Русалья неделя

Елена Воздвиженская

© Елена Воздвиженская, 2021

ISBN 978-5-0055-0772-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рассказы о мертвецах

В избе было тепло и тихо, уютно светила керосиновая лампа и слышалось жужжание веретена, бабушка пряла пряжу. Внучата Алёшка и Максимка забрались на жарко натопленную печь, и молча следили оттуда за бабушкиной работой, поклевывая носом. Бабушкины пальцы ловко и быстро крутили певучее веретено, и тонкая, ровная нить ладно вилась, наматываясь в кругленький, аккуратный клубочек. За окном мело, вьюга завывала в печной трубе, и билась в стены избы, и оттого казалось, будто кто-то большой ходит там, снаружи, охает и стучит – просится в избу.

– Бабуль, а расскажи про страшное? – попросил Алёшка.

– Да, расскажи, бабуль! – поддакнул младшенький Максимка.

– Всё бы вам про страшное слушать, – отозвалась бабушка, – Потом бояться станете, родители отругают меня, мол, чего старая мелешь, детей пугаешь.

– Бабуль, да ты что! – возмутились мальчишки, – Мы тебя ни за что не выдадим! И мы уже большие!

Бабушка улыбнулась, глянув добрыми своими голубыми глазами на печь, где лежали внуки. Задумалась. А после неторопливо повела рассказ…

– Было раз вот что. Ехал мужик один домой. Зима была, вот как у нас сейчас. А зимой, знамо дело, темнеет рано. Вот едет мужик на своей лошадке, смеркаться стало. Месяц молодой, рогатый, до того ярко в небе светит, что хоть книгу читай. Да мужик неграмотный был, из простых крестьян, ему и то радостно, что дорога светла!

Мороз такой, что ели в лесу трещат-потрескивают. Снег под санями хрустит. Дорога ровная, скатертью стелется. Наезженный путь-то был. Да тут волки вышли из лесу. Лошадь и понесла. Мужик в сани упал, голову руками прикрыл, свернулся-съежился, а лошадь несёт да несёт, только ветер в ушах свистит. Одно в голове у мужика – волки не съедят, так об дерево расшибемся.

И вдруг встала лошадка. Так внезапно, что мужик аж из саней вылетел. Подскочил он, вылез из сугроба, отряхнулся, огляделся. Волков не видать. И то слава Богу. Лошадь осмотрел – цела. Сам тоже вроде жив-невредим. Неужели ушли?! Обрадовался мужик, аж свистнул во всю мощь от радости. И тут слышит голос:

– Не свисти, денег не будет!

Перепугался мужик, кто в такой глуши может разговаривать? Обернулся и видит, стоит старуха перед ним. Вся в белом.

Выдохнул мужик:

– Ты чего это, бабушка, людей пугаешь? И что тут делаешь в такой час одна?

– Живу я здесь, – отвечает старуха, – Идём в гости ко мне, заночуешь, а с утра уж домой тронешь.

– Не, – отвечает мужик, – Мне домой надобно. У меня жена там одна на сносях. Мало ли чего. Ты мне лучше подскажи, бабушка, как мне теперь на дорогу обратно выбраться.

– Не попадёшь ты сейчас на дорогу, – отвечает старуха, – До рассвета нельзя.

Стоит мужик, голову чешет, ничего не поймёт.

– Отчего же нельзя-то? – спрашивает он у старухи.

– Оттого, милок, что в иное ты место заехал, куда живым ходу нет.

Совсем оторопел мужик, ничего в толк не возьмёт.

– Как же я-то сюда попал?

– А ты попал потому, что я так устроила. Волки те неспроста за лошадкой твоей погнались.

– А на что это?

– Беда тебя впереди ждала, милок. Впереди на дороге разбойники стояли, путника одинокого поджидали. А у тебя деньги за пазухой. Убили бы они тебя.

– А ты откуда про деньги знаешь? – дивится мужик.

– Всё тебе скажи! Айда лучше в избу, мороз-то какой, чай, озяб уж.

А мужик и вправду замёрз так, что мочи нет.

– Ну пойдём, – отвечает, – Да далёко ли идти-то?

– Недалёко, – говорит старуха.

Повёл мужик лошадку под уздцы вслед за старухой. Идёт, а сам дивится, странная бабка, одна в лесу живёт, про иной мир какой-то бормочет, про деньги мои знает, да и одета в белом, что за наряд такой! А ну как наоборот, к разбойникам и приведёт его?

Остановился мужик.

– Нет, – говорит, – Не пойду я с тобой. А ну как ты меня обмануть хочешь?

Вздохнула старуха, головой покачала.

– Деньги мне твои не сдались, а вот то, что поминаешь меня всякий раз в воскресенье, когда на службу идёшь, за то тебе спасибо! Вот потому и пришла я к тебе на помощь, да от разбойников отвела.

– Да кто же ты, бабушка?!

– Прабабка я твоя, Устинья.

Так и сел тут мужик в сугроб.

– Поминаю, это так, – еле вымолвил он, – Так ведь померла ты сколь лет назад.

– У Бога все живы, – ответила тихо старушка, – Идём уж, ничего я тебе не сделаю.

И вот пришли они к невысоконькой избушке. В окошке единственном свет теплится. А рядом с избой и хлев махонький. Завёл мужик лошадку в стойло, сена ей задал. Сам дивится.

Пошли они с бабкой в избушку. Там светло, тепло, обед в печи стоит. Достала бабка чугунок с картошкой, крынку молока, луковицу, краюху хлеба, накормила мужика.

– Ложись, – говорит, – Спи теперь.

– Ни за что не усну, – думает мужик. Но лишь только он лёг на лавку, тут же и сон глубокий его сморил.

Проснулся он, а в избе уж светленько. В окнах заря забрезжила. Старуха будто и не ложилась вовсе. У стола стоит.

– Ну, – говорит она ему, – Пора тебе. Нельзя надолго тут задерживаться живым-то. А вот тебе подарочек от меня. Завтра сын у тебя родится. Крестить его станешь, надень этот крестик. Он дитя твоё от всех бед сохранит.

И протянула она мужику старый серебряный крестик на шнурочке кожаном.

Взял его мужик, поблагодарил старуху, да и вышел из избы. Лошадку из стойла вывел, запряг. Да опомнился, что про дорогу-то так и не узнал у старухи. Обернулся к избе. А там и нет ничего! Дуб старый стоит, толщиной в шесть обхватов, а избы и нет вовсе! Страх мужика взял. Прыгнул он в сани да и поехал оттудова поскорее.

И надо же, аккурат на дорогу вчерашнюю и выехал. Она в нескольких шагах от избы была, а ведь лошадь ночью сколь времени галопом гнала по лесу. Ну и чудеса! Подивился мужик и домой поехал. Приехал, а там жена ревёт. Увидела мужа, кинулась ему на шею.

– Думала, – говорит, – Что в живых тебя нет! Мужики наши сказали, что нынче ночью разбойники в лесу на мужика какого-то напали. И лошадь увели, и самого нет. Одна телега в снегу осталась стоять.

Тут-то и припомнил мужик слова старухи. Достал из-за пазухи крестик, рассказал всё жене. Та охает да ахает.

– Давай, – говорит, – Маменьке с тятенькой его покажем.

Пошли к мужниным родителям. Те, как увидели крестик, ахнули. Прабабкин то был крестик, с ним её и хоронили.

А на другой день родила жена сына Прокопия. На десятый день мальчишку окрестили и подаренный прапрабабкой крестик надели. Долго, сказывают, тот Прокопий жил и во всём удачлив был. То ли оттого, что человеком был хорошим, то ли и вправду крестик прабабкин ему помогал.

– Бабуля, а ещё расскажи, интересно как! – запросили внуки.

– Поздно уже, спать пора, – ответила бабушка.

– Да не поздно, – наперебой затараторили мальчишки, – Ещё только восемь часов. И свет всё равно не дали. Заняться нечем.

– Да, что-то долго налаживают, – вздохнула бабушка, – Вон какая метель нынче, видать провода где-то оборвало. Ну да ладно, расскажу ещё одну историю. Слыхала я её от бабушки своей и было это в её деревне, откуда она родом, значит.

Померла там девка молодая. Похоронили её, всё как следует. А после стали вдруг парни в деревне помирать один за другим. А про ту девку нехорошее сказывали, мол, ведьма она была. И зла она на весь Божий мир за то, что молодой померла. Да и дела её, видать, покоя ей не дают на том свете. Вот и приходит за новыми смертями. Но говорить одно дело, а доказать никто не может. Что делать? Уже трое парней спать легли и не проснулись.

Решили караулить. В тех семьях, где парни были, стали по очереди домашние охранять, ночь не спать. И вот в одну из ночей караулил дед, было это в избе Тихоновых. Тишина кругом. Спят все. Дед и сам носом клюёт. Луна ясная, полная, в окно светит. И видит дед, в этом лунном свете тень показалась. Заглядывает кто-то в избу. Дед подобрался весь, палку, заранее приготовленную взял.

Тут дверь скрипнула и входит в избу та самая девка, которую похоронили! Поводила носом по избе, понюхала, как зверь, и пошла к той лавке, где внук деда спал – парень Игнат, двадцати лет. Встала ведьма над ним, развернула с себя саван, и только было хотела накинуть его на спящего, как дед подскочил. Палкой ка-а-ак махнёт! Отлетела ведьма в угол, встала на корточки, ровно зверь дикий, зашипела. Тут и все проснулись, всполошились. Выскочила ведьма в сени да на улицу, и пропала.

А саван её на полу так и остался лежать. Дед поднял его и пошёл людей собирать. Подняли всю деревню. Светать уже стало. Лето было. Пошли все на кладбище. Открыли могилу, а там девка та лежит, в чём мать родила. Так и поняли все, что она и ходила по деревне, смерть в дома приводила, саваном своим спящего покрывала, тот и не вставал больше.

Ну сделали, что полагается, могилу закрыли, окропили, и с тех пор прекратилось всё. А вот дед тот помер всё ж таки на другой день. То ли сердце старое не выдержало, то ли оттого, что саван ведьмин он в руках подержал смерть-то за ним явилась. Так то.

Тут в избе ярко загорелась лампочка.

– Ой, гляди-ко на ночь-то и свет дали, починили знать линию, – обрадовалась бабушка.

Алёшка с Максимкой щурились от яркого света и моргали.

– Бабуль, а расскажи ещё одну, ну пожалуйста, – затянули они свою песню, – Ну напоследочек.

– Али ещё не наслушались? Потом и на двор идти забоитесь.

– Не забоимся, мы вдвоём на двор ходим.

– Ну глядите. Расскажу ещё одну и хватит с вас.

Жила семья в одном селе, муж да жена. И не было у них детей. Вернее сказать, детки-то у них рождались, да только не жили долго. Горевали муж с женой сильно. Да что поделаешь, видимо судьба у них такая.

И вот в один из дней постучался к ним в избу странник. Ночевать попросился. Старенький уже старичок, сухонькой, на палочку опирается, одет бедненько.

– На богомолье, – говорит, – Иду. Пустите, люди добрые. Гроза собирается. А я места много не займу. Хоть вон в сенцах прилягу. А за то помолюсь я о вас в Троице-Сергиевой лавре, когда доберусь туда.

– Проходи, дедушка, – отвечают муж с женой, – Да за стол садись с нами.

Накормили они деда, муж его в баню позвал.

– Ты, говорит, – Давно, поди, дедушка, не парился. Давай-ка я тебя попарю да отогреешься на полке.

Попарил он деда, рубаху свою подарил.

Домой пришли, спать его на печь уложили, сами на лавках легли.

Вот утром поднялся дед ранёхонько. Поклонился хозяевам и говорит:

– Вот спасибо вам, детушки, что вы меня старика уважили. За ваше добро и я вам помогу. Знаю я, что детей у вас нет. А беда вот в чём. Зыбка ваша виновата.

Подивились муж с женой, спрашивают старика:

– А что же с зыбкой-то?

– А ты сам её мастерил?

– Нет, – кивает муж, – Зыбка эта ещё жены моей, её в ней качали, лежала она эти годы на повети. А как первенец у нас народился, так и достали мы её.

– Нельзя, – говорит старик, – В таких местах колыбель хранить. Места то нежилые, как амбар и баня те же. Водится там нечисть разная. А ребёночек ещё некрещеный, вот и беззащитен перед ними. А в вашей зыбке Мокоша своих детей нянчила на повети. Оттого и помирают теперь ваши младенцы.

– Что за Мокоша?

– Жила у вас на селе баба одна, колдовством занималась, а как померла, так и стал дух её Мокошей. Живёт она в неосвященных местах и людям вредит.

– Что же делать? – спрашивают муж с женой, – Выбросим ту зыбку да и дело с концом. Всё и наладится.

– Э, нет, – говорит старичок, – Зыбку-то вы выбросите да только надобно Мокошу из дома прогнать. Иначе она всё равно дитё изведёт.

– Как же нам её прогнать?

– А я вас научу. Как полная луна наступит, так зыбку эту берите, да в лес идите, а в зыбку куклу тряпичную покладите. Мокоша подумает, что вы её дитё в лес потащили и следом пойдёт. Зыбку нужно будет в лесу оставить и домой возвращаться. Мокоша поймёт, что не её дитеныш в зыбке, следом побежит.

А в это время пусть тот, кто дома останется, три раза дом и весь двор с иконой обойдет, и три круга солью насыпет. Человек пройдёт, а Мокоша не сможет. Да священника позовите, пусть избу и весь двор обойдет с молитвой, водой святой окропит. Не вернётся больше Мокоша.

Поблагодарили муж с женой старичка. Всё, как он велел и сделали. Как из леса стали возвращаться, так увидели чёрную страшную старуху в лохмотьях. Бежала она следом, за деревьями хоронилась, проклятиями сыпала, а близко подойти не решалась.

Как год минул, снова тот старичок в избу постучал. В обратный путь с богомолья шёл. А в избе радость – дочка Алёнка народилась! Крепкая да пригожая, голубоглазая.

– Вот как бывает на свете, – сказала бабушка Алёшке с Максимкой, – А теперь давайте чай пить да спать ложиться.

Живая гора

Правда то али нет, а только сказывают люди, что есть среди наших уральских гор Живая гора. И прозвали её так оттого, что помогает она тому, кто придёт к ней со своей бедой. Да только не каждому она поможет, а лишь чистому сердцем, доброму человеку…

Жила в нашей деревне девушка, Акулиной звали. Мать её померла рано, девчоночка с отцом осталась. А тот, как в сказке, привёл в дом мачеху – женщину недобрую, неласковую. Невзлюбила она Акулину, мало сказать. Поедом ела. Да хитрая до чего была, изворотливая, при отце вьётся возле падчерицы, по головке гладит, а лишь муж за порог, так за косы таскает Акулину да голодом морит. От того двоедушия ещё обиднее девчоночке, с души воротит.

Уйдёт, бывало, она в лесочек или поле, как по ягоды вроде, там и наплачется вдоволь, поведает берёзкам да травам боль свою сердечную. Как подрастать стала да в девичий возраст входить, так в мачеху и вовсе бес вселился. Ох, и не нравилось злой бабе, что падчерица такая ладная да красивая стала, что все парни на неё заглядываются. И ничего не умаляло красоты её, ни старые лапти на ногах, ни заштопанное кругом платье, ни грубые, в царапинах, руки. Потому что говорили эти царапины о том, что работящая хозяйка этих рук, трудолюбивая, и без дела не сидит. А платье, что платье? Его и новое можно сшить, и не одно.

А мачехины годы идут, уж не та она. И в молодости-то красотой особой не отличалась, а к старости и вовсе от злобы своей скукожилась да почернела. И вот что злая баба задумала. Решила она пойти за три села от них, к ведьме, чтобы Акулине навредить. И пошла…

В тот вечер мачеха особенно была ласкова с падчерицей. Отцу, вернувшемуся из города с работы, всё подливала вина. Возле Акулины змеей вилась. Да угощала всех ягодным пирогом. А наутро проснулась Акулина вся в коростах. Тело её и голова сплошь покрыты были толстыми, безобразными корками, которые мало того, что были страшны на вид, так ещё и причиняли девушке немалые страдания. И так жилось ей не сладко, а сейчас и вовсе сил не стало. Что только не пробовала знахарка деревенская, тётка Глафира, но ничего не помогало.

Деревенские стали шарахаться прочь от Акулины, сторониться её, а ну как заразная она. Но на них Акулина не держала за то зла, понимала, что правы они, а таких мук, что испытывала сама, она и врагу не пожелала бы. Каждое движение причиняло девушке боль. Зато мачеха хорошела на глазах, щёки заиграли свежим румянцем, а формы округлились.

И вот однажды решила Акулина навсегда уйти из дома родительского. Собрала она с вечера нехитрый провиант в котомку, и рано утром, пока отец с мачехой ещё спали, вышла из избы, и пошла прочь из деревни, в ту сторону, где вставало солнце. Долго она шла, ни день и не два, пока не дошла наконец до невысоких гор, что тянулись далёко, докуда хватало взгляда. К тому времени хлеб у неё закончился, и питалась она травами, ягодами да кореньями. Давно уже не попадалось ей на пути чистой воды и Акулине очень хотелось пить. И тут увидела она, как у подножия одного холма бьёт родник со свежей, прозрачной водой.

Припала девушка к воде, напилась и умылась, а когда поднялась, то почувствовала, что не болят больше её лицо и руки – коросты с них вмиг отпали. Не веря своим глазам, Акулина принялась омывать в роднике ноги и тело, и прямо на глазах коросты исчезали, и вскоре всё тело её стало прежним. Не веря своему чудесному исцелению, Акулина заплакала от счастья, и поклонилась роднику:

– Спасибо тебе, батюшка-родник!

Отдохнув в тени деревьев, коих росло тут великое множество, решила Акулина остаться здесь до утра, а утром отправиться дальше, пока не дойдёт до какой нибудь деревни, где можно будет наняться в работницы. Только сейчас разглядела Акулина как прекрасна эта долина у подножия гор, пышным цветом цвели тут всяческие цветы, сочные зелёные травы в пояс качались под ветром, на деревьях росли плоды, словно кто-то ухаживал за ними.

И вот ночью слышит Акулина шёпот, будто зовёт её кто. Испугалась она, смотрит тихонько кругом – а нет никого. Кто же это? Спряталась она за дерево и слушает. А голос и говорит:

– Не бойся, Акулина, не сделаю я тебе зла. Всё знаю я, кто ты и откуда, и как жила. А болезнь твою на тебя мачеха наслала, накормила тебя околдованным пирогом, твою красоту себе забрала. Не успокоится она, пока тебя со свету не сживёт, но научу я тебя как дальше быть. А пока спи, спи…

Подуло на Акулину сладким ветром и смежились веки её. Уснула она крепким сном, каким уж давно не спала. А на рассвете пробудилась и стала думать, кто же с нею ночью говорил? Нешто во сне всё привиделось? И тут вдруг разверзлась гора, открыв огромный свой рот, и распахнула глаза на морщинистом лице-склоне:

– Ну что, Акулина, исцелил мой родник твою хворь?

Страшно перепугалась девушка, но из почтения поклонилась горе и ответила, вся дрожа :

– Исцелил, спасибо тебе.

– Место это святое, – молвила гора, и повеяло от дыхания её тем самым сладким благоухающим ветром, от которого уснула Акулина ночью.

– Давно жил тут святой старец, что держал строгий пост и молился денно и нощно. Было тут в те времена вовсе не так, как нынче. Ели сухие росли да камни лежали. Но по молитвам старца даровал Господь благодать этой земле, расцвела она, ожила, а из подножия моего забил этот родник. Видишь во-о-он тот высокий камень? Под тем камнем старец покоится.

С той поры редко ступала здесь нога человека. А всё потому, что земля эта злосердечному не покажется. Мимо пройдёт и увидит лишь те самые сухие ели, что росли сто лет назад. А ты, видать, девушка хорошая, оттого и пустил тебя старец на свою поляну и мои уста отверз. Слышала, поди, что и горы могут заговорить, коли нужный час придёт?

И гора улыбнулась.

– Что же посоветуешь ты мне, Матушка-гора? – спросила Акулина, – Как мне дальше жить?

– Жить как жила, Бога не забывать, людей любить, добро творить, землю родную уважать. Мало нынче тех, кто землю уважает, кто кланяется ей как ты, благодарит за дары.

Посватается к тебе парень хороший. И отец твой долго жить будет, внукам радоваться. А для мачехи твоей есть у меня подарочек. Наломай-ка ты веток вон с той берёзы, да в баню подложи, как мачеха станет париться. Вам от этого веника ничего не будет, а она своё получит. И для тебя, Акулинушка, есть у меня подарок. Возьми там, у родника. И ступай назад, домой.

Закрыла гора глаза и рот-расщелину, а Акулина низко горе поклонилась и пошла к роднику. Видит она, а в воде переливается что-то разными цветами. Взяла. А это бусы самоцветные, из разных каменьев сложенные. Залюбуешься, до чего красивые. Нарвала Акулина веток с берёзы, в благодарность перевязала белый ствол её своей лентой красной, да в обратный путь с лёгким сердцем тронулась.

Несколько дней шла она и вскоре на закате дня показались вдали огни родной деревни. Отец обрадовался, что дочь нашлась, обнимает её, плачет и смеётся. Дивится тому, что излечилась она. А мачеха коршуном глядит, того и гляди испепелит взглядом. На другой день пир собрали, гостей созвали. А на вечер баню истопили. И подложила Акулина тот веничек мачехе, когда та париться пошла. Вот ушла мачеха и нет её. Ждут-пождут, нет. Стали в дверь стучать. Не отзывается. Принялись толкать – не отпирается. Что такое? Решили окно ломать. И лишь только сломали, как вылетела из бани огромная, чёрная, как смоль, карга. Закаркала громко и унеслась прочь. Тут и дверь в баню сама по себе отворилась. А в бане-то никого…

Стали жить вдвоём Акулина с отцом. А по осени посватался к ней парень добрый, хозяйственный да с лица пригожий. Свадьбу сыграли. Зажили семьёй. Дед с внуками нянчился, сказки им рассказывал долгими зимними вечерами. Жили они все долго и счастливо, а бусы те самоцветные Акулина носила, не снимая, до конца своих дней, и всегда помнила и благодарила старца и Живую гору.

Олёнка и Водяной

Известно, что у каждой реки, у каждого озера и даже болотца махонького хозяин свой имеется, Водяной то бишь.

Имелся он и на Дёмкином озере. Так в деревне народ говорил, а он врать не станет. Прозвали то озеро Дёмкиным оттого, что давным-давно утонул в нём парнишка по имени Демьян. Молодой совсем, годов двадцати от роду. И что самое интересное, тело его так и не нашли, хотя утонул он у людей на глазах. Сколь не ныряли мужики, сколь баграми не шерудили озеро, поднимая со дна ил и муть, так и не достали Демьяна. Вот уж точно «как в воду канул»…

Бабки местные своё задумали, так и так, мол, надо каравай по воде пустить, утопленничек на хлебушок-то и всплывёт. Так и сделали, терять всё равно нечего. Испекли каравай в избе Демьяна, воткнули в него горящую церковную свечу, и пустили в озеро. Плавал-плавал каравай кругами, да и встал в самом центре озера.

– Там, там надо искать, – кричат старухи.

Опять мужики с баграми давай воду шерудить, да всё без толку. Нет Демьяна!

Так и оставили это дело. Панихиду отслужили в церкви. Поминать стали каждый год в этот день. А как не стало родителей да братьев старших, так и поминать некому стало. И Демьян сам забылся, а вот название озера осталось. А после и Водяной там объявился. Старики шептались, что Водяной тот, Демьян и есть. Оттого, мол, и не нашли его, что озеро его себе забрало, Хозяин ему нужен был. Затянуло, мол, тело в подземный ключ, что под водой бьёт и озеро то питает, а опосля отпустило. И стал Демьян к тому месту привязанный.

Годы шли. Просеивало время минуты сквозь сито. Умирали старики, рождались дети. С той поры, как Демьян сгинул уж поколений пять сменилось. И все рассказывали про встречи с Хозяином озера. В лунные ночи любит он выползать на большой камень, что на том берегу лежит, ближе к лесу. Сидит, греется в лунном свете. Сам он большой, пузатый, кожа его серая покрыта синими пятнами. Волосы длинные на плечи падают. Борода пышная рот прикрывает. А глаза круглые, выпуклые, как у лягушки.

Никому он зла не делает. Напротив, бывало, что и помогал даже. Вон однажды побежали мальчишки на то озеро купаться, а Савка нырнуть решил на глубину, похвастаться перед друзьями, мол, глядите, как я умею. Ну и нырнул. Да и запутался там ногами в водорослях длинных, цепко держат они мальчишку, уже и погибать он стал. Тут бы и конец ему пришёл, как вдруг откуда-то сбоку большое, грузное что-то подплыло, рот раскрыло, а зубы у него, как у щуки острые, мелкие, частые, да и перегрызло теми зубами цепкие стебли. А Савку хвостом как толкнёт, так и вылетел он почти до самого берега! От страха только воздух ртом хватает, еле отдышался, а после и рассказал друзьям, что его Водяной спас.

А порой затянет Водяной песню, чтобы язык людской не забыть совсем. Были такие, кто слышал, как он поёт. Голос у него, говорят, басовитый, булькающий, но понять можно о чём поёт и слова разобрать отдельные. Песни у Водяного особые, не такие, как у людей. В тех песнях сила есть. Кто услышит, как поёт Водяной, тому удача большая будет.

И жила в деревне дурочка одна, Олёнкой звали. Так и не сказать, чтобы она совсем уж неладная была, всё понимала и сама хорошо говорила, только смеялась всё время без причины, да умом, что дитя была. С ними и бегала она всё время. Ровесницы те, видишь, не брали её в свой круг. А ребятне той с Олёнкой весело. Она росточком-то повыше, где до яблони дотянется, чтоб яблок нарвать, где на плечи подсадит, чтобы на крышу забраться, где с работой поможет быстрее управиться, чтобы родители на улицу отпустили. Олёнка всем помогала, добрая душа.

Жила она с бабкой своей, родители от болезни померли. Лет десять назад тиф прошёл по деревням, много народу тогда Костлявая унесла. И Олёнкиных тоже прихватила. Бабка теперь уже старая была. О внучке своей всё горевала, как жить, мол, станет, когда я помру. Ведь умом совсем убогая. Замуж её никто не возьмёт. И одна жить не сможет.

А в один из дней прибежала Олёнка домой радостная, хвалится бабке:

– Бабонька, а у меня дружок новый появился.

– Что ещё за дружок? – спрашивает бабка.

Олёнка-то дурочка дурочкой, а красивая была девка, глазищи синие, коса чёрная, всё при ней. Боялась баушка, как бы не спортил кто девку. Свои-то не обидят, а вот ну как чужой кто тронет.

– В озере он живёт, большой да смешной, песни поёт. Цветок вот мне подарил.

И протягивает бабке кувшинку на длинном стебле.

Охнула бабка, не иначе как кто-то и правда решил девку спортить, воспользоваться её дуростью.

– А ну, – говорит, – Олёнка, поди сюда. Как зовут твоего дружка?

– Демьяном, – отвечает.

Тут ещё больше баушка старая перепугалась, никак сам Водяной внучке явился. Не к добру это. Утащить хочет её к себе на дно.

– Чтоб не бегала больше к озеру, поняла? – стращает она внучку, – Не то утопит тебя Водяной!

Накуксилась Олёнка. Впервые у неё друг появился не из детворы, и с тем бабка не велит видеться. Дождалась другой раз, когда уснёт старушка, а сама опять к озеру побежала. Ждала ждала она своего друга, и вот выплыл он, сел на камень. Глядит на девушку своими глазищами, другой бы испугался до смерти, а Олёнке что? Она что дитя, в сказки верит, вот и принимает всё за сказку, интересно ей, весело. Стали они болтать с Хозяином озера. И ведь понимала она, что он балакает.

Так и повелось, что ни день, то бежит Олёнка к озеру. Осень наступила. Бабушка занедужила и слегла. Помирать готовится. Да в мыслях у ей внучка родная, как-то она жить одна станет? Лежит баушка да плачет всё. И Олёнка смурная стала, тихая. Сидит рядом с бабкой, ухаживает. Да только, что ни вечер всё уходит из избы. И не сказывает, куда пошла.

И вот в один из вечеров вернулась Олёнка и к бабушке подсела. Сидит и молчит.

– Что же ты молчишь, внученька? – бабка спрашивает, – Скажи ты мне, что у тебя на душе?

– Демьян сказал мне, что помрешь ты скоро, но чтобы я не боялась, одна я не останусь.

– Ах, окаянной! – расплакалась старушка, – Спортил он таки ж тебя, да что за Демьян это такой? Пусть к нам придёт. Али женатый он?

– Как же он придёт, он в озере живёт. Водяной он.

– Нет никакого Водяного, кто тебе голову морочит, а ну сказывай!

Вздохнула Олёнка.

– Как лёд на озере встанет, так жених в наш дом приедет. Так он сказал.

– Да какой жених, – горюет баушка, – Ведь ты умом дитя! Кто за тебя посватается! Ох, ты горемыка моя…

– Не знаю, бабонька, а только так Демьян сказал.

Вскоре и снег выпал и озеро льдом покрылось. Перестала Олёнка бегать к другу своему закадычному. Всё возле бабки сидела. И то бабка стала замечать, что Олёнка будто умом исправляться стала, что за диво? Заговорит о чём, да так ладно всё, гладко. Баушка и радоваться боится. Лишь молится лежит тихонько, Бога благодарит.

В одну ночь крепкий мороз ударил. Холодно стало в избе. Принесла Олёнка дров, пожарче печь растопила. Вот и спать легли. Только уснули – в дверь стучат. Испугались Олёнка с баушкой.

– Кто там? – спрашивают.

– Откройте, люди добрые! – отвечают из-за двери, – Погибаем!

Что делать? Вроде и жалко людей. Морозище вон какой нынче. Может и правда беда стряслась с ними. Взяла Олёнка ухват. Дверь отперла, а сама ухватом тычет.

– Заходи по одному.

Вошли в избу двое. Один мужичок постарше будет, с бородой, а второй молодой совсем парень.

Вошли, на образа перекрестились, поклонились хозяевам.

– Простите нас, хозяева, коль напугали, – говорят, – Беда у нас стряслась. Волки напали в лесу. Лошадей наших задрали. Еле сами спаслись. На дерево забрались да ждали, пока они уйдут. Как стали волки сытые, так ушли в лес, а мы полночи на дереве просидели, после слезли да бежать, кой-как до деревни вашей добралися. Не откажите, дайте до утра обогреться, мы хоть на лавке посидим. Ног и рук не чуем.

Пригласила их Олёнка к печи, стол накрыла, самовар поставила, чем богаты, тем и рады. Согрелись люди, повеселели. Рассказывают, мол, сами мы городские, купцы будем. Ехали с товаром в другой город, да вечер в лесу застал, а после волки напали. А молодой ест-пьёт, а сам всё на Олёнку поглядывает. Назвался он Митрофаном. Ночь прошла. Решили купцы идти к соседям, лошадей просить, деньги у них с собой имелись хорошие. А как собрались в дорогу, так и сказал Митрофан Олёне:

– Дождись меня, я на Рождество за тобой приеду.

Ничего не ответила Олёнка, улыбнулась только, глаза опустила.

Уехали купцы. Оставили хозяевам денег за постой, хоть и не хотела Олёнка брать. А ещё пузырёк дали махонькой, от городского доктора, мол, всегда с собою возим это лекарство, сил оно придаёт, от хворей многих лечит. Велели бабушке по капельке давать. Так и сделала Олёнка.

Прошла неделя-другая и баушка на ноги встала, а после и по дому захлопотала. Помогло лекарство! А как Рождество наступило вернулся Митрофан за своей Олёнкой, полюбил он её с первого взгляда за сердце доброе, за красоту девичью, за душу чистую. Свадьбу сыграли. А после обеих с баушкой забрал Митрофан в город. Хорошо стали жить, и баушка долго ещё рядом была, правнуков нянчила, некогда помирать теперь!

Лет через пять приезжала Оленка в родные края, на домишко свой поглядеть, да Хозяину озера спасибо сказать.

Как к художнику чёрт приходил

Пётр подавал большие надежды, будучи студентом Академии искусств. Из-под его пера выходили удивительные, невероятные образы, он имел собственный стиль, собственное видение мира.

– Далеко пойдёт, – говорили преподаватели.

Однако на последнем курсе, будучи опьянённый успехом, и уже ощущая себя великим художником, студент Пётр вдруг запил в прямом смысле этого слова.

Всё началось с творческих тусовок, на которых присутствовали порой весьма интересные и известные личности. Безобидные удовольствия вскоре переросли в зависимость и Петру сложно было представить хотя бы вечер без бокала вина или чего покрепче. Густой ароматный дым кружил голову, а терпкие напитки придавали самоуверенности и ощущения полноты бытия.

Всё было прекрасно, а впереди Петра ожидало большое будущее, обещанное преподавателями. Вот уже Академия искусств осталась за плечами, подающего надежды молодого художника устроили в тёплое место по тусовочным знакомствам. Спустя два года Пётр уже провёл свою первую персональную выставку и она имела успех. Деньги, связи, девочки и, конечно же, тусовки. Всё казалось безоблачным.

Однако в один из дней к Петру пришёл чёрт. Самый обыкновенный чёрт. В тот вечер Пётр выпил больше обычного и вернулся домой в отличном настроении, намереваясь сейчас же сесть за работу. В голове его фонтанировали безудержные идеи, образы и оттенки будущего шедевра. Но сидя за мольбертом, Пётр с удивлением понял, что не может наложить и пары мазков на девственно чистый холст, зияющий подобно пустоте меж рамок.

Вот в эту-то самую минуту и появился он. Сначала что-то зашуршало в дальнем углу комнаты, зашелестели бумаги, грудой наваленные за диваном. После несколько раз моргнул свет в торшере, раздался странный звук, похожий на сдержанный чих, и на спинке дивана возник чёрт, точнее даже будет сказать чёртик.

В преисподней явно сочли, что на такую лёгкую цель, как Пётр не стоит тратить серьёзные резервы и послали к нему самого младшенького. Чёрт тряхнул хвостом, приосанился и глянул на Петра чёрным блестящим глазом:

– Ну, здравствуй, Пётр!

– Допился, – прошептал тот в ответ, вжимаясь в свой стул и крепко зажмуриваясь.

– Вот всегда так, – обиженно прострекотал чёрт, – Как что, так сразу – допился. А я может по делу к тебе, Пётр.

– Какому ещё делу? – всё больше бледнея, еле выдавил из себя художник.

Эх, это было его первой и главной ошибкой. Ну ведь сколько раз говорили про то отцы церкви, что нельзя, нельзя вступать в диалог с нечистым. Скольких бед удалось бы избежать, просто не начни человек отвечать да перекрести лукавого беса. Но Пётр этого не знал. Вырос он в семье атеистов. Была у него старенькая бабушка, которая знала молитвы и в храм ходила, да померла уж лет пятнадцать назад.

А чёрт всё сидел и смотрел на Петра, нагло ухмыляясь.

– Хочу я тебе, Петенька, помощь свою предложить.

– Какую это?

– А такую – станешь ты писать такие картины, что вскоре пригласят тебя на выставку в сам Париж, а там заметит тебя нужный человек, точнее я помогу ему заметить тебя, ну а дальше не жизнь у тебя будет, а сказка! В деньгах и славе купаться будешь. Весь мир о тебе заговорит.

– Хм, я и так успешен, – горделиво заметил художник, – Может я и без твоей помощи до Парижа доеду?

– Эн нет, Петруша, не доедешь. Не помнишь ли ты, когда начал ты писать свои картины, те, что больно уж восхищали твоих учителей? А? На третьем курсе. А не помнишь ли ты, что тогда было?

Пётр нахмурил лоб. Что было? Много чего было. Жизнь молодая, студенческая пора, упомнишь что ли всё?

– Не помнишь, – засмеялся чёрт, – Был осенний вечер, собрались вы тогда на квартире у приятеля вашего Рената. Гуляли, пили, веселились. Кто-то вспомнил, что на носу Хэллоуин и предложил вызвать духов. Припоминаешь?

– Ерунда какая-то, – отмахнулся Пётр, – Баловство одно. Разве это имеет значение и связано как-то с моим талантом?

Чёрт захихикал, довольно потирая ручонки :

– Ещё как имеет, Петруша! Ещё как связано! Ведь талант-то твой я тебе и дал.

– Чего? – возмутился Пётр, – Что ты несёшь?

– Зря ты так грубо со мною, – обиделся чёрт, – Я ведь могу и передумать, и подарочек свой обратно забрать. И кто ты тогда будешь, Петруша? Да никто! Ноль без палочки!

– Да чем ты докажешь, что мой талант от тебя?

– А ты думал, что все дары от Бога? – спросил чёрт и поморщился при упоминании имени Господня, – Не-е-ет, знали бы только люди, сколько великих талантов скрывают за собой истинное своё начало!

– Погоди, – не понял художник, – А какой смысл вам делать добро людям?

– Экой ты недогадливый, – тряхнул рожками чёрт, – Дак ведь много причин-то. Но самая главная, безусловно, это потешить вашу человеческую гордыню. Ох, как вы все себя любите, кого мните из себя! А мы любим таких, как вы.

Чёрт снова захихикал и, спрыгнув со спинки дивана, на которой он сидел всё это время, направился к Петру.

Тот подскочил со стула и, схватив его в руки, выставил вперёд себя:

– Не подходи ко мне, гад!

– Вот те на, – сделал недовольную рожицу чёрт, – Обзывается… А тогда, в дождливый и тёмный осенний вечер, когда вы меня вызвали, ты со мной говорил совсем иначе.

И тут Пётр вспомнил. Как сейчас возникла перед его взором комната, погруженная в полумрак, бутылки из-под вина на полу, хихикающие девчонки и парни, и белый лист бумаги, лежащий на полу, с начерченным на нём кругом и ползающий сам по себе кусочек дерева, служащий за стрелку… Они тогда вызвали духа и задавали ему вопросы, а после тот предложил им исполнить по одному их желанию, и они не отказались.

– Погоди, – вдруг сказал Пётр, уже заметно протрезвевший к этому времени, обращаясь к чёрту, – То есть ты тогда исполнил моё желание научиться рисовать так, чтобы у всех дух захватывало?

– Именно, – кивнул чёрт, – Но со временем мне трудно стало достучаться до твоего сознания, и мне пришлось научить тебя пить. В таком состоянии ты отлично меня слышал.

– Ты хочешь сказать, что все мои картины это твоя работа?

– Неужели до него дошло? – притворно воздел лапки к потолку чёрт, – Ну конечно!

Пётр замолчал. Ситуация выглядела абсурдной. Он стоит в собственной квартире и разговаривает с каким-то чёртом. Чушь! Завтра же обращусь к Андрюхе, он врач, поможет.

– Не поможет тебе Андрюха, – горестным вздохом прервал его мысли чёрт, – А если и поможет, то рисовать ты уже никогда не будешь.

– Да в конце концов, что тебе от меня нужно? – воскликнул Пётр, в ярости запустив в чёрта стулом.

Тот взвизгнул и отскочил, повиснув на люстре.

– Что ты, – запнулся он на полуслове, но осекся, – Хорошо, я скажу тебе, как есть. Я продолжаю помогать тебе. Ты становишься великим художником. Но ты же понимаешь, что за всё следует платить. И потому в конце жизни, ты отдаёшь мне свою душу. Ну в самом деле, какая разница что там будет после смерти, правда же? Главное хорошо пожить здесь! Да и когда она ещё придёт, эта смерть! Ты молод и полон сил.

– Ну а если я откажусь?

– Тогда я просто уйду.

– И всё?

– И всё. Только не забывай, что вместе со мною уйдёт и твой «талант», – хитро улыбнулся чёрт.

– А это мы ещё поглядим, – ответил Пётр, – А ну пшёл прочь!

Чёрт злобно захихикал, блеснул глазками, махнул хвостом, и брякнув копытами, прыгнул за диван.

Пётр, постояв некоторое время на месте, осторожно подошёл к дивану и заглянул в угол. Там было пусто. Лишь едва покачивались жёлтые листы в старом развороченном ворохе бумаг, будто бы от лёгкого сквозняка.

***

Прошло несколько недель. Во взъерошенном, с потерянным взглядом мужчине, сложно было узнать прежнего весёлого Петра. Это было невероятно, но он больше не мог нарисовать ни-че-го. Абсолютно ничего. Пейзажи, выходящие из-под его кисти, выглядели как малевания пятиклассника, а портреты казались шаржами.

Окружающие недоумевали. А Пётр проводил бессонные ночи у мольберта и рисовал, рисовал, рисовал, никогда, однако, не бывая довольным плодами этих бессонных ночей. Он забросил друзей и подруг. Он потерял работу, поскольку начал пить уже и в рабочее время. Он писал и тут же рвал, писал и рвал. Пётр уже и сам был бы рад чёрту, но тот всё не шёл, и неизвестно было, придёт ли он когда-либо вообще.

Но вот, в одну из очередных таких ночей, в углу вновь раздалось знакомое шуршание. И на спинке дивана возникла мелкая мохнатая фигурка с пятачком и рожками.

– Как поживаешь, Петруша? – хрюкнул чёрт.

– Где тебя носит? – воскликнул раздражённо Пётр.

– Ты как всегда недружелюбен, – откликнулся чёрт, – А я уж было думал, что на этот раз ты обрадуешься мне после столь долгой разлуки.

– Послушай, – начал торопливо Пётр, – Я не знаю, что ты там сделал, но я не могу больше рисовать. А без своих картин я никто! Я ничего больше не умею да и не хочу ничему учиться. Я хочу творить! Верни мне талант.

– Так ты согласен на сделку? – воодушевился чёрт, радостно запрыгав на одной ножке.

– Согласен, чёрт с тобой, – махнул рукой Пётр.

Чёрт засмеялся:

– Я-то всегда с собой, а вот ты, гляжу, совсем без меня зачах.

– Не твоё дело, – грубо оборвал его Пётр, – Давай уже, возвращай талант, а когда я умру, так и быть, забирай себе мою душу.

– Если она вообще есть, – добавил он напоследок.

Чёрт ликовал:

– Вот и замечательно, вот и славно! А теперь садись и рисуй.

– Что, вот так просто?

– А ты чего хочешь, чтобы я тут пассы руками проводил? Ну если тебе это так важно, то пожалуйста, мне не сложно, – пожал плечами чёрт, – А теперь иди, рисуй.

Пётр, недоверчиво косясь на чёрта, присел за мольберт и взял в руки кисть. Замерев на мгновение, он сделал первый мазок. Взглянул на чёрта. Тот сидел, закинув ногу на ногу, словно не замечая его, и насвистывал какую-то мелодию.

Пётр задумался и наложил ещё несколько мазков. И тут вдохновение снизошло на него, как водопад, ниспадающий с вершины скалы. Он рисовал, не замечая никого и ничего, он ушёл с головой в эту картину, первую после нескольких недель творческого кризиса. За окном уже забрезжил рассвет, когда Пётр отложил кисть и встал, придирчиво рассматривая своё творение. Оно было великолепно. Широкое плато, покрытое вековыми могучими деревьями, цветами немыслимых оттенков и ручьями с кристально чистой водой, раскинулось посреди холста. Крутые склоны окружали плато. А за теми склонами, на бледно-синем небе, где гасли мириады звёзд, ещё невидимая миру, но уже поющая о себе, розовела полоска новой зари.

Пётр задумчиво стоял перед мольбертом. Чего-то не хватало в этом творении. Ему хотелось ещё лучше выразить этот рассвет, ещё более оживить его.

– Не могу, не получается, – пробормотал он вслух.

Задремавший было чёрт, встрепенулся.

– Что-то не так? – спросил он у Петра.

Художник повернулся к нему, глаза его лихорадочно блестели.

– Не хватает красок! – воскликнул он, – Хочу точнее выразить этот рассвет, это начало нового дня!

– За чем же дело стало? Пиши с натуры.

И чёрт, подбежав к окну, распахнул шторы. Пётр отпрянул назад. Там, за окном, вместо привычного серого города расстилалось сочно-зелёное плато, равнина, покрытая цветами и ручьями с прохладной кристально свежей водой. Последние звёзды гасли с одного края неба, а с другой уже розовела полоска зари. Первые робкие лучи уже пытались пробиться из-за высоких склонов гор на равнину, чтобы пролить на неё благодатный свет.

– Это невероятно, – прошептал Пётр.

Чёрт услужливо распахнул окно:

– Там, наяву, всё ещё прекраснее, посмотри сам.

Прямо от окна спускалась ровная дорога, уходящая вдаль, за горизонт и покрытая по обочинам бледно-фиолетовыми цветами. Они источали невероятный аромат.

– Иди, – прошептал чёрт, – Иди туда. В долину.

Пётр завороженно выдохнул и, повернувшись к мольберту, схватил его и кисть с палитрой, а после встал на подоконник и шагнул.

***

Тело, лежащее на тротуаре возле двадцатиэтажного дома, обнаружили первые прохожие. Человек, а точнее то, что от него осталось, крепко прижимал к себе большой мольберт. Что там было изображено, разобрать уже не представлялось возможным, алые струйки стекали ручейками по полотну, залив кровью всю картину.

Никто не заметил, что на ветке соседнего дерева, скрытый от посторонних взглядов густой кроной, сидел маленький чёрт. Притворно вздохнув, он пробормотал:

– Эх, Петруша, Петруша, так и не стал ты великим художником. А ведь твоё имя обозначает камень! Эх, обмельчали нынче люди…

Взмахнув хвостом, чёрт проворно спрыгнул с ветки, придерживая в лапках увесистый мешок, в котором что-то барахталось и стонало, и пропал, растворившись в воздухе.

Жених из озера

Дом стоял на берегу большого озера. По утрам подёрнуто оно было дымкой тумана, клубилось и манило таинственным своим зовом, шуршали-перешептывались осока и камыш, переговариваясь промеж себя, под дыхание ночного ветра, отражались в водной глади, как в зеркале, последние мерцающие звёзды, уже тающие под розовеющей зыбкой полоской рассвета, плывущей с востока.

Дом был старый. Тёмные от времени брёвна кое-где покрылись мхом, серые ставни запирались на ночь от холодных ветров и непрошеных гостей из леса. Деревянное крылечко с резными столбиками пристроилось справа от калитки. На невысоком плетне висели под солнцем кувшины и горшки. Жили в доме бабушка с внучкой.

Поселились они здесь ещё тогда, когда семья их была большой и шумной. Отец, мать, дочка Зиночка трёх лет, пожилые родители, да отцовы братья-сёстры младшие, что ещё пока не вошли в возраст женитьбы. Работа кипела в хозяйстве, у каждого дело своё было, не ленились, не скучали, дружно жили. Но пролетели годы, подросли младшие, покинули родительское гнездо, разлетелись кто куда. Умер старый хозяин, отец семейства. А с Зиночкиными родителями беда приключилась, угорели они однажды в бане. Так и остались бабушка да внучка Зиночка одни, в весёлом когда-то, и наполненном смехом и радостью, доме.

Зиночка и от природы была девочкой задумчивой да тихой, а после потери родителей и вовсе закрылась от людей. Деревня-то чуть поодаль стояла, и ребятишки прибегали к озеру поиграть да и Зиночку звали с собой, но она игр их не любила, всё больше нравилось ей одной бывать. Сядет у воды, перебирает камушки, из травинок браслеты плетёт, рисует на песке кончиком острой веточки. Осенью, как листва опадала разноцветным ворохом, гуляла она вдоль берега, обходя неспешно всё озеро по кругу, останавливаясь и рассматривая резные листья, шишечки и сухие ягоды, оставшиеся в высокой траве капелькой ушедшего лета. Зимой же, когда задували с севера ледяные ветра, принося с собою снег и вьюги, когда в печной трубе выли метели и братья их, бураны, заметали Божий мир, Зиночка спускалась на особое место у воды, где лежал большой камень-валун, и где снег держался крепко, не проваливаясь, и стояла там подолгу, глядя на спящее царство воды.

Так и жили тихонько. Бабушка домом занималась. Зиночка в деревенскую школу ходила. Вот и исполнилось девушке семнадцать лет, заневестилась. И парни местные на неё заглядываться стали, хорошая девчоночка вышла – ладная да красивая, и скромностью взяла, и умом. Да только Зиночке никто не глядится из тех парней. Кажется и вовсе ей никто не нужен. Всё в своих мечтах она да раздумьях.

И вот одним летним вечером пришла Зиночка как обычно на берег озера, села у воды. Звёзды взошли уже над лесом и месяц рогатый отразился из-за Зиночкиного плечика в зеркальной глади, пробежала по озеру лунная дорожка. Крикнула протяжно ночная птица где-то за лесом. Прошелестели травы шёпотом. Вода за большим камнем всплеснулась, будто нырнул кто, и снова тихо.

Сидит Зиночка, своим любимым делом занята – камушки перебирает, в руках перекатывает, между пальчиками, словно драгоценные они. И вдруг мелькнуло что-то на одном из них – будто бы узор какой затейливый. Подивилась Зиночка, подобрала снова тот камушек, да поближе к глазам поднесла и видит она в лунном свете, что на бочке-то его и вправду написано что-то.

– Приходи ко мне завтра в девять вечера, – прочитала девушка.

Задумалась.

– Что за чудеса такие? Чьи это шутки?

Огляделась она кругом – никого. Лишь травы да деревья, деревенька вдалеке, за лугом, полускрытая лесом, их с бабушкой избушка под соснами, да и всё на том.

Прошлась Зиночка по берегу, сжимая в руках заветный камушек, взволновалось всё ж таки сердечко её. И возраст подошёл самый такой, когда пора влюбляться и ждать чуда, и сама-то она была не от мира сего – особая, ранимая, романтичная, вот и запало ей случившееся в голову. Вернулась Зиночка домой, бабушке ничегошеньки не сказала, чаю попили, да спать разошлись. На следующий день хлопочет девушка по дому, а у самой все мысли о том камушке. Кто мог его подбросить? Кто такие слова на нём написал? А ведь слышала она, как вода за валуном всплеснула, может кто-то подплыл тайком тогда? Кружили вопросы в её головке, не давая покоя. А как пробили ходики с кукушкой девять, так пошла она на берег озера.

– Холодно уже, куда ты? – позвала Зиночку бабушка.

– Да я ненадолго, бабуленька, – отозвалась девушка, накинула на плечи большую шаль и выбежала из дома.

Тишина застыла на берегу. Ночь нынче тёмная выдалась, ни звёзд на небе, ни месяца. Тревожно было у воды, неуютно. Только Зиночка того не заметила, мысли её камушком были заполнены, а вдруг и правда придёт сейчас кто, тайный поклонник её? Встала она у валуна, ждёт. Нет никого. Замерзать уже стала, всё ж таки дело к августу шло, да и у воды оно завсегда холоднее. А никого нет. Поникла Зиночка, голову опустила, не иначе, как посмеялся кто над нею из деревенских. А она, глупая, вообразила себе невесть что, напридумывала. Только хотела было она развернуться, как по воде волны пробежали, кусты зашелестели, и голос послышался:

– Зиночка-а-а-а…

Вздрогнула девушка, испугалась. Никого нет, а чудится ей, что стоит с нею рядом кто-то, вот чувствует она, как по руке её тёплый ветерок пробежал, щеки коснулся, по волосам погладил. Замерла она, дышать боится. А голос тот таинственный не ушами слышит она, а будто внутри, в голове он звучит. И тут филин заухал в лесу. Очнулась Зиночка от оцепенения своего, повернулась к дому да и побежала прочь.

На другой день не пошла девушка к любимому озеру, неспокойно было на сердце у неё. А всё ж таки любопытно ей, что же такое происходит? Кто это всё придумал? Может Никитка? Да он не такой, ему и в голову не придёт. Может Женя? Тоже не то. Так перебирала Зиночка мысленно деревенских парней, но ни на ком так и не остановилась она.

Следующим утром решила всё ж таки Зиночка прогуляться на берег. День на дворе, что плохого может случиться. Да и в свете дня подумалось ей, что она и вовсе всю историю придумала, привиделось ей, послышалось, иначе и быть не может. С теми думами и пришла она к валуну. Глядь, а на камне кувшинка лежит – огромная, жёлтая, капли влаги на ней блестят, словно вот только из воды её достали.

Подошла Зиночка поближе, забралась на валун, склонилась над цветком, что такое? А внутри, в самом венчике-то снова камушек лежит. Да красивенький такой, гладкий, зелёненький полупрозрачный. И снова на нём нацарапано что-то. Взяла Зиночка камушек тот тонкими пальчиками, а на нём слова: «Моя ты теперь».

Обернулась Зиночка по сторонам – никого, лишь снова всплеснуло в воде. Да что за дела происходят? А сердечко-то ещё больше зашлось – кто-то её полюбил!

– Ну что же, не хочет поклонник показываться и ладно, так даже интереснее, – подумала Зиночка, – Поглядим, что дальше будет, а бабуле пока ничего не скажу, а то ещё и вовсе запретит на озеро ходить, что тогда?

Так и повелось. Днём находила Зиночка на берегу озера камушки разноцветные с посланиями, а по вечерам приходила на встречу с женихом невидимым и говорили они подолгу. А как говорили, она и не пересказала бы, коль бы кто спросил её. Не видела она никого глазами и не слышала ушами, а всё ж таки был кто-то рядом. Незримый, тайный, и оттого ещё более манкий.

Словно морок нашёл на Зиночку, не понимала она уже, не ведала, что дело-то тут недоброе, тёмное. И так она втянулась в те ночные свидания, что и помыслить не могла, что же будет вскоре, когда осень наступит и холода придут. А ну как не покажется до тех пор этот поклонник? Так и будет камушки бросать да в невидимку играть? Должны же они когда-то и увидеться!

Вот и вечера уже стали холодными, прелой травой запахло в саду, птицы к югу потянулись стаями, листья зазолотились. Зябко было у воды теперь, а жених всё не показывался, и от себя не отпускал, извелась уже Зиночка. Невдомёк ей, что не человек с ней шутки шутит. Молоденькая, наивная совсем… Но вот в один из дней, когда небо покрыто было тяжёлыми тучами, нашла Зиночка камушек очередной и прочла на нём: «Пора. Нынче заберу тебя».

Сердце застучало в груди как бешеное. Что делать? Как быть? Что значит – заберу, когда они и не видели ещё друг друга. Ну парень-то, положим, и видел её, а вот она, Зиночка, и понятия не имеет каков он и чей будет. Тревожно на душе у девушки. А всё ж таки и в эту минуту не одумалась она.

– Будь что будет, – думает, – Приду сегодня на берег, раз такие слова он мне пишет, значит показаться решил. Вот и хорошо. Домой придём, с бабушкой его познакомлю. Сама наконец увижу кто он. Сколько можно прятаться.

Опустился над лесом звёздный шатёр. Свет зажёгся в окнах старого дома под соснами. Засобиралась Зиночка к озеру. А бабушка словно чует что-то, не отпускает её.

– Что ты, девка, ведь темень какая, ты погляди как ветер завывает нынче! Никак ненастье идёт.

А у Зиночки тяжело в груди, давит ей сердце, мочи нет, как заколдованная, всё в окно глядит, глаза горят как в лихорадке.

– Пойду я, бабонька…

– Да что с тобой?

Тут и рассказала Зиночка всё бабушке, про жениха невидимого, про встречи их вечерние, про камушки те с надписями. Охнула бабушка, да перекрестилась, бросилась ставни запирать, а после, как в избу вернулась, да дверь на засов закрыла, посадила она внучку супротив себя, и вот что она ей поведала.

– Жил в деревне нашей парень один, Володей звали. Моих годов он был. И вот полюбил он девушку одну, Василинку, а та ему не ответила взаимностью. Он уж и так и сяк кружил околь неё, та ни в какую. Ну не люб, что поделать, сердцу не прикажешь. А хороши оба – и Василинка, и Володя. Заглядывались на них противоположной-то пол, выбирай себе пару да семью строй. Ну Василинка так и поступила. Сошлась она с Анатолием, свадьбу сыграли. А Володя как с ума сошёл… И вот ведь что натворил – пришёл он на озеро в день свадьбы Василинкиной да и утопился. С той поры несколько раз девушки тонули молодые на нашем озере. И каждая вот про то же баяла, что и ты, про жениха невидимого, который зовёт за собой. Ложись-ка ты, дочка, спать, утро вечера мудренее, а там видно будет как нам быть.

Легли они с бабушкой спать. А за окном ветер воет, дождь полил, буря разыгралась, молнии даже сквозь ставни всполохами огненными избу озаряют, жуть… Зиночка в кровати мечется, уснуть не может. И всё бежать порывается к озеру. Бабушка над нею встала, слова какие-то шепчет, свечу зажгла перед иконами, комнату водою крещенской окропила. Мало-помалу забылась Зиночка тяжёлым сном и бабушка прилегла в своей комнатке.

А наутро как проснулись они, то увидели, что руки у Зиночки все в синяках, словно тянул кто её, а сорочка и постель тиной озёрной измазаны.

После всего заколотила бабушка дом, да и уехали они от греха подальше жить в город, к одной из дочерей, Зиночкиной тётушке. Там Зиночка и учиться пошла в училище, а спустя несколько лет и замуж вышла за парня хорошего. А дом на озере так и стоит по сей день с заколоченными ставнями.

В тихом омуте

Никто из нас не святой. Вопрос лишь в глубине, на которую нужно копнуть, чтобы найти твоих скелетов…

Давно эта история случилась. Домик тот на краю села стоял, на отшибе от других. Махонький такой, глянешь и подивишься, как и вовсе жить в таком, ровно игрушечный. А жили в том домике бабушка старенькая да внучка Верочка. Мама Верочки давным-давно в город сбежала с очередным своим женихом, оставив дочку на мать, да так и пропала, не было от неё никаких вестей. Любила она жизнь весёлую да разгульную, а маленькая Верочка только мешала ей. Так и стала девочка расти с бабушкой.

Шло время. Стала бабушка хворать, всё реже стали видеть её деревенские на улице, а после и совсем перестали.

– Лежит бабуля, – отвечала Верочка, горько вдыхая, – Ноги, говорит, совсем не держат.

Сердобольные деревенские женщины приходили навестить Валентину Никитишну, приносили кто оладьев, кто молочка парного. Но заботы у всех свои, постепенно и соседки перестали заглядывать. Тем более Верочка, такая молодчина, повсюду успевала – то на речке бельё полощет, то гусей с лужайки домой загоняет, то у двора метёт, то в огороде работает, то баню топит.

– Какая помощница у Никитишны выросла, – любуются бабы, – И за бабушкой смотрит и по хозяйству хлопочет!

Ни с кем девушка особо не общалась, в гости никого не водила, отвечала, что бабушка шум не любит, тяжело, мол, ей. Соседки привет передадут да гостинец порою, возьмёт Верочка, поблагодарит, а в другой раз от бабушки ответный привет передаст.

В один из летних дней ушла Верочка по ягоды, калитку на колышек заперла по деревенской традиции, чтобы гуси да коровы не зашли во двор, да огород не вытоптали. Вот в этот-то день и заметила Гавриловна, что жила ближе других к дому Верочки, что вроде как дымом тянет с их стороны.

– Батюшки, – всполошилась она, – Да ладно ли у них? Поди горят? А Верочка-то по ягоды ушла ещё с утра! Никитишна одна там лежит.

И всплеснув руками, помчалась Гавриловна, что есть духу к дому соседей. Вынула колышек из калитки, во двор вошла, огляделась – не видать огня, а дымом вроде пахнет. Поднялась по ступеням на крыльцо, в избу зашла. А Никитишны-то и нет там…

Да и не так, чтобы сейчас нет, а и вообще нет! Никаких следов. Будто и не живёт там бабушка – ни одежды, ни вещей каких, кровати заправлены покрывалами, подушки стоят горкой, ажурной накидкой сверху покрытые. А Никитишны нет. Оторопела Гавриловна и про дым позабыла. Обошла всю избу, тишина. Осмелев, заглянула в шкаф, и под кровати, и в чулан. Как есть – никаких следов, что в доме пожилая женщина живёт.

– Как же это, – забормотала Гавриловна, спускаясь с крыльца и останавливаясь у хлева.

– Погоди, дак ведь небось Верунька вернулась уже, да баню растопила, вот и дым я чуяла, вот и Никитишны не видать – в баню наверное Верунька её снесла. Только как она одна её дотащит?

Но всё же дошла Гавриловна и до бани, заглянула в предбанник – никого. Не топлена баня. Дверь нараспашку.

Совсем Гавриловна озадачилась. Неспешным шагом прошлась она по двору, завернула за угол. А за углом закуток был небольшой, глухой, между сараем да домом, сзади забор, за забором берёзы растут высокие.

Смотрит Гавриловна, а в том закутке вроде как могила, холмик земляной, вокруг цветы посажены и крест небольшой, деревянный стоит. Обомлела Гавриловна, страшная догадка пронзила её, ноги вмиг обмякли, тело сделалось словно ватное, да так и села она на те цветы.

– Ну вот и знаете вы теперь, что нет моей бабушки, – послышался сзади голос.

Гавриловна обернулась. Позади стояла Верочка.

– Верочка, дак как же это? И когда померла она?

– Да уж лет пять как.

Гавриловна прижала к губам концы платка.

– Как пять?… А, а почему же ты никому не рассказала, не похоронила по-человечески бабушку, на кладбище?

– А мне тут нравится, – улыбнулась как-то нехорошо Верочка, – Всегда бабушка рядом, а за могилой я хорошо ухаживаю, видите? Цветы вот посадила, крест поставила. Я ведь хорошая внучка.

Гавриловна всё не могла придти в себя от открывшейся правды:

– Верочка, дак не по-людски это всё. Надо бабушку захоронить на кладбище, батюшку позвать, ведь не отпетая она покоится.

– Да что вы заладили своё – на кладбище, на кладбище? – злобно сверкнула глазами Верочка, – Вам-то какое дело? Шли бы отсюда подобру-поздорову.

– Но ведь это бабушка твоя, которая тебя вырастила. Нельзя так.

– Нельзя? – Верочка взметнулась фурией, затряслась вся, – А ей можно было учить меня как жить? Правила свои навязывать? Попрекать меня мамкой моей? Мол я непутевая расту, вся в неё! А то и руку поднимала на меня, когда я помладше была.

Гавриловна медленно поднялась на ноги, не спуская глаз с Верочки, лицо девушки перекошено было ненавистью, щеки полыхали, а безумный взгляд блуждал по двору, словно выискивая что-то. Никогда до того не видели она милую и добрую Верочку такой. Пятясь, Гавриловна дошла до калитки, а после резко обернувшись, рванула со всех ног, несмотря на свои годы, припустила так, что потеряла где-то по дороге платок с головы.

Прибежав в свой дом и заперев дверь, Гавриловна накапала в щербатую чашку капель из флакончика, стоявшего на полке шкафа, а когда отдышалась и сердце в груди перестало прыгать, словно загнанный заяц, принялась размышлять.

– Дело-то тут нечистое, девка ровно с ума сошла – глаза вон как горят, точно не того. Да и что сделала?! Во дворе баушку похоронила. Пять лет уже… Батюшки-светы! А мы столь времени рядом жили и ничего не поняли, что Никитишны и в живых нет давно, дуры, дуры! Так ведь как ловко Верка выкручивалась всегда, то спит бабушка, то болеет, то ещё чего. А оно вот как… Вот тебе и Верочка… Надо людям сказать и доложить куда следует. Не дело это, чтоб Никитишна во дворе лежала. Захоронить надобно её, как полагается православному человеку. Завтра и пойду. А сегодня ноги не держат. Отлежаться надо мне, а то так недолго и самой на тот свет отправиться.

***

На следующий день, спозаранку, Гавриловна созвала народ и, вызвав из города участкового (пункта милиции-то давно не было в их забытой Богом деревушке), отправились они в дом Верочки. Только никого там не нашли. Дом был пуст. Верочка исчезла без следа.

Могилу вскрыли и обнаружили в ней Никитишну. Тело забрали в город на экспертизу, которая показала, что погибла она от удара по голове. Верочку объявили в розыск. Валентину Никитишну похоронили, соблюдая все православные традиции на местном кладбище. Дом заколотили.

Пока горит свеча

Ночь была жаркой и душной, ни малейшего дуновения ветерка не доносилось из открытого настежь окна. Где-то вдали рокотал гром. Приближалась гроза. Муж давно уснул, а я всё ворочалась в горячей, неудобной постели, мне казалось, что я сейчас задохнусь, до такой степени не хватало мне воздуха. Сейчас бы хоть глоточек морозного, ледяного дыхания зимы.

– Ненавижу лето, – подумала я про себя.

Проворочавшись с пол ночи, я всё же провалилась в кошмарный сон. Мне снился полный бред – какие-то тёмные пещеры, тусклый свет свечи в руках, идущего впереди меня, силуэта, чьё-то протяжное, монотонное пение, раздающееся под каменными сводами.

Внезапно я проснулась и села на кровати, тяжело дыша, противный липкий страх накрывал меня волной, не знаю чего именно я боялась, но сердце моё стучало о рёбра словно бешеное.

– Это всё духота действует на мозг, – проворчав себе под нос, поднялась я с кровати, и пошла на кухню, чтобы выпить холодной воды с лимоном, которую я нарочно ставила в холодильник охлаждаться.

Не включая свет, я добрела до холодильника, сделала несколько глотков освежающей жидкости и побрела обратно в спальню, попутно проверив детей. Те сладко спали, раскинув руки и ноги, и никакая жара им не мешала. Немного постояв рядом, я вздохнула и направилась в свою комнату, откуда раздавался храп мужа.

Я уже почти дошла до кровати, как нечто заставило меня замереть в шаге от неё. Я стояла, застыв от непонимания происходящего и абсурдности увиденного. На нашей постели, рядом с моим мужем лежала я сама и сладко спала…

Мысли мои смешались, я почувствовала, как холодный мерзкий страх стекает вниз по моей спине, от макушки до пяток, немой ужас охватил всё моё сознание, а спустя мгновение меня бросило в жар.

– Что это? – выдохнула я, – Что происходит?

В голове лихорадочно стучало, я перебрала в секунду сотню вариантов происходящего и в конце концов решила, что всё это мне просто снится. Нет, ну в самом деле, не может же это быть правдой!

Я пребольно ущипнула себя за руку, но ничего не изменилось. Перед моими глазами была та же картина – тёмная комната, кровать, залитая лунным светом, и я на этой кровати, лежащая неподвижно, с закрытыми глазами, словно…

И тут меня снова пронзило страхом – словно мёртвая.

– А что, если я и вправду умерла?! Да нет же, с чего мне умирать. Чушь какая. Это всё кошмар, я просто не могу проснуться.

Я решительно подошла к кровати и протянула руку к себе, лежащей там. Это было поистине труднообъяснимо, видеть себя со стороны да ещё и прикасаться к себе. Рука моя легла на плечо той меня, что спала рядом с мужем. Я, поначалу тихонько, а после всё сильнее и сильнее, принялась трясти «себя» за плечо. Но никакой реакции не последовало. «Я» на кровати продолжала оставаться спящей.

Тогда я подскочила к мужу и принялась трясти уже его, паника моя нарастала, а муж спал, как ни в чём не бывало. Рулады, издаваемые им, слышно было, наверное, даже у соседей.

– Ну что ты храпишь? – заныла я, – Проснись! Мне страшно!

Но он меня не слышал. Дрожь колотила меня вовсю. Я не знала, что мне делать, я сходила с ума. Внезапно я почувствовала, что мы не одни в этой комнате. Я не слышала ни звука, если не считать храпа моего супруга, но тем не менее я отчётливо понимала, что здесь есть кто-то ещё.

Я обвела комнату глазами и увидела его. Он стоял в углу, высокий и молчаливый. Тот самый силуэт из моего кошмарного сна, позади которого я плелась под сводами гулких пещер и блики тускло горящей свечи плясали по стенам, создавая причудливые тени, пугающие меня. Эта свеча и сейчас была в его руках. Он ничего не говорил и лишь молча смотрел на меня. Я не видела его лица под низко надвинутым капюшоном, я даже не знала мужчина это или женщина, но явственно ощущала на себе его пристальный взгляд.

– Кто ты? – прошептала я, – И что происходит? Почему меня две?

Голос незнакомца был похож на шорох сухих листьев, которыми играет осенний ветер:

– Видишь эту свечу? – он кивнул на свои руки.

– Да, – пролепетала я.

– Она почти догорела.

– И что это значит?

– Твоё время подходит к концу.

– Ничего не понимаю, – схватилась я руками за голову, – Какое время? Кто ты?

– Я Хранитель. А свеча – это твоя земная жизнь.

– Хранитель? – не поняла я.

– Да. Хранитель душ.

– Постой, ты хочешь сказать, что я умерла.

– Пока нет. Видишь, огарок ещё тлеет? Но осталось недолго.

– Я не хочу умирать, – по щекам моим потекли слёзы, – А как же они без меня? Мои дети, муж…

– Каждый раз одно и то же, – вздохнул Хранитель, – Эти слова я слышу тысячи раз за день. И знаешь, твой возраст тут ни при чём, даже старики не хотят умирать. Они, конечно, жалуются на свои немощи и любят повторять, что лучше умереть, чем так жить. Но всё меняется, когда прихожу я. Они начинают умолять меня об отсрочке, хотя бы на пару дней.

– Неужели моё время пришло?

– Время – песок, оно зыбко и находится в огромных часах Вечности. Когда осыпается последняя песчинка, Вечность переворачивает часы и всё начинается сначала.

– Значит смерти нет? – спросила я.

– А ты умна, – смягчился голос из-под капюшона, – Ну так что, будем ждать здесь, пока догорит свеча или отправимся в путь?

Я покосилась на огарок в руках Хранителя, он был ничтожно мал, пламя свечи то и дело гасло, но всё же спустя долю секунды вспыхивало вновь.

– Подождём здесь, – неуверенно сказала я.

Я стояла и смотрела, как мерцает маленький зыбкий огонёк в темноте комнаты.

– Неужели ничего нельзя изменить? – спросила я, с надеждой глянув на Хранителя.

– Иногда Вечность переворачивает свои часы чуть раньше, чем упадёт последняя песчинка.

– И тогда время твоей жизни продолжается? – задумалась я.

– Верно.

– И как же это сделать?

– А ты, однако, не ходишь вокруг да около.

– Да, у меня не так много времени, чтобы лукавить, – ответила я, не сводя глаз со свечи.

– Хорошо, я скажу тебе, – сказал Хранитель, – Но условия не каждому под силу.

– Я попробую.

– Ну что ж… Ты можешь выкупить свою жизнь взамен на другую.

– Как это?

– А вроде умной показалась поначалу, – съязвил Хранитель.

– Я, правда, не понимаю.

– Скажу проще, чтобы продлить горение твой свечи – должна погаснуть другая.

– Погоди… Ты хочешь сказать, что вместо меня должен умереть кто-то другой?

Хранитель молча кивнул.

– Ты можешь выбрать этого человека сама. Ну так что? Муж? Сын? Дочь? Родители? Или кто-то ещё?

– Нет! – отвергла я его предложение резким взмахом руки, – Этот вариант мне не подходит. Подождём.

Я кивнула на свечу. От неё уже практически ничего не осталось. Мы молчали и ждали. В комнате воцарилась тишина. Даже мой муж не храпел.

– Эх ты, – думала я с горечью, – Спишь и даже не чувствуешь, что рядом с тобой сейчас уходит жизнь твоей жены. А говорил всегда, что любишь. Да если бы любил, давно бы уже проснулся.

– Нам пора, – прервал мои мысли Хранитель, – Жизни твоей осталось минут на пятнадцать.

– Но они мои! – горячо возразила я.

Ах, эти пятнадцать минут! Сейчас они казались мне целой вечностью, неслыханным богатством. Как же бездумно тратим мы время своей жизни, убиваем его ни на что. А когда их осталось всего каких-то пятнадцать, мы вцепляемся в них и может только сейчас и начинаем жить? По-настоящему.

– Я хочу пробыть здесь до конца, а после пойдём куда там полагается, – ответила я Хранителю.

Тот пожал плечами.

Внезапно в комнату вбежал наш кот Юпитер, Юпи как мы называли его дома. Он был взбудоражен, шерсть на его спине встала дыбом. Он вскочил на кровать и обнюхал моё лицо, а затем прыгнул на мужа и начал драть его когтями. Я не узнавала своего вечно ленивого, сонного кота.

– Юпи! – вскричала я.

Но кот не обращал на меня внимания, то ли не слышал, то ли просто не хотел. Ошарашенный муж подскочил на кровати, ничего не понимая и тараща сонные глаза в темноту. Внутри меня затеплился робкий огонёк надежды. А что если?… Да нет, Хранитель же сказал, что возможен лишь один вариант – жизнь за жизнь. Значит всё бесполезно. И я равнодушно стала наблюдать за происходящим.

Юпи прыгнул на «меня», что лежала в кровати, и принялся истошно орать.

– Да ты что, Юпи? – поразился муж, не узнавая, видимо, как и я нашего толстяка.

Он попытался прогнать его, но тут внимание мужа вдруг переключилось на меня. Что-то не понравилось ему в той «мне», что лежала рядом с ним в постели.

– Юлька? – тихонько потряс он меня за плечо.

Но я не отвечала. Ещё бы. Огарок уже почти не горел, лишь тускло догорал фитилёк.

Муж вдруг соскочил с кровати и заметался по комнате, наконец нашёл то, что искал – свой телефон. Я слышала, как он кричит что-то в трубку про жару и больное сердце, про номер нашего подъезда и наличие домофона. Я догадалась, что он вызывает скорую помощь.

– Поздно, – подумала я, – Да и смысла нет. Нужно, чтобы кто-то умер за меня. А скорая, кстати, приедет самое лучшее минут через двадцать.

Странное ощущение появилось вдруг в моём теле, ноги мои начало ломить, так сильно, что казалось их тянут со всей силы так, что скоро оторвут от туловища.

– А умирать больно, – подумала я.

В это мгновение зазвонил домофон.

– Так быстро? – поразилась я сквозь боль, которая дошла уже до пояса.

В квартиру влетела реанимационная бригада. Последнее, что я видела это моё, распластанное на полу тело, в окружении медиков, разбросанные по полу ампулы, и непонятный прибор, я видела такие в кино, таким, кажется, заводят сердце.

***

– Юлька, как ты? – услышала я голос мужа.

Он раздавался издалека. Я попыталась открыть глаза, грудь пронзила боль, словно по мне проехался грузовик.

– Серёжа?

– Юлька! Всё хорошо, ты в больнице. Всё позади. Мы чуть не потеряли тебя, а я дурак спал и ничего не чуял. А у тебя это… сердечный приступ! Если бы не Юпи, не знаю как он это понял. А ты везучая, скорая сказали – в рубашке родилась, они как раз в нашем дворе были на вызове, прилетели мгновенно.

Муж тараторил и я видела, что он это нарочно, если он остановится, то расплачется, а он мужчина, он не хотел показывать мне свои слёзы, но я видела их в его глазах.

– А дети? Где?

– Да всё нормально, там мама моя с ними. Они и не поняли ничего.

– Погоди, – прервала я его и задумалась.

Если я жива, то кто тогда?… Или Хранитель соврал мне?

– Дома всё в порядке? Точно? – взволнованно спросила я, приподнимаясь.

– Ой, ляг обратно, – всполошился муж, – Тебе нельзя двигаться пока, так сказал врач.

– Серёжа, скажи, что там дома?

– Да не хотел я тебе говорить, но ты же настырная… В общем, это, Юпи не стало.

– Юпи? – прошептала я.

– Да, я не знаю что случилось, сам в шоке. Когда тебя откачали и погрузили в скорую, чтобы отвезти в больницу, я увидел, что он лежит на твоей подушке. Я думал, просто прилёг. А когда вернулся домой, ну, меня же не пустили сюда поначалу, то и увидел, что он не дышит.

– Жизнь за жизнь, – прошептала я сквозь слёзы, – Мой маленький друг перевернул часы.

– Что? – не понял муж.

Но я промолчала, мне тяжело было говорить. Муж решил, что я немного не в себе после того, что пережила и потому не стал допытываться.

Вскоре он ушёл. Наступила ночь. Я лежала одна в палате и смотрела в окно. Внезапно я услышала тихое «Мяу», это был Юпи! Я повернула голову и увидела нашего кота. Он подбежал ко мне, запрыгнул на постель и потёрся пушистой мордочкой о мою щёку. Затем спрыгнул на пол и направился в угол палаты. Я подняла взгляд.

Там, в углу, стоял Хранитель и держал в руках новую свечу. Она горела сильным, ярким пламенем. Спустя секунду видение исчезло и лишь лунная дорожка серебрилась, убегая сквозь оконное стекло куда-то ввысь, в небеса.

Клоун

Здание цирка стояло заброшенным уже много лет. Когда развалился СССР, подобная судьба постигла не один завод и предприятие, что уж говорить о каком-то там провинциальном цирке.

Городок был не то чтобы совсем захудалым, но особо значимых объектов в нем не располагалось. Жизнь текла тихо и мирно. Строительство нового дома, открытие магазина или спортивного клуба были большим событием. Тем больше потрясли жителей дела, которые начали твориться в их городке.

А началось всё с того дня, когда местный бомж Миша поведал своим товарищам о том, что в заброшенном здании цирка живёт клоун. Он де сам видел, как тот выглядывал в покрытое пылью и паутиной, окно. Собутыльники подняли Мишу на смех и сказали сегодня ему не наливать. Миша крепко обиделся и махнул рукой. А следующей ночью пропал.

***

Здание, где располагался когда-то цирк, а точнее его администрация и подсобные помещения с комнатами для артистов, находилось на окраине, сразу за городским парком, дальше начиналась лесопосадка, а после неё трасса. В те счастливые времена, когда цирк был открыт для детей и взрослых, рядом стоял ещё и шатёр, где проходили непосредственно сами представления. Сейчас, естественно, от него не осталось и следа, площадка поросла кустарником, который вплотную окружил двухэтажное каменное здание администрации.

Вот в этом-то здании и видел Миша клоуна. По его словам вёл себя этот клоун весьма странно – выглядывал, прячась, из окна, а после появился в пустом дверном проёме. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на Мишу, расположившегося в кустах для отдыха. В руках клоун держал увесистую книгу.

Миша струхнул. Клоун этот был каким-то жутким, неестественным. Что-то зловещее было в его нарисованном лице и диком, зверином оскале, не похожем и близко на человеческую улыбку.

Миша драпанул оттуда так, что лишь пятки сверкали, переночевал он на скамейке в парке, а с утра пришёл на рынок, к товарищам, собиравшимся там, чтобы рассказать им свою историю.

– И вот что я скажу, мужики, – озираясь по сторонам, горячо твердил он, – Не тот ли самый клоун это был, а?

«Тот самый клоун» был в лучшие времена артистом цирка. Звали его Эдуардом. Это был нелюдимый и странный человек. Он носил чёрную одежду и длинные, тёмные, как смоль, волосы, одним видом своим и выражением лица, пугая людей. Поговаривали, что он состоит в какой-то секте и даже, что дома у него есть книга, обтянутая человеческой кожей.

Правда это была или нет, но ссориться с ним боялись, после одного случая, когда ему отказала акробатка Элечка, а спустя два дня она прямо во время выступления рухнула вниз из-под купола цирка и получила травму, несовместимую с жизнью. Следов преступления не нашли, сказали, мол, несчастный случай, но все в труппе думали на Эдуарда.

Уборщица тётя Надя видела, как накануне Эдуард стоял, задрав голову и глядя под купол, и что-то бормотал при этом на незнакомом странном языке. Тётя Надя застыла на месте, а после тихонько ушла оттуда, испугавшись, что он заметит её.

Надо сказать, что артист из Эдуарда был великолепный. Он настолько перевоплощался на сцене, что его было просто не узнать. Чёрные, длинные волосы прятались под рыжим париком, тёмный балахон сменялся на яркие жёлтые штаны и синий кафтан с пуговицами-помпонами, покрытое белой краской лицо, круглый красный нос и нарисованная добродушная улыбка довершали образ милого, весёлого клоуна-озорника. Дети его обожали. Каждый его выход на арену цирка сопровождался бурными овациями. Он шутил и смешил, он играл с залом и зажигал так, что рукоплескали ему еще долго после того, как он уходил с арены в закулисье, за тяжёлый бархатный занавес.

Но однажды в городе случилось неслыханное происшествие – пропали два ребёнка. Их искали повсюду. А нашли в той самой лесополосе, что начиналась за цирком. Они сидели под деревом, живые, но абсолютно не в себе, и всё твердили про страшного клоуна из цирка с чёрной книгой в руках. Милиция Эдуарда задержала и провела расследование, но никаких улик против него не нашли, опять же с детьми, по сути, всё было в порядке, не было никаких травм и прочего. И снова всё списали на богатое детское воображение и решили, что дети сами убежали из дома на поиски приключений.

А вот третий случай уже явно указывал на причастие к нему клоуна. В пропаже и лишении жизни пожилого мужчины обвинили именно его, имелись все доказательства. Однако, когда Эдуарда пришли арестовывать, то нашли его висящим под потолком в собственной квартире. Стены сплошь были исписаны странными символами и знаками, а вот той самой книги, про которую ходили слухи, обнаружено не было. То ли её и вовсе не существовало, то ли хозяин надёжно припрятал её, теперь уже было не узнать.

Люди шептались, что клоун продал душу дьяволу, заключив с ним сделку, мол, для того и залез он в петлю. Постепенно история с клоуном забылась. Шли годы. Пришли 90-ые, многое развалилось. Городок жил в своём тихом ритме. И вот на тебе, снова начало твориться что-то неладное.

Бомжа Мишу искать было некому, пропал и пропал. Лишь собутыльники повздыхали да и всё на том. А вот когда, спустя пару недель, ушла из дома второклассница и исчезла, тогда уже город встал на уши. Искали девочку все – полиция, волонтёры, просто обычные жители. Безуспешно. Родители сходили с ума. А днём позже подростки, забредшие на заброшку в поисках острых ощущений, услышали крики из подвала. Испугавшиеся дети позвонили в полицию. Девочку нашли в подвале, живую и невредимую, но конечно в страшном испуге. И снова повторился рассказ про страшного клоуна с книгой, который читал какие-то заклинания.

В течении месяца история повторилась три раза. Дети утверждали, что видели клоуна, который манил их из окна, он был таким замечательным и смешным, что дети подходили ближе, тогда он звал их внутрь, обещая показать представление. Дети заходили, и тогда клоун преображался, улыбка его приобретала хищный оскал, глаза светились как у оборотней в мультике, и что происходило дальше, дети не помнили. Приходили в себя они в страшных тёмных комнатах, полных мусора и старых вещей. Находили детей запертыми в разных частях здания цирка. Благо теперь уже родители знали, где искать. Никакие устрашения, на которые шли родители, не работали. Дети, словно загипнотизированные шли к заброшенному цирку.

Люди перестали отпускать детей из дома одних, а в тёмное время суток и сами побаивались находиться на улице, особенно рядом со зданием цирка, недалеко от него как раз проходила крайняя улица города с пятиэтажками из красного кирпича, и жителям волей-неволей приходилось проходить мимо.

Вот житель одной из этих-то пятиэтажек и встретился тем осенним вечером с загадочным похитителем детей. В городе шептались, что загадочный клоун это не просто какой-то шутник, а призрак того самого Эдуарда, продавшего душу дьяволу. Только зачем ему дети, тем более, слава Богу, они оставались каждый раз невредимы, никто не понимал. Итак, житель пятиэтажки Данил, молодой человек, двадцати трех лет от роду, возвращался домой с трехнедельной вахты. Дорога его шла через лесополосу от трассы и занимала минут двадцать. Дальше следовала заброшка, затем парк и родные пенаты.

Данил был уставший, за его плечом болталась довольно увесистая сумка, хотелось поскорее добраться до дома, принять душ, поужинать и устроиться отдыхать. Сгущались сумерки, холодный ветер пробирал сквозь одежду, начинал накрапывать осенний промозглый дождь. Данил почти поравнялся с заброшкой, когда увидел его – мальчика, лет восьми, стоявшего напротив тёмного окна, с каким-то чудом уцелевшими ещё стёклами.

Данил остановился, удивлённый тем, что делает в таком месте и так поздно, маленький ребёнок. Внезапно он узнал в мальчике своего соседа по лестничной клетке – Артёма. И только было Данил собрался его окликнуть, как услышал странный, неприятный голос. Голос доносился из за окна. Артёмка завороженно смотрел в тёмный прямоугольник и не двигался. Приглядевшись, Данил увидел за стеклом белое лицо с красным клоунским носом и широкой улыбкой.

– Вот ты и попался, гад, – подумал Данил, и решил затаиться, чтобы не спугнуть мерзавца раньше времени.

Мерзкий клоун улыбался во весь рот, напевая песенку сухим скрипучим голосом, а после поманил Артёма пальцем, и мальчик медленно шагнул в сторону, зиящего отверзстой пастью, дверного проёма. Данил, выждав несколько секунд, крадучись, последовал за ним. В здании царила кромешная тьма и пахло сыростью, пол усыпан был кирпичной крошкой и битым стеклом.

– А этот гад похоже обладает даром гипноза, ни один ребёнок добровольно сюда не зайдёт, тут и взрослому-то жутко.

Данил поежился и, увидев впереди два силуэта, поспешил следом, стараясь не шуметь. Он хотел взять незнакомца в клоунском одеянии с поличным, поэтому решил не выдавать своё присутствие раньше времени.

Они шли по широким коридорам, петляя, то поднимаясь наверх, то спускаясь вниз. Данил и сам уже запутался, в какой части здания они в данный момент находятся. Клоун держал Артёма за руку и не переставая, что-то говорил, указывая взмахом руки то влево, то вправо. Артёмка восторженно смотрел по сторонам, видимо перед его глазами представало нечто иное, чем эти мрачные стены, покрытые плесенью и тленом.

«Экскурсия» видимо подошла к концу и клоун направился к двери, ведущей в подвал.

– Так, пора брать этого урода, – подумал Данил и, выпрыгнув из тени, подскочил к клоуну и замахнулся для удара.

То, что произошло после, Данил, много лет профессионально занимавшийся борьбой, не мог объяснить. Клоун, стоявший к нему спиной, не оборачиваясь, поднял вверх руку и некая невидимая волна мгновенно сбила Данила с ног и отшвырнула в сторону, ударив о стену. Артёмка даже не повернулся, словно ничего не слышал.

Данил был в полном недоумении, однако расслабляться было нельзя. Теперь, когда он обнаружил себя и показался, промедление могло стоить жизни и ему, и маленькому мальчику. А последнего Данил допустить не мог. Поэтому, быстро поднявшись на ноги, он вновь подскочил к клоуну и в этот раз нанёс удар. Рука его погрузилась во что-то противное и липкое, словно в мясной фарш, причём гнилой – с жутким запахом и вонью, такой зловонный, что Данила вывернуло на бетонный пол.

Клоун стоял, наблюдая за ним, и ухмыляясь. Глаза его светились в темноте как у зверя. Жуткая улыбка, от уха до уха, растянулась на безжизненно-белом лице. Парик упал на пол и теперь чёрная копна густых волос развевалась на его голове от сквозняков, гуляющих по зданию. Он подошёл ближе и взял Данила за шкирку, словно котёнка, а после поволок его вниз по лестнице, при этом не выпуская из другой руки ладони Артёма. Швырнув Данила к стене, клоун снова взмахнул рукой, и в подвале вспыхнули свечи, стоящие по углам.

– Мне давно нужен был такой как ты. Сильный, смелый. Ты мне нравишься. Я хотел вернуться сюда в теле ребёнка, чтобы начать всё заново. Но у меня ничего не вышло.

Много лет назад у меня обнаружили опухоль, жить мне оставалось недолго и я заключил сделку с тем, кому служил много лет. Он обещал вернуть меня после смерти обратно. Но тело, в которое я вернусь, я должен был найти сам. Я начал искать, ещё тогда, при жизни. Но ничего не выходило. Заклинание не работало. И однажды я понял, что сначала нужно уйти. Я не хотел погибать в медленных мучениях из-за проклятой опухоли и ускорил дело.

Клоун расхохотался.

– И вот теперь я снова ищу тело, в котором смогу прийти в этот мир. У меня осталось много дел, знаешь ли.

И нежить склонилась над Данилом, улыбаясь своим бездонным ртом.

– Тогда отпусти мальчика, – ответил Данил, – Выведи его отсюда.

– Хм, а ты наглый, в твоём положении я поостерегся бы давать приказы.

– Если не отпустишь пацана, я буду бороться до последнего, не думаю, что тебе понравится жить затем в подпорченном теле, правда? А я не сдамся без боя.

Клоун хмыкнул и отвернулся. Данил быстро перекрестил его в спину. Подскочив и зашипев, как разъярённый зверь, нежить прыгнула одним прыжком к парню:

– А вот этого делать не смей. Не люблю я этого. Иначе не посмотрю, что мне нужна твоя оболочка.

– Выведи мальчика!

– Заткнись, сиди и помалкивай.

Клоун раскрыл, невесть откуда взявшуюся, книгу и принялся громко читать на непонятном резком языке. Данил почувствовал, как в голове стало тяжело и мутно, мысли поплыли будто в тумане, перед глазами прыгали блики пламени от множества свечей. Из последних сил Данил притянул к себе Артёмку, всё это время неподвижно стоящему у стены, к себе. Тот не сопротивлялся. Парень прижал мальчика к себе, крепко обняв.

Данил несколько раз пытался встать на ноги и попытаться дать отпор этому гаду в клоунском костюме, но силы оставили его, он весь был словно тряпичная безвольная кукла. Время замерло в старом заброшенном здании.

И вдруг раздался грохот, дверь в подвал с шумом распахнулась и на пороге появился немолодой уже мужчина. Клоун перестал читать и с любопытством воззрился на гостя.

– А это ещё кто к нам пожаловал?

– Что, не узнаёшь меня, тварь?

Клоун вгляделся в лицо пришедшего.

– Ба, да неужели это ты? Время, однако, сильно тебя потрепало.

И повернувшись к Данилу, клоун изрёк:

– Извольте представить вам, господа, заслуженного артиста цирка, укротителя тигров – Ярослава!

– Что же вас привело к нам, Ярослав?

– Давние счёты.

– Ох, да неужто? – расхохотался клоун, – И какие же? А ты злопамятен, столько лет держать на меня обиду за маленькую шалость.

– Маленькая шалость? – мужчина сжал кулаки, – Ты погубил мою любовь. Мы с Элей должны были пожениться, а ты убил её, тварь. Да, доказательств не было, но мы все знали, что это ты.

– Хорошо, признаюсь – это был я, – притворно расстроился клоун.

– Я много лет ждал этого часа, – ответил укротитель, – Думал, что уже не удастся отомстить тебе, ведь ты ушёл, как трус, но теперь моё время пришло.

Клоун рассмеялся ему в лицо:

– Ты? Ты угрожаешь мне? Безумец! Что ты можешь?

– Больше, чем ты думаешь, исчадие ада, я готовился к этой встрече.

– Да ты что? Изучал древние манускрипты?

– Что-то вроде того. Я даже ездил в Индию. И кое что нашёл для тебя.

Клоун внимательно посмотрел на укротителя. В ту же минуту тот выхватил что-то из-за пазухи, приставил прямо к лицу твари и начал громко читать слова. Данил ничего не понимал, это было то ли некое заклинание, то ли ещё что.

Но клоун вдруг осел, резко переменившись в лице. Глаза его дико вращались в орбитах, рот перекосило, а плоть начала разлагаться на глазах у всех, одежда истлела, превратившись в лохмотья. Он пытался встать, но не мог. А Ярослав всё читал и читал на непонятном языке. Внезапно клоун обмяк и упал на пол, тело его стало чёрным, словно после огня, и вот уже одни кости лежали перед Ярославом.

Мужчина подошёл ближе и воткнул между рёбер тот предмет, что держал всё это время в руках, а после, оглянувшись на Данила, устал сказал:

– Вот и всё, мужики, вот и всё.

И рухнул на пол рядом с тем, что было недавно клоуном.

***

На улице давно светила полная луна. Моросил мелкий дождь. Данил выволок Ярослава на свежий воздух и тот потихоньку пришёл в себя и присел на землю. Отдышавшись, он сказал:

– Эта тварь больше не вернётся. Я знал, что однажды он придёт снова, и потому объездил пол мира, чтобы найти способ его уничтожить. И вот однажды в Индии я попал к одному мастеру, и он помог мне. Я прожил рядом с ним два года. Здесь меня никто не ждал после смерти Элечки. Мастер научил меня многому, и дал предмет, способный запереть демона в теле. Этот нож ты видел сегодня. Теперь я могу жить спокойно. Он больше никому не навредит.

– А если кто-то обнаружит эти кости и вытащит нож?

– Нет, мастер сказал, что кости превратятся в прах вместе с ножом при первом же восходе солнца, никто не найдёт их. А до него уже недолго, – Ярослав взглянул на часы и улыбнулся.

– Дядя Данил, а что мы тут делаем? – подал голос Артёмка.

– Артём! Ты оклемался! – Данил подхватил мальчишку на руки и крепко обнял.

– Ну что, идёмте домой? – сказал Ярослав.

Двое мужчин и мальчик уходили всё дальше от заброшенного цирка, в подвале которого лежала груда пепла с торчащим из неё клинком рубинового цвета.

Глазливая

– Вон опять идёт, и что она всё ходит и ходит, и дождь ей не помеха.

– Да она, поди, и не чувствует его, дождя-то?

– Да кто её разберёт, дурную.

По скользкой, размытой дороге, чвакая босыми ногами по грязи, неспешно шла молодая девушка. Она то и дело останавливалась, обращала к серому небу, обнесённому тяжёлыми брюхатыми тучами, своё худенькое личико и стояла так блаженно улыбаясь.

– Тьфу ты, одно слово Глазливая, – две бабы наблюдали за девушкой из-за плетня, стоя под навесом.

– Ведь в одном платье да платке, простудится поди?

– Да ты хоть раз видела, чтобы она хворала? Её не берёт хворь.

– А вот я уже продрогла чего-то, идём в избу что ли, самовар поставим, согреемся.

– Идём.

Глазливая, как звали её в деревне, прошла мимо их избы, и пошла себе дальше под холодным осенним дождём. На самом деле имя у неё, конечно, имелось, Настасьей нарекли при рождении-то, да только лет с трёх уж, поди, никто её иначе, как Глазливая не величал. И не только потому, что были у девчонки глаза неземные, огромные, в пол лица, а ещё и потому, что могла она предрекать будущее, да всё чаще о плохом говорила.

То ли было так оттого, что предупредить она о беде хотела, а о счастье-то чего предупреждать? То ли сама она ту беду приносила, кто знает. Да только лишь едва она лепетать начала, так вскоре и складно речи слагать стала, говорит, ровно песню поёт, так у неё слово к слову-то и складывается. И примечать стали в семье, как она что скажет, так тому и быть.

А вот с чего она такой стала, никто не знал. Разное баяли. Одни говорили, что Анисья, мать её, когда мужа потеряла, Настю как раз под сердцем носила, от горя-то и спортился ребёночек внутрях, потому и родилась такая девчонка, не в себе. Другие говорили, мол, ночницы её подменили, когда она младенцем была, не человек, мол, она вовсе. Третьи и вовсе баяли, ведьма она. Но последним никто не верил, безобидная была Настька-Глазливая, мухи не обидит. Только и знает, что ходит по деревне, молчит да улыбается. А если вдруг стихами заговорит, то вот тогда уж жди беды. В остальное же время вреда от её не было.

Жила она вдвоём с матерью в небольшой избёнке, бабка с дедом были, да те умерли давно. Красивая была девка, волосы, что огонь, рыжие-рыжие, глазищи голубые, огромные, глянет на тебя, словно в озеро упадёшь бездонное, сама стройная, тоненькая, как берёзка молодая. Да вот ума Бог не дал. Блаженная получилась Настька.

А вот предсказаний её боялись. Бывало идёт она по деревне, в любую погоду босая да простоволосая, зимой лишь соглашалась валенки надеть с телогрейкой, да шалёнку худую на голову накинуть. Идёт-идёт, улыбается чему-то, сквозь людей глядит, да вдруг на одного кого-то бросит взгляд, и будто очнётся, подбежит ближе, и давай говорить человеку то да сё, да всё складно так, да нараспев.

Поначалу посмеивались только, когда малая она была. Дивились, надо же, такая махонькая, а как ладно сказывает. А как изба сгорела у Митиных, так и спохватились, да ведь Настька вчера про это песенку свою пела.

Мартын Митин у двора плетень поправлял, а Настька трёхлетка к нему приковыляла, они в соседях жили-то, через дом, встала и смотрит, как он работает. Смотрела-смотрела, а после и затянула:

– Петя, красный гребешок

На заре на крышу скок,

Помахал своим крылом,

Был да нет, и сгинул дом.

Мартын ещё и посмеялся, молодец, мол, ладно у тебя выходит. А ночью, перед рассветом аккурат, изба их и вспыхнула. Что откуда и не поняли. Всё сгорело подчистую, стены обугленные остались да труба печная. Тут-то и припомнил Мартын песенку про петушка.

Время летело. Росла Настька, стишки свои напевала изредка. Коситься люди начали на девчонку. Прогонять от себя. А та и сама к ним не больно шла. Любила она одна бывать, ни в ком не нуждалась. Другим девчонкам подружки нужны, вместе венки плести, с горочки кататься, секретничать. А Глазливой и одной хорошо. И всё-то она улыбается.

– А какие у ей печали? – фыркнут бабы, – Мать спину гнёт а эта всё по улицам шатается. Нет, чтобы матери помочь по хозяйству.

Одним гибель напророчит, другой калекой станет, у третьих ребёночек захворает, у четвёртого корова в болото забредёт. И всё свои прибаутки она напевает.

– У Дуняши сарафан,

Да коса до пояса,

Скоро вскроется обман,

Потеряешь мОлодца.

Дуняша пшикнет на неё:

– Пошла прочь, Глазливая! У-у, дура!

А спустя время глядят люди, а свадьба-то у Дуняши с Захаром разладилась. А всё оттого, что бабка Поля, что на деревне за знахарку считалась, сказала Захару, что приворот на нём, приходи, мол, вечером ко мне, помогу. А после того, как сняла бабка Поля чары, так дурман и вышел с Захара, и на Дуняшу – сварливую, злую девку – он и глядеть не захотел.

– Как у нашего Игната

Закрома зерном богаты,

Ты б не жадничал, Игнат,

Сам добру не будешь рад.

В ту же ночь буря разыгралась, крыши разметала, деревья с корнем повыворачивала, а у Игната-богача, жадного да хитрого, весь амбар разнесло, зерно по ветру раскидало, дождём побило, испортило. А ведь просил у него накануне Егор-бедняк, хоть горсточку муки, детям болтушку сварить. Детей у него мал-мала меньше. Не дал Игнат, прогнал со двора.

– Ночь пройдёт, пройдёт другая,

Зыбка станется пустая,

Больше некого качать,

Пестовать да величать.

А на третий день и правда в избе горе – младенчик уснул да и не проснулся.

– Это ты беду накликала, Глазливая! – рыдает мать, – Будь ты неладна.

А бабы шепчутся – мать-то ребёночка с собой спать положила да и заспала его.

Не любили Глазливую в деревне. Но не трогали почему-то, боялись словно. Да и тихая она была, окромя стишков вреда за ней не наблюдалось. А в один из дней случилось небывалое. Глазливую будто подменили. Растрёпанная, ошалелая, носилась она по улицам и орала в голос:

– Ой беда, беда, беда,

Затворяйте ворота,

Чёрный стелется туман,

Души он кладёт в карман.

– Да чего ты кричишь, тьфу на тебя! – прикрикнули на неё деревенские, – Опять беду кличешь, дурная!

А Настька всё не прекращает, кричит да кричит. Народ уже весь на улицу высыпал, кто крестится, кто плачет, кто у виска пальцем крутит, а кто-то и вовсе камень поднял да и бросил в девушку. Попал он ей прямо в плечо, сильно руку зашибло ей. Кровь потекла. А она и внимания не обращает, всё своё талдычет про чёрный туман какой-то.

Плюнули люди в конце концов, устав слушать это, да по домам разошлись. Спать пора, однако, уже потёмки на дворе. А с утра, как встали, то деревню родную и не узнали. Налетели на деревню чёрные вороны, столько их было, что покрыли они, как грозовая туча все крыши и деревья, сидели повсюду – на плетнях, и кадках, на земле, и хлеву, на дороге, и огородах. Бесчисленное множество каркающих чёрных птиц заполонило небо, так, что и солнца не видать было сквозь их полчища.

Страшно сделалось людям, что за диво такое? Вышли они, было, на улицу, стали ворон прогонять, да не тут-то было. Одну смахнут с крыльца – три на её место садятся. Что делать? Пока думали да гадали, птицы с места снялись и полетели, и так их много было, что всё небо они собой закрыли. Только рано было радоваться. Не успели вороны скрыться, как с другой стороны деревни, с той, где лог был, туман пополз – густой, тёмный, липкий. Отродясь люди такого не видывали.

А как накрыл туман всю деревню и сделалось кругом темно да тихо, как ночью, так услышали люди, будто шёпот пробежал по улицам, зашелестело что-то, забормотало, потянуло, как сквозняком. И увидели люди, глядевшие сквозь окна на улицу, что идёт по дороге старуха. Сгорбленная вся, страшная, в чёрное тряпьё замотанная с головы до ног. Идёт на палку сухую опирается, да нараспев читает что-то.

Вовсе жутко стало людям. Не из своих бабка эта была. Кто она такая? Что бормочет себе под нос? И что за туман всю деревню накрыл пеленой? А старуха посреди деревни остановилась, руками повела, к небу их подняла, да закричала что-то страшным голосом, слов не разобрать. И начали люди на улицу выходить, как заворожённые.

Вся деревня перед старухой собралась, против воли своей пришли. А та хохочет радостно, руки потирает. Начала она по кругу кружить да к каждому подходить и пальцами до лба дотрагиваться. До кого дотронется, тот замертво падает. Вой поднялся, кричат люди, плачут, а сделать ничего не могут, ноги словно чугунные, не могут с места сойти.

И вдруг, откуда ни возьмись, Глазливая идёт. Хоть бы что ей! Не берет её морок старухин. Подошла и встала в сторонке – строгая, прямая. Люди замолчали, на неё уставились, отродясь они Настьку такой не видали. Всё она с улыбкой блаженной да стишками своими плясала по улицам. А тут стоит будто и вовсе умная девка перед ними, глаза ясные, лик строгий, глядит она глазищами своими прямо на старуху и говорит:

– Что, снова тебе неймётся, ворона старая? Опять по души пришла в мир людской?

Захохотала старуха, затряслась мелко-мелко:

– Да и ты я вижу тоже здесь? Давно ли? Сколько тебе нынче годков?

– Сколь ни есть все мои, – пресекла её Глазливая, – Пошла прочь с моей деревни.

– Ох-ох, испугала! Возьму своё и уйду.

– Нет тут твоего, карга!

– А это мы поглядим, – ответила злобно старуха.

Подошла она к Ивану, парню молодому да статному, стоит тот перед ней ровно каменный, слёзы только из глаз сами льются. Сила в парне недюжинная, а стоит и сделать ничего не может, сковала его ведьма проклятая. Только было подняла старуха руку, чтобы ко лбу его притронуться, как упала Глазливая на землю, затряслась, забилась, а после вытянулась вся в струнку и замерла. И вдруг изо рта её голубица белая выпорхнула и на старуху кинулась.

Каркнула та по-вороньи и вороной оборотилась. Сцепились они в воздухе, только перья летят. А люди стоят и помочь не могут, нет сил пошевелиться. Лишь смотрят что-то дальше будет. А голубица клюёт и клюёт каргу, но вот изловчилась та и подмяла голубицу. У той крыло-то одно подбитое было. Вспомнили люди, как вчера кто-то камнем в Глазливую бросил да руку ей сильно зашиб.

Погибать стала голубица, до крови её ворона клюёт. И тут вдруг Иван силу в руках почуял, видать всё же ослабели чары карги старой. Схватил он палку с земли да и ударил ею, зашиб ворону. А голубица белая на земле лежит, не шевелится. Тут туман спадать начал, рассеялся, солнце выглянуло. На месте карги старой лишь горстка перьев чёрных осталась. И голубица пропала, как не было. А на её месте Глазливая лежит.

Подбежали люди к Настьке, руки-ноги ей растирают, а она не слышит, не видит, словно мёртвая лежит. Плачут люди над спасительницей своею да не откликается она. Тут бабка Поля подошла, расступились люди, замолкли.

– Попробую я ей помочь.

– Баба Поля, что за голубица то была?

– Душа это была Настина. Старуха та чёрная – неживая она, из мира мёртвых приходила, потому и не могут с ней живые бороться. Вот Настя и отдала жизнь свою, чтобы старуху победить, чтобы из тела своего выйти да в бой вступить с мёртвой ведьмой.

Опустили люди головы, тоска их взяла, всю жизнь они над Настькой потешались, за дурочку принимали, а она непростая, видать, была.

– Спаси её, бабка Поля!

– Да уж попробую.

Достала бабка из кармана траву сухую, подожгла, вокруг Насти три круга обошла, после деревяшку какую-то кругленькую достала, навроде медальончика, на грудь ей положила, да как ударит вдруг по тому месту. И открыла Настька глазищи свои голубые, вздохнула, на людей оглянулась. А те от радости плачут, благодарят спасительницу свою. Долго ещё не расходились. Говорили да обнимались.

И вот что интересно, с той поры Глазливая-то обычной девкой сделалась. Ни стишков своих не читала, ни босая в дождь и снег не бегала, косу стала заплетать, речи умные говорить. А когда про старуху ту её спрашивали, отмалчивалась, а то отвечала, мол, не было такого, не помню ничего. То ли и вправду не помнила, то ли нарочно так сказывала.

А немного времени спустя Иван к ней посватался. Свадьбу на Покров сыграли. Зажили как все. И не было, говорят, в той семье никогда разладу.

Проклятие цыганской усадьбы

Этот странный и вычурный дом с лепниной, стрельчатыми окнами и миниатюрными балкончиками, на которых едва ли смог бы поместиться кот, стоял в самом центре оживлённой улицы. Дом обнесён был высоким забором и, кроме того, закрыт был со всех сторон разросшимся старым садом, сквозь густо переплетённые ветви деревьев едва проглядывали пара балкончиков и колонны крыльца.

Дому было много лет. Поговаривали, что выстроил его для своей семьи какой-то цыганский барон, но прожили они в своём дворце недолго, один за другим умерли все дети, затем мать семейства, а после сгинул невесть куда и сам барон. То ли уехал подальше от невыносимого горя, то ли ещё что с ним случилось. В то время это особо не выясняли.

Спустя положенное время дом отошёл наследнику – младшему брату барона. Тот был парнем молодым и горячим. Переехав в такой дворец, закутил он по полной, ежедневные гулянки, попойки с друзьями и прекрасными девицами… Денежную часть наследства лихой цыган промотал уже в первые несколько месяцев. А затем принялся распродавать имущество. Друзья как-то быстро испарились, нарядные девицы не отплясывали больше по ночам в большой зале, уныние и тишина поселились под высокими сводами.

То ли внезапно постигшая нищета была тому причиной, то ли что ещё, только вскоре нашли наследника лежащим на полу посреди той самой залы. Он застыл в позе молящегося человека – преклонив голову и сложив руки. Поскольку жены и детей у него не было, похоронили ромалы наследника всем табором, да и уехали прочь с этого места, бросив свои домишки, что стояли кучей на окраине городка. Старейшая цыганка табора сказала, что место это проклято, и через барона проклятие падет и на головы всего табора. Потому уходить нужно было с этих краёв.

После того долгое время дом стоял в одиночестве, несмотря на то, что кругом кипела жизнь, по улице сновали повозки и люди, кричали торговцы, зазывая покупателей, ребятишки катали обручи и гонялись за голубями, весело хохоча. Шли годы, сменялись эпохи, но над домом время было будто бы не властно. Он стоял совершенно нетронутый ветрами и дождями, здесь не бывали расхитители имущества и просто мелкие озорники, здесь не ходили даже кошки.

Кругом перестраивались здания и мостились дороги, менялись наряды прохожих и автомобили, но цыганская усадьба, как прозвали её в народе, стояла цела и невредима. Это казалось невероятным, но даже стёкла за ажурными решётками высоких стрельчатых окон оставались целыми.

Конечно же были попытки властей занять данное здание и устроить в нём что-то полезное для города, однако всё было безуспешно. Срывались сделки, ломалась техника, рабочие отказывались вдруг работать по непонятным причинам, и вновь дом стоял в безмолвном одиночестве своём, лишь иногда мелькал в тёмных окнах блуждающий голубоватый огонёк.

Так было до того дня, пока на ступенях старого дома не оказалась девочка. На вид ей было лет двенадцать, худенькая, с коротко остриженными чёрными волосами и бездонными голубыми глазами на бледном личике. Девочка одета была в потёртые джинсы и безразмерный свитер непонятного цвета, по всей видимости бывший когда-то зелёным.

Поморщившись, она потёрла с досадой локоть, на котором красовалась свежая ссадина от острого сучка. Она ободрала руку, пока пробиралась сквозь эти дебри к крыльцу. Девочку звали Юлька. Три недели назад она в очередной раз сбежала из ненавистного детдома. Это была далеко не первая попытка её побега, но ещё ни разу Юльке не удавалось уйти так далеко.

На этот раз она добралась до города, в который давно мечтала попасть, потому что где-то здесь должна была жить её мама. Детдом, в котором Юлька жила практически с рождения, попав сюда из дома малютки, располагался в райцентре. Конечно Юльке всегда говорили, что она круглая сирота, но она-то знала, что это не так. У неё была мама.

И однажды, когда она доняла вконец дородную няню Каролину Петровну своими расспросами, та бросила в сердцах:

– Да жива, жива твоя мама!

– Вот, я же знала! – обрадовалась Юлька, – А адрес её вы знаете?

– Восточная, 35, – ответила Каролина Петровна первое, что пришло ей в голову.

Но Юлька-то была не дура. Няня думала, что девчонка тут же забудет и название улицы и номер дома, как и сама Каролина Петровна. Но не тут-то было. Юлька прибежала в комнату и старательно, высунув язык, с усердием вывела на листе своего блокнота – улица Восточная, дом 35.

После этого она твёрдо решила найти свою маму. Однако для этого было небольшое препятствие – одних их никуда не отпускали. Но Юлька нашла выход. Она принялась сбегать. Правда её каждый раз возвращали, но зато Юлька выяснила, что в их райцентре да и в ближайших городках и деревнях нет такого адреса. Но вот город N, мегаполис в их области, был огромен, и уж там-то наверняка была улица с таким немудрёным названием. Теперь Юлькиной целью стало добраться до этого города. И сегодня цель её была осуществлена.

Правда дом, располагавшийся по адресу Восточная 35 оказался вовсе не таким, каким она его представляла. Это был настоящий дворец, но совершенно нежилой, спрятавшийся за кустарником и деревьями, которые переплелись между собой ветвями. Юлька тихонько толкнула дверь, понимая, что вряд ли та окажется незапертой. Дом был похож на сказочный дворец или музей, но никак не на дом.

На удивление Юльки, дверь легко поддалась и бесшумно отворилась. Знала бы она, сколько поколений людей пытались открыть, сломать, проломить, выкорчевать эту дверь, и никому она не поддалась. И вот сейчас старинная дверь распахнулась, словно невесомая вуаль, от одного лишь лёгкого дыхания девочки.

Юлька, осторожно просунув в образовавшуюся щель свой курносый носик, огляделась и затем вошла. То, что она увидела заставило её замереть от восхищения на месте. Раньше подобное она видела разве что в кино, которое им разрешали смотреть по выходным. Высокие подсвечники, стоящие вдоль стен, хрустальная люстра, свисающая длинными нитями с потолка – Юлька тронула их и они зазвенели, переливаясь.

Бархатные кресла и диванчики с гнутыми короткими ножками разместились тут и там. Тяжёлые портьеры прикрывали окна. Картины на стенах были настоящим произведением искусства. На круглом столике стояла ваза с засохшими цветами. Юлька подошла ближе и прикоснулась пальчиками к увядшим лепесткам, в ту же минуту цветы рассыпались в пыль.

Юлька восхищённо глазела по сторонам, блуждая из одной комнаты в другую. Это было царство спящей царевны, сказка, ставшая былью. Великолепие старины и покрытая пылью роскошь царили кругом.

– Неужели моя мама настолько богата? – подумалось Юльке, – Тогда почему она оставила меня? Быть может ей не позволили строгие родители? Может она родила меня будучи не замужем? Но где же она? Тут никто не живёт уже давным-давно… И всё же странно, здесь не ступала нога человека кажется уже сто тысяч лет, но при этом всё на своих местах. Как же всё это не украли?!

Девочка взяла в руки большой стеклянный шар, стоявший на столике, подножка его была сделана, похоже, из чистого золота. Юлька протерла шар рукавом свитера и он вдруг засверкал от упавшего на него луча солнца, клонившегося к западу. Кровавый закат отразился на поверхности шара, скользнул внутрь и рассыпался там сотнями искр. Юлька замерла от красоты увиденного. Она осторожно поставила шар на место и с любопытством уставилась в него.

Внутри множилось отражение мебели и картин, что висели на стенах, преломлялось, расплывалось и плыло вдаль.

– Какая забавная вещица, – восхитилась Юлька.

Внезапно внутри шара что-то мелькнуло. Юлька насторожилась, это движение не похоже было на простое отражение.

– Оно было, – Юлька не могла подобрать слов… – Живым!

Девочка испуганно попятилась, уперлась спиной в стену, замерла в ожидании чего-то неизведанного и страшного.

Шар вдруг вспыхнул, задрожал, затрясся, и маленькая голубоватая точка появилась в его центре. Голубая звездочка все росла и росла, и вот уже сияние её вышло за пределы шара, расплылось по комнате, в которой царили сумерки, и, дрогнув, начала принимать очертания.

Юлька сидела на полу, вжавшись в угол, и ничего не соображая от ужаса. Перед ней в голубоватом свете стояла юная девушка. Волосы её спускались по плечам почти до самого пола, тонкие черты лица были прекрасны и нежны. Она подняла тонкую руку, приветствуя гостью этого дома, и Юлька услышала тихий, мелодичный голос.

– Здравствуй, Юлия!

– Откуда ты знаешь моё имя? – осмелев спросила Юлька.

– Мы всё знаем и всё видим.

– Кто это – мы?

– Те, кто не живые и не мёртвые.

Юлька, вытаращив глаза, посмотрела на девушку:

– Ты хочешь сказать, что ты… Не живая… Погоди, призрак что ли?

– А не похожа? – грустно улыбнулась девушка.

– Я думала ты, ну, к примеру, голограмма какая-нибудь… Ну не верю я в привидений!

Девушка подошла ближе к девочке:

– Но тем не менее, так оно и есть. Я призрак или неупокоенная душа.

– А почему ты не покой… Неуза… Как там?

– Неупокоенная.

– Да.

Девушка вздохнула.

– Я расскажу тебе свою историю. А ты можешь поверить в неё или же нет, но я бы очень хотела, чтобы ты поверила.

Юлька, видя, что девушка не причинит ей вреда, осмелела окончательно и даже подобралась поближе к ней, присев на пыльное бархатное кресло.

– Слушай. Давным-давно в этом городе жили цыгане. Они не были кочевниками. Их дома стояли за городом, на берегу реки. Их барон, человек богатый, однако, не захотел жить вместе со своими, а выстроил целый дворец в центре города, выкупив под строительство землю у нескольких лавочников. Барон владел просто немыслимым состоянием. Но насколько он был богат, настолько же он был злобен, жесток и властен. Деньги мало кого делают лучше и он не был исключением. Тем более богатство его явно было не праведно нажитым.

И как на грех влюбился этот жестокосердый человек в прекрасную юную девушку из дворянской семьи. Он грезил о ней день и ночь, желая иметь её у себя, словно заморскую диковинную птичку, что жили в его дворце в золоченых клетках.

Но получить её замуж было, конечно, немыслимо. Несмотря на всё его богатство слишком велика была пропасть между их сословиями. Да и не одна в здравом уме не пошла бы за него, слишком он был жестоким.

В слепой ярости барон выждал однажды момент и подкараулил эту девушку. Она гуляла в своём саду. Он связал ей руки и завязал глаза и рот, приволок её в свой дворец и здесь надругался над нею. А после всего стал предлагать ей все свои богатства, чтобы она согласилась стать его женой, смеялся над нею, мол, выбора у тебя теперь всё равно уже нет, кому ты нужна, порченая, позор для семьи.

А когда девушка плюнула ему в лицо, он рассвирепел и ударил её. Девушка упала навзничь. Но это не остановило его, он продолжал до тех пор, пока она не перестала дышать. Тогда он поднял её и отнёс в подвал. Там, в стене, он замуровал тело так, что не видно было и следа, ведь дом был новым и каменная кладка свежей. Конечно девушку долго искали, но она исчезла бесследно. Против барона не нашли улик. Спустя всего месяц он женился на одной из своих, сделав несчастной ещё одну судьбу. Он не любил её.

Шло время, у барона с женой стали рождаться один за другим дети. Но все они умирали, не дожив и до года. Никто не мог найти причину этого. Затем умерла и жена барона. А он сам в страхе сбежал из своего дворца.

– Что же его так испугало? – спросила Юлька.

– Я старалась, – улыбнулась девушка.

Юлька понимающе кивнула :

– Этой девушкой была ты?

– Да.

В комнате воцарилось молчание.

– Значит моя мама никогда не жила здесь?

Призрак грустно покачал головой.

– Значит Каролина Петровна обманула меня? Ну что ты молчишь, вы же всё знаете! Где моя мама?! Скажи мне, скажи! Я жила этой мечтой, ожиданием встречи…

Девушка подошла к Юльке:

– Твоя мама тебя очень любила и она не бросала тебя. Когда ты родилась, мама сильно заболела, она долгое время находилась на грани между жизнью и смертью. В это время её родители, твои бабушка и дедушка, не очень благополучные люди, забрали тебя к себе, так как отец твой бросил маму, лишь узнав о её положении.

Но заботы бабушки и дедушки хватило ненадолго, ты мешала им пить и кутить с собутыльниками своим плачем, а поскольку они уже потеряли человеческий облик, да и думали, что мама твоя уже не придёт в себя, то они подбросили тебя к дому малютки.

– Они живы?

– Давно уже нет. Их образ жизни слишком был далёк от здорового.

– А мама? – спросила Юлька, глотая подступивший к горлу, комок.

Девушка улыбнулась:

– Твоя мама жива, она ищет тебя все эти годы.

Юлька подскочила и в волнении прижала руки к груди:

– Но почему она до сих пор не нашла меня?!

– Твои бабушка и дедушка постарались отвезти тебя подальше от родного города.

– Скажи мне как найти её! – Юлька подскочила вплотную к призраку, но та быстро отшатнулась.

– Осторожнее, тебе нельзя прикасаться ко мне!

А помолчав немного, ответила:

– Я помогу тебе, если и ты поможешь мне.

– Но чем я могу тебе помочь, – удивилась Юлька.

– Я не могу покинуть этот дом.

– Почему?

– Умирая, я прокляла барона и весь его род. Это было моей ошибкой. Я ведь была невинноубиенная, и не прокляни я его, отправилась бы сразу в рай. Но теперь этот грех проклятия не отпускает меня, я прикована навсегда к этому месту. Поначалу я даже радовалась, когда смерть уносила жильцов дворца одного за другим. Но потом…

Призрак вздохнул.

– Я так устала. Я мечтаю обрести покой так же сильно, как и ты хочешь найти свою маму, понимаешь?

Юлька кивнула.

– Понимаю, но я не знаю как помочь тебе.

– Я научу тебя. Для начала ты должна вернуться в детский дом. Затем ты пойдёшь в антикварную лавку вашего города и отдашь владельцу лавки вот эту вещицу, – девушка указала пальцем на большой кулон, лежащий на столике.

– Но ведь он спросит документы и где я его взяла, ещё чего доброго вызовет полицию.

– Об этом не беспокойся, хозяин лавки слишком скуп и жаден до такого богатства. Тем более он не даст тебе и десятой доли стоимости этого кулона, откупится копейкой. Но это не страшно, тебе сполна хватит этой суммы. Не торгуйся с ним.

Дальше ты должна будешь заказать сорокоусты о помине души Елизаветы в сорока церквах. А после ждать.

– Чего ждать?

– Увидишь. Если Господь простит меня, то ты поймёшь это. А сейчас ложись спать. Не бойся, тебя никто не тронет в этом доме. Двери открылись впервые за много лет лишь для тебя.

– Но почему они открылись? – спросила Юлька.

– Потому что мы с тобой одной крови.

– Как же так?!

– Ты прапраправнучка одного из моих братьев, Юлия.

А сейчас ложись, утром отправишься в путь.

Наутро Юлька проснулась на одном из диванчиков, что стояли в гостиной. Отряхнувшись от пыли, она огляделась по сторонам. Всё, случившееся вчера, казалось ей сном. Но на столике лежал тот самый кулон с огромным рубиновым камнем. Юлька положила его в рюкзачок и, открыв входную дверь, вышла на крыльцо. Немного постояв, она вдруг спохватилась, и резко повернула обратно, намереваясь забрать с собой и тот стеклянный шар, из которого накануне появилась девушка. Но как она не толкала тяжёлую, дубовую дверь, та не поддавалась ей. Она закрылась навечно. Юлька вздохнула и начала продираться сквозь заросли. Оглянувшись на прощание, она увидела, как в одном из высоких стрельчатых окон мелькнула голубоватая звёздочка и тут же погасла.

***

Юлька всё сделала так, как просила её девушка из проклятого дома. Прошло несколько месяцев. В жизни Юльки ничего не менялось и она не знала, сумела ли она помочь несчастной.

Но в один из дней Юльку вызвали в кабинет директора. Войдя, она увидела помимо взволнованного директора, сидевшую на стульчике женщину. Женщина поднялась навстречу Юльке и остановилась, не в силах что-либо произнести. По её щекам текли слёзы. Юлька замерла, пораженная… Она всё поняла. Не умом, нет, но сердцем.

– Мама!!

Они кинулись навстречу друг другу и, обнявшись, плакали и смеялись, как сумасшедшие. А директор стоял в стороне и качал головой, не в силах поверить в чудо.

– Ты нашла меня, мама…

А в те самые минуты, когда Юлька встретилась с мамой, за много километров от них, в большом и шумном городе, внезапно рухнул старый особняк, о котором ходило множество легенд, перепугав прохожих. Очевидцы пытались было, пробравшись на руины, отыскать там сокровища барона, да только не нашли ничего, кроме груды камней и битого стекла. Всё обратилось в прах.

Позже, когда специальные службы разбирали завалы, в самом низу обнаружен был скелет, но едва к нему прикоснулись он рассыпался в пыль.

Юлька увидела репортаж об этом по телевизору, когда мама готовила на кухне ужин, и тихо улыбнулась:

– Ты обрела покой, Елизавета, спасибо тебе за маму…

Зеркало

Валерия работала врачом в районной поликлинике недавно, буквально около года, когда её подруга Дарья позвонила ей и сообщила, что нашла для неё классное местечко. В их больницу скорой медицинской помощи срочно требовался невропатолог, двое коллег ушли в декрет, и теперь кадров остро не хватает, их и всего было четверо, а теперь и вовсе осталось всего двое врачей на отделение неврологии.

– А больница у нас, сама понимаешь, обслуживает и город и всю республику! Огромное количество пациентов проходит ежедневно. Так что давай, Лерка, не думай долго, а собирай чемодан и к нам! Хватит тухнуть в своём районе. Здесь за год столько опыта наберёшься, что профессором станешь! Это же отличный шанс для роста. Значит так, жду тебя, и постарайся уволиться без отработки. Ну договорись там, наври что-нибудь.

Дарья повесила трубку, убеждать она умела ещё со времён студенчества, яркая, упорная, смелая и шумная, она была полной противоположностью Валерии. И тем не менее все пять лет института девушки были неразлучными подругами. А после окончания учёбы Дарья сумела попасть в самую крупную больницу их столицы, Лера же осталась в родном городке и устроилась в небольшую районную больницу.

Валерия думала всего один вечер и на следующий день уже пришла в отдел кадров с заявлением, а через две недели ехала на автобусе в столицу. Договориться без отработки всё же не получилось, некому было работать. Но Дарья пообещала всё устроить, Лерку подождут. Подруга встретила Валерию на вокзале. После шумного приветствия и объятий, девушки поехали на квартиру, которую снимала Дарья.

– Поживём пока вместе, а там посмотришь. В принципе можешь и со мной оставаться, вторая комната свободна.

Но Лера знала, что у Дарьи есть кавалер, как она его называла, смеясь – молодой преподаватель из института, с которым они познакомились на дне рождения у каких-то общих друзей.

– Дашуль, я поживу только до первой зарплаты, хорошо? А там сниму себе отдельное жильё, не хочу вас напрягать.

Время на новой работе полетело стремительно. Дежурства, приём больных на первом этаже, консультации, ведение пациентов в отделении. К тому же люди поступали тяжёлые, ведь сюда везли тех, кому не могли помочь в маленьких районных больницах. В общем работы хватало. Валерия полностью погрузилась в свои обязанности. И вот первая зарплата, которой Валерия была приятно удивлена. Тут хватит и на съёмную квартиру, конечно на самую простенькую, не в центре, но всё же, и на житьё-бытьё.

После недолгих поисков, Лера остановила свой выбор на уютной однушке, которую сдавала приятная пожилая женщина. Как она объяснила, это была квартира её умершей мамы, и вот уже лет пять, как она её сдавала жильцам. Лера переехала в тот же день, оплатив квартплату на месяц вперёд. Дни на новом месте потекли один за другим. Леру всё устраивало в новом жилище, тихий спальный район, продуктовый магазинчик рядом с домом, правда ремонт в квартире был ещё советских времён, однако было чистенько и вполне опрятно.

Однако с первого же дня Валерия заметила одну странность, она всё время ощущала, словно находится не одна в квартире. Это сложно было объяснить, она не слышала никаких непонятных звуков и не видела всякого рода теней, но всё же её не покидало чувство, что рядом кто-то есть. Через некоторое время появился внутренний дискомфорт, это ощущение невидимого присутствия стало весьма напрягать Леру, и она решила завести котёнка – всё веселее вдвоём.

– Это однозначно от переутомления, – решила она, – Работа довольно напряжённая, ответственная. Вот я и устаю.

С котёнком Тишкой стало веселее, но вскоре Лера почувствовала недомогание, которое появлялось только в квартире. Если она оставалась на ночное дежурство в отделении, то всё было отлично.

– Что же это со мной? – недоумевала девушка, – Пожалуй, нужно пройти обследование.

Но все анализы показали норму. Лера махнула рукой – значит ничего серьёзного, пройдёт.

Однажды вечером, когда Валерия принимала душ после рабочего дня, она вдруг явно ощутила на себе чей-то взгляд. Вздрогнув, девушка обернулась – никого. Дверь в ванную была приоткрыта и сквозь небольшую щель видна была входная дверь с висящим на ней большим зеркалом, дверь располагалась как раз напротив ванной комнаты. Тишка как-то странно выгнул спину и зашипел, глядя в ту сторону.

Лере стало не по себе. Наскоро смыв с себя пену, она накинула халат, и вышла из ванной. В длинной полутёмной прихожей, конечно же, никого не было. Но откуда же это гадкое чувство страха внутри и почему котёнок так отреагировал? Лера прошла на кухню и налила себе чашку чая с мятой. В прихожей что-то стукнуло. Валерия поспешила туда, но то, что она увидела, повергло её в шок. Длинные белые пальцы торчали из зеркала, они шевелились и словно пытались ощупать пространство. Тишка истошно мяукал и шерсть его встала дыбом.

Схватив котёнка, Лера как была, в халате и босиком, выбежала в подъезд. Её трясло от ужаса увиденного. Она стояла, прижавшись спиной к своей двери, чтобы нечто, которое было в зеркале, не могло открыть её. Внезапно отворилась дверь в квартире напротив, и оттуда выглянула миловидная, пожилая старушка.

– Ты чего тут стоишь, дочка? Ты из 56-ой что ли будешь?

Лера кивнула, не в силах произнести ни слова.

– С тобой всё хорошо? Что-то на тебе лица нет. А ну-ка заходи к нам с дедом в гости.

Лера послушно, как ребёнок, пошла вслед за бабушкой.

Та усадила её на диван и закутала в большой тёплый плед.

– Давай-ка я твоему котику мясца дам, как раз гуляш готовлю. А ты согрейся, я пока чайник поставлю.

Спустя несколько минут они сидели на кухне – Лера, бабушка, дедушка – и пили чай. Лера немного оклемалась и могла говорить.

– Вы только не подумайте, я не сумасшедшая и не наркоманка, я доктор и комиссию мы проходим регулярно, в том числе и у психиатра. И спиртного я тоже не употребляю, совсем. Но я не знаю, как объяснить то, что произошло.

– Да что случилось-то? Расскажи, милая. Мы тут с дедом давно живём, всех знаем, обидел тебя кто? Дак мы с дедом поможем, не дадим тебя в обиду!

И Лера рассказала старикам о белых руках из зеркала, о постоянном чувстве тревоги и того, что она в квартире не одна. Старики внимательно выслушали девушку, а после, вздохнув, старушка произнесла:

– Никак он не угомонится.

– Кто? – удивилась Валерия.

– Да Борис, хозяин квартиры твоей.

– Да мне её сдавала женщина…

– Это дочка его, Бориса-то самого лет шесть или семь как нет в живых. Дрянной был мужик, прости меня, Господи. Нельзя, конечно, так о покойных, да иначе про него и не скажешь. Сейчас расскажу я тебе о нём. Слушай…

– В квартире твоей жила семья – мать Полина, отец Борис и дочка Верочка. Мы, можно сказать, все одновременно квартиры-то получили от завода. Верочке тогда года три было, а родителям её под тридцать. Полина хорошая была женщина, спокойная, тихая, приветливая. И дочка в неё пошла, девочка такая разумненькая, в гости, бывало, к нашим придёт, играют дружно. А вот Борис… Злой он был очень, весь какой-то в себе, хмурый, поздоровается так, буркнет что-то себе под нос, и всё на этом. И на Полину он руки то и дело распускал. Все соседи слышали как он её бьёт.

Однажды соседи, те, что снизу, не выдержали, и милицию вызвали. Те приехали, забрали Бориса. Да только через трое суток вернулся он домой злее прежнего и снова за своё. И почему Полина это терпела не знаем мы. Забеременела она вторым ребёнком, так и это Бориса не остановило, так и скинула Полина дитя…

К пенсии утихомирился вроде Борис, мы уж радовались, видать вышла вся дурь, может хоть на исходе лет поживёт Полина спокойно. Верочка тогда уже отдельно жила, замуж вышла. А однажды увидела я, как Борис на рынке у прилавка книжного стоит, выбирает что-то. Ну я подошла, поздороваться по-соседски, а он как зыркнет на меня, я аж похолодела. Как был бирюком, так и остался. А я краем глаза-то увидела, что он в руках держал. Подивилась. Книжки всё какие-то про магию, про тёмное. Тогда это всё в моду вошло, все к гадалкам бегать начали, про НЛО читать.

А после запил Борис. В такие запои уходил, что скорая еле откачивала. А я, Лерочка, грешным делом думала, и на что Полина так о нём печётся, об ироде этом. Могла бы и помедлить с вызовом. Всю жизнь он ей, поганец, исковеркал. Совсем иначе могла бы она жить за добрым мужчиной. А в один из дней слышим – возня какая-то в подъезде. Выглянули, что такое? А это Борис умер. Полина тогда у дочери гостила на даче, с внучатами помогала. А тут вернулась, а он в прихожей висит. Аккурат напротив того самого зеркала. Врачи потом сказали, что он трое суток так провисел.

Похоронили его. Книжонки его Полина сразу выбросила. Стала одна жить. Да только стала она вся нездоровая какая-то. Будто он с собой и её жизнь забрал тоже. Обнаружили у неё неизлечимую болезнь на последней стадии. И не стало Полины. А Верочка квартиру сдавать начала. Только никто в ней надолго не задерживался. Месяца два и съезжали люди. Мы и не понимали почему. Квартира-то вроде ухоженная, чистенькая. Полина чистоплотной была, до самого конца в порядке дом содержала.

А однажды Верочка и проболталась нам, что чертовщина какая-то творится в квартире. Жаловались жильцы на шаги, на чьё-то присутствие, на необъяснимый страх, со здоровьем у людей проблемы начинались. Я ей и посоветовала квартиру освятить. Да она неверующая, отмахнулась только. Привела какого-то экстрасенса. Тот со свечами походил, проволокой какой-то повертел, и вот что ей сказал:

– У вас, – говорит, – Канал тут открыт. Есть в квартире проход в иной мир. А появился он потому, что тот, кто тут жил духов вызывал. А с этим шутки плохи. Они его и в петлю заманили в конце концов.

– И что же делать? – спросила Лера.

– Да этот экстрасенс обещал ей почистить квартиру. Но после того пропал с концом! Вот как. То ли уехал, то ли передумал, то ли… Случилось с ним чего. Но только больше он трубку от Верочки не брал. А она и оставила это дело, мол, ерунда это всё. Выдумывают жильцы.

А я-то сама вот что думаю, деточка. Борис три дня перед зеркалом провисел, как раз столько дней душа рядом с телом находится, а после уходит на мытарства. А ведь зеркало не занавешено было. Туда и попала душа его. Тем более самоубийца он был, не отпевали его в церкви-то. В том зеркале, Лерочка, и есть проход. Через него лезет в наш мир всякая нечисть.

– Я туда даже заходить теперь боюсь, – сказала Лера, – Мне бы хоть вещи забрать свои…

– Пойдём, милая, вместе, я кой-чего придумала, – ответила старушка, – И деда с собой возьмём.

Все трое осторожно вошли в пустую квартиру. Бабушка велела деду снять с двери старое зеркало, а сама начала читать молитвы. Зеркало не поддавалось, кое-как дедушка смог его снять, и все трое увидели, что на двери под зеркалом нарисованы были какие-то символы.

– Вот ить нехристь, – прошептала старушка и усерднее принялась читать молитву, – Идёмте-ка во двор, дед, бери зеркало с собой.

Выйдя во двор они отнесли зеркало к мусорным ящикам, и старушка достала банку с водой.

– Что это? -спросила Лера.

– Крещенская вода.

Едва первые брызги долетели до зеркала, как вся его поверхность покрылась паутиной трещин, а когда весь поток воды пролился на него – оно разлетелось вдребезги с шипением, и чёрный дымок вылетел из него вверх.

Лера не могла поверить в то, что происходило. Никогда в жизни ещё не приходилось ей сталкиваться с подобным. Но, тем не менее, всё происходило наяву.

– Завтра же перееду, – сказала Лера, – Поживу пока у подруги, а там найду что-нибудь.

– Лера, – попросила старушка, – Давай мы довершим начатое? Помоги мне. Позовём батюшку и освятим квартиру, чтобы никто больше не страдал в ней. А то ведь Верочка не станет этого делать. Задержись всего на один денёк.

– Хорошо, – согласилась Лера.

На следующий день старушка привела священника, который освятил квартиру, Лера с Тишкой переехали на время к Дарье, а чуть позже нашли другое жильё, где ничего потустороннего, к счастью уже не происходило.

Страшная сказка

Когда ты был маленький, то свято верил в те сказки, которые рассказывала тебе перед сном мама или бабушка. Ты боялся страшного Кащея, Лешего или мертвеца. Но потом ты вырос…

Ты стал старше и герои быличек старенькой бабушки, верящей во всякую чушь, вызывали у тебя лишь снисходительный смех. Ты стал взрослым и умным, ты знал теперь, что бабайки не существует. Но в один из дней жизнь доказывает каждому из нас, что иной мир – вовсе не бабушкины сказки…

Артур давно уже не был ребёнком. Ему исполнилось двадцать лет, он учился на третьем курсе университета и встречался с первокурсницей Ириной. Ирина была яркой и эффектной брюнеткой, высокомерной и капризной, но Артуру это нравилось. Ведь в самом деле не собирался же он на ней жениться. Когда придёт время, он найдёт подходящую скромницу, а пока… Пока он молодой и огонь горит в его венах.

В начале июля, а точнее шестого числа, у Ирины был день рождения. И они с Артуром решили устроить в честь этого пикник на природе. Собралась небольшая компания из восьми человек, пятеро парней и трое девушек. В назначенный день на двух машинах друзья отправились в лес. Место не было выбрано заранее, решили остановиться там, где душа ляжет. Впереди было два выходных и торопиться было некуда.

Отъехав от города на довольно приличное расстояние, ребята свернули на проселочную дорогу, едва заметную среди деревьев.

– Наверняка там впереди какая-нибудь заброшенная деревня, – отметил Марат, – Можно будет поставить палатки поблизости.

Проехав по грунтовке ещё около получаса, ребята действительно увидели перед собой домики, расположившиеся на берегу большого озера.

– Красиво тут, – отметила Миля, – Только мрачновато что ли как-то… Озеро такое тёмное, и дома тоже, чёрные совсем.

– Так дерево всегда чернеет с возрастом, – ответил Толик, – А этой деревушке лет наверное сто, посмотри какие дома несовременные.

– А на вид при этом вполне даже крепкие, странно, – пробормотала под нос Миля.

– Ой, да ничего странного, – протянула Ирина, – Вот ты во всём видишь какой-то скрытый смысл, Миля. Оставь хоть на сегодня свою интуицию или как ты там это называешь.

– Чувство, – ответила Миля.

– Ну, чувство. Этот мир просто мир, без всяких иных измерений и всей твоей прочей ерунды.

– Девочки, ну не ссорьтесь, – прервала их диалог Женя, – Не за этим же мы сюда приехали.

Машины остановились и ребята вышли осмотреться. В небольшой ложбине, похожей на блюдце, раскинулись горсткой дома, штук двадцать, не больше. Прямо перед домами темнело озеро, идеально круглое, спокойное и тихое. Оно казалось нарисованным на холсте вместе с этой деревенькой – безмолвное, странное и тёмное место.

– Нехорошее место, – отозвалась Миля.

– Отличное, самое подходящее для нашей вечеринки, правда, друзья? – поднял руки вверх Марат.

– Да-а-а! – ответили ему хором.

Миля пожала плечами и отошла в сторонку.

Через час уже были поставлены палатки, разведен огонь и дрова весело потрескивали в языках пламени.

– Хорошо, что мы захватили воду с собой, – отметил Игорь, вернувшийся с озера, – Эта совершенно не пригодна для питья. У неё такой тёмный цвет. Впервые такую воду вижу, будто краски чёрной подмешали.

Время летело быстро и весело. После шашлыка и горячительного друзья сидели у костра и болтали. Уже начинало смеркаться.

– Искупаться что ли, – предложил Витёк.

– Да ты что, темнеет уже, – возразили ребята, – Это озеро и так непонятное какое-то.

– Ага, может в нём и русалки водятся, – засмеялся Витёк, разогретый выпитым, – А что, было бы неплохо, я бы познакомился с парочкой красоток, а то вы тут по парам, а я один.

– Ну почему один, – подмигнула Женя, – У тебя Игорь есть.

– Не, Игорёк не в моём вкусе, не обижайся, друг, – ответил Витёк, и направился к воде. Вскоре со стороны озера послышался плеск воды.

Прошло около получаса, когда друзья поняли, что уже несколько минут не слышат ни звука со стороны озера. Встревожившись, друзья уже хотели было пойти на поиски Виктора, как он появился из-за ближайших кустов.

– Ты где пропал? Уже стемнело совсем!

– Всё нормально, – ответил Витёк.

Ребята переглянулись, товарищ был какой-то не такой, как обычно.

– Ты что, и правда, с русалками там повстречался? – пошутили ребята.

Витёк как-то тревожно взглянул на них, но тут же заставил себя улыбнуться и присел к костру:

– Всё нормально, просто замёрз немного, вода холодная.

Девчонки засобирались в кусты по своим делам. К этому времени взошла полная бледная луна и осветила своим мертвенным светом озеро, в свете луны оно выглядело ещё более зловеще, и в то же время притягивало к себе неведомой силой.

Ирина как завороженная направилась к воде. Лунная дорожка серебрилась и дрожала рябью. Ирина наклонилась и вгляделась в своё отражение, но внезапно закричала страшным голосом.

На её крик сбежалась вся компания и только Витёк остался сидеть у костра, протягивая к огню руки.

– Ты чего орёшь, мы уж думали на тебя волки напали!

– Там, там, – трясущимися руками указывала Ирина на озеро, пятясь назад.

Ребята побежали к озеру – ничего необычного.

– Да что там?

– Там Витёк, в воде, – уже плакала от страха Ирина.

Друзья посмотрели на неё, как на сумасшедшую.

– Ирин, ты в своём уме? Витёк у костра сидит!

– Сами посмотрите, – тряся головой стояла на своём Ирина, – Я к воде наклонилась, а там, под водой, его лицо. И такое, такое… Мёртвое, как будто. Глаза открытые, но не живые.

Друзья переглянулись.

– Ирин, пойдём к костру.

– Не пойду я туда, там этот сидит. Непонятно кто. Это не Витёк.

У всех наступило замешательство, Ирина никогда ещё не была такой, как сейчас и друзья не знали что делать.

Тогда Артур предложил друзьям вернуться к костру, а сам остался со своей девушкой.

– Может прогуляемся? – предложил он имениннице.

– Давай, – нехотя согласилась Ирина, всё ещё сильно дрожа.

– Ты уверена, что тебе не показалось? Насчёт лица…

– Артур, я похожа на дуру? И вообще-то, я единственная из вас совершенно трезвая, ты забыл, что я не пью? Так что померещиться мне точно не могло!

– Да я к тому, что может быть этот лунный свет или тени от камыша сделали своё дело.

– Нет, я совершенно уверена, что видела под водой лицо Вити.

– Давай пройдёмся до деревни и обратно, тут всего-то метров двести по дороге, ты успокоишься.

– Ну хорошо.

И молодые люди неспешно двинулись по дороге.

Артур и Ирина удалялись всё дальше от стоянки, где остались ребята. Грунтовая дорога, поросшая по обочинам полевыми травами и высоким репейником, в лунном свете казалась рекой, плавно несущих Артура и Ирину на своих водах в неведомое. Всё ближе и ближе становились низенькие избушки, все они повёрнуты были окнами в их сторону и оттого казалось, что окна домов, как глаза, наблюдают за идущими к ним, поджидают, словно притаившийся зверь. Небольшой туман пополз-застелился рваными клочьями по земле, расплылся липкими желтоватыми лапами по траве.

– Всё таки Миля права, зря я над ней смеялась, – утирая нос и шмыгая, сказала Ирина, – Тут и правда странно. С рассветом уедем отсюда.

– Да ладно тебе, – рассмеялся Артур, – У нас впереди ещё два выходных, пятница на дворе. Мы приехали отмечать твой день рождения, а не киснуть. Да ведь ничего и не произошло в общем-то.

– Не произошло?! – вскинулась Ирина.

– Ну показалось тебе чего-то там в лунном свете, – поднял Артур ладони вверх, – С кем не бывает.

– Значит ты считаешь, что мне показалось? Хорошо! – Ирина обиженно отвернулась от Артура и замолчала.

– Да ладно тебе, – примирительно сказал Артур, – А давай лучше заглянем в одну избушку? Интересно же, что там. На вид они такие древние, и в то же время их словно вчера оставили. Как будто жители просто уехали на денёк.

– Никуда я не пойду, – решительно возразила Ирина, – Хватит мне и Витька! Ещё лазить по всяким заброшкам. И чего там искать? За столько лет там давно уже всё растащили.

– Ирин, а представляешь, что если там кто-то ещё живёт?

– Кто?

– Ну мало ли, алкаши там какие-нибудь остались, или старики век доживать, – Артур пожал плечами.

– Насколько я успела заметить днём, тут даже нет столбов с проводами, значит нет ни связи, ни электричества. Ничего. Кто тут станет жить? Разве что черти какие, – хмыкнула девушка.

В придорожных кустах раздался смешок. Молодые люди отскочили в сторону и закричали. Тут же, словно нарисовавшись из тумана, посреди дороги возникла старушонка. Сухонькая и горбатая, она опиралась на посох, и хихикала тонким птичьим голоском, поглядывая на Артура и Ирину, прижавшихся друг к другу.

– Бабушка, – выдохнул парень, – Вы откуда здесь?

– Я-то живу тутося, – прохихикала старушонка, – А вот вы что забыли в наших краях?

– Да мы просто отдохнуть приехали, – ответил Артур, – А вы что, и правда тут живёте? Без всяких благ цивилизации?

– Как же без благ? – удивилась старушка, – Все блага тут ессь, изба, лес, озеро, да и гости иногда наведываются к нам, навроде вас.

Артур с Ириной переглянулись.

– И много вас тут, жителей? – спросила девушка.

– Хватает, – как-то хитро глянула старушка, – Да и новенькие прибавляются.

– Неужели к вам ещё переселяется кто-то?

– А то! У нас тут хорошо-о-о, – протянула старушонка, – А может и вы тоже останетесь?

Артур с Ириной затрясли головами.

– Артур, валим отсюда, она чокнутая по-моему. Какая нормальная бабка будет разгуливать за деревней ночью?

Старушонка всё так же стояла, покачиваясь, опираясь на свой посох, и внимательно глядя на них.

– Вы же хотели глянуть как мы живём? – спросила она, ткнув длинным корявым пальцем в грудь Артура.

Тот отшатнулся:

– Да не, мы так, это… Просто предположили, как тут вообще можно жить и всё.

– Ну так идёмте, я вам всё покажу, удовлетворите своё любопытство, – снова прохихикала старушонка скрипучим резким смехом, – Я вас с сёстрами своими познакомлю.

– Нет уж, спасибо, мы пойдём к друзьям, – резко ответила Ирина, и схватив Артура за руку, развернулась к старушонке спиной, – До свидания!

И тут старуха с необычайной прыткостью ловко подскочила к ребятам, и встала прямо перед ними:

– А у нас праздник сегодня в деревне, и гостей не принято отпускать, да и неучтиво это с вашей стороны отказывать старушке.

– Не хотим мы на ваш праздник! – грубо ответила Ирина и хотела было, оттолкнув старуху с дороги, пройти мимо, да не тут-то было.

Та протянула к ним свои костлявые ручонки и зашептала что-то быстро-быстро.

Артур с Ириной почувствовали, как закружилась голова, и в глазах вдруг потемнело. Последнее, что они видели было лицо незнакомой девушки, удовлетворённо заглядывающей им в глаза и хихикающей.

***

– Что-то долго они не возвращаются, – обеспокоенно протянула Женя, вглядываясь на дорогу за деревьями, – И туман ещё начал подниматься.

– Это от озера туман идёт, – ответил Игорь.

– Может пойдём поищем их? Вдруг случилось чего? – предложила Миля.

– Да прям – случилось, – ухмыльнулся Марат, – Знаем мы, чего там у них может случиться. Не мешайте молодым. Эй, Витёк, а ты чего всё киснешь? Не надоело в молчанку играть? Давай по баночке?

Витёк всё так же продолжал сидеть молча у огня и греть руки.

– Уже целый час так сидит, – сказал Толик, – Может грибов каких наелся там на озере?

Все засмеялись.

– Да отстаньте вы от человека, – сказал Игорь, – Это вы тут по парочкам, а мы с Витьком одинокие рыцари без дамы сердца, вот и затосковал парнишка. Ничего, мы ещё отыграемся перед вами, вот приедем в город, мы с Витьком таких красоток себе подцепим, обзавидуетесь!

– Зачем же в город для этого ехать? – раздался вдруг чей-то голос со стороны озера, и из-за кустов вышла к костру высокая стройная девушка с с распущенными длинными волосами.

Все оцепенели. Никто не ожидал увидеть здесь кого-то кроме них, пожалуй, если бы из-за кустов вышел сейчас медведь, то ему удивились бы меньше, чем этой незнакомке.

Девушка повела крутым бедром, встала подбоченясь, оправила свой длинный сарафан, и улыбнулась:

– Что же вы сразу смолкли? Испугались что ли?

– Ну как бы да, – первым пришёл в себя Толик, – Неожиданно как-то.

– Может к костру пригласите? – вопросительно подняла бровь красавица.

– Конечно, проходи.

Огонёк промелькнул в глазах незнакомки. Ребята списали это на отблески пламени.

– Спасибо за приглашение!

Миля подозрительно смотрела на девушку, ей почему-то пришли на память бабушкины былички и слова о том, что нечисть не может войти в дом без приглашения. Но то дом, а тут природа… Может и к костру тоже требовалось приглашение?

Незнакомка, словно почуяв что-то, злобно зыркнула на Милю, а после одарила остальных широкой белозубой улыбкой.

– Какими же судьбами вы в наших краях?

– Отмечаем день рождения подруги, – оживился Игорь, подсаживаясь поближе к красавице, – Они ушли прогуляться с парнем, а мы вот тут их ждём, сидим, беседуем. Останешься с нами?

– Да я напротив пришла вас к себе звать, – ответила девушка.

– Куда это? – не поняли ребята, – Вы что, тоже где-то рядом отдыхаете?

– Можно и так сказать. У нас в деревне сегодня праздник, хочу пригласить вас к нам. У нас тут красавиц много, – сладострастно взглянула она на Игоря, – Вы ведь хотели познакомиться с красавицами, верно?

Игорь смутился:

– Ну да.

– Так за чем же дело стало? Идёмте к нам на праздник. Повеселимся.

– Куда это – к вам? – переспросила Женя.

– В деревню.

– В деревню?! – хором воскликнули все.

– А что такого?

– Мы думали она давно заброшена!

– Как оказалось – нет. Так вы идёте?

– Как зовут-то тебя, красавица? – оживился Игорь, уже явно готовый отправиться за незнакомкой куда угодно.

– Вероникой, – лукаво прищурившись, ответила девица.

– Ну что, ребята, идём? – спросил Игорь у остальных.

Те переглянулись между собой.

– Но у нас здесь все вещи, – ответила Миля.

– Ваши вещи никто не возьмёт, – ответила красавица, – Здесь только свои. А у нас не принято брать чужое.

– А Артур с Ириной? – спросила Женя.

– Ну они же ушли к деревне, вот и перехватим их по дороге, – предложил Игорь, – Нет, ну правда, а чего тут сидеть? Давайте повеселимся!

Толик и Марат поддержали Игоря. Витёк равнодушно продолжал смотреть на огонь.

Девчонки ревниво переглянулись.

– Они что, все на неё запали? – спросила тихонько Женя у Мили, – Ишь чего наши-то губы развесили, ты погляди. Не нравится мне такой расклад, не хочу я в эту деревню.

– Мне тоже не нравится всё это, – прошептала в ответ Миля, – Уезжать бы надо отсюда да поскорее, только эта наша сладкая парочка где-то запропастилась.

– Так идём? – поднялась девица, качнув бёдрами, и махнув рукой в сторону деревни.

– Идём, – поднялись с мест ребята.

Миле и Жене ничего не оставалось, как отправиться вслед за ними. Витёк так же, не говоря ни слова, встал и пошёл за всеми по дороге.

***

Ирина и Артур очнулись возле какой-то избушки. Было темно и холодно. Откуда-то со стороны слышались оживленные голоса. Спустя несколько секунд сознание напомнило о том, что было до.

– Артур, мы что, в деревне? – прошептала Ирина.

– Похоже на то, – ответил парень так же тихо, инстинктивно стараясь не привлечь внимания тех, кто так бурно обсуждал что-то за углом избушки.

– Где эта мерзкая старуха, интересно?

– Шут её знает, выбираться надо отсюда, и к нашим бежать, да уезжать отсюда поскорее.

– А я вам это сразу сказала, – горячо зашептала Ирина, – Как только Витька в этом озере увидела, а вы – «да тебе кажется», «ха-ха-ха»!

– Признаю, ты была права, – сказал Артур, – Здесь что-то неладное творится, чёртова деревня. Ну давай, поднимайся, попробуем проскользнуть мимо них.

Артур с Ириной поднялись на ноги и, осторожно ступая, прокрались к самому углу избушки. Выглянув, они увидели невообразимое.

Деревня ожила. В распахнутых окнах домишек ярко горел свет, повсюду было движение и суета. Но самое удивительное развернулось прямо перед их избушкой. Посреди улицы стояли, сидели и ходили всяческие существа: козлоногие, полуголые мужчины; некие то ли птицы, то ли кто – чёрные, словно вороны, лица их были человеческими; маленькие, пронырливые существа, похожие на гномов из сказки, однако с абсолютно недружелюбными лицами; всяческие твари, похожие на старые, корявые деревья, с тонкими сучковатыми руками-ветвями и множество другого сброда.

Однако даже не эта публика привела в ужас Ирину с Артуром, а несколько старух, стоящих обособленно от остальных. Среди них они узнали и ту, что встретилась им на дороге. Старухи, сбрасывали с себя своё ветхое, чёрное тряпьё, безумно хохоча и подпрыгивая в нетерпении, кувыркались через голову, и поднимаясь на ноги, становились уже вовсе и не старухами, а юными, прекрасными девами, стройными, длинноволосыми и с прелестными округлыми формами.

Ирина вытаращила глаза:

– Артур, мы точно это всё видим?! Может мы отравились чем-то и сейчас на самом-то деле лежим в больнице, а это всё видения?

– Я бы хотел в это верить, но сомневаюсь, – прошептал парень в ответ, – Куда ж мы попали-то…

Артур и Ирина, крадучись, пошли в сторону озера, что виднелось в стороне, туман начинал рассеиваться и на небе вновь засияла огромная луна, теперь она стала ярко-оранжевой, похожей на апельсин и ещё больше, чем была. Казалось, она заслонила собою пол неба.

Ребятам почти удалось незаметно пройти вдоль всех избушек, и они уже радовались скорому освобождению, как вдруг они увидели компанию, идущую по дороге по направлению к деревне и остолбенели.

Прямо им навстречу шли их друзья – Марат, Миля, Игорь, Женя, Толик – в сопровождении некой девицы, последним ковылял Витёк, безучастно глядя под ноги.

– Артур, это что же? – вымолвила Ирина, – Это куда же они? Что за девица?

– Подозреваю, что одна из тех старух, – ответил Артур, – А вот зачем она ведёт сюда наших, мне куда более интереснее.

– Но что же нам теперь делать?

– Похоже мы остаёмся, – сказал Артур, – Просто делай вид, что всё в порядке.

И не успела Ирина опомниться, как её парень выпрыгнул на дорогу, таща Ирину за собой.

– Привет, честной народ! – улыбнулся он, – А куда это вы собрались?

Ребята остановились и Игорь радостно ответил:

– А нас вот Вероника пригласила на праздник в свою деревню!

– Ну я же говорил, что мы их встретим, – обернулся он к остальным, – Вот и наши Артур с именинницей!

Глаза Вероники снова сверкнули тем же огнём, что и там, у костра.

– Именины – это хорошо, – слащаво протянула она, – Родиться в ТАКОЙ день!

Она многозначительно подняла вверх палец и подмигнула.

– А какой сегодня день? – спросили ребята.

– Разве вы не знаете? – удивилась девица, – Сегодня же Купальская ночь!

– А, это Иван Купала что ли? Ну слышали, – протянул Толик, – Ну а что в ней такого?

– Как что? – загорелась Вероника и глаза её вновь блеснули огнём, – Сегодня вся нечи..

Голос её вдруг резко оборвался, она запнулась и поправилась:

– Все нынче гуляют. Идёмте уже в деревню!

Артур с Ириной переглянулись и подмигнули остальным, те кивнули. По взмаху руки Артура молодые люди резко сорвались с места и побежали в обратную сторону. Только Витёк и Игорь остались стоять возле девицы. И тут вдруг случилось невероятное. Девица перекувыркнулась через голову и обернулась горбатой мерзкой старушонкой в развевающихся лохмотьях. В одно мгновение она взмыла в воздух и полетела за ребятами. Те застыли в ужасе посреди дороги. Старуха опустилась на дорогу перед ними и начала что-то бормотать. В глазах ребят потемнело…

***

Очнулись ребята на берегу чёрного озера. Все они сидели под раскидистой старой ивой, а вокруг них прыгали и скакали всяческие твари, каких тут только не было. Девчонки закричали от ужаса. Парни вытаращили глаза, не веря увиденному. Среди тварей увидели друзья совершенно голых девиц, которые разводили на берегу костёр. Они хихикали, копошились, и что-то бормотали. Наконец огонь вспыхнул и с силой разгорелся. Языки пламени поднимались к небу до макушек деревьев.

Голые девицы схватились за руки и выстроились в хоровод, некоторые из нечисти тоже присоединились к ним, другие же остались охранять ребят, глядя на них своими маленькими злобными глазками. Девицы прыгали вокруг костра, всё ускоряя и ускоряя свой дьявольский хоровод. Они громко хохотали и изгибались, пламя почти касалось их груди, лизало их ноги, но они словно не замечали этого. Сколько времени длилась эта адская пляска, ребята уже и не понимали, они потеряли счёт времени.

Наконец ведьмы, а это были именно они, разомкнули руки и подскочили к ребятам. Двое ведьм схватили за руки Ирину и потащили прочь. Остальных же повели к костру.

– Эй, уберите свои руки! – кричала Женя.

Парни пытались драться, но сопротивление такой бесчисленной толпе нечисти было невозможно.

– Что же вы противитесь, глупенькие? – закричала одна из девиц, – Оставайтесь с нами и будете жить вечно! У нас весело, поглядите-ка!

И она взвилась в воздух, подняв за собой сноп огненных искр.

– А мы не хотим! – закричали ребята.

Ведьмы расхохотались.

– А это уже не вам решать!

– А кому? – оторопели друзья.

– Королеве ночи!

– Что ещё за королева?…

– Скоро увидите! – ведьма подмигнула и скрылась за деревьями.

Прошло несколько минут и вот ведьмы вывели из леса Ирину. Её было не узнать. Девушка была абсолютно голой, стройное юное тело прикрывали лишь длинные чёрные волосы, спадающие волнами на тело, алые губы были приоткрыты, глаза блестели каким-то неземным огнём, и без того красивая, сейчас девушка стала просто великолепна, это был шедевр, сошедший с полотна великого мастера, идеал изящества и грации. Голова Ирины украшена была золотой короной с множеством переливающихся цветных каменьев, на запястьях и и лодыжках также сверкали массивные браслеты.

Нечисть загикала, засвистела, зашумела, затрясла рогами и затопала копытами.

– Встречайте Королеву сегодняшней ночи! – провозгласили ведьмы.

Ирина обвела глазами собравшихся. Взгляд её был не тем, что прежде, а чужим и беспристрастным. Ведьмы усадили Ирину на высокий зелёный трон, перевитый берёзовыми ветвями, и началось празднование. Нечисть плясала и скакала, неистовствовала. Ухватив ребят за руки, ведьмы выволокли их к костру, и увлекли в свой безумный хоровод. Время застыло у этого тёмного озера, а нечисть всё не унималась. Ребята выбились из сил, дыхание прерывалось, в глазах плыла кроваво-красная пелена.

Наконец впереди, над лесом забрезжила, еле видимая пока, розовая полоска рассвета. Луна побледнела и словно скукожилась, звёзды погасли, жёлтый туман вновь пополз с озера рваными клочьями. Нечисть бросила ребят на траву и подошла к трону.

Друзья лежали почти в беспамятстве, еле дыша.

– Мы умрём, да? – приоткрыв глаза, спросила Миля.

Никто не ответил ей.

– Королева, ночь подошла к концу, мы уходим до следующего года, пора! Какое же твоё решение? Ты отдаёшь их нам? – ведьмы махнули рукой на ребят лежащих на траве.

Ирина вновь обвела всех взглядом, сжимая что-то в руке.

– А если я не соглашусь?

– Тогда нам придётся избавиться от вас всех, включая и тебя, – засмеялись ведьмы, – Твоя ночь власти подошла к концу. С первыми лучами солнца ты уже не будешь королевой. Но если ты отдашь нам своих друзей, то мы отпустим тебя и ты сможешь вернуться домой!

Ирина улыбнулась и встала с трона.

– Я не торгую друзьями и теми, кого люблю, пошли прочь, проклятые!

Она подняла вверх руку и раскрыла ладонь, в ней блеснуло что-то крохотное. Артур сморщился – что-то знакомое было в той вещице, но голова раскалывалась, и он вновь уронил её на траву.

– Медальон, – внезапно вспомнил он, – Медальон, который Ирина всегда носила, не снимая.

Он был серебряный, округлой формы, а внутри него что-то лежало, мягко позвякивая, когда Ирина звонко смеялась, и плечи её подрагивали или когда она наклонялась к нему для поцелуя… Ирина никогда не говорила, что в нём. Иногда отшучивалась, что, мол, подарочек от бабки ведьмы, что-то вроде талисмана.

Ведьмы заволновались, поглядывая на Ирину, и не понимая, что она задумала, однако же нутром чувствуя опасность, исходящую от той маленькой вещицы в руке девушки.

В это время послышался глухой рокот, треск и шум. Ребята с трудом приподняли головы и увидели, что все дома, что были в деревне, встали над землёй на могучих, корявых лапах. С шумом вырывали они из земли свои ноги, освобождая их от комьев и камней и стряхивая с них траву. Расправляя лапы, поднимались они на вышину деревьев, и медленно, со скрипом, выходили на дорогу, ведущую к озеру.

Свет в окнах погас. Да и сами избушки сейчас выглядели вовсе не такими, как вчера. Крыши их провалились, двери и окна зияли пустыми чёрными провалами, стены, изъеденные жуком, покрылись мхом. Избушки, как горбатые, древние чудовища, вереницей шли к озеру и, покачиваясь, входили в воду, исчезая в её тёмной бездне. Казалось, у этого озера нет дна.

– Пора возвращаться! – закричали ведьмы, – Ночь на исходе! Ты отдаёшь нам этих людей?

Но Ирина дрожащими пальцами раскрыла медальон и дунула сквозь него в сторону нечисти. Лёгкий дымок поднялся над девушкой, сгущаясь, расплываясь и вдруг раздался гром посреди ясного, безоблачного неба и ветер пронёсся над поляной.

Ведьмы заверещали, кувыркнулись через головы, и обратились вновь в безобразных старух, а после бросились к Ирине, чтобы вырвать из рук её медальон. Но не тут-то было, сильный, внезапный порыв ветра сбил их с ног, подхватил, завертел, и бросил оземь. Ничего не понимая и скуля, как побитые псы, ведьмы принялись бормотать свои заклинания.

Но в это время первые лучи солнца взошли над лесом, осветив верхушки сосен. Нечисть кинулась к озеру, спотыкаясь, и давя друг друга. Ведьмы злобно зарычали и, бросив последний, полный ненависти взгляд, на Ирину, поспешили к озеру. Вскоре последняя из ведьм скрылась под тёмными водами. И в ту же минуту выкатился на небо сияющий солнечный шар и запели птицы, возвещая новый день над миром.

Ирина, словно очнувшись от глубокого и тяжёлого сна, всхлипнула и кинулась к друзьям, лежащим без памяти на земле. Она шептала что-то на непонятном, незнакомом языке, и горячие слёзы её падали на измождённые лица ребят. И с каждым словом сила вливалась в их тела. Вот уже они открыли глаза, сделали глубокий вдох, огляделись и сели на траве. Ирина обнимала и целовала каждого. Утренний ветер трепал волосы ребят, и жизнь возвращалась к ним, торжествуя.

***

– И всё-таки, что было в том кулоне? – не отставал Артур от Ирины, когда они шли из института поздним осенним вечером.

– Я и правда не знаю, – засмеялась девушка, – Ты же спрашивал меня об этом уже сотню раз!

Они остановились под раскидистым клёном, с которого осыпались цветные листья, похожие на раскрытую ладонь.

– Этот медальон надела мне на шею моя бабушка, когда мне было лет десять, наверное. И сказала, мол, не снимай, однажды он спасёт тебе жизнь. Я, конечно, не поверила в это, думала, что это просто красивая сказка, но всё-таки носила медальон. А в тот день, на берегу озера, я просто… Как бы это тебе объяснить, Артур… Решила пойти ва-банк, так сказать, терять-то уже всё равно было нечего, и мне ничего другого не оставалось. Я сама поверила в то, что этот медальон нам поможет, это было единственное наше спасение. И всё получилось.

– То есть дело было не в медальоне? Это всё твоя сила? Погоди, то есть, ты и сама что-то умеешь?

– Да ничего я не умею, отстань!

– А твои слова? Ты говорила что-то на непонятном языке! Откуда ты знаешь его? Что это за язык?

– Понятия не имею, – ответила Ирина, – Слова будто сами лились из меня. Сейчас я ни за что не повторила бы их.

– Как всё это странно и непонятно, – задумчиво проговорил парень, – И всё же… Тот вечер на многое открыл мне глаза, и не только мне, я думаю, а всем нам.

– Ты думаешь?

– Конечно, – ответил Артур, – И вот что я хотел тебе сказать… Всё собирался и…

– Ну что же? Не томи!

– Выходи за меня замуж, Ирина!

– Что?! Ты шутишь? Тебе ещё учиться два года, на что мы будем жить?

– Ну я неплохо зарабатываю на работе онлайн на ту московскую фирму, ты же знаешь.

– Знаю

– Ну так что?

– Что?

– Ты издеваешься? Ты согласна выйти за меня?

– Я скажу, если догонишь!

И Ирина со смехом бросилась бежать по дорожке, усыпанной цветными листьями. В конце дорожки Артур догнал девушку и схватив её, закружил в своих объятиях.

– Ну что, ты согласна?!

– Да-а-а-а!!

Закладная кость

…В старые времена умели ведьмы многое, силой большой обладали. И был у них, сказывают, среди прочего, вот какой обычай. Когда умирала ведьма, которой некому было передать свои знания, то для избавления от предсмертных мучений, переводила она свой дар особыми заклинаниями в чёрную собаку, а после того могла отойти в мир иной спокойно. Отойти. Но не получить покой…

Вовка с Саматом были закадычными друзьями, с малых лет вместе бегали. В деревне, куда они приезжали на все каникулы к своим бабушкам, их и называли не иначе, как Винтик и Шпунтик.

Первый – Вовка, белобрысый и веснушчатый, тёплое солнышко щедро расплескало по его щекам свои лучики, зацеловало всего, глаза голубенькие, как небушко в летний полдень. Второй – Самат, смуглокожий, черноволосый, глаза, что спелые черешни, улыбнётся, сверкнёт белоснежными зубками, и другим от его улыбки радостно.

Лет с трёх они уже вместе бедокурили. Поначалу, конечно, у двора, да во дворе, под присмотром дедов и баушек. А как подросли, так стали и далече ходить – на речку, на опушку леса, до озера Гусиного бегали. Гусиное оно потому и было, что в нём вечно гуси плавали да паслись тут же на бережку. Озеро само неглубокое, так, лужа большая, а мальчишкам весело – изгваздаются все в жиже, распугают гогочущих гусей, и со смехом бегут домой, отмываться в огородных бочках. Уж и доставалось им после от бабушек, да только знали шалопаи, что гнев добрых старушек не долог. Отходчивы их баушки, да ласковы.

Этим летом закадычные друзья вновь приехали в деревню на все каникулы. Мальчишки заметно вытянулись и повзрослели, им уже пошёл пятнадцатый год. Однако дурачиться они любили так же, как и десять лет назад. В один из дней, когда с самого утра накрапывал мелкий дождик, а небо заволокло тучами, Вовка с Саматом сидели на веранде и грустно грызли яблоки, печально созерцая, булькающие пузырями, лужи.

– Ну теперь точно на весь день зарядило, – сказал Самат, – Вон видишь пузыри какие на лужах.

– Да ладно пузыри, вот время уже обеденное, а дождь с утра пошёл, значит раз до обеда не перестал, так и до вечера будет, так моя бабушка всегда говорит, – ответил Вовка.

– Скукота, – вздохнул Самат.

– Ага, – поддакнул Вовка.

Спустя минуту Вовкино лицо вдруг засияло.

– Слушай, – подскочил он со ступеней, – А давай сходим к той избушке, где колдунья жила!

– А давай, погодка самое то, – поежился Самат.

И, накинув ветровки и резиновые сапоги, никому ничего не сказав, мальчишки спрыгнули с крыльца, и зашагали в сторону леса.

***

Про избушку ту в деревне нехорошее говорили. Мол, жила там ведьма. Старая уже была, страшная. Люди, как это всегда бывает, её ругали, а ночами, как нужда прихватит, сами же к ней и бегали. Судя по рассказам бабушек, многое старуха умела. Даже животными оборачивалась. Но и её смертный час пришёл, никто не вечен на этом свете.

И вот, как стала она помирать, так и началось светопреставление. Деревенские по домам попрятались. Завывания из лесу неслись такие страшные, что руки-ноги сводило у людей от ужаса. Что там творилось на ведьминой поляне, никто не знал, не нашлось смельчаков пойти да поглядеть, а только творилось всё это несколько дней. Всё это время бушевала непогода, лил дождь, великое множество чёрных ворон слетелось со всей округи и мрачные птицы сидели, каркая, на деревьях, что росли на лесной опушке. А из избы продолжали нестись проклятия и завывания. Ведьма звала хоть кого-то, кто пришёл бы к ней. Но ни у кого, конечно, не хватило на это духу.

И вот однажды утром стихло всё. Прекратился дождь, пропали вороны, и не слышно стало завываний из леса.

– Неужто померла? – зашептались люди.

Подождали ещё день, а после решились идти на ведьмину поляну. Придя в избу, нашли ведьму бездыханной на лавке, а кругом царил такой беспорядок, что казалось трясли избушку громадной и злой ручищей. Всё было перевернуто кверху дном, всюду валялись битые черепки, а большая печь треснула пополам.

Похоронили люди ведьму позади её избы, креста не поставили поначалу, мол, не была она христианкой. Но как начало после деревенским блазниться, стали видеть они ведьму то тут, то там, так крест решили поставить. С той поры тихо стало. А в ту пору, как ведьма померла, хватились в одном дворе пса. Хороший был пёс, большой, чёрный, добрый. Много лет хозяевам служил верой да правдой. И вдруг пропал. Что ты будешь делать!

И вот уж год миновал, пошёл тот мужик в лес зачем-то, забрёл на ведьмину поляну, и надо же – видит перед собою пса своего! Обрадовался мужик, подзывает друга к себе. А тот смотрит недобро, словно взбесился, шерсть поднялась дыбом на загривке, спину прогнул, прижался будто прыгнуть собирается. Оробел мужик. А пёс ближе и ближе наступает… Да и набросился на хозяина. Покатились они по земле. Борьба завязалась. А через несколько минут остался пёс на траве лежать. Мужик, весь покусанный, израненный, не оставил всё ж таки прежнего друга и, выкопав неглубокую ямку, прикопал пса на ведьминой поляне, невдалеке от избы, почти там же, где год назад похоронили и ведьму.

Когда вернулся мужик в деревню, то в тот же вечер и занемог. Вызвали к нему знахарку местную, бабку Мартыниху, та в травах толк знала, да и в другом кой-чего ведала. Лишь только она на мужика того глянула, так и сказала, что не жилец он.

Заварила, конечно, ему для облегчения боли трав, и раны перевязала, а после покачала головой.

– Где же ты его встретил?

– Откуда знаешь, чьих зубов это дело? – прошептал мужик.

– Вижу, – ответила знахарка, – Не твой уже пёс это был, не надо было тебе звать его. Он помирать пришёл. Собака, в которую ведьма перед смертью свои силы переводит, всегда возвращается на то место помирать. Вот и твой пёс вернулся. Не зря он тогда пропал. Я ещё тогда смекнула, что к чему. Да не думала, что встретится кто-то с ним. Такая собака обычно людей сторонится. Где оставил ты его?

– Там и оставил, – ответил мужик, – Прикопал у избы почти.

Нахмурилась знахарка.

– Нехорошо это, надобно будет сходить туда да сжечь, а кости в реке утопить. Иначе беда может быть.

– Какая беда?

– Череп собачий силу имеет большую, ту, которой ведьма пса наградила. Ежели недоброму человеку в руки попадёт такая кость, то больших дел может он натворить с ней. Много зла… Надобно всё убрать. Пойду я туда с утра.

Попрощалась бабка Мартыниха, перекрестила на прощание мужика, вздохнула горестно, и ушла.

А наутро не стало в деревне двоих. Мужика того и знахарки.

***

Вовка и Самат бодро шагали под сенью елей, здесь, в лесу, дождь почти не чувствовался. Широколапые ели шатром укрывали путников от небесной влаги. Сумрачно было в лесу, пахло лежалой листвой, сырой землёй и чем-то ещё, тем неуловимым, особым, таинственным лесным духом, который сложно описать, но который есть у каждого леса.

Идти пришлось недолго. Вот и изба вдали показалась. Несмотря на длинную вереницу дней, что пронеслись над её просевшей крышей, выглядела она ещё довольно неплохо. Тёмные стены, поросшие вьюном и покрытые мхом, стояли крепко. Три окна глядели на непрошенных гостей мрачно и неприветливо. В их глубине затаилось нечто тревожное, страшное.

– А почему мы раньше сюда не приходили? – спросил вдруг у друга Самат.

– Не знаю, как-то в голову не приходило, наверное. А сегодня вот случайно подумалось.

Не знали ребята, что ничего случайного нет на этом свете. И все дорожки ведут туда, где ты должен для чего-то оказаться. И это что-то уже поджидало их в своём логове…

***

Высокие сосны, окружавшие избушку, закачались вдруг от внезапно набежавшего, порыва ветра. Зашелестел, зашептался кустарник, густо обступивший избушку ведьмы, и дохнул холодом в лица мальчишек. Чёрные провалы окон взирали на путников мрачным взором. В какой-то миг Самату показалось, что в одном из окон мелькнула тень, и тут же пропала.

Ребята зябко поёжились.

– Что-то я продрог весь, – сказал Вовка, – Может войдём в дом?

– Да ну, – смутился Самат, – Кто знает что там.

– Да что там может быть? Ведьма жила здесь сто лет назад. Да может и не было вовсе никакой ведьмы, так, бабушки нарочно нас пугали, чтобы мы сюда не бегали. Боялись может, что изба ветхая, свалится что-нибудь на голову. Вот и вся сказка.

Самат пожал плечами и, поглядывая по сторонам, неспешно тронулся вдоль стены.

– Ты куда? – спросил Вовка.

– Да так, пройдусь, осмотрюсь.

Ребята обошли избушку вокруг и взгляд их упал на покосившийся крест, едва заметный среди высоких зарослей чертополоха.

– Ого, – толкнул Вовка приятеля в бок, – Гляди-ка, там могила похоже.

– Да, точно. Значит была всё же ведьма, иначе почему хозяйку этого дома не похоронили на деревенском кладбище, как положено?

– Да кто знает… Может просто отшельница была.

– Но кто-то же её хоронил! Не сама же она себя закопала, – возразил Самат, – А наши должны были сделать это на кладбище, а раз тут похоронили, точно ведьма.

– Ой, да не верится мне что-то во все эти байки стариков – ведьмы, бесы, – протянул Вовка, – Где же они тогда сейчас, эти ведьмы, а?

– А ты думаешь они так тебе подойдут и скажут, здрасьте, мол, я ведьма? – раздался откуда-то из-за угла избы звонкий девичий голосок.

Мальчишки подскочили от неожиданности.

– Ха-ха-ха, – рассмеялась девушка, – Чего же вы тогда так испугались-то, раз ни во что не верите?

– Все бы выскакивали так неожиданно, как чёрт из табакерки! – воскликнули в ответ ребята.

– Ну, положим, не чёрт, – улыбнулась девушка, сверкнув белыми зубками, – А прекрасная незнакомка. Меня зовут Ника.

Вовка с Саматом переглянулись. Девушка и правда была очень красива. На вид она казалась их ровесницей, лет пятнадцати-шестнадцати, однако было в её облике нечто неуловимое, такое, что ей запросто можно было дать любой возраст, вернее полное его отсутствие. Она словно была вне этого времени, какая-то нереальная, воздушная, бесшумно ступая по земле, она подошла ближе.

– Так и будете стоять и молчать? – обратилась она к ребятам и вновь улыбнулась гипнотической своей улыбкой. Ровные острые зубки, казалось, скрывали за милым выражением лица хищный оскал. Глаза, словно два хрусталика из самого синего льда, смотрели жёстко, в то время, как сама Ника улыбалась.

– Меня Вова зовут, – протянул руку Вовка.

– А меня Самат!

Рука Ники оказалась неожиданно твёрдой и сильной.

– Ника, а ты вообще откуда здесь взялась? – поинтересовались ребята.

– Да так, пришла прогуляться по лесу, и случайно наткнулась на эту избушку. А вы?

– А мы нарочно пришли. Хотели посмотреть на ведьмин дом. А ты откуда? Мы тебя в нашей деревне не видели раньше.

– А я вчера только приехала, к тёте в гости, – ответила Ника, – А вы здесь, значит, давно уже живёте?

– Да мы не живём, мы сюда к бабушкам на каникулы приезжаем с самого детства, вот и знаем всех хорошо.

– Хм, – улыбнулась Ника, – Ну и что же вы знаете про этот дом, например?

Девушка указала тонким пальчиком с серебряным колечком на избушку.

– Говорят, ведьма тут жила, – ответил Самат, – А как умерла, то похоронили её прямо тут же. Похоже, что вон там и есть её могила.

Самат махнул в сторону зарослей чертополоха.

Ника как-то странно улыбнулась.

– А вы знаете, мальчики, что где-то здесь должна находиться одна весьма занятная вещица?

– Что за вещица? – не поняли ребята.

Ника нахмурила бровки и приложила палец к губам, словно собираясь с мыслями.

– В общем, где-то здесь должен быть собачий череп.

– Что?! – в один голос воскликнули ребята, – Какой ещё череп?

– Чего орёте-то? Ну, череп. Обыкновенный череп.

– Погоди, ты сказала, что он занятный.

– Ну это кому как, – ответила Ника, – Кому просто череп, а кому и полезная вещь. В общем, нужен он мне.

Мальчишки вновь переглянулись – что за странная девица? Бродит одна по лесу в дождливый день, говорит, что забрела сюда случайно, а теперь оказывается, что она череп ищет какой-то. Бред.

– Ты что из секты?

– Вот ещё, – усмехнулась Ника, – Я из ума ещё не выжила.

– Тогда зачем тебе череп собаки? – удивился Самат.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – парировала Ника, – Может вы просто поможете мне достать его без лишних вопросов?

– Ну уж нет, – включился в разговор Вовка, – Нашла дураков! Или говори, для чего тебе нужна эта черепушка или мы пошли отсюда. Я лично продрог уже до мозга костей.

Ника молчала.

– Идём, Самат, пусть сама тут роется в поисках артефактов.

– Стойте! – крикнула вдруг им вслед Ника.

Ребята остановились.

– Хорошо, – через силу кивнула голубоглазая незнакомка, – Я вам расскажу для чего он мне нужен. Тогда вы поможете мне?

– Посмотрим, – ухмыльнулся Вовка, – Ты сначала начни, а там видно будет.

Ника бросила на ребят, полный ярости, взгляд, но виду не подала, и приторно улыбнулась.

– Может в избу войдем, я уже промокла?

– Хорошо, – согласились ребята.

В избе было сыро и темно, повсюду валялись битые черепки и тряпьё. Вдоль стен пристроились две лавки. Самат попробовал было присесть на одну, но та тут же развалилась. Большая печь, занимавшая почти половину избы, расколота была сверху донизу, чёрная извилистая трещина змеёй спускалась по шершавому боку. Стены покрыты были слоем пыли и паутиной, в которой копошились многочисленные пауки.

– Фу, ну и мерзко тут, – поморщился Вовка.

– Любой дом без хозяйки зачахнет, – грубо оборвала его Ника, – Когда-то здесь тоже было тепло и уютно.

С последними словами девушка мечтательно прикрыла глаза.

– А ты как будто была здесь в то время, – насмешливо парировал Вовка.

– Так, давайте ближе к делу, – влез в разговор Самат, – Я не собираюсь тут торчать. Рассказывай уже, что это за черепушка и для чего она тебе.

Ника окинула ребят быстрым цепким взглядом.

– Дело в том, что хозяйка этого дома приходилась мне прабабкой.

– Так ты правнучка ведьмы что ли?

Ника кивнула.

– Да. У неё был сын. Это мой дед. Он вырос с тёткой, родной сестрой ведьмы.

– Ну допустим, – сказал Вовка, – А что насчёт черепа?

– Я узнала про него от деда. Мать не зря отдала его на воспитание сестре, не хотела, чтобы он страдал от её занятия, рано было дар передавать. А вот когда он вырос, то уже сам не захотел брать её дар. Потому и померла ведьма в муках. И дед мой рассказал мне, что когда ведьме некому передать знания, то существовал крайний выход – перенести их на чёрную собаку, чтобы не мучиться и спокойно умереть. Собака та проживёт недолго, скитаться будет, людей сторониться, а после вернётся умирать на то место, где ведьма жила. В общем, он должен быть где-то здесь. И… Ладно, чего лукавить, знаю я, где он.

Ника повела плечом.

– Он прикопан в тех зарослях чертополоха, что позади избы. Сможете найти его? Я вам заплачу.

– Так чего же ты сама не пойдёшь и не откопаешь его? – засомневался Самат, – Если ты знаешь точно, что он там.

– Я не могу туда! – неожиданно гневно воскликнула Ника, и глаза её злобно сверкнули, но в ту же секунду она взяла себя в руки, осеклась и договорила, – Там колючки, а я легко одета, боюсь исцарапаться, знаете же какие шипы у чертополоха.

Ребята молчали.

– Ты не сказала главного, – произнёс наконец Вовка, – Для чего тебе череп? Да он уже и сгнил, небось, давно.

– Не сгнил, – ответила Ника, – Он будет цел много, очень много лет. В нём сила. Называется он закладная кость. Уничтожить его может только особый человек, в роду которого семь поколений женщин не совершали греха детоубийства. А разве такие сейчас есть? – со смехом заключила Ника.

– А что за сила?

– Тот, кто будет им обладать, переймет все ведьмины знания.

– Погоди, ты хочешь сказать, что хочешь стать ведьмой?

– А что в этом плохого?

– Знаешь, мы тебе помогать не собираемся, – ответил Самат, – Пойдём, Вов!

Но едва ребята развернулись к двери избушки, как произошло невероятное, старая, трухлявая дверь захлопнулась с таким грохотом, что должна была бы развалиться в щепки, однако осталась целой. Мальчишки отскочили в ужасе, и тут увидели, что Ника преобразилась.

Не было уже никакой милой девушки необыкновенной красоты. Перед ними стояла безобразная старуха в лохмотьях, лицо, покрытое глубокими морщинами, полно было ненависти и злобы, и лишь по глазам – двум хрусталикам синего льда – узнали ребята Нику.

– Ты?… Ты и есть ведьма?

Старуха расхохоталась.

– Догадались-таки! А я уж думала, было, что вы совсем дурные. Вот что я вам скажу, коль не достанете вы мне собачий череп, не выйти вам отсюда навеки, тут и останетесь. Сохранилась у меня ещё кой-какая сила. Но мало её. Вся она в том черепе. Но на вас хватит, не думайте! Наведу морок, никто вас не найдёт, тенями станете по лесу этому шататься! А теперь ступайте, ищите кость!

С этими словами ведьмы, дверь с силой распахнулась, и мальчишек выбросило из избы. Больно ударившись о землю, они скоро поднялись на ноги.

– Никуда не убежите, – зашамкала ведьма, – Я не позволю. Идите туда и без черепа не возвращайтесь!

– Теперь понятно, почему она сказала, что сама не может достать эту костяшку, – прошептал Вовка, пробираясь по колючим зарослям.

– Почему?

– Ведьмы боятся чертополоха. Мне бабушка рассказывала.

– Может тогда попробуем убежать с той стороны зарослей? – предложил Самат.

Вовка кивнул.

Но едва они добрались до противоположного края островка чертополоха, как в воздухе перед ними тут же возникли чёрные, развевающиеся лохмотья, и синие глаза с ненавистью обратились на них испепеляющим взором.

– Вы что удумали? Не пройдёт у вас обман! Ищите кость! – закричала старуха страшным голосом. Кожа её, покрытая багрово-синюшными и зеленоватыми пятнами, испускала зловоние.

Мальчишки повернули назад.

– Да как же мы её найдём-то?

– Ищите знак, – крикнула ведьма.

– Какой знак?

– Разное может быть. Как увидите-поймёте. Ищите!

Ребята уже ободрали руки и порвали куртки о длинные острые шипы. Кожа лица горела. Они уже около часа бродили по колючим зарослям, вымокли, замёрзли, и ничего не соображали.

– Вот тварь, – сплюнул Вовка, – Как же она сама-то вылезла из могилы, если тут чертополох кругом?!

– Кто её знает, может для духа это возможно…

Внезапно Самат запнулся обо что-то и полетел кувырком, ободрав всё лицо.

– Чёрт, – выругался он, – Как больно-то!

Чёрные лохмотья тут же взметнулись в воздухе и повисли сверху.

– Нашли? – закричала ведьма, – Чего стоите? Копайте скорее!

Мальчишки принялись копать, разгребая мокрую землю руками, и вскоре на поверхности показалось что-то желтоватое и гладкое.

– Это он! Он! – ликовала ведьма, – Теперь я смогу вернуть свою силу! Смогу вернуться в мир живых!

Наконец череп был в руках мальчиков.

– Давайте его сюда! – крикнула ведьма.

Но Самат продолжал стоять и не выпускал череп из рук.

– Что ты стоишь? – бесновалась старуха, – Выходите оттуда и отдайте мне кость!

– Да, мы не можем выйти, – сказал вдруг Самат тихим, но твёрдым голосом, – Но и ты не можешь войти сюда. А покуда кость у нас, сил у тебя мало и планам твоим не сбыться.

– Что ты задумал? – заволновалась ведьма.

Самат ничего не ответил ей. Он молча опустил череп на землю, потом посмотрел на старуху, зависшую неподвижно в воздухе, и сказал:

– Вот что…

С этими словами мальчик с силой опустил на череп свою ногу и тот с сухим треском распался на мелкие осколки, разлетевшиеся вокруг. А Самат всё продолжал топтать и топтать жёлтые кости.

– Нет! Нет! – кричала в ужасе ведьма, – Что ты натворил?!

В ту же секунду тело её начало осыпаться вниз чёрной вонючей золой, и таять, как дым. Вскоре мёртвая тишина накрыла поляну и тут тёмное дождливое небо прорезала яркая вспышка.

– Гроза начинается, выбираться надо, – сказал Самат, и ребята поспешили прочь.

Едва они отошли немного от поляны, как послышалось рокотание грома и внезапно за их спинами раздался оглушительный грохот, яркая вспышка света ослепила на миг мальчишек. Когда они вновь обрели способность видеть, то поняли, что в избушку ведьмы ударила молния. Ветхий домик объят был сильным огнём.

Секунду Вовка с Саматом смотрели на это, а после пустились бежать. Вскоре они были на опушке и впереди уже показались первые домики родной деревни. Мальчишки остановились отдышаться.

– Самат, – еле дыша спросил друга Вовка, – А откуда ты знал, что в вашей семье семь поколений не делали, ну, этого самого… Детоубийства?

– А я и не знал, – ответил Самат, глядя на Вовку, – Но ведь у нас не было выбора, правда? Думаешь, ведьма выпустила бы нас с той поляны, когда мы отдали бы ей череп? Да ни за что. Вот я и решил рискнуть и сделать этот ход.

– И ты угадал, – восхитился Вовка.

– Да, – кивнул Самат, – Я просто подумал, что вот, в моей семье нас у родителей шестеро. У моей матери было семь братьев и сестёр. У бабушки… В общем, это была случайная мысль, я и не подозревал, что женщины нашего рода такие… такие… Ну ты понимаешь.

– Понимаю, – ответил Вовка, – Настоящие. Тебе есть чем гордиться, Самат.

Друг кивнул.

– Ну что, бежим? Бабушки уже, наверное, с ума сходят!

– Думаешь, им станет легче, когда они увидят нас вот в таком виде? – рассмеялся Самат.

Вовка расхохотался в ответ и обнял друга. Исцарапанные, мокрые, грязные, всклокоченные и повзрослевшие мальчишки прибавили шагу, и поспешили навстречу тёплому свету в окнах родного дома.

Полынья

Уже который день судачили бабы у колодца об одном и том же, не давала им покоя Фёкла, что жила у леса. И то правда, было о чём поговорить. У молодой вдовы Фёклы появился кто-то…

Тихона, мужа Фёклы, не стало года три назад, молнией убило прямо в собственном дворе. Люди шептались, что небеса его покарали. Злой он был человек, жестокий, жену свою, Фёклу, частенько колачивал. Не видела она с ним счастья бабского. Сама всё хозяйство мыкала, сено косила, огород растила да детей поднимала. Тихон же по деревне пьяный шатался. Из местных за него никто не пошёл, все знали каков, так он издалека жену себе привёз. Говорят, сиротку взял. Как уж он её нашёл, то неведомо было. Рассказывала Фёкла, что с тёткой росла, да той не больно-то и нужна была, так, что рада-радёхонька была тётка спровадить скорее племянницу родную из дома, лишний рот держать не хотела. И было-то тогда Фёклушке шестнадцать годков. А Тихону уже почти тридцать стукнуло.

Дом ему от родителей остался. Туда и привёл он молодую жену. Фёкла собой хороша была, черноглазая, русоволосая, губы вишнями горят, сама стройная, крепкая. Сразу же взялась она за хозяйство, порядок в избе навела, двор прибрала, огород засадила – как раз весна пришла о ту пору. И недели не прошло, как Тихон себя уже и показал. Впервые напился при молодой жене. Не корила его Фёкла, не ругала – разве ж можно так с мужем-то? Надобно ведь с почтением да послушанием к супругу. А тот видит, что молчит жена, и вовсе распустился – через день пьяный. По дому от него толку никакого. Одно дело – ребятишек строгает, что ни год, то по младенцу у Фёклы. Четверых родила ему молодая жена. Да все робяты хорошие какие вышли, ладные – крепенькие, что грибочки, круглоголовые, светленькие, весёлые. Нет бы остепениться да радоваться такому богатству, ан нет, Тихон всё в бутылку глядит.

Так и прожили они пять лет. А на шестой год, во время летней грозы и ударила молния прямо в пьяницу, да не просто поразил его огонь небесный, а дотла сжёг. Такого чуда никто доселе в деревне и не видывал. Да хорошо, что случилось всё на глазах у соседей, что Тихона домой в тот вечер привели, Фёклу жалеючи, иначе и не узнали бы, куда он пропал. Не успели они во двор войти, да пьяницу на крыльцо посадить, как громыхнуло, раскатилось по небу, загремело, загудело страшно, и блеснула вспышка, так и ослепило всех ярким светом. Соседей-то отбросило от крыльца чуть не до калитки.

Как головы они подняли, так и увидали, что Тихон весь огнём объят. Бросились они было его из бочки поливать, что на углу избы стояла, под дождевую воду, да не тут-то было. Не гас этот неведомый огонь, а горел ровным синим светом. Через мгновение остались от Тихона лишь рубаха да штаны, и вот ведь диво – не тронул их огонь вовсе! И в тот миг, как Фёкла и соседи, обезумевшие от увиденного, закричали, хлынул дождь, такой силы, что деревья пригнулись под его силой. Стеной шёл, бушевал, неистовствовал.

На другой день решено было, по совету батюшки, хоронить те штаны с рубахой. Панихиду отслужили. Земле придали то, что осталось – одёжу да крест нательный на гайтане.

– Без креста ушёл, не принял его Бог, – шептались старухи, – Не иначе, как черти его прямиком в ад утащили, живьём…

Зажила Фёкла одна с ребятами, в двадцать один год вдовой уж осталась, да с четырьмя малыми. Да и то сказать, мало что переменилось в её жизни – как тянула всё сама, так оно и осталось. Ей не привыкать было. Хотя всё же изменилось кой-чего – спокойнее жить стала баба. Никто уж боле не пьянствовал, рук не распускал, беспорядка не чинил. И Фёкла даже похорошела во вдовстве своём. Лицо побелело, от слёз обсохло, заулыбалась снова, сарафан новый справила. Тяжело, конечно, жилось всё же. Вот избёнка покосилась, ведь сколь годов ей уже было. Вот коровка занемогла да и издохла вдруг.

А в середине лета холода вдруг случились невиданные, такие, что снег запорхал, землю на два пальца укрыл. Все посевы погибли. Вот тогда страшное время наступило для Фёклы и ребятишек. Поначалу, кто чем мог, помаленьку помогали, но ведь и у самих есть нечего, и семьи большие тоже. И наступил день, когда еды в доме не осталось совсем. Что делать? Затуманилось в голове у Фёклы. Ведь разобраться, молоденькая она совсем была, что там – двадцать с небольшим годов, с детских лет добра не видела, прикормышем росла в чужом дому, тётка нахлебницей звала, да и замуж вышла, счастья не обрела, ничего хорошего от мужа не видела. Лишь питьё да битьё. А детки вон кушать просят, ревут который день. Что им сказать?

– Пойду на реку за водой схожу, – сказала она ребятишкам, – Станем похлёбку варить. Ждите меня, дверь никому не отворяйте, запритесь на засов.

Соврала так Фёкла, накинула платок на голову, тулупчик, взяла коромысло с вёдрами, да и отправилась на реку. Идёт она тропинкой, а уж тёмно было, зима, вечер лунный выдался, идёт и плачет – принесу воды, а дальше что? Что скажу ребятишкам? Ни горсти муки нет в доме, ни крошки хлеба… Идёт Фёкла, ничего не видит перед собою, слёзы глаза застилают, только снег, что под луною блестит, звёздами в мокрых ресницах множится, да скрипит под ногами. Никого на улице, все по домам сидят, а у Фёклы и печь назавтра топить нечем будет.

И до того стало ей горько от своих мыслей, от судьбинушки своей тяжкой, что решила она в проруби утопиться. Вот что лукавый-то творит, знает, когда к человеку легше всего подступиться – в тяжёлый час. Да только решила Фёкла перед смертью молитву сотворить, а как стала про себя читать, так и прозрела, словно проснулась – что ж я удумала?! На кого деток оставлю? Да грех-то какой на душу взять захотела, Господи помилуй!

Встала Фёкла посреди реки, озирается, будто и не понимает, как попала она сюда. Мостки-то, с которых зимой бабы воду из проруби черпали, вон они, далече остались. А стоит Фёкла у полыньи. Два шага до неё осталось. Ещё бы немного и конец ей пришёл. Отпрянула она назад. Слёзы вытерла. Окинула взором Божий мир. Красивый-то он какой!

Кругом белоснежные снега стелются, блестят под полною луной, звёзды яркие в небе играют, мороз стоит такой, что все деревья одел в кружево, вон деревенька, что родной за эти годы стала, избушки, как игрушечки друг к другу пристроились, светятся в окошках огоньки, из труб дымок тонкой лентой вьётся, округ домишек плетень, хлева да амбары. А вдалеке поля раскинулись, а за полями лес стоит тёмной стеной, кормит их лес тот, тепло дарит, радость. Далёко лес тот тянется. Одна луна, небось, и знает, где он заканчивается. Благодать кругом разлита. И тишина. Тишина такая, что слышно, как редкие снежинки на землю опускаются.

И вдруг услышала Фёкла всплеск. Вроде как в полынье вода колыхнулась легонько. Вздрогнула Фёкла, отскочила, а после и подумала:

– А что, если то рыба плещется, вдруг удастся мне её изловить, ведром зачерпнуть? Вот и был бы нам ужин с ребятами!

Легла Фёкла на снег, и поползла поближе к полынье. Подползла совсем близко, одним движением закинула в воду ведро и тут же назад вытянула. А в ведре виднеется что-то, золотистое, округлое. Что же это?

Отползла Фёкла подальше, села, отдышалась, в ведро заглянула и опешила – в ледяной воде плавал большой кусок масла, жёлтого да круглого, что луна на небе. Ничего не понимала Фёкла, что за чудо такое? Откуда в реке маслу взяться?! А пока думала да гадала, видит – у самого края полыньи котомка небольшая появилась. Тут любопытство и голод страх пересилили, и решила Фёкла до той котомки добраться да и глянуть – что в ней такое?

Снова легла она на лёд, и к полынье поползла, котомку схватила да назад. А как открыла мешок, так и ахнула. В котомке той чего только не было! И каравай свежего ароматного хлеба, и капусточки вилок, и картошечка, и сала кусок, и яйца. Ну и диво! Не иначе как кто-то пожалел её, проследил, да и подбросил ту котомку. Но только, как тут подбросишь, коль ночь светла, да и видно далеко вокруг, и видела Фёкла, что вовсе нет никого на реке, окромя неё. Да и маслу в полынье неоткуда взяться. Чудеса да и только.

Однако же, не до размышлений уж теперь было Фёкле, радость её взяла, что накормит она сейчас своих ребят на славу. Отбросила она думы тяжкие да подхватив коромысла, поспешила домой. Но, отойдя малость, вдруг опомнилась. Обернулась к полынье, поклонилась в пояс:

– Благодарствую, Матушка-река, или кто бы ты ни был, добрый человек, за помощь твою. Никогда я её не забуду!

В тот вечер наелась вся семья досыта. А наутро новое диво – на дворе поленница большая появилась, и ни следа, ни щепы, кто наколол за ночь дров, кто сложил их ровно вдоль хлева?

Но прошло время, и снова голод наступил. Хоть и не сидела Фёкла без дела, нанималась к людям работать. Да только всё одно – не хватало еды. А до весны ещё далече, а до лета красного ещё дальше. Как быть, что делать? И вот однажды, как выдалась снова ночь лунная, решилась Фёкла вновь к той полынье сходить, да удачу испытать, а ну как снова чудо случится и найдёт она котомку? И хотя и самой ей в это с трудом верилось, но всё же уложила она детей спать, а сама вышла в сенцы, поднялась на повети, там немного соломы лежало. Взяла она ту солому, сплела из неё вроде куколки, ленточкой своей красной обвязала, да на реку пошла.

Идёт, а сама оглядывается, страшно ей, а ну как увидит кто, чего доброго за ведьму примут. А ночь снова яркая, только уж не полная луна на небе, а месяц молодой, рогатый над избами повис. Вот дошла Фёкла до реки, вот и полынья уж близко, легла она, как и в прошлый раз на лёд, и поползла к воде. Доползла, куколку свою соломенную из-за пазухи вынула, посадила на краю да и говорит:

– Не знаю я, кто ты – добрый ли человек, дух ли, ты ли это, Матушка-река, а только снова я пришла просить тебя о помощи. Совсем нечего есть моим деткам. Я уж как могу бьюсь, а только всё одно – не хватает нам еды. И отблагодарить мне тебя нечем, вот ленту мою красную коль возьмёшь, так рада буду. А больше мне тебе дать нечего.

Тут вода в полынье снова колыхнулась, страшно сделалось Фёкле, сердце в груди, как бешеное застучало, того гляди наружу выпрыгнет, зажмурилась она крепко, а как глаза открыла, видит – нет куклы, а стоит у полыньи прежняя котомка. Заглянула в неё Фёкла, а там снова и каравай румяный, и муки немного, и яйца, и масло, и картошка, а сверху пять больших румяных яблок лежат, как раз по их числу – Фёкла да ребятишек ейных четверо. От радости заплакала Фёкла. Взяла котомку, поклонилась реке, да домой поспешила. Снова наутро ребятишки сыты были да ещё на несколько дней осталось еды. А как закончилась провизия, так Фёкла уже знала что делать. Так и повелось.

А по деревне слухи пошли, что появился у Фёклы тайный жених. Дети ухоженные, сытые, и сама Фёкла заулыбалась, побелела, похорошела. Не иначе как помогает ей кто. У самой-то у неё нет ничего. А по старой привычке собирались бабы у колодца, откуда летом воду черпали, тут и сплетничали. Да и было о чём им переживать. Холостых на деревне нет, только совсем молоденькие парни, да дед Митяй. Только тот уж вовсе в женихи не годился – старый да глухой, летом и то на печи мёрзнет. От молоденьких парней тоже толку нет, сами ещё почти что дети, каков у них заработок? Выходит с чьим-то мужем гуляет Фёкла. А ведь и не подумал бы, такая вся благообразная она да тихая! Ну и кажна баба, конечно, на своего грешит, мол, он, небось, и бегает к Фёкле, помогает. Баба она красивая, молодая ещё. И решили бабы за Фёклой следить, куда ходит да что говорит. Условились, кто в какой день караулить станет. На том и разошлись.

И вот, в одну из ночей, снова отправилась Фёкла к полынье. А в ту ночь бабка Нетопыриха караульной осталась, благо жила наискосок от Фёклы. Увидела она в окно, что Фёкла в потёмках куда-то отправилась, повязала скорее шалёнку, да тоже вослед побежала. Идёт Фёкла с коромыслом, не спеша идёт.

– Неужто за водой в эту пору направилась? – недоумевает бабка Нетопыриха, – Не-е-ет, это она для отводу глаз вёдра прихватила, небось миловаться идёт к полюбовничку своему. Ну сейчас-то я её и поймаю!

Так и дошли они до реки. Фёкла прямым ходом по тропке, а бабка Нетопыриха хоронясь за заборами да берёзками, за избами да сугробами. Вот и прорубь близко, да только Фёкла не к проруби пошла, а к полынье, что посреди реки широкой зияла. Испугалась бабка Нетопыриха:

– Нешто топиться собралась Фёкла?

А Фёкла подошла ближе, села у воды, что-то бормочет, а после вдруг ветер подул, метель поднял, и откуда только налетел, ведь ночь была ясная! Бабке Нетопырихе глаза и застило, а как проморгалась она, так увидела, что Фёкла уж обратно идёт, с полными вёдрами. А того ей невдомёк, что в одном-то ведре у Фёклы водица, а в другом – котомка заветная. Еле поспела Нетопыриха вперёд Фёклы до дому добежать, да за плетнём схорониться. Так ничего и не поняла.

А время на месте не стоит, вот и весна красна на землю русскую пришла. Теплом дохнула, снег согнала, ручьи пустила, листочки первые выпустила, солнышком пригрела, обласкала Божий мир. Тут уж полегче стало Фёкле, корешки да травы первые стала собирать. А всё ж таки, пока лёд на реке не тронулся, так и находила она, на берегу уж теперь только, котомку с провизией. Но вот и лето пришло жаркое. Вовсе привольно стало Фёкле с ребятами. Она и в лес по грибы-ягоды ходит, и огород засеяла, и травы да грибочки на зиму заготовила.

А в самой середине лета появился в деревне, откуда ни возьмись, пришлый кузнец. Петром назвался. Поселился в старенькой кособокой избушке, что поодаль от других стояла, от бабки Матрёны осталась. Стал кузнечным делом заниматься. Потянулись люди к нему. И то видят, мужик он добрый, хороший, мыслей тёмных не держит. А о себе рассказал, что была, мол, жена у него, да померла родами. Один он остался. Вот и ушёл с тех мест, чтобы душу не рвать да жизнь сызнова начать.

Как-то раз у Фёклы серп сломался напрочь. Где новый взять? Надо к кузнецу идти, благо теперь свой имеется, в чужую деревню не придётся, как бывалоча, идти. Ну, и отправилась Фёкла в кузницу. А как вошла, так и ахнула. Встретил её кузнец – высокий, сильный, кудри да борода пшеничные, глаза голубые – а волосы на лбу её, Фёклы, лентой перехвачены, той самой, красной, которую она реке подарила! Так и остолбенела она перед ним. А кузнец тоже застыл, да только не от удивления, а от красоты такой. Стоят оба и слова вымолвить не могут.

– Зачем пожаловала, красавица? – первым заговорил, наконец, кузнец.

– Да вот, – опомнилась Фёкла, – Серп у меня сломался, не наладишь ли?

– Отчего не наладить, Да я тебе новый сделаю, лучше прежнего, – улыбнулся кузнец, – Ты обожди, не уходи покамест, я скоро управлюсь.

Присела Фёкла у двери, а сама тайком на кузнеца поглядывает, ленту свою разглядывает, нет сомнений – её это лента, зелёной нитью по краю вышитая, стежком особым. Только откуда она у него могла взяться? Да и кузнец собою хорош. Залюбовалась на него Фёкла. А тут и серп уж готов. Осмелилась Фёкла про ленту узнать.

– Скажи мне, мил человек, откуда у тебя эта лента?

– Да я в осоке прибрежной её нашёл, у реки, за траву она зацепилась. Понравилась она мне, вот и взял себе.

– Где ж это было?

– Да далёко отсюда будет, под Липовкой, слыхала про такую деревню?

Помотала Фёкла головой, нет, мол, не слыхала.

– А я оттуда родом, – отвечает ей кузнец, а сам с неё глаз не сводит.

– Моя ведь то лента, – говорит ему Фёкла.

– Вон оно что! – подивился кузнец, – Так может не просто так она ко мне в руки приплыла?

Ничего не ответила Фёкла, смутилась, вышла быстро из кузницы и домой поспешила. А кузнец остался стоять у кузни, да всё глядел Фёкле вослед, и улыбался чему-то.

К осени поставил кузнец избу новую, большую. Кузню добротную срубил. А на Покрова и посватался к Фёкле. Она ему согласием ответила. Ребятишек ейных Пётр, как своих принял, да и то, ребятишки все у Фёклы ласковые да добрые, как их не полюбить! Зажили они в любви да согласии, и деток ещё народили. Только одно так и осталось тайной – кто же Фёкле в ту зиму помогал на лунной полынье?…

Заколдованная баня

На краю села, у самого озера баня стояла. Чья то банька была, никто уж и не помнил, все спорили, одни говорили, что тех-то, другие, что вторых, третьи, что ещё кого-то. Одним словом без хозяина была банька. И повадились в ту баню девки бегать ворожить.

А что? Всем место замечательное для таких дел, и на отшибе, и неосвящённо, и самое главное, предсказания верные были! Всё, что не нагадаешь сбывалось. Может потому, что в той бане водился кто-то…

А узнали об этом вот как. Одно время начали, было, туда молодые похаживать, знамо дело для чего. Место от глаз людских спрятанное. И вроде всё тихо было. До поры до времени. Пока не приключилась вот какая история.

Жила в селе тётка Луша, бой-баба, несколько лет вдовствовала, однако оставаться без мужеского внимания не собиралась, а потому без зазрения совести строила глазки и холостым, и женатым односельчанам. И ведь дострелялась глазами-то, клюнул на её зазывы мужичок один, по имени Фрол. Сам плюгавенькой, косолапой, смотреть не на что, но зато язык у него был подвешен, а орган этот, как известно, до Киева доведёт.

Тётка Луша хоть и до мужчин охоча была, однако ж баба была осторожная, домой гостей не водила, дабы не подвергать себя риску быть замеченной. Одно дело слухи, а другое неопровержимые доказательства, когда тебя с поличным поймают. И оттого позвала она Фрола в ту самую баньку.

Как опустились майские сумерки, и взошла на небо круглобокая жёлтая луна, возле бани появилась тень. Это, крадучись, шёл Фрол, сказавшийся жене, что задержится нынче на рыбалке. Ну а тётка Луша уже поджидала его внутри. Вот встретились они, побеседовали малость, и долго не мешкая, перешли от слов к делу. И вот, в самый интимной момент берега озера оглушил душераздирающий вопль, от которого взмыли в воздух стаи потревоженных птиц и с криками понеслись прочь.

То вопила тётка Луша. Без памяти выбежала она из бани и, натягивая на ходу платье, понеслась прочь. За ней еле поспевал насмерть перепуганный и ничего не понимающий Фрол. Когда ему наконец удалось догнать и остановить нехрупкую тётку Лушу, та поведала ему причину своего ужаса. Вот как дело было. Только стали они с Фролом раздеваться, почувствовала она, как кто-то шлепнул её звонко по срамному месту.

Думая, что это Фрол, тётка Луша лишь крепче прижалась к милому. Тут наподдали по филейной части ещё раз, да уже побольнее. Тётка Луша поморщилась, однако стерпела. Когда же безобразие повторилось и в третий раз, тётка Луша разозлилась, и прикрикнула на Фрола, чтобы тот был поаккуратнее, не распускал руки. Тут-то Фрол и ответил ей, что занят своими штанами и пальцем не трогал ещё свою спутницу.

Тётка Луша занервничала и обернулась, но поскольку в бане было темно, хоть глаз выколи, то она протянула в темноту руку, желая проверить – неужто в бане есть кто-то окромя них. И тут-то и нащупала она в темноте нечто мохнатое. Замерев от страха, провела она рукой повыше, и определила свиной пятак, но самое страшное ждало её выше – рука её ухватилась за самый настоящий рог. Неимоверный ужас обуял тётку Лушу, и, не помня себя, выскочила она нагишом из бани, и понеслась прочь, вопя во всё горло. А уж за ней вдогонку рванул и Фрол. Так то всё было.

Озадаченный Фрол выслушал тётку Лушу, почесал в затылке, припомнил много ли оставалось самогона, в принесённой им на свидание бутылке, и решил, что не так уж и много они выпили, чтобы вдруг им стали мерещиться черти. Однако ж вечер был безнадёжно испорчен, и расстроенный Фрол поковылял домой. Тётка Луша же огородами прибежала в свою избу, заперлась на три засова, зажгла свет, и тряслась до самого утра, полагая, что чёрт придёт теперь за ней, и спросит с неё за блудные грехи. Судя по тому, что ранним утречком тётка Луша вышла доить корову, чёрт до неё всё же не дошёл. То ли не нашёл дорогу, то ли довольствовался и тем, что прогнал бесстыдников со своей территории.

Но язык Фрола, тот что был подвешен, не стерпел такой тайны и вскоре уже всё село болтало том, как тётка Луша в бане с чёртом встречается. Фрол де сам того чёрта видел, и то как они милуются, когда с рыбалки ночью шёл.

С той поры тётка Луша остепенилась, а девки принялись бегать в ту баню ворожить. И ведь что интересно, всегда те предсказания сбывались…

Укрут, ведьма и Ермолай

– Бабушка, а кто это там по стене скребёт?

– Это метель, дочка, спи, родная. Ничего не бойся.

Бабушка сидела рядом с Марусей, и поглаживала сухой, шершавой рукой внучку по белокурой головке.

– А Толик говорит, что это жердяй по ночам бродит, в печной трубе руки греет и в окна заглядывает.

– Болтает Толька, никого там нетути, окромя метели.

– Бабушка, а домовые бывают?

– Бывают. У всякого дома хозяин имеется. А ты что вдруг про них заговорила?

– Толик рассказывал, что у его бабушки живёт домовой. Он сам его слышал, тот в сенцах живёт и ворчит по ночам. А у тебя он есть?

– А то как же. Мой в чулане живёт. За порядком следит, чужих в дом не пускает, тех, кто злое удумал.

– Таких, как баба Зина?

Бабушка ласково засмеялась:

– Что ты, доча, баба Зина она злого не желает! Характер у ей просто такой, нескладный, неуживчивый. Да она и сама ему не рада, чего хорошего, когда человек сам с собою не в ладу.

Бабушка вздохнула.

– Нет, дочка, это я про таких людей сказала, кто нарочно пакостит, с умыслом людям вредит.

– Как ведьма?

Бабушка кивнула.

– Бабуль, а расскажи страшную историю, – умоляюще сложила ручки Маруся, – Ты столько всего знаешь!

Бабушка встала, прошлась по избе, размяла спину, выглянула в окно, где круглым пятном мутно светил сквозь пургу одинокий фонарь, поправила занавеску, присела снова к Марусе.

– Ишь чего разыгралась-то вьюга. Вчера ещё у меня колени болели к непогоде. Что ж тебе рассказать-то? Испужаешься потом.

– Вот ещё, мне Толик каждый день рассказывает, а ему – его бабушка, и я ни капли не боюсь.

– Ну слушай, коли так. Давным-давно, когда ещё мой отец сам ребёнком был, жила в нашей деревне самая настоящая ведьма. Сколь ей было лет, никто и не знал. Она не менялась. С виду старуха, как старуха, одета как и все, ходит, на палочку опирается. Да только знали местные чем она промышляет.

Ездили к ней с других деревень люди со своими делами, да дела всё нехороши. Мужа чужого отбить, парня приворожить, на обидчика порчу наслать, дитя в утробе погубить, кадука ли наслать. Всё умела старая карга.

Жила она вдали от людей, у самого лога. Лог-то тот тоже нехорошим местом слыл. Не зря ведьма там поселилась. Блазнилось в том логу. Иной раз туман ни с того ни с сего заклубится вдруг, поползёт из того лога, избу ведьмы окутает. Да туман-то странный, жёлтый, густой, как кисель, хоть ножом его режь. В такие ночи говорили люди, что ведьма дело творит, потому за туманом прячется. В том тумане приходят к ней её помощники, нечисть страшная, выползают из леса, да из болота. Затворяли люди в такие ночи двери да ставни покрепче, крестом осеняли, лучину на ночь не гасили.

А всё ж таки, однажды случилось кой-чего в такую ночь. В тот день с утра Ермолай в город поехал, к тамошнему кузнецу. Жениться собрался Ермолай, и слыхал он, что кузнец тот уж больно ловок, такие ли может серьги да кольца мастерить. И захотел он невесте своей, Галюшке, подарить на свадьбу подарок.

Раным-рано запряг он свою лошадку, да и тронулся в путь. Дела быстро уладил. Но лошадка его подкову потеряла, вот беда. Ну да ничего, ведь вот он кузнец, поможет! Кузнец не отказал, конечно, да только велел обождать малость, у него в тот день народу много съехалось. То да сё, пока очередь дошла, пока подковал кузнец лошадёнку, пока тронул Ермолай в обратный путь, уж смеркаться стало. Пока до лога доехал, уж и вовсе стемнело. А из лога туман жёлтый поднимается, клубится. Видать снова ведьма творит нынче дурные дела.

Тут и до деревни всего ничего осталось. Только нашла вдруг на Ермолая какая-то блажь. Захотелось ему подглядеть, чем там старая карга занимается. Слез он с лошадки, привязал её к липе, а сам, крадучись, направился к избе ведьмы. Вот подошёл он ближе, заглянул в окно, ни зги не видать, темным-темно. Тут видит, а в баньке огонёк мелькает. Знать там ведьма. Ермолай туда. И припал к окошечку.

Припал и остолбенел. На полкЕ девка лежит, рядом с ей дите совсем малое плачет, видать только на свет появилось. А посреди бани ведьма стоит. Сгорбленная, косматая, страшная, глаза в полутьме жёлтым светят. А вокруг кого только нет, полная баня уродцев мерзких. Ох, мамочки, до чего страшные всё рожи! И карлики со звериным оскалом и рогами, и ещё какие-то худые, длинные, с большими глазами и руками до полу, и третьи – с копытами, и с хвостами, кто на корягу трухлявую похож, кто тиной болотной увешан.

– Да как только тако несметно число уместилось тут? – дивится Ермолай.

А ведьма меж тем и спрашивает девку:

– Ну что, отдашь мне ребёнка своего? А взамен приворожу я тебе Макара-плотника, как ты того желала.

– А ну как люди спросят, где младенец? – отвечает бесстыжая девка.

– Не переживай об том, наведу я морок, заговорю, и никто в вашем селе и не вспомнит, что ты понесла, родные мать с отцом не помянут тебе.

Девка заулыбалась довольно, закивала. А Ермолай от таких слов сплюнул наземь да кулаки сжал, и думает про себя:

– Ах же ж вы, твари поганы, так вот чем ты тут занимаешься, ведьма старая! Ну погоди, я тебя!

А Ермолай тот отчаянный был парень да справедливый, никого не боялся, правду любил. Такое его зло взяло, когда услышал он, что родная мать от дитя свово отказывается. Да кому отдаёт? Ведьме!

– Ну погодите же, – думает он.

А тем временем ведьма взяла младенца на руки, забормотала, зашептала что-то себе под нос. И вышел из толпы нечисти поганой один – чёрной да длинной, весь шерстью заросший, мешок за плечом болтается, и задышал тяжело, руки потянул к свёртку.

– Погоди, Укрут, – зашипела старуха, – Сначала дай закончить.

Мазнула она чем-то дите по лбу, то ли сажей чёрной, то ли ещё чем. А после и протянула его чудищу поганому, а тот его в мешок за плечо поклал.

– Теперь ступай к реке, да младенца Топельцу отдай. Давно уж я ему живую душу обещала, должок за мной с тех пор, как подсобил он мне, Гришку на дно утянул.

Ведьма захохотала беззубым ртом, затряслась вся. И девка бесстыжая тоже захихикала.

Вышел Укрут из бани да к реке потащился. А Ермолай за ним. Идёт и думает, как же дите вызволить. Подошёл Укрут к реке. Стал звать глухим голосом, и слов не разобрать. А мешок на берегу положил. Ермолай и стал подбираться, ближе и ближе. Тут плеснула вода в реке, забурлила и показалась над водой голова большая со слепыми, белёсыми глазами. После и тело выплыло – брюхастое, склизкое, пятнами покрытое да тиной.

И в этот момент схватил Ермолай мешок, что на берегу без присмотру остался, да побежал что есть духу. Бежит, ног не чует. А Укрут за ним. Дышит тяжело в спину, рычит. В один момент ухватил было парня за рубаху, да лишь кусок вырвал, не поймал. А Ермолай бежит, и молитву творит Иисусову, чует, близко Укрут. Сорвал он с себя крест нательный, развернулся назад да и выставил руку вперёд. Со всего разбегу влетел Укрут в Ермолая, впечатался крест аккурат нечисти в лоб. Зашипел тот, заохал, заскулил. Отскочил как ошпаренный от парня, да с визгами прочь понёсся. А Ермолай дальше побежал. Добежал до лошадки своей, отвязал одним махом, вскочил на неё, да в деревню.

Пока петухи не пропели, сидел он с младенцем на руках в избе, и носа высунуть боялся. А как петухи пропели, так побежал к соседке своей, Варваре, та родила недавно мальчонку. Всё ей поведал. Накормила та бедного малютку своим молоком, приласкала. А как рассвело, поехал Ермолай в село вместе с младенцем и окрестил его. Сам и крестным ему стал. Стали думать, как с дитем быть, а Варвара и говорит:

– Чего уж там, коль накормила я его своим молоком, так пусть сыном нам и будет, а робятам нашим братцем.

И с мужем взяли они мальчонку того себе, Михаилом назвали.

– Бабушка, а что же с ведьмой было? Так и не наказали её за злые дела?

– Наказали, внученька, да то другая уже история. А сейчас спать пора.

***

– Бабушка, а что же дальше было? – спросила Маруся у бабушки на следующий вечер, лишь только старушка закончила все дела по дому и уселась с вязаньем.

– Где?

– Да с Ермолаем и ведьмой.

– А-а, так вот что было, слушай…

Закончилось лето красное, пришла осень золотая в деревню – на дары богатая, на урожай. Добрый хозяин на зиму припасов наделал, дров из лесу привёз, скотине сена летом накосил, да теперь и на тёплую печь залез. А наш Ермолай на Покрова свадьбу с Галюшкой сыграли. Весёлая была свадьба, вся деревня гуляла! Вот и зажили они складно да ладно.

Только думка была у Ермолая, никак не мог он успокоиться, что живёт старая карга, и дела свои поганые творит. И задумал он от ведьмы избавиться. Да только легко сказать – избавиться. А как? Тут ведь надо знания особые иметь. У нас в деревне была, конечно, своя ведунья-знахарка. Да та ведьме не чета. Не сможет она её одолеть, сил не хватит. Значит нужно на стороне кого-то искать. Думал, думал Ермолай и придумал.

Слыхал он от людей, что живёт за три дня пути отсюда, мужик один, дока. Много чего он знает и умеет, мол, даже мёртвых оживляет. А коли так, думает Ермолай, поди, и мне пособит, подскажет, как с ведьмой проклятой покончить. И решил он ехать к тому доке. Собрался, расцеловал молодую жену, и тронулся в путь.

Долго он ехал, незнаючи-то дороги. Наконец добрался-таки до той деревеньки, где мужик живёт. Деревенька махонькая, десяти домов не наберётся. Сугробы кругом, осень в тот год ранняя пришла, ни дымка из печных труб, ни тропинки какой.

– Да точно ль мне сказали? – дивится Ермолай, – Тут и вовсе людей нет.

Только так подумал, из одной избы мужик выходит.

– Прибыл? – спрашивает, – Давно тебя жду. С лета уж.

Подивился Ермолай, а вслух сказал:

– Здравствуй, отец!

Спешился, поклонился мужику.

Улыбнулся тот довольно:

– Ну пойдём в избу, коли, беседовать будем.

Вошли они в дом. В избе чисто, опрятно, по стенам пучки трав развешаны, в корзинах по лавкам шишки, орехи, грибы, да ягоды сушёные, а в красном углу иконы. Перекрестился Ермолай на образа, а хозяин к столу зовёт.

– Устал, небось, с дороги дальней, проголодался? Вот, ешь давай.

Накормил он Ермолая, и сам с ним поел. После речь завёл:

– Что же, задумал ты значит извести старую?

Кивнул Ермолай.

– Нелегко это будет. Сила у ведьмы большая, почитай, пятый век на свете живёт.

– Да как же это? – не поверил парень.

– А вот так. С вас она жизнь берёт. Тем и свою продлевает. Замечал, поди, как только ведьмы не видать, приболела, так в деревне вашей помирает кто-то? Да не из старых, а из молодых!

Задумался Ермолай, мороз пробежал по коже, а ведь правду мужик говорит, так и есть. Как только кто молодой помрёт в деревне, так на другой день ведьма бодрее бодрого по деревне бежит, да по сторонам зыркает. Так вон оно в чём дело-то. А дока дальше говорит:

– Только и её силы не вечны. Тело уже совсем дряхлое. Однако просто ждать, ничего не делая, долго придётся. Она лет двести ещё протянет.

– Нет! – отвечает Ермолай, – Нельзя ждать! Это ж сколько зла она ещё успеет сотворить за это время!

– Вот и хочу я тебя научить, как от старой избавиться. Слушай меня внимательно. Ведьма эта – двоедушник к тому же.

– Как это? – спрашивает Ермолай.

– Две сущности у неё. Одна Божья (ведь как ни крути, а и она Божья душа, Творцом созданная однажды), а другая нечистая, от дьявола, которому продалась она, чтобы творить мерзкие свои занятия. Когда спит ведьма, тогда-то злая душа её отделяется от тела, и летает по свету, творит гадости, а хорошая в теле покоится. В такой-то момент и можно ведьму погубить.

Только спит она не как мы с тобой, каждую ночь, а раз в месяц. Коль сумеешь терпения набраться и это время застать, тогда научу что сделать. Но дело это опасное, учти. Можешь и сам погибнуть.

– Может, ты мне поможешь?

– Я не могу. Если я в деревне вашей появлюсь, ведьма меня вмиг почует. И тогда можем мы с ней и не справиться. А коли дождаться той ночи, когда она уснёт, тогда можно дело сделать, ведьма в тот миг слабая будет. Всё равно, как обычный человек. А когда вернётся злая душа к телу, то увидит, что некуда ей вселяться. Только ведьма, зная про то, спит под охраной, чертей к телу своему приставляет. Но я дам тебе средство, как их отвлечь.

Долго беседовали мужик с Ермолаем, уж и ночь прошла, и за окном светать стало. А только чует Ермолай, что силы в нём не убавилось, будто спал крепко до утра.

– Что, дивишься? – смеётся дока, – Это чай у меня непростой. С молитвой да на особых травах сготовлен. Ну, а теперь бери этот мешок, там всё, что тебе нужно, и поезжай. До дома быстро доберёшься, дорога сама тебя вести будет.

Поблагодарил Ермолай мужика и поехал в обратный путь.

Как вернулся он домой, то с того же дня стал строгий пост держать, да сорок дней подряд причащался в соседнем селе, где храм был. Никому ничего он не рассказал, где был, и что делать собирается. А как прошло сорок дней, так начал Ермолай караулить ночь, когда ведьма уснёт.

Много ночей ходил он к дому старухи, и ждал. Но ведьма не спала. Творила она свои дела. Сколько нечисти перевидел Ермолай за те ночи, сколь и за всю жизнь человек не увидит. Но не чуяли они его, сила Божия его хранила. И всё больше росла в нём уверенность, что на правое дело он пошёл.

И вот, в одну из ночей, повезло наконец Ермолаю, увидел он в окно, как ведьма лавку застилает, платье снимает, осталась она в одной рубахе нательной, обвела избу взглядом, пробормотала что-то на четыре угла, да и легла. Заметались по избе чёрные рваные тени, то ведьмины слуги собрались, охранять её сон. Сердце в груди Ермолая стучало так, что того и гляди выскочит – время пришло.

Подождал он малость, убедился, что старуха уснула крепко, и принялся за дело. Первым делом молитву сотворил, потом всю избу ведьмину кругом обошёл, три круга солью четверговой обсыпал, в одном только месте чуточку не досыпал. После встал на крыльцо и позвал:

– Али кто ещё дома остался нынче? Все на шабаш полетели, да говорят тех, кто не явился плетьми сечь станут.

Сказал так, и сам за крыльцо спрятался.

Выскочили черти из дому. Заметались по двору. Они ведь, черти эти, глупые, хоть и злые. Времени вовсе не знают. Решили они, что Вальпургиева ночь настала, а коли так, значит там нужно быть, иначе плохо им придётся. Закружились тени по двору, а выйти не могут, наконец нашли, где пролезть – в том самом месте, что Ермолай оставил. А лишь только они вылетели, так подскочил Ермолай, и круг солью довершил. Поняли черти, что провели их, а обратно войти уже не могут. Взвыли, да что толку.

А Ермолай тем временем уж в избу проскочил. Дверь запер, да кресты начертил, и над окнами, и над дверью, и над устьем печным. Подошёл к старухе. Спит та, и не шелохнётся. Страшная, как чёрт, лохматая, космы седые с лавки свесились, рубаха белая в темноте светится, в приоткрытом рту зубы виднеются, острые, мелкие, как у зверя, а дыхания не слышно, как мёртвая. Наклонился Ермолай к старухе – а ну и впрямь померла? Нет, дышит.

Темно в избе. Только свет луны проникает сквозь расписанное морозными узорами окно. Страшно Ермолаю. Да что поделать? Надо людям помочь, со злом покончить. Достал Ермолай из мешочка землю особую, со святой земли, с самого Ерусалиму привезённую, на грудь ведьмину щедро крестом сыпанул. Открыла та глаза, зашипела, как кошка, хотела вскочить, а крест не пускает.

– Ох, давит на грудь, ой, тяжко мне, – заверещала старуха.

А Ермолай воды крещенской достал, всё кругом окропил, и на ведьму тоже оставил. Та пуще прежнего закричала страшным голосом, принялась заклинания читать, чертей на помощь призывать да нечисть разную. А вкруг двора три круга соли четверговой, не пускают! Вьются черти, кружит нечисть, воет, а пройти не могут. Ермолай же свечи достал, в четырёх углах поставил, ведьма рычит, мечется, а встать не может. Взял Ермолай две монетки серебряные, на глаза ведьме положил. После достал Псалтирь да молитвенник и начал читать.

Ведьма рычит, воет:

– Что удумал?! Отпевать меня заживо?! Да я тебя, гадёныш!

А Ермолай читает, не глядит на ведьму, держит ту земля Ерусалимская. Стала тут изба трещать, того гляди рухнет, стоны послышались, крики. А Ермолай читает, не глядит. Страх кругом творится, тени мечутся по стенам, ползает кто-то вокруг него, извивается…

Светлеть стало за окном. Ведьма всё тише и тише уже кричала. И, наконец, как только первые лучи солнца проникли в окно, стихла ведьма. Лицо её, искажённое яростью, было ужасно. Но старуха всё ещё дышала. Достал Ермолай из мешка четыре больших гвоздя, и вбил их по четырём углам избы. И лишь только был вбит последний гвоздь – перестала ведьма дышать. Тут зашуршало по стенам, потемнело. И из угла возник кто-то большой и чёрный. Ермолай забился в угол, и отчаянно стал молиться. А Чёрный встал посреди избы, крикнул что-то, не разобрать. И выползла из другого угла рваное да тёмное. То душа ведьмина вторая была. Загоготал Чёрный, схватил душу и унёсся прочь. А Ермолай вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью и заплакал – слава Богу, всё кончено теперь. Стал Ермолай в ту ночь совсем белым, как лунь. Перекрестился он, да домой пошёл.

А спустя несколько часов весть по деревне пронеслась:

– Ведьма померла!

Как дед Николай в аду побывал

– А ты знаешь, Петя, как во аде-то страшно? – спросил меня дед Коля, когда мы присели с ним на перекур.

Я приехал из города в деревню на выходные к родителям, а сосед дед Коля попросил наколоть ему дров, сказал, мол, я тебе заплачу.

– Да какие ещё деньги! – ответил я деду, – Ничего не надо, ведь мы свои люди.

Тогда дед пообещал сварить картошечки со своего огороду, достать из подпола баночку огурцов и добавить к этому бутылочку беленькой.

– И не отказывайся, надо же мне тебя как-то отблагодарить!

Я не отказался.

И вот с утра пришёл я к деду со своим топором, и принялся за работу. Чурбаны, сваленные в кучу, лежали у двора, и я со свежими силами, по утренней росе, взялся за дело. На стук в окно выглянул дед Коля, и через минуту уже вышел ко мне, поздоровался, и присел на лавку, чтобы развлекать меня разговорами. Рассказчик, надо сказать, дед Коля был знатный. С детства мы с пацанами заслушивались его байками, покруче Мюнхгаузена заворачивал дед сюжеты, так, что и не разберёшь, где тут правда, а где ложь.

– А ты знаешь, Петя, как во аде-то страшно? – спросил дед Коля.

– А ты там был что ли, дед? – усмехнулся я.

– А то как же, приходилось, – сощурился дед, подкуривая «Беломорину».

Я удивлённо глянул на него, но дед даже не моргнул, и не думая признаваться в обмане.

– Чаво глядишь? Думаешь, дед шутки шутит? А-а нет, я тебе сейчас расскажу, как я в аде-то был.

Предвкушая очередную дедовскую байку, я уселся прямо на траву, и, вдыхая запах свежих опилок и сочной зелени, приготовился слушать.

– Дело было так, – откашлявшись начал дед, – В тот день мы с Михалычем на рыбалку пошли с ночевой.

– Ну понятно тогда, – засмеялся я, – Вы на рыбалку-то, небось, не с пустыми руками отправились, вот вам и начали черти мерещиться!

– А ты не перебивай, – рассердился дед, – А коль не веришь, так и не буду рассказывать!

– Ладно-ладно, дед, не обижайся, что там приключилось-то?

– Пошли мы с Михалычем, значит, на рыбалку с ночевой. На вечерний клёв. Ну сидим, ждём. Клюёт помаленьку. Наловили уж кой-чего. Решили, как это водится, уху сварить, а после уж для дома рыбу удить. Развели костерок, я с котелком за водой сходил к роднику, что там рядом, под горой. Михалыч тем временем рыбу начистил. Сварили уху. Сидим, едим. Аромат такой над рекой плывёт, м-м-м, язык проглотишь!

Поели, котелок помыли, решили чайку на травах скипятить. Я Михалычу и говорю, мол, теперь твоя очередь идти к роднику. А он начал, то да сё, поясница у его болит, глаза в потёмках не глядят, тьфу ты!

– А и чёрт с тобой, – отвечаю, – Сам схожу, старый ты хрен. А ты пока вон, за костром следи.

Ну и пошёл. До родника-то я добрался быстро, да и чего там идти, вон он, от берега метров сто. Набрал воды, тронулся обратно. Костерок наш сквозь кусты вижу. И вдруг пропало всё разом!

Дед прихлопнул ладонью по коленке.

– Как это – пропало? – не понял я.

– А вот так, нет ничего кругом и всё. Туман один. Откедова он только взялся, только что ничего ить не было. Ясная ночь была, звёздная. Заволокло повсюду, будто в молоке я стою. Я аж растерялся. Куда идти, что делать? Ну ни зги не видать.

А в тумане том слышно – ходит кто-то. Я и крикнул:

– Михалыч, ты что ли?

А в ответ тишина. Только дышит кто-то тяжело, ворочается. Не по себе мне сделалось, Петруня, аж мурашки побежали. Давай соображать, в какой стороне река, выйду, думаю, к воде, а по ней и до костра нашего дойду, тут ведь он где-то, недалёко.

Пошёл. Иду, иду, уж давно бы река должна быть, а её нет. И тут вдруг споткнулся я, и полетел куда-то вниз. В голове только пронеслось:

– Ну всё, конец мне.

Сколь я так пролетел не знаю, мне показалось секунды. Темнотища кругом. И тут брякнулся я о землю. Лежу, думаю, убился. Руками-ногами пошевелил, шевелятся. Голову поднял, вроде ничаво. Поднялся я, и кругом огляделся. И вижу я, Петруня, большой стол и сидят за тем столом черти.

– А как ты это понял, дед?

– Дак чаво там понимать, черти они и есть – мохнатые, с рожками, хвосты свисают сзади, а рожи страшные такие, у-у-у, и описывать не возьмусь. Ох, Петруня, такой тут страх меня взял. Вижу я, камень какой-то большой, чёрный рядом, я за него и заполз, и схоронился.

– Отсижусь тут, – думаю, – А там видно будет. Авось выберусь.

А черти-то, видать, почуяли что-то. Зашевелили пятачками своими, воздух принялись нюхать и меня нашли…

Выволокли они меня, Петруня, на середину той пещеры и спрашивают:

– Ты как сюда попал?

А я слова сказать не могу, трясусь от страха.

– Сам не знаю, – вымолвил наконец кой-как.

– Это не дело, – говорит один из них, – Надобно сначала на суд попасть, а после, если к нам определят, так через ворота заходить, как все нормальные люди. А ты чего лезешь напролом?

Тут я осмелел малость и отвечаю им:

– Дак ведь я не по своей воле тут оказался.

– А тут никто по своей воле не бывает, – загоготали нечистые.

– Да я в туман попал, а опосля в яму какую-то провалился.

– Погоди, дак ты не помер что ли? – удивились рогатые.

– Надеюсь, что нет, – отвечаю.

Отвернулись они, зашептались. Самый страшный и высокий, старшой похоже ихой, остальным говорит:

– Сколько раз вам повторять, когда от людей идёте, проход в тот мир закрывайте! Кто оставил вход открытым?!

Остальные засуетились, гляжу, испугались.

– Отпустите меня, – говорю я им, – Я никому не расскажу про ваш проход.

– Ещё чего, – говорят они, – Отсюда никто не возвращается. Сейчас определим тебя на работу. Грехов-то, поди, за тобой много?

– Да какие грехи, – отвечаю, – Не больше, чем у других.

– Все вы так говорите, а как в книгу глянешь, тьма тьмущая.

– В какую книгу?

– Известно в какую, книгу жизни. По ней и судят душу.

– Вот, – спохватился я, – Не имеете вы права меня без суда на муки вечные обрекать! Требую суда!

– Ты гляди, какие люди нынче пошли, наглые, – возмутились черти.

А старшой ихой и говорит:

– Что есть, то есть, не можем мы без суда его оставить. Придётся этих, сверху, звать.

Черти поморщились, словно им на хвосты наступили.

– А может разочек сделаем исключение, а? – спрашивают они у старшого, – Уж больно не хочется с ними встречаться.

– Ничего не поделаешь, – покачал он рогами, – Таков порядок. Тащите его к главному.

Схватили они тут меня за шиворот, и поволокли с гиканьем по каким-то коридорам тёмным. Ох, батюшки мои, Петруня, что я там увидел-то! Огонь кругом, крики, вопли, кто в колесе, как белка кружит, за язык свой к тому колесу привязанный, кто на себе камни огненные таскает, кто чертям на потеху пляшет из последних сил. А чудища-то кругом до чего страшные, мамочки мои. Я как представил каков же тогда на вид их главный будет, у меня ноги подкосились и в голове помутнело.

– Не приведи Бог тут остаться, – подумал я.

И только я это подумал, как черти, что меня несли, взвыли:

– Нельзя тут Его поминать!

Обрадовался я этим словам, словно озарило меня, и давай я молитву читать, которую бабка моя кажно утро читает. Других-то не помню я, уж больно они длинны, а эта ничего, выучил я её наизусть за столько лет. Она не больно велика, «Отче Наш» зовётся. Слыхал-ко, поди?

– Да как же выходит это у него? – визжат черти.

А старшой им в ответ:

– Дурни вы неотёсанны, это мёртвые молиться не могут, а он ведь живой! А ну вышвырните его отсюда, пока он нам весь порядок тут не нарушил!

Взяли они меня снова, что котёнка за шкирку, да в другую сторону со скоростью света понеслись, замелькало у меня всё перед глазами, что каруселя в твоём городе. А после ударило меня наотмашь, и словно плита сверху легла, так тяжело стало, Петруня.

Очнулся я, лежу на земле. Сыро подо мной чего-то, дак это я котелок на себя пролил. Кругом деревья, невдалеке река плещется, свежестью тянет. Встал я кое-как и побежал, в жизни так не бегал. И минуты не прошло, как выскочил я из кустов к нашему костру.

Михалыч аж подскочил:

– Ты чего, – говорит, – Пугаешь! Что это с тобой? Как будто за тобой черти гнались!

И ржёт, паразит. Пересмешник хренов.

– Да вода-то где? – спрашивает, глядя на мой пустой котелок.

Я только рукой в ответ махнул. Упал к костру и говорю:

– Дай закурить.

Тут уж Михалыч хохотать перестал и спрашивает, чего, мол, с тобой? Я ему и рассказал как есть. У него глаза на лоб, тебя, говорит, не было минут пять от силы, какой ад, какие черти? Ты часом не выпил ли чего там, в кустах?

О рыбалке я в ту ночь уже и думать не мог, собрались мы и домой пошли. Бабке своёй поведал я, что чертей видал, так она поверила, а как узнала, что они меня оттудова выбросили, так сказала, мол, даже чертям ты не нужон, одна я с тобой всю жизь маюсь, балагур ты старый. А вот ты мне веришь, Петруня?

Я почесал затылок:

– Ну-у, дед, чудеса ты, конечно, мне сейчас рассказал. Так сразу и не разберёшь. Может упал ты и головой ударился. Или…

– Йэххх, – сплюнул дед, – Не хотел я тебе показывать, да ладно уж. Иди сюды.

Дед Коля поманил меня во двор.

Я заинтересованно отправился за ним, воображая, что же такого он намеревается мне показать. Войдя во двор, дед прикрыл ворота, и удостоверившись, что никто не видит, начал расстегивать штаны.

– Ты чего это, дед? – опешил я.

– Ну не улице же мне свою гузку казать, – буркнул дед, – А коль ты не веришь и тебе доказательства нужны, так вот, гляди.

С этими словами дел оголил пятую точку и я увидел на дедовом поджаром полушарии чёрное пятно в форме копыта.

– Это ещё что?

– Как что? Эти-то, когда меня с аду прогоняли, так чтобы лучше летел, пенделя мне дали. Вот, десять лет уж прошло, а след так и остался. Я уж чем только не пробовал оттереть, не получается.

– М-да, – покачал я головой, не зная, что сказать.

А дед тем временем уже натянул штаны и позвал меня:

– Ну, чего стоишь, иди, работу заканчивай, да пойдём в дом. У меня уж там всё готово, ждёт, греется.

И дед многозначительно подмигнул.

Русалочье озеро

Вечерком, после баньки, весь распаренный, горячий, пахнущий душистым берёзовым веничком, и счастливый, вышел я ко двору, отдышаться на лавке. Уже смеркалось, и на небе повисла полная луна. Сладко пахло скошенной травой, сегодня только привезённой с лугов и разбросанной во дворе на просушку.

– Здорово, чаво сидишь один? – раздался знакомый голос, и из-за палисадника показался сосед, дед Коля, балагур, знавший немыслимое количество баек.

– Да вот, сижу, после баньки отдыхаю, – ответил я.

– Ну, и я, коли, с тобой посижу, моя-то нынче к сестре уехала в Сосновку, дак мне скучно одному-то в избе. И спать ещё рано.

Я подвинулся и уступил деду место на лавке.

– Да-а-а, – протянул дед, после короткой паузы, – Ночь-то кака нынче лунная. В такие вот ночи русалки любят на бережку сидеть, песни петь аль хороводы водить.

– Ну, дед ты даёшь, вроде уже не в том ты возрасте, чтобы в сказки-то верить, – усмехнулся я.

– Возраст у меня самый что ни на есть замечательный, огонь ишшо, – возразил дед, – А вот ты, видать, хоть и в деревне вырос, да только так дурнем и остался.

– Это ещё почему? – обиделся я на такие заявления.

– А потому, что знать должон, что вокруг нас много чего есть неизведанного! – и дед поднял кверху указательный палец.

– Ну ладно, – смирился я, – Русалки, так русалки. Только как же они хороводы-то водят, у них ведь хвосты?

– Ох, и дурень ты, – покачал головой дед Коля, – То не наши русалки с хвостами, а загранишны! У них там за бугром всё не по-человечески. А наши русалки, они как есть, девки. Видел я одну такую однажды.

Я уставился на деда.

– Когда ж это?

– Не торопишься, так расскажу.

– Да куда торопиться, ночь тёплая, одно удовольствие сидеть и слушать твои байки.

– Байки не байки, а послушал бы деда, пока я жив. Вот умру и некому будет уму-разуму тебя учить.

– Брось, дед Коля, рано тебе ещё помирать. Давай лучше про русалку рассказывай, не томи.

И дед Коля начал свой рассказ.

– Было это в ту пору, когда я ещё молодой был, вот как ты. Бабку свою не знал даже тогда. Ну дело молодое-озорное, заглядывался на девок, невесту себе высматривал. Да никто не глянулся пока, так хиханьки да хаханьки одни. Ну, и пошёл я раз на охоту, отец мой меня сызмальства к этому делу приучил.

Взял ружьишко и отправился в наш лес. Далёко зашёл уже. Только никого не удалось мне в тот день подстрелить. И вот иду я, и тут слышу, поёт кто-то, хорошо так поёт, душевно.

– Вот это да, – думаю я, – Чего это девки так далёко в лес забрались? Поближе что ли им ягод не нашлось?

Пение приближается, а я не вижу никого. Остановился я и гляжу по сторонам. И тут над самой головой смех раздался. Я аж подскочил на месте.

– Что ж ты пугливой-то какой! – смеётся девичий голосок.

Я голову поднял, а на дереве, среди ветвей, девка сидит. Да стыдоба-то какая – нагишом! Вот ничегошеньки на ей нет, Петруня! Ой, мамочки, я аж растерялся. Глаза опустил, спрашиваю:

– Ты чего это тут в чём мать родила по лесу скачешь?

А она мне эдак игриво отвечает:

– Аль не нравлюсь я тебе?

Да как захохочет.

А я стою и умом-то соображаю, в какой деревне по соседству блаженные есть? В нашей-то дурачков не водилось. А девка явно малость того, и издалёка прийти сюда не могла, значит где-то рядом живёт.

– Вот, – думаю, – Нарвался же. Теперь вошкайся с ней, выясняй откуда она, да провожай до дома. Не бросать же её тут посреди леса.

А она всё сидит, хохочет – ну как есть блаженная. А сама красивая такая, я ж успел разглядеть-то, тогда ещё глаза востры были – волосы у ей длинные, ниже пят, глаза светлые, голубые вроде, стройная, только бледная больно уж, вся белая, как снег.

Кричу ей:

– Спускайся, я тебе свою куртку дам, до деревни провожу. Где живёшь ты?

– Тут и живу, на озере лесном, – отвечает.

Вот дурёха.

Гляжу, не спускается. А, ну тебя, думаю, что мне век тут стоять?

Развернулся и зашагал прочь.

А она кричит вслед:

– Погоди, оставайся со мной!

– Простите, – говорю, – Барышня, не могу я в лесу жить нагишом.

– Ну, – отвечает она мне каким-то другим нехорошим голосом, – Сам не хочешь оставаться со мной, так я заставлю!

Оглянулся я назад, сказать ей, чтоб не дурила и спускалась с дерева, и тут такое вижу…

– Что? – спросил я в нетерпении, думая услышать продолжение о том, как дед с той девкой всё же познакомился.

– Ой, Петруня, такое я увидел, что после в лес год ходить боялся. Повернулся я, а лицо у девки всё синюшное сделалось, глаза серые, мутные, что у рыбы мёртвой, оскалилась она и хохочет. Да это ещё пол беды, вот после того, что потом началось и бросился я бежать, сломя голову, не разбирая дороги и бежал, пока до деревни не добежал, там у Васькиной избы и свалился наземь без сознанья.

– Что за ещё половина беды-то, дед?

– Та девка принялась по деревьям скакать – с дерева на дерево, с дерева на дерево. Знаешь, вот как обезьян по телевизору кажут, только ведь тогда мы тех обезьян не видели и знать не знали, что так можно. А деревья причём не близко стояли, там навроде круглой полянки было, так вот, девка та через всю поляну перелетала. Бог знает как я тогда убежать сумел? Может она к месту своему привязана, и далёко не может уходить, этого не знаю.

– Так может то ведьма была? – спросил я.

– Нет, Петруня, русалка это была, это точно. По лицу её я понял. Это лицо утопленницы было. Так то вот. А ты говоришь с хвостами, с хвостами…

Мы с дедом ещё немного посидели на лавке и отправились по домам, спать. И снилось мне в ту ночь лесное озеро, и девушки, водившие на берегу хоровод при свете полной луны.

Хлопотун

В тот вечер мы с дедом Колей засиделись допоздна в моём саду. Беседка, которую построил я позапрошлым летом, освещалась керосиновой лампой. Уже опустились летние сумерки, по крыше беседки шуршали ветви яблонь, во дворах, то тут, то там, лаяли собаки. Деревня погружалась в тишину, наступала ночь. Где-то вдалеке громыхнуло, и на самом горизонте небо озарилось всполохом приближающейся грозы.

– Вот в таку-то ночь я с Хлопотуном и повстречался однажды, – задумчиво протянул дед Коля.

– С кем? – не понял я.

– Али не слыхал про такого – Хлопотун?

– Ни разу, – ответил я, – Расскажи, дед Коля, до грозы ещё минут пятнадцать-двадцать точно есть в запасе.

– Уж не знай, обернусь ли за это время, – протянул с сомнением сосед.

Я улыбнулся, тут же вспомнив, что байки деда Коли обычно растягивались на весь вечер. Рассказчик он был знатный.

Дед Коля глянул туда, где то и дело сверкали вдалеке молнии и ответил:

– Ладно, слушай, Петруша. Давно это было. Мне тогда годов семнадцать, поди-ка, было или около того. И жил у нас в деревне колдун. Афанасием звали. Виду был страшного – чёрный, косматый, росту высокого, глаза голубые-голубые, как лёд, прозрачные, взглянет на тебя и насквозь прошибёт. Боялись люди одного его взгляда, обходить стороной старались и не перечить с ним не в чём.

Ходили к нему только по великой нужде, когда выхода не было, да и не только наши, с других краёв приезжал народ. Афанасий знатный колдун был, конечно, всё умел – пропавших отыскивал, порчу снимал, а мог и наоборот навести, это кому что надобно, грозу мог наслать, дождь вызвать. Только больше-то злое он творил. А ежели что доброе и делал, то после оборачивалось это людям так, что не знай, что и лучше было бы. То горе, старое, или же это, новое. Плата это была за обращение к бесам.

Сказывали, будто по ночам он оборачивается белым, как снег, конём и ходит по деревне. После сумерек никто старался из дома не выходить и по деревне не шатались, боялись колдуна встретить в таком обличье. Однажды бабка Софья, что у погоста жила, видела, как белый конь между могил ходил, да что-то вынюхивал, а после встал и давай одну из могил рыть.

Утром-то люди пошли поглядеть, правду ли бабка Софья у колодца утром сказала али набрехала, пришли на погост, а там и точно могила разворочена, да свежая. Витька, мужик лет сорока, утоп на днях. Вот его-то могилу и разрыл белый конь. Мужики заровняли всё, привели в божеский вид, перекрестились да ушли. А бабка Софья на следующий день и слегла. Пришли наши бабы к ней, увидев, что нет её утром у колодца. А она на полу лежит, разбило её, бормочет что-то, не разобрать.

Ну бабы её в кровать-то уложили да за фельшером побежали. Был он один на несколько деревень и сёл. Жил в соседней деревне. Тот пришёл, осмотрел, головой покачал, сказал, что надо в город бабку Софью везти, в больницу. Пока лошадь искали, бабка Софья вдруг и заговорила. И вот что поведала она бабам, собравшимся у неё в избе. Дескать ночью не спалось ей как всегда, старость, что с неё взять. Ну, и сидела она, пряла. Тут вдруг в дверь постучали. Тихо так, робко. Удивилась бабка, испугалась даже – кто об эту пору станет шататься? А в дверь снова стучат.

Она тихонько в сенцы дверь отворила и спрашивает:

– Кто тама?

А ей с крыльца и отвечают:

– Открой, бабка Софья, холодно мне.

А голос такой утробный, глухой, и знакомый вроде, а чей, понять не может. Испугалась бабка, спрашивает:

– Да ты кто?

– Да я же это, Витька, сосед твой.

Бабка Софья так и села, в ту же минуту голос узнала. Это и правда Витёк был, сосед её. Дак ведь утоп он намедни. Заползла бабка в дом, ног не чуя, к окошку приникла и тихонько выглянула во двор. А там, на крыльце, как есть Витька и стоит, лицо чёрное, распухшее, живот вздулся, глаза как у лягушки выкатились. Бабка и потеряла сознание.

Утром очнулась, лежит она на полу, попыталась встать и не смогла. Так и лежала, пока бабы не пришли. А вот как дверь открытой оказалась, того она не могла взять в толк, ведь она Витьке не открыла. Увезли бабку в город, да только не поправилась уж она больше, померла в больнице-то.

И вот колдуна не стало. Обрадовались все, слов нет как! Думали вздохнут теперь свободно. Нашли Афанасия бездыханным у ворот своего дома. Пастух утром стадо погнал на луга, да и увидел эту картину. Созвал срочно деревенских. Сбежался народ. И видят – лежит Афанасий в своих воротах, головой на двор, половина тела во дворе, по пояс, а ниже пояса за воротами. Люди поначалу и тронуть его боялись. Потом глядят – вроде не дышит. Ну и подошли, куда деваться, не оставлять же его так. Хоронить надо, как никак. И вдруг видят – а у колдуна вместо одной ноги копыто торчит из штанины. Не успел из коня в человека оборотиться, помер.

Бабы вскрикнули, глаза платками закрыли, заохали. А мужики, хоть и испугались, но виду не показали. И вот как стали его подымать, так изо рта у него выскользнула змея чёрная-пречёрная, как смоль, и скользнула в кусты. Мужики, было, за лопатой, чтоб её перерубить, да пока бегали – змеи уж и след простыл, уползла. Ну, значит похоронили колдуна в тот же день, затягивать не стали. И не на погосте, конечно, такой всех усопших переворошит-перебудит, покоя земле не даст. Нельзя таких с добрыми-то людьми класть рядом. Да и земля на кладбище освящённая, не примет она его.

Погребли его в лесу, подальше от деревни. Ну, время прошло, стали и забывать вроде про страх люди-то. Выдохнули. Изба колдуна так и стояла пустая. Окна и двери заколотили досками и оставили. Витьку никто больше не видел, и решили люди, что приблазнилось бабке Софье. Мало ли. Человек старый, всяко могло быть. Да и темень ночью в деревне-то. Это сейчас фонари кругом, а тогда темень была. Зимой-то хоть от снега светло, а летом вовсе ни зги не видать. Как уж она могла разглядеть, что это Витёк? Как есть – приблазнилось, решили люди.

И вот раз гуляли мы с парнями да девками допоздна. Теперь-то колдуна нет, можно стало. Стали уже, было, по домам расходиться, гроза начиналась, покрапывать стало. Гром загремел. Ребята ушли, а мне всех далече. И пошёл я один. И вот иду я по дороге, в домах света нет уже, все спят. До моей избы ещё идти две улицы. И вдруг вижу я, что мне навстречу человек идёт. Я пригляделся, а тёмно же, не видать ничего. Только и успеваю что разглядеть, когда молния вспыхивает. Интересно мне стало.

– Кому же, – думаю, – Тоже не спится ещё?

Иду себе весело, шагаю, а как ближе подошёл, так и оторопел. Антошка это был, парень молодой, что буквально недавно упал с лошади и зашибся головой, да и помер. Лет двадцать ему было. Встал я, как вкопанный, а Антошка ближе подошёл и говорит так весело:

– Здорово, Колька!

А я как окаменел, глаза выпучил и стою перед ним, мычу только.

Он ещё ближе подошёл. И как молния очередная всполыхнула на небе, я и разглядел, что не Антошка это, а только оболочка его.

– Как это – оболочка? – не понял я.

– А так, – ответил мне дед, – Как вот если бы костюм ты на себя натянул, как ряженый на святках. Так и тут. Передо мной стоял кто-то в Антоновой коже, местами она треснула и из-под неё сочилась тёмная вонючая жижа, а вместо глаз были в этой оболочке дырки, сквозь которые глянули на меня голубые, как лёд, глаза.

Вот тут я и ожил, заорал во всю глотку, и понёсся по улице, и всё мне казалось, что Антошка, точнее тот, кто в его шкуре был, бежит за мной по пятам и вот-вот нагонит. Никогда я так быстро не бегал. Забежал в избу и сел на пол, реву, как девка, не могу успокоиться. Мать с отцом ко мне подбежали. А ничего от меня добиться не могут. Кой-как привели меня в чувство, ну и рассказал я им про колдуна, что в Антошкиной коже по деревне бродит. Родители, я видел, испугались, но виду не подали передо мной.

А на другое утро – крики по деревне. Галина померла, подружка наша, молодая совсем девка. Спать легла и не проснулась. Горе-то какое. Что за год был? Один за другим несколько молодых разом ушли в нашей деревне. Не успели Галину похоронить и отреветь, как опять беда – не стало Бориса, пастуха нашего. Того самого, который колдуна мёртвым обнаружил. Увёл стадо поутру, как обычно, и пропал. А спустя всего неделю девчонки в лес пошли по грибы – Манька да Надька, и не вернулись обе. Вой стоял по деревне.

Вот тогда и задумались все. Что неладное что-то творится. А была у нас старуха одна, знающая. Старая-престарая уже. Ей тогда лет за сто было. Жила с детьми на краю села. Пошли люди к ней, совета просить, что делать. Она и сказала, мол, Хлопотун завёлся. Колдун, который помер, им стал. В Антошкином обличье ходит около деревни и людей уводит, а после жрёт их.

– Надо логово его отыскать, – сказала старуха, – Днём колдун в нём спит, отсыпается. Днём вреда он не сделает. И надобно колдуна ударить наотмашь плетью новой. Но только раз, во второй уже бить нельзя, хуже только сделаете. Надобно разом ему шею рассечь.

И вот пошли люди искать логово этой твари. Да выбрали самого сильного мужика на деревне, того, кто бить станет, значится. Долго искали, но нашли таки они то гнездо. Посреди ямы, где валялись кости и тряпьё, в котором опознали одежду всех пропавших, лежал сам колдун. Руки у мужика того, кому бить выпало, дрожали от страха, но перекрестился он, молитву сотворил, и хлестанул мертвяка по шее. Так и потекла из него красная кровь. Как из живого. После того прикопали ту яму и сверху водой святой окропили, чтобы не выбрался проклятый. С той поры спокойно стало на деревне.

– Ну, я пошёл, – сказал дед Коля, – Вот уж и дожжь начинается. Да и спать пора.

– Да какой уж теперь спать, после таких-то страстей, – ответил я, поёжившись.

– А чаво бояться? – удивился дед Коля, – То давно было. Всё быльём поросло. Нынче люди уж и не верят в колдунов да проча.

– Верят-не верят, а уснуть теперь сразу точно не получится, – сказал я.

– Не боись, ежели чаво – ко мне прибегай, – поднял палец дед, – Я тебе завтра ещё историю расскажу, как я на святках…

– Всё-всё, дед, завтра расскажешь, – отмахнулся я, – Мне и от этой истории впечатлений на всю ночь хватит.

– Ну, коли, спокойной ночи, – кивнул дед и, кряхтя, направился к калитке, что была меж нашими огородами, чтобы далёко не обходить.

– Спокойной ночи, – крикнул ему вслед я, и пошёл поскорее в дом, чтобы запереть дверь и спрятаться от грозы. А может и ещё от кого пострашнее.

Чёртова колесница

Вот раньше-то что бывало, да и сейчас оно есть, только люди нынче другие сделались, алчность и зависть глаза и уши им затмила, потому и не показывается им тот мир. Смотрят и не видят, слушают и не слышат…

Расскажу я тебе сегодня про чёртову колесницу. Слыхал ли про неё? А моя-то бабка сказывала, что в те времена частенько встречали люди эту колесницу. Бывает это на местах безлюдных, полуночных, на перекрёстке аль в лесу глухом, в степи аль в заброшенной деревне.

Раньше-то ведь люди пешком ходили, и на лошадках ездили, вот и заставала порой ночь в пути. Старались всегда поближе к жилью человеческому пристроиться на ночь, коли уж на постой не пустят. Но всяко бывало. И в поле ночь заставала. Тогда худо. Если слова особые не знаешь, то берегись. Полевик может привязаться, полуночница ли, а то оморочница. Много их разных.

Откуда колесница-то берётся? А я тебе скажу. Когда ведьма или колдун колдовством начинают заниматься, то запускают они чёртову колесницу. Али вот ведьмы собираются на шабаш, то они, прежде чем начнут гулять, запускают на перекрёстке в четыре стороны такие колесницы. Она обычно невидимая людям, и единственно, когда её можно увидеть – это в ночь перед Рождеством, когда нечисть гуляет свободно по свету. Если услышал, что мчит по дороге такая колесница, то нужно читать Отче Наш. А коли она вдруг нагонит тебя, то жди беды неминуемой…

Сосед наш, Игнат, повстречал таку колесницу-то однажды. И было это как раз в рождественский сочельник. Вот послушай.

Ехал он от свата, недалёко сват жил, да и ночь была ясная, светлая, месяц молодой так и играл на небе. Звёзды сияли, освещая весь мир, поля снежные, лес еловый, горы вдали.

Вдруг видит Игнат, с одного холма словно ком снежный покатился. Любопытно ему стало, что же это такое там. Ни ветра нет, ни метели, тихо кругом, а с холма, где никто не живёт, ни деревья не растут, снег вдруг сходить начал. Да и то, сходит-то непонятно вовсе, словно клубок, размером с избу, кружится и прыгает по холму.

Что за диво? Нет бы ему дальше ехать, а он встал и глядит, ночь светлая, далёко видать. Вот уж клубок с горы скатился, в его сторону направился. И слышит Игнат лошадиное ржание, только окромя его лошадки нет других-то вокруг. Топот послышался. Тут и смекнул Игнат, что дело неладно. Да поздно. Шар тот снежный уже совсем близко подкатил.

И видит Игнат, что не шар это вовсе, а колесница, да непростая – не лошади вовсе в ту колесницу запряжены, а чёрные вОроны, и не по земле она едет, а по воздуху летит. Правит той колесницей высокий да тёмный. От страха позабыл Игнат всё, что знал, что люди старые сказывали, ему бы молитву быстрей читать, а он застыл, как столб.

Поравнялась колесница с его санями, приостановилась на миг, и тут поднял высокий глаза на Игната. Не человек то был. Сверкнули в провалах глазниц красные огоньки, ощерились длинные острые зубы, и захохотал возница. А после взмахнул кнутом и вОроны помчали прочь, а вслед всё неслось лошадиное ржание да топот копыт.

Так бы и замёрз, поди, Игнат на той лесной дороге, да лошадка его сама тронула с места, и потихоньку дошла до родной деревни, тут и оставалось уж недалёко. Только Игнат с той поры сам не свой стал. Дурной какой-то. Как месяц новый на небе зачинался, так выходил он из избы и шёл в ту сторону, где с колесницей тадысь повстречался, зима ли лето, дождь ли снег, всё одно. Тянуло его туда.

Домашние его и связывали в такие дни, и караулили, всё равно уходил, путы снимал, а на караулящих морок находил неведомой, так что лишь с первыми петухами они в себя приходили, и ничего не помнили. А в одну ночь ушёл Игнат и не вернулся. С той поры видели иногда люди, как ходит по холмам и в лесу одинокая тень, на Игната похожая. Пытались поначалу подойти к нему, в деревню вернуть, да только таяла тень, лишь только к ней приближались и исчезала.

Так то вот, не приведи Бог с чёртовой колесницей повстречаться. Оно может и лучше, что люди-то нынче такие, слушают и не слышат, смотрят и не видят…

Манечка и болотница

– Вот всегда так, – думала Манечка, сидя у окна, и положив головку на руки, – Ничего эти взрослые не объясняют, только ругаются сразу. Ну подумаешь, спросила я, кому бабушка в чулан блюдце с молоком понесла, зачем сразу ругаться-то? А бабуля тоже рукой отмахнулась, иди, мол, не до тебя.

– А вот и правда уйду, уйду, – сказала Манечка рыжему Ваське, гревшему бочок под солнечными лучами на распахнутом настежь окне.

Манечка ловко спрыгнула с лавки и, взяв свою маленькую корзиночку, положила в неё пастилку яблочную да кусок хлеба.

– Пойдёшь со мной, Васятка? – позвала она кота, но тот лишь лениво дёрнул ухом, даже не соизволив открыть глаза.

– Ну и ладно, одна пойду, – надула губы Манечка и вышла из избы.

На дворе было тихо. Взрослые ушли работать в поле, а старенькая бабушка возилась в хлеву. Постояв малость на крылечке, Манечка сбежала со ступенек и отворила калитку, за которой была пыльная дорога. Если пойти по дороге налево, то будет дом бабы Нюшы, а дальше луг, а за лугом лес.

– В лес пойду, – решила Манечка, – Буду там жить, вот пущай после плачут по мне.

И Манечка побежала, поднимая пыль, по сухой, укатанной телегами дороге, в сторону леса.

***

Лес стоял весёлый и зелёный, наполненный трелями птиц и шёпотом листвы, ветерок ласково обдувал Манечку, звал поиграть. Девочка ступила под сень деревьев. Берёзки и липы обступили её хороводом со всех сторон. Алые ягодки замерцали в сочной густой траве:

– Съешь нас, Манечка!

Дятел на высокой сосне выстукивал мерно:

– Сюда, сюда, иди сюда!

А сорока, невесть откуда тут взявшаяся, добавляла:

– У нас ве-е-есело!

Манечка побежала по тропке, петляющей меж рябинок и стройных берёз, всё дальше и дальше в лес…

***

– Да куда же она запропастилась? Вот беда, скоро родители с поля вернутся, а её нет! Батюшки мои, что же делать-то? – старенькая бабушка взволнованно обыскивала каждый закуток во дворе, ища Манечку, а после вышла за ворота, сокрушаясь и охая.

***

Солнце как-то резко село за горизонт, Манечка даже не заметила, как это произошло. Вот только что, казалось, было светло и шумно в лесу, и вдруг разом смолкло всё. Кругом стояли тёмные разлапистые ели, запахло сыростью и стоялой водой, зашуршало в потёмках что-то, из-за ели глянули на Манечку большие круглые глаза, моргнули жёлтыми огнями. Девочка испуганно съёжилась в комочек, не зная, куда бежать, попятилась, и вдруг ноги её угодили во что-то мокрое, чвакнуло, булькнуло и Манечка поняла, что она на болоте…

***

– Ох, не доглядела я, – плакалась старушка перед родителями, – Егоза такая, убежала без спросу. Всё я виновата, старая.

– Не реви, мама, нет твоей вины. Сейчас людей подымем, искать пойдём к реке и в лес.

***

Выскочила Манечка из мокрого на какую-то кочку, чуть было не засосало её болото. А кочка вдруг как закряхтит, как зашевелится, стала она вдруг разворачивать горбатую спину, и возникла перед испуганной Манечкой старушонка. Тут луна как раз на небо выкатилась, круглобокая, яркая, над самым лесом повисла. Манечка и разглядела старушонку ту – невысоконькая, в зелёном платьице, тиной да травой увешанная, нос крючком, глаза синеньким светятся, а в седых космах – клюква да морошка растёт.

– Ты чего тут бродишь? – сердито наскочила старушонка на девочку.

– Я из дома ушла, – промолвила Манечка.

– А ты знаешь, что бывает с теми, кто без маменьки с тятенькой в лесу ходит? – засмеялась старуха.

Покачала Манечка головой, от страха и слова вымолвить не может.

– А знаешь ли кто я? И в какую ночь ты тут оказалась?

– Не знаю, бабушка.

Улыбнулась старушонка:

– Болотница я, а коль назвала меня бабушкой, так не трону я тебя, так и быть, хотя по уму должна бы я тебя в болото затащить, да утопить.

– Ой, не надо, бабушка, топить, я домой хочу! – заплакала Манечка.

– Да не реви, провожу я тебя домой. Только прежде того дело надо сделать. В прошлом годе Лятавец окаянный вперёд всех успел кочедыжник схватить. А мне он очень нужон. Так что поспеши, заполучу кочедыжник, тогда и тебя провожу к деревне.

И Болотница заспешила по моховому ковру. Манечка, еле поспевая, перепрыгивая через кочки, побежала за старушонкой.

– Слушай меня внимательно и запоминай, – на ходу поучала Манечку Болотница, – Поможешь мне, а я помогу тебе. Как придём мы к тому месту, спрячу я тебя под подол платья, ты махонькая, никто тебя и не заметит. Вот тебе веточка полынная, держи её крепко и не выпускай, она тебя защитит от остальных. Много нынче нечисти соберётся. Станут они прыгать и скакать, грозу вызывать. Как та гроза разразится, так на кочедыжнике цветок-то и распустится огненным цветом. Тут-то ты и выбегай, и срывай его поскорее, да не бойся, не жжётся тот огонь.

– Что за кочедыжник-то, бабушка?

– Дак папоротник по вашему. Ты, значится, не зевай, как цветок сорвёшь, беги со всех ног. Я за тобой следом побегу. Сделаю вид, что поймать хочу. Ты не бойся, это я для виду. А вот остальные, те взаправду тебя ловить начнут. Только ты не оглядывайся, на уговоры их не откликайся, тогда они не смогут тебе ничего сделать. Всё ли поняла?

– Поняла, бабушка.

– Не боишься?

– Маненько.

– Ничего, мы их всех обдурим, – захихикала старушонка.

В самой глуши леса, на круглой поляне, вокруг пышного раскидистого куста собралось множество безобразных тварей, каких тут только не было. И крылатых, и рогатых, и пучеглазых, и колченогих, и лысых, и мохнатых. Всё было видно Манечке из-под платья Болотницы, а вот её никто не видел. Подобрались они к самому кусту, листья на нём резные, завитые. Нечисть так и вьётся вьюном, так и кружит вокруг. А Манечка тихохонько сидит да поглядывает.

И вот засверкала гроза, всполыхнулось небо маревом, озарилось молниями, и на кусту бутон вдруг возник. Замолкла нечисть, каждый лапы тянет, выжидает, чтобы первому цветок заветный ухватить. И Манечка ждёт. Вот показались из бутона крохотные язычки пламени, заплясали, запрыгали. Нет, рано ещё. Не будет проку от такого цветка. Надо чтобы весь вышел. И лишь только раскрылся бутон полностью, расцвёл огненными лепестками, как выскочила из-под подола Болотницы махонькая девчушечка, сорвала цвет, да и кинулась прочь.

Взвыла сила нечистая, полетела, побежала, поползла за беглянкой. И Болотница рядом бежит, громче всех кричит:

– Держи её, держи!

Но помнит Манечка наказ – не оглядываться, не останавливаться, знай себе бежит. А нечисть вокруг кружит, лает, воет, хрюкает, рычит. Страшно-о-о! Из последних сил Манечка терпит. И вдруг смолкло всё разом. Что такое?

– Первые петухи пропели, – еле дыша ответила ей Болотница, останавливаясь рядом, – Всё, стой.

Остановилась Манечка, дышит тяжело.

– Ай, и молодец ты девка! – восхитилась Болотница, – Така маненька, а не испугалась этой своры. За то сдержу я своё слово, выведу тебя в мир Божий. А то, поди, со мной останешься? Уж больно ты шустра. Я тебя всему обучу, хорошо жить станем.

– Нет уж, – отвечает Манечка, – Домой веди.

Взяла старушонка у Маняши цвет огненный, за пазуху спрятала, и пошли они не спеша по тропке, да с первыми лучами солнца и вышли на опушку. А там внизу, под холмом, и дом родной.

– Ну беги, – сказала Болотница, – Да коли надумаешь ко мне на болото пожаловать, милости просим, всегда тебе рады!

– Спасибо, бабушка! – ответила Манечка и побежала с горки, да на луг, да к родному порогу. А там ищут её все, слезами заливаются. Обрадовались!

С той поры много лет минуло. Манечка та уже сама старушкой стала, да вот диво – как на болото за ягодой не пойдёт, так всегда у неё в корзине самые крупные, самые лучшие ягодки – морошка медовая, прозрачная, клюковка алая, черничка, сизым дымком подёрнутая, брусничка бусинами рассыпными. Помнила, видать, Болотница доброе дело, и в долгу не оставалась.

Ряженые

– То не мёртвый, не живой, между энтим и тем миром, – говаривала бабушка Вареньке, когда та была ещё совсем маленькой, – Всяко может в эти дни случиться, начеку следует быть. Под теми масками порой не только люди прячутся…

Зимний вечер опустился на село. Морозец покусывал щёчки, хрусткий снег скрипел под валенками, светло и радостно было на улице от яркого лунного света, заливавшего всё кругом. В окнах домов приветливо и тепло светились оконца. Святки нынче. Молодёжь колядует. И Варенька с ними, ей уже шестнадцатый годок пошёл, заневестилась.

Подружки-хохотушки вырядились кто кем – цыганкой с дитём, обернули полешек в платочек, спеленали, вот тебе и младенец; журавушкой – клюв из палок соорудили, на голову солому да перья водрузили; страшной бабою – лицо сажей и белилами вымазали, драным чёрным платком обмотались, волосы распустили, ох и рожа!

Парни те тоже выдумщики, кто в коровьей шкуре с рогами, кто чёртом вырядился, кто волком в тулупе, вывернутом мехом наружу, лица чёрные от сажи, красные от свёклы, где – кто и не разберёшь. С гармонями, с колокольчиками, с трещотками шла ватага по селу и напевала колядки:

– Родилась коляда

Накануне Рождества,

За горою за крутою,

За рекою за быстрою,

Стоят леса дремучие,

Во тех лесах огни горят,

Огни горят пылающие,

Вокруг огней люди стоят,

Люди стоят колядуют:

«Ой коляда, коляда,

Ты бываешь, коляда,

Накануне Рождества».

Идут, звезду бумажную на шесте высоком несут, пляшут, в колокольчики звенят, да в дудочки дудят, ох, и шуму. Парни на девушек заглядываются, подмигивают, посмеиваются. Девушки им пальчиком грозят, чтобы хулиганили, да меру знали, не забывались. А Митрошка всё вокруг одной девицы увивается. Тулупчик на ей навыворот, платок на голове цветастый, фигуриста да высока, волосы цвета воронова крыла распустила чуть не до пят, а на лице маска – поди угадай, кто перед тобой. Да и волос таких небывалой красоты и нет ни у кого в их селе. Блестят они в лунном свете, что чёрное золото.

Митрошка совсем голову потерял. То спереди забежит, то сбоку подскочит к незнакомке, а та и не глядит в его сторону, ровно нет его. Расстроился Митрошка. Всем весело, а он голову повесил. Приметила это Варенька, они с Митрошкой с малых лет друзья не разлей вода, в соседях живут, всю жизнь дружат, подошла к нему.

– Ты чего, Митрофан, невесел, чего нос повесил?

Ничего не ответил Митрошка, только вздохнул, да на красавицу взгляд бросил.

Да Вареньке и того достаточно, смекнула она отчего дружок её печален.

– Вон что, – говорит она ему, – Дак ты бы подошёл, заговорил.

– Да подходил уж я, – отвечает Митрофан, – Она и слушать меня не хочет, не глядит даже. Да кто это, не пойму? В гости что ли к кому приехала? Не узнаю я её. Не наша девка-то.

– Не наша, – согласилась Варенька, приглядевшись к незнакомке в цветастом платке, – Ну да не горюй, прознаю я про то.

Повеселел малость Митрошка, знает, что Варенька слово держит крепко, не гляди, что девка. Слову своему хозяйка. Пошёл с парнями колядки петь, а сам нет-нет, да поглядывает в сторону черноволосой красавицы. Варенька же принялась расспрашивать, чья это девка. У одной подружки спросила – не знает, у другой – то же самое. И остальные не знают, кажной друг на друга кажет:

– Это к Пестрецовым родня приехала.

– Это к тётке Матрёне племяшка прикатила.

Поди разберись, что за девица!

А тем временем дошли и до окраины. Там последняя изба стояла, дядьки Ивана. Шумною гурьбой ввалились ряженые во двор, заполонили всё кругом, шум да гам, смех и пение. Застучали в окно. Дядька Иван вышел на крыльцо, запели девки да парни ему колядку.

Тут Митрошку за локоть кто-то взял. Обернулся он – батюшки мои, да ведь это черноволосая! От неожиданности парень аж смутился, покраснел, как рак, благо рожа без того красная, свёклой вымазана, не разобрать.

– Что, Митрофанушка, бают познакомиться ты хотел со мною?

А сама хохочет, и смех её, как колокольчик звенит. Ещё больше смутился Митрошка.

– Хотел, – только и сумел из себя выдавить.

– Так что же стоишь столбом? Айда поговорим, пойдём за ворота, тут шумно больно, не слыхать ничего.

Вышли они на улицу.

– Прогуляемся что ли? – говорит девица.

– Отчего не прогуляться, – отвечает Митрошка, а сам рад-радёхонек, что всё складывается, как он хотел. Обратила всё же она на него вниманье, наверное для проформы просто нос поворотила, девки-то они такие.

– А ты к кому приехала? – спрашивает сам, – Не из нашенских ты, я тебя раньше не видел.

– Я тётки Лукерьи дочка.

– Брешешь! У Лукерьи три сына, да все уж семейные давно, и сама она померла ведь уже.

– А я младшенькая.

– Нет у них дочки, – стоит на своём Митрошка, – Скажи чья ты?

А девица на своём стоит.

– Ну, и ладно, – думает Митрошка, – Не хочет сказывать и не надо, потом разузнаю, куда она денется.

И пошли они с девицей по улице, то да сё, беседуют о всяком о разном. Далёко ушли от своих.

– Может к нашим вернёмся? – спрашивает Митрошка.

– Али тебе со мной скучно? – обиделась девица, – Хочешь, так ступай.

– Да нет, я уж с тобой лучше.

Вот дошли они до другой окраины села, дальше поле да кладбище.

– Давай кругом села обойдём? – говорит девка.

– Пойдём лучше обратно, наши сейчас в избу пойдут, гулять-пировать станут, плясать да угощаться.

– Да что ты заладил? Я тебя не держу, хочешь есть, так иди.

– Не серчай, я ведь так, к слову, думал холодно тебе.

– Не холодно, – отвечает девица, – Дак идём что ли?

– Идём.

Пошли они вкруг села. А уже и мороз стал донимать, да стыдно Митрошке в том признаться, что он хуже девки что ли? Тихо за селом, собаки лишь во дворах перелаиваются. Луна на небе круглая, бледная, залила всё мертвенным своим светом, звёзды мерцают на чёрном ледяном небе, снега кругом…

– Как зовут-то тебя? – спрашивает Митрошка, – Так и не скажешь?

– А нет у меня имени.

– Да разве ж так бывает?

– Бывает и так.

– Ну, упрямица, – думает Митрошка, – Да ничего, не всё сразу, придёт время и скажет.

Вот уж и кладбище впереди.

– Пойдём обратно, – засмеялся Митрошка, – Не на погост же лезть ночью да зимой.

– А ты что, мёртвых боишься? – спрашивает девица.

– Ничего я не боюсь, но разве место это для девицы, чтоб тут ночью гулять! Идём в село.

А девица вдруг на своём встала, упёрлась, идём да идём на погост, ты, мол, трусишь, вот и не идёшь.

– Ладно, – отвечает Митрошка, – Шут с тобой, пошли! Только после сразу в село, к нашим, холодно уже невмоготу. Да что ты всё маску-то свою не снимаешь? Хоть бы лицо своё показала!

– А вот придём на погост, там и сниму!

Полезли они по сугробам к погосту. Вот уже и первые могилы показались, кресты чёрные кругом, жутко.

– Ну всё, поглядела и довольно, – говорит Митрошка.

– Нет, дальше идём.

Тут уже не выдержал парень.

– Да что за блажь такая! Никуда я не пойду. Айда в село. И маску свою снимай, как обещала.

Замолчала девица, а после и говорит:

– Что ж, слово держать надо. Только не пожалеешь ли после?

– Чего жалеть? Бросай маску да пошли отсюда.

Подняла девица руку, взялась за маску, потянула легонько, неспешно. Весь вытянулся Митрофан в струнку от ожидания той красоты, что сейчас глазам его предстанет. И тут подняла девица к нему своё лицо и увидел Митрошка лицо покойницы – мутные глаза глядели на него недобрым, тусклым взглядом, синие губы раздвинулись в полуулыбке, провалившийся нос чернел дырой, а сквозь зеленоватую, пятнистую кожу просвечивали местами белые кости…

Сам не свой закричал Митрофан от ужаса, и бросился бежать прочь, спотыкаясь в высоких сугробах, и цепляясь за покосившиеся от времени кресты. Вдруг сильная рука ухватила его сзади за тулуп и повалила в снег, последнее, что он видел, безобразное лицо склонившееся над ним.

***

– Бабушка Глаша, как там Митрошка? – шёпотом спросила Варенька, входя в избу.

– Ничаво, полегше уже, моя родимая, – ответила баба Глаша, приглашая Вареньку присесть, – Кабы не вы, так и замёрз бы он в снегах, там за селом.

– Да мы его сразу же искать принялись, как вышли от дядьки Ивана. Глядим – нет Митрошки. Всё село обошли, после увидели, что две пары следов ведут в поле, тут и смекнули, что одни-то Митрошкины. Бабушка, а ведь те-то, другие следы нечеловечьи были, босые. Кто ж станет в такой мороз босиком ходить? Кто же это был? И чего он там забыл-то, бабушка, возле кладбища?

Бабушка тихонько сходила к постели, глянула на спящего внука и, убедившись что он спит крепким сном, вернулась к Вареньке.

– Расскажу я тебе, девка, что было. Вчера только мне Митрошка и поведал всё, как очнулся, до того всё бредил, жаром горел. Теперь-то миновала беда, встанет на ноги. А там вот что было. Девицу помнишь, что промеж вас была?

– Как не помнить, не из наших она, Митроша всё к ней клинья подбивал, да она горделива кака-то, не отвечала ему. А после и вовсе куда-то запропастилась.

– А я тебе вот что скажу, те следы вторые её и были.

– Да ты что, бабушка! – ахнула Варенька, прижав ручки к губам.

– Ага. Завела она Митрошу на кладбище, хотела чтобы замёрз он там. Жених ей нужен. Да вы вовремя подоспели.

– Да кто ж она была?

– Митроша сказал, что дочь тётки Лукерьи.

– Дак ведь нет у их дочери, три сына у их.

– То-то и есть, девка, что была у их дочь! – отвечала бабушка, – Была бы она сейчас как раз ваша ровесница. Только никто про то не знает, скрывала Лукерья живот, утягивалась, да и сама она дородная, никто и не заметил. Не хотела она рожать. Говорила, мол, в тягость будет ещё один ребёнок, они уже в годах. Всё надеялась, что скинет, да нет. А когда время пришло, родила она в бане, девочку, накрыла она её тулупом, и та задохлась. А после ночью, тайком, пошла на погост и там в одну из старых могил и прикопала она дитя. Много лет прошло и заболела Лукерья, слегла. Вот тогда-то и позвала она меня, не знаю, зачем именно мне решилась она душу открыть. Хотела я ей священника позвать, да она отказалась, говорит, не смогу я ему это рассказать. Так и умерла с тем грехом на сердце.

– Баба Глаша, неужто это она и была, та самая девка?

– Я думаю она, Варенька, только никому про то не сказывай, ни к чему людям это знать. Я и тебе открылась только потому, что вы ровно брат с сетрою с Митрошкой моим, люблю я тебя, как родную. Сама знаешь, у меня окромя вас и нет никого больше.

– Никому не скажу, бабушка, а Митрофану найдём мы невесту хорошую, ты не переживай за его. Побегу я, а то маменька потеряет.

– Беги, беги, милая, – перекрестила баба Глаша Вареньку у порога, – Да осторожнее будь.

И когда дверь за Варенькой уже закрылась, добавила:

– Время нынче двоякое, всяко случиться может…

Младенец (история первая)

– Убрал бы ты, барин, зыбку эту от греха подальше, – горячо шептала старуха молодому статному мужчине, подкараулив его одного в тёмных холодных сенях.

– Ну как я уберу, нянюшка, Настасья от неё ни на шаг не отходит.

Старенькая нянюшка, которая была когда-то взята в дом кормилицей маленькому барчуку, так и осталась тут на всю жизнь, нянькой при мальчике. Сейчас уж мальчику тому исполнилось двадцать девять лет, и сам он уже был барином, но нянюшку свою Акулину почитал и любил безмерно, советов её слушался.

Два месяца назад разродилась жена его, Настасья, раньше срока слабым хилым младенцем, который пожил сутки и отошёл. И окрестить не успели даже. Сама Настасья после тяжёлых родов лежала неделю в постели, бредила, горела, а как пришла в себя, так первым делом про дитя спросила, где, мол, отчего не слышу, как он плачет, принесите его мне. Ну, и сообщили ей, что помер младенчик-то, сынок был у них. Схоронили уж теперь. Как услыхала эти слова Настасья, так, словно с ума сошла, сама не своя сделалась. Да и то немудрено, детей-то у них не было несколько лет, как поженились они с барином, а тут дал Бог. Дал и взял, как люди говорят…

Нянюшка Акулина вкруг Настасьи хлопотала день и ночь, и умывала её и одевала, всё пыталась растормошить, да в чувство привести. Да только никакого толку. Больше того, с третьего дня, как встала Настасья с постели, принялась она зыбку пустую качать да тетёшкаться, как с младенцем ровно. Сядет у зыбки, колыбельную поёт, баюкает, да улыбается.

Барин-то как впервые увидел такое, в ступор впал, после решил, что пройдёт это, просто горе сильно пока. Но шли дни, а Настасья всё так же тетёшкалась с невидимым младенцем. Однажды ночью проснулась нянюшка Акулина в своей комнатке, слышит – снова Настасья что-то бормочет, уговаривает кого-то ласково. Заглянула старуха в комнату к барыне, а та в кресле сидит, грудь оголила, а руки сложены, будто младенца кормит грудью. Да нет никого в руках-то.

Перекрестилась Акулина, мороз её пробрал от увиденного, а Настасья тут же встрепенулась, поднялась, к двери подскочила, зашипела кошкой:

– Ты чего, старая, по ночам колобродишь? Митеньку испугала!

Отпрянула Акулина от двери, сроду её так грубо никто не называл.

– Да что с вами, барыня, матушка вы моя? – заплакала нянюшка.

Ничего не ответила Настасья, только дверь с шумом захлопнула перед носом старухи.

Жила теперь Настасья в отдельной комнате, с мужем видеться не желала, ведь тот со всеми заодно утверждал, что умер её Митенька. Безумцы! Разве не видят они, что вот, вот же он, сыночек её. Ладный, да пригожий, только вот плачет много да есть всё время просит. Это наверное оттого, что она, Настасья, кушает плохо. Ну да ничего, она станет хорошо есть, только бы сыночек доволен и сыт был.

Шло время, а Настасья таяла на глазах, хотя и аппетит у неё был хороший. Барин привозил с городу доктора, тот прописал микстуры успокоительные, велел по ложке в день давать, мол, нервы это, пройдёт. Только Настасья микстуру принимать отказалась, Митеньке это не нравится, он грудь после того не берёт. Что делать? Стали тайком в еду добавлять, так она словно сквозь стену видит – кричать стала, что отравить хотят её сыночка и отказалась есть. Пришлось микстуру выкинуть, и без того Настасья тощала да бледнела день ото дня.

А в одну из ночей и услыхала нянюшка как ребёнок в доме плачет, тихохонько так, тоненько, подвывает будто. И шёл тот плач из Настасьиной комнаты. Тогда только и смекнула нянюшка Акулина, что дело тут неладно и отпросилась она у барина, якобы в гости, к сестре родной наведаться. А сама пошла в дальнюю деревню к ведунье.

Приняла её ведунья, выслушала внимательно, и сказала:

– Давно уж надо было за мной прийти, сколь уж времени прошло?

– Два месяца, третий пошёл.

– Вытянет он из неё все соки, так и помрёт она.

– Да кто он-то? Неужто и правда младенец является к ней?

– Нет, конечно, бывалошний это. При жизни ещё прокляла его мать, так и жил человек, мыкался, а как помер, так покоя не знает теперь, не берут его ни в рай, ни в ад. Так и живёт на границе – земля его тело не принимает, не тлеет оно, и обречен проклятый мучиться в могиле. А вы младенчика не успели окрестить, вот бывалошний и прицепился к вашему дому. Барыне-то вашей блазнится теперь, будто то дитё её, кормит его, нянькается. А бывалошний из её силы и тянет. И будет тянуть, пока не уморит. После другого пропитателя для себя найдёт. Помогу я вам, завтра с утра пойдём.

На другой день, как вернулись Акулина с ведуньей в барский дом, укараулила старая нянюшка барина, да всё ему и поведала.

– Гнать надобно бывалошнего из дому.

– Делайте, как знаете, хуже уже не будет, – в отчаяньи ответил барин.

– Барыню держать нужно будет, – сказала ведунья, – Блазниться ей начнёт, что мы дитя её губим. Пока всё не кончу, пригляд нужен за ней.

– Хорошо, – кивнул барин.

Зажгла ведунья свечи, задымила травами, развесила кругом ветви еловые, кресты начертила над окнами и дверьми, и принялась за дело. Как стала она молитвы читать, так задребезжало всё в комнате, стала зыбка раскачиваться сама по себе, стены загудели так, что уши заложило, а после крик раздался страшный, нечеловеческий, утробный. И тут же барыня в углу принялась брыкаться, кусаться, вертеться, закричала:

– Отпустите, отпустите, моего Митеньку! Что вы творите!

Только крепко держал её барин.

А ведунья знай своё дело делает. И тут взлетело что-то из зыбки большое и чёрное, словно тряпка рваная. Поползло по стене, по потолку, завертелось по комнате. Вспыхнули свечи и погасли. Тьма кромешная кругом. А ведунья читает. Чёрный по комнате мечется, рычит, смрадом дышит. Летал, летал, да и залетел в печь и через трубу вылетел прочь. Печь в ту же минуту пополам раскололась, а барыня упала без чувств.

***

Прошло три года. Настасья сидела в саду под яблоней и держала на руках прехорошенькую девочку в белых кружевных панталончиках и платьице. Барин сидел рядом и любовался своей женой и дочерью. Стояла поздняя весна, и всё кругом цвело и пахло, щебетали в юной листве птицы и ласково пригревало солнце.

– Хорошо-то как, – сказал барин.

Барыня улыбнулась и прижала к себе крепче девочку.

Никто не видел, как в тёмном углу сада промелькнула быстро чёрная рваная тень.

Чёрный жених (история вторая)

Лизавета отбросила с лица лёгкий светлый локон, и побежала за бабочкой. Лето стояло в самом разгаре и усадьба утопала в пышной зелени и цветах, что росли повсюду на клумбах.

– Лизонька, пора обедать! – позвала девочку мать.

– Я сейчас буду, маменька, только Николашу провожу!

– Наша девочка снова играет со своим выдуманным другом, – сказала барыня супругу, входя в дом, – Когда же это закончится?

– Не бери в голову, – отозвался супруг, -В её возрасте такое бывает, пройдёт.

Лизоньке нынче исполнилось шесть лет. Озорная, подвижная девочка никогда не сидела на месте, целыми днями бегая по дому и усадьбе, и выдумывая всевозможные игры. Лизонька была единственным и поздним ребёнком, и оттого родители безмерно её любили и баловали, однако, несмотря на это, девочка росла доброй и отзывчивой.

Всё шло прекрасно, пока в три года Лизонька вдруг не придумала себе друга. Звали его Николашей и он каждый день приходил поиграть.

– Он не любит, когда вы рядом, – рассказывала Лизонька родителям, – Мне с ним весело, он такой смешной! Он умеет ходить по стене!

Барыня переглянулись с мужем и решили, что это очередная забава их фантазёрки, и вскоре Лизонька забудет про это.

Но шло время, а Николаша никуда не исчезал. Однажды в воскресный день, когда семья, как обычно, собралась в храм на службу, Лизонька вдруг заявила, что не пойдёт нынче в храм.

– Николаша сердится, когда я там бываю, и после не приходит играть. А если я причащаюсь, то он говорит, что я жгусь, как огонь, и он не может быть рядом, и очень злится.

Родители похолодели и на следующий же день привезли в усадьбу священника, который отслужил молебен и окропил дом святой водой.

После этого Николаша пропал надолго, но однажды зимой Лизонька, сидя за обедом, вдруг начала хихикать и бросаться хлебным мякишем.

– Лизонька, что за баловство? – сделал замечание отец, – Разве можно играть с хлебом!

– А это не я, – парировала девочка, – Это Николаша меня учит.

Барыня побледнела и вышла из-за стола.

Но вот Лизоньке исполнилось семь лет, и Николаша исчез навсегда к огромной радости барина и барыни. Ни разу больше дочка не вспоминала своего невидимого друга, и, казалось, забыла о нём…

***

Минуло десять лет, и однажды, в конце августа, барыня заметила, что Лиза стала пропадать где-то вечерами.

– Где ты бываешь, Лиза? – переживая за дочь спросила мать, улучив момент.

– У пруда, – улыбнулась девушка, – Маменька, ты знаешь…

Лиза замялась.

– Я давно уж хотела сказать вам – у меня есть жених.

Барыня схватилась за сердце.

– У вас что-то было?!

– Что было, маменька?

– То, что бывает между мужчиной и женщиной.

Лиза покраснела:

– Маменька, ну что вы… Конечно нет. Николаша он такой, галантный и обходительный.

Барыня почувствовала, как мороз пробрался под кожу и поплыл по венам.

– Как ты сказала? Николаша?

– Ну да, – улыбнулась Лиза.

– Маменька, да вы не переживайте, он из хорошей семьи! Мы познакомились с ним случайно, возле того пруда, когда я читала там на моих любимых мостках. А он пришёл туда прогуляться. Он приехал в гости к тётушке. Мы знакомы уже с весны. И… И он сделал мне предложение.

Барыня в панике побежала за мужем, не в силах далее вынести эту новость.

– Послушай, – ухватила он супруга за руку, – Да что же это такое? Что за молодой человек? Я надеюсь, он не сделал нашей девочке ничего плохого? Да как же так, ведь это не по-человечески – какое ещё предложение? Мы должны познакомиться с ним, с его родителями, должна быть помолвка и…

– Я всё понимаю, – прервал супругу барин, – Идём, поговорим с Лизой, и всё выясним. Я уверен, что всё не так страшно, как ты себе представила.

На другой день оба, и барин и барыня, меряли шагами большую залу.

– Я решительно не понимаю этого, – остановившись у окна произнёс барин, – Кто он таков? Почему наша дочь так ведома им? Нет, с этого дня велю никуда не выпускать Лизу из дома. Это уже переходит границы. Что значит Николай против венчания? Да как же это тогда? Жить без брака? Да что он себе позволяет? Словно она какая-то… Какая-то девка!

– Да, да, – утирая слёзы кивала барыня, соглашаясь с мужем.

– Маменька, лучше отпустите меня, иначе я убегу! – рыдала Лиза.

– Доченька, да ведь этот твой Николаша он… Он подлец! Как же ты не видишь этого? Если бы он любил тебя, то разве ж предложил бы тебе стать его женой без венчания? И почему он не желает приехать к нам со сватовством, как порядочный и честный человек? Да ведь ты не знаешь о нём совсем ничего, Лизонька – кто он таков, откуда он?

– Мне кажется, я знаю его всю свою жизнь, – прошептала Лизонька, утирая слёзы, – И он сказал мне, что мы венчаемся по-своему.

– Как это по-своему? – опешила барыня.

– Не знаю, маменька, но Николаша сказал, что уже скоро.

С того дня все окна и двери в доме наглухо закрывались на ночь, и барин выставлял людей, которые всю ночь охраняли покой в усадьбе, и тщательно следили, чтобы никто посторонний не проник во двор и в дом. Однако это не помогло…

В тот вечер барыня, войдя в комнату дочери, чтобы пожелать ей спокойной ночи, не нашла Лизу в кровати. Её не было не только в комнате, но и во всём доме. Сойдя с ума от страха, барин и барыня бросились искать дочь, подняв дворовых. Но Лизы не было нигде. Она словно прошла сквозь стены, никто не видел её. Барин сел на своего скакуна и, взяв с собою троих дворовых, умчался в ночь, оставив белую от страха жену у ворот усадьбы.

Лиза вернулась наутро сама. Бледная и с потухшим взором, но при этом необычайно возбуждённая и подвижная.

– Маменька, папенька, мы обвенчались с Николашей, – объявила она бросившимся ей навстречу родителям.

Барыня ахнула и упала на руки супруга.

После того утра Лиза слегла в постель и больше не вставала. Она становилась всё бледнее с каждым днём, слабела с каждой ночью, словно кто-то невидимый тянул из неё силы и жизнь. Но кто? Родители сходили с ума, но ничего не могли поделать. Доктора, привезённые из города разводили руками, прописывая порошки наугад. А однажды вечером к барам попросилась старушка. Её велели пропустить, и в комнату вошла старая крестьянка, одетая в тёмные одежды и повязанная платком по самые глаза.

Поклонившись хозяевам она попросила слово.

– Говори, что у тебя, – кивнул усталый барин.

– Знаю я, что с дочкой вашей, – сказала старуха, – Бывалошний к ней посватался, да чёрное венчание отслужили над ними нечистые, стала она ему женой. Он и тянет из её жизнь.

– Бывалошний… – пробормотала барыня и вмиг перед глазами её встала пустая колыбель и чёрная рваная тень, мечущаяся по потолку.

– Он самый, матушка, – повторила старуха, – Теперь только Господь Бог может дочку вашу спасти. Вы не медлите, везите её в монастырь, там сорок утренников надо ей причащаться и пост держать, да чтобы монахи над нею читали сорок дней без перерыву. А когда минет сорок дней, тогда и разрешится всё.

– Как разрешится? – спросил белый, как полотно, барин.

– Ежели будет воля Божия, дак останется Елизавета жива, а нет – дак отойдёт. Но отойдёт чистой, упокоится с миром. А ежели не сделать того, что я велю, то умрёт она непременно, да только не упокоится уж тогда, а станет такой же нечистью, как и жених её.

Старуха откланялась и бесшумно исчезла в тёмном проёме двери.

В ту же ночь баре собрали Лизоньку в путь. С тяжёлым сердцем оставили они дочь в стенах обители и вернулись домой. Барыня же дала обет, коль выживет и поправится дочь её, то уйдёт она в монастырь, и всю оставшуюся жизнь будет служить Господу.

Потекли дни. Родители каждый день были в храме, и на коленях молили Бога о даровании жизни своему дитяти. Шла борьба не на жизнь, а на смерть. Что творилось в усадьбе и не передать. Грохотало и стучало, летали предметы и вещи, хлопали окна и гремело по крыше. Бывалошний искал свою жену…

И вот минуло сорок дней. С трясущимся сердцем приехали барин с барыней в монастырь, боясь узнать страшное. Но тут увидели они, как навстречу им бежит по двору Лизонька. Румяная, весёлая и совсем-совсем здоровая. Долго плакали они от счастья, обнимая друг друга. А после приезда домой, сообщила барыня супругу о своём обете.

– Прости меня, супруг мой любимый, – встав на колени перед мужем, сказала барыня, – Обет я дала, коли Лизонька наша поправится, то уйти в монахини.

– Поднимись с колен, моя милая, – ответил тихо супруг, – Мне нужно тебе кое-что сказать. Я ведь тоже дал такой же обет Богу. Как отдадим Лизавету замуж, так и исполним своё обещание.

Через год играли свадьбу в усадьбе. Лизавета вышла замуж за Михаила, с которым познакомилась она в монастыре, когда тот с родителями приезжал на службы. Молодые светились любовью и счастьем, а родители радовались, глядя на них. Спустя два месяца барин и барыня исполнили свой обет.

Пустая зыбка

– Не качай пустую зыбку, не к добру это, – одёрнула Арину свекровь, хлопотавшая рядом по дому.

Арина пришла в дом свёкров недавно. Почти сразу же после свадьбы с Власом и отяжелела, а вот уже и скоро срок рожать придёт. Страшно было Арине, столько всего подружки-то замужние рассказывали про роды. У Катюшки вон никак ребёночек не выходил на свет, так повитуха его на сахарок выманивала, еле разродилась. У Дуняши ножками вперёд лежал, так её вниз головой к матице подвешивали, чтоб перевернулся. У Машки тяжело шёл сынок, уж она и косу свою жевала, и узлы все на одежде развязала, и косы-то распустила, и лишь, когда все в доме пояса сняли, да калитки, окошки и ворота отворили, тогда только и вышел богатырь её Николушка.

И так страшно, а тут ещё свекровь своими приметами всё запугивает, пряжу не пряди, носков не вяжи, на пороге не сиди, зыбку пустую не качай. А она просто задумалась, вот и вышло так, что начала качать, представила, что уже всё позади, что уже лежит дитятко её в колыбельке, агукает. Арина уже и куклят обережных наделала, чтобы в зыбку класть к маленькому, злых духов отпугивать. Со дня на день уже должно было всё случиться. Свекровь по этому поводу в поле её не отсылала, жалела, дома оставляла. Тут и баня, и повитуха, бабка Горошиха, рядом. Прозвали её так за то, что была она росточку махонького, вся плотненькая да кругленькая, бежит, бывалоча, по селу, торопится на своё дело, словно горошинка катится.

Ночью, как все спать улеглись, непогода вдруг разыгралась, гроза. Молнии сверкали, озаряя избу мертвенно-белым своим светом, под крышей выло, на поветях будто ходил кто-то, охая и вздыхая, громыхал раскатисто и протяжно гром. Арине отчего-то сделалось страшно, как тогда, когда была она ещё малой девчонкой и верила в бабушкины сказки. Да сказки ли? Возник вдруг в памяти образ, зазвучал голос покойной бабушки под журчание веретена…

– А когда робёночек вот-вот народиться должен, то сбираются всякие возле того места. К избе близко не подходят, побаиваются, кругом всё бродят, летают. Ещё и сама баба не знает, что нынче родит, а те уж знают и выжидают.

– А для чего выжидают, бабушка?

– А чтобы дитя подменить на своего подкидыша, а настоящего-то ребёночка себе забрать.

– А на что он им?

– Да для разного, кому на что. Укрут тот хозяину своему, Ырке тащит, а тот и ест дитя. Полуночницы да ведьмы, Богинки да Кикиморы – у тех свои антересы. Пока дитя не окрестят нельзя его в потёмках из избы выносить, да на ночь свет гасить в избе. А в зыбку-то пеленашку надобно класть, чтобы нечисть с толку сбить. Особливо-то Полуночница любит младенцев таскать, девчонок. Коль унесёт, то такой же вырастит, как она сама.

Потрясла Арина головой, отгоняя думки о прошлом, тут гром громыхнул, и почуяла она – началось…

Поначалу терпела Арина, после, как невмоготу стало, свекровь разбудила. Та охнула, отправила Власа за бабкой Горошихой, свёкру велела ворота отворять, да баню подтопить, чтоб теплая вода была, а сама принялась всё необходимое готовить, бабье. И вот прикатилась колобком повитуха, увела Арину в баню в дальний угол огорода.

К тому времени уже ох, как больно, было ей. Живот сводило так, что становился он каменным, пальцы сжимались в кулаки, а в глазах темнело.

– Больно шустра ты, девка, – суетилась около неё бабка Горошиха, – Обожди малость, нельзя так быстро-то, и робёночка повредишь и себя.

Да какой тут годить? Разве подождёшь, когда дитя на свет просится?

– Буря-то какая нынче разыгралась, – приговаривала бабка Горошиха, – В недобрый час ты рожать, девка, удумала.

– Нарочно я что ли?

– Да не нарочно, конечно, только нам с тобой осторожными вдвойне надо быть. Кабы младенца не спортили.

– Кто? – простонала сквозь пелену небытия Арина.

– Известно кто, те, не хочу и произносить. Они в такие ночи завсегда рядом с жильём человеческим кружат.

– Ой, не могу я, не могу, – кусала Арина рукав своей рубахи, – Машка говорила, что с ночи началось и до зари она болела, отчего у меня так быстро?

– У кажной по своему, девка, не боись, сейчас дело начнётся, силы береги.

За стеной бани что-то ухнуло, грохнуло, упало.

– Что это, бабушка?

– Гром гремит, не слушай.

В стену застучало, заскребло, завыло по-волчьи.

Закричала Арина от страха и от боли.

– Ничаво, ничаво, – кряхтела бабка Горошиха, – Не получат они своего. Мы тоже не лыком шиты. Делай своё дело, девка, а об остальном не думай.

И когда наконец раздался под низким потолком бани первый громкий крик младенца, и повитуха облегчённо сказала:

– Девочка!

Когда Арина приходила в себя и утирала радостные слёзы, распахнулась вдруг дверь, и ворвавшийся ветер и дождь потушили лучину, наступила непроглядная тьма, в которой послышался шёпот:

– Наконец-то….

Арина испуганно подобралась, сжалась в комочек, в бане не видно было ни зги, и от того, что вошедшего нельзя было разглядеть, было ещё страшнее, липкий ужас сковывал все члены. Потянуло сыростью, промозглый ветер застелился по полу, заклубился паром, по стенам поползло нечто, потянулось к Арине.

Бабка Горошиха закричала вдруг резким голосом, выведя Арину из оцепенения:

– Держи младенца крепче!

Сама же, сунув ей в руки горячий, влажный свёрточек, принялась что-то читать на непонятном языке, словно заклинания из далёкой старины.

Над самым ухом что-то щёлкнуло, Арина почувствовала холодное касание, кто-то цепко ухватился за её плечо.

– Не отдам, – зашептала Арина, прижимая к груди чмокающую крохотную девочку, свою маленькую дочь, – Не отдам! Не отдам! Поди прочь, проклятый!

Хриплый смешок раздался во тьме, в плечо больно толкнули, одновременно потянули за ногу и вцепились в волосы, словно это нечто было тут не одно. Арина закричала, малышка на её руках закряхтела, вздрогнула, и громко заплакала. Бабка Горошиха махала то ли какой-то тряпкой, то ли веничком, в темноте было не разобрать, уже криком крича свои непонятные слова.

И вдруг Арину кто-то укусил в обе руки, раздирая кожу, вонзаясь мелкими острыми зубками в плоть. От резкой боли Арина разжала на миг пальцы, но этого мгновения оказалось достаточно – в следующую секунду она поняла, что малышки в её руках больше нет. Раненым зверем взвыла Арина, с силой оттолкнув от себя невидимых тварей. Разметала руки. Зашарила во тьме по лавке, пологу, стенам. Но лишь пустота оказывалась под её ладонями. Бабка Горошиха вдруг вскрикнула и замолкла.

– Бабушка! Бабушка! – рыдала Арина, – Где ты? Они забрали мою девочку! Помоги!

В ответ раздался лишь сдавленный смешок и дверь в баню захлопнулась со всего размаху.

***

– Господи, Господи, что же это? – свекровь со слезами в голосе, испуганная и огорошенная, суетилась вокруг невестки.

Арина открыла глаза:

– Маменька, где мой ребёнок? Бабушка где?

– Миленька ты моя, да нешто б я знала то, так не ведаю, дитятко ты моё! Шум мы услыхали, да пока со двора до бани-то добежали, так уж не было там никого из чужих-то. В баню забежали, а там тьма-тьмущая. Кой-как лучину зажгли, ты на лавке лежишь без памяти, а бабка Горошиха у самого порога. Мы поначалу и вовсе было подумали, что вы померли, лица на вас не было, белые обе, бездыханные. После уж на воздух вынесли, да под дождём-то вы и очнулись, задышали. Ох, мамочки, да что ж случилось-то там у вас?

– Не знаю, маменька. Уж закончилось всё, родила я девочку, внученьку вашу, а после… После дверь отворилась, лучину задуло, вошёл кто-то, да не один. Показалось мне, что росточку малого, как дети вроде, только не дети это были. Набросились они на меня, руки покусали, я выронила дитятку свою. Ой, маменька, да где ж она теперь? Пусти, пусти, искать пойду!!

– Что ты? Что ты, милая? Куда ты пойдешь? В тебе и силы-то нет. Уж Влас с отцом убежали искать, и людей подняли. Ты отдохни. Закрой глаза. Я с тобой буду…

На сундуке заворочалась бабка Горошиха:

– Ох, ох, бока болят… Наподдали они мне, повалили, да слова-то их не берут никакие. Не-е-ет, девка, нет, то не Богинка была, не Полуночница…

– А кто же, бабушка?

– Не знаю, Аринушка, я сейчас поднимусь, некогда отлёживаться, да побегу к Аграфене. Ели она не скажет, никто уж тогда нам ответа не даст.

Бабка Горошиха поднялась, кряхтя и охая, с лавки, жадно хлебнула воды из ковша, поднесённого свекровью, и направилась к двери, хромая на одну ногу. Вся она как-то уменьшилась будто скукожилась, и не катилась уж как прежде горошинкой. У дверей остановилась, оглянулась на притихших Арину со свекровью.

– А вы, бабоньки, тут сидите, я к ответом сразу к вам ворочусь. Не вздумайте никуда выходить. Тут недоброе дело затеялось.

Дверь хлопнула и в избе повисла тяжёлая тишина, в которой слышались тихие и горькие Аришкины завывания.

***

Бабка Горошиха воротилась нескоро. Приковыляла запыхавшаяся и, рухнув на лавку у порога, уставилась на Арину. Свекровь тихонько молчала, ожидая, какую весть принесла повитуха.

– Беда, бабоньки, – отдышавшись, вымолвила наконец старуха, – Поведала я всё как есть Аграфене, и вот что она мне ответила. То не простая нежить-то была, оттого и не подействовали мои молитвы на них. Были то дивьи люди.

– Кто? – воскликнули Арина со свекровью.

– Жили давным-давно на земле такие люди среди нас, росточку махонького, нраву доброго, трудились, хозяйство своё вели. Да только в один момент разлад у их какой-то вышел промеж ими да обычными людьми. И ушли тогда дивьи люди под землю.

Поначалу выходили они несколько раз в году наверх, в наш мир. Камни-самоцветы выносили да золото, обменивали на ткани да семена. Остальное-то у них самих было – и стада пасли под землёй, и хлеб выращивали. Говорили, что там, под землёй-то тоже солнце есть. Не тако, правда, как у нас, потусклей малость, как вот на закате. Но трава растёт, и цветы цветут, можно выращивать на пропитание себе всякое.

А потом всё реже стали их видеть. В назначенные дни перестали дивьи люди выходить на поверхность земли. А где к ним вход, того никто не знал из земных-то людей. Входы те так сокрыты, что не найдёшь незнаючи. Но всё-таки, нет-нет, да и слышно было про них. То тут, то там показывались. Только вот не те уже это были люди – добрые и приветливые. Озлобились они. Вредить стали человеку. Детей похищали.

– А начто они им, бабушка? – спросила Арина, – Ведь свои есть у них.

– Есть то есть, – вздохнула бабка Горошиха, – Да только вырождаться стали они, столько лет будучи под землёй. Новая кровь нужна им была, сторонняя. Вот и таскали наших. Особливо девчонок.

– Бабушка, что же делать нам теперь? Как мне доченьку вернуть?

– Вот что Аграфена сказала. В ближайшую же ночь, когда луна полная на небе взойдёт, отправишься ты в лес. Дорогой ни с кем нельзя заговаривать. А встретиться тебе могут разные, чтобы с пути сбить да оморочить. Но ты иди, ни на кого не оглядывайся.

Как в лес придёшь – слушать начинай. В эту ночь деревья поют. Но не все, а только те, в которых сила есть особая. Коль сможешь такое найти, ломай с него прутик, да беги домой со всех ног. Прутик тот непростой, он клады показывать может, а ещё – вход укажет в подземный мир. Как прутик найдёшь, так дальше скажу, что делать станем. Только идти придётся тебе одной, нельзя вдвоём-то.

– Я всё смогу, – заверила женщин Арина, – Я отыщу свою дочь!

***

Долго и нудно потянулись дни. Ничего Арина делать не могла по дому, всё из рук валилось. Только и ждала она нужного дня. Спасибо свекровь добрая досталась, не бранила её за разбитые горшки да задумчивость, понимала всё. Вздохнёт только, утрёт слезу набежавшую, да сама потихоньку дела делает, а Арине скажет:

– Ты отдохни, дочка, сходи на бережок, на воду погляди, ей свою боль расскажи. Она всё унесёт. Глядишь, полегше тебе станет.

Муж Влас тоже мрачнее тучи ходил, уйдут с отцом в поля с утра и до вечера нет их, то в лес, то в луга – сено косить. Вечером придёт, поест и на крыльце сядет, глядит вдаль и молчит.

***

И вот наступила ночь, когда налилась луна в полную силу, повисла на небе оранжевым шаром, и отправилась Арина в тёмный лес, что за деревней раскинулся. Разное про тот лес сказывали. Были там места такие, что блуждали люди, выйти не могли, Блудица с Лешим их водили, на болота заманивали, а там огоньки болотные, души неприкаянные, их подхватывали да губили.

Мало кому удавалось выбраться с таких мест. Оттого и не ходили далёко-то в лес деревенские, да и сказать по правде большой нужды в том не было, лес на дары богатый был, лишь зайди под сень могучих деревьев, так сразу и ягод усыпано и грибов, собирай на здоровье, незачем и в чащу-то лезть.

Как остались за спиной последние дома, так прибавила Арина шагу. Тихо было кругом, все уж спали давно. И лишь она, движимая неизбывным своим горем, и твёрдой волею, шла в сиянии луны к тёмным елям, возвышавшимся впереди остроконечными пиками. Вот и лес. Остановившись на миг, Арина шагнула под сень деревьев, и те сомкнули над её головой свои руки-плети.

И тут началось невообразимое. Со всех сторон послышалось шебуршание листвы. С деревьев спускался кто-то. Арина ускорила шаг. Кто-то засвистел над самым ухом, заухал-захохотал филин, завыло кругом на разные голоса. Ох, и страшно было Арине, мочи нет, да только помнила она, ради чего она терпит этот страх, вспоминала тот короткий миг, когда держала она на руках свою доченьку ненаглядную, свою Настеньку, как уж назвала она девочку загодя. И это воспоминание придавало ей сил.

Шла Арина вперёд, по сторонам не оглядывалась, да только где же в этой какофонии разобрать пение. Как найти дерево особое? Свист и гиканье вокруг разрывали голову, мешали сосредоточиться. Длинные цепкие корни хватали её за ноги, опутывали платье, тянули к себе. Безобразные рожи мелькали перед глазами. Арина сорвала с головы платок и повязала им глаза, чтобы не видеть ничего.

Когда всё кругом померкло, слух её обострился в разы. Она шла на ощупь, отмеряя шаг за шагом, ощупывая пальцами темноту перед собою. И тут сквозь шум показалось ей, словно колокольчик звенит тихонечко, где-то вдали. Арина прислушалась. Да, ей не показалось. И она двинулась в направлении звука.

Сколько она шла и не знает, она уж давно потеряла счёт времени, но вот руки её уткнулись во что-то шершавое, бугристое. Только не такое оно было, как другие-то деревья, а тёплое, словно живое.

– Дерево. То самое, – поняла Арина.

Она припала к нему ухом, обняла его руками и прислушалась – дерево пело.

– Оно!

Сорвав с глаз платок, Арина обломила одну веточку, и поклонившись низко дереву, помчалась прочь. Теперь уже нежить лесная была ей не страшна, в её руках был заветный прутик.

***

Бабка Горошиха и Арина шли по деревне к избе Аграфены. Аграфена жила на отшибе, в стороне от других домов. Была она одинокой, муж её утонул вскорости после свадьбы, да так и осталась Аграфена одна вековать. Даже детей нажить не успели. Сейчас было ей уже за девяносто лет, почти вековая мудрость была в этой высокой, худой старухе, со строгим внимательным взглядом. То ли от одиночества бабского был у неё такой вострый взгляд, то ли ещё от чего, только знали люди, что Аграфена ведает.

По пустякам старуху старались не беспокоить, побаивались, но в тяжёлый час приходили к её избе на отшибе деревни, и просили помощи. И Аграфена не отказывала. Платили люди за то немудрёной деревенской платой – яичками, картошкой, салом.

В сенцах было жарко и пахло травами и хлебом.

– Аграфена, дома ль? – крикнула бабка Горошиха в распахнутую дверь.

– Дома, проходите, да не кричи ты так, – послышался из избы высокий, выразительный голос.

Арина робко вошла вслед за повитухой. Впервые сегодня пришла она в этот дом, боязно было, что скажет хозяйка. Сумеет ли помочь…

– Садитесь, – кивнула Аграфена на лавку у окна, – Ну что, сумела ли достать прутик?

Арина молча кивнула.

– Страшно было?

– Страшно, бабушка.

– Ничего, девка, главный страх впереди ещё. Надобно теперича с этим прутиком вход отыскать. Тот, что ведёт в их царство. Раньше-то тех ходов, бают, много было, да после завалили дивьи люди почти все входы землей да камнями, чтобы никто к ним войти не мог. Много тебе походить придётся по горам да полям. Ты, Арина, прутик тот бери, и отправляйся по окрестным местам гулять, и вот как услышишь, что запел он, так там и вход значит будет.

– А что после, бабушка? Как вход найду?

– А тогда, девка, запомни то место, да в ночь на Купалу и возвращайся туда. В ту ночь выходят дивьи люди из-под земли плясать да петь под луной. Вот тогда и сумеешь, быть может, дитя забрать. Раньше-то те люди материю любили больно да платки вышиты, теперь уж и не знаю. Ты попробуй выпросить, уговорить их, выменять дитя своё. Может и получится, больше ничем я тебе не могу помочь, милая… Да вот, возьми-ка с собою это.

Аграфена прошла к сундуку и выудила на свет расшитую ленту.

– Повяжи её на волосы, она тебя защитит.

Арина взяла в руки ленту, с вышитыми на ней узорами, надела на волосы, приятное тепло разлилось по телу, чуть закружилась голова.

– А что это за лента, бабушка?

– Не спрашивай лишнего, чего тебе знать не надобно. Просто помни, что будет она тебя оберегать.

Поблагодарили Арина с бабкой Горошихой Аграфену, да отправились домой.

– Ты вот что, Арина, – сказала дорОгой бабка Горошиха, – Коль сумеешь вход найти, то в ночь на Купалу-то я с тобой пойду. Вдвоём сподручнее.

– Спасибо, бабушка!

***

С того дня стала Арина по полям да лугам, по лесам да болотам бродить. Спозаранку вставала и уходила из дому. Много она путей исходила, лапти все поизносила, времени до Купалы уж почти не оставалось, и отчаивалась уже Арина найти до нужного времени вход в подземелье, как вдруг в один из дней прутик запел…

***

Случилось это на склоне горы, что к реке спускался, у большого камня, лежащего одиноко на сочной нехоженой траве. Возвращалась Арина с дальних болот, солнце уж клонилось к западу, и присела она, уставшая, на камень тот, опустила голову, расплакалась от думок своих тяжёлых, как услышала вдруг будто подпевает кто-то в такт её слезам. Прислушалась. И поняла, что это прутик её тоненько так звенит, словно колокольчик на ветру, серебристым, протяжным звоном. Вскочила Арина, сердце её заколотилось в груди, как воробушек.

– Нашла!

И с лёгкой душой побежала она в деревню, чтобы рассказать обо всём бабке Горошихе. А бабка, как почуяла что, уж сама возле калитки стоит, её поджидает:

– Ну что скажешь, девка? Есть ли добрые вести?

– Есть, есть, бабушка! Нашла я вход! Под большим камнем он, что на склоне холма лежит, у реки.

– Вот и славно, я уж извелась вся. Ну теперь готовься. Три дня нам осталось с тобой. На Купалу и пойдём к тому камню.

Как Купальский вечер наступил, так и собрались Арина с бабкой Горошихой к большому камню на склоне холма. Арина заране всё приготовила, нарочно для того Власа на ярмарку снарядила, велела платков ярких, да пряников медовых прикупить, материи цветной, веретён расписных, да ниточек всяческих, иголочек, да пяльцы для подземных мастериц. Поди, они тоже любят вышивать да прясть, как наши девушки?

Сложила Арина всё добро в корзину плетёную, сама нарядилась в лучший свой сарафан, ленту в волосы повязала, Аграфеной на удачу подаренную, да пошла за бабкой Горошихой. Влас рвался с ними пойти, да остепенила его Арина, не надо, мол, только хуже сделаешь. Силой мы дитя не заберём. Тут умом надо, а ты не стерпишь, горячая у тебя кровь. До захода солнца уж были Арина с бабкой Горошихой на месте. Спрятались за кустами густыми, что на склоне чуть повыше камня того приметного росли, и принялись ждать.

И вот, только лишь солнышко за лес закатилось, едва лишь последние лучи его коснулись верхушек тёмных елей, как дрогнул большой камень, задрожал и бесшумно отошёл в сторону, а под ним проход открылся. Арине-то с бабкой Горошихой сверху хорошо всё видать. И вот показались на поверхности земли первые человечки – росту небольшого, в шляпах причудливых, башмачках и с пиками в руках. Огляделись по сторонам, обошли весь склон кругом, Арина с бабкой Горошихой дыхание затаили, однако обошлось, будто не заметили их человечки. То ли лента аграфенова помогла, то ли ещё что. Юркнули они обратно в проход, крикнули что-то и вернулись, выстроившись в два ряда.

И тут из подземелья показалась пара – мужчина и женщина, в прекрасных, богатых одеяниях, расшитых самоцветными каменьями да золотом, на головах их блистали короны, а за плечами развевалась алая мантия. Ростом они были гораздо выше остальных, почти с обычного человека, Арине по плечо, пожалуй. По всей видимости были это король с королевой. Слуги вынесли им лёгкие, резные троны, и король с королевой уселись на них. И тут Арина увидела то, от чего сердце её затрепетало. Вслед за царственной особой вышли на свет маленькие женщины – мамушки и нянюшки, и двое из них несли на руках два кружевных белоснежных свёрточка. Арина подскочила:

– Это Настенька! Я сердцем чую, там дочка моя!

Бабка Горошиха потянула её за руку вниз:

– Сядь, сядь, девка, ты чего! Не время ещё, выдашь нас и конец нам. Обожди малость.

Арина, прикусив губу, села на траву. Каково терпеть, когда вот оно, дитятко твоё, рядышком, а ты и выйти из кустов не смеешь. Однако не посмела бабку Горошиху ослушаться, и стали они подходящее время выжидать. А тем временем человечков на поляну выбралось видимо-невидимо. Развели они костры, принялись хороводы водить, песни петь да веселиться. Король с королевой чуть поодаль сидят, улыбаются, на народ свой глядючи. А нянюшки с младенцами возле них тут же, рядышком пристроились. Как тут к Настеньке подобраться?

– Нет, видно придётся только добром просить, никак мне не выкрасть дочку, больно уж много народу здесь вьётся, – подумала Арина.

– Пойду я, бабушка, – сказала она бабке Горошихе, – Мочи больше нет у меня ждать.

– Ступай теперь, девонька, а я тут буду, ежели чего к тебе на подмогу прибегу.

Вышла Арина из своего укрытия, да направилась туда, где сидела королевская чета на резных своих тронах. Тут же увидела её стража, и – не смотри, что махонькие – с такой ли силой схватила Арину, и поволокла её прочь. А самый главный затрубил в серебряную трубу, а после воскликнул громко:

– Верхние тут!

В тот же миг смолкло всё на поляне, прекратились песни да пляски, все человечки уставились на Арину.

– Ведите её сюда, – велел король.

Арину подтащили к трону, и она поклонилась королю, как смогла, ведь со всех сторон её держали крепкие руки.

– Как зовут тебя, женщина?

– Арина!

– Что ты здесь делаешь, Арина, в такой час и такую ночь? – спросил король, – Отчего не на празднике с остальными верхними, ваши все на реке сейчас, с другой стороны холма.

– Знаю я, – молвила Арина, – Да только не до веселья мне! Мыслимое ли дело плясать да хороводы водить матери, у которой дитя украли?

Нахмурился король, пригладил свою бороду.

– Твоя дочь? – спросил он, кивнув на нянюшек, стоявших с кружевными кулёчками на руках, и опасливо поглядывающих на Арину.

– Моя! – ответила Арина, – Твои люди у меня её украли, прямо из рук выхватили, что же это такое, а? За что же вы так?

Маленький народец молчал, глядя на короля и Арину и ожидая, что же произойдёт.

– Раньше жили мы на земле, вместе с обычными людьми, – начал тихо говорить король, – Дружно мы жили, и уважали друг друга, никогда промеж нами не было распрей иль недомолвок. Маленьким народом правили король с королевой. Но однажды произошло у нас страшное горе. Большие люди напали на королевскую чету, и сгубили их, и даже дитя их, что в пелёнках ещё лежало, не пожалели. А всему виной зависть стала человеческая да жадность. Богатству позавидовали. В тот же день началась война промеж двумя народами. Долго мы бились и много народу полегло тогда.

А когда в очередной раз взошло солнце, и озарило поле боя, увидели все, что живых почти не осталось на той земле. Тогда заключено было перемирие между народами. Но наш народ не пожелал оставаться больше на земле, и мы ушли навсегда, вниз, в подземелья. Поначалу выходили мы изредка к верхним людям, меняли свои камни да золото на нужные нам вещи. А после и то делать прекратили. Ибо видели обман и зависть от верхнего народа. И тогда скрылись мы под землёй навсегда.

Но шли годы, и кровь наша стала портиться. Нам нужна была новая кровь. И однажды мы унесли первого младенца… Это был мальчик. Когда он вырос, то старый король женил его на своей дочери, и сделал своим преемником. С той поры так и повелось. Каждому королевскому дитю мы брали в пару младенца из верхнего мира, чтобы кровь наша обновлялась. Так произошло и с твоей дочерью, Арина. Но до тебя ещё ни одной матери не удавалось найти нас, и увидеть ещё раз своё дитя.

– Отдай мне мою дочь, король! – взмолилась Арина, – Нет мне жизни без неё!

Король молчал.

Арина сложила умоляюще руки, и обратилась к королеве:

– Добрая госпожа, я принесла вам подарки, я не богата, но я принесла, всё, что смогла купить на свои крохи. Ведь ты сама мать! Помоги мне!

Королева подняла на Арину свои прекрасные глаза:

– Спасибо тебе за дары твои, добрая женщина. Я понимаю горе твоё. Да, я тоже мать, второй младенец – это наш сын. Ему в жёны и предназначалась твоя дочь, когда они оба достигнут возраста. Скажи, но не лучше ли твоей дочери будет остаться с нами? Здесь она ни в чём не будет иметь нужды, мы станем заботиться о ней, как о родной дочери, а в будущем её ждёт моё место – трон королевы.

– Хорошо ты говоришь, госпожа, – ответила Арина со слезами, – Да только заменит ли ваше богатство любовь да ласку материнскую, руки её нежные, слово её доброе? Коль так, отдайте тогда вы мне вашего сына, а я воспитаю его, как своего, отдадите ль?

Король и королева переглянулись, и после короткого молчания король обратился к Арине:

– Мы поняли тебя, добрая женщина. И мы вернём тебе твоё дитя. Но с одним уговором.

– Каким же?

– Когда исполнится твоей дочери семнадцать лет, в ту же самую ночь на Ивана Купала ты должна будешь привести её к нам, на это место, чтобы обвенчать их с царевичем.

– А если я не приду?

– Тогда мы сами придём за нею. Но не бойся, мы не заставим её силой. Ежели она не согласится выйти за царевича, мы не станем её неволить.

– Как же так? – заплакала Арина, – Ведь мы люди крещёные а вы подземные жители, как же жить ей с вами под землёй?

Король улыбнулся:

– Не плачь, женщина, ибо и я тоже земной житель. Я был рождён женщиной с верхнего мира. А жена моя – дочь подземного короля. И так же, как и у вас, есть у нас и храмы, и свои служители. Мы не обидим твою дочь. Но и ты не обмани нас, приведи её в назначенный час.

– Хорошо, – согласилась Арина, опустив голову.

***

Наступила семнадцатая весна. Настенька гуляла подолгу по лугам, да сидела у речки, как работу по дому кончит, венки плела, песни пела. Мать Арина бывало прикрикнет:

– Что ты ходишь всё по лугам да полям? Гляди, как бы в беду не попасть. Нет бы с девками да парнями погулять.

– Скучно мне с ними, маменька, и поговорить не о чем.

– Батюшки мои, да как же так-то? А о чём тебе надо говорить?

– Я сегодня цветок такой занятный нашла, на склоне у реки. Сам синенький, а по краешку каёмочка идёт тёмненькая, прожилочки в нём сиреневые, а по листочку будто узор идёт резной.

– Ох, Настенька, как жить станешь ты со своими мечтами? Вся-то ты в думках своих! Так и будешь одна век вековать, какой парень на тебя, такую мечтательную, поглядит?

– А у меня есть жених, – ответила тихо девушка, и потупилась, покраснев, как маков цвет.

– Это ещё кто? – обомлела Арина.

– Дмитрием зовут его. Мы с ним на склоне сидим у реки, да по лугам гуляем. Он такой, маменька… Добрый да ласковый.

– Чей же будет Дмитрий-то твой? Отчего свататься не идёт?

– Не знаю чей. Говорит из другого села он. Не время ещё, говорит, свататься.

– Ишь каков, – подбоченилась Арина, – Вот тяте-то расскажу, будете знать у меня, как по лугам гулять!

И тут словно молнией поразило Арину – вспомнила она обещание своё давнее, данное в ночь купальскую. Нынче-то как раз и срок подошёл. Семнадцать лет Настеньке исполнилось.

Несколько ночей не спала Арина, сама не своя стала. После решила она открыться Настеньке, да и поведала ей всё. Закручинилась Настенька, ведь сердечко её уже другому принадлежало. Да и под землю уходить жутко ей было. Только материно слово нельзя нарушать, и велела она Арине вести её в срок к тому камню.

– Авось смилуются они надо мною, – ответила она матери.

И вот, настала Купальская ночь. Уложила Арина ребят своих. Дождались, пока Влас уснёт. И вышли потихоньку с Настенькой из избы. Как пришли они на поляну, так уж там весь народ маленький был, как и тогда, семнадцать лет назад. Увидев Арину смолкли все. Неспеша подошла Арина к королю и королеве, ведя за руку свою дочь.

– Пришла я, как и обещала, – тихо молвила она.

И тут вскинула свои очи Настенька, заплакала:

– Пощади меня, король! Не хочу я к вам! Есть жених у меня любимый, Димушка.

– Что ж, – ответил король, – Спасибо тебе, женщина, что слово своё сдержала. Да только и я тоже в ту ночь слово давал, и оно крепко. Не стану я тебя неволить, девица. Ступай с Богом!

И тут вышел вдруг на поляну царевич в золотых одеждах, в кафтане расписном, встал перед Настенькой.

– Дмитрий! – обомлела девушка.

– Я это, Настенька.

– Да как же это?

– Не сказал я тебе ничего. Думал испугаешься, обождать решил до времени, после открыться, а там уж, что ты скажешь. И не знал я того, что ты мне в жёны была обещана. Так пойдешь ли ты теперь за меня? А с родителями твоими станем мы встречаться здесь, у камня, на Купалу да Святках. Согласна ли ты стать мне женой любимою?

– Согласна, – ответила Настенька.

С той поры много лет прошло, но и по сей день, люди говорят, если посидеть подольше у того большого камня на склоне холма, то можно услышать пение. Это поют маленькие человечки.

Ниночка

– Не болтай-ко, старый, началось всё ещё до того, как Ниночку похоронили. Я тебе сейчас, сынок, сама расскажу, как дело-то было.

– Пётр, муж Лизаветин, на войне пропал без вести. Она замуж больше не вышла, так и прождала всю жизнь своего Петра, всё твердила, мол, живой он. Не было похоронки, значит живой. Дочку свою Ниночку воспитывала, хозяйство содержала. Козочки у них были, да курочки с петушком, огород сажали, тем и жили.

Ниночке тогда пятнадцать лет исполнилось, когда стала она блажить. Как блажить-то, говоришь? А вот слушай. Раз ночью проснулась Лизавета, глядь, а дочери в избе нет. Ну, думает, мало ли, вышла на двор. Ждёт-пождёт, нет дочери. Уж давно бы пора все дела сделать. Где она запропастилась? Ну, и вышла Лизавета на крыльцо. Во дворе тёмно. Ни зги не видать. Она до уборной дошла. А дочки-то и нет.

Что делать? Перепугалась Лизавета. Куда могла девчонка ночью из дому уйти? Вышла за ворота, и там не видать. Пустая улица. Ни одно окошко не светится, спят все в деревне. Побежала в дом за платком, на плечи накинуть, в одной сорочке ведь выбежала. Пока бегала, выходит за ворота, а Ниночка уж сама навстречу идёт. Накинулась на неё мать, мол, где была? А Ниночка сама не своя, словно спит с открытыми глазами.

– Неужто лунная болезнь к девчонке пристала? – испугалась Лизавета, – А то может порчу кто наслал?

Увела она дочь домой, пока никто не видел, в кровать уложила, та и уснула тут же. А с утра побежала к фельшерице, всё рассказала.

– Как теперь жить? Что делать? Лечится ли такая напасть?

Фельдшерица Лизавету расспросила, и велела Ниночку к ней привести, только не говорить для чего, отговориться, что на осмотр просто. Привела Лизавета дочку. Поговорила с ней фельдшерица, то да сё, после на скамеечке подождать сказала, сама Лизавету позвала.

– Ничего, – говорит, – Такого не вижу. Переутомилась, наверное, девочка. Экзамены на носу. Вот каникулы начнутся, отдохнёт и всё в норму придёт. Нервная система расшаталась. Попейте-ка вот эту настойку, на ночь по ложке подавай.

Только настойка та не помогла. Не прошло и трёх дней, как снова Ниночка ночью из дому ушла. Лизавета и проспала этот момент. Как проснулась, да спохватилась, да побежала искать, глядь, а Ниночка снова сама уж идёт по улице. Страшно-то ведь как, сынок, ты вот сам подумай – ночь тёмная, на улице ни души, и идёт по дороге, вся в белом, девчонка. Хоть мать родная Лизавета, а и той жутко стало в ту минуту.

И тогда решила Лизавета не спать, а следить за Ниночкой, может дознается, от чего она по ночам встаёт, да куда ходит. Несколько ночей спокойно было А на пятую ночь лежит Лизавета, не спит, а только дремлет, даже и не раздевалась, и слышит в окошко будто стукнули тихохонько. Она глаза приоткрыла и глядит. В окне тень промелькнула и голосок девичий засмеялся снаружи, в палисаде. Встала Лизавета, к окну быстро подбежала – никого. Только вишни колышутся, словно кто-то был тут только что.

Легла Лизавета. Снова стук-стук в окошко тихонько. Будто ноготком по стеклу стучат. Тут Ниночка на кровати села, глаза открыла, посидела малость, и пошла прочь из избы. Лизавета за ней. И решила она не вмешиваться, значится, а правды доискаться, что же будет. На всякой случай нож за пазуху сунула, мало ли чего, а она за себя и за дитё постоять сумеет. Ну и пошла вслед за Ниночкой, чуть поодаль. Ниночка на крылечко вышла, после на травку спустилась, как была босая и в сорочке, после за ворота и по улице пошла. Мать за ней. Вот уж последнюю избу миновали. Вот уж луга.

– Куда же она идёт? – думается матери.

А Ниночка всё дальше и дальше. И вот прошли они луг и стали с горочки спускаться. А внизу, под горочкой-то, река. Страшно стало Лизавете, но молчит, следом идёт. Слыхала она, что нельзя будить тех, кто лунной-то болезнью страдает, иначе нехорошо может быть – то сердце разорвётся от страха, то дурачком станется. Вот пришла Ниночка на берег. А Лизавета в камышах спряталась, что по берегу росли, и глядит. И тут видит она, как из воды на берег девушки выходить стали. Все как одна в длинных сорочках, ровно из тумана сотканных, волосы по плечам распущены, все босые. Мамочки мои, страх какой, сынок! Лизавета глазам не верит, ущипнула себя за ногу – больно, не спит, знать.

А девушки никуда не пропали, окружили Ниночку и вроде как знакомы они с ней давно, принялись её обнимать да целовать, и та им рада, щебечет что-то. Прислушалась Лизавета. Одна девица, что из воды-то вышла, и говорит:

– Маменька твоя не спала вроде нынче, как мы постучали, так в окошко и выглянула. Да мы туманом растворились, не заметила она нас. Не пошла ли она следом?

– Нет, – Ниночка отвечает, – Нет за мной никого. Одна я пришла. Давайте лучше веселиться.

Тут луна из-за туч вышла, озарила всё бледным светом, а девушки радуются, в ладоши захлопали, стали хоровод водить, да на ветвях, что в воду спускаются, качаться. И Ниночка с ними. Лизавета сидит в укрытии своём, не знает, что и делать ей. Показаться да Ниночку увести, а ну как дурочкой останется девка? Тут сидеть, – дак как бы до беды не дошло.

А пока она эдак-то размышляла, девушки вовсе близко подошли хороводом своим. И видит тут Лизавета, среди тех девушек – Тонька Лошамина, что на соседней улице жила, да только уж лет тридцать, как утонула. Ещё сама Лизавета тогда в девках бегала. Столько лет минуло, а Тонька всё та же, какой и была. Ох, Господи! Да нешто это всё топлячки? Не выдержала тут Лизавета, перекрестилась да и выскочила из камышей.

Зашипели на неё утопленницы, будто на сковороду раскалённую воды плеснули, попятились. Она, вишь, Лизавета-то, молитву читать принялась, тем не по духу это пришлось. Попрыгали они все в воду, как и не было их. Только рябь по реке пошла. И луна тут же скрылась снова за тучами, темно стало. Схватила Лизавета Ниночку за руку и домой потащила. А та, как дурная сделалась, то хохочет, то рыдает навзрыд – не остановить. Так до самого дому и бежали. Еле успокоила Лизавета дочку дома. Водой святой спрыснула, та и присмирела.

Что делать? Нечисто дело. А в деревне и храма не было. С утра отправилась Лизавета вместе с Ниночкой в соседнее село на службу. Отстояли службу, после к батюшке подошли, так, мол, и так, вот что творится. Батюшка Ниночке велел сорок утренников причащаться ходить. А матери велел псалтирь читать да акафист Богородице, дочку вымаливать. Так и стали делать. Вроде отошла Ниночка, повеселела.

Прошло сколько-то. Лето наступило. Тут пришла пора сено косить. А нашенские все на тот берег обычно переправлялись, там луга заливные, трава высокая да густая. Лизавета с Ниночкой уж больно любили своих козочек. До чего любили, ну ты что! И вот решили они лакомства, значит, им заготовить, траву посочнее да повкуснее накосить. Ну, сели на свою лодочку, да и поплыли. Накосили там травы. Давай перевозить на этот берег. Раз переправились, другой, а на третий и перевернулась лодчонка иха.

То ли перегрузили они её, то ли что там вышло, не знаю того. Лизавета говорила, что не было перегруза, а попали они в воронку, водоворот то бишь. Лизавета та сразу из воды вынырнула, а Ниночка нет. Стала Лизавета нырять, и в конце концов сумела таки дочку вытащить. Поплыла она с ней, было, к берегу, там уж люди нашенские собрались, навстречу лодку снарядили, торопятся помочь. И тут вдруг Ниночку с силой под воду потянуло. Так сильно, что не смогла мать её удержать. Разжались её пальцы и ушла Ниночка на дно…

Ой, что было, сынок, како горе! Мужики ныряли, не нашли Ниночку. После уж, как понятно стало, что нет её уже в живых, багром стали искать, да тоже без толку. Так и утонула Ниночка. Утянули её утопленницы на дно. Почему так говорю? Да шептались опосля люди, будто, когда Ниночка в последний раз над водой показалась, то увидели, как несколько рук поднялись из воды и оплели девчонку, тут она под воду и ушла, да больше и не выплыла.

Лизавета с той поры сама не своя стала. Шутка ли, мужа потеряла, а теперь и дочери лишилась. Да того горшее ещё, что ни у того, ни у второго могилки даже нет, и поплакать прийти некуда, слёзы свои выплакать. И вот что стали люди замечать, Лизавета по ночам на берег ходить принялась. Говорили, утопленниц караулит, хочет упросить их, чтобы они и её забрали к себе, чтобы с дочерью быть, но не показывались они больше. Может и дождалась бы она их, и упросила в конце концов, да только нашли её однажды в избе, померла ночью, сердце, сказала фельдшерица.

С той поры в лунные ночи видят люди, как Ниночка к дому родному приходит, ходит кругом, в окошки заглядывает, смотрит подолгу. Остерегаются люди в полную луну рядом с их домом ходить. Мало ли. Вдруг ещё кого утянут утопленницы за собой.

Зло из леса

– Я ведь к тебе, Леонид, вот зачем зашёл-то, – дед Матвей прокашлялся и, пошарив в кармане, достал папироску, – Ты в деревне нашей новенький, правил наших, так сказать, не знаешь, вот я и хотел тебе подсказать. У нас тут всё по заведённому порядку идёт.

Я отложил в сторону кисть, которой красил калитку, ведущую в огород, и приготовился слушать деда Матвея. В деревне этой я и правда был новым жителем. Устал, знаете ли от городской суеты, и учитывая то, что работать я мог и удалённо, решил уехать на отдых, как говорил герой Грибоедова – в деревню, к тётке, в глушь. Выбрал место такое, чтобы и от города недалеко, но в то же время, чтобы лишних людей и шума не было.

И вот этой весной нашёл я такой домик. Мужик продавал. Говорил, мол, от бабки ещё он ему достался, да стоит без надобности, сам-то он с семьёй далеко от этих мест живёт, не наездишься. Сторговались, быстро всё оформили, и уже на майские праздники я приехал со своим скарбом, чтобы кой-чего подлатать да прибраться. Дом, в целом был на удивление крепок, если учитывать, что столько лет он простоял без хозяина. Интернет здесь ловил на ура, что меня весьма порадовало, и я, отправив руководству отчёт, принялся с удовольствием за домашние хлопоты. Тут-то ко мне и заглянул сосед, представившийся дедом Матвеем. Он долго болтал о том, о сём, наблюдая за тем, как я вожусь с делами, давал советы, а после и завёл вдруг непонятный разговор на тему моего прибытия в деревню.

– Ну любят старые люди учить жизни, чего ж обижать старика, пусть выговорится, ему и поговорить-то особо не с кем, один живёт по его словам, – решил я про себя.

А вслух сказал:

– Что за порядки-то, дед Матвей?

– Ты в общем, Леонид, как стемнеет, из дома лучше не выходи. Сейчас время наступило недоброе. Зимой-то всё же пореже случается всякое, хотя тоже в том году вон было. Приехали мужики с городу на рыбалку, да и сгинули. Один УАЗик ихнёй остался на берегу стоять да кострище потухшее. Утащил он их в лес.

– Да кто, он-то, дед Матвей? И почему сейчас время недоброе? – спросил я, удивляясь дедову рассказу. Уж чего-чего, но явно не таких советов новосёлу ожидал я от него услышать.

– А кто ж его знает, да только давно, до нас ещё подмечено, что зимой он-то ли в спячку уходит, то ли что, но не слышно его. А вот летом каждую ночь приходит он в деревню.

– Кто?

– Зло. Зло, что в лесу живёт. Никто его точно не может описать, каждому он по-своему кажется. Одни говорят, на чёрное облако он похож, другие, что на дерево корявое, третьи, что на человека высокого. Мне-то лично думается, что вовсе нет у него обличья, дух он. Древний, старый.

– И давно этот дух здесь обитает?

– Наши деды про него уже ведали, а до них не скажу был он или нет. Поначалу редко он к людям подбирался. Бывало, пойдёт кто в лес, да и пропадёт. Ну, в те времена, знамо дело, на волков списывали, да на то, что заплутал человек. А иным удавалось уйти от него, вот они-то и рассказали остальным. Идёт человек по лесу и чувствует – смотрит на него кто-то. А не видать никого.

А человека такой ли страх берёт, что он всё быстрее и быстрее начинает идти. Ему-то кажется, что он к выходу из леса идёт, а на самом деле только дальше, в чащу, забирается. Поначалу только ощущение, что следят за тобой, а после он показываться начинает, мелькает меж стволов деревьев, как густой чёрный дым. Тут уж человек бежать начинает, не разбирая дороги, и тогда раздаётся пение.

– Пение? – удивился я.

– Ага. Знаешь, как вот у шаманов бывает, горловое такое, с хрипотцой. У человека всё плыть начинает перед глазами, и он как слепой становится. Тогда и выходит тот из-за деревьев.

– И что делает? Убивает?

Дед помолчал.

– Думали так поначалу. А после стали находить в лесу коконы, большие, в человечий рост, примотанные к стволам деревьев, и словно чёрным дёгтем вымазанные. Один такой вскрыл охотник наш Иваныч, занятно ему, вишь ли, показалось, думал, что осы так затейливо гнездо завернули, послушал – жужжанья нет, брошенное, видать, он и вырезал кусочек, а там – лицо человеческое! Глаза закрыты, а дышит. Иваныч оттуда бежал до самой деревни. Вызвал милицию. Приехали скоро. Повёл он их на ту поляну, а там нет ничего!

– Как это?

– А вот так, совсем ничего. Ну милиция у виска покрутили, да пригрозили Иванычу, что, мол, в другой раз за такие проделки пойдёшь на пятнадцать суток или в дурку закроем. Пить, мол, надо меньше, а то мерещится тут всякое, отрываешь нас от дел. А Иваныч у нас сроду не пил. У его с желудком чой-то там, язва что ли, была. Так Иваныч с той поры и охоту бросил. Сказал, без дичи я проживу, а вот если в кокон такой попаду, так вряд ли.

– И что же за кокон был, интересно?

– Кто знает. Может он так себе пищу сохраняет или ещё для каких целей. После того раза грибники ещё три раза натыкались на такие коконы. Два раза наши были, так они, памятуя рассказ Иваныча, бежали оттуда без оглядки. А в третий-то раз городские опять же приехали. Город-то от нас недалёко, вот и тянет вас, городских, сюды, на природу, мать твою. А разве ж каждого уловишь да предупредишь? Ну, и интересно тем тоже стало, что за кокон такой, ковырнули сверху, а там девка. И один её и признал. Фотография её во всех газетах была. Пропала без вести прошлым летом. Искали её долго, студентка института какого-то там была она. Да так и не нашли.

И что удивительно, лицо у неё было словно только что уснула, то ли попалась она ему недавно, то ли в том коконе сохраняются люди, как живые. Загадка. Те бегом в машину свою да в город, и тоже в милицию, мол так и так, нашли мы ту девку. Приехали с нарядом, а там снова ничего. Тут милиция уже и сказали, мол, вы что тут, грибы что ли эти потребляете? Как их…

– Галлюциногенные, – подсказал я.

– Они самые, – поддакнул дед, – Ну, и штраф им впаяли за ложный вызов. Так вот, Леонид, я к чему, зимой оно редко такое случается. За всю мою жизнь я лишь раз пять и помню. А вот летом правило у нас в деревне. С наступлением сумерек закрываешь ставни, двери, и на улицу носа не кажешь. Он придёт. Придёт непременно. И будет стучать в окна. Будет знакомыми голосами просить тебя двери открыть ему. Только не вздумай этого делать. Иначе пропадёшь и следов не найдут.

– М-да, – пробормотал я, – Ты, дед, не шутишь ли часом? Как-то слабо верится в наше время в рассказы про какое-то древнее зло.

– А вот и зря, – возразил дед, – К тебе-то он особливо придёт.

– С чего это?

– А потому, что раньше хаживал он в этот дом, да много лет уж дом пустой стоял. Как почует он, что появился тут кто-то, так непременно заглянет к тебе на огонёк, помяни моё слово.

– А зачем он сюда ходил?

– А в доме-то твоём Егоровна жила. Она ведьмой была. Да, чего так глядишь? Думаешь совсем старик из ума выжил, чепуху несёт? Или думаешь, что ведьмы могут только на отшибе жить, в развалившихся избах? А вот в жизни оно не так, Леонид. Егоровна жила в твоём теперешнем голубом домике, в самом центре деревни. Потому и видели люди, как по ночам с огородов приходит тот. Она его на крыльце встречала.

Что за дела они творили, не знаю, и знать не хочу. Помогал он ей. Да и померла она как-то странно. Ночью в баню пошла на что-то, там и нашли её на другой день, и вся она чёрным была измазана, глаза такие, будто самого чёрта увидела, хотя его-то она как раз постоянно видела, а печь в бане сверху донизу раскурочена была.

Сын Егоровны жить тут не стал, сразу дом на продажу выставил, как положенное время прошло. Да только долго тут никто не зажился, все уезжали через пару недель. Так и стоял дом один. А вот сейчас внук Егоровны взялся снова за продажу.

– Да, ещё сказать хотел, – словно опомнился дед Матвей, – Говорили, что у Егоровны в подполе запрятано было что-то, что давало ей власть над этим. Сам-то он войти в дом не может, потому как заговорила Егоровна избу. И покуда он не заберёт то, что в подполе, он в покое тебя не оставит. Так что ты поищи, а ежели найдёшь что, отнеси в лес. Быть может оставит тогда он людей в покое. А ставни-то на ночь запри, не забудь.

– Забавный дед, однако, – подумал я, обходя свои владения в майских сумерках, и оглядывая двор и постройки, – Зло какое-то. Лес. Коконы… Скучно им тут в деревне живётся, хозяйство не держит почти никто, одни старики и остались, вот и развлекаются как могут. Сидят, поди, сейчас с соседями да хохочут, как он тут мне лапши на уши навешал. Не буду ставни закрывать, пусть свежий воздух гуляет. А дед всё-таки хороший, надо будет завтра к нему зайти, узнать, может помочь чего требуется. Мне не сложно.

Краем глаза я вдруг заметил какое-то движение слева. Повернув голову, я увидел, что соседка напротив – бабка Варвара вроде зовут её, вышла на улицу, и закрывает ставни на своих окнах. Немного постояв, и почесав в затылке, я подошёл к своим окнам и сделал то же самое. Ночью, лишь только голова моя коснулась подушки, я тут же уснул. Сказался свежий деревенский воздух, тишина и усталость. Спал я крепко, и ничего не слышал. Утром, выйдя на крыльцо, я увидел на ступенях какое-то пятно, наклонившись, разглядел, что это какое-то чёрное вещество, вроде мазута.

– Вчера, наверное, чем-то запачкал, когда вещи из машины таскал в дом. Надо будет помыть крыльцо к обеду.

Я обошёл двор, всё было на своих местах, открыл ставни и распахнул окна. Хорошо-то как здесь! Не прогадал я, купив дом именно в этой деревне. И река рядом, и лес, и соседи спокойные, пожилые люди, некому бедокурить да шуметь. Несколько семей средних лет тут живут, сказал дед Матвей вчера, надо будет познакомиться. Невдалеке от дома увидел я колодец.

– Странно, что раньше он мне на глаза не попался.

Я подошёл поближе, заглянул внутрь. Воды в колодце не было, но был он такой глубокий, что дна я не увидел, оно скрывалось в темноте.

– Надо же, – удивился я, – Какая глубина. И чего местные жители его не засыпят? Ведь упасть может кто-нибудь.

– Здорово! – услышал я как меня окликнули.

– О, дед Матвей! Доброе утро!

– Как спалось-то?

– Отлично, спал до самого утра не просыпаясь даже. Тут такая тишина.

– Тишина. Да…

– А чего это у вас колодец так стоит, не засыпете. Не боитесь, что упадёт кто?

– Да уж сколь раз пробовали, Леонид, но сколь в него земли не сыпали, он как бездонный – всё улетает куда-то. Так и бросили эту затею. Заколотить пытались, так доски будто выворачивает кто. Караулили даже, но никого не поймали. Так и бросили эту затею. Да вроде никто ещё не падал, слава Богу.

– Может вам помочь чем-нибудь, а, дед Матвей?

– Спасибо, Леонид, вот забор бы подправить не мешало. Так ведь у тебя самого, чай, дела намечены.

– Мои дела не срочные. Так что я к вам приду, как позавтракаю, начну с забором.

– Вот спасибо-то, сынок, ну я пойду тогда пока, приготовлю струменты.

Забор дедов и впрям покосился, и держался на честном слове. Я возился с ним уже часа три, дед отошёл приготовить нам обед, и я остался один. Кругом росли яблони, вишни и картошка, и я чувствовал себя Адамом в райских кущах. Внезапно с той стороны забора просунулась тощая ручонка, и схватила меня за футболку. Я оторопел. А в щель между досочками показалось личико, сначала я даже решил было, что детское, но потом понял, что это не ребёнок.

– Зачем ты в дом Егоровны приехал? Уезжай, уезжай отсюда. Он скоро придёт за тобой. Ой, придёт. И тогда поздно будет.

Я отцепил от себя цепкую ручонку и попятился назад. Личико отвернулось и захихикало, а между досочками замелькала чья-то убегающая фигура в балахоне.

– Дед Матвей, а кто это у вас тут такой странный бегает? Спрашивал зачем я сюда приехал, уезжать велел, – спросил я деда за обедом.

– А, так это Сонька- блажная. Ей в этом году уж шестьдесят пять лет исполнилось, а умом и видом, что ребёнок, так сразу и не отличишь. Когда приглядишься, так и то не сразу смекнёшь, что это старушонка. Ты на неё не обижайся, она всю жизнь такая была. Родители уж давно померли, так она одна живёт, и справляется с домом, между прочим. Развлеченье у ей такое, по деревне ходить да с людьми болтать, а то и сама с собой говорит, смеётся чему-то. Кто её разберёт, что там у неё в голове.

Вечером я долго сидел на лавке у ворот, наслаждался свободой и любовался красотами природы. В воздухе пахло ночными цветами из палисадника бабки Варвары, и дорожки света падали из её окон почти до моих ног.

– Ещё не закрыла ставни, – подумал про себя, уже начиная привыкать к местным порядкам.

Я поднялся, затворил ставни на своих окнах, и пошёл домой. На секунду мне показалось, что у самой кромки леса стоит кто-то высокий и смотрит в мою сторону. Я пригляделся, но уже смеркалось и я решил, что это просто дерево.

Ночью я внезапно проснулся и сел на кровати. Отчего я проснулся, я не мог понять. В доме было темно, хоть глаз выколи.

– Ставни-то закрыты, – подумал я и прислушался.

По стене прошелестело что-то, словно снаружи кто-то провёл по брёвнам веткой. Потом стихло. Через несколько минут звук повторился, но только уже проскребло по ставням, будто кто-то слепой ходил и ощупывал весь дом, желая пробраться внутрь. Я встал с кровати, подошёл к окну, попытался разглядеть что-нибудь в темноте, но ничего не увидел в крохотную щёлочку между ставнями. Снаружи меж тем снова заскребло. Послышались тяжёлые, медленные шаги по ступеням крыльца, затем снова тишина. Я долго стоял у двери, ведущей в сени, но ничего не менялось.

– Да ну, ветер может, а я стою тут, как дурак, спать надо ложиться, – подумал я.

И в эту минуту в дверь постучали.

Я замер. Затем на цыпочках подошёл к двери, открыл её и крикнул в сенцы:

– Кто там?

– Это я! – послышалось с крыльца из-за входной двери.

– Дед Матвей, ты что ли?

– Я, я, сынок. Открой, пожалуйста, дело срочное.

Я уже шагнул было вперёд и протянул руку к замку, но тут опомнился.

– Дед, а ты чего это ночью-то шатаешься? Что за дело срочное?

– Да плохо мне что-то, вызови фельшера, а?

Я опять метнулся, было, к двери, но что-то меня смущало всё же в голосе деда.

– А что болит-то у тебя?

– Да голова, давленье, видно, подскочило, и сердце вот ноет. Фельшер-то у нас в соседней деревне живёт, у ей машина, она скоро приедет. Позвони.

– Ну хорошо, – согласился я, – Сейчас.

– Дверь-то открой, – жалобно проскулил дед, – Тяжело мне стоять-то.

Я в третий раз метнулся к двери, но снова остановился. Что-то не нравилось мне во всём этом. Да и дед с вечера выглядел бодрым и вполне здоровым. Хотя, конечно, в его возрасте всяко может быть.

– Ты пока посиди на крылечке, дед, а я сейчас позвоню и открою, – попытался я оттянуть время, и чувствуя себя идиотом. Там человеку плохо, а я верю во всякие сказки про бабайку из леса, шатающуюся ночами по деревне.

Но в тот же миг весь мой стыд как рукой сняло – в дверь вдруг жахнули с такой силой, что она аж подскочила в петлях. Я забежал в дом, и запер вторую дверь на навесной крючок, так себе, конечно, запор, но хоть что-то. А снаружи кто-то выл и сотрясал дверь:

– Открой, открой я тебе говорю! Впусти меня!

Не знаю сколько это продолжалось, я потерял счёт времени, лишь когда между ставнями показалась узкая полоска света, всё смолкло и я уснул прямо тут, на полу, у порога.

Проснулся я оттого, что в мою дверь снова стучали. И снова дед.

– Леонид, живой ли?

Я вышел на крыльцо, щурясь от яркого света.

– Живой.

– Ты чего ставни-то до сих пор не открываешь? Я уж думал случилось чего. Проверять пришёл.

– А ты чего ночью-то приходил?

– Я? Ночью? – дед почесал в затылке и вдруг встрепенулся, – Как приходил?! Что говорил?

Я рассказал соседу, как было дело, и дед помрачнел:

– Плохо дело. Пришёл он, как я и говорил.

– Кто он?

– Он. Тот, кто живёт в лесу.

***

– Молодец ты, Леонид, что не открыл дверь, – сказал мне дед Матвей, когда мы пили чай у меня на кухне, – Иначе не сидели бы мы с тобой тут сейчас вместе.

– Неужели вы вот так и живёте постоянно? – спросил я, – Почему не уехали отсюда за долгие годы жизни?

– Ну почему постоянно, – возразил дед, – Я ведь говорил, что зимой-то потише, его не слыхать, в деревню не приходит. А вот с началом весны, как и остальное всё в лесу просыпается, так и он тут. Опять же в избу-то он редко стучит, просто ходит, заглядывает, тут главное не попасться ему на улице в поздний час, да не забывать двери и окна запирать на ночь.

– Всё равно не понимаю, – сказал я, – Всю жизнь так жить и бояться в сумерках выйти из дома.

– А чего тут понимать? – ответил дед, – У вас вот в городе тоже всякие живут по-соседству, поди, ещё похлеще нашего лесного-то будут, и воры, и наркоманы, и алкаши всякие, а то и вовсе психи. У нас тут такого нет. А этого, лесного, можно и потерпеть. Да и куды тут ночами-то шататься? Клубов нет, кина тоже, по девкам я уж старый бегать.

– А те семьи, про которые вы упоминали, ну средних лет, они-то как, их всё устраивает?

– Ну видать устраивает, иначе не жили бы, чай, тут.

Мы с дедом ещё малость посидели и разошлись. Я задумался, чем бы сегодня заняться, и тут вспомнил про подпол. Дед говорил, что хозяйка моя бывшая, Егоровна, прятала там чего-то. Теперь, когда я убедился в существовании лесного товарища, который лепит в чаще коконы похлеще «Чужого», я уже готов был поверить, что и в подполе вполне себе может найтись любопытная вещица. Только вот что? Книга? Кукла? Зелье в пузырьке? Что я должен найти?

Я взял с собой фонарик и, открыв крышку подпола, спустился вниз. Подпол был небольшим, потолок низким, мне пришлось пригнуть голову, чтобы не удариться. Я огляделся. На двух стенах сверху донизу были вырыты углубления в виде полок и постелены доски, на которых стояли пустые банки, засохшие овощи в ящике, какой-то хлам, покрытый слоем паутины и пыли. Третья стена была просто ровной, а четвёртая была исписана какими-то непонятными символами, словно по твёрдой, каменистой почве царапали острым ножичком, вырезая эти загогулины и рисунки.

Я долго рассматривал эту наскальную живопись, но так ничего и не разобрал. После пошевелил банки, пошерудил старую рухлядь на полке, заглянул в ящик с мумиями овощей, но ничего необычного не обнаружил. Уже порядком замерзнув, я решил выбираться наверх.

– А не истопить ли мне сегодня баньку? – пришла мне в голову мысль оттого, что я совсем продрог, – Заодно и испытаю как печь работает, всё ли в порядке.

Я натаскал воды с колонки на углу, и решил прогуляться до леса, поскольку дров в сарайчике я не обнаружил.

– Днём, небось, этот товарищ не съест меня, – подумал я о своём ночном госте.

В лесу было шумно и весело, галдели птицы, жужжали насекомые, шелестела листва, на пруду квакали лягушки, радуясь весеннему солнышку. Я решил не углубляться далеко, а срубить себе здесь подходящее деревце, надеясь найти сухостой. Вскоре я его нашёл и принялся работать топором. Как вдруг, прямо перед моим лицом возникла старушонка. Я чуть было не опустил топор на её хребет. Мысленно матюкнувшись, я закричал:

– Ты чего под руку лезешь?

Сонька, а это была она, захихикала и отсмеявшись, ответила:

– Работай, да по сторонам-то поглядывай. Он рядом ходит.

– Кто? – спросил я.

– Тот, кто ночью к тебе наведывался.

Сонька обошла меня кругом, оглядела, и сообщила:

– А в подполе-то ты получше погляди, может и найдёшь чего, скоро время придёт.

– Какое ещё время?

– Увидишь.

– Ты-то откуда знаешь?

Сонька захихикала и запела какую-то песенку, вроде «в траве сидел кузнечик» или что-то в этом роде, и побежала прочь, приплясывая.

Баню я протопил. Вечером, сидя на крылечке после баньки, я оглядел дверь.

– Пожалуй, надо будет в городе замок хороший прикупить, а то и вообще дверь сменить. Да, это хорошая мысль. С первой же зарплаты установлю железную дверь, чтобы не повадно было всяким лесным тварям тут шататься и скрестись.

Затворив ставни, я немного ещё посидел и лёг спать.

Но поспать мне не удалось. Я снова проснулся, как и прошлой ночью, словно от толчка в бок. Прислушался. Тихо.

– Нервы что ли шалят? – подумал я.

Перевернулся на другой бок, и решил спать дальше, как в ставни постучали. Я встал и подошёл к окну. С той стороны поскребли. Потом ещё раз.

– И чего он ко мне повадился? – уже с раздражением подумал я, – Неужели опять до утра ломиться будет?

– Чего надо? – грубо крикнул я.

С той стороны замолчали. А после моим собственным голосом сказали:

– Открой дверь!

Такого я не ожидал. Сердце заколотилось как бешеное.

– С чего я должен открывать тебе?

– Я хочу кое-что проверить.

– Что?

– Кое-что под полом.

– Ага, как же, – ответил я, – Я что похож на дурака? Я тебе не открою. Меня уже предупредили. А сам ты без приглашения не войдёшь.

За окном поскребли, задышали часто, и послышался хруст ломаемого дерева.

Я в ужасе отскочил от окна. Дед Матвей ошибся? Оно может войти в дом?! Один ставень с грохотом свалился на землю. Меня всего трясло. Что дальше? Оно выбьет стекло и ворвётся в дом? Сожрёт меня сразу или закатает в свой кокон, и повесит вялиться на дереве? Ну, уж нет. Я так легко не сдамся. Нащупав под столом на кухне топор, я приготовился к встрече с ночным кошмаром. Но внезапно наступила полная тишина. Я ещё долго стоял у окна, недоумевая, и ожидая какого-то подвоха. Но ничего больше не произошло. Уснуть опять же не удалось до рассвета.

Утром я решил ехать в город. Обдумаю там всё, как следует. Жаль было, конечно, бросать дом, но и жить вот так, в еженощном ожидании дебоша лесного чуда, было невыносимо. Да, зимой дед Матвей обещал тишину. Но ведь и всё лето и начало осени нужно как-то прожить. Да и самый кайф в деревне как раз таки летом, и ради чего я собственно покупал дом? Чтобы всё лето сидеть в квартире? В общем мысли у меня были невесёлые.

У машины меня встретил дед Матвей:

– Ты в город что ли собрался, Леонид? Купи мне тадысь курева, сейчас я денежку-то принесу. Здесь пока лавка приедет, раз в неделю, так замучаешься ждать.

– Да я б купил, дед Матвей, только я это… Не знаю, когда вернусь обратно.

– Ба-а-атюшки, – расстроился дед Матвей, – Допёк он тебя? Опять приходил нынче?

Я кивнул.

– Сынок, ты погоди с плеча рубить. Вот что, возвращайся назад через пару-тройку деньков. Мы что-нибудь придумаем. Надо в подполе искать. Там ответ.

– А чего ж вы раньше не искали?

– Дак как? Мы ведь не разбойники в дом лезть. А хозявы тут менялись, как перчатки. Долго не задерживались. Сын Егоровны, правда, по-честному с ими обходился. Деньги возвращал, как те съезжали. Да и то сказать, жили-то не больше недели каждые. Ну а после он и плюнул на продажу, заколотил дом. Вот уж внук теперь тебе и продал.

– А давно померла Егоровна?

– Лет уж девять будет, пожалуй. Она меня постарше была. Так что, давай, Леонид, возвращайся. С куревом. Вместе будем ответ искать. Хочется мне завершить это дело, пока жив я. Может и сумеем избавить деревню от него.

***

Промаявшись в городе пару дней, я не выдержал духоты и суеты, и на утро третьего дня прикатил в деревню.

Дед Матвей стоял у моего двора, будто и не сходил с места.

– Так и знал, что ты вернёшься! – восторжествовал он, пожимая мне руку, – Ведь наш ты, деревенской, душа у тебя простая, нельзя тебе в городе, тут твоё место… Курево-то привёз?

– А то как же, – засмеялся я, мне приятно было, что меня тут ждали, – Держи, вот.

– Ого, целая упаковка! Дак там у меня не хватает денег-то, что я тебе в прошлый раз дал, я сейчас за добавкой сбегаю, погоди.

– Да не нужно ничего, – ответил я, – Считайте, что подарок.

– Ой, ну спасибо тебе, сынок. Ты это, приходи ко мне на обед, у тебя ведь не сготовлено, а я нынче окрошку сделал.

– Обязательно приду, – сглотнул я слюну от предвкушения вкусного обеда.

После обеда дед Матвей сказал:

– Ну чо, в подполе-то ты был уже?

– Был.

– Нашёл чаво?

– Неа, ничего там такого нет. Хотя, – я задумался, – Стена там одна какая-то странная.

– Странная?

– Письмена на ней какие-то, знаки непонятные, рисунки, вроде как вон в передачах показывают пещеры, где первобытные люди жили, вот и на той стене так, сверху донизу вся исписана.

– А посмотреть можно?

– Отчего нельзя, идёмте, конечно.

Дед долго разглядывал стену, потом спросил:

– И как ты думаешь, что это?

– Ну, не знаю, может тут закопано что-то…

– Не пробовал копать?

Я помотал отрицательно головой.

– Вон на полке лопаточка маленькая, как совок вроде, дай-ко, попробую копнуть.

Я протянул деду лопатку, которой скорее всего Егоровна работала в огороде, может рассаживала рассаду или ещё чего, она была небольшая, величиной с ладонь.

Дед Матвей поплевал на ладони, простучал стену и, наметив для себя место, с силой воткнул в стену лопатку. И тут яркая вспышка ослепила нас обоих, послышался треск, какой бывает при высоком напряжении, затем гудение, как в трансформаторной будке, потом я услышал дедов крик и всё потемнело.

***

Очнулся я на земляном полу, у самого лаза из подпола. Дед лежал тут же, словно отброшенный ударом от дальней стены с символами. Я испугался – не помер ли он? Подскочив к деду, я подхватил его под мышки, и выволок наверх. В избе было жарко и душно, но мы, похоже, немало времени пролежали там внизу, поскольку успели основательно промёрзнуть, у меня зуб на зуб не попадал, дед тоже выглядел неважно. Я пощупал пульс – есть. Приложил ухо к его рту – дышит тихонько. Ну слава Богу, главное жив!

– Дед Матвей, – потряс я его тихонько за плечо.

Дед приоткрыл один глаз.

– Что это было? – прошептал он.

– Сам не понял, вроде как током долбануло из той стены. Может там подземный кабель какой проходит, а?

– Ничо там не проходит, – отмахнулся дед, и я заметил у него на ладони какое-то пятно.

– Дед Матвей, а что это у тебя? – кивнул я на его руку.

– А что там? – дед поднёс руку к лицу и уставился на ладонь, – Вот это да, не понял.

И он в недоумении воззрился на меня.

– Леонид, это чего такое?

Я подошёл ближе к деду и он протянул мне ладонь. На ладони чётко проступал круг с точкой в центре, от которой змеились волнистые линии.

– Может это ток в тебя вошёл отсюда? – ляпнул я первое, что пришло мне в голову.

– Ну-у-у, – протянул дед, – Больно уж красиво он вошёл… Да и нет там напряжения, я тебе говорю!

– Ну а что это тогда?

– Да чёрт его знает. Меня прям всего скорёжило, когда я лопатку эту воткнул. Такой болью пронзило всего, а после ничего не помню. Как мы тут оказались? Ты меня вытащил?

Я кивнул.

– По-крайней мере мы теперь знаем, что стена эта и правда непростая, – сказал я, – К ней-то наш лесной товарищ и рвётся, видимо. Недаром он ночью просил меня впустить его, чтобы он чего-то там взглянул в подполе. Да ещё ведь и моим голосом говорит. Это самое жуткое. Бр-р-р-р…

Я поёжился от воспоминаний той ночи.

– Ты как себя чувствуешь, дед Матвей? – покосился я на деда.

– Да вроде сносно, ладонь только печёт.

– Может обработать надо? У меня в аптечке есть перекись.

– Да не, у меня дома своя перекись. Может тоже будешь? По маненькой.

– Не откажусь.

Наступили сумерки. Мы с дедом сидели на лавке возле его дома. После дедова лекарства на душе стало спокойнее, нервы пришли в порядок и встреча с ночным гостем уже не казалась такой ужасной.

– Скоро уже придёт, небось, – задумчиво сказал я деду, глядя на темнеющий за деревней лес.

– Ага, – поддакнул дед. Рисунок на его ладони потемнел и перестал зудеть.

– И чего он ходит?

– Кто его знает. Появляется он всегда аккурат на майские, когда по дедовским-то поверьям Хозяин леса просыпается да все духи лесные. И на середину октября пропадает.

– Так может он и есть этот, как его, Леший, – спросил я у деда.

– Не-е-ет, – протянул дед, – Не Лешачий это. Тот и виду другого, и к людям бы ходить не стал. Что ему делать нечего, что ли? У него в лесу забот полно.

– Ну, ведь Леший это всё сказки, – посмотрел я с недоумением на деда и усмехнулся, – Я ведь пошутил, дед Матвей.

– Сказки, говоришь? – возмутился дед, – А гость твой ночной тоже сказки?

– Ну, этот товарищ, положим, существует на самом деле. Но, опять же, мы не знаем, кто он. Да может это вообще человек переодетый.

– Ага, Маугли, который к тому же умеет менять голоса, прям актёр, – ответил дед, – Эх, молодой ты ещё, ничего не знаешь. А дедова-то мудрость она веками сложена, подмечена. Раньше люди в мире жили с природой и духами лесными, водными. Оттого те и показывались им. Ежели кто к ним с добром, то и они не обижали. А злых да гордых, иль тех, кто запреты нарушал, своё слово поперёд традиций толкал, того проверяли на прочность. Поучали уму-разуму.

– Это какие традиции? – спросил я.

– Ну как, вот, к примеру, купаться нельзя после Ильина дня. Говорили раньше старики – в тот день Бог в воду льдинку пускает. И ещё русалки с того дня лютые становятся, могут в воду утянуть, им ведь недолго осталось по земле бродить, уйдут скоро на дно реки до следующего года. Или вот Ерофеев день. Он на семнадцатое октября приходится. В тот день вообще в лес нельзя ходить. Иначе можно и разума лишиться и сгинуть навсегда.

– Это почему? – удивился я.

– В этот день Леший особенно буянит, а с ним и вся нечисть лесная, ему подвластная. Это ведь последний день в году, когда он хозяйничает. Топнет он, крикнет, да и провалится под землю-то. И всё. До следующого года спит там, под землёй.

– Вот чудеса, – сказал я.

– О, – махнул рукой дед, – То разве ещё чудеса? То так, присказка… Ты давай-ко иди, ставни пора закрывать, я тебе, пока ты в городе был, подправил ставенку-то.

– Спасибо, дед Матвей! Я и забыл про неё!

– Не за что, эх, молодёжь-молодёжь, – дед поднялся со скамейки, потирая спину, и пошёл к себе, – Ну до завтра, спокойной ночи, Леонид!

– Ну, что, во сколько сегодня тебя ждать? – задумчиво проговорил я, стоя на крыльце, и бросая последний взгляд перед тем, как войти в дом, в сторону темнеющего леса.

Я уже начинал понимать деда Матвея и всех деревенских, с этим, пожалуй, и правда можно жить, надо только приспособиться. Лесной чудь он вроде моего городского соседа Яшки с верхнего этажа, живёт один, по ночам напивается, начинает буянить, и стучаться к соседям, чтобы те составили ему компанию. Безобидный, но навязчивый до жути. Хм, а может и этот, лесной, тоже ищет кого-то, устал может от одиночества за столькие-то годы в лесу?

С такими мыслями я уснул. Снилось мне, что я иду по ночному лесу, высокие деревья окружают меня со всех сторон, а над ними горят на небосводе такие огромные яркие звёзды, что, кажется, протяни руку, и дотронешься до них. Шелестит листва, потревоженная ночным ветерком, ухает где-то изредка сердитый филин, журчит ручей. Я иду, сам не зная куда. Ищу что-то, и не знаю что. Внезапно от дерева отделяется тень, это он – тот, что живёт в лесу. Он высокий и чёрный, почти неотличим от стволов древних сосен, и лишь глаза, яркие, жёлтые, выдают его присутствие.

Меня охватывает страх. Я совершенно безоружен перед ним здесь, один на один в лесу. Я пускаюсь бежать, не разбирая дороги, хлёсткие ветки бьют меня по лицу, сердце готово выпрыгнуть из груди, я спотыкаюсь о густо переплетённые корни, падаю и лечу куда-то вниз. Поднимаюсь на ноги и оглядываюсь, похоже, что я в какой-то норе. Пахнет сырой землёй, мокрой шерстью, воздух тяжёлый и густой. Рука моя нащупывает что-то большое, липкое. Коконы. Их тут несколько. Я замечаю, как наверху в круглое оконце светят далёкие звёзды – выход. Пытаюсь допрыгнуть, но он слишком высоко.

Вдруг в просвете появляется хозяин норы. Он спускается вниз, и я отступаю назад, в темноту, прячусь за один из свисающих с потолка коконов. Хозяин ищет меня, его жёлтые глаза зорко видят во тьме. Он начинает петь, утробно, низко, раскачивается из стороны в сторону. Перед моими глазами всё плывёт, и стены норы расширяются, пространство перестаёт иметь границы… Сквозь пелену я слышу громкий стук, в коконах начинает что-то биться. Я прикладываю ухо к оболочке и слышу, как оттуда идёт мерное постукивание, которое становится всё громче и громче.

– Леонид! Леонид! Открывай быстрее!

Я выпал из сна, уставился непонимающим взором в темноту избы и сел на кровати. В мою дверь неистово колотили.

– Леонид! Открой, это я, сосед твой, дед Матвей! Открой, а то он где-то рядом!

Я подошёл к двери. Открыть? Но в прошлый раз ночью голос тоже был дедов, а оказалось, что это наш лесной товарищ, зло из дремучего леса… Да дед же и сам хвалил меня на утро, за то, что не открыл дверь, не поддался на обман.

Меж тем дверь в сенцы ходила ходуном, а голос деда выл под ней и стенал:

– Леонид, открывай, страшно мне!

Я набрался храбрости и вышел в сенцы:

– А ну пошёл отсюда! -крикнул я во тьму, – Знаю я твои уловки!

– Леонид, да это я, я! Как мне тебе доказать-то, эх-х-х… Ну, спроси меня что-нибудь, только поскорее!

– А ты становишься хитрее, – проворчал я себе под нос. А вслух крикнул:

– Что мы делали сегодня днём?

– Я не могу сказать, он тут где-то рядом.

– Ну тогда извини.

– Погоди, Леонид! В подполе мы были, шарахнуло нас с тобой. У меня на руке след остался. Да я за этим и пришёл! Открой!

Я задумался. Дед так убедительно уговаривал, что я уже почти поверил, что это он. Он ли? Дед под дверью уже чуть не выл:

– Да открой ты уже! Рука горит, не могу! Ну курева ты мне сегодня привёз, что ещё тебе сказать, чтобы ты поверил?

Я рискнул. Взяв в руки топор, я одним рывком распахнул входную дверь, и отскочил в сторону. В сени ввалился дед, но тут же подскочил на ноги, как резиновый мячик, и захлопнул дверь, задвинув оба засова, а после сел на лавку, что стояла тут же, и привалился спиной к стене.

– Ух, погоди, отдышусь, – еле выговорил дед, – Спасибо, что открыл. Не надеялся я особо-то.

– Что ж ты по ночам-то бегаешь, дед Матвей? – спросил я, всё ещё недоверчиво косясь в его сторону, и не выпуская из рук топора.

– Мочи нет терпеть, – ответил дед, – Вот, гляди.

Он протянул мне свою руку и я увидел нечто необъяснимое, круг на его ладони светился призрачным, бледным, зеленоватым светом.

– Что это? – воззрился я на деда.

– Лесной приходил, стучал ко мне, просил открыть, сказал, что время пришло.

– Да какое время-то? И при чём тут ты?

Дед молчал.

– Так, дед Матвей, ты или выкладывай мне всё, что знаешь или уходи! Ты ведь что-то недоговариваешь, верно? Ну?

Дед вздохнул:

– Недоговариваю, всё так. Знаю я, что ищет ночной гость. Та стена в твоём подполе, непростая она. Проход это.

– Какой ещё проход?

– Не знаю. Честно, сам не знаю. В какой-то другой мир, другое измерение, я не знаю что это. Но там, за стеной не земля. Точнее земля, но не всегда. Наступает время, когда сглаживается грань, и ты можешь пройти сквозь эту стену, как если бы её вовсе не было. И если ты пройдёшь туда, то окажешься в таком месте, которое и описать-то сложно. И похож тот мир на наш и не похож.

– А ты откуда знаешь, дед?

– Был я там.

В комнате повисла тишина. Я обдумывал услышанное и, честно говоря, уже подумывал, не хлебнул ли дед часом после моего ухода ещё из заветной бутылочки.

– Не веришь? – спросил дед Матвей, – Я бы тоже не поверил. Нас вообще иначе воспитывали, в духе коммунизма. Какие ещё духи, какие миры, какие пришельцы? Это уж потом, когда годами стал старше да ума набрался, понял, что дедовы сказки вовсе и не сказки, а мудрость вековая. Многое тогда переосмыслил…

– Получается этот лесной товарищ оттуда?

– Да. Когда мы поженились с Верочкой моей, строиться начали, дом Егоровны уже стоял. Жена моя, Верочка, сдружилась с ней по каким-то своим женским интересам, стала часто захаживать к ней в гости. А однажды пропала.

– Как пропала?

– А вот так. Просто ушла, и не вернулась. Я жду-пожду, смеркаться стало. Уже и ставни закрывать пора, а её всё нет. Тогда мы тоже ставни-то закрывали, только старики наши, зная наш настрой, нам просто объясняли, мол, воздух местный по ночам нехорош. Испаренье какое-то там с болот идёт. Вот и вредно им дышать. Мы верили. Да и привычка уж была, с детства так велось. Это уж потом поняли, что всё наоборот – про болота это выдумка, а то, что мы за сказку считали – правда.

– Что же с женой твоей случилось? Этот её уволок в лес?

– Нет. Егоровна.

– Егоровна?!

– Да.

– Почему же ты не обратился в милицию? Она что, убила её?!

– Какая милиция поверила бы в такой бред? Меня бы закрыли в психушку и всё. Дело с концом. А так, у меня была надежда рано или поздно вернуть мою Верочку, помочь ей. Её без вести пропавшей объявили. Мол ушла по грибы и не вернулась домой-то. Искали да не нашли. Ещё бы, где её было найти.

– А где же она была?

– Егоровна её на ту сторону перевела. Как откуп за лесного. А тот здесь остался. И проход тот закрыла.

Я молча смотрел на деда и ничего не отвечал. Слышно было, как в избе тикают ходики, да светился во тьме неведомый круг на дедовой ладони.

Старые ходики пробили полночь. Мы всё так же сидели с дедом друг напротив друга и молчали. Я пытался переварить услышанное, дед тоже думал о чём-то своём, закурив папироску.

– Слушай, дед Матвей, – сказал наконец я, – Я вот не пойму, как ты узнал, что это Егоровна виновата в исчезновении твоей Верочки, и как ты сам-то побывал на той стороне?

Дед затянулся, выдохнул дым и глядя куда-то на старый сервант, не спеша начал рассказ.

– Верочка… Когда она в тот вечер не вернулась домой, я конечно же, в первую очередь побежал к Егоровне, думал засиделись бабы, заговорились. Я тогда-то ещё и не ведал, что Егоровна баба непростая. Даже радовался, мол, супружнице моей мудрая подруга будет, а не ровесницы-хохотушки, эта и подскажет чего и поможет, она ведь постарше нас была, Егоровна-то.

Ну, и пришёл я к ней. А она мне отвечает:

– Ушла твоя Верочка уж с пол часа назад.

– Как ушла? – говорю я, – Куда она могла уйти, если до дома не дошла?

– А этого, – отвечает, – Не знаю. Только тут её нетути.

Я опять к нам во двор пошёл, может, думаю, к скотине на ночь зашла проведать, курицам вон зерна подкинуть, аль воды подлить корове. Всё обошёл, нет её нигде. До бани сходил в дальнем углу огорода – нет. По саду прошёлся, покричал, позвал Верочку. Тишина в ответ. Я снова к Егоровне, а та одно твердит, ушла и всё, знать ничего не знаю. А куда ей пропасть-то, коль живём мы через два дома? Искать мы пошли с односельчанами Верочку, да так и не нашли нигде. На другой день в милицию я поехал в город. Они с собаками приезжали, да тоже даже зацепки никакой не обнаружили.

Поначалу я и сам верил в то, что Верочка пропала в лесу или утонула, всё плакал, что снасильничал её кто, она ведь знаешь какая была красавица, не то что я, крокодил заморской… А после и узнал, что всё это дело рук Егоровны. Чуть было не порешил я её тогда, но вовремя опомнился, что без неё и вовсе не будет шанса жену вызволить, и стерпел. Только ради Верочки стерпел. А оно вон как, всё равно ничего не вышло. Так и прожил я всю жизнь один, никого не сумел я полюбить после неё.

– А как ты узнал, дед Матвей, где Верочка?

– А пришёл я однажды к Егоровне, уж не помню, что мне надо было, то ли за спичками, то ли что, вечерело уж. Она одна была. Муж её ведь рано помер-то. Сына она одна воспитывала, да тот уж тогда в городе учился. Захожу я во двор, нет Егоровны, в сенцы постучал – тишина, в избу вошёл – тоже тихо. И вдруг слышу голоса. Глухо так. Словно из-под земли. Прислушался и слышу, это ж Егоровна и Верочка моя! Я рванулся было, а потом остановился, решил послушать, что они говорят.

Тут-то и понял я, кто всё это устроил. Верочка моя чуть не плачет:

– Отпусти ты меня домой, я никому не расскажу ничего!

А Егоровна зло так в ответ ей шипит:

– Нельзя тебе сюда. Ты что думаешь, тут так просто можно шастать с той стороны на эту, да обратно? Ты мне как залог. Тут равновесие быть должно, а мне помощник очень нужен, он ведь непростой, много чего умеет, ведает. Так что иди, девка, обратно и не ходи больше к проходу, дорогу сюда забудь!

– Ах ты, – думаю я, – Ведьма старая, всё это время мою жену в подполе значит держала? Ну, берегись, сейчас я тебе устрою!

Откинул я одним рывком крышку подпола, спрыгнул вниз, а там…

– Что? – спросил я в нетерпении.

– А там Егоровна стоит у дальней стены, той самой, на которой символы-то, а напротив неё, прямо из стены, по пояс Верочка моя ненаглядная! Как прыгнул я на Егоровну, всё у меня тогда в голове помутилось, ничего не соображал. А Егоровна забормотала что-то, меня и ослабило всего, руки-ноги, как ватные сделались. Обмяк я и на пол опустился.

И тут только приметил, что стена эта вся колеблется, как туман зыбкий, переливается. Верочка моя руки тянет ко мне, а я тут лежу, немощный. А Егоровна заторопилась, зашептала чего-то, закрутилась на месте, как уж на сковороде, руками затрясла. И тут вижу я диво-дивное. Из стены-то этой, прямо возле моей Верочки, что-то чёрное стало проступать, всё больше и больше, как одуванчик эдакий пушистый, большой только. И выбралось в подпол существо какое-то, я его очертаний и не разберу даже, оно всё, как та стена зыбкое какое-то было, неясное. Перепугался я здорово, да только желание Верочку спасти сильнее было. Собрал я последние силы и поднялся, схватил Верочку за руки, тяну, а не могу вытянуть, она мне «Больно, больно!» кричит.

И тут Егоровна ко мне подскочила, я рванулся от неё, и в этот миг почувствовал как тянет меня внутрь той стены. В глазах потемнело, пеленой всё покрылось, только держу Верочку за руки, не выпускаю, а кругом всё плывёт, как на качелях, чую, как мы словно летим куда-то с бешеной скоростью. Последнее, что услышал, был голос Егоровны, она вопила, как резаная:

– Куда? Куда, гад? Нельзя тебе!

И смолкло всё. Тишина звенящая нас накрыла. Я про себя лишь успел подумать- померли мы, видать. И всё.

Не знаю, сколько мы так летели, только очнулись мы уже в каком-то лесу. Красиво там, Леонид, и не описать. Листва на деревьях стократ зеленее, и небо голубое такое над лесом, а цветы какие… Такого цвета на земле и вовсе нет, не описать его. Неземной цвет. Обнял я свою Верочку, обрадовался как ненормальный. Пляшу вокруг неё. А она плачет.

– Ты чего, – говорю, – Ревёшь, глупенькая?

– Как не реветь? Вот где мы с тобой?

– А хоть бы и у чёрта на куличках, – отвечаю, – Какая разница, коль мы вместе наконец. Да и не больно-то это место на ад похоже. Пойдём-ка, оглядимся.

И побрели мы с ней по склону вниз. А там, внизу, долина расстилается меж горами, и в долине той – деревня вроде как. Домики только не как наши, а какие-то, как игрушки ровно, и тоже цветы повсюду. И люди идут нам навстречу. Ну, точно, думаю, померли мы, встречают, поди-ка нас. Люди приветливые. Приняли нас, как родных. Домик наш нам указали, представляешь? Будто ждали. Мы их спрашиваем, мол, где мы и всё такое. А они отвечают, и сами не знаем. И как очутились тут не помним.

Пошли мы в свой дом. Жизнь потекла. Так же, как и тут трудились в саду своём, только там дивное всё какое-то, иное. Не могу я этого описать, давно было, да и я мужик деревенский, не умею красиво-то сказывать. Одним словом, хорошо там было, не рай вроде это, но и рай не нужен с таким житьём. А однажды увидел я тех существ. Они в лесу обитали, что на горах рос. Что было за теми горами, я не знаю, сынок. Никто туда не ходил никогда. Существо высокое было, почти с дерево ростом, мне показалось, как человек в балахоне сером, а на голове то ли уши длинные, то ли рога как у оленя, только веточек-то поменьше. Глаза большие, как у совы, и цвет у них как вот у тех цветов, что растут там. Не объяснить его земным-то языком. Испугался я. А люди мне объяснили, что эти существа из леса никогда не выходят и никого не трогают, смотрят только издалека, наблюдают. Я вроде и успокоился.

И вот, в одну из ночей, легли мы с Верочкой спать. И только я стал засыпать, как чувствую – словно потянуло меня куда-то к потолку, я сел, ничего не понимаю. А меня всё сильнее и сильнее тянет, и вдруг, как и в прошлый раз потемнело всё, голова закружилась и понесло меня на бешеной скорости куда-то, только тьма кругом. Я сознание-то и потерял снова. А как очнулся, вижу, лежу я у своих ворот на траве. Рядом Егоровна стоит. Подскочил я, схватил её за грудки:

– Ты что, – говорю, – Снова удумала? Верни меня назад!

А она мне и отвечает:

– Совсем башку-то тебе напекло на солнце, пить надо меньше, дурак неотёсанный! Даже до дому не дошёл, у двора свалился. Ладно я мимо шла, совсем бы спёкся тут.

– Где моя жена? – кричу я ей.

– Да откуда ж я знаю!

– Верни меня туда, – кричу, – Она у тебя в подполе, где проход в стене!

А вокруг нас уж люди собираться начали, глядят во все глаза.

– Вот, поглядите, – смеётся Егоровна, – Каков дурак! Я же его спасла ещё от удара. Лежит на солнце. Напился до белой горячки, несёт чушь всякую!

И пошла к себе в дом. Меня же в дураках и оставила перед людьми. Кто-то головой покачал, кто-то пожалел, кто-то пристыдил. Мол, вот почему тебя два дня не видать было, пьянствовал где-то.

– Как два дня? – спрашиваю я.

Ведь я в том мире несколько месяцев прожил. Сел я на лавку у ворот и заплакал.

– А что же, этот? Который вылез с той стороны сюда? Это, выходит, наш лесной товарищ и был?

– Он, я думаю.

– Но ведь ты говорил, ещё ваши деды его раньше видели, значит он приходил и до того?

– Я думаю, что приходил. Там, в том месте, в подполе, разлом какой-то есть. Только раньше существо это, видимо, могло меж мирами ходить, когда ему надобно. Тогда и избы на том месте и вовсе никакой не было. А Егоровна слово ведьмино знала и запечатала тот проход. Иных мыслей нет у меня.

– Что же делать нам?

– Я вот что думаю, этот знак на руке моей, он не зря появился. И горит ладонь моя, как в огне. Да и этот… лесной-то… приходил сегодня ко мне. Сказал, что время пришло.

Я смотрел на деда и ждал, что же он скажет. Но дед молчал.

– Думаешь, сегодня проход откроется? – спросил я его наконец.

Тот молча кивнул. Видно было как дед Матвей волнуется. Он ничего почти не соображал, все его мысли были заняты тем, как всё пройдёт и не ошибся ли он.

– Так идём в подпол, – ответил я, после паузы, – И всё увидим.

Но не успели мы откинуть крышку подпола, как ставни на окнах затряслись от мощных ударов, которые сотрясали, казалось, не только окна, но всю избу. Стены заходили ходуном. Посыпалась извёстка с печи. Такого ещё ни разу не было здесь за время моего присутствия. Мы с дедом покрылись холодным потом. Признаюсь, я был напуган так, как никогда до этого.

– Откройте! – послышался снаружи женский голос.

Я удивлённо воззрился на деда. Тот был белее мела, лицо его просто светилось в темноте избы. Ноги его подкосились, и он упал на пол.

– Верочка! – лишь только произнёс он.

Я в недоумении воззрился на него.

– Верочка?!

– Это её голос. Её. Я его из тысячи узнаю. Верочка!

И дед на полусогнутых ногах пополз к окну.

– Дед Матвей, ты чего? Ведь это обман, сам мне говорил! Сейчас откроешь, а он нас обоих замотает в эти, как их, коконы! – от волнения я забывал слова и путался. Руки мои тряслись.

Дед тем временем уже полез отворять окно. Я перехватил его и усадил на пол.

– Дед Матвей, не надо открывать, пожалуйста. Давай в подпол спустимся, а? Может там проход этот открылся, ну давай?

Дед взглянул на меня безумными глазами и послушно, как ребёнок, пошёл за мной к откинутой над подполом половице.

Мы оба спустились вниз, я зажёг свой фонарь. В подполе было тихо. Мы ощупали всю стену сверху донизу, но это была просто стена. Ничего не дрожало, не переливалось и не плыло, как рассказал мне дед. Ладонь деда по-прежнему горела. Он попытался приложить её к стене в одном, в другом месте, пытаясь открыть вход, но ничего не выходило.

Дед Матвей принялся пинать стену и колотить в неё кулаками, а сам плакал. Я еле успокоил его и оттащил от исписанной символами поверхности. Мы сели на пол и уставились друг на друга.

– Как же так, сынок, а? Ведь он же сказал про время, – всхлипывал дед, утирая слёзы рукавом рубахи.

Я ничего не ответил.

Наверху всё так же грохотало и бушевало, лесной чудь нынче разошёлся не на шутку. Внезапно дед поднялся на ноги и полез наверх. Я отправился за ним. Поднявшись в избу, дед немного постоял, а после решительным шагом направился к выходу.

– Дед, ты куда? – ринулся я за ним, – Ведь там этот!

– Мне терять нечего, – ответил сурово дед, – Пожил я уже, хватит. Всё равно всю жизнь промаялся, о Верочке моей тоскуя. Пусть делает со мной, что хочет, нет моих сил больше.

Как я ни старался, дед словно налился неимоверной силой, и шёл напролом к двери. Я уже буквально повис на нём, но ничего, казалось, не могло его остановить. У самой двери он ухватил меня сильными ручищами, прижал к стене, усадил на лавку, и резко распахнул входную дверь. Я зажмурился от страха. Ничего не происходило. Не летели в стороны куски деда, не слышалось рычания и всё было тихо. Я осторожно открыл глаза – всё пусто и тихо, хотя только что дом сотрясался от ударов. Я взял топор и выглянув из двери, осторожно вышел во двор, тут-то я и увидел его…

Огромный, переливающийся всеми цветами радуги, шар, висел над самой поверхностью земли, он дрожал и словно омывался волнами светами, стекающими с него беспрестанно сверху вниз, а внутри него что-то копошилось. Дед Матвей стоял прямо перед шаром, лицом к «лицу». Стоял как стойкий оловянный солдатик из сказки Андерсена, навытяжку, вытянув руки по швам и гордо подняв подбородок.

Я замер, глядя на них. Вдруг шар начал меняться, он становился всё меньше и меньше, изгибался и таял, и спустя минуту перед дедом стоял парень, молодой, и вполне себе симпатичный, насколько я могу это оценить, как мужчина, я, признаюсь, не знаток мужской красоты. Он был одет в серые свободные штаны и такого же свободного кроя рубаху, светло-серого цвета. В свете луны мне отчётливо было видно его лицо – открытое, ясное. Парень что-то сказал деду, и они направились в мою сторону. Я вздрогнул.

– Сейчас нападут вдвоём и замотают в кокон, – подумал я, – Дед-то не в себе.

Но ничего такого не произошло. Подойдя ко мне ближе, парень остановился и произнёс:

– Я хотел бы поговорить с вами, прежде чем всё произойдёт.

– Что произойдёт? – спросил я растерянно.

– Сегодня откроется проход и я смогу вернуться домой.

– Х-хорошо, – неуверенно ответил я, – Давайте войдём?

Я пропустил вперёд деда и парня, а после вошёл сам и закрыл за собою дверь.

***

Мы не стали зажигать свет, чтобы не привлекать внимания соседей, и присели на стулья возле стола.

– Сегодня я наконец-то смогу вернуться в свой мир. Я очень долго был здесь. Хозяйка этого дома обладала некими знаниями, которые дали ей возможность на некоторое время управлять проходом между мирами. Этот проход был здесь уже много веков, мы могли выходить тогда, когда это было нужно, но потом, когда здесь появилась она, всё изменилось. Эта женщина провела обряд, из-за которого я вынужден был застрянуть в вашем мире и исполнять её поручения. Ведь она знала, какими возможностями я и мне подобные владеем. Она была сильной ведуньей. Но дар свой употребила не во благо. Там, где она сейчас, она получает по заслугам.

– А где она? – спросил я.

– Она в месте, которое вы называете адом, – ответил парень.

– Значит то место, откуда пришёл ты, это рай?

– Нет, это не рай. В рай или ад можно попасть лишь тем, чей земной срок уже подошёл к концу. В моём же мире находятся те, чей срок ещё не прожит, когда же назначенное время их часов будет отмеряно, они тоже отправятся туда, где должны быть по делам своим.

– Но что же оно тогда, твоё место?

– Этого тебе знать не нужно, я не могу раскрыть всего.

– Хорошо, но коконы… Почему ты так поступал с людьми? Они все погибли из-за тебя!

– Почему ты думаешь, что они погибли? – улыбнулся парень.

– А разве нет? Люди пропадали! И некоторых из них находили в коконах. Ты лишал их жизни.

– Я продлевал им жизнь. Сам я не мог попасть в свой мир, но к счастью, у меня осталась моя способность отправлять туда людей.

– Как это?

– Многие из этих людей обречены были на болезнь, или ужасную кончину, либо должны были нанести вред другому. Наша роль была предотвратить это.

– Не понял, вы что, ангелы-хранители что ли?

– Не совсем, – ответил парень, – Мы можем вести судьбу определённого человека лишь до его физической кончины, до того часа, как закончится отведённое ему время, а тогда уже не нам решать куда он отправится после суда.

– Я ничего не понимаю, – уставился на парня я.

– Попробую объяснить. Например, та девушка-студентка, которая пропала много лет назад, и которую нашли грибники. Мне пришлось перепрятывать кокон после того случая. Эта девушка должна была заболеть неизлечимой болезнью, но мы предотвратили это. Сейчас она живёт там, где ей хорошо. Здесь же её давно бы уже не стало.

– А мужчины, пропавшие зимой? Несколько человек. С ними что?

– Они приняли бы на грудь на той рыбалке и решили поехать в обратный путь ночью, в темноте, в подпитии они не заметили бы железнодорожных путей и попали под поезд. Их всех не стало бы в один момент.

– То есть вот так с каждым? – спросил я.

– Да, – кивнул парень, – Люди пропадают не просто так. Мы уберегаем их или же тех, кто должен из-за них пострадать от беды, мы удаляем от них болезни и непоправимые поступки.

– А как вы выбираете кому помогать? И почему не всем?

– Всем не помочь. В иные судьбы мы не можем вмешаться. Лишь в те, в которые нас допускают свыше. Видимо у этих людей ещё не настолько мёртвые сердца и им дают шанс. Ты знаешь сколько мёртвых ходит среди вас?

– Мёртвых?

– Да. Оболочки живы, а души давно мертвы. Мы видим таких. Внутри у них тьма.

– А у других?

– У других внутри мы видим пламя, подобное пламени свечи, – ответил парень, – Ну, нам пора.

– Погоди! – подскочил я, – Постой. А почему именно сегодня? Егоровны нет уже несколько лет, почему ты не мог вернуться к себе раньше? И что за знак на руке у деда Матвея?

– Сегодня истёк срок, поставленный ею на то, чтобы я ей служил. Она рассчитывала прожить гораздо дольше, – усмехнулся парень, – Но, как видишь, даже ведьмы не бессмертны.

Молчавший всё это время дед вдруг встрепенулся:

– Срок истёк? Значит Верочка моя вернётся?

Произнеся эти слова, дед Матвей с мольбой уставился на парня, глаза его блестели от слёз.

Парень молчал. Я в испуге посмотрел на него.

– Нет, пожалуйста, только не говори, что её больше нет, он же не перенесёт этого! – молил я его одним только взглядом, – Он же всю жизнь жил только этой надеждой. Не отнимай её у него. Ну соври, если её уже нет, умоляю тебя!

Парень отвёл взгляд от моих глаз, казалось, он умел читать мысли, а скорее всего так оно и было, и улыбнулся деду:

– Понимаешь…

– Нет, нет, – молил я горячо в мыслях.

– Верочка жива. Но там она та же, что и была в юности. Она не постарела.

– Я понимаю, – дрожащим голосом сказал дед Матвей, – Если её вернуть сейчас сюда, то ей придётся войти в своё старое, дряхлое тело?

– Нет, – помотал головой парень, – Если её вернуть, то её просто не станет.

– Как это? – не понял дед.

– Она должна была погибнуть в родах. Её давно бы уже не было на земле.

– То есть всё вышло даже лучше?

– Да, если это сможет хоть как-то скрасить и утешить те муки, которые тебе пришлось передумать и пережить за все эти годы, – ответил парень.

– Погоди, ты сказал – в родах. А ребёнок? Он тоже бы…

– Да.

Дед опустил голову.

– Но не горюй, – взял его ладонь парень, – Ты ведь не знаешь главного. После того, как тебя вернули в этот мир, твоя жена родила сына. И всё прошло благополучно.

– Так у меня есть сын? – вскинул голову дед Матвей.

– Да. И они оба живут там.

– Значит я должен смириться и отпустить их, – прошептал дед.

– Есть ещё один вариант, – ответил парень.

– Какой же?

– Они не могут вернуться в этот мир. Но я могу забрать с собою тебя.

Дед расправил плечи и вскинул голову, по глазам его текли крупные слёзы, он молчал.

– Так ты согласен? – спросил парень.

– Ещё бы, – только и сумел вымолвить дед, – Хоть последние дни, но проведу с ними рядом.

– Ну что же так мрачно? – мягко ответил парень, – Вам отмеряно ещё лет по двадцать земной жизни!

– А, кстати, про знак на ладони Матвея, – повернулся парень ко мне, – Я не ответил на твой вопрос. Этот знак возник из-за того, что в тот момент, когда вы решили подпортить стену с этой стороны, с другой пытались открыть проход наши. Чтобы я смог вернуться. Они тоже знали, что срок истёк. Прости, Матвей, сильно тебя обожгло? Наша сила может навредить человеку, но они не со зла. Там у тебя всё пройдёт и не будет больше болеть.

– Да-а-а чего уж там, – дед махнул рукой, – Идём лучше.

Мы все втроём двинулись в сторону подпола.

– Погоди, – снова сказал я, – А сейчас, после того, как вы уйдёте, проход останется действующим?

– Нет, – ответил парень, – Мы решили перенести его в другое место. Люди не должны знать о нём. Ведь далеко не все доброжелательны, как ты и дед Матвей. Помни, что я говорил – мёртвые ходят среди вас.

Я кивнул.

Мы спустились вниз. Странно, но в маленьком подполе нам не было тесно, словно пространство расширилось. Я увидел, как стена поплыла, начала дрожать и переливаться, словно по ней стекали струи воды. Внезапно стена пропала, и я увидел арку, за которой начинался изумрудный лес и синело неземное небо. По цветущему лугу в нашу сторону стремительно бежала юная, красивая девушка в голубом сарафане, она раскинула руки и смеясь, громко кричала:

– Матвей! Матвеюшка!!

– Верочка! – вскинул руки дед.

Но тут же осёкся и повернулся ко мне:

– Сынок, спасибо тебе за всё! Ты вспоминай меня, и прости старого дурака, коль чем тебя обидел, не держи зла. А нашим-то деревенским скажи, мол, дед Матвей говорил давеча, что в лес по грибы собирается. Пусть думают, что в лесу я пропал. Поищут-поищут, да и забудут. Кому я тут нужен. Ну, прощай, Леонид!

Мы крепко обнялись с дедом и мои горячие мужские слёзы смешались с его слезами.

– Дед Матвей, это тебе спасибо! За то, что показал мне какой она может быть – настоящая любовь. Я раньше думал, что так только в сказках любили.

Парень улыбнулся:

– Твоя любовь будет такой же крепкой, как у Матвея. И недолго уж тебе ждать. Отправляйся-ка в эту субботу на лесное озеро. Ты там очень нужен будешь. Ну прощай!

– Прощай, – ответил я.

Парень подхватил деда Матвея, они рухнули в эту арку, и всё стемнело.

***

В субботу я отправился на лесное озеро, как и велел мне иномирец. На озере купались две подружки, одна из которых начала тонуть. Я очутился там как раз вовремя. Я успел спасти её. Свою Танечку. Из города я навсегда переехал в деревню. Тот подпол мы засыпали. Отстроили новый дом. У нас трое детей, и наша любовь становится лишь сильнее с годами. Иногда, когда я выхожу вечером во двор, полюбоваться на звёзды, они здесь такие огромные и яркие, мне кажется, что я вижу там, среди звёзд деда Матвея и его Верочку, как символ вечной любви…

Тварь

– Раз в году только и выползает она на свет Божий, чтобы погреться под лунным светом, тогда-то и можно её увидеть. Только не к добру это – увидеть-то её, вон Михайло, кузнец наш, о прошлом годе увидал её, так и погорел в ту же неделю. А Степан-охотник? Тоже увидал, как она лежит на руинах, так не прошло и нескольких дней, как его на охоте кабан задрал, о как.

Мужики, остановившиеся на ночлег на постоялом дворе, который держал отец Ванятки, Гаврила, устроились после сытного ужина под раскидистой липой, и вели неспешную беседу. Речь у них, как это водится, зашла от бытовых забот, да от вопросов, кто куда путь держит, к темам мистическим и таинственным. Дед Игнатич, который был на дворе и за конюха, и за дворового, и за плотника, вспомнил про старую барскую усадьбу, о которой ходили в их селе нехорошие слухи, место то считалось проклятым, жила там она – тварь.

На небе взошёл молодой ясный месяц, и мохнатые жёлтые звёзды глядели ласково с вышины на Божий мир. Ванятка, которого мать давно уж гнала спать, всё крутился тут же, слушая рассказы постояльцев. Нынче пошёл ему девятый год. Был он мальчик шустрый, резвый, любопытный и внимательный. Всё-то было интересно его пытливому уму. То он спрашивал, где зимуют караси, то отчего петух поёт «кукареку», а не иначе, то отчего дядька Митяй перелезал ночью через забор от тётки Лукерьи, что живёт напротив их двора, а тётка Лукерья провожала его, стоя на крыльце, в одной ночной рубахе.

Вот и сейчас услышал он беседу мужиков, и запала она ему в сердце. Про усадьбу-то он давно слыхал. Отец ему строго-настрого наказал туда не соваться.

– Иначе выдеру, как сидорову козу, – сказал он Ванятке.

Отца Ванятка слушал. Да только уж больно интересно было ему поглядеть, что за тварь такая, которая под лунным светом греться выползает. Что там вообще внутри старого дома? Что скрывается за толстыми стенами, в которых местами зияли проломы, за окнами без стёкол, из которых выглядывала высокая лебеда? Вот бы хоть одним глазком глянуть, хоть разок сходить туда да всё рассмотреть.

Лишь однажды издалека и видел он ту усадьбу, когда с дедом Игнатичем в лес ходил веники готовить. Ребята, с которыми он дружил, боялись туда идти, и на Ваняткины уговоры не поддавались. Мать в лес не ходила, ей и тут работы невпроворот было, отцу помогала. Двор большой, народ останавливался на ночлежки каждый день, и дел хватало. А Глашка с их двора, помощница матери, с которой Ванятка ходил по грибы и ягоды, завсегда обходила то место стороной, как ни упрашивал её Ванятка. Если же начинал он крепко ей досаждать, могла и хворостиной огреть и прикрикнуть:

– Не болтай-ко лишка, не то услышит тварь!

Любопытство мальчишки от тех слов подогревалось лишь пуще, и крепко засела у него в головке мысль про ту тварь. Какая она из себя? Откуда там взялась? Почему она плохая? Отчего греется под луной, разве от лунного света есть тепло? Сегодняшний подслушанный разговор лишь усилил его думки.

– Выходит она на полную луну, когда та красной становится, как кровь, и висит над землей низко-низко, огромная и молчаливая. Кажной год эдакая ночь бывает. Обычно в июле, – поднял вверх палец дед Игнатич, – Скоро уж вот снова времечко это наступит.

Тут на крыльце показалась мать Ванятки, Лидия, и, окинув взглядом двор, строго закричала:

– Это что это ты по сей пору шатаешься, а? А ну иди спать, бесстыдник! Я его обыскалась, а он вон где. Крутится возле больших, гляди-ко, разговоры слушает.

Ванятка нехотя поднялся и пошёл в избу. Забравшись на полати, где спал он с младшими сестрёнками-двойнятами, Дашкой да Машкой, он долго не мог уснуть, всё ворочался, не шли у него из головы слова деда Игнатича про то, что скоро время наступит.

– Вот бы глянуть на эту тварь хоть издалека, – крутилось в голове.

***

В другие дни народу привалило на двор ещё больше, ярмарка была в городе, который располагался неподалёку. Вот и останавливались те, что издалека, на ночлег. Отец Ванятки радовался, прибыль шла, только успевай одних провожать, других встречать. Мать тоже урабатывалась так, что к вечеру была без ног. За Ваняткой особого пригляду в эти дни не было, главное на глаза не попадаться взрослым, а так никто и не вспомнит, на обед крикнут, да спать ночью.

В ту ночь и выкатилась на небо красная луна. У Ванятки сердце зашлось, как увидел он её.

– Нынче тварь выползет греться под лунным светом, – всё не шло у него из ума.

И он решился.

– Мамка с тятей крепко спать будут. Выйду тихонько через заднюю калитку, и огородами уйду до леса. А там до усадьбы недалёко. Я только гляну, да тут же и обратно вернусь. Никто и не хватится.

Как задумал, так и сделал. Дождался, пока родители уснут, слез потихоньку с полатей, вышел на цыпочках из избы, прошёл мимо Полкана, который грыз большую кость, и, завидев Ванятку, приветливо помахал ему хвостом, и шмыгнул через калитку в огород. Багровый громадный шар низко висел над вишнями и грушами, и всё кругом было освещено таинственным светом. Необыкновенно тихо было кругом, даже сверчки не трещали обычную свою песнь, не ухал филин в лесу, не лаяли собаки. Ванятка постоял малость у калитки, нерешительно помялся, и побежал вперёд, туда, где за огородами высились на фоне луны острыми пиками ели.

***

Лес стоял высокий и молчаливый в лунном свете. Луна красным глазом глядела с небес на мальчика, решившегося на такую неслыханную дерзость – убежать одному в лес, да ещё в такую ночь. Ах, какой отчаянный мальчик! Перистые облака, зловеще застывшие вокруг светила, кивали, соглашаясь с ней. Ванятка посмотрел назад, никто не шёл за ним следом, никто не спохватился его, крепко спало их село. Колокольня старого храма возвышалась над крышами избушек, и колокол блестел в мертвенном свете, и покачивался неспешно, словно некий невидимый звонарь дёргал за верёвку, привязанную к языку.

Убедившись, что никого нет за ним, Ванятка устремился навстречу разлапистым елям, раскинувшим навстречу мальчику свои объятия. Дорогу он знал хорошо, тут и была-то всего одна тропка, широкая и хоженая, по ней и следовало идти. Лишь почти у самой усадьбы, там, где бежал под елями ручей, нужно было не прозевать и вовремя свернуть направо, пройти ещё малость, и окажешься как раз на месте.

В ельнике было темнее, чем на лугу, но ночь была светлая, и видно было хорошо. Местами попадались на пути коряги, и безжизненный, тянущий тонкие кривые ветви к путнику, сухостой. Длинные тени ползли к мальчику, и казалось ему, что они живые. Но тут же, тряхнув головой, он гнал от себя прочь страхи, и прибавлял шагу. Он и не приметил, что от одной коряги отделилась вдруг чёрная рваная тень, и поползла за ним следом.

Хрустнула ветка. Ванятка замер, прислушался. Показалось ему, что там, позади, до куда не доставал лунный свет, затаился, замер кто-то, выжидающе и безмолвно. Никого не увидев, мальчик вновь поспешил вперёд. Тень скользнула следом, сворачиваясь в плотную, скрюченную фигуру.

– Скоро уж ручей, ещё немного пройти и всё, – едва успел подумать Ванятка, как впереди вдруг встал кто-то сгорбленный и бородатый.

Ванятка закричал, и тут же встрепенулся лес, желтоглазая сова, заухав, сорвалась с ветки, полетела прочь, шумно замахав широкими крыльями.

– Чего голосишь? Чего лес будишь? – послышался вкрадчивый голосок.

– Ты кто? – испуганно спросил Ванятка, спрятавшись за берёзкой, белеющей в темноте.

– Я-то? Странник. Устал после долгого пути, да и спать прилёг под еловым шатром, а ты напугал меня, разбудил! Зачем в такую ночь по лесу бродишь?

– Прости, дедушка, – осмелев, вышел из-за дерева Ванятка, – Я думал ты чудище лесное. А ты откуда идёшь?

– Откуда иду, там меня уж нет, а куда иду, там ещё не появился. А ты не поможешь ли мне сумку мою отыскать? Положил я её вчера тут где-то возле ручья, да умываться спустился, а теперича найти не могу.

– Дак ведь ночь сейчас, дедушка, – смутился Ванятка, – Я бы рад тебе помочь, да разве сейчас найдёшь чего. Давай я с утра к тебе прибегу сызнова и вместе поищем сумку твою!

– Э, нет! С утра пораньше мне идти нужно, давай сейчас искать.

– Не могу я сейчас, дедушка. Мне поскорее надо, коли пробудятся тятя с мамкой, да меня на полатях не найдут, беда мне. Выпорет тятя.

– И куда ж ты, милок, торопишься так, что и порки не страшишься, сбёг из дому? Что тут есть такого в лесу, чтобы ночью глядеть?

– А ты слыхал, дедушка про тварь?

– Что за тварь ещё?

– А которая в барской усадьбе живёт. Она раз в году только на свет Божий выползает, погреться в лунном свете. Хочется мне на неё хоть одним глазком взглянуть!

– Эка, – хмыкнул дед, – И не боишься?

– Боюсь малость, – честно признался Ванятка, – Да только больно поглядеть хочется. Дед Игнатич про неё сказывал, что к несчастью встретиться-то с ней, да только я так думаю, что неправда это. Просто совпало это, у кузнеца-то нашего, да у охотника.

– Ишь ты какой рассудительной, – удивился дед.

– Дак я пойду, – сказал Ванятка.

– Погоди, помоги мне сумку-то мою найти, – снова завёл свою шарманку дед.

– Не могу я, дедушка, мне поскорее надо, а ну как луна скроется за тучами, тварь-то и уползёт обратно в своё логово.

– Али не учили тебя старших уважать, не перечить? – нахмурился грозно дед.

– Учили.

– Дак вот и пособи мне, а уж после беги по своим делам.

Ванятка вздохнул, и пошёл вслед за дедом к ручью, искать на его берегах сумку. Дед довольно улыбался и бормотал что-то себе под нос, шаря посохом в высокой траве, и хитро поглядывая на мальчика. Шло время, Ванятка обшарил уже все кусты и высокие заросли травы, однако сумки всё не было.

– Деда, да где хоть ты к ручью-то спускался?

– А пёс его знает, – пропел старик, – Тутоси где-то. Ты ищи, ищи.

Меж деревьев поползли клочья тумана, окутывая деревья, укрывая белым саваном травы, повисая на еловых лапах седыми бородами. Ванятка, сам того не замечая, уходил всё дальше и дальше в чащу леса. Над головой его прохохотал филин:

– Охо, охо-хо, куда? Куда? Сги-и-инеш-ш-шь…

Ванятка же шёл, как заворожённый, и в голове его были лишь думки о сумке старика, след которого уж давно простыл.

Плотный туман клубился по лесу, а Ванятка уходил всё дальше в чащу. Ночные птицы тревожно перекрикивались между собой, с удивлением глядя на мальчика, бредущего меж елей и шарившего в густой траве, словно ища чего-то.

– И где же может быть эта сумка? – бормотал Ванятка себе под нос, – Найди нужно сумку, помочь дедушке.

***

Под ногами захлюпало, запахло сыростью, стоялой водой. Круглые, моховые кочки бусинами рассыпались повсюду, до куда видно было сквозь туман. Затрещало над головой:

– Куда? Куда? Уто-о-о-пнешь!

И тут же мелькнуло что-то сбоку, взметнулось кверху, и опустилось аккурат рядом с Ваняткой.

Неизвестное существо покрутилось волчком, распрямилось, разогнулось, и перед Ваняткой встала тощая старушонка в лохмотьях, голова её повязана была меж тем чистеньким беленьким платочком, а на шее красовалась нитка бус. Старушонка, прищурившись, глянула на Ванятку, хихикнула, обежала кругом мальчонки, и елейным голоском произнесла:

– Откудоть ты ж таков взялся у нас на болоте?

– На каком болоте? – не понимая о чём речь, произнёс Ванятка.

– Вот те раз, али не чуешь, что на трясине стоишь? Вон уже ноги по щиколотку ушли!

– Я сумку ищу, – ответил Ванятка.

– Каку таку сумку? – не поняла старушонка.

– Дедушкину. Потерял он её у ручья. Найти надо.

– У-у-у, – протянула старушонка, – Да ты омороченный… Не надо тебе сумку никакую искать!

– Как не надо?

– А так, не дедушка это никакой, а дух лесной, из наших, Боли-Бошка. Оморочил он тебя, озадачил, голову замутил. Вот и бродишь ты по лесу, ищешь то, чего нет. Уж таков он, озорник, Боли-Бошка энтот. Да откудоть ты вообще взялся-то тут? Заблудился что ли?

– Не знаю. Не помню ничего.

– Хм, – хмыкнула тощая, – Ясно всё с тобою, идём-ка со мной.

Ванятка послушно пошёл за старушонкой. Та подвела его к оконцу меж кочек, зачерпнула птичьей ручонкой болотной воды, пошептала что-то на неё, дунула, да и умыла ею Ванятку.

Тот встрепенулся, дёрнулся, попятился и сел.

– Что? – захихикала старушонка, – Прояснилось в голове-то?

– Где это я? – огляделся Ванятка вокруг, – Не помню ничего, и голова сильно болит, будто угорел.

– Скоро пройдёт, – сообщила тощая, – Ты как в лесу оказался? Заблудился?

– Я на тварь хотел посмотреть, бабушка, – морщась от боли, сказал Ванятка.

– Всё тебе бабушки да дедушки, эх-х, светлая ты душа… Сгинешь ведь тут! Да что за тварь-то хоть такая?

– Та, что в заброшенной усадьбе живёт и раз в году выходит погреться под лунным светом.

– А на кой она тебе?

– Любопытно.

Старушонка помолчала.

– Ладно, выведу я тебя с болота, добрая ты душа. Только ты уж домой беги, не надо к усадьбе-то ходить, слышишь?

– Бабушка, а ты кто?

– Али не узнал? Кикимора я, Болотница. Тут и живу.

– На болоте?

– На болоте.

– И не скучно тебе тут? – подивился Ванятка.

– Некогда мне скучать, – захихикала кикимора, – Работы много у меня. Каждую ягодку пересчитать, каждую кочку, всему строгий учёт должен быть, помощниц моих накормить, комаров пожирнее им подослать, паутину по краю болота развесить, туман напустить, чтобы путников заманить, за Игошками вон опять же пригляд нужен.

– А на что они тебе?

– Кто? Путники-то? Дак чтобы скучно не было. Кто утопнет, кто нашим сделается.

– А меня зачем отпускаешь?

– А понравился ты мне. А будешь много спрашивать, дак передумаю!

Ванятка замолк.

Кикимора взяла его за руку своей костлявой птичьей лапкой и повела его в обход топи, одной ей ведомыми тропами.

Когда они выбрались с болота, туман почти совсем уже рассеялся, лишь на лапах елей лежали ещё мохнатые клочья.

– Дальше я уж не пойду, – заявила Болотница, – Не моё там царство, сам ступай. Во-о-он ту тропку видишь?

Ванятка кивнул.

– Вот по ней и ступай. Она тебя прямиком к опушке и выведет. Да гляди, никуда больше не сворачивай. Тут в лесу много кто водится. Неча тебе с ними встречаться, мал ещё. Ну иди, иди, пока я не передумала.

– Спасибо, бабушка! – поклонился Ванятка.

Кикимора расцвела и смущённо затеребила узелок своего платочка, перевязывая его заново:

– Да чего уж там, ступай к дому. Да под ноги гляди!

Ванятка, пройдя чуток, оглянулся, но на том месте, где только что стояла Болотница, никого уж не было, лишь зыбкая дымка тумана повисла в воздухе белым облачком.

В лесу наступила какая-то особая тишина, словно все разом уснули. Ванятка шёл по тропке, указанной Кикиморой споро и резво. Ещё немного и дойдёт до ручья, где повстречался ему Боли-Бошка. А там и усадьба рядом… Не велела Кикимора туда ходить, да уж больно хочется взглянуть, неужто зря он столько всего стерпел нынче? Да и луна, невидимая прежде за туманом, выкатилась снова из облаков во всей своей красе – огромная, оранжевая, загадочная…

Среди тишины, накрывшей лес, послышалось вдруг протяжное пение, засмеялся кто-то звонким девичьим голоском. Ванятка удивился:

– Не он один, видать, об эту пору в лес пришёл. Девушки какие-то гуляют. Может тоже пришли на тварь поглядеть?

И Ванятка свернул с тропинки, и направился туда, откуда доносилось пение, тут же напрочь забыв про наказ Болотницы. Пройдя по высокой траве, и пробравшись сквозь густые заросли кустов, Ванятка вышел на, залитый лунным светом, берег лесного озера, в которое впадал ручей. В сиянии луны на круглой поляне водили хоровод прекрасные девушки, такой дивной красоты, какой Ванятка доселе и не видывал. Одеты они были все одинаково, в длинные белые сарафаны без пояса, а на головах красовались венки из белоснежных кувшинок. Длинные волосы травяного цвета ниспадали на плечи и спускались до самых пят.

Ванятка остановился, зачарованный, невольно залюбовавшись красавицами. Он и не приметил, что они не отбрасывают тени, а спины их, прикрытые волосами, совершенно прозрачны и сквозь них видно всё нутро и сердце, которое не бьётся. Девицы тем временем перестали петь и присели на траву, одна из них заметила Ванятку.

– Поглядите-ка, девчата, что за дивное дитя к нам пожаловало!

Красавицы поднялись, и одна за другой подошли к мальчику, окружив его со всех сторон.

– Какой милый ребёнок, – восхищались они Ваняткой, переглядываясь друг с дружкой.

– Какие у него кудри, а глаза-то голубые, что водица в нашем озере!

– Славный мальчик, как зовут тебя?

– Ванятка, – ответил послушно Ваня.

– Ванятка! – подхватили девицы, – А что, подруженьки, не взять ли нам его в свой хоровод?

– Взять, взять, – закивали остальные.

И не успел Ванятка молвить и слова, как они схватили его за руки, и поволокли к озеру. Встав на берегу в круг, девушки принялись вновь водить хоровод и запели свою протяжную песню. Они кружились и кружились, и глаза Ванятки начали смыкаться, веки отяжелели, сладкая, тяжёлая дрёма опустилась на плечи, и спеленала его в своих объятиях. С каждым кругом голова всё больше опускалась на грудь, а мысли таяли, уходя в небытие. Внезапно раздался громкий свист. Девушки вскрикнули, разжали руки, распался стройный их хоровод, и они, нырнули в воду, оставив лишь расходящиеся по поверхности озера круги, да венки из кувшинок плавали, покачиваясь на лёгких волнах.

Ванятка встрепенулся, смахнув с себя дрёму, и увидел, что стоит уже по пояс в холодной воде озера, и лунная дорожка серебрится вкруг него.. Кто-то протянул ему руку, и одним сильным движением вытянул на берег.

– Ох, малец! Что ж ты спишь? Ведь чуть было не утянули тебя мавки на дно!

– Дедушка, а ты кто?

– Кто, кто, пнёвый дед. Мимо шёл, да увидал, как мавки шалят, чуть было не утопили тебя, ещё бы немного и сгинула светлая твоя головушка.

– Пнёвый дед? – не понял Ванятка, – Али есть такой?

– А то как же, – обиделся старичок, – В лесу ничего нет бесхозного, за каждой травинкой, за каждой букашкой свой пригляд, Сам-то ставит на каждое место помощника. Ты не гляди, что я ростом мал, силы во мне много, пни могу голыми руками корчевать, вот как.

– А кто это – Сам?

– Да ты вовсе блажной никак? Про Лешего я тебе толкую, про Хозяина.

– А-а-а, – закивал головкой Ванятка, – Теперь-то уж понял. Голова у меня просто кружится чегой-то.

– Чегой-то, – передразнил пнёвый дед, – Немудрёно после их хороводов-то головой помутиться. Ты вот что лучше скажи, ты чего по лесу в такую пору шастаешь?

– Я на тварь поглядеть хотел, – ответил Ванятка.

Старичок нахмурился:

– Ещё чего удумал, мал ещё по таким местам ходить, да глядеть на всякое. Ступай-ка домой, провожу я тебя до опушки. А ну идём!

И Ванятка послушно пошёл за дедом по тропинке, всё дальше и дальше от лесного озера.

Но не успели они пройти и сотни шагов, как заскрипел вдруг ночной лес, зашатался, деревья заходили ходуном, и филин, вспорхнув с ветки, заухал:

– Идёт! Идёт!

– Кто идёт? – спросил Ванятка у пнёвого деда.

– А ну прячься давай за меня, после провожу тебя, – успел только ответить ему старичок, и тут же оборотился большим корявым пнём.

Ванятка прижался к тёплому шершавому боку и притих.

Меж деревьев прошелестело что-то большое, длинное и тёмное, проползло мимо, блеснуло под луной сверкающим боком. Ванятка приподнялся, чтобы получше разглядеть нечто, и тут его что-то схватило, взяло в плотное кольцо и потащило прочь. Замелькали перед глазами ели и берёзки, замельтешили кусты, закружился на небе рой звёзд, и красная огромная луна запрыгала с ветки на ветку, как огненный шар. Последнее, что Ванятка увидел были развалины старой барской усадьбы.

***

Очнулся Ванятка в незнакомом месте. Тут было темно и пахло сыростью. Ощупав себя руками, Ванятка понял, что вроде бы цел и невредим. Он лежал на чём-то мягком, бархатном. Пошарив руками он догадался, что это мох. Ванятка пополз вперёд и уткнулся головой в холодные камни – стена. Он направился в другую сторону, и вновь путь ему преградила покрытая каплями влаги стена.

– Где я? – подумал Ванятка, и тут же услышал плач. Кто-то плакал совсем рядом, так горько и жалостливо, что сердце сжималось от боли.

– Кто тут? – спросил он робко.

Плач стих.

– А ты кто? – послышался в ответ тихий девичий голосок.

– Я-то Ванятка.

– А я Полюшка. А ты откуда здесь?

– Я не знаю, – ответил Ванятка, – Я даже не знаю где я.

– В подземелье ты, под развалинами, – ответила Полюшка.

– Как это в подземелье? А как же я сюда попал?

– Наверное она тебя принесла. Сегодня ведь та самая ночь, когда на небе восходит красная луна.

– Ну да, – ответил Ванятка, – Та самая. Потому я и пришёл сюда. Только не дошёл. Кто-то неведомый меня схватил.

– Это нянюшка, – ответила Полюшка.

– Какая ещё нянюшка?

– Моя нянюшка. Она за мной приставлена досматривать. Чтобы никто не обидел.

– А почему мы с тобою здесь сидим? В потёмках. Отчего не выйдем? Нельзя тебе? – спросил Ванятка, ничего не понимая.

– Отчего же нельзя. Нынче-то ночью всё можно. Идём, – и Ванятка почувствовал, как к ладошке его прикоснулось что-то холодное и влажное, такое же, как эти стены.

Они пошли куда-то по земляному длинному коридору, и вскоре Ванятке в лицо подул свежий ночной ветерок, и они вышли наружу. Полная луна сияла над лесом и развалинами усадьбы, поросшими кустарником и лебедой, а на разрушенной стене, вся озарённая призрачным лунным светом, лежала она. Тварь.

Ванятка замер, не в силах отвести глаз. Гигантское чешуйчатое тело, блестевшее серебром, отливало голубым цветом, переливалось в лунных лучах. Когтистые могучие лапы, подложенные под голову были расслаблены и неподвижны. Длинный хвост, как у ящерки, что жила у Ванятки в огороде под большим мшистым камнем, только в разы больше, свисал со стены на землю, свернувшись, как у кошки. Существо млело, блаженно прикрыв глаза, наслаждаясь покоем и подставляя лунному свету то один, то другой бок.

– Тварь, – прошептал одними губами Ванятка.

– Вот ещё, какая она тварь, она нянюшка, – возразил девичий голосок.

Ванятка только сейчас вспомнил про Полюшку и обернулся. Перед ним стояла девчонка лет пятнадцати, в красном сарафане и белой рубашке, длинная русая коса, перевязанная лентой, перекинута была через плечо и свисала чуть не до земли.

– Полюшка, – спросил Ванятка, – Ты тоже пришла на тварь поглядеть?

– Нет, – ответила Полюшка, – Я всегда тут. И не тварь она вовсе, а нянюшка, а коли будешь так её звать, так я тебя ей скормлю.

Ванятка в страхе попятился, а Полюшка рассмеялась:

– Да не бойся ты, не ест она людей. Она лунным светом кормится. Вот так выползает раз в году и лежит на развалинах до рассвета. А потом снова под землю уходит.

– А ты кто? – недоверчиво спросил Ванятка, – И почему ты её нянюшкой зовёшь?

Полюшка снова сделалась печальной и глаза её наполнились слезами:

– Привязана я к этому месту, не могу уйти. Давно когда-то жила я здесь, при барине ещё. Хороший был барин, ласковый. Да вот только помощничек у него был поганый человек, тот ещё злодей. Двоедушник и лицемер. На людях-то добрым казался, а сам дела творил нехорошие. Я дочкой была конюховой, отец мой души во мне не чаял.

Помощник баринов глаз на меня положил, стал на отца наседать, чтоб замуж меня за него отдал, да отец знал каков поганец и не отдал, сослался на то, что годами я мала ещё, подождать надо, а сам меня хотел в то время к тётке справить, подальше отсюда, тайком. Мать-то моя давно померла, отец меня один ростил. Да не успел тятенька меня отправить. Поганец тот снасильничал надо мной, а после порешил…

Ванятка смотрел на Полюшку во все глаза и сердце его сдавило от жалости к милой девушке.

– Чтобы никто меня не нашёл, закопал он меня наспех в подвале, в дальнем углу. Долго меня искали, да так и не нашли. Отец мой с горя совсем разум потерял, по деревням стал блаженным ходить. А вскоре после того, барин уехал на житьё в город, усадьбу продавать решил, только никто не купил её. Слухи плохие шли про это место. Потому что видели люди нянюшку мою и боялись. А она хорошая, не знаю откуда она взялась, да только бережёт она меня, чтобы никто зла не причинил телу моему.

– Как же помочь тебе, Полюшка? – в слезах воскликнул Ванятка.

– Покоить меня надо, как полагается, отпеть, да панихиду отслужить. Имя ты знаешь моё. Если сумеешь мне помочь, то вовек я доброты твоей не забуду, помогать тебе незримо стану, коль душа моя упокоится с Богом. А теперь иди. Иди, Ванятка. Посмотрел на нянюшку и будет.

Ванятка в последний раз оглянулся на тварь и ему показалось, что она махнула ему хвостом и кивнула, приоткрыв круглый глаз, блеснувший изумрудом в лунном свете. Опрометью бросился Ванятка бежать к родному дому, прочь из ночного леса.

***

Родители обыскались уже Ванятку, когда на заре мать не нашла его в избе, вот было переполоху. И тут появился сорванец на пороге, отец и выпороть не успел, как Ванятка запричитал, сбиваясь и плача, толкуя что-то про тварь и мавок, про Полюшку и пнёвого деда.

– Да он весь горит! – встревоженно сказала мать, щупая рукой лоб Ванятки, – Надо бабку Никитишну звать с травами.

Ванятка бредил несколько дней, и в горячке всё просил помочь какой-то Полюшке. Когда хворь отступила и опасность миновала, бабка Никитишна завела с ним разговор.

– О ком это ты, милок, всё толковал в горячке? Что за Полюшку ты звал?

Ванятка и поведал всё бабке Никитишне. А та в делах таких разбиралась, травами лечила людей, да ведала кой-чего, народ-то сельский её за ведунью почитал. Задумалась она, выслушав мальчонку, головой покачала.

– Вот оно что, вытьянка, знать, водится в барской-то усадьбе.

– Что за вытьянка, бабушка? – спросил Ванятка.

– А тоскующая кость. Не погребли девку-то как полагается, вот и нет ей покоя. Душу её на тот свет не пускают. И не упокоится она, пока хоть единая косточка будет лежать поверху, потому как, ни один человек поверх земли лежать не должен. Надобно то место отыскать, да упокоить девку как полагается.

Долго беседовала в тот вечер бабка Никитишна с сельскими людьми, кто из добрых-то был. Не верили ей поначалу, да и боялись люди в проклятое место идти. Но сумела настоять бабка Никитишна. И с утра, собравшись, да позвав с собою священника, тронулись они в сторону усадьбы. Не сразу, но отыскали они то место, где Полюшка лежала. Все до единой косточки собрали, да в село принесли. На погосте в тот же день погребли, отслужил священник панихиду и отпел Полюшку, всё как следует по православному человеку усопшему. А когда с погоста тронулись по домам, откуда ни возьмись, села Ванятке на плечо белая голубка, загулила, заворковала, склонив головку, да и вспорхнула в чистое небо. С той поры никто больше не видел твари и не ведал, куда она ушла…

Шалаш

Шалаш стоял в самом конце большого сада, под пышными кронами яблонь, в окружении тёмно-зелёных вишен, в листве которых рубинами горели сочные, крупные ягоды.

Да, сад тут разросся буйно – вдоль забора шли кусты смородины, далее раскинулись две больших ирги, за ними выстроились яблони и вишни. А в углу, образованном дощатым забором, и был устроен шалаш.

Соорудили его Ирочкина мама и двое её братьев, Ирочкины дяди, когда были они ещё молодыми, чтобы ночевать тут в жаркие летние ночи и отдыхать с друзьями вечерами.

И вот сейчас, когда прошло уже много лет, и мама с дядями выросли, разъехались кто куда, вышли замуж и женились, родили детей, шалаш тот всё ещё стоял в бабушкином саду, напоминая о прошлых временах и беззаботной юности. Отчего-то дедушка с бабушкой не сломали его, хотя он уже чуть покосился и крыша просела.

Шалаш, как называли его в семье, представлял собою квадратное невысокое строение из досок, с ровной крышей, примерно в высоту человеческого роста, поэтому внутри приходилось наклоняться, однако Ирочке, которой было всего семь лет, и роста она была пока ещё маленького, внутри было вполне комфортно. Стены шалаша изнутри обклеены были старыми обоями, а поверх них расположились множество старых карточек с изображениями актёров и актрис былых времён. Во времена маминой молодости модно были собирать такие наклейки. Овальные, квадратные, круглые – Ирочка любила рассматривать их, подолгу вглядываясь в улыбающиеся или же напротив, строгие, лица.

В шалаше пахло старой бумагой, пылью, стариной и яблоками, которые то и дело падали на крышу с глухим стуком. В одной стене было маленькое оконце, совсем крошечное, размером с альбом, в котором Ирочка так любила рисовать. Пол застелен был листом фанеры. Треть шалаша занимала низкая лежанка, а напротив неё, через проход, было что-то наподобие стола. В углу висело небольшое зеркало, а на стенах были полочки, где даже лежало несколько книг, сохранившихся здесь ещё с тех времён, когда каждый вечер в шалаше собиралась компания друзей. Они играли на гитаре, слушали приёмник на батарейках, читали книги и болтали.

В это лето Ирочка приехала к бабушке на каникулы, отдохнуть от душного пыльного города, и набраться сил. Родители работали, и потому уехали сразу же обратно, передав дочку на руки бабушки и деда. Но Ирочка не грустила, она привыкла часто гостить у бабушки, и чувствовала себя здесь замечательно, а может быть даже лучше, чем дома. Ведь здесь было столько интересного! Тем более сейчас, летом. Один сад чего стоит. Ирочка любила играть здесь в волшебные сказки, представляя, что в высокой траве живут необыкновенные существа, на каждой ветке дерева скрывается крошечный домик фей и эльфов, а за баней, что стоит в другом конце сада, даже есть нора гномов. Сколько раз Ирочка подолгу сидела у норы и ждала, что вот-вот покажется из неё один из обитателей, но ни разу не удавалось девочке застать их.

А вот к шалашу этим летом бабушка строго-настрого ходить запретила:

– Чтобы в шалаш ни ногой! Он совсем ветхий стал, как бы крыша не провалилась, да не задавила тебя, упаси Бог! Деду всё некогда сломать, вот уж на пенсию выйдет зимой, да следующей весной и разберём шалаш. А ты, гляди, не ходи туда играть, поняла?

– Поняла, – кивнула Ирочка.

Первые дни она так и делала, как велела бабушка, к шалашу не ходила и играла в других местах. Но постепенно одни и те же игры приелись, и Ирочка всё чаще стала поглядывать в сторону шалаша. Она подходила поближе к тому углу сада, где стояло сооружение, стояла там под иргой, и глядела издалека на шалаш. Он так и манил её к себе. Хотелось вновь войти в прогретое воздухом пространство, ощутить эту особую атмосферу, вдохнуть запах старины, посидеть на низеньком лежаке, поглядеть на облупившиеся фотокарточки актрис с красивыми прическами… Но Ирочка помнила бабушкин наказ и не решалась.

– Странно, – думала Ирочка, – Вроде бы шалаш и не изменился с прошлого лета, крыша как крыша. Почему бабушка так строго наказывала не входить туда? Да не провалится крыша, и стены не рухнут. Я ведь не собираюсь там топать, как слон, я тихонечко посижу и всё.

И вот однажды, когда Ирочка стояла так и смотрела на шалаш, дверь, ведущая в него, вдруг медленно отворилась, словно приглашая девочку войти внутрь. Ирочке стало любопытно. Она с удивлением уставилась на открывшуюся дверь и подошла поближе. Ничего не происходило. И Ирочка решилась. Оглянувшись в сторону дома, и, убедившись, что ни бабушка, ни дедушка не смотрят в окно или же не бродят по огороду, занятые своими делами, девочка быстро зашагала к шалашу.

Внутри всё было также, как и прошлым летом. Ирочка затворила за собой дверь, и с бьющимся сердцем присела на лежак.

– Уф-ф, кажется бабушка меня не заметила, – подумала она, – А то всыплет по первое число.

Ирочка отдышалась и, когда волнение улеглось, принялась озираться вокруг. Актрисы и актёры глядели на неё со стен, словно вопрошая, что она тут делает, в этом молчаливом и душном царстве покоя? Девочка по старой привычке принялась разглядывать картинки, затем взяла в руки пыльную книгу с полки, полистала жёлтые страницы, положила обратно. Подтянулась на цыпочках к высокому оконцу и выглянула в сад – всё тихо, бабушки не видать, наверное, хлопочет по дому.

Под лежаком вдруг что-то зашуршало. Ирочка насторожилась. Что там? Может мышь? Снова зашуршало, уже сильнее, и заскребло вдруг снизу по доскам. А после с силой ударило снизу так, что лежак содрогнулся. Ирочка испуганно вскочила на ноги, выбежала прочь из шалаша, с силой захлопнув дверь, и со всех ног понеслась к дому. Она уже не видела, как старое зеркало, висящее на стене, стало вдруг мутным, а после покрылось рябью, как будто в воду бросили камень и по ней пошли круги…

Ночью Ирочке спалось плохо, ей снилось, что гуляет она по саду среди высокой-высокой травы. И словно и не их сад это, а бескрайнее поле. И вот идёт она среди жёлтых свечек донника, розовато-фиолетовых кистей кипрея, голубых головок дикого лука, что качаются как дивные шары на тоненьких зелёных ножках, понизу стелется фиолетовыми искрами мышиный горошек, белые ромашки и душистый льняник, а солнце почему-то такое туманное и словно ненастоящее, всё кругом, как сквозь мутное стекло. И видит Ирочка далеко-далеко впереди шалаш.

Ирочка спешит к нему, там что-то, что манит её неудержимо и зовёт. Ей непременно нужно попасть в шалаш. Она торопится, а травы будто нарочно обвивают её ноги, хватают за руки, закрывают высокими своими стеблями кругозор, склоняются над нею. Ирочка машет руками и пытается ускорить шаг. Но травы, как нарочно, прижимаются к ней, словно не хотят чтобы шла она туда, вдаль, где на самом горизонте стоит невысокое, одинокое строение, похожее отсюда, издали, на коробку, в которой хранит Ирочкина мама стеклянные ёлочные игрушки.

Но Ирочка настойчива, и ей наконец удаётся вырваться из травяного плена, она бежит туда, где её ждут. Кто ждёт? Она и сама не знает того. Но ждут совершенно точно. У шалаша она замечает высокую худую фигуру, что стоит неподвижно и смотрит неотрывно в её сторону. Фигура такая высокая, что шалаш доходит ей всего лишь до пояса. Длинные тощие руки свисают плетями почти до земли. Тонкие волосы цвета соломы развеваются по ветру.

Ирочка бежит вперёд, и вот уже она может различить лицо этого нечто — большие, похожие на блюдца глаза, белые и слепые, тонкая щель рта, два чёрных отверстия вместо носа. Кожа, похожая на кору дерева, такая же тёмная и коричневая, покрытая множеством морщин-трещин, в которых копошатся насекомые. Нечто поднимает свои тощие руки и протягивает их навстречу Ирочке. Девочка останавливается, ей становится страшно.

А нечто всё тянет и тянет свои, похожие на ветви, руки. Пальцы его начинают расти, удлиняться, и скоро уже дотянутся до застывшей в ужасе девочки. Ирочка хочет бежать прочь, но не может, ноги не слушаются её. Она опускает глаза и видит, что ноги её стали такими же, как кожа существа, покрылись корой. Девочка пытается поднять их, но ноги словно вросли. Наконец с трудом, но ей удаётся оторвать одну ногу от земли, и Ирочка видит, что вместо пальцев у неё корни, которые вросли в почву. Ирочка кричит от ужаса и… просыпается.

Бабушка трясёт её за плечи:

– Ирочка, Ира, проснись! Это просто сон, тебе кошмар приснился!

– Бабушка! – обхватив бабушку руками, и прижавшись к ней изо всех сил, прошептала Ирочка, – Мне чудовище ужасное приснилось.

– Всё хорошо, – успокоила старушка внучку, – Мало ли чего не привидится, это просто страшный сон. А теперь ложись-ка на бочок и спи.

– Мне шалаш приснился!

– Шалаш? – произнесла бабушка как-то настороженно, – Ты что же, ходила всё-таки туда?

– Ага, – призналась Ирочка.

Бабушка покачала головой:

– Ведь я тебе запретила! Ладно, хотела я подождать до следующего года, да видно нужно поторопиться. Не приведи Бог ещё рухнет на тебя. В выходные с дедом займёмся этим шалашом. Давно уж следовало его сломать.

– Бабушка, а кто там живёт?

– Где? – не поняла бабушка.

– Ну там, в шалаше. Кто-то скрёбся под лежаком, я думала – мышь. А оно ка-а-ак стукнет оттуда, снизу. Так сильно, что даже лежанка подскочила. Я так испугалась, бабушка!

Старушка побледнела:

– Показалось тебе. Не ходи туда больше. Старый уж этот шалаш, вот и скрипит. Говорю же, того и гляди развалится. Чтобы я тебя там даже близко не видела! Поняла?

– Поняла.

***

Следующие три дня Ирочка, гуляя в саду, лишь издалека смотрела на шалаш, и высокая яблоня, росшая у самого входа, представлялась ей той тощей фигурой из её сна. Девочка тут же отворачивалась и бежала поближе к крылечку. Послезавтра дедушка будет ломать шалаш, и бабушка сказала, что посадит на его месте кусты крыжовника. Ирочке всё же было жаль шалаша. Он такой таинственный и уютный. И на вид совсем ещё не рушится, как утверждает бабушка. Зачем его ломать? Ну, подумаешь сон приснился, что ж теперь, сразу рушить что ли? Тем более кошмар уже начал забываться, и уходить из памяти прочь.

– Так хочется зайти туда на прощание, – подумалось вдруг Ирочке, – Поглядеть в последний разочек на карточки актёров, посидеть на лежанке, выглянуть в маленькое оконце, на котором свил свою узорчатую паутину паук. Ведь потом этого шалаша уже не будет никогда-никогда.

От этой мысли Ирочке вдруг сделалось грустно, она впервые в жизни вдруг задумалась о конечности всего, что её окружает, что ничто ни вечно в этом мире, ни вещи, ни люди, она присела на траву под раскидистой иргой, которая укрыла её от палящего обеденного солнца, и уставилась на шалаш. Бабушка прилегла после обеда немного отдохнуть, и она точно не заметит того, что Ирочка ослушалась. Ничего страшного не случится. Но червячок сомнения всё же глодал её изнутри, и девочка не решалась осуществить задуманное. Она всё сидела и смотрела на заветную дверь. И чем дольше она наблюдала за шалашом, тем сильнее её охватывало странное чувство, что её зовёт кто-то. Голова стала тяжёлой, какой-то полусон навалился на неё, тело обмякло, расслабилось.

– Ирочка-а-а-а, – прошелестело в листве, – Иди сюда…

Ирочка подняла глаза и увидела, как дверь шалаша медленно и бесшумно приоткрылась. Заворожённо глядя на зияющий тёмной пастью вход, не в силах отвести от него глаз, девочка поднялась на ноги. И тут из-за распахнутой двери высунулась тёмная, морщинистая рука и длинным, тощим пальцем, похожим на сучок, медленно поманила Ирочку к себе. Ирочка медленно шла к шалашу. Вот уже и дверь, так услужливо приоткрытая ей навстречу. Девочка постояла мгновение, словно сомневаясь, но тут же вновь почувствовала вялость и апатию, и шагнула внутрь. Дверь с громким стуком захлопнулась, едва она успела войти.

Ирочка встрепенулась от этого удара, и словно проснулась от глубокого сна. Она удивлённо огляделась по сторонам, не понимая, как она тут оказалась. В шалаше было жарко и тихо, как-то особенно тихо. Ирочке стало немного страшно. Вспомнилась тощая фигура из её кошмара.

– Нет-нет, – прошептала она себе, – Ничего страшного, просто сон. Сейчас я выйду отсюда и всё пройдёт.

Ирочка подошла к двери и толкнула её легонько. Дверь не поддалась. Ирочка толкнула сильнее, и снова ничего. Дикий страх объял её. Она принялась неистово колотить в дверь, крича:

– Бабушка, бабушка, открой! Мне страшно!

Ирочка вопила, что было сил, но снаружи шалаша не было слышно при этом ни звука, словно он поглощал всё живое, впитывал в себя всё без остатка. Устав биться в закрытую дверь и наплакавшись, девочка присела на пол, всхлипывая.

– Может попробовать вылезти через окно? – подумала она.

Но нет, окно было слишком мало, даже для такой крохи.

Ирочка обвела взглядом стены. С карточек смотрели на неё десятки глаз, и, казалось, они были живыми.

Лёгкое дуновение пролетело вдруг по шалашу, словно вздохнул кто-то невидимый, по стене снаружи раздался один тихий удар. Ирочка подскочила:

– Бабушка! – обрадованно закричала она, – Бабушка, это ты? Открой скорее дверь, мне страшно! Я нечаянно закрылась и не могу теперь открыть!

В ответ раздался второй тихий стук. Затем ещё один, и ещё. Теперь стучали уже со всех сторон шалаша одновременно, будто снаружи стояли несколько человек, и ритмично били палками по стенам. Звуки становились всё чаще и громче. Теперь уже колотили не ритмично, а как попало, и так оглушительно, что Ирочка закрыла уши руками, не в силах терпеть этот ужасный шум.

И вдруг, так же внезапно, как и началось, всё стихло. Несколько минут стояла полная тишина, и тут зеркало, висевшее напротив Ирочки, стало покрываться рябью, помутнело, и что-то зашевелилось в нём, заворочалось. Девочка с ужасом смотрела на него, не в силах оторвать взгляда. Поверхность стекла поплыла, растворяясь, и открывая проход для кого-то или чего-то неизвестного. Вначале показались длинные, тонкие пальцы, затем рука, покрытая тёмной, морщинистой, похожей на кору дерева, кожей, потом вторая рука, голова… Перед Ирочкой был её ночной кошмар. Существо, согнутое под низким потолком, протянуло к девочке свои руки и улыбнулось жуткой, острозубой улыбкой.

Проведя длинными пальцами по лицу, существо ощупало Ирочку с ног до головы, и довольно кивнуло. Из кончиков его длинных пальцев полезли отростки, они опутывали Ирочку, словно крепкие верёвки, обвивали её тело, лишая возможности двигаться. Ирочка кричала, но по-прежнему ни звука не было слышно там, в саду. Тихий, жаркий, летний полдень стоял над садом. Полуденное марево дрожало в воздухе дымкой. Ни души не было рядом, чтобы помочь Ирочке.

Вскоре существо так оплело девочку своими корнями, что Ирочке стало трудно дышать. Голова её кружилась от страха, обессиленная, она уже не плакала, а только вздрагивала всем телом в беззвучных рыданиях. В глазах потемнело и последнее, что Ирочка увидела, были язычки пламени, вспыхнувшие на ладони существа.

***

Бабушка бежала по саду, крича от ужаса, на её крики из соседних домов выбежали люди, и кинулись ей на помощь. Шалаш полыхал. Старое дерево вспыхнуло как солома, мгновенно и всеобъемлюще.

– Там Ирочка! – кричала бабушка, – Сломайте дверь!

Двое мужчин с силой толкали дверь, и не могли выбить старые доски, происходило что-то необъяснимое. А огонь уже полыхал вовсю. Трое женщин передавали друг другу вёдра с водой из большой бочки, что стояла под иргой. Внезапно изнутри шалаша раздался смех – жуткий и нечеловеческий. Все похолодели, несмотря на жаркий полдень и бушевавщий рядом пожар. Соседка баба Вера, которой было уже под девяносто, подняла руку, и медленно широким жестом перекрестила шалаш. В тот же миг дверь с хрустом провалилась внутрь под очередным ударом мужского плеча, и мужчины ввалились внутрь.

В шалаше было темно и дымно, но пол ещё не успел загореться. Там на полу и лежала Ирочка, замотанная в какие-то верёвки. А в углу стояло нечто, и огромные белёсые глаза его сверкали сквозь пелену дыма. Ужас охватил взрослых мужчин, они подняли девочку, и выволокли её прочь.

Уложив её на траву, они сорвали с малышки какие-то то ли корни, то ли ветви, невесть откуда взявшиеся, и крепко опутавшие Ирочку. Баба Вера облила девочку водой и зашептала молитву, растирая ей лицо и грудь. Ирочка дышала, но была без сознания.

– Ничего, ничего, главное жива, всё обойдётся! – утешала баба Вера Ирочкину бабушку, рыдающую рядом, и проклинающую себя за то, что недоглядела дитё. А на улице уже слышались сирены скорой помощи и пожарной машины, которые вызвал кто-то из соседей, увидев дым и пламя.

***

– Как я только недоглядела, – плакала Ирочкина бабушка, сидя в коридоре больницы, рядом с дочерью, Ирочкиной мамой. Обе женщины были бледными и испуганными, слёзы текли по их щекам.

– Дура я старая, – повторяла бабушка, – Ведь давно хотела этот проклятый шалаш сломать, да всё с дедом тянули. Он ведь совсем уже негодный был, ветхий, крыша просела. Да мы с дедом там хранили то ящики с помидорами, то картошку, то яблоки до холодов, так удобно было, вот и не спешили сносить-то его. А Ирочка наша забралась туда. И где только она спички взяла, не пойму я. И эти ветки, как она могла так себя запутать, ничего не понимаю…

Мама Ирочки вдруг как-то странно посмотрела на свою мать, вытерла слёзы, и взяла её ладони в свои:

– Послушай, мама, – сказала она твёрдым голосом, – Послушай, что я скажу. Ты не при чём. Ты не могла знать. Это я во всём виновата, только я. Если бы я не молчала в своё время, то ничего не произошло бы сегодня. Этот шалаш давно следовало снести. Там что-то жило.

Бабушка подняла на дочь недоуменные глаза.

– Да, – продолжила дочь, – Я не знаю кто это, дьявол, призрак, или ещё кто. Но это мы с подружками открыли ему проход в наш мир. Ты только не думай, что я чокнулась, просто выслушай меня, пожалуйста, мне надо было рассказать тебе всё это давным-давно, а теперь уже надеюсь, что всё и так закончилось.

Когда нам было по семнадцать лет, мы с Алёнкой и Раисой, подружками моими, почти каждый вечер там проводили. Помнишь?

Старушка кивнула.

– Так вот, – продолжила дочь, – Однажды летом, в тот год мы как раз окончили школу, мы с девчонками, как обычно, сидели в своём шалаше. Виктор с Толей, братья, ушли на ночную рыбалку, и нам никто не мешал в тот вечер. Мы сидели и утешали Раису. Она рыдала и была сама не своя. Если ты помнишь, у неё был парень – Сергей, которого она ждала честно из армии, ни на кого и не глядела даже, пока он служил. А он тоже письма ей писал, говорил, вот приеду и мы поженимся.

И вот вернулся её Серёжа ненаглядный домой, да только не один. Невесту с собой привёз. Помнишь Марину? Так вышло тогда всё нехорошо. Раиса от позора и горя вся почернела. Ведь все уже знали, что они жених и невеста с Сергеем, родители их сватьями друг друга звали. И тут Марина… Да… Ну так вот, мы в тот вечер сидели в шалаше и утешали нашу Раису. И она вроде как уже проплакалась и выговорилась, как вдруг подняла она на нас свои опухшие глаза, и таким твёрдым голосом и говорит нам:

– А я ему отомщу, девочки! Он у меня за всё ответит, за обман свой, за письма, которые писал, когда сам уже в городе с другой гулял.

Мы поддакнули, мол, да, да, конечно ответит, Бог не Тимошка, видит немножко, аукнется ему предательство. А Раиска головой помотала и говорит:

– Нет, девочки. На Бога я надеяться не буду. Я сама этот вопрос решу. Вы ведь знаете, что бабка моя умеет?

Ну мы знали, конечно. Только не больно-то верилось во всё это во времена комсомола. Да и бабка её силу свою, если она у неё и была, никогда не проявляла в открытую. Так слухи одни. Мы покивали с Алёнкой. А Раиса и говорит нам:

– Что, не боитесь? Поможете мне дело сделать? Я много-то не знаю, но кой-чему бабка меня научила всё-таки. И вообще сказала, когда умирать будет, то силу мне свою передаст.

Мы с Алёнкой переглянулись. Думаем, ну всё, от горя своего Раиска наша свихнулась, несёт околесицу. Но из уважения к нашей многолетней дружбе поддакнули:

– Поможем, конечно.

Ох, мама, знала бы я тогда во что мы ввязываемся в тот момент, да я бегом бы бежала из того шалаша! Дальше вот что было. Раиса велела нам тут её дожидаться, а сама ушла куда-то. Вернулась скоро, сказала, что домой бегала, взяла у бабки кой-чего без её ведома. Достала она из-за пазухи книгу какую-то, видно что старую очень, и что нас удивило – написана она была от руки, и картинки там ещё были, травы, знаки, символы какие-то непонятные с подписями. Раиса нам не дала рассматривать это дело, а велела свечи зажечь, которые она принесла. Ну, мы зажгли, нам с Алёнкой в тот момент уже забавно даже стало, но мы виду не показывали, что нам весело, думали, пусть Раиса утешится, может и полегчает ей зато от этого «колдовства».

Раиса тем временем на полу начертила круг, и велела нам в него садиться.

– Иначе, – сказала она, – Он вам навредить может.

– Кто он-то? – спрашиваем мы, а самим смешно.

Мне фильм «Вий» вспомнился, мы на него недавно только в кинотеатр бегали, вот где жуть-то была.

А Раиса не смеётся, серьёзная, как будто на экзамене.

– Сейчас, – говорит, – Я читать начну, а вы помалкивайте. Если хоть слово скажете, то беда может быть. Не уйдёт тот, кого я вызывать буду. И смотрите у меня, чтобы никто не выходил из круга, поняли?

– Поняли, поняли, – киваем мы, а сами уже еле сдерживаемся от смеха.

Раиса кивнула, и начала читать что-то по книге своей. Мы ни слова не понимали и оттого, ещё смешнее нам делалось. А Раиса всё бормочет и бормочет. И тут вдруг стало что-то происходить. По стенам застучало, сначала тихо, потом всё чаще и чаще, громче и громче. Мы с Алёнкой вцепились друг в дружку и нам стало уже совсем не до смеха.

Тут Алёнка одними глазами показала мне на стену, а там из зеркала что-то начало выползать наружу, длинные пальцы царапали по стене, пытаясь ухватиться, и скребли дощатую стену с ужасным звуком. Мы не могли вымолвить ни слова, тем более Раиса велела нам молчать. Я бы с радостью убежала сейчас, но мне было страшно, что так будет ещё хуже, и я просто сидела, и смотрела на происходящее, Алёнка видимо думала о том же. Я видела, как по её щекам стекают слёзы, но она тоже не двигалась с места.

И вот оно выбралось из зеркала. Я не понимала, как такое громадное нечто смогло пробраться в небольшое зеркальце. Оно было высоким, согнутым в три погибели под потолком шалаша, щель вместо рта, огромные белые глаза, светящиеся мутным светом, впадина на месте носа, существо похоже было на старое, мёртвое дерево, высохшее и корявое.

Раиса засмеялась и зашептала что-то существу. Оно кивнуло. Тогда она сказала уже на нормальном языке:

– Хочу, чтобы он умер! Накажи его! И Марину эту тоже! Ненавижу их….

Существо улыбнулось жуткой острозубой улыбкой, и Раиса захлопнула книгу. Тут же распахнулась настежь дверь, в шалаш ворвался ветер и затушил все свечи, стены затряслись, как будто наступило землетрясение, а мы с Алёнкой с криками выбежали прочь и убежали в баню. Через несколько минут к нам пришла Раиса. Она была злая.

– Я же говорила, что нельзя убегать из круга и орать. Ну, да ладно, задание он получил и выполнит.

Мы тряслись от страха и плакали. А Раиса молча развернулась и ушла. На следующий день Сергей утонул, когда они с Мариной и друзьями пошли купаться на озеро. Помнишь, когда его нашли, то его ноги все были опутаны тонкими ветвями, как верёвками? Тогда сказали, что он запутался в водорослях и не смог всплыть. Но это оно его убило, Серёжка отлично плавал! Марина после похорон поехала к себе домой, но не доехала до дома. Попала в аварию не успев даже выехать с деревенской дороги на трассу. А Раиса… Ты тоже знаешь. Судьба её так и не сложилась. И она сгорела от тяжёлой, но быстрой болезни. Так-то, мама.

– Что же ты молчала о таком, дочка?!

– Сначала боялась. Думала, что если расскажу такое, то ты поведёшь меня к врачам. Меня признают ненормальной. Да и к тому же осенью я уже уехала учиться в город, а потом и замуж вышла, и домой уже не возвращалась. Прошли годы, и мне стало казаться, что всё это мне и вовсе привиделось в ту ночь, я хотела так думать. Память сгладила все страхи, и я стала считать, что это был сон, кошмар. Мне удобно было так счиать, понимаешь? И вот, сейчас, ты видишь, к чему привело моё молчание, но я же не знала, не знала… Я думала, всё давно прошло. А это существо так и осталось там, и могло выходить сквозь зеркало. Оно ждало новую жертву.

Из отделения вышел врач. Женщины кинулись к нему.

– Доктор, как наша Ирочка?

– Всё хорошо, опасность миновала. Она пережила сильный стресс и надышалась дымом. Но сейчас всё позади. Самое главное, что ей нужно – ваша забота и поддержка.

– Спасибо, доктор!

Женщина обернулась к старушке:

– Мама, сегодня уже поздно, давай завтра же всё уберём и посадим там цветы, чтобы ничего не напоминало о пережитом, ни Ирочке, ни нам.

– Правильно, дочка.

***

На следующий день в саду кипела работа. Женщины убирали мусор, обгоревшие доски, дед складывал всё в прицеп старенькой машины, чтобы увезти на свалку. Землю перекопали, и соорудили красивую клумбу, высадив сюда цветы из палисадника. Дедушка уехал на свалку, и оставил там почерневшие и обуглившиеся доски, осколки стекла, мусор, всё, что осталось от шалаша. Оглядев кучу мусора, он обтёр свои грязные ладони об штаны, и сев в машину, поехал домой.

Среди обломков досок блеснул отблеск, солнечный зайчик запрыгал по чёрной куче, отражаясь из небольшого осколка зеркала. В его поверхности отражалось синее небо с плывущими по нему белыми облаками. Внезапно стекло подёрнулось мутью и по нему пошла рябь, такая, как бывает, если бросить в воду камень…

Егорьев дом

– Господи, куда же она запропастилась, ведь только что крутилась рядом! – встревоженная молодая женщина в белом сарафане, с русыми волосами, собранными под косынку, металась по двору, заросшему высоким бурьяном.

– Куда она могла уйти? Ведь здесь могут быть колодцы, собаки и… Я не знаю что ещё!

– Не волнуйтесь, – успокаивала женщину риелтор, – Она наверняка где-то рядом, вы ведь понимаете, дети они такие любопытные, всё интересно, вот и пошла познакомиться с новой обстановкой.

Женщина выбежала за ворота:

– Тася! Тася, где ты? – крикнула она.

– Милая, а ты кого кличешь? Не девчоночку ли свою? Дак она вон туда пошла, на Егорьев дом.

– Какой ещё Егорьев дом?

– Дык вон он, крайний в улице-то стоит. Там уж давно никто не живёт, хозявы померли, а сын после похорон и не приезжал больше. Теперь уж, чай, пятнадцать лет прошло.

– Спасибо, м-м-м, – замешкалась Ольга, так звали женщину.

– Баба Дуня я, – подсказала старушка.

– Спасибо, баба Дуня!

И Ольга побежала по улице к Егорьеву дому.

Старые, но крепкие ворота легко распахнулись, словно ждали гостей, будто истосковались по человеческому теплу, обогрели ладонь теплом нагретого на солнце дерева, скрипнули приветливо.

– Тася, ты здесь?

– Мама, я хочу вот этот дом! – маленькая Тася выпрыгнула вдруг из-за крыльца, – Он такой замечательный, он мне сказал, что ему грустно одному, и что я ему понравилась. Мам, он мне тоже понравился, он добрый.

– Кто добрый? – растерянно спросила Ольга дочку.

– Да дом же, мама!

Девочка в голубеньком платьице и в панаме на голове, с огромной ромашкой сбоку, резво подбежала к матери, и обняла её за ноги.

– Тася, разве можно так убегать? Я так испугалась! – сердито сказала Ольга, – Пойдём скорее, там тётя нас ждёт.

– Я не хочу туда, мне не нравится тот дом, – заныла Тася, – Он страшный.

– Не болтай ерунды, идём уже!

– Если девочке приглянулся дом, мы можем рассмотреть этот вариант, – послышалось за спиной.

Ольга подскочила от неожиданности.

– Простите, если напугал вас, – пожилой мужчина снял кепку, – Я мимо шёл, и вас увидел, кто это думаю в Егорьев дом полез. Меня зовут Иван Петрович, я глава поселения, вот этого самого села Бережки. А вы?

– Я Ольга, – представилась женщина, – Мы дом хотим покупать. Риелтор привезла нас посмотреть вон тот дом.

Ольга махнула рукой.

– А дочка вот убежала и я пошла искать её…

– Дочка ваша выбрала хороший вариант, между прочим. Дом крайний в улице, значит можно со временем и расширить участок, выкупить землю, строиться.

– Да нам много не нужно, – замялась Ольга, – Мы с дочкой вдвоём. Мой муж он… Он был полицейским и погиб три года назад. В городе у нас была квартира в ипотеку. Мне одной не потянуть теперь, кое-как перебивалась эти годы, но это слишком тяжело. Да и Тася очень болезненная девочка у меня, хочется на свежий воздух её… И я… Мне тяжело в той квартире. Всё о Жене напоминает. И я решилась на такой шаг – уехать из города в село.

– Очень даже хороший шаг! – похвалил Иван Петрович, – У нас тут до города пол часа езды, люди на работу ездят, кто-то здесь работает, хозяйство опять же своё, курочки там, коровка… Мы поможем чем сможем. Народ здесь дружный. Все почти старенькие, кто жил тут поколениями, новеньких немного. Так что вы не бойтесь, мы своих не оставляем в беде. А этот дом хоть и давно пустует, но крепкий ещё, хороший, сами поглядите. Такому дому хозяин нужен.

Ольга окинула взглядом дом:

– Да, он интересный.

– А тот дом, который вы смотрели, он прямо говоря, уже не очень. Его только на снос. А в этом вы жить сможете. Да и не больно хорошо в том-то доме.

– Как это? – не поняла Ольга.

– Да разное про него говорят. Мерещится там и всё такое. Там бабка жила, она у нас за колдунью считалась. Так после её кончины никто там не селится. Дети уж который год его продают.

– Знаете что, – ответила Ольга, – Я сейчас позову сюда риелтора, а то она там ждёт нас. А потом давайте и правда посмотрим этот дом. Мне он тоже как-то сразу приглянулся. Уютный какой-то, тихий.

– Конечно! О чём речь, – кивнул Иван Петрович.

***

Окна распахнуты были настежь, свежий летний ветерок гулял по комнатам, ворошил рисунки, лежащие стопкой на столе, качал стеклянные шары на люстре, играл с солнечным зайчиком, что прыгал по стенам, когда солнышко пропускало свои лучи через висячие стекляшки на люстре. Тася возилась в палисаднике со своей куклой, устраивая ей домик. Ольга мыла окна, развешивала белоснежные лёгкие занавески.

Дом и правда оказался очень уютным и хорошим, резное крылечко и затейливые наличники, тёплые сенцы, чулан справа при входе, большая «задняя» комната, и светлый зал с двумя спаленками, застеклённая веранда, где в дождливые дни можно будет пить чай и смотреть как дождь падает на ветви сирени, и сад, что разросся за окнами. Хозяина нашли быстро. Иван Петрович отправил запрос по бывшему у него адресу, и оказалось, что сын хозяев живёт всё там же. Он был весьма удивлён, что на родительский дом в селе нашёлся покупатель. Приехал быстро, и всё оформили без проволочек. Цену взял символическую, что обрадовало Ольгу, ведь она не располагала крупными средствами. Глава, Иван Петрович, попросил мужчин скосить бурьян во дворе и огороде, подправить забор и палисадник, смазать петли ворот и дверей, чуть подлатать крышу над сенцами. Ольга сделала уборку, и дом засиял, заулыбался, распахнув свои объятия навстречу новым хозяевам:

– Здравствуйте, дорогие! Будем жить!

С работой тоже случилось чудо, как помог кто. В сельской школе, как раз проводили на пенсию пожилую учительницу математики Марию Афанасьевну, и Ольгу взяли на её место. Ну, а пока было лето, и можно было отдохнуть, набраться сил и привыкнуть к новому жилью. Хотя Ольга с Тасей с первых же дней почувствовали себя так, словно прожили здесь всю жизнь. Это действительно был ИХ дом, он ждал именно Олю с Тасей.

***

Потекли дни. Однажды утром Ольга отправилась в магазин, Тася осталась играть у ворот под приглядом бабушки Дуни, которая сказала, что ей не в тягость приглядеть за девочкой, даже напротив – веселей будет, чем одной-то сидеть на лавке. Тася принялась варить для бабы Дуни «суп» из травы и песка, а Ольга со спокойной душой пошла в магазин, чтобы купить продуктов себе и старушке.

У магазина сидели на траве трое мужчин, весьма непрезентабельной наружности, по лицам видно было, что люди регулярно употребляют, одним словом алкоголики. Ольга заметила краем глаза, что один из них был без ноги. Штанина его брюк завёрнута была вовнутрь, а рядом лежали костыли. Завидев Ольгу, один из мужчин неопределённого возраста отпустил сальную шуточку и попытался было подойти.

– А ну отойди, – тихо, но твёрдо ответила Ольга.

– А ты смелая, смотри-ка, мне такие нравятся, – заулыбался мужчина, – Ты же новенькая, верно? Да-да, ты Егорьев дом купила. Может загляну к тебе вечерком?

И мужчина положил руку на талию Ольге.

Внезапно та перехватила её и, резко наклонившись, перекинула мужика через себя, после чего завернула ему руку назад. Тот взвыл от боли.

Остальные двое сидели, вытаращив глаза, оторопев, и не в силах что-либо сказать.

– Вот это да, – наконец вымолвил один, – Вот это баба! Ты что, боевиков что ли насмотрелась по телику?

– У меня муж был полицейским, учил кое-чему, – выдохнула зло Ольга, – А если кто из вас сунется ко мне, то я могу и по-другому поговорить, поняли?

Мужики переглянулись, всё ещё пребывая в оцепенении, а Ольга поднялась по деревянным ступеням в магазин.

***

Через пару дней, вечером, Ольга с Тасей решили искупаться. Речка была недалеко от их дома, сразу за небольшой полянкой. Девочка веселилась на берегу, Ольга наблюдала за дочерью и улыбалась. Хорошо как всё вышло, осенью Тасечка пойдёт в садик, а она на работу к новым ученикам. Жизнь налаживается. Нужно будет дров заказать на зиму, а на следующий год, как продадим квартиру в городе, уже и газ проведём.

– Всё будет потихоньку, – сказала Ольга сама себе.

Внезапно Тася закричала, на берег выбежали три огромных собаки и бросились к девочке. Ольга рванула со всех ног к ребёнку. Одна из псин уже ухватила девочку за подол лёгкого платьица.

– Мама-а-а-а! – кричала Тася в ужасе.

Вдруг из кустов, выскочил мужчина, несмотря на то, что он опирался на костыли, передвигался он весьма скоро, в одно мгновение подскочив к девочке, он отшвырнул псину в сторону. После этого он оскалил зубы и зарычал на собак, те секунду постояли, а затем, ощерившись, отбежали в сторону, гавкнули пару раз, и умчались прочь.

– Тасечка, с тобой всё в порядке? – подхватила Ольга дочку на руки, осматривая малышку.

Девочка кивнула, вытирая слёзки:

– Я только испугалась собачки.

– Спасибо вам, – подошла Ольга к мужчине.

Она узнала в нём одного из той троицы у магазина.

Тот молча кивнул, после добавил:

– Это городские приезжают со своими питомцами и выпускают их вот так «порезвиться». Вы в другой раз хотя бы палку с собой берите. Хорошо, что я тут рыбачил как раз.

– Хотя, – усмехнулся он, – Вы ж и так крутая.

Ольга неприязненно взглянула на мужчину, но сдержалась, памятуя об оказанной помощи.

– Пойдём, Тася, – сказала Ольга, и зашагала прочь по песку.

Мужчина долго смотрел им вслед, пока они не скрылись за домом.

***

Неделя прошла спокойно. Ольга, приходя в магазин, каждый раз видела у входа знакомую троицу, но те теперь уже помалкивали, завидев её. В один из дней разразилась гроза. Ольга сидели с Тасей дома, и смотрели в окно, как сверкают на тёмном свинцовом небе молнии, пронзая низкое тёмное небо, вода рекой текла по дороге, раскаты грома сотрясали дом.

– Мама, смотри, а почему дядя идёт под дождём? Он что, не боится?

Ольга посмотрела туда, куда указывала Тася. Там и правда шел человек, какой-то странной прыгающей походкой, трудно было различить его силуэт из-за сильного ливня, дождь лил стеной. Внезапно он упал, то ли подскользнулся, то ли ещё что случилось. Ольга с волнением смотрела, ожидая когда он наконец встанет, но человек не вставал. Вновь прогремел гром и Тася воскликнула:

– Мама, а если молния попадёт в него?!

Эти слова сформировали Ольгину тревогу в конкретный план действий.

– Так, сиди здесь, я помогу ему, – велела она дочери, и, накинув лёгкий плащ, выбежала на улицу.

Добежав до человека, лежащего на земле, она поняла почему его походка была такой странной. Это был тот самый мужчина без ноги. Ольга попыталась его приподнять, но он был слишком высоким и тяжёлым.

– Эй, – начала она тормошить его, – Вставайте, с вами всё в порядке?

Мужчина приоткрыл глаза:

– Всё отлично, что тебе надо?

– Я на ты не переходила с вами! И нечего дерзить, я вам помочь вообще-то пришла. Давайте помогу подняться.

– Я сам, ещё баба мне помогать будет.

– Как знаете, – Ольга развернулась и пошла прочь.

У ворот дома она оглянулась. Мужчина делал тщетные попытки встать, но скользкая глинистая почва не давала ему этого сделать. Он падал обратно, не находя точки опоры. Ольга покачала головой и пошла обратно к нему.

В комнате было тепло и уютно. Ольга подлила горячего чаю в чашку и спросила:

– Вы согрелись?

– Мг, – хмыкнул хмуро мужчина, он явно чувствовал себя неловко, – Я пойду. Я от вас недалеко живу.

– Подождите, вот закончится дождь и пойдёте, я ведь вас не гоню.

– Ещё бы гнали, что я собака что ли.

– Да что вы всё воспринимаете в штыки? – рассердилась Ольга, – Я между прочим сама вся мокрая и грязная, пошла вас спасать, а в ответ вместо спасибо слышу одни упрёки!

– А я вас не просил меня спасать, – ответил мужчина.

Ольга закатила глаза:

– Вы невозможны просто… Ещё чаю?

***

На следующий день всё кругом сияло свежее и обновлённое после дождя. Сочная, зелёная трава блистала словно изумруды, а довольные соседские гуси плескались в большой луже на дороге. В дверь постучали, Ольга стряхнула с рук муку и направилась к двери.

– Вы? Вот уж неожиданно, – сказала она, увидев на пороге вчерашнего гостя.

– Здравствуйте, я тут это… Поблагодарить вас хотел, за вчерашнее… Я вчера немного не в форме был, нагрубил вам, вы уж это, простите меня, пожалуйста. Ну, и спросить хотел, может чем-то помочь надо? Вы не смотрите, что я такой… Мне это не мешает. Я всё могу по хозяйству, если что надо.

– Проходите в дом, – ответила Ольга, – У меня пироги в духовке, будем чай пить, а там поглядим.

За чаем разговорились.

– Меня Егором зовут, – представился мужчина.

– А меня Ольгой, – женщина отметила про себя, что впервые видит своего собеседника трезвым.

– Вы значит из города к нам? Какими судьбами? Обычно все наоборот, отсюда едут.

– А мне здесь нравится – ответила Ольга, – Я всё детство у бабушки провела в деревне, я люблю деревенский быт. Да и дочка вот слабенькая, болеет часто, пусть растёт на свежем воздухе.

– А муж? – поинтересовался Егор.

– Мужа нет, – опустила Ольга глаза, и улыбка сошла с её лица, – Он погиб при исполнении задания, он служил в полиции, и был в командировке…

– Сочувствую, простите, – ответил Егор тихо, и добавил, – А я ведь тоже это…

Он кивнул на пустую штанину.

– В командировке…

– Вы тоже полицейский?

– Нет, по срочке служил. Нас и направили на Кавказ. Мы уже домой через три месяца собирались. А тут… Началась вся эта заваруха. Домой приехал таким… Девушка сразу ушла, увидев каким я стал. Сказала, не перспективный, мол, на кой ты мне сдался. Остался я жить с матерью, её не стало два года назад. А отца давно не было уже, я ещё в школе учился, когда он от нас ушёл. Мать одна меня поднимала.

– А разве в армию берут тех, кто один у матери?

– Бедняков это не касается, – усмехнулся Егор.

– И когда мамы не стало, вы решили… Вести такой образ жизни?

– А вы мне мораль хотите читать?

– Нет, просто хочу узнать мотивы.

– А что, этого недостаточно? – Егор кивнул вниз.

– Вы знаете, я считаю, что недостаточно, – ответила Ольга, глядя ему в глаза.

– Я урод, просто урод.

– А я считаю, что вам просто удобно быть жертвой, прикрываться этим, – дерзко заявила Ольга.

– Да что ты, – Егор запнулся, – Вы можете понимать?

– Что я могу понимать? – Ольга встала – Я тоже осталась одна, без мужа, без помощи. Но я не ною, а живу. Ради дочери. Ради себя самой. Ради памяти мужа. А вы? Пьёте с алкашами, вместо того, чтобы бороться.

– А если я не хочу бороться? Ради кого мне бороться?

– Ради себя. Ради матери, которая растила вас уж явно не для того, чтобы вы спивались в свои сколько там вам лет?

– Тридцать.

– А мне двадцать семь. И уродами я считаю тех, кто творит страшные дела, моральных инвалидов. Но не таких, как вы, понимаете? Есть уродство души, и оно намного страшнее, чем физический недостаток.

Егор молчал.

– Что нужно сделать по хозяйству, покажите, – сказал он наконец.

– Пойдёмте во двор, – ответила Ольга тихо.

Вставая из-за стола Егор нечаянно коснулся руки Ольги и та вздрогнула.

– Извините.

– Ничего.

Ночью Ольге не спалось, впервые после смерти мужа, она ощутила то забытое чувство трепета в сердце… И странно, что вызвал его деревенский пьяница.

– Надо же, – усмехнулась сама себе Ольга, а после отвернулась вдруг к стене, и зарыдала в подушку, кусая её, чтобы заглушить рыдания, и не разбудить маленькую Тасечку.

***

С того дня Егор стал то и дело заглядывать в гости к Ольге. Помогал по двору, мастерил игрушки из дерева и бумаги для Таси, и та радостно хлопала в ладоши, и с нетерпением ожидала прихода дяди Егора.

Баба Дуня как-то вечером остановила Ольгу у палисадника:

– Чегой-то Егорка к тебе зачастил…

– Да он так, помочь по двору, – смутилась Ольга.

– Ой ли? – улыбнулась старушка, – Да ты не смущайся, всё так и должно быть. Всё правильно. Жизнь идёт. А вы молодые оба. Жить-то только начали. Да к тому же оба вон горя хлебнули уже вдосталь. А Егорка он парень хороший, ты не думай. Мужику ведь жена нужна, каким бы сильным он не был. Это храбрятся они только, а сами ой как в опоре нуждаются, в утешении, в поддержке. Мне ли не знать, миленькая ты моя, я со своим Саней шестьдесят лет прожила! В восемнадцать за него вышла. И шестьдесят лет, как один день пролетели. Ты присмотрись к Егорке-то, присмотрись, девонька.

***

Егор и правда теперь всегда был трезвым, выглядел опрятно и очень изменился. А недавно сообщил, что устроился на работу, в их школу, учителем основ военной службы.

– Как здорово! – обрадовалась Ольга, – Так мы теперь с тобой коллеги значит!

– Ну как-то так, – смутился Егор, – Не знаю, как у меня получится, у меня ведь нет образования педагога. Но Игорь Михалойвич, директор, сказал, что готов пойти навстречу, и я буду учиться заочно. Михайлович давно ведь меня звал.

– Как замечательно! Егор, ты не переживай, я тебе во всём помогу, у тебя всё получится!

– Ты правда веришь в меня?

– Ну конечно, – кивнула Ольга, – А как иначе?

Егор молчал и смотрел на неё, Ольга не могла отвести взгляда от его пронзительных серых глаз. Егор подошёл ближе и неловко обнял её. Она не отстранилась. Егор наклонился к её лицу и прикоснулся осторожно губами к её губам.

– Дядя Егор? Мама? Вы что ли целуетесь?! – в комнату вбежала Тася.

Ольга испуганно отскочила от Егора и отвернулась.

– Дядя Егор, а вы поженитесь? – спросила девочка, подбегая к Егору.

– Тася, что за вопросы? – прервала дочку Ольга.

– Только если ты разрешишь, – ответил Егор, наклонившись к Тасе.

– Я разрешаю, – заявила девочка, – И ты всегда будешь жить с нами? И будешь мастерить мне игрушки?

– Так точно.

– Здорово! – захлопала в ладошки Тася, – Тогда женитесь скорее!

Егор повернулся к покрасневшей до кончиков волос Ольге:

– Олечка, я конечно всё не так бы хотел сделать, но Тася помогла мне, ускорив события… Я наверное глупо сейчас выгляжу. Мы знакомы два месяца… Да.. И… Я никогда ещё не делал предложения… Ольга, ты.. Ты выйдешь за меня замуж? Я конечно не завидный жених. Я..

– Молчи, молчи, – Ольга прижала к его губам палец, – Я согласна.

– Ура! – закричала Тася, – Целуйтесь же скорее, так всегда принцессы с принцами делают, я знаю, я читала в сказках!

Ольга положила руки на плечи Егору и прижалась к нему, глаза обоих светились от счастья, она поднялась на цыпочки и припала губами к губам любимого.

Ведьма баба Лида

– А спорим, ты не сможешь к ведьме в дом забраться?

– А зачем мне к ней забираться? – спросил большеглазый, тихий мальчик у компании таких же мальчишек, как он сам, собравшихся на брёвнах у двора Мартыновых.

– А потому что если хочешь с нами дружить, то должен пройти специальный обряд посвящения, – авторитетно заявил вихрастый мальчуган с наглым лицом, бывший в компании заводилой.

– А мы же не проходили никакого обря…, – заикнулся Виталик.

Но вихрастый зло глянул на него, и тот сразу смолк.

– Значит так, – продолжил вихрастый, – Если хочешь быть частью нашей компании, то должен доказать, что ты этого достоин. Мы кого попало к себе не берём. Ты ведь хочешь стать нашим другом, Руслан?

Большеглазый мальчик робко кивнул в ответ.

– Вот и хорошо, – улыбнулся вихрастый, – Тогда сегодня вечером ты должен забраться к ведьме в дом. А в доказательство, что ты действительно там был, ты нам принесёшь… Эм-м-м…

Вихрастый задумался.

– Принесёшь нам копилку в виде кошки, которая стоит у неё на окне! – радостно воскликнул он.

– А почему вы думаете, что она ведьма? – спросил Руслан, – Она что, на метле летает?

– На какой ещё метле? Ты что, дурак? Ни на чём она не летает. Она колдовать умеет и делает всякие гадости. А ещё к ней черти приходят. Наши сами видели, правда же, пацаны? Дядя Коля, например, видел.

Мальчишки послушно кивнули.

– Хорошо, – согласился Руслан.

– Тогда завтра встречаемся здесь же, на этом самом месте, ровно в семь. Принесёшь копилку, значит возьмём тебя к нам, а на нет и суда нет.

Вихрастый цинично сплюнул сквозь дырку во рту, которая была на месте выбитого зуба, и цыкнул остальным:

– Пошли!

Мальчишки тут же отправились за ним вслед по улице.

***

Руслан стоял перед домом ведьмы. Так называли в маленьком городке, куда они недавно переехали с родителями, одинокую бабушку по имени Лидия. Дом её стоял прямо у храма, и при этом она, как говорили местные, ни грамма не стеснялась творить свои мерзкие делишки. Более того, она творила их и в храме, ей прямо таки на руку было соседство, ведь можно было ходить и на утренние и на вечерние службы. Что она и делала каждый день.

– Пыль в глаза пускает, – говорили люди, – Чтобы подозрение отвести. А сама колдовка.

Была у бабы Лиды толстая-претолстая книга, которую она вечно таскала с собой. Встанет, бывало, в храме позади кого-нибудь, откроет свою чёрную книгу и давай шептать что-то. Люди говорили, что в той книге у неё разные заклинания написаны, с помощью которых она людям вредит. Ещё говорили, что к ней в дом через печную трубу сам чёрт летает. Как стемнеет, так огненный шар, откуда ни возьмись, появляется над лесом, что за храмом начинается, и летит в сторону её дома, после зависнет ненадолго над крышей, да и нырнёт в трубу. А обратно улетает в три часа ночи, по старинному до петухов значит, во как.

Да много чего про бабу Лиду говорили, а Руслан, слушая такие разговоры, дивился и боялся. Ему баба Лида представлялась уродливой злобной старухой в чёрном балахоне и непременно с бородавкой на носу. Дома у неё, должно быть, стоит котёл, в котором варит она своё колдовское зелье из мышей и разных трав. И вот сейчас Руслану предстояло пробраться к ней в дом, чтобы доказать ребятам, что он не малявка и не трус, и тогда они возьмут его к себе в компанию.

Дом у ведьмы был большой, просто огромный для одинокой старушки. Крыша возвышалась на фоне сумеречного неба остроконечным коньком, с жестяным флюгером в виде петуха на переднем фасаде. В двух окнах горел свет, видимо там сейчас сидит ведьма.

– И зачем ей такой огромный дом? – подумал Руслан, – Может она держит в тёмных комнатах своих замученных жертв, которых превратила в страшилищ?

От этой мысли Руслану стало совсем жутко. Он покосился на копилку в виде гипсовой кошечки, стоящую на крайнем окне, и вздохнул.

– Надо идти.

Ворота были заперты, и Руслану пришлось перелезть через забор, сбоку от двора. На цыпочках перейдя двор, прижимаясь к сараям и поленнице, он добрался до сеней.

– А что, если дом будет заперт? – вдруг пришло на ум Руслану, – Тогда и идти не придётся! Вот было бы здорово!

Он тихонько потянул за ручку, и дверь поддалась. Руслан сник – придётся всё же идти. Ступая на цыпочках, Руслан прокрался в сени. Тут был полумрак и сладко пахло яблоками и травами, совсем не таким он себе представлял дом ведьмы.

– Не обольщайся, – сказал он мысленно себе, – Это только сени, поглядим, что будет дальше.

Приоткрыв дверь в дом, Руслан зажмурился, боясь услышать скрип и выдать своё присутствие. Но дверь открылась мягко и тихо. Руслан выдохнул. На него пахнуло теплом русской печи и пирогами. Так вкусно, что у мальчика аж потекли слюнки. Сглотнув, он тихонько стал продвигаться дальше, ведьмы нигде не было видно.

– Небось в своих тёмных комнатах сидит, зелье варит или мучает пленных, – подумал Руслан.

Он прошёл в комнату, здесь стоял резной шкаф со стеклянными дверцами, за которыми на полках было много разных удивительных статуэток и фигурок. Руслан даже залюбовался, желая их рассмотреть получше, но тут же, вспомнив для чего он здесь, двинулся дальше. У окна стоял круглый стол, покрытый белой кружевной скатертью, а на столе лежала раскрытая толстая книга и очки.

– Та самая! – мелькнуло в голове Руслана.

Непреодолимое желание заглянуть в неё напало на мальчика, и он не удержался. Быстро оглянувшись, он подбежал к книге, и посмотрел на страницы, ожидая увидеть какие-нибудь символы и рисунки, но ничего такого не было. Все листы исписаны были столбиками имён.

– Наверное это имена тех, кого она превратила в чудищ или на кого наслала заклятье, – решил Руслан.

И двинулся дальше. Вот уже и окно со стоящей на нём кошечкой. Ещё чуть-чуть.

– Надо же, – радовался Руслан, – Я и не думал, что всё получится так легко!

Он протянул руку и, быстро отодвинув штору, схватил копилку. Развернувшись обратно с довольной улыбкой на лице, он вдруг увидел ужасную вещь – прямо перед его носом стояла она. Ведьма.

Внутри всё похолодело. В глазах потемнело, ноги подкосились, и Руслан онемел от страха. Он открыл рот, чтобы закричать, но не мог произнести ни звука. А ведьма стояла молча, и смотрела на него. Невысокого роста, сгорбленная и седая, в тёмном платье и с шалью на плечах, она действительно походила на ведьму. До тех самых пор, пока Руслан не поднял глаза выше и не столкнулся с её взглядом. Глаза ведьмы были такими голубыми, как чистое весеннее небо, и такими добрыми, что мальчик немного осмелел. Ведьма глядела на него ласково.

– Это у неё ход такой, наверное, – подумал Руслан, – Маска. Нарочно, чтобы я поверил, что она хорошая. Или правда хорошая?…

Руслан не знал, что и думать. А ведьма меж тем произнесла:

– Ты кто будешь сынок?

– Я.. Я.. Я Руслан, – пробормотал мальчик, заикаясь.

– А что ты тут делаешь, Руслан? Зачем копилку мою взял? Неужто украсть хотел? Так она пустая. Нет в ней денег.

Руслан смутился:

– Да мне не нужны деньги.

– А зачем тебе в таком случае копилка? – удивилась ведьма.

– Мы с мальчиками поспорили, что я, ну в общем, я проберусь к вам в дом, и принесу им эту копилку, тогда они возьмут меня к себе в компанию. А иначе они не станут со мной дружить.

– Вот как, – произнесла ведьма, – Но ведь можно было просто попросить её у меня, правда? А теперь это выходит воровство, ты её своровал, Руслан.

– Я… Нет, я не хотел, – испугался Руслан, – Вы теперь полицию вызовете?

– Нет конечно, – улыбнулась вдруг старушка, – Никого я не буду вызывать. Мне хочется понять, зачем тебе такие друзья, чтобы дружить с которыми нужно совершить сначала что-то плохое? Ты думаешь это настоящая дружба? И эти ребята станут тебе верными товарищами? Нет, сынок, для дружбы не нужны такие поступки. Настоящих друзей обретают не так.

– А как? – вырвалось у Руслана.

– А давай попьём чаю, и поговорим. А эту копилку я могу тебе подарить, раз уж она тебе так нужна.

Баба Лида накрыла на стол, принесла с кухни пузатый чайник с маками и синими колокольчиками на боку.

– Ну садись давай к столу. Да ботинки-то сними.

Руслан только сейчас понял, что наследил. От его грязной обуви на чистых полосатых половичках остались грязные, мокрые следы, на улице ведь было сыро после дождя. Мальчик смутился:

– Я всё уберу, простите.

– Да ладно, чего уж там, – ответила баба Лида, – Ты какое варенье любишь, малиновое или клубничное?

– Клубничное, – ответил Руслан.

– Значит достанем клубничное.

Баба Лида распахнула нижние дверцы шкафа и, тяжело наклонившись, достала на свет баночку с рубиновыми ягодами в сиропе.

Руслан опасливо поглядывал на чашку, не решаясь отведать чаю.

– Ты чего не пьёшь? – спросила баба Лида, – Горячо?

– Нет, – смутился Руслан, – Просто… Про вас говорят… Ну, всякое. Что вы ведьма.

– И ты боишься, что я тебя сейчас заколдую? – догадалась баба Лида.

Мальчик, покраснев, кивнул.

– Пей уж, не бойся, – засмеялась баба Лида, – Мало ли чего люди болтают. Люди всегда боятся того, чего не знают. А я мало с кем общаюсь, сама виновата, что про меня такие слухи-то ходят.

– А почему вы не общаетесь? – спросил Руслан.

– Да видишь ли, сынок, – ответила баба Лида, – Скучно мне на скамейке-то просто так сидеть, да время зазря на сплетни терять, обсуждая других. Я лучше свяжу вон что-нибудь.

На диване Руслан увидел стопку носков, пар двадцать не меньше.

– А зачем вам столько? – удивился он.

– А я не себе вяжу, я их потом в приют отношу. У нас тут неподалёку дом малютки есть. Там детки-сиротки живут, у которых никого нет. У меня ведь тоже никого нет. Сыночек был, да разбился на машине молодым совсем. Вот и живу я одна.

– А книга ваша колдовская? Она вам для чего тогда?

– Книга?

– Ну да, с которой вы в церковь ходите и колдуете.

Баба Лида взяла в руки книгу:

– Эта что ли?

– Ага.

– Так это помянник называется. Там имена записаны тех, кто жив, и тех, кто уже умер.

– А зачем их туда писать?

– А для того, чтобы никого не забыть и каждого на молитве вспомнить. Память-то уже не та. Я ведь, сынок, старая уже. Войну пережила. Не воевала, правда. Ребёнком была. Вот как ты сейчас. Но всё хорошо помню. Не дай Бог, сынок, чтобы этот ужас повторился. Вот где ад-то. Кушай-кушай пирожок, с яичком он и зелёным луком. Сегодня только испекла.

Баба Лида придвинула тарелку с пирожками поближе к Руслану.

– А почему у вас такой большой дом и всегда темно в других комнатах?

– Так ведь думала я, что мы с сыночком моим и семьей его жить станем, вот и дом большой строили в своё время. Да вот, видишь как случилось. А мне теперь одной столько места и не надо. Вот я и не хожу в ту половину. Дверь закрою, чтобы там не топить, да чтобы тепло не уходило, и всё.

– Баба Лида, я пойду, поздно уже. Меня потеряли, наверное, сейчас дома попадёт.

– Беги, беги, милок. Да кошечку-то возьми. Покажи своим товарищам, коль так надо.

Руслан прижал к себе статуэтку.

– Спасибо…

– Не за что. Ну ступай, с Богом.

Уже в сенцах, Руслан вдруг обернулся, посмотрел на старушку, и, замявшись, сказал:

– Баба Лида, а можно я ещё приду? У меня бабушки нет. А мне так хочется, чтобы у меня бабушка была.

Баба Лида улыбнулась и погладила шершавой тёплой рукой его головку:

– Конечно, сынок, приходи. Приходи. Я буду ждать!

***

На брёвнах у Мартынова двора собралась вчерашняя компания. Они сидели, поджидая Руслана.

– Ну что, принёс? – закричали они наперебой, едва завидев его.

– Принёс, – сказал Руслан и, подойдя к вихрастому, сунул ему в руки гипсовую кошечку, – На, держи.

– Ого, – удивились все, – Не испугался?

– Ну что ж, так и быть, мы тебя принимаем в нашу компанию, – сплюнул на землю вихрастый.

– Спасибо, не надо, – ответил Руслан и, развернувшись, пошёл прочь.

– Эй, стой, погоди, – закричал в недоумении вихрастый и побежал за Русланом вслед, – Как это – не надо? Ты чо?

– Мне не нужна дружба, ради которой я должен совершать гадости. Настоящих друзей обретают не так.

И Руслан пошёл прочь по улице, погружающейся в сумерки, а вихрастый стоял и смотрел ему вслед, сжимая в руках гипсовую копилку, кошечку с отколотым ушком.

Любочка

Шорох раздался ближе. Кристина выключила воду в душе и отдёрнула штору.

– Что за ерунда? – спросила она, сама не зная кого.

Ванная была пуста, однако девушка заметила, что дверь слегка приоткрыта, хотя она точно помнила, что закрывала её.

Кристина хмыкнула, пожала плечами и, задёрнув штору, продолжила принимать душ.

– Сквозняки похоже, надо окна заклеить.

Окна в квартире, которую сняла девушка, были старые, деревянные. В рассохшиеся щели дуло нещадно, а поскольку на дворе был сентябрь, и приближалась зима, стоило подумать о том, чтобы утеплиться. В выходные Кристина тщательно проклеила окна, и довольная результатом, пошла на кухню пить чай.

Девушка напевала себе под нос, заваривая душистый чай, и распаковывая шоколадку, как вдруг из комнаты послышался шорох. Кристина застыла с чайником в руке и напряглась. Что может шуршать? Сквозняка больше нет. Кошки у неё не было. Детей и мужа тоже. Она недавно окончила институт и устроилась на работу, а после решила снять квартиру, чтобы съехать от родителей и начать самостоятельную жизнь. Квартиру эту она нашла по объявлению в газете и в тот же день встретилась с хозяйкой, женщиной средних лет весьма благообразного вида. Та любезно показала ей жилплощадь, и они сразу условились об оплате. Взяв деньги на месяц вперёд, женщина оставила ключи, и сказала, что приедет через месяц в это же число, а в остальном беспокоить не будет.

– То, что надо, – подумала Кристина.

В квартире было чисто, даже уютно, хотя ремонт был здесь ещё советских времён, мебель тоже была старой, но вполне себе сносной. Кристина сделала уборку и приготовилась начать жить с чистого листа. В первые три дня всё было спокойно, и девушка радовалась обретённой независимости. А вот с четвёртого дня всё и началось. Впервые Кристина услышала шорох утром, когда собиралась на работу. Было чувство, что где-то в коридоре скребёт мышь, что было вполне допустимо, учитывая, что полы в доме были паркетные и под полом было пространство. Девушка прошлась по всей квартире, заглянула во все углы, но так и не смогла найти источник звука, и, махнув рукой, поскольку уже опаздывала, побежала на работу, решив, что вечером купит мышеловку.

До вечера про мышеловку было благополучно забыто, и девушка вернулась домой без неё. Не успела Кристина потушить свет и лечь в постель, как в коридоре снова заскребло. Кристина встала и, выругавшись про себя, пошла в прихожую. Там она долго простукивала пол и стены, заглянула в кладовку, где на пыльных полках лежали старые хозяйские вещи, но шорох стих и больше не повторялся, и потому определить, откуда он идёт, не представлялось возможным. Кристина вернулась в кровать и уснула.

С того дня шорох стал возникать регулярно и Кристина всё-таки вычислила, что идёт он из кладовки. Она купила наконец мышеловки, и разложила на полу и полках в кладовой, в надежде поймать шуршуна, как она его про себя окрестила. Однако, все её старания были тщетны. В ловушки никто не попадался, а шорох всё так же появлялся каждую ночь. Кристина уже даже свыклась с ним и засыпала без проблем.

Но через какое-то время шорох стал появляться днём. Это удивило девушку.

– Надо же, как шуршун осмелел, – подумала она, – И ведь какой ловкий и хитрый, обходит ловушки стороной.

Кристина даже зауважала мыша.

– Хоть бы увидеть его что ли, точно знать, что это мышь и перестать заморачиваться.

Но время шло, а никакой мышь не показывался, шорох же по прежнему был регулярным. Кристина решила, что нужно осмотреть вещи, лежащие в кладовке, быть может это вовсе и не мышь, а какой-нибудь забытый будильник или приборчик включается время от времени и издаёт такие звуки.

Вечером, поужинав, Кристина сразу же взялась за исследование.

– Конечно нехорошо копаться в чужих вещах, – сказала она вслух, – Но в конце концов хозяева сами оставили их здесь, значит ничего ценного там нет, к тому же у меня вполне благие намерения. Я же не собираюсь ничего присваивать.

Девушка вытирала пыль с вещей, а затем тщательно их осматривала. Ничего примечательного, такого, что могло бы издавать похожие звуки: старая настольная лампа, пакет тряпья, коробка с настольными играми, подшивки советских журналов, книги, несколько пар обуви, сломанный зонтик и посудный сервиз в коробке.

– Ну хотя бы порядок навела, – улыбнулась Кристина, – И то не зря.

Ночью девушка вновь проснулась от шороха. Повернувшись на другой бок, она хотела было спать дальше, однако внезапно сон как рукой сняло – привычные звуки как-то изменились. Теперь это был уже не шорох, а такой звук, словно кто-то скрёб по дереву остренькими коготочками – скр-скр-скр…

– Прогрыз-таки пол, – вздохнула девушка, и со вздохом поднявшись с постели, пошла в прихожую. Одним рывком она открыла дверь в кладовку, держа наготове швабру, однако всё снова стихло и никаких мышей не наблюдалось. Раздражённо захлопнув дверь, Кристина вернулась в постель, но уснуть уже не смогла, и так и ворочалась до утра, слушая настойчивое поскрёбывание.

С той ночи эти звуки стали постоянными ночными спутниками Кристины. Она не высыпалась, стала раздражительной и злой, побледнела и даже похудела, под глазами появились тени.

– Ну, это уже никуда не годится, – решила она, – Надо поговорить с хозяйкой, пусть решает эту проблему. В конце концов она обязана обеспечить мне комфортное проживание на снимаемой площади. За это я и плачУ.

На следующий день как-раз должна была прийти Вера Никитична. Вечером Кристина приготовилась встречать хозяйку, чтобы решить уже наконец эту надоевшую проблему.

– Здравствуй, Кристиночка! – пропела Вера Никитична, вплывая в квартиру, – Ну, как ты тут поживаешь? Как настроение? Что-то у тебя неважный вид, приболела?

– Да как сказать, – ответила девушка, – Не то чтобы приболела, но до этого, пожалуй, недалеко. Я не высыпаюсь. Какой-то дурацкий шорох всю ночь мешает мне уснуть.

Женщина как-то слишком слащаво улыбнулась и пропела:

– Да ты что, милочка! Неужто мыши завелись?

– Не знаю, – буркнула Кристина, – Я уже ставила мышеловки, но в них никто не попался. Вы уж решите, пожалуйста, эту проблему, иначе мне придётся съехать, потому что так жить невозможно.

– Что ты, что ты, моя девочка, не нужно таких крайних мер! – затараторила хозяйка, – Мы непременно решим этот вопрос, я вызову специальную службу и они поймают мышь. Потерпи ещё чуть-чуть, пожалуйста.

– Хорошо, – кивнула Кристина.

В последующие ночи ничего не изменилось, разве что всё чаще мышь стал наглеть и скрестись уже и днём. А однажды сквозь неглубокий сон (по-другому теперь Кристина и не спала) ей показалось, что она слышит топот маленьких ножек, которые пробежали от кладовки к её кровати и, постояв немного рядом, убежали обратно.

– Приснилось, – решила она наутро.

Встав утром с постели, девушка почувствовала себя совершенно разбитой.

– Я не смогу пойти на работу, – простонала она, – Нужно взять отгул.

Она позвонила начальнице и отпросилась на пару дней, затем кое-как доползла до кухни и заварила себе кофе. Умывшись и выпив кофе, девушка увидела, что в холодильнике совсем пусто. Придётся идти в магазин.

С трудом сходив до маркета во дворе дома, Кристина дошла до подъезда, и без сил опустилась на лавочку у входа. На другом конце скамейки сидела старушка. Она с сочувствием взглянула на Кристину:

– Тебе плохо, доченька? Может скорую вызвать?

– Нет-нет, не нужно, спасибо, – пробормотала девушка в ответ, – Я сейчас пойду, вот только посижу чуть-чуть. А то мне на пятый этаж подниматься, а лифта-то тут нет. Это всё от недосыпа.

– Пятый этаж? – переспросила старушка, – Так ты это, чаво, у Веры что ли квартиру снимаешь?

– Ага, – кивнула Кристина, она уже отдышалась и её немного отпустило, свежий ветерок обдувал лицо и ерошил волосы.

– Ой, девонька, что скажу я тебе, зря ты это затеяла, – покачала головой старушка.

– Что затеяла? – не поняла Кристина.

– Нехорошо в той квартире. Ты ведь не первая, кто там живёт. Несколько было молодых людей: парней и девушек. И все они как-то скоро оттуда съезжали.

– А почему?

– Вот этого я не знаю, дочка, но точно тебе говорю – неладно там. Жила там Вера со своей дочерью. Да когда исполнилось дочери лет двенадцать, захворала она. Что-то там с кровью. Тяжёлая болезнь. Не смогли врачи её вылечить. Померла она. Вера тут жить не стала, сказала не могу в этих стенах. У неё от своей матери квартира ещё одна осталась недалёко отсюдова. Дак она туда и переехала. А в эту квартиру стала жильцов пускать. Да только вот заметила я, что часто они менялись.

– Ну может не нравилось что-то, – предположила Кристина.

– То-то и оно, что съезжали они не просто так, а потому что все как один хворать тут начинали. Бледные становились, немощные, прям вот как ты сейчас. Когда уезжали, так иных родные прямо под руки выводили-то отсюда. Не знаю, живы ли они, оклемались опосля, али нет…

Старушка покосилась на Кристину и продолжила:

– Сдаётся мне поискать надобно в квартире. Может подклад какой там ессь. Или ещё кака гадость.

– Я пыталась, – сказала Кристина, – Там шуршит что-то каждую ночь. В кладовке.

Старушка нахмурилась.

– Шуршит, говоришь?

– Да, и ничего такого нет, что могло бы шуршать. Я думаю, что мышь.

– Ой, девонька, что-то там нечисто, – снова покачала головой старушка, – А вот что мы сделаем. Ты пока ко мне переходи жить, я на первом этаже тут живу, меня бабой Катей звать. Денег я с тебя не возьму, ты не беспокойся. А мы с тобой вместе в той квартире поищем. Надобно с этим заканчивать.

Так и сделали. Кристина взяла необходимые вещи, и в тот же день спустилась к бабе Кате. После ужина Кристина почувствовала себя гораздо лучше:

– Баба Катя, мне у вас так полегчало!

– Вот и хорошо, дочка! А теперь давай, бери ключи, и пойдём-ка осмотрим там всё. Глядишь и найдём шуршуна твоего.

– А что это у вас в бутылке?

– А это я воды святой взяла с собой на всякий случай. Если чего найдём, дак ты гляди, руками-то не бери, смести надобно на бумагу, да святой водой спрыснуть. Ну, идём, с Богом.

В квартире стояла какая-то напряжённая тишина. Кристина сразу почувствовала это, едва переступив за порог. Она зажгла свет и они сразу же направились в кладовку.

– Тс-с-с, шуршит! – прошептала девушка, прижав палец к губам и кивнув старушке, указав на дверь кладовой.

Баба Катя кивнула в ответ, и пошла первой. Она зажгла церковную свечу, и принялась медленно водить ею вдоль стен. Внезапно в углу под полкой свеча зачадила, повалил чёрный густой дым, пламя вспыхнуло и потухло.

– Тут надобно искать, – уверенно сказала баба Катя.

Кристина опустилась на колени. Обыскав всё, что было на полке и под нею, она пожала плечами.

– Ничего вроде…

– А ну дай я, – баба Катя опустилась на колени, – Гляди-ка тут досочки в паркете плохо лежат, некрепко… А ну, чем бы подцепить?

Кристина сбегала на кухню за ножом, протянула бабе Кате.

Та принялась одну за другой вынимать дощечки, вскоре образовалось окошечко.

– Посвети-ка мне, – велела она Кристине, – Не видать ничего.

Кристина достала телефон и включила фонарик. Когда она направила луч света в окошечко в полу, рука её задрожала.

– Баба Катя, это что там? Ребёнок?

Старушка быстро расширила дыру в паркете, убрав дощечки и их глазам открылась ужасная картина.

Кристина вскрикнула и присела на пол, старушка перекрестилась.

– Это что ребёнок?

– Кукла, – ответила старушка.

Под полом в большой коробке, словно в гробу, лежала кукла, одетая в белоснежное кружевное платьице. Чёрные кудри разметались по подушке, пухлые щёчки были покрыты румянцем, ручки сложены вдоль туловища, глаза прикрыты, а вот губы… Губы куклы медленно расплылись в улыбке и она распахнула свои чёрные, как смола глаза, уставившись на Кристину с бабой Катей.

– Господи, помилуй, – прошептала старушка.

Кукла заворочалась и приподняв крохотные ручки, заскребла ими по паркету. Баба Катя, словно опомнившись, зашептала слова молитвы, и щедро плеснула на куклу святой водой. Та зашипела, скукожилась, скривилась, и запищала. Баба Катя схватила коробку и побежала с ней в ванную.

– Тащи спички, – крикнула она Кристине.

Девушка опрометью бросилась на кухню и вернулась с коробком.

Тем временем баба Катя накинула на куклу большое полотенце, и, взяв у Кати спички, подожгла его. Под полотенцем нечто, бывшее в теле куклы, верещало и выло грубым мужским голосом, но баба Катя крепко прижала полотенце ручкой, стоящей тут швабры. Сердце Кристины бешено стучало. Ей казалось, что она сходит с ума, настолько всё происходящее было нереальным и похожим на фильм ужасов. Чёрный густой дым повалил из ванны, заполнив и прихожую, всё наконец стихло. Девушка распахнула настежь окна. Баба Катя всё читала громко нараспев слова молитвы:

– Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни, от вещи во тме приходящия, от сряща и беса полуденнаго…

Внезапно в дверь заколотили.

– Наверное это соседи из-за дыма испугались, сейчас открою, объясню им, что всё в порядке, скажу, что пирог сгорел, – Кристина на шатающихся ногах направилась к двери.

На пороге стояла хозяйка квартиры, волосы её были всклокочены, она тяжело дышала, приоткрытый рот её напоминал звериный оскал.

– Что… Что вы сделали с моей девочкой? – зарычала она и, оттолкнув Кристину в сторону, ворвалась в квартиру. Заметив дым из ванной, она ринулась туда. Но баба Катя закричала на неё:

– Пошла прочь, гадина! Что ты тут такое творила?

– Где моя доченька? – хрипела хозяйка.

Баба Катя молча указала ей на то, что осталось от куклы.

Вера Никитична взвыла, как раненый зверь, и принялась всё крушить, а после села на пол и завыла:

– Моя доченька, что вы с ней сделали?!

– Какая доченька? Опомнись, – стояла над ней баба Катя, – Умерла твоя Любочка.

– Что вы можете понимать?! После того, как её не стало, я чуть не наложила на себя руки, а потом я познакомилась с женщиной, Ангелиной. Она сказала, что сможет мне помочь. Велела купить куклу, похожую на Любочку. Я купила, принесла ей. Она что-то проводила с ней, какой-то обряд, а после сказала прикопать куклу в могилу Любочки на три дня, а потом принести её сюда, чтобы она жила здесь, что это будет Любочка. Но чтобы Любочка жила, нужны были люди. Все эти квартиранты, все они нужны были не мне ради денег, они нужны были Любочке, чтобы жить. А вы… Вы убили её!

– Не дочка это была твоя, а дьявол, – ответила баба Катя и, взяв Кристину за руку, пошла к выходу.

***

На следующий день Кристина забрала из квартиры все свои вещи и вернулась к родителям.

***

Веру Никитичну спустя две недели нашли мёртвой в её квартире, где она жила в последние годы. На лице её застыла гримаса ужаса.

Как Василинка к бабке Микулихе ходила

Хороша да бойка была Василинка! Уж не знаю оттого ли женихи её дом стороною обходили, что побаивались характера её боевого или ещё по какой другой причине, да только все подруженьки её уж дитятей нянчили, а Василинка всё в хате сидела с мамкой да тятей.

Она уж и приданое готовить бросила, плюнула, осердилась вовсе, в дальний сундук затолкала рушники белоснежные, красными узорами вышитые, передники нарядные, ленты алые, одеяло из лоскутов шитое, да наволочки кружевные. Всё она своими руками сделала, долгими зимними вечерами сумерничала, о суженом мечтая. Да только вот на посиделках позубоскалят с ней парни, а провожать никто не идёт. Девки с вечорок все парочками идут по домам, всех до калитки хлопцы провожают, а она снова одна бежит, скорее уйти с глаз людских торопится, а не то засмеют её. Скажут, никуда негодная Василинка эта, никто с ней гулять не желает. Бежит она вдоль хат, да слёзы украдкой вытирает. И что с ней не так?

Этой весной исполнилось Василинке восемнадцать лет, по деревенским меркам уж перестарок, того и гляди в старые девы запишут. А ей так замуж хочется! Она уж и наряжается, и глядит ласково, и смеётся громче других, да и за словом-то в карман не лезет, уж до чего шутница девка! А всё одно – опять одна домой бежит задворками… Уже и маменька с тятей стали спрашивать, нет ли у ей кого на примете, не хочет ли кто посвататься? А Василинка только заплачет, да убежит во двор, схватит метлу, и давай со всех сил двор мести, до блеска землю отполирует, горе своё вымещая.

И вот раз пришла эдак-то Василинка на вечорки снова. Села у окна, шитьё достала. А тут и Пахом в хату входит. Давно уж он Василинке нравился, да что толку, шутки только шутит с нею, а провожать не идёт. А сегодня и вовсе, словно ей в пику, уселся на лавку рядом с Маришкой, и давай зубоскалить. Терпела-терпела Василинка, аж дышать тяжело сделалось, слёзы на глазах выступили, видит, а Пахом Маришку-то за ручку взял да что-то толкует ей. Не выдержала тут Василинка, вскочила с лавки, шитьё своё на пол бросила, ножкой топнула. Обомлели все вокруг – и девчата, и хлопцы. Что это с нашей весёлой Василинкой? А она хлопнула дверью, да за порог, и вон из избы, только её и видели. Бежит по улице плачет.

– Да за что мне всё это? Чем я плоха? И лицом пригожа, и хозяйствена, почему никто на меня не глядит? Неужто судьба моя такая – вековухой вековать?

И такая ли злоба да обида Василинку взяла, что кинулась она к озеру, что за селом было, решила топиться. Прибежала на берег и обомлела: красота-то какая кругом! Куда ни глянь травы пахучие в пояс клонятся, за лугом лес высокий да тёмный шелестит, впереди водная озёрная гладь в лунном сиянии светится, дрожит вся, переливается, на воде цветы чудные качаются тихонько – кувшинки белоснежные. А над всей этой красотой чёрным бархатом небо раскинулось, и светятся на нём звёзды яркие, большие, мерцают загадочно.

Остановилась Василинка, одумалась.

– Что ж это я, ведь мавкой стану, коли утоплюсь, стану после людей губить. Ой, что же это я придумала!

И в страхе, побежала Василинка прочь с берега, пока не приблазнилось чего. Добежала до крайней хаты и встала. Дальше уж село начинается. Неохота домой идти. Погано на душе, кошки скребут.

И осенило вдруг её:

– А что, ежели к бабке Микулихе пойти? Чем не мысль? Мне терять нечего. А глядишь и поможет она.

И направилась Василинка на другой конец села, где жила бабка.

***

В селе Микулиха за ведьмачку слыла, в травах разбиралась, в хворях всяческих, могла и помочь и навредить, это кому что требовалось, значится. Василинка у неё ни разу не была, только на улице иногда сталкивалась. Побаивалась она бабки, да и как не побаиваться, когда такое про неё говорят. Мол, может она свиньёй оборачиваться, может вороной, а может и травой. Что сила-то её перешла ей от матери, а той от её матери, несколько поколений дар имели, вот какой он теперь, небось, сильный стал. Могла Микулиха и грозу наслать с градом, и вихри, могла наоборот метель унять, успокоить.

Вон, в том году, пошли двое мужиков с их села в соседнее, в гости, а к вечеру снежная буря разыгралась. А они прийти обещались. Жёны их ждут-пождут – нету мужей. Побежали они к бабке Микулихе, мол, спасай, сердцем чуем, что в поле они, заплутали в такую метель. С собой гостинцы принесли – курицу-хохлатку да сала кусок. Микулиха собралась и на улицу пошла. Вышла за околицу, встала, руки к небу задрала и закричала что-то, забормотала, после ногами затопала, закачалась вся, задрожала, что осина на ветру, и села в снег. В ту же минуту метель стихла, будто и не было её. Бабы-то от страху чуть не сбегли. Такая ли тишина наступила. Ночь морозная да звёздная. И видят бабы – вдалеке мужья их идут. Завидели те жинок своих, радуются, плачут, бегом побежали навстречу:

– Мы уж и не чаяли живыми выйти, засыпать уж начали в той метели! А тут, ровно толкнул кто под бок.

– Пойду и я попрошу о помощи бабку Микулиху, авось не откажет она, и поможет моей беде, – так думала Василинка, идя по ночному селу, где все уж давно спали, и только молодёжь гуляла где-то через две улицы, играла гармонь и слышался заливистый смех.

Вот и изба Микулихина. Страшно сделалось Василинке, задор весь вмиг улетучился, как увидела она двор широкий за калиткой, да свет, что в оконце теплился. Знать не спит бабка.

– Чем же она в такой час занимается? А вдруг она как раз сейчас свиньёю оборотилась. Вот страх-то, – подумала Василинка, и только было повернула назад, как дверь в хату распахнулась, и на крыльце показалась бабка Микулиха.

Уперев руки в бока, и хитро улыбаясь, она поманила Василинку пальцем и спросила:

– Чего ж ты поворотилась? Али раздумала замуж идти?

Покраснела Василинка:

– А вы откуда, бабушка, знаете, почто я пришла?

– А тут много ума не надо, – захихикала бабка, – Чего ещё девке ночью по селу бегать да слёзы лить, коль не от несчастной любви? Проходи уж, чего стоять на пороге.

В хате было тихо и жарко, в печи горел огонь, и булькало что-то в чугунке. На лавке дремал большой чёрный кот, заслышав шаги, он лениво приподнял голову, потянулся, и приоткрыл один глаз. Глянув на Василинку, кот снова опустил морду на лапы, зевнул и погрузился в дрёму.

– Ну что, Василинка, говори чего желаешь! – бабка Микулиха уселась за стол и уставилась на Василинку.

– Так вы уж сами догадались, – пробормотала, смущаясь Василинка.

– Э-э, – протянула бабка, – Мало ли что я догадалась. Так дело не пойдёт. Мне надобно, чтобы ты сама вслух произнесла, что тебя тревожит, и чего ты попросить хочешь, иначе ничего у нас с тобой не выйдет.

– Почему? – растерялась Василинка.

– А потому, – ответила бабка, кивая на печь, – Что заказ твой помощники мои исполнять станут, вот для них и надобно вслух сказать, чего треба тебе.

Василинка глянула в ту сторону, куда кивнула бабка, и обомлела, застыв от ужаса. На печке, отодвинув цветастую занавеску, сидели свесив ножки два чёртика с рожками и свиными пятачками, болтая копытцами, постукивали ими о печь, и хихикали, глядя на Василинку. Оробела Василинка, ноги словно к полу приросли, стоит и глядит на чертей, а те на печи сидят да похихикивают. То ли над нею смеются, то ли о чём-то своём.

– Ну, чего стоишь, как воды в рот набрала? – спросила бабка Микулиха, – Ты вроде нраву крутого, бойкая девка, а чтой-то онемела.

– Я пойду, наверное, бабушка, – произнесла наконец Василинка.

– Вот те раз, – всплеснула руками ведьма, – Да куда же это ты теперь пойдёшь-то? Дело уж начато.

– Как начато? – растерялась Василинка, – Мы ведь ни о чём ещё не условились.

– А то, что ты ко мне пришла, это уже считай, что условились, – отрубила бабка Микулиха, – Обратного пути нет. Давай, говори, что надобно тебе от меня, а я после скажу, что делать станем.

Ох, глупая Василинка, коль бы знала она, что ведьма её дурит, так бежала бы из хаты её сломя голову, а она, бедолага, поверила, что и вправду пути-то назад уже нет, и решилась…

– Хочу замуж выйти! – тряхнула Василинка головой, так, что чёрные её косы взлетели и упали обратно на плечи, – Никто меня замуж не берёт, а уж все подруги с дитятами.

– Хе-хе-хе, – захихикала снова ведьма, потирая руки, и обратилась к парочке, сидевшей на печи, – Слыхали ли?

Черти дружно закивали.

– Ну коли так, – ответила бабка Микулиха, – Дак чего расселись, бегите, исполняйте!

– А куда это они? – спросила Василинка, глядя, как рогатые, взбрыкнув копытами, спрыгнули с печи, и полезли в горящее устье, толкая друг друга. Один не уступал другому, и в итоге оба копошились возле печи, бурча, кусаясь, падая на пол и переругиваясь. Бабка Микулиха схватила хворостину, стоящую в углу, как видно не случайно, а с умыслом, по причине частого её использования, и огрела обоих по спинам. Черти взвыли и поспешно забрались в огонь. Там они топнули, прыгнули и пропали. Аккурат в это же самое время Аксинья, засидевшаяся у свахи в гостях, и возвращающаяся домой мимо хаты бабки Микулихи, увидела, как из печной трубы взметнулся сноп огненных искр и, рассыпавшись, оборотился двумя мохнатыми чертями, которые поскакали, гогоча, прочь, к лесу. Аксинья задрала юбки и припустила, что есть духу бежать, а наутро рассказывала всему селу какого страху натерпелась она ночью и что за диво видела у хаты ведьмы.

– Как куда? – ответила бабка Микулиха Василинке, – Симтарин-траву искать побежали. Брать-то её надобно в полночь ровно, а время уже как раз близкое. Не опоздать надобно.

– Что за симтарин и для чего он?

– Всё тебе скажи, – проворчала бабка, – Всем рассказывать, дак недолго и без хлеба насущного остаться! Переймут уменье-то, а на кой оно мне?

Но всё же, поворчав, продолжила:

– Симтарин-то он вроде клевера, тоже с четырьмя листочками, да только все они разные по цвету, один – красный, другой – жёлтый, третий – синий, а четвертый – багряный. Баская травка-то. Да и может многое. Особливо по той части, которая тебе нужна.

– Как это? – всё любопытствовала Василинка.

– Зелье из его приворотное можно сварить. Тем зельем напоишь ты того, кто сердцу люб, и всё – будет он за тобой по пятам ходить, как щенок за мамкой, в рот будет заглядывать, что ни скажешь, что ни попросишь – всё сделает. Вот ты и скажешь ему, мол, замуж хочу.

Василинка задумалась.

– Что же я, пойду пока?

– Погоди ещё, – осадила её бабка Микулиха, – Об уплате-то мы ещё не договорились. Али ты думаешь, я задаром свои дела делаю?

– Нет, не думаю, – покраснела Василинка.

– Тогда думай, что ты можешь мне уплатить.

– Я могу бусы подарить, иль рушник вышитый, могу курочку иль гуся принести!

Ведьма усмехнулась:

– Такого добра у меня навалом, да и много ли мне, старухе, надо.

– А что же тогда мне вам дать? – расстроилась Василинка.

– А согласишься ли десять лет жизни своей подарить?

– Как же я могу это сделать? – удивилась и оробела одновременно Василинка, – Ведь то не в нашей власти. Кому сколько отмеряно, так тому и быть.

– Э-э-э, девка, – протянула бабка Микулиха, – Не всё так просто на этом свете. Молодая ты ещё, не знаешь многого. А я тебе так скажу, что можно годы свои и укоротить и наоборот. Вот ты как думаешь, сколько мне лет, а?

И бабка с хитрым прищуром воззрилась на Василинку.

Девушка внимательно вгляделась в её лицо. Небольшие морщинки у пронзительно синих глаз, прядь волос чуть с проседью, выбившаяся из-под платка, шея, с нитью красных бус как у матери её, которой за сорок едва, лицо… Василинка задумалась, видно, что не молодуха Микулиха, но и старухой не назовёшь, моложава, нос только длинноват, да бородавка на подбородке портит вид.

– Шестьдесят, пожалуй, – ответила Василинка.

– Охо-хо, – бабка покатилась со смеху, держась руками за грудь. Смеялась она долго, и аж порозовела от удовольствия.

– Шесть десятков, говоришь? – переспросила она Василинку, – Ошиблась ты малость. Годков эдак на сорок.

Василинка отшатнулась, побледнела:

– Да неужто и вправду такое может быть? – подумалось ей.

Ведьма закивала:

– Может, может. Ко мне много народу приходит с просьбами-то. Я никому не отказываю. Да ведь только какова просьба, такова и плата. Вот ты, к примеру, хочешь жизни счастливой, чтоб муж не пил и не бил, чтоб дети народились, чтоб жили в достатке, так? А за такой подарок не грех и с десяток годков убавить от своей жизни. Зато в счастье проживёшь то, что останется. А это тоже немало. Сама подумай, коль срок тебе, к примеру, восемьдесят лет был дан, а? Да и на что там, в старости-то эти годы нужны будут? Всё одно, старая да хворая. Разве ж в радость така жизнь?

Задумалась Василинка, крепко задумалась. Бабка не мешала, возилась с чем-то у стола, словно и забыла вовсе про Василинку. Наконец подняла Василинка на ведьму ясные свои очи и ответила:

– Согласная я. Делай своё дело.

Ведьма взвизгнула от радости и засуетилась.

– Сейчас, сейчас, помощнички мои симтарин-траву принесут и сготовлю я тебе зелье приворотное, девка!

И выглянув в окно, пробормотала:

– И чегой-то они, кстати говоря, припозднились? Уж давно должны были обернуться.

Не успела бабка договорить, как в печи загудело, застучало, и из устья печи вывалился на пол шерстяной клубок, перепугав большого кота, мирно лакавшего молочко из блюдца, утянув за собою и его. Клубок прокатился по избе, ударившись о стену, распался надвое, и перед глазами бабки Микулихи и Василинки предстали черти.

Глядя на бабку, они поджали хвосты и запричитали:

– Не сердись, хозяйка, мы не виноваты!

– Ещё чего? – нахмурилась бабка Микулиха, – Где симтарин-трава?

Черти взвыли от страха:

– Это он, он виноват. Мы уже было сорвали траву-то, а он как встанет, как ухнет, как махнёт ручищей, да наподдал нам. Неча, говорит, шастать тут, окаянные! Ухватил нас за хвосты да ка-а-ак бросит. Чуть дух не вышиб. Насилу мы ноги унесли.

– Кто он-то?

– Дак известно кто – Сам!

И черти подняли вверх палец.

– Вон что, – хмыкнула бабка, – Лесовик, значит, вас поймал. Да как же вы так неосторожно-то?

– Мы не виноваты, мы тихохонько, да там Лешачиха лешачат своих вывела на прогулку под луной, они-то нас и приметили. Заверещали. А после уж и Сам появился.

– Эх, олухи! – плюнула бабка Микулиха.

И, замахнувшись на помощников, крикнула:

– Чтоб вас! Ничего поручить нельзя, бестолочи!

Черти с воем полезли на печь и, задёрнув цветастую занавеску, притихли там.

А ведьма, обернувшись к Василинке, произнесла:

– Что ж, девка, самой тебе придётся в лес идти, видать. Да оно так даже лучше будет-то, надёжней. Трава силу будет иметь в два раза больше, коль ты своей рукой её возьмёшь.

– Как же я? – испугалась Василинка, – А может вместе?

– Нельзя мне туда сейчас, – ответила ведьма, – С прошлого четвергу мы повздорили с Самим-то. Обождать надо малость, пущай отойдёт. А ты не бойся, я тебя научу, как быть.

Василинка сидела на лавке, и глядела, как большой чёрный кот прилизывает свою взъерошенную шёрстку, сердито поглядывая на колыхающуюся занавеску, за которой прятались на печи черти.

– Так что же, – спросила наконец Василинка у ведьмы, – Я пойду, а с утра и схожу в лес-то, за симтарин-травой?

– Да ты что, девка? – подскочила бабка Микулиха на месте, – Нельзя до завтра ждать, до полуночи уже всего ничего осталось. Эти олухи только время зря оттянули!

И бабка погрозила кулаком на печь. Чуть приоткрытая штора тут же запахнулась, и с печи донеслось жалобное поскуливание

.

– Но да ничего, – улыбнулась ведьма, – Знаю я одно средство, как время продлить. Уж в этом-то я разбираюсь. Слушай меня, девка – ровно на два часа задержу я полночь. А ты за то время, не мешкай, гляди, найди симтарин-траву, и возвращайся.

– Как же я найду её? – ответила Василинка, – Коль и в глаза её не видывала, да я и днём-то, чай, не найду её в лесу!

– Не переживай, есть способ. Как в лес войдёшь, так иди тихо, слушай. Тишина будет кругом, только филин ухать станет, да мыши в траве шуршать. А как услышишь ты пение «светла-светла полночь, красны-красны листья, ой да земля сыра» так и беги туда, это симтарин-трава поёт. А лепестки-то у ей, те, что багряные, светятся в темноте, не ошибёшься. Да только гляди, ежели кто станет звать, да кликать «Ау, ау», не отзывайся. То Аука по лесу бродит, одиноких путников ищет, чтобы в чащу заманить. А теперь ступай.

Вышла Василинка из ведьминой хаты. А кругом тихо так, только звёзды на небе блистают, глядят на Василинку, словно головками своими светлыми качают да говорят:

– Ох, Василинка, Василинка, попалась ты в ведьмины лапы.

Берёзка, что у хаты росла зашелестела ветвями:

– Вернись, девка, не ходи, куда ты? Куда?

Ворона, что спала на яблоне у крыльца, проснулась, заворчала, запророчила:

– Быть беде. Быть беде.

Страшно стало Василинке, как представила она, что в тёмный лес нужно одной идти, да вспомнились ей тут чёрные очи Пахома, да Маринка противная, и тряхнула она косами, взглянула упрямо и, хлопнув калиткой, побежала к лесу, что за селом притаился.

***

Снова пробежала Василинка через всё село. И кругом такая тишина была, что жутко стало ей, и вправду остановила бабка Микулиха время. Ни звука кругом. Собаки не лают. Молодёжь не гуляют, песен не поют. Вот уже добежала она до озера. Глядь, а там на берегу мавки сидят, да венки себе плетут из кувшинок белых. Лунный свет сквозь русалок проходит, словно из тумана зыбкого они сотканы. Испугалась Василинка, спряталась за высокий камыш, да потихоньку и пробежала мимо. Никто её не приметил.

Вот и лес перед ней. Остановилась Василинка отдышаться, дух перевела, да пошла по тропке. Идёт и слушает, не запоёт ли где симтарин-трава. Вот и тропка уж мало-помалу теряться стала, далёко в лес зашла Василинка, куда бабы их по ягоды не ходят, страшно тут, жутко, а симтарин-травы не видать и не слыхать. Вдруг видит она, меж деревьев словно красный огонёк заблестел.

– Поди то симтарин-трава? – думает Василинка, – Ничего не сказала бабка, а ну как она не всё время поёт? Пойду-ка гляну.

Принялась девушка через дерево поваленное перебираться, уже перебралась почти, а коряга вдруг как зашевелится, заворочается да закряхтит. Перепугалась Василинка, спрыгнуть хотела, а ветки сухие ухватили её за подол, ноги обвили, никак не уйти.

Заплакала Василинка со страху, закричала, и видит, на стволе глаза жёлтые раскрылись, рот растянулся в зевке, а после заговорила коряга скрипучим голосом.

– Кто тут по лесу шатается? Кто мне спать не даёт?

– Это я, Василинка, – еле вымолвила девушка.

– Почто сюда пришла, в самую чащу?

– Трава мне нужна особая, что поёт да красным светится в темноте. Я возьму и уйду, никому мешать не стану, отпустите меня.

– А на кой тебе та трава? Её для добрых дел не берут. Али ворожить вздумала?

– Надо мне, – замялась Василинка.

– Ну коли так, дак со мной останешься, – проскрипела коряга.

И тут же сухие тонкие ветви зашелестели со всех сторон, поползли по Василинке, и принялись окутывать её в кокон.

– Ай нет, нет, – закричала Василинка, – Всё скажу! Замуж я хочу. А бабка Микулиха помочь обещалась. Велела симтарин-траву принести.

Ослабли ветки, заворчала коряга:

– Нешто своей-то головы нет у тебя, девка? Что же ты в дело страшное впуталась?

Послышался долгий вздох. А после почувствовала Василинка, как поползли обратно ветки, отпустили её, и спрыгнула она на землю.

– Ступай, – ответила коряга и, широко зевнув, закончила, – Ты уже сама себя наказала.

Бросилась Василинка со всех ног туда, где меж деревьев мелькал красный огонёк, и выбежала на поляну. А там диво-дивное – ребятишки малые бегают, резвятся, катают по траве красненький шарик, он-то и светится. Сникла Василинка, не симтарин-трава то горела. Да тут же и опомнилась, спохватилась – что за ребята могут ночью в чаще играться? Похолодела вся, вспомнила, как черти про Лешачиху сказывали, да про деток её.

А ребятишки уж её заметили, подбежали к ней, да один неловко как-то побежал, об корень запнулся, упал, заревел, за ногу схватился. Подскочила к нему Василинка, взыграла в ней женская жалость, кто бы ни были они, а живое существо.

– Показывай, – говорит, – Что там у тебя?

– Вот, – отвечает малой.

Видит Василинка, а у него кровь бежит по ножишке-то, да кровь непростая, синего цвета она! Шарик-то у ребят ярко светит, так, что всё видать, как днём.

– Не реви, – говорит Василинка ребятёнку, – Всё заживёт, давай ножку мне.

Оторвала она у себя от подола узенькую полоску да перемотала рану. После по головке погладила мальчонку, спрашивает:

– Вы кто ж будете такие? Что тут ночью делаете?

– Мы-то живём тут, – затараторила ребятня, – Маменька по делам ушла, а тятя заснул, мы и играем одни.

– Да вы чьи же будете?

– Мои будут! А ну прочь от них! – раздался вдруг позади Василинки громоподобный голос, такой, что показалось Василинке, будто нырнула она под воду, и уши у неё заложило, в глазах вмиг потемнело. Ухватил её кто-то крепкой рукой, да развернул. Зажмурила Василинка глаза, лишь бы не видеть того, кто так говорить умеет, а ребятишки окружили девушку, на подоле повисли, заверещали:

– Не тронь её, тятенька, не надо! Она добрая, погляди – Кузьке ранку перевязала! У него кровь была!

Отпустили лапищи Василинку.

– Ну коли так, другой разговор, – послышался голос, обычный совсем, басовитый, так у них в деревне кузнец Тимофей говорит, не страшно вовсе.

Открыла Василинка глаза, и увидела перед собою высокое дерево – так ей вначале показалось. Но когда пригляделась она, то разглядела, что не дерево то вовсе: длинные седые волосы обрамляли морщинистое, что кора, лицо, из-под кустистых моховых бровей глядели на неё жёлтые глаза, зелёная борода густыми клочьями свисала до пояса, которым подпоясана была рубаха. Обомлела Василинка, сам Хозяин предстал перед нею – Лесовик.

– Пойдём-ка в горницу, – позвал Лесовик Василинку, – Там и побаем. И вы тоже ступайте домой, хватит бегать, скоро мамка вернётся!

Лешата торопливо кинулись к большому дубу, что стоял на поляне, и вмиг исчезли. Подивилась Василинка, а Лесовик рукою своей, на могучую ветку похожей, махнул и повторил:

– Проходи, нынче ты моя гостья! Да не бойся. Не обижу я тебя.

Подошла Василинка к дубу и видит – проход открылся, ровно створки двери распахнулись, а за ними будто сенцы, как в хате совсем. Шагнула Василинка за порог и очутилась в полутьме, а Лесовик дальше ведёт. Ещё двери одни прошли и оказались в горенке – до того чистой да светлой, что снова подивилась Василинка, нешто так бывает? Огляделась она кругом. Всё как у людей, стол да лавки, сундучок в углу и полки с утварью, только вместо полатей у стены лежанки, еловыми ветками устланные. По стенам вышитые рушники развешаны, стол скатертью узорчатой застлан. И светло так, просто диво. Тут увидела Василинка, что в стенах хаты гнилушки вделаны, они-то и светятся, и так много их, что светло как днём.

– Присаживайся, – говорит Лесовик, – Скоро хозяйка моя придёт, на стол нам соберёт, а пока расскажи, что тебя в лес привело в эдаку пору. С добром пришла али нет?

Смутилась Василинка, про корягу тут же вспомнила, как та её укорила. Ну да Хозяина-то не обманешь, придётся отвечать. Поведала она Лесовику, что симтарин-траву ищет, хочет Пахома приворожить, чтобы женился он на ней. Покачал седой головой Лесовик, бородой тряхнул моховой:

– Не дело это ты, девка, удумала. Не выйдет тебе это добром. Я-то свою хозяйку тоже выкрал, когда она с девками по ягоды пришла, да всё одно – не колдовством взял. Она поначалу-то тосковала сильно по родным, а после ничего, привыкла. А теперь и вовсе некогда ей скучать, вон ребятишек сколь, полная хата!

Лесовик расхохотался басовито, а после спросил:

– Да кто ж тебя, девка, надоумил-то такому?

– Бабка Микулиха.

Помрачнел Лесовик, нахмурился:

– Ах, вот оно что! Старая чертовка. До сей поры воду мутит, людям головы дурит. А ведь припугнул я её давеча. Да всё одно – она теперича через других дела воротит. Ну погоди, пусть только сунется в лес ко мне, на этот раз не видать ей моей милости.

Испугалась Василинка гнева Хозяина, сжалась вся. Тут в сенцах застучало, дверь в хату распахнулась, и вошла в горницу женщина.

С виду совсем обыкновенная, как и все люди, да хотя вот не совсем – красоты она была неписаной. Волосы чёрные, косы толстые вкруг головы уложены, глаза синие, как небо в ясный весенний день, губы вишнями. Так с виду и не скажешь сразу сколько ей лет. Может двадцать, а может и все сорок. Словно и вовсе нет у ей возраста. Заметил Лесовик, как глядит Василинка на Хозяйку, улыбнулся.

– Что, хороша моя жинка? Я самую красивую выбирал.

– Ох, да ну тебя, – махнула рукой женщина, – Что за разговоры ты с гостьей ведёшь? Лучше бы чаем ягодным напоил с пирогами. Да кто ты будешь-то, милая?

– Василинка я, за симтарин-травой пришла, – поведала Василинка всё как есть.

– Маменька, она Кузеньке ножку перевязала! – облепили лешата женщину.

– А ну, дай гляну, – ответила мать и посадила Кузьку на лавку.

Василинка смотрит, что та делать станет. А Лесовиха повязку сняла, рукою провела по ране, после с полки достала горшочек какой-то, а в нём навроде смолки какой, зачерпнула, мазнула ножку, и рана вмиг срослась, словно и не было. Дивится Василинка таким чудесам.

А Лесовиха Василинке поклонилась:

– Спасибо тебе за доброту твою, что дитёнка нашего пожалела, помогла. За то и мы тебе поможем. Послушай-ка меня, я чай не чужая, такая же, как и ты буду. Слышала, поди, когда маленькая была, что в соседнем селе девка пропала, ушла в лес с подругами, и как не бывало. Дак вот это я и была. Оксаной меня звать.

Кивнула Василинка в ответ, слышала она о таком, бабы в селе сказывали.

– Ну, слушай, – продолжила Лесовиха, – Я бы тебе могла травы этой дать, мне это несложно. В лесу все травы меня слушают. Да только не принесёт тебе эта трава добра. Грех ты на душу берёшь большой, Василинка. И человеку жизнь сломаешь, и себя погубишь. Да и то тебе скажу, не твой это человек-то, Пахом. Другой тебе предназначен судьбою.

– А вы откуда знаете? – спросила Василинка.

– Я ведь теперь, видишь как, – вздохнула Лесовиха, – Между двумя мирами. Вроде и не дух, но уже и не человек. По рожденью своему к людям принадлежу, а вот сутью своей уже с этим миром срослась, с иным. Через то мне и сила пришла, и знания некоторые. Многого-то я не умею, да кой-чего всё же ведаю. И так я тебе скажу, Василинка – ступай-ка ты домой, и к бабке Микулихе не возвращайся, мимо её избы иди. Много она зла наделала, доберётся ещё Хозяин мой до неё. Не век ей его терпением пользоваться.

За разговорами вынула Лесовиха из печи пироги, румяные да пышные, так и дышали они жаром, ровно только что испекли их, из самовара, что на столе стоял, чай разлила по деревянным чашкам.

– Угощайся, это с грибами пироги, а вот эти с малиной. Таких, как у меня дома не отведаешь. Особый рецепт знаю.

Попробовала Василинка кусочек и восхитилась – до чего же вкусно! Грибы до того ароматные, словно после летнего дождя воздух лесной, пахнет он травами да ягодами, землёй сырою, мхом, свежестью. Да и малина душистая, ровно в жаркий полдень плывёт сладкий, тягучий мёд над зарослями ягод, обволакивает сахарным сиропом.

– Спасибо вам, хозяева добрые! – поблагодарила Василинка, – Только не знаю я, как мне быть. Я бабке Микулихе пообещала десять лет своих подарить, чтобы она мне помогла. Да и нет радости одной-то. Семью мне хочется, деток нянчить…

– А и будут детки у тебя, будут, – ответила Лесовиха, – И ждать уж недолго осталось. Нынче же на Покрова посватается к тебе добрый хлопец из соседнего села. Давно он тебя приметил. Да помалкивал, не решался. Больно уж ты, Василинка, на язык востра да бойка.

Лесовик с Лесовихой засмеялись.

– С мужем-то надобно норов свой усмирять, – продолжила Лесовиха, – Тогда и счастье в семье будет. А станешь на каждое мужнино слово два своих поперёк вставлять, так и не видать мира в семье, не будет ладу. Да и что скажу-то тебе, Пахом жених не завиден. Любит он горилку, вот его беда. Коли не одумается, то через три года утопнет он в реке. Вот его судьба.

Ахнула Василинка:

– И ничего изменить нельзя?

– Отчего же, всё можно. На то и воля каждому дана. Коли забудет про питьё, всё наладится. А иначе утащит его Кум на дно. Давно уж он на Пахома глаз положил. Давно тот воду баламутит, над Кумом шутки шутит.

– Это кто же, Кум-то?

– Дак Водяной, – ответила Лесовиха, – Слушай-ка меня теперь, дам я тебе всё же траву одну, да только не симтарин-траву, другую. Она тебя от злых чар защитит. Не возьмут тебя ведьмины заклятья. Не бойся её. А что обещала ей – забудь, она тебя на страх взяла, пока не сделан приворот, не имеет она силы над твоими годами и судьбой. Станет она тебя караулить да пугать, а ты не слушай её. Иди, будто не видишь. Ежели она к тебе притронется только, тут же плохо ей сделается, как огнём обожжёт чертовку.

Полезла Лесовиха на печь, и вынула оттуда веточку. Размеру небольшого, с ладошку, сама чёрная, как ночь, а сверху будто жёлтые звёзды рассыпаны. Перевязала она ту траву ленточкой белой, добавила:

– А это тебе от меня подарок особый, за Кузьку. Ленточка эта счастье тебе принесёт семейное.

– Вот держи, – протянула Лесовиха траву Василинке, – Носи её всегда при себе, и никто тебя не спортит, и колдовства не нашлёт. А теперь идём, провожу я тебя до озера. Там мавки гуляют при луне да Кум. Как бы ты ему не приглянулась, а то утянет на дно и поминай потом как звали.

Споро шагали Василинка с Лесовихой по ночному лесу, Лесовиха будто видела во тьме, каждый корешок, каждую кочку переступала, а может так оно и было. А Василинке вручили лешачата свой красный шарик, который они в траве катали – ярко он светил. Василинка спросила у провожатой, что за шарик, мол, такой забавный, да Лесовиха как-то странно глянула на неё и буркнула что-то про огоньки блуждающие да души проклятые. Василинка дальше и расспрашивать не посмела.

Вот и лес закончился, поредели деревья, и вышли Василинка с Лесовихой на луг. За лугом озеро, а дальше и село.

– Мимо озера провожу я тебя, – сказала Лесовиха, – А там уж и село.

– Нельзя мне туда, – с какой-то тоской добавила она.

Но тут же спохватилась, улыбнулась:

– Ну, идём-идём, не мешкай. Нынче ночь лунная, мавки гуляют, да и Кум выходит на бережок погреться и себе невесту новую высмотреть, гляди, не попадись. Ко мне близко держись, по сторонам не глазей. Да шарик-то давай, нельзя его к людям уносить, тут уже светло.

Ночь и правда ясная была, луна на небе застыла крупным спелым яблоком, выставила круглый налитой бок, на котором, казалось, движутся какие-то неведомые тени.

– Вот интересно, живёт ли кто там, на луне? – подумалось Василинке, – А вдруг там тоже хаты стоят, как и у нас, и люди живут настоящие. Вот бы поглядеть на тот мир.

– Василинка! – послышался строгий шёпот, – Сказано же было тебе, не зевай. Чего размечталась?

Василинка ойкнула и бросилась догонять Лесовиху.

Вот уж и камыш показался, блеснуло в просвете озеро, заиграла на нём лёгкая рябь, всплеснула вода, послышался из зарослей девичий смешок.

Лесовиха взяла Василинку за руку и ускорила шаг.

– Здравствуй, Хозяюшка, – послышалось с бережка, – Далёко ли собралась?

Василинка повернула голову и увидела, что у самой воды сидят две девицы, похожие на тех, которых встретила она по дороге в лес. Девушки поднялись на ноги и поплыли к ним по воздуху навстречу, и трава высокая не гнулась под ними, будто туман невесомый клубился над нею, а не ноги ступали.

– А вам какое дело? – строго ответила Лесовиха, – Ступайте себе, отдыхайте.

– А что за девица с тобою?

– Моя это, не троньте, – отрезала Лесовиха.

Но мавки не отступали, так и плыли за ними следом, шушукаясь промеж себя, и похихикивая. Внезапно сбоку зашелестело, закашлялся кто-то густым басом, и тропку им перегородил грузный старик низкого роста, борода его и длинные волосы полны были ракушек и тины, пучеглазый и пятнистый, пахнущий рыбой, одетый в серый балахон, расшитый узорами из речных камушков да ракушек, встал он перед Василинкой и Лесовихой, тяжело дыша. А когда отдышался, произнёс:

– Кто же это, думаю, идёт мимо меня, торопится, а это вон кто, сама Хозяйка! Куда поспешаешь?

– Здорово, Кум, – ответила Лесовиха, – По делу иду, времени нет на разговоры, уж не серчай, батюшко! Как здоровьичко твоё?

– Не жалуемся, – ответил Водяной, оглаживая свою тинистую бороду, оправляя водоросли на плечах, свисающие до земли, словно мантия, – Вчерась вот только спину ломило малость, к непогоде будто. С утреца, наверное, дожжь польёт.

– Всё может быть, – ответила Лесовиха, – Ну, мы пойдём, у меня лешачата дома заждались.

– Да куда же вы торопитесь-то, и так видимся нечасто, посидите с нами, отведайте водорослей отборных, сочных.

– Мы бы рады, Кум, да недосуг. В другой раз уж!

– Ну ты иди, коли, – возразил Водяной, оборачиваясь вокруг Василинки змеёй, – А девица пусть останется. Ты-то, небось, никуда не спешишь, милая?

– Не отвечай ему, – шепнула Лесовиха девушке.

– Чего молчишь, стесняешься меня? Мне нравятся такие скромницы да умницы, – запыхтел Водяной, – Я как раз себе невесту ищу.

– Нешто мало их у тебя? – засмеялась Лесовиха, – Глянь-ко, целый хоровод!

– А что она молчит-то всё у тебя? – ответил вопросом Водяной, словно не слыша возражений Лесовихи.

– Да немая она, – кивнула Лесовиха.

– Вон что, – удивился Водяной, – С дефектом, значит девка-то. А хотя как по мне, так оно напротив даже и лучше так-то. Хоть не станет мне надоедать, как эти трещотки. Голова уж от них болит.

Водяной покосился на мавок, что кружились на берегу и играли в воде, хохоча и плескаясь, и поморщился.

– Ладно, Кум, и правда пора нам! – снова сказала Лесовиха.

– Иди, а девицу оставь!

– Ещё чего, – рассердилась Лесовиха, – А ну, хватит, к нам приставать, не то пожалуюсь Самому!

Водяной заворчал, забубнил, но всё же отошёл прочь с тропки, и Василинка с Лесовихой прошли вперёд. Оглянувшись, Василинка увидела, как Водяной стоит и глядит им вслед белёсыми рыбьими глазами.

– Ох, и испужалась я, – зашептала Василинка, когда они отошли от озера так далеко, что Водяной и мавки не могли их уже услышать, – Спасибо тебе, Оксана!

Лесовиха вздрогнула, а после улыбнулась:

– Уж отвыкла я от имени-то своего, никто меня так не зовёт больше. А то, что проводила, так в том не только моя доброта, но и корысть своя есть. Захотелось мне на мир людей глянуть, на хаты, на сады наши… Я ведь теперь лишь ягодников да лесорубов вижу в лесу.

Лесовиха вздохнула.

– Да и хотела я тебя тоже кой о чём попросить, при Хозяине-то не стала, забранился бы он. Да и в конце-концов хорошо мне с ним, и ребята у нас славные, во всём лесу я хозяйка. Но сердце порой затоскует по песням нашим протяжным, по вечоркам зимним, по матушке с батюшкой. Так я вот что хотела попросить-то тебя, не сходишь ли ты к моим в соседнее село? Не передашь ли весточку от меня? Мол жива-здорова, любит вас и помнит. И вот это передай.

Лесовиха сунула поспешно в руки Василинке мешочек.

– Только сама не заглядывай, это для матушки с тятей. Им передай. Зовут их Николай да Матрёна. Да спроси про Оксану пропавшую, тебе сразу нашу хату укажут. Только передай, чтобы меня не искали, нельзя, лишь к беде это. И мне хуже сделают и себе. А остальное всё можешь рассказать, что видела. А теперь, беги давай, вон село уже!

– Всё передам, не переживай за то! – пообещала Василинка и горячо обняла Лесовиху, – Я вашей доброты вовек не забуду! А может и свидимся ещё когда?

– Всё может быть, только сильно-то на это не надейся. Не положено нам людям показываться без крайней нужды.

Василинка кивнула, и взглянув на Лесовиху в последний раз, махнула ей рукой, и побежала скорее в село, откуда доносился громкий лай собак и игра гармоники – молодёжь всё ещё гуляла, сдержала бабка Микулиха слово, задержала полночь, и оттого нынешняя ночь выдалась длинной, и до рассвета ещё было далёко.

– Вот и славно, – подумала Василинка, – Родители ничего не заметят, подумают, что гуляла с девицами да парубками по селу. Никто и не узнает моего секрета. А ведь где только я не побывала за сегодняшнюю ночь, вот диво, как в сказке, кому расскажи – не поверят!

***

Наутро всё, что случилось с нею этой ночью, казалось Василинке сном, до того неправдоподобным было её приключение. Только тяжёленький мешочек в кармане да веточка, Лесовихой подаренная, говорили о том, что не привиделось Василинке. После того, как родители встали, да позавтракали всей семьёй, отправила мать Василинку на речку бельё полоскать, сама в огород пошла, а отец с братьями в поле ушли работать. Пришла Василинка на реку, поставила на берег корзину с бельём, вошла в воду – хорошо… Золотые блики в реке плещутся, солнце в воде так и играет, вся река оттого золотой кажется. Птицы поют в лесочке. Травы колышутся душистые. Ветерок веет утренний, свежий. Прошлась Василинка по воде, обмочила ноги вдоль бережка, умыла лицо прохладной водицей, улыбнулась красну солнышку, да за работу принялась.

Скоро у Василинки дело спорится, уж половину корзины перестирала, как вдруг из-за кустов вышмыгнули два шерстяных клубка и, скатившись с отвесного бережка в воду, взвизгнули, хрюкнули, и оборотились чертями. Замотали хвостами, затрясли копытцами, и подбежали к удивлённой и испуганной Василинке.

– Хозяйка нас прислала, – запищал один, с рыжей подпалиной на боку.

– Да, хозяйка прислала, – повторил второй.

– Осерчала она на тебя крепко, – продолжил первый, – Куда ж ты пропала вчерась?

– А я передумала, – ответила Василинка, подперев руки в бока.

– Как передумала? – задохся от волнения второй чёртишко, – Хозяйка с нас шкуры спустит, она велела непременно тебя привести!

– А я не пойду, – стала наступать Василинка на чертей, – И бабке Микулихе так и передайте, мол, не придёт Василинка никогда, пущай не ждёт! Не надобны мне её услуги!

– Да как же, – заблеяли жалобно черти, но Василинка замахнулась на них мокрой рубахой и шлёпнула обоих по кудлатым спинам.

Черти скакнули в кусты и тут же скрылись с глаз.

Сердце Василинки готово было выпрыгнуть из груди. Это что же делается, посреди белого дня черти по селу разгуливают и ничего не боятся, неужто теперь они ей покоя не дадут?

Она нащупала в нагрудном кармашке заветную веточку. Лесовиха сказала, что это парамон-трава, растёт она по болотам дальним, людям на глаза нечасто показывается. Силу она великую имеет от дурных людей, от колдовства да порчи. Полюбовалась Василинка на жёлтые звёздочки парамон-травы, отогнала прочь плохие мысли, да принялась снова за работу. Немного времени прошло, как снова в кустах зашуршало, и шагнула на бережок сама бабка Микулиха. Глаза её метали молнии, рот был перекошен от злобы, а платок на голове сбился набок.

– Ах ты, мерзавка, – начала было она, – Да как ты смеешь так поступать со мной – со мной, самой ведьмой! И сама ночью не воротилась и посыльных моих удумала бить! Меня по селу гоняешь, да я…

И тут бабка Микулиха осеклась. Повела носом, принюхалась, насторожилась.

– Чем это пахнет от тебя?

Она вошла прямо в воду, и обошла Василинку кругом.

– Нешто парамон-трава, которую днём с огнём не сыщешь? Признавайся, откедова она у тебя?

– Лесовиха подарила! – с вызовом ответила Василинка, – А в твоих услугах не нуждаюсь я, передумала. А и пускай незамужней останусь, али мне с маменькой да тятенькой плохо живётся? Да и братья рОдные с хаты, чай, не выгонят.

– Лесовиха надоумила, да? – зашипела бабка Микулиха, – Сама бы ты не отступила. Она тебе сказала что-то, верно? А ну говори, что она тебе наболтала!

– И не подумаю!

– Да она нарочно тебе голову запудрила, – залебезила бабка, – Чтобы с толку сбить. А я тебе помочь хочу. Дело ли такой красивой девке незамужней оставаться. Я с тебя чары сниму. Ведь на тебя порчу навели.

– Кто ж это?

– Дак известно дело кто – Маришка! Она сама на Пахома глаз положила, вот и навела на тебя колдовство.

– А может это ты как раз вражду сеешь, а? Чтобы нас поссорить всех. Ну а даже если и порчу наслали, так и пущай женятся, мне всё одно. Не нужны мне женихи за десять годов жизни моей. Какая бы ни была жизнь, да вся моя. Никому не отдам.

– Да я тебя! – наступила на неё ведьма, но тут же, лишь дотронулась до Василинки, отскочила, зашипела как змея, затрясла рукой, а на ладони у неё след красный остался, как от ожога будто.

– Ну погоди, дрянная девка, доберусь я до тебя! – потрясла она кулаком, и прыгнула в кусты.

***

Минуло несколько дней, и собралась Василинка в соседнее село, родителей Оксаниных разыскать, да привет от дочери передать. А чтобы свои родители ничего не проведали, сказалась она им, будто по ягоды в лес отправилась. Встала с утра пораньше, взяла корзинку, проверила мешочек за пазухой – на месте ли, и по ранней росе тронулась в путь. Нескоро, но дошла она до соседнего села. Стала расспрашивать, где де живут такие-то люди. Указали ей на хату. Постучала она в дверь, и отворила ей женщина. Как увидела её Василинка, так сразу поняла, что не ошиблась она – точь в точь та женщина была, как Оксана, только годами постарше.

Как услышала она, почто Василинка пожаловала, так расплакалась, да руками всплеснула, Василинку в хату скорее повела. А там и отец Оксанин. Усадили они Василинку за стол, стали расспрашивать, да переспрашивать, по сто раз им Василинка всё пересказала, поведала, и какая Оксана красивая, и что хатка у них добрая, и что ребятишки, внучата стало быть их, все крепенькие да ладные. Вздыхали родители да плакали, а после сказали:

– Не о такой судьбе для дочери милой мы, конечно, мечтали, да видно доля её такова. Главное, что всё хорошо у неё. Что жива-здорова. Тяжко знать, что не свидимся мы, да всё же легче, чем до того, когда думали мы, что померла она давно. Да и кто знает, поди, и свидимся когда-нибудь.

Тут дверь в хату отворилась, и вошёл хлопец. Лицо умыл, рушником утёрся, припал к кувшину с колодезной водой.

– Сынок с поля пришёл, – сказала мать, – Сыночек, иди-ка сюда, весть-то какую нам принесла эта милая дивчина!

Прошёл хлопец в горницу и застыл, как вкопанный. Глядит на Василинку и глаз отвести не может, словно остолбенел будто. И Василинка на него глядит, припоминает. Видела она этого хлопца на гуляньях, бывал он у них в селе, да всё на неё заглядывался.

– Только что проку, – усмехнулась про себя Василинка, – Все они глядят да улыбаются. А как замуж звать, так никто не зовёт. Ну их!

– Что ж ты, сынок, – спрашивает мать, – Как язык проглотил. Поздоровайся с Василинкой да послушай что она нам рассказала. Расскажи ещё раз, милая!

Присел хлопец за стол, а Василинка в который раз рассказ повела. Всё как есть поведала. Заплакал парень, утёр слёзы, видно было, как тяжело ему, и в то же время радостно было услышать весточку про сестрицу родимую.

– Ну что ж, пора мне, – сказала наконец Василинка, – Уж обед скоро, а я родителям соврала, что в лес по ягоды пошла. Пришлось мне их обмануть иначе не отпустили бы меня, не поверили в такое.

– Доченька, ты приходи к нам ещё, хорошо? – засуетилась женщина.

И отец тоже закивал, обняли они Василинку, как родную, крепко-крепко, а после отец и сказал:

– Ты бы, Дмитро, проводил гостью-то, через лес ей идти, мало ли чего, да наберите ягод по дороге, чтобы не попало ей дома.

– Как дойдёте до берёзовой поляны, там ягод всегда полно, скоро наберёте, – подсказала мать, – Ну до свидания, милая моя, спасибо тебе за добрую весть!

Проводил Дмитро Василинку до опушки леса, до её села почти, ягод набрали на поляне, про которую мать сказала, да и расстались.

Потекло времечко. Вот и лето пробежало. Дмитро несколько раз в их село на гулянья приходил, да однажды и признался Василинке, что давно уж полюбилась она ему, только он сказать не смел, оттого, что за душой ничего не имел, а теперь подкопил он и на свадьбу и на житьё по первой. Ничего не ответила ему Василинка, а у самой сердечко, как птичка затрепетало в груди.

А как снег лёг на Покрова, приехали в Василинкин дом сваты. Радости-то было! Зимой и свадьбу сыграли. Всем селом гуляли. Бабка Микулиха всё крутилась около, спортить пыталась молодых, да ничего у ей не вышло. Берегла Василинку да Дмитро парамон-трава. А по весне сгинула где-то бабка Микулиха. Никто не знал, куда она подевалась, и только Василинка помнила про слова Лесовика. Да уж не до того ей было, некогда про ведьму думать, другая забота у ней появилась – зародилась под сердцем новая жизнь.

Пахом на Маришке женился, да только пить не бросил, и через два года утонул, на Ивана Купалу аккурат. Утащил его Кум на дно за злые слова, да насмешку. Только люди того не знали, говорили, что горилки опился да и утоп.

Может то и сказка, а может и вправду было, кто знает. Много сёл на Украине, много чудес в них происходит. А вы верите в сказку?

Альбом мёртвых

Егор возвращался домой с работы привычной дорогой, дворами старых кирпичных пятиэтажек, утопавших в зелени и наполненных детским визгом и смехом.

Лето стояло в самом разгаре, и детвора почти круглосуточно носилась на улице, гоняя на самокатах и великах, играя в прятки и догонялки, качаясь на качелях, и играя в футбол. Зацвела липа, и сладкий медовый аромат плыл над городом, успокаивая и радуя душу. Проходя мимо мусорных баков, взгляд Егора внезапно зацепился за что-то. Он повернул голову и увидел валяющийся на земле альбом. Это был старинный альбом, в кожаном чёрном переплёте, с затейливой металлической резьбой в уголках, и круглой резной бляшкой в центре, закрытый на небольшой замочек, вроде такого, каким бабка Егора запирала в деревне дом, когда уходила куда-то надолго, навесной замок, только в данном случае совсем маленький.

– Та-а-ак, – протянул Егорка и завернул к мусорке, – Тут должно быть что-то интересное.

Егор работал в антикварном магазине и с ума сходил по всяким старинным штуковинам. Он тяготел ко всему древнему с детства, хотел поступить на археолога или хотя бы историка, но не удалось, и его забрали в армию. Вернувшись со службы, он не изменил своей мечте и поступил на заочную форму обучения, устроившись работать в антикварный магазинчик, чтобы поскорее начать приобщаться к любимому делу.

Егор поднял альбом с земли, тот оказался довольно увесистым и оттягивал руки. Попытавшись открыть замок, и поняв, что это тщетно, Егор взял альбом под мышку и зашагал к дому ещё быстрее, в предвкушении приятного вечера за просмотром старинных фотографий.

– А вдруг среди снимков есть настоящие жемчужины? Да и сам по себе альбом уже раритет и ценность. Кто только додумался вот так равнодушно вынести его на мусорку? Отнесу его в магазин, может даже хозяин что-то даст за него, но только потом. Сначала я как следует его изучу. Сдаётся мне, что ему немало лет, может даже больше, чем я предполагаю.

Наскоро поужинав, и приняв душ, Егор уселся на диване с лупой в руках. Для начала он как следует рассмотрел переплёт и искусную работу ковки уголков и бляшки. Затем попытался открыть замочек, он нажимал на него с разных сторон, тянул, тряс, крутил, но тот ни в какую не поддавался. Егор достал с полки тонкое шило и, просунув его в отверстие, покрутил – никаких изменений.

– Чёртов замок, – выругался Егорка и слегка прихлопнул по круглому металлическому узору в центре альбома. Раздался щелчок и замочек открылся.

– Тьфу ты, – подивился парень и, аккуратно вынув замок из дужек, открыл альбом. Это удалось ему не сразу, поскольку тот, видимо, давно не смотрели, страницы были слипшиеся и пахли пылью и чем-то ещё непонятным, вроде того, когда в храме кадят ладаном. На первой, жёлтой от старости странице, Егор увидел капли воска, застывшие, словно янтарь. Аккуратно, страницу за страницей, переворачивал Егорка альбом и, внимательно глядя сквозь лупу, изучал потрескавшиеся местами фотографии.

На снимках изображены были разные люди, группами и в одиночку, взрослые и дети. Менялись лица и костюмы, менялась обстановка, но что-то было в этих снимках общее, нечто, что объединяло их. Егор поначалу не мог уловить что. Нечто тревожное и волнующее, настораживающее и отталкивающее. Егор рассматривал и рассматривал лица и наконец до него дошло. Страшная догадка прокатилась холодным потом по его спине. И как же он сразу-то этого не сообразил? А ещё изучал историю. Это были фото Post-mortem. На каждом из снимков был мертвец.

Вот группа людей, по всему похоже, что семья, глава семейства стоит позади во фраке и длинноносых ботинках, с пышными усами и в пенсне, а на стульях сидят женщины. Двое совсем молоденьких, вероятно дочери этого мужчины, а одна старше, видимо жена. Она держит на руках младенца. Вполне себе милый снимок семейства, если бы не одно но. Одна из девушек сидит с закрытыми глазами и если присмотреться, то видна еле заметная тонкая верёвка, придерживающая её тело в прямом положении. Девушка мертва.

На следующем снимке в прекрасной колыбели лежит грудной ребёнок, вокруг рассыпаны цветы и облака кружев. Кажется, что малыш сладко спит, но стоит приглядеться и можно будет увидеть, что оттенок кожи слишком бледен, а круги вокруг запавших глаз чересчур темны. Младенец не спит, он мёртв.

На другой фотографии юная женщина в элегантном полосатом платье стоит, положив руку на плечо супруга, сидящего на стуле рядом с нею. Мужчина одет в военную форму. Молодая семья, недавно связавшая себя узами брака, у которой впереди всё только самое лучшее – любовь, рождение детей, приятные вечера у камина. Однако внимательный взгляд подскажет вам, что ничего этого уже не случится, ведь мужчина мёртв.

– Post-mortem photography, – бормотал Егор себе под нос, разглядывая снимки, – Посмертные фото. Середина или конец девятнадцатого века. Я же говорил – раритет. Обязательно отнесу альбом в магазин, найдутся коллекционеры, которые могут дать хорошую цену за каждый из таких снимков, а тут целый альбом.

Парень поднялся с дивана и потянулся.

– Ого, уже почти десять часов, а я и не заметил, как время пролетело! Пора спать. Завтра ещё поизучаю эту находку. И кто только выбросил такую ценность? Надо же, а.

И положив альбом на полку Егор отправился в кровать.

***

Следующий день выдался суетным и нервным. На работе, в магазинчике, хозяину срочно понадобилась шкатулка, на которую нашёлся покупатель, увидевший её на сайте магазина, а Егор никак не мог её найти. Тогда хозяин приехал сам и принялся за поиски, но они не увенчались успехом. Роман Михайлович рвал и метал, бегая между полок в бешенстве, и оттого задел одну из них, и уронил фарфоровую статуэтку японской гейши, та, упав на пол, разлетелась на мелкие осколки. Роман Михайлович взвыл и, схватившись за голову, страшным шёпотом велел Егору всё убрать, а затем выбежал прочь из магазинчика.

Ближе к вечеру позвонила мама и сообщила, что бабушка захворала что-то.

– Забеги к нам, сынок, – попросила мать, – В аптеку бы сбегать, а то я боюсь оставлять её надолго одну. Мало ли что.

– Конечно, мам, – пообещал Егор, и сразу же после работы сел на трамвай, и отправился к матери и бабушке.

У бабушки случился очередной приступ астмы, и сейчас она лежала ослабевшая в своей постели. Но внуку очень обрадовалась и попросила попить с нею чаю с вареньем, которое они с матерью варили прошлым летом из крыжовника на даче. Конечно же, больной бабушке отказать было нельзя, и Егор не только попил чаю, но и съел несколько котлет и тарелку супа, чем весьма порадовал бабушку, которые, как известно, всегда считают, что внучата мало едят и что они очень худенькие, сколько бы лет этим самым внучатам уже не было. Мать вернулась из аптеки и Егор, попрощавшись, поехал домой. В тот день было не до альбома. Егор принял душ и лёг спать.

В такой-же суете пробежали ещё два дня, и вот, наконец, в очередной вечер, Егор снова взял в руки альбом. Хитрый замочек он открыл без труда, ведь теперь он знал его секрет. Усевшись под абажуром и вооружившись лупой, Егорка приступил к неторопливому изучению снимков. И тут вдруг лупа в его руке дрогнула.

Он отвёл взгляд от альбома и посмотрел в окно. Затем снова взглянул на снимок. Положил альбом на стол, встал, прошёлся по комнате, потёр пальцами глаза, выглянул в окно, затем вернулся к дивану, сел, снова взглянул на снимок и холодный пот прошиб его. Он не ошибся. На снимке семьи с первой страницы, где одна из дочерей была мертва, были изменения.

– Но этого просто не может быть! – прошептал Егор и снова склонился над фото.

Покойница открыла глаза и улыбалась, глядя прямо на него.

Егор вытер со лба пот и выдохнул:

– Да ну, ерунда, всему есть рациональное объяснение, что я как бабка старая развожу тут мистику, – подумал он про себя, – Наверняка в тот вечер, когда я впервые смотрел снимки, я попросту не разглядел это фото как следует, и не было на нём вовсе никакой покойницы. И глаза у девушки, соответственно, были открыты с самого начала. Вот и всё.

– Да, но что же этот снимок делает в таком случае среди остальных? – вкрадчиво прошептал внутренний голос, – Ведь на остальных-то фото присутствуют мёртвые!

– А может и не на всех? – вслух ответил Егор и продолжил, – Снимков всего около двадцати. Я в тот вечер был уставший, рассматривал наспех, и опять же фото старые, и я мог что-то не доглядеть. Да и сегодня, кстати говоря, уже пора спать, так что оставим эту затею до выходных.

В субботу после футбольных баталий с друзьями, Егор вспомнил про свой альбом. Вечером, заказав себе пиццу и напитки, парень уселся поудобнее под абажуром, в предвкушении от предстоящего вечера. На первой странице альбома мёртвых, как он его окрестил, всё было по-прежнему: та же семья из пятерых человек, отец, мать, две дочери и младенец на руках.

– Хм, – подумал Егор, – А может тут как раз-таки младенец умерший?

Но нет, изучив младенца через лупу, парень понял, что тот совершенно нормальный, обычный младенец.

– Ну что ж, поехали дальше, – сказал он и перевернул страницу альбома.

Там было всё, как и в предыдущий раз, мать на руках с усопшей дочерью, в окружении вазонов с цветами и статуэток.

– Всё-таки это какое-то особое извращение, – подумал Егор, – Фотографировать покойников. Никогда не понимал, что бы там не говорили – мол, на память, для утешения и тд. Да какое тут может быть утешение? Разглядывать бесконечное число раз безжизненное тело своего близкого человека, некогда говорившего, смеявшегося, плачущего, мечтающего о чём-то, а сейчас лежащего в объятиях смерти, и раз за разом переживать эту боль? Не легче ли отпустить, хранить светлую память, а не заниматься подобным мазохизмом? В конце-концов, это издевательство и неуважение по отношению к телу усопшего.

Но, как бы то ни было, мода такая некогда существовала, и Егор, поморщившись внутренне, перевернул страницу. Он видел много подобных фото, когда они проходили историю 19 века, и бесспорно в их созерцании было мало приятного, но именно фотографии в этом альбоме отчего-то вызывали непонятное и едва уловимое ощущение страха, некоего присутствия кого-то в этой комнате помимо тебя. Егор листал страницу за страницей, но вдруг рука его замерла, и он нахмурился, медленно перевернув назад уже просмотренную было страницу. Егор замер. Снова. Ситуация повторялась снова.

Но на этот раз Егор отчётливо помнил, что молодой мужчина, запечатлённый на этом снимке, был мёртв. В прошлый раз он особо тщательно рассматривал его, потому что через лупу увидел в расстёгнутом вороте рубашки полосу на шее. Медики называют её странгуляционной бороздой. Этот мужчина по всей видимости покончил с собой. Глаза его были закрыты в тот день, когда Егор увидел фото впервые, но сейчас… Он сидел совершенно прямо в непринуждённой позе и, глядя на Егора, широко улыбался. Егор захлопнул альбом и убрал его в шкаф, а затем закрыл плотно дверцу. Гнетущее чувство тревоги охватило его, страх липкими щупальцами прополз по спине и коснулся шеи, всё внутри похолодело.

– Не может такого быть, – бормотал Егор, – Так не бывает.

Лёжа в постели, Егор долго не мог уснуть, он ворочался с боку на бок, и всё думал об этом альбоме. Кому он принадлежал? Кто был фотограф, сделавший эти фотографии? Это был один человек или же в альбоме собраны работы разных мастеров? И для чего эти снимки собрали вместе? Кто это сделал? Вопросов было больше, чем ответов и в конце-концов Егор забылся тяжёлым сном.

Он проснулся от невыносимой духоты жаркой июльской ночи, обливаясь потом. Воздух был спёртый и удушливый, несмотря на раскрытую настежь дверь балкона. Темнота, заполнившая комнату, была какой-то особенно чёрной и непроглядной, будто всё пространство вокруг залили густыми чернилами.

– Летние ночи не бывают такими, – подумал Егор, – И что с фонарём у подъезда? Неужели неисправен?

Он повернулся на другой бок и попытался заснуть, но тут услышал странный звук. Словно кто-то тихо отворял дверцу шкафа.

Егор приоткрыл глаза и уставился в темноту, но сколько он не таращил глаза, ничего не было видно. Звук тем временем усилился, теперь это уже был явный скрип. С таким скрипом точно открывалась дверца его старого шкафа, который остался от бывших хозяев. Звук смолк. Внезапно Егор услышал чьи-то лёгкие шаги, скорее даже не услышал, а почувствовал нутром, как зверь чует присутствие охотника рядом, ещё не видя его. Движение воздуха остановилось у изголовья его кровати и замерло. Тошнотворный сладковатый запах смешанный с тем, какой бывает в старых сундуках – смесь нафталина и древнего тряпья, ударил Егору в нос. К горлу подкатил комок. Егор боялся даже дышать. Кто-то незримо стоял рядом. Просто стоял. Но оттого, что его не было видно, ужас становился просто невыносимым. Сердце парня готово было выпрыгнуть из груди. Внезапно некто склонился над его лицом и Егор услышал шёпот:

– Ты-ы-ы….

Дальше Егор не смог разобрать, так как шёпот стал похож на звук сыплющегося песка. Нервы не выдержали, и заорав во всю глотку, Егор подскочил и бросился к выключателю. С размаху ударив по нему ладонью, и надеясь только, что он правильно рассчитал место его нахождения, Егор глубоко вдохнул и зажмурился от яркого света, заполнившего комнату. В комнате было пусто. Никого. Только приоткрытая дверца шкафа говорила о том, что ему не почудилось. Егор наскоро натянул шорты и футболку и, взяв ключи, вышел из квартиры.

До самого рассвета, которые летом к счастью ранние, он просидел у подъезда на скамейке, не решаясь вернуться в квартиру.

– Сегодня же отнесу этот альбом в лавку, – решил он, – Иначе так и с ума сойти недолго.

Когда рассвело, Егор поднялся к себе, опасливо вошёл в квартиру и огляделся. Всё было тихо и спокойно. Он прошёл в комнату и скинул с себя одежду, намереваясь принять душ и переодеться. Взгляд его упал на стол. Там, поверх оставленных с вечера баночек из-под напитков, и коробки от пиццы, фантиков от конфет, и упаковки от наггетсов, лежал альбом, раскрытый на фотографии с женщиной, сидевшей в кресле, рядом с которым стоял муж. Егор осторожно подошёл ближе – глаза женщины были открыты и взгляд её словно смотрел сквозь грань бумаги прямо на него.

Помотав головой и, бросившись к столу, Егор одним движением захлопнул альбом и вынес его к порогу в прихожую. Затем, забыв про душ, быстро переоделся и побежал на работу, захватив с собою альбом мёртвых. Тишина накрыла квартиру, прерываемая лишь смехом детворы, доносившимся с улицы в открытое окно да шумом редких машин. Лёгкий ветерок влетел в окно, качнул шторы, пробежался по комнате, разворошил фантики на столе, замер у стены. В зеркале, висевшем у входа в полутьме прихожей, промелькнула вдруг тёмная тень, словно там, по ту сторону зазеркалья неспешно прошла дама в пышном платье.

***

Роман Михайлович подошёл в антикварную лавку после обеда. Когда женщина, выбирающая себе брошь уже в течении часа, наконец определилась с выбором и ушла довольная с покупкой, Егор достал из-под прилавка альбом с фотографиями и подозвал хозяина.

– Роман Михайлович, я тут вам кое-что показать хотел.

– Ага, сейчас иду, что там, Егор? – мужчина подошёл к прилавку и взглянул на альбом, лежащий перед Егором.

– Хм, интересно, – пробормотал Роман Михайлович, – Ну-ка, ну-ка, ого, фотографии направления post mortem. Где ты его взял, Егор?

Узнав, что альбом нашёлся на мусорке, Роман Михайлович, как истинный знаток и ценитель антиквариата, взвизгнул от негодования:

– Как же так? Ведь это же… Это же история!

– Ну и материальная ценность, конечно тоже, – добавил он. Всё-таки Роман Михайлович был ещё и бизнесменом, – Ты хочешь узнать какую стоимость могут иметь эти фото?

– Ага, – кивнул Егор.

– Послушай, я пойду к себе и рассмотрю фотографии как следует, – сказал хозяин, – А потом всё обсудим.

– Договорились, – ответил Егор и поспешил к новому посетителю магазинчика.

Прошёл час, хозяин всё ещё не выходил из своего кабинета, посетителей больше не было, и Егор погрузился в свои мысли.

– Хорошо, что я избавился от альбома. Теперь всё пройдёт. Что-то странное стало происходить в жизни с появлением этих фото. Похоже я просто устал. Мерещится всякое. Да ещё жара стоит вторую неделю. Хоть бы дождичек что ли пролился.

Егор выглянул в окно. На небе и правда собирались полупрозрачные, серенькие тучки, довольно хлипкие для настоящего, хорошего ливня, но может хоть что-то да прольётся из них. Хлопнула дверь кабинета.

– Егор, – голос хозяина был взбудоражен, – Ты хоть знаешь чьи это фото?

– Н-нет, – не понял Егор, – А чьи?

– Костровского!

– Того самого Костровского? Известного фотографа, жившего в Москве в конце 19 и начале 20 века?

– Так точно. На каждом фото внизу, в правом уголке есть его особая метка – буква «К» в треугольнике. Его личность окружена была множеством тайн. У него был единственный сын, не знаю выжил ли он во время революции, если да, то у Костровского должны быть внуки, правнуки.

Сам он умер, кстати, при весьма загадочных обстоятельствах. Тело нашли в его фотомастерской, где он проявлял снимки, экспертиза показала, что смерть наступила около месяца назад. Но это было просто невозможно, ведь жена видела его тем самым утром ещё живым и вообще весь этот месяц он, как обычно, жил в кругу семьи. В общем, там тёмное какое-то было дело. А альбом… Возможно, что кто-то из правнуков, разбирая вещи, нашёл его. Но почему они не продали его? Ведь должны же понимать, что альбом представляет собою ценность. А деньги никому не лишние. Может быть, они просто случайно выбросили его?

– А может и не случайно, – протянул Егор.

– Как это? – не понял Роман Михайлович.

– Да я так, – отмахнулся Егор, не желая рассказывать о своих ночных ощущениях. Ну не может же он и в самом деле сказать:

– Вы знаете, мертвецы на фото оживают, а так ничего особенного. Пустяк.

Роман Михайлович бережно положил альбом в большой бумажный пакет и сказал Егору:

– Завтра я наведаюсь в гости к моему старому приятелю, знатоку по посмертным фото, он нам скажет точную стоимость этих снимков и мы решим, что делать дальше. Я думаю, что мы сорвём на этом деле куш. Коллекционеры готовы будут отдать за снимки хорошие деньги. Если ты согласен, то я возьму себе ну, допустим, 30 процентов за работу и реализацию, а остальные 70 твои. Идёт?

– Идёт, – кивнул Егор.

Рабочий день подошёл к концу, и, закрыв лавку, Егор направился к матери, нужно было проведать бабушку, да и поужинать можно у них, лень было готовить, если честно. Тучи на небе потемнели и приобрели свинцовый оттенок, потянуло свежим ветерком, в воздухе запахло дождём, низко летали стрижи и тревожно вскрикивали, как перед бурей.

– Неужели всё-таки будет дождь? – с надеждой думал Егор, поглядывая на небо и предвкушая желанную прохладу.

Мать и бабушка встретили его радостно, бабушка уже чувствовала себя намного лучше, и принялась за свой любимый разговор:

– Димка-то из соседнего подъезда женился на прошлой неделе.

Она многозначительно посмотрела на внука и продолжила:

– А у Андрея со второго этажа уж вторая дочка родилась.

Понимая, куда клонит бабушка, Егор опередил её вопрос:

– Бабуля, не на ком мне пока женится.

– Быт-тюшки, – всплеснула бабка, – Не на ком ему! А хоть бы вон на Наташке с восьмого этажа. Гляди какая девка, да вон, вон она как раз идёт-то, гляди!

Бабушка подтолкнула Егора к окошку – по тротуару и правда шла Наташка. Соседка с восьмого этажа. Она училась на три года младше Егора в той же школе.

– Ну, чем нехороша? – из-за спины спросила бабушка.

– Хороша-хороша, бабуль, – согласился Егор, – Я подумаю.

– То-то же, да поскорее думай, а то сидишь там в своей лавке, куда небось одни старухи заходят, вроде меня, девок-то и не видишь, дак где тебе, конешна, жену найти.

Егор засмеялся – бабушке явно полегчало, коль снова завела разговоры про женитьбу.

– Мам, я пойду, кажется дождь намечается, надо успеть добраться.

– Так оставался бы у нас, чай не гоним, – ответила мать.

– Не, домой хочу, – ответил Егор, – Ну пока!

Он расцеловал обеих женщин и ушёл.

Дома всё было тихо и спокойно, никаких намёков на потустороннее. Егор осторожно прошёлся по квартире, включил везде свет, осмотрелся – тишина и порядок. Он принял душ и убрал комнату, где до сих пор на столе лежали банки и коробка из-под пиццы. Вынеся мусор, Егор достал с полки книгу и начал читать. За окном громыхнуло.

– Дождь! Наконец-то, – обрадовался Егор.

Он вышел на балкон и вдохнул воздух с запахом влаги и приближающейся грозы. Над домами вдалеке сверкнула молния, озарив вечернее небо, вторая, третья. Раздались раскаты грома, сотрясая землю. Первые крупные капли дождя тяжело упали на стекло. Егор выставил голову наружу, блаженно подставляя лицо холодным каплям. Всё сильнее и сильнее, всё громче и громче стучали они по стеклу, шуршали, падая на листья деревьев, растущих во дворе. Совсем потемнело. Яркие молнии рассвечивали небо огненными всполохами. Разворачивалась хорошая гроза.

Егор прикрыл окно на балконе и вошёл в квартиру.

– Сегодня спаться будет отлично, – потянулся он сладко и, зевнув, отправился в кровать, – За две ночи надо отоспаться.

Перед сном, по заведённой привычке, Егор обошёл квартиру, проверяя везде ли потушен свет, не остался ли включённым газ на плите и заперта ли входная дверь. Когда он потянулся к замку, ему вдруг показалось на миг, что в зеркале промелькнуло что-то тёмное. Он встал напротив зеркала и вгляделся – ничего.

– Показалось, наверное, – решил Егор, – От недосыпа.

Уснул он мгновенно, едва лишь лёг на подушку. За окном бушевала стихия, но это нисколько не мешало ему крепко спать. Он не видел, как очередная белая вспышка молнии озарила невысокую тёмную фигуру, стоявшую в его комнате у стола и глядящего на него. Это был ребёнок. Гроза бушевала, небо, казалось, разрывалось от множества молний, без передышки вспыхивающих в черноте ночи, земля сотрясалась и дрожала, деревья жалобно стонали и гнулись под натиском стихии.

Егор внезапно проснулся и сел в постели, ничего не понимая. Немного оклемавшись, он увидел, что творится за окном и, поднявшись с постели, закрыл плотно дверь на балкон, и зашторил шторы. В комнате стало совсем темно. И в этой темноте Егор вдруг ясно увидел силуэт в углу, от которого исходило слабое фосфорическое свечение, весьма небольшое, но достаточное для того, чтобы в такую тёмную ночь разглядеть это нечто.

Парень попятился назад, и уткнулся спиной в балконную дверь, не оборачиваясь, он судорожно пытался нащупать ручку, но никак не мог её найти, а силуэт стал вдруг медленно приближаться. Когда он вышел на середину комнаты, очередная вспышка молнии пронзила небо с ужасающим грохотом и на мгновение осветила комнату, прорвавшись даже сквозь плотные шторы. В этот миг Егор успел разглядеть того, кто приближался к нему. Это был ребёнок. Но какой…. Вздувшееся синее лицо, с багровыми пятнами на щеках и шее, глаза, выкатившиеся из орбит, словно их выдавили изнутри, язык, не умещающийся во рту, и потому вывалившийся наружу, и слизь, стекающая с него на грудь. Тело ребёнка, облачённое в рваную грязную хламиду, прикрывающую раздутый живот, было также покрыто пятнами и вздувшимися пузырями, местами кожа уже отслоилась и свисала лохмотьями, смрад исходил от призрака…

Егор дико закричал и, опустившись на пол, закрыл лицо руками.

– Аб… Мы… Шы…., – зашамкало возле уха, зачавкало, забулькало неразборчиво, словно призрак силился сказать что-то, но не мог.

С огромным усилием воли Егор оторвал руки от лица, и взглянул на то, что стояло сейчас перед ним – вздувшееся лицо с болтающимся опухшим языком нависло над ним и пыталось вымолвить какие-то слова. Живот, похожий на барабан, лопнул от напряжения, и из него потекла вонючая мутная жижа и посыпались опарыши, несметное количество которых кишело внутри тела.

Егор вскочил на ноги и бросился прочь из комнаты. Он вбежал в ванную, включил свет и запер дверь. Повернул краник и опустил голову под ледяную струю воды. Простояв так несколько секунд, он, не закрывая воду, сел на пол и долго сидел, глядя перед собой в никуда. Из коридора доносился вой и поскрёбывания в дверь. Когда в щель под дверью проникла полоска света, Егор решился выйти из ванной. Он вооружился шваброй, стоявшей в углу, и прошёл в комнату. Там всё было тихо и не было и намёка на то, что ночью здесь мог быть призрак.

– Что происходит со мной? – устало подумал Егор, – Может я схожу с ума? Но ведь, наверное, с ума не сходят вот так резко? Или всё же сходят? Надо обратиться к специалисту, иначе дойдёт до того, что однажды я сигану в окно от этих ночных посетителей.

В тот же день Егор, не сказав никому не слова о том, что с ним творится, записался на приём в частную клинику к психиатру, чтобы всё обсудить. После работы парень сразу же отправился к врачу. Седовласый мужчина обнадёжил его своим умным видом, и сразу же внушил доверие.

– Я слушаю вас, Егор, – обратился он к посетителю, усадив того в удобное мягкое кресло, – Что привело вас ко мне?

– Я вижу покойников, – безо всяких переходов и подготовки выпалил Егор.

И, сбиваясь, поведал врачу о том, что происходило в его жизни в последнюю неделю.

– Я не могу так больше, я не спал толком две ночи. Боюсь, что если снова увижу их, то выйду в окно. Это ужасно, видели бы этого ребёнка! Я не знаю… Это был какой-то полусгнивший труп. Одно дело видеть такое в фильмах ужасов и совсем другое наяву!

– Я верю вам и отлично вас понимаю, – успокоил Егора врач, – Это галлюцинации. Вы воспринимаете их, как вполне реальное явление. Сейчас мы проведём тест, а затем я назначу вам обследования, чтобы исключить наличие опухоли в головном мозге, которая может давать подобное явление. А пока я пропишу вам мягкое успокоительное средство. Вполне возможно, что вы переутомились, и организм испытывает длительный стресс.

Вечером, приняв лекарство, Егор лёг в постель, не погасив свет в прихожей, так, чтобы комната была освещена. Ночь прошла спокойно и парень проснулся бодрым и полным сил.

– Отлично! – радовался он, – Похоже я, и вправду, слишком впечатлился этим альбомом, хотя странно, конечно, ведь никакого страха перед покойниками я раньше у себя не наблюдал. Ну да ладно, главное, что эта ерунда отступила.

В самом благоприятном расположении духа Егор отправился на работу.

А там уже поджидал его в нетерпении хозяин антикварной лавки Роман Михайлович.

– Ну где ты так долго? – встретил он Егора на пороге.

– Как долго? – удивился парень, – До открытия магазина ещё пол часа!

– Да, прости, ты прав, я тут просто новости принёс, – Роман Михайлович чуть остыл, – Слушай, я поговорил со специалистами, эти снимки стоят огромных денег. Мне даже подсказали номер телефона одного коллекционера, который просто помешан на этих post mortem. Так вот, я встречался с ним и он готов после экспертизы выложить крупную сумму!

Роман Михайлович назвал сумму и Егор присвистнул. На такие деньги он сможет купить новую квартиру и открыть собственное дело, а старую квартиру продаст и купит себе крутую тачку. От этих мыслей у Егора пошла кругом голова. Вот это удача! Ради такого можно было и визиты трупов потерпеть, тем более всё уже закончилось. Рабочий день прошёл более, чем отлично. Егора не покидала мысль о предстоящих крупных переменах в его жизни.

За час до закрытия позвонил Макар, школьный приятель Егора:

– Привет! Какие планы на выходные? Никаких? Отлично! Значит едешь с нами на рыбалку. Чисто мужская компания. Как в клубе у Гены Букина – «Без баб»!

И Макар громко заржал в трубку.

– В общем, договорились! Я заеду за тобой в восемь, не дрыхни долго.

Остальная часть рабочей недели прошла спокойно. Ночами Егор спал, предварительно приняв лекарство, назначенное психиатром, а также прошёл обследования. К счастью, с его физическим здоровьем всё было в порядке, никаких опухолей или ещё чего такого обнаружено не было.

***

В субботу Егор проснулся рано, и в ожидании звонка от Макара, принялся собирать вещи. За окном была прекрасная летняя погода, звонкими голосами заливались птицы, две хозяйки выбивали ковры во дворе, на корте подростки уже гоняли мяч. Егор вышел на балкон и потянулся – хорошо-то как! А скоро станет и ещё лучше. Вот когда можно будет жениться.

– Наташка и правда ничего, – вспомнил он про соседку, – Надо будет попробовать к ней подкатить.

В дверь позвонили. Егор открыл. На пороге стоял Макар, довольный, как слон.

– Готов, надеюсь? – спросил он, улыбаясь во весь рот, – Давай пошустрее, там пацаны на двух машинах. Сейчас приедем, рыбки наловим, ушицы замутим, м-м-м-м!

Макар блаженно прикрыл глаза.

– Слушай, я сейчас, – ответил Егор, – Только окно прикрою на кухне на всякий пожарный, мало ли, вон какая гроза недавно была, так внезапно началась, так что лучше перестраховаться.

– Ага, давай, – ответил Макар, – Я тут постою, даже разуваться не буду.

Когда Егор через мгновение вернулся из кухни в прихожую, то застыл на месте в каком-то нехорошем предчувствии. Макар стоял, глядя в одну точку куда-то в комнате, которая хорошо просматривалась от входной двери, и лицо его выражало смесь ужаса и недоумения.

– Макар, эй, ты чего там увидел? – спросил Егор, меньше всего желая услышать сейчас ответ.

Друг перевёл взгляд на Егора и, тряхнув головой, весело рассмеялся:

– Ну надо же а, вроде я не пил уже две недели и такое мерещится! Представляешь, показалось сейчас, что в окно какая-то девка заглядывает с длинными волосами! Прям вот ладони приложила к стеклу, словно рассмотреть что-то пытается, и глядит в квартиру. И лицо какое-то серое, неживое будто. Нет, ну ты прикинь, а? Какая девка может быть, у тебя ж четвёртый этаж!

И Макар захохотал в голос.

– А чего ты так побледнел-то? – спросил он, глядя на Егора, – Всё в порядке?

– Да, – спохватился Егор, – Всё отлично. Поехали скорее. Ребята, наверное, уже заждались там.

Шумная компания на двух машинах подъехала к живописному лесному озеру часам к десяти утра. Солнечные блики играли в ярко-зелёной листве, и прыгали зайчиками по траве и водной глади, ослепляя глаза. С ветки на ветку порхали птицы, щебеча и чирикая. Со стороны озера тянуло прохладой и свежестью, такой приятной в это жаркое летнее утро. Егор с друзьями поставили палатку, так как собирались оставаться здесь с ночёвкой до завтрашнего вечера, наметили место для будущего костра, подкопав вокруг небольшой земляной вал, вынесли из машины снасти и коробку с продуктами, гитару, на которой виртуозно играл Санёк.

– Вечер обещает быть томным, – подмигнул остальным Артём и все засмеялись.

Спустя некоторое время парни уже разошлись по берегу огромного озера, похожего на маленькое море, и устроились на расстоянии друг от друга с удочками в руках. Утихли смешки и разговоры, наступила тишина. Но не полная, а та особая, природная, тишина, когда все звуки – шорох ветра в листве, всплеск воды, пение птиц – играют фоном, который перестаёшь замечать, и тогда, тебя накрывает такое умиротворение, что забываешь обо всём, лишь хочется сидеть вот так вечно, слиться с природой и молчать, и созерцать, и благодарить за всё.

Егор тоже молчал, тяжёлые думы его потихоньку отступали, но затем вновь возвращались с новой волной.

– Что же происходит? – размышлял он, – Я считал, что все эти видения были лишь плодом моей фантазии, галлюцинациями, да и врач говорил о том же, а теперь что же выходит? Что всё это безобразие на самом деле происходило наяву всё это время?! Ведь Макар сегодня тоже увидел девушку в окне. Мёртвую девушку, судя по тому, как он её описал. Как же мне быть? От таблеток толку не будет. Может пригласить священника, чтобы он освятил квартиру? Или обратиться к какому-нибудь экстрасенсу?

Егор находился в растерянности, никогда в жизни ему не приходилось сталкиваться ни с чем таким… потусторонним. Что вообще делают в таких случаях? Может вот так и попадают люди в психушку, когда им никто не верит, ни семья, ни врачи? Все ли дураки действительно таковыми являются? Мысли кружили в его голове жужжащим роем, одна другой мрачнее. Парень ещё никогда не был в таком сомнении, как вообще ему жить дальше.

– А что, если сменить квартиру? И вообще, почему Роману Михайловичу никто не является? Или является? Нет, точно нет, он не из тех, кто стал бы молчать, я бы уже узнал об этом, значит всё спокойно.

– Пацаны! – донеслось из зарослей осоки и рогоза откуда-то слева, – У кого чё есть?

– У меня пять окуней и два ёршика! – ответили справа из кустов.

– У меня по нулям, – крикнул Макар, которого Егору хорошо было видно со своего места.

– У меня три плотвички, – крикнул Егор.

– Отлично, идём уху готовить?!

– Угу, – ребята выбрались каждый из своего укрытия и, почёсывая укушенные комарами бока, потянулись к стоянке.

Через час по берегу поплыл аромат наваристой, душистой ушицы и Даня приняля разливать по глубоким мискам варево, щедро сдабривая варево мелко порезанным укропом, петрушкой и зелёным лучком. После обеда Санёк взял гитару, ребята улеглись на траву под сенью раскидистых ив и отдыхали, наслаждаясь покоем и душевными песнями, тихонько подпевая Саньку.

– Уф, жара какая, – сказал Артём, – Искупаться что ли? Вода такая чистая, удивительно просто. В прошлом году вроде хуже было. Чистят его что ли?

– Да кому нужно его чистить? – ответил Макар, – В городе-то фонтаны чистят через раз, а тут озеро какое-то в лесу!

– Ну, не знаю, – пожал плечами Артём, – Так кажется. Ну, я пошёл, кто со мной, парни?

И, скинув одежду, Артём, полностью голый, побежал к воде, ахая и охая, когда под ногу попадались острые камушки. Остальные тоже принялись раздеваться и направились к спасительной прохладе.

Егор вошёл в воду не спеша, свежесть накрыла тело, обволокла негой, охладила, и укрыла от вездесущей жары. Он взмахнул руками, и поплыл, всё дальше и дальше от берега, озеро здесь было неглубоким, и вода доставала до макушки, если встать на ноги. Но чем дальше от берега, тем прохладнее она становилась, ноги немного свело, и Егор заработал конечнотями быстрее, решив нырнуть и поворачивать обратно к берегу. Уйдя под воду, которая была полупрозрачной, такой, что солнце просвечивало её на значительную глубину, он открыл глаза, и увидел извивающиеся стебли кувшинок, округлые чаши которых качались наверху, над его головой.

Внезапно, прямо перед его лицом что-то мелькнуло, словно кто-то взмахнул ладонью. От неожиданности Егор рванул наверх и шумно вдохнул воздух, вылетев на поверхность озера.

– Рыба, наверное, – пришло на ум.

Тут же из воды показалась вдруг рука с тонким запястьем и серебряным перстнем на пальце, огромный чёрный камень блеснул на солнце.

– Агат, – автоматически подумал Егор и тут ужас сковал его, – Какая рука тут может быть?! С ними не было девушек!

От страха ноги свело судорогой, он с силой ущипнул себя за бедро раз, другой, и кажется отпустило, не совсем, но достаточно, чтобы он мог неспешно работать конечностями. Ребята в стороне плескались и дурачились, не замечая перекошенного лица Егора.

Тем временем рука ушла под воду, и тут же на поверхности показалось лицо с закрытыми глазами, длинные рыжие волосы всплыли вокруг него и извивались в воде словно змеи. Егор вдруг осознал, что уже видел это лицо. И когда он понял где именно, страх парализовал его полностью, лишив возможности думать и даже дышать. Это была девушка из альбома. Егор заработал руками, пытаясь скорее уплыть туда, где смеялись его друзья, весело переговариваясь и плескаясь, но ноги снова онемели. Егор открыл рот, чтобы закричать, но не смог, ни звука не выходило из открытого рта. Это было похоже на кошмарный сон, на фильм ужасов, и ещё страшнее было оттого, что всё происходило на самом деле. Вот так, прямо посреди белого дня, в нескольких метрах от людей, и никто, никто даже не догадывался о том, что тут творится!

Егор держался из последних сил, пытаясь хотя бы не уйти под воду и не захлебнуться, в надежде на то, что друзья наконец поймут, что с ним творится неладное, подплывут к нему, и помогут… Но в этот момент глаза девушки открылись, и она одним резким движением ушла под воду, потянув за собой Егора. Вода сомкнулась над ним, парень пошёл ко дну. Он ещё пытался какое-то время сопротивляться, но цепкие пальцы с неимоверной силой держали его за лодыжки. Последнее, что Егор успел увидеть было бледное девичье лицо с тонкими прекрасными чертами, приблизившееся вплотную к его лицу и взгляд её бездонных глаз, парализовавший остатки его воли. Потом наступила темнота.

***

– Даня скорую, скорую вызывай, мы поедем навстречу, скажи номер нашей машины, чтобы не разминуться! Скажи, что мы будем на пятачке, это середина пути как раз!

Ребята метались по берегу, судорожно одеваясь на ходу. Даня искал телефон, и в панике не соображал где он. Наконец, найдя его, он набрал 112.

Макар держал на колене безвольное бледное тело Егора и пытался откачать воду из его лёгких, но ничего не выходило. Он вновь положил его на землю и принялся проводить сердечно-легочную реанимацию:

– Раз-два-три… пятнадцать. Вдох. Ещё вдох. Дыши, дыши братан!

По лицу Макара струился пот и бежали слёзы:

– Санёк, меняй меня, я всё.

Над Егором склонился Санёк и продолжил «качать». В какой-то момент, приложив ухо к груди, Санёк крикнул:

– Пацаны! Кажется завелось! Да, точно завелось!

Егора погрузили в машину, и Даня прыгнул за руль, Макар положил голову Егора на свои колени, и они понеслись в сторону города.

– Браток, дыши, дыши, – уговаривал друга Макар, – Мы с тобой в армейке и не из таких переделок выходили, попробуй только меня оставить, ты же мне обещал крёстным быть у моих детей, а! Егор!!

***

Машина скорой помощи влетела, завывая и сверкая синим маячком, во двор больницы и затормозила у приёмного покоя. Двое фельдшеров вынесли носилки с лежащим на них молодым парнем, на лице которого была надета кислородная маска, а от руки тянулась трубка капельницы. Установив каталку, ребята в униформе живо покатили её к двери приёмника.

Следом подъехали ещё две машины, из которых выпрыгнули встревоженные ребята.

– Там Макар с ним, – неуверенно сказал Саня, – Наверное, нам лучше тут подождать. Нас ведь всех всё равно не пустят.

Парни уселись на скамейки и закурили.

– Вот тебе и рыбалочка, – протянул задумчиво Даня.

– Да уж – вздохнул Артём, – Я вот одного не пойму, как он так пошёл ко дну? Ведь он отлично плавает. Может судорогой свело?

– Может ноги запутались в водорослях? – предположил Саня.

– Не, – уверенно ответил Артём, – Когда я нырял за ним, то в том месте не увидел ничего, нет там длинных водорослей, только вот…

– Что? – спросили парни и уставились на Артёма.

– Не знаю даже, как вам сказать, – замялся Артём…

– Да говори, как есть.

– Когда я поднимал Егора со дна, мне показалось в какой-то момент, что рядом проплыла… девушка.

– Девушка?! – воскликнули все.

– Да, – Артём кивнул, – С длинными рыжими волосами, и в каком-то то ли платье, то ли сорочке. Там вода почти прозрачная, видно всё отлично, я точно видел её, я уверен! Не говорите только, что я чокнулся.

– Я тоже видел её, – раздался вдруг голос Макара.

Парни подскочили со скамейки.

– Макар, чё там? Как Егор?

Макар тяжело вздохнул:

– Егор жив, но без сознания, он впал в кому. Врачи не могут пока давать прогнозов, сказали лишь, что они надеются на то, что организм молодой и крепкий. Я спросил почему мы воду не могли откачать из лёгких, может это мы виноваты, что упустили время. А врач сказал, что не было в лёгких воды, это было, как же он там сказал… «Белое утопление» вот. Сказал, похоже, что Егор чего-то сильно испугался, сделал резкий судорожный вдох и голосовая щель сомкнулась, поэтому вода и не успела попасть внутрь. Но и дышать он, естественно не смог. Мы всё правильно сделали, сказал реаниматолог, похвалил нас. Теперь уже только ждать, они делают всё возможное. Он долго не дышал.

– Погоди, – спохватился Артём, – А что ты сказал, про девушку? Ты тоже видел её, там, на озере?

– Видел, – кивнул Макар, – Только не на озере, а дома у Егора.

– Не поняли, это что, его девушка, а как она на озере-то оказалась?!

– Вряд ли это его девушка, – ответил Макар, – Она заглядывала в окно Егоркиной квартиры на четвёртом этаже. Тут творится что-то неладное, парни…

***

В светлой комнате было тихо, лишь слышались звуки множества работающих приборов, находящихся возле пациента, и тщательно следящих за каждым ударом его сердца, за малейшими изменениями давления, сатурацией и другими показателями. На кровати лежал Егор. Глаза его были прикрыты, веки не вздрагивали, грудная клетка медленно поднималась, и это было единственным движением его тела. Заплаканную мать вывели из палаты, разрешив побыть с сыном не более пятнадцати минут. Постояв у стеклянной стены палаты, она резко развернулась и пошла к выходу из отделения дрожащей, нетвёрдой походкой, вмиг постаревшая и ставшая крохотной.

Потекли дни. Егор не приходил в себя. Врачи боролись за его жизнь, подключая всех нужных специалистов. Друзья ежедневно звонили на пост, узнавая как там их друг, и медсестра отвечала, чтобы они держали связь с родственниками, так как она не имеет права что-либо сообщать. Однако, после нескольких приходов Макара в отделение, молоденькая медсестра вдруг начала краснеть, завидев его у входа, а когда однажды вечером он встретил её у ворот больницы с букетом цветов и пригласил на свидание, сдалась. С тех пор парни обрели человека, который через Макара сообщал им о состоянии друга. Сам же Макар стесняясь сильно радоваться, когда его лучший друг находился на грани между жизнью и смертью, признался однажды, что у него к Наташе, так звали медсестру, самые серьёзные чувства.

***

– Егор… Егор… Ты меня слышишь?

Голос звучал словно издалека, сквозь пелену густого и плотного тумана. Егор шёл сквозь пространство, в полной пустоте, и не было ни конца и ни края этой серой дороге, вдоль которой стояли чёрные силуэты корявых сухих деревьев. Туман окружал его со всех сторон, оглядываясь назад, он не видел ничего кроме грязно-серых клочьев, глядя вперёд, так же видел лишь клубящийся туман, здесь не было ни дня, ни ночи, всё время ровные серые сумерки и туман… И Егор шёл и шёл, ни о чём не помня, ни о чём не думая, не зная, куда он идёт и чего он ищет, пока однажды не услышал голос.

Голос, который звал его откуда-то издалека. Егор с удивлением посмотрел в ту сторону, откуда он доносился, и свернул с серой дороги на еле заметную тропу, которая то исчезала, то снова принималась змеиться под ногами. Наконец, он вышел на круглую поляну, окружённую теми же чёрными высохшими деревьями и поваленными корягами. Здесь туман расступался и, окружал поляну, не смел однако заходить на неё, словно лужайку оградили прозрачной стеной. Кто-то стоял на поляне, повернувшись к Егору спиной.

Егор подошёл ближе и понял, что это девушка с длинными рыжими волосами. Она обернулась и, увидев Егора, улыбнулась:

– Ты сумел!

– Что сумел?

– Выйти из тумана.

– И что это значит?

– Это значит, что теперь мы можем обратиться к тебе и ты сможешь нам помочь.

– Кому это – вам?

– Нам, людям из мёртвого альбома. Кажется, так ты его называешь?

Ничего не понимая, Егор начал вспоминать, чувства словно бы заново пробуждались в нём, возрождаясь из небытия. Он мучительно сжал виски, голова гудела, было тяжело дышать, грудь давило, словно сверху лежала тяжёлая бетонная плита.

– Я вспомнил, – прошептал он наконец, глядя на девушку, – Всё вспомнил. Я утонул. Я умер, да?

– Нет, – красавица с огненными волосами и веснушками на лице улыбнулась, – Ты на грани, между мирами, понимаешь? Между жизнью и смертью. И не там и не здесь.

– И что же дальше?

– Это зависит от многих факторов. Но сначала, я хочу сказать тебе – прости. Это я привела тебя сюда.

Перед глазами Егора возник солнечный день, лесное озеро, смех парней в стороне и толща воды, в которую его тянула та самая девушка. Всё ниже и ниже….

– Ты убила меня! Это ты! Я вспомнил! – воскликнул он.

– Не совсем, – ответила девушка, – Ты ещё жив. А здесь находится лишь твой дух.

– Но… Зачем?! Для чего ты это сделала?

Девушка вздохнула.

– Это долгая история, но я постараюсь тебе сейчас всё объяснить, потому что нам нужна твоя помощь. И я очень надеюсь, что ты не откажешь нам. Ты помнишь фотографии из того альбома?

Егор утвердительно кивнул.

– Так вот, – продолжила она, – Мы все, те, кто запечатлён на тех снимках, стали заложниками фотографа по фамилии Костровский. Он был очень хорошим фотографом, профессионалом своего дела, и все богатые семьи стремились пригласить на съёмки именно его. Особенно на такие съёмки.

Девушка замолчала на миг.

– На те, когда важно было не ошибиться и запечатлеть клиента в самом выгодном ракурсе, ведь клиент был мёртв. И родственники желали, чтобы в их памяти он остался самым прекрасным. А Костровский умел это сделать, как никто другой. Его мертвецы всегда получались краше, чем у конкурентов. Порой на снимке сложно было отличить живых от мёртвых, понимаешь?

Егор согласно кивнул.

– Так вот. Костровский был не только отличным мастером своего дела, но и ярым оккультистом. Он изучал потусторонний мир разными способами, и весьма помогала ему в этом его профессия. Перед тем, как сделать снимок, труп следовало тщательно подготовить и придать ему нужную позу. Под этим предлогом Костровский мог безбоязненно просить родственников оставить его наедине с покойным, и это, естественно не вызывало никаких подозрений. Он просил прийти остальных часа через четыре. Однако, на его работу у него уходило не более сорока минут, повторюсь, он был мастером своего дела. Все остальные часы были в его распоряжении. И он не тратил времени напрасно. Ты заметил, наверное, что все умершие на фото в альбоме мёртвых, молоды или даже дети?

Егор снова молча кивнул.

– Он нарочно выбирал именно таких клиентов, потому что искал способ продлить себе жизнь.

– Как это?

– Он хотел с помощью особого ритуала забрать себе ту часть нашей жизни, которую мы не успели дожить там, на земле. Он проводил страшные ритуалы в своей мастерской, никто не видел того, что спрятано было за ширмами у стен, одни лишь мы, мертвецы, видели это, да только никому уже не могли о том рассказать, – усмехнулась девушка.

– И у него это получилось?

– Как помнишь, нет, Костровский скончался в возрасте сорока трёх лет.

– Я помню, что читал о том, что смерть его была окружена каким-то ореолом тайны. Якобы он был жив ещё с утра, но экспертиза показала, что смерть наступила месяц назад. Видимо в те годы судебно-медицинская экспертиза ещё была весьма плохо развита.

– Она была отлично развита, – ответила девушка, – И их догадки были верны. Он на самом деле умер месяц назад. По земле ходила оболочка, поддерживаемая жизнью тех, над кем он проводил обряды. Но поскольку он не был достаточно сильным колдуном, то и хватило его ненадолго. Затем дух покинул его тело, и оно начало стремительно разлагаться, и на момент того, когда его обнаружили в мастерской выглядел он и правда весьма непрезентабельно.

Девушка хихикнула.

– Поделом ему. Ну да теперь не о нём. Мы все, над кем он проводил ритуал, а это, как ты знаешь, двадцать человек, оказались заперты на грани миров, между миром живых и мёртвых, наши души не могут найти покоя, не могут уйти на свет, понимаешь? Нам нужен проводник.

– Какой проводник?

– Тот, кто как и мы, будет находиться на этой грани. И не живой и не мёртвый. Как ты.

Девушка замолчала.

– А можно поподробнее? – попросил Егор.

– Хорошо. Мы – духи, нам нужно тело, которое послужит нам проводником между мирами. У тебя есть это тело. Оно живо. Но при этом ты, как и мы, находишься между мирами, на грани. Понимаешь?

– Теперь да. Но каким образом вы сможете пройти через меня, и почему именно я?

– Каким образом я не смогу ответить, это неподвластно разуму, ты просто будешь чувствовать, как это происходит, и всё. Тебе ничего не нужно будет делать. А почему ты… Потому, что ты потомок того самого Костровского.

– Я?! – воскликнул Егор, – Не может быть! Я знаю свою родословную.

Девушка усмехнулась.

– Эх, вы, земные люди. Разве ж официальная родословная всегда несёт истинную правду и ничего кроме правды? Знаешь сколько тайн скрывает рождение человека? А что, если я скажу, что одна из твоих пра-пра-пра вышла замуж уже будучи беременной. И беременной не от абы кого, а от самого Костровского. О да, он был чертовски обаятелен! В этом нельзя не признаться.

Егор стоял потрясённый.

– Ну, так что, ты согласен? В тебе течёт его кровь, и ты единственный, кто сможет нам помочь обрести долгожданный покой. Но тебе будет больно, я должна предупредить тебя и…

– Что ещё?

– Я не знаю, выживешь ли ты в итоге, – честно призналась девушка, – Это будет огромный труд для твоего тела. Подумай.

Егор присел на чёрную, сухую траву и задумался.

– У меня всё равно нет вариантов, я в коме и неизвестно что будет дальше, а так, я хотя бы возможно сумею помочь вам, и хоть как-то искупить вину своего предка, – наконец ответил он.

Девушка улыбнулась:

– Я знала, что ты согласишься. У тебя доброе сердце. Мы не ошиблись, подкинув альбом в нужное время в нужном месте.

– Так эта находка была не случайна?

– В мире вообще нет ничего случайного, друг мой, – ответила девушка, – Ну так что, начнём?

Егор кивнул.

Из тумана на поляну вышла девочка-подросток в венке из белых роз на голове.

– Что я должен делать? – спросил Егор.

– Ничего, просто ляг, закрой глаза, и возьми её за руку.

Егор опустился на выжженную траву, и прикрыл веки. Внезапно его тело пронзила резкая боль, он вскрикнул и словно огненная волна накрыла его с головой.

***

– Пульс участился, – отметила медсестра, – Да он весь горит! Только что все показатели были в норме. Позовите Георгия Александровича!

Тело Егора пылало в горячке. Инъекции лекарств не помогали. Внезапно, спустя сутки, всё закончилось также, как и началось.

К утру медсестра, вошедшая в палату, увидела, что тело Егора покрылось пятнами. Она бросилась за врачом. Пришедший доктор ничего не понимал:

– Это не аллергия… Что с ним? Погодите, эти симптомы похожи на, не может быть… Оспа?!

Юноша, умерший от оспы проходил через тело Егора в тумане, и Егор боролся изо всех сил и переживал, мучительно страдая, всё то, что пережил, умирая, тот юноша.

Врачи собрали консилиум. С пациентом творилось что-то невероятное, такое, что не поддавалось никакому логическому объяснению. Симптомы различных болезней приходили на несколько часов словно из ниоткуда, и так же внезапно исчезали спустя какое-то время, давая небольшую передышку и тут же сменяясь новыми.

***

Из тумана вышел мужчина со странгуляционой полосой на шее. Егор обессиленно приоткрыл глаза:

– Разве я смогу помочь ему? – шепнул он, обращаясь к рыжеволосой девушке, которая с тревогой наблюдала за ним всё это время, не отходя ни на шаг, – Ведь он сам лишил себя жизни, а таким закрыта дорога к свету.

– Он не делал этого, – замотала головой девушка, – Костровский искал молодых и крепких людей. И он сотворил это зло. Но обставил всё так, что выглядело будто Анатолий сам покончил с собой.

Егор кивнул и снова прикрыл веки. Тело пронзила новая боль, сковав шею железной хваткой, не давая дышать.

– Девочки! – раздался крик врача, – Кто из вас это сделал?!

Испуганные медсёстры сбежались в палату, ничего не понимая.

– Что с ним? – указал врач на Егора рукой.

– Только что всё было хорошо, – прошептала Верочка.

– Тогда что это? Или он сам это сделал, а?

Врач откинул простыню и медсёстры увидели на шее пациента багрово-синюю полоску. Зажав руками рты, они стояли потрясённые и испуганные.

– Как ни странно, но он жив, – выдохнул врач, – Я сам не понимаю ничего, что тут происходит. За мои сорок лет практики я вижу такое впервые. Тут творится что-то неладное. Парень уже на грани, состояние практически предагональное и ничего, ничего не помогает. Надо сообщать родственникам.

***

Шли сутки за сутками. Люди выходили из тумана, а спустя несколько часов или суток уходили в яркий свет, что возникал из ниоткуда. А Егору становилось всё хуже. Он был на грани. И вот, настал черёд девушки. Она подошла к Егору, наклонилась и поцеловала его в лоб:

– Чем бы это не закончилось, я хочу поблагодарить тебя за всё, ты храбрый человек с большим сердцем. Я буду молиться о твоём спасении, когда приду туда.

Она кивнула наверх.

Егор кивнул в ответ и протянул ей руку.

***

Егор лежал на траве обессиленный, он чувствовал, что больше не может. Но кажется из тумана уже никто больше не появлялся уже несколько часов. Быть может это всё? Их должно быть двадцать, но Егор сбился со счёту уже на шестом. Это было слишком тяжело. Внезапно из тумана показался небольшой шарик. Он, покачиваясь, приближался к Егору. Приподняв с трудом голову, Егор увидел, что это совсем крохотный ребёнок, быть может год с чем-то. Он ковылял на крохотных ножках, прижимая к груди плюшевого зайца, длинная лапа которого волочилась следом. Малыш остановился возле Егора и присел рядышком.

– Я больше не могу, – слёзы потекли по щекам Егора, заросшим щетиной, – Малыш, я не знаю хватит ли мне сил на тебя.

Малыш смотрел огромными серыми глазищами прямо в глаза Егору и молчал. Внезапно он широко улыбнулся ему и протянул ему своего зайца. Егор вытер слёзы и взял игрушку, а затем улыбнулся в ответ.

– Всё получится, я уверен, давай мне пальчик, малыш.

Ребёнок широко улыбнулся и склонившись к Егору, погладил мягкой ручонкой его небритую щёку:

– Дядя, – пролепетал он, – Будеть холёсё.

Егор опустил голову и закрыл глаза.

– Иди к свету, малыш, там тебя ждут.

***

– Георгий Александрович! – вбежала в ординаторскую Верочка, – Скорее! Там Егор пришёл в себя!

– Что?! Не может быть!

На кровати лежал Егор, бледнее простыни, и радостно улыбался вбежавшим в палату медикам.

– Я смог! Они все ушли к свету! Все!

– О чём это он? – шепнула Верочка.

– Всё нормально, ведь он почти месяц находился в коме. Скоро он придёт в себя, – ответил Георгий Александрович, – Звоните матери!

***

Прошёл год. Егор совершенно поправился и закончил институт. Он устроился на работу по профессии и там познакомился с рыжеволосой красавицей Екатериной, с которой они вскоре сыграли свадьбу в один день с Макаром и Наташей. Альбом мёртвых неизвестным образом пропал прямо из кабинета Романа Михайловича, и больших денег им с Егором заработать не привелось. Но в отличие от хозяина антикварной лавки, Егор был этому рад.

Золовка – змеиная головка

В селе одном семья жила, мать, отец да дочь с сыном. И были они не то чтобы колдунами, а так… мелкими пакостниками, скажем. В роду-то у их знахарей не бывало, даром никаким опять же не обладали, а вот желание дела дурные творить было. Ну, и придумывали они другим людям гадости разные. Откуда только чему научАлись, пёс их знает.

Бывалоча, выйдет в ветренной день баба в огород, встанет к чужой меже, и давай золу кидать, да бормотать себе что-то под нос. На другой день – глядь, всё в огороде-то и повяло у соседей. Выйдут хозяюшки, поплачут, да к батюшке побегут. Тот придёт, окропит святой водой, молитвы прочтёт, глядишь, к другому утру и поднимется зелень сызнова, оживёт.

То бывало, вечером, как пастух стадо гонит в село, выйдет мужик на дорогу перед своими воротами, а изба-то их аккурат крайняя стояла в селе, посеет что-то, посыплет на дорогу, ухмыльнётся, и сядет на скамейку. А коровы придут домой, пройдя через то место и все пустые – ни у одной молока нет! Бабы пастуха ругают, а мужик знай себе посмеивается.

И что за радость была такая, людям пакостить, кто их разберёт? Так и жили. Люди их сторонились, вроде и доказать не докажешь, а лучше подальше держаться от таких. Да и были они уж больно высокого о себе мнению. Всё лучше других себя считали, нос воротили. Вот время пролетело. Выросла старшая дочь, Галка. Жених для ей нашёлся из местных, Валентин. Тоже ей под стать. Из себя ничего не представлял, но зато на всех свысока глядел, с усмешкой, да говорил подбоченясь.

И решили родители, что неча детям далёко уезжать от родимого дома, надо тут и строиться рядышком, благо дом крайним стоит, дальше луг. Тут и дом новый ставить будем. Сказано – сделано. И за год подняли они потихоньку новый дом. Да сразу на две семьи его определили, о два крыльца, с двумя воротами, на две половины разделён дом-то. Мол, сын младший подрастает, скоро и он невесту приведёт, вот и станем жить все вместе.

Прошло годов пять и сын их тоже женился. Да жену-то себе привёз с дальней деревни, где уж они познакомились неведомо. Мать с дочерью сразу же на невестку косо глянули – не пара она нашему Васеньке, ни кожи, ни рожи, худая да бледная, то ли дело мы – кровь с молоком, а в этой худосочной весу, как в козе. Небось и родить-то не сможет! Да и Васька хорош, не мог себе в их большом селе девку найти, привёз с какой-то глуши, чуть не из леса жену. Одним словом – не признали сноху.

А той горя мало, они на своей половине, золовка на своей, а свекровь со свёкром и вовсе в другой избе – чего делить? Прасковья, так невестку-то звали, целый день хлопочет, крутится, и в избе у ней порядок и на дворе. Навезла она половичков домотканных, да полотенец вышитых, занавесок затейливых, всё своими руками сделанных, да избу обиходила. Уютно у ней да хорошо. Галка, золовка зубами скрипит. Она-то сама пока на работу раскачается, пока тело грузное с кровати подымет, глядишь уж и обед на дворе.

Так и хочется ей невестку Парашку задеть, перед братом Васенькой очернить, да повода нет. Всюду она поспевает, всюду у ней чистота да красота. Решила Галка на больную мозоль надавить, ведь уже несколько месяцев прошло, а чегой-то живота у Парашки не видать, у Галки-то самой двое уж бегают.

– Так и знали мы, что не сможет она родить, – злорадствовала Галка.

Да вдруг весной, как шубейки-то скинули, у Парашки и талия округлилась, обрисовалась. Васенька довольный ходит, гордый, что скоро отцом станет. Свекровь тоже подобрела, а Галку зависть всё ест, хоть и сама того не понимает, отчего Парашка её так бесит.

– Ну, погоди, – негодует Галка, – Я тебе всё равно житья не дам, знаем мы каким местом ты Васеньку взяла. Он ведь у нас и с девками-то не гулял, вот и охмурила ты его. Ишь ты, строит из себя святошу, молитвы всё бубнит, да в церкву бегает. Погоди, устрою я тебе.

И стала Галка Парашку изводить, и то не в расчёт, что её племянника родного она под сердцем носит. Одним днём перестали вдруг у Прасковьи коровы доиться, у одной из вымени вместо молока кровь течёт, а другая и вовсе, как дурная сделалась, как пригонит пастух стадо, так она хвост задерёт, и бежит мимо родного двора, да орёт дурниной. Уж Прасковья с ними и так и эдак, а всё не проходит.

Вышла как-то Прасковья во двор бельё стирать в большом корыте, и видит – лежит что-то в траве, чёрное да округлое, навроде камушка. Подошла ближе, глянула – а это змеиная голова. Подивилась Прасковья, взяла находку на лопату, перекрестила, да вынесла за огород, там и сожгла. В тот же вечер обе коровки её поправились. Вечером Галка в гости забежала, о делах справиться, Парашка и рассказала ей про диво такое.

– Так и так, мол, нашла во дворе голову змеиную, откуда только взяться бы ей?

Ничего не ответила Галка, только в лице переменилась, побледнела, да сославшись на то, что забежала на минутку, скрылась за воротами.

В другой раз вышла Прасковья на крыльцо поутру, а на двери лента чёрная висит, к ручке привязанная. К вечеру слегла Прасковья с лихорадкой. Три дня промучилась, оклемалась потихонечку. Ленту в печи сожгла. Задумалась – кто вредить им стал? Чьих рук это дело?

Опосля вот что было, протопила Галка баню, и Прасковью зовёт:

– Чего вам для двоих топить? Айдате к нам. Только идите первыми!

Прасковья и пошла без задней мысли. Муж тоже с ней. Оба и угорели. Как только с дитём, что под сердцем она носила, ничего не сделалось. Ладно успела Прасковья в предбанник выбраться, да дверь отворить, там и упала навзничь. А иначе бы с концом… Галка после ахала да охала, мол, как же только так произойти могло? Небось проглядела я головешку-то.

С той поры и пошло, что ни неделя, то подарочек жди. То одно произойдёт, то другое. Прошло сколько-то времени, выходит как-то Прасковья в огород, а там ботва картофельная в одном месте крест-накрест срезана, что за диво? В тот же день пришёл домой Васенька пьяный, злой как чёрт. Стал к ней приставать, допытываться:

– Говорят-де люди, не от меня ребёнок-то будет, нагуляла ты его!

– Да что на тебя нашло? – плачет Прасковья, – Я из дома-то никуда почти не выхожу, целый день в заботах да хлопотах. Разве что до храма и схожу.

– Дак вот от дьячка и нагуляла, небось выродка своего! – рычит муж.

Заплакала Прасковья и выбежала из дома прочь, ушла к реке, села на бережок и сидит, а уж смеркается. Тут бабка Матрёна из лесу шла, с вязанками разных трав, людей она лечила, знахаркой считалась. Увидела она Прасковью и спрашивает:

– Ты чего ж, дитятко, сидишь тут одна?

Поведала ей всё Прасковья, а бабка Матрёна будто и не удивилась вовсе, головой только покачала, да велела Прасковье идти за ней.

Привела бабка Матрёна её к себе домой, сели чай пить.

– Али не знаешь ты, девка, в каку семью попала? – спрашивает бабка Прасковью.

– А что не так?

Рассказала ей бабка, что да как.

– Видать, решили они тебя выжить, девка, не по нраву ты им, да не просто выжить, а со свету сжить. Только крепко кто-то тебя защищает. Ты в Бога-то веруешь? Я тебя часто в храме вижу.

Кивнула Прасковья.

– Вот потому и жива ты до сих пор, что Бог тебя хранит. Потому-то и им, колдовкам, ты не люба. Жжёт их нутро поганое от твоих молитв да Причастия. Да ничего, помогу я тебе. Ты домой ступай, вот этот отвар возьми, мужу вместо чаю дай. Слетит дурь с него, оморочила его сестрица, опоила наговорённой водкой, вот и накинулся он на тебя, что зверь. Каждый день ко мне ходи, я тебе стану этот отвар давать. Его не бойся, ничего плохого нет в нём. Это Богородичная трава. А как дурь с него сойдёт, так дам я тебе другой травушки, Петров крест зовётся, ты её по избе разложи, да двор с постройками обойди, обкури, и ничего не бойся. Колдовки эту траву больно не любят. Да почаще причащайся ходи, и ничего они тебе не сделают.

Всё сделала Прасковья как бабка велела, и всё у них с мужем наладилось. Галка заболела крепко, да так, что решили они с мужем в город переезжать, чтобы Галке лечиться было сподручнее у врачей городских. Продали они свою половину дома чужим людям. Те люди были добрые да простые, стали они с Прасковьей да Василием жить как родные. Свёкры тоже успокоились, уж к тому времени старые стали, болеть стали часто. Так и глядела за ними Прасковья до конца. Простила.

Внученька

В ту далёкую сибирскую деревню приехал я по распределению от биологического факультета на время прохождения практики. Приехали мы вдвоём с товарищем и однокурсником Славкой. Места тут были живописные, далёкие от цивилизации. Поселили нас в доме у бабки одной, старая она уже была, но весьма бойкая и шустрая, по дому сама управлялась, даже держала нескольких курей и двух коз в пристройке к дому.

Изба у бабы Дуни была просторная и светлая, с большой русской печкой и полосатым котом, всюду лежали вышитые салфеточки да вязаные половички, а на столе стоял самый настоящий самовар. В общем понравилось нам у бабы Дуни, уютно, тепло, и сама она показалась нам приветливой и общительной старушкой, не чета многим её ровесницам, которые лишь и знают себе, как ворчать на молодёжь да хаять всё кругом.

Отвела нам бабка Дуня комнатку за печкой, отгороженную от «передней», как называла её хозяйка, цветастой занавеской вместо двери. В этой импровизированной комнате, шириной в метра полтора, стояла одна довольно широкая кровать, на которой мы со Славкой вполне могли разместиться вдвоём, так как оба были в ту пору худенькие, столик у окна да половичок на полу, вот и вся обстановка.

Расположились мы со Славкой, и баба Дуня велела нам идти пока «прогулятьси», а она, мол, покамест, ужин соберёт. Вышли мы со Славкой на улицу и решили пройтись по деревне, наметить, так сказать, план действий на завтра, с чего начнём изучение местной флоры и фауны. За деревней начиналась тайга, обжитая человеком вблизи деревни, и совсем дикая и неизвестная за этими пределами. Что там было дальше не знали и сами жители. Только старожили говаривали нам после, что, мол, живут там дУхи тайги и не стоит туда соваться. Хватит с вас и того, что тут, рядышком, найдёте, богата тайга на дары – изучайте сколько влезет.

Ну, прогулялись мы, вернулись домой, а баба Дуня откуда-то с дальнего угла двора идёт с пустыми мисками. Удивились мы, кого она там кормит, вроде кроме куриц и козочек скотины у неё больше не было по её словам. Может собака там живёт? Мы спросили об этом саму хозяйку, но она как-то замешкалась и, махнув рукой, сказала, что решила просто из чулана старую посуду достать да почистить, нас ведь теперь трое стало. А выйдя из чулана, пошла сарай запереть прямо с посудой в руках, а тут и мы пришли. Мы особо не заморочились над её ответом, и пошли все втроём в избу, «вечерять».

Поблагодарив бабу Дуню за ужин, мы со Славкой завалились на кровать и тут же уснули крепким молодецким сном. Посреди ночи мне показалось, что я слышу какие-то звуки из-за стены, однако вспомнив, что там, за стеной в пристрое ходят козы, уснул дальше. Наутро Славка рассказал мне, что бабка ночью, видимо, страдала бессонницей, бродила по избе, скрипела половицами, вздыхала.

– Старость- не радость, – заключили мы и, нацепив противомоскитные костюмы и щедро облившись репеллентами, направились в тайгу, сегодня мы решили побродить тут рядышком, не углубляясь далеко. Так сказать – познакомиться.

К вечеру, изрядно вымотавшиеся, вернулись мы домой. Баба Дуня сообщила, что нас ждёт банька, и мы, обрадованные, поспешили в парилку, где хозяйка заботливо припасла для нас пихтовые венички. Так и потекли наши дни практики, не жизнь, а малина. Свежий воздух, тишина, байки старожилов, банька и картошка на костре. Из молодёжи тут мало было народу, в основном старики доживали свой век.

У бабы Дуни жилось нам хорошо, только стали мы замечать, что ночами встаёт она и, повозившись на кухне, уходит куда-то, возвращаясь через час-два по нашим ощущениям. Так же слышали мы, как за стеной, в пристрое, слышна ночью какая-то возня и будто бы какое-то бурчание и чавканье. Но спросонья нам думалось, что это бабка разговаривает со своими козами. Не спится старому человеку, вот и ходит туда-сюда. Однажды мы прямо спросили об этом бабу Дуню. Она как-то стушевалась, а после ответила:

– Дак сну-то у меня нет вовсе, старая, вот и встаю по ночам, да чтоб вас не тревожить и иду на двор, летом-то чичас тепло.

– А зачем вы тарелки какие-то носите с собой? – поинтересовался Славка, – Я как-то видел ночью.

– Тарелки? Дак то я внученьку кормлю.

Сказала и осеклась.

– Какую внученьку? – не поняли мы.

– Да как же, козочку свою! – спохватилась бабка, – Одна Внученька, а другую Доченькой зову.

Мы со Славкой переглянулись и больше вопросов не задавали, всё понятно, чего тут ещё спрашивать. Ну не спится старушке, нам-то какое дело. Зато мы тут спим, как младенцы, на хвойном-то аромате таёжном.

И вот, на другой день, решили мы со Славкой подальше в тайгу уйти. Да для такого дела нужен был нам проводник. Поспрашивали мы местных, кто согласится. Ну и вызвался дед один, Прокопием звали.

– У меня, – говорит, – Дел-то особых нет, прогуляюсь с вами, сто лет не ходил далёко в тайгу, а так я всё там знаю, почитай всю жизнь охотником был, исходил эти места вдоль и поперёк. Завтра в семь утра выходим.

Сказано-сделано, и отправились мы по домам. В ту ночь я отчего-то спал плохо, ночь была ясная лунная, и яркий свет луны просвечивал даже сквозь занавеску на окне, не давая спать. Я ворочался с боку на бок. Внезапно услышал я, как поднялась бабка Дуня. Я не обратил на это особого внимания, привыкли мы уже к её ночным бдениям. Она походила по избе, выглянула в окно, пошептала что-то, затем подошла к нашему закутку, приоткрыла тихонько занавеску и прислушалась. Я сделал вид, что сплю.

– А то ещё увидит, что бодрствую, заведёт разговоры, тогда уж точно до утра потом не засну, а с утра работа предстоит немалая, – подумал я и притаился.

Бабка Дуня постояла немного, вглядываясь в тьму, затем закрыла занавеску и пошла к столу, там она стучала глухо тарелками и чашками, по всей видимости снова собирая угощение для своих козочек, бормоча что-то про внученьку. Вот она вышла из избы, и почти тут же послышалась возня за стеной в пристрое. Я зевнул, повернулся на другой бок, толкнув храпящего Славку, и приготовился, было, заснуть, как вдруг услышал голоса. Точнее сказать, это был один голос – голос бабки Дуни. Она что-то приговаривала, как обычно, то громче, то тише. А вот второй голос, отвечающий ей, больше похож был то ли на рычание, то ли на хрипение, то ли на приглушённый плач, я не мог разобрать. Я очень удивился, так, что набежавший было сон как рукой сняло, и я, прижав ухо к стене, стал вслушиваться.

Баба Дуня действительно с кем-то говорила в пристрое, но это были явно не козы. Какой-то странный, булькающий звук отвечал ей на приговаривания. Мне стало любопытно, что же или кто издаёт такой звук. Чем там занимается бабка? И я осторожно поднявшись с постели, вышел на цыпочках из избы. Дверь в пристрой была приоткрыта, оттуда падала узкая полоска неяркого света и слышались те самые звуки. Почти не дыша (всё-таки мне было стыдно за такое своё любопытство в отношении личной жизни другого человека), я прокрался поближе и, встав вплотную к двери, заглянул внутрь.

То, что открылось моим глазам было настолько мерзко и ужасно, что я зажал себе рукой рот, чтобы не вскрикнуть. На лавке у стены стояла керосиновая лампа и свет её освещал небольшой пятачок пристроя, по дальним углам залегли тени, куры спали на насесте под самым потолком, а обе козы лежали в дальнем углу на ворохе соломы – я ясно различал их, белеющих во тьме. Бабка Дуня сидела на полу возле лавки. А вот прямо перед ней стояло нечто. Что это было я не сразу разобрал, оно стояло на корячках и чавкая, ело из миски на полу. А когда понял, то ужаснулся.

Это был человек. Женщина. Она стояла на четвереньках и голые груди её свисали вниз, волосы беспорядочно болтались, закрывая лицо, и бабка Дуня что-то приговаривая, всё пыталась их собрать и причесать большим гребнем. Тело женщины, местами прикрытое какими-то истлевшими лохмотьями, было абсолютно чёрным и словно изъеденным червями, всё в каких-то дырках, ямочках и шрамах, руками она опиралась на пол, и я увидел длинные грязные когти на её пальцах, которыми она впилась в земляной пол пристроя. Возраст женщины определить было трудно, я и половую принадлежность-то её смог разобрать лишь по груди, а так и не сообразил бы может, мужчина передо мной или женщина.

Женщина ела, временами отрываясь от еды и поднимая лицо. Когда я увидел его впервые, то прикусил себе пальцы до крови, чтобы не завопить на всю округу. Жёлтые, звериные глаза с чёрным узким зрачком, бурая кожа, вся покрытая серыми нитями паутины, налипшей на лицо, каша из стоящей на полу миски стекала изо рта, и женщина слизывала её длинным змеиным языком. В какой-то момент, когда она в очередной раз подняла голову, взгляд её жёлтых глаз вдруг остановился на двери, за которой прятался я. Она вдруг шумно вдохнула воздух, повела носом, и обнажила острые, длинные зубы. Перепугавшись, я бросился прочь, забыв о безопасности и конспирации.

Пулей влетел я в избу, влетел в наш со Славкой закуток, и запрыгнул в кровать, притворившись спящим, предварительно выхватив из висящей на стуле походной куртки, охотничий нож, с которым ходил в тайгу. Я лежал, прикрыв глаза, и сердце моё так бешено колотилось, что казалось, будто одеяло ходит ходуном. Скрипнула дверь, в избу вошла бабка Дуня. Она прошлась по комнате, затем остановилась у нашего закутка, постояла немного, затем отодвинула штору и вошла. Я почти не дышал. Бабка склонилась надо мною и в нос мне ударил острый запах прелой земли, гнили и ещё чего-то непонятно-мерзкого. Я старательно делал вид, что сплю, и от страха даже судорожно хрюкнул, однако вышло это, к счастью, похоже на храп, который окончательно убедил хозяйку в том, что мы оба спим. Она развернулась и тихо вышла снова в пристройку. Я же припал ухом к стене.

– Ешь, ешь, милая, – слышался голос бабка Дуни, – Показалось тебе, спят они. Да и уедут скоро, они ведь на время только, и нечего тебе будет бояться, станешь приходить как и раньше без боязни. Холодно, поди-ка тебе там, в тайге… Отчего не даёшь новую одёжу на тя надеть, а?

В ответ вновь послышалось то самое булькание и рокот. Но теперь-то я уже знал источник этого звука, и по телу моему пробежали мурашки. Вскоре бабка Дуня вернулась в избу и улеглась спать. А я до самого рассвета не мог сомкнуть глаз, и всё сжимал крепко нож на всякий случай.

Утром, когда мы сели завтракать, бабка Дуня вела себя, как ни в чём не бывало. Я старался делать вид, что отлично выспался и ел «с аппетитом», хотя это было и сложно. Всё время в памяти всплывало лицо ночной гостьи с кашей, стекающей изо рта… Наконец мы вышли из дома и пошли к тайге. У крайней избы нас уже поджидал дед Прокопий. Мы двинулись в путь. По дороге дед рассказывал нам всякие премудрости тайги и травил байки, Славка с интересом слушал, и временами от души хохотал над дедовыми шутками. А у меня из головы всё не шло это нечто из пристроя. Дед Прокопий заметил это, и спросил меня, как я себя чувствую?

– Ты может притомился, сынок, с непривычки-то? Дак давай присядем, отдохнём.

Мы устроили привал и я попросил у деда сигарету. Славка удивлённо воззрился на меня, зная, что я не курю.

Закашлявшись от дедовой «Беломорины», я обвёл попутчиков взглядом, и спросил:

– Дед Прокопий, а что вы знаете про бабу Дуню, нашу хозяйку? Есть ли у неё какие родные?

Дед закурил и пожал плечами:

– Был у Дуни муж, да умер давно. Сын её со снохой на машине разбились, совсем молодыми. Они в городе жили. Дуня и забрала к себе внучку – Тамарочку, той всего три годика было тогда. Стали жить. А когда исполнилось внучке лет семнадцать, то пропала она. И поговаривали люди, что забрали её духи из дальней тайги.

– Забрали? – нахмурился Славка, – А за что?

– Тамарка хоть и выросла в деревне, но по натуре была далека от наших обычаев, насмехалась даже над бабкой своей, дурнями нас называла, когда мы пытались ей что-то втолковать. А зря. У природы свои законы. А у тех, кто живёт рядом с человеком тем более.

– У кого это?

– У незримого мира, у духов. Надо к нему относиться с уважением. Мы веками так жили, и по сей день так живём. Да только уходят старики, а молодёжь она смеётся над таким, не верит. Много бед оттого. Раньше, когда я охотился, то всегда перед охотой слова особые читал на удачу, а входя в тайгу кланялся Хозяину и дар оставлял, то бусы яркие, то ремень кожаный, то кисет с табачком, то каравай, уходя же с охоты благодарил за добычу. Лишнего никогда не брал, зверя зря не стрелял, не портил. А ведь нынче как? Жадность в людях, алчность и злоба. Всё надо получше заиметь, чем у соседа, побогаче, чем у брата, переплюнуть других. Эх-х-х…

– А внучка ейная Тамарка всегда хохотала над нашими обычаями, и вот однажды сказала она местным ребятишкам, что на спор в тайгу пойдёт и докажет, что нет никаких духов. Отговаривали её друзья, уговаривали, да где там, упрямая была, что твой баран. Сказала, что нынче же вечером уйдёт в тайгу и там переночует. И ведь ушла.

– И пропала?

– Нет, – помотал дед головой, – Вернулась. Да только не такой, какой ушла. Не смеялась больше, не шутила. И меняться стала. Кожа почернела, глаза стали, как у зверя. Люди боялись из домов выходить, говорили, что Тамарку духи наказали, забрали её душу, и пустая она теперь, бродит по земле одна оболочка, ждёт своего смертного часа. А однажды пропала Тамарка. И никто её больше не видел с той поры. Только никто о том не горевал, кроме бабки самой. Боялись люди, что из-за Тамарки на всю деревню гнев духов падёт. Говорили, что ушла она в тайгу жить, потому что не могла уже с людьми рядом находиться, ведь она уже и не человеком была-то. Так то, сынки, так то…

Я ничего не стал говорить при деде Прокопии. А улучив минутку, отозвал Славку и всё ему рассказал. Тот был потрясён.

– Уходить нам надо с деревни поскорее, – сказал я, – Вдруг сегодняшней ночью внучка решит нами полакомиться?

– Что же ты деду ничего не сказал?

– Да не знаю, а вдруг они потом бабку Дуню убьют?

– Надо всё же рассказать, я думаю, да и как мы отсюда вот так уедем? Автобус только из села ходит, да и то до его приезда ещё два дня ждать.

– Я готов хоть пешком идти, но в том доме больше не останусь, – сказал я.

Мы всё же рассказали обо всём деду Прокопию, тот побледнел и сказал нам поворачивать к деревне. Вернувшись, мы незаметно собрали вещи, и пока бабка возилась в огороде, быстро вышли из избы. Дед Прокопий договорился с соседом, у того лошадка была, и тот отвёз нас до другого, дальнего, села, из которого автобус в город шёл уже наутро, мы переночевали, а наутро распрощались с провожатым и сели в автобус, а мужичок поехал в деревню, домой.

Не знаю, что там было дальше, чем закончилась вся эта история, но с той поры я навсегда запомнил, что нельзя смеяться над миром духов, независимо от того, веришь ли ты в него или нет. А ещё мне никогда не забыть этого изъеденного червями тела и жёлтых звериных глаз в тусклом свете керосиновой лампы в пристрое деревенского дома у тайги….

Преемница ведьмы

Ведьма сидела на берегу реки и ждала. Кого, этого она не могла сказать наверняка, но точно знала одно – сегодня этот кто-то непременно должен прийти. Нынче ночью видела она сон.

Ведьма была очень стара, так стара, что и сама не помнила сколько вёсен встретила она уже на этой земле. Лицо её, испещрённое паутиной глубоких коричневых морщин, было иссохшим и суровым, плотно сжатые, сухие губы, казалось уже были мёртвыми и навеки смолкшими, однако впавшие блёклые глаза смотрели мудро и глубоко. Они одни и жили на этом древнем лице, в них была вся жизнь.

Ведьма устала. Она прожила много лет, повидала всякого на своём веку, переняв от своей прабабки знания, что шли из глубины веков. То, что умела ведьма не многим из колдуний было по силам. Подвластны ей были природные стихии и человеческие судьбы, которыми играла она словно колодой карт. И вот закончился их род. Ведьма была единственной дочерью своих родителей и седьмым поколением ведьм. На ней прекратился цикл, отмеренный иными силами.

Так должно быть. Ведьмы существуют семь поколений, затем цепочка должна оборваться. Но это не означало, что это – конец. Нет. Дар можно передать. Пусть и не близкому по крови человеку. Её предшественницам было проще. Умирая, они передавали знания своей дочери. Так и шла цепочка. У ведьмы же не было никого. Слишком силён был её дар, чтобы обзаводиться семьёй. И потому у неё было два выхода – либо перенести дар в чёрную собаку, чтобы хоть как-то облегчить свои предсмертные муки, либо передать его той, что будет использовать и продолжать его развивать.

Ведьма ждала. Нынче ночью приснился ей сон, что сегодня придёт та, кто нужна ей. И ведьма проснулась в великом волнении. Очень многое было ей под силу, но вот знать КТО станет преемницей – нет. Она должна почувствовать её, предугадать, унюхать, взять след. И лишь солнце окрасило небо кровавым рассветом, ведьма вышла из своей ветхой избы, и пошла на высокий берег реки. Она будет ждать здесь. Вот на этом широком, тёмном от времени пне, покрытом мхом. Она не может пропустить избранницу, ведь она так желает долгожданной смерти. Хотя та и не принесёт покоя. Ведьма это знала. Но дряхлое тело осточертело ей, немощность давила на её гордый и сильный нрав. Но молодость не могла быть вечной, сколько бы новорождённых она не сгубила, из скольких не забрала бы жизнь. Время пришло. Лимит исчерпан. Пора.

Ведьма жила вдали от людей. Но те, кто нуждался в её помощи, умели найти дорогу к её избушке. О, как много их было за всю её жизнь! Вереницы страждущих, тех, кто искал любви, отмщения, дитя, красоты и молодости, здоровья, власти, денег, величия… Каждый из них хотел что-то своё. И она давала им это. За плату, разумеется. О, она быть может и не была столь строга, и многое могла бы сделать за просто так, но её помощники, те, кто исполняли её приказы, требовали платы. Требовали мзды за свершённое. Порой плата была куда страшнее и выше, чем полученное. Ведьма всегда предупреждала об этом. Но глупые люди настолько одержимы были жаждой исполнения своих прихотей любой ценой, что шли на всё, становясь глухими и слепыми к советам.

День клонился к завершению. Уже миновал жаркий полдень, когда на берегу, среди густого клевера перестали жужжать толстые мохнатые шмели и пчёлы, лакомящиеся нектаром, уснув в чашечках цветов, когда лес затих в полуденной неге и марево накрыло землю, когда воздух дрожал и переливался, а птицы лениво чирикали в тени деревьев, когда широкая полноводная река, что текла внизу, замедлила свой ход, а ведьма всё сидела на пне, словно не чувствуя ни жары, ни зноя, ни жажды, ни голода. Вот уже спал зной, и солнце перекатилось на вторую половину небосвода, а на другой его стороне появился бледный серп полумесяца.

– Новолуние, – подумала ведьма, – Хорошо начинать что-то новое.

Она усмехнулась, и вновь вгляделась подслеповатыми глазами вдаль. В ту сторону, где было человеческое жильё. Да, сюда никто не приходит просто так, только по надобности, и вряд ли кто-то забредёт сюда незнаючи. Но был сон. И ведьма знала, что преемница придёт. Надо лишь набраться терпения. Но когда же, когда? День клонился к завершению. Ведьма начала волноваться – неужто ослабел её дар? Неужто стала сдавать и сон её был пустой?

Но нет! Она вдруг услышала шелест высокой травы где-то вдали. Там, за высокими тёмными елями, кто-то шёл быстрым, стремительным шагом. Ведьма вся обратилась в слух, который был у неё острее, чем у зверя. Точно – шаги! Ещё очень далеко. Но они точно идут сюда. Ведьма распрямила спину и замерла – идёт молодая девушка, лет восемнадцати не больше того. Она светловолосая и зеленоглазая. Невысокого роста, стройная и лёгкая – летит и травы под нею не гнутся, расступаются. Хорошая будет ведьма. А на сердце-то у неё тяжело, ох, как тяжело. Ведьма на миг даже смутилась. А ну как это не преемница, а одна из тех, что приходят сюда за её колдовской помощью? Но нет, нет. Чутьё не могло её подвести. Это она. Та самая. Заветная. И ведьма стала ждать…

Из-за елей вылетела на высокий берег девица. Она и вправду летела, а не шла. Словно мантия развевались длинные пшеничные волосы за её прямой спиной, зелёные глаза метали молнии, на щеках горел румянец, то ли от невыносимой жары, то ли от разрывающего незнакомку гнева. Ведьма прищурила глаза, пытаясь разглядеть девушку получше. Да, глаза уже подводили её, но чутьё – никогда. Она чётко увидела духовным своим зрением ту, что шла к ней. Да, это ОНА. ОНА… Та, что избавит её и освободит. Преемница.

Девушка резко остановилась на краю высокого берега, дальше он спускался полого вниз, к реке, и задумалась. Она тяжело дышала, грудь её вздымалась и опускалась. Нервные пальцы перебирали пряди. Волосы окутали её фигуру до самой поясницы, словно кокон. Девушка приподнялась на стройных ножках, встав на цыпочки и посмотрела куда-то вдаль, будто хотела заглянуть за горизонт, за видимые черты земли, чтобы разглядеть там, за сиреневым краем земли, в фиолетовой дымке, что-то одной ей открытое, и ей одной предназначенное. Постояв немного, девушка решительно шагнула вниз, но нога её тут же застыла в воздухе, потому что сзади раздался вдруг скрипучий, старческий голос:

– Топиться собралась?

Девушка в изумлении резко оглянулась в ту сторону, откуда доносился голос, и широко распахнутыми глазами уставилась испуганно на древнюю старуху, сидевшую на пне, которую легко можно было принять за каменную статую, до того она была неподвижная и прямая в строгом своём чёрном одеянии. Руки, похожие на сухие птичьи лапы, покоились на отполированном временем посохе. На голове повязан был чёрный платок.

– Кто вы? – воскликнула девушка.

– Та, что нужна тебе сейчас, – ответила старуха.

Девушка вопросительно уставилась на неё.

– Что так глядишь? Али я не права? Ведь ты шла сюда топиться, верно?

Девушка медленно кивнула, молнии в её зелёных глазах померкли, и их тут же заволокло пеленой слёз, так что они стали мутными, и цвет их сменился с травянисто-зелёного на блекло-серый.

– У меня нет выхода! – стиснув зубы, ответила она ведьме.

– Ты так думаешь? – улыбнулась старуха своим, похожим на трещину в коре старого дерева, ртом, – Ты совсем молода и ничего не знаешь о жизни, девочка моя. И поверь мне, выход есть всегда. Даже по ту сторону могилы.

– Он опозорил меня! – воскликнула она, – Мы уже всем объявили о нашей свадьбе, мы со школы были вместе, и вдруг он разлюбил меня! Разве такое бывает, а? Вот так, просто, одним днём? Вечером ещё любил, а с утра уже нет! Глаза дурные сделались. Смотрит на свою Светочку, как телёнок и ходит за ней по пятам, чуть слюни не пускает.

– А у нас всё к свадьбе готово было. Даже платье куплено. Но самое-то главное, это то, что он свадьбу не отменил, он просто сменил невесту! Представляете? Какой циник, мерзавец, наглец, тварь! Ненавижу! Он объявил всем, что женится на этой гадине. А со мной, мол, любовь прошла. Представляете – прошла! Каково, а? На меня в селе все смотрят с насмешкой, никто даже не пожалеет, словно эта Светка всему селу головы заморочила. Ещё и глядят с осуждением, мол, гулящая. А вот Светочка – та истинная пара Алёшке. М-м-м-м!!

Девушка стиснула кулаки, и длинные ноготки её впились в плоть так, что на ладонях показалась кровь, но она, казалось, даже не замечала этого. Ведьма выслушала её тираду внимательно, не перебив ни единым словом, она знала, что нужно дать человеку высказаться, до того момента он всё равно будет глух и слеп, и не услышит ничего. Нужно позволить ему выпустить пар. А вот потом уже можно действовать.

– Милое дитя, – проговорила медленно ведьма, – А много ли будет проку, если ты утопишься? Что изменится с того в жизни тех, кого ты ненавидишь? Не станет ли им даже легче с твоим уходом, если ты прекратишь маячить перед их лицом, как немой укор и напоминание о содеянном?

Девушка молчала, тяжело дыша.

– Не-е-ет, – протянула ведьма, – Нет. Ты только сделаешь им лучше. Они рады будут узнать, что тебя не стало. Что ты сгинула. Что твоё тело съели пиявки и речные сомы, что живут на глубоком илистом дне, в холодных водах.

– И что же мне делать? – спросила девушка.

Старуха улыбнулась – вот теперь пора, теперь можно, время настало.

– Ты можешь проучить их. Разве не хочется тебе отмщения? Разве не желаешь ты видеть, как расплата настигнет твоих обидчиков?

– Мстить – грех, – неуверенно пробормотала себе под нос девушка.

– Да неужто? – вскинула брови ведьма, – А то, что ты собираешься сейчас сделать – не грех по-твоему? Да это самый большой грех, который может быть. Ты верующая?

– Ну, я не знаю, – ответила девушка, – Я даже не крещёная. Так получилось. Родители были комсомольцами и всё такое. А когда выросла, то как-то не дошло до этого. Всё собиралась…

В глубине ведьминых глаз вспыхнули огоньки. Всё складывалось как нельзя лучше. Некрещёная – она легко сможет принять её дар, нет преграды, нет защиты, нет ничего, что препятствовало бы этому.

– Ну, что ж, я могу помочь тебе наказать твоих обидчиков, – произнесла ведьма вслух, – Ты ведь хочешь этого, признайся?

Девушка кивнула.

– Хочешь, – повторила ведьма, – Тогда зачем же сдерживать свои желания? Это может привести к плохому исходу. Нет, пар нужно выпускать. Да и справедливость должна восторжествовать в конце-концов.

Ведьма прикрыла глаза и замолчала. Девушка стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь тревожить старуху. А та словно уснула. Но вдруг белёсые глаза её распахнулись, и ведьма произнесла:

– Я видела их.

– Кого?

– Алёшку твоего со Светкой. Завтра свадьба у них, верно?

Девушка снова взвыла и кивнула:

– Как вы узнали, что завтра?

– Я всё вижу. И ты права, не добром взяла она жениха твоего. Была она у бабки. Та ей средство дала, навела твоя Светка приворот на Алёшку.

– А можно его снять?

– Что? Приворот-то? Нет, – покивала головой ведьма, – Под приворотом до смерти ходят. А вот наказать обоих могу. Да ты и сама это сможешь сделать. Бабка та так себе колдунья, дунь на неё и не станет, я таких в порошок стирала толпами.

– Вы… ведьма? – догадалась девушка.

– Она самая, – кивнула старуха.

– Но почему вы сказали, что я сама смогу их наказать? Я же ничего не умею такого… Колдовского.

– Не переживай, скоро ты сможешь такое, что многим и не снилось.

– И как это случится?

– Я передам тебе свой дар.

– Но зачем?

– Моё время пришло. Костлявая давно ходит возле моей избы, кружит, ждёт, а я всё обманываю её, оттягиваю времечко. Но и мне пришёл срок. Надобно уходить. Но не могу я уйти со своим даром. Не хочу уносить знания с собой. Преемница мне нужна. Согласишься?

Девушка молчала.

– Я… Я не знаю. Говорят, это страшно и нельзя даже руку подавать умирающей ведьме…

– Говорят-говорят, – передразнила ведьма, – Люди много чего болтают. Да только не от большого ума. А тебе их мненье опосля побоку станет. Что они тебе? Да и то. Топиться ведь шла. Что ж, али не лучше ведьмин дар принять, да жить с ним, чем на дне лежать, налимам на корм?

Старуха пытливо уставилась на девушку, сверля её пронзительным взглядом белёсых своих глаз.

– Решайся, Златушка! Тем более, ежели ты согласишься, ты в какой-то мере исполнишь задуманное, ведь если ты станешь ведьмой, ты умрёшь для всего мира.

Девушка вздрогнула и обратила к ведьме свои огромные глаза:

– Я не называла своего имени.

Старуха расхохоталась:

– Неужто ты думаешь, что я не могу узнать такую сущую мелочь?

А после зашептала:

– Да ты сможешь гораздо больше. Все тайны откроются перед тобою. Дар мой велик, а ты приумножишь его ещё больше, ведь жизнь твоя будет длинной. Очень длинной.

Злата прикрыла глаза и прислушалась к биению своего сердца. Она стояла неподвижно на краю обрыва и поднявшийся ветер трепал её волосы, раздувая подол длинного светлого платья. Перед мысленным взором её встала вдруг Светка в подвенечном платье и Алёшка в костюме жениха, такие счастливые и отрешённые от всего мира. Нет! Я не допущу этого!

– Я согласна! – вскинула она на ведьму свой твёрдый взгляд.

– Ну что ж, тогда идём, – ответила ведьма и поднялась наконец со своего пня. Ростом она была когда-то, видимо, высока, однако же сейчас сгорбилась, скукожилась, и едва ли доставала Злате до груди.

– Дай мне руку, деточка, – пробормотала ведьма, – Да не бойся, дар так не передаётся. Просто стара я стала, спускаться с такого обрыва уж не под силу. А я должна дойти сама безо всякого колдовства.

Злата подала ведьме руку и они медленно стали спускаться с высокого берега к реке. Густые травы обхватили их, приняв в свои объятия, закачались верхушки вековых елей, вскрикнула где-то тревожно птица.

Наконец они были у реки. Волны набегали на берег и, вздыхая, откатывались прочь. Где-то в зарослях осоки послышался вдруг девичий смех.

– Кто здесь? – испугалась Злата.

– Не бойся, – махнула рукой ведьма, – Русальная неделя нынче, вот и гуляют утопленницы.

Злата опасливо глянула в ту сторону и поёжилась. От воды шла прохлада, кувшинки качались возле прибрежных камышей. Что-то незримо изменилось кругом. Красный шар солнца повис на западе, готовясь закатиться в реку и уступить смену ночному светилу.

– Что я должна делать? – спросила Злата у ведьмы, вся дрожа.

– Просто возьми меня за руку и иди за мной.

Злата послушалась, и старуха медленно стала входить в воду. Всё дальше и дальше от берега. Вот уже вода дошла до колен, мокрое платье облепило стройные ноги девушки, идти стало тяжело. Затем до пояса – длинные светлые волосы поплыли по воде, намокая, тяжелея, и опускаясь плавно вниз. Вот уже и по грудь вода.

– Сколько нам нужно идти? – спросила Злата, ноги её путались в водорослях и густом иле.

– Ещё немного, – ответила старуха.

Внезапно дно ушло из-под ног, Злата судорожно вдохнула воздух и, вдруг резко, с головой, ушла под воду. Она отчаянно дёрнула свою руку, пытаясь вырваться, но ведьма крепко сжимала её ладонь своей тощей ручонкой, в которой вдруг оказалась невиданная сила. Злата выпучила глаза, и сквозь мутную толщу воды уставилась на ведьму, силясь закричать, но вода, попав в рот, обожгла внутренности. Девушка билась в конвульсиях, но ведьма продолжала всё крепче сжимать её ладони, не давая вынырнуть на поверхность. Глаза девушки помутнели, она судорожно вдохнула ещё раз, и последним, что она увидела, были глаза ведьмы, горевшие красным пламенем и глядящие прямо на неё. Сердце больше не билось. В голове прозвучал голос:

– Умереть для мира, но приобрести дар. Отныне он твой. Владей им. Всё найдёшь в избе. К людям тебе теперь нельзя-я-я-я…

Свет померк в глазах Златы. И только тогда ведьма разжала руки, и, в тот же миг, сама плавно пошла ко дну. Глаза её потухли и веки опустились. Руки ослабли и повисли плетьми. Тёмные воды подхватили её, и понесли на глубину, туда, где в темноте жили неведомые существа.

В ту же секунду Злату со страшной силой потянуло наверх и вытолкнуло на берег. Несколько минут девушка лежала бездыханно, но вот дрогнули тонкие веки, шевельнулись пальцы на руках, поднялась точёная грудь, и Злата сделала глубокий вдох. Вода хлынула из неё – мутная и чёрная. Она долго кашляла, а затем поднялась на ноги, повернулась к реке, и взглянула на огненный кровавый шар, почти уже закатившийся в её воды. Закат окрасил реку багровым. Ночные птицы кричали в лесу. Пересмеивались в камышах русалки.

Злата усмехнулась и, подняв лицо к небу, громко расхохоталась. Она долго смеялась, а когда закончила, то отвернулась и неспешно стала подниматься в гору, туда, где на высоком берегу ждала её избушка. Её дом.

– Ну что ж, – усмехнулась Злата, – Завтра свадьба. Нужно выбрать наряд и причёску, чтобы поздравить молодых. Теперь вы за всё ответите.

Злата вновь расхохоталась безумным диким смехом, а в глубине её глаз сверкнули и пропали огненные искры.

***

Солнце окончательно утонуло в реке, и на землю опустилась тьма. Но она была недолгой. Из-за облака выглянул молодой остророгий месяц и осветил всё вокруг мертвенно-бледным своим светом. Злата подняла голову к небу и взмахнула рукой. Тут же россыпь ярких больших звёзд заискрилась на небосводе. Как у неё это получилось, Злата и сама не смогла бы объяснить. Неведомая сила ощущалась внутри, где-то под сердцем, и это чувство было двояким. Оно и жгло, причиняя боль, и наполняло покоем и умиротворяло, и безудержной эйфорией пьянило кровь одновременно. Злата глубоко вдохнула влажный ночной воздух, напоённый ароматами трав и пошла дальше.

Все звуки и запахи ощущались ею теперь острее, чем раньше. Злате казалось, что она видит сейчас родное село, находящееся отсюда в нескольких километрах, слышит о чём говорят домочадцы в той или иной избе, и не только говорят, но и о чём они думают… Внезапно сбоку раздалось уже знакомое хихиканье. Злата свернула с тропки и, раздвинув камыши, вышла к воде. Там, на склонивших свои ветви к реке ивах, качались прозрачные девушки в белых одеждах и весело переговариваясь, хихикали серебристыми, как звон ручейка, голосками.

Завидев Злату, девушки притихли, и молча приблизились к ней. Окружив девушку плотным кольцом, они прикоснулись к ней своими ледяными прозрачными пальцами и ощупали словно слепые.

– Ты новая ведьма! – ахнула одна из утопленниц.

– Новая! Новая! – зашумели остальные.

– Теперь ты будешь здесь править?

Злата утвердительно кивнула, чувствуя что русалки признают её превосходство и силу.

– Да, я новая хозяйка этих мест.

Русалки затрепетали, расступились и самая главная из них подошла к Злате, и, склонив почтительно голову, надела на её волосы венок из белоснежных чистых кувшинок.

– Что прикажешь нам?

– Веселитесь, – ответила Злата, – Ночь нынче будет лунная, как вы любите.

Утопленницы вновь засмеялись, захлопали в ладоши и разбежались по поляне, повиснув на ветвях, брызгаясь водой, и играя в прятки среди деревьев.

Злата поднялась на высокий берег, и уверенным шагом зашагала к тому месту, где должна быть изба. Она не видела избу, и уж тем более никогда не бывала здесь раньше, но каким-то внутренним чутьём чётко знала, куда ей следует идти. Изба высилась перед ней тёмной громадиной. Злата даже и не ожидала, что дом окажется таким большим. Почему-то изба ведьмы представлялась ей как-то иначе, крохотная ветхая избёнка с окнами над самой землёй и просевшей крышей, а тут… Высокая, похожая на огромного зверя, свернувшегося клубком и спящего чутким сном, она, казалось, дышала и была живой. Вздымались бока-стены, дрожала спина-крыша, смотрели на неё глаза-окна, словно оценивая, сгодится ли эта девица в её новые хозяйки. Не слишком ли тщедушна и мелковата.

Но вот тишину нарушил скрип отворяемой двери, она сама приоткрылась и чёрным своим зевом пахнула на Злату:

– Проходи…

Злата поднялась на крыльцо, оглянулась на берег и широкую реку, сиявшую там, внизу, в лунном свете, и шагнула внутрь.

В сенцах было холодно и пахло сырой землёй и тленом, словно из раскрытой могилы. Злата чуть постояла, привыкая к темноте и изучая обстановку. В сенцах стояла лавка вдоль одной стены и вели несколько ступеней к двери в избу. На лавке копошилось что-то или кто-то. Но когда Злата протянула к нему руку, нечто вмиг спрыгнуло с лавки и укатилось прочь, в самый тёмный угол.

Злата поднялась и открыла дверь в избу, волна тепла накрыла её, запахи трав, теста, старого тряпья, жжёного дерева, мокрой шерсти ударили в нос. Целая гамма запахов и их оттенков вскружила голову.

– Неужели я теперь всегда так остро буду всё чувствовать? – подумала про себя Злата. И тут же шёпот в голове прошелестел:

– Привыкнешь, после станет легче-е-е-е…

Злата вздрогнула и огляделась. Одинокая свеча тлела на столе, словно кто-то невидимый зажёг огонёк к её приходу. Изба и правда была большая. В углу стояла огромная русская печь, вокруг неё висела на стене и лежала на полках разная утварь, у стены стояли кочерга и ухват. В печи ещё теплились красные угли. На полу настланы были половики. В дальнем углу стоял стол, за печью – кровать, зашторенная пологом. У другой стены старинный шкаф и комод.

– Хм, очень уютно, и я бы даже сказала современно для Бабы-Яги, – улыбнулась Злата.

Она подошла к старинному тёмному зеркалу в резной раме, висящему на стене, и заглянула внутрь. Отражение показало ей прекрасную девушку с точёными чертами лица. Скулы заострились и стали выше, взмах длинных ресниц был похож на полёт крыльев ночной бабочки, в глубине глаз светились красные искры. Величие и сила скрывалась в её образе и Злата осталась довольна собой. Она уже хотела было отойти прочь, как вдруг по зеркалу пошла рябь, и в отражении появилась старуха. Это была ведьма. Злата отшатнулась назад от неожиданности, но тут же взяла себя в руки. Глаза ведьмы открылись, и обведя комнату мутным взглядом, она разжала синие свои губы:

– Тебе нравится в новом доме?

– Нравится, – ответила ей Злата.

– Теперь ты здесь хозяйка, – прошелестела ведьма, – Сорок дней я буду поблизости, стану помогать тебе, чтобы ты попривыкла. А после уйду. Да и ты освоишься за это время. Когда нужен будет совет, просто подойди к зеркалу и коснись его рукой.

– Я теперь ведьма? – спросила Злата.

– Да, – ответила старая ведьма, – В тот момент, когда мы с тобой умерли, мой дар перешёл к тебе.

– Умерли? – прошептала Злата не понимая, – Но как же, ведь я вот тут, стою живая и говорю с вами. Я думала мы вошли в воду лишь для свершения ритуала…

– Да, это так, – согласилась ведьма, – Но точно так же мы могли это сделать, войдя в огонь, или шагнув с высоты. Не в этом суть. Просто я не хотела портить твоё хорошенькое тело. Мне-то теперь всё равно.

Ведьма захихикала скрипучим резким смехом.

– Помнишь мои слова? Умереть для мира, но родиться для того, чтобы стать ведьмой. Ты уже не совсем ты. Я вернула тебя к жизни силой дара. И теперь ты можешь творить всё, что умела и я. Ты будешь развивать свой дар и укреплять его. А в конце жизни ты должна будешь в свою очередь передать его другой.

Злата молчала.

– Что, пожалела о содеянном? – спросила из мутного зеркала ведьма.

– Нисколько, – мотнула головой Злата, – Это стоило сделать хотя бы ради одного-единственного дня.

– Завтрашнего, – добавила мрачно она и расхохоталась.

Ведьма в зеркале улыбнулась синими мёртвыми губами:

– Сила в тебе, ты всё сможешь. Приступай…

Злата не спала в эту ночь. Она осмотрела каждый уголок в доме, найдя много интересных вещиц – старые потрёпанные книги, засушенные растения и разноцветные камни, свечи и перья, веточки и плоды, сухие птичьи лапки и хвосты ящериц, непонятные пока ещё амулеты и связки ржавых ключей, спилы дерева, отполированные временем, и бутылочки с жидкостями разных цветов.

Рассвет застал молодую ведьму уже в пути. Она быстро шагала по высокой, в пояс, траве и платье её, мокрое от утренней росы, облепило её статную фигуру. Всё тот же венок, подаренный утопленницами, красовался на её голове. На удивление цветы нисколько не завяли с ночи, и были всё так же свежи и благоуханны.

Вот и родное село показалось впереди. Только никаких чувств не всколыхнул в сердце его вид, очертания крыш и дымок, вьющийся над избами. Хозяйки уже проснулись и пекли хлеб, готовили завтрак. В их селе принято было самим печь хлеб, не есть покупной. В магазин хлеб привозили разве что для дачников, да и те старались договориться на время отпуска с какой-нибудь соседкой, да покупать хлебушек у неё – горячий, благоуханный, из печи, с пылу и жару.

Злата не стала заходить в родной дом, а прошла напрямую к дому невесты – её соперницы Светланы. Там уже вовсю шла предсвадебная суета. В окне мелькнула Светка в свадебном платье, счастливая и сияющая. За ней прошуршали мать с тётками, с фатой в руках, усадили Светку перед трюмо и принялись укладывать волосы. Злата стояла за густыми зарослями шиповника, невидимая остальным, и наблюдала.

– Погоди, разлучница, недолго тебе радоваться.

Ведьма развернулась, и зашагала к дому своего бывшего жениха Алёшки.

У дома жениха было шумно и весело, стоял гомон и играла музыка, друзья жениха наряжали машины, украшая их лентами. На главной машине, приготовленной для новобрачных, красовались два золотых кольца в обрамлении цветов и пары голубей.

– Ничего, голубки, – усмехнулась Злата, – Недолго вам миловаться. Вы у меня за всё ответите.

Из дома вышел Алёшка, красивый и нарядный. Что-то ёкнуло на миг в сердце Златы, но тут же вспомнила она ради кого он так вырядился и прихорошился, и волна ярости вновь накрыла её. Ярость была настолько сильной, что Злата не в силах сдержаться, подняла руки вверх и почувствовала в ладонях горячий шар, кожу обожгло. Она со злобой резко бросила его вперёд и в ту же секунду машина жениха заурчала, запыхтела, и из-под капота повалил чёрный густой дым. Поднялся переполох, все забегали, заахали, замахали руками, а Злата расхохотавшись, пошла прочь.

За поворотом показаля родной двор. Она подошла к зелёной калитке и тихонько позвала:

– Грэй!

В будке заворочалось, заворчало, и на свет Божий выбрался большой лохматый пёс. Поведя носом воздух, он учуял хозяйку, и радостно поспешил ей навстречу.

– Грэюшка, – прижалась к огромному псу девушка, – Дружочек мой! Пойдёшь со мной?

Грэй, тяжело дыша от жары, высунул язык, лизнул Злату в нос и послушно пошёл за ней.

Грэя Злата подобрала ещё кутёнком и выкормила молочком из пипетки, кто-то хотел утопить щенка, но видимо собачья судьба решила иначе, и пакет с завязанным внутри щенком прибило к берегу, когда там как раз сидела Злата, читая любимую свою книгу «Алые паруса». Так и назвала Злата пса Грэем и стала для него лучшим другом.

Они пошли на берег, и сидели там в одном им известном тайном местечке до тех пор, пока не наступил полдень.

– Пора, – поднялась Злата и пёс заковылял за ней.

Во дворе Алёшкиного дома уже вовсю гуляла свадьба. Молодые сидели на почётном месте во главе стола и принимали поздравления. Когда во двор вошла Злата все смолкли. Десятки глаз обратились к ней, пристально глядя в немом вопросе:

– И что ты тут забыла?

Местная сплетница и балаболка тётка Шура довольно ухмыльнулась, предвкушая скандал. Чтой-то сейчас будет? Гроза назревает. Злата обвела всех взглядом своих больших глаз и медленно двинулась к столу.

– Что с ней? Она такая красивая стала! Как в сказке! – зашептались девушки, Светкины подружки.

– Не поспешил ли Алёшка с выбором? – застыл вопрос в глазах парней, с восхищением глядевших на Злату.

А она шла, строгая и статная, в белоснежном платье, с распущенными волосами до пояса и венке из крупных белых кувшинок на голове, словно в короне, и улыбалась. И вот, она остановилась напротив молодых и пристально вгляделась в их лица.

Светка почувствовала, как её обдало жаром, словно кипятком окатили. Но тут же она вздёрнула свой курносый нос, и, поднявшись с места, подбоченилась:

– Чего припёрлась? Высказывать своё недовольство? Что Алёшка меня выбрал, а не тебя?

Алёшка сидел и испуганно смотрел на обеих девушек, ничего не говоря, словно проглотил язык.

– Ой ли? – заговорила Злата, – Выбрать тебя немудрено ему было, после того, как ты кровью своей женской его опоила, в вино её подмешав. А не дорогую ли цену заплатила ты бабке Таисье за жениха-то своего, а Светка?

Светка покраснела, как рак, и заикаясь, пробормотала:

– Какая ещё Таисья? У нас и нет такой на селе. Что ты мелешь? От зависти придумала, да? Наговорить на меня решила? Опозорить? Не выйдет!

– На селе-то нет, а ездила ты к ней в деревню Орловку, в третий дом от колодца, – Злата говорила, и сама дивилась, откуда она всё это знает, она словно видела фильм, кадры мелькали перед её глазами, а ей лишь оставалось произнести увиденное вслух, облечь в слова.

– Дала тебе бабка Таисья вино красное, научила что делать. Напоила ты Алёшку на полной луне. И побежал он за тобой, что телок на верёвочке. А за работу свою запросила бабка цену высокую – первенца вашего, умереть он должен был. И ты согласилась. Ты сама себя уже наказала, злыдня, дитя своё силам тьмы обручила. Но и я тебя накажу за то, что ты, гадина, любовь нашу растоптала, разрушила. При родах не только дитя твоё погибнет, как ты сама предрекла ему, но и ты сама. И гореть тебе в аду во веки вечные. И семь поколений вашего рода прокляты будут за твой грех. Крепко моё слово и верно, и быть ему. Аминь.

Ахнули все гости, а Светка без чувств повалилась на траву. Подбежали мамушки да тётушки, заохали над нею. А Злата не сдвинулась с места, и никто не смел ей сказать ничего поперёк.

– Ты же, Алёшка, – перевела она взгляд свой на жениха, – Не столь наказан будешь, поскольку и сам жертвой приворота стал. Однако и на тебе грех будет – ведь кровь твоя, сын твой, силам тьмы обещан. Служить он будет нечистому. Может и отвела бы я от тебя беду, да вижу, что в глазах твоих уже срок отмечен. Не живут долго такие, как ты. Через год в этом дворе в это же самое время поминки будут.

– А теперь, прощайте! – произнесла Злата и, сняв с головы своей венок, подошла к Светке, приходящей в себя в тенёчке, и надела венок на неё, – Вот тебе, подруженька бывшая, веночек поминальный! Чтоб и на том свете меня не забывала, помнила.

Злата расхохоталась, и тут словно вышли все из оцепенения, бросились к ней, да только не далась она им. Ножкой топнула, свистнула, и рассыпалась чёрным дымом вместе с псом своим Грэем. Никто с той поры ни её, ни собаки не видел больше в селе. А предсказанное ею всё сбылось. Через семь месяце родила Светка мальчика, не прожил он и часа, и она следом за сыном ушла. Алёшку же, через полгода после ухода жены и сына, нашли в петле в сарае. Бабка Таисья из Орловки сгинула без вести. Говорили, что в лес пошла да и не вернулась обратно.

Юродивый Яшка

– Идёт-идёт Яшенька родимый, побегу, спрошу у него совета, авось поможет он моей беде – краснощёкая Ефросинья, схватив с завалинки пирожки, завёрнутые в беленькую косынку, да крынку молока, и подправив съехавший набок платок на голове, поспешила вдаль по улице. Соседка Прасковья, оставшись одна у плетня, вытерла вспотевшее лицо передником, и покивав одобрительно головой, зашагала в сторону своего дома.

Жара стояла невыносимая. Пекло который день. Солнце садилось в красном мареве. Знойный полдень дышал горячим воздухом, как из печи. Звёзды загорались по ночам красными угольями на густом, чёрном покрове небесного свода. Оранжевый, тяжёлый, лунный шар висел всю ночь над избами. А утром вновь поднималось над деревней в парном тумане могучее древнее светило, чтобы начать новый Божий день. Ни ветерка, ни капли дождя, лишь жара.

По дороге в деревню шёл неспешно человек. Был он тощ, босые ноги его оставляли следы на пыльной деревенской дороге, прямые тонкие волосы спускались на плечи седыми прядками, голубые глаза сливались цветом с васильками, которые нёс он, прижимая ко впалой груди, что-то приговаривая и поглаживая лепестки пальцами. Из одежды было на нём лишь некое подобие штанов – настолько они были трухлявыми и дырявыми, что трудно было в этих выцветших, истончившихся лохмотьях признать какую-то одежду. На шее висел простой гайтанчик – верёвочка с деревянным, самодельным крестиком. Звали человека Яшка.

Возраст его не поддавался определению, ему легко можно было бы дать и сорок, и шестьдесят, и восемьдесят.

– Такое бывает, когда человек блажной, – говорила раз бабушка Шура собравшимся у её ворот ребятишкам.

– Как это блажной, баба?

– Который иначе мир видит, чем мы, – ответила бабушка, – По-своему, по-особому. И душа его, что у ребёнка, чистая да светлая. Оттого может он увидеть такое, что другим неведомо. Его послушаешь, дак вроде как дитя лепечет, меньше вас будет поди-ка, а потом раз – и произойдёт такое, что задумаешься, а ведь Яшка про то баял нам. Иные-то таких дураками зовут, а кто понимат, дак никогда такого не скажет. Особой это человек, юродивой. И не вздумайте дразнить его!

Бабка Шура погрозила своей суковатой палкой, на которую опиралась она, когда выходила из дома погреться на завалинке, далёко-то она уж не ходила, старенькая была, ножки болели.

– Не глядите, что я за вами не угонюсь, надо так поймаю, – добавила она, – Нельзя таких людей обижать.

Но ребятишки народ поперёшный, всё по-своему сделают. Нет-нет, да примутся дразнить Яшку, как увидят, что идёт он по дороге в их деревню.

– Яшка-блажной, съел кошку весной!

А Яшка лишь взглянет на них васильковыми своим глазами, улыбнётся, словно похвалили его, да дальше идёт себе.

Откуда он приходил и куда уходил никто не знал. Говорили, что ходит он вот так из одной деревни в другую, из села к селу, кто ему хлебушка подаст, кто молочка, кто луковичку. Он не у каждого брал, различал, стало быть, как-то людей по одному ему ведомым качествам. А ежели кто монетку подаст, дак он доставал из котомки своей грязную тряпицу и в неё заворачивал богатство своё вместе с другими такими же медяками. Сказывали, что после отдаёт он их в храм, что в городе. А ещё сказывали, что молится он по ночам в поле в любую погоду, хоть в снег, хоть в дождь, хоть зимой, хоть летом – всё ему одно. Зимой добавлялись к его худым штанам такие же худые лапти да армячок, вот и вся одёжа.

И давно уж люди подметили, что непростой нищий Яшка-то, что дурачком лишь на первый взгляд кажется, а что там у его в голове, неизвестно. Только мог он всякое предсказать да помочь человеку.

***

Было это, когда пришёл Яшка в их деревню впервые. Весна тогда стояла, половодье. Дороги расквасило. Кругом грязь да вода, талый снег. Лёд на реке тронулся. Река хоть и небольшая, а всё ж таки и не мала. И вздумали ребятишки на льдинах прокатиться. И как только в голову пришло? Трое прыгнули да четвёртого малого с собой утянули, и давай скакать – с одной глыбы на другую. А их течением всё сносит да сносит, всё дальше от берега. А тут ещё затор образовался, льдины одна на другую полезли, переворачиваются, дыбом встают. В самое месиво робяты попали, Господи помилуй! Бабы по берегу бегают, голосят. Мужики бревно тащут, чтобы по нему до детей добраться, а не удержать бревна-то, сносит его течением да льдинами. Тут, откуда ни возьмись, мужичок появился на берегу – ненашенский кто-то. Штаны на нём рваные, один пояс от их, дыра на дыре, да армячишко того хуже и босиком. Скинул он с себя армячишко, пошептал что-то и в воду полез.

Так и замерли все на берегу. Мужики первыми опомнились, закричали:

– Погоди, хоть верёвкой обвяжем тебя!

А тот идёт, как не слышит. И увидели все, что река замерла будто, умолк шум трущихся друг о друга льдин и встал бурный поток воды, словно время вдруг остановилось. А мужичок этот идёт как по ровной дороге, словно и не льдины под ним и не река ледяная, а половички в избе. Так и дошёл до ребятишек. Махонького на руки взял, а остальных троих за собой повёл. И ведь диво – пока они не дошли до берега, всё река стояла! А лишь только последний, замыкающий шествие – Ванька Ефимов, на берег ступил, так и загрохотало вновь, понёсся бурный поток, увлекая в свою пучину и лёд и ветви, плывущие по воде, ломая их и круша всё на своём пути.

Вновь заголосили притихшие, было, бабы, кинулись к мальчишкам, потащили их по домам, согревать на печи да отпаивать горячим отваром с мёдом, а тётка Ефросинья подошла к мужичку, который, накинув на худое тело свой дырявенький армячок, смотрел на реку и шептал что-то.

– Спасибо, матушка-река, что позволила, спасибо, что отдала, вот тебе за то дар…

Расслышала Ефросинья и увидела, как мужичок достал из котомки замызганный платочек и развернув его, вынул монетку и бросил её в ревущий поток.

Ахнула Ефросинья – непростой он!

– Идём, спаситель, отпою тебя чаем горячим да пирогами накормлю, – робко позвала она.

Мужичок обернулся и Ефросинью так и обдало жаром его васильковых глаз. Ох, непростой он был. Только что смотревшие с мудростью глаза его вмиг сделались простоватыми и даже глупыми вроде как. Лицо утратило свой неземной, особенный какой-то свет и стало обычным. А речи зазвучали нелепо и странно, будто и не он только что так необыкновенно с рекой говорил.

– Ох, и жарко, ох и тепло, – залепетал мужичок, – Да за печью-то глядеть надобно, не то побежит-понесётся, огненным петухом взовьётся, в две избы забежит.

Ничего не поняла Ефросинья, только слова свои повторила, про чай-то с пирогами. Да про себя смекнула – блажной. Не отказался мужичок от приглашения. Пришёл в гости к Ефросинье в чистую её избу, поел досыта, от новых штанов, оставшихся от мужа покойного, отказался, а выходя из избы поклонился до земли и сказал:

– Спасибо, хозяюшка, за петухом-то гляди, да других предупреди.

Кивнула Ефросинья. Проводила юродивого до плетня и долго стояла, глядя ему вослед, после, опомнившись, крикнула:

– Да зовут-то тебя как, добрый человек?

– Яшкой кличут, – донёс ветер.

Не прошло и двух дней, как ночью загорелась изба у Малашкиных. Уголёк на пол упал, да и пошло-поехало. Недоглядели. Пока то да сё, пока народ сбежался, воду с реки начали таскать, две избы погорело. Дальше не пустили огонь. Лишь после, отдыхая после бессонной ночи, вспомнила Ефросинья про огненного петуха и ахнула. Так и есть, в две избы забежал…

С той поры Яшку в деревне стали ждать, придёт ещё али нет? Пришёл. Когда уж травка майская зазеленела, солнышко землю обогрело. Бабы, завидев его, на улицу высыпали, обступили, каждой хочется вопрос ему задать да угостить нехитрым угощением деревенским. Яшка глянул на них весело, с прищуром, после обратился к стоящей в стороне Насте, которая должна была вот-вот родить впервые и оттого боялась:

– Не боись, девка, завтра гулять будем, имя-то придумала?

– Анисья, – кивнула застыдившись Настя.

– А сыну?

– Коли сын, дак Степан будет, – ответила она.

– Значит завтра Анисью со Степаном величать будем, – и с задором пошёл Яшка в плясовую.

– Нешто двойнята? – ахнули бабы.

Так и вышло, поутру родила Настя сына да дочь. И роды-то на удивление лёгкие было, словно по пятому разу рожала девка.

Надолго Яшка не задерживался, когда придёт в другой раз тоже не сообщал, может и сам того не знал. Жил одним днём, куда Бог поведёт. И каждый раз, приходя в деревню, был вовремя – то корову вылечит, то из леса заплутавших выведет, то подлечит хворого, то предупредит о беде или радости. Откуда он был, не говорил. Годы шли, а он всё не менялся, всё такой же – худой да босой, с крестом деревянным на груди да реденькой седой бородой.

***

– Идёт-идёт Яшенька родимый, побегу, спрошу у него совета, авось подскажет он мне как быть, – на ходу крикнула Ефросинья Прасковье и побежала навстречу путнику, входящему в деревню. Яшка шёл, прижимая к груди букет васильков. У Ефросиньи сын Василий пропал, ушёл в город на заработки ещё зимой и до сих пор не было от него весточки, извелась она.

Она ещё не успела добежать до Яшки, как услышала его голос.

– Василёчек-василёк, пора и честь знать, к родимому дому ехать, чай уж окреп теперича.

Так и застыла Ефросинья с открытым ртом, сына она Васильком звала. Знать с намёком Яшка букет-то собрал. А Яшка подошёл к женщине, протянул ей букет полевых цветов и улыбнулся:

– До чего васильки-то хороши, вот ведь Божьи создания, ты их в воду поставь, а завтра на заре гостей жди.

Упала Ефросинья Яшке в ноги:

– Жив сынок мой?!

– Да ты что, бабонька? А ну вставай-вставай, некогда тебе лежать, беги пироги стряпать да на стол собирать!

Как сказал Яшка, так и случилось. Утром подъехала к дому Ефросиньи телега, спрыгнул с неё сынок её Василий, а с ним девушка да мужик незнакомые. Пока плакали да обнимались-целовались, пока на стол собирали, и поведал сын, что в беду попал. Напали на него разбойники, когда он с выручкой домой возвращался. Деньги отняли, а его избили да в лесу бросили. На его счастье ехал мимо сапожник из города, с ярмарки возвращался. Подобрал его беспамятного, к себе в дом привёз, лекаря позвал. Да так и держал Василия в своём дому, пока тот не выправился.

Как стал Василий на ноги вставать, начал его делу своему обучать. Василий к нему шибко способен оказался. А у сапожника дочь была Екатерина. Приглянулись они с Василием друг другу и захотели судьбу свою связать. Отец их благословил, а вот теперь приехали они к матери, просить её благословения.

– А память ко мне только вчера вернулась назад, – отвечал Василий, – Одним моментом, как по голове кто дал! Я ведь кроме имени своего и не помнил ничего. В тот же миг мы собрались, и поехали, маменька! Как огнём меня всего обожгло! Благословишь ли нас с Катенькой?

Благословила мать и сыграли на Покрова свадьбу весёлую да богатую. Всем на радость.

А следующей зимой вот что случилось. У Василия с Екатериной должен был первенец народиться. Ждали весной. А тут собрались они к матери в гости приехать. И застала их в дороге метель. День-то был ясный, ничего и беды не предвещало. А как опустились сумерки, так и помело, сначала позёмкой, после всё больше и больше, и вот уж завьюжило, завертело круговертью, повалил снег крупными хлопьями, застилая глаза и лошади и людям. Кое-как виднелась сквозь пелену зыбкая, плывущая в темноте лента дороги, а вскоре и та пропала. И тут послышался со стороны леса вой. Волки! Они возникли из темноты внезапно, окружив сани. И лошадь понесла, не разбирая дороги. Всё смешалось – небо и земля. Катерина плакала, вжавшись в сани, Василий пытался управлять лошадью, но у него ничего не получалось.

На всём скаку лошадь завернула, чуть было не влетев в невидимое сквозь метель, дерево, а вот сани уже не успели свернуть и со всей силы ударились о ствол со страшным хрустом. Полетели в стороны щепки. Екатерина лежала в снегу. Василия выбросило чуть дальше. Лошадь унеслась в лес, волки за нею. Спустя время застонала Екатерина, Василий хотел, было, встать, и не смог. Ногу его пронзила горячая боль, она была неестественно согнута. Он подполз к жене, оставляя на снегу красный след.

– Жива ли?

– Жива, – еле выдохнула Екатерина, – Началось, кажись.

– Как началось? Ведь не срок ещё! – крикнул в страхе Василий.

– От удара может, не знаю, или от страха, – заплакала Екатерина.

Василий, белый от боли и ужаса, пытался встать и не мог. Тогда он начал снимать с себя тулуп, чтобы подложить под жену.

– Миленькая, не бойся, всё хорошо будет, – послышался вдруг голос из непроглядной тьмы.

– Кто тут? – крикнул Василий.

Из темноты вышел к ним мужичок в дырявом армячке и штанах, с непокрытой седой головой.

– Яшка, – ахнул Василий, и тут же вспомнил, как люди говорили, будто молится он по ночам в поле, и зимой и летом. Он не верил в эти россказни, считая их байками. А выходит всё правда?

– Яшка, что делать? Помощь нужна, в деревню надо!

– До деревни мы сейчас не дойдём уже, – ответил тот, – Не поспеем.

Василий схватился за голову.

– Не бойся, сынок, всё сможем с Божьей помощью, – утешил его Яшка и подошёл к Екатерине.

– Что, матушка, готова ли? Скоро увидишь дитятко своё. Потерпи уж немного.

– Пропадём, – думал Василий, склонившийся над лицом жены и целовавший её горячий, покрытый испариной лоб, – Все пропадём. И Яшка, и я, и Катя, и ребёнок.

От жалости к неродившемуся ещё дитю, Василий заплакал.

А Катя кричала с надрывом, разрывая криком буран, засыпавший поле и лес.

***

Ранним утром, когда едва забрезжили первые розовые полосы на востоке, ко двору Ефросиньи прибежала взмыленная лошадь с оборванной сбруей. Ефросинья выглянула в окно и ахнула, выбежала, как была босиком ко двору, и упав в снег, заголосила. На её крики сбежались соседи.

– Васькина лошадь, Васькина, – твердила Ефросинья, – Беда случилась, бабоньки, беда-а – а!

Тут же мужики запрягли своих лошадей и поехали по занесённой за ночь дороге, уходящей из деревни. Через час они вернулись, везя на санях Екатерину, прижимающую к груди под платьем младенца, Василия, бледного, с перевязанной ногой, и ещё кого-то, накрытого с лицом рогожей. Когда все сбежались к саням и подняли рогожу, то увидели седые волосы, впалую грудь с деревянным крестом на шее и васильковые глаза, глядящие в небо, но уже не видевшие мир земной. Это был Яшка.

– Маменька, – обняла свекровь со слезами Катерина, – Он нас спас, дитя моё всю ночь у себя на груди держал, грел, под утро мне передал, и армячком своим меня укрыл как я не отказывалась. А сам всё улыбался. А как рассвело, то увидели мы мужиков на санях, а Яшка не дышал уже.

Все плакали. Побежали за повитухой, чтобы младенца да мать обиходить, повели их скорее в избу. В город за тестем да лекарем послали. И каждый по очереди подходил к саням и кланялся лежащему на них человеку…

Яшку проводили в последний путь на деревенском тихом погосте. Поставили деревянный крест. Весной раньше всех зацветают на его могилке жёлтые цветы мать-и-мачехи, распускаются ландыши, а летом расцветают синие, как небо, васильки.

Этим летом приезжали на могилку мужчина и женщина на сносях, с маленьким мальчиком, годов трёх. Он положил на могилку букет полевых цветов, все постояли, перекрестились, прочитали молитву и, поклонившись, пошли назад. Только мальчонка замешкался у холмика, махая ручкой кому-то невидимому и улыбаясь во весь рот.

– Идём, Яшка! – позвал отец и мальчонка побежал по неширокой тропинке, поросшей травой и цветами, вслед за родителями.

Content

Русалья неделя
Елена Воздвиженская

Рассказы о мертвецах

Живая гора

Олёнка и Водяной

Как к художнику чёрт приходил

Жених из озера

В тихом омуте

Пока горит свеча

Клоун

Глазливая

Проклятие цыганской усадьбы

Зеркало

Страшная сказка

Закладная кость

Полынья

Заколдованная баня

Укрут, ведьма и Ермолай

Как дед Николай в аду побывал

Русалочье озеро

Хлопотун

Чёртова колесница

Манечка и болотница

Ряженые

Младенец (история первая)

Чёрный жених (история вторая)

Пустая зыбка

Ниночка

Зло из леса

Тварь

Шалаш

Егорьев дом

Ведьма баба Лида

Любочка

Как Василинка к бабке Микулихе ходила

Альбом мёртвых

Золовка – змеиная головка

Внученька

Преемница ведьмы

Юродивый Яшка