда лучшей идеей было привезти меня сюда, чтобы предложить мне аж два варианта на выбор: что Альваро либо наркоман, либо трахался с этим… К черту всё! А вы прямо наслаждаетесь ситуацией.

* * *

На обратном пути Ногейра не произнес ни слова, пока Мануэль не остановил машину на неосвещенной парковке отеля. Когда гвардеец заговорил, тон его был спокойным и холодным, как в первые дни их знакомства.

— Вам нужно снова поехать в Ас Грилейрас и поговорить с Эрминией. Она — настоящий кладезь информации, хоть сама и не понимает этого. Будет здорово, если вам удастся побывать в комнате Альваро. Ищите все, что может нам пригодиться, чтобы установить, что он здесь делал, куда ходил и с кем общался, — документы, наркотики, билеты, счета из ресторанов…

Лейтенант вышел из машины и, прежде чем захлопнуть дверь, наклонился и сказал:

— В чем-то вы правы. Возможно, я действительно испытываю нездоровое удовольствие, выводя на чистую воду этих мерзавцев. Но ведь вам не все известно. Вряд ли можно назвать меня вашим другом, и все же я тот, кто лучше всех относится к вам в этом городе.

Он закрыл дверь, сел в свой автомобиль и уехал, оставив Ортигосу в темноте.

Мануэль опустил голову на руль. Он чувствовал себя неловко. Бывает, что человек знает, что не прав, но все равно настаивает на своем, хотя лицо его уже красное от стыда, а сердце гулко бьется из-за прилива адреналина. Во второй раз за этот вечер писатель произнес слова, которые когда-то вызывали чувство гордости, затем боли, а теперь стали синонимом позора, хотя всегда оставались правдой: «Это мой муж».

Ортигоса пустыми глазами смотрел в ночь, понимая, как он одинок. Осознал, что место, где он укрылся, не было настоящим убежищем. Мануэль собственными руками разрушил свое единственное пристанище. Всего несколько часов назад он решил отказаться от мнимого спокойствия, решив больше не лгать себе. И снова сбежал от жгущей глаза правды, отказываясь принимать недостатки своего близкого человека. Неужели истина желанна лишь тогда, когда совпадает с нашими ожиданиями? И когда приносит облегчение, приходя на смену разъедающей изнутри неизвестности? Может быть, правда — это не живительный бальзам, а губительный яд?

В последние дни Ортигоса снова и снова задавал себе вопрос, каким же на самом деле был Альваро. Но, подобно терпеливому Иову, не надеялся получить ответ. Этой ночью он нашел его, хотя фраза звучала скорее как приговор: «Это мой муж».

Слезы жгли глаза, и впервые Мануэль дал им волю. Крупные капли катились по его лицу, стекали на подбородок и капали на коврик. До этого момента писатель старался сдерживаться, считая, что ему недостойно плакать, но силы его были на исходе.

Ортигоса почувствовал, как нос пса легонько ткнулся ему в руку. Кофеёк подобрался совсем близко, поставил передние лапы на бедро хозяина и нырнул в кольцо его рук, словно оказавшись в объятиях и заняв то место, где до этого обитало лишь отчаяние. Мануэль крепко обхватил песика и продолжал рыдать, смачивая своими слезами жесткую шерсть. Сквозь тонкую ткань подкладки куртки он чувствовал, как обтрепанные уголки старой фотографии, словно когти, впиваются ему в грудь.

Ворона

Мануэль внезапно проснулся — словно сорвался с якоря, удерживающего его в безопасной гавани. Пробуждение напоминало библейское воскрешение, возвращение к реальности. Тусклый свет лился в окно, которое писатель с вечера забыл закрыть, и усиливал ощущение невеселой атмосферы.

Ортигоса откинулся на подушки. Плечи ломило от утреннего холода, а душу охватила тоска, знакомая лишь тем, кто просыпается на рассвете. Мануэль с отчаянием посмотрел на старый металлический радиатор, который в тот же момент начал характерно потрескивать — значит, здание отапливается. Вот уже в который раз после приезда в Галисию писатель поймал себя на том, что не помнит, какой сегодня день. Впрочем, это неважно.

Кофеёк спал на кровати рядом с хозяином. Студеный воздух, проникший в номер, словно незваный гость, казалось, совершенно не тревожил песика. Тепло, исходившее от его тела, ощущалось даже сквозь покрывало и тонкое скатавшееся шерстяное одеяло.

У писателя раскалывалась голова и ломило спину. Он протянул руку, взял с тумбочки анальгетики и проглотил две таблетки, ничем не запивая. Мануэль был благодарен этой боли. Руки до сих пор саднило, поясница одеревенела, а ноги налились свинцом, зато это отвлекало от тоски, которая потихоньку покидала свое тайное убежище, восставая в полный рост, словно призрак с давно затонувшего корабля, и давя на грудь там, где должны быть сердце и легкие. Темное, полное мрачных тайн облако сжимало ребра и мешало дышать. Ортигоса понимал, что уже поздно: он открыл ящик Пандоры, и надежда, которая было появилась у него благодаря влажным глазам Кофейка, работе на виноградниках и рассказу Малышки, улетучилась. Напрасно писатель воодушевился, что всем фактам можно тем или иным образом найти объяснение и оправдание, что не зря его держали в неведении, что все делалось ради какой-то благой цели.

Мануэль наклонился, чтобы погладить пса, и с радостью почувствовал, что от старого радиатора начало исходить тепло, отогревая его голые плечи. Он взял мобильник и через несколько минут услышал жизнерадостный голос Даниэля.

— Привет! Ну что, готов еще потрудиться на виноградниках? Или последуешь примеру юнцов, о которых говорил Абу, и проведешь день в постели?

— Я тебе потому и звоню, что сегодня приехать не смогу. Кое-что случилось, мне придется срочно этим заняться.

В голосе управляющего зазвучало разочарование:

— Сегодня виноградари привезут урожай, который собирали все выходные. Такое событие пропускать нельзя.

Даниэль так расстроился, что Ортигоса ответил:

— Я постараюсь подъехать позже — вероятно, ближе к вечеру.

Хотя не был уверен, что сможет сдержать обещание.

Москера ничего не ответил. Вероятно, тон, которым были сказаны эти слова, убедил его, что дело действительно не терпит отлагательства.

* * *

За ночь поднимавшиеся от земли испарения конденсировались, и все кругом покрылось влагой. Было безлюдно, Мануэлю навстречу попалась всего пара автомобилей. Писатель бросил взгляд на подернутое дымкой небо. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь облака, но все же резали глаза, хотя и не могли прогреть холодный утренний воздух. Теплее станет только ближе к обеду.

Ортигоса припарковался там же, где обычно: у живой изгороди из гардений. Он тщетно звал с собой собаку: та осталась сидеть в машине. На секунду Мануэль задержался, чтобы полюбоваться блестящими восковыми цветками: утренняя роса собралась в большие капли, отчего казалось, что растения плачут. Гардении еще не благоухали в полную силу, и воздух был напоен ароматами дерева и удобрений. Писатель наклонился, чтобы вдохнуть сладкий запах, и поймал себя на том, что рука скользнула в карман, на сей раз оказавшийся пустым.

Кто-то хлопнул дверцей автомобиля. Ортигоса выглянул из-за кустов и увидел у входа в сад белый пикап, который приезжал накануне. На его дверцах красовались логотипы в виде корзин, наполненных цветами. Писатель направился в ту сторону и заметил Катарину, которая достала из багажника пакет, по всей видимости весьма тяжелый, и, взвалив его на плечо, двинулась в сад. Мануэль обошел автомобиль и заметил, что одно из передних крыльев недавно меняли. Свежая краска и блестящая передняя фара сильно контрастировали с остальными потертыми поверхностями. Писатель дошел по тропинке до оранжереи и увидел пакет, вероятно тот самый, который достали из багажника и теперь подперли им дверь, чтобы не закрывалась. Ортигоса громко поздоровался, хотя понимал, что его вряд ли услышат из-за звучащей внутри музыки. Даже несмотря на открытую дверь, запах гардений был очень интенсивным и вызвал у Мануэля целый калейдоскоп чувств: от воспоминаний о цветках, которые лежали у него в ящике, до ощущения почти наркотического опьянения, которое он испытал во время первого визита в оранжерею. Писатель двинулся по проходу, ища Катарину. Он был уверен, что она здесь: тропинка единственная, и свернуть с нее некуда. Когда закончилась песня, Ортигоса услышал громкий голос жены маркиза.

Висенте и Катарина стояли в следующем проходе: тон беседы явно задавала она, слов парня разобрать было нельзя, но голос звучал печально.

— Мне жаль, что приходится принимать столь радикальное решение. Я очень тебя ценю, и мне нравилось работать с тобой. Ты настоящий профессионал, поэтому для меня это серьезная потеря…

Мануэль не слышал, что сказал Висенте, но ответ жены маркиза прозвучал отчетливо:

— …я понимаю твои чувства и польщена вниманием к своей персоне, но должна раз и навсегда объяснить ситуацию: твоему желанию не суждено сбыться. Я замужем за Сантьяго и хочу остаться с ним. Полагаю, я не давала тебе ни малейшего повода думать иначе и, возможно, выразилась недостаточно ясно, боясь ранить твои чувства, но сейчас я восполняю этот пробел.

— Он тебя не заслуживает! — выкрикнул юноша в порыве чувств, хрипло и сдавленно.

— Я люблю своего мужа, несмотря на все его недостатки. У меня и в мыслях не было его оставить.

— Поверить не могу… — Висенте готов был разрыдаться.

— Либо ты забываешь об этих глупостях, либо мы не сможем больше работать вместе. Других вариантов нет. — Катарина повернулась и пошла в ту сторону, где на дорожке стоял Мануэль.

Писатель быстро отошел на несколько шагов назад и, притворившись, будто только что пришел, снова крикнул:

— Есть тут кто?

В проходе появилась улыбающаяся жена маркиза. Глядя на ее лицо, невозможно было предположить, что у нее только что состоялся неприятный разговор.

— Мануэль! Как я рада, что вы приняли мое приглашение.

— Давай на «ты», — попросил Ортигоса, протягивая ей руку. — Я увидел, что дверь оранжереи открыта…

— Да, я ездила на ферму за мульчей, она нам нужна. Но сегодня все закрыто. — И Катарина подняла с земли подпиравший дверь пакет.

— Помочь? Он, кажется, тяжелый… — предложил писатель.

Жена маркиза с улыбкой обернулась и весело ответила:

— Да нет же, совсем легкий. Интересно, почему мужчины считают, что женщины такие хрупкие? Ведь мы куда сильнее, чем кажемся на первый взгляд.

И она положила пакет на груду других, точно таких же.

Ортигоса увидел Висенте, который скрылся в стеклянной комнате в глубине оранжереи, делая вид, что очень занят. Катарина, не обращая на юношу ни малейшего внимания, повернулась к Мануэлю, взяла его за руку и повела на экскурсию по своему саду, переходя от одного растения к другому и радуясь, как ребенок. Писатель был удивлен таким вниманием к себе и даже шутил и смеялся. Жена маркиза явно выбивалась из общей компании, обитавшей в Ас Грилейрас, держалась неофициально и просто и относилась к Ортигосе с теплотой. В то же время Мануэль понимал, почему Ворона обожает свою невестку: Катарина отличалась прирожденной грацией и утонченностью. На ней была белая рубашка, местами испачканная землей, но от этого не менее элегантная, и темно-синие брюки, которые выглядели просто, но стоили, вероятно, дорого. Сквозь пряди темных волнистых волос до плеч поблескивали сережки с небольшими бриллиантами, а на пальце, рядом с обручальным, красовалось кольцо с точно таким же камнем. Эта прямодушная женщина с открытой улыбкой и сияющими глазами производила впечатление весьма уверенной в себе особы.

— Мануэль, ты отличный актер, — смеясь, сказала Катарина, — но, думаю, ты слышал наш разговор.

Писатель посмотрел на нее и кивнул. Жена маркиза определенно ему нравилась.

— Ну раз ты в курсе, объяснять ничего не буду. В жизни такое случается. — И она пожала плечами.

* * *

Упитанный черный кот, как всегда, дежурил на своем любимом месте — верхней ступеньке крыльца. Небольшой навес укрывал его убежище от утренней росы. На сей раз Ортигоса воспринял объятия Эрминии как обычный ритуал при встрече, хотя еще пару дней назад ему казалось, что подобное проявление чувств излишне. Он тепло улыбнулся экономке, но вежливо отказался от предложения перекусить или выпить кофе. Когда с любезностями было покончено, писатель наконец перешел к делу.

— Эрминия, я хочу попросить тебя об одолжении, — серьезно произнес он.

Экономка положила на стол полотенце, которым вытирала руки.

— Конечно, fillo, что угодно.

— Я хотел был взглянуть на комнату Альваро.

Несколько секунд Эрминия стояла как парализованная. Казалось, у нее даже дыхание перехватило. Затем повернулась к плите, на которой стоял чугунок, убавила огонь до минимума, ощупала карманы фартука и, достав связку ключей, двинулась к двери, ведущей в другие помещения.

— Следуй за мной.

Выйдя из кухни, Мануэль увидел широкую деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Эрминия прошла мимо нее, открыла следующую дверь, и они попали в большой квадратный холл. В проеме в виде арки оказалась внушительного вида входная дверь, другая арка вела к великолепной белой каменной лестнице. Она контрастировала с плиточным полом у входной группы и панелями из красного дерева на стенах. Мраморные ступени вели на галерею, которая опоясывала весь зал и куда выходили двери комнат второго этажа.

Экономка направилась к лестнице, и писатель последовал за ней, обернувшись, чтобы взглянуть на холл и рассмотреть немногочисленную мебель, гобелены и картины. Из расположенных в глубоких нишах окон второго этажа падал свет, рисуя причудливые узоры на каменном полу у входной двери. Балюстрада из темного дерева казалась одновременно и массивной и изящной, напоминая об эпохе Ренессанса. Ортигосе вспомнились широкие площадки перед домом, куда раньше подъезжали кареты.

Эрминия свернула в боковой коридор, широкий и очень длинный, куда выходили крепкие деревянные двери. Все они были закрыты, и это крыло здания тонуло в полумраке. Экономка, похоже, нашла нужный ключ, уже выходя с кухни, потому что не остановилась, чтобы перебрать всю связку. Она вставила его в замок одной из дверей, практически бесшумно повернула и уверенно вошла в темную комнату. Несомненно, ей здесь был известен каждый уголок. Мануэль был уверен, что, проработав в этом доме столько лет, Эрминия может передвигаться по нему на ощупь и даже не споткнется. Писатель не торопился шагать во мрак, предпочитая подождать у входа. Он слышал, как экономка открыла ставни, и наконец увидел внутреннее убранство комнаты, которое произвело на него глубокое впечатление. Ортигоса не был уверен, что именно ожидает увидеть, но точно не то, что предстало его глазам.

Двери, пол и оконные рамы были выполнены из очень темного, почти черного дерева. Точно такая же мебель — несомненно, старинная — ярко выделялась на фоне белых, ничем не украшенных стен. Эта спальня просто дышала историей, прекрасно сохранившейся в древних предметах, по сути не отличавшихся от скудного убранства номера, где остановился Мануэль. Кровать выглядела слишком узкой для взрослого человека, хотя из-за деревянного резного изголовья и боковых реек казалась больше, и была покрыта белым пуховым одеялом, которое, впрочем, не скрывало ее аскетичного вида. Обстановку дополняли туалетный столик с большим зеркалом — наверняка серебряным — и платяной шкаф из точно такого же темного дерева, что и кровать. На тумбочках стояли одинаковые ночники: бронзовые полуодетые нимфы держали на вытянутых вверх руках абажуры из венецианского стекла. Над постелью висело распятие, на другой стене — совершенно не сочетающийся с обстановкой телевизор, а рядом располагался сейф, который никто не потрудился спрятать за картиной.

Ортигоса ощутил одновременно и удивление и облегчение. Комната Альваро напоминала аскетично обставленный, чистый и проветренный номер в отеле, готовый принять нового постояльца, с достаточно нейтральной обстановкой, которая позволит любому гостю почувствовать себя комфортно. Не видно было никаких предметов личного пользования или признаков того, что раньше здесь кто-то жил.

Писатель осмотрелся, ища свидетельства пребывания Альваро в этой комнате, но так ничего и не обнаружил. В голову пришла мысль, что после аварии кто-то, наверное, забрал отсюда все его вещи. Мануэль повернулся к Эрминии, которая молча стояла сзади, и спросил об этом.

— Здесь все осталось в точности так, как при хозяине, никто ничего не трогал.

Затем экономка пробормотала что-то по поводу того, что ей нужно вернуться на кухню, и ушла, прикрыв за собой дверь. Ортигоса подошел к окну и увидел расположенные за домом теплицы и сараи, а также заросшую деревьями долину.

Он по очереди выдвинул все ящики туалетного столика — пусто. В огромном шкафу одиноко висели несколько идеально отглаженных рубашек, которые привез Альваро. Писателю захотелось прикоснуться к мягкой ткани, ощутить под пальцами неуловимое присутствие владельца этих вещей. Еще несколько секунд он смотрел на одежду Альваро, а потом решительно закрыл дверцы, разрушив едва не захватившую его полностью магию. В голову пришла мысль: хорошо бы, если все, что принадлежало Альваро, исчезло вместе с ним. Жизнь стала бы намного проще, если б мертвые не оставляли после себя вещи, напоминавшие пустую скорлупу. Если б все следы их пребывания на Земле исчезали, то и их имена скоро оказались бы забыты, как случилось с древними египетскими фараонами.

В соседнем отделении обнаружились две пары ботинок и дорожная сумка — такая же, как привез с собой Ортигоса, второпях покидав в нее кучу ненужных вещей. Писатель наклонился и проверил — сумка, как он и ожидал, оказалась пустой. В одной из тумбочек лежала книга, которую читал Альваро. Мануэль вспомнил, что видел, как тот взял ее с собой, собираясь в дорогу. В другом ящике нашлась пачка счетов на небольшие суммы. В глаза Ортигосе бросился логотип бензозаправочной станции, но он не стал внимательно просматривать эти бумаги, решив, что можно будет заняться ими позже.

В ванной, в отделении с полотенцами и мылом, нашелся несессер Альваро. Только одиноко торчащая в стакане щетка свидетельствовала о том, что здесь кто-то ночевал.

Мануэль остановился перед сейфом. Модель была простая, с электронным замком, который открывался при нажатии комбинации из четырех цифр. Сейф оказался закрыт. Писатель не стал пытаться угадать шифр.

Он сел на кровать и с тоской огляделся вокруг. Ортигоса скорее ожидал увидеть комнату подростка с выцветшими постерами и позабытыми игрушками — свидетелями быстрого взросления. В этом же помещении присутствие Альваро никак не ощущалось. Психолог-криминалист зашел бы в тупик, пытаясь составить портрет жившего здесь человека, который не чувствовал себя как дома. Мануэль невольно испытал облегчение, осознав, что пребывание Альваро в этих местах было настолько непродолжительным, что не оставило ни малейшего следа. Писатель много раз пытался воскресить в памяти жесты и мимику Альваро и теперь был уверен, что ничто не связывало мужа с родовым имением. Это не его комната и не его дом.

Ортигоса собрал билеты и счета и засунул в карман пиджака. Затем снова подошел к шкафу и проверил кармашки дорожной сумки, а после некоторого колебания еще и карманы рубашек и двух висящих рядом с ними пиджаков. В одном он нашел еще два билета, а в другом — гардению, уже засохшую, но все еще сохраняющую свой неповторимый аромат. Красота увядшего цветка напомнила Мануэлю бабочку: некогда упругие восковые лепестки теперь стали настолько хрупкими, что казались почти прозрачными. Ассоциация заставила писателя содрогнуться, будто он коснулся чего-то липкого, мокрого и отвратительного. Преисполненный суевериями, Ортигоса засунул гардению обратно в карман и инстинктивно вытер руки об одежду, словно желая избавиться от любых следов смерти.

Мануэль уже направился было к двери, но вернулся к сейфу и, следуя какому-то внезапному порыву, набрал цифры, обозначавшие дату их с Альваро свадьбы: два, пять, один, два. Металлический ящик издал характерный звук, и дверца открылась, а внутри зажегся свет. У дальней стенки писатель увидел их с Альваро снимок в маленькой рамке — копию того, что стоял у них дома на комоде. Именно на эту фотографию Ортигоса старался не смотреть, собираясь в Галисию. Обручальное кольцо Альваро лежало на книге «Цена отречения». Мануэль узнал яркую обложку своего издательства и обтрепанные уголки того экземпляра, который он подписал для мужа пятнадцать лет назад.

— «Цена отречения», — прошептал писатель, и губы его невольно растянулись в улыбке. — «Цена отречения»…

Он все повторял и повторял эти слова. То, что книга оказалась в тайнике, значило для писателя не меньше, чем обнаруженное там же обручальное кольцо. Сейф находился на уровне груди, поэтому Ортигоса сразу увидел свое имя, выгравированное на внутренней стороне кольца вместе с датой, которую Альваро выбрал в качестве шифра. Мануэль протянул руку и ощутил теплоту металла, который словно еще несколько секунд назад плотно прилегал к пальцу владельца.

В коридоре раздались крики. Писатель схватил кольцо и, оставив все остальное внутри, захлопнул дверцу. Раздался характерный звук, замок закрылся. Ортигоса распахнул дверь и едва не столкнулся с Сантьяго, который собирался взяться за ручку. Эрминия с выражением отчаяния на лице молча взирала на них, стоя около лестницы. Лицо, уши и шея маркиза начали краснеть, словно он подхватил какую-то заразную болезнь. Сантьяго шагнул навстречу писателю и закричал, задыхаясь от ярости:

— Что вы здесь делаете? Кто позволил вам войти? Вы не можете заявляться сюда, словно…

Мануэлю казалось, что маркиз его ударит. Другой человек в подобном состоянии точно бы это сделал. Но Ортигоса понимал, что Сантьяго злится исключительно от бессилия, как ребенок, устроивший истерику из-за того, что не может ничего изменить. Писатель заметил открытую дверь в конце коридора. В проеме маячила темная фигура. Он решил попробовать уладить инцидент:

— Я всего лишь хотел взглянуть на комнату Альваро.

— Вы не имеете права! — крикнул маркиз еще громче.

— Имею. Ваш брат был моим мужем.

Крайняя степень раздражения проявилась в злобной гримасе, которую Мануэлю довелось наблюдать не впервые. Она возникла лишь на долю секунды, но обнажила ненависть и презрение, которые испытывал Сантьяго. Впрочем, маркиз не был настолько смел, чтобы демонстрировать истинные чувства. Он тут же принял свой обычный вид — обиженного ребенка.

— Вы говорили, что уедете, и вот вы снова здесь, плюете на приличия и всюду суете свой нос, словно вор… Вы что-то взяли?

Писатель разжал кулак и продемонстрировал золотое кольцо, которое машинально надел на палец вместе со своим. Сантьяго ринулся внутрь, чтобы проверить, всё ли на месте в комнате. Ортигоса сделал над собой усилие и не шелохнулся. Он взглянул на Эрминию, которая прошептала: «Прошу прощения» — и закатила глаза — в точности как мать плачущего ребенка или человек, чей друг перебрал спиртного.

Маркиз недолго пробыл в пустой спальне Альваро и быстро вернулся.

— Что вы здесь делали? Что искали? — снова начал кричать он. — Эрминия! Почему ты впустила этого человека?

— А кто я такая, чтобы ему запретить? — спокойно возразила экономка.

Раздосадованный маркиз снова накинулся на писателя:

— Вы не можете здесь находиться, заявляться, когда вам вздумается; вы не…

Мануэль спокойно выдержал его взгляд.

— Я имею право приезжать сюда и буду делать это до тех пор, пока не найду ответы на волнующие меня вопросы.

Сантьяго покраснел еще больше, но выражение его лица вдруг изменилось, словно ему стало все равно или он нашел решение своей проблемы.

— Я звоню в Гвардию.

Ортигоса улыбнулся, и маркиз, который уже было направился к лестнице, застыл на месте, удивленный, что его угроза не возымела желаемого действия.

— Вот как? И что вы им скажете? Чтобы приехали и выгнали законного владельца?

Насмешливая улыбка, сопровождавшая эти слова, нанесла сокрушительный удар по самообладанию Сантьяго. Маркиз снова повернулся к писателю; казалось, будто он сейчас расплачется.

— Вот, значит, как? Я сразу должен был догадаться, что голодранец не откажется от того, на что на самом деле не имеет права. Все из-за жажды денег. — Последние слова Сантьяго практически выплюнул.

Дверь в конце коридора открылась шире, и падавший из комнаты свет ясно очертил высокую и худую фигуру.

— Сантьяго, довольно! Ты ведешь себя как идиот.

Тон старухи, вежливый и твердый, не допускал возражений.

— Мама! — воскликнул сын. Он напоминал маленького беззащитного ребенка.

— Сеньор Ортигоса, — снова раздался женский голос с другого конца коридора, — я хотела бы с вами поговорить. Окажете такую любезность?

Маркиз забыл про свой гнев и теперь выглядел униженным. Он все же еще раз попытался апеллировать к матери.

— Мама… — Но, судя по тону, Сантьяго не надеялся, что его удостоят ответом.

Когда маркиз злился, он не казался писателю опасным. Однако унижение — совсем другое дело. Мануэль кивнул в ответ на полученное предложение побеседовать, но не сводил глаз с Сантьяго, пока тот не направился к лестнице. Внезапно маркиз ударил кулаком по стене. Гипс на его руке треснул, и в воздух поднялось меловое облачко.

Темная фигура в конце коридора исчезла, но дверь оставалась открытой, приглашая Ортигосу войти. Эрминия мрачно взглянула на писателя, покачала головой и пошла вслед за Сантьяго, словно терпеливая нянька.

Мануэль прикинул, что покои маркизы, должно быть, занимают весь верхний этаж западного крыла здания. Часть окон выходила на лужайку, из других было видно кладбище. Тонкие кружевные занавески совершенно не мешали обзору. Одну из стен украшал огромный камин, сложенный из грубого камня, внутри потемневшего от времени очага горел огонь. Плинтусы, потолочные балки и рамы окон и дверей были из такого же темного дерева, как и во всем здании. Весь пол устилали персидские ковры красных и золотых тонов. Еще одна дверь вела на застекленную террасу, и около нее писатель снова увидел высокую худую фигуру — сначала только очертания, но, подойдя ближе, рассмотрел маркизу получше.

Она была одета в черные брюки и свитер с высоким воротом и казалась хрупкой, словно заболела или замерзла, но Мануэль понимал, что впечатление это обманчиво: в комнате жарко, и старухе вполне комфортно. Волосы маркиза убрала в высокий пучок на затылке, в ушах ее качались тяжелые жемчужные серьги. Руки она не протянула и начала говорить своим хорошо поставленным и твердым голосом:

— Нас так и не представили должным образом. Я Сесилия де Муньис де Давила, маркиза де Санто Томе.

— Меня зовут Мануэль Ортигоса, я супруг вашего покойного сына, — в тон ей ответил писатель.

Старуха несколько секунд смотрела на собеседника, затем изобразила нечто вроде натянутой улыбки и указала на диван перед камином, а сама устроилась в кресле.

— Прошу извинить моего сына, — начала она, когда Мануэль сел. — Он очень импульсивный и всегда таким был, с самого детства. Когда злился, то бросал и ломал свои игрушки, а потом часами расстраивался и рыдал. Но пусть это не вводит в вас в заблуждение. Мой сын — трус, только выступать и умеет.

Писатель удивленно посмотрел на старуху.

— Да, сеньор Ортигоса, стыдно в этом признаваться, но из моих сыновей ничего путного не вышло. Надеюсь, вы не откажетесь от чашечки чая? — И маркиза бросила взгляд ему за плечо.

Мануэль обернулся и увидел женщину, которую раньше не заметил. Она была одета в форму медсестры старинного фасона: платье из грубого хлопка с длинными рукавами, а на ногах — толстые чулки. Ее облик дополнял накрахмаленный чепец, надетый на короткие, залитые лаком волосы, которые по форме напоминали шлем. Женщина подошла ближе, и писатель почувствовал запах духов, напомнивших его престарелую тетушку.

Сиделка поставила на стол сервиз, разлила чай по чашкам, взяла одну из них себе и села рядом с хозяйкой, не говоря ни слова.

— Сеньор Ортигоса, у вас есть дети?

Мануэль покачал головой.

— Я так и думала. Тогда позвольте сказать, что вам повезло больше, чем мне. — Маркиза сделала маленький глоточек из чашки и продолжила: — Несмотря на то что пишут в популярных дешевых книжках, дети чаще всего приносят сплошные разочарования. Большинство родителей ни за что в этом, разумеется, не признаются. Полагаю, главным образом потому, что отчасти виноваты в том сами. Но у меня другой случай. Я не считаю, что делала что-то не так. Поверьте, все плохое сыновья переняли от своего отца. Мой супруг совершенно не разбирался во многих вопросах: в финансовых делах, в воспитании детей… — Старуха повернулась к служанке. — Разве можно меня винить за неподобающее поведение, которое только что нам продемонстрировал Сантьяго?

Женщина в форме медсестры медленно кивнула.

— И тем не менее я прошу вас его простить. У моего среднего сына никогда не было чувства меры. Он глуп. Этот дурачок убедил себя в том, что теперь, когда Альваро мертв, он сам будет заправлять делами. Но, простите мою прямоту, эта задача Сантьяго не по плечу. Нам повезло, что у моего старшего сына голова соображала куда лучше. — И маркиза замолчала, не сводя взгляда с писателя.

— Вы хотите сказать, что одобряете решение Альваро?

— Я хочу сказать, что, помимо многочисленных недостатков, у моего супруга было одно достоинство: он точно знал, кого сделать наследником. Полагаю, это врожденное качество аристократов, шлифовавшееся веками. Иначе как объяснить процветание наших родов, если даже самые простые дела мы вынуждены доверять посредникам? Если б не внутреннее чутье, позволяющее правильно выбирать людей, испанская знать уже давно вымерла бы. Мой супруг сделал наследником Альваро, и это было верное решение. А мой старший сын, я вынуждена признать, тоже поступил мудро, передав бразды правления вам.

Мануэль задумался. Возможно ли, что личные качества кандидата перевесили все другие соображения и даже личную неприязнь, как в случае с Альваро?

— Если я правильно понимаю, у Альваро были натянутые отношения с отцом…

— «Натянутые»… — Усмехнувшись, старуха обменялась взглядом с сиделкой. — Сеньор Ортигоса, скажите, как ваши родители относятся к… как бы выразиться… вашим романтическим наклонностям? Только не надо говорить, что они смирились с тем, какой путь вы выбрали.

Писатель осторожно поставил чашку на стол, откинулся на диване и спокойно посмотрел в глаза маркизе.

— Думаю, они использовали бы термин «гомосексуальность», что было бы корректно. Но у родителей не было такой возможности: они погибли в ДТП, когда я был еще маленьким.

Ни один мускул на лице старухи не дрогнул.

— Значит, им повезло. Поверьте мне. Я им завидую. Да, отношения Альваро с отцом были натянутыми, и не по вине моего покойного мужа. Наш старший сын был занозой с самого рождения, ему доставляло удовольствие во всем нам перечить. Видите ли, двоим моим сыновьям не хватало смелости, тогда как у третьего ее было в избытке. Но он выбрал не тот путь.

Слушая маркизу, Мануэль качал головой.

— Смелее, — подбодрила его хозяйка. — Говорите, что у вас на уме.

— Я думаю, что вы — монстр с извращенными представлениями о жизни.

Старуха расхохоталась, словно писатель крайне удачно пошутил, и бросила удивленный взгляд на служанку.

— Ты слышала? Он назвал меня монстром.

Сиделка улыбнулась — презрительно и снисходительно, словно Ортигоса выдал нечто нелепое и абсурдное.

— Извращенцы, трусы и избалованные детки, которые так и не повзрослели, — вот что представляют собой мои сыновья. — Тон маркизы изменился, теперь в нем звучала горечь. — Господь не дал мне дочь, вот мое наказание. Эти неудачники даже нормального наследника не смогли родить.

— Самуэль, — прошептал писатель, обращаясь скорее к самому себе. Ведь именно на него намекала старуха.

— Верно, речь об этом маленьком бастарде, — ответила маркиза, повернувшись к служанке, словно хотела что-то ей объяснить. — Знаете, как говорят? Дети дочери — это внуки, а дети невестки — это дети чужой женщины.

Лицо Мануэля исказила гримаса отвращения.

— Вы бесчеловечны.

— Ну, это как посмотреть… Например, я точно так же думаю о вас, — ответила старуха с легкой усмешкой.

— А Катарина?

— Катарина — девушка из хорошей семьи, столкнувшейся с финансовыми сложностями. Но ведь от этого никто не застрахован, верно? У моей невестки отличное воспитание, а ее смелости позавидуют некоторые мужчины. Понятия не имею, что она нашла в моем сыне.

— А отпрыска Катарины вы будете считать своим внуком?

Маркиза скривилась и со стуком поставила чашку и блюдце на стол, так что они едва не разбились.

— У невестки побольше храбрости, чем у Сантьяго. Она единственная в этом доме кроме меня, кто знает свое место. Я бы не колеблясь променяла своих троих никчемных сыновей на одну такую дочь, как она.

Писатель продолжал качать головой, не в силах смириться с подобным отношением.

— Вы считаете меня монстром, сеньор Ортигоса? Полагаете, что я жестока? Тогда скажу вам вот что: мой супруг назначил своим наследником Альваро не из-за благосклонного отношения, а потому что понимал: его сын — человек сильный и жесткий и сможет сохранить свое наследие, защитить свой род и всё, что для нас важно. Любой ценой. И уверяю вас, что мой покойный муж не ошибся. — Маркиза сидела прямо, гордо подняв голову, словно на ней была корона. — Альваро сделал то, чего от него ждали, и даже больше. И если вы считаете меня бездушным чудовищем, так знайте, что ваш обожаемый супруг намного превзошел свою мать. Сохранил фамильную честь. Его отец понимал, что так и будет, ведь у Альваро раньше уже была возможность доказать, что ради этого он пойдет на все. И как мне ни претит подобная мысль, раз старший сын решил, что вы достойны стать наследником, значит, у него были на то основания. Я смирюсь с его выбором, и всем остальным тоже придется это сделать. Не волнуйтесь насчет Сантьяго: сегодня он просто устроил истерику, как избалованный ребенок. Он успокоится и поймет, что это лучший вариант для всех нас.

Непредсказуемое поведение пожилой женщины, переход от крайней степени презрения к лести навели Мануэля на мысль, что старуха выжила из ума. У него было такое впечатление, будто он общается с сумасшедшей. Впрочем, маркиза говорила спокойным и примирительным тоном, но в нем чувствовался тот стальной стержень, который это семейство ковало веками.

— Мы не будем чинить никаких препятствий или натравливать на вас служителей закона, так что можете развлекаться как угодно: собирать урожай или заниматься производством вина, — добавила старуха, демонстрируя, что прекрасно осведомлена о передвижениях писателя.

Мануэль подумал было, что ее информирует Даниэль, когда вспомнил, что заметил на верхнем этаже особняка темную фигуру, когда садился в машину управляющего. Маркиза, словно ворона, наблюдала за ним из своего гнезда.

— С удовольствием распоряжайтесь своим наследством, управляйте бизнесом и активами и обеспечьте бедной старухе достойное финансовое содержание до конца ее дней, — с улыбкой добавила Сесилия де Давила, словно находила это предложение особенно забавным. Десны ее были настолько красными, что создавалось впечатление, будто они кровоточат. Ортигоса с удивлением поймал себя на том, насколько удачно этот штрих дополняет жестокий образ хозяйки поместья.

Маркиза сделала многозначительную паузу и стерла с лица всякое подобие улыбки. Теперь губы ее сжались в прямую линию.

— Но если вы думаете, что теперь вправе считать себя членом нашей семьи, то ошибаетесь. Вы здесь чужой, и никакие имеющие законную силу документы этого не изменят. Ас Грилейрас никогда не станет вашим домом, а живущие здесь люди — вашими родственниками. Убирайтесь и больше никогда не возвращайтесь сюда.

Обе женщины встали из-за стола и направились к двери рядом с камином. Сиделка открыла ее и отошла в сторону, чтобы пропустить хозяйку. Маркиза обернулась и посмотрела на Мануэля с таким видом, будто удивлялась, что он еще здесь.

— Аудиенция закончена, — сказала она. — Уверена, вы сможете найти выход.

И старуха скрылась в комнате вместе со служанкой, которая наградила писателя презрительным взглядом, прежде чем прикрыть за собой дверь.

Ортигоса еще немного посидел у камина с чашкой недопитого чая в руках. Если б кто-нибудь сейчас его увидел, то решил бы, что ему оказали сердечный прием. Мануэль чувствовал странную слабость, будто какой-то хищник или вампир припал губами к его шее и высосал всю кровь и жизненную энергию. Целью угроз и насмешек, которые источала эта многоголовая гидра, было не столько ранить чувства писателя, сколько развлечься. Ортигоса понял, что его держали за дурака, и затрясся от негодования. Он обогнул диван, утопая в толстом ковре, и, ощущая, что за ним наблюдают, подумал: «Больше никогда в жизни».

Затем вышел в коридор и направился в сторону широких солнечных потоков, лившихся из окон на лестницу. Проходя мимо двери комнаты Альваро, писатель увидел, что она приоткрыта. Он вошел и взял из тумбочки книгу, затем быстро набрал код на двери сейфа и достал оттуда все содержимое, включая экземпляр романа «Цена отречения». Вынув фотографию из рамки, засунул ее вместе с документами в книгу. Затем вспомнил про кольцо и бросил взгляд на руку. Две полоски желтого металла поблескивали на пальце, сливаясь в единое целое. Мануэль вышел из спальни.

На кухне он в изнеможении опустился на стул около дровяной печи.

— Эрминия, ты, кажется, предлагала мне чашечку кофе? Что-то чай, которым меня угощала старая маркиза, встал поперек горла. Не удивлюсь, если она добавила туда яду.

Экономка грустно посмотрела на писателя.

— Ну, вот ты и познакомился с Вороной… Я очень сожалею о том, что произошло. Сантьяго был на конюшне. Он видел, как ты вошел в кухню, и явился с расспросами. Я не могла ему лгать.

— Я все понимаю, Эрминия, не переживай. Брат Альваро весьма неуравновешен, так что его реакция была предсказуема.

— Об этом я и хотела поговорить, — сказала экономка, беря стул и устраиваясь рядом с Мануэлем. — Ты уже знаешь, что я нянчила сыновей старого маркиза с самого рождения и любила их больше, чем родная мать. Я хорошо знаю Сантьяго, он неплохой человек.

Ортигоса хотел было возразить, но Эрминия его перебила:

— Он очень импульсивный, это правда. Из-за слабости характера. Когда Сантьяго был маленьким, то ластился к Альваро, словно любимый пес. А в подростковом возрасте пытался завоевать любовь отца. В этом доме его всегда считали пустым местом. Альваро был сильным, Фран пользовался благосклонностью, а их среднего брата — пухлого, вечно ноющего мальчика — старый маркиз презирал и даже не пытался этого скрыть. Но, несмотря ни на что, Сантьяго любил братьев больше всего на свете.

— Это еще ни о чем не говорит, — возразил писатель.

— Нет, послушай меня, — настаивала экономка. — Когда умер Фран, нынешний маркиз целыми днями не поднимался с постели и только и делал, что рыдал. Мы даже решили, что он заболел. А на прошлой неделе, когда ему сообщили, что Альваро попал в ДТП, Сантьяго помчался в больницу, а после ужасной процедуры опознания, через которую ему пришлось пройти, вернулся домой и пришел ко мне, а не к матери. Потому что знал, что я чувствую то же, что и он. Сантьяго остановился в дверях и молча смотрел на меня. «Что случилось с моим мальчиком?» — спросила я. Он разрыдался и принялся колотить кулаками по стене, крича, что его брат мертв. Именно тогда Сантьяго и повредил руку. Он не падал с лошади, а сломал себе пальцы, когда горевал об утрате. Я изучила нынешнего маркиза лучше, чем кто-либо другой. После смерти Альваро он каждый день ходит в церковь и рыдает. Правда, при этом думает, что я об этом не знаю.

«И что же его гложет? Скорбь или чувство вины?» — подумал Мануэль.

Эрминия, словно услышав его мысли, добавила:

— Полагаю, средний брат мучается отчасти из-за того, что в день гибели Альваро они повздорили.

Писатель с интересом взглянул на нее.

— Какая-то глупая была ссора, — продолжала экономка. — Сантьяго сидел здесь, пил кофе. Вошел Альваро и спросил: «И кого ты решил надурить с этими канделябрами?» Барт ничего ему не ответил, но покраснел, как помидор. Твой муж развернулся и пошел к машине, а Сантьяго поднялся наверх и хлопнул дверью. Я совершенно не разбираюсь в искусстве, и новые канделябры показались мне такими же красивыми, как и старые. Возможно, я ошибаюсь. Но нынешний маркиз так старался найти что-то похожее… Он из тех, кто ждет одобрения от окружающих. И когда не получил его от старшего брата, то обиделся. Разумеется, о подобных размолвках быстро забывают, когда случается нечто ужасное. Но тот, кто знает маркиза так же хорошо, как и я, понимает, что он мучился из-за того, что брат погиб, будучи с ним в ссоре.

Ортигоса повернулся к входной двери и внимательно посмотрел на стену. Светлые пятна на ней обозначали те места, где Эрминия отмывала кровь.

— Где Сантьяго сейчас?

— Дамиан отвез его в больницу, чтобы поправили гипс. Средний сын маркиза всегда быстро терял контроль, с самого детства.

— А какие у него отношения с женой? Кажется, он не особенно хорошо с ней обращается. Кроме того, Катарина говорила, будто мужу не нравится, что она работает.

— Пойми, члены этой семьи — не такие, как большинство людей. В отличие от нас они считают труд зазорным. Катарина принадлежит к одной из самых древних семей в Испании, но по ряду причин дела у них в последние годы шли плохо, и им пришлось искать другие способы заработать на жизнь. Родители жены Сантьяго распродали большую часть земель, оставив себе лишь тот участок, на котором стоит дом. А пару лет назад они превратили усадьбу в ресторан и проводят там свадьбы и разного рода мероприятия. Сантьяго не слишком приветствует такое положение дел и, хотя Катарина не видит в этой ситуации ничего особенного, стыдится того, что она работает. Подобное чувство испытал бы человек, вынужденный просить подаяние.

— Мне кажется, это нельзя сравнивать. Превратить родовое имение в ресторан и проводить там свадьбы — это одно, а умолять подать на пропитание — совсем другое.

— Для меня и для тебя это так. Но испанские аристократы считают необходимость работать унизительной. С тех пор как поместье открыли для посещений, Сантьяго туда ни ногой. В любом случае он не только поэтому против того, чтобы Катарина работала. Он просто хочет защитить жену.

Мануэль непонимающе взглянул на Эрминию, и та пояснила, понизив голос:

— У Катарины проблемы по женской части. Они давно пытаются завести детей, и в конце прошлого года ей удалось забеременеть, но вскоре случился выкидыш. Жена Сантьяго до сих пор не оправилась до конца. Она была со мной, здесь, на кухне, когда все случилось. Катарина почувствовала резкую боль, началось кровотечение. В больнице ей сделали чистку. Жена маркиза вроде бы оправилась. Она избегает говорить о выкидыше, но достаточно обратить внимание, как она смотрит на Самуэля, чтобы понять, как сильно ей хочется иметь детей. Но вот Сантьяго… Ты уже знаешь, что он за человек. Тот случай очень повлиял на него, и теперь он изо всех сил пытается убедить жену бросить работу. Доктор сказал, что нет повода беспокоиться, потому что первая беременность часто заканчивается подобным образом и что в будущем они без проблем смогут родить ребенка. Но молодой маркиз просто одержим состоянием здоровья и лечением жены. Мучается так, словно он виноват в случившемся. Такой уж Сантьяго человек, вечно раздувает из мухи слона…

Писатель кивнул.

— А что Висенте?

Эрминия сделала вид, будто не понимает, о чем он.

— Он помогает Катарине…

— Думаю, ты знаешь, что я имею в виду. Вчера, когда Сантьяго бранил жену, у юноши был такой вид, будто он готов взорваться. Словно Катарина для него — нечто большее, чем работодатель. — Экономка молчала. — Как думаешь, между ними что-то есть?

— Она равнодушна к Висенте, но, возможно, юноша считает иначе. Я видела, как он на нее смотрит. Он так молод, а она очень красива. Они работают весь день бок о бок, окруженные цветами… Но Катарина очень предана своему мужу. Она всегда о нем заботилась. Когда умер Фран, именно жена вытащила Сантьяго из депрессии. Несколько недель она чуть ли не кормила мужа с ложки и силой вытаскивала на прогулку. Они часами сидели на скамейке у пруда. Катарина говорила, а Сантьяго внимал ей, повесив голову. А теперь история повторяется. Иногда я слышу, как молодой маркиз рыдает, а жена всегда рядом и утешает его. Терпения ей не занимать, ведь, как ты понял, у ее мужа характер непростой. Неудивительно, что Висенте защищает свою хозяйку. Хотя, возможно, испытывает к ней и более нежные чувства. — И Эрминия небрежно добавила: — Хотя если этот юноша не дурак, то уже должен был усвоить урок.

— Ты о чем?

Экономка недовольно пожала плечами.

— О том, что ты, возможно, не так уж далек от истины.

Мануэль выжидающе смотрел на нее, и Эрминия неохотно пустилась в объяснения:

— Послушай, fillo, я начала работать в этом доме еще до того, как вышла замуж. Я нянчила детей, готовила, заботилась о больных и посвятила всю жизнь членам этой семьи. Но никогда не поддавалась заблуждению и не считала себя частью их мира. Мы всего лишь слуги. Да, нам хорошо платят, иногда могут обнять или сказать ласковое слово. Да, мы знаем много секретов и не раз были свидетелями неприятностей, в которые попадали члены этого семейства. Но мы всегда будем лишь прислугой. И если кто-то из нас забудет свое место, то ему быстро об этом напомнят.

Ортигосу очень задела эта речь. Экономка повторила слова своей хозяйки, правда находясь по другую сторону баррикады. Преклонение перед аристократией возмущало лишь Ногейру, все остальные же воспринимали ситуацию как должное. Только сейчас писатель начал понимать, насколько все серьезно.

— Эрминия, ты пытаешься что-то мне сказать?

Экономка бросила на Мануэля встревоженный взгляд.

— Нет, я говорю не о тебе и не об Альваро, он держался просто. Я о Висенте.

— О Висенте?

Эрминия с досадой щелкнула языком, и Ортигоса не понял, оттого ли, что ей не нравится тема, которую они обсуждают, или оттого, что она не владеет всей информацией.

— Я не знаю, что произошло, но в декабре прошлого года его уволили.

— Кого? Висенте?

— Прямо в канун Нового года, в одночасье, без всяких объяснений. Нам просто сообщили, что парень здесь больше не работает. Представьте себе, в каком состоянии была прислуга. Разумеется, бывало, что людей увольняли и раньше, но не таким образом. Некоторые жители деревни нанимаются на сезон к семье де Давила вот уже двадцать пять лет подряд и, разумеется, кому-то из них маркиз отдает предпочтение.

Писатель кивнул и вспомнил, как Гриньян рассказывал, что работу в поместье многие считают привилегией.

— Я помню только два случая внезапного увольнения, когда хозяева распрощались с конюхом и дровосеком. Первый неправильно обращался с лошадьми, второй воровал. Только Висенте снова появился в имении спустя два месяца.

— И как это объяснили хозяева?

— Да никак. Мне известно лишь то, что Катарина снова наняла его, за что юноша был ей благодарен. Но поверьте мне, если кто в этом доме и знает свое место, так это жена Сантьяго.

Мануэль разинул рот от удивления. Он услышал одни и те же слова от двух совершенно разных людей. Впрочем, Ортигоса был согласен, что Катарина — женщина особенная.

Эрминия встала и налила писателю кофе. Он сделал глоток и почувствовал, как горячая ароматная жидкость согревает его горло. А сам тем временем думал о жене молодого маркиза, которую муж заставил плакать, и об удушливом запахе сотен цветов.

— В пиджаке Альваро я нашел засохшую гардению…

Экономка грустно улыбнулась:

— Эта привычка была у него с детства. Перед стиркой я всегда проверяла карманы, потому что частенько там оказывался какой-нибудь цветок.

— А кто еще знал о том, что он так делает?

— Кто еще? — Эрминия пожала плечами. — Мы с Саритой, поскольку занимаемся одеждой. Хотя, вообще-то, кто угодно мог увидеть, как Альваро кладет гардению в карман. А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно, — уклончиво ответил Мануэль. — Хотел уточнить еще кое-что. Мой муж всегда занимал именно эту спальню?

Экономка, хлопотавшая у стола, оставила свое занятие и снова села напротив писателя.

— Нет, конечно. Это просто комната для гостей. Когда Альваро уезжал, ее закрывали. Раньше он занимал спальню рядом с братьями, ее дверь выходит на галерею. Когда маркиз отправил старшего сына в мадридский интернат, то потребовал, чтобы помещение освободили, а все вещи отнесли в подвал.

Ортигоса подумал о том, какие чувства испытал в тот момент Альваро, тогда еще совсем ребенок, как ему, должно быть, было обидно и каким предостережением это стало для остальных, а вслух произнес:

— Словно он умер или уехал навсегда.

— Полагаю, что с того дня для старого маркиза сын в каком-то смысле действительно умер. С тех пор Альваро появлялся в поместье нечасто и всегда останавливался в комнате для гостей.

— Но почему, Эрминия? Сколько лет тогда было Альваро? Двенадцать? Что случилось в тот день?

Экономка на секунду отвела взгляд.

— Не знаю. Это фигура речи, какого-то конкретного решающего момента не было. Но теперь, когда ты познакомился с Вороной, то, вероятно, можешь предполагать, каким был ее супруг.

Мануэль кивнул, содрогнувшись при воспоминании о бессердечной старухе.

— Эрминия, мне жаль, что я причинил столько неудобств. Надеюсь, у тебя не будет неприятностей из-за того, что показала мне комнату Альваро. Но если возникнут проблемы, свяжись со мной. Я не позволю им сделать тебя крайней.

Экономка улыбнулась и сказала:

— Теперь я понимаю, почему мой мальчик выбрал тебя.

Ортигоса с недоумением смотрел на нее.

— Когда после смерти старого маркиза бразды правления перешли в руки Альваро, он распорядился, чтобы мы с мужем могли пользоваться служебным жильем до конца своих дней. А также назначил щедрое содержание, так что теперь мы можем в любой момент оставить работу. Никто не вправе выгнать меня из имения, твой муж об этом позаботился.

Писатель позволил Эрминии обнять и поцеловать его и даже одернуть пиджак и стряхнуть с него пару воображаемых пылинок. Но больше всего его растрогали слова, которые экономка прошептала ему на ухо:

— Пожалуйста, береги себя.

Мануэль направился было к двери, но остановился, чтобы получше разглядеть светлые пятна на стене, в том месте, где по ней бил Сантьяго, пока не сломал себе пальцы. Писатель обернулся.

— Еще один момент. Когда ты рассказывала про смерть младшего брата, то упомянула, что он снова начал принимать наркотики. Почему ты так решила? Ты заглядываешь во все уголки дома; верно, видела что-нибудь?

— Мне не попадались ни иглы, ни шприцы, ни другие приспособления, если ты об этом. Но я понимала, что ничего хорошего ждать не приходится, когда увидела того, кто поставлял Франу эту пакость. Тот человек был здесь в ту самую ночь, хотя и до этого несколько дней ошивался около поместья. Я сообщила об этом стражам порядка. Я не могла ошибиться, потому что хорошо знаю парня; он из Ос Мартиньос, из хорошей уважаемой семьи… Но наркота — это демон, с которым сложно бороться.

— И где же ты его видела?

— Элиса отнесла Франу бутерброд, но я не могла спокойно лечь спать, зная, что мой мальчик сидит в церкви совершенно один. Когда я закончила с делами по хозяйству, то заглянула домой, взяла пальто и решила его проведать. Тогда-то и выглянула в окно, которое выходит на конюшню, — и увидела этого негодяя. Он шел по боковой дорожке, стараясь держаться в тени живой изгороди, а затем свернул к церкви. Что же я должна была подумать?

— И ты пошла следом за ним?

— Собиралась. Но затем увидела Элису, которая вышла из дома и направилась в ту сторону.

— Элису? Ты уверена?

— У меня, несмотря на возраст, отличное зрение. Сначала ее осветили фонари, а затем она подсвечивала себе путь, так что я хорошо ее разглядела.

— И решила не ходить в церковь.

— Сынок, если невеста отправилась к жениху, то старухе там делать нечего. Я осталась дома. Мы с мужем смотрели телевизор.

— А видела ли ты, как Элиса возвращалась?

— Да. Я нет-нет да выглядывала в окно и вскоре заметила, что она идет обратно. Но Франа с ней не было.

— Как думаешь, она встретила того наркоторговца?

— Это вряд ли. Насчет младшего де Давилы я всегда сомневалась, но его невеста после возвращения из клиники завязала с прошлым. Она была беременна, заботилась о своем здоровье и дорожила отношениями с женихом. Элиса ни за что не оставила бы Франа с тем мерзавцем, ведь она прекрасно знала, что это означает.

Мануэль обдумал слова экономки и уже в дверях обернулся и спросил:

— А Альваро ты той ночью видела?

— Конечно, за ужином, а потом он пошел спать. Почему ты интересуешься?

— Да так.

И писатель вышел из дома. Туман уже начал рассеиваться, но утренние лучи еще плохо освещали все вокруг, и воздух по-прежнему был холодным. Ортигоса пошел к машине, жалея, что оставил куртку Альваро в отеле. Кофеёк нетерпеливо вилял хвостом и, как только писатель открыл дверь, выпрыгнул и помчался по дорожке. Мануэль посмотрел ему вслед и увидел Элису и Самуэля. «Маленький бастард», — вспомнил он слова старухи. Ортигоса стоял и смотрел, как малыш радуется, увидев собаку. Пес тоже был доволен и кружил около мальчика, впрочем не подходя достаточно близко. Писатель взглянул на верхний ряд окон в западном крыле и с каким-то мрачным удовлетворением отметил, что темная фигура, похожая на статую, заняла свой пост на застекленной террасе. Он направился к Самуэлю, окликнул его, распахнул объятия и поднял смеющегося ребенка в воздух. Мануэль обнял малыша, понимая, что маркиза наблюдает за ним и осознает, чью сторону он принял. Когда Ортигоса снова поднял глаза, Вороны на месте уже не было.

Элиса улыбнулась, взяла писателя под руку, и они медленно пошли по дорожке. Она дождалась, пока сын вместе с псом убежит вперед, и лишь потом сказала:

— Спасибо, Мануэль.

Ортигоса удивленно взглянул на нее.

— Вчера ко мне приезжал Лукас. Он рассказал кое-что из того, о чем они с Франом беседовали той ночью. Я и так догадывалась, и все же мне нужно было это услышать.

Писатель кивнул.

— Священник сказал, что после разговора с тобой понял, что должен так поступить. Думаю, ты понимаешь, как это для меня важно. Я много лет мучилась сомнениями и страдала. Признаюсь, иногда моя вера давала трещину. Так что спасибо.

— Элиса, той ночью…

— Да?

— Ты не говорила, что потом еще раз ходила в церковь.

— Полагаю, тебе рассказала Эрминия… Я тоже заметила ее в окне. Но не стала упоминать об этом, потому что так и не вошла в храм. Когда я подходила к двери, оттуда вышел Сантьяго и сообщил, что с братом все в порядке, он молится и не хочет, чтобы ему мешали.

Мануэль остановился, и девушке тоже пришлось это сделать. Она повернулась и посмотрела на него.

— Но ты хотя бы видела жениха?

— Да, он запер за Сантьяго дверь.

— А в Гвардии ты об этом упоминала? — продолжал Ортигоса, хотя и так уже знал ответ.

— Честно говоря, не помню. Но это и неважно, я ведь так и не вошла внутрь, и потом долго мучилась. Я должна была быть рядом с Франом, что бы там ни говорил его брат. — Голос Элисы звучал подавленно, и писатель понял, что она не впервые об этом думает.

Он снова предложил девушке руку, и они тронулись дальше.

— Той ночью ты видела Альваро?

— Альваро? Нет.

— Может, кого-то другого видела?

На этот раз остановилась Элиса.

— К чему ты ведешь, Мануэль? Почему задаешь такие вопросы?

Он не мог солгать. Только не ей.

— За несколько дней до смерти Франа в поместье ошивался местный наркоторговец. Той ночью Эрминия видела, как он направляется в сторону церкви.

— Быть того не может, — расстроилась девушка. — Ты же слышал, что сказал Лукас. Мой жених не собирался распрощаться с жизнью. Он хотел жить и вместе со мной растить нашего сына.

— Это не взаимоисключающие вещи, — ответил Ортигоса, вспомнив слова экономки. — Возможно, Фран не полностью избавился от зависимости, в отличие от тебя…

— Ты ошибаешься, Мануэль. — Элиса выдернула свою руку и прибавила шаг, чтобы догнать Самуэля. Она взяла сына за руку и, не попрощавшись, направилась с ним в сторону дома. Уже у дверей мальчик обернулся и помахал писателю ручкой.

Ортигоса открыл дверь автомобиля, помог песику забраться внутрь и положил на сиденье книгу, которую нашел в сейфе. Он почувствовал, что за ним наблюдают, поднял глаза и увидел, что Ворона снова на своем посту. Писатель достал мобильник и нашел номер, который записал тем утром.

— Это Мануэль, — произнес он, когда Лукас снял трубку.

— Доброе утро.

— Я в Ас Грилейрас, — продолжал Ортигоса, не сводя глаз с темной фигуры на террасе. — Хотел поблагодарить тебя за то, что решил поделиться с Элисой известной тебе информацией.

— Я всего лишь выполнил свое обещание. Больше никакой лжи и недомолвок.

— Я звоню тебе в том числе и поэтому. Ногейра сказал, что вы общались, и, насколько я понимаю, ты не стал говорить ему, кого именно видел той ночью?

— Мы же это обсуждали, Мануэль. Это мог быть кто угодно.

— И все же ты считаешь, что в церковь входил Альваро. Часто наш мозг приходит к какому-то выводу не случайно, а потому, что до этого получил определенную информацию.

— На что ты намекаешь? Мы обсуждали эту тему и, кажется, пришли к консенсусу.

— Лукас, нам нужно поговорить. — Фраза прозвучала смешно, учитывая, что именно это они и делали, но священник понял с полуслова.

— Что ты делаешь вечером?

— Обещал управляющему заглянуть на винодельню.

— Отлично, там и увидимся. А сейчас мне пора.

— Что-то срочное? — недовольно спросил писатель, которому хотелось продолжить разговор.

Лукас замешкался с ответом, и Ортигоса вдруг понял, почему Катарина не работает, а в поместье так мало машин. Он совершенно забыл, какой сегодня день, а ведь только утром сетовал, как быстро они пролетают.

— Воскресенье, почти полдень. Мне пора на мессу.

Мануэль был благодарен священнику за деликатное молчание о том, о чем подумали они оба: прошла ровно неделя со дня смерти Альваро.

Целлофан

Ногейра припарковался перед домом. Внутри горел уютный свет, но лейтенант не торопился выходить из машины и сидел, глядя на входную дверь. Он не работает всего неделю, но эта перемена в жизни уже кажется ему невыносимой. Гвардейцу было пятьдесят восемь лет, и последние два года он был вынужден выслушивать постоянные упреки жены, которая хотела, чтобы он оставил работу. В принципе, Ногейра мог уйти на пенсию по выслуге лет и проводить больше времени с дочерьми. Может быть, хотя бы отношения с младшей не будут такими натянутыми, как со старшей. Подписывая документы, Ногейра уже понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но все же уступил Лауре. В конце концов, учитывая ситуацию, он перед ней в долгу…

Лейтенант вытащил из кармана свою маленькую черную книжку, чтобы еще раз просмотреть записи, и продолжал размышлять о том, что с ним будет, когда расследование закончится. Он решил подумать об этом позже. Убрал блокнот в карман, бросил взгляд на обручальное кольцо и покрутил его на пальце, словно ища более блестящую сторону. Снова посмотрел на входную дверь, вздохнул, неохотно вылез из машины и направился к крыльцу.

Внутри его встретил запах свежеиспеченного лимонного пирога и приглушенный звук работающего телевизора, доносившийся из маленькой гостиной.

— Я дома, — объявил лейтенант, снимая куртку.

Ответа он не ждал — и не получил.

Гвардеец два часа колесил по городу и проголодался, поэтому первым делом отправился на кухню. Там, как всегда, царила безупречная чистота. Никаких крошек, немытых тарелок и приборов или даже мисок с остатками еды в холодильнике. На всякий случай Ногейра заглянул в духовку. Она еще была горячей и источала вкусный аромат, но никаких следов пирога обнаружить не удалось. Лейтенант открыл хлебницу и нашел небольшой круглый каравай отвратительного на вкус бессолевого хлеба: неестественно белого, словно долго подвергавшегося воздействию радиации. Ногейра полез в холодильник, но и его содержимое не порадовало: кусок галисийского сыра, немного колбасы, немного лакона[24], хамон. Похоже, эта ведьма особенно постаралась, закупая продукты. В контейнерах лежало нечто напоминающее тушеное мясо и шарики с сыром и ветчиной в сливочном соусе, которые он так любил. Ногейра уже стал экспертом по распознаванию блюд по упаковке. Его жена, словно терпеливый паук, оборачивала еду в несколько слоев целлофана — лейтенант был уверен, что с единственной целью: чтобы он никогда не добрался до съестного. Иногда гвардейцу доводилось наблюдать, как жена готовит и убирает в холодильник разные вкусные вещи. Лаура не возражала против его присутствия на кухне, но стоило ему тронуть хоть что-то, тут же об этом узнавала — так по дрожанию паутины ее хозяин понимает, что добыча попалась в сеть.

Чтобы проверить эту теорию, Ногейра протянул руку и взял контейнер с сырными шариками, но даже не успел вытащить его. Из гостиной, перекрывая бормотание телевизора, раздался голос:

— Не смей ничего брать, твои овощи на ужин почти готовы. Если не можешь подождать, съешь яблоко.

Лейтенант покачал головой. Невероятные способности жены в этой области его удивляли и пугали. Он закрыл холодильник и с тоской уставился на вазу с яблоками — красными и блестящими, словно из сказки. Затем направился в гостиную. Он уже знал, какую фразу сейчас услышит, и живо представлял улыбку на ее лице:

— Или выпей травяного чаю.

Ногейра заглянул в комнату. Перед телевизором стояли кресла; в одном из них сидела Лаура, поприветствовавшая мужа кивком головы. Дочки лежали на диване. Младшая встала, чтобы поцеловать отца. Он хотел подольше подержать ее в объятиях, но девочка высвободилась. Старшая едва взглянула в его сторону и вяло махнула рукой. В другом кресле, где обычно сидел лейтенант, разместился тщедушный долговязый подросток, которого гвардеец возненавидел с первого взгляда — похоже, парень старшей дочери. Юноша не поздоровался, и Ногейра решил, что так, пожалуй, даже лучше. На журнальном столике стояли пустые чашки и блюдо с половиной пирога, который лейтенант учуял, едва войдя в дом. Никто не пек лимонный пирог так, как Лаура, и гвардеец его просто обожал, хотя за последние шесть лет ему не было дозволено съесть ни кусочка.

Девочки смотрели один из малосодержательных американских сериалов; жена читала под зажженным торшером, держа книгу на коленях. Ногейра увидел фото на обложке и сказал:

— Мануэль Ортигоса.

Удивленная Лаура подняла голову, и лейтенант внезапно ощутил себя значимой персоной.

— Я его знаю. — Жена заинтересовалась еще больше, и гвардейца было уже не остановить. — Мой друг. Помогаю ему с одним дельцем.

— Шулия[25], — обратилась Лаура к старшей дочери, — подвинься и дай отцу сесть.

Польщенный лейтенант устроился на диване, а жена сказала:

— Не предполагала, что ты знаком с Мануэлем Ортигосой.

— Ну как же, мы с ним закадычные друзья…

— Шулия, — снова обратилась Лаура к дочке. — Сходи на кухню и принеси тарелку и вилку. Возможно, папа захочет угоститься пирогом.

Девушка помчалась на кухню.

Скелеты в шкафу

Последние посетители винодельни прощались и уезжали, звуки моторов затихали вдали. Через окно Мануэль наблюдал, как управляющий оживленно беседует с теми, кто еще остался. Слов писатель не слышал, но, судя по довольным лицам, сделка удалась.

Когда Ортигоса приехал ближе к вечеру, парковка и подъездная дорога были заставлены автомобилями. Микроавтобусы и трактора с автоприцепами, раскрашенными в яркие цвета, едва могли развернуться. Мануэль оставил машину достаточно далеко и дошел до здания пешком. Фермеры шумно разговаривали, стоя у прицепов, доверху наполненных виноградом. Крестьяне с любопытством взирали на нового в этих краях человека, не забывая опытным взглядом оценивать урожай конкурентов. В первых лучах вечернего солнца ягоды блестели, словно драгоценные камни.

Двустворчатые двери винодельни были распахнуты, и у погрузочной платформы стоял Даниэль, наблюдая за тем, как ящики сначала взвешивают, а потом уносят на склад. Управляющий поднял глаза, улыбнулся писателю, жестом пригласил подойти поближе и радостно сказал:

— Привет, Мануэль! Ты как раз вовремя, мы только начали. Иди сюда, я все тебе покажу.

Ортигоса наблюдал, как рабочие составляли ящики один на другой, по пять штук. Даниэль записывал вес и фамилию фермера в приходном журнале, а копию квитанции отдавал виноградарю — и так пока не взвесят весь его урожай. После этого работники заносили ящики внутрь и вываливали ягоды на металлический стол, у которого стояли четверо мужчин — в том числе и Лукас — с закатанными по локоть рукавами. Они выбирали из винограда листья, ветки, комочки грязи и камушки. За их работой следил энолог из института, занимающегося вопросами подтверждения региона происхождения продукции, и вносил данные о сортах в каталог. Сначала писатель просто наблюдал за процессом. Но скоро ему захотелось включиться, стать частью этого ритмичного потока и присоединиться к группе мужчин, радующихся обильному урожаю, ощущая под пальцами упругие, полные сока ягоды.

Мануэль закатал рукава и направился к столу. Даниэль, который стоял у весов и поглядывал в его сторону, велел одному из людей принести писателю халат, в котором Ортигоса стал похож на хирурга, готовящегося к операции. Работа оказалась непростой. Весь вечер Мануэль помогал сгружать виноград в пресс. Напоенный солнцем и горными туманами сок стекал в чаны для охлаждения.

Когда они закончили с последней партией, солнце уже село. Урожай был отличным, и писатель ощутил ликование, а по телу разлилось какое-то особенное тепло. Ортигоса помахал Лукасу. Тот, по-прежнему с закатанными рукавами, помогал одному из работников собирать оставшийся от ягод жмых, чтобы затем поместить в дробилку и использовать для производства спирта или удобрений. Они вышли из давильни и переместились в соседнее помещение, где было темно. Нависший над обрывом балкон притягивал как магнит. Сентябрьский день быстро угасал. Еще раздавались отголоски ушедшего лета, но Мануэль полагал, что скоро исчезнут и они.

Из соседнего зала доносились голоса, смех и шипящие звуки: работники ошпаривали чаны горячей водой. В воздухе стоял туман от испарений и ароматно пахло виноградом, а под потолком собралось целое белое облако.

Писатель на ощупь пробирался вдоль стены в поисках выключателя, улыбаясь и слыша, как стучат по полу лапки Кофейка. Он снова начал ощущать вкус жизни, и главным образом благодаря этому месту. После посещения безликой комнаты Альваро и прохладного расставания с рассердившейся на него Элисой Ортигоса приехал на винодельню грустным и измученным. Реакция девушки его задела, и сразу вспомнилась фраза Вороны: «Ас Грилейрас никогда не станет вашим домом, а живущие здесь люди — вашими родственниками». Эти слова звучали как приговор, и Мануэль понял, что ему больно не из-за поведения Элисы, а из-за пустоты, которую он ощущал без прикосновения маленьких ручек Самуэля, обвивавших его шею словно упругие виноградные лозы, без веселых пронзительных криков, улыбки, обнажающей ряд ровных белых зубов, рассыпающегося сотней бусинок смеха.

Все сказанное старухой глубоко ранило писателя, хотя он понимал, что она намеренно наполняла каждое слово ядом, чтобы посильнее задеть. Маркиза наверняка не один день готовилась к этой беседе и тщательно продумала встречу. Речь ее казалась заранее выученной и отрепетированной. А неприятного вида сиделка, словно верноподданная, поддакивала каждому слову старой ведьмы, у которой, похоже, вместо сердца черная дыра, где ее обладательница годами любовно выращивает жестокость и злобу. Ортигоса оказался невольным зрителем поставленного в удачный момент спектакля, который все остальные, должно быть, уже видели. Он прекрасно понимал, что если примет близко к сердцу слова Вороны, та победит, а этого никак нельзя было допускать. Ведь именно такую цель и преследовала старуха: по капле вливать в него отраву, пока доза не станет смертельной, заманить его, как цветок-хищник привлекает пчелу, чтобы потом плотно сомкнуть лепестки и обречь насекомое на погибель.

Мануэль понимал, почему Сесилия де Давила так поступила: злобные слова и явная неприязнь тщательно маскировали обиду, непреложную истину, которая действовала как яд. Маркиза была умна и знала, что правда ранит больнее всего. Ее отповедь в конечном итоге имела лишь одну цель: обеспечить свое финансовое благосостояние. Старуха осознавала, что одна лишь ненависть не будет иметь столь разрушительный эффект без откровенности и прямоты. Всего одна короткая встреча с Вороной — и писатель вернулся с кровоточащими ранами. В его организм проник самый страшный из всех вирусов: неприкрытая правда.

Ортигоса налил в бокалы вино и протянул один из них священнику, указав на стоящие на террасе шезлонги. Лукас с улыбкой принял приглашение. Некоторое время они молча сидели рядом, наблюдая за тем, как на холмы быстро спускаются сумерки, а тени становятся длиннее, поглощая солнечный свет, который убывал, как и ароматная жидкость в бокалах мужчин.

Священник наконец нарушил молчание:

— Знаешь, с тех пор как всем начал заправлять Альваро, я каждый год хотя бы раз приезжал на винодельню, чтобы помочь с урожаем. И, покончив с делами, мы всегда сидели здесь, на террасе, попивая вино.

Мануэль посмотрел вокруг, словно надеясь увидеть воочию картину, которую только что описал Лукас, и спросил:

— А зачем?

— Что зачем? — не понял его собеседник.

— Зачем священнику приезжать и помогать давить виноград?

Лукас задумался и улыбнулся:

— Думаю, здесь будет уместно процитировать святую Терезу Авильскую[26], которая как-то сказала, что Бога можно встретить и на кухне, среди горшков и кастрюль. Так почему бы ему не забрести и на винодельню? — Помолчав, священник добавил: — Господь может оказаться в любом месте. Но когда я приезжаю сюда и тружусь бок о бок с крестьянами, я всего лишь еще один работник. Я верю, что физический труд — фундаментальная характеристика, которая облагораживает человека. За чередой ежедневных дел мы часто забываем об этом, поэтому я наведываюсь сюда, чтобы вернуться к своим корням.

Они снова замолчали, и Ортигоса опять наполнил бокалы. Он понимал, о чем говорит собеседник: вино «Героика» объединяло в себе те поступки и добродетели, о которых люди не вспоминали в повседневной жизни. Винодельня словно стала своеобразным святилищем, где не было места слабости, страху и разрушающим силам, захватившим весь остальной мир. Здесь каждый мог примерить на себя плащ героя. Писатель посмотрел на Лукаса: тот умиротворенно улыбался, глядя куда-то вдаль. Мануэлю было жаль нарушать молчание.

— Я уже говорил по телефону, но хочу еще раз поблагодарить тебя за то, что пообщался с Элисой… и с Ногейрой.

Священник покачал головой, давая понять, что никакой особой заслуги в этом не видит.

— Я не предполагал, что вы с лейтенантом знакомы. — Ортигоса сделал паузу, чтобы привести мысли в порядок. — Точнее, в день похорон Альваро я понял, что вы уже встречались, но не думал, что у вас есть номера телефонов друг друга.

— «Знакомы» — громко сказано. Мы с Ногейрой пересеклись, когда умер Фран. Лейтенант появился в поместье одним из первых. Сначала приехала «Скорая», затем Гвардия. Меня вызвали, чтобы помолиться об усопшем. У меня остались неприятные впечатления от встречи с нашим общим знакомым. Не могу сказать, что он держался враждебно, но был холоден и груб. Не знаю почему, но мне он жутко не понравился, несмотря на то что проявил себя как профессионал.

— Понимаю, о чем ты говоришь, — ответил писатель, вспомнив насмешливую ухмылку лейтенанта.

— Когда я снова увидел Ногейру в поместье, то разыскал визитку с его контактами, как только вернулся домой. Он давал мне ее, когда допрашивал, на случай если я еще что-нибудь вспомню.

— И ты хранил ее три года?

Священник молчал.

— Ты хотел позвонить гвардейцу?

Лукас помотал головой, впрочем не очень убедительно.

Лицо Мануэля стало серьезным.

— Поэтому я и хотел с тобой поговорить. — Он сделал паузу. — Я знаю, что сказал тогда в храме, но теперь начал сомневаться.

«У него есть доказательства, что ты убийца», — эхом отдалось в голове писателя.

— Сомневаться? Но почему? Я думал, мы оба пришли к выводу, что в церковь входил не Альваро. Но даже если это был он, что тут странного? Хотел проведать брата. Согласны мы и в другом: твой муж не имеет отношения к тому, что случилось с Франом, а также к перемещению его тела, если предположения Ногейры верны. — Священник умолк и наблюдал за писателем. — Или я не прав?

Ортигоса сделал большой глоток вина.

— Теперь я уже не так уверен.

«У него есть доказательства, что ты убийца». Писатель сжал зубы, чтобы отогнать неприятные мысли.

Лукас озабоченно смотрел на него:

— Что это значит? Еще недавно ты думал иначе, а теперь твое мнение изменилось… Может, объяснишь почему? Мне казалось, мы решили ничего не скрывать друг от друга.

Мануэль медленно выдохнул, глядя вдаль. Уже совсем стемнело, и была видна лишь темно-синяя полоса в том месте, где на горизонте сливались земля и небо. Писатель повернулся к священнику.

— Помнишь, я рассказывал тебе, что Альваро вместе с братом посещал бордель?

Лукас с мрачным видом кивнул.

— Я общался с одной из проституток. Оказалось, что они лишь создавали видимость, что занимаются сексом, чтобы Сантьяго остался доволен. Полагаю, нынешний маркиз весьма неодобрительно относится к однополой любви. Вероятно, он гомофоб. Каждый раз, когда я говорю «мой муж», Сантьяго аж перекашивает.

— Что ж, — осторожно ответил священник, — думаю, результаты беседы тебя порадовали.

— К сожалению, ненадолго. Спустя несколько часов, изучив журнал телефонных звонков Альваро, мы выяснили, что он общался с местным жиголо.

Лукас скривился от отвращения.

— Ты представляешь, кто такой жиголо?

— Разумеется. Если я священник, это не означает, что я несведущ в вопросах мирской жизни. Вот только это совсем не вяжется с характером Альваро.

— Полагаю, ты идеализируешь своего друга. Для тебя он по-прежнему тот парнишка, с которым вы вместе ходили в школу. Но Альваро много лет жил в Мадриде один. Когда мы познакомились, он рассказывал, что некоторое время «искал приключений» — ну, ты понимаешь, о чем я. Но мы решили начать с чистого листа. Мне кажется, Альваро был со мной искренним. Он поведал все о своем прошлом, но никогда не упоминал, что пользовался услугами мальчиков по вызову. Я поверил, ведь такому мужчине это и не нужно…

— Но что изменилось? Почему ты сейчас думаешь иначе?

— Что изменилось? Спроси лучше, что осталось от прежнего Альваро. Такое впечатление, что я совсем не знал его. Как будто мне рассказывают о совершенно постороннем человеке.

— Полагаю, ты ошибаешься. Все эти годы я общался с Альваро, и, на мой взгляд, он был все тем же смелым и добродетельным парнем, с которым я когда-то познакомился. И то, что ты говоришь, никак с этим не вяжется.

Мануэль ничего не ответил. Ему стало досадно, он чувствовал себя одиноким и непонятым. Вновь наполнил бокалы.

— В любом случае я считаю, что ты должен поговорить с Ногейрой и объяснить, что ты видел — или как ты думаешь, видел — в ночь смерти Франа.

— Я знаю, ты решил, что моя откровенность повлияла бы на расследование негативным образом. Как только лейтенант услышит мои слова, то вцепится в эту версию.

— Помню, что я говорил, но теперь выяснилось, что около церкви тогда было достаточно много людей. — Ортигоса начал загибать пальцы. — Эрминия собиралась пойти проведать своего воспитанника, но передумала, когда заметила Элису — та снова направлялась к жениху. Девушка, в свою очередь, видела Франа и Сантьяго в дверях. Младший брат вернулся в храм, а средний сообщил, что с парнем всё в порядке, он молится и не хочет, чтобы его беспокоили, и велел Элисе возвращаться домой. Кроме того, экономке на глаза попался еще и жиголо, о котором я упоминал сегодня. Только он по случайному совпадению еще и наркоторговец, который поставлял Франу дурь, когда тот сидел на игле.

— Черт побери! — воскликнул священник.

Удивленный подобным сквернословием, Мануэль посмотрел на Лукаса, улыбнулся и продолжил:

— Никто не заявлял, что видел Альваро. Я специально спрашивал. Правда, у меня не было возможности узнать у Сантьяго, видел ли он кого-то, кроме Франа и Элисы. Но сомневаюсь, что это поможет. Молодой маркиз не слишком благодушно ко мне настроен. Когда я сегодня утром появился в Ас Грилейрас, ему это совсем не понравилось.

Лукас бросил на писателя встревоженный взгляд.

— Что произошло?

— Я поднялся в комнату Альваро, чтобы забрать кое-какие вещи. — Мануэль поймал себя на том, что трогает обручальное кольцо покойного. — Сантьяго застал меня там и слетел с катушек.

— Он тебя ударил?

Ортигоса удивился:

— Странно, что именно это пришло тебе в голову… Нет, он бушевал и разразился злобной тирадой, а потом окончательно вышел из себя и начал лупить кулаками по стене. Мне даже стало жаль нашего маркиза. Похоже, это обычная реакция, когда все складывается не так, как ему хочется. — Писатель вспомнил о белых пятнах, оставшихся на стене в кухне.

Священник подался вперед, чтобы придать больший вес своим словам.

— Мануэль, будь осторожен. Лучше тебе отойти в сторону и позволить Ногейре вести расследование в одиночку. В конце концов, это его работа.

— Официальная позиция Гвардии такова: дело раскрыто, Альваро погиб в ДТП. А лейтенант только что вышел на пенсию, спустя два дня после его смерти.

— Тогда я ничего не понимаю. С тобой все ясно: ты хочешь выяснить, при каких обстоятельствах умер близкий человек. А что движет Ногейрой?

Ортигоса пожал плечами:

— Не знаю. Я раньше не встречал таких, как он. По правде сказать, у нас с лейтенантом сложные отношения, иногда он мне весьма неприятен. — Писатель слегка улыбнулся. — Уверен, это взаимно. Но, полагаю, у него своеобразные представления о чести и он не хочет оставлять дело нераскрытым. Поэтому-то ты и должен с ним поговорить. Сколько я ни ломал голову, не могу объяснить, каким боком здесь замешан Альваро.

Лукас покачал головой: его явно что-то смущало. Мануэль добавил:

— И что бы ты ни думал, я не считаю Сантьяго главным злодеем.

Священник снова насторожился.

— Старая маркиза пригласила меня на чай в свои апартаменты. Уверен, что хоть десять раз приму душ, не смогу смыть ту грязь и ненависть, которые она на меня выплеснула. Я слыхал, что некоторые родители ненавидят своих детей, но лицом к лицу с таким человеком встретился впервые.

— Сесилия де Давила всегда была сложным человеком…

— Сложным? Да меня чуть не стошнило, пока я ее слушал; в ее словах было столько злобы и презрения! Не думаю, что она ненавидела Альваро сильнее других своих отпрысков, она их одинаково презирала. Но старуха дала понять, что Альваро из-за своего непреклонного характера доставил им с мужем больше всего хлопот. Смелое заявление, учитывая, что их младший сын — наркоман. В любом случае в голове не укладывается, как можно было изгнать мальчика в столь юном возрасте из дома, разлучить его с братьями и делать вид, что он умер. Ты знал, что, когда двенадцатилетнего Альваро отправили в Мадрид, из его комнаты вынесли всю мебель? Когда он потом изредка наведывался в родовое имение, то вынужден был останавливаться в комнате для гостей, словно чужак, у которого нет своего угла в этом доме. — Ортигоса помолчал. — Ты с ним учился. Как думаешь, это из-за того, что начала проявляться нестандартная сексуальная ориентация?

— В двенадцать лет Альваро не был ни женственным, ни изнеженным, ни даже чрезмерно чувствительным, если ты об этом. Скорее наоборот. Худой, не особенно мускулистый, но жилистый, коленки вечно в ссадинах. Он никого не задирал, но и не боялся дать отпор. Несколько раз дрался с одним мальчишкой — вступался за брата.

— Эрминия сказала, что у Сантьяго в детстве не было друзей.

— Главным образом потому, что он был шумным и часто хулиганил. И обычно это сходило ему с рук, так как старший брат всегда был рядом. Сантьяго всегда увивался вокруг нас и не отставал. Никто из ребят его не выносил. Впрочем, я полагаю, младшие часто так себя ведут. Казалось, он боготворит Альваро. Помнится, мы не раз шли куда-то после школы, чтобы развлечь Сантьяго и отделаться от него. В общем, особенно его компании не радовались, но и не обижали. Но он был занозой, это уж точно.

— Старая маркиза так и сказала: что два ее сына родились рохлями, зато старшему характера было не занимать. Правда, она считала Альваро извращенцем.

Лукас поджал губы и энергично затряс головой, не соглашаясь с этими словами.

— Я знаю, почему Сесилия так говорит: Альваро не слушался родителей и постоянно им перечил. Особенно в том, что касалось его друзей — деревенских ребятишек из семей бедняков. Мы постоянно бродили по имению — то лазили по холмам, то ходили купаться на речку. Тебе может показаться, что в этом нет ничего страшного, но, с точки зрения отца Альваро, нарушение социальной дистанции между представителями разных классов было тяжким преступлением. И особенно его оскорбляло то, что сын упрямо продолжал водиться с не подходящей по статусу компанией. С тех пор как твоему мужу исполнилось восемь, его постоянно наказывали. Впрочем, безрезультатно. Он убегал через сад и шел по полям до старого амбара, где мы обычно собирались. Отец не раз угрожал отправить Альваро в Мадрид и в конце концов сдержал слово. — Лукас пожал плечами. — С другой стороны, состоятельные люди часто отправляют детей в пансион, в этом нет ничего необычного. Правда, там точно такие же хулиганы, зато из богатых семей. В первый год твой муж приезжал на каникулы, а потом только на Рождество. И никогда не задерживался дольше чем на два-три дня.

— И все лето Альваро проводил в Мадриде?

— Он ездил в летние лагеря, участвовал в каких-то программах, но сюда не наведывался. А когда стал совершеннолетним, не появлялся ни разу вплоть до смерти отца… По крайней мере, официальная версия звучит именно так.

Мануэль поставил бокал на маленький столик, стоящий между шезлонгами, и наклонился поближе к священнику в ожидании пояснений. Тот продолжал:

— Тебе наверняка говорили, что родные ничего не знали ни о сексуальной ориентации Альваро, ни о вашем браке.

— Верно.

— На самом деле никакой это не секрет. Хотя твой муж и перестал приезжать сюда, отец продолжал оплачивать все его расходы, в том числе и связанные с обучением, до тех пор пока Альваро не встал на ноги. И я полагаю, что дело тут не в отеческой заботе. Старый маркиз считал, что если потомок испанских аристократов пойдет работать кассиром в супермаркете, то запятнает фамильную честь. И еще хуже, если об этом станет известно всем. Уверен, отец Альваро предпочитал финансировать тот стиль жизни, который вел его ставший белой вороной сын, лишь бы отпрыск общался с равными себе, а не с простолюдинами. Пока твой муж наведывался в поместье, они со стариком почти не разговаривали, а потом и вовсе перестали поддерживать связь. Но маркиз был прекрасно осведомлен о том, чем занимается Альваро в Мадриде. Он был из тех, кто держит друзей близко, а врагов — еще ближе, и пристально наблюдал за всеми — и теми, кто ему симпатичен, и теми, от кого можно ждать беды. И его старший сын принадлежал ко второй категории. — Лукас повертел в руках бокал и продолжал: — Я говорил тебе, что Альваро не общался с родными до смерти отца, но это не совсем так. Один раз он приезжал — старый маркиз специально вызвал его, чтобы поговорить. Это было десять лет назад.

Ортигоса выпрямился в шезлонге, сделал глубокий вдох и огляделся. Вокруг уже стояла полная темнота, а на сентябрьском небе мерцали звезды, обещая, что новый день будет ясным. Десять лет назад… Он никогда не забудет то время. Мануэль и Альваро жили вместе уже несколько лет, но когда в 2005 году вышел закон, разрешающий однополые браки, они выбрали дату и поженились на ближайшее Рождество. В декабре праздновали бы десятую годовщину.

— Рассказывай, — умоляющим тоном попросил писатель.

Лукас удрученно кивнул. Еще не произнесенные слова лежали на душе тяжким грузом, но пути назад не было: он ведь обещал больше не лгать.

— Старый маркиз предложил Альваро сделку. Не называя сына по имени, он сказал ему, что все эти годы следил за ним с помощью сотрудников детективного агентства и в курсе, какой образ жизни ведет его отпрыск, осведомлен о каждом его шаге и до сих пор позволял ему делать то, что душе угодно. Старший де Давила даже намекнул, что знает о твоем существовании, но все это не имеет никакого значения. Он заявил: «Никто не безгрешен, в том числе и я: увлекаюсь азартными играми, провожу время с женщинами… Мужчина должен выпускать пар». Альваро не мог поверить своим ушам. Маркиз продолжал: «Я болен. Рак погубит меня небыстро, но рано или поздно я умру. И когда это случится, кто-то должен будет заниматься семейными делами и бизнесом вместо меня. Твои братья — недотепы, а если я сделаю наследницей супругу, все кончится тем, что она завещает наше состояние церкви». Старик отметил, что всегда восхищался смелостью Альваро, хотя отношения у них не складывались еще с тех пор, когда сын был маленьким, слишком уж они разные. А также добавил, что мать никогда не простит своему отпрыску его «порок», да и самому маркизу было сложно принять его, но он понимает, что у всех свои слабости. В тот момент твой муж решил, что его отец, человек другого поколения, воспитанный иначе, готов признать — насколько он вообще на это способен, — что ошибался. Между тем старик продолжал: «Альваро, ты должен вернуться домой. Я немедленно введу тебя в курс дел и составлю завещание, сделав тебя наследником, вот только титул ты получишь после моей смерти. Скоро я уже буду не в силах всем заправлять и хотел бы умереть, зная, что состояние в надежных руках и ты будешь отстаивать интересы нашей семьи. Ты — единственный подходящий кандидат и защитишь фамильную честь любой ценой. Возвращайся домой, женись на девушке достойного происхождения и соблюдай приличия. В нашей среде браки по расчету — дело обычное. Я обручился с твоей матерью, потому что так решили наши родители. И это лучший пример того, что подобная сделка может стать выгодной для обеих сторон. А чтобы выпускать пар, будешь сбегать в Мадрид. — Лукас замолчал, не отрывая взгляда от писателя, сознавая, что сказанное непросто принять, ища в его глазах признаки понимания. — Мануэль, я уже говорил, что ты ошибаешься: Альваро стыдился не тебя, а своих родных. Поначалу он решил, что произошло чудо и его примут таким, какой он есть, но в итоге ощутил всю глубину ненависти своего отца, почувствовал себя лишним. Альваро поднялся со стула, посмотрел прямо в глаза старому маркизу и сказал: «Итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое»[27].

— Эту фразу сказал дьявол Иисусу, когда искушал его всеми сокровищами мира, — прошептал Ортигоса.

Лукас энергично закивал. Он явно гордился Альваро и повторял его слова дерзко и непокорно, подражая своему другу.

— Старший де Давила ничего не ответил и отвел глаза, покачивая головой и выражая крайнее презрение. Что было дальше — ты знаешь. Альваро вернулся в Мадрид, и вы поженились. На протяжении многих лет он не поддерживал никаких контактов с родными, будучи уверен, что, отказавшись повиноваться отцу и принять его предложение, положил конец своим отношениям с семьей. И был потрясен, когда после смерти старого маркиза с ним связался Гриньян и сообщил, что, согласно завещанию, все унаследовал Альваро.

— Он все-таки принял предложение, — прошептал писатель. К горлу вдруг подкатила тошнота.

— Полагаю, у него не было выбора. Ведь отец не кривил душой, говоря об остальных своих сыновьях. Даже если твой муж сомневался, смерть Франа все усложнила. Правда, похоже, Альваро загнали в тупик. Но даже если и так, получилось ровным счетом наоборот: настоящая его жизнь была в Мадриде, а другая, тайная, — здесь.

— Но почему, Лукас? В твоем рассказе Альваро выглядит героем: отвергнутый сын, решивший жить как хочет, отказавшийся от состояния ради любимого человека… Но почему он ничего мне не рассказал? Почему скрывал мое существование от родных после смерти отца? Чтобы пощадить чувства матери и брата? Я тебя умоляю, на дворе двадцать первый век! Неужели мое появление через три года при столь трагичных обстоятельствах стало для них менее травматичным?

Священник грустно смотрел на писателя. Было ясно, что он отдал бы что угодно, чтобы дать ответ на этот вопрос.

Ортигоса обреченно вздохнул. Вино ударило ему в голову и несколько притупило эмоции, которые обычно ослепляли и мешали мыслить логично.

— Мать Альваро сказала, что старый маркиз выбрал его из-за врожденной склонности к жесткости и уверенности, что старший сын пойдет на все, чтобы защитить семью. Она даже добавила, что он уже поступал так раньше. Отец моего мужа выразился почти так же: что тот пойдет на все ради близких. Почему родители Альваро так в этом уверены, Лукас? Старуха сказала, что они не ошиблись с выбором. Что это значит? Какая черта характера побудила старого маркиза назначить преемником именно старшего сына, невзирая на его неповиновение?

Священник упрямо замотал головой:

— Мануэль, не обращай внимания на эти слова, они ничего не значат. Старуха так сказала, чтобы тебя задеть.

Писатель был в этом уверен. Как и в том, что маркиза говорила правду.

Сзади тихо подошел Даниэль.

— На сегодня мы закончили. Работники уже уходят, завтра мы примемся за дело очень рано. — Он заметил пустые бутылки на столе и добавил: — Могу оставить ключ, чтобы вы еще посидели здесь какое-то время. Но будет лучше, если я развезу вас по домам.

— Пожалуй, стоит согласиться. — Мануэль с трудом поднялся на ноги и улыбнулся Лукасу и Кофейку, который зевнул, встряхнулся и потянулся.

Феизм[28]

Яркий утренний свет проникал даже сквозь закрытые веки, и Мануэль пожалел, что с вечера не закрыл деревянные ставни. Но утро оказалось пасмурным, а в стекла стучал дождь. Солнце робко выглядывало из-за облаков, чтобы осветить, словно лучом прожектора, то дерево, то здание, будто декорации в экспериментальном театре.

Ортигоса не мог понять, который час, хотя предполагал, что еще рано. Очередное утро очередного дня. Писатель вдруг осознал, что система измерения времени для него изменилась, словно он пользовался календарем, где все страницы пустые. Растерянность и ощущение беспомощности, охватившие Мануэля поначалу, сменились спокойствием, готовностью принять судьбу и пониманием, что теперь ничто не имеет значения. Уйдя из жизни, Альваро стер различия между одним днем и другим. Смирившись с этим, Ортигоса ощутил умиротворение, признал, что в его жизни появилась пустота, и впустил ее, чтобы уберечь свою душу и не позволить ей развалиться на куски.

Стук капель и мирное сопение собаки успокаивали. Кофеёк прижался к ноге писателя, и тот чувствовал, как мерно вздымается грудь песика. Мануэль приподнялся на локтях и с удивлением обнаружил, что ставни — не единственное его упущение. Он лежал прямо поверх смятого покрывала и полностью одетый. Ортигоса потянулся и погладил собаку.

— Спасибо, что довел меня до дома, дружок.

Кофеёк приоткрыл глаза и взглянул на хозяина, затем зевнул.

— Это был ты, не иначе, потому что я ничего не помню.

Вместо ответа пес спрыгнул с кровати, направился к двери и сел около нее, намекая, что не прочь отправиться на прогулку. Лежащий на тумбочке мобильник громко завибрировал. Писатель снял трубку и услышал не терпящий возражений тон Ногейры.

— Я скоро буду в отеле. Спускайтесь, у нас много дел.

Мануэль молча отнял телефон от уха и посмотрел на экран: на часах было девять утра. Он озадаченно взглянул на терпеливо ждущего у двери пса, затем снова на сотовый.

— Я не помню, чтобы мы договаривались…

— А мы и не договаривались. Есть новости.

Ортигоса изучил свое отражение в зеркале. Нужно принять душ, побриться и переодеться.

— Слушайте, Ногейра, я немного задержусь. Хозяин отеля держит кур, попросите его приготовить яичницу с колбасой. И пусть запишет на мой счет.

Лейтенант не стал возражать.

— Ладно, только не копайтесь.

Писатель снова взглянул на Кофейка, который не отходил от своего поста, и добавил, пока гвардеец не успел повесить трубку:

— Собаке нужно на улицу. Выходите из машины и откройте дверь бара, пес сам найдет дорогу.

Мануэль отключился, пока Ногейра не успел начать протестовать, улыбнулся и выпустил пса из номера.

* * *

Лейтенант сидел у окна, не торопясь потягивал кофе и ел кекс. Стоящая рядом тарелка со следами жира свидетельствовала о том, что гвардеец последовал совету Ортигосы. Мануэль не стал завтракать, быстро выпил кофе и, выходя из отеля, улыбнулся, увидев, что Ногейра взял нетронутое печенье, которое подали вместе с напитком. Писатель поднял глаза к небу, дожидаясь, пока лейтенант зажжет неизменную сигарету, и, наслаждаясь мерным ритмом дождя, вспомнил, как рассматривал вчера вечером россыпь звезд, обещавших ясный день.

— Поедем на моей машине, — сказал гвардеец.

Ортигоса бросил косой взгляд на Ногейру — совсем как Кофеёк — и подумал о том, что предпочел бы свой «БМВ», чтобы иметь возможность сбежать, если понадобится. Но тут же вспомнил, что автомобиль остался на винодельне. Вчера они с Лукасом выпили две бутылки, и Даниэль отвез их по домам, пообещав, что утром попросит кого-то из работников пригнать их машины.

— А как же Кофеёк?

— Я постелил на сиденье одеяло, — ответил лейтенант, отводя глаза и делая вид, будто не замечает удивленного взгляда писателя.

Мануэль взял на руки собаку и сел в машину. Мужчины молчали, пока не выехали на шоссе.

— Не просветите, куда мы направляемся в такой час? Сдается мне, что бордели пока еще закрыты.

Гвардеец бросил на него недобрый взгляд, и на секунду Ортигоса решил, что сейчас его высадят из машины и оставят мокнуть под дождем. Но лейтенант спокойно ответил:

— Едем в гости к Антонио Видалю, также известному как Тоньино. Тому жиголо, с которым Альваро общался по телефону.

Мануэль выпрямился на сиденье и открыл рот, но Ногейра его опередил:

— Сегодня утром я звонил в участок, чтобы уточнить его адрес, и коллеги сообщили, что несколько дней назад родственник заявил, что Тоньино исчез. Удачный момент, чтобы нанести визит.

Писатель замолчал, обдумывая услышанное. Необходимость по крупицам восстанавливать передвижения Альваро выводила его из равновесия. Внутренний голос убеждал, что не стоит ехать к наркоторговцу, что так ему станет больнее. Ортигоса тайком бросил взгляд на лейтенанта, который свернул с шоссе и ехал, погрузившись в свои мысли. Мануэль понимал, что его упреки дали определенные результаты: гвардеец привез одеяло для собаки и не особенно протестовал, когда выяснилось, что ему придется подождать. Это можно было расценивать как извинения, ну или, по крайней мере, перемирие. И если уж Ногейра на это способен, то и писатель сможет.

Район Ос Мартиньос раскинулся на холме. Ведущая туда дорога была заасфальтирована лишь до половины пути, а дальше вела залитая бетоном полоса, на которой автомобиль трясло и подкидывало. Затем исчезла и она, уступив место грунту и щебню. Наконец машина остановилась перед группой одноэтажных домов. Кое-кто из жителей пытался придать своему жилищу более привлекательный вид, высадив герани в пластиковых горшках и выложив тропинку к дому разномастной плиткой, которая местами ушла в землю. Большинство строений выглядели неопрятными и незаконченными, что, похоже, было нормой для Галисии, но в Ос Мартиньос дела обстояли особенно худо. Оголенные балки и кучи стройматериалов у ворот являли собой мрачную картину, а льющийся с неба дождь делал пейзаж еще более печальным. Было сложно найти место, которое казалось бы столь же неприветливым.

— Галисийский феизм, — изрек лейтенант.

— Что?

— Феизм. Проклятая местная традиция ничего не доводить до конца. Здесь издавна существует обычай отдавать часть земли детям, чтобы те могли построить свой дом. Отпрыски возводили крышу и стены и, как только в новом здании можно было жить, женились, переезжали и постепенно достраивали свое гнездо. Причем каждый на свой лад, часто не получая разрешений и не прибегая к помощи профессионалов. Архитектура, в основе которой лежат текущие потребности, а не красота. Эстетика безобразного.

Мануэль перевел взгляд на стены, где были видны недавно оштукатуренные участки, на подпорки, торчащие возле многих рам, на груды песка, цемента и щебня, возвышающиеся перед фасадами домов.

— Прямо-таки безобразного?

— Да, панорама здесь — уродливее не придумаешь!

— Ну что ж, — сдался писатель, — судя по архитектуре, владельцы этих домов испытывают определенные финансовые трудности.

— Финансовые трудности, как же! Прогуляйтесь по району — и увидите, что здесь припаркованы автомобили стоимостью более пятидесяти тысяч евро. Нет, все дело в традициях. Люди живут с установкой: «И так сойдет!» Иногда строительство заканчивает следующее поколение.

Ногейра сверился со своей маленькой записной книжкой в кожаном переплете и припарковался перед домиком на участке квадратной формы. На крыше здания торжественно, словно флаг, возвышалась телевизионная антенна. Выкрашенные белой краской перила разделяли парадный вход и ворота гаража, которые, похоже, никто не открывал вот уже много лет. Небольшой участок перед домом был вымощен плиткой, на которой осталось огромное темное пятно от масла, а на обложенных бетонными блоками клумбах по обе стороны двери возвышались чахлые деревца. Жилище выглядело заброшенным, но из окон соседнего дома за визитерами с любопытством наблюдала пожилая женщина.

— Говорить буду я, хорошо? — предупредил лейтенант, прежде чем они вышли из машины. — Молчите. Тогда все решат, что мы здесь по официальному делу. Пусть так и думают. — Гвардеец бросил взгляд на заднее сиденье. — И собаку оставьте в машине. Чтобы не вызывать подозрений.

Кофеёк искоса взглянул на Ногейру.

Под струями дождя они быстро пересекли двор. Лейтенант проигнорировал звонок и постучал в окрашенную деревянную дверь. Писатель сразу вспомнил, что именно этот звук резко изменил его жизнь.

Им открыла женщина лет семидесяти в шерстяном халате, поверх которого был повязан фартук. Ее глаза были затянуты белой пленкой катаракты, а правый к тому же покраснел и слезился.

— Доброе утро, — поприветствовал ее Ногейра официальным тоном, который приобрел за долгие годы работы в Гвардии. Женщина что-то пробормотала, но он уже продолжал: — Это вы заявили об исчезновении Антонио Видаля?

Старушка прижала руки ко рту, словно силясь сдержать рвавшийся наружу вопрос:

— С ним что-то случилось? Вы нашли моего Тоньино?

— Нет, сеньора, пока не нашли. Позволите войти?

По реакции хозяйки было понятно, что она приняла их за гвардейцев. Лейтенант еще не закончил говорить, а она уже распахнула дверь и отошла в сторону, пропуская гостей.

— Прошу вас.

Они прошли в большую комнату, которую женщина превратила в столовую, слишком изысканную для такого дома. В центре стоял большой овальный стол с восемью стульями. В полированном серванте из темного дерева хранились фарфоровые блюда, которые, вероятно, никто не использовал, стояла ваза с искусственными розами и маленькая деревянная фигурка святого — из тех, что, согласно местной традиции, передаются от одной семье другой, чтобы прихожане по очереди поклонялись ей. Перед объектом почитания горела небольшая масляная лампа, а в углу на полке выстроились флаконы с лекарствами.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала хозяйка, отодвигая два стула.

Ногейра остался стоять рядом с женщиной, а Мануэль отошел на пару шагов, чтобы получше рассмотреть стоящую на куске коры лампу и обрывок игральной карты, плавающий по поверхности мутной воды, позолоченной маслянистыми пятнами.

— Не думала, что вы отреагируете. У Тоньино были проблемы с наркотиками. Всем плевать, что с ним станет, — сказала старушка, поворачиваясь к Ортигосе.

— Это вы написали заявление? — спросил лейтенант.

— Да, я его тетя. Антонио живет со мной с двенадцати лет, одни мы с ним остались. Его мать… уехала много лет назад, о ней ничего не известно, а отец скончался. Врачи сказали, что у брата прихватило сердце, но я думаю, что он умер от горя. Его жена — нехорошая женщина. — Хозяйка пожала плечами.

— Вас зовут Роза, так? — уточнил гвардеец, оборвав рассказ о семейных перипетиях.

— Роза Мария Видаль Кункейро, в мае мне исполнится семьдесят четыре года. — Старушка достала из кармана передника носовой платок и прижала к затянутому бельмом правому глазу. Сгусток собравшейся на нем липкой жидкости напоминал огромную слезу.

Писатель отвел глаза.

— Хорошо, Роза Мария. Вы подали заявление об исчезновении племянника неделю назад, в воскресенье, так?

Мануэль посмотрел на Ногейру. Тот говорил с хозяйкой особенным тоном, которого писатель еще не слышал: ласково и терпеливо, словно гвардеец общался с маленькой девочкой.

— Верно, — грустно подтвердила женщина.

— А когда именно он исчез?

— Тоньино ушел в пятницу вечером. Но я не волновалась: он молодой парень и часто гуляет по выходным. Племянник всегда предупреждал, что не вернется ночевать, чтобы я не волновалась. А если оставался у кого-то, то обязательно звонил, даже ночью. Но когда он не вернулся в субботу, я встревожилась.

Ортигоса шумно выдохнул и отвернулся к низкому окну, выходившему на залитый дождем безлюдный парадный двор. Писатели умеют сопоставлять факты, а исчезновение парня совпадало по времени с приездом в Галисию Альваро, и это наводило на печальные мысли.

От лейтенанта не укрылась реакция Мануэля, но он продолжал расспросы:

— С тех пор от вашего племянника не было никаких вестей?

— Нет, сеньор. Я обзвонила всех его друзей. — Женщина указала на старый телефонный аппарат на стене. Рядом с ним был прикреплен листок бумаги, на котором кто-то крупно написал несколько номеров.

Ногейра сделал вид, будто какая-то мысль пришла ему в голову.

— Напомните, как звали друга Антонио? Того, с которым они постоянно тусовались?

— Вы, наверное, говорите о Рикардо… Но я звонила ему, он ничего не знает.

— И когда вы с ним общались?

— Да в субботу же… Хотя нет, в воскресенье.

— А он сам с вами не связывался и не приезжал?

— Нет, сеньор. Зато каждый день звонит другой друг Тоньино — не помню, как его зовут. Именно он и посоветовал обратиться в Гвардию.

Лейтенант притворился, что записывает информацию в блокнот.

— Получается, ваш племянник ушел из дома в пятницу вечером. В субботу вы начали волноваться, а в воскресенье подали заявление…

— Верно, сеньор. Я знаю, с ним что-то случилось.

Ортигоса бросил встревоженный взгляд на Ногейру.

— Почему вы так думаете? — уточнил тот.

Старушка снова вытерла правый глаз.

— Послушайте, я хорошо знаю своего племянника. У него есть недостатки — как и у всех нас, как и у меня, например. — Она снова повернулась к писателю. — Но Тоньино — хороший парень и знает, что если не позвонит, то я буду волноваться. Поэтому еще когда он был подростком и начал оставаться на ночь у кого-то из друзей, всегда предупреждал меня: «Тетя, я там-то и там-то, спи спокойно». Потому что знал: иначе я всю ночь глаз не сомкну. А мой Тоньино — славный мальчик, он никогда бы так со мной не поступил.

Мария Роза снова вынула платок и на сей раз вытерла оба глаза. Она плакала.

— С ним что-то случилось, я уверена, — пробормотала старушка между рыданиями.

Лейтенант сделал шаг вперед и обнял ее за плечи.

— Ну что вы, вот увидите, Антонио объявится. Должно быть, завис где-то с друзьями и просто забыл позвонить…

— Нет, вы его не знаете, — возразила женщина. — С ним точно что-то случилось. Тоньино должен был закапать мне в глаза. — Она махнула в сторону полки, уставленной лекарствами. — Он всегда это делает, дважды в день: утром и вечером. И вот уже несколько дней мне приходится обходиться без лекарства, потому что провести эту процедуру сама я не могу. — Роза Маря закрыла лицо платком и разрыдалась.

Губы Ногейры сжались под усами в тонкую черту. Он взял старушку за руку, так же, как держат заключенных, только куда нежнее, и подвел ее к стулу.

— Успокойтесь, сеньора, не плачьте. Какой именно препарат вам нужен?

Женщина отняла платок от лица.

— Он в розовой коробочке. По две капли в каждый глаз.

Лейтенант внимательно изучил инструкцию, наклонился над хозяйкой дома и осторожно осуществил необходимые манипуляции.

— Написано, что какое-то время вы не будете четко видеть, поэтому посидите спокойно, пока зрение не восстановится. Не волнуйтесь, я закрою дверь, — сказал гвардеец и направился к выходу, жестом пригласив Мануэля следовать за собой.

— Да вознаградит вас Господь! — ответила старушка, глядя в потолок. — Прошу вас, найдите моего Тоньино! Я не знаю, что буду без него делать…

Ногейра задержался в дверях и осмотрел двор. Глаза его остановились на масляном пятне на каменных плитах.

— Сеньора, у вашего племянника есть машина?

— Да. Я купила ему автомобиль, он был нужен для работы. Но потом у Тоньино что-то не заладилось…

— Подавая заявление в Гвардию, вы отметили, что машина тоже исчезла?

Старушка прижала ладонь ко рту.

— Нет. Думаете, это важно? Я как-то не сообразила…

— Не переживайте, я передам информацию коллеге. И последний вопрос: какого цвета автомобиль Антонио?

— Белый.

Лейтенант осторожно прикрыл дверь и медленно выдохнул. Дождь прекратился, но воздух оставался очень сырым, и всё вокруг пропиталось влагой и блестело.

Они отошли от двери, и Мануэль произнес:

— Белая машина…

— Да, — задумчиво ответил Ногейра. — Но пока рано делать выводы. Это самый дешевый цвет, и фургоны, которые часто используют в сельской местности, чаще всего белые. Да здесь на каждой ферме найдется подобный автомобиль.

— Как вы считаете, Роза Мария права? С ее племянником что-то случилось?

— В одном она не ошиблась. Когда пропадают наркоторговцы, правоохранительные органы не лезут вон из кожи, чтобы их найти. А Антонио к тому же занимался проституцией. Он мог запросто с кем-то уехать, долго не раздумывая. Но…

— Но?

— Думаю, старушке можно верить. Разумеется, она тетя этого бездельника и считает его ангелочком. Но бабуля почти ослепла, а дом содержится в идеальной чистоте. Не думаю, что она сама занимается уборкой: судя по скрюченным пальцам, у нее артрит. Не знаю, заметили ли вы список телефонных номеров на стене. Парень потрудился записать их покрупнее, чтобы тетушка могла разобрать цифры. Так что, полагаю, Антонио действительно звонил всякий раз, когда не собирался возвращаться домой. Роза Мария напоминает мою мать. Я довольно быстро понял, что лучше предупреждать ее, что не приду, иначе она всю ночь не будет спать, а весь следующий день мне придется выслушивать ее упреки.

Каждый раз, когда лейтенант рассказывал что-то о своей личной жизни, в нем проглядывала какая-то уязвимость. Он отвел глаза, делая вид, что не замечает удивленного взгляда Мануэля. Признание гвардейца особенно трогало после того, как он продемонстрировал столь нежную заботу о пожилой женщине.

Ногейра продолжил делиться наблюдениями:

— Дело не только в чистоте в доме и в списке телефонных номеров. Упаковки с лекарствами стоят в том порядке, в котором Роза Мария их принимает, и на каждой крупно написано, от чего этот препарат. Полагаю, Антонио заботился о своей тете. А это означает, что с ним действительно что-то случилось, раз он не позвонил. Тоньино ведь прекрасно понимает, что старушка не может сама о себе позаботиться.

— Чудовище с золотым сердцем, — язвительно заметил писатель.

— Часто самые жестокие преступники способны на трогательную заботу, и это сильно все усложняет. Как по мне, жить было бы намного проще, если б люди делились на хороших и плохих. Смущает меня и поведение друга Видаля Рикардо, которого чаще зовут Ричи. Они с Антонио неразлейвода. Роза Мария позвонила ему и сообщила, что Тоньино пропал, но Ричи, похоже, особо не беспокоится. Этому могут быть два объяснения: либо он знает, где его друг, либо понимает, от кого тот скрывается, и догадывается, что дело тут в приезде Альваро.

Мануэлю эти слова не понравились, и он отвел взгляд.

— Хотя есть вероятность, что между этими двумя событиями нет никакой связи.

Лейтенант впервые сделал попытку принять в расчет чувства Ортигосы. Писатель не стал его благодарить, а вместо этого сменил тему:

— А что за другой друг? Тот, что продолжает звонить?

— Возможно, какой-то клиент. Судя по тому, что он предложил обратиться в органы, он ничего не знает.

Мануэль мрачно взглянул на дома района Ос Мартиньос, раскиданные по холму.

— И что теперь?

— Отвезу вас обратно в отель, поспите еще немного. Такое впечатление, что вы оба страдаете от похмелья. — И Ногейра взглянул на Кофейка, который не шевелясь лежал на одеяле на заднем сиденье. — Я переговорю кое с кем, чтобы автомобиль Тоньино объявили в розыск. Машину найти проще, чем человека. А вечером доедем до Луго и поинтересуемся у Ричи, почему он не обеспокоен исчезновением друга. Но для начала заглянем к соседке. — И лейтенант указал подбородком в сторону дома напротив.

Ортигоса сделал шаг вперед и увидел в окне первого этажа старушку, которая наблюдала за ними, когда они приехали. Женщина делала знаки, чтобы писатель с гвардейцем подошли поближе. Похоже, соседка была кладезем толков и сплетен — об этом говорило и ее беззастенчивое наблюдение за визитерами, и выражение лица. Эта женщина кардинально отличалась от тетушки Антонио. Старуха лишь слегка приоткрыла дверь, чтобы высунуть свой острый нос, словно учуявшая след охотничья собака, и только после того отворила ее пошире. На соседке был халат, из-под которого выглядывали кружева ночной сорочки.

— Вы же из Гвардии, так? — спросила женщина. И, не дожидаясь ответа, продолжала: — Я это сразу поняла, когда увидела, что вы направились к дому Тоньино. Его опять арестовали? Я уже несколько дней его не видела.

Ногейра не стал отвечать на ее вопросы, а вместо этого широко улыбнулся и сказал официальным тоном:

— Доброе утро, сеньора. Не будете ли вы так любезны уделить нам пару минут?

Польщенная соседка улыбнулась и с деланой скромностью потуже завязала пояс халата и поправила воротник.

— Разумеется, но прошу меня простить: в спешке я не успела переодеться.

— Ничего страшного, мы прекрасно это понимаем и благодарим за готовность помочь.

Старуха отодвинулась, открыла дверь немного шире, и лейтенант с писателем проскользнули в жилище, где пахло печеньем и кошачьей мочой.

— Какой у вас красивый дом! — отметил гвардеец, подойдя к окну, завешанному полупрозрачным тюлем, прекрасно позволявшим рассмотреть все происходящее в соседнем дворе. — И вид отсюда открывается отличный. — Он лукаво улыбнулся.

Кто-то смастерил для хозяйки скамью, которая тянулась вдоль окна. На ней лежало множество подушек всех возможных размеров в разномастных — похоже, самодельных — чехлах. Под скамьей Мануэль заметил корзинку с рукоделием и схемы для вязания крючком. На подоконнике развалился толстый кот — несомненно, один из источников витающих в воздухе зловонных ароматов.

— Не подумайте, что я сплетница, ничего подобного. Просто очень люблю шить, вязать и плести кружево, а светлее всего здесь, у окна. Меня совершенно не интересует жизнь соседей, но я невольно оказываюсь в курсе событий. — Старуха пожала плечами.

— Ну разумеется, — поддакнул лейтенант.

— Я очень беспокоюсь за Розу Марию. Мы живем по соседству вот уже более сорока лет и всегда были в хороших отношениях, но вот ее племянник… Он остался один, мать сбежала. Думаю, что тетушка слишком любила мальчика, поэтому избаловала его. — Женщина не могла сдержать злорадства. — Я никогда не желала парню зла, но уже сто раз могла бы обратиться в органы. То у него какие-то люди орут под дверью, то друзья заявляются ни свет ни заря…

— И в последнее время тоже?

— Ну, вообще-то Антонио на какой-то период притих, если не считать прошлой недели. — Видя, что гвардеец заинтересовался, соседка еще больше воодушевилась. — Впрочем, речь не о скандалах, которые, бывало, тут закатывали раньше. Эти ребята не употребляли наркотики, ничего такого.

— Расскажите подробнее. — Ногейра подвел пожилую женщину к скамье и устроился рядом с ней.

— Видите ли, Роза Мария рассказывала, что у племянника дела идут неплохо. Он даже устроился на работу и помогал своему дяде в бывшей церковно-приходской школе.

Мануэль не выдержал:

— В церковно-приходской школе? В Сан-Шоане?

— Другой здесь нет — холодно ответила старуха. — Брат Розы Марии — настоятель монастыря, а до этого им был отец Тоньино. Парня уже не раз нанимали помощником садовника, чтобы выполнять несложные поручения. Но Антонио нигде долго не задерживается и этот раз не был исключением. — Соседка явно торжествовала.

— И что произошло дальше? — подначивал ее лейтенант.

— На днях я сидела за рукоделием и увидела, как перед их домом остановилась машина — прямо как ваша сегодня. Из нее вышел настоятель монастыря. Он здесь нечастый гость, но я видела его раньше и поэтому узнала. Он начал стучать в дверь и выкрикивать имя племянника. Вышла Роза Мария, и они начали спорить. Соседка не пускала брата внутрь. Тоньино и носа не казал из дома, спрятался за тетушкиной юбкой и что-то оттуда выкрикивал. Было ясно, что он очень напуган.

— И когда это случилось?

— В субботу, сразу после обеда.

Ортигоса бросил удивленный взгляд на Ногейру, но гвардеец, разумеется, тоже сообразил, что Роза Мария им солгала. Возможно, она сделала это, чтобы подать заявление о пропаже: согласно закону, с момента исчезновения взрослого дееспособного человека должно пройти не меньше двадцати четырех часов.

— Вы точно уверены, что это было в субботу, а не, например, в пятницу?

— Ну конечно, уверена, — раздраженно ответила женщина.

— Вы слышали их разговор?

— Разумеется. Но не потому, что напрягала слух, чтобы разобрать, о чем болтают соседи. Просто Роза Мария и ее брат орали на всю улицу.

— Ну конечно, конечно, — снова подхватил лейтенант, хотя на сей раз в его тоне явно прозвучал сарказм.

Правда, старуха этого не заметила и продолжала:

— Настоятель сказал: «Ты не знаешь, с кем связался. Это может плохо для меня кончиться». А еще добавил: «Так продолжаться не может».

— Вы уверены, что он произнес именно эти фразы?

Пожилая женщина с негодованием воззрилась на гвардейца и строго ответила:

— Все было в точности так, как я говорю.

— И что было потом?

— Да ничего. Настоятель уехал, а вскоре за ним и Тоньино. И до сих пор не появлялся.

Признание

Единственным указанием на то, что они пришли по адресу, была освещенная лампочкой весьма скромная табличка. Находись она где-нибудь в проулке, никто на нее и внимания не обратил бы, решив, что это служебный вход. Мануэль и Ногейра припарковались в паре кварталов отсюда и теперь шли по району, где располагалось множество баров. Сейчас, в ночь на понедельник, здесь было достаточно безлюдно. Два парня, курившие у двери, отодвинулись, позволив им пройти внутрь.

Интерьер клуба «Вулкан» напоминал другие заведения подобного рода. Абстрактные композиции, выполненные фосфоресцирующими красками на темных стенах, поблескивали в неоновом свете. В заведении было достаточно оживленно, несколько пар двигались на импровизированном танцполе. Ногейра направился к группе молодых людей, которые пили пиво прямо из бутылок.

— Надо же, какое совпадение! Ричи, ты ли это?

Тот, к кому обращался гвардеец, закашлялся и обернулся, явно раздосадованный. Его друзья быстро ретировались.

— Черт возьми, лейтенант, вы меня напугали!

Ногейра смотрел на парня, широко улыбаясь. Довольный собой, он в этот момент напоминал хищника.

— Значит, пакость какую-нибудь задумал.

— Да нет же. — Юноша выдавил подобие улыбки. — Просто не ожидал вас увидеть.

На вид Ричи можно было дать двадцать с хвостиком, может, чуть больше. Писатель вдруг осознал, что не имеет представления, как выглядит Тоньино. Интересно, он тоже совсем юнец? Худощавый, как все нынешние жиголо? К горлу снова подкатила тошнота. Похоже, Ричи это заметил, потому что спросил:

— Что с вашим другом?

— Не беспокойся за него. Хотя это что-то новенькое, ты и за своих-то приятелей не переживаешь…

— Не понимаю, о чем это вы, — уклончиво ответил юноша.

— А о том, что твой задушевный дружок Тоньино, с которым вы были неразлейвода, пропал неделю назад, а ты даже не заходил к нему домой, чтобы узнать, есть ли новости. И это наводит меня на мысль, что ты знаешь, где Антонио и почему он скрывается…

Ричи хотел было возразить, но Ногейра опередил его:

— И не вздумай мне врать. Я сказал тетке Тоньино, что причин волноваться нет. Поэтому сейчас ты расскажешь мне, во что он вляпался и почему нам не стоит переживать по этому поводу.

Юноша медленно выдохнул и только потом заговорил:

— Послушайте, лейтенант, я ничего не знаю, кроме того, что сказал Антонио.

Гвардеец сделал знак официанту, и тот поставил на барную стойку три бутылки пива. Одну Ногейра протянул Мануэлю, другую сунул в руки Ричи, взамен забрав у него пустую, и велел:

— Валяй, рассказывай.

Юноша сделал глоток пива.

— Тоньино сказал мне, что ему подфартило. Подвернулось кое-что клевое, и скоро у него будет куча бабок.

— Интересно, откуда?

— Понятия не имею, он не кололся.

Лейтенант скривился:

— Не верю.

— Клянусь вам, он больше ничего мне не говорил. Только заявил, что жизнь его полностью изменится, что он бросит все это, — Ричи широким жестом обвел бар. — Видимо, дельце подвернулось хорошее. За день до исчезновения Антонио сказал, что все на мази. Поэтому я и не удивился, что он пропал.

— Хочешь убедить меня в том, что твой закадычный друг, с которым вы были неразлучны, ничего тебе не подкинул и даже не отпраздновал с тобой свой успех?

Юноша с унылым видом пожал плечами:

— За кого вы нас принимаете? Мы что, офицеры? Нет у нас никакого кодекса чести или чего-то подобного. Да, мы друзья, но вы же знаете, что здесь каждый сам за себя. И если кому-то представится возможность все бросить и свалить отсюда, думаете, он ею не воспользуется? Я бы именно так и сделал.

— Тоньино, случайно, не говорил, не связано ли его прибыльное дельце с семьей маркиза?

— Того, что проживает в Ас Грилейрас? — Ричи ухмыльнулся. — Видаль о нем не упоминал, да и вряд ли. У них были делишки другого рода.

— Но Антонио говорил, что сорвет большой куш. Может, речь шла о шантаже? Возможно, он пригрозил кому-то, что расскажет о пристрастии к наркотикам или особых наклонностях…

— Да вы что? Мой друг не дурак, да и дело имеет не с последними людьми. Кто будет убивать дойную корову?

Мануэль вспомнил, как Элиса бежала по саду за Самуэлем, в голове его зазвучали слова Эрминии: «Ее спас сын». Писатель с отвращением отвернулся, поставил бутылку на барную стойку и направился к выходу. Гвардеец догнал его у двери.

— Парень ничего не знает.

Они вышли на опустевшую улицу и под дождем направились к машине, как вдруг раздался чей-то голос:

— Ты посмотри, кого это сюда принесло!

Ортигоса и Ногейра обернулись. Посреди тротуара стояли двое и ухмылялись. Мануэль заметил и третьего, который вышел из-за машин и отрезал им путь, не переставая нервно оглядывать пустынную улицу. Писателю показалось, что вдалеке мелькнул проблесковый маячок гвардейского автомобиля. Мужчина снова подал голос:

— Парочка гомиков направляется домой, чтобы как следует вставить друг другу.

Лейтенант поднял руку:

— Вы ошибаетесь.

Говоривший расхохотался, будто услышал нечто невероятно смешное. Остальные двое молчали. Тот, что был позади Ногейры и Ортигосы, начал нарезать круги.

— Вот как? Значит, в задницу трахать друг друга не будете, предпочитаете члены сосать?

— Займитесь тем, кто сзади, — сказал лейтенант Мануэлю.

— Вперед! — крикнул писатель и бросился на стоявшего за их спинами парня.

Тот, явно не ожидая этого, получил удар в левый глаз, споткнулся о сточный желоб и, потеряв равновесие, упал на припаркованный автомобиль, пытаясь решить, то ли защищать лицо, то ли схватиться за что-нибудь, чтобы удержаться на ногах. Он успел ответить правым хуком, но промахнулся, и его рука лишь слегка задела левое ухо Мануэля. Что касается двух других, они не успели ничего предпринять и застыли на месте, когда гвардеец профессиональным жестом взял их на мушку.

— Ну так что? — спросил Ногейра, не опуская пистолета. — Кого вы назвали гомиками? А, уроды? Что, уже не смешно?

— Лейтенант, — предостерегающе сказал Ортигоса, увидев вдалеке приближающийся голубой проблесковый маячок.

— Проваливайте, ублюдки! — Гвардеец сделал шаг в сторону Мануэля и топнул ногой — точь-в-точь так, как делала Эрминия, прогоняя с кухни толстого кота.

Двое парней подняли третьего, свалившегося около машины, и удалились, практически таща товарища на себе.

— Еще раз увижу — засуну ствол в задницу! — крикнул Ногейра вслед удаляющимся хулиганам, и они ускорили шаг.

Писатель и лейтенант продолжили путь и свернули в первый же переулок, не дожидаясь, пока приблизится патрульная машина. Гвардеец заговорил, лишь когда они сели в автомобиль:

— Как ты?

Мануэль удивленно повернулся к своему спутнику. Ногейра впервые обратился к нему на «ты». Ортигоса потянулся было рукой к уху, которое начало гореть, но решил не трогать его.

— Все хорошо.

— Как рука? — И лейтенант махнул в сторону кулака, который писатель все еще сжимал.

— Немного опухла, не страшно.

Гвардеец ударил руками по рулевому колесу и воскликнул:

— Отлично же ты ему врезал!

Мануэль кивнул. Он медленно выдохнул, явственно ощущая, как напряжение медленно покидает тело.

— Прекрасный удар! — снова восторженно повторил Ногейра. — А сейчас нам нужно чего-нибудь выпить. Не знаю, как тебе, а мне это совершенно необходимо.

— Отличная идея, — ответил Ортигоса. Его все еще трясло.

* * *

Они проскользнули под наполовину закрытые рольставни какого-то бара. Почти все освещение в зале было выключено, перевернутые стулья водружены на столы. За стойкой мужчина средних лет смотрел бокс по телевизору и время от времени наполнял стаканы двух бодро прикладывавшихся к алкоголю посетителей и еще одного парня, явно страдавшего игровой зависимостью: тот скармливал монеты автомату все то время, что лейтенант с писателем пробыли в заведении.

Мануэль и Ногейра сделали по паре глотков у стойки, затем гвардеец указал на столик в глубине зала, рядом с дверью в туалет. В том углу сильно пахло хлоркой. Писатель начал пьянеть. Пульсирующая боль в руке несколько стихла, но кисть сильно опухла. Лейтенант с каждым глотком становился все спокойнее.

— Очень сожалею о том, что произошло, — сказал он официальным тоном.

Ортигоса в смятении поглядел на спутника:

— Ты про то, что случилось на улице?

— Да.

Мануэль покачал головой:

— Ты в этом не виноват.

— Виноват. Как и все, кто рассуждает так же, как те ублюдки.

Писатель серьезно кивнул:

— Зато теперь ты понял.

— Мне жаль, — снова повторил гвардеец. — Уж не знаю, почему я так думал. Как-то само собой вышло, — с видом философа пояснил он.

— Ты пьян, — улыбнулся Ортигоса.

Лейтенант нахмурился и выставил вперед палец, указывая им на Мануэля.

— Да, я немного принял, но осознаю, что говорю. Я ошибся в тебе. А когда совершаешь промах, самое меньшее, что можно сделать, — это признать его.

Писатель серьезно смотрел на гвардейца, размышляя, насколько искренне тот говорит.

— Я правда не знаю, почему так получилось. У меня нет причин ненавидеть педиков.

— Гомосексуалов, — поправил лейтенанта Ортигоса.

— Гомосексуалов, — согласился Ногейра. — Ты прав. Понимаешь, о чем я? У нас сложился какой-то извращенный образ мыслей. Ты сидишь в баре, пьешь кофе, как любой нормальный человек. Почему я должен думать о твоей нетрадиционной ориентации?

— А если ты о ней вспомнишь, что тогда?

— Знаешь, глядя на тебя, и не подумаешь, что ты…

— И тем не менее. Я гомосексуал. С рождения. И дело не в том, видно по мне это или нет.

Лейтенант встрепенулся и развел руками.

— Черт, как с вами, педиками, трудно разговаривать! Я всего лишь хотел сказать, что ты отличный парень и что я был не прав. — Лицо Ногейры снова стало серьезным. — Я прощу прощения за свое поведение. А также за всех ублюдков, которые и понятия не имеют, что ты за человек.

Мануэль кивнул и улыбнулся неловким попыткам извиниться. Он поднял стакан, желая положить конец разговору о гомофобии.

— Предлагаю за это выпить.

Гвардеец сделал глоток, не отрывая взгляда от собеседника.

— Теперь, Ортигоса, когда я знаю, что ты не какой-то там мерзкий гомик, я кое-что тебе скажу.

Писатель медленно кивнул, не нарушая молчания.

— Иногда мы начинаем осуждать кого-то, даже не попытавшись узнать его поближе. Не мне кого-то упрекать в этом, ведь я только что сам признался, что был слеп. Скажу лишь, что не такой уж я дрянной человек.

— Послушай, Ногейра…

— Нет, я еще не закончил. Вчера ты сказал, что я — бесчувственный пень, садист, который радуется, когда кто-то страдает.

— Это просто слова…

— Ты не ошибся. Я ненавижу семейство де Давила. Едва проснувшись, я начинаю проклинать их и продолжаю делать это, пока не лягу спать. И даже умирая, буду поминать их недобрым словом.

Мануэль молча смотрел на лейтенанта. Затем он сделал жест бармену. Тот подошел и снова наполнил их стаканы.

— Оставьте нам бутылку, — попросил писатель.

Бармен начал было протестовать, но Ортигоса сунул ему в руку пару банкнот, и мужчина средних лет растворился в темноте.

— Мой отец тоже был гвардейцем. Однажды дождливой ночью на железнодорожном переезде недалеко отсюда произошла авария. Отец был одним из первых, кто прибыл на место происшествия. Он помогал пострадавшим выбраться из автомобиля, когда его сбил поезд. Отец погиб мгновенно. Мать осталась вдовой с тремя детьми на руках, я был старшим.

— Сожалею… — прошептал Мануэль.

Ногейра медленно кивнул, принимая соболезнования с таким видом, будто его родитель погиб недавно.

— Раньше система работала иначе. Выплаты, полагавшиеся нам после смерти отца, оказались слишком малы, на них нельзя было прожить. Мать отлично шила, поэтому вскоре устроилась на работу в поместье.

— В Ас Грилейрас?

Лейтенант с мрачным видом кивнул.

— В те времена сеньорам вроде маркизы постоянно требовались обновки: то повседневное платье им захочется, то наряд для очередного праздника… Очень скоро мать начала шить и для других богатых дам и через какое-то время уже зарабатывала больше, чем когда-то отец. Однажды она отправилась в поместье, чтобы отнести маркизе наряды для примерки. Иногда мама брала с собой нас, и мы ждали снаружи и играли — именно поэтому я так хорошо знаю сад, ведь мы с братьями провели там немало времени. Но в тот день мама пошла одна…

Писатель вспомнил, как был удивлен, когда в ответ на его восхищенный рассказ о саде Ногейра сказал: «Он чудесен».

— Но маркизы дома не оказалось. Никого не было, кроме ее мужа, сорокалетнего мачо, редкостного самовлюбленного подонка. — Ногейра плотно сжал губы, так что они превратились в злобную гримасу. — Я играл в футбол на улице, разбил коленку и вернулся домой. Вошел в ванну и увидел маму. Она стояла в измятом и порванном платье, кое-как подхваченном ремнем, и по ее ногам текла кровь, смешиваясь с водой. Я решил, что мать умирает.

Мануэль зажмурился, пытаясь избавиться от картины, которая живо встала перед его глазами.

— Мне тогда было десять. Мама заставила меня поклясться, что я никому ничего не расскажу. Я помог ей добраться до постели, и она не вставала больше недели. Я заботился о ней и о младших братьях, еще слишком маленьких, чтобы понимать, что происходит.

— Господи, Ногейра… — прошептал Мануэль. — Ты был совсем еще ребенком…

Лейтенант медленно кивнул, но мыслями он был далеко, унесшись на десятилетия назад.

— Однажды перед нашим крыльцом остановилась машина маркизы. Шофер подошел к двери с корзиной, полной разной еды. Там было печенье, шоколад, хамон — в нашем доме обычно таких продуктов не водилось. Помню, братья радовались не меньше, чем на Рождество. Маркиза прошла в комнату матери и пробыла там достаточно долго. Уходя, она дала каждому из нас по монете. Мать сказала, что продолжит шить для нее, но в поместье больше не пойдет. С тех пор шофер забирал из нашего дома одежду для примерки и привозил ее обратно. Время от времени он также доставлял нам корзины с продуктами, а также с полотенцами и роскошным постельным бельем. Мануэль, моя мать была очень храброй женщиной.

— Не сомневаюсь, — согласился Ортигоса.

— Мама вырастила нас троих и никогда не жаловалась. Она не умела ничего, кроме шитья, но никому не удалось сломить ее дух.

Писатель непонимающе смотрел на гвардейца. Тот слегка улыбнулся.

— Мама дожила до глубокой старости, она умерла два года назад. Уже лежа на смертном одре, велела мне открыть огромный платяной шкаф, который стоял в ее комнате. В нем, аккуратно сложенные, хранились простыни и полотенца с вышитой эмблемой рода Муньис де Давила. И несмотря на то, что ими были забиты все полки, за эти годы мама ни разу не использовала это прекрасное постельное белье. Похоронив ее и вернувшись с кладбища, я развел во дворе костер и сжег все это добро. До сих пор помню, как невестки кричали, что я дикарь! — Ногейра засмеялся.

Это оказалось заразительно, и через какое-то время они оба покатывались со смеху.

— Теперь это любимая история, которую мои родственницы рассказывают на Рождество! Вот чертовки…

Лейтенант вдруг замолчал и сделал жест в сторону двери. Уже идя к выходу, он сказал:

— Я никому об этом не рассказывал — ни братьям, ни жене.

По дороге в отель гвардеец не проронил ни слова. Ортигоса прекрасно понимал, что тот чувствует, и внезапно вспомнил, что в исповедальне грешника и священника разделяет решетка. В автомобиле такой не было, и писатель сосредоточился на собственном отражении в темном стекле.

Когда машина остановилась перед отелем, Мануэль спросил:

— Завтра поедешь в монастырь?

— Да. Не знаю, в курсе ли ты, но настоятель сообщил мне, что их здания построены на землях, принадлежащих маркизу. Теперь это твои владения.

— Если хочешь, чтобы я поехал с тобой…

— Я пока не решил, с какого конца лучше зайти. Мы с настоятелем хорошо знакомы, и если я слишком надавлю, он может позвонить моему бывшему начальству, а это чревато. С церковью шутки плохи. Пожалуй, я съезжу один, а твой визит прибережем на случай, если это понадобится. Как владелец земли, ты имеешь полное право там появиться; вот только настоятель, боюсь, станет неразговорчив. Так что я помозгую, как нам лучше провернуть это дело.

Писатель вышел из автомобиля и взял на руки Кофейка, который уже дрых без задних ног.

— Мануэль, — произнес Ногейра каким-то странным тоном, помялся, а затем сказал: — Моя жена приглашает тебя на ужин.

— Меня? — Ортигоса удивленно улыбнулся.

— Да. — Лейтенант явно чувствовал себя неловко. — Не помню, о чем мы говорили, но я упомянул твое имя. И оказалось, что жена и старшая дочь читали твои книги и теперь бредят знакомством с великим писателем. Я сказал, что ты вряд ли…

— Я приду, — ответил Мануэль.

— То есть как?

— Вот так. Я приду к вам на ужин и с радостью познакомлюсь с твоей женой. Когда?

— Когда? Ну, вообще-то, завтра.

Стоя посреди парковки, Ортигоса наблюдал, как машина гвардейца удаляется. Он поцеловал собаку в жесткую шерсть и направился в отель, чувствуя жгучее желание писать.

Другая жизнь

Он по очереди выдвинул все ящики туалетного столика — пусто. В огромном шкафу одиноко висели несколько идеально отглаженных рубашек, которые привез Альваро. Писателю захотелось прикоснуться к мягкой ткани, ощутить под пальцами неуловимое присутствие владельца этих вещей…

Разрядка обстановки

Церковно-приходская школа при монастыре Сан-Шоан не функционировала уже много лет. Здания, которые раньше занимали ученики, превратили в гостиницу для паломников и тех, кто желает уединиться для духовных практик. Ногейра совершенно не понимал такого рода занятий. «Отдохнуть» для него означало полежать на солнышке, потягивая холодное пиво.

Лейтенант заранее позвонил настоятелю и сообщил, что заедет. Собеседник явно занервничал и попытался выяснить причину визита.

— Речь о весьма деликатном деле, это не телефонный разговор, — уклончиво ответил гвардеец, вполне довольный выработанной стратегией.

Его собеседник холодно ответил:

— Как угодно.

Когда Ногейра прибыл, настоятель уже торчал в дверях, всем своим видом выдавая нетерпение. Он едва смог дождаться, когда лейтенант выйдет из машины, минует ворота в сад, церковь и подойдет поближе. Мужчины обменялись стандартными вежливыми фразами и прошли в кабинет, опустив привычные восторги по поводу красоты местной природы. Приор предложил гвардейцу кофе и уселся за свой стол.

— Лейтенант, вы сказали, что я могу быть полезен.

Ногейра отхлебнул из чашки и несколько секунд помедлил, любуясь портретом, висевшим на одной из стен над камином. Казалось, что он отпустит какой-нибудь ничего не значащий комментарий. Но вместо этого гвардеец повернулся к настоятелю и сказал:

— В прошлый понедельник ваша сестра подала в Гвардию заявление об исчезновении племянника.

Лейтенант внимательно наблюдал за лицом собеседника, но оно не отражало ровным счетом ничего. Молчание затянулось. Наконец приор слегка кивнул.

Ногейра перешел в наступление:

— Вы знали? Как давно?

— Да, сестра звонила и сообщила мне об этом. Наверное, во вторник.

— И?..

Настоятель встал, тяжело вздохнул и подошел к окну.

— Если вы хотите узнать, предпринял ли я что-то, то ответ «нет». Мой племянник и так доставил нам кучу хлопот, так что его исчезновение меня совершенно не удивляет.

— Понимаю, — ответил гвардеец. — Но ваша сестра утверждает, что парень, несмотря на все его недостатки, заботится о ней и всегда звонит, если задерживается.

— Она плохо его воспитала. Поэтому выгораживает и защищает.

— Именно так она себя и вела в субботу, когда вы приехали к ней домой?

Приор бросил на лейтенанта удивленный и даже встревоженный взгляд.

— Это она вам сказала?

— Нет, соседка. Она слышала, как вы общались на повышенных тонах.

Настоятель молчал, поворачивая цветочные горшки так, чтобы растения оказались другой стороной к свету.

— О чем вы спорили?

— Это личное, дела семейные, они не имеют отношения…

— Но в своем заявлении, — Ногейра сделал акцент на этом слове и притворился, будто сверяется с заметками в записной книжке, — соседка указала, что вы были весьма рассержены и что-то требовали. Вы кричали, что это может плохо для вас кончиться. А еще что так продолжаться не может.

Щеки приора вспыхнули от негодования, он повернулся к лейтенанту.

— Лучше б эта ведьма занялась своими делами.

— Да, эта дама не внушает особой симпатии, вы правы. Но вот свидетель она надежный. Поэтому я и приехал, чтобы поговорить с вами. Видите ли, ваш племянник, по всей видимости, в чем-то замешан. А вы появились у него на пороге в тот самый день, когда он исчез.

— Не знаю, на что вы намекаете, лейтенант, но разговор в таком тоне мне не нравится.

— Я ни на что не намекаю. На самом деле я хочу оказать вам услугу. Ваша сестра постоянно звонит в участок и спрашивает, что предпринимают органы для того, чтобы найти Тоньино, — соврал Ногейра. — Если она будет продолжать в таком духе, в конце концов поднимется волна…

Лицо настоятеля исказилось и побледнело. Когда он заговорил, его голос звучал еле слышно:

— Антонио кое-что взял из моего кабинета. Он воровал и раньше, вы прекрасно это знаете.

— И что же он взял?

Приор немного помедлил:

— Деньги…

Гвардейцу было очевидно, что собеседник врет.

— Следовало написать заявление.

Настоятель снова начал лихорадочно соображать:

— Но это же мой племянник. Я не хотел очернять имя сестры.

— Понимаю. Но раз вы знали, что Антонио совершил преступление, присвоив деньги монастыря…

— Нет, то были мои личные средства. Он рылся в моем бумажнике.

Ногейра помолчал несколько секунд, а потом спросил:

— И эта кража может положить конец вашей карьере, если о поступке Тоньино станет известно? Я, конечно, не знаю, какую сумму вы привыкли носить с собой…

— Старая ведьма ошиблась. Я сказал, что это может не «для меня плохо кончиться», а «для тебя плохо кончиться». Слишком уж много проблем доставляет нам парень.

— Ясно, — ответил лейтенант, снова переведя взгляд на картину, которой до этого любовался. — Я смотрю, вы не сняли портрет старого маркиза.

Казалось, что приор сбит с толку неожиданной сменой темы, но отреагировал он незамедлительно:

— Он был нашим попечителем, и его семья продолжает оказывать нам поддержку…

— Вот как? — с деланым интересом спросил гвардеец.

— Здания монастыря построены на его землях.

Внимательно наблюдая за реакцией настоятеля, Ногейра неожиданно заговорил о другом:

— Думаю, вы слышали, что сын маркиза умер.

Собеседник опустил глаза и помолчал. Наконец произнес:

— Да. Ужасная трагедия.

— Кажется, когда он был маленьким, то учился здесь…

— Да, как и его братья. Хотя Альваро учился недолго…

Лейтенант направился к двери, предполагая, что приор расслабится, а затем обернулся и спросил:

— Альваро Муньис де Давила был здесь в прошлую субботу?

Настоятеля, казалось, вот-вот хватит удар.

— В субботу?.. Нет, его здесь не было.

— Но он звонил вам.

— Нет.

— Распечатки телефонных звонков это подтверждают.

Приор прижал пальцы к переносице.

— Да, простите, вы правы, я запамятовал. Альваро действительно звонил, но говорили мы совсем недолго.

Ногейра стоял на том же месте и молча смотрел на собеседника. Он знал, что тот чувствует себя загнанным в угол, поэтому объяснений просить не придется, он сам их даст.

— Сеньор де Давила хотел исповедоваться. Я сказал, когда он может это сделать, но Альваро не устроило время, так что договориться не получилось.

Лейтенант ничего не ответил. Он медленно открыл дверь и так же медленно вышел, но все же еще раз обернулся. Настоятель, казалось, вот-вот упадет в обморок.

— Не надо, не провожайте меня, — сказал гвардеец вместо прощания.

Он вышел наружу, вдохнул влажный воздух и зажег сигарету. Монах, прогуливавшийся по мощеной дорожке, увидел гвардейца и с улыбкой подошел к нему.

— Много лет я предавался такому же пороку, но уже давно бросил, и с тех пор еда кажется мне вкуснее.

— Мне тоже не помешало бы, — ответил Ногейра, медленно направляясь вместе с собеседником к воротам, — но у меня не хватает силы воли.

— Следуйте моему примеру: усердно молитесь, и Господь вам поможет.

Они прошли мимо гаража. Двери были открыты, и лейтенант скользнул взглядом по стоящим внутри автомобилям.

— Думаете, Богу есть до этого дело?

— Отцу нашему до всего есть дело, как до великого, так и до малого. — У монаха зазвонил мобильник, он извинился и ответил на вызов.

Гвардеец кивнул и заглянул в гараж. Там стояли трактор, мопед, серый «Сеат Кордоба» 1999 года выпуска и небольшой белый пикап с вмятиной на переднем крыле. Ногейра обернулся, чтобы кое-что спросить у монаха, и увидел, что выражение лица его спутника изменилось. Тот говорил по телефону и смотрел на окно второго этажа, где виднелась фигура настоятеля, наблюдавшего за лейтенантом, прижав к уху мобильник. Монах дал отбой, подошел к гаражу и опустил подъемные ворота до самой земли. Когда он повернулся к гвардейцу, от былого радушия не осталось и следа. Монах сказал:

— Я провожу вас к выходу.

* * *

Когда Ногейра ответил на звонок, Мануэль услышал в его голосе нотки нерешительности. Что ж, вполне ожидаемо. Об этом говорил Лукас, да писатель и сам знал: за исповедью очень часто следуют стыд и раскаяние. И не собственно из-за покаяния, а из-за опасений, что поспешил, выбрал не того человека или открыл секрет, который хоть и давит своей тяжестью, но не дает чувствовать себя уязвимым. Ортигоса подозревал, что, когда действие алкоголя прекратилось, как и возникшие вместе с ним теплые чувства, лейтенант пожалел и о том, что был слишком откровенным, и уж совершенно точно о том, что пригласил писателя на ужин.

Мануэль решил обойти больную тему и спросил:

— Как прошел визит в монастырь?

И буквально почувствовал облегчение собеседника, который ответил в своей обычной уклончивой манере:

— Это как посмотреть.

Ортигоса улыбнулся и приготовился терпеливо слушать.

— Настоятель не хотел мне ничего рассказывать, но, как ни пытался все отрицать, многое прояснилось. Он сказал, что рассердился из-за того, что племянник вытащил у него деньги из бумажника. Я уверен, что это ложь. Дядю не волнует, что Тоньино пропал, словно такое уже не впервой. Но самое интересное началось, когда я предположил, что в монастырь приезжал Альваро. Приор это отрицал, как и то, что общался с ним по телефону. Но когда я сказал, что у нас есть распечатки звонков, память к нему быстро вернулась и он признал, что сеньор де Давила действительно контактировал с ним, якобы для того, чтобы исповедаться, но так этого и не сделал.

— Мне в это не верится. Лукас упоминал, что Альваро не исповедуется — по крайней мере, согласно католическому обряду, — возразил писатель. — Я еще раз поговорю со священником.

— И еще кое-что. Когда я уходил, увидел белый автомобиль с вмятиной на переднем правом крыле. Это может быть след от столкновения с машиной Альваро. Когда я попытался рассмотреть повреждения поближе, меня, можно сказать, выставили вон.

— Что будем делать дальше?

— Полагаю, теперь твой черед попробовать, вот только надо все провернуть очень деликатно. Есть одна идея, объясню за ужином; скажешь, что думаешь по этому поводу.

Что ж, по крайней мере, ужин состоится, хотя Ногейра не горел желанием это обсуждать.

— Мануэль, есть еще кое-что. Хотел предупредить тебя, прежде чем ты появишься у меня на пороге…

— Надеюсь, ты сейчас не скажешь, что твоя жена совершенно не умеет готовить, — пошутил Ортигоса, стремясь разрядить ситуацию. — Я очень надеялся попробовать домашних блюд.

Лейтенант с облегчением расхохотался:

— Нет, не угадал. Моя жена готовит очень хорошо, даже превосходно. Вот только наши отношения сейчас переживают не лучшие времена, поэтому ты, возможно, почувствуешь некоторое напряжение.

— Я все понимаю, не волнуйся, — перебил собеседника писатель, не желая, чтобы Ногейра пускался в объяснения и чувствовал себя неловко.

— А еще моя старшая дочь. Подростковый возраст, сам понимаешь… Ей скоро семнадцать, и как-то у нас с ней разладилось. Она осталась на второй год, но за все лето ни разу не взяла книгу в руки. Я браню ее, а жена защищает. В итоге все заканчивается ссорой.

— Я понял.

— Да еще и парень…

— Я думал, что у тебя две дочки.

— Я про молодого человека Шулии. — Гвардеец фыркнул. — Полагаю, его тоже пригласят. Он вечно у нас ошивается. Такой нахал. Терпеть его не могу; уверен, он и жене моей не особенно симпатичен. Но этот юноша постоянно болтается под ногами, чешет яйца и выглядит как полный идиот.

Мануэль улыбнулся, представив, сколько душевных сил стоит Ногейре сдерживаться в присутствии этого молодого человека.

— Могу вообразить.

— Да нет, не можешь, поверь мне.

* * *

Прежде чем нажать на кнопку звонка, писатель еще раз посмотрел на собаку и сказал:

— Малыш, веди себя хорошо.

Кофеёк бросил на хозяина косой взгляд, будто оскорбился тем, что в его манерах сомневаются.

Звук прокатился по дому и замер внутри, и на смену ему пришел гам и звонкий детский голос. Дверь открыла девочка лет восьми.

— Привет, меня зовут Антия, — поздоровалась она. — Вас уже ждут. — Взяла Ортигосу за руку и повела в дом, но тут заметила песика и моментально потеряла интерес к гостю. — Ух ты, да у вас собачка! Можно его погладить? Он детей любит?

— Да, — ответил писатель и тут же поправился: — Думаю, что да. — Энтузиазм малышки застал его врасплох.

— Мануэль пришел, он принес цветы и вино! А еще у него собака! — крикнула Антия из коридора.

Из кухни появился Ногейра, взял у Ортигосы бутылку и пригласил пройти за ним. Центр комнаты занимал огромный стол. У плиты стояла женщина лет сорока пяти — очень красивая брюнетка с длинными, забранными в высокий хвост волосами. Она как раз снимала фартук и, спрятав его за спину, с улыбкой протянула писателю руку.

— Мануэль, позволь тебе представить мою жену Лауру. С Антией, которая атаковала тебя прямо у порога, ты уже знаком. А это, — лейтенант указал на девушку, которую Ортигоса сразу не заметил, — моя старшая дочь Шулия.

Хорошенькая Шулия была копией матери, только помоложе и с распущенными волосами. Она крепко пожала писателю руку, взглянув на него темными, явно отцовскими, глазами.

Мануэль протянул букет Лауре.

— Это вам.

— На «ты», пожалуйста! Очень красивые, но не стоило беспокоиться, — ответила жена Ногейры, довольно улыбаясь и крепко прижимая букет к груди. — Мне нравятся цветы. — Она бросила быстрый взгляд на лейтенанта и добавила: — Как и твои книги. — И покраснела, немедленно вызвав восхищение Ортигосы и удивление мужа.

В кухню вошла Антия с псом на руках.

— Прошу прощения, мне не с кем было оставить собаку. Если она будет мешать, могу закрыть ее в машине, — извиняющимся тоном произнес писатель.

— Пожалуйста, не надо! — взмолилась малышка.

— Не волнуйся, я люблю собак, — ответила Лаура.

Мануэль бросил взгляд на парня, который уже сидел за столом, не обращая ни на кого внимания и уткнувшись в экран мобильника.

— Это Алекс, парень Шулии, — сказал лейтенант, ткнув в сторону юноши подбородком.

— Друг, — немедленно поправила отца дочь. Гвардеец снова смутился, тогда как молодой человек и ухом не повел. Ортигоса без труда понял, почему Алекс так раздражает Ногейру: столь темпераментному человеку терпеть присутствие в доме зомби было просто невыносимо.

Лейтенант начал открывать вино, тогда как Лаура усадила писателя за стол.

— Алекс, дорогой, — обратилась она к юноше, занявшему место во главе, — пожалуйста, сядь рядом с Шулией, а этот стул освободи для Андреса.

Мануэль с удивлением наблюдал за этой сценой, чувствуя, как нарастает напряжение.

— Но я всегда здесь сижу, — запротестовал парень.

— Только не сегодня, — невозмутимо ответила хозяйка дома.

Молодой человек с явной неохотой поднялся и пересел на указанное место. Ногейра устроился во главе стола, и Ортигоса вдруг понял, что лейтенанта впервые кто-то назвал по имени.

Хозяин дома не соврал: Лаура оказалась отличной кухаркой. Писатель поглощал еду с таким удовольствием, которого уже давно не испытывал, наслаждался беседой с домочадцами Ногейры и великолепными ароматными блюдами, от которых ломился стол, символизируя истинно галисийское гостеприимство. Говорили в основном о книгах и задумках Ортигосы, о том, как он начал карьеру писателя, о литературе в целом. Оказалось, что Лауре нравятся те же авторы, что и Мануэлю. Во время беседы он заметил, как хозяйка дома несколько раз перевела взгляд с него на своего мужа.

— Мануэль, как ты познакомился с Андресом? Он не хочет нам ничего рассказывать.

Ортигоса посмотрел на лейтенанта, который встал из-за стола, чтобы открыть еще одну бутылку вина.

— Он не может об этом говорить, потому что я просил, чтобы все осталось в секрете, — выдал писатель, прекрасно понимая, какой эффект произведут его слова.

— Это для работы над новым романом! — воскликнула Шулия, обменявшись заговорщическим взглядом с матерью, и снова повернулась к Мануэлю. — Так ведь?

— Вы же понимаете, что пока рано об этом болтать…

— Ну конечно! — хором подтвердили женщины.

Ортигоса увидел, как жена и дочь с восхищением смотрят на Ногейру, и у него отлегло от сердца.

— Значит, в следующем романе действие будет происходить здесь, в Рибейра Сакра? — продолжала допытываться Шулия.

Писатель улыбнулся, но ушел от ответа.

— Пока ничего не могу сказать. Я только обдумываю идею, знакомлюсь с местами, собираю факты. И в этой работе твой отец оказывает мне неоценимую помощь.

— Извини нашу дочь, — с улыбкой сказала Лаура. — Я читаю твои книги с тех пор, как их начали печатать, а Шулия открыла их для себя всего лишь год назад, залпом проглотила все романы и, боюсь, в данный момент излишне эмоциональна.

— Вот это да! Спасибо за интерес к моему творчеству, Шулия. А какая еще литература тебя интересует?

— В основном детективы и исторические романы, но ваши произведения мне понравились больше всего.

Лейтенант встрепенулся.

— Ты одни романы и читаешь, а учебники даже и не открывала.

Девушка скорчила скучающую гримасу, а Алекс глупо хихикнул, не отрывая взгляд от экрана мобильного телефона. Лаура бросила полный упрека взгляд на мужа и встала, чтобы убрать грязные тарелки и поставить чистые блюдца для десерта. Ногейра поспешно начал ей помогать.

— Шулия хочет стать писательницей, — объяснила хозяйка дома, ставя перед Мануэлем поднос с пирогом, ломтиками сыра и айвой.

Мануэль с интересом взглянул на девушку, которая покраснела и кивнула. Алекс насмешливо фыркнул и сполз на стуле так, что его подбородок оказался на уровне стола. Лейтенант неприязненно посмотрел на юношу и снова заговорил, обращаясь к дочери:

— Мечта, конечно, хорошая. Но как ты собираешься стать писательницей с такими оценками?

Лаура снова заняла свое место рядом с Ортигосой и молчала. Похоже, ее веселил тот факт, что муж все больше раскаляется. Казалось, она считает про себя, ожидая, когда он взорвется.

— Пап, ну хватит уже! — с раздражением сказала Шулия и, отвернувшись от отца, обратилась к Мануэлю: — В этом году я несколько отвлеклась от школьных занятий, — девушка несколько наигранно понурилась, будто репетировала это, — и не перешла в следующий класс. Но теперь я серьезно возьмусь за учебу.

— «Теперь»… — проворчал Ногейра. — Ты и раньше так говорила. И что? По всем предметам провалилась.

— Кроме литературы, — возразила Шулия.

Сидевший рядом с ней Алекс засмеялся, и гвардеец повернулся к юноше.

— Могу я узнать, что тебя так развеселило? — раздраженно спросил он.

Молодой человек осклабился и указал на девушку.

— Писательница? — сказал он и снова расхохотался. — Представляю, как все в школе покатятся со смеху, когда она расскажет о своей мечте.

Шулия покраснела, но Мануэль сразу понял, что не от стыда. Она спокойно и с достоинством вздернула подбородок, повернулась к парню и произнесла властным тоном:

— Алекс, почему бы тебе не отправиться домой? Мы с тобой позже поговорим.

— Что? — переспросил ошеломленный юноша. — Я думал, мы куда-нибудь сходим… Сегодня в Родейро выступает «Панорама». — И он повернул к ним мобильник.

— Это «Галисийские концерты», — объяснила Антия Ортигосе, который непонимающе смотрел на экран смартфона.

Писатель пожал плечами.

— «Галисийские концерты» — приложение на телефоне. Оно позволяет узнать, кто и где выступает в определенный день, — продолжала малышка.

Ногейра снова подключился к разговору:

— Вас только это и интересует. Все лето гоняетесь за музыкантами по разным городам и округам, а что касается учебы…

— Папа! — воскликнула Шулия, но тут же снова повернулась к Алексу и повторила: — Ты меня слышал. Отправляйся домой, завтра поговорим. — Эти слова девушка произнесла точно таким же холодным тоном, что и лейтенант, когда он угрожал Мануэлю вывезти его в горы и пристрелить.

— Но… я еще десерт не съел, — возразил юноша, глядя на тарелку.

— Убирайся! — приказала Шулия.

Лаура встала из-за стола, достала из кухонного шкафчика фольгу, завернула в нее кусок пирога и протянула Алексу. Тот взял сверток и с хмурым видом направился к выходу, ни с кем не попрощавшись. Когда дверь за ним закрылась, старшая дочь лейтенанта повернулась к Ортигосе. Но первой заговорила Антия:

— Извините его. Этот Алекс глупый какой-то: однажды прикрепил степлером штанину к лодыжке…

Такой комментарий не особенно понравился Шулии, которая ткнула сестру локтем. Мануэль слегка улыбнулся, наблюдая за бесстрастными лицами девочек.

— Прикрепил штанину к лодыжке?

Шулия внимательно смотрела на писателя, потом ее губы растянулись в улыбке, и она наконец расхохоталась, да так заразительно, что остальные последовали ее примеру.

Антия, приободренная такой реакцией, продолжала:

— Нет, правда! Его штанины были такими длинными, что подметали пол. Вот Алекс и стащил мой степлер. — Девочка предостерегающе подняла палец, точь-в-точь как отец. — Пытался укоротить брюки, но кончилось все тем, что пришпандорил ткань к ноге.

Компания расправилась с десертом, слушая другие веселые рассказы о приключениях юноши. Лаура подала кофе и ароматный ликер. Ортигоса заметил, что Ногейра, непринужденно сидящий во главе стола, слегка улыбается. Ему нравилось, как Лаура хозяйничает, управляет ходом беседы и разряжает обстановку. Да, она мучила мужа, но все же до сих пор его любила, в этом Мануэль был уверен.

— Если хочешь, можем как-нибудь встретиться, — сказал он Шулии. — Я составлю список книг, которые принесут начинающему писателю больше пользы, чем мои романы. Но для начала ты должна поставить четкие приоритеты. — Девушке явно это предложение понравилось, особенно когда она заметила, как скривился отец. — У каждого из нас бывает неудачный период в жизни, когда мы становимся рассеянными и не можем собраться с мыслями. Словно не видим цель и перестаем двигаться вперед. — Ортигоса переводил взгляд с Шулии на Ногейру, слыша свой голос словно издалека. В суете и суматохе последних дней он забыл дать этот ценный совет самому себе.

— Понял? — сказала девушка, повернувшись к отцу.

— Только нельзя допускать, чтобы неудачный период взял над тобой власть и превратился в образ жизни, — закончил Мануэль.

— Поняла? — передразнил дочь лейтенант.

Шулия посмотрела на него и медленно кивнула.

Было уже два часа ночи, когда писатель прощался с Лаурой и ее старшей дочерью в прихожей. Антия уже спала на диване в обнимку с Кофейком, и когда Ортигоса позвал пса, тот пошел к двери с явной неохотой. Нетрудно было догадаться почему.

На улице похолодало, все вокруг окутал туман, и в его густой пелене фонари вдоль дороги казались таинственными дервишами, выстроившимися на обочине. Подумав о том, что впереди его ждет ночь одиночества, Мануэль захотел вернуться в этот гостеприимный дом, выпить еще одну чашечку кофе, обнять на прощанье Лауру, которой он с легкостью пообещал, что непременно придет к ним снова…

Ногейра уже ушел вперед и ждал писателя около машины, которую тот припарковал за забором, в оранжевом свете одного из фонарей. Ортигоса положил пса на заднее сиденье и надел куртку Альваро. Он предполагал, что предстоит долгий разговор: вряд ли лейтенант пошел провожать его только из вежливости.

Мануэль начал первым:

— Спасибо за приглашение.

Гвардеец бросил взгляд на дом, очертания которого едва угадывались в густом тумане. Писатель понял: Ногейра хочет убедиться, что жена не увидит, как он курит. Лейтенант уже несколько часов страдал без сигарет. Он глубоко затянулся и выпустил дым, голубые колечки которого растворились в холодном ночном воздухе, напоенном влагой с далеких рек.

Гвардеец кивнул, не прерывая своего занятия. Ортигоса посмотрел прямо ему в глаза.

— Твоя жена — очаровательная женщина.

Ногейра снова затянулся и резко выдохнул дым вверх, не сводя взгляда с Мануэля.

— Оставь эту тему.

— Я ничего такого не…

— Оставь, говорю, — отрезал гвардеец.

Писатель вздохнул:

— Как скажешь. В любом случае спасибо, я прекрасно провел время.

Лейтенант, казалось, был доволен, что собеседник так легко уступил. Но Ортигоса не собирался сдаваться.

— И я не стал бы переживать за девушку, которая так много читает. Полагаю, она знает, что делает. Шулия унаследовала ум своей матери и смелость своего отца.

Ногейра отвернулся и бросил взгляд на дорогу. И, хотя лицо его было серьезным, когда он снова посмотрел на Мануэля, писатель был уверен, что лейтенант улыбнулся.

Из внутреннего кармана плаща тот достал конверт.

— Возвращаю документы, которые ты мне передал; я их изучил. Нам повезло, что Альваро сохранил чеки, — так мы сможем составить подробную карту его передвижений в последний день.

Ортигоса молча кивнул. Альваро предпочитал расплачиваться наличными, а не пользоваться картой. И этот факт, точно так же, как второй телефон и портативный навигатор, явно свидетельствовал о его желании не оставлять следов.

— Согласно распечаткам, твой муж звонил в монастырь в одиннадцать ноль две. А значит, уже через полчаса он мог до него добраться. У нас есть чек с автозаправочной станции в Сан-Шоане, на нем указано время — двенадцать тридцать пять. Альваро мог заехать туда на обратном пути. Жаль, что наше расследование неофициальное. Мы могли бы получить видеозаписи с камер наблюдения. Ведь прошла всего неделя… Возможно, кассир запомнил машину, такие здесь редко встречаются. И потом, основная масса его клиентов — местные жители, он обратил бы внимание на приезжего. Впрочем, это не доказывает, что твой муж был в монастыре. Если настоятель будет все отрицать, никаких доказательств мы привести не сможем. — Ногейра протянул конверт Мануэлю. — Здесь еще кое-какие документы. Они касаются винодельни и не имеют отношения к нашему расследованию. Возможно, управляющий их ищет…

Писатель достал бумаги, пробежал их глазами, засунул обратно и спросил:

— Зачем приору лгать?

Лейтенант некоторое время молча смотрел на Ортигосу, словно размышляя.

— Почему врет настоятель, его сестра, другие люди… Ты знаешь это не хуже меня. Иногда с помощью лжи пытаются скрыть преступление, иногда — получить помощь, а порой обманывают для того, чтобы какой-нибудь глупый или постыдный поступок не стал достоянием общественности. Но у нас достаточно оснований для подозрений: на машине Альваро остались следы белой краски, а на пикапе из монастыря есть вмятина на переднем левом крыле. Кроме того, прошло уже десять дней, а никто так и не поставил автомобиль в ремонт, и это тоже наводит на определенные мысли. И потом, эта странная история с племянником… Я не верю, что он украл деньги. Да, Антонио наркоман, а они все воруют. Оставлять у него на виду бумажник — все равно что дразнить быка красной тряпкой. Но факты говорят о том, что Альваро звонил и настоятелю, и его племяннику. И это позволяет предположить, что речь о чем-то настолько важном, что заставило Альваро первым делом направиться в монастырь, когда он неожиданно приехал сюда из Мадрида.

Мануэль неохотно кивнул. Ногейра зажег вторую сигарету, глубоко вздохнул и продолжил перечислять, загибая пальцы:

— Через несколько часов разъяренный приор появляется на пороге дома, где живет его племянник. Юноша, кстати, хвастался другу, что подвернулось одно дельце и оно поможет ему выбраться из нищеты. Однако парень так струсил, что даже не вышел к дяде, который кричал, что все это может плохо для него кончиться. Как только настоятель уехал, Тоньино сел в машину и скрылся в неизвестном направлении. И все это случилось в тот день, когда убили Альваро.

Лейтенант замолчал, и писателю показалось, что он даже слышит, как ворочаются шестеренки в мозгу гвардейца, производившего обманчивое впечатление не особо проницательного человека.

— Ну и что ты по этому поводу думаешь? — пробормотал Ортигоса.

— Пока ясно только одно: чем больше мы узнаём об этом деле, тем запутаннее оно становится. Но ведь с чего-то надо начинать, чтобы во всем этом разобраться.

— По телефону ты упомянул, что у тебя появилась идея…

— Да, возникла одна мыслишка. И теперь, когда я видел, как с тобой общались мои жена и дочь, я совершенно уверен, что все получится.

— Объясни.

— Если мы зададим настоятелю или кому-то из монахов прямой вопрос в лоб, они не станут отвечать.

— И что?

— Ты — популярный писатель.

— Да ладно…

— Известная личность. Не для меня, ведь я не читаю твои романы, зато другие тебя узнают, достаточно посмотреть на реакцию моих домочадцев. Кроме того, коллега сказал мне, что капитан просил тебя подписать для него книгу.

Мануэль кивнул.

— Признай, что окружающие обращают внимание на знаменитостей, коей ты и являешься.

— Ну хорошо, хорошо. Но я так и не понимаю, к чему ты ведешь.

— Почему бы тебе не заявиться в монастырь?

Другая жизнь

После прохладного расставания с рассердившейся на него Элисой он чувствовал себя грустным и измученным. Сразу вспомнилась фраза Вороны: «Ас Грилейрас никогда не станет вашим домом, а живущие здесь люди — вашими родственниками». Эти слова звучали как приговор, и Мануэль понял, что ему больно не из-за поведения Элисы, а из-за пустоты, которую он ощущал без прикосновения маленьких ручек Самуэля, обвивавших его шею, как упругие виноградные лозы, без веселых пронзительных криков, улыбки, обнажающей ряд ровных белых зубов, рассыпающегося сотней бусинок смеха.

Все сказанное старухой глубоко ранило…

Идиот, пялящийся на море

Несмотря на позднее возвращение в отель и на то, что еще какое-то время он писал, Мануэль встал рано. Мысль о том, что у него появился план и он может что-то предпринять, не давала ему спокойно сидеть на месте. Эта ситуация разительно отличалась от предыдущих дней, когда Ортигоса ощущал лишь апатию и беспомощность и просто следовал инструкциям Ногейры, будучи уверенным, что ничего путного из этого не выйдет.

Писатель позвонил Гриньяну и сообщил, что им необходимо встретиться. Условились увидеться в полдень. Затем Мануэль набрал номер Мей, которая совершенно этого не ожидала. Она смеялась и плакала одновременно и не переставала повторять, как ей жаль, что все так обернулось. Ортигосе пришлось потратить немало времени, чтобы успокоить секретаря и заверить, что она прощена и он не держит на нее зла.

— Послушай, Мей, я звоню, потому что хочу кое о чем тебя попросить…

— Разумеется, все, что угодно.

— С двенадцати лет Альваро учился в Мадриде, в Салесьянос. Позвони им и узнай точную дату его поступления. Скажи, что он умер, что ты его секретарь и тебе нужна эта информация для некролога.

— Хорошо. — Видимо, Мей делала пометки. — Что еще?

— Еще мне нужно пообщаться с агентом. Ты знаешь, что этим всегда занимался Альваро…

— Мануэль… — Она вздохнула. — Я не хотела тебя тревожить, но и агент, и сотрудники издательства постоянно звонят.

— Ты что-то им сказала?

— Нет, и мне пришлось непросто. Прошло уже десять дней. Работники фирмы, разумеется, в курсе, но продолжают работать, как обычно. Сама я постоянно в слезах и не могу этого скрыть. Ситуация становится напряженной. Что мы скажем клиентам? Кое-кто уже интересуется, кому теперь принадлежит компания и останется ли все как было.

Писатель молчал, потому что совсем не думал об этом.

— Мануэль, я понимаю, тебе сейчас не до того. Но буду признательна, если получу какие-нибудь инструкции, чтобы понимать, как отвечать на такие вопросы.

По спине Ортигосы побежали мурашки, словно его окатили ледяной водой. Он не мог ни пошевелиться, ни как-то отреагировать на услышанное. Попробовал собраться с мыслями. Агентство Альваро было не очень большим — вероятно, там работали четверо или пятеро сотрудников, точно он не знал.

— Сколько человек в компании?

— Двенадцать, включая меня.

— Двенадцать? — с удивлением повторил Мануэль.

— Да, — подтвердила Мей.

Секретарь больше ничего не добавила, но у Ортигосы возникло ощущение, что она подумала: «Ты не знал? Серьезно? Это предприятие твоего мужа, ты приходил сюда на праздники, обедал с сотрудниками… Ты должен был быть в курсе».

— Скажи им, что нет повода волноваться. Я наберу тебе позже, и мы все обсудим, — пообещал писатель. — А пока дай мне личный номер агента. Не хочу искать его через компанию.

Он записал телефоны и повесил трубку, ощущая всю тяжесть невысказанных упреков со стороны Мей. Ведь он не мог дать положительный ответ ни на один вопрос! Ортигоса не помнил, сколько сотрудников работало в фирме Альваро, не заметил, когда компания успела так вырасти и штат из пяти-шести человек расширился до двенадцати, не владел информацией об объеме операций, а что касается клиентов, мог припомнить лишь некоторые имена, да и то лишь потому, что Альваро повесил график своих встреч на холодильник.

Мануэль заметил на тумбочке потрепанный экземпляр романа «Цена отречения» — тот самый, который подписал для Альваро больше двадцати раз на памятной ярмарке в Мадриде. Название для книги писатель позаимствовал из старинной баскской сказки, повествовавшей о том, чем питается дьявол. Согласно легенде, когда мы отрицаем очевидное, оно перестает существовать и превращается в пищу для темных сил. Один крестьянин не хотел признаваться, что собрал богатый урожай, — и часть плодов его труда стала добычей черта. Если рождалось десять телят, а он говорил, что их всего четверо, остальные шесть заболевали и умирали. То же самое касалось случаев, когда кто-то открещивался от любимых женщин или незаконнорожденных детей. Проклятие преследовало всех, кто отрицал то, что реально существовало. Все отвергаемое становилось пищей для темных сил и исчезало из нашего мира, потому что дьявол приходил и брал свою плату.

Роман «Цена отречения» вышел спустя семь лет с той ночи, когда глаза сестры Мануэля закрылись навсегда. Вскоре после ее смерти он почувствовал тягу к перу, необходимость рассказать в книгах о детстве, о родителях, о сестре и о пережитой боли. Он сдержал обещание: уход близкого человека не сделал его уязвимым. Ортигоса гнал прочь слезы, и каждый раз, когда они подкатывали к глазам, воскрешал в памяти голос сестры, твердивший: «Не плачь. В детстве ты не давал мне спать, а теперь не позволяешь упокоиться с миром».

Но однажды Мануэль с ужасом обнаружил, что не помнит лицо сестры, ее запах. Он так стремился забыть о боли и отвергать ее, что то, от чего он открещивался, начало постепенно растворяться, пока не исчезло совсем, будто его никогда и не существовало. В тот день он и начал писать. Пять месяцев подряд он в слезах изливал слова на бумагу и в результате почувствовал себя совершенно истощенным. Ортигоса не случайно дал своему роману такое название. Ведь он решился рассказать о том, что хотел забыть, назвать те вещи, которых так старательно избегал, своими именами. Эта книга стала его лучшим произведением. Мануэль не хотел говорить о ней в интервью и был уверен, что больше никогда ничего подобного не напишет.

Он поднял глаза и бросил взгляд на письменный стол из темного дерева в углу комнаты. Листы, разбросанные по его поверхности и исписанные мелким почерком, практически ослепляли своей белизной. Со своего места Ортигоса прекрасно видел два слова, написанные наверху каждой страницы: «Другая жизнь». Каждый раз рука выводила их почти машинально. Книга представляла собой продолжение первого романа и стала признанием в том, что он солгал. Новое произведение родилось в ответ на просьбу Альваро взглянуть правде в глаза и стало одой искренности, самым прекрасным признанием в любви. Мануэль был полным идиотом, отрицая свои чувства, и, закрывшись, оттолкнул Альваро. Поэтому и тот не смог быть полностью откровенным.

Писатель нашел среди бумаг фотографию, обнаруженную им в сейфе Альваро, ту самую, на которую Ортигоса не пожелал взглянуть, выходя из дома в Мадриде. И теперь он понял почему. На снимке Альваро смотрел на Мануэля, а Мануэль — на море. Ощущение, что он все время что-то упускал, был недостаточно внимателен, теперь переродилось в уверенность. Писатель оказался самонадеянным эгоистом, воображавшим, что ему известны истины, на которые он так упорно закрывал глаза. Ортигоса, как в детстве, заперся в своем хрустальном дворце, у неиссякаемого источника воображения, оставив на долю Альваро все заботы и хлопоты. Он жил в своем вымышленном мире, а Альваро добросовестно и умело охранял хрупкое взаимодействие фантазии и реальности, не вторгаясь в несуществующую святыню. Муж много лет занимался обсуждением контрактов и сроков, договаривался об авансовых выплатах, заключал договоры с иностранными компаниями, следил за полагающимися писателю процентами, уплачивал налоги. Альваро взял на себя решение всех рутинных, но необходимых вопросов, которые Ортигоса терпеть не мог. Он абсолютно все делал сам, ограждая Мануэля от раздражающего воздействия внешнего мира: организовывал поездки, бронировал гостиницы, договаривался об интервью, отвечал на звонки. Решал все важные вопросы, но не забывал и о мелочах.

Нет, Мануэль не знал, сколько сотрудников работает в компании Альваро, и сомневался, что припомнит больше трех имен. И именно тем утром, роясь в записной книжке в поисках телефона агента, он понял, что был полным идиотом, который только и может, что пялиться на море. Свою часть мирских забот, выпадающих на долю всякого человека, он сгрузил на Альваро, и тот тащил двойную ношу, ограждая Мануэля от всего, будто тот был кем-то особенным. Гением, например. Или умственно отсталым.

У него не хватило решимости открыть книгу и прочитать собственное посвящение тому, кого он так любил. Но фотографию писатель захотел оставить перед глазами. Он положил роман на тумбочку и прислонил снимок к потертому переплету. Затем взял мобильный и набрал один из номеров, которые продиктовала ему Мей.

— Привет, Мануэль! Как ты? Я уже несколько дней пытаюсь связаться с Альваро.

Писатель улыбнулся, услышав голос своего агента. Анна была весьма энергичной дамой. Он мог бы сравнить ее с приятным ветерком, который, налетая, развеивал нерешительность, заражал энтузиазмом и стимулировал двигаться только вперед. Мануэль прекрасно понимал, что она предпочла бы иметь дело с Альваро. Ее хватка и решительность лучше сочетались с его уверенной манерой вести дела, чем с мягкостью и сдержанностью писателя.

— Анна, к сожалению, у меня печальные новости. На прошлой неделе Альваро попал в ДТП и погиб. Именно поэтому я тебе и не звонил. Мы оба не звонили.

— Господи!..

Прошло несколько секунд, и Ортигоса понял, что она плачет. Он ничего не говорил и, уставившись застывшим взглядом в одну точку, просто ждал, пока Анна справится с эмоциями. Затем последовали вопросы, от ответов на которые писатель уклонился, искренние соболезнования, которые он принял, и естественное желание быть полезной и помочь.

— Мануэль, ни о чем не волнуйся, я сразу же свяжусь с издателями. — Агент глубоко вздохнула. — Когда я в последний раз общалась с Альваро, он сказал, что ты почти закончил «Солнце Фив». Полагаю, ты в курсе, что роман хотели издать до Рождества. Но если тебе сейчас не до этого, можно перенести публикацию на январь или приурочить к Дню книги[29]. Работай в том темпе, в каком тебе удобно. Не торопись давать мне ответ прямо сейчас, спокойно все обдумай.

— Я продолжаю писать, — пробормотал Ортигоса.

— А, ну хорошо. Я не знаю, на каком ты был этапе, когда… У тебя есть силы творить? Может, стоит сделать перерыв? Как я уже сказала, срок публикации можно сдвинуть.

— Я работаю над новой книгой.

— Как над новой? — В Анне проснулся естественный инстинкт деловой женщины, и Мануэль почувствовал налетевший поток теплого ветра.

— Я не отдам издателям рукопись романа «Солнце Фив». Не хочу его публиковать.

— Но…

— Возможно, когда-нибудь потом, но не теперь. Следующим произведением, которое увидит свет, будет та книга, над которой я тружусь сейчас.

Анна начала возражать, ссылаясь на обязательства Ортигосы перед издательством и его неуравновешенное состояние в свете последних событий. С присущей ей предусмотрительностью агент предложила хорошенько подумать, прежде чем идти на такой шаг, но Мануэль отмел в сторону все ее аргументы одной фразой:

— Роман «Солнце Фив» Альваро не понравился.

Агент замолчала.

— Анна, я… Я хочу попросить тебя об услуге.

— Конечно, все что угодно.

* * *

К полудню лучи солнца согрели землю и рассеяли облака, все утро закрывавшие небо. Мануэль встретился с Гриньяном. Тот держался вежливо, но настороженно, памятуя о последнем их разговоре, и явно испытал облегчение, когда узнал о характере дела. Он даже казался польщенным, что его услуги понадобились. С важным видом юрист надел очки и принялся изучать бумаги, которые писатель вытащил из переданного ему накануне Ногейрой конверта. Затем сделал пару телефонных звонков, и чуть меньше чем за полчаса все прояснилось.

— Вы ведь теперь останетесь, да? — спросил Адольфо, провожая Ортигосу к выходу. — Просто вы мне тогда сказали… А сейчас обратились с просьбой…

Писатель улыбнулся, хотел было ответить и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Он слишком долго любовался морем и позабыл нужные слова.

— Я все решу, — выдал наконец Мануэль уверенным голосом, заходя в лифт. Юрист растерянно смотрел на него из коридора.

* * *

Ортигоса преодолевал повороты дороги, спускаясь к винодельне. Кофеёк лежал на сиденье рядом с ним. На этот раз главный вход оказался закрыт, на улице никого не было. Но несколько припаркованных у входа в подвал автомобилей указывали на то, что работники внутри и заняты фильтрацией. Писатель оставил машину у задней двери, набрал номер Даниэля и спросил:

— Ты на винодельне? — И тут же подумал, что это надо было выяснить заранее.

— Да. Хочешь приехать?

Мануэль улыбнулся:

— Подойди ко входу.

Он еще не успел убрать мобильник в карман, как увидел управляющего, который вынырнул из-под металлических рольставней, тянувшихся вдоль всего фасада. На Даниэле был голубой хлопчатобумажный комбинезон.

— Что ты здесь делаешь? — с улыбкой спросил управляющий, подойдя к Ортигосе, который стоял, облокотившись о машину. — Предупредил бы, что приедешь, мы бы устроили барбекю…

— Я всего лишь на минутку, сегодня времени в обрез, — извинился Мануэль. — Просто хотел показать тебе вот это. — И писатель протянул Даниэлю конверт.

Управляющий ответил полным недоумения взглядом.

— Это бумаги, касающиеся соседнего участка, о котором ты рассказывал. Ты был прав: Альваро договорился о его приобретении, осталось только подписать договор. Но он не успел, ты понимаешь… Я подумал, что ребята будут рады узнать об этом.

Даниэль стянул перчатки и взял документы.

— Чудесная новость! Идем, ты должен сообщить ее работникам! — Он потянул Ортигосу к двери.

Мануэль покачал головой:

— Сделай это сам. Я… Мы, конечно, отпразднуем это, но не сегодня. Мне нужно… — И он неопределенно махнул рукой в сторону дороги.

Даниэль, улыбаясь, протянул писателю руку.

— Ты даже не представляешь, как это для нас важно!

Москера обменялся рукопожатием с Ортигосой и вдруг порывисто обнял его, а затем, немного смутившись, отстранился.

— Спасибо, босс, — сказал Даниэль, направляясь к дверям, но все еще не сводя глаз с Мануэля.

— И вот еще что… — добавил писатель.

Управляющий взглянул на документы, которые держал в руке, вернулся и протянул их.

— Да, конечно!

— Нет, я не об этом. Здесь копии, я специально их вам привез; можете оставить их у себя. Я хотел узнать по поводу той лодки, которую мы брали, чтобы спуститься от Белесара вниз по реке.

Даниэль улыбнулся и достал связку ключей. Сняв два, протянул их Мануэлю.

— Теперь она твоя. Не волнуйся: если научился водить автомобиль, то и с катером справишься.

Личное дело

Ортигоса забронировал столик в ресторане, который рекомендовал ему хозяин отеля, и в девять часов сидел и терпеливо ждал, когда появятся приглашенные им гости. Уговорить Лукаса не составило труда, а вот лейтенант заартачился.

— Мануэль, он же священник, черт возьми! Как он, по-твоему, отреагирует? Думаешь, ему понравится?

— Ногейра, ты его не знаешь. Он настоящий друг Альваро, они выросли вместе. Он единственный, с кем мой муж поддерживал связь все эти годы, потому что доверял Лукасу. А значит, и я ему доверяю.

— Что ж, посмотрим, — ответил лейтенант. — Что-то я не уверен… Как движется дело с монастырем?

— Мой агент позвонила туда, и, как мы и ожидали, стоило ей упомянуть мое имя, их отношение резко изменилось. Анна сказала, что я сейчас в Галисии, собираю материал для нового романа и хотел бы побольше узнать об обители. Ей ответили, что с радостью окажут мне любую необходимую помощь. Завтра утром я туда отправлюсь, но сначала хотел бы поговорить с Лукасом. Он тоже там учился и был лучшим другом Альваро. Если всплывет что-то связанное с монастырем, священник сможет нам помочь.

Сначала все чувствовали себя неловко. Но в камине пылал огонь, владелец ресторана уставил стол многочисленными блюдами, а Мануэль добавил к ним бутылочку «Героики», и напряжение постепенно улетучилось. Когда подали кофе, писатель без утайки рассказал об их плане Лукасу (к большому неудовольствию Ногейры). Он поведал, что им известно об исчезновении Тоньино, а также упомянул о странной реакции настоятеля. Лейтенант перебил его:

— Приор отрицает, что сеньор де Давила звонил, приезжал и даже недолго учился в церковно-приходской школе.

— Не так уж и недолго. Альваро приняли в четыре года, а когда он уехал в Мадрид, ему было двенадцать. Мы учились в седьмом классе.

— То есть он закончил седьмой и должен был перейти в восьмой?

— Нет. — Священник многозначительно помолчал. — Альваро уехал в середине учебного года.

Ногейра и Мануэль обменялись быстрыми взглядами.

— Его исключили? И это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения его отца? Поэтому маркиз и отправил старшего сына в Мадрид? — догадался Ортигоса.

— Не совсем, — ответил Лукас. — Хотя я припоминаю, что среди учеников ходили подобные слухи.

— Что же тогда произошло? Ты знаешь? — спросил Мануэль.

— Альваро рассказал мне много лет спустя. Сам я помню лишь то, что шумиха поднялась жуткая. Один из монахов совершил самоубийство — повесился на потолочной балке в своей келье. И, по-видимому, обнаружил его именно Альваро. Он тебе не рассказывал? — спросил священник, увидев ошеломленное лицо писателя.

Ортигоса устало покачал головой:

— Нет.

Лукас продолжал, делая вид, что не замечает раздражения Мануэля:

— Разумеется, официальная версия звучала по-другому. Нам сказали, что брат Бердагер умер ночью. И всё, ни слова об Альваро, хотя слухи ходили разные. Мы знали только, что твоего мужа, весьма огорченного, поместили в лазарет, потом позвонили отцу, и тот забрал сына. Больше Альваро в школе не видели.

— Ты спрашивал его, что тогда случилось?

— Конечно, как только мы встретились. Альваро сказал, что, увидев мертвого монаха, испытал шок. В школе сначала пытались замять это дело и отправили ученика в лазарет. Но прошло несколько часов, состояние Альваро не улучшилось, настоятель начал беспокоиться и в конце концов позвонил маркизу. Они поговорили и решили, что лучше всего будет перевести ребенка в другое учебное заведение, потому что пребывание в стенах церковно-приходской школы не позволит ему забыть о случившемся. Позже от Сантьяго мы узнали, что Альваро учится в мадридском пансионе. Мы с ним виделись в те редкие моменты, когда он приезжал сюда. Мой друг очень изменился, погрустнел. Хотя я тогда был ребенком, я все же понимал, что он не очень хочет общаться. Так что я перестал приходить к Альваро, и мы много лет не виделись. Когда я должен был получить сан священника, моя мать отправила ему приглашение в Мадрид, и Альваро приехал. С тех пор мы поддерживали связь.

— А что насчет братьев? — поинтересовался Ногейра.

— Сантьяго продолжал учиться в той же школе. На самом деле он сильно изменился после отъезда Альваро. Думаю, он восхищался старшим братом и в то же время завидовал ему. В отсутствие Альваро Сантьяго, казалось, засиял, даже учиться стал лучше. Я остался на второй год, так что мы оказались в одном классе. Он с отличием окончил школу и поступил в университет.

— Вы дружили?

— На днях я как раз пытался рассказать об этом Мануэлю. Все члены семейства Муньис де Давила — кроме Альваро — с презрением относились к простым смертным. Я — сын учителя и оказался в этой школе лишь потому, что получал стипендию. Все остальные были из знатных или состоятельных семей, хотя с родом маркиза, разумеется, никто сравниться не мог. Сомневаюсь, что у Сантьяго были друзья.

Мануэль посмотрел на лейтенанта. Тот медленно кивал, слушая Лукаса. Похоже, высказав свое мнение о родственниках Альваро, священник заработал очки в глазах гвардейца.

Беседа затянулась; наконец в заведении, кроме них, никого не осталось. Ногейра достал сигарету и показал ее владельцу. Тот кивнул, подошел к двери и запер ее на ключ.

— С вашего позволения, — сказал лейтенант и закурил. Его собеседники не стали возражать, и гвардеец, глубоко затянувшись, продолжил: — Я тогда только приступил к службе и работал в другом месте. Но припоминаю, что мои братья рассказывали что-то о повесившемся монахе. Что о нем известно?

— Я плохо его помню, он преподавал в начальной школе. Официально всем заявили, что он умер во сне, хотя слухи о самоубийстве ходили. Вроде бы у этого монаха был рак, терминальная стадия. Он очень страдал от болей. Склоняюсь к мысли, что служители церкви решили замять это дело, что, к сожалению, случается довольно часто.

Ногейра, казалось, был приятно удивлен.

— Ты этого не одобряешь?

— Разумеется, нет. Я не оправдываю самоубийство, но понимаю, что боль может быть невыносимой. Времена были другие, тогда анальгетиками не пользовались. Нельзя судить о том, чего не знаешь. Но факт остается фактом.

Лейтенант одобряюще кивнул.

История не выходила у Мануэля из головы.

— А что-нибудь еще Альваро тебе рассказывал?

— Нет. Я спросил его об этом, когда мы встретились, но он то ли забыл про тот случай, то ли едва помнил.

Гвардейца, похоже, тоже заинтересовало происшествие с монахом. Он нахмурился и курил, делая маленькие затяжки. Ортигоса размышлял, о чем же Ногейра думает, и тот не заставил себя долго ждать.

— Полагаю, что Тоньино что-то узнал, пока работал в монастыре, какую-то информацию, на которой можно хорошо заработать. Но история о больном раком монахе, решившем прекратить свои страдания, сегодня не вызовет скандала, — задумчиво сказал лейтенант. — Времена не те. Скорее наоборот: и суицид, и попытки духовников его скрыть могут вызвать у людей симпатию.

Писатель пришел к точно такому же выводу. Неужели Альваро и правда испытал сильный шок, обнаружив мертвого монаха? Или его исключили? За что? Свидетелем чего он стал?

* * *

Впервые со времени приезда Мануэля в Галисию утро выдалось ясным. Ортигоса тщательно подобрал одежду и, прежде чем отправляться в монастырь, зашел в магазин канцтоваров, где купил портфель, скотч, пару блокнотов и несколько ручек, чтобы история о собирающем информацию писателе выглядела правдоподобно. Мануэль припарковался у ворот и попрощался с Кофейком, который искоса глядел на него, свернувшись калачиком на пиджаке Альваро. Навстречу Ортигосе по мощенной серым камнем дорожке, пересекавшей ярко-зеленую лужайку, спешил молодой монах, на вид не старше тридцати. Писатель предположил, что это Хулиан, библиотекарь, который должен был его встретить. Юноша протянул руку и заговорил с сильным мексиканским акцентом:

— Здравствуйте, сеньор Ортигоса. Меня зовут брат Хулиан. Настоятеля сегодня нет, ему пришлось уехать по личному делу. Он вернется только завтра, но я покажу вам монастырь и готов оказать любую посильную помощь.

Мануэль не смог скрыть своего разочарования.

— Как жаль! Не поймите меня превратно, но я хотел пообщаться с кем-нибудь постарше и расспросить о тех днях, когда при монастыре действовала церковно-приходская школа.

— Сеньор, не волнуйтесь, ваш агент объяснила приору, какая информация вас интересует. Он вернется завтра утром, и вы сможете с ним пообщаться. А пока на ваши вопросы ответит брат Матиас, он здесь самый старший. Уже вышел на пенсию, но ум у него ясный. Брат Матиас помнит много историй и может рассказать о том времени. И поверьте, он не упустит случая это сделать, — библиотекарь улыбнулся.

В течение следующих двух часов брат Хулиан показывал Ортигосе монастырь, попутно познакомив его с жившими там монахами, которых набралось человек десять. Все они были воодушевлены предстоящей встречей с писателем, да еще и довольно известным, как заверил их библиотекарь. Братья с надеждой спрашивали Мануэля, будет ли происходить действие его следующего романа в их монастыре.

— Я задумал написать о том, как в те времена жилось ученику церковно-приходской школы, но с сюжетом еще не определился, — уклончиво ответил Ортигоса.

Ему показали церковь, внутренний двор, кухню, трапезную, часовню. Сохранился и старый лазарет с железными кроватями и стеклянными витринами, где красовались зловещего вида медицинские инструменты, приводившие в восторг многочисленных врачей, бронировавших номера в гостинице при монастыре, чтобы отдохнуть в тишине и покое. В небольшом музее хранилась на удивление большая коллекция лакированных шкатулок, которая порадовала бы любого ценителя подобных вещей. Здание бывшей школы превратили в отель с аскетичными, но удобными номерами с индивидуальными ванными комнатами — для постояльцев, желающих посвятить время духовным практикам. Побывал писатель и в обширной библиотеке, где полки были устроены прямо в каменных арках подвала. Сразу становилось понятно, что и за книгами, и за мебелью здесь хорошо ухаживают. Мануэль заметил огромный влагопоглотитель и современную систему отопления, обеспечивающую комфортную температуру в этом некогда мрачном и сыром помещении. По стенам тянулись неизменные провода — спутники электричества и высокоскоростного соединения, судя по современному компьютеру.

— Я в монастыре уже два года и, по правде говоря, почти не выхожу из библиотеки, — улыбаясь сказал Хулиан. — Меня греет мысль о том, что я — наследник традиций и берегу плоды трудов тех набожных братьев, которые посвятили всю жизнь переписыванию одной-единственной книги. Я занимаюсь чем-то похожим, только на современный лад, и это куда менее интересно, — и библиотекарь махнул в сторону длинных рядов металлических полок в неосвещенной части помещения.

Папки с документами выглядели старыми, но были составлены в строгом порядке.

— Неужели это записи, касающиеся церковно-приходской школы? — спросил впечатленный писатель.

Хулиан, явно довольный положительной оценкой своего труда, кивнул.

— Когда я приехал, все эти материалы хранились здесь. В монастыре никогда не было библиотекаря. Кое-кто из братьев — я называю их «книжными червями» — вызывался следить за фондами, но каждый делал это на свой лад. На момент моего появления ни один документ не был оцифрован. Бумаги были сложены в коробки, которые составили у дальней стены, и они возвышались чуть ли не до потолка.

— И до какого года вам удалось добраться?

— До тысяча девятьсот шестьдесят первого.

В 1961-м Альваро еще даже не родился. Если нужные записи не оцифрованы, Мануэлю не удастся раскопать информацию о том, что случилось, когда исключили его мужа. Видимо, на лице писателя отразилось разочарование, потому что брат Хулиан поспешил добавить:

— Я знаю, о чем вы думаете: что не сможете получить представления о том, что представляла собой церковно-приходская школа за последние пятьдесят лет, ведь вас именно этот период интересует… Не волнуйтесь. — И библиотекарь направился к своему столу. — Вечно одна и та же история. Тот, кто ничего не смыслит в компьютерах, считает, что оцифровать файл — это все равно что делать тосты, засовывая в тостер ломти хлеба один за другим. Когда я понял, какой объем работы мне предстоит, то убедил настоятеля привлечь помощников, которые помогут отсканировать все документы. — Хулиан кликнул по иконке на рабочем столе, и открылась папка с изображениями.

— Это здорово упростило вам задачу, — с облегчением сказал Ортигоса.

— Вы даже себе не представляете насколько! Хотя я по-прежнему работаю с физическими копиями, их оцифрованные версии очень помогают. Некоторые документы были в очень плохом состоянии, и сотрудники фирмы обработали файлы, так что теперь можно разобрать, что там написано. Бумаги годами хранились в таких вот коробках. — И библиотекарь побарабанил пальцами по крышке одной из них.

Мануэль нерешительно огляделся: по всему помещению были расставлены массивные столы.

— Где я могу сесть?

— Можете устроиться на моем рабочем месте и пользоваться компьютером. Настоятель велел показать вам любые документы, какие вы захотите посмотреть. К сожалению, в нашей библиотеке нет особо ценных литературных шедевров. Единственное правило — в целях соблюдения конфиденциальности нельзя копировать и загружать информацию, содержащую чьи-то личные данные. Но вряд ли вас интересует нечто подобное. Если вы хотите составить представление о том, как работала церковно-приходская школа, советую начать с фотоархива. Он здесь. Все, что вам покажется интересным, я могу откопировать.

Ортигоса поблагодарил брата Хулиана и в течение первого часа листал документы в хронологическом порядке. Попадалась как информация об отдельных учениках, так и бумаги делового характера, официальные заявления тех, кто хотел стать монахом, об отречении от всего мирского, записи о детях, оставленных у дверей церкви во время гражданской войны. Иногда писатель отпускал какие-то замечания, а библиотекарь дружелюбно на них реагировал.

Наконец Мануэль перешел к фотоархиву. Лукас сказал, что их с Альваро приняли в школу в четыре года. Это означало, что, в зависимости от правил набора, следует смотреть данные за 1975/76 или 1976/77 учебные года. Ортигоса внимательно изучил списки поступавших и наткнулся на имя Альваро рядом с фотографией аккуратно причесанного и широко улыбающегося мальчика. Любопытства ради он поискал Лукаса Робледо и улыбнулся, когда увидел малыша с огромными глазами, удивленно смотрящего в объектив. Сантьяго, в отличие от брата, казался напуганным. Писатель нашел документы за 1984 год, когда Альваро покинул школу, и открыл его личное дело. В нем была фотография подростка с уверенным взглядом — точно таким же, как на снимке, который дала Эрминия. Оценки, довольно высокие, были выставлены только за первый семестр. А дальше запись: «Переведен в другую школу».

Мануэль попробовал сформировать другой поисковый запрос: «переведен». Но ничего не нашел. Тогда он напечатал «исключен». В выдаче появилось несколько файлов. Ортигоса начал изучать их и понял, что фирма, занимавшаяся оцифровкой, напутала: переведенные, исключенные и умершие оказались в одной папке. Писатель нашел табели Альваро с оценками, комментарии учителей-предметников. Но и здесь записи обрывались в начале декабря. Сбитый с толку, Мануэль вернулся к более ранним файлам и снова принялся просматривать табели, как вдруг одна из фамилий показалась ему знакомой. Он заглянул в записи, которые делал накануне, во время разговора с Лукасом, и понял почему. Бердагер. Тот самый монах, который якобы умер во сне, а на самом деле, как твердила молва, совершил суицид.

Ортигоса заметил, что файлы располагались в хронологическом порядке. Он полистал записи и обнаружил кое-что интересное. 13 декабря, в тот же день, когда умер Бердагер и уехал Альваро, обитель по собственной воле покинул некто Марио Ортуньо. Писатель открыл его личное дело, но фотографии там не было. Согласно информации в документах, этот монах был ответственным за лазарет. Он ушел из монастыря в тот самый день, когда исключили Альваро. В тот самый день, когда Марио Ортуньо поставил свою подпись под неразборчиво написанным сельским врачом свидетельством о смерти брата Бердагера, в котором, к удивлению Мануэля, было указано, что покойный совершил суицид. Получается, никто и не пытался скрыть, что монах покончил с собой?

Писатель снова открыл личное дело Ортуньо и принялся его изучать. Родился в Корме, Ла-Корунья, младший из трех сыновей. В девятнадцать лет пришел в монастырь послушником и пробыл здесь до того самого дня, когда подписал в качестве свидетеля документ о смерти брата Бердагера и когда Альваро был исключен после пребывания в лазарете. Ортигоса записал информацию в один из блокнотов, закрыл файл и обратился к Хулиану:

— Скажите, что значит «монах ушел по своей воле»?

Библиотекарь подошел, с любопытством взглянул на экран и грустно ответил:

— Такое хоть редко, но случается. Брат решает отречься от своих клятв и покидает обитель. — Хулиан устроился рядом с Мануэлем, набрал несколько слов в поиске, и на экране возникло личное дело Марио Ортуньо. — Например, в этом случае брат утратил свою веру. Похоже, все оказалось весьма серьезно. Чаще всего монаха стараются вернуть к Богу, иногда переводят в другой монастырь, принадлежащий к тому же ордену, советуют духовные практики. Но в тот раз настоятель решил отправить брата Ортуньо домой. — И библиотекарь вернулся к своему ноутбуку.

Писатель несколько минут делал вид, что изучает документы, пока не убедился, что Хулиан полностью погрузился в работу. Тогда он набрал в поиске «лазарет», и в выдаче появились сотни файлов. Добавил имя Альваро, но ничего не нашлось. Мануэль попробовал добавить дату. В результатах появился один документ, и писатель не смог сдержать удивленный вздох. На изображении было видно, что это книга регистрации пациентов, где были отмечены даты их поступления в лазарет и выписки из него. Страница была поделена на ячейки, и записи, касающиеся одного человека, находились рядом. Под датой и временем указывался класс и имя. Красивым почерком в одной из ячеек было написано: «Муньис де Давила». Ниже, в разделе с надписью «диагноз», значилось следующее:

Заключение занимало целую страницу. Судя по аккуратному почерку монаха, оно было довольно обстоятельным, но бо́льшая часть его оказалась закрашена толстыми черными линиями, какие Мануэлю приходилось видеть лишь в записях о самочинных казнях в ходе Гражданской войны или в разведывательных донесениях времен Второй мировой.

Ортигоса оглянулся, чтобы убедиться, что брат Хулиан занят своими делами, и сфотографировал экран на свой мобильный телефон. Следующие полчаса он потратил на то, чтобы найти среди плохо различимых лиц фотографию Марио Ортуньо. Ему хотелось посмотреть на человека, который написал нечто столь ужасное в заключении, что документ вымарали почти полностью. На монаха, добровольно решившего вернуться к мирской жизни после того, как он составил документ, от текста которого мало что осталось. На того, кто покинул монастырь в тот же день, когда исключили Альваро. Текст заключения не шел у Мануэля из головы: «У ребенка наблюдаются явные признаки…» Действительно ли Альваро испытал шок, увидев тело повесившегося монаха, да еще такой сильный, что это заставило кого-то скрыть информацию о состоянии ученика? Возможно, Тоньино нашел этот документ и решил, что сможет заработать с его помощью кругленькую сумму? Или ему удалось раздобыть полную версию заключения?

Писатель с отчаянием посмотрел на ряды коробок, уходившие в темноту. Даже если такой документ и существует, маловероятно, чтобы Антонио смог разыскать его в этой кипе бумаг. Свои сведения, в каком бы виде они ни были представлены, он получил из другого источника.

— Вы знаете племянника настоятеля? — спросил Ортигоса.

— Тоньино? — удивился Хулиан, и его тон немедленно заставил Мануэля пожалеть о своем вопросе.

— Я не знаю, как его зовут, ни разу его не встречал. Просто сегодня, когда я сюда направлялся и остановился в деревне, какая-то женщина спросила, не я ли родственник настоятеля, работающий в монастыре, — попытался выкрутиться писатель.

— Да, речь о Тоньино, но я не понимаю, как она могла вас спутать. Вы же совершенно разные.

— Он помогал вам в библиотеке? — спросил Ортигоса, пропустив замечание Хулиана мимо ушей.

— Что? — Монах рассмеялся. — Думаю, Антонио в жизни не бывал в подобном месте. Он красил стены в нескольких номерах отеля и в кабинете настоятеля. Но этот парень — настоящая катастрофа, его тетке давно следует взглянуть правде в глаза.

Мануэлю не удалось найти фотографии Марио Ортуньо в личном деле, но он обнаружил кучу снимков, на которых был запечатлен брат Бердагер. Писатель сразу понял, почему Лукас и другие ученики любили этого наставника. Пухленький и румяный (даже черно-белые изображения это передавали), он активно участвовал в спортивных соревнованиях, играх и экскурсиях. Несмотря на то что монах, как и остальные, носил рясу, она, по-видимому, нисколько ему не мешала. Вместе с командами он позировал с выигранными трофеями и дирижировал хором на Рождество. Больше всего Ортигосу поразила фотография, где брат Бердагер играл в баскскую пелоту, одной рукой придерживая подол, а другой отбивая мяч о стену церкви. Мануэль отобрал этот снимок и еще штук двадцать изображений с видами территории монастыря с высоты птичьего полета, интерьерами классов бывшей школы и групповыми портретами с участием монаха-самоубийцы и попросил Хулиана сделать копии. Писатель оставил библиотекаря за этим занятием, с трудом убедив его, что самостоятельно найдет дорогу в сад, где коротал время престарелый брат Матиас.

— Я уверен, здесь не обошлось без женщины, — сказал Хулиан, когда Ортигоса уже собирался выйти из подвала.

Мануэль обернулся и непонимающе посмотрел на собеседника.

— Я про брата Ортуньо. Наверняка его вера пошатнулась из-за женщины. В документах указано, что он покинул монастырь в возрасте двадцати девяти лет. Даю голову на отсечение, что виной тому прекрасный пол. Иначе Марио уже вернулся бы.

Писатель вздохнул. Оказавшись на улице и убедившись, что никого из монахов поблизости нет, он направился не в сторону полей, простиравшихся позади здания, а к гаражу, двери которого были открыты настежь. Вынул из сумки приобретенный этим утром скотч, наклеил его на поврежденное крыло белого пикапа и резко дернул. На липкой ленте остались кусочки краски, и Мануэль аккуратно приклеил конец скотча обратно к рулону.

* * *

Библиотекарь не соврал, сказав, что брат Матиас весьма словоохотлив. Он поведал писателю множество историй об учениках, овощах, которые монахи с удовольствием выращивали в своем огороде, что позволило им выжить во время войны; о том, что он терпеть не может мангольд — братья называли его «смертью монаха», — которым они вынуждены были питаться, когда наступил голод и практически невозможно было достать другие продукты. Узкая возделанная полоса земли отделяла фруктовый сад от кладбища. Прогуливаясь по ней, Матиас показал Ортигосе самые старые могилы — некоторым насчитывалось по триста лет. Вместо памятников на местах захоронений лежали простые камни. Эта аскетичная картина напомнила Мануэлю кладбище в Ас Грилейрас, вот только в поместье возвышались кресты из галисийского камня, а здесь были простые железные, с табличками, где указывались имя монаха и дата. Писатель молча бродил по кладбищу и останавливался перед каждой могилой, внимательно читая надписи, пока не набрел на крест с надписью «Бердагер».

— Ну надо же! — воскликнул Ортигоса, стремясь привлечь внимание брата Матиаса, который с удивлением посмотрел на него.

— О чем это вы? — осторожно спросил монах, переводя взгляд с Мануэля на небольшой крест и обратно.

— Да так, просто интересное совпадение: я увидел эту фамилию и вспомнил, что сегодня утром как раз читал об этом человеке. Случайно обнаружил в документах его свидетельство о смерти, где написано, что брат Бердагер совершил суицид. Я думал, что католическая церковь предписывает особые правила в отношении захоронения самоубийц.

На лице старика мелькнуло подобие улыбки. Он шагнул вперед, и писателю пришлось последовать за ним, чтобы расслышать, что скажет монах.

— В последнее время все очень изменилось. Все члены обители единодушно решили, что брат Бердагер должен покоиться рядом с остальными усопшими. У него был рак на терминальной стадии, и он сильно страдал. — Матиас повернулся к Ортигосе и, серьезно глядя на него, сказал, чеканя каждое слово: — Болезнь долго терзала нашего товарища и полностью истощила его организм. В какой-то момент он решил больше не принимать лекарства. Бердагер испытывал такие страдания, перенести которые не под силу большинству людей. Боль иссушила его тело и оставила без сил, и в какой-то момент он решил сдаться. Мы не одобряли его поступок, но лишь Господь волен судить нашего брата.

Мануэль догнал монаха, пошел рядом и тихо сказал:

— Простите, если мой вопрос вызвал у вас неприятные воспоминания. Я не хотел показаться бестактным, просто этот случай привлек мое внимание.

— Ничего страшного. Я уже стар, сентиментален и немного устал. Наверное, вам лучше вернуться завтра. Сейчас я хочу немного побыть один и помолиться.

Писатель взглянул на брата Матиаса. У того и правда был измученный вид, а из-за излишней худобы его фигура казалась хрупкой, словно вот-вот рассыпется в прах.

— Конечно, как скажете.

Ортигоса слегка похлопал пожилого монаха по плечу и направился в сторону выхода. Дойдя до угла главного здания, он обернулся. Матиас стоял посреди кладбища и провожал его мрачным взглядом.

Белесар

Мануэль бесцельно вел автомобиль, сам не зная, куда направляется. Его раздирали противоречия. Перед глазами стояли лица людей со старых фотографий, а изнутри поднималось жгучее желание забыть обо всем, сбежать, спрятаться от сгущавшихся над головой туч. Напряжение пронизывало тело, словно электрические заряды, образующиеся в воздухе перед грозой. Он остановил машину перед домом Ногейры, сам не понимая, как здесь очутился и, главное, зачем приехал. Что толкнуло его искать убежища именно в этом месте?

Ортигоса набрал номер лейтенанта, но в ответ услышал, что абонент недоступен. Он завел двигатель и, прежде чем тронуться, бросил последний взгляд на дом и увидел, что на крыльце появилась Лаура, жестами просившая его подождать. Она подошла в машине, наклонилась к открытому окну и улыбнулась.

— Андреса нет, он уехал в Луго по делам. Вы договаривались о встрече? Он мне ничего не говорил.

Писатель покачал головой:

— Нет, мы не договаривались, просто…

Лаура перестала улыбаться, лицо ее стало озабоченным.

— Мануэль, что-то случилось?

Ортигоса взглянул на нее. Сеньора Ногейра стояла, опершись о дверь, положив подбородок на скрещенные руки и открыто и дружелюбно глядя на писателя своими блестящими глазами.

Писатель слегка кивнул и закрыл глаза, давая понять, что, похоже, взвалил на себя непосильный груз. Когда он снова взглянул на Лауру, то повторил почти те же слова, которые сказал ему Даниэль, прежде чем отвезти в самое прекрасное место на земле.

— Вы с детьми сейчас заняты?

* * *

Мимо проплыла яхта, и моторка закачалась на волнах у пристани. Шулия и Антия сдержали желание выпрыгнуть на берег и крепко вцепились друг в друга, сидя на корме и наблюдая за выдрой, которая ловко собирала моллюсков со свай, поддерживающих пирс.

Компания спустилась к порту Белесара по обсаженной каштанами дороге, ведущей к реке Миньо. Отчалив от берега, пассажиры лодки с восторгом рассматривали каменные стены, окружавшие засаженные виноградниками террасы на склонах. Они плыли по извилистому руслу, миновав семь давным-давно затопленных и превратившихся в фантомы деревень. Мануэль повторил рассказ управляющего почти слово в слово, удивляясь, как он вообще все запомнил, пребывая в каком-то подобии летаргического сна. Писатель почувствовал облегчение и даже начал улыбаться, глядя на лица слушавших его с восхищением девочек. Встревоженный внутренний голос, начавший было задавать вопросы, умолк.

Лаура сидела рядом с Ортигосой, слушала смех дочерей и улыбалась. Белесар ей понравился. Сеньора Ногейра спрашивала себя, почему они никогда сюда не приезжали, хотя знала ответ: стоило ли мучить дочерей и тащить их так далеко только для того, чтобы в последний момент не решиться подняться на туристическую яхту. Она отпила глоток вина и посмотрела на темный след, оставшийся на стенках бокала.

Лауре не нравились лодки, она их ненавидела и сторонилась портов с тех пор, как один ужасный шторм все круто изменил, когда она была еще девочкой. Сегодня, взглянув на Мануэля, она поняла, что его душат страдания, которые связывают по рукам и ногам всякого, кто добровольно решил стать их пленником. Сеньора Ногейра с первого взгляда узнала родственную душу, того, кто отступил перед собственными страхами, решив, что боль невыносима, слишком сильна, чтобы с ней бороться. Она наблюдала за своим новым другом сквозь стекло бокала, в котором плескалась темно-красная жидкость, оставляя на стенках лиловый след.

Бордовая капля скатилась по горлышку бутылки и пробежала по этикетке. Мануэль провел пальцем, повторяя ее путь, и остановил взгляд на названии, написанном уверенным почерком: «Героика». Склонив голову набок, он задумчиво рассматривал серебряные буквы, предавшись печальным размышлениям.

Его внимание привлек веселый смех. Писатель взглянул на реку и увидел возникших словно по его желанию трех девушек, которых они видели с Даниэлем. Сеньориты плыли вниз по течению на своем странном судне. Загорелые ноги, сильные руки, волосы, небрежно собранные в хвосты, торчащие из-под соломенных шляп. И смех, который звучал, словно качающиеся на ветру колокольчики. Мануэль с непередаваемым удовольствием наблюдал за этими юными наядами. Девушки рассеянно смотрели в сторону берега, и Ортигоса, поддавшись неожиданному порыву, помахал им. Его маневр заметили, но никак не отреагировали; внезапно магия исчезла, и писатель почувствовал себя старым и смешным. Дочери Абу его не узнали, да и с какой стати? И вдруг одна из них улыбнулась и крикнула:

— Это же маркиз, девочки!

Ее сестры отреагировали с таким энтузиазмом, хохоча и размахивая шляпами, что привлекли внимание людей на берегу.

— Сеньор маркиз, отец передает вам привет! Заезжайте в гости! — крикнула одна из девушек, прижав руки рупором ко рту.

— Обязательно, — тихо ответил Мануэль, так что его услышала одна только Лаура. Он улыбаясь глядел вслед удалявшейся от них странной лодке.

— А ведь ты не сможешь уехать из Галисии, — вдруг выдала жена лейтенанта.

Ортигоса спокойно посмотрел на нее. Еще несколько дней назад он расценил бы такое предсказание как проклятие. Но сейчас, вопреки здравому смыслу, он счел его добрым предзнаменованием. Чтобы развеять сомнения — или, наоборот, вызвать новые, — Лаура добавила:

— Эти места западают в душу и уже не отпускают.

Писатель промолчал, но не сомневался в том, что она права. Очарование природы, умиротворенность, которую Мануэль неожиданно ощутил, собирая виноград на террасах около винодельни, доброжелательность юных наяд — все это оказывало на него поистине магическое воздействие. И все-таки Ортигоса не забывал, зачем приехал в эти края.

Потягивая вино, он чувствовал себя так, словно причащается. Очередной глоток вдруг стал поперек горла. Писатель снова бросил взгляд на этикетку с серебряными буквами и провел по ней пальцем.

Лаура с удивлением взглянула на него с таким видом, будто неожиданно что-то поняла.

— Ты здесь не для того, чтобы собрать материал для новой книги?

Мануэль поднял голову, встретился с ней глазами и с глубокой грустью ответил:

— Нет, не для того.

* * *

Сгущались сумерки. Безоблачное небо не потемнело, а казалось серебряным, и в лившемся с него свете силуэты деревьев, окаймлявших ведущую к дому Ногейры дорогу, выступали особенно отчетливо. Лейтенант курил на крыльце, облокотившись о перила и наслаждаясь спокойствием вечера и тишиной пустого дома. Он широко открыл дверь, чтобы впустить внутрь вечернюю прохладу, пришедшую на смену дневной жаре. Гвардеец поднял голову, привлеченный щебетанием ласточек, которые на лету ловили мошек, роящихся в свете недавно зажженных фонарей, и увидел, как на дороге появился автомобиль Ортигосы. Ногейра продолжал спокойно курить, пока машина не подъехала ближе и он не различил на переднем пассажирском сиденье фигуру своей жены. Лейтенант поспешно потушил сигарету и сунул окурок в цветочный горшок, висевший на перилах. «БМВ» остановился, и из задних дверей вышли его дочки в сопровождении Кофейка. Антия подбежала к отцу, обняла его и затараторила:

— Папа, представляешь, у Мануэля есть лодка. Он отвез нас в Белесар, и мы плавали вниз по реке. Там под водой целых семь затопленных деревень, в них были и церкви, и школы… А еще мы видели виноград, который дозреет к концу недели. Мануэль сказал, мы можем приехать и помочь собрать урожай. Круто, правда? Ты к нам присоединишься?

Тронутый восторженностью младшей дочери, Ногейра поцеловал ее в макушку, но Антия выскользнула из его объятий и умчалась в дом, а за ней последовал и Кофеёк.

Лаура стояла у машины, прощаясь с Мануэлем, а Шулия подошла к крыльцу и тепло сказала:

— Привет, папа!

Лейтенант с удивлением обернулся. Он не помнил, когда старшая дочь в последний раз разговаривала с ним таким тоном — спокойно и расслабленно, без малейшего признака напряжения, без скрытого недовольства, которое он ощущал всякий раз. Гвардеец внезапно вспомнил, что еще совсем недавно она была маленькой девочкой, радостно бежала к двери и бросалась в его объятия, когда он возвращался с работы.

Ногейра спустился с крыльца и подошел к машине. Лаура на прощанье обняла Мануэля, и лейтенант почувствовал укол ревности. Проходя мимо него, жена замедлила шаг.

— Я видела, что ты курил, — с серьезным видом сказала она, но тут же не выдержала и улыбнулась. — Только не прячь окурки в моих цветах, иначе я тебя прибью. — И, не сказав больше ни слова, направилась к дому.

Гвардеец подошел к Мануэлю, который старался скрыть улыбку.

— Я получил твое сообщение и договорился со священником. Встретимся в девять там же, где вчера. Но было бы неплохо, если б ты иногда отвечал на звонки.

— Я управлял моторной лодкой.

Ногейра бросил на писателя косой взгляд.

— Да, на которой увез мою семью… Мог бы и предупредить.

Ортигоса сел в машину, подождал, пока лейтенант к нему присоединится, и только потом сказал:

— Надеюсь, что мой поступок тебя не задел. Я быстро управился в монастыре, погода стояла хорошая, жаль было тратить впустую такой день. Мне захотелось покататься на лодке, и я подумал, что твоим женщинам эта идея понравится. Тебя дома не оказалось…

Гвардеец промолчал, но когда писатель завел двигатель, спросил:

— Ты ничего не забыл?

— Если ты о собаке, я заберу ее на обратном пути. Твоя дочка от него без ума, и я думаю, что их чувства взаимны.

— Как поживает наш друг настоятель?

— Не знаю, что и сказать, — уклончиво ответил Мануэль в духе Ногейры. — Его не было в монастыре. Мне сообщили, будто он уехал по личному делу. Остальное обсудим позже, когда встретимся с Лукасом. Думаю, он может оказаться весьма нам полезен. А пока держи вот что. — И Ортигоса протянул лейтенанту целлофановый пакет с рулоном скотча, на который налипли белые кусочки. — Полагаю, собранных частичек хватит, чтобы сравнить их с образцами, оставшимися на автомобиле Альваро, и понять, та же это краска или нет.

Лейтенант задумчиво кивнул, рассматривая добытые улики через прозрачную пленку.

— Продолжай в том же духе, и из тебя получится неплохой детектив… Завтра снова поедешь в монастырь?

— Не вижу смысла. — Писатель пожал плечами. — Боюсь, я все испортил, потому что спросил про Тоньино. Я сразу это понял и попытался исправить ситуацию, но монах, с которым я общался, наверняка передаст информацию настоятелю.

* * *

Улыбающийся Лукас уже ждал их, сидя у камина. После безоблачного дня к вечеру начало быстро холодать. Парковка находилась в ста метрах от ресторана, и Мануэль надел куртку Альваро, чтобы дойти до входа. Он возил ее с собой с тех пор, как получил от Даниэля. Ортигоса отметил удивление на лице священника, но промолчал. Ему не терпелось подробно рассказать о своем визите в монастырь, так что писатель не стал дожидаться, пока им принесут еду.

— Приора на месте не оказалось. Как мне передали, он был вынужден срочно уехать по личному делу. Зато я познакомился с Хулианом, молодым библиотекарем, который вот уже два года занимается оцифровкой бумаг, касающихся школы. Как мы и ожидали, монахи с радостью провели мне экскурсию по территории монастыря и выразили готовность оказать любую помощь. Я полагал, что будет сложно избавиться от Хулиана, чтобы что-то разнюхать. Но тот объяснил мне, где находятся документы, и уступил свое место за компьютером. Поэтому мне удалось посмотреть личные дела Альваро, Сантьяго и твое, Лукас. А ты был красавцем…

Священник улыбнулся и покачал головой:

— Боюсь, ты мне льстишь.

— Табель с оценками в деле Альваро заполнен до тринадцатого декабря. Далее следует запись о его переводе в другую школу. Теперь самое интересное: когда я просматривал документы медицинского характера за тот же день, то обнаружил свидетельство о смерти брата Бердагера. В нем, вопреки нашим предположениям, написано, что покойный совершил суицид.

— Получается, никто не пытался скрыть этот факт, — резюмировал Лукас. — Вероятно, версия о смерти во сне была придумана специально для учеников.

— Я помню, ты говорил вчера, что Альваро провел несколько часов в лазарете, после того как нашел труп монаха.

— Да. Похоже, он обнаружил тело ночью. Его поместили под наблюдение врача, а на следующий день сообщили родителям.

К столу подошел хозяин заведения и принес несколько тарелок с мясом, картофелем и салатом, но троица даже не притронулась к еде. Мануэль вытащил мобильник, нашел фотографию, которую сделал в монастыре, и показал ее собеседникам.

— Если б я попросил библиотекаря распечатать этот документ, то выдал бы нас с головой. Это заключение врача из лазарета. Как видите, можно разобрать только имя, время и дату, еще первую фразу — «У ребенка наблюдаются явные признаки…» — и какие-то обрывочные слова, которые не проливают ни малейшего света на состояние, в котором находился Альваро.

Лукас и Ногейра изменились в лице. Гвардеец взял телефон и увеличил изображение, чтобы рассмотреть документ получше.

— Заключение почти полностью вымарали, — удивленно сказал он.

— Как вы думаете, что там было написано? Что такого ужасного могло произойти? Неужели врач посвятил целую страницу описанию состояния напуганного ребенка? — спросил Мануэль.

— Вот уроды! — воскликнул Ногейра, не отрывая взгляда от экрана.

Лицо Лукаса было бледным как мел. Он как будто хотел что-то сказать, но лишь не переставал качать головой, глухо повторяя:

— Господи!

— Но самое интересное то, — продолжал Ортигоса, — что в тот же день, тринадцатого декабря, брат Марио Ортуньо, который заведовал лазаретом, покинул монастырь по собственной воле. Настоятель объяснил это «кризисом веры».

— Лукас, ты помнишь этого монаха? — спросил гвардеец.

— Да, — тихо ответил священник, явно мысленно погрузившись в прошлое. — Он не вел уроков и в какой-то момент действительно покинул монастырь. Правда, тогда я не связал его уход с отъездом Альваро. Я решил, что Ортуньо отправили в другую обитель, это довольно распространенная практика среди монахов.

— Вы обратили внимание, во сколько Альваро поступил в лазарет? В четыре утра. Вам не кажется странным, что ребенок бодрствовал в столь ранний час? Не знаю, как вы, а я, когда мне было двенадцать, уставал так, что спал как убитый. Ты сам рассказывал, — Мануэль повернулся к Лукасу, — что Альваро был очень спортивным и не мог усидеть на месте. В предрассветный час он должен был быть в кровати.

Священник грустно кивнул.

— Что делал Альваро в келье брата Бердагера в такое время?

Вопрос был риторическим. Троица обменялась взглядами, невысказанные мрачные предположения повисли в воздухе.

— С этим монахом тоже что-то не так, — продолжал писатель. — Никто в монастыре не скрывает, что Бердагер покончил с собой, как написано в свидетельстве о смерти. Сегодня я общался с братом Матиасом, одним из самых пожилых тамошних обитателей. Он пояснил, что орден единогласно решил похоронить покойного на монастырском кладбище, невзирая на обстоятельства его гибели. Старик сказал, что Бердагер долго болел, отказался от лечения и испытывал невыносимую боль, потому и принял такое решение. Другие монахи его не оправдывают, но и не осуждают, считая, что это прерогатива Господа Бога.

— Примерно о том же я вчера и говорил, — отметил Лукас.

— Да, но здесь что-то не вяжется, — ответил Ортигоса и достал из внутреннего кармана куртки несколько фотографий, отобранных из отпечатанной братом Хулианом пачки. Бердагер то принимал участие в соревнованиях, то позировал с трофеями. Мануэль нашел ту, где монах играл в баскскую пелоту.

— Вот, — писатель показал снимок остальным. — Согласно данным с камеры, это изображение было сделано одиннадцатого декабря, всего за два дня до того, как боли настолько измучили монаха, что он принял решение уйти из жизни. Не знаю, как вам, а по мне, так Бердагер не производит впечатления человека, давно страдающего от смертельного недуга. Напротив, — Ортигоса провел пальцем по фотографии, — он прямо-таки пышет здоровьем.

Лукас и Ногейра кивнули, и лейтенант озвучил то, о чем все думали:

— Мне не хотелось бы предполагать, что кто-то в монастыре мог совратить мальчика, хотя в своей работе я сталкивался с подобными случаями постоянно. Не будем сбрасывать со счетов и другой вариант: Альваро увидел то, чего не должен был. Из опыта могу сказать, что убийства часто пытаются замаскировать под суицид. А заявления о том, что Бердагер отказывался лечиться, прекрасно объясняют тот факт, что мы не найдем никаких медицинских документов, которые позволили бы пролить свет на это дело.

Замаскированное убийство. Но кто мог его совершить? Весь день Мануэль задавал себе этот вопрос и отказывался принимать напрашивающийся ответ. Но он звучал в голове, сопровождаемый рассказом Мей и настойчивым голосом того, кто звонил из телефона-автомата. Того, кто предупреждал Альваро, что над ним нависла серьезная угроза. Кто-то знал, что муж писателя совершил убийство, и располагал доказательствами.

Эта информация, которой Ортигоса ни с кем не делился, жгла ему душу. Он посмотрел на тех, кто сидел с ним за одним столом, чувствуя себя одновременно и сообщником и предателем. Но, несмотря на то что подобные мысли сводили Мануэля с ума, он не хотел озвучивать их. Особенно сейчас, когда все догадывались, что той ночью в церковно-приходской школе случилось нечто ужасное. Вероятно, — по крайней мере, писатель убеждал себя в этом, — те страшные события заставили Альваро замкнуться в себе и отгородиться от мрачной части своего прошлого. Ортигоса цеплялся за эту возможность. Вот если б только он мог перестать спрашивать себя, кого же все-таки убил Альваро… Собственного брата Франа? Монаха Бердагера? Обоих?

* * *

Взяв телефон Мануэля, Лукас молча рассматривал сфотографированный документ, замазанные черным фразы, подпись внизу.

— Думаешь, Тоньино обнаружил именно заключение?

— Нет, когда я спросил брата Хулиана, наведывался ли племянник настоятеля в библиотеку, монах чуть со смеху не покатился и объяснил мне, что Антонио красил пару номеров в гостинице и кабинет дядюшки.

— А там и нашел этот документ, — сделал вывод Ногейра.

— Вот только не в таком виде, я полагаю, — добавил Ортигоса, указывая на фотографию. — А полную, невымаранную копию. И парень должен был быть в курсе той старой истории, иначе счел бы врачебное заключение бесполезной бумагой. Думаю, Тоньино наткнулся на информацию, которой не хватает в нашем экземпляре. Учитывая серьезность ситуации, неудивительно, что настоятель хранил документ у себя в кабинете. И я сильно сомневаюсь, что приор знает о существовании его «двойника», который оказался среди кучи отсканированных приглашенной фирмой личных дел. — Гвардеец кивнул в сторону мобильника, который Лукас все еще держал в руках. — Находка Тоньино проливала свет на тот давний случай. Парень не мог обратиться к Альваро, поэтому направился к Сантьяго и потребовал триста тысяч евро в обмен на документ. Такая сумма, как справедливо заметил его друг Ричи, позволила бы Антонио кардинально изменить жизнь. Сантьяго тоже не знал, как связаться с братом, поэтому набрал Гриньяну и придумал эту чушь про лошадь, прекрасно понимая, что Альваро немедленно ему позвонит. Старший де Давила тут же приезжает в Галисию, отправляется прямиком к настоятелю, и тот складывает два и два. Как только Альваро уходит, дядюшка едет к племяннику и закатывает у его дома скандал, свидетелем которого становится старуха-соседка. Когда приор ретируется, Тоньино уезжает на своей машине — тоже, кстати, белой, как и пикап со вмятиной на переднем крыле, что стоит в гараже монастыря…

Лукас выключил экран мобильника, осторожно положил телефон на стол и посмотрел прямо в глаза Ногейре.

— Думаешь, Антонио мог убить Альваро?

Лейтенант задумался:

— Я давно знаю этого парня. Он раньше не проявлял агрессии и не производит впечатления человека, готового ринуться в бой. Тоньино скорее из тех, кто в случае опасности убегает. Но все указывает на то, что де Давила был в ярости. Если он столкнулся с юношей, конфронтация была неизбежна и могло случиться что угодно.

«Не смей мне угрожать» — тут же всплыло в памяти Мануэля. Получается, Альваро получал угрозы от Антонио Видаля? Это Тоньино звонил из телефона-автомата?

— А как в эту картину вписывается пикап из монастыря?

— Это нам пока неизвестно. Но, по словам соседки, настоятель кричал, что все это может плохо для него кончиться. Если Альваро ему угрожал… Кто знает, на что способен человек, доведенный до отчаяния?

Хозяин ресторана с озабоченным видом подошел к их столику.

— Сеньоры, что-то не так? Вам не нравится еда? Принести другие блюда?

Троица посмотрела на тарелки с нетронутыми картошкой и салатом.

— Простите, сеньор, — извинился Ногейра. — Мы так увлеклись разговором, что обо всем забыли. — И гвардеец положил себе мяса.

Хозяин нахмурился и потянулся за тарелками.

— Все уже остыло. Подождите минутку, я принесу свежую порцию. Только, пожалуйста, ешьте сразу. Жаль переводить продукты — ведь таких блюд, как у нас, вы нигде не найдете!

Он ушел, но вскоре вернулся с горячей едой и стоял рядом, пока не убедился, что гости отдали должное его стряпне.

Мануэль первым нарушил воцарившуюся тишину:

— Я весь день размышляю над тем, что могло случиться. После того как я нашел вымаранный документ, всякие ужасы лезут в голову, — сказал он, кладя вилку на стол.

— Ты сказал, что скопировал все сведения об этом Ортуньо, — вспомнил лейтенант.

Писатель кивнул.

— Дай-ка сюда, сейчас я кое-кому позвоню… — Гвардеец встал и направился к двери с мобильником и клочком бумаги, на котором Ортигоса зафиксировал всю найденную в личном деле информацию.

Не прошло и пяти минут, как Ногейра вернулся. Лицо его расплывалось в улыбке.

— Хорошие новости: похоже, наш друг Марио живет по прежнему адресу. Конечно, когда мы туда приедем, может выясниться, что он переехал или недавно умер. Информация была верна на тот момент, когда сеньор Ортуньо в последний раз менял паспорт.

— Вы навестите его? — оживился Лукас.

— И ты тоже. Если, конечно, можешь взять выходной.

Священник, улыбаясь, кивнул:

— Этот вопрос я улажу.

Когда троица выходила из ресторана, Лукас снова внимательно посмотрел на писателя.

— Мануэль, это куртка…

— Альваро. Мне ее дал Даниэль, чтобы я мог спуститься на берег реки.

— Я знаю. Я как-то видел ее на Альваро. А когда ты вошел, я кое-что вспомнил… Именно в ней он был той ночью, когда я видел его у церкви. Я узнал ее по опушке вокруг капюшона.

— Но эту куртку мог надеть кто угодно, — возразил Мануэль. — Даниэль взял ее из конюшни. А когда я хотел ее вернуть, управляющий сказал, что никто ее не хватится. Альваро надевал ее, когда выезжал на природу.

* * *

Ортигоса остановился у дома лейтенанта и ждал в машине, пока Ногейра ходил за псом. Писатель улыбнулся, увидев, что гвардеец несет собаку на руках.

— Этот чертенок устроился рядом с Антией в кровати! И моя жена ничего на это не сказала. — И лейтенант положил песика на сиденье.

— А кое-кто был вовсе и не против, правда, Кофеёк? — спросил Мануэль, поглаживая пса.

— Как и мои девочки. Они уже планируют, чем займутся завтра, когда ты снова оставишь его у нас. Могу тебе сказать, что времяпрепровождение со мной интересует их куда меньше.

Ортигоса серьезно посмотрел на гвардейца.

— Ногейра, надеюсь, я не обидел тебя, когда пригласил Лауру и твоих дочек прокатиться на лодке? После визита в монастырь я чувствовал себя больным и разбитым. Мне нужно было пообщаться с нормальными людьми, чтобы прийти в себя.

Лейтенант кивнул, переложил собаку на заднее сиденье и снова устроился впереди, рядом с писателем. Правда, дверь закрывать не стал.

— Понимаю. У меня частенько возникает такое же ощущение после работы.

— Я обещал Шулии составить список книг для чтения и дать пару советов, и мне показалось, что это хорошая идея…

— Не переживай. Кажется, они прекрасно провели время.

Мануэль повернулся и посмотрел на собеседника.

— Ты должен поговорить с Лаурой.

Гвардеец покачал головой:

— Не будем об этом, Мануэль.

— Она особенная. Думаю, многие сочли бы за честь быть женатыми на такой женщине.

— Думаешь, я этого не знаю? — раздраженно ответил Ногейра.

— Я засомневался, когда увидел, как ты флиртуешь с Офелией и таскаешься к проституткам.

— Хватит, — повторил лейтенант.

— Поговори с женой.

Гвардеец снова покачал головой.

— Но почему нет?

Ногейра взорвался:

— Потому что она меня не любит!

— Неправда.

— Ты ничего не знаешь. Мы с тобой знакомы всего несколько дней, а ты уже решил, что в силах все исправить… — Лейтенант сбавил тон. — Я понимаю, что ты хочешь помочь, и благодарен тебе за это, но все напрасно.

— Нет, если ты действительно хочешь изменить ситуацию, — возразил Ортигоса.

— Она меня ненавидит. Мануэль, моя жена меня ненавидит, — жалобно сказал Ногейра.

— Я так не думаю, — упрямо возразил писатель.

Гвардеец несколько минут молча смотрел на своего собеседника, а затем отвел взгляд и выдал:

— Я уже шесть лет сплю в детской.

Ортигоса от удивления разинул рот.

— С тех пор как Антии исполнилось два года, я ночую в ее комнате. Каждый вечер снимаю с кровати плюшевые игрушки и подушечки в форме сердца и ложусь на простыни с Минни-Маус. Или с принцессами из мультфильмов Диснея, — обреченно поведал лейтенант.

Мануэль недоверчиво улыбнулся:

— Но это же…

— Да, смешно. Я не могу ничего трогать в детской, ведь это комната Антии. И в то же время меня не пускают в хозяйскую спальню. Моя младшая дочь с двух лет спит в постели с мамой. И это лишь один способ выместить на мне зло. Ты же видел, что мне приходится выносить в собственном доме?

Писатель кивнул.

— Она меня голодом заморит, — очень серьезно сказал гвардеец.

Ортигоса рассмеялся бы, если б не тот жалкий тон, которым были сказаны эти слова.

— Ты же сам знаешь, какая она прекрасная кухарка, — продолжал Ногейра. — Но последние шесть лет я питаюсь исключительно вареными овощами. Для себя и для девочек Лаура готовит все, что я люблю, — тушит мясо, печет пироги… А мне эту еду даже понюхать не дозволяется. — Лейтенант вздохнул.

— Но это же просто… Ты же в своем доме, можешь есть то, что хочешь.

Гвардеец покачал головой.

— Все, что Лаура покупает и готовит, она заворачивает в километры пищевой пленки. Проще мумию раздеть, чем мне добраться до еды в собственном доме. Правда, когда я прихожу с работы, ужин всегда готов, в этом ее не упрекнешь. Если то, что я ем, вообще можно считать пищей.

— Ногейра, я не хотел бы усугублять, но тебе и правда нужно следить за питанием. Я сам видел, сколько ты поглощаешь холестерина.

Лейтенант улыбнулся:

— Это я ей мщу.

— Подобная месть тебя прикончит. Жена просто заботится о твоем здоровье…

— Да нет же, Мануэль, ей на него плевать. Зато она знает, что я люблю поесть и что мне нравится, как она готовит. Вот и нашла способ издеваться надо мной.

— Ты преувеличиваешь.

— А еще и дочки…

Писатель очень серьезно посмотрел на собеседника.

— С момента твоего приезда их отношение ко мне резко изменилось, это невероятно. И все благодаря тебе — человеку, которого уважают и которым восхищаются, вот и со мной начали считаться. Тем не менее последние шесть лет сказались на отношениях с дочерьми. Лаура настроила их против меня.

Ортигоса хотел было возразить, но Ногейра продолжал:

— Я не говорю, что жена им внушает всякую чушь. Она ничего не говорит. Но девочки видят, что ей на меня плевать, и начинают вести себя точно так же. Отношения с Шулией очень напряженные. Я уж не помню, когда она меня в последний раз целовала. Мы только и делаем, что ссоримся. Иногда мне кажется, что Лаура нарочно так воспитывает старшую дочь, чтобы побольнее задеть меня. И парня Шулии я не выношу. Он меня бесит. Иногда я смотрю на жену и понимаю, что она тоже не выносит этого Алекса, но терпит его присутствие лишь потому, что этот наглец сидит на моем месте за столом с придурковатым выражением на лице…

Гвардеец вздохнул и зажег сигарету. Он курил, сидя с открытой дверью, несмотря на ночную прохладу, и выпуская дым наружу.

— Но больше всего меня расстраивает то, что я потеряю и Антию, — с грустью признался лейтенант. — Пока она еще маленькая. Однако природа женщин такова, что, заметив враждебное отношение, они начинают его копировать, даже если не знают причины.

— Черт побери, Ногейра, я и не думал, что все настолько плохо… Но уверен, что если ты действительно захочешь, то найдешь решение.

— Его не существует, — прошептал лейтенант.

— Ты изменял Лауре? — спросил писатель. — Я имею в виду…

— Ей все равно. Я же говорил: она меня не любит. Вряд ли она знает точно, но моя жена не дура и наверняка что-то подозревает.

Мануэль немного помолчал, обдумывая слова собеседника, и спросил:

— Тогда почему она не разведется с тобой? Слушай, Ногейра, Лаура — невероятная женщина. Она умная и достаточно зарабатывает, так что удерживают ее не материальные соображения. Твоя жена прекрасно выглядит, ей не составит труда найти себе другого мужчину. — Услышав эти слова, гвардеец одарил писателя мрачным взглядом, но тот продолжал: — И, судя по твоим словам, дело тут не в том, чтобы ты мог поддерживать отношения с дочками. Из чего я делаю вывод, что если б она не хотела быть с тобой, то давно ушла бы.

Лейтенант снова свирепо посмотрел на Ортигосу.

— Ты же понимаешь, что все, что я сказал, — правда. Раз Лаура все еще с тобой, значит, что-то ее удерживает, — настаивал Мануэль.

— Много ты понимаешь… Она не уходит потому, что решила превратить мою жизнь в ад.

— Тогда положи этому конец и уйди сам. Дай вам шанс быть счастливыми, даже если при этом каждый из вас пойдет своей дорогой.

Ногейра, улыбаясь, покачал головой, видимо считая это предложение абсурдным.

— Нет, никогда.

— Но почему? Неужели твой выбор — быть несчастным до конца жизни?

Гвардеец с такой силой швырнул окурок на землю, что тот отскочил, выбросив в воздух сноп искр. Ногейра повернулся к писателю.

— Потому что я этого заслуживаю! — со злостью выкрикнул он. — Заслуживаю, понимаешь? Если Лаура скажет, чтобы я убирался прочь, я так и сделаю. Но до тех пор я останусь в этом доме и буду все сносить.

Мануэль не сдавался:

— Что ты сделал?

Гвардеец схватил его за лацканы куртки, и писатель был уверен, что его сейчас ударят.

— Что ты сделал? — повторил он, глядя в лицо собеседника, находившееся в нескольких сантиметрах от него.

Удара не последовало. Ногейра отпустил куртку, закрыл лицо руками и разрыдался так отчаянно, что тело его тряслось, словно терзаемое болью. Он тер глаза и размазывал слезы по щекам с таким остервенением, словно пытался выразить, до какой степени сам себе противен. Лейтенант что-то сказал, но из-за всхлипываний и прижатых к лицу ладоней Мануэль не разобрал слов.

— Что?

Ногейра повторил:

— Я взял ее силой.

Писатель ошеломленно посмотрел на собеседника.

— Что ты сказал? — испуганно переспросил он. Не может быть, наверняка он просто не расслышал.

Гвардеец перестал плакать, резким движением вытер глаза и повернулся так, чтобы Ортигоса видел его лицо, искаженное стыдом и болью.

— Я ее изнасиловал, — тихо повторил он, слегка качнувшись вперед, словно придавленный осознанием вечной вины. — Я взял силой собственную жену. И заслуживаю того, чтобы оказаться в аду. Что бы она ни сделала, как бы она меня ни наказывала, все равно этого будет мало.

Мануэль сидел словно парализованный. Это ужасное признание, казалось, сковало его по рукам и ногам, затуманило разум, мешая думать, реагировать, что-то говорить. Наконец ему удалось выдавить:

— Господи боже мой…

В мозгу вдруг возник образ матери Ногейры, тридцатилетней женщины, избитой, униженной, умоляющей сына сохранить страшную тайну.

— Как ты мог? После того, через что тебе пришлось пройти в детстве?

Не в силах справиться с собой, лейтенант снова закрыл лицо руками и зарыдал. Писатель совершенно растерялся. Он попытался собраться с мыслями, но ужасное признание стучало молотком в голове и мешало рассуждать здраво. Ортигосе хотелось повторить те слова, которые произнес старый монах над могилой Бердагера: о том, что человек не вправе осуждать других, что это прерогатива Господа. Но не смог. Он ненавидел Ногейру за дикость и жестокость его поступка. И в то же время признание этого измученного чувством вины человека, этого страдающего грешника тронуло Мануэля до глубины души. Он ощущал смесь отвращения и сочувствия, будто и он сам в какой-то мере нес ответственность за все ошибки, унижения и издевательства, совершенные в отношении всех женщин на Земле с начала времен. Писатель прекрасно понимал, что каждый человек отчасти тащит на своих плечах всю боль этого мира.

Ортигоса положил руку на плечо лейтенанта и почувствовал, как содрогается от рыданий его тело. Гвардеец в ответ сделал то же самое, что и Эрминия, когда ее утешала Сарита: накрыл ладонь Мануэля своей, крепко прижав ее к плечу.

Затем он зажег очередную сигарету и молча закурил, с силой выдыхая дым в открытую дверь. После бурного всплеска эмоций Ногейра казался вялым и безжизненным, словно марионетка, которой обрезали нитки. Движения гвардейца стали медленными и точными, будто он экономил силы. Лейтенант смотрел прямо перед собой, через ветровое стекло, на дом. Но, судя по грустному выражению лица, думал не о родном очаге, жене или детях, а о своем мрачном будущем.

— Я был пьян, — внезапно заговорил Ногейра. — Не то чтобы сильно, и, разумеется, это никак меня не оправдывает. Младшей дочке тогда было два года. Когда она родилась, Лаура ушла с работы, чтобы посвящать все время малышке. С Шулией было то же самое, я зарабатывал достаточно, мы могли это себе позволить. Но когда Антии исполнилось полтора года, жена снова вернулась в больницу, и все полетело к чертям. Из-за меня, — поспешил добавить лейтенант. — Я свалил на нее и заботу о детях, и домашние обязанности. Так меня воспитали: мама ни мне, ни братьям даже тарелку помыть не позволяла. Знаю, отмазка неважная, я должен был думать своей головой. Когда родилась Шулия, проблем в интимной жизни у нас не было. Но с двумя детьми стало сложнее. У Антии резались зубы, она не спала по ночам. Лауре приходилось работать, заниматься хозяйством и двумя маленькими дочками, она вымоталась… И перестала уделять мне внимание. В выходные жена хотела побыть дома, занималась уборкой и приготовлением еды, а когда добиралась до постели, ей уже ничего не хотелось. Она постоянно чувствовала себя уставшей, мы никуда не ходили, а если и выбирались, детей приходилось брать с собой.

Ортигоса молча слушал эту исповедь, стараясь сохранять непроницаемое выражение лица, но лейтенант все понял.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Что я придурок и шовинист и не заслуживаю такой женщины. И ты прав. Однажды мы с коллегами что-то праздновали… уже не помню что, да и неважно. Я пришел домой под утро, пьяный. Лаура вернулась с вечерней смены в больнице и еще не ложилась — укачивала дочку, которая только-только заснула. Она прошла мимо меня и положила Антию в кроватку. Ничего мне не сказала, но было очевидно, что она злится. Она тогда почти постоянно раздражалась. Не помню, как я добрался до постели, но когда она легла, я оказался сверху… — Гвардеец замолчал.

Мануэль понял, что Ногейра сейчас снова заплачет. Но на этот раз рыдания были тихими. Слезы струились по лицу лейтенанта, от прежней ярости не осталось и следа.

— Я очень скучал по жене и просто хотел ощутить ее тело рядом, клянусь тебе. Я не понимаю, как это случилось, но уже минуту спустя Лаура плакала и кричала от ужаса, потому что я насиловал ее, крепко прижимая руки к подушке. Она укусила меня. — Гвардеец поднес пальцы к верхней губе. — Теперь до конца жизни мне придется носить усы, чтобы скрыть шрам. Боль отрезвила меня; я словно проснулся, увидев кошмар. Но я причинил своей жене страдания. В изумлении я отстранился от нее, пытаясь осознать, что происходит, и увидел на лице Лауры страх. Ужас. Она боялась меня — того, кто клялся любить и защищать ее. И я еще кое-что заметил, — добавил Ногейра, снова поворачиваясь к писателю. — Безразличие и холодность. И в ту же секунду понял, что потерял ее навсегда.

— Что она тебе сказала?

Лейтенант взглянул Ортигосе в глаза.

— Ничего, Мануэль. Я с трудом дошел до ванной, вызвал рвоту, чтобы избавиться от алкоголя, принял лекарство. В спальню вернуться не осмелился, лег на диване. Я думал, Лаура даже не заговорит со мной после такого. Но ошибся. Правда, в ее голосе теперь столько презрения, что это постоянно напоминает мне о той ужасной ночи.

— Но вы же говорили об этом?

Ногейра покачал головой.

— Хочешь сказать, что за все эти годы вы ни разу не обсуждали случившееся? И с тех пор ты просто спишь в комнате дочери?

Гвардеец ничего не ответил, только поджал губы и шумно дышал носом, пытаясь справиться с эмоциями.

— Получается, ты так и не попросил у нее прощения?

Лицо лейтенанта исказилось, и он закричал:

— Нет! Я не могу этого сделать, не могу! Когда я смотрю на жену, то вижу свою мать в разорванном платье, кое-как подпоясанном ремнем, а по ногам у нее течет кровь! Я помню ее лицо, с которого улыбка исчезла на долгие годы из-за того урода. Я не могу извиниться, потому что такой поступок ничем не искупить! Я не простил того негодяя, и Лаура меня тоже не простит.

Тошнота

Мануэль не мог уснуть. Стыд и подозрения жгли его изнутри, вызывая непрекращающуюся тошноту. Он видел жирные черные полосы из медицинского заключения, розовые щеки брата Бердагера, мать Ногейры в разорванном платье, пытающуюся смыть свой позор в ванной, постельное белье с Минни-Маус в детской. Странное дело, но писатель почему-то сочувствовал лейтенанту, и тело отвечало на это мучительными спазмами. Возможно, он понимал, что все методы, которыми гвардеец пытался себя наказать, — не что иное, как синдром Мюнхгаузена. Ненависть, которую Ногейра испытывал по отношению к семейству де Давила, была лишь отражением его презрительного отношения к себе. И самобичевание стало единственным способом отомстить и тому негодяю, который надругался над матерью лейтенанта.

Ортигоса много размышлял — о себе, о гвардейце, о страданиях, которые приходится выносить человеку, о том, что демон, с которым мы сражаемся, иногда прячется в нашем сердце. Борьба за справедливость изначально обречена на провал, ведь зло живет внутри нас, будет являться в кошмарных снах и прекратит свое существование только вместе с нашим бренным телом.

Мануэль устал противостоять невзгодам реальной жизни и предпочел укрыться в своем дворце.

Другая жизнь

Я играл в футбол на улице, разбил коленку и вернулся домой. Вошел в ванную и увидел маму. Она стояла в измятом и порванном платье, кое-как подхваченном ремнем, и по ее ногам текла кровь, смешиваясь с водой. Я решил, что мать умирает.

Мне тогда было десять. Мама заставила меня поклясться, что я никому ничего не расскажу. Я помог ей добраться до постели, и она не вставала больше недели. Я заботился о ней и о младших братьях, еще слишком маленьких, чтобы понимать, что происходит.

Страшный грех

Марио Ортуньо было лет шестьдесят, может быть немного больше. Он сохранил все тот же суровый взгляд, который Мануэль видел на фотографии. Вот только от копны густых волос не осталось и следа — бывший монах полысел. Марио мрачно смотрел на визитеров из-за стойки бара на улице Реаль де Корме, в котором был хозяином. Дома троица застала лишь супругу Ортуньо Сусу, которая, несмотря на их протесты, проводила их до заведения, находившегося на той же улице. Войдя в бар, сразу же направилась к мужу.

— Марио, эти сеньоры приехали из Чантады, чтобы поговорить с тобой. Иди пообщайся, а я пока тебя заменю, — сказала она, наклоняясь, чтобы пройти в маленькую дверцу под стойкой.

Ортуньо не пошевелился и продолжал молча смотреть на посетителей. Мануэль даже подумал, что бывший монах так и не сдвинется с места.

— Суса, будь добра, приготовь нам кофе. — И Марио, согнувшись, вышел из-за стойки тем же манером, каким его жена попала за нее. Подвел гостей к столику в углу и сказал: — Я так и знал, что визитом настоятеля все не ограничится. Вы священник. — Ортуньо указал на Лукаса. — Я это сразу понял. А вот по поводу вас двоих ничего сказать не могу. — Марио не скрывал своего беспокойства.

Ногейра подождал, пока все усядутся, и заговорил строгим официальным тоном:

— Отец Лукас учился в церковно-приходской школе и помнит вас с детства. А мы с Мануэлем расследуем случай, произошедший на территории монастыря Сан-Шоан в ночь на тринадцатое декабря восемьдесят четвертого года.

Ортуньо, с любопытством разглядывавший Лукаса, удивленно поднял брови и повернулся к писателю.

— Нам известно, что вы исполняли обязанности медбрата в лазарете и на следующий же день покинули монастырь, сославшись на кризис веры.

Ортигоса бросил взгляд в сторону барной стойки, спрашивая себя, могла ли прелестная Суса быть причиной этого кризиса, как предполагал брат Хулиан. Марио, словно прочтя его мысли, поднял голову и тоже посмотрел на жену.

— Я женился на Сусе почти через десять лет после ухода. Она не имеет никакого отношения к моему возвращению к мирской жизни.

— Значит, вчера к вам приезжал приор? — спросил лейтенант.

— Можно сказать, он преследовал две совершенно противоположные цели: с одной стороны, решил освежить мою память, с другой — убеждал меня обо всем забыть, — ответил Ортуньо, своим тоном давая понять, что воспринимает и то и другое весьма болезненно.

Мануэль сидел рядом с хозяином бара и не сводил с него глаз. Он так и не определился, настроен ли тот доброжелательно или враждебно. Ясно было одно: бывший монах весьма не в духе.

— И что же вчера сказал вам настоятель? — все тем же официальным тоном спросил Ногейра.

— В тот день я принял определенное решение, поэтому из монастыря мне пришлось уйти. Думаете, с тех пор что-то изменилось? Ничто не сотрет из моей памяти события той ночи, разве только болезнь Альцгеймера.

Писатель нашел в телефоне снимок документа и положил мобильник на стол перед Марио. Тот взял его в руки и просмотрел от начала, где указывалось имя ученика, до своей подписи в конце.

— Вот негодяи! — воскликнул Ортуньо. — Впрочем, меня удивляет не это, а то, что они не сожгли эти документы. Хотя да, было бы слишком подозрительно, исчезни у них сведения почти за половину учебного года. И страницу не вырвать, они пронумерованы… Церковь привыкла заметать следы так же бесцеремонно, как это делали фашисты. Если уверены, что никто не свергнет вас с пьедестала, нет нужды уничтожать бумаги. Но они готовы на все, лишь бы избежать осуждения.

Ортигоса подумал, что, впервые увидев этот медицинский отчет, ощутил нечто подобное. Решившиеся на такой шаг тщеславны и высокомерны. Они считают себя неприкосновенными, всемогущими и непобедимыми. Мануэль сразу вспомнил о документах, сохранившихся со времен режима Франко: свидетельствах жестокости, испещренных такими же жирными черными линиями.

— Нам нужно знать, чего не хватает в этом заключении. Что произошло той ночью? — спросил писатель, понимая, что в его тоне звучит отчаяние.

Впрочем, Марио, похоже, этого не заметил. Он продолжал молча смотреть на экран телефона. Суса принесла кофе; Ортуньо положил в чашку сахар, размешал и сделал глоток. Мануэль попробовал свой — напиток был обжигающе горячим.

— В половине четвертого ночи меня разбудил брат Матиас. Он даже не дал мне одеться и прямо в пижаме потащил по коридору к келье Бердагера. Едва войдя, я понял, что случилось нечто ужасное. Монах лежал на полу без сознания в одной нижней рубашке, с красным лицом, весь в поту. Настоятель стоял рядом на коленях и пытался вернуть Бердагера к жизни, но тщетно. Шею покойника охватывал кожаный ремень — такие носили ученики церковно-приходской школы. Сначала я увидел мальчика постарше. Он стоял, вытянувшись по струнке, словно солдат, и смотрел на происходящее расширившимися от страха глазами. Еще один ребенок рыдал у стены, закрыв лицо руками.

— В келье было два мальчика? — спросил ошеломленный Ортигоса.

Марио кивнул.

— Муньис де Давила, — подал голос Ногейра. — Вот почему в отчете не было имени. Два брата, Альваро и Сантьяго, так?

Ортуньо бросил на него мрачный взгляд и снова кивнул.

— Мальчик поменьше, тот, что отвернулся к стене… Я увидел на его пижамных штанах пятна крови. Очевидно, он одевался в спешке и не заправил рубашку, но и она не могла скрыть эти страшные следы. Сначала я застыл на месте. Такое впечатление, будто я целую вечность смотрел на перепуганное лицо старшего ребенка, бьющегося в рыданиях у стены младшего и на тело Бердагера, лежащего на полу без штанов. Я не заметил, что брат Матиас исчез. Потом он вернулся, неся толстую веревку. Настоятель меня не видел. Он поднялся с колен, снял с шеи покойного кожаный ремень и швырнул его на кровать, затем взял веревку у Матиаса. И в этот момент заметил меня и сказал: «Отведи мальчиков в лазарет и займись ими. Не позволяй им ни с кем общаться. У них шоковое состояние, они несут бред. Бедняги наткнулись на труп брата Бердагера, который повесился на потолочной балке». И приор указал на потолок. Я начал было протестовать, но он оборвал меня: «Приказываю тебе молчать. Делай, как я сказал». И настоятель снова склонился над телом монаха и обернул вокруг его шеи веревку, а Матиас завязал ее. «Бердагер долгое время страдал от рака, который причинял ему такую ужасную боль, что бедняга потерял голову и решил положить конец своим страданиям. Двое учеников услышали шум, когда балка не выдержала, и тело упало на пол. Так все и было, верно, мальчики?» Старший ничего не ответил.

— Альваро… — прошептал Мануэль.

Марио удивленно посмотрел на него, лицо его несколько оживилось.

— Верно, Альваро. — Бывший монах сделал особый упор на имени. — Он ничего не ответил, лишь склонил голову, не сводя глаз с покойного. Я вдруг понял, что, несмотря на поздний час, он был не в пижаме, а в школьной форме, но ремня в брюках не было. Но тут я услышал, как младший брат, приникший к стене, отчетливо сказал: «Да, так все и было». И тут я осознал, что по его ногам течет кровь, собираясь в лужицу на полу и впитываясь в нижнюю часть штанин.

— Ублюдки! — пробормотал Ногейра. Лукас, должно быть, почувствовал, с какой болью это было сказано, потому что бросил на гвардейца сочувственный взгляд.

Писатель понял, что у лейтенанта перед глазами сейчас совсем другая картина, которая стала его личным адом.

Ортуньо продолжал свой рассказ:

— Взволнованный, я повернулся к настоятелю и сказал, указывая на младшего брата: «У него кровотечение, потому что…» «У него язвенный колит, — перебил меня приор. — Стресс спровоцировал обострение и сильную диарею, отсюда и кровотечение. Ты же слышал, что сказал мальчик». Я ответил: «Брат Бердагер не страдал от рака. И я впервые слышу, что у Сантьяго язвенный колит. Я здесь единственный врач, так что если б к нам поступил ученик с подобной болезнью, я бы об этом знал. Мы должны вызвать Гвардию». Настоятель прекратил свои манипуляции с веревкой и шеей монаха, выпрямился и посмотрел на меня. «Ты этого не сделаешь, — ответил он. — Здесь главный я. Если не хочешь провести остаток жизни в каком-нибудь монастыре в дремучем лесу, делай, как я сказал». Я подошел к старшему мальчику, который не отрывал испуганного взгляда от трупа, и попытался подтолкнуть его к выходу, но Альваро не двинулся с места. Тогда я встал перед ним, чтобы загородить собой тело, и сказал: «Нужно увести отсюда твоего брата». Подросток словно очнулся от сна. Он кивнул, взял Сантьяго за руку и вывел из кельи, стараясь, чтобы тот не видел мертвеца. Впрочем, опасения были напрасны: малыш так крепко зажмурился, что вряд ли вообще что-то видел.

Марио замолчал, взглянул на часы, а затем на жену, которая обслуживала у барной стойки немногочисленных клиентов.

— Что такое? — забеспокоился лейтенант.

— Ничего. Думаю, не удивится ли жена, что мне захотелось спиртного в столь ранний час…

Ногейра энергично закивал:

— Отличная идея.

Остальные тоже были не против. Суса не проявила особого энтузиазма, но принесла небольшую бутылку с настойкой и четыре стакана. Правда, разливать алкоголь не стала, а отошла к барной стойке, демонстрируя свое недовольство. Роль официанта взял на себя Лукас, и Мануэль заметил, что руки священника немного дрожат.

Ортуньо сделал пару глотков и продолжил:

— Младший ребенок проплакал всю ночь. Стоило мне приблизиться к нему, как он начинал завывать громче. И не дал мне обработать раны. У меня даже не получилось убедить его поменять испачканные штаны и белье. Это удалось сделать его брату на следующее утро. Малыш всю ночь пролежал, свернувшись калачиком на кровати, а Альваро сидел рядом. Мне пришлось просить его проверить, прекратилось ли кровотечение, а также он помог мне уговорить Сантьяго выпить воды, куда я добавил успокоительное. Впрочем, оно не особо помогло. Часа через два в лазарете появился приор. Он принес свидетельство о смерти брата Бердагера, которое я, как врач, тоже должен был подписать. Что я и сделал. Прежде чем уйти, настоятель снова предостерег меня: «Держи рот на замке». Он вернулся в восемь утра, когда Сантьяго только что уснул, спросил, прекратилось ли кровотечение, забрал одежду мальчика, завязал ее в простыню и ушел. Все это время Альваро сидел у кровати брата и молча прожигал приора взглядом.

В полдень настоятель вернулся и велел мне написать в заключении, что у сыновей маркиза «очень заразная форма гриппа». Я возразил, что мальчик рассказывал совершенно другое. Приор повернулся к Альваро, который стоял, словно солдат на страже, и велел мне выйти. Он разговаривал со старшим братом без свидетелей. Когда настоятель ушел, Сантьяго казался намного спокойнее, у него даже проснулся аппетит. Но вот Альваро совершенно не изменился, его глаза по-прежнему пылали гневом. Знаете, что я вам скажу? — Марио посмотрел на собеседников. — В ту ночь старший сын маркиза повзрослел. По его взгляду я понял, что мальчик чувствует то же самое, что и я, и осознал, что для нас обоих эта история плохо кончится. В тот же день за Альваро прислали машину. Он ждал в коридоре с вещами, а старый маркиз пообщался с приором, вышел из его кабинета, сделал знак сыну следовать за ним и направился к выходу. Мальчик с чемоданом в руке пошел за отцом. Именно тогда я в последний раз его видел. Меня поразило, что маркиз даже не заглянул к Сантьяго, а просто забрал Альваро без скандала и лишнего шума. Уж не знаю, что сказал ему настоятель. Больше я мальчиков не видел — ни старшего, ни младшего, потому что, составив медицинское заключение, где не было ни слова про грипп, я тоже покинул стены обители.

Повисло тяжелое молчание. Мануэль взял мобильный и набрал номер.

— Гриньян, скажите мне, с какого времени земли монастыря Сан-Шоан принадлежат семейству де Давила?

Он подождал, пока юрист проверит информацию в компьютере, выслушал ответ, отключился и положил телефон на стол, отодвинув его подальше, словно это было что-то заразное.

— В декабре восемьдесят четвертого старый маркиз и настоятель подписали договор купли-продажи, согласно которому земли, ранее принадлежавшие церкви, перешли во владение семьи Альваро. Сумма сделки была символической и составила одну песету.

— Они отдали аристократу земли в обмен на молчание.

Лукас воспринял эту историю ближе к сердцу, чем все остальные; его трясло. Священник налил еще одну порцию настойки и выпил ее залпом. Писатель озабоченно посмотрел на него. Глаза Лукаса увлажнились, он уставился в пустоту, видя что-то, лишь одному ему ведомое: воспоминания, слова, жесты, которые теперь казались зловещими. Ортигоса хотел утешить священника, но не мог. Рассказ Ортуньо разбередил его душу, словно пройдясь по ней плугом и вытащив на поверхность все, что скрывалось в ее тайниках. Мануэля снова охватили безразличие и апатия, и заглушенная было боль вернулась с новой силой. На него будто нахлынула огромная волна, насильно увлекая за собой, и писатель даже не понял, что плачет, пока слезы не затуманили его глаза. Он зарыдал так горько, что остальные совершенно растерялись и молча взирали на Ортигосу, придавленные мощным первобытным ощущением сопереживания чужому горю.

Сидевший рядом с Мануэлем Ногейра положил руку на плечо писателя — точь-в-точь как сделал тот накануне вечером. Лукас с блестящими от гнева и влаги глазами поднялся из-за стола, подошел к Ортигосе и обнял его. Марио старался сдерживаться. Он сжал кулаки от злости, а губы его превратились в тонкую полоску. Посмотрел на жену и ответил кивком на ее вопрошающий взгляд, затем протянул руку и сдавил ладонь Мануэля, который никак на это не отреагировал. Казалось, жизненные силы его покинули. Слезы безостановочно катились из глаз, потому что измученная душа больше не могла сдерживать чувства. Подсознательно писатель был даже благодарен этой эмоциональной буре, которая погрузила его в ступор и притупила восприятие.

Четверо мужчин плакали. Брат Ортуньо достаточно повидал в жизни, чтобы не обращать внимания на любопытные взгляды оборачивающихся на них клиентов. Суса выпроводила всех посетителей, опустила жалюзи и закрыла дверь. Внутри стало почти темно, горели лишь несколько лампочек над стойкой да падал свет из окна в задней части помещения.

Единственное, что помогает человеку забыть о собственной боли, — это страдания других. Ногейра взрастил внутри пожирающее его чувство вины, потому что превратился в того, кого сам презирал. Лукас даже не осознавал, какие ужасные события произошли в школе, где он учился, и теперь привычные воспоминания и образы приобрели пугающий вид. Ортуньо, ставший непосредственным свидетелем той кошмарной ночи, ожесточился и лишился своей веры. Прошлое, словно пожизненный приговор, не отпускало его.

Мануэль взглянул на тех, кто сидел рядом с ним за столом. Они поддерживали его, не позволяя рухнуть в пропасть, на краю которой стояли сами. Писатель был бесконечно благодарен этим людям, глубоко раненным, взвалившим на себя ответственность за чужие ошибки и несправедливые поступки. Ортигоса не мог сдержать рыданий. Его душа словно вырвалась из темницы, и водоворот эмоций закружил с такой силой, что Мануэлю хотелось перестать бороться и пойти ко дну. Но он был не один, рядом оказались друзья. Писатель обнял Лукаса, накрыл ладонью руку Ногейры и посмотрел прямо в глаза Марио.

Прошло довольно много времени, и на столе снова появились чашки с кофе. Ортуньо уставился на них, застыв в нерешительности. Он сцепил руки, поставив локти на стол, оперся о них подбородком и долго сидел в такой позе, словно молился или проводил какую-то загадочную церемонию. Горячий напиток, который Суса принесла с намерением сгладить воздействие спиртного, так и стоял нетронутым. Марио поджал губы и смотрел вокруг так, словно его взгляд был в силах преодолеть время и пространство и вернуться в ту самую ночь.

— Уже тридцать лет прошло, а те мальчики не выходят у меня из головы. Постепенно младшему брату стало лучше. Старший, наоборот, казался придавленным тяжестью содеянного и в то же время спокойным. Словно случившееся одновременно и угнетало его, и придавало решимости. Когда Сантьяго заснул, мне удалось уговорить Альваро съесть завтрак, который нам принесли. Меня поразило, как он поглощал пищу. Много лет спустя я работал санитаром в Боснии. Так вот, солдаты вели себя точно так же. Они жадно накидывались на еду и засовывали ее в рот, но при этом смотрели в пустоту, даже не замечая, что именно едят. Я спросил мальчика, что случилось в келье брата Бердагера. Отсутствующий взгляд исчез, Альваро вернулся в реальность и совершенно спокойно, тоном человека, смирившегося с судьбой, сказал: «Я убил человека, вот что случилось». И рассказал, как было дело. Бердагер занимался с отстающими учениками. По всей видимости, Сантьяго принадлежал к их числу, потому что ежедневно оставался еще на час после уроков. Ничего необычного в этом не было, стандартная практика. Но монах настаивал, чтобы занятия проходили у него. Я так и не понял, то ли Альваро что-то увидел, то ли Сантьяго поделился чем-то, но старший сын маркиза целую неделю ложился в постель одетым и вставал среди ночи, чтобы заглянуть в комнату, где жил его брат вместе со своим ровесником. В ту ночь Альваро сморил сон, но вдруг он подскочил на кровати и пошел проверить, все ли в порядке с Сантьяго. Того на месте не оказалось, и тогда мальчик помчался к келье брата Бердагера.

Ортуньо глубоко вздохнул и энергично потер ладонями лицо, словно в попытках избавиться от той боли, которую доставляли его слова. Сидевшая рядом с ним Суса взяла его ладонь в свои руки, и Марио заметно успокоился. Он повернулся к жене и благодарно ей улыбнулся. А потом продолжил:

— Альваро вбежал в комнату. Сантьяго он не нашел, зато увидел монаха без штанов. Бердагер был крупным, полным мужчиной. Мальчик услышал плач и понял, что ребенок, на которого навалилась эта жирная туша, и есть его младший брат. Альваро не стал кричать, он вообще не произнес ни слова, а вынул из брюк ремень, прыгнул на спину монаха и накинул ему на шею. Изумленный Бердагер вскочил со своей жертвы и пытался освободиться, схватившись руками за кожаную полоску, но оступился, потерял равновесие и упал на колени. Альваро продолжал затягивать удавку. Он сказал мне, что монах больше не двигался, но мальчик боялся, что Бердагер снова вскочит. Старший сын маркиза был высоким и худеньким, весил он немного, особенно по сравнению с монахом. Тот сам подписал себе приговор, как позже выяснилось из медицинского заключения. Сильно дернувшись, Бердагер повредил трахею, поэтому даже если б Альваро отпустил ремень, монах все равно умер бы от удушья через несколько минут.

Мануэль закрыл глаза и отчетливо услышал голос Вороны: «Альваро — человек сильный и жесткий и сможет сохранить свое наследие, защитить свой род и все, что для нас важно. Уверяю вас, что мой покойный муж не ошибся. Альваро сделал то, чего от него ждали, и даже больше».

Ортуньо указал на мобильник Мануэля, который так и лежал на столе.

— Я составил обширное заключение, подробно описав состояние мальчиков и ничего не опуская. Уверяю, слов «очень заразный грипп» там не было. Вот поэтому документ и подвергли столь жесткой цензуре.

— Вы делали какие-нибудь фотографии? Может быть, есть иные доказательства? Или другие бумаги, касающиеся состояния Альваро и Сантьяго?

Марио покачал головой.

— В восьмидесятые не существовало инструкций для врача в случае насильственных действий над несовершеннолетними — да и вообще над кем бы то ни было. Зато я написал письмо, где подробно изложил обстоятельства, вынуждающие меня покинуть орден, и направил его настоятелю. А копию этого документа послал епископу.

— Вы хотите сказать, что епископ был в курсе того, что происходит в монастыре? Он пытался с вами связаться? — спросил изумленный Ортигоса.

— Нет, ни разу. Да и зачем? Я не был настроен создавать кому-то проблемы. Виновный скончался, строптивого ученика отчислили. Вполне возможно, что начальство даже похвалило приора за то, что тот так ловко выпутался из столь щепетильной ситуации, — добавил Ортуньо с отвращением.

Спустя какое-то время Марио опустил рольставни, закрыл бар и направился в сторону дома под руку с женой. От тяжелого взгляда и мрачного выражения лица, с которыми хозяин встретил незваных гостей, не осталось и следа. Разбитый и измученный воспоминаниями, Ортуньо удалялся по улице Реаль де Корме. Троица села в машину и покинула город.

По дороге Ногейра, Лукас и Мануэль едва обменялись несколькими словами. Поведанная бывшим монахом мрачная история словно придавила их, как могильная плита. Повисло тяжелое молчание, но у каждого из попутчиков в голове звучало то, что сказал Марио на прощанье.

— Я никому не рассказывал об этом случае, лишь много лет назад поделился с женой. Я часто думал о том, что произошло той ночью и на следующий день. Когда я ушел из монастыря, то всерьез хотел обратиться в органы. Но к чему бы это привело? Настоятель, брат Матиас, известный врач, который подписал заключение о смерти Бердагера, — все они опровергли бы мои слова. А что касается детей — Альваро, я уверен, сказал бы правду, но вот его брат… Он как будто даже обрадовался, когда приор предложил свою идиотскую версию о суициде. И ради чего я стал бы поднимать волну? Началось бы долгое расследование, итогом которого могло стать обвинение в убийстве, хотя мальчик всего лишь сделал то, что должен был. В результате пострадал бы только Альваро. Монах умер и уже не мог никому навредить, Сантьяго больше ничто не угрожало. И лучшим исходом для его брата, как и для меня, было покинуть это место.

Зазвонил телефон лейтенанта, нарушив повисшую в автомобиле тишину. По непонятной для писателя причине Ногейра не стал даже включать радио. Гвардеец бросил недовольный взгляд на экран: крутые повороты на дороге между Корме и Мальпикой требовали от него полной сосредоточенности за рулем. Мобильник умолк, но почти сразу снова запиликал.

— Пожалуйста, посмотри, кто звонит, — попросил лейтенант Лукаса, который сидел рядом с ним.

Ортигоса, устроившийся сзади, закрыл глаза. Ногейра знал, что писатель не спит — разве он мог после того, что они услышали, — но понимал, почему Мануэль предпочитает отгородиться от остального мира.

Священник взял телефон гвардейца и взглянул на экран.

— Офелия.

Лейтенант начал искать место, где можно было бы остановиться, и наконец нашел полянку на краю обрыва, где росли такие высокие эвкалипты, каких писатель в жизни не видел.

— Простите, мне нужно ответить, — извинился Ногейра.

Он вылез из машины и отошел на несколько шагов. Было ясно, что звонок его удивил. Лейтенант закончил разговор и направился к машине, но мобильник снова ожил. Ногейра ответил и вдруг словно застыл. Наконец он открыл дверь, но вместо того чтобы сесть, наклонился и сказал:

— Мануэль, со мной связалась Офелия, судмедэксперт. Сегодня рано утром нашли машину Тоньино. Она была спрятана в кустах на проселочной дороге. А в ста метрах от нее обнаружили труп парня; тело висело на дереве. А еще мне звонили из участка. Два дня назад я описал им пропавший автомобиль, но никому до этого не было дела. А теперь я вдруг понадобился.

Писатель наклонился и высунулся между передних сидений.

— Черт возьми, Ногейра! Надеюсь, у тебя не возникнет проблем. Можешь сказать, что это я попросил тебя сопроводить меня до дома Видаля. Мы же не представлялись гвардейцами; я могу в этом поклясться, если будет нужно.

Лейтенант попытался улыбнуться, но было видно, что он озабочен.

— Вот увидишь, это ерунда. Просто формальности.

— Тоньино повесился? — спросил Лукас.

Гвардеец молча посмотрел на него, затем завел двигатель и выехал на дорогу.

— Ты сказал, что тело висело на дереве. Он покончил с собой?

Ногейра провел рукой по усам, словно не желая, чтобы слова вырвались из его рта. В зеркало заднего вида он наблюдал за Мануэлем.

— Офелия сказала, что труп аж черный, но очевидно, что парня сильно отделали. Лицо обезображено, однако одежда соответствует описанию, которое дала тетка Видаля, когда подавала заявление о его исчезновении. Все указывает на то, что Тоньино били, пока он не потерял сознание, а затем повесили. Точнее эксперт сможет сказать после вскрытия, но судя по состоянию тканей, юноша мог погибнуть в тот же день, когда исчез.

Писатель перехватил взгляд гвардейца в зеркале заднего вида и понял, на что намекает лейтенант.

— Тогда же, когда скончался Альваро. Оба преступления, должно быть, связаны.

— Не знаю, — засомневался Ногейра. — Предположим, Антонио нашел в кабинете дяди письмо Ортуньо, когда красил там стены. Едва бросив взгляд на документ, он сразу сообразил, что сможет выручить кругленькую сумму за такую информацию. Парень осознавал, что для маркиза и его брата эти сведения стоят куда больше трехсот тысяч евро. Тоньино позвонил Сантьяго и потребовал денег. Но не учел реакции Альваро. Твой муж примчался в монастырь разъяренный и потребовал объяснений у приора. Как только маркиз уехал, настоятель тут же направился к племяннику — возможно, чтобы вернуть письмо, но скорее всего, чтобы предупредить, чем все может обернуться. Когда я расспрашивал приора о Тоньино, меня удивило, что дядюшку совершенно не интересовало местонахождение парня. Возможно, потому, что он знал, где Антонио. Не забывайте, настоятель отрицал, что Альваро был в монастыре. А когда мы приперли его к стенке, придумал какую-то чушь про исповедь.

— Такого точно быть не могло, я ручаюсь, — подтвердил Лукас.

— Приор не казался особо обеспокоенным. Вероятно, потому, что уже решил проблему. Альваро убили, Тоньино, как теперь выяснилось, тоже. Возможно даже, что в один и тот же день.

— Неужели ты думаешь, что он так далеко зашел, чтобы сохранить в тайне случай тридцатилетней давности?

— Ты не представляешь себе, на что идут люди, лишь бы не предавать огласке куда менее серьезные проступки. Из того, что нам рассказал Ортуньо, становится ясно, что у приора есть возможность решать серьезные проблемы весьма кардинальными методами. Он не колеблясь обставил убийство Бердагера как суицид, скрыв тот факт, что в его церковно-приходской школе было совершено сексуальное насилие. Кроме того, у нас есть свидетель, утверждающий, что настоятель угрожал собственному племяннику. Марио сегодня рассказал нам, что приор приезжал к нему и пытался убедить держать рот на замке. Так насколько далеко он способен зайти, лишь бы защитить свое имя и свой монастырь? Мог ли настоятель отделать Тоньино и повесить его на дереве? Мог ли столкнуть автомобиль Альваро с дороги? Возможно, у нас недостаточно оснований, чтобы арестовать его, но мы знаем, что когда-то приор выдал убийство за суицид. Правда…

— Послушай, ему лет семьдесят, а может, и больше, — подал голос Лукас. — У него не то артрит, не то артроз, он невысокого роста и весит килограммов шестьдесят.

— Это верно, — согласился Ногейра. — Трудно представить, как он наносит Альваро удар ножом. И хотя Тоньино был довольно хлипким юношей, да еще и не в самой лучшей форме из-за наркотиков, слабо верится, что настоятель избил его до полусмерти, а потом еще умудрился повесить парня на дереве. Чтобы поднять человека с земли, нужны сноровка и физическая сила…

Мануэль не отрывал глаз от лица лейтенанта, отражавшегося в зеркале, и вдруг понял, что гвардеец избегает его взгляда.

— В любом случае все это лишь гипотезы, никаких доказательств у нас нет. Нужно дождаться результатов вскрытия Тоньино и отчета по сравнению краски с машины Альваро и пикапа из монастыря, — подытожил Ногейра.

— Ты забыл упомянуть еще об одном варианте, — вызывающе сказал писатель. — Что приор вообще не имеет к этому никакого отношения. А смерть Антонио — дело рук Альваро…

Слова, которые услышала Мей, ответив на звонок, теперь зазвучали как приговор: «У него есть доказательства, что ты убийца».

— Замолчи! — Лукас произнес это с таким отчаянием, что Мануэль закрыл рот. Но это не помешало ему представлять, как могли разворачиваться события. Невысказанные догадки теперь выглядели все более и более правдоподобными. Ортигоса поднял глаза и, встретившись взглядом с лейтенантом, понял, что тот думает о том же самом. Поэтому он продолжил:

— Альваро и Тоньино поссорились. Альваро был намного сильнее парня, он вполне мог избить Видаля и повесить его на дереве. Офелия сказала, что из-за раны на боку он постепенно истекал кровью, но, вероятно, успел сесть в автомобиль и проехать несколько километров… — В мозгу писателя снова зазвучали слова Вороны.

— Я не понимаю, как ты осмеливаешься даже допускать такую возможность, — возмутился священник, глядя на Мануэля.

— Если б мы говорили о том Альваро, которого я знал, я рассуждал бы точно так же, как ты. Но он оказался совершенно другим человеком. Боюсь представить себе, на что он способен.

— Поверить не могу! — сердито воскликнул Лукас.

— Я хорошо помню, о чем говорила старая маркиза.

— Я же предупреждал: она делает это, чтобы уколоть побольнее, посеять в твоей душе сомнения. А ты, как видно, позволил им зародиться, — парировал священник.

— А что она тебе сказала? — с любопытством поинтересовался лейтенант.

— Что Альваро унаследовал от отца склонность к жестокости, что родители не ошиблись и не сомневались в нем, потому что он уже доказал, на что способен.

— Ты думаешь, старуха имела в виду то, что случилось в школе?

— Есть кое-что еще, о чем я вам не рассказывал. Ногейра, помнишь, спустя несколько дней после похорон Альваро гвардейцы вернули мне его вещи. Среди них был мобильник, о существовании которого я не знал. Когда мы запросили детализацию звонков, то увидели, что один из них был совершен из телефона-автомата. Секретарь Альваро пояснила, что этот сотовый ее шеф использовал, чтобы решать все вопросы, связанные с родственниками. — Писатель посмотрел на гвардейца, и тот кивнул. — Но я не говорил тебе, что накануне приезда в Галисию Альваро позвонили на тот мобильник, а Мей взяла трубку и услышала следующее: «Ты так просто от него не отделаешься. У него есть доказательства, что ты убийца. И если ты ничего не предпримешь, он всем расскажет».

Лукас от злости чуть не подпрыгнул на своем сиденье.

— Поверить не могу! Ты считаешь Альваро преступником? Возможно, ты прав и никогда не знал своего мужа. Зато я хорошо его изучил и уверяю тебя, что он на такое не способен.

— Теперь я уверен, что звонил Сантьяго. Он находился в таком отчаянии, что каким-то образом раздобыл номер брата. Возможно, взял у Гриньяна. Когда юрист рассказывал мне о просьбе Сантьяго, то отметил, что тот спешил и был крайне взволнован. Подумайте только: «У него есть доказательства, что ты убийца»… Тоньино узнал обо всем и погиб — по мнению судмедэксперта, вполне вероятно, в день своего исчезновения. Именно тогда, когда в Галисию приехал Альваро, чтобы решить эту проблему. «Не смей мне угрожать».

Священник отчаянно тряс головой, отрицая такую вероятность, плотно сжав губы и демонстрируя полное несогласие и крайнюю степень негодования.

Мобильник Мануэля внезапно ожил. Писатель взглянул на экран — у него не было желания ни с кем говорить. Звонила Мей. Он молча выслушал ее и отключился. В салоне, словно предвестник бури, повисла гнетущая тишина. Ортигоса вдруг понял, что ему не хватает рядом мохнатого Кофейка.

Ногейра остановил машину на парковке у отеля, дождался, пока Мануэль и Лукас выйдут, и уехал. Он направился на место преступления.

Ни писатель, ни священник не нарушали тягостного молчания. Ортигоса направился к своему автомобилю, Лукас последовал за ним и спросил:

— Куда поедешь?

— В Ас Грилейрас. Можешь присоединиться или остаться здесь, а с меня хватит. Мне нужны ответы, и я хочу получить их немедленно.

Священник кивнул, обошел машину и забрался на пассажирское сиденье.

Славный и справедливый

День быстро угасал. Когда Мануэль и Лукас добрались до поместья, последние лучи заходящего солнца золотили фасад главного здания, из-за чего оно выглядело обманчиво гостеприимным. Приятели сразу же отправились на кухню, где, как и ожидали, нашли Эрминию и ее мужа, которые держались за руки и выглядели крайне обеспокоенными. Экономка с испуганным видом обернулась на звук шагов и бросилась в объятия Лукаса.

— Нет, пожалуйста, только не это! — воскликнула бедная женщина и разрыдалась. Ее тревога передалась писателю и священнику.

— Эрминия, что случилось? — растерялся Ортигоса.

— Как, вы не в курсе? Значит, вы пришли не из-за Сантьяго?

— А что с ним? — спросил Лукас, продолжая обнимать трясущуюся экономку и удивленно глядя на ничего не понимающего Мануэля.

Эрминия зарылась лицом в грудь священника, слезы потоком лились из ее глаз.

— Fillo, этот дом проклят! Они все погибнут, мои мальчики обречены…

Писатель повернулся к супругу экономки. Тот продолжал молча сидеть за столом с таким видом, будто его не касалось все происходящее. Или словно уже перестал чему-либо удивляться. Ортигоса напряг память, пытаясь вспомнить имя смотрителя.

— Дамиан, что случилось с Сантьяго?

— Его увезли на «Скорой». Катарина поехала с ним. Говорят, что маркиз выпил кучу таблеток. Если б не парнишка, не было бы уже нашего Сантьяго. Малыш пришел к нему в спальню и начал трясти, пытаясь разбудить.

— Самуэль?

Смотритель кивнул:

— Если б не мальчик, маркиз уже умер бы.

— Где сын Элисы? Как он?

Эрминия наконец отстранилась от священника и подала голос:

— С Самуэлем все хорошо, не волнуйся. Pobriño даже не понял, что произошло. А может, решил, что это новая игра… Он наверху, мама читает ему сказку.

Ортигоса подошел к столу и плюхнулся на стул. Казалось, весь мир вокруг рушится. Писатель постарался привести мысли в порядок. Он приехал сюда с намерением припереть Сантьяго к стенке и не отставать, пока тот не признается. Мануэль вспомнил, что как-то видел маркиза рыдающим в церкви. Возможно, тот страдал куда сильнее, чем казалось окружающим. До такой степени, что мучения стали невыносимыми.

Лукас подал голос:

— Что с ним случилось, Эрминия? Ты хорошо знаешь Сантьяго. Никто ни с того ни с сего не будет кончать жизнь самоубийством. Что-то должно было подтолкнуть его к этому.

Экономка плотно сжала губы. Скорбное выражение исчезло с ее лица, уступив место крайней степени презрения.

— Разумеется, я понимаю, что было причиной. Ничего не меняется. Эта ужасная женщина не успокоится, пока не похоронит всех своих детей. Можно подумать, что ей больно видеть их счастливыми. Она просто… — Эрминия поджала губы, а потом выплюнула: — …тварь! Вчера Катарина сообщила, что снова беременна. Вы же знаете, что у нее дважды случались выкидыши, поэтому Сантьяго особенно тщательно опекал жену. Они поужинали и пошли спать. Но старой ведьме не терпелось испортить всем хорошее настроение! — Экономка снова горько разрыдалась.

Дамиан слегка приподнял голову и безучастно посмотрел на жену.

Мануэль встал и, практически копируя поведение Эрминии несколько дней назад, когда она его утешала, взял экономку за руки и подвел к стулу, а сам устроился напротив, не выпуская ее ладони и внимательно слушая.

— Дело было сегодня утром. Мы с Саритой занялись уборкой в одной из комнат наверху и услышали, как они спорили. Ты же знаешь, что в покои старухи я не захожу, — гордо пояснила экономка. — А потом Сантьяго вышел от матери в слезах. Маркиза шла за ним до дверей и хохотала. Ее нисколько не смутило наше с Саритой присутствие — эта ведьма продолжала веселиться и издеваться над сыном, пока не услышала, что он хлопнул входной дверью. Я выглянула в окно и увидела, что Сантьяго вышел из конюшни с одной из лошадей. Он всегда отправляется прокатиться верхом, когда рассержен. Хотя сейчас ему не следовало бы этого делать, с гипсом-то…

— Ты знаешь, из-за чего они поссорились?

Экономка покачала головой.

— А когда Сантьяго принял таблетки?

— Меньше часа назад. Самуэль искал его, чтобы поиграть, и зашел в спальню. Нам повезло: малыш сказал матери, что дядя не просыпается.

— Эрминия, мы не были в курсе того, что произошло с маркизом. Знаю, ты любишь его, как сына. Мне жаль, что случилось такое несчастье, — серьезно сказал Мануэль.

Экономка слабо улыбнулась.

— Но я приехал кое о чем тебя спросить.

На лице Эрминии отразилось любопытство.

— Помнишь, ты мне недавно рассказывала, когда мы беседовали об Альваро, как его в двенадцать лет выставили из дома? Ты говорила, что в какой-то момент отношения между моим мужем и старым маркизом испортились окончательно…

Экономка отвела взгляд, а потом сказала:

— Не могу выделить определенное событие. Отец с сыном и так не ладили, а тут еще Альваро вылетел из школы… Старик был им очень недоволен.

— Да, это понятно, — терпеливо ответил писатель. — Но Альваро исключили тринадцатого декабря, а в мадридском пансионе он оказался двадцать третьего. Я проверил. Что-то должно было произойти в эти десять дней, чтобы ребенка оторвали от семейного очага в канун Рождества.

— Ничего особенного не случилось. — Эрминия встала и начала усердно греметь кастрюлями на плите.

— Я уверен: стряслось нечто серьезное, потому что подростка в срочном порядке отослали из Галисии. Старая маркиза об этом тоже упоминала. Если ты и правда любила Альваро, расскажи все без утайки. Не заставляй меня взбираться по лестнице в покои Вороны и требовать у нее объяснений. Уж она-то не преминет просветить меня в своей обычной жестокой манере.

Последние слова Ортигоса произнес, повысив голос, и экономка обернулась и испуганно смотрела на него. Затем поставила на место кастрюлю, вернулась за стол, сев на то же место, и заговорила, но очень тихо, словно с трудом выдавливая из себя слова. Мануэлю и Лукасу пришлось наклониться к ней, чтобы хоть что-то расслышать.

* * *

— Это было после того, как исключили Альваро, но еще до рождественских каникул. Я хорошо помню, потому что Сантьяго еще не вернулся домой. Старый маркиз отправился на охоту. Обычно он брал с собой среднего сына, потому что старшему это занятие не нравилось, да и Сантьяго был готов делать что угодно, лишь бы угодить отцу. Но в тот раз маркиз взял Альваро. Они вернулись в полдень и припарковались прямо под окнами кухни. Я хорошо помню огромный внедорожник с прицепом. Старик был очень зол: одна из собак в последнее время отказывалась его слушаться, и в тот раз из-за нее он вернулся ни с чем. Маркиз выпустил псов из прицепа, нашел того, который перестал повиноваться, и начал его лупить. Я выскочила из кухни: бедная животина так выла… я думала, хозяин ее убьет. Альваро подбежал к отцу и встал между ним и собакой. Старик поднял руку. Я думала, он даст сыну пощечину, но вместо этого маркиз подошел к машине, достал ружье и сунул его в руки Альваро.

— Этот пес не охотится, он ни на что не годен. Не хочешь, чтобы я бил его? Тогда пристрели эту тварь.

Альваро посмотрел на ствол, затем на собаку, а потом сказал отцу, что не станет.

— Как это нет? Живо! — приказал старик.

— Нет, — твердо ответил мой мальчик.

— Как хочешь. Либо ты его пристрелишь, либо я, — сказал маркиз, направляясь к сыну.

Тогда Альваро вскинул ружье и склонил голову, целясь в отца.

— Сказал же, не буду, — спокойно повторил он.

Я подняла голову и увидела, что Ворона наблюдает за мужем и сыном из окна. Остальные слуги тоже сбежались, услышав завывания пса. Я думала, что хозяина удар хватит. Он привык, что все ему подчинялись, а тут его старший отпрыск осмелился перечить, и это окончательно вывело старика из себя. А особенно унизительным было то, что все находившиеся в имении люди стали свидетелями этой сцены.

Зрители затаили дыхание, а маркиз и Альваро сверлили друг друга взглядом. Наконец старик расхохотался, и раскаты смеха, как до этого вой собаки, разнеслись по всему поместью:

— Ты пожалел псину, зато без колебаний готов пристрелить отца? Да, убийца?

Мы все прекрасно слышали, именно так хозяин назвал своего сына. Твой муж не опускал ни взгляда, ни оружия. Тогда маркиз повернулся и вошел в дом. Проходя мимо меня, он бросил:

— Я же говорил, Эрминия, этому мальчишке смелости не занимать, в отличие от многих.

Через два дня Альваро отослали в Мадрид. В тот же день старик вывез собаку из поместья и пристрелил ее. Но прежде дождался, чтобы сын уехал. Дамиан забрал труп пса и похоронил его. Возможно, ты решишь, что это все глупости, но я думаю, что маркиз на самом деле не на шутку испугался.

На этом экономка закончила свое повествование.

* * *

Лукас закрыл лицо руками. Мануэль, шумно дыша, спросил:

— Почему ты не хотела об этом рассказывать?

Эрминия указала на священника.

— Почему? Да потому, что понимала, какого рода мысли у вас зародятся. Альваро был славным и справедливым. Лучшим из тех, кого я знала.

Дамиан кивал в такт словам супруги, а она вдруг встала, подошла к двери, отделявшей кухню от лестницы, и рывком открыла ее. Их глазам предстала заплаканная Элиса, испуганно взиравшая на всю компанию.

— И давно ты тут стоишь? — спросил ошеломленный писатель.

— Достаточно долго, чтобы понять, что не я одна подозревала Альваро.

У Ортигосы внутри словно что-то перевернулось. Вот уже больше десяти дней он торчит в этих местах, так негостеприимно его встретивших — пасмурным небом, быстро уходящим летом и ощущением, что всю жизнь он прожил во лжи. Мануэль словно шел по пустыне, и каждое открытие приносило новые унижения и боль. Он почти смирился, что его обманули, предали. Закрылся от всех, опустил руки и постоянно ожидал, что кто-то вытащит спрятанные в шкафу скелеты на всеобщее обозрение. Стоило ему начать узнавать человека, которого он некогда любил, найти оправдание его поступкам, как на свет появлялся очередной скелет, снова лишая Ортигосу надежды.

Альваро, как Гензель, оставил для него след из хлебных крошек. Но часть из них сожрали крысы, еще часть склевали птицы, а остальные размокли под дождем и впитались в матушку-землю. Однако, со свойственной ему энергичностью и упертостью, Альваро снабдил Мануэля сотней — нет, даже тысячей подсказок. И одна из них, самая важная, должна была стать ключом к разгадке тайны.

Долгие годы Мануэль был просто идиотом, пялящимся на море. Устраивать свои дела и решать проблемы он предоставил Альваро. И тот делал то, к чему привык с двенадцати лет, когда взял на себя ответственность и защитил брата, пережившего настоящий кошмар. Вот только родители презирали сына и отреклись от него.

Он, Мануэль, больше не будет отрешенным глупцом. И никому не позволит плохо говорить об Альваро, даже если ему придется свернуть им всем шеи.

— Элиса, лучше молчи, — предостерег Ортигоса.

— Клянусь тебе, я не хотела так думать, я гнала эти мысли…

— Но?..

— Но я слышала слова маркизы в день смерти ее мужа, когда Фран сотрясался от рыданий у кровати отца. Старуха даже в одной комнате с ними не могла находиться.

Эрминия с мрачным видом кивнула, тогда как молодая женщина продолжала:

— Фран не внимал нашим словам и ни на секунду не отходил от покойного, не отпускал его руки. Я была измотана и отправилась спать, тогда-то и услышала этот разговор. Альваро стоял у окна и смотрел на сад, а мать ему сказала: «Теперь ты главный в нашей семье. Нужно решить проблему с твоим недоумком-братцем и его беременной потаскухой».

— А он что?

— А он сказал: «Я знаю, что нужно делать».

— Это ни о чем не говорит, — парировал Лукас.

Элиса продолжала:

— На следующий день после похорон Фран отказался идти в дом. Он выгнал нас всех с кладбища. Было очень холодно, собирался дождь. Я вернулась в особняк, поднялась в нашу комнату и наблюдала за женихом из окна. Он сидел у могилы, рядом с кучей земли, которой могильщик засыпал яму. Мне было очень тревожно, я не знала, что делать и к кому обратиться. Фран не просто скорбел, он словно сошел с ума, потерял голову. Затем я увидела Альваро. Он подошел к брату, сел рядом и долго с ним разговаривал. Когда начался ливень, они вместе пошли в церковь. До этого никто не мог уговорить Франа сдвинуться с места, поэтому я была тронута увиденным.

— А теперь твое мнение изменилось?

— Не знаю, Мануэль. Фигура Альваро окутана мраком. И эта история, которую только что рассказала Эрминия…

— И что? — взорвался Ортигоса. — Ребенок отказался стрелять в собаку. Господи боже мой! Да это только говорит в его пользу, он был еще мальчишкой.

— Он целился в отца из ружья, — печально возразила Элиса. — Маркиз назвал сына убийцей и так боялся его, что отослал из Галисии. Мать просила Альваро решить проблему с братом, потому что тот стал обузой. Вы ведь сами уверены, что Фран не совершал самоубийства, — подвела итог девушка, глядя на Лукаса и Мануэля.

— Ты ищешь связь там, где ее нет, — раздраженно возразил писатель.

— Почему тогда ты спрашивал меня, видела ли я твоего мужа той ночью?

Ортигоса заметил, что Эрминия вздрогнула: ей он задавал тот же вопрос.

Лукас поднял руку, словно прося слова.

— Потому что я думал, будто в церковь входил Альваро. На самом деле я видел его куртку и того, кто ее надел. И это еще ни о чем не говорит. Куртка обычно висела на гвоздике в конюшне. Ты сама сказала, что ночь была холодной, поэтому кто угодно мог взять ее и пойти в церковь. Кстати, — добавил священник многозначительно, — похоже, что все вы собирались навестить Франа, каждый в определенное время, и были в храме. Или, во всяком случае, где-то поблизости.

Женщины промолчали и только склонили головы.

Мануэль ощутил, как внутри него закипает ярость. Повисшее молчание напоминало затишье перед грозой. Он практически слышал, как мысли собравшихся на кухне искрят от подозрений. По очереди взглянул в лицо каждому. Дамиан в дорогой некогда кепке, которую много лет назад ему подарил хозяин, сидел, предусмотрительно опустив взгляд и всем своим видом демонстрируя сдержанность человека, много лет служившего богатым господам. Заплаканная Эрминия вела себя в точности как мать, которая всегда на стороне своих детей. Испуганная и растерянная Элиса хотела, чтобы решение за нее приняли другие.

Ортигоса вскочил на ноги, в три прыжка пересек кухню и помчался к лестнице.

— Ты куда? Что ты задумал? Мануэль!

Писатель быстро бежал наверх, а вслед ему доносились крики. Он свернул в темный коридор, куда выходили массивные двери, остановился у последней и громко постучал — в точности как гвардейцы, — требуя, чтобы его впустили без промедления.

Ему открыла маркиза собственной персоной.

— Сеньор Ортигоса, я была уверена, что больше не увижу вас здесь. Похоже, я недостаточно ясно выразилась.

В покоях старухи работал телевизор. Сиделка занимала то же самое кресло, что и в прошлый раз, — видимо, ее привычное место. Она бросила на Мануэля беглый взгляд, каким награждают незваных гостей. Писатель даже обрадовался, что маркиза не предложила ему войти.

— Похоже на то, — ответил Ортигоса, разглядывая Ворону, слушавшую его со скучающим видом, слегка склонив голову набок.

— И что вам угодно? — раздраженно спросила она.

— Вы утверждали, что ваш супруг не ошибся, сделав наследником Альваро. Старший сын отлично справился со своей ролью.

Старуха прикрыла глаза и пожала плечами, дав понять, что это очевидно.

— Почему вы выгнали двенадцатилетнего мальчика из дома? — полюбопытствовал писатель.

— Потому что он был убийцей, — холодно ответила маркиза.

— Это неправда, — возразил Мануэль.

Старуха с досадой поморщилась, словно участвовала в спектакле и прекрасно знала, чем он закончится. Она оперлась о дверь, увидела за спиной Ортигосы группу людей, столпившихся в конце коридора, и улыбнулась.

— Не притворяйтесь. Настоятель звонил мне вчера. Вы не очистили историю поисковых запросов на компьютере. И прекрасно знаете: Альваро хладнокровно задушил того монаха.

Писатель почувствовал, что закипает. Очень тихо, чтобы не услышали остальные, он произнес:

— Вы знали о том, что случилось, и, несмотря на это, наказали старшего сына и не забрали из школы младшего, сделав вид, будто ничего и не произошло?

— А произошло то, что Альваро убил монаха, хорошего человека, которому Господь предназначил учить детей.

— Этот «хороший человек», как вы выразились, был монстром, он насиловал несовершеннолетних. Альваро просто хотел защитить брата. А вы продали его за жалкий клочок земли!

— Договор, который подписал маркиз, никак не связан со случаем в учебном заведении.

— Неужели? Вы оставили Сантьяго в той же школе, которая превратилась для него в ад, и оторвали Альваро от дома, приговорив его к жизни вдали от родных. Такую цену он заплатил за то, что спас младшего брата от извращенца.

Со смесью скуки и нетерпения на лице старуха качала головой, отрицая каждое сказанное Мануэлем слово, затем обернулась и бросила взгляд на экран телевизора.

— Весьма патетично, вот только мой старший сын вел себя не как двенадцатилетний ребенок. Он неправильно трактовал происходящее. У детей слишком живое воображение. Альваро не позвал на помощь взрослых, не закричал, не ударил монаха. А вместо этого подошел сзади, накинул служителю на шею ремень и затягивал его, пока тот не задохнулся. Вы когда-нибудь думали, каково это — умереть вот так? И, словно этого было недостаточно, неделю спустя ваш благоверный чуть не прикончил своего отца.

— Он просто отказался стрелять в собаку, — с отвращением произнес Ортигоса.

— Мы отослали Альваро из дома, потому что он был убийцей, — сказала маркиза, давая понять, что разговор окончен. Она выпрямилась и хотела было захлопнуть дверь.

— Почему же спустя много лет вы снова вспомнили о сыне?

Старуха подняла брови, словно писатель спросил нечто нелепое.

— По той же причине. Мы знали, что произойдет. Как только мой муж умер, все начало разваливаться. А Альваро привел семейные дела в порядок. И я говорю не только про бизнес, хотя в этом плане у меня претензий к сыну нет.

— И что же он сделал? По вашему мнению?

Маркиза склонила голову набок:

— Я видела, как сын подошел к могиле отца и убедил Франа перестать ломать комедию и удалиться в церковь. Альваро решил эту проблему.

Слушая Ворону, Мануэль в изумлении качал головой. Эта женщина перешла все границы в своей бездушности. Об ужасных трагедиях она рассказывала так спокойно, словно давала поручения прислуге.

— Думаете, Альваро убил своего брата? Все это время вы так считали? Что он сделал это ради того, чтобы избавить вас от обузы? Вы совершенно не знали сына, вы и понятия не имеете, какой Альваро на самом деле, — произнес Ортигоса, не скрывая своего презрения.

— А вы его знали? — уничижительно ответила старуха. — Поэтому бродите здесь как неприкаянный и собираете по крупицам информацию, чтобы понять, что представлял собой ваш муж?

Слова маркизы неприятно удивили писателя, напомнив его собственные мысли о Гензеле и хлебных крошках. Лукас оказался прав: эта женщина была не просто бездушной эгоисткой. Она нутром чуяла человеческие слабости и била по больному. Словно в ответ на мысли Мануэля, старуха произнесла:

— Послушайте, сеньор Ортигоса. Я всю жизнь наблюдала за людьми и знаю, что у каждого есть уязвимое место. Возможно, вы кого-то и обманете своим негодующим видом, но только не меня. Ведь в глубине души вы и сами знаете, что представлял собой Альваро.

Писатель не нашелся, что ответить, и молча смотрел на Ворону. Ее проницательность его пугала, и он был взбешен, что позволил манипулировать собой. Маркиза любого заставляла чувствовать себя ребенком на приеме у королевы. Он поднялся наверх с намерением вытрясти из нее всю правду. А она, как и в прошлый раз, жестоко швырнула ее Мануэлю в лицо. И все-таки возразить ему было нечего.

Старуха захлопнула дверь у него перед носом, и еще несколько минут Ортигоса стоял в темноте и ощущал запах мебельной полироли. Спиной он чувствовал взгляды тех, кто стоял в другом конце коридора. Наконец повернулся — и увидел, что Элиса плачет, обняв Эрминию. Лукас стоял против света, и Мануэль не мог разглядеть выражения его лица, но по позе священника понял, что тот тоже слышал слова Вороны. Ортигоса направился в ту сторону, когда одна из дверей, выходящих в коридор, открылась и свет упал на застланный ковром пол. Сначала писатель увидел пару босых ножек, а потом уже улыбку ребенка. На Мануэля нахлынула такая любовь и нежность, что он остановился, не в силах сделать больше ни шагу.

— Дядя! — ликующе воскликнул мальчик.

Ортигоса опустился на колени, и малыш его обнял, болтая обо всем подряд. Писатель не понимал и половины из того, что говорил Самуэль, но послушно кивал, а по лицу его струились слезы.

— Дядя, не плачь, — сказал мальчик, вытирая щеки Мануэля своей ладошкой.

Ортигоса поднялся на ноги, взял малыша за руку и подошел к ожидавшей у лестницы группе. Элиса бросилась обнимать его, причитая:

— Мне так жаль, мне так жаль…

У писателя даже не было сил реагировать. Он посмотрел на Лукаса, который внимательно наблюдал за ним, стоя чуть позади. Взгляд священника был полон решимости. Позже Мануэль будет за это благодарен, но сейчас это стало последней каплей. Ортигоса отвел глаза.

— Дядя, ты уже уходишь? — спросил Самуэль.

Писатель растерянно посмотрел в лицо мальчику и ответил:

— Да, мне пора.

— Тогда я с тобой! — решительно заявил малыш. — Мама, я хочу пойти с дядей…

И в эту секунду Мануэль понял, почему Альваро не отказался от наследства, почему заботился об этих людях. Он взглянул на Элису, а потом обернулся в сторону двери в конце темного коридора и сказал:

— Собирайте вещи. Вы двое здесь не останетесь.

* * *

Мануэль шел через парковку перед отелем — ему удалось приткнуться лишь в конце длинного ряда автомобилей. В баре собралось немало местных жителей, чтобы посмотреть первый футбольный матч сезона. Наверное, поэтому Лукас предпочел подождать в машине.

Подойдя к своему «БМВ», писатель увидел священника. Тот откинулся на пассажирском сиденье и впервые с момента приезда Ортигосы в Галисию казался уставшим и сломленным. Мануэля трогала непоколебимая вера Лукаса в своего друга Альваро даже в те моменты, когда самого писателя одолевали сомнения. Похоже, твердость убеждений священника выходила за рамки религиозных вопросов.

Лукас сидел с закрытыми глазами, сложив ладони вместе; его обычно спокойное лицо исказилось, выдавая страдания. Мануэль замешкался, не решаясь прерывать молитву.

Уйдя с головой в собственные переживания, он погрузился в водоворот эмоций и совершенно забыл о тех, кто его окружал. И только умоляющий голосок Самуэля напомнил Ортигосе, что страдает не он один. И вот теперь писатель стал свидетелем терзаний человека, которому стыдился смотреть в глаза, считая того непоколебимым. Нахмуренный лоб и плотно сжатые губы Лукаса свидетельствовали о тяжести, с которой священник переносил выдвинутые против Альваро обвинения. Они не возвращались к теме развращения малолетних, так часто связанной со служителями церкви. Однако ни один порядочный человек не смог бы остаться к ней равнодушным. Священник наверняка винил себя за то, что не обратил должного внимания на душевное состояние Сантьяго.

Хуже всего было то, что Альваро, всегда предельно честный, держал эту страшную тайну в себе. И это порождало новые вопросы. О чем еще он умалчивал? На что был способен?

Лукас перекрестился и открыл глаза. Увидев Мануэля, улыбнулся и поманил его.

— Ну как они? — спросил он, когда Ортигоса сел за руль.

— Малыш очень доволен и, кажется, чересчур восторженно реагирует. Элиса сказала, что Самуэль впервые ночует не в поместье. Она думает, что сынишку будет трудно уложить.

— Неужели он никогда не покидал имения? Они никуда не ездили в отпуск, не проводили выходные в Аросе? Старая маркиза уезжает туда на весь июнь и июль.

— Нет. После смерти Франа Элиса засела в родовом гнезде жениха. — Мануэль замолчал, вспомнив, с какой печалью и нежностью она гладила крест на могиле младшего из трех братьев. — Она сказала мне, что не покинет эти места до тех пор, пока не узнает правду. — Писатель грустно взглянул на Лукаса. — В какой-то момент я даже подумал, что она одержима, застряла на стадии отрицания случившегося горя… Но теперь я понял: Элиса на самом деле всегда была уверена в своей правоте. Ведь она знала Франа лучше всех. («Как я знал Альваро», — тут же вклинился внутренний голос.) Сейчас Элиса успокоилась. Им дали номер рядом с моим. Конечно, обстановка здесь не такая шикарная, как в имении, но их все устраивает. Завтра что-нибудь придумаем.

Лукас многозначительно посмотрел на Ортигосу.

— Между тобой, Элисой и Самуэлем с самого начала установилась особая связь.

— Полагаю, мы с ней похожи. Посторонние люди, которые появились не в самое благоприятное время. Чужаки, которых едва терпят и никогда не примут в семью, — задумчиво сказал Мануэль и вдруг осознал, что повторяет слова Вороны. — Но главным образом я делаю это из-за Самуэля. Он… Не могу объяснить, но чувствую себя так, словно он мой собственный ребенок. Он сразу принял меня и даже как будто ожидал моего появления. А какой он смышленый! Иногда я поражаюсь тому, что говорит этот малыш.

Священник взял писателя за подбородок и внимательно посмотрел ему в лицо. Мануэль, смеясь, отвел его руку.

— Понимаешь, о чем я? Этот карапуз теперь может веревки из меня вить.

— Да, он прелестный. И не по возрасту развитый. Но это объяснимо, ведь он вырос в имении среди взрослых. Других детей в округе не было. К тому же он никогда не знал отца…

— Эрминия выразилась точно так же. Она считает, что подобное воспитание ребенку не на пользу.

— А что именно она сказала? — с беспокойством спросил Лукас.

— Да ничего особенного, — отмахнулся Ортигоса. — Ей кажется, что так и получаются странные взрослые.

— Экономка принимает все слишком близко к сердцу, — резко парировал священник. — Она желает всем добра, но порой действует ошибочно.

— О чем это ты? — заинтересовался писатель.

Его собеседник тяжело вздохнул:

— Во время одного из последних визитов она просила, чтобы я «присмотрел» за Самуэлем.

На лице Мануэля отразилось замешательство.

— В смысле как священник, — пояснил Лукас. — На этот раз я вынужден признать, что ты был прав. В этом регионе традиции настолько сильны, что могут соперничать с верой в Бога.

— Неужели Эрминия заметила в поведении мальчика нечто странное?

— Она взрослая женщина, выросшая в другое время, и порой просто не знает, как реагировать на совершенно нормальные вещи.

Ортигоса замотал головой, силясь привести мысли в порядок.

— Погоди минутку, я совсем запутался. Хозяйка отеля рассказывала мне, что одну девочку, дочку ее племянника, посещали духи. И чтобы избавиться от них, родители привели малышку в храм. Эту историю я услышал, когда спросил, практикуют ли в этих местах экзорцизм.

Священник немного помедлил, а затем осторожно сказал:

— Не знаю, стоит ли обсуждать с тобой эту тему.

— Потому что я атеист?

Лукас молчал.

— Когда-то я верил…

— До того, как умерла твоя сестра.

Мануэль в изумлении уставился на собеседника. Тема была запретной, и он никогда не упоминал об этом ни во время интервью, ни в биографии.

— Откуда ты знаешь?

— Альваро рассказывал. Как ты понимаешь, он часто о тебе говорил.

«Альваро».

— Я могу и с атеистом беседовать, это не принципиально. Но ты злишься на Господа, Мануэль. Я тебя не осуждаю, но эту проблему ты должен решить сам.

Писатель улыбнулся и покачал головой.

— Что за пластинку ты завел, священник? Мы ведь так хорошо общались.

Лукас невозмутимо смотрел на Ортигосу оценивающим взглядом.

— Твоя хозяйка не соврала. Я довольно часто наблюдаю такие случаи. Иногда происходит именно то, что нам кажется.

— Значит, девочку «посещали духи»?

— Нет. Они ею овладели.

Мануэль почувствовал, как по спине побежали мурашки, но не подал виду.

— И теперь Эрминия подозревает, что с Самуэлем произошло нечто подобное?

— От этого страдают миллионы детей по всему миру. У мальчика невероятно развито воображение, постоянное общение способствует этому. И он уже читает. Если у ребенка нет компании ровесников, неудивительно, что он начинает общаться с воображаемыми друзьями.

— Так вот в чем дело? Самуэль придумал себе приятеля? У меня тоже такой был, примерно с шести и до восьми лет.

— Да, дети таким образом заполняют пустоту. В твоем случае — возникшую после смерти родителей. Что касается сына Элисы, то он словно живет в пустыне. Я не раз видел, как он с кем-то будто бы разговаривает, смеется и кивает в ответ. Как я уже говорил, Эрминия — хорошая женщина, но зря волнуется. В данном случае она ошибается.

Писатель пытался переварить то, что только что услышал.

— Боже мой! Чем больше я узнаю об Ас Грилейрас, тем более зловещим мне кажется это место. Теперь я совершенно уверен, что Элисе с сыном нельзя там оставаться, особенно после того, что я узнал сегодня. Поступок Альваро, просьба его матери «разобраться» с братом… Подумать только, все это время невеста Франа жила с мыслью, что мой муж выполнил волю Вороны!

Лукас энергично закивал:

— Я много об этом думал. Полагаю, нам стоит обсудить произошедшее сегодня.

— О чем конкретно ты говоришь? — насторожился Ортигоса.

Священник шумно выдохнул и решительно сказал:

— Обо всем, Мануэль. О рассказе Ортуньо, о намеках этой ужасной женщины. Думаю, нам необходимо отделить факты от домыслов и грубых инсинуаций. Я тебя слушаю, и создается впечатление, будто ты готов поверить всему, что говорят об Альваро. Словно… Прости, но, кажется, ты принимаешь любые слова на веру.

— Ты сомневаешься, что Марио рассказал нам правду?

Лукас глубоко вздохнул и на секунду закрыл глаза, а затем произнес:

— К сожалению, я верю каждому его слову. — Он помолчал. — Как и в историю Эрминии. Но есть и другие случаи. Люди могут наговорить что угодно из недобрых побуждений.

В ответ писатель промолчал, пожал плечами и закусил губу.

— Мануэль, не позволяй старухе манипулировать собой, держи ее на расстоянии. Ты добровольно принимаешь яд, от которого тебе становится лишь хуже.

Ортигоса неохотно кивнул:

— Мне нет необходимости искать отраву, она уже внутри меня. Сначала я этого не понимал, но с каждым открытием ужасная картина проясняется. Я понял, почему Альваро был не до конца откровенен со мной. Я сам виноват. Отстранился от всего и позволил ему заботиться о себе, превратился в живущего иллюзиями идиота. Неправильно было бы винить только другую сторону. И не маркиза посеяла во мне сомнения — они проросли сами, когда я понял, что знаю далеко не все, хотя сам закрывал на это глаза. Мы просто трусы, и Альваро это понимал. И стал заботиться обо мне, как и о своих родных.

Лукас выпрямился и повернулся к писателю, отчаянно жестикулируя.

— Да нет же, прекрати заниматься самобичеванием. Прекрати. Где тот смельчак, который взлетел вверх по лестнице и начал колотить в дверь старухи? Который возмутился, когда Элиса делилась своими подозрениями насчет Альваро? Который с жаром защищал Альваро и говорил, что тот был всего лишь ребенком и отказался стрелять в собаку, а еще защищал своего брата?

Ортигоса согласно кивнул.

— Вот где истина, Мануэль. Неважно, что говорят другие. Мы же с тобой знаем, каким на самом деле был Альваро. Правда?

Писатель молча посмотрел на собеседника и сделал глубокий вдох.

— Он не убийца. То, что мы узнали сегодня, только укрепило мою уверенность в этом. Будучи еще ребенком, Альваро собрал всю свою смелость, чтобы защитить брата от насильника. Это обошлось ему очень дорого. Всю жизнь он нес этот груз, который стал еще тяжелее из-за презрения родных. Такой человек не станет убивать ни собственного брата, ни шантажиста. Он встретится с врагом лицом к лицу.

Слеза скатилась по щеке Ортигосы. Он сердито вытер ее резким движением и прошептал:

— Ты прав.

— Посмотри мне в глаза и скажи, что не веришь этим домыслам, — твердо произнес Лукас.

Мануэль поднял голову и, встретившись взглядом со священником, произнес:

— Нет, не верю.

* * *

Рядом остановился автомобиль Ногейры. Лейтенант вышел, закрыл дверь, достал сигареты и закурил, дожидаясь, пока священник и писатель выйдут из машины.

— Какие новости? — нетерпеливо спросил Лукас.

— Все лучше, чем я ожидал. Можешь не волноваться, — гвардеец повернулся к Мануэлю, — смерть Видаля не связана с нашим расследованием. По крайней мере, напрямую. История куда более древняя. — Ногейра глубоко затянулся. — Речь о гибели Франсиско Муньиса де Давилы.

— Что? — переспросил удивленный священник, поворачиваясь к Ортигосе.

Лейтенант с мрачным видом кивнул.

— Мануэль, помнишь, как я рассказывал про расследование? Нам показалось странным, что Фран, будучи в состоянии наркотического опьянения, закрыл дверь церкви, когда отправился на могилу отца. Ключ так и не нашли. И мы пришли к выводу, что кто-то по ошибке унес его, после того как запер храм.

Писатель кивнул.

— Так вот, сегодня мы нашли пропажу.

Вне клетки

Ногейра пару раз затянулся, выпустил дым и недовольно щелкнул языком.

— Меня позвали, чтобы я подтвердил, тот ли это ключ. Хотя нужды в этом не было, потому что я составил подробное описание: серебряный, длина двенадцать сантиметров, на головке инициалы Франа, окруженные одиннадцатью маленькими изумрудами. Его нашли, когда осматривали труп Тоньино, и кто-то из коллег вспомнил, что я упоминал про эту вещицу.

— Это точно он?

— Вне всяких сомнений. В деле сохранились фотографии, которые мы получили от страховой компании.

— Но как этот ключ попал к Видалю?

— Хороший вопрос… Дело о смерти Франа будет пересмотрено — ведь известно, что Тоньино продавал ему наркотики. К тому же Эрминия утверждала, что видела его той ночью в поместье. Гвардия считает, что Видаль мог быть вместе с младшим сыном маркиза в момент смерти последнего. Они выдвинули версию, что он мог принести Франу наркотики, что звучит правдоподобно, а потом оттащить его труп на могилу отца, закрыть церковь и забрать ключ, — пояснил лейтенант без особого энтузиазма.

— Это совпадает с твоими умозаключениями, — сказал Мануэль. — Что сын маркиза пришел на кладбище не сам, а его притащили. Ты был прав.

— Да, я был прав, — повторил гвардеец, продолжая курить. Но голос его звучал как-то неубедительно.

— Что-то ты не особо доволен, — заметил Лукас.

— Так и есть. — Ногейра яростно швырнул окурок в лужу, раздалось шипение. — Зачем этому придурку утруждаться и тащить труп Франа на кладбище, рискуя быть замеченным? Если уж случилась передозировка, почему бы не оставить покойника в церкви?

— Да, что-то тут не сходится, — согласился писатель. — Хотя ключ Видаль действительно мог взять. Я слышал, что из храма уже не раз пропадали ценные вещи.

— Вот как? — удивился лейтенант. — Я не знал.

— Гриньян мне рассказал. Похитили старинные серебряные канделябры, весьма ценные. Но дверь не была взломана.

Гвардеец нахмурился и напряг память.

— Не припоминаю, чтобы в Ас Грилейрас по этому поводу проводилось какое-нибудь расследование. Было бы неплохо заглянуть в церковь имения и проверить, не пропало ли что-то еще.

— Но зачем Тоньино этот ключ, если после смерти Франа уже прошло три года? Как-то нелогично. Может быть, его подбросили, чтобы перевести стрелки на Видаля?

— Только в чем его можно обвинить? — Ногейра пожал плечами. — Расследование прекращено, дело закрыто. Не было ни подозреваемых, ни обвиняемых. А теперь Антонио мертв, Альваро тоже погиб… Кому и зачем понадобилось бы подсовывать Тоньино ключ? Нет, должна быть какая-то другая причина, по которой Видаль имел его при себе, да еще в день смерти.

Лейтенант достал из пачки очередную сигарету, долго ее рассматривал, словно надеялся прочитать ответ, а потом закурил. Выглядел он очень уставшим.

Лукас посмотрел на Мануэля, а затем выдал:

— Сегодня мы узнали много нового в Ас Грилейрас.

Ортигоса кивнул.

Священник вкратце рассказал о том, как Сантьяго очутился в больнице, о чем они беседовали с Эрминией и что видели Элиса и Ворона в ту ночь, когда умер Фран. Гвардеец слушал с бесстрастным лицом, а затем посмотрел на писателя.

— Значит, девушка и малыш теперь с тобой?

Мануэль снова кивнул.

— Я уже много лет работаю в Гвардии и по опыту знаю, что люди часто ошибочно трактуют то, что видят. Возьмем, к примеру, Элису. Сначала она решила, что, уведя Франа в церковь, Альваро проявил заботу о брате. Но позже приписала этот поступок злодейским намерениям.

Лукас тут же согласился:

— Вот и я о том же. Нужно отличать факты от домыслов.

— Точно, — сказал Ногейра. — Сейчас действия Альваро кажутся нам подозрительными, но то же самое можно сказать и о настоятеле. По глупости он мог вляпаться во что-то нехорошее. Когда я беседовал с приором о пропавшем племяннике, то заметил, что дядя не проявлял особого интереса. Словно и не ждал, что парень вернется, или ему вообще было наплевать, что с ним. Возможно, он не имеет отношения к смерти Тоньино, но очевидно, что судьба юноши волнует его куда меньше, чем то, что он пытается скрыть. Не будем забывать, что из заключения, написанного Ортуньо в ту зловещую ночь, следует, что настоятель напрямую связан с двумя серьезными преступлениями: убийством и сексуальным насилием в отношении несовершеннолетнего. Прознай об этом СМИ, это стало бы сенсацией…

— Похоже, приор о чем-то умалчивает, — сделал вывод Лукас.

— Скорее всего, — ответил Ногейра. — По крайней мере, в данный момент. Но, возможно, мы выясним это в ходе расследования.

— Мы? Или ты? — Внезапно разозлившись, Ортигоса вскинул голову.

— Мануэль, я прежде всего гвардеец, хоть и бывший. И я предупреждал тебя, что в нашей работе часто всплывают весьма нелицеприятные вещи.

— Но мы намеревались узнать, кто убил моего мужа, а не… не копаться во всем этом, — с отвращением заметил писатель.

— Да, но, возможно, все намного проще, хотя и куда печальнее. Я знаю, как рассуждают стражи порядка. Тоньино нашел медицинское заключение и начал шантажировать Альваро. Тот приехал в монастырь, так как понимал, что информация могла храниться только там. Затем ему удалось вычислить, где живет Видаль, — скорее всего, он проследил за настоятелем. Альваро и Антонио подрались, и в пылу ссоры первый случайно убил второго, а затем повесил его на дереве, желая выдать несчастный случай за суицид.

— Но кто убил Альваро?

— Антонио мог пырнуть его ножом. Альваро проехал несколько километров, вылетел с трассы и умер.

— Я склонен подозревать скорее настоятеля, чем Альваро, — вмешался Лукас. — Приор приехал к племяннику домой, затем дождался, когда тот выйдет, проследил за парнем, покончил с ним и повесил на дереве. Настоятель уже не впервые выдает убийство за суицид. Затем он отправился к Альваро, они повздорили. Приор пырнул его ножом, а потом столкнул его автомобиль с дороги.

— Не сходится, — ответил Ортигоса, качая головой. — Ни Альваро, ни настоятелю огласка того давнего преступления не была на руку. Зачем приору все усложнять и убивать Альваро? Достаточно было устранить Тоньино.

— А ключ? Как объяснить его появление? — поинтересовался Лукас.

— Я уже говорил, что он вообще выпадает из картины. Какой смысл привлекать внимание к старому забытому делу, классифицированному как смерть в результате передозировки или суицид?

— Но ведь Элиса до сих пор убеждена, что все было не так, — возразил священник.

— Родственники всегда так думают. Им проще смириться с мыслью, что близкого человека убили, чем верить в то, что он самостоятельно лишил себя жизни. Но на мнение членов семьи мало кто обращает внимание.

— Я ровным счетом ничего не понимаю, — устало сказал писатель. В полном отчаянии он отвернулся и уставился в темноту.

— Послушайте! — начал Ногейра. — Мануэль!

Тот повернулся к остальным.

— Давайте не будем заниматься домыслами, пока не придут результаты вскрытия. Как только Офелия закончит, то сразу даст мне знать. Тогда у нас будут какие-то факты, опираясь на которые мы сможем выстроить гипотезу. А пустые разговоры ничего нам не дадут.

Ортигоса угрюмо посмотрел на лейтенанта:

— Ты сообщишь мне, когда узнаешь?

— Даю слово. А сейчас иди в свой номер, — гвардеец бросил взгляд в сторону отеля, — и постарайся хоть немного отдохнуть. Что бы ни показало вскрытие, завтра нас ждет длинный день. Послушай моего совета, Мануэль: ложись спать.

Писатель покорно кивнул и сделал было несколько шагов в сторону входа, но остановился и нерешительно обернулся.

— Мне нужно забрать собаку.

— Пусть сегодня переночует у нас.

Ортигоса и Лукас обменялись улыбками.

— Смотри, привяжешься к этой дворняге, — пошутил священник.

— Ну вот еще! — воскликнул лейтенант и, оглядев парковку, понизил голос: — Просто уже поздно. Полагаю, пес уже спит в обнимку с дочкой…

Мануэль, улыбаясь, повернулся и пошел в сторону отеля, подняв руку в знак прощания. Ногейра и Лукас молчали и не сводили с него взгляда, пока дверь за писателем не закрылась. Тогда гвардеец посмотрел на священника.

— Что скажешь по поводу попытки суицида Сантьяго?

Лукас тяжело вздохнул:

— Он долго терпел и наконец не выдержал. Полагаю, появление шантажиста привело его в ужас. Секрет, который нынешний маркиз так тщательно охранял всю жизнь, мог стать достоянием общественности. Видимо, Сантьяго был очень напуган. Он обратился к брату, который всегда его защищал. Но теперь Альваро мертв. В последние дни напряжение нарастало. Маркиз поссорился с Мануэлем и с женой, был подавлен. Он тяжело переживал смерть Франа, а теперь вот еще и Альваро… Несколько дней назад Ортигоса видел, как Сантьяго рыдал в церкви. Эрминия утверждает, что средний де Давила плакал и в тот день, когда решил покончить с собой. Стычки с матерью его добили. Экономка не слышала, о чем они говорили, но старуха смеялась над сыном, а до этого унижала его в присутствии Мануэля… Полагаю, Сантьяго просто не выдержал.

Лейтенант внимательно слушал и кивал.

— Нынешний маркиз исповедуется тебе? — спросил он, пристально глядя на священника.

— К чему ты клонишь?

— Это очень набожная семья, так ведь? У них даже есть собственная церковь и свой служитель…

— Даже не думай, — очень серьезно предупредил Лукас.

— Да ладно, расслабься! — Гвардейца позабавила такая реакция собеседника. — Я всего лишь хотел сказать, что после попытки самоубийства Сантьяго наверняка захочет примириться с Господом. Так что твое появление в больнице не вызовет подозрений. Я всего лишь хочу знать, действительно ли на маркиза слишком многое навалилось, или, может быть, какое-то происшествие стало последней каплей. Интересно, что такого могла сказать старая маркиза, чтобы он так расстроился?

— Я хотел навестить Сантьяго завтра утром. Но ты же знаешь, если он мне расскажет что-то во время исповеди…

— Да понял я, — небрежно бросил Ногейра.

— Наверное, маркиз кажется тебе недоумком, — продолжал Лукас, — но, думаю, мы были к нему несправедливы. Теперь мы знаем, через какой кошмар ему пришлось пройти в детстве и потом скрывать это всю жизнь… — Лукас погрузился в воспоминания, смотря невидящими глазами в темноту. — Сантьяго всегда производил впечатление собачонки, увязавшейся за Альваро. Теперь я понимаю почему. Отсюда и взрывной характер, стремление ломать игрушки, портить вещи, причинять себе вред… — Священник снова взглянул на Ногейру. — Я ездил с Сантьяго в морг на опознание, когда нам сообщили, что Альваро попал в ДТП. И хорошо помню выражение его лица: он не мог поверить в произошедшее.

На несколько секунд повисло молчание.

— Как думаешь, Мануэль справляется? — спросил лейтенант. — Я за него волнуюсь.

Лукас кивнул:

— Я тоже. Он очень страдает. Учитывая обстоятельства, он держится неплохо. Ортигоса крепче, чем кажется. Но его нужно поддержать. Дело чем дальше, тем запутаннее. Он начал понимать, что у Альваро были веские причины для молчания. А теперь, когда Мануэль узнал, что тот в двенадцать лет убил человека, он наверняка задается вопросом, могла ли эта ситуация повториться.

— Вот и я так думаю.

— Если даже нам сложно это осознать, можешь представить, каково сейчас Ортигосе?

Ногейра кивнул и так долго и пристально смотрел на Лукаса, что тот почувствовал себя неуютно и с беспокойством спросил:

— В чем дело?

— Я хочу кое о чем рассказать, отец…

— «Отец»? — переспросил священник. — Значит, теперь я отец?

— Ты же меня понял, — ответил лейтенант очень серьезно. — Это что-то вроде исповеди. И должно остаться между нами.

Лукас кивнул:

— Меня позвали не в участок, а на место преступления, туда, где обнаружили тело Тоньино. В кустах была спрятана его машина. Белого цвета. Над ней колдовали эксперты, поэтому мне не позволили подойти поближе. Но и издалека я увидел, что на капоте множество вмятин. Тело несчастного Антонио уже сняли с дерева и собирались увозить. Кстати, настоятель тоже там был. Вероятно, его пригласили, чтобы опознать покойного. В какой-то момент приор вдруг подошел ко мне, взял под руку, отвел в сторонку и сказал: «Я предупреждал Тоньино, что с маркизом шутки плохи. Когда Альваро явился ко мне, он был в ярости. Я пытался остановить племянника, но тот и слушать ничего не хотел».

Глаза священника расширились от удивления.

— Думаешь, твоим коллегам настоятель сказал то же самое?

— Не знаю. Почему он не стал говорить со мной при всех? Я не исключаю варианта, что приор мог и промолчать, чтобы не создавать себе лишних проблем, но могло быть и иначе. — Ногейра недовольно щелкнул языком. — Как я уже сказал, пока мы не получим результатов вскрытия, все предположения — не более чем домыслы. А я не хочу огорчать Мануэля очередной порцией мерзостей.

— Но если допустить, что Антонио убил Альваро и столкнул его автомобиль с дороги, кто в таком случае расправился с ним самим? Какова хронология событий? Я ничего не понимаю.

— Поэтому я ничего не скажу Ортигосе. И ты тоже молчи.

— Иначе увезешь меня в горы и пристрелишь? — весело спросил Лукас.

— Он тебе рассказал… — Лейтенант улыбнулся, бросив взгляд на окна отеля. — У него выдался тяжелый день; вряд ли он сможет заснуть, он ведь не дурак. Наверняка подумал то же, что и мы: Альваро мог убить. И я сейчас не о той зловещей ночи в монастыре. — Гвардеец швырнул окурок в лужу и направился в гостиницу. — Идем, ты наверняка голоден.

Священник последовал за ним с выражением отвращения на лице.

— Скажи, неужели ничто не способно испортить тебе аппетит?

Ногейра остановился, подождал, пока Лукас его догонит, и обнял за плечи.

— Я же рассказывал, что жена хочет уморить меня голодом.

Священник рассмеялся, думая, что это шутка, но осекся, увидев выражение лица лейтенанта.

— Можем обсудить это за ужином.

* * *

Мануэль вошел в номер и первым делом зажег свет в ванной. Напротив находилась дверь, которая вела в смежную комнату, где остановились Элиса и Самуэль. Писатель приблизился, прикоснулся кончиками пальцев к неоднократно крашенной деревянной поверхности и прислушался, не доносятся ли звуки с той стороны. Посмотрел на задвижку, которая, в отличие от самой двери, выглядела новой и хорошо смазанной, и протянул к ней руку. Скрипнула половица. Мануэль отпрянул, словно его поймали за чем-то постыдным, выключил свет в ванной, вышел в коридор и негромко постучал в номер Элисы.

Та сразу же открыла. Она была без обуви, в носках. Улыбнувшись, посторонилась, и писатель увидел обстановку. Комната оказалась точной копией его номера, с той лишь разницей, что кровать здесь стояла двуспальная. Настольная лампа на тумбочке была накрыта синим платком, и в ее приглушенном свете незамысловатая мебель выглядела еще более уныло. По телевизору, который работал очень тихо, так что едва можно было разобрать слова, шли мультики, и отблески экрана освещали спокойное лицо Самуэля, лежащего на подушках.

— Он наконец уснул, — улыбнулась Элиса и отошла от двери, жестом приглашая Ортигосу войти. Он приблизился к постели, не сводя глаз с мальчика. Тот казался умиротворенным, хотя его веки были прикрыты не полностью, словно малыш устал бороться со сном и сдался.

— Сложно было его уложить? — спросил Мануэль, поворачиваясь к Элисе.

— Сложно было его угомонить… — Та рассмеялась. — Самуэль долго скакал на кровати, воображая себя цирковым акробатом. Когда мне удалось уговорить его посмотреть мультики, он вырубился через пять минут.

Писатель оглядел комнату:

— Вам здесь удобно?

Молодая женщина взяла руку Ортигосы в свои и улыбнулась.

— Спасибо, Мануэль. Мы прекрасно устроились, все хорошо, правда. Здесь лучше, чем в поместье.

Писатель почувствовал желание обнять ее, но пока он раздумывал, стоит ли это делать, Элиса сама обвила руками его шею. Она была высокой, ростом с него, и писатель ощущал прижавшуюся к его лицу щеку и прильнувшее к нему худенькое тело. Он вспомнил рассказ Гриньяна о том, что мать Самуэля была моделью. «А еще наркоманкой», — напомнил внутренний голос. Элиса высвободилась из его объятий, и Ортигоса увидел на ее глазах слезы. Она кокетливо отвернулась и вытерла их, затем указала на дверь, разделявшую номера.

— Я отодвинула засов. Если тебе что-то понадобится, можешь не выходить в коридор, а постучать прямо из своей комнаты.

Писатель бросил взгляд в ту сторону и понял, что его выдал скрип половиц.

— Послушай, Элиса, — серьезно сказал он. — Я должен кое-что тебе сказать.

Она села на кровать, скрестила ноги по-турецки и внимательно посмотрела на Ортигосу.

— Насчет того, о чем говорила маркиза.

Элиса не шелохнулась, но ее лицо заметно помрачнело.

— Я не имею права ни убеждать, ни просить тебя, ни требовать, чтобы ты придерживалась определенного мнения. Но я искренне надеюсь, что ты не поверила словам старухи.

— Мануэль…

— Нет, погоди. Помнишь, ты сказала, что знала Франа лучше, чем кто-либо другой?

Девушка кивнула.

— Так вот, я могу утверждать то же самое про себя и Альваро. Когда я приехал в Галисию, меня терзали сомнения. Но сейчас я уверен. Я прекрасно представляю, каким человеком на самом деле был Альваро, хотя кое-что он от меня скрывал. Помни об этом. Возможно, в скором времени ты многое услышишь.

— Я могу предположить, почему маркиза так сказала. Я хорошо ее изучила, она ничего не делает просто так. Но, как и ты, я не готова просто поверить ей на слово. Понимаешь?

— Понимаю. — Писатель обернулся и посмотрел на спящего Самуэля. — Элиса, я хочу попросить тебя об одолжении.

— Конечно, все, что угодно.

— Гриньян рассказал мне, что у семейства де Давила есть традиция: каждый мужчина при рождении получает ключ от церкви.

Девушка кивнула.

— И, насколько я понял, с ним же их и хоронят.

— Фран свой потерял… — начала Элиса.

— Ты не помнишь, был ли у него ключ в день похорон отца?

— Был. Он лежал на скамейке в церкви, когда я относила Франу бутерброд.

— Ты уверена, что это был именно его экземпляр, а не чей-то чужой?

— Совершенно уверена. Ключи отличаются, их головки инкрустированы разными драгоценными камнями. У Франа были изумруды, это я хорошо знаю. — Элиса опустила голову, немного помолчала и добавила: — Когда мы сидели на игле, я много раз пыталась уговорить жениха продать его. Но Фран слишком уважал отца и говорил, что старый маркиз ему не простит.

— Но когда обнаружили тело, ключа при нем не оказалось.

— Мы везде искали, но так и не нашли. Любопытно… — Элиса уставилась в темный угол, словно именно там жили ее воспоминания. — Помню, свекровь была очень недовольна, что сына хоронят без семейной ценности. Вот гадина! — Молодая женщина прищурила глаза, и на лице ее отразилась такая ненависть, что Мануэль удивился. — Альваро одолжил свой. Ты знал об этом?

Писатель покачал головой.

— Самуэль получил ключ при рождении?

— Конечно. Они же свято чтят традиции. Хотя я была не особенно рада. Этот предмет вызывает у меня неприятные воспоминания.

— Полагаю, он хранится у тебя?

— Да, в специальном футляре, напоминающем рамку для фотографии. Его можно повесить на стену и использовать как ключницу.

— Можно взглянуть?

Глаза Элисы расширились от удивления, казалось, она вот-вот спросит: «Зачем?» Но произнесла другую фразу, которая поразила Мануэля:

— Альваро просил меня о том же, когда был в Галисии в последний раз.

Ортигоса застыл на месте.

— Ты помнишь, когда это было?

— В тот день, когда он приехал. Вернул мне ключ после обеда.

— Я тоже принесу его обратно, — успокоил писатель девушку.

— Не говори глупости, — та улыбнулась. — Наши с Самуэлем комнаты в поместье смежные, как эти номера. Ключ в спальне сына, на комоде. Можешь пойти и взять его.

Мануэль склонился над кроватью и поцеловал мальчика в щеку, а затем направился к двери. Он живо помнил ощущения, которые испытал, прижимая к себе худенькое тело Элисы, а в голове его звучало признание в том, что она не раз пыталась уговорить Франа продать ключ.

Ортигоса остановился и снова посмотрел на Элису.

— Мне нужно задать тебе еще один вопрос. — Он помялся. — Тема эта довольно деликатная. Но я прошу понять, что не был знаком с тобой до сих пор и всю информацию о семействе де Давила получил из третьих рук.

Элиса поджала губы и кивнула, понимая, что разговор предстоит важный.

— Можешь спрашивать все, что хочешь. Я давно ничего не скрываю.

— Речь о том периоде, когда вы с Франом проходили реабилитацию в португальской клинике.

Элиса не двигалась.

— Я знаю, что вы вернулись, когда старый маркиз был уже при смерти, ты забеременела… Я верю, что ты хорошая мать, — достаточно посмотреть на Самуэля, чтобы убедиться в этом. Но с зависимостью очень сложно бороться, и порой случаются рецидивы…

Девушка покачала головой.

Извиняющимся тоном Мануэль продолжал:

— Я должен был прояснить этот момент. Кое-кто делал грязные намеки; я, конечно, не поверил, но спросить был обязан.

Элиса продолжала упрямо мотать головой.

— Тебе случалось возвращаться к наркотикам? Может быть, это произошло всего лишь раз?

Девушка встала с кровати и подошла к писателю. Ее голубые глаза потемнели, сейчас она напоминала кошку.

— Нет, — категорично отрезала Элиса.

— Извини. — Ортигоса направился к двери, вышел и уже закрывал ее, когда женщина его остановила:

— В том же самом комоде в комнате Самуэля, во втором ящике, ты найдешь медицинские заключения о состоянии моего здоровья. Раз в полгода дражайшая свекровь заставляет меня сдавать анализы. Она разрешила мне остаться в поместье только при одном условии: что я больше никогда не стану употреблять наркотики. Старуха угрожала отобрать у меня сына — и сделала бы это, возникни у нее хоть малейшие подозрения. Когда пойдешь за ключом, можешь взять и эти документы. — И она закрыла дверь.

Писатель вернулся в номер и зажег свет. Несколько секунд он стоял, опершись на дверь, и осматривал помещение — точно так же, как несколько дней назад в своей мадридской квартире. Энергосберегающая лампочка постепенно нагревалась, но пока еще светила тускло, и комната казалась пустой и холодной. Мануэль перевел взгляд на древний радиатор, покрытый множеством слоев краски. Тот, словно в знак приветствия, затрещал, дав понять, что начал нагреваться. Писатель подошел к двери, отделявшей его номер от соседнего, стараясь не наступать на скрипящую половицу. Протянул руку, дотронулся до щеколды — так осторожно, будто это была бомба, — беззвучно отодвинул ее и несколько секунд стоял неподвижно. А затем так же аккуратно закрыл задвижку.

Словно следуя неслышному зову, он подошел к кровати. Та была аккуратно застелена безупречно чистым покрывалом шоколадного цвета, а на подушке лежал белый цветок. Мануэль снова взглянул на дверь, ведущую в соседний номер: он сам только что проверял — щеколда была закрыта.

— Почему? — прошептал писатель. — Что это значит?

Он взял в руки цветок, свежий и хрупкий, словно только что срезанный, ощущая полное смятение и пытаясь разобраться в чувствах. Глаза Ортигосы вдруг наполнились слезами, и, внезапно разозлившись, он открыл ящик тумбочки и сунул туда цветок. Ему не нравилась эта узкая, словно солдатская, кровать. Мануэль понимал, что ночь, проведенная без Кофейка, покажется ему долгой и особенно тяжелой. Он привык смотреть в блестящие глаза, ощущать под рукой густую шерсть и слышать тихое посапывание — все это помогало ему чувствовать себя лучше. Наверное, стоило поехать и забрать пса, хотя Ортигоса осознавал — не без некоторой ревности, — что песик все сильнее привязывается к Антии. Мануэль точно знал, что не заснет, к чему себя обманывать? Он включил телевизор, убавив звук до минимума, и сел за стол, стремясь оказаться в единственном месте, где мог отдохнуть: во дворце.

Другая жизнь

Его внимание привлек веселый смех. Писатель взглянул на реку и увидел возникших словно по его желанию трех девушек, которых они видели с Даниэлем. Сеньориты плыли вниз по течению на своем странном судне. Загорелые ноги, сильные руки, волосы, небрежно собранные в хвосты, торчащие из-под соломенных шляп. И смех, который звучал, словно качающиеся на ветру колокольчики. Мануэль с непередаваемым удовольствием наблюдал за этими юными наядами…

Взывая к мертвым

В половине пятого утра Мануэль стащил с кровати покрывало, упал в постель и закрыл глаза.

* * *

Он вздрогнул и пробудился. Через застекленную верхнюю часть двери в комнату проникал слабый свет из коридора — монахи не гасили его, чтобы малыши не боялись. Альваро посмотрел на свои ноги, по-прежнему обутые в грубые школьные башмаки. Каждую ночь мальчик снова надевал их, убедившись, что его сосед по комнате уснул. Вот уже неделю Альваро ложится в кровать одетый. Несет вахту. Но сегодня его сморило. И, что хуже всего, он потерял счет времени. В церковно-приходской школе было запрещено носить часы: монахи считали, что они отвлекают детей от учебы. На первом этаже стояли большие часы, их бой было слышно в любом уголке здания, особенно по ночам. В последний раз мальчик слышал три удара, но не мог понять ни сколько проспал, ни который теперь час. Альваро осторожно встал с кровати, не сводя взгляда с лица спящего на соседней койке товарища: тот лежал неподвижно, приоткрыв рот. Альваро выскользнул в коридор и пошел, считая про себя двери, отделявшие его комнату от комнаты Сантьяго. Взялся за ручку и осторожно, словно обезвреживая бомбу, поворачивал ее, пока не услышал характерный щелчок. Он толкнул деревянное полотно и просунул голову внутрь. Было хорошо слышно сопение соседа Сантьяго, который, разметавшись, спал на ближней ко входу кровати. Вторая койка пустовала — белеющие в темноте простыни явственно свидетельствовали о том, что ее хозяин исчез. Альваро побежал по темному коридору, который вел к кельям монахов. Он не стал ждать, прислушиваться или стучать, а навалился на дверь и, повернув ручку, толкнул ее. Мальчик был уверен, что келья не заперта: в монастыре никому не дозволялось закрываться.

Альваро не увидел брата: огромное, потное, ритмично двигающееся тело с белеющими волосатыми ягодицами полностью накрыло Сантьяго. Зато были слышны приглушенные стоны мальчика, погребенного под бесформенной тушей насильника, — они звучали глухо и доносились словно издалека, из колодца или из могилы.

Извращенец, занятый своим делом, даже не заметил, что в келью кто-то вошел. Альваро отпустил ручку, вытянул ремень из школьных брюк и, взяв его обеими руками, запрыгнул на потную спину монаха и закинул полоску кожи ему на шею. Насильник вздрогнул, выпустил свою жертву и вцепился руками в удавку, тщетно пытаясь освободиться. Альваро изо всех сил натянул ремень и через несколько секунд почувствовал, что трепыхающееся под ним тучное тело двигается уже не так энергично. Монах упал на колени. Мальчик не понял, в какой именно момент трахея оказалась пережата, и все продолжал натягивать ремень. Жирная туша перестала шевелиться, но Альваро не ослаблял хватку, хотя руки свело судорогой, а костяшки пальцев побелели. Затем он отпустил удавку, дрожа и пытаясь отдышаться, и посмотрел на распростертое у его ног тело. Альваро понял, что монах мертв и что это он убил его. Мальчику было все равно. Плакать он точно не станет. И одновременно Альваро осознавал, что внутри у него что-то надломилось и он уже не будет прежним. С этим придется смириться.

Сантьяго плакал, отвернувшись к стене. Он рыдал все громче, грозя разбудить всех обитателей монастыря.

* * *

Объятый ужасом Ортигоса сел на кровати. Еще несколько секунд ему казалось, что он слышит стоны мальчика. Писатель растерянно оглядывался в поисках малыша, пока не понял, что находится в гостиничном номере, а доносящийся звук — не стенания, а звонок мобильного телефона. Ногейра.

— Мануэль, мне только что звонила Офелия. Ее смена заканчивается в шесть часов. Мы договорились встретиться в семь у нее дома. Ты помнишь дорогу или мне за тобой заехать?

Ортигоса был рад вернуться в реальность. Отгоняя навязчивые образы из сна, он яростно потер глаза, одновременно пытаясь привести в порядок мысли.

— Она что-нибудь сообщила?

— Нет. Сказала, что есть новости, но лучше поговорить лично, а не по телефону.

— В семь я буду на месте.

Уходя, писатель снова бросил взгляд на дверь, отделяющую его номер от соседнего. Подчиняясь какому-то бессознательному стремлению, он оглядел комнату: незаправленная кровать, книги и фотография с Альваро на столе, раскиданные листы бумаги, свидетельствующие об уединении во дворце. Радуясь, что запомнил, какая половица скрипит, Мануэль подошел к закрывающему проем деревянному полотну, приложил ухо и прислушался. В соседнем номере царила тишина, но через щель внизу были видны отблески — работал телевизор. Очень осторожно, как и накануне, Ортигоса отодвинул щеколду и повернул ручку. Раздался легкий щелчок, путь был свободен. Мать и сын безмятежно спали рядом, на их лица падали цветные пятна с экрана, продолжавшего показывать мультики. Писатель почувствовал жалость — не к Элисе и Самуэлю, не к себе, а ко всем одиноким, брошенным и безутешным, к тем, кто не в силах погасить свет, когда ночь овладевает их душами. Мануэль постоял еще пару минут, рассматривая спокойное лицо мальчика, его полуоткрытый рот, изогнутые ресницы, маленькие загорелые ладошки, напоминающие морских звезд, покоящихся на белых простынях. Затем так же осторожно закрыл дверь, но щеколду задвигать не стал.

* * *

Машина судмедэксперта была припаркована перед домом. На подъездной дорожке стоял и автомобиль Ногейры. Мануэль оставил свой «БМВ» рядом, открыл щеколду ворот — в прошлый раз он видел, как это делал лейтенант, — и направился к входу. Его встретили четыре собаки. Через открытую дверь гаража писатель видел поленницу и багажник машины Альваро, частично укрытой брезентом.

В доме пахло свежесваренным кофе и только что испеченным хлебом, и урчание в животе напомнило Ортигосе, что он со вчерашнего дня ничего не ел. Когда писатель вошел на кухню, то увидел, что стол накрыт к завтраку, а Офелия держит в руках чайник.

— Привет, Мануэль. Садись, пожалуйста. — Она указала на один из стульев.

Не задавая лишних вопросов, хозяйка дома разлила по чашкам кофе с молоком и поставила на стол тарелку с гренками из душистого галисийского темного хлеба, сняв с нее белую салфетку.

Все трое с аппетитом накинулись на еду. Ортигоса решил, что Офелия из деликатности отложила свой рассказ до окончания завтрака.

— Все указывает на то, что Антонио умер тринадцать дней назад. Возможно, даже четырнадцать, если его тетушка правильно указала дату исчезновения племянника в заявлении. Дело в том, что вчера приор, дядя Видаля, заявил, что старушка перепутала дни, потому что он приезжал к ним в субботу. Как он утверждает, выпить кофе.

— Вот скотина! — воскликнул Ногейра. — Значит, он не рассказал ни о ссоре, ни, как я полагаю, о визите Альваро в монастырь и их беседе… Теперь настоятель утверждает, что видел Тоньино в субботу. Хочет прикрыть свой зад, ведь дело принимает серьезный оборот!

— Возможно, врут оба. Тетка указала не тот день, чтобы заставить гвардейцев искать племянника. Что касается приора, то он более искусный лжец. Сказал, что в субботу заезжал на кофе к сестре — и с тех пор племянника не видел и ничего о нем не слышал… — Офелия замолчала. Казалось, она хочет добавить еще что-то, но лишь покачала головой и продолжила: — Антонио был в той одежде, которую его тетя описала в заявлении. Хочу пояснить, — тут хозяйка дома повернулась к Мануэлю, — что на данный момент рано делать выводы о точном времени смерти. Я жду результатов различных анализов — образцов, взятых со слизистой глаз, исследования на количество трупных червей и так далее. Но если ты меня спросишь, я скажу так: Видаль мертв уже четырнадцать дней. Он погиб одновременно с Альваро. Тело Тоньино в очень плохом состоянии. Час назад мы перевезли его в морг в герметичном контейнере. Труп не был укрыт от непогоды, в последнее время постоянно шел дождь, но днем все еще достаточно жарко. Кроме того, в той местности очень много воронов и сорок, которые не брезгуют падалью, так что можете себе представить, как сейчас выглядит покойник.

Ногейра и Ортигоса кивнули.

— Я очень внимательно осмотрела тело в секционном зале, и мои первоначальные выводы подтвердились: Видаля били по лицу. У него сломана скула, выбит зуб, множество трещин в нижней челюсти, а также отеки в районе предплечий — явный признак того, что он защищался. — Офелия изобразила, будто закрывает лицо. — Значит, парень находился в сознании, пока его избивали. На это указывает еще и то, что кровь, вытекшая из ран, свернулась. Кроме того, в машине Антонио нашли кучу использованных салфеток в крови. Поэтому логично предположить, что сначала на Видаля напали, потом он пытался привести себя в порядок, а все остальное случилось позже.

— Есть ли предположения, чем его могли так отделать? — поинтересовался Мануэль.

— Да. Руками. Удары, без сомнения, наносили кулаками.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но у человека, который участвовал в подобной драке, должны остаться следы на костяшках, ведь так? — сказал писатель, вспомнив, как болела его рука в ту ночь, когда они с лейтенантом беседовали с другом Видаля в клубе.

— Разумеется. Ведь удары были очень сильные, у покойного выбит зуб… Должны быть рассечения, содранная кожа, воспаленные суставы.

— Я видел руки Альваро, — продолжал Ортигоса с некоторым облегчением. — По крайней мере, правую. Учитывая, что мой покойный муж — правша, в драке он бил бы этой рукой, верно?

— Да, но никаких повреждений на кистях сеньора де Давилы я не припомню.

— Антонио ведь торговал собой, — вмешался Ногейра. — Клиенты нередко избивают представителей самой древней профессии. Хотя многие потом об этом жалеют… Вдруг драка и смерть не связаны между собой? Сначала Видаля избили, а потом он встретился с Альваро…

— Или с настоятелем. Ты видел его через несколько дней после исчезновения Тоньино. На руках были ссадины?

— Не заметил. Хотя, если Видаль был мертв уже в субботу, прошло достаточно много времени. Если использовать хорошее заживляющее средство, раны могли уже зарубцеваться.

Офелия кивнула:

— Скажу вам больше: несмотря на то что причина смерти Антонио — асфиксия в результате повешения, в нижней части живота я обнаружила восемь глубоких проникающих ран, нанесенных ножом с узким лезвием. На теле Альваро мне удалось лишь определить размер разреза, пока дело не приостановили. В случае с Видалем я изучила повреждения более тщательно и пришла к выводу, что Антонио пырнули орудием, очень похожим на то, каким был убит де Давила. Разумеется, я не могу утверждать это на сто процентов.

— На обоих мог напасть один и тот же человек? — предположил Мануэль.

— Не сочтите, что я порчу все веселье, — встрял лейтенант, — но все же между этими двумя могла быть связь. Альваро заманивает Тоньино в горы, обещая заплатить, и убивает. Или наоборот: де Давила отказывается платить, и Видаль втыкает нож ему в живот. Альваро намного выше и сильнее, он отбирает клинок и наносит Антонио несколько ударов…

Ортигоса закрыл глаза, словно пытаясь стереть из памяти слова Ногейры.

— Орудие убийства нашли?

Офелия долила всем кофе и только потом ответила:

— Пока нет. Ни в автомобиле, ни на месте преступления.

— Альваро мог взять его и выкинуть до того, как машина слетела с трассы, — подал голос лейтенант.

Писатель бросил на него взгляд, полный ненависти.

— Вот что любопытно, — продолжала судмедэксперт, не обращая внимания на повисшее в воздухе напряжение. — Я заметила это, еще когда осматривала тело Альваро. Но у Видаля ран больше, так что все было очевидно: судя по направлению порезов, удары наносились слева направо.

Гвардеец вскинул брови и скривил губы.

— А что это значит? — полюбопытствовал Мануэль.

— Возможно, убийца — левша, — пояснил Ногейра.

— Но это не точно, — поспешила добавить Офелия. — Я не успела как следует поработать с телом Альваро, так что нельзя утверждать, что в обоих случаях использовалось одно и то же оружие. Также необходимо учитывать другие моменты — например, положение нападавшего по отношению к жертве. Скажем, если он находился в автомобиле, то вынужден был занять определенную позу. И все-таки первым делом напрашивается вывод, что убийца — левша.

— Альваро был правшой, — твердо заявил Ортигоса, с вызовом глядя на лейтенанта. — А как насчет Видаля?

Гвардеец взглянул на часы:

— Еще рано. Чуть позже позвоним его тете и узнаем. А вот по поводу настоятеля я сомневаюсь. Он рос в те времена, когда левшей насильно переучивали. Возможно, он как раз из таких.

— А что насчет ударов по лицу? — продолжал настойчиво допытываться писатель. — Можно ли судить по траектории, кто их нанес?

Офелия задумалась:

— На самом деле повреждения есть на всех участках кожи. Это нормально, ведь в ходе драки человек двигает головой и уворачивается. — Судмедэксперт продемонстрировала похожее поведение. — Но самые сильные удары, в результате которых был выбит зуб, раздроблена скула и повреждена челюсть, пришлись на левую сторону. Возможно, это говорит о том, что нападавший — правша. И хотя обычно в таких случаях используют обе руки, можно предположить, что избил Антонио один человек, а удары ножом нанес другой. И еще: убийца — человек рослый и сильный. Невысокий и худой Тоньино, конечно, весил от силы килограммов шестьдесят. Но я еще на месте преступления заметила, что на трупе нет одной кроссовки, а носок сполз и болтается, зацепившись за пальцы. Сначала я подумала, что Видаль потерял обувь, когда бился в конвульсиях, что типично для асфиксии. Но ботинок нашелся метрах в десяти от дерева, у автомобиля, а во время вскрытия я обнаружила многочисленные повреждения на пятке, полученные при жизни. Поэтому я думаю, что Антонио притащили к дереву, а сделать это мог только кто-то очень сильный. Ведь нужно было поднять человека с земли, а потом повесить его на ветке. Конечно, труп находился невысоко, но и для этого требовалось приложить немалые усилия. Кроме того, у убийцы на руках должны были остаться ссадины. Правда, незначительные, если он использовал перчатки. Сейчас веревку осматривают на предмет частичек кожи и клеток эпителия, но, судя по первоначальным данным, их там нет.

Ненадолго воцарилась тишина, а затем Мануэль сказал:

— Полагаю, нужно установить точное время смерти Тоньино. Потому что мы уже знаем, когда слетела с дороги машина Альваро…

— Послушай… — Офелия вздохнула. — Ты, наверное, много чего видел в фильмах, но установить точное время смерти, если прошло больше нескольких часов, очень сложно. За исключением, пожалуй, тех случаев, когда в момент убийства останавливаются часы жертвы или находится свидетель. Чаще всего мы можем лишь приблизительно определить период, сопоставив имеющуюся информацию. Но когда прошло уже две недели, а труп в таком состоянии, задача весьма усложняется. Пока не придут результаты исследований, о которых я говорила, а также заключение криминалистов в отношении того, что обнаружили в автомобиле, мы можем лишь строить гипотезы.

Писатель покорно кивнул.

— Да, чуть не забыла. — Лицо судмедэксперта стало серьезным, и она протянула Ортигосе конверт, который все это время лежал рядом с ней на столе. — Из лаборатории пришли результаты анализа образцов краски. Достаточно заплатить вперед, и получишь ответ очень быстро. Частицы, обнаруженные на машине Альваро, и те, что ты добыл в монастыре, полностью совпадают.

Мужчины в изумлении уставились на Офелию. Наконец Ногейра произнес:

— И ты говоришь нам об этом только сейчас?

— Умерь свой энтузиазм, это заключение не имеет никакой юридической силы. Образцы были добыты частным лицом, без разрешения и без ордера. Мы не можем использовать этот документ и ничего не докажем.

— Дорогуша, — ответил лейтенант, вырывая конверт из рук Мануэля. — Я всего десять дней как вышел на пенсию и еще не забыл, как делать свою работу. Возможно, предъявить эту бумажку в суде мы не сможем, а вот нанести визит настоятелю стоит.

— Я поеду с тобой, — сказал писатель.

— Лучше не надо. Он теперь в курсе, кто ты такой и какого рода информацией интересуешься. Ему незачем знать, что мы действуем заодно.

— У тебя не будет проблем, если надавишь на него? — забеспокоился Ортигоса.

— Нет. Вчера я еще сомневался в этом, но приор ведь не упомянул ни об Альваро, ни о твоем или моем визите. Значит, у него есть причины молчать. Осталось узнать, боится ли он предать огласке то, что произошло декабрьской ночью восемьдесят четвертого года, или также скрывает что-то, касающееся гибели Альваро и Антонио.

— Мы не можем быть полностью в этом уверены, — подала голос Офелия.

— Но все сходится. Разве нет? Пора навестить нашего друга. Поеду выражу свои соболезнования, а заодно посмотрю, как он объяснит присутствие частиц краски с пикапа на машине Альваро.

Судмедэксперт неохотно кивнула.

— А ты чем займешься, Мануэль?

— Вернусь в Ас Грилейрас. В конце концов, как мне кажется, все началось именно там и там же закончилось.

* * *

Ногейра бросил взгляд на окна второго этажа, где находился кабинет настоятеля. В стеклах отражалось серое галисийское небо, но также смутно угадывались очертания фигуры приора, который сделал шаг назад, когда увидел, что гвардеец на него смотрит. Лейтенант спрятал улыбку, зажег сигарету и не спеша насладился ею, дав возможность настоятелю томиться ожиданием и впасть в отчаяние, гадая, чем вызван этот визит.

Ногейра докурил и поразвлекался еще немного, поприветствовав пожилых монахов и завязав с ними разговор о здоровье. Начался дождь, и лейтенант решил, что приор уже должен быть на взводе. Он вошел в здание и поднялся на второй этаж.

Дверь кабинета была открыта. Ногейра живо представил себе, как настоятель то распахивает, то закрывает ее и так и не может решить, как же принять незваного гостя. Приор сидел за столом. Но, в отличие от картины, которую нарисовал себе лейтенант, не делал вид, что работает, не нацепил очки и не завалил стол бумагами.

Не произнося ни слова, гвардеец закрыл дверь, пересек кабинет и подошел к настоятелю. Тот изменился в лице и пристально смотрел на визитера в молчаливом ожидании. Ногейра не стал тратить время на любезности.

— Я знаю и про то, что случилось декабрьской ночью восемьдесят четвертого, и про заключение, составленное братом Ортуньо, которое вы спрятали, и про то, что Тоньино его нашел и решил шантажировать Альваро Муньиса де Давилу, и что последний был здесь в день своей смерти и требовал у вас объяснений…

Приор вскочил с кресла и опрокинул его, будто его подкинула невидимая пружина, прижал руки ко рту, пытаясь сдержать тошноту, и помчался к двери в туалет, замаскированной книжными шкафами. Лейтенант не двинулся с места. Некоторое время до него доносились звуки рвоты, кашель и тяжелое дыхание. Затем настоятель спустил воду в унитазе и открыл кран. Когда он вышел из ванной, то прижимал ко лбу влажное полотенце.

Ногейра не стал поднимать опрокинутое кресло у стола, а вместо этого поставил два стула напротив друг друга, сел на один из них и жестом предложил приору занять другой.

Того упрашивать не потребовалось. Вся его уверенность куда-то испарилась, и слова полились изо рта таким же неудержимым потоком, каким до этого извергалось содержимое его желудка.

— Тоньино всегда был таким. Не хотел ни учиться, ни работать. Я несколько раз предлагал ему выполнять несложные поручения в монастыре. Территория у нас большая, всегда есть чем заняться. Вместо того чтобы привлекать посторонних людей, я звал племянника. Вряд ли меня можно упрекнуть за это. Прошлой зимой возникли проблемы с водосточной системой, в паре помещений протек потолок. Ничего серьезного, но остались пятна. Мы ждали все лето, чтобы убедиться, что теперь всё в порядке. Осталось лишь заново покрасить комнаты. Антонио работал у нас три дня. Я уж думал, что на этот раз все будет иначе. Племянник казался оживленным, охотно трудился. Мы освободили мой кабинет, его тоже нужно было покрасить. — Левой рукой настоятель указал на желтое пятно на потолке у окна. — Но на следующий день Тоньино не появился. Надо сказать, меня это не удивило — он уже выкидывал подобное раньше. Накануне, уходя, Антонио сказал, что ему нужны деньги, и я заплатил авансом часть причитающегося ему за работу. Поэтому и решил, что племянник просто ушел в загул. Когда он не появился, я позвонил сестре, но та сказала, что Тоньино нет дома. Она всегда за него вступалась и выгораживала, поэтому я не знаю, правда это или нет. — Приор пожал плечами. — Так что я подумал, что зря потратил деньги. Братья помогли мне вернуть мебель на место, и я в который уже раз дал себе зарок больше не связываться с племянником. Когда на пороге появился Альваро Муньис де Давила, я начал догадываться, что произошло на самом деле. Один из ящиков моего стола слегка расшатался и, видимо, выпал, когда начали освобождать кабинет для покраски. Таким образом, папка, где лежало заключение Ортуньо, попала к Антонио. Как только маркиз ушел, я помчался к сестре и пытался поговорить с племянником, но тщетно. Он даже к двери не подошел. Потом мне позвонили, и пришлось срочно возвращаться в монастырь.

— Думаете, я поверю, что вы вернулись ни с чем, зная, что затеял Видаль, и выслушав угрозы Альваро?

— Клянусь, все было именно так.

— Вы предприняли невероятные усилия, чтобы скрыть обстоятельства смерти Бердагера. И много лет думали, что у вас всё под контролем. Но когда появился я и начал расспрашивать о визите Альваро, вы все бросили и помчались к Марио Ортуньо, чтобы убедить его молчать. Хотите сказать, что не пытались заткнуть рот всем остальным?

Настоятель начал было протестовать, но Ногейра поднял руку и прервал его:

— Слишком многое стояло на карте. Да, насильник умер, но, вскройся правда, это обернулось бы позором для всего ордена. А вы отправились бы в тюрьму за то, что выдали убийство за суицид и стали соучастником в деле, касающемся растления малолетних.

Приор застонал, закрыл лицо полотенцем и наклонился вперед. Лейтенант взглянул на него без малейших признаков жалости, затем схватил свободный край ткани и резко дернул ее, вырвав из рук настоятеля. Тот подпрыгнул от неожиданности и отодвинулся назад, инстинктивно закрыв лицо руками, словно ожидая, что его сейчас будут бить. Гвардеец смотрел на своего собеседника, не скрывая презрения и сжав губы в узенькую полоску.

— Ты прав, кусок дерьма, тебе следовало бы все кости переломать, — прошептал он, непочтительно перейдя на «ты».

Приор разрыдался от ужаса, невнятно что-то бормоча. Лейтенант достал сигареты и, не спрашивая разрешения, закурил, как обычно глубоко затягиваясь.

— Поделюсь с тобой своими умозаключениями, — произнес он тоном, выражающим бесконечное терпение. — Думаю, что ты поджидал племянника на перекрестке в Ос Мартиньос, поехал за ним и, когда вы оказались в безлюдной местности, начал подавать ему сигналы остановиться. Да, ты пожилой человек, но нужно учитывать, что ты был очень напуган. А Антонио дохляк. Ты избил его, несколько раз ударил ножом, а потом повесил на дереве. Именно поэтому тебя не волновал тот факт, что племянник исчез.

Гвардеец понимал, что поступает жестоко, хладнокровно излагая историю зверского убийства. Офелия была уверена, что отделал Видаля один человек, а колющее оружие применял другой, и Ногейра по опыту знал, что судмедэксперт ошибается редко. Но ему хотелось напугать настоятеля до потери сознания; от этого лейтенант испытывал особое удовольствие. Из всех преступников он больше всего ненавидел тех, кто издевается над детьми, и тех, кто покрывает таких уродов. Гвардеец был уверен, что если прижать приора как следует, тот расскажет ту часть правды, которую до сих пор скрывает.

Настоятель рыдал, мотая головой и подняв руки кверху, всем видом показывая, что невиновен. Никаких повреждений на кистях заметно не было, но прошло уже столько дней, что они вполне могли зажить.

Мысленно отметив этот факт, Ногейра продолжил:

— Затем ты встретился с Альваро Муньисом де Давилой где-то на дороге в Чантаду и сообщил, что проблема решена. Но твой собеседник не собирался этим довольствоваться. Вероятно, он потребовал отдать ему заключение — я бы именно так и сделал, чтобы подобное не повторилось. Или маркиз устал от всей этой мерзости и собирался обнародовать документ, считая такой исход наилучшим. — Приор в ужасе открыл глаза. — Да, думаю, что так и случилось. Вы поссорились, и ты пырнул его ножом. Альваро, верно, не ожидал такого от служителя церкви — ты застал его врасплох. Маркиз был человеком крепким, он прыгнул в машину и уехал. Но ты хотел убедиться, что де Давила будет молчать. Поэтому поехал за ним на белом пикапе, который прячешь в гараже монастыря, и столкнул Альваро с дороги. Криминалисты подтвердили, что краска с твоей машины совпадает с той, что осталась на задней части автомобиля маркиза.

Приор вздрогнул и перестал завывать. Затем вскочил на ноги и, хватая воздух ртом, словно рыба, принялся расшвыривать бумаги, лежащие в лотке на столе.

— Нет-нет, вы ошибаетесь! У меня есть доказательства, — бормотал он, вороша документы, в результате чего большая часть из них оказалась на полу. Настоятель хватал листки, бросал беглый взгляд, отшвыривал их и продолжал поиски, пока наконец лицо его не просветлело. — Вы видите? Видите? — Приор с таким воодушевлением тряс бумагой перед лицом лейтенанта, что тот не мог ничего прочитать и просто выхватил документ: это оказалось заполненное извещение о ДТП. — Альваро действительно приезжал ко мне и был очень рассержен. Он сказал, что платить не собирается, даже если все всплывет; мол, ему все равно и эта история бросает тень только на меня. Но если я согласен, он готов найти способ заткнуть рот Тоньино. Он уже уезжал, но, когда сдавал назад, врезался в пикап, который кто-то припарковал перед гаражом — мы ездим на этой машине за продуктами. Сеньор де Давила хотел решить проблему на месте. Он и брат Альсельмо заполнили бланки извещений, монах потом принес их мне и отдал на хранение. Мы ждали звонка из страховой, поэтому не отдавали автомобиль в ремонт. — Настоятель был близок к истерике, так что голос его звучал визгливо. — Полагаю, теперь этим никто заниматься не будет…

— Почему вы прятали пикап?

— Не знаю. Заметили, что вы крутитесь рядом, но не понимали, что вам нужно.

Ногейра вздохнул, одновременно пытаясь привести мысли в порядок.

— Ты угрожал Видалю. Говорил, что так продолжаться не может и что Антонио не знает, с кем связался.

Приор замотал головой.

— Я просто хотел предупредить Тоньино. Я имел в виду Альваро, будучи убежден, что тот начнет искать встречи с моим племянником. Де Давила хотел увидеть Антонио, но я не дал ему адрес. Маркиз был в бешенстве и продолжал настаивать, пока я не сообщил ему телефон Тоньино. Мой племянник вообще-то человек неплохой, просто импульсивный и не особо умный. Я пытался донести до него, насколько серьезно обстоит дело, но Антонио даже не подошел к двери, так и прятался за юбкой сестры.

Эта информация не была для лейтенанта новой: он уже знал, что Альваро звонил Видалю во второй половине дня. Интересно зачем. Чтобы сообщить, что не будет платить, или чтобы назначить встречу, пообещав принести деньги, и покончить с проблемой, убрав шантажиста? Представив себе эту картину, гвардеец кое о чем вспомнил.

— Ты сказал, что тебе позвонили, когда ты был у дома сестры. В монастыре что-то случилось…

— Да, я как раз хотел объяснить. У брата Насарио — он один из самых старых монахов, ему девяносто три года — закружилась голова. Ничего особенного, давление, но он упал и сломал себе нос. Это тоже не так страшно, но пострадавший, опасаясь сердечного приступа, принял средство против свертывания крови; кровотечение не останавливалось, и нам пришлось отправить Насарио в больницу. Я всю ночь провел с ним в отделении неотложной помощи, монаху сделали переливание. Если хотите, можете с ним побеседовать, его выписали три дня назад.

Ногейра перечитал извещение о ДТП. Все было в порядке: указаны дата и время, подробно описан характер происшествия. По-видимому, бланк заполнен рукой Альваро — по крайней мере, нет повода в этом сомневаться.

— Мне нужна копия этого документа, — сказал лейтенант.

Настоятель энергично закивал.

— А еще я проверю историю о Насарио, — продолжал гвардеец. — И если ты мне соврал, упеку тебя за растление малолетних. Таких в тюрьме особенно «любят», — добавил он, глядя на дрожащего приора и наслаждаясь произведенным эффектом.

Зазвонил мобильник лейтенанта. Тот ответил и, получив копию извещения, вышел из кабинета, даже не удостоив настоятеля устрашающим взглядом. Затем скрепя сердце направился в район Ос Мартиньос.

Бессонница

— Здравствуйте, капитан, — поприветствовала Ногейру соседка тетки Тоньино еще до того, как он успел постучать в дверь. Гвардеец живо представил старуху на своем наблюдательном посту у окна — в точности как одна из ее кошек.

— Лейтенант, — поправил он.

— Капитан, лейтенант — какая разница! Простите пожилую вдову, которая не разбирается в званиях, — сказала хозяйка и посторонилась, пропуская гостя.

На лице Ногейры отразилась смесь отвращения и недоверия, и он отвернулся, чтобы старуха не заметила: ему почудилось или эта мегера вздумала с ним кокетничать? Гвардеец был в этом почти уверен: прошло уже больше часа с того момента, как соседка ему позвонила, но она до сих пор разгуливала в ночной сорочке, выглядывавшей из-под наброшенного поверх халата, демонстрируя бледную, покрытую старческими пятнами кожу.

Ногейра сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и тут же пожалел об этом: в нос ударил запах печенья и кошачьей мочи, как и в прошлый его визит сюда. Лейтенант обернулся и посмотрел на хозяйку дома, намереваясь как можно скорее отделаться от нее.

— Так в чем дело?

— Вы сказали связаться с вами, если я что-нибудь вспомню…

— Да, вы это уже сообщили. Так что такое?

Вместо ответа старуха прошла мимо гостя и уселась на диван у окна.

— Сначала расскажу вам предысторию, чтобы вы поняли, почему я об этом забыла, и удостоверились, что я не лгу. — И соседка жестом предложила гвардейцу сесть рядом.

Тот с неохотой повиновался.

— Меня мучает бессонница, капитан. Я еще не так стара и весьма активна, поэтому приходится принимать таблетки, чтобы заснуть, но иногда я забываю это сделать. И если такое случается, начинается настоящее мучение. Я ложусь в кровать и немедленно засыпаю, но не проходит и часа, как пробуждаюсь и уже не могу сомкнуть глаз всю ночь.

Ногейра сдержанно кивнул, надеясь, что будет вознагражден за свои страдания.

— Вчера именно так и случилось. Я не выпила таблетку, отключилась, а в час ночи, как обычно, уже вовсю бодрствовала и встала, чтобы принять лекарство. Оно лежит здесь. — Старуха указала на комод, на котором дремал кот. — Проходя мимо окна, я бросила взгляд на улицу и тут сообразила, что в субботу, когда пропал Тоньино, я тоже забыла выпить снотворное и, когда встала и пошла за ним, видела машину Видаля.

Лейтенант оживился:

— Вы уверены?

Соседка, как и в прошлый визит, приняла оскорбленный вид и кивнула.

— Абсолютно. Просто я должна была рассказать про бессонницу, чтобы вы поняли, почему я не упомянула об автомобиле раньше, а вспомнила о нем, лишь когда ситуация повторилась. В субботу это не показалось мне подозрительным — что необычного в том, что машина Тоньино стоит перед домом? Я, конечно, только проснулась, но хорошо ее разглядела. И скажу вам больше: я приняла лекарство и снова легла, но заснула, как обычно, не сразу. Так вот, я слышала, как завелся мотор и автомобиль уехал.

Ногейра посмотрел старухе в глаза.

— Во сколько? Это очень важно.

Соседка гордо улыбнулась:

— В час ночи, капитан. Я хоть и в возрасте, но голова и прочее у меня работают как часы.

Тайник

Мануэль подался вперед и посмотрел сквозь лобовое стекло. Небо было все так же затянуто тучами, как и на рассвете. Создавалось впечатление, что солнце через них никогда не пробьется. Но тишина и спокойствие первых утренних часов сменились порывами ветра, срывавшего первые листья с деревьев.

Пока писатель ехал в имение, начался дождь. Из-за тоскливой погоды, ритмичного шуршания стеклоочистителей и отсутствия рядом собаки Ортигоса пребывал в весьма мрачном настроении. Он вдруг снова представил себе, как Антия обнимает Кофейка.

Мануэль оставил машину у ворот, там же, где и накануне. Сантьяго еще был в больнице; Катарина, возможно, поехала к нему. Но вот с Вороной писателю встречаться не хотелось — пусть лучше не знает о его визите. Ортигоса накинул капюшон и направился в сторону кухни вдоль живой изгороди из гардений.

Черный кот привычно дежурил у голландской двери с распахнутой верхней половиной. Ни Эрминии, ни Сариты на месте не оказалось, но Мануэль предположил, что они где-то рядом и занимаются домашними делами, потому что в печи пылал огонь, в помещении было тепло и приятно пахло свежим деревом.

Писатель немного помедлил, раздумывая, сообщить ли о своем прибытии или сразу отправиться на поиски того, за чем он приехал. Остановился на втором варианте.

Он быстро поднялся по лестнице, чувствуя себя чужим в этом доме. Сегодня, в пасмурную погоду, в холл не проникали лучи солнца, заворожившие Мануэля во время первого визита сюда. Серый свет, падавший из окон, делал мрамор похожим на олово, из-за чего особняк казался еще более неприветливым.

Писатель два раза посчитал двери в коридоре, чтобы удостовериться, что не ошибся. Он решительно взялся за холодную ручку, повернул ее и оказался в роскошно обставленной комнате. Из нее, как объяснила Элиса, можно было попасть в соседнюю. Детская с дорогой мебелью, которая прослужит много веков, выглядела словно покои какого-нибудь средневекового принца — слишком торжественно для такого живого мальчика, как Самуэль. Во второй спальне, напротив, царил беспорядок: тут и там валялись мягкие игрушки, пожарные машины, а на туалетном столике выстроилась целая коллекция мотоциклов. Похоже, мальчик ночевал в комнате матери с тех пор, как вырос из колыбели, и первое помещение было скорее декорацией, соответствовавшей духу аристократического семейства.

На комоде Ортигоса обнаружил коробочку, в которой на голубом шелке покоился украшенный сапфирами серебряный ключ с инициалами Самуэля. Писатель вздрогнул, дотронувшись до металла, такого же холодного, как и дверная ручка. Немного подержал ключ на ладони, любуясь его красотой и ощущая какой-то первобытный страх из-за того, что прикасается к объекту, которому предназначено быть похороненным вместе с владельцем, потом сунул семейную ценность в карман. Посчитал ящики комода точно так же, как до этого считал двери, чтобы случайно не открыть не тот, и выдвинул нужный. Внутри обнаружилась папка с подшитыми результатами анализов на наркотики сеньоры Элисы Баррейро — всего примерно двадцать листов со штампом частной клиники. Самые старые приходились на период беременности, а последний был сделан месяц назад. Старая маркиза была весьма скрупулезна, и исследования проводились на все виды психотропных веществ — от героина и марихуаны до кокаина и транквилизаторов. Результаты всех анализов оказались отрицательными. Писатель закрыл глаза и выдохнул, со смесью облегчения и стыда вспомнив тот тяжелый взгляд, которым наградила его Элиса вчера вечером.

Накинув на голову капюшон куртки Альваро, он поспешил укрыться от дождя и чужих взглядов на обсаженной деревьями тропинке, ведущей к церкви. Тут его не заметят — по крайней мере, до тех пор, пока не придется пересечь открытое пространство перед входом в храм. Сначала Мануэль не мог открыть замок и уж было испугался, что семейная ценность — не более чем символ. Он вставил ключ до конца, нажал посильнее, и старинные пружины со щелчком поддались. Прежде чем войти, писатель обернулся и увидел Альфредо, старого садовника и по совместительству могильщика, который шел по тропинке под большим черным зонтом. Тот поднял руку — одновременно и в знак приветствия, и прося его подождать. Ортигоса прикрыл дверь, убедившись, что она не захлопнется, и убрал ключ Самуэля в карман.

Садовник подошел и поздоровался:

— Доброе утро, сеньор.

— Просто Мануэль, прошу вас. — Писатель протянул Альфредо руку, которую тот крепко пожал.

— Хорошо. У вас найдется минутка, чтобы поговорить? — Садовник обернулся и бросил взгляд на тропинку и на окна второго этажа особняка, видневшиеся над кронами деревьев. — Я хотел побеседовать с вами еще в день похорон, когда вы стояли у могилы…

Ортигоса кивнул. Он вспомнил, что у него действительно возникло ощущение, будто старик хочет что-то сказать, но потом писатель просто забыл об этом.

Альфредо снова посмотрел на дом и указал подбородком на вход в церковь.

— Может быть, поговорим внутри?

Мануэль толкнул дверь и сделал садовнику знак войти, ощущая себя немного странно: он приглашал собеседника туда, где ему самому не место.

Старик запер дверь изнутри. Хозяйским жестом Ортигоса предложил Альфредо сесть рядом с ним на последней скамье. Вероятно, из-за царившего в церкви торжественного полумрака садовник начал свой рассказ шепотом, но голос его звучал твердо:

— Я знал Альваро с детства. Точнее, все мальчики выросли на моих глазах, но со старшим братом у нас сложились особенно хорошие отношения. Сантьяго относился ко всем так же высокомерно, как его отец, а Фран был неплохим малым, но не шибко общительным. А вот Альваро всегда находил минутку, чтобы поболтать со мной, и даже предлагал помочь, если я был очень занят.

Писатель кивнул. Он начал подозревать, что садовник всего лишь хочет выразить соболезнования.

— Я много чего делаю в имении, и большинство моих обязанностей приятные, но самое тяжелое — выполнять роль могильщика. В тех печальных случаях, когда это требуется, я тружусь не один, а приглашаю еще людей. Мы работаем вместе, но именно я слежу за тем, чтобы все было сделано как надо. Когда хоронили старого маркиза, Фран не вернулся в особняк. Остался на кладбище и, пока я закапывал яму, сидел рядом на земле. Я отослал своих помощников, а сам долго не уходил, не желая оставлять парня одного. Он не возражал. Наверное, понимал, что я все равно не уйду. Фран больше не плакал. Перестал, как только гроб опустили в могилу. Жаль, лучше б он плакал. Не знаю, как объяснить, но я смотрел на него, и у меня сердце разрывалось на части. Затем я увидел на тропинке Альваро. Он сел на землю рядом с братом; несколько минут они молчали, затем Альваро заговорил. Он сказал Франу такие прекрасные слова, каких я в жизни не слышал. Я высоким слогом не владею и, боюсь, не смогу повторить в точности его речь. Он рассуждал о том, что значит быть сыном и всегда находиться рядом с отцом; о любви, которая превыше всего и вечно будет с тобой. А еще прибавил, что жизнь дает Франу замечательный шанс — самому стать папой и подарить своему ребенку такую же любовь и заботу, какими младший брат всегда был окружен. Альваро говорил, что малыш — это знак свыше, возможность изменить свою жизнь.

Мануэль медленно кивнул: именно эти слова Фран повторил позже, беседуя с Лукасом.

— Постепенно, слушая старшего брата, несчастный парень приободрился. Наконец он сказал: «Думаю, ты прав». А потом добавил: «Я рад, что ты здесь, Альваро. Я очень волнуюсь, ведь в нашей семье происходит нечто страшное, и я не могу избавиться от чувства вины, потому что, в конце концов, именно из-за меня появился этот демон». В тот момент начался дождь, и Альваро предложил брату продолжить разговор в церкви. — Альфредо замолчал и посмотрел в сторону алтаря, тускло блестевшего в скудном сером свете, проникавшем через крошечные окна под самой крышей. Затем он взглянул на Мануэля в упор и добавил: — Я рассказываю это вам, потому что теперь вы познакомились с их семейством. Несмотря на слухи и все, что говорят по этому поводу, вы должны знать, что Фран не собирался кончать жизнь самоубийством и Альваро не имеет никакого отношения к смерти брата.

Изумленный писатель широко распахнул глаза. Ему на секунду показалось, что всем каким-то образом стало известно о подозрениях, которые зародились у него в отношении мужа.

— В тот день, когда Альваро направил на отца ружье, свидетелями происшествия стали все работники имения, — продолжал садовник. — Но самое страшное то, что именно родители распустили слух о том, что мальчик опасен. Что тут скажешь, если маркиз при всех назвал сына убийцей? Что касается Франа, старик его обожал. Маркиза же терпеть не могла младшего сына. А уж когда тот вернулся с беременной девушкой, окончательно взбесилась. Слышали, как она называет внука? — Мануэль закрыл глаза и с мрачным видом кивнул. — Когда Фран начал так странно вести себя после смерти отца, мы все испугались, что мать мигом вышвырнет его из дома или что еще похуже. В имении нет никаких секретов, все сразу становится известно. Что касается меня, из моего рассказа вы уже поняли, что я терпелив, умею слушать и обладаю прекрасной памятью.

Мануэль распрощался с Альфредо у выхода из церкви, посмотрел, как садовник пошел по направлению к дому под своим черным зонтиком, вернулся внутрь и хорошенько запер дверь. Пока писатель шел к алтарю, звук его шагов по каменному полу гулко отдавался под сводами. Перед распятием горела красная лампадка. Мануэль включил фонарик в телефоне и принялся рассматривать убранство храма. Изображение на центральной части алтаря было посвящено святой Кларе Ассизской — возможно, имение раньше называлось как раз в ее честь Санта-Кларой. Справа и слева на подставках с четырьмя ножками возвышались старинные серебряные канделябры высотой чуть больше метра. Писатель слегка толкнул один из них, но подсвечник даже не шелохнулся. Сбоку от алтаря располагалась небольшая дверца, ведущая в сакристию, полностью отделанную деревом — даже потолок здесь облицевали красивыми панелями, несомненно из каштана. Окон не было, но в распределительном щитке, чья серая крышка так не сочеталась с обстановкой, Мануэль обнаружил рубильники с надписями, к какому помещению каждый из них относится. Он повернул тот, где было помечено «сакристия», и на всякий случай высунулся в дверцу, чтобы проверить, не включился ли свет где-то еще.

В центре комнаты стоял массивный стол, окруженный обитыми красной тканью стульями. Вдоль стен располагались невысокие шкафчики, на которых стояли репродукции изображения с алтаря. Писатель один за другим исследовал их содержимое, хотя некоторые из ящиков выдвигались с большим трудом. В одном шкафу обнаружились восковые и парафиновые свечи, которые, несомненно, берегли для особых случаев, а также спички, лампадки и целая коллекция старинных колпачков для гашения свечей. В другом оказались картинки с сюжетами религиозного характера, требники и разные Библии — небольшие, для личного пользования, и для официальных церемоний, — а также алтарная ткань в прозрачных пакетах. В следующем хранились стеклянные графины. Последний шкафчик оказался пустым, но Ортигоса сразу заметил, что он не такой глубокий, как остальные. Писатель опустился на колени и обнаружил, что задняя стенка на самом деле была дверцей. Свежие царапины вокруг замка указывали на то, что ее открывали недавно. Мануэль попробовал потянуть деревянную панель на себя, но она не шелохнулась. Он двинулся дальше и исследовал внутренности внушительных размеров шифоньера, где лежало облачение для священников, несколько казул, а в верхнем отделении — аккуратно сложенная яркая стола[30]. И больше ничего.

Ортигоса снова встал на колени перед шкафчиком с двойной задней стенкой и легонько постучал костяшками пальцев: судя по звуку, за ней было пусто. Писатель поднялся на ноги и вышел из сакристии. Несколько минут он тщательно, метр за метром, изучал среднюю часть храма, пока не оказался у алтаря. Убрал мобильник и очень осторожно положил канделябр на пол, чтобы поискать клеймо ювелира, которое обычно ставят там, где оно не будет заметно. Этот мастер остановился на варианте в виде звездочки-астериска, концы которой по форме напоминали лезвие топора. Ортигоса выбрал на камере телефона режим макросъемки и сделал несколько фотографий. То же самое он проделал и со вторым подсвечником, посмотрел снимки и набрал номер Гриньяна. Юрист почти мгновенно снял трубку и жизнерадостно поприветствовал Мануэля:

— Доброе утро, сеньор Ортигоса! Чем могу помочь?

Писатель улыбнулся, в то же время упрекая себя за то, что так легко покупается на добродушную манеру общения собеседника.

— Я помню, вы рассказывали, что недавно из церкви кое-что украли…

— Да. И куда катится этот мир? Стоило отвернуться, как кто-то вынес из храма два старинных серебряных канделябра. Мы не знаем, когда точно это случилось, но пропажи хватились накануне мессы в честь святой Клары, нашей покровительницы. Как я уже говорил, богослужения проводятся лишь по особым случаям.

— Да, я в курсе… И вы упомянули, что Сантьяго всех на уши поставил, чтобы отыскать похожие.

— Верно. Он немедленно сам занялся этим вопросом и нашел похожие, хотя, конечно, настоящие стоили намного дороже.

— Откуда вы знаете, что новые подсвечники дешевле?

— Я сам проводил оплату; они обошлись не больше, чем в пару сотен евро. Старинные экземпляры представляли не только историческую и художественную ценность. Одно серебро стоило больше трехсот евро за килограмм, а вес у них был приличный.

— Предполагаю, украденные канделябры были застрахованы?

— Да, и уже давно. Мы пристально следим за всеми произведениями искусства, которые находятся в имении. Раз в два года проводится инвентаризация, а каждое новое приобретение вносится в реестр.

— Значит, у вас должны быть фотографии пропавших предметов, чтобы вы могли обратиться за выплатой.

— Да, вот только в тот раз мы никуда не обращались. Дон Сантьяго побоялся, что увеличится стоимость полиса — ведь за несколько месяцев до этого он потерял часы и контактировал с компанией, чтобы получить возмещение.

— Вы не знаете, заявляли ли о пропаже?

— Ну… полагаю, что да.

Мануэль немного помолчал, обдумывая ситуацию и чувствуя нетерпение собеседника на другом конце провода.

— Послушайте, Гриньян, хочу попросить вас об одолжении. Только об этом никто не должен знать… — Последнюю фразу писатель добавил скорее из предосторожности, но по тону юриста понял, что тот правильно все воспринял.

— Разумеется.

— Пришлите мне фотографии украденных канделябров и документы о приобретении новых.

Последовало молчание, и Ортигоса готов был биться об заклад, что у Гриньяна на языке вертится вопрос, но юрист лишь сказал:

— Я лично займусь этим прямо сейчас. Правда, мне, вероятно, потребуется некоторое время.

— Я в долгу не останусь, — ответил Мануэль и положил трубку. Он точно знал, что человек на другом конце провода сейчас улыбается.

Писатель подошел к подсвечникам, вернул их в исходное положение и вдруг, повинуясь внезапному побуждению, снова направился в сакристию, подошел к шкафчику с двойной задней стенкой и вставил в замочную скважину ключ Самуэля. Тот легко вошел в отверстие и без труда повернулся. Ортигоса услышал щелчок, и дверца отворилась. Мануэль посетовал, что не додумался до этого раньше: было очевидно, что предмет, с таким пиететом вручавшийся каждому мужчине в семье, должен открывать любые замки в храме. Писатель убрал ключ в карман и вставил пальцы в щель, потому что ручка отсутствовала. Из шкафа выскользнуло шелковое полотно. Увидев красную блестящую ткань, Ортигоса было подумал, что это шторы, но, потянув за нее, увидел молнию и понял, что перед ним спальный мешок. Также в тайнике обнаружились презервативы, два бокала, пара закупоренных бутылок вина, которые кто-то заботливо положил набок, чтобы пробка не высохла, и аккуратно сложенный кусок ткани, который Мануэль сразу не признал, но, взяв в руки, понял, что это рубашка, которую Сантьяго прижимал к лицу, когда рыдал в церкви. Писатель поднес до сих пор влажную от слез ткань к носу — она пахла потом и мужским парфюмом.

Ортигоса разложил все предметы из тайника на полу и сфотографировал под разными углами. Затем убрал все на место. Немного поразмыслив, достал из соседнего шкафчика алтарную ткань, вынул ее из пакета, поместил туда рубашку и, аккуратно расправив сверток, засунул его под одежду. Потом застегнул куртку, закрыл дверцу, выключил свет и вышел из церкви.

Делишки

Из-за дождя температура воздуха снизилась, стало почти холодно. Несмотря на это, Мануэль решил подождать снаружи. Он уселся за один из столиков на террасе отеля, защищенной от непогоды частично крышей и частично выцветшим зонтиком, открытым в любую погоду. Писатель надеялся увидеть Элису и Самуэля, но хозяин сообщил, что приезжал молодой человек и мать с сыном уехали с ним. Когда Ортигоса поднялся в номер, дверь, соединявшая его комнату с соседней, оказалась открыта. В воздухе витал едва ощутимый аромат мыла и детской косметики, и Мануэль впервые со времени своего прибытия в Галисию почувствовал себя как дома. Это ощущение усилила и оставленная на стуле дорожная сумка с детскими вещами, и маленькие кроссовки, аккуратно поставленные у окна. Но больше всего его умилила лежащая на кровати записка: девушка сообщила, что они увидятся позже, а внизу нацарапала: «Целуем. Элиса и Самуэль».

На столе перед писателем лежал мобильник, и Ортигоса уже раза три проверил, не выключен ли звук. А еще стояла тарелка с неизменной закуской — сегодня ее роль играла эмпанада с мясом, — а также дымящаяся чашка с кофе, который быстро остывал. Наконец появились Лукас и Ногейра. Священник сел рядом с Мануэлем, а лейтенант направился в бар за едой и напитками. Когда все собрались за столом, гвардеец вытащил документ и протянул его писателю.

— Что это? — растерянно спросил тот, узнав почерк Альваро.

— Извещение о ДТП. Настоятель утверждает, что когда твой муж собрался уезжать после своего визита в монастырь, то случайно задел припаркованный перед гаражом пикап. Несколько монахов готовы подтвердить его показания под присягой. Это похоже на правду. Если бланк действительно заполнен и подписан Альваро, это объясняет, как следы белой краски оказались на его автомобиле.

Мануэль кивнул, не отрывая глаз от извещения.

— Почерк и вправду его… И тем не менее приор имел возможность убить своего племянника и моего мужа. Ты сам говорил, все могло произойти в любом порядке…

Прежде чем ответить, Ногейра прожевал кусок эмпанады.

— Когда настоятель осаждал дом сестры, ему позвонили. Детализация это подтверждает. С одним из пожилых монахов случилась неприятность. Он всю ночь провел в больнице, и приор был с ним. Это публичное место, там установлено множество камер, так что не составит труда выяснить, говорит ли настоятель правду. Как ты знаешь, Лаура работает там же. Я попросил ее узнать у медсестер — так вот, приор действительно был там с пяти вечера до следующего утра.

— И?..

— И это означает, что, если не появится дополнительной информации, настоятеля можно исключить из числа подозреваемых в смерти Альваро… и Тоньино, — вздохнув, закончил лейтенант.

— Мне казалось, что точное время гибели Видаля установить невозможно, — вставил Лукас.

— Мне только что звонила Офелия. В автомобиле юноши криминалисты нашли пакет из «Бургер Кинга». Есть одно такое заведение недалеко отсюда, работает круглосуточно. Внутри пакета оказался чек, на нем пробито время: половина третьего ночи.

— В это время Альваро был уже мертв! — воскликнул Мануэль.

— Эксперты сейчас изучают записи с камер видеонаблюдения из ресторана, чтобы убедиться, что еду купил именно Антонио, а не кто-то другой. В таких местах обычно ставят хорошие системы, опасаясь грабителей. Если подтвердится, что в «Бургер Кинге» был Видаль, Альваро можно вычеркивать из списка подозреваемых.

— Ты сказал «кто-то другой»? — переспросил сбитый с толку Лукас.

— Я редко бываю в подобных заведениях, но, по словам коллег, заказ делался на двоих: два гамбургера, две порции картофеля, два напитка…

— Тоньино был не один?

— Это самое логичное предположение. Но не будем гадать — дождемся, когда криминалисты изучат записи.

Священник улыбнулся Ортигосе:

— Вот видишь? Я же говорил: доверяй своим инстинктам. Альваро не убийца.

Ногейра не разделял энтузиазма Лукаса.

— Я снова пообщался с соседкой Розы Марии. Она вспомнила, что вставала в час ночи в субботу, чтобы принять снотворное, и видела машину Видаля, припаркованную у дома. А вскоре автомобиль уехал. Таким образом, мы точно можем исключить Альваро, но получается, что и Тоньино не имеет никакого отношения к смерти сеньора де Давилы, если только старуха ничего не напутала. Парень не мог находиться в двух местах одновременно. От дома тетки Видаля до того места, где Альваро вылетел с дороги, более пятидесяти километров. Думаю, нам стоит нанести еще один визит Розе Марии. Сегодня ее не было; услужливая соседка сообщила, что тетушка провела ночь в морге, прощаясь с племянником. Похороны сегодня. Полагаю, после них мы можем заглянуть к сеньоре и поинтересоваться, почему она скрыла, что Антонио вернулся ночью и вскоре снова уехал — возможно, на встречу с убийцей.

— Может, она просто спала и ничего не слышала, — высказал предположение Лукас.

— Что-то я сомневаюсь. Парень ведь как раз поссорился с дядей и внезапно уехал. А Роза Мария говорила нам, что не может найти себе места, если беспокоится о племяннике. Так что вряд ли спокойно отправилась на боковую.

Мануэль рассеянно кивнул и обратился к священнику:

— Ты сегодня ездил в больницу? Как себя чувствует Сантьяго?

— Он спал, и я не смог с ним поговорить. А вот на Катарину было просто жалко смотреть. Она ни на минуту не отходит от мужа и вконец измотана. Мне сообщили, что Сантьяго был без сознания, когда его обнаружил Самуэль. Как только маркиза доставили в больницу, ему сделали промывание желудка. Пара таблеток не успела раствориться, но врач полагает, что несчастный принял изрядное их количество, поскольку препарат всосался в кровь и начал действовать. В последнее время столько всего случилось: сначала умер отец, затем Фран, теперь, когда все вроде начало налаживаться, погиб Альваро… Катарина забеременела… Мы всегда подозревали, что Сантьяго слабохарактерный и с нестабильной психикой. Теперь понятно, насколько он уязвим.

— А что, если маркиз не собирался покончить с собой? — предположил писатель. — Мог ли он выпить лекарство случайно?

— Боюсь, что нет. Ты кое-чего не знаешь. Дело в том, что вчера во второй половине дня, прежде чем принять снотворное, Сантьяго мне звонил. Полагаю, я как раз ехал из Мальпики в Корме, на этом участке сеть не ловит. Но маркиз оставил сообщение на автоответчике. Он хотел исповедаться…

— Думаешь, он собирался просить об отпущении грехов, прежде чем покинуть этот мир? Я не знал, что у католиков это принято, — отозвался Ортигоса.

— Я знаю, что говорил это в отношении Франа, и повторяю: младший брат не собирался себя убивать. Что же касается Сантьяго, здесь совсем другой случай. И вчерашнее происшествие лишь дополняет портрет крайне ранимого человека.

На столе завибрировал телефон Мануэля. Звонил Гриньян. Писатель поспешил ответить, выслушал собеседника и положил трубку. Затем открыл изображение, которое только что получил на смартфон, и повернул его так, чтобы Лукасу и Ногейре было хорошо видно.

— Помните, я рассказывал вам, что примерно месяц назад в церкви Ас Грилейрас была совершена кража?

— Да. Учитывая, что в кармане Антонио оказался ключ Франа, можно предположить, что он причастен к смерти младшего из трех братьев и к исчезновению пропавших вещей, — резюмировал лейтенант.

Ортигоса увеличил фотографию так, чтобы было хорошо видно клеймо ювелира.

— Гриньян сказал мне, что Сантьяго нашел замену украденным канделябрам — он лично занимался этим вопросом. Сегодня утром я был в церкви и сделал несколько снимков. На изделиях хорошо видны отличительные знаки, вот такие, — писатель указал на изображение звезды, которым изготовитель пометил свое творение. — Я также запросил у юриста фотографии, которые должны были сделать сотрудники страховой компании при оформлении полиса. Я был уверен, что тот, кто проводил инвентаризацию, обратил внимание на клеймо ювелира. Подобные вещи ценятся не из-за количества серебра, а из-за возраста и имени того, кто их сделал. Вот снимки для страховой компании. — Мануэль провел пальцем по экрану и показал собеседникам фотографии, которые ему только что прислал Гриньян.

Ногейра и Лукас склонились над смартфоном, а потом подняли на писателя удивленные глаза. Лейтенант взял телефон Ортигосы и начал сверять клеймо ювелира на обоих изображениях.

— Да они же одинаковые! — воскликнул он и посмотрел сначала на священника, а потом на Мануэля.

Писатель, улыбаясь, подался вперед, отхлебнул кофе, который к тому моменту уже остыл, и ответил:

— Потому что это те же самые канделябры.

Лукас развел руками:

— Ты уверен?

— У меня были сомнения. Возможно, ювелир сделал четыре одинаковых подсвечника и Сантьяго удалось найти вторую пару. Но вместе с фотографиями Гриньян прислал мне сертификат, а там черным по белому написано, что канделябров было всего два. Так что это они. — И Ортигоса ткнул пальцем в экран.

— Думаешь, Сантьяго инсценировал кражу, чтобы получить выплату от страховой? А когда пришли деньги, вернул подсвечники на место? Это довольно распространенная схема, — заметил лейтенант.

— Нет, я полагаю, что их и в самом деле украли, а маркиз знал, кто это сделал. Поэтому и не стал ни заявлять в органы, ни обращаться за компенсацией, — ответил Мануэль, с удовольствием глядя на изумленные лица сбитых с толку собеседников. — Сантьяго выследил вора и выкупил канделябры. Альваро не был в Галисии с начала июля, а подсвечников хватились в середине августа, так что он не видел, на что брат их заменил. Но когда приехал в сентябре, то понял, что в истории с кражей кое-что не сходится. Альваро заявился на кухню и в присутствии Эрминии спросил Сантьяго: «И кого ты решил надурить с этими канделябрами?»

— Но зачем понадобилось придумывать историю с кражей? — удивился Лукас.

— Очевидно, чтобы кого-то защитить… — ответил Ногейра, пристально глядя на Мануэля. — Кого-то, кто был очень дорог Сантьяго.

Писатель кивнул.

— Того, с кем он уже давно встречается в сакристии церкви и кого подозревал в этом преступлении. — Ортигоса забрал сотовый у лейтенанта, полистал фотографии и нашел ту, где было запечатлено содержимое шкафчика с двойной стенкой. Показал изображение собеседникам.

— Шлюха? — Гвардеец прижал руку ко рту, словно желая остановить поток слов. — Прости, Лукас. Надо же, да там настоящий дом свиданий!

— В церкви… — прошептал ошеломленный священник.

— Это отличное место, там их никто не побеспокоил бы. Как вы знаете, согласно семейной традиции ключ от храма есть только у мужчин и они забирают его с собой в могилу. Старого маркиза похоронили с его экземпляром, Фран ключ потерял, и при погребении Альваро одолжил свой. Минус три штуки. Оставался только Самуэль, но он еще слишком мал. Ключ хранился в коробочке, и Сантьяго знал, что Элиса никогда им не воспользуется. Оставался лишь один экземпляр — его собственный.

— Вряд ли он встречался со шлюхой. Маркиз раз в неделю посещал публичный дом, к тому же только что обрюхатил жену. Если у него еще кто-то был, этот парень просто жеребец! Да он мой герой! — воскликнул Ногейра.

Мануэль рассмеялся, а священник поморщился.

— Нет, это не проститутка, — терпеливо продолжил Ортигоса. — А кое-кто другой. Человек, которого не раз видели в поместье. Дамиан, Эрминия… Фран заметил его у церкви и именно поэтому так беспокоился, о чем сообщил тебе на исповеди, Лукас. Он не был уверен, но подозревал, что в имении происходит нечто страшное, и сказал об этом Альваро в тот день, когда хоронили их отца. Старый садовник слышал их разговор. Поэтому ты решил, что Альваро знает, о чем речь, когда сообщил ему, что Франа кое-что гнетет. Младший брат заметил, что наркоторговец кружит около имения, и сделал логичный вывод: он хочет встретиться с клиентом. Возможно, он видел, как они входят в церковь. Фран сказал Альваро, что чувствует свою вину, потому что сам привел это чудовище в дом. Когда Ричи сообщил нам, что у Тоньино были делишки в поместье, мы подумали про наркотики или про то, что он мог встречаться с Альваро. Но Видаль продавал не психотропные вещества. Или, по крайней мере, не только их. «Кто будет убивать дойную корову?» Помните?

Ногейра сидел и молча смотрел в одну точку. Он размышлял, и по его лицу было видно, как сомнения сменяются уверенностью.

— Замок не вскрывали… — наконец произнес лейтенант.

Ортигоса кивнул.

— А Сантьяго не оставлял церковь открытой.

— Да, вряд ли…

— И он сразу же понял, у кого не было необходимости взламывать дверь. Потому что у этого человека был ключ… который маркиз сам же ему и дал, — закончил гвардеец.

Мануэль снова кивнул.

— Тоньино. Вот откуда у него ключ Франа.

От волнения Ногейра не мог усидеть. Он вскочил, закурил и огляделся, словно решая, куда себя деть. Но дождь продолжал лить, и лейтенанту пришлось остаться в ограниченном пространстве, под защитой зонтика. Пытаясь дать выход энергии, гвардеец начал перемещать вес тела с одной ноги на другую, пока дымил сигаретой.

— Но супруга Сантьяго только что забеременела, — возразил Лукас. — Они уже давно пытаются завести ребенка. И вы говорили, что маркиз каждую неделю ходит в бордель…

— Ему приходилось накачиваться наркотиками, чтобы кончить, — ответил Ногейра, вспомнив рассказ Мили.

Священник недоверчиво качал головой:

— Мануэль, ты уверен, что это правда?

Писатель расстегнул куртку, достал из внутреннего кармана пакет и показал его содержимое собеседникам.

— Помимо спального мешка, презервативов и бокалов, я нашел вот что. — Он перевернул пакет, рубашка выскользнула и упала на стол.

Лейтенант взял ее в руки и поднял, чтобы рассмотреть получше. Сначала он решил, что это женская ночная сорочка — из-за тонкой ткани и размера, — но затем понял, что перед ним мужская рубашка.

— Черт! — с отвращением воскликнул гвардеец. — Это вещь того парня, и она влажная от…

— …слез, — продолжал Ортигоса. — Сантьяго безутешно рыдал над ней в тот день, когда я застал его в церкви. Тогда я подумал, что он горюет о брате. — Мануэль вспомнил, как неловко почувствовал себя, когда увидел страдающего маркиза. — Похоже, с момента исчезновения Видаля Сантьяго все больше беспокоился и пришел в храм, чтобы дать волю слезам. Я попросил у Гриньяна счет из антикварного магазина в Сантьяго-де-Коспостела, где маркиз выкупил канделябры. Если продавец его опознает, это уже кое-что.

— Сантьяго спал с Тоньино, — прошептал шокированный Лукас. — Я такого даже представить себе не мог.

— Ты, похоже, отвлекся. Мне плевать, что маркиз пялил Антонио. Куда больше меня интересует, откуда у Видаля ключ. Он забрал его у мертвого Франа? Или получил от любовника? Ясно одно: у обоих рыльце в пушку. Элиса видела Сантьяго возле церкви в ту ночь, когда умер Фран, и маркиз не дал ей войти. Тот факт, что Тоньино украл канделябры, не объясняет, откуда у него ключ. И со смертью младшего брата мы его тоже никак связать не можем. Зато теперь знаем, зачем ему понадобился доступ в церковь: она стала для парочки домом свиданий.

— Но Элиса говорила, что ее жених запер дверь изнутри, — подал голос Лукас.

— Она видела кого-то, но было темно. Возможно, она приняла Видаля за Франа. Любовники могли услышать ее шаги, и Сантьяго вышел, чтобы отвлечь девушку, пока его сообщник избавлялся от улик.

Священник упрямо мотал головой:

— Не могу в это поверить. Вы представить себе не можете, как страдал Сантьяго, когда умер Фран. У него началась жуткая депрессия.

— Ну еще бы, разделаться с собственным братом… Его мучили угрызения совести, и это еще мягко сказано, — ответил лейтенант. — И вот еще что: Альваро спросил меня в тот день, не кажется ли мне что-нибудь подозрительным в смерти Франа. Я полагал, что он хочет выудить у меня информацию, потому что сам имеет какое-то отношение к гибели покойного. А теперь думаю иначе. Старший брат подозревал, что кончина младшего кому-то очень даже на руку. Ведь некоторые члены семьи считали Франа обузой.

Мануэль и Лукас задумчиво кивнули.

Гвардеец указал на стол.

— За все заплачено. Давайте-ка нанесем визит тому антиквару. — Он бросил взгляд на нетронутые эмпанады писателя и священника. — Вы не будете их есть?

Лукас, который уже было направился к автомобилю, вернулся и, взяв Ногейру под руку, оттащил его от стола.

— Идем! Лучше поговори с женой, а то рискуешь умереть от инфаркта и оставить ее вдовой.

Ортигоса обернулся и бросил обеспокоенный взгляд на лейтенанта. Неужели Ногейра рассказал священнику о своих семейных проблемах?

Гвардеец пожал плечами:

— Вот как бывает… Шесть лет молчишь, а потом в течение одной недели изливаешь душу сразу двоим.

Мануэль улыбнулся и кивнул:

— Я согласен с Лукасом: поговори с Лаурой.

— Да поговорю, поговорю, черт возьми! Но это просто преступление — оставлять еду! — Лейтенант бросил последний полный жалости взгляд на эмпанады и вышел под дождь.

* * *

Улица Руа до Пан проходила рядом с церковью. Внутри магазина было очень светло, и, судя по всему, бизнес процветал. Две молоденькие продавщицы обслуживали покупателей, предлагая открытки, четки и пузырьки со святой водой паломникам. Те выглядели весьма забавно в дешевых дождевиках, напоминающих огромные разноцветные мусорные пакеты. Если не считать отдела для туристов, где продавали всякую ерунду, магазин выглядел весьма респектабельно. Пока друзья ждали владельца, которого заранее предупредили о своем визите, Мануэль бегло осмотрел витрины, но ему ничто не приглянулось.

Появился хозяин, худой человек лет шестидесяти, и направился прямиком к Лукасу.

— Добрый день, отец! Чем могу быть полезен? Ищете что-нибудь конкретное для богослужения? Мы специализируемся на подобных предметах. Даже если товара нет на витрине, он может быть на складе. А если его и там не обнаружится, мы найдем и доставим его уже к вечеру.

Священник мрачно помотал головой.

— А не достанете ли нам парочку краденых серебряных канделябров? — поинтересовался Ногейра, сунув под нос владельцу лавки мобильный телефон.

Ортигоса едва заметно улыбнулся. В Лукасе узнавали священнослужителя даже без церковного облачения, а по поведению лейтенанта сразу было видно, что он страж порядка.

Хозяин глубоко вздохнул и прижал палец к губам, умоляя говорить потише.

— Идите за мной, — сказал он, направляясь к двери в задней части магазина, которую плотно закрыл за посетителями. — Будь проклят тот час, когда я поверил этому типу и купил у него подсвечники… От них одни проблемы.

— Да, такое бывает, когда торгуешь краденым, — поддакнул Ногейра.

— Надеюсь, вы не думаете, что я действительно проворачиваю подобные делишки. Парень клялся, что канделябры принадлежат его семье. У меня не было причин сомневаться, иначе я не стал бы их покупать. Мне не нужны неприятности.

— Золотые часы, — сказал вдруг Мануэль. Спутники с удивлением посмотрели на него. — Несколько месяцев назад Сантьяго их потерял. Точнее, он так думал. Возможно, какие-то подозрения уже зародились, но за возмещением маркиз все-таки обратился. Однако когда пропали канделябры, сомнений не осталось, и Тоньино вынужден был признаться, куда их дел. Сантьяго приехал к вам и выкупил семейную ценность. Поэтому он и не стал заявлять ни в органы, ни в страховую компанию. Не хотел подставлять Видаля. Или, может быть, боялся, что тот скажет больше, чем следовало бы.

Владелец лавки ничего на это не ответил и продолжал:

— Обычно я не заключаю подобные сделки, но один из моих клиентов рекомендовал того парня. У меня не было оснований сомневаться в его словах.

— Антонио как-то доказал, что часы принадлежат ему?

— Он дал мне слово. А вы что, храните чек на такие вещи? — нахально поинтересовался хозяин, однако сразу же пожалел о своей дерзости, наткнувшись на холодный взгляд лейтенанта.

— И кто же вам рекомендовал Видаля?

— Сейчас уже не помню, столько времени прошло… Я в любом случае выжидаю некоторое время, прежде чем выставлять товар на витрину.

— Ну естественно, он ведь еще «дымится», — заметил гвардеец.

Лукас и Мануэль непонимающе посмотрели на него.

— Скупщики краденого не спешат сбывать свою добычу — вдруг в магазин заявятся законники… Обычная практика.

Хозяин поморщился, услышав, каким титулом наградил его Ногейра.

— Но в случае с канделябрами все было не так. Человек, который назвался их владельцем, появился на пороге лавки уже через пару дней. Я сначала засомневался, но посетитель описал в мельчайших подробностях не только подсвечники, но и того, кто мне их продал. А еще добавил, что не хочет, чтобы у меня были проблемы, и вернул сумму, которую я уплатил парню, плюс компенсацию за беспокойство. Причем официально — он заставил меня выдать чек.

— Это он к вам приходил? — спросил лейтенант, показывая фотографию Сантьяго на экране мобильника.

— Да, очень воспитанный сеньор, с такими приятно иметь дело. Я уж было решил, что могу забыть об этих проклятых канделябрах, но тут явился еще один человек и начал расспрашивать…

— Еще один? — заинтересовался гвардеец.

— Да. Когда он вошел, я сначала подумал, что этот тот сеньор, что выкупил подсвечники. Я не очень хорошо вижу без очков. Надо бы носить их постоянно, но я пользуюсь ими только для чтения. Когда посетитель подошел поближе, я присмотрелся и увидел, что это другой человек, хотя и похож чем-то на предыдущего.

На этот раз Мануэль показал хозяину фотографию Альваро на экране смартфона.

— Да, это он. Задавал те же вопросы, что и вы: кто принес канделябры и кто их потом выкупил. Он тоже показывал мне фотографии и оказался весьма щедрым. Поскольку его интересовала только информация, я не стал ничего скрывать.

— Когда это было?

— В субботу, две недели назад.

Приятели переглянулись. Владелец лавки переводил полный любопытства взгляд с одного на другого.

— Ты знал об этом? — спросил Ногейра у Мануэля.

— Подозревал. Вчера я попросил ключ от церкви у Элисы, и она сказала, что Альваро тоже брал его в тот день, когда в последний раз приехал в Галисию.

— Полагаешь, он обнаружил в сакристии то же, что и ты?

— Уверен. И в итоге приехал сюда, чтобы убедиться в своей правоте. Фран перед смертью поделился с братом своими опасениями. Возможно, мой муж сначала не обратил на них внимания. Но он не дурак. Обстоятельства гибели Франа его насторожили, Альваро сложил два и два и понял, что в шантаже замешан тот, кого его младший брат не раз видел возле храма.

* * *

Троица вышла и двинулась по шумной улице, проталкиваясь через толпу туристов. Затянутое тучами небо грозило дождем. Лейтенант копался в телефоне, огибая группы, следующие за экскурсоводами. Сверху упало несколько тяжелых холодных капель, и вдруг начался ливень. Туристы, изрыгая проклятия, неуклюже скакали через лужи, ища укрытие. Ногейра, Лукас и Мануэль открыли зонтики и ускорили шаг. Улица быстро опустела. Когда они добрались до парковки, на землю уже низвергались потоки воды. Мужчины швырнули промокшие зонты в багажник и поспешили укрыться в салоне. Капли дождя оглушающе тарабанили по крыше автомобиля. Ортигоса завел двигатель, включил дворники и обогрев заднего стекла, которое мгновенно запотело от дыхания трех человек.

Телефон лейтенанта зазвонил; гвардеец с кем-то поговорил и, положив трубку, сказал:

— Мануэль, хорошие новости. Офелия сообщила, что на видеозаписи из «Бургер Кинга» отлично видно, что еду покупал Тоньино. Он приехал туда в половине третьего ночи и был один, без следов побоев или крови на лице. Значит, умер он позже и Альваро из числа подозреваемых мы можем исключить. А вот Видаль вполне мог убить Альваро. Хотя маловероятно, что он совершил преступление, потом два часа где-то мотался и, наконец, заехал за гамбургерами как ни в чем не бывало. В таком случае человек должен обладать прекрасной выдержкой и самоконтролем, а на Антонио это совсем не похоже, он довольно нервный. Получается, неизвестный убил сначала Альваро, а спустя два часа — Тоньино. И, с большой долей вероятности, одним и тем же оружием. Эксперты подсчитали, что от «Бургер Кинга» до того места, где обнаружили труп Видаля, ехать минут двадцать.

Писатель с серьезным видом кивнул и улыбнулся, почувствовав, что Лукас положил ему руку на плечо. Он не произнес ни слова, глядя, будто загипнотизированный, на двигающиеся стеклоочистители.

— Мануэль, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил священник.

— Есть один момент, которому я не нахожу объяснения. В ту ночь… Ты упоминал, что Сантьяго попросил тебя сопровождать его в больницу, когда ему сообщили о ДТП.

— Верно.

— Ему сказали, что Альваро попал в аварию — или что он погиб?

— Что попал в аварию. О том, что он мертв, мы узнали уже в клинике. Никогда не забуду выражение лица Сантьяго…

— Во сколько он тебе позвонил?

— В половине шестого утра. В шесть я забрал его из имения. Поехали на моей машине — Сантьяго заявил, что он не в состоянии сесть за руль. Учитывая обстоятельства, я не удивился.

— Ты говорил, что обратил внимание на его опухшие кисти и даже настаивал, чтобы Сантьяго осмотрел врач.

— Да, но ты же его знаешь… Я заметил у него повреждения на правой руке, но он просто закутался в плащ и не хотел это обсуждать. Уже потом я узнал, что произошло.

— Но Эрминия рассказала мне, что Сантьяго начал лупить кулаком по кухонной стене, когда вернулся из больницы и сообщил, что Альваро умер.

— Значит, он изувечил руку до этого… — прошептал Лукас, понимая, что картинка не складывается.

— Но при этом не знал, что брат мертв?

Священник замолчал, нахмурился и задумался. Наконец он произнес:

— Я уверен, что видел рану на руке Сантьяго в больнице. Насколько серьезную — не могу сказать, он не дал мне ее рассмотреть.

— Еще и попросил тебя рулить… Удачное совпадение, да? — добавил Ногейра.

— Господи! — воскликнул Лукас.

Ортигосе стало его жаль.

— Вернувшись домой, Сантьяго понял, что придется объяснять, откуда у него ссадины, и устроил представление перед Эрминией. — Мануэль вспомнил белые пятна на кухонной стене, там, где экономка отмывала кровь, и подумал, что удары, похоже, были весьма болезненными. Возможно, среднему брату пришлось не сильно напрягаться, изображая страдания.

— Ну что ж, — подал голос лейтенант, — теперь мы знаем, кто отделал Тоньино. Какая рука была в гипсе?

— Правая, — ответил писатель. Он вспомнил, как хотел поздороваться с Сантьяго во время похорон Альваро.

— Совпадает с заключением экспертов о характере нанесенных ударов. Значит, наш маркиз набил морду своему любовнику. А может, даже и убил его.

— Офелия считает, что удары ножом, скорее всего, нанес левша.

— Или тот, кто вынужден был пользоваться левой рукой, потому что повредил другую, — не сдавался Ногейра. — Подумайте, ведь это так в духе Сантьяго! Недавно он ударил кулаком по стене, когда поссорился с тобой, Мануэль… И потом, еда из «Бургер Кинга»: Тоньино взял порцию на двоих. Для кого? Наверняка договорился встретиться с маркизом.

В голове Ортигосы зазвучал голос Вороны, рассказывавшей о том, как Сантьяго в детстве ломал игрушки, а потом часами их оплакивал. Возможно, рыдания в церкви — это продолжение той же истории. Капризный ребенок, страдающий из-за того, что испортил любимую вещь? Оплакивающий мертвого любовника? Или брата? Или других жертв?

На Лукасе лица не было. Лейтенант кинул на него вопрошающий взгляд.

— Неужели можно всю жизнь притворяться? Это отвратительно! — с болью в голосе произнес священник.

— Думаю, когда Сантьяго начали шантажировать, он потерял голову. Мы же знаем, как тяжело ему пришлось. Всю жизнь маркиз хранил в тайне то, что произошло декабрьской ночью в церковно-приходской школе. Допустим, Альваро сказал брату, что не будет платить. Что ему все равно. Пусть все узнают о том, что он убил насильника, чтобы защитить брата. Здесь нечего стыдиться. Но Сантьяго совершенно другой. Он всю жизнь пытался угодить отцу и матери, быть идеальным сыном, не таким, как старший де Давила. Мысль о том, что о его позоре узнают все, казалась невыносимой. Маркиз убил брата, а потом встретился с Тоньино и пытался уговорить его держать язык за зубами. Но если Видаль заупрямился, Сантьяго вполне мог озвереть.

— Возможно, — ответил Лукас. — Но не думаю, что Антонио действительно намеревался предать секрет любовника огласке. Одно дело — пугать, чтобы получить деньги. Совсем другое — привести угрозу в исполнение. Тоньино прекрасно понимал, что эта информация имеет ценность, только пока остается в тайне. Если б история о насильнике всплыла, приор попал бы в тюрьму, тетка Видаля страдала бы, да и сам парень мог отправиться за решетку из-за шантажа. А если убийца — Сантьяго, ему ничего не мешало разделаться с любовником сразу же, Альваро даже ни о чем не узнал бы. Вот только маркиз сильно страдает, до такой степени, что пытался убить себя.

— Послушай, святой отец, я тоже немало знаю об исповеди и суициде, — подал голос Ногейра. — Судя по моему опыту, второе помогает ничуть не хуже, чем первое.

— И что, Сантьяго понадобилось две недели после убийства Альваро и Видаля, чтобы осознать всю глубину своей вины? И три года после гибели Франа?

Лейтенант начал терять терпение:

— А что тут невозможного? Жених Элисы делился своими подозрениями со старшим де Давилой и с тобой. Нельзя исключать вероятность, что он задал Сантьяго вопрос в лоб. Сказал, что видел, как брат уединяется в сакристии с жиголо-наркоторговцем. Фран мог достаточно быстро докопаться до правды. Он был лояльным и открытым юношей, сам не без греха, если вспомнить его лечение от наркозависимости, поэтому настаивал, чтобы Сантьяго признался. А вот средний сын маркиза предпочел притворяться всю жизнь, сплел целую сеть из лжи, врал родителям, вступил в брак с женщиной, которую никогда не любил, накачивался наркотиками, чтобы встречаться с проститутками и поддерживать имидж крутого парня. Он таскал Альваро в бордель и вынуждал его уединяться с девушкой, чтобы никто не заподозрил, что тот — гомосексуал. Сантьяго так долго создавал этот красочный фасад! Неужели он так легко сдался бы после тех гигантских усилий, которые приложил? Я с самого начала говорил: эти люди сделаны из другого теста. Семейство де Давила веками творило что хотело. Для них важно только одно: не запятнать свое имя, и за это они готовы заплатить любую цену!

Мануэль вдруг вспомнил свой разговор с Лукасом. Священник рассказал о предложении, которое старый маркиз сделал Альваро. Оно больше напоминало соглашение с дьяволом. Может быть, с Сантьяго отец выбрал ту же стратегию? «Женись на девушке достойного происхождения и соблюдай приличия…» Нет, в среднем сыне изначально было какое-то раболепие. Он, словно собачка, вился у ног отца, во всем ему подчинялся, сносил унижения, хотел добиться его любви, но так и не преуспел. Могла ли детская травма привести к тому, что Сантьяго так и не смог принять свою натуру? Сексуальные домогательства в юном возрасте накладывают неизгладимый отпечаток на формирование половых предпочтений. Одно точно: маркиз прилагал немыслимые усилия, чтобы никто не узнал о его отношениях с Тоньино. Но что стало тому причиной? Отрицание собственной природы или установки, принятые в семействе де Давила? Сантьяго видел, что случилось с Альваро, и скрывал правду о себе как мог.

Ногейра взглянул на Лукаса, который уныло свесил голову, и понял, что, видимо, сорвался на крик, пока говорил. Иногда гвардеец забывал, кто перед ним. Он глубоко вздохнул и постарался успокоиться, прежде чем продолжить.

— В любом случае без доказательств у нас нет ничего, кроме гипотез. Что-то я сильно сомневаюсь, что Сантьяго признается.

— Я сегодня с ним встречаюсь. Спрошу в лоб, — решительно сказал Мануэль.

Священник встревоженно посмотрел на него:

— Ты серьезно?

— Я не знаю, как еще получить ответы на интересующие нас вопросы.

Лукас повернулся к лейтенанту:

— А ты что думаешь?

— Сначала нужно побеседовать с теткой Антонио. Самому неприятно такое говорить, но сейчас она в расстройстве, поэтому есть шанс от нее чего-то добиться. Что касается визита к Сантьяго, идея неплохая. Только не вздумай предупреждать его заранее.

Мобильник Ногейры оглушающе зазвонил. Гвардеец взял трубку.

— Привет, Офелия. Да, он здесь… — Несколько минут лейтенант молча слушал, а затем воскликнул: — Отлично! Я так и знал, ты гений, детка! — Он повесил трубку. — Судмедэксперт оказалась права. Как ты знаешь, мы запрашивали детализацию звонков с мобильного Альваро. Но, занявшись вплотную вторым телефоном, совершенно забыли о том, которым он пользовался обычно. Последний вызов был сделан с него в ноль-ноль пятьдесят семь. Альваро звонил тебе из машины, которая в тот момент находилась на тридцать седьмом километре шоссе на Луго.

— А что там?

— Бордель «Ла Роса».

— Так он оттуда мне звонил?

— Что он тебе сказал? — спросил Ногейра.

— Что очень устал, и это было слышно. А еще голос был очень грустным. Не знаю… Прозвучит странно, но Альваро словно предвидел, что не вернется.

Лейтенант задумчиво кивнул:

— Моя жена говорит, что каждый из нас знает, когда умрет — неважно, от рака, инфаркта, в результате землетрясения или попав под поезд… Лаура считает, что люди предчувствуют свой конец, их поведение меняется, появляется странная меланхолия, словно человек смирился с судьбой и готов отправиться туда, откуда не возвращаются… А медсестры видят много смертей.

— Твоя жена права, я с ней согласен, — подал голос Лукас.

Гвардеец повернулся к Ортигосе:

— Мануэль, сожалею, что пришлось сказать тебе о борделе, но для нас важно то, что Альваро звонил из машины, припаркованной рядом. Скорее всего, он сопровождал Сантьяго. Получается, брат был последним, кто видел его живым… что автоматически делает Сантьяго главным подозреваемым.

— Но мы уже спрашивали Ньевес, и она сказала, что тот был у них за неделю до приезда Альваро и больше не появлялся. Вряд ли она что-то напутала.

— А вдруг они не стали входить?

— А зачем тогда приезжали?

— Тебе не кажется, что лучшего места встречи с шантажистом, чем парковка у борделя, и не придумать?

— Думаешь, братья явились туда, чтобы заплатить Антонио?

— Место вполне подходящее. Территория со свободным доступом, но не привлекает особого внимания, есть выезд на шоссе в любом направлении… Уверен, выбор сделал Сантьяго.

Мануэль вспомнил слова Малышки о том, что за ними строго наблюдают, чтобы не вздумали договариваться с клиентами в обход хозяйки, а также те пристальные взгляды, которыми его награждал белобрысый охранник, пока писатель ждал Ногейру.

— Если они там были, я знаю, кто их точно видел.

— Мамут, — подхватил лейтенант и обернулся к Лукасу. — Прости, святой отец, но сегодняшний вечер ты проведешь дома. Мы едем к шлюхе.

— Я бы даже сказал, к шлюхам, — поправил Ортигоса. — Только давай еще раз заскочим к Ричи, хочу у него кое-что узнать.

— Ничего, я посижу в машине, — совершенно серьезно ответил Лукас.

Писатель и гвардеец переглянулись и расхохотались, а через несколько секунд к ним присоединился и священник. Напряжение, витавшее в воздухе, исчезло.

Сердце мошенника

На подъездной дорожке, перед соседним домом и у крыльца было припарковано несколько автомобилей. Словно сговорившись, никто из приехавших попрощаться не поставил машину перед дверями маленького гаража, где на плитке всеми цветами радуги переливалось под дождем масляное пятно, наводя на мысли о пролитой крови Авеля.

Если во время прошлого визита троицы в Ос Мартиньос лишь слегка моросило, то сейчас шел ливень, однако дверь в дом, несмотря на отсутствие защитного козырька, открыли настежь. Мануэль, Лукас и Ногейра вошли внутрь. В кухне и столовой находились человек двадцать, преимущественно женщины. Огромный обеденный стол был накрыт скатертью и на этот раз смотрелся весьма органично. На нем были расставлены тарелки с печеньем, эмпанадами и пирогами. Хозяйка даже достала из серванта элегантные кофейные чашки и чайник. Несколько масляных ламп стояло на массивном полированном комоде перед изображением святой, которая невозмутимо взирала на страдания простых смертных.

Роза Мария в траурном одеянии сидела в окружении нескольких женщин, таких же худых и угрюмых. Кто-то кинулся к ней, когда старушка начала вставать, но тетушка Тоньино отказалась от помощи, кивком головы поприветствовала вошедших и направилась в заднюю часть дома, сделав троице знак следовать за ней.

Спальня хозяйки оказалась крошечной. Большая кровать, застеленная темно-красным покрывалом, была придвинута к стене, а рядом с ней уместился ночной столик из темного дерева. Роза Мария махнула рукой в сторону постели, предлагая гостям сесть, а сама закрыла дверь, за которой висело множество разномастных вешалок со всевозможной одеждой, создавая впечатление, будто у стены стоит человек.

Старушка посмотрела на вещи.

— Ко мне приходит сотрудница из социальной службы. Закапывает капли, а вот с одеждой не знает, что делать, и тащит все сюда. Но она у них временно, обещали найти кого-нибудь на длительный срок. — Роза Мария повернулась к Ногейре. — Спасибо. Мне сказали, что вы похлопотали за меня.

Выражение лица лейтенанта говорило о том, что это сущий пустяк.

Старушка снова указала на кровать, но никто из троих не сел, чувствуя себя дискомфортно в тесной спаленке хозяйки.

— Я видела, что, выйдя от меня, вы зашли к соседке, и представила, что она могла вам наговорить. Мегера только и делает, что шпионит за всеми. Хотя ее можно понять: после смерти мужа, который покинул этот мир восемь лет назад, бедняжка так одинока… По-моему, с тех пор она немного не в себе, — сочувственно сказала Роза Мария, прижав трясущуюся руку ко рту.

Очевидно, тетушка Видаля в последнее время много плакала: лицо ее опухло. Но глаза выглядели намного лучше, чем в прошлый раз, хотя краснота до сих пор не прошла. Непрерывный поток слез смывал выделения и вынуждал старушку постоянно использовать платок, поэтому катаракта не так привлекала внимание.

— Тоньино действительно возвращался. Я провела ужасный день после того, как приезжал приор и наговорил кучу гадостей. Вообще-то у нас хорошие отношения, но мальчик с самого начала стал камнем преткновения. Брат не понимает, почему я всегда защищаю Антонио. А ведь тот был совсем малышом, когда отец умер, а мать сбежала. Я заботилась о племяннике как могла, окружила его заботой. Я любила Тоньино, и он отвечал мне тем же. Он вырос хорошим парнем. — Роза Мария замолчала и спокойно смотрела на троицу, словно бросая им вызов: осмелится ли кто-нибудь опровергнуть ее слова?

Гвардеец закивал:

— Ну разумеется.

Старушка одобряюще покачала головой и устало продолжила:

— Я очень огорчилась и беспокоилась — все ждала, когда мой мальчик вернется и все объяснит. Брат постоянно злился на Антонио, но в таком состоянии, как в тот день, я его никогда не видела. Я испугалась за племянника. Время приближалось к часу ночи, когда я услышала, как подъехала машина. Я так тревожилась, что даже ужин в тот день не приготовила. Просто стояла и ждала, когда Тоньино войдет. Хотела сказать, что он очень осложнил мне жизнь, и спросить, правда ли то, о чем говорил брат. Но не смогла. Мой мальчик словно с ума сошел. Я знала его лучше, чем кто-либо. Он только ступит на порог — а я уже вижу, в каком он настроении. Так вот, в субботу ночью Тоньино был крайне подавлен. Я не успела и рта открыть, как он бросился в мои объятия, совсем как в детстве, и сказал: «Тетушка, я совершил ошибку. И очень серьезную». У меня душа ушла в пятки.

Роза Мария замолчала и некоторое время смотрела в одну точку на полу. Мужчины терпеливо ждали, и тишину нарушали только голоса соседей, доносящиеся из столовой. Старушка не двигалась. Лучше б она плакала или хотя бы закрыла лицо руками, потому что смотреть на ее застывшую, словно придавленную к земле фигуру было совершенно невыносимо. Мануэль бросил вопрошающий взгляд на лейтенанта. Тот жестом показал, что торопиться не надо.

Наконец старушка вздохнула и, словно очнувшись от сна, устало огляделась вокруг. Ногейра взял ее за руку, точно так же, как в прошлый раз, и подвел к кровати. Когда она села, Ортигоса услышал явственное шуршание кукурузных листьев, которыми, по старинному обычаю, набивали матрасы.

— Тоньино сказал: «Тетя! У меня есть друг. Когда я работал в монастыре, то нашел кое-какие бумаги и решил, что он заплатит мне за информацию. Он очень богат, для него это пустяки. Мы договорились, и сегодня ночью друг намеревался передать мне деньги. Но неожиданно ситуация осложнилась. Вмешался еще один человек — жесткий и неуступчивый. Он умен и сразу понял, откуда ветер дует. Заявился в монастырь и предупредил дядю, приор дал ему мой телефон. Тот человек позвонил мне — а ведь я тогда думал, что всё под контролем. Собеседник был очень зол, начал мне угрожать, а я от неожиданности испугался и, не сказав ни слова, повесил трубку. Да, знаю, я идиот. Немного поразмыслив, я набрал его номер — думал, мы все уладим. Я пытался убедить того человека, предлагал просто заплатить и разом избавиться от проблемы. Но ты и представить себе не можешь, как он отреагировал. Заявил, что если я продолжу упорствовать, он все расскажет и мы с дядей сядем в тюрьму, а ты умрешь от стыда. Такое впечатление, будто он все обо мне знал. Я не нашел, что ответить, и опять бросил трубку». Я схватилась за голову, а Антонио заплакал и продолжал: «Клянусь, я и не думал, что ситуация настолько усложнится. Привычная схема не сработала. Я всего лишь хотел получить достаточно денег, чтобы выбраться из этой поганой дыры, чтобы зажить как все нормальные люди. Ты всегда заслуживала лучшего, но не могла ничего себе позволить из-за меня… А теперь все полетело к чертям. Тетя, клянусь, я не собирался раскрывать никаких тайн, хотел лишь немного разбогатеть. Мой друг — хороший человек, я не стал бы причинять ему вред».

Роза Мария тяжело вздохнула и посмотрела на мужчин.

— Что я могла ему сказать? Я старалась успокоить моего мальчика, но не понимала как. После звонка Тоньино места себе не находил. Боялся идти на условленную встречу. Долго ездил кругами как неприкаянный и пытался набраться смелости, чтобы вернуться и рассказать мне обо всем. — Старушка умолкла.

— А почему Антонио снова куда-то отправился? Он же решил оставить затею с шантажом.

— Ему позвонил какой-то мужчина. Я уверена, что именно мужчина, так как слышала его голос, пока Тоньино с ним общался. Уж не знаю, о чем они говорили, но племянник после этой беседы весьма воспрял духом. До меня донеслись слова: «Дома… Я тоже хочу тебя увидеть… Хорошо». Потом мой мальчик повесил трубку. Он очень оживился и сказал, что ему нужно уехать. Я пыталась уговорить его остаться, появилось плохое предчувствие, но Тоньино меня не послушал. Он принарядился и перед уходом сказал: «Тетя, возможно, мне удастся все уладить». Улыбнулся и вышел из дома. Больше я его живым не видела.

Выбор

При первом же взгляде на клинику Святой Квитерии сразу становилось понятно, что лечатся тут люди состоятельные. Пятиэтажное здание больницы возвышалось посреди красивой долины в окружении садов и аллей. На территории был даже небольшой пруд.

Мануэль остановил машину на парковке для посетителей, которая изящно огибала здание. Рядом возвышалась увитая цветами ротонда. Это место больше напоминало дворец или посольство, чем медицинское учреждение, и стоящий у крыльца черный «Мерседес» лишь усиливал это впечатление.

Ортигоса уже было собрался выйти из автомобиля, как из-за колонн у главного входа появились две женщины — Катарина и старая маркиза. Невестка поддерживала свекровь под руку. Писатель не двигался с места и продолжал наблюдать. «Мерседес», очевидно, прибыл за старухой: она жестом велела водителю подождать. За рулем, по-видимому, сидел Дамиан. Расслышать, о чем говорят женщины, не представлялось возможным, даже если бы по капоту не стучали капли дождя: от парковки до крыльца было слишком далеко. Но позы и язык жестов Катарины и старой маркизы выражали полное согласие и взаимное уважение. Дамы повернулись лицом к лицу, продолжая держаться за руки, и улыбались.

Внимание писателя привлекло движение справа, там, где приткнулся непримечательный белый пикап, наполовину скрытый большим кустом мимозы. Какой-то человек — Мануэль его сначала не узнал — следил за женщинами столь же пристально, как и сам Ортигоса.

Писатель посматривал то на мужчину в пикапе, то на дам, которые, поговорив еще пару минут, крепко обнялись на прощанье. Задняя дверь черного «Мерседеса» открылась, из нее вышла служанка старухи. Она поднялась по ступенькам и помогла хозяйке спуститься, придерживая ее под руку. Женщины сели в машину, и «Мерседес» уехал.

Мануэль вышел из «БМВ», сразу же спрятался под зонтиком на случай, если шум привлечет внимание наблюдателя, обошел автомобиль и рывком открыл переднюю пассажирскую дверь пикапа. Висенте, юноша, который помогал Катарине с работой в оранжерее, удивленно вскинул голову. Покрасневшие глаза и опухшее лицо не оставляли сомнений: в последнее время он часто плакал. Ортигоса закрыл зонтик и отодвинул с пассажирского сиденья кучу использованных бумажных платков, пачку чистых и плащ, в кармане которого заметил рукоятку револьвера. Парень сначала застыл в изумлении, затем схватил свою верхнюю одежду и небрежно бросил ее назад, освобождая место, а потом скрючился за рулем, даже не пытаясь скрыть от писателя своих слез.

— Висенте, что ты здесь делаешь?

Юноша поднял голову, пожал плечами и указал подбородком в сторону крыльца.

— Мне нужно с ней поговорить.

— С Катариной?

Висенте удивленно посмотрел на Мануэля.

— Ты не в курсе? Она меня уволила.

Вот почему пикап теперь выглядел непримечательно: с бортов исчезли логотипы оранжереи, хотя в кузове все еще лежали садовые инструменты, цветочные горшки, стяжки для кабелей и металлические опоры для ограды.

Ортигоса внезапно вспомнил разговор юноши с Катариной, который нечаянно подслушал на территории поместья.

— Висенте, сейчас, наверное, не самый подходящий момент. Да и место неудачное…

— Она видеть меня не желает, а я ведь проработал в Ас Грилейрас пять лет! А вчера в оранжерее появилась эта ужасная женщина, сиделка старухи, и передала мне вот что. — Парень взял с приборной панели смятый конверт и протянул писателю.

Мануэль осторожно вытащил лист бумаги, такой же потрепанный. В письме говорилось, что семья де Давила больше не нуждается в услугах Висенте и тот должен немедленно покинуть имение. Хозяева благодарили юношу за работу и предлагали щедрую компенсацию за неиспользованный отпуск и доставленные неудобства. Ортигоса снова заглянул в конверт и вынул оттуда чек, заполненный твердым почерком. Внизу стояла подпись старой маркизы, а в соответствующей строке было указано: «Пятьдесят тысяч евро». Огромная сумма.

— Она уволила меня… как обычного работника.

Писатель вспомнил слова Гриньяна. Тот говорил, что семейство де Давила относится к окружающим как к слугам, которые за деньги выполняют определенную работу.

— А я-то думал, что между нами есть нечто большее, — жалобно продолжал Висенте.

В голове Мануэля всплыли те слова, которые Катарина сказала парню в оранжерее: «Твоему желанию не суждено сбыться. Я замужем за Сантьяго и хочу остаться с ним».

— Наверное, тебе просто показалось…

— Нет! Я уверен и ничего не выдумал.

Ортигоса решил, что спорить с юношей бесполезно.

— Возможно, ты прав и Катарина испытывала к тебе какие-то чувства. Но даже если и так, теперь она сделала выбор, разве нет?

Несколько секунд Висенте печально смотрел на писателя, потом его губы скривились, как у обиженного ребенка, из глаз потекли слезы. Парень закрыл лицо руками и уткнулся головой в руль. Мануэль вздохнул:

— Думаю, тебе лучше поехать домой.

Висенте перестал плакать, взял чистый платок из пачки, вытер глаза, высморкался и швырнул смятый белый комок к остальным.

— Ты прав, — с поникшим видом признал он. — Именно так мне и стоит поступить.

Ортигоса открыл дверь, но, прежде чем выйти под дождь, снова бросил взгляд на парня.

— И вот еще что… Не знаю, зачем ты носишь с собой револьвер, но это может плохо кончиться.

Юноша грустно посмотрел на смятый плащ, лежащий на заднем сиденье, потом на писателя, кивнул и завел двигатель.

* * *

Мануэль вышел из лифта на четвертом этаже. В этот послеобеденный час ни на сестринском посту, ни в пустом холле никого не было. Лукас сообщил, где искать Сантьяго, и Ортигоса продвигался, ориентируясь по указателям. Нужная ему палата располагалась в конце коридора, рядом с окном во всю стену, которое выходило на пожарную лестницу. Приближаясь к нему, писатель видел свое отражение в сером из-за дождя и тусклого дневного света стекле, и это наводило его на весьма мрачные мысли. Доносившиеся изнутри голоса вернули Мануэля к реальности. Дверь была приоткрыта. Собеседники не кричали, но говорили достаточно громко, и Ортигоса без труда различал слова. Он прижался к стене и наблюдал за коридором, чтобы никто не застал его за столь неприглядным занятием, как подслушивание.

— Ты должен хотя бы отреагировать! Прошу, соберись с силами! — Голос Катарины звучал почти умоляюще.

— Оставь меня в покое! Уйди! — ответил Сантьяго.

— Никуда я не уйду, ведь ты мой муж!

Средний сын маркиза что-то неразборчиво пробурчал.

— Я твоя жена, мы семья. Не отгораживайся от меня, позволь помочь, позаботиться о тебе…

— Я не хочу жить, Катарина! Я так больше не могу!

— Замолчи! Даже слышать этого не желаю!

— Но так и есть. У меня нет сил, я больше не могу…

— Ты будешь черпать силу во мне. И в нашем ребенке. Или ты забыл о нем? Мы ведь так хотели завести детей… Ты будешь очень счастлив, мой милый, я тебе обещаю!

— Вон! — взвизгнул Сантьяго. — Уходи! Оставь меня в покое!

— Дорогой…

— Убирайся!

Мануэль услышал шаги: Катарина направлялась к двери. Сначала писатель хотел отойти немного назад, но затем решил не притворяться и остался там, где стоял.

В легком синем платье Катарина выглядела моложе своих лет. В руках она держала сумку и небрежно свернутый плащ. Увидев Мануэля, женщина от удивления открыла рот, словно хотела что-то сказать, но не произнесла ни слова и даже не затворила дверь в палату, а, выронив свою ношу, бросилась в объятия писателю и расплакалась. Он чувствовал, как ее тело, сильное и одновременно хрупкое, сотрясается от рыданий. Жена Сантьяго уткнулась лицом в плечо Ортигосы, будто хотела спрятаться от всех, а ее руки цеплялись за его спину, как два маленьких перепуганных хомячка. Мануэль прижал ее к себе, вдыхая исходящий от волос аромат шампуня, и молчал, тронутый мужеством этой женщины. Теперь он понимал, что имела в виду Эрминия, говоря: Катарина знает свое место в семье де Давила.

Жена Сантьяго постепенно успокаивалась. Она взяла платок, который протянул ей писатель, и не стала извиняться, рискуя усугубить и без того неловкую ситуацию. Вытерла лицо, затем снова обняла Ортигосу, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Писатель наклонился, поднял с пола ее сумку и плащ и, указав на автомат с кофе в другом конце коридора, направился туда.

Женщина опустилась на пластиковый стул, но от напитка отказалась, кивнув на свой живот.

— Точно! Я совсем забыл… В добрый час!

Катарина грустно улыбнулась. Ортигоса почувствовал себя настолько дискомфортно, что кинулся извиняться:

— Мне так жаль! Вместо того чтобы праздновать, тебе приходится…

— Мануэль! Я так тебе благодарна! У меня выдался невероятно тяжелый день, ты даже не представляешь… мне просто необходимо было с кем-то поговорить.

Писатель вспомнил сцену, которую наблюдал, приехав в клинику: как старая маркиза и ее невестка общались на крыльце. Похоже, отношения между ними весьма дружеские. Ортигосе стало интересно, почему Катарина не упомянула о том, что кое-кто уже подставил ей плечо. Возможно, она относится к Вороне не так уж и тепло?

— Могу вообразить. Как ты себя чувствуешь?

Жена Сантьяго улыбнулась:

— Спасибо, всё в порядке. Просто я волнуюсь за мужа. Я очень рада, что ты приехал, мне хотелось поговорить с тобой… Эрминия сказала, ты вчера забрал из поместья Элису и ее сына?

— Так и есть.

— Я не стану тебя ни в чем упрекать, но надеюсь, что все образуется. Я обожаю Самуэля, и теперь, когда у нас с Сантьяго будет первенец, хотела бы, чтобы дети росли вместе.

Мануэль ничего не ответил, он не знал, что на это сказать, и тем не менее прекрасно понимал: Катарина горячо привязана лишь к мальчику, но не к его матери.

— Как состояние твоего мужа?

Лицо женщины снова омрачилось.

— Очень плохо. Я никогда его таким не видела. — Она прижала руку ко рту.

— Эрминия рассказывала, что Сантьяго уже впадал в депрессию, когда умер Фран…

— Верно, однако в тот момент ситуация была не настолько острой. Муж доверился мне, я помогла ему справиться с потрясением. Но теперь… Боюсь, я тоже виновата: не осознала вовремя, что Сантьяго на грани. Он так слаб, так… — Женщина покачала головой, и на секунду на ее лице промелькнуло выражение досады, даже злости. Писатель сделал вид, что ничего не заметил, но в голове сразу же всплыли те уничижающие эпитеты, которыми старуха наградила среднего сына.

— Мне нужно поговорить с твоим мужем. Я должен его кое о чем спросить.

Катарина явно занервничала, но тут же взяла себя в руки и даже попыталась улыбнуться, что, впрочем, не особенно ей удалось.

— Прости, Мануэль, но боюсь, это невозможно. Сантьяго сейчас очень взвинчен; я прекрасно помню, как он отреагировал, когда вы встречались в последний раз. Плевать, какого ты будешь обо мне мнения, но я этого не допущу. Я должна защищать мужа и заботиться о нем.

Прежде чем уйти, Ортигоса снова обнял женщину, но на сей раз ему стало грустно: то ли от осознания собственных чувств, то ли из-за того, что Катарина словно окаменела. Когда они шли к лифту, жена Сантьяго взяла писателя за руку — возможно, чтобы сгладить возникшую холодность. Но Мануэлю стало только хуже: на него нахлынуло ощущение, будто в его ладонь вцепилась Ворона. Писатель упрекнул себя за излишнюю мнительность и решил сделать шаг, который станет свидетельством его верности Катарине.

— Когда я приехал в клинику, на парковке увидел Висенте. Он сидел в пикапе.

— Боже!

— Я не стал бы тебя беспокоить, но парень очень расстроен. Пока мы беседовали, он не переставал плакать. Я убедил его поехать домой, но юноша полон решимости поговорить с тобой, так что не удивлюсь, если он вернется.

Губы Катарины сжались в тонкую линию, а на лице появилось выражение не то досады, не то отвращения. Словно речь шла не об отчаявшемся человеке, а о вредителях, атаковавших ее любимые гардении.

— Что ж, ты ведь слышал наш разговор в оранжерее. Я была вынуждена уволить помощника, и мне это далось непросто: Висенте прекрасный работник. Но он из тех, кто не знает свое место и не умеет соблюдать границы.

Ортигоса почувствовал разочарование и, не отдавая себе отчета, выпустил руку Катарины. Он ожидал найти в этой женщине хоть каплю сострадания и человечности, надеялся, что она отличается от остальных Муньис де Давила. Похоже, Ногейра прав: все члены этой семьи одинаковы.

Двери лифта открылись, писатель вошел в кабину и, прощаясь, сказал:

— У Висенте в кармане плаща лежал револьвер.

В безжизненных глазах Катарины вспыхнул было огонек, но она тут же овладела собой.

— Не волнуйся, Мануэль. Мужчины часто склонны все драматизировать, но я хорошо знаю Висенте: он не станет применять оружие против меня.

— А если он застрелит себя?

Жена Сантьяго пожала плечами. Двери лифта закрылись.

* * *

Дождь не прекращался. За две недели, проведенные в Галисии, Ортигоса научился не доверять яркому безоблачному небу: он не раз видел, как погода стремительно менялась. Более того, подобно местным жителям, он уже знал, когда осадки затянутся на весь день. В Мадриде ливень начинался внезапно и бушевал в полную силу, затапливая тротуары и стекая бурными ручьями в канализацию. Но стоило упасть последним каплям, как все следы непогоды исчезали. В Галисии же земля благодарно принимала воду, словно долгожданного гостя. И даже когда с неба уже не текло, воздух был напоен влагой и мог в любой момент вновь пролиться дождем.

Мануэль припарковался перед домом, рядом с автомобилем Ногейры и небольшим внедорожником Лауры. Улыбнулся, увидев в окне лица детей: их внимание привлек шум двигателя. Ортигоса заглушил мотор, но из машины не вышел. После встречи с Катариной он чувствовал себя растерянным и подавленным. Непрекращающийся ритмичный стук капель лишь усугублял состояние писателя. Он наблюдал через залитое водой ветровое стекло за домом лейтенанта, но картинка расплывалась, словно здание потеряло границы и форму. Мануэля снова атаковали сомнения, и он ощутил жгучее желание побыстрее оттуда уехать.

— Черт возьми, — пробормотал писатель.

Все изменилось с появлением собаки. Если бы пару недель назад кто-то сказал Ортигосе, что он сильно привяжется к этому лохматому созданию, писатель смеялся бы до колик. Но случилось именно так. Мануэль грустил не без причины, и не из-за неудавшейся встречи с Сантьяго или непогоды, а из-за предчувствия, что придется расстаться с Кофейком. Ортигоса где-то читал, будто собаки сами выбирают хозяина, и был уверен, что песик явно предпочтет веселую восьмилетнюю девочку зануде-писателю.

На крыльцо вышел Ногейра и помахал, явно выражая нетерпение. Мануэль наконец вылез из автомобиля и направился к дому, склонив голову: чтобы защитить лицо от дождя и одновременно избежать вопрошающего взгляда лейтенанта. У ног гвардейца возник пес и бросился к писателю, радостно лая и виляя хвостом. Ортигоса остановился, испытывая одновременно удивление и облегчение, и приласкал песика. Кофеёк встал на задние лапы в тщетных попытках облизать лицо хозяина, а улыбающийся Мануэль старался одновременно и успокоить собаку, и дать ей понять, как он доволен столь радушным приемом. На крыльце появились Лаура и Шулия, за ними показалась фигурка Антии. Она улыбалась, но как-то грустно, и писатель прекрасно понимал причину ее печали, ведь он сам только что испытал нечто подобное.

Они с Ногейрой дождались, пока останутся одни. Встречи с Висенте, а потом с Катариной породили у Ортигосы странное чувство, будто он что-то упустил. Словно слушал симфонию в исполнении оркестра, в котором не хватало каких-то инструментов. С одной стороны, Мануэль восхищался женой Сантьяго, с другой — ему претила ее тесная связь с Вороной. Писатель задавался вопросом, что им руководит: предчувствие или предубеждение? Катарина понравилась ему с первого взгляда. Она обладала врожденной грацией, делавшей ее особенно привлекательной, и было очевидно, что чары этой женщины действуют не только на Мануэля. Но, возможно, Ортигоса увлекся и приписал ей чересчур много добродетелей, практически идеализировал жену Сантьяго. А ведь она всего лишь обычный человек из плоти и крови, ей так же свойственно поддаться соблазну, как и остальным. Катарина вполне могла проникнуться симпатией к молодому человеку, который помогал ей в работе и восхищался тем, что она больше всего любила. И, вероятно, завидовала Элисе: ведь у той подрастал сын, тогда как у нее самой никак не получалось зачать ребенка. Жена Сантьяго, подобно любому нормальному человеку, наверняка уставала, когда ей надоедало играть роль матери слабого и капризного супруга. И все это должно было отразиться на ее характере.

Ногейра с интересом смотрел на Мануэля, словно развил умение читать его мысли. Но, видимо, такой способности у лейтенанта не было, потому что он спросил:

— О чем задумался, писатель?

Ортигоса улыбнулся:

— По пути сюда я кое-что вспомнил. В нашу первую встречу Офелия сказала: когда она прибыла на место аварии, уже распространился слух, будто в инциденте замешан де Давила. Поэтому в поведении ее коллег наблюдалась некоторая нервозность.

Гвардеец кивнул:

— Да, я тоже заметил.

— И все потому, что это семейство играет важную роль в регионе…

— К чему ты ведешь?

— Тебе не кажется странным, что Альваро погиб в ДТП в половине второго ночи, а родственникам сообщили об этом лишь на рассвете, когда те приехали в больницу?

Ногейра энергично закивал и вытащил свой мобильник.

— Да, пожалуй.

* * *

В коридоре гостиницы, где остановился Мануэль, всегда царили тишина и полумрак. Помещение оборудовали датчиками движения, поэтому когда писатель шел к своему номеру, лампы загорались впереди него. Но сегодня проход оказался ярко освещен. Еще с лестничной площадки Ортигоса услышал звук работающего телевизора, по которому шли мультики. Дверь комнаты Элисы была широко открыта.

Кофеёк рванул вперед, но еще не успел добежать до номера, как в коридоре показался Самуэль и закричал:

— Дядя Мануэль вернулся! — И малыш помчался навстречу Ортигосе и бросился ему в объятия.

Писатель взял мальчика на руки и, как обычно, испытал чувство, будто держит большую, скользкую и рвущуюся на свободу рыбу. Маленькие ручки цепко обняли Мануэля за шею, нежная кожа прижалась к его лицу, а губки малыша оставили влажный след на щеке.

— Привет, милый! Как ты провел день?

— Очень хорошо, — последовал ответ. — Сегодня я познакомился с Исабель и Кармен, это мои кузины. Я не знал, что у меня есть двоюродные сестры!

— Они тебе понравились?

Самуэль энергично закивал.

На пороге комнаты появилась Элиса и улыбнулась:

— Привет, Мануэль.

Писатель опустил малыша на пол и почувствовал, как маленькая ручка скользнула в карман его куртки. Ортигоса тоже залез туда и ощутил под пальцами гладкие нежные лепестки. Мануэль опустился на колени, не сводя взгляда с довольного мальчика, и вытащил из кармана гардению. Брови Элисы поползли вверх, и она подошла поближе.

— Это ты туда положил?

Довольный Самуэль кивнул:

— Да. Подарок.

— Очень красивый, — поблагодарил писатель. — Скажи-ка мне, ты каждый день это делаешь?

Малыш прижал ладошки ко рту и робко кивнул. Ортигоса улыбнулся. Он-то ломал голову, откуда берутся гардении, а это всего лишь проделки мальчика…

— Ах ты, сорванец! Кладешь дядюшке цветы в карман, а я ничего не знаю? — со смехом спросила Элиса.

— Но это же секрет! — ответил Самуэль.

— Секрет? — заинтересовалась мать.

— Он велел мне класть Мануэлю цветы и никому об этом не рассказывать.

Элиса растерянно взглянула на Ортигосу, затем снова повернулась к сыну.

— Кто велел? Самуэль, мне ты можешь доверить тайну.

Было очевидно, что из-за столь пристального внимания к своей персоне малыш почувствовал себя неуютно. Он вырвался из объятий писателя и побежал в номер, выкрикивая на ходу:

— Дядя! Дядя просил, чтобы я так делал.

— Дядя Сантьяго велел тебе класть цветы мне в карман? — удивился Мануэль.

— Нет! — крикнул мальчик уже из комнаты. — Дядя Альваро.

Ортигоса словно прирос к месту. Он вспомнил, как Лукас рассказывал, что Самуэль играет с воображаемыми друзьями. Боже! Стараясь не выдать своей тревоги, он посмотрел на Элису, которая явно чувствовала себя неловко.

— Мануэль, прости, я не знаю, что и сказать…

— Не переживай, это все пустяки, — ответил писатель, беря ее за руку. — Я просто немного растерялся. Каждый день находил цветы и…

— Мне очень жаль. Вероятно, Самуэль видел, как это делал Альваро, и решил повторять за ним.

— Возможно, — уклончиво ответил Ортигоса.

* * *

Мануэль, Элиса и Самуэль ужинали в гостинице. Писателя забавляли проделки мальчика, который то и дело совал под стол куски еды для собаки, а еще ему было приятно находиться в компании молодой женщины. С момента приезда сюда она изменилась, словно, покинув Ас Грилейрас, сняла траурную вуаль и встряхнулась, перестав напоминать старую, пожелтевшую от времени фотографию. Элиса смеялась, болтала и в шутку ворчала на сына. Ортигоса еще никогда не видел ее такой живой и уверенной в себе.

Они рассмеялись над очередной выходкой Самуэля, и в тот момент писатель четко ощутил поселившиеся в сердце любовь и страх, что он больше никогда не увидит мать и сына, которые заняли важное место в его жизни. Мануэль улыбнулся. Голос Элисы вывел его из задумчивости:

— Я позвонила брату. Помнишь, я тебе рассказывала? Он женат, у него две дочки.

— Самуэль меня просветил. Похоже, сестры ему понравились.

— Да. — Элиса улыбнулась. — Так ужасно, что мы все это время не общались… Еще одна ошибка из длинного списка. — Очевидно, что теперь она смотрела на свою жизнь по-новому. — Мы долго говорили. Думаю, наши отношения наладятся. — Она протянула руку и накрыла ею ладонь Ортигосы. — Ты нам очень помог. Если б не твоя поддержка, у меня не хватило бы решимости уехать из поместья.

Писатель покачал головой:

— Все мы сильнее, чем думаем. Ты сделала первый шаг. Тебе выплачивают содержание, этого хватит на жизнь.

— Дело не в деньгах, Мануэль. Отчасти я не покидала имение из-за Франа, а еще из-за его родных. Не знаю, поймешь ли ты меня… Жизнь в Ас Грилейрас течет размеренно, и мне было приятно ощущать себя одной из них, хотя я прекрасно понимаю, что меня терпели только из-за сына. — Элиса посмотрела на Самуэля, игравшего с собакой. Писатель сразу же вспомнил о Катарине, которая обожала мальчика, но недолюбливала его мать. Молодая женщина продолжала: — Но есть в этой семье нечто одновременно и завораживающее, и пугающее. Жизнь в поместье идет своим чередом, без сюрпризов, меня это устраивало. По крайней мере, какое-то время.

— А сейчас?

— Я серьезно подумываю о том, чтобы распрощаться с имением. Мой брат одобряет эту идею. Самуэль сможет познакомиться с другими своими родственниками, а на будущий год пойдет в садик, так что…

— Звучит здорово, — прервал Элису Ортигоса, накрывая своей ладонью ее руку. — Я еще на кладбище хотел тебе сказать: это твоя жизнь. Твоя и Самуэля. Не торопись и спокойно обдумай, как намерена поступить. А когда примешь решение, я помогу воплотить его в жизнь. Однако это будет твой выбор, а не кого-то из Муньис де Давила, не мой, не твоего брата… Только твой.

Элиса улыбнулась и кивнула.

Бронтофобия[31]

Услышав, как заработал двигатель автомобиля, Лаура захлопнула книгу. Окно у нее за спиной было приоткрыто, и на протяжении последних пятнадцати минут женщина слышала, как муж и старшая дочь о чем-то говорят на крыльце. Разобрать слова ей не удавалось, но беседа текла плавно, а иногда слышался смех. Лаура не ждала, что Андрес зайдет в дом, чтобы попрощаться. Вот уже несколько лет оба они предпочитали уходить по-английски, и еще пару недель назад Лаура даже не обратила бы на это внимания. Но сегодня такое отношение мужа больно задело, хотя она думала, что рана давно затянулась. Женщина встала, положила книгу на кресло и улыбнулась при виде Антии: та по обыкновению уснула на диване, несмотря на неоднократные попытки матери отправить дочь в постель.

Шулия сидела на висящих на крыльце качелях и читала. Это было ее любимое место с тех пор, как ей исполнилось четыре года.

— Папа уже уехал? — спросила Лаура, хотя ответ был очевиден: перед домом стоял лишь ее собственный внедорожник, машина Ногейры исчезла.

Девушка подняла взгляд от книги и несколько секунд молчала, прежде чем ответить.

— Да, — наконец произнесла она, удивляясь, что это нашло на мать. — Ты хотела ему что-то сказать?

Облокотившись о перила, Лаура посмотрела вдаль. Она ничего не ответила дочери, поскольку и сама не понимала, зачем вышла. Собиралась ли она что-нибудь спросить у мужа? Или, наоборот, ждала, когда он сам с ней заговорит? Женщине показалось, что она видит свет вдалеке, и Лаура вытянулась, чтобы рассмотреть получше.

— Неважно, — обронила она, не сводя глаз с горизонта.

— А я думаю, важно, — ответила Шулия очень серьезно, тоном внезапно повзрослевшего подростка.

Мать удивилась и обернулась, чтобы посмотреть на дочь — правда, всего лишь на секунду: теперь она была точно уверена, что что-то увидела на небе.

— Я слышала, как вы болтали. Кажется, будет гроза, — сказала Лаура, продолжая вглядываться в даль.

Шулия снисходительно улыбнулась. Она прекрасно знала, что ее мать, такая умная, талантливая, сдержанная и спокойная, испытывает страх перед этим явлением природы. Заглянула в смартфон.

— В прогнозе погоды грозы не значится.

— Мне все равно, что там показывает интернет. Нам лучше пойти в дом, — упрямо возразила Лаура.

Шулия посмотрела на спокойное ночное небо, усыпанное звездами, и не стала возражать: в этом вопросе спорить с матерью бесполезно.

Лаура ненавидела грозы из-за того, как ощущала себя в эти моменты. Они вызывали в ней неподдельный ужас; накатывала паника, из-за чего иррациональный страх перед бурей только усиливался. Мозг против ее воли воспринимал непогоду как живое существо, наделенное сознанием, свирепое и враждебное. Лаура не верила в приметы, предчувствия и предсказания. Выйдя замуж за гвардейца, она поначалу очень тревожилась, когда он дежурил в ночную смену, и проводила долгие часы без сна, воображая себе всякие ужасы: что Андрес попал под колеса грузовика или его сбила не остановившаяся по требованию стражей порядка машина; что его застрелил преступник или наркоторговец, которые, по слухам, умудрялись перевозить через Галисию тонны своего товара за одну ночь.

Ногейра мог сам о себе позаботиться и вообще уже вышел на пенсию. Наверняка он поехал к Мануэлю, чтобы пропустить стаканчик. Но муж ушел не попрощавшись, начиналась гроза, и глубоко засевший внутри первобытный страх снова дал о себе знать. Лаура пошла на кухню и включила духовку, продолжая поглядывать в окно. В свете молний на горизонте мелькали резкие контуры холмов. Женщина молча и сосредоточенно двигалась по комнате, доставая и раскладывая на столе ингредиенты для пирога, который так любил Андрес.

— Ты сейчас печь собралась? — удивилась Шулия, бросив взгляд на часы: они показывали одиннадцать вечера.

Темное покрывало ночного неба за раскрытым окном вдруг прорезала яркая вспышка. Девушка не удивилась: если говорить о грозах, ее мать, похоже, ощущала их приближение с помощью шестого чувства с тех пор, как ее отец погиб в море во время ужасного шторма. Лаура ничего не ответила и начала смешивать яйца с сахаром, но мыслями вернулась в ту кошмарную ночь. Ее мать немало времени провела в порту, ожидая возвращения лодки. Когда стемнело, а буря промчалась дальше, несколько сердобольных женщин чуть ли не силой привели несчастную домой. Лаура помнила, как, едва переступив порог, мать упала на пол и разрыдалась, воскликнув: «Теперь он точно не вернется!» Сейчас старушке уже перевалило за восемьдесят, но она по-прежнему жила одна в том же домике недалеко от порта. Ходила за продуктами, посещала церковь, зажигала свечку перед фотографией мужа, который вышел в море и не вернулся. Она так и не смогла забыть любимого, а вот ее дочь едва помнила отца.

Однажды Лаура спросила мать: «Когда ты поняла, что папы больше нет?»

«Когда ушла из порта без него. Много лет я проклинала тех женщин, что заставили меня нарушить данное обещание и пойти домой. На самом же деле мне некого винить, кроме себя. Он не вернулся, потому что я перестала ждать».

Шулия молча наблюдала, как мать закончила замешивать тесто, поставила пирог в духовку, вымыла руки и вытерла их о безупречно чистое полотенце. Несмотря на размеренные и спокойные движения, было очевидно, что Лаура охвачена тревогой. Она то смотрела перед собой, ничего не видя, то бросала взгляды на затянутое тучами небо.

Девушка тоже повернулась к окну, и вдруг раздался первый удар грома.

— Помоги мне, — сказала мать. — Твоя сестра заснула на диване.

— Как всегда…

— Расправь постель, надо ее перенести.

Лаура взяла Антию на руки и улыбнулась, подумав о том, что скоро ее малышка станет слишком тяжелой и перетащить ее в спальню будет уже не так просто. Осторожно двигаясь, чтобы ноги девочки не задели какую-нибудь мебель, мать шла по коридору по направлению к комнате, которую они с младшей дочкой делили последние шесть лет, но в дверях остановилась в задумчивости. Перехватила поудобнее выскальзывающее из объятий тело Антии — та весила уже прилично, — развернулась и сказала старшей дочери:

— Думаю, твоей сестре лучше спать в своей постели.

Не говоря ни слова, Шулия побежала в детскую и сняла с кровати покрывало с Минни-Маус. Затем удалилась в свою комнату, поцеловав мать и прекрасно понимая, что сегодня та не уснет, пока не приедет отец. Шулия тоже знала историю про порт и разыгравшуюся бурю и в свои семнадцать лет считала, что возвращаться домой стоит лишь тогда, когда тебя там кто-то ждет.

* * *

Розовые огни борделя бросали отблески на лица сидевших в машине людей. Мануэль обернулся и посмотрел на Кофейка, который, как обычно, устроился сзади.

— Кажется, Лукас наконец отнесся серьезно к совету остаться дома и не ездить к шлюхам, — заметил Ортигоса.

— Он тебе не звонил? — удивился Ногейра.

— Нет. — Писатель на всякий случай еще раз проверил входящие вызовы.

Пока было рано, на парковке приткнулась всего пара машин. Барный стул, на котором обычно сидел охранник, стоял на своем месте под навесом крыльца, но самого Мамута друзья нигде не видели.

— Мы с Офелией составили список тех, кто в ночь гибели Альваро выезжал на место происшествия. Я уже кое-кого из них обзвонил, но большинство, как и судмедэксперт, вышли в ночную смену. Если у нее не будет много работы, она свяжется с остальными, чтобы узнать, не контактировал ли кто-то с обитателями Ас Грилейрас до того, как те приехали в больницу.

Из-за угла здания показалась высокая фигура Мамута, который на ходу застегивал ширинку, что объясняло его отсутствие на посту. Охранник оглядел парковку, заметил автомобиль Ногейры и замер, пытаясь разглядеть сидевших внутри. Писатель и лейтенант вышли из машины. Мамут вернулся на свое привычное место.

Возможно, из-за того, что клиентов почти не было, охранник охотно ввязался в беседу.

— Разумеется, я прекрасно все помню, наблюдать за парковкой — моя обязанность. Ньевес меня даже в туалет не пускает. Дон Сантьяго — наш постоянный клиент, он весьма щедр. Когда на стоянке много автомобилей, он просит меня присматривать за его машиной, чтобы какой-нибудь пьяный идиот ее не поцарапал.

— Значит, ты их видел.

— Естественно. Это была суббота — самый напряженный день, клиенты едут развлекаться. Около здания заняли все места — не то что в воскресенье, когда люди предпочитают проводить время с семьей. — Мамут ухмыльнулся, и в неоновом свете вывески сверкнули белые, явно вставные зубы. — Я видел, что приехали два автомобиля и остановились в дальнем конце парковки, у выезда на трассу. Это показалось мне странным, поэтому я пошел проверить. Иногда к нам заезжают наркодилеры, пытаясь сбыть свой товар, и я должен их прогонять: Ньевес не хочет, чтобы о ее заведении пошла дурная слава.

Мануэль улыбнулся, но Мамут, не заметив иронии, продолжил:

— Я увидел дона Сантьяго и успокоился. Из второго автомобиля вышел тип, который иногда с ним приезжал. Они недолго о чем-то говорили и при этом почти кричали. Слов я не уловил — мешала громкая музыка, доносящаяся из клуба, — но было ясно, что дон Сантьяго очень зол. Он сел в машину, хлопнул дверью и уехал, бросив своего спутника.

— И это всё?

— Тот чувак постоял немного, и вдруг рядом с ним остановился автомобиль. Я обратил на него внимание, потому что машина свернула на парковку не с шоссе, а со стороны леса. — Мамут махнул рукой в направлении виднеющихся вдалеке деревьев. — Там иногда парочки уединяются, ну, вы понимаете… — Охранник бросил на собеседников многозначительный взгляд. — Это был пикап. Он приехал с грунтовой дороги, вон там, слева. Из автомобиля вышла женщина и какое-то время разговаривала со спутником дона Сантьяго.

Ногейра посмотрел на дальний конец парковки.

— Далековато. Ты уверен, что на пикапе приехала именно дама?

— Высокая, волосы длиной вот досюда, — Мамут поднял правую руку к шее. — Она была одна. Выйдя из машины, не закрыла дверь; в салоне горел свет, и я прекрасно рассмотрел, что там больше никого нет. Они с парнем немного поговорили, затем обнялись, он сел в свою машину, она — в свою, и оба выехали на шоссе.

— Обнялись?

— Да, на прощанье. В тот момент из клуба вышел клиент и заговорил со мной, я отвлекся, а когда снова посмотрел в ту сторону, оба уже уезжали.

— Во сколько это было?

— Около часа ночи.

— Ты хорошо рассмотрел машину той женщины?

— Номеров я не разглядел, но это белый пикап с рисунком на бортах. Что-то вроде… да, точно, корзина с цветами! — Охранник широко улыбнулся и самодовольно добавил: — Я же говорил: моя обязанность — следить за всем, что здесь происходит.

— Пикап с рисунком в виде корзины с цветами на бортах, — повторил Мануэль, когда они с Ногейрой вернулись в машину. — Это автомобиль Висенте, а женщина, которую описал Мамут, очень напоминает Катарину.

— Мы уже знаем, из-за чего ссорились мужчины: Альваро сказал, что не будет платить, и его брат взбесился.

— Да, но Сантьяго уехал, а Альваро в тот момент еще был жив.

— И тут появляется Катарина… Что она здесь делала?

— Не знаю, но эта женщина очень оберегает своего мужа, — заметил писатель, вспомнив подслушанный в клинике разговор жены маркиза, которой осточертело хлопотать вокруг никчемного мужа. — Возможно, она заподозрила, что у него проблемы, и выследила его.

— Хм. — Лейтенант поджал губы.

— Что такое?

Гвардеец завел двигатель, и тут его мобильник зазвонил. Это была Офелия. Ногейра включил громкую связь, чтобы Ортигоса тоже мог слышать.

— Как мы и подозревали, один из сотрудников проинформировал о происшествии родных Альваро, — сообщила судмедэксперт.

— И кто же?

— Парень из дорожной инспекции. Некий Перейра. Он заявил, что не усмотрел в этом ничего предосудительного и позвонил Сантьяго в районе двух часов ночи…

— В районе двух? То есть сразу после аварии?

— Да. Перейра сообщил, что Альваро погиб в ДТП, поскольку, по имеющимся данным, не справился с управлением. Но наш коллега также упомянул про следы краски и про то, что органы не сбрасывают со счетов версию об автомобиле белого цвета, замешанном в инциденте. Перейра, похоже, сболтнул лишнее, пытаясь продемонстрировать свою услужливость. Но это еще не всё. — Офелия сделала театральную паузу.

— Милая моя! Que non temos toda a noite![32] — воскликнул лейтенант.

— Хорошо, хорошо. Через два дня Сантьяго позвонил Перейре и поблагодарил его. Лично я думаю, что наш коллега получил еще и щедрый чек, хотя это лишь предположения. Кроме того, новоиспеченный маркиз попросил об одолжении. Он сообщил, что племянник одной пожилой дамы, работавшей у них в поместье, пропал. Обеспокоенная старушка подала заявление, но Сантьяго будет крайне признателен, если ему сообщат о местонахождении парня или его автомобиля. И продиктовал Перейре регистрационные данные транспортного средства.

— Машины Тоньино, — сделал вывод Ногейра.

— И что Перейра? Сообщил Сантьяго о том, что Видаля нашли? — спросил Мануэль.

— Да, вчера вечером, часов в пять, наш коллега позвонил маркизу и сказал, что обнаружили труп парня. А также добавил, что его смерть очень смахивает на суицид.

Ортигоса схватился руками за голову.

— Сантьяго не убивал своего любовника. И вообще не знал, что тот мертв. Когда ему сообщили об этом, он испытал такую боль, что решил свести счеты с жизнью.

— Полагаю, что так, — ответила Офелия.

— Почему же тогда за несколько дней до обнаружения трупа Видаля маркиз рыдал в церкви, прижимая к лицу рубашку юноши? Может быть, он уже знал, что Тоньино мертв, и испытывал глубокое чувство вины?

— Он плакал, так как думал, что любовник его бросил, — пояснил писатель. — Тетка Антонио говорила, что каждый день ей звонил кто-то из друзей племянника и это точно был не Ричи. Думаю, с ней контактировал наш друг Сантьяго, и нам не составит труда это доказать. Маркиз рыдал, потому что пришел к выводу, что Видаль решил отомстить ему за жестокое избиение и перестал выходить на связь. Сантьяго отделал парня, но не убивал его и узнал о смерти Тоньино лишь вчера. Потому-то и звонил каждый день старушке и спрашивал, не вернулся ли ее племянник. Маркиз настоял, чтобы женщина заявила о пропаже, и даже пошел на риск и попросил Перейру держать его в курсе. Сантьяго не стал бы этого делать, если б знал, что парень уже мертв. А вчера маркизу сообщили, что юноша совершил самоубийство в ту ночь, когда был избит. Сантьяго начал винить во всем себя и не смог этого вынести.

Ногейра некоторое время помолчал, пытаясь привести мысли в порядок.

— Что ж, резюмируем. Сантьяго ругается с братом и оставляет его там, где они договорились встретиться с шантажистом для передачи выкупа. В районе двух часов ночи звонит Перейра и сообщает, что Альваро погиб в ДТП, возможно с участием автомобиля белого цвета. Сантьяго подозревает Тоньино, но тот ни о чем не догадывается и даже заезжает в «Бургер Кинг» и покупает им обоим еды. Юноша думает, что они встречаются, чтобы поговорить. Но Сантьяго считает, что Видаль убил брата, и, вне себя от гнева, дает волю своему дикому нраву, жестоко избивая Антонио. Наносит удары до тех пор, пока не лишается сил или пока Тоньино не удается убедить его, что он не имеет отношения к смерти Альваро. Причем в тот момент парень еще жив. Черт возьми, все сходится! В автомобиле мы нашли перепачканные кровью влажные салфетки. Видаль успел стереть кровь до того, как его прикончили.

— Еще один момент, — добавила Офелия. — Мне сообщили об этом только что. У Антонио с собой был мобильный телефон. Он разрядился, намок и пострадал от разложения трупа, но нам удалось его восстановить. В журнале куча пропущенных вызовов. Три от его друга Ричи, пятнадцать от тети и более двухсот от Сантьяго. А еще полные отчаяния голосовые сообщения. Батарея села окончательно именно из-за настойчивых звонков маркиза. Завтра утром его будут допрашивать.

Поручение

Стоя у двери в ванную, Элиса наблюдала за сыном. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и не отрывал взгляда от телевизора, по которому шли мультики. Попрощавшись с Мануэлем, Элиса вернулась в свой номер, и с этого момента мальчик вел себя странно. Если вчера, едва войдя в комнату, он скинул кроссовки и принялся скакать на кровати, то сейчас был притихшим и молчаливым. Более того, спросил, где телефон. Элиса ответила, что мобильник, как обычно, у нее в кармане. «Нет, — сказал мальчик. — Не этот, другой». Ей даже не приходило в голову, что в их номере установлен стационарный аппарат. Но еще больше она удивилась, когда малыш потребовал проверить, работает ли он. Элиса подняла трубку, и раздался сигнал, но ей пришлось дать послушать и сыну, чтобы он сам убедился в этом. Девушка подумала, что Самуэлю, наверное, неуютно в непривычной обстановке, опустилась перед ним на колени и спросила:

— Ты хочешь кому-нибудь позвонить? Соскучился по Эрминии? Мне набрать номер поместья?

Мальчик очень серьезно посмотрел на мать, потом вытянул руку и нежно погладил ее по волосам с таким выражением на лице, которого Элиса прежде не видела. Словно они поменялись ролями и это она стала маленькой, а Самуэль был полон решимости терпеливо защищать ее от того, к чему она не готова и не способна понять.

— Я жду, когда позвонит дядя.

— Он обещал тебе набрать? Сейчас уже поздно; наверное, он собирался сделать это завтра… — возразила девушка.

Малыш продолжал ласково водить ручкой по ее голове.

— Он дал мне поручение, мама.

— Поручение? И какое же?

— Дядя дал мне поручение. И я не могу лечь спать, пока его не выполню.

Сбитая с толку Элиса улыбнулась, пытаясь взять себя в руки и понять, чем вызвано такое поведение сына. Сначала гардении в карманах одежды Мануэля, теперь вот это…

— Но сейчас уже очень поздно. Тебе пора в постель.

Малыш помотал головой с каким-то новым, взрослым выражением на лице, словно говоря: «Ничего-то ты не понимаешь». Он скинул кроссовки и сидел на кровати, не сводя глаз с экрана телевизора. Элиса пошла в ванную. Она делала вид, что смывает макияж и чистит зубы, а сама наблюдала за Самуэлем, стоя в дверях, отмечая изменения в поведении мальчика, новое для нее выражение его лица. Элиса видела, что сын, как обычно, смеется над приключениями Губки Боба, и подумала, что, может быть, он откажется от идеи дождаться звонка дяди и в конце концов его сморит сон. Мальчик уже периодически зевал и наконец закрыл глаза. День выдался тяжелым и полным эмоций: малыш теперь жил в гостинице, познакомился с двоюродными сестрами и ни минуты не просидел спокойно. Конечно, он очень устал…

Мать с улыбкой смотрела на сына и осторожно приближалась к кровати, мысленно начав обратный отсчет с десяти. Это был ее обычный ритуал. Если она дойдет до нуля и Самуэль не шелохнется, значит, он крепко спит. Девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три…

Мальчик открыл глаза и резко выпрямился, словно от звука одному ему слышного звонка. Испуганная Элиса сделала шаг назад и проследила за его взглядом: малыш посмотрел на телефонный аппарат и кивнул, будто кто-то напомнил ему о поручении. Затем отодвинул подушки и сел ровно, снова приклеившись глазами к экрану телевизора, который отбрасывал цветные блики на стены комнаты.

Как аукнется…

В клубе «Вулкан» посетителей было не больше, чем в борделе. Ногейра и Ортигоса сразу же увидели Ричи: он в одиночестве сидел у стойки лицом к бару, не обращая внимания на раскачивающихся в такт музыке людей на танцполе. Лейтенант положил свою ручищу на плечо парня; тот как-то сразу обмяк под ее весом, повернулся и вяло поприветствовал спутников. На его худом лице застыло выражение апатии. Мануэлю стало жаль юношу: тот явно оплакивал друга. Гвардеец, видимо, тоже это понял, потому не стал глумиться над молодым человеком, как в прошлый раз, а похлопал его по плечу и подал официанту знак принести выпивку.

Они сделали несколько больших глотков пива, и только потом писатель заговорил:

— Послушай, Ричи, по поводу того, что ты нам рассказал в прошлый раз… Хотелось бы прояснить пару моментов.

Парень молча потягивал пенный напиток, глядя в пустоту. Ортигоса прекрасно знал, как тот себя чувствует: еще совсем недавно он сам не мог выбраться из этой бездны.

— Вы искали Тоньино, — наконец подал голос юноша. — И беспокоились. Если б не вы, он до сих пор висел бы там… в горах.

Мануэль кивнул и положил руку на плечо молодого человека.

— Если я все расскажу, вы поймаете ублюдка, который его убил? — Ричи по-прежнему сидел, уставившись в стену невидящим взглядом.

— Я бы хотел ответить «да», но на самом деле не знаю…

Парень повернулся и посмотрел в глаза своим собеседникам. Похоже, он принял решение.

— Что вы хотите узнать?

— Ты сказал, что у твоего друга были, как ты выразился, «делишки» с маркизом. И что тот не станет убивать дойную корову. Расскажи об этом поподробнее.

Ричи мрачно смотрел на них, и писатель уже было подумал, что юноша не станет отвечать, но тот пожал плечами, глубоко вздохнул и заговорил:

— Полагаю, что теперь, когда Тоньино мертв, это не имеет значения. Ему я уже не смогу навредить, а на остальных мне плевать. Ас Грилейрас стало для моего друга поистине золотой жилой. Сначала он зарабатывал, продавая наркоту Франу, а затем появился Сантьяго. Видаль всегда говорил, что нынешний маркиз в него влюблен. Полагаю, Антонио тоже к нему что-то чувствовал — по крайней мере, ничего не имел против. Сантьяго — красивый мужчина, к тому же очень богатый. Он иногда тоже чем-нибудь баловался, чаще всего кокаином… А почему вы о нем спрашиваете? Он что, имеет отношение к смерти Тоньино? — На лице Ричи появилась гримаса ненависти.

— Мы уверены, что нет.

Парень расслабился и начал медленно качать головой, снова уставившись в пустоту. Ногейра нетерпеливо заерзал. Он подозревал, что молодой человек чего-то недоговаривает.

— Ричи, послушай меня внимательно, — продолжал Мануэль. — Ты сказал еще кое-что. Что Видаль «имеет дело не с последними людьми». Что это за люди? Я подумал, что ты говоришь об Элисе, невесте Франа, но она уже много лет не употребляет наркотики, в этом нет сомнений. Так кого же снабжал ими твой друг?

— Элиса? Нет, конечно. Да ее удар хватил бы, если б она увидела нас рядом со своим женихом. Знаете, здесь ведь как с сигаретами: те, кто яростнее всего борется с курением, раньше испытывали сильное пристрастие к табаку. Но судя по тому, как умер Фран, он снова начал употреблять.

— Кто же тогда был клиентом Антонио?

— Другая женщина. Красивая такая, не знаю ее имени… Она тоже из богатеньких, у ее родителей особняк недалеко от Луго…

— Катарина? — подал голос Ногейра.

— Точно.

Писатель и гвардеец обменялись взглядами.

— Этого быть не может. Она столько лет пытается забеременеть, даже кофе не пьет…

— Да точняк! — воскликнул Ричи. — Думаете, она не наркоша? Да она самое забористое берет. Возможно, сейчас она чистая, а раньше употребляла, я своими глазами видел. Как-то раз мы с Тоньино ездили в Ас Грилейрас вместе. Он провел меня на территорию. Катарина ждала нас возле церкви. Мы отдали ей товар, она нам — деньги, и разбежались.

— И что же она взяла?

— Героин.

Лейтенант вскочил со стула, потрясенный услышанным, и посмотрел на Мануэля, затем сел рядом с парнем.

— Послушай меня и хорошенько подумай, прежде чем ответить.

Лицо молодого человека стало серьезным. Он кивнул.

— Ты помнишь, когда это было?

— Конечно. Два… хотя нет, три года назад. Но дату я не спутаю: пятнадцатое сентября. Моих мать и бабушку зовут Долорес, и у них именины как раз в этот день. Тоньино пришел ко мне и попросил отвезти в Ас Грилейрас, у него тогда не было машины. А мои домочадцы все звали его за стол и хотели угостить пирогом… Да, точно пятнадцатого — мать меня прибила бы, если б я забыл про их именины.

…так и откликнется

Лукас поднимался на лифте вдвоем с медсестрой, которая недовольно смотрела на лужу, растекшуюся по полу в том месте, где священник держал свой зонт.

— Там такой ливень… — произнес он извиняющимся тоном.

Одежда Лукаса промокла, и небольшое пространство кабины настолько пропиталось влагой, что, казалось, вода сейчас начнет капать с потолка.

Медсестра промолчала.

Двери открылись, и священник увидел сестринский пост, где сидела другая сотрудница, которая поздоровалась с ними и махнула рукой в сторону кабинета. Сопровождавшая Лукаса медсестра постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Почти всю комнату занимал огромный стол, вокруг которого стояли двенадцать стульев. На одном его конце сидели трое врачей — мужчина и две женщины, с другой стороны расположилась Катарина. Усеянное тысячами капель окно за ее спиной в этот дождливый вечер блестело как серебро и было похоже на зеркало, отражая все убранство комнаты.

— Здравствуйте! Вы, должно быть, отец Лукас? Я доктор Мендес, мы говорили с вами по телефону. — Одна из женщин поднялась ему навстречу и представила остальных: — Мои коллеги Лопес и Ньевас. С сеньорой де Давила вы уже знакомы.

Катарина встала и обменялась со священником поцелуями в щеки в качестве приветствия. Она казалась бледной и обеспокоенной и теребила в руках бутылку с водой, этикетка от которой уже лежала на столе, разорванная на мелкие кусочки.

Лукас сел, и доктор Мендес продолжила:

— Сеньора де Давила сказала, что вы в курсе последних событий. Вчера вечером дон Сантьяго принял огромную дозу лекарства, которое обычно пьет перед сном. К счастью, его успели вовремя доставить в больницу, в кровь попало лишь небольшое количество препарата. Как только сеньор очнулся, то сразу же захотел поговорить с вами.

— Лукас, я против, — вмешалась Катарина. — Он пытался связаться с тобой, прежде чем выпить таблетки. Думаю, понятно, что это значит. Я боюсь того, что может произойти. Вдруг этот разговор нужен моему мужу, чтобы попрощаться с этим миром?

Священник серьезно кивнул в знак понимания, но тут подала голос одна из женщин-докторов:

— Нам ясно, почему вы беспокоитесь, сеньора, но мы с коллегами согласны в том, что подобная встреча может оказать на дона Сантьяго положительное воздействие. Он человек верующий, и ему комфортнее беседовать со своим духовником, чем с нами. Весь день мы пристально наблюдали за пациентом: он полон решимости и чувствует себя несчастным, как и многие из тех, кто предпринимал попытки суицида, но его психическое состояние стабильно.

— Что значит «стабильно»? — возмутилась Катарина. — Мой муж пытался покончить с собой, причем не в первый раз.

— Существует расхожее мнение, что самоубийцы — это душевнобольные люди, но все совсем не так — по крайней мере, в большинстве случаев, — ответила доктор. — Наука пока еще до конца не изучила механизм депрессии. Сейчас дон Сантьяго очень подавлен, но это не означает, что со временем ему не станет лучше. Он уже пытался убить себя раньше, и считается, что каждый последующий эпизод более серьезен, чем предыдущий. Но сейчас в первую очередь нам нужно сломать воздвигнутую нашим пациентом стену и дать возможность излить свою боль. Пока мы в этом не преуспели, но считаем, что желание поговорить со священником — хороший знак.

Катарина не сдавалась:

— Я — его жена и знаю Сантьяго лучше, чем кто-либо другой. Он ведь… словно маленький ребенок, в минуты раздражения или злости может сказать или сделать что-то, о чем потом пожалеет. Он был таким с детства. Я очень хорошо изучила своего мужа и привыкла не принимать близко к сердцу его слова. Я прекрасно знаю, когда он говорит правду, а когда просто хочет выпустить пар. Весь день Сантьяго кричал на меня, твердил ужасные вещи и выгонял из палаты, но я понимаю: он себя ведет так, потому что страдает. Так что, на мой взгляд, встречаться со священником ему пока рано. Почему бы нам не подождать несколько дней, чтобы муж немного успокоился? Я уверена, что сегодняшняя встреча лишь усугубит ситуацию, а мой долг — защищать мужа. Я уже прошла через это, когда умер его младший брат, и мне удалось помочь Сантьяго восстановить душевное равновесие.

Врачи дружно закивали.

— Разумеется, мы понимаем ваши опасения, а стремление защитить мужа достойно похвалы. Но мы считаем, что самое важное сейчас — разрушить изоляцию, на которую дон Сантьяго себя обрек. И надеемся, что отец Лукас убедит его принять помощь, чтобы преодолеть ту черную полосу, которая наступила в жизни маркиза. Открыть свою душу — это первый и самый важный шаг на пути к исцелению.

— Я категорически против, — решительно заявила Катарина. — Вы не знаете Сантьяго. Если я допущу встречу со священником, это лишь навредит моему мужу.

Врачи переглянулись, и на этот раз заговорил мужчина:

— Понимаю ваше беспокойство, сеньора, но я вхожу в состав руководства этой клиникой. Прежде чем позвонить отцу Лукасу, мы проконсультировались со своими адвокатами. Если кто-то из пациентов просит о встрече с духовником, мы не вправе отказать. В нашем заведении к религии относятся с почтением, но даже если б это было не так, мы, как психиатры, прекрасно знаем, что общение со священником всегда благотворно сказывается на пациентах.

— В таком случае я буду присутствовать при разговоре. Я поклялась мужу, что не оставлю его одного, и не нарушу слова. У нас нет секретов друг от друга. Он ужасно страдает, и, точно так же, как я нахожусь в палате во время ваших обходов, я никому не позволю общаться с Сантьяго наедине. Я уже сказала вам сегодня утром: если не будете считаться с моими желаниями, я заберу мужа домой!

Лукас откашлялся, привлекая внимание остальных.

— Я — католический священник и не могу отказать верующему, который желает совершить покаяние. Я не знаю, насколько вы близки к религии, но должны знать, что все, что собирается мне поведать сеньор де Давила, составляет тайну и не может разглашаться. — Он повернулся к Катарине. — Я знаком с Сантьяго с детства. Он исповедовался мне с тех пор, как я получил сан. Я много лет знаю его родных; более того, именно я венчал вас в церкви в Ас Грилейрас. И сегодня я здесь не как друг, а как духовное лицо. Вчера, прежде чем принять таблетки, твой муж мне звонил. Думаю, что если б мы пообщались, я сумел бы его отговорить.

— Да он не в себе! Ты и представить не можешь, что у него в голове. Сантьяго под действием лекарств, взвинчен и несет полный бред! — настаивала Катарина. — Я не хочу оставлять его без присмотра.

Одна из женщин-медиков покачала головой:

— Психическое состояние нашего пациента стабильно, в его организме нет никаких других веществ, кроме остатков снотворного, которое он обычно принимает. Мы считаем, что нет оснований говорить о воздействии препаратов на его сознание.

Катарина сердито вздохнула. Лукас встал со своего места и пересел поближе к ней.

— Сантьяго просил, чтобы я выслушал его исповедь. Это одно из самых важных таинств веры, при котором никто не может присутствовать, кроме меня и твоего мужа. Я не имею права ни записывать, ни разглашать услышанное.

— Ничего? Что бы он ни сказал? Даже врачам? — недоверчиво спросила Катарина.

— Ничего, — успокоил ее священник, накрыв ладонью маленькую, крепкую, но дрожащую руку. — Тайна исповеди обязывает меня держать в секрете все, что скажет Сантьяго. Он должен облегчить душу. И нашу беседу нельзя считать ни лечебной процедурой, ни юридически действительным заявлением. — Последние слова Лукас адресовал в том числе и врачам, на лицах которых отразилось разочарование.

Медики переглянулись, одна из женщин вздохнула и повернулась к священнику.

— Ну что ж, мы понимаем, что таинство должно быть совершено как предписано. Сейчас самая большая проблема — это нежелание нашего пациента общаться. Если вы сумеете повлиять на это, то встречу можно будет считать успешной. Мы понимаем, что вы должны хранить тайну исповеди, но надеемся, что вам удастся убедить дона Сантьяго не сводить счеты с жизнью и что вы сообщите нам, если он намерен не оставлять своих попыток.

— Он только что сказал, что не может разглашать абсолютно ничего, — отрезала Катарина.

— И все же, — продолжала доктор, пристально глядя на Лукаса, — если после вашего свидания с пациентом я спрошу совета, какой линии поведения нам придерживаться, вы же можете сказать, что причин для беспокойства нет или, наоборот, что нам следует быть особенно бдительными? Таким образом, тайна исповеди не будет нарушена, я просто получу дружеский совет, так ведь?

Священник кивнул:

— Я искренне постараюсь вам помочь.

В сопровождении врачей он дошел до палаты, бросил взгляд на телефон и отключил его, а затем повернулся к остальным.

— Прошу проявить уважение к таинству исповеди. Никто не должен входить или прерывать нас, пока мы не закончим.

Последним, что видел Лукас, прежде чем закрыть дверь, были испуганные глаза Катарины.

Гардении

Будучи в полной уверенности, что в подвале, где находился клуб «Вулкан», мобильный не ловит, Мануэль быстро взбежал вверх по лестнице. Громкая музыка тоже не способствовала общению по телефону, да и, честно говоря, писатель не хотел звонить из столь неприятного ему места.

Ливень превратился в мелкую морось, но курильщики все равно сгрудились под узким навесом, который едва выступал над дверью заведения. Ортигоса протолкался сквозь толпу мужчин, не обращая внимания на недовольные взгляды и комментарии в свой адрес, отошел подальше и набрал номер Элисы, пытаясь одновременно трясущимися руками достать из кармана куртки гардению, которую положил туда Самуэль.

Молодая женщина моментально сняла трубку и встревоженно спросила:

— Мануэль, что случилось?

— Прости, что я так поздно; надеюсь, не разбудил…

— Ничего, мы еще не спим. Что происходит? — Элиса явно нервничала.

— Что-то не так?

— Самуэль не засыпает, вот уже два часа сидит на постели и ждет. Он сказал, что не может пойти в кровать, так как ты должен позвонить. Вы так договаривались? Ты обещал, что наберешь ему перед сном?

— Нет.

— Тогда я ничего не понимаю… Зачем ты звонишь?

— Элиса… Дашь трубку Самуэлю?

Она несколько секунд молчала.

— Да.

Послышалось шуршание. Писатель живо представил себе мальчика, сидящего на постели.

— Привет, дядя! — раздался громкий и четкий голос.

— Здравствуй, малыш, — ответил Ортигоса, улыбаясь. — Когда мы с тобой в последний раз говорили, я забыл кое-что спросить. — Мануэль поглаживал пальцами молочные лепестки.

— Что?

— Дядя Альваро просил тебя класть мне в карман цветы…

— Да.

— А он сказал, зачем это нужно делать? — осторожно поинтересовался писатель.

— Да.

— Вот это я и забыл уточнить. Ты мне скажешь?

— Да.

— И зачем же?

— Чтобы ты узнал правду.

Ортигоса смотрел на белые восковые лепестки гардении и вдыхал ее сильный аромат. Он словно снова оказался в оранжерее: звуки музыки смешивались с запахами тысячи растений. Ощущение было более чем реальным.

— Спасибо, детка.

В трубке снова послышалось шуршание и донесся голосок Самуэля, который сказал матери:

— Дай мне подушку. Теперь я могу лечь спать.

Мануэль отключился и заметил, что индикатор на мобильнике мигает. Оставлено новое сообщение в голосовой почте. Неужели кто-то ею еще пользуется? На крыльце появился Ногейра, бесцеремонно расталкивая толпившихся у входа посетителей. Лейтенант подошел к Ортигосе как раз тогда, когда тот загрузил послание. Писатель нажал кнопку громкой связи, чтобы гвардеец тоже мог слушать.

«Мануэль, я пытаюсь до тебя дозвониться, но, похоже, ты выключил телефон. Сегодня я не смогу составить вам компанию. Со мной только что связались из клиники, где лежит Сантьяго. Он хочет исповедаться; врачи считают, что это хороший знак. Я сейчас туда еду и наберу тебе, когда закончу, если не будет слишком поздно».

Раздался сигнал, и голос Лукаса смолк.

— Во сколько получено сообщение? — спросил Ногейра.

— В половине одиннадцатого. Я оставил телефон заряжаться и ушел ужинать, — с сожалением промолвил писатель. — Должно быть, тогда священник и звонил, а я заметил его сообщение только сейчас…

Ортигоса набрал номер Лукаса, но в ответ услышал, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

— Она не позволила мне остаться наедине с Сантьяго, — произнес Мануэль, вспомнив о своем визите в клинику. — Под предлогом, что должна оберегать его. На самом же деле она защищает себя. Именно Катарина ввела Франу слишком большую дозу наркотика, а три года спустя убила Альваро, потому что иначе он разрушил бы ее мир. — Глаза писателя наполнились слезами, в горле встал ком, и он не сразу смог продолжить. — Той ночью она следила за Альваро и, когда поняла, что он не заплатит, решила проблему кардинально. Если подумать, — тут Ортигоса горько улыбнулся, — удар ножом в живот издалека вполне мог сойти за объятия. Уверен, Альваро обо всем догадался, когда было уже слишком поздно. Они избавились от обоих братьев и наконец получили что хотели. Сантьяго слаб и не выдерживает давления, но Катарина знает, как им манипулировать. Она изолирует мужа от окружающих до тех пор, пока не восстановит свою власть над ним. Но на этот раз ситуация вышла из-под контроля, потому что Сантьяго любил Тоньино.

Ногейра энергично закивал и продолжил:

— Ты понимаешь, что это значит? Маркиз хочет покончить с собой, ему теперь все равно. Перед смертью он желает обо всем рассказать, однако понимает, что жена не даст ему этого сделать. Исповедь — единственный способ раскрыть правду и остаться с кем-то наедине, без Катарины.

Лейтенант прибавил шагу, чтобы поспеть за писателем, который уже бежал к автомобилю.

Яркая вспышка молнии осветила ночное небо.

Теперь точно всё

Висенте чувствовал, что кожу лица тянет: она пересохла от слез. Он провел по гладким и упругим щекам кончиками негнущихся потных пальцев и почувствовал усталость. Юноша посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. Он не знал, сколько времени уже сидит здесь, но небо, которое было еще светлым в момент его приезда, теперь почернело, и лишь вспышки далеких молний вывели парня из оцепенения. От постоянных рыданий болела грудь, и в ней образовалась пустота, как будто туда впихнули огромный, порванный и никому не нужный барабан. Живот же, напротив, скрутило в тугой комок, и казалось, что в этой части тела уже ни для чего не найдется места. Словно желая проверить, так ли это, Висенте сглотнул густую горячую слюну, собравшуюся во рту, и организм тут же ответил рвотным позывом, который молодому человеку едва удалось сдержать. Парень взглянул сначала на мрачное грозовое небо, затем на горевшие в поместье фонари, отбрасывавшие красивые, но недостаточно яркие пятна света.

Юноша вышел из пикапа и оказался во власти ветра, предвестника бури. Молнии освещали все вокруг, и Висенте осознал, насколько жалко выглядит его одежда. Он накинул плащ, но тот тут же прилип к телу, а длинные полы путались между ног.

Эрминия вздрогнула, когда в окне появилось искаженное страданиями лицо садовника. Она прижала руки к груди и рассмеялась:

— Бог мой, Висенте! Как же ты меня напугал! — Экономка открыла дверь, не переставая отчитывать юношу: — Заходи же! Ну и видок у тебя, ты похож на привидение…

Дамиан, который сидел за столом и ужинал, замер и с удивлением уставился на гостя. Теперь и Эрминия заметила измятую одежду молодого человека, отросшую жидкую щетину, придававшую лицу неопрятный вид, трясущиеся руки и опухшие глаза. Она с тревогой смотрела на Висенте, пытаясь понять, откуда ждать беды. В последнее время в ее жизни произошло слишком много потрясений, и сейчас женщину охватило недоброе предчувствие.

— С тобой что-то случилось… — произнесла экономка, и это было похоже не на вопрос, а скорее на утверждение.

— Нет. — Голос юноши прозвучал так хрипло, что он сам испугался и откашлялся, прежде чем продолжать. — Эрминия, скажи сеньоре маркизе, что я хочу с ней поговорить.

Дамиан застыл, не донеся ложку до рта, а у экономки от удивления отвисла челюсть.

— Но что произошло? — продолжала расспрашивать перепуганная женщина, чуя приближение беды, о которой старалась не думать последние несколько часов.

Висенте покачал головой и попытался взять себя в руки. Было очевидно, что ни Эрминия, ни Дамиан ничего не знают о том, что его уволили. Да и с чего бы им стали сообщать об этом? Неужели хозяева должны информировать слуг о принятых решениях? Он горько улыбнулся и, похоже, выглядел при этом достаточно спокойным, потому что экономка приободрилась.

Дамиан ушел и вскоре вернулся.

— Сеньора тебя ждет.

Молодой человек поднялся на второй этаж и двинулся по мрачному коридору к открытой в дальнем конце двери, отбрасывавшей прямоугольник розового света на темный деревянный пол. На пороге он замер и заглянул в комнату. Старуха полулежала на диване, откинувшись на спинку. Несмотря на то что в доме было тепло, а маркиза облачилась в свитер с отложным воротником, ноги она укутала пледом. Рядом у камина хлопотала сиделка, подбрасывая дрова в огонь, и запах горящей древесины разносился по всему этажу.

Висенте нерешительно постучал по косяку, хотя его явно ждали. Служанка даже головы не повернула, но старуха подняла высохшую обтянутую бледной кожей руку и сделала юноше знак войти. Он повиновался, мучаясь сомнениями: оставить ли дверь открытой или притворить. С новой силой нахлынула тошнота, и парень ощутил, что его охватывают нервозность и чувство стыда. Он прекрасно знал, что сиделка не выйдет из комнаты и не оставит свою хозяйку одну. Тоска сжала грудь, и юноша испугался, что не сможет сдержать слез, когда заговорит. Он решил, что хотя в итоге все в поместье рано или поздно обо всем узнают — так было всегда, — чем меньше будет свидетелей его провала, тем лучше. Висенте закрыл дверь и, опустив глаза, двинулся по пушистому ковру к дивану, чувствуя на себе взгляд застывшей в молчании маркизы.

Несколько секунд, показавшиеся юноше вечностью, стояла тишина. Служанка возилась у камина, парень стоял перед старухой, словно преступник перед эшафотом, а его бывшая хозяйка, высохшая и бледная, как привидение, сидела не шевелясь.

— Добрый вечер, сеньора, — наконец произнес молодой человек. — Извините, что побеспокоил вас так поздно, но мне необходимо с вами поговорить.

Маркиза не шелохнулась, словно ничего и не слышала. Висенте уже собирался повторить фразу, как старуха сделала нетерпеливый жест рукой, приказывая ему продолжать.

— Что ж… В общем… дело в том, что, как вы, наверное, уже знаете, меня уволили. Снова.

— Как вас зовут? — перебила старуха.

— Что? — растерялся юноша.

— Ваше имя? — раздраженно повторила маркиза, щелкая пальцами, чтобы привлечь внимание служанки.

— Висенте, — прошептал молодой человек.

Практически одновременно сиделка тоже подала голос:

— Пинейро. Висенте Пинейро.

— А все из-за этих ужасных таблеток, которые я принимаю, — обратилась маркиза к служанке и раздраженно добавила: — Все из головы вылетает. — Она повернулась к молодому человеку и с присущей ей прямолинейностью выдала: — Давайте к делу, сеньор… — И снова щелкнула пальцами.

— Пинейро, — подсказала помощница.

Старуха кивнула.

Парень сглотнул скопившуюся во рту слюну, почувствовал новый прилив тошноты и содрогнулся.

— Я проработал в Ас Грилейрас пять лет, помогал Катарине. — На ее имени голос Висенте сорвался и прозвучал как жалобный стон. Юноша ощутил, что мужество покидает его. — Я был очень счастлив здесь, наслаждался тем, что делал, выполнял не только свои прямые обязанности, но и много чего еще. Думаю, я был больше чем просто садовником. — Парень поднял голову и увидел, что маркиза по-прежнему сидит неподвижно, взирая на него с бесстрастным видом, словно и не слыша, о чем он говорит, или не пытаясь вникнуть в суть слов. Висенте замолчал, и его тут же снова поторопили:

— Сеньор…

— Пинейро, — раздался равнодушный голос сиделки.

— Кажется, я просила вас перейти к сути. Чего вы хотите?

Молодой человек снова сглотнул, у него закружилась голова, дыхание участилось, словно парню не хватало воздуха.

— Я хочу… Я хочу продолжить работу в поместье. Я должен вернуться. — Висенте сделал шаг по направлению к дивану, но старуха подняла безупречно очерченные брови, дав понять, что не приветствует подобное поведение.

— То, о чем вы просите, невозможно. Сожалею, — произнесла она совершенно равнодушно.

Юноша замотал головой.

— Умоляю вас, сеньора. Не знаю, какой промах я допустил и чем не угодил вам, но прошу простить меня и позволить вернуться к своей работе, — голос молодого человека срывался.

Маркиза подняла руку, прерывая его излияния, и, лишь убедившись, что Висенте замолчал, опустила ее. Затем изящным движением откинула плед и поставила ноги на пол.

— Сеньор… Пинейро, верно? Я не понимаю, к чему весь этот разговор. Как вы и сказали, вы работали здесь в течение пяти лет. Всех тонкостей я не знаю, но, если не ошибаюсь, с вами заключили временный контракт. — Старуха бросила взгляд на служанку, та кивнула. — Мы больше не нуждаемся в ваших услугах. Нет никаких причин драматизировать ситуацию.

Юноша задрожал, однако все же нашел в себе силы продолжить:

— Но…

Маркиза, потеряв терпение, прервала его:

— Вы зря тратите мое время и ведете себя весьма нахально. Или вы не знаете, какое горе на нас свалилось? В сложившихся обстоятельствах мы приняли решение распрощаться с вами.

— Но Катарине нужна моя помощь. В следующем месяце проводится несколько цветочных выставок, и мы уже подтвердили участие…

— Честно говоря, не думаю, что моей невестке это интересно. В ближайшее время она посвятит себя мужу и будет заботиться о своем здоровье, как и надлежит беременной женщине.

Гримаса боли исказила лицо молодого человека, когда он услышал последнюю фразу старухи.

— Катарина в положении?

— Не ваше дело, но это действительно так.

— Какой у нее срок?

Маркиза хитро улыбнулась:

— Почти семнадцать недель. На этот раз мы долго выжидали, прежде чем объявлять радостную новость.

— Семнадцать недель… — прошептал Висенте. Ему показалось, что из комнаты внезапно выкачали весь воздух. Он то открывал, то закрывал рот, а лоб покрылся липким и холодным потом. Юноша огляделся, ища, за что бы схватиться, чтобы не рухнуть на пол. Ему под руку попался стул, и, не спрашивая разрешения, парень обошел его и сел. Он был взвинчен и сбит с толку.

— Я должен поговорить с Катариной, — наконец выдавил молодой человек.

Старуха презрительно посмотрела на него:

— А с чего вы взяли, что она согласится беседовать с вами?

На лице садовника появилось некое подобие улыбки.

— Вы не понимаете. Это все меняет.

— Ошибаетесь, сеньор Пинейро. Все я понимаю, только это ничего не меняет.

Лицо Висенте застыло.

— Но…

— Я уже сказала: вы просто слуга, вы на нас работали. Вот и всё. Контракт разорван, мы больше в вас не нуждаемся.

— Нет. — Юноша покачал головой и впервые посмотрел бывшей хозяйке в глаза. — Вы ничего не знаете. Катарина меня… ценила…

Маркиза переглянулась с сиделкой, затем снова невозмутимо воззрилась на Висенте. Было очевидно, что ей давно наскучил этот разговор, и все же она не стала перебивать молодого человека.

— Ваша невестка намного лучше, чем все остальные. Я знаю: она сейчас в клинике, заботится о своем муже. Но когда приедет и узнает, что ее помощника уволили, то этого так не оставит. Катарина станет меня разыскивать и вернет обратно, как в тот раз, когда вы решили со мной распрощаться.

Старуха явно потеряла терпение, потому что повернулась к служанке и попросила:

— Скажи ему сама, будь добра.

Та весело пожала плечами с видом преданного пса, которому кинули кость под стол.

— Сеньор Пинейро, именно Катарина и попросила вас уволить.

— Я вам не верю. Все будет как в прошлый раз: вы хотели избавиться от меня, но она не позволила…

— Да что ж вы такой упрямый-то, господи! — с досадой воскликнула маркиза, протянула руку, чтобы сиделка помогла ей встать, и пытливо посмотрела на юношу. — Я сожалею, сеньор Пинейро, но на этот раз моя невестка не станет вас возвращать. Ваши услуги больше не требуются, теперь мы точно уверены.

— Что вы хотите сказать? — с замиранием сердца спросил Висенте.

— Первая беременность часто заканчивается выкидышем. У Катарины он случился в феврале. С плодом что-то оказалось не в порядке — похоже, она поторопилась сообщить нам радостную новость на Рождество. — Маркиза злорадно улыбнулась. — Прямо как Дева Мария.

— И как раз тогда вы меня уволили… — прошептал молодой человек.

У него все поплыло перед глазами, и, чтобы правильно подсчитать, юноше пришлось загибать пальцы, которыми он до этого барабанил по колену, словно хлебнувший лишнего пианист. Не может быть. Безумие какое-то. Получается, он глубоко заблуждался…

— Но Катарина не просто так меня вернула. Это ведь что-то значит.

Старуха кивнула, подтверждая очевидное.

— Ну разумеется. Когда ее выписали из больницы, мы решили снова воспользоваться вашими услугами.

Пальцы Висенте теперь двигались с такой быстротой, словно он давал концерт. Он открыл рот, в котором все пересохло, и тот тут же наполнился вязкой липкой слюной.

— Она сказала, что ей вырезали аппендицит, — в отчаянии прошептал парень.

— Сеньор Пинейро, не верьте тому, что говорят. Лично я доверяю только цифрам. — Маркиза начала загибать пальцы точно так же, как делал до этого садовник. — Они не лгут.

Шатаясь как пьяный, Висенте поднялся на ноги и начал искать дверь. Он хотел как можно скорее покинуть эту комнату. Наткнулся на стул, на котором только что сидел, перевернул его и сам чуть не упал. Желудок сжал сильный спазм. Густая слюна, которую он постоянно сглатывал, полезла обратно мощным неудержимым потоком. Молодой человек рухнул на колени, дрожа и извиваясь, словно раненый зверь. Рвота, будто живое существо, пожирала его изнутри, душила, стремилась наружу, извергаясь изо рта. Вцепившись в роскошный красный с золотым ковер старой маркизы, парень изливал на него всю ту муку и боль, которые пытался подавить вот уже много часов подряд.

Хаос, царивший в его голове, внезапно прояснился. Он успел произвести торопливые подсчеты, и они подводили к однозначному и пугающему выводу. Совпадение сроков, холодное прощание, затем примирение, то сдержанность, то внезапное проявление чувств, минуты страсти, сменяющиеся полным равнодушием, — теперь всему этому нашлось объяснение. Катарина его использовала. Идиот, он был для нее лишь жеребцом-производителем…

Висенте поднялся на ноги и, обойдя лужу рвоты, не оглядываясь, пошел к двери. Уже у выхода он обернулся. Пищевод горел, словно юноша наелся стекла, губы распухли, лицо было заляпано содержимым желудка и слезами. Еще никогда молодой человек не чувствовал себя столь униженным. Он полез в карман в поисках платка, но наткнулся на твердую сталь револьвера, и это прикосновение подействовало на парня как целительный бальзам. Теплая волна пробежала от головы до ног, согревая и возвращая к жизни практически превратившееся в труп тело. Мысли внезапно прояснились, и стало очевидно, что теперь нужно делать. Висенте не хотел выпускать из рук оружие, так что вытер лицо другим рукавом плаща и сказал:

— Это мой ребенок. И об этом узнают все.

Старуха фыркнула и склонила голову набок, словно последние события ее забавляли. Юноше это не понравилось. Он надеялся — нет, даже был уверен, что маркиза уступит. Или, по крайней мере, удивится.

— Не говорите глупостей. Это наш ребенок. Вы свою задачу выполнили. Работа окончена, и мы в вас больше не нуждаемся. Вам выплатили весьма щедрую компенсацию, так ведите же себя благоразумно. В противном случае я просто раздавлю вас.

Висенте пристально посмотрел на старуху. Холодная сталь, которой касались его пальцы, придавала уверенности и успокаивала. Похоже, ей удалось остудить его голову и привести в порядок сбивчивые мысли.

Молодой человек сделал несколько шагов к дивану.

— Думаете, что вы особенные, да? Все еще считаете себя всесильными, как в те времена, когда знать вмешивалась в жизнь простого народа и ломала людям судьбы, а бедняки лишь кланялись да с благоговением смотрели вам вслед? Чем будете пугать меня? Что я не смогу найти работу в Галисии? Сделаете меня банкротом? — Висенте расхохотался. — Мне все равно. Где заканчивается сфера вашего влияния? В Астурии? В Леоне?[33] Я уеду на другой конец страны, покину Испанию, если придется. Но этот ребенок будет носить мою фамилию, и я добьюсь признания отцовства, даже если для этого потребуется дойти до Гаагского суда.

Похоже, эта пылкая речь произвела впечатление на маркизу. На несколько секунд она опустила веки, и юноша видел, как лихорадочно мечутся из стороны в сторону ее зрачки. Наконец она взглянула на него, и в этот момент молодой человек понял, что смотрит не просто в ее глаза, а прямо в душу.

— Катарина скажет, что вы ее изнасиловали.

Висенте ничего не ответил, он не мог раскрыть рта.

— Нам пришлось уволить вас тогда, под Рождество, потому что ситуация стала весьма неприятной. Но затем снова наняли вас, вняв просьбам моей невестки. У нее добрая душа. Однако ваша одержимость все крепла. Обитатели поместья не раз становились свидетелями ссор, когда Катарине приходилось общаться с вами достаточно жестко. Она очень славная и долго отказывалась верить, что вы можете быть опасным. Пока не стало слишком поздно.

Молодой человек начал было протестовать, но старуха прервала его:

— Мы сохранили бюстгальтер, который вы сорвали, когда насиловали мою невестку. На нем осталась ваша ДНК.

— Все было совсем не так, и вы это прекрасно знаете! — возразил Висенте. Ему казалось, что подушечки пальцев сейчас ощущают гладкость шелкового белья.

— Моя помощница осмотрела Катарину и сохранила свидетельства совершенного сексуального насилия. Мы обе дадим показания, что прогуливались по саду, когда услышали крики о помощи. Мы поспешили в оранжерею и увидели, что вы набросились на мою невестку.

— Ложь! — выкрикнул Висенте, сжимая ладонью рукоятку револьвера.

— Вы угрожали Катарине, что вернетесь и убьете ее, если она обо всем расскажет. Пока вы молчите, она тоже не произнесет ни слова, но если откроете рот, ей придется во всем признаться. Так скажите же мне: кому поверит судья?

Молодой человек так яростно затряс головой, что закачалось все тело.

— Нет, это…

Маркиза улыбнулась, продемонстрировав красные десны, затем скривила губы в злобную усмешку и произнесла:

— Забудьте об этом ребенке. Хватит, мы закончили, сеньор… — И старуха вопросительно посмотрела на сиделку.

Висенте осклабился, достал из кармана револьвер и прицелился в маркизу.

— Пинейро. Сеньор Пинейро. И теперь-то вы уж точно не забудете мою фамилию.

Раздался выстрел.

Шокированная старуха застыла на месте, затем выражение ужаса на ее лице сменилось жалкой испуганной улыбкой, и она с шумом выдохнула. В воздухе стоял едкий запах пороха. Маркиза не пострадала. В последний момент служанка бросилась и заслонила собой хозяйку, вытянув вперед руку, словно надеялась поймать пулю, которая пробила ей грудь чуть ниже ключицы. На форменной одежде появилась черная дырка; от выстрела в упор помощницу отбросило назад, на старуху. Сиделка, женщина крепкая и массивная, словно немецкий танк, до последнего вздоха верная своей хозяйке, схватила револьвер за ствол и вырвала бы его, не сжимай Висенте рукоять так крепко.

Пытаясь выбить оружие, помощница сдавила руку юноши, и он опять спустил курок. Снова раздался выстрел. Служанке оторвало палец, а маркизе пуля попала в живот. Раненые женщины пронзительно вопили. Старуха завывала от боли, а ее сиделка со стоном рухнула на пол между кофейным столиком и камином, в котором наконец-то разгорелся огонь, и замерла. Маркиза прижала руки к животу и упала на диван, туда, где сидела, когда вошел Висенте. Она прекратила кричать и уставилась на рану, из которой вытекала кровь, словно ленивые потоки воды, струящиеся по чаше переполненного фонтана. Юноша слышал натужное дыхание, и оно странным образом напомнило ему усилия роженицы, старающейся вытолкнуть из себя плод. Черты бледного лица маркизы исказились в злобной гримасе. Она сильно страдала; боль будто пожирала ее заживо, заставляя сдерживать стоны. Старуха смотрела в одну точку, а губы ее шевелились, будто она силилась что-то сказать.

Висенте не мог расслышать ни слова, поэтому подошел к дивану, подушки которого уже пропитались кровью, и склонился над раненой. Зря он это сделал: маркиза сразу же открыла глаза. Она была в сознании и улыбалась.

— Вы уволены, сеньор… как вас там?

Юноша сел ей на живот, и горячая красная жидкость тут же пропитала его брюки. Он замахнулся и начал наносить револьвером удары по лицу, которое сложно было назвать человеческим. Садовник бил и бил до тех пор, пока дьявольская улыбка не исчезла.

Затем Висенте взял скользкое от крови оружие двумя руками и вышиб себе мозги.

Она знает

Едва Ногейра завел двигатель, как его мобильник зазвонил. Лейтенант сунул телефон в руки Мануэлю, чтобы тот ответил на вызов. Писатель сразу же включил громкую связь. Раздался голос Офелии:

— Андрес, только что передали по рации: в Ас Грилейрас кто-то стрелял. Туда отправили несколько машин. В поместье проник вооруженный человек. Похоже, есть раненые.

— Куда поедем? В имение или в клинику? — спросил Ногейра, глядя на Ортигосу.

— В клинику, — ответил Мануэль. Перед его глазами стояла картина: рукоять револьвера, торчащая из кармана плаща Висенте. Писатель видел ее так четко, что, казалось, мог дотронуться.

Он достал свой сотовый, набрал номер Эрминии и долго ждал, но никто ему не ответил. Ортигоса позвонил снова и, когда уже собирался отключаться, услышал на другом конце провода рыдания экономки.

— Мануэль, это все Висенте. Явился сюда, бледный, как привидение, сказал, что ему нужно поговорить с сеньорой маркизой. Мы не знаем, о чем они беседовали, но потом раздались выстрелы.

— Он до сих пор в доме?

— Наверху, в покоях хозяйки. Там тихо. Мы слышали пальбу; они все, наверное, мертвы.

— Эрминия, запритесь на кухне и никому не открывайте, пока не приедет Гвардия.

— Хорошо, — покорно ответила экономка.

Сомнения, которые грызли писателя в течение нескольких последних часов, превратились в уверенность. Попытка суицида Сантьяго, отчаяние Висенте, теплые отношения Вороны и Катарины…

— Эрминия, о чем маркиз спорил с матерью? Это случилось уже после того, как его жена объявила, что беременна, так?

Рыдания в трубке усилились.

— Господи…

— Расскажи мне, ты ведь знаешь.

— Это совершенно вылетело у меня из головы, пока Сантьяго не напомнил мне кое о чем несколько месяцев назад…

Мануэль внимательно слушал рассказ экономки. Пазл складывался.

Таинство умиротворения

Из-за горевшей в изголовье кровати флуоресцентной лампы на лице Сантьяго вместо глаз и рта были видны лишь черные тени. Маркиз сидел выпрямившись и не двигался. Лукасу показалось, что Сантьяго улыбается. Священник помедлил, прислушиваясь к тяжелому дыханию пациента, затем открыл чемоданчик и вытащил все, что ему было нужно для проведения исповеди. Развернул и поцеловал столу, потом надел ее на шею и кратко помолился, прося у Господа сил и помощи в совершении таинства.

Лукас подошел к больничной койке, осенил себя крестом и начал церемонию. Яркая вспышка осветила небо, и на пол упала тень от решетки на окне. Несмотря на элегантную обстановку в клинике, они как-никак находились в палате психиатрического отделения.

Сантьяго начал:

— Пречистая Дева Мария…

— В зачатии непорочная…

— Простите меня, святой отец, ибо я грешен. Лукас, я собираюсь убить себя, — сказал маркиз спокойно и решительно.

Священник покачал головой:

— Сантьяго, ты не должен так говорить. Расскажи мне о своих печалях; уверен, что смогу тебе помочь.

— Мне уже никто не в силах помочь, — тихо ответил маркиз.

— Кроме Господа.

— Значит, Он поможет мне умереть.

Повисло молчание.

— Лукас, ты помнишь наше детство?

Священник кивнул.

— Когда мы учились в церковно-приходской школе, со мной и с Альваро случилось нечто ужасное…

Сантьяго замолчал, и через несколько секунд Лукас понял, что тот плачет. Слезы медленно текли по лицу и капали на простыни кровати, но маркиз даже не замечал этого.

* * *

Когда Лукас вышел из палаты Сантьяго, ему показалось, что прошло несколько веков. Он чувствовал себя уставшим, а в душе поселилась грусть, которая, он был уверен, уже никогда его не покинет. Священник закрыл дверь и, словно робот, двинулся в сторону стульев, стоящих около автомата с кофе. В эти предрассветные часы в холле клиники было пусто, но помещение словно хранило следы тех, кто побывал здесь в течение дня. В мусорном ведре высилась гора бумажных стаканчиков, а на полу и даже на стене виднелись пятна от пролитого кофе. Лукасу хотелось приткнуться где-нибудь, и он сел на стоящий рядом с автоматом стул и прижался к теплой и тихо гудящей машине. Поставив локти на колени и оперев голову на руки, попытался помолиться, понимая, что только у Господа может обрести утешение и поддержку, никто из смертных не в силах ему помочь. Но исповедь Сантьяго вытеснила остальные мысли. Слова пульсировали у Лукаса в голове, как стучит мяч о стену, сводя его с ума причудливой траекторией и настойчивым ритмом. Тук, тук, тук, тук… Удары не были случайными, все они попадали четко в цель. Добровольно принятые страдания на пути к просветлению…

Священник открыл глаза и поднял голову: перед ним остановилась Катарина, снисходительно глядя на него сверху вниз. Лукас хотел что-то сказать, но у него вырвался лишь усталый вздох. Он проиграл.

— Я тебя предупреждала.

Священник кивнул.

— Говорила, что он сошел с ума, но ты меня не слушал…

Он снова кивнул.

— Сейчас я заходила к нему: спит как ангелок. Похоже, моему мужу стало намного легче. — Катарина улыбнулась и села рядом с Лукасом.

За приятным звуком, сопровождавшим открытие дверей лифта, последовал шум поспешных шагов и звон стекла. От сквозняка загудело в шахте. Встревоженные священник и Катарина вскочили на ноги. По направлению к ним бежали Ногейра и Мануэль. На другом конце коридора дверь, ведущая на пожарную лестницу, была распахнута настежь. Ее остекление каким-то чудом уцелело, но полностью растрескалось, словно в него ударила молния. Дождь хлестал в открытое окно с такой силой, что, когда все четверо оказались у палаты Сантьяго, их одежда промокла насквозь. Флуоресцентная лампа все так же горела в изголовье кровати, а по бокам от нее свисали ремни, которые раньше удерживали руки пациента.

Ногейра и Мануэль побежали к пожарной лестнице, пытаясь понять, куда делся Сантьяго. Лукас замешкался, поскользнулся на мокром полу и ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Свисавшие у кровати ремни напоминали ему безжизненно опущенные руки. Священник почувствовал, что кто-то стоит рядом, повернулся и увидел Катарину.

— Ты его развязала! — с отвращением сказал он. Его голос прозвучал так тихо, что из-за воя ветра слов было почти не слышно.

Катарина подняла руку и прижала палец к губам Лукаса. Не будь он священником, принял бы этот жест за флирт. Ее прикосновение и правда обжигало, но причиной тому было не плотское желание. Катарина подошла так близко, что Лукас почувствовал исходящий от нее аромат гардений.

— Он очень устал, хотел спать и не мог повернуться на бок, потому что был привязан. Я немного ослабила ремни, чтобы помочь ему, — прошептала жена Сантьяго священнику на ухо. — Ты сказал, что после исповеди он успокоится. Найдет умиротворение. И что ты будешь молчать.

Лукас почувствовал, что от злости у него на глаза наворачиваются слезы. Он оттолкнул Катарину и помчался к пожарной лестнице. По коридору, привлеченные шумом, бежали к палате медсестры и два охранника. Только сейчас священник понял, что к вою ветра примешивался звук сработавшей аварийной сигнализации: должно быть, она включилась, когда открылась дверь эвакуационного выхода.

Мокрая одежда липла к телу — Лукаса словно окатили ведром воды. Он пристально всматривался в темноту и звал Ногейру и Мануэля, но ветер шумел в ушах и заглушал его голос. Священник поскользнулся, начал падать и почувствовал, как что-то твердое впилось в его колено. Схватившись за перила, он восстановил равновесие и тут же ощутил, как металл дрожит под его рукой. Начал карабкаться наверх, не выпуская поручня и осторожно переставляя ноги, пока не оказался на плоской крыше клиники. После темноты, царившей на пожарной лестнице, фонари, освещавшие вывески на здании, ослепили его. Сделав ладонь козырьком, священник увидел фигуры трех мужчин около больших синих букв и помчался туда.

В лучах прожекторов крыша напоминала взлетно-посадочную полосу аэропорта. Намокшая и прилипшая к телу больничная пижама Сантьяго казалась белой и походила на саван. Стоя на парапете, маркиз повернул голову и посмотрел на своих преследователей.

— Не подходите! — заорал он, стараясь перекричать вой ветра.

Мануэль понял, что находится ближе остальных, и остановился. Он обернулся, ища глазами Ногейру, но фонари светили прямо в лицо, и писатель видел лишь фигуры двух мужчин и женщины, не различая, кто есть кто.

— Послушай, Сантьяго, давай поговорим, прошу тебя, — сказал Ортигоса, стараясь выиграть время. Он не ожидал, что маркиз удостоит его ответом, поэтому очень удивился, услышав спокойный голос:

— Нам не о чем говорить.

— Не делай этого, не надо. Из любой ситуации можно найти выход.

В ответ Сантьяго рассмеялся.

— Ты понятия не имеешь о моих проблемах, — произнес он.

Мануэль снова обернулся, ища поддержки у друзей, и увидел, что они подошли ближе и стоят рядом с ним. Ногейра сжал губы; такого напряженного выражения писатель у него еще не видел. Лукас рыдал, это было понятно, даже несмотря на хлеставший им в лицо дождь. А Катарина… Катарина радовалась. Ошеломленный Ортигоса замер, не веря своим глазам. Легкая, почти незаметная улыбка играла на губах женщины, наблюдавшей за разворачивающимся представлением и ожидающей последнего акта, после которого опустится занавес.

Мануэль сделал шаг вперед.

— Сантьяго, мы знаем, что все это подстроила твоя жена. У нас есть свидетель, дилер, который продал ей героин: с его помощью она убила Франа.

— Это я попросил ее купить наркотики, — безмятежно ответил маркиз.

— Неправда. Ты чуть с ума не сошел, когда узнал, что брат мертв. Но расправилась с ним Катарина. Как и с Альваро. В ту ночь Висенте одолжил ей свой пикап. Она тебя выследила.

— Это я убил твоего мужа. Он не хотел платить, чтобы наш секрет остался в тайне.

Ортигоса сделал шаг вперед, Сантьяго тоже. Теперь маркиз стоял на самом краю крыши.

— Я знаю, почему ты хочешь покончить с собой.

— Ни черта ты не знаешь.

— Из-за Тоньино.

Лицо Сантьяго исказила гримаса боли; он согнулся, будто получил удар под дых.

— Это было не самоубийство.

Стало ясно, что терзания маркиза почти невыносимы.

— Ты слышишь? — повторил писатель погромче. — Видаль не повесился.

Сантьяго выпрямился. Судя по всему, в его душу начали закрадываться сомнения.

— Ты лжешь! Мне звонил гвардеец, сказал, что парень был в отчаянии, поэтому и покончил собой.

— Тот гвардеец ошибся. Тело нашли только через неделю, самоубийство было лишь первой версией. Рядом со мной лейтенант Ногейра. — Мануэль указал на Андреса. — Он может подтвердить, что во время вскрытия на теле Тоньино обнаружили такие же раны, как та, от которой погиб Альваро.

Неуверенность Сантьяго крепла. Он перевел взгляд на жену.

— Не обращай внимания на их слова, милый, они пытаются задурить тебе голову, — мягко сказала Катарина.

— Узнав о смерти старшего брата, ты договорился о встрече с Антонио, а жена следила за тобой. Она видела, как ты его избил, а после прикончила.

— Это ложь! — закричала Катарина.

Ортигоса чувствовал, как внутри него все горит от боли и ярости. Дождь мочил его волосы и стекал по коже, но писатель знал, что даже всей воды мира не хватит, чтобы потушить этот пожар. В ярком свете фонарей он посмотрел себе на руки и увидел, что от ладоней поднимается пар. С невероятной ясностью писатель представлял себе, как все было на самом деле. Снова взглянул на маркиза и понял, что у того в груди тоже пылает огонь. Мануэль прекрасно знал, какие муки доставляет это пожирающее изнутри пламя, топливом для которого служат сомнения, вопросы, предательство…

— Альваро погиб не в ДТП. Он вылетел с трассы, потому что истекал кровью. Катарина пырнула его ножом на парковке у борделя «Ла Роса» после того, как ты уехал. Она всегда считала тебя бесполезным идиотом, который не может ничего довести до конца. Именно это твоя жена и сделала: проследила за тобой до места встречи с Тоньино и расправилась с парнем.

Слушая писателя, Сантьяго плакал навзрыд. Он тер глаза и выглядел беспомощным, как ребенок. Мануэль вдруг вспомнил впавшего в отчаяние Висенте: его слезы, плащ, револьвер, кое-как сваленные в кузове ведра, лопаты и прочий садовый инструмент. Ортигоса засунул руку в карман и достал оттуда гардению, которую подарил ему Самуэль… потому что кое-кто попросил его об этом. Чтобы стала известна правда. В сиянии прожекторов цветок казался словно ненастоящим и словно светился изнутри. Писатель почувствовал сильный аромат, и голова его закружилась, как тогда, в оранжерее. Создавалось впечатление, что ливень только усиливает запах.

Мануэль повернулся к Катарине, увидел, что она как загипнотизированная смотрит на гардению, и вдруг вспомнил тот день, когда они познакомились: он держал Самуэля, и ему пришлось переместить мальчика, потому что жена Сантьяго подала ему левую руку.

Ортигоса поднял цветок повыше и крикнул, чтобы маркиз услышал:

— Катарина ударила Тоньино восемь раз колышком, к которым подвязывает свои гардении.

Уверенность дарит лишь минутное облегчение, поскольку истина всегда невыносима. Если ее выдавать порциями, разум способен справиться, вбирая в себя реальность, как земля Галисии впитывает воду. Но если выпалить правду одним махом, она погребет тебя, как цунами, и вызовет больше мучений, чем самая неприглядная ложь.

Сантьяго отвел глаза от Мануэля и взглянул на Катарину. Но он не видел жену — он смотрел сквозь нее так, как свойственно лишь тем, кого от смерти отделяют какие-то секунды, кто узрел границу между реальным и потусторонним миром, которая уже начала расплываться…

Катарина, видимо, понимала это, поэтому никак не отреагировала. Она слишком хорошо знала своего мужа: он предпочтет умереть, чем проходить через унижения. Сантьяго всю жизнь притворялся, играя роль того, кем на самом деле не был. Он слишком слаб. Поэтому его жена снова улыбнулась — в последний раз.

Сантьяго встал к ним спиной и пристально посмотрел на горизонт, словно ища что-то, видимое ему одному. Затем повернул голову и крикнул через плечо:

— Отец Лукас! Отец Лукас! Вы меня слышите?

Священник, едва справляясь с рыданиями, ответил:

— Я здесь, сын мой!

— Отец Лукас, я разрешаю вам нарушить тайну исповеди!

— Нет! — крикнула Катарина.

— Вы слышите, отец? Все меня слышат? Я разрешаю нарушить тайну моей исповеди! Расскажите им все! — И Сантьяго прыгнул вниз.

Поклоны и занавес

«Что ж, сеньор, вы стали экспертом по погоде в Галисии», — подумал Мануэль: дождь действительно не прекращался всю ночь. Небо до сих пор было затянуто облаками, но теперь они напоминали легкую вуаль. Ненадолго появился бледный, словно сердитый, месяц и тут же снова скрылся. Плотные дождевые тучи исчезли. Вдалеке еще мелькали вспышки и слышался гром, но буря миновала.

Мерцали проблесковые маячки патрульных машин. Писатель видел, как приехала Офелия; почти сразу за ней появился кто-то из руководства. Какой-то молодой гвардеец принес ему кофе, и, потягивая горячий напиток, из-за колонн крыльца Ортигоса наблюдал, как Ногейра оживленно общается со своим начальством, или бывшим начальством — кем бы ни были эти люди… В какой-то момент Мануэль забеспокоился, не будет ли у лейтенанта проблем, но по тому, как окружающие внимательно слушали Ногейру, похлопывали его по плечу, а также по расплывшейся под усами улыбке, писатель понял, что всё в порядке.

Куда больше Ортигосу волновало состояние Лукаса. В тот момент, когда Сантьяго спрыгнул вниз, священник рухнул на землю как подкошенный. Он стоял на коленях на залитой водой крыше, закрыв лицо руками, и сотрясался от рыданий так, словно внутри него какое-то другое живое существо пыталось вырваться наружу. Мануэль и Ногейра с трудом подняли его на ноги, поддерживая под руки, спустили по пожарной лестнице и ввели в здание клиники через дверь с треснувшим стеклом. Оказавшись внутри, Лукас, похоже, немного пришел в себя и успокоился. Несмотря на протесты лейтенанта, священник пошел вместе с гвардейцем и писателем к телу Сантьяго, чтобы засвидетельствовать его кончину. Лукас отказался от сухой одежды и питья, отправился в часовню при клинике и молился там до приезда Гвардии.

Сейчас священник сидел в кабинете, которое руководство клиники предоставило в распоряжение стражей порядка. Мануэль расположился так, чтобы хорошо его видеть. Лукас занял один из стульев, с сосредоточенным видом пил маленькими глотками воду из стакана и спокойно и последовательно излагал хронологию событий одному из стражей порядка, будто рассказывал о чем-то совершенно обычном.

Со своего места Ортигоса также прекрасно видел Катарину. Закованная в наручники, она сидела в гвардейской машине под охраной сотрудника. Ее волосы высохли и начали виться, придавая лицу естественное очарование, отчего супруга покойного казалась моложе своих лет. В отличие от Лукаса Катарина переоделась в сухую белую рубашку, а кто-то накрыл ее плечи термоодеялом. Мануэль подумал, что даже сейчас эта женщина невероятно красива. Внезапно рядом возник Ногейра.

— Тебе разрешили поговорить с задержанной, но не больше пяти минут. И ни в коем случае не прикасаться к ней. Я буду тебя сопровождать. — Лейтенант положил Ортигосе руку на плечо и пристально посмотрел в глаза. — Я передал слова своих коллег, а теперь добавлю от себя: мне кажется, это плохая идея, но если ты твердо решил, то помни, что я за тебя поручился. Не подведи.

Ногейра приблизился к гвардейской машине, перекинулся парой слов с сидевшим внутри сотрудником и отошел. Он попросил дать ему возможность поговорить с Катариной под влиянием минутного желания, думая, что все равно никто этого не позволит. Встретив ее взгляд, он совершенно растерялся: сеньора де Давила спокойно и безмятежно смотрела на него, и в ее глазах писатель не заметил ни капли сожаления. В эту минуту он отдал бы что угодно, чтобы увидеть эту женщину испуганной, чтобы хоть какие-то эмоции исказили черты этого непроницаемого лица.

Мануэль в упор посмотрел на Катарину, и она выдержала его взгляд, не двинув и бровью. Та, которая, как все считали, прекрасно знает свое место в семье де Давила.

Подобная непробиваемость раздражала Ортигосу, ему хотелось вывести жену покойного маркиза из себя.

— Не знаю, может быть, тебе уже сообщили: твоя свекровь мертва. Несколько часов назад в поместье приехал Висенте и застрелил старуху. А потом вышиб себе мозги.

Катарина едва заметно вздрогнула. Ей не сказали. Она глубоко вздохнула, прежде чем ответить:

— Маркиза была уже стара. Она прожила славную жизнь и в последнее время сильно мучилась от артрита. А что касается Висенте, он из тех, кто не знает свое место. К сожалению, я слишком поздно это поняла. Следовало отказаться от его услуг раньше.

Мануэль в изумлении покачал головой. Катарина реагировала так спокойно, словно ее свекровь мирно скончалась в своей постели, а с Висенте у жены Сантьяго был всего лишь мимолетный роман.

— А как же Альваро?

Собеседница писателя не отвела взгляда, после чего ненадолго закрыла глаза, словно давая понять, что ей тяжело вспоминать об этом. Однако голос ее по-прежнему звучал ровно.

— Я не стану говорить, что мне очень жаль, — это прозвучит нелепо. Но я действительно не собиралась убивать Альваро. Он стал неожиданным препятствием, которое мне пришлось удалить на ходу. Если б Сантьяго сразу мне все рассказал, его старший брат даже не узнал бы о шантаже. Но мой идиот влюбился в этого мальчишку, идеализировал его… — Она улыбнулась, вспоминая. — Он пытался оправдать Видаля, можешь себе представить? «У него за душой ни цента, отец умер, мать бросила, и бедняга живет теперь с престарелой теткой». — Катарина покачала головой, словно рассказывала об упрямом ребенке. — Я пыталась объяснить ему, что шантажист не остановится, им всегда хочется большего. Да и Антонио мигом промотал бы эти триста тысяч. Но было слишком поздно. Сантьяго уже сообщил обо всем Альваро, в полной уверенности, что тот заплатит выкуп. Твой муж примчался сюда и сразу же заподозрил, что его брата и Видаля связывает нечто большее, чем денежные вопросы. Той ночью я проследила за ними до парковки у борделя и слышала, как Альваро отказался платить и заявил, что ему надоела ложь и он будет только рад, если та старая история всплывет. Сантьяго бросил брата и уехал, чтобы поплакать дома в подушку, как обычно. Я заметила колышки в багажнике, схватила один из них и подошла к твоему мужу. Увидев меня, он слегка удивился, но не настолько, чтобы не обняться на прощанье.

Катарина умолкла и пожала плечами, давая понять: Мануэль и сам знает, что потом произошло.

Писатель в ужасе отшатнулся, глаза его наполнились слезами.

— Альваро уехал. Я вернулась в рощу и стала ждать Тоньино, но его все не было. Я поняла, что он так и не появится, и вернулась в поместье.

— А когда Сантьяго сообщили, что его брат мертв, маркиз решил, что Видаль как-то причастен к этому и договорился о встрече с любовником. А ты их выследила.

— Разобраться с парнем оказалось намного проще, чем с Альваро. Мой муж уехал, оставив Антонио ошеломленным и обессиленным. Я подошла к его автомобилю и постучала в окно. Он вышел. Что было дальше, ты знаешь. Я нанесла ему несколько ударов.

— Восемь, — уточнил Мануэль.

Катарина проигнорировала его замечание и продолжала:

— И повесила его на дереве. Достойный конец для такого ничтожества. Сантьяго не хотел понимать, но я-то знала: это никогда не закончится, Тоньино всегда будет угрозой для нашей семьи.

— Ты ошибаешься. Твой муж был прав: Видаль — не более чем запутавшийся юноша, не думавший о последствиях своих действий. Альваро удалось его вразумить, именно поэтому Антонио и не приехал на парковку у борделя.

Катарина подняла брови и задумалась, анализируя новую для себя информацию.

— Какая теперь разница? Долго ли парень смог бы сдерживаться? Он уже обкрадывал нас. Через несколько месяцев снова дал бы о себе знать, возникли бы проблемы… Мне пришлось убить его. Но я не думала, что Сантьяго примет это так близко к сердцу… Господи, он так слаб, аж противно! Кто-то позвонил моему мужу и сообщил, что Видаль мертв, и в результате этот спектакль в виде попытки суицида… Я и глазом моргнуть не успела, как Эрминия вызвала «Скорую», и вот над Сантьяго уже хлопотала бригада врачей, его увезли в клинику… Я ничего не могла сделать.

— Как тогда, когда умер Фран. Твой муж впал в депрессию, а ты заперла его в комнате, кормила с ложечки и убеждала, что все к лучшему, что ты сделала это ради вас, ради всей семьи.

Катарина удивленно посмотрела на писателя.

— Господи, Мануэль, не будь таким наивным! Сантьяго хотел того же, чего и я. Иначе зачем нам вообще надо было жениться? Неужели ты веришь, что нас связывали романтические чувства? Мой муж бегал за отцом как собачка, все пытался угодить и ждал любви, а в ответ получал лишь унижения и презрение. Старик не доверял ему ничем управлять, не позволял распоряжаться деньгами. А когда в имение вернулся Фран, противно было смотреть, как папаша облизывает любимого сыночка. Потом маркиз заболел, а младший де Давила оказался в клинике, лечась от зависимости, и мы были уверены, что наследником станет Сантьяго. Но старик выбрал Альваро, паршивую овцу, отбившуюся от стада. Он предпочел его послушному и верному сыну… Впрочем, дела оказались не так уж плохи: Альваро ничего и знать не хотел о наследстве и почти не появлялся в Галисии. Но титул все же принадлежал ему. Сантьяго пришлось довольствоваться статусом брата маркиза. А Фран… Если б ты только его видел! Когда отец умер, он совсем расклеился. Наркоман, трус, ничтожный человек… Рано или поздно он умер бы от передозировки. К тому же мой муж не умел держать рот на замке, и Фран начал что-то подозревать. Он поговорил с Сантьяго, и этот придурок во всем признался. А потом, как обычно, прибежал плакать на моем плече. «Что мне делать? Какой стыд! Он же всем об этом расскажет, я такого не вынесу!» — с издевательскими нотками в голосе передразнила своего мужа Катарина.

— Я надеюсь, ты не собираешься убеждать меня в том, что Франа убил Сантьяго? У нас есть доказательства, что героин покупала именно ты.

— Конечно я! Ударила его головой о скамью, пока он молился. Он тут же потерял сознание, и я ввела ему наркотик. А мой муж ни на что не годен, кроме как слюни пускать. Он чуть все не испортил, оттащив тело брата на могилу отца. Оставить труп в церкви ему, видите ли, показалось кощунством, хотя встречаться там с любовником он не считал за грех. Если б этот глупец совершенно не потерял голову, влюбившись в Тоньино, и предоставил дело мне, все сложилось бы удачно. Но Сантьяго был никчемным, истеричным болваном, способным лишь на то, чтобы закатить представление. Мать говорила, он всегда был таким… Но не стоит заблуждаться, Мануэль. Мой муж хотел того же, чего и я. Разница между нами лишь в том, что ему не хватало смелости, его терзало чувство вины. Правда, недолго… Порыдав и побив себя кулаками в грудь, он словно возрождался и вовсю пользовался благами, которые для нас двоих добывала я. Ты не сможешь заставить меня пожалеть о том, что я сделала. Мне всегда было смешно, когда говорили о покаянии. Неужели я хуже своего мужа, потому что не раскаиваюсь в содеянном?

Мануэль продолжал в изумлении смотреть на Катарину. Сомнений не было: та прекрасно помнила о своем происхождении. В любой ситуации она разыгрывала из себя аристократку, словно ни скандалы, ни мерзость, ни грязь не могли к ней прилипнуть. Великолепная актриса. Ортигоса вспомнил, как Катарина вытирала слезы после беседы с мужем в тот день, когда он приехал в Ас Грилейрас и познакомился с ней, обрывок ее разговора с Висенте, свидетелем которого он случайно стал в оранжерее… Отличный спектакль, рассчитанный на определенный эффект. Эта женщина настолько самоуверенна, что даже упрекнула писателя в том, что он подслушивал. В ее душе не было ни капли сомнений, она считала себя королевой и шла с гордо поднятой головой, не выдавая своих чувств и спокойно глядя прямо в лицо собеседнику. Мануэль снова подумал, что отдал бы что угодно, лишь бы увидеть страх в глазах Катарины.

Он уже вышел из машины и собирался закрыть дверь, когда вдруг все-таки решил спросить:

— Скажи, оно того стоило?

Не сомневаясь ни секунды, она медленно кивнула.

— Разумеется. Рано или поздно я выйду из тюрьмы. Кроме того, я стану матерью будущего маркиза де Санто Томе. — Катарина опустила глаза и посмотрела на небольшой бугорок, едва угадывающийся под рубашкой, а затем снова взглянула на писателя, гордая и довольная.

Ортигоса замер, его губы скривились. Женщина это заметила и изменилась в лице, когда поняла, что Мануэль улыбается.

— Полагаю, Сантьяго стоило немалых трудов заняться с тобой сексом.

— И все-таки он смог, — ощетинилась Катарина.

— Это не его ребенок, — сказал писатель, тоже глядя на ее живот.

— Официально — его.

— Сантьяго тебя раскусил, поэтому, когда ты объявила о своей беременности, отправился разговаривать с матерью.

Катарина невозмутимо смотрела на писателя.

— Но старуха лишь в очередной раз поиздевалась над сыном.

— Моя свекровь умела расставлять приоритеты. Великая женщина…

Ортигоса с грустью посмотрел на собеседницу. Неужели она не способна ни на какие эмоции?

— Твой муж хотел иметь детей. Он правда этого желал. И его очень беспокоило, что ты никак не можешь забеременеть. А когда у тебя случился выкидыш, у Сантьяго по какой-то причине зародились подозрения. Он удивлялся, почему ты столько «работаешь». Его сомнения крепли, и твой муж кое-что вспомнил. А Эрминия, к которой Сантьяго обратился со своим вопросом, все подтвердила. В шестнадцать лет он заразился свинкой. Это детская болезнь, и чем старше пациент, тем тяжелее он ее переносит. У подростков часто бывает лихорадка, а еще воспаление яичек, которое может привести к бесплодию. Этот эпизод почти стерся из памяти твоего мужа, пока у вас не возникли проблемы с зачатием. Поэтому после выкидыша Сантьяго обратился к врачам и прошел обследование.

Наконец-то Мануэль увидел страх в глазах Катарины.

— Ты врешь! — выкрикнула она. — Я бы знала об этом.

— Результаты исследования отправили Эрминии. Твой муж доверял только ей.

Писатель захлопнул дверь и взглянул на женщину через стекло. Теперь сомнений не осталось: она была в ужасе.

Домой

Внизу блестела река. Писатель обнял Самуэля, поставил его на землю и ощутил пустоту в груди, видя, как мальчик карабкается по склону к матери. Элиса смеялась над тем, что сказал Даниэль. Ортигоса подумал, что эти двое неплохо ладят. Он устроился рядом с Лукасом на нагретой солнцем каменной стенке и оглянулся. В голове звучали слова управляющего в день их знакомства: «Ты не поверишь, поначалу я возненавидел это место». Писатель глубоко вздохнул и улыбнулся, вспомнив о том, как сам заблуждался.

— Ты уже решил, что будешь делать с имением? — спросил священник.

— Еще нет, но мне нравится идея оставить его открытым для экскурсий. Так мы сможем сохранить весь персонал. Эрминия и Дамиан продолжат там жить, они не против. В любом случае никаких радикальных мер я предпринимать не собираюсь. В конце концов, Самуэль — будущий маркиз. Возможно, однажды он захочет поселиться в доме своих предков.

— А ты? Тебе не приходило в голову, что ты тоже можешь сюда переехать?

— Нет. — Мануэль улыбнулся. — Альваро никогда не считал это место своим домом. Он не чувствовал себя комфортно в Ас Грилейрас, как и я. За исключением, может быть, сада. Мне нужно что-то тихое и маленькое, где можно закрыться и закончить работу над романом. Ногейра упоминал, что рядом с ним продают небольшой дом. Возможно, заеду посмотреть…

— Погоди, не меняй тему. Ты сказал, что дописываешь книгу?

Ортигоса улыбнулся и кивнул. Ему и самому в это не верилось.

— Так и есть. Я частенько слышал истории о людях, пишущих роман за несколько недель. И всегда считал, что это из области научной фантастики. Или что авторы придумывают такие истории, чтобы вызвать к себе интерес. Но вот и со мной это случилось. Слова как будто… — Мануэль запнулся, подыскивая подходящую формулировку, — лились на бумагу, словно кровь из глубокой раны.

Сравнение получилось мрачным, Ортигоса умолк и задумался. Лукас уловил его настроение и решил поговорить о другом:

— Вот как, поедешь посмотреть дом… Значит, ты всерьез подумываешь здесь остаться?

— Не уверен. Но с каждым днем я все лучше понимаю, почему Альваро нравилось в Галисии, и хочу здесь задержаться. — Писатель поднял бокал с вином, и красноватый отблеск упал на его лицо.

На лозах уже не было темных, словно покрытых изморозью кистей, которые украшали склон еще месяц назад, а виноградные листья окрасились в бордовый цвет — почти такой же, как получающийся из них напиток. Легкий ветерок шевелил их, и казалось, что вся Рибейра Сакра охвачена пламенем, пожирающим изогнутые стебли, медленно умирающие, чтобы снова ожить к следующему сезону.

Подошел Даниэль, неся бутылку с приметной белой этикеткой, на которой красовалось одно слово — «Героика», написанное твердым и уверенным почерком Альваро. Мануэль и Лукас подняли бокалы, куда управляющий долил искрящуюся красную жидкость, и, не слезая с теплой стены, наблюдали за появившимся на винодельне Ногейрой. Он приехал с женой и дочками и остановился у крыльца, чтобы поболтать с рабочими, которые выкладывали мясо на гриль. Увидев Антию, Кофеёк, мирно лежавший у ног хозяина, подпрыгнул и помчался ей навстречу. Девочка приветствовала его громкими криками, а стоящая на склоне Шулия помахала им. Даже отсюда писатель и священник видели, что Ногейра с Лаурой держатся за руки.

— Похоже, они наконец-то поговорили, — улыбаясь, сказал Лукас и поднял свой бокал.

— Да, — ответил Мануэль, повернувшись, чтобы снова взглянуть на лейтенанта и его жену. — Очень похоже.

Когда гвардеец наконец подошел к ним, в руках он уже держал бокал, который Даниэль заботливо наполнил. Сел рядом с приятелями и достал из внутреннего кармана куртки небольшой пакет, завернутый в подарочную бумагу. Верный себе, он проигнорировал вопросительные взгляды друзей и кивнул в сторону катера, покачивающегося на волнах внизу, у подножия склона.

— Мне придется часто одалживать у тебя лодку. Как выяснилось, моей жене очень нравятся речные круизы, она считает их романтичными.

— В любое время, — с улыбкой ответил Ортигоса и указал на пакет. — Так ты покажешь, что там? Или подождешь, пока мы умрем от любопытства?

Лейтенант протянул сверток. Писатель развязал ленточку и принялся разворачивать бумагу.

— Вообще-то меня ужасно раздражает, — произнес гвардеец, явно наслаждаясь недоумением на лицах приятелей, — признавать, что ты был прав, пусть даже и отчасти.

Мануэль наконец разобрался с оберткой и теперь держал на ладони небольшую коробочку. В ней оказался портативный навигатор, который исчез из автомобиля Альваро.

— Я весь участок перевернул, всех на уши поставил. И, как и сказал, в одном ты не ошибся: кое-кто унес эту штуку.

Ортигоса поднял брови.

— Нет, не из числа моих коллег, — поспешил добавить Ногейра. — Водитель эвакуатора. Он проработал всего две недели, его уволили за воровство.

— Спасибо, — писатель улыбнулся.

— Но ведь и я был прав. Я же говорил, что никто из гвардейцев не мог его взять. Среди нас нет воров.

Все трое рассмеялись. Даниэль крикнул с террасы, что мясо готово. Ортигоса собрался встать со стены, но лейтенант его остановил:

— Погоди. Я всю ночь заряжал прибор, чтобы ты мог сразу его включить. Я же говорил, что эта штука поможет нам узнать, куда направлялся Альваро, когда вылетел с трассы…

Писатель посмотрел на темный экран, и в его душе зашевелились мрачные чувства, с которыми он боролся весь последний месяц.

— Может, лучше не…

— Давай, — настаивал гвардеец.

Писатель нажал на кнопку, и высветилось меню. Мануэль выбрал историю маршрутов, и на экране появилась карта с надписью, состоявшей всего из одного слова: «Домой». На глаза Ортигосы навернулись слезы. Он почувствовал, что кто-то — наверное, Лукас — положил руку ему на плечо, и услышал голос Ногейры:

— Когда Альваро понял, что умирает, он не мог поступить иначе. Он ехал домой, Мануэль. К тебе.

Благодарности

Хочу выразить признательность всем, чьи знания и опыт помогли замыслу, который несколько лет жил в моей голове, материализоваться в виде книги, что вы сейчас держите в руках. Если я где-то ошиблась или что-то упустила, это исключительно моя вина.

Спасибо Елене Хименес Форкаде, врачу-ветеринару из Синтруэниго, за консультации в отношении собак и лошадей, о которых я писала в своем романе.

Благодарю Жана Ларсера, телефонные беседы с которым наполняют меня энергией и желанием творить.

Спасибо Мигелю Хименесу Аркосу из Туделы, который профессионально рассказал о воздействии наркотиков на организм. И пусть каждый понимает эту фразу в меру своей испорченности;-)

Благодарю стражей порядка, в частности работников центрального отделения Гражданской гвардии в Карбаллиньо провинции Оренсе и особенно их начальника Хавьера Родригеса за его неоценимую помощь.

Я очень рада, что имею возможность проводить время в Родейро, в провинции Понтеведра, куда приезжаю вместе со своей семьей.

Спасибо сотрудникам винодельни «Виа Романа» в регионе Рибейра Сакра — они вдохновили меня на создание образа «Героики».

Благодарю сотрудников «Центра виноделия региона Рибейра Сакра» (Монфорте-де-Лемос, провинция Луго) за теплый прием и возможность гордиться тем, что здесь производят вино так же, как и две тысячи лет назад.

Спасибо экскурсоводам Белесара, сопровождавшим меня в поездках по реке. Я влюбилась в реку Миньо с ее семью подводными деревнями.

Благодарю свою сестру Эстер, пылкую поклонницу Галисии. Бесконечно признательна тебе за то, что открыла для меня это невероятное, полное силы и энергии место.

И спасибо Носа-Сеньора-до-Корпиньо[34]. Правильнее всего завершить этот список ею.

Примечания

1

Перевод Н. Екимовой.

2

Перевод Н. Ибрагимовой.

3

Перевод М. Молчанова.

4

Гражданская гвардия — испанский орган охраны правопорядка, подчиняющийся одновременно Министерству внутренних дел и Министерству обороны и в т. ч. выполняющий полицейские функции за пределами крупных городов, входящих в сферу контроля Национальной полиции, что роднит Гражданскую гвардию с французской Национальной жандармерией.

5

Альферес — в Испании звание, являющееся историческим аналогом российского звания прапорщика, однако при этом выступающее первым офицерским чином (наиболее известное наименование этого звания, использующееся в целом ряде стран, — энсин).

6

Ла-Корунья — самая богатая провинция региона (автономного сообщества) Галисия, крайняя северо-западная провинция Испании, а также столица этой провинции.

7

Исп. grillera; «Ас Грилейрас» пишется «As Grileiras».

8

Колоратка — белый (полу)круглый воротничок духовенства в ряде западных церквей.

9

Сынок (галисийск., галего).

10

Фраза, произносимая Вороном в знаменитом стихотворении «Ворон» Э. А. По.

11

Мой мальчик (галисийск.).

12

Бедняжка (галисийск.).

13

Не до утра же нам тебя ждать (галисийск.).

14

Демона (галисийск.).

15

Сакристия — католическая ризница, место хранения служебных облачений и прочих предметов культа.

16

Бт. 4:9; ответ Каина, убившего Авеля, на вопрос, где находится его брат.

17

Ribeira Sacra по-галисийски — Священное поречье, Священные берега; здесь сконцентрировано множество храмов средневекового романского стиля и существует плотный туристический «Романский маршрут».

18

О Себрейро — горное поселение, важный пункт на Пути Святого Иакова, паломнической дороги из Франции через весь север Испании к мощам апостола в галисийском городе Сантьяго-де-Компостела.

19

Культура выращивания винограда, примером которой является Рибейра Сакра, из-за сложных условий работы имеет закрепившееся наименование «героическое виноградарство»; в Испании, а также, например, в Италии действуют организации, занимающиеся его поддержкой, и культурно-туристические проекты, связанные с ним.

20

Сегодня не помрем, не беспокойтесь (галисийск.).

21

Доброе утро! (галисийск.)

22

Эта лодка не потонет (галисийск.).

23

Здесь в значении — мужчина, занимающийся проституцией.

24

Лакон — галисийская разновидность палеты, свиного окорока, который, в отличие от упоминающегося далее хамона, делается из передних ног животного.

25

Галисийский вариант испанского имени Хулия и португальского Жулия.

26

Тереса Санчес Сепеда д’Авила-и-Аумада (1515–1582) — испанская монахиня, католическая святая, автор религиозных произведений, повлиявших не только на церковную среду, но и на художественную литературу Испании.

27

Лк. 4:7.

28

От галисийск. и исп. «feo» — «безобразный», «неблаговидный»; здесь в узком смысле — галисийский термин, относящийся к характерным архитектурно-ландшафтным комплексам региона и обозначающий особую эстетику сред обитания, которые созданы без оглядки на инженерно-планировочные методы, правила хорошего вкуса и качество материалов — пример следует далее по тексту.

29

Наверное, скорее имеется в виду Международный день книгодарения (14 февраля), чем Всемирный день книги и авторского права (23 апреля).

30

Стола — лента с распятиями, свешивающаяся с шеи на корпус непереплетенными концами.

31

Бронтофобия — боязнь грозы.

32

Мы не можем ждать всю ночь! (галисийск.)

33

Названы провинции, непосредственно примыкающие к автономному сообществу Галисия с востока.

34

Nosa señora do Corpiño (галисийск. Богоматерь покровов) — особо почитаемый образ Девы Марии, связанный со святилищем в галисийской провинции Понтеведра.

Content

Долорес Редондо
Откровение в Галисии

Спасательный круг

Ледяная пустыня

Источник иссяк

Фэншуй

Игра

Ступор

Апатия

Секреты старого сада

«Славные подвиги»

«Солнце Фив»

Начало расследования

По следу

Особый мир

Дым

Лед тронулся

Кофеёк

Нелегкий труд

Ответ

Ворона

Целлофан

Скелеты в шкафу

Феизм

Признание

Разрядка обстановки

Идиот, пялящийся на море

Личное дело

Белесар

Тошнота

Страшный грех

Славный и справедливый

Вне клетки

Взывая к мертвым

Бессонница

Тайник

Делишки

Сердце мошенника

Выбор

Бронтофобия

Поручение

Как аукнется…

…так и откликнется

Гардении

Теперь точно всё

Она знает

Таинство умиротворения

Поклоны и занавес

Домой

Благодарности

Примечания